/ / Language: Русский / Genre:adv_geo / Series: Библиотека путешествий

Плавания вокруг света и по Северному Ледовитому океану

Федор Литке

Федор Петрович Литке – один из видных географов XIX века, известный своими исследованиями Арктики и кругосветным плаванием. Ф. П. Литке внес не только значительный вклад в развитие отечественной географии, но и длительное время занимал пост Президента Академии наук, был одним из основателей Русского Географического общества. Итогом его плаваний стали книги «Четырехкратное путешествие в Северный Ледовитый океан» и «Путешествие вокруг света на военном шлюпе «Сенявин», вошедшие в данный том «Библиотеки путешествий».

Литагент «Дрофа»d9689c58-c7e2-102c-81aa-4a0e69e2345a Плавания вокруг света и по Северному Ледовитому океану Дрофа Москва 2008 978-5-358-03338-2 УДК 82-311.9 ББК 84-4 Л64 Серия основана в 2006 году Оформление Л. П. Копачевой Издание подготовила С. В. Курчина © ООО «Дрофа», 2008 Научно-популярное издание Зав. редакцией С. В. Курчина Редактор С. В. Курчина Художественный редактор Л. П. Копачева Технический редактор М. В. Биденко Компьютерная верстка Г. В. Климушкина Корректор И. В. Андрианова Редакционный совет: A. Н. Чилингаров (председатель) B. А. Садовничий (заместитель председателя) Н. Н. Дроздов Г. В. Карпюк A. Ф. Киселев B. В. Козлов В. П. Максаковский Н. Д. Никандров В. М. Песков М. В. Рыжаков A. Н. Сахаров B. И. Сивоглазов Е. И. Харитонова (ответственный секретарь) А. О. Чубарьян Санитарно-эпидемиологическое заключение № 77.99.60.953. Д.008763.07.07 от 25.07.2007.

Федор Петрович Литке

Плавания вокруг света и по Северному Ледовитому океану

Библиотека Путешествий

В жизни человека необходима романтика. Именно она придает человеку божественные силы для путешествия по ту сторону обыденности. Это могучая пружина в человеческой душе, толкающая его на великие свершения.

Фритьоф Нансен

Ф. П. Литке – мореплаватель и географ

Федор Петрович Литке (1797–1882) в истории русской науки занимает особое место. Он не только внес значительный вклад в развитие отечественной географии своими путешествиями, но и длительное время занимал пост Президента Академии наук, а также был одним из основателей Русского Географического общества. При оценке этой исторической личности важно учесть и то, что в нем сочетались, как предстоит убедиться читателю, многие достоинства и противоречия его времени.

В отличии от многих моряков Российского флота, выходцев из Остзейских губерний (таких как И. Ф. Крузенштерн, Ф. Ф. Беллингсгаузен и др.), сам Федор Петрович, несмотря на немецкие корни своего семейства, считал русский язык родным, а немецкому учился в школе. Его отец служил в Нарвском карабинерском полку, после отставки поселился в воронежском поместье Репьёвка, затем в 1795 году стал советником в Санкт-Петербургской казенной палате, а позднее продолжил службу по таможенной части. Здесь, в столице Российской империи, 17 (28) сентября 1797 года и появился на свет будущий российский мореплаватель и общественный деятель Федор Литке. Его мать скончалась при родах, а спустя десять лет со смертью отца он остался круглым сиротой, оказавшись на воспитании в семье дяди.

Позднее этот период своей жизни Федор Петрович опишет так: «… Отрок, не знавший никогда ласк, на одиннадцатом году жизни лишающийся отца; круглый сирота, остающийся без призора, без всякого воспитания и учения, в самые опасные годы юношества окруженный примерами разврата, самых грубых нравов и всякого соблазна. Что по всей вероятности должно было бы выйти из этого несчастного? Не должен ли он был погибнуть в бездне невежества и разврата?»

К счастью, одаренного юнца ожидала иная судьба, пославшая ему на жизненном пути в качестве примера и наставника капитан-лейтенанта Российского флота И. С. Сульменева, мужа сестры Натальи. Этот период жизни Ф. П. Литке один из биографов описывает так: «В доме Сульменевых, помимо дружеского доброжелательного отношения, тринадцатилетний мальчик встретил морскую среду и постоянные разговоры о море, жизни на корабле. Все это, естественно, увлекло его, и по ходатайству И. С. Сульменева в 1812 году он поступает на флот волонтером в команду под началом своего зятя. В 1813 году Федор Литке на галете «Аглая» участвовал в трех сражениях при осаде Данцига». Однако юноша не только стоял вахту и принимал участие в схватках, но и самостоятельно готовился к экзаменам за курс Морского корпуса, благо практики, боевой и корабельной, у него хватало с избытком. На представлении морского министра царь наложил резолюцию «Гардемарином на одну кампанию», в соответствии с которой в канун своего шестнадцатилетия, помимо ордена Св. Анны 4-й степени, за участие в боях моряк был удостоен первого офицерского чина мичмана.

Столь же успешно продолжалась его служба в мирное время. В августе 1817 года он отправляется в кругосветное плавание на шлюпе «Камчатка» под начальством Василия Михайловича Головнина – лучшего наставника для будущего морского офицера было трудно представить. Отметим лишь, что вместе с Ф. Литке на этом корабле прошли службу такие выдающиеся моряки и исследователи, как Ф. П. Врангель и Ф. Ф. Матюшкин. Не останавливаясь на подробностях и событиях этого выдающегося вояжа (описанных подробно в книге В. М. Головнина «Путешествия вокруг света»[1]), отметим, что подобное плавание во все времена для моряка ничем не заменимо, поскольку позволяет ему не только познакомиться с природой Мирового океана, но и оценить ее значение для своей профессии, не говоря о расширении жизненного и научного кругозора. Одни только посещенные порты по маршруту плавания (Рио-де-Жанейро и Кальяо, Петропавловск-Камчатский и Форт-Росс, Алеутские и Командорские острова, Филиппины, острова Св. Елены и Вознесения и др.) давали работу мысли в стремлении объяснить и систематизировать увиденное. Безусловно, богатый опыт путешественника и исследователя пригодился молодому моряку на его жизненном пути. На этом фоне продвижение по службе (отправившись в плавание мичманом, Ф. Литке вернулся домой в чине лейтенанта) выглядит не самым главным, но, несомненно, заслуженным. Вскоре после возвращения, по рекомендации В. М. Головнина, Ф. П. Литке был назначен командиром брига, снаряженного для описи Новой Земли. Важно иметь в виду, что предшествующая попытка выполнить эту работу лейтенантом А. П. Лазаревым закончилась полной неудачей, и именно поэтому многие его коллеги-моряки не завидовали назначению Литке.

Четыре плавания к берегам этого негостеприимного архипелага в 1821–1824 годах описаны в настоящей книге и требуют внимательного комментария по целому ряду причин. Литке плавал в водах, достаточно освоенных поморами еще столетия назад. Но будучи офицером российского флота, он опирался на его устав и регламент, которые нередко находились в противоречии с опытом народного мореплавания.

Указанное обстоятельство в полной мере проявилось уже в первой главе его труда «Критическое обозрение путешествий к Новой Земле», законченного в 1826 году, в котором заслуги наших поморов на фоне достижений западноевропейских мореплавателей не нашли достойного отражения. Игнорирование опыта предшественников отнюдь не способствовало деятельности Литке на новом для него поприще, чему в его книге есть немало примеров и что бросается в глаза. Тем не менее именно Ф. П. Литке мы обязаны введением в обиход историков Российской Арктики важнейшего свидетельства итальянца Мавро Урбино (видимо, полученное им от московского посла при папском дворе Дмитрия Герасимова) об открытии нашими поморами Новой Земли по крайней мере в XV веке. Литке стал единственным, кто сообщил о плавании помора Павкова к берегам Восточной Гренландии в середине XVII века, что было, несомненно, выдающимся событием для того времени. Скорее всего, подобное игнорирование опыта поморов, на наш взгляд, объясняется сословными и ведомственными причинами, своеобразным проявлением дворянского снобизма.

Очевидно, при прочих несомненных достоинствах, как моряк-профессионал Ф. Литке обладал и известными недостатками, которые мешали ему развить свой талант исследователя, с чем читатель не однажды столкнется на страницах настоящей книги. Однако важнее другое – к чести ее автора, сам он не боялся признаваться в собственных ошибках и промахах. Одним из упущений Литке является и игнорирование им труда члена-корреспондента Санкт-Петербургской Академии наук, архангелогородца В. В. Крестинина «Географические известия о Новой Земле полунощного края», опубликованного в нескольких выпусках академического издания «Новые ежемесячные сочинения», начиная с 1788 года. Все эти обстоятельства читатель должен иметь в виду при чтении настоящей книги, поскольку они объясняют не только достижения Литке при плавании у берегов Новой Земли, но и целый ряд его промахов и упущений, на которых он сам останавливался неоднократно. Не бояться ошибиться – важное качество, свойственное далеко не каждому исследователю. Примеров подобного рода на страницах настоящей книги читатель встретит немало, и это, несомненно, одно из ее достоинств.

Чтобы не повторять содержания книги, лишь обратим внимание читателя на эпизоды и события, раскрывающие достоинства и недостатки ее автора как исследователя, с учетом цели вояжа. Инструкция морского министра маркиза де Траверсе требовала не составлять «подробное описание Новой Земли», а сосредоточиться на «обозрение на первый раз берегов оной и познание сего острова по определению географического положения главных его мысов и длины пролива, Маточкиным Шаром именуемого, буде тому не воспрепятствуют льды или другие какие важные помешательства». Очевидно, наши претензии к молодому командиру брига «Новая Земля» по поводу его игнорирования труда Крестинина должны быть смягчены, поскольку и сам министр не учел предшествующий опыт, ибо в противном случае задание Литке носило бы гораздо более конкретный характер. Интересно другое: почему министр не доверял исследованиям «штурмана порутческого ранга» Федора Розмыслова во время его зимовки в Маточкином Шаре в 1768–1769 годах? Однако пока ответа на этот вопрос читатель не найдет на страницах труда Литке. Очевидно, это дело будущих историков.

Судно, состав экипажа, снаряжение, начиная с одежды и кончая научным инструментарием, рационы питания детально описаны на страницах книги-отчета, как и состояние самого Архангельска, игравшего роль базы полярных исследований на протяжении значительного времени. Отметим заботу командира о вверенных его попечению рядовых моряках: «… Жилая палуба была совершенно чиста, отчего не трудно было сохранить в ней всегда чистый воздух, а две чугунные печи истребляли всякую сырость при самом начале ее. Жилая палуба была не только просторна, но и высока, так что люди наши могли в ней свободно плясать, когда погода не позволяла делать этого наверху. Это также немало способствовало сохранению их здоровья». Все эти сведения, несомненно, заслуживают самого пристального внимания историка для характеристики эпохи, тогда как нас больше интересует выполнение полученного Литке задания в экстремальных условиях ледового плавания.

В первом плавании летом 1821 года путь от Архангельска до Новой Земли занял практически две недели. В последний день июля (по старому стилю) на 71° с. ш., когда до Новой Земли оставалось менее ста миль, на пути брига встретились первые льды и плотный туман, что поначалу озадачило мореходов, тем более что Литке не имел опыта плавания во льдах; он приобретал его на ходу, а это не только сложно, но и рискованно. Судя по прокладке курсов и расстояний по карте, до невидимого за туманом берега Новой Земли оставалось всего 35 миль, хотя сам командир корабля считал, что и менее того. «Как прискорбно было мне видеть невозможность подойти к нему, находясь в столь незначительном от него расстоянии, – отметил Литке 1 августа. – Наступил уже август месяц, хотя и лучший для плавания в этих местах, но вместе и последний, а настоящее дело наше еще и не начиналось». На самом деле (даже с учетом старого стиля) наиболее благоприятное время для плавания с точки зрения ледовой обстановки было впереди, но это выяснится позднее… Разумеется, поморы обладали собственным опытом, но обращаться к служившим в экипаже Литке считал преждевременным, теряя драгоценные дни один за другим. Только 5 августа он особо отметил, что «артиллерийский унтер-офицер Смиренников, который, будучи еще крестьянином, два раза зимовал на Новой Земле… он, как и другие бывалые там люди, уверяли меня, что лед, однажды отнесенный от берега, никогда уже к нему не возвращается». Оставалось воспользоваться этим обстоятельством, – но как? Пока Литке ломал голову над этой задачей, в дело вмешалось течение, «подвинувшее» корабль к северу, так что утром 11 августа по курсу открылся низкий берег, который Литке принял за остров Междушарский. «Уцепившись» за этот ориентир, теперь можно было приступить к решению основной задачи, поставленной морским министром. Не останавливаясь на дальнейших деталях плавания, лишь отметим, что 22 и 23 августа в широте, близкой к 73° с. ш., Литке наблюдал резкую смену рельефа прибрежной полосы, отметив одновременно с улучшением ледовой обстановки важный ориентир, которым оказалась «превысокая, весьма приметная гора. Куполообразная вершина ее покрыта была снегом». И тем не менее «мы были в недоумении о том, какую именно из известных частей Новой Земли имеем перед собой? Карта Государственного Адмиралтейского департамента не могла нам в этом случае дать нужного объяснения… Как к последнему способу, прибегли мы к вышеупомянутому унтер-офицеру Смиренникову… Но его показания уверили нас только, что в подобном случае на показания человека не морского совсем полагаться нельзя», окончательно расписавшись тем самым в собственном неумении использовать поморский опыт. Это настолько очевидно, что объясняет и неудачу в поисках Маточкина Шара, и скромные результаты плавания 1821 года в целом, выразившиеся в достижении 75° с. ш. и установлении ряда вершин в качестве ориентиров побережья, названных в честь известных моряков Сарычева, Головнина и некоторых других.

Интереснее, однако, другое: целый ряд природных особенностей, отмеченных Литке (вынос льда у южной оконечности Новой Земли, интенсивное течение вдоль берегов, смена рельефа на побережье и многое другое), соответствует реальному положению вещей. Очевидно, моряку, впервые самостоятельно выполнявшему задание в экстремальных условиях арктического плавания, не хватало опыта, чтобы, связав воедино увиденное, использовать его для решения поставленной перед ним задачи. Вместе с тем Литке не пытался оправдаться, отметив, что «весь успех экспедиции нашей состоял в обозрении части западного берега Новой Земли. Главный предмет ее, измерение длины Маточкина Шара, не был достигнут; да и само положение этого пролива осталось под сомнением… Но при всем своем неуспехе экспедиция эта доказала неосновательность мнения, будто бы берега Новой Земли от накопившихся годами льдов сделались недоступными». Определенно, Литке не боялся признавать неудачи и вовремя принимать меры для их исправления. По возвращении в Архангельск он писал: «попалась мне случайно в руки карта штурмана Поспелова с видами. Эта находка объяснила мне все дело». Оставалось только использовать представившуюся возможность, тем более что в Петербурге было решено продолжить экспедицию на следующее лето.

Теперь Литке убедился, что «вопреки прежнему моему опыту,… человек, знающий подробно берега Новой Земли, может быть нам весьма полезен, и потому я просил, чтобы нам наняли одного опытного новоземельского кормщика. Но… на вызовы Губернского правления никто не явился». Похоже, поморские кормщики уже составили свое мнение о достоинствах и недостатках командира «Новой Земли» и не стремились к сотрудничеству с ним.

Плавание 1822 года началось с описи северного побережья Кольского полуострова, поэтому берега Новой Земли открылись на 73° с. ш. только 8 августа и были опознаны по характерной вершине, уже известной по прошлогоднему плаванию и получившей название Первоусмотренная. Наконец-то командир нашел общий язык со своим унтер-офицером Смиренниковым, опознавшим берега губ Безымянная и Грибова. Посланный для ее рекогносцировки штурман подтвердил такое заключение. Привязавшись к знакомым ориентирам, на дальнейшем пути к Маточкину Шару Смиренников указывал один знакомый береговой объект за другим вплоть до небольшого острова Паньков. «Смиренников, живший на нем целое лето, весьма обрадовался старому своему знакомцу. Несколько левее островка Панькова открылся мыс Столбовой и, наконец, большой, но невысокий островок Митюшев. По этим приметам нельзя было не узнать Маточкина Шара… Теперь открылась ясно причина, отчего мы в прошлом году не могли узнать Маточкина Шара. Горы, подходящие к его берегам,… створяясь между собою, столь совершенно его заслоняют, что даже, находясь у мыса Столбового, ни по чему нельзя воображать, что имеешь перед собою пролив около 100 верст длиною», что полностью соответствует реальному впечатлению с борта корабля вблизи входа в пролив.

Теперь можно было приступать к выполнению основной задачи, потребовавшей немного времени, поскольку, по мнению Литке, уже 11 августа на 76°34′ с. ш. его бриг оказался в виду мыса Желания. Правда, широта этого важнейшего объекта почти на полградуса расходилась с наблюдениями голландской экспедиции Баренца, хотя положение других ближайших объектов, казалось, подтверждает такой вывод, включая поворот берега Новой Земли к востоку, несколько островов, принятых за Оранские, и даже крупный ледник, похожий по описанию голландцев на Ледяной мыс. Однако времени для более детального изучения берега не оставалось – с севера надвигались льды, от которых оставалось только уходить на юг.

Тем не менее успех плавания был достаточно очевидным, поскольку Литке удалось нанести на карту целый ряд важных объектов побережья, вместе с «одной превысокой, имеющей вид палатки горою, лежащей на широте 74°30′. Она названа горою Крузенштерна – имя, сколь славное в ученом свете, столь же драгоценное для всех, умеющих ценить достоинство, соединенное с благородством души». Это указание для нашего современника важно по двум причинам: во-первых, речь идет о высочайшей вершине архипелага (по последним данным – 1547 м), а во-вторых, – отсутствию указанного топонима на современной карте, поскольку реальная широта этого объекта существенно иная – 75°20′. С учетом общего направления плавания на север, а также привязки указанной вершины к полуострову Адмиралтейства по тексту самого Литке, речь идет не об ошибке в определении координат этой вершины, а об опечатке в издании 1826 года, повторенной позднее, что и привело к исчезновению важного топонима на карте Новой Земли. Очевидно, что этот недостаток на карте архипелага следует устранить. Один из фиордовых заливов (губ по поморской терминологии) был назван Ф. П. Литке в честь И. С. Сульменева, что также привело к известной путанице на картах тех лет.

Возможно, читателю книги бросится в глаза пропуск событий за 14 августа, когда, вероятно, и началось возвращение экспедиции на юг, поскольку уже 16 августа судно оказалось у мыса Сухой Нос вблизи входа в Маточкин Шар, где на мысе Бараний был установлен памятный крест с соответствующей надписью.

При возвращении берега Новой Земли удалось проследить вплоть до южной кромки полуострова Гусиная Земля, где бриг оказался 26 августа. «Видя, что буря нисколько не смягчается и что скорой перемены погоды к лучшему ожидать нельзя, вынужден я был, наконец, отложить дальнейшие попытки направить курс к Белому морю», – объяснил свое решение Литке, отметив при этом, что «во вторую экспедицию совершено было гораздо более, нежели в первую. Высшее начальство трудами нашими было довольно». Тем не менее исследование берегов Новой Земли было решено продолжать и далее, тем более что по возвращении (как и после первой экспедиции) анализ материалов плаваний предшественников привел Литке к неожиданным выводам: «возродилось подозрение, не другой ли какой мыс, например Нассаусский, приняли мы за мыс Желания». Разрешить возникшее сомнение можно было только в процессе очередного вояжа.

В плавание 1823 года в качестве лоцманов были взяты два опытных поморских кормщика: «Найдя в Откупщикове человека, хотя и неграмотного, но со здравым рассудком и опытного… Кольский мещанин Матвей Герасимов, известный мужеством своим в 1810 году, который любопытствовал видеть Новую Землю… Я весьма был доволен обоими нашими лоцманами, отличившимися сколько добрым поведением, столько и усердием своим. Оба они, особенно последний, были нам полезны местными сведениями своими и некоторым образом способствовали успеху нашей экспедиции». Достаточно отметить, что по окончании плавания оба помора были награждены медалями Св. Анны. Следует отметить, что в оценке своих поморских помощников Литке скромничает, особенно в отношении Герасимова, который, оказавшись в плену после нападения британского капера, не только овладел со своими товарищами вражеским судном, но и привел его к русским берегам. Как военный моряк, да еще с боевым опытом, Литке не мог не оценить подвига помора, добывшего в качестве трофея флаг корабля «владычицы морей», однако сословная гордыня не позволила ему сделать этого, ибо для него что Герасимов, что Смиренников, не будучи морскими офицерами, оставались «неморскими людьми».

Эти поморы прошлых упущений Литке, конечно же, исправить уже не могли, но, видимо, во многом способствовали недопущению новых. Во всяком случае, оказавшись 1 августа в наиболее северном пункте предшествующего плавания, Литке непосредственно на месте смог убедиться в пользе собственных сомнений, ибо отметил, что «мыс, принятый нами в прошедшем году за мыс Желания, есть действительно мыс Нассавский… Островки, по западную сторону мыса Нассавского лежащие, которые мы прежде почитали Оранскими, названы теперь островами Баренца, имя которого до сих пор не украшало еще карт Новой Земли… Итак, незнание баренцевой карты и неисправность других были причиной ошибки, по-видимому, грубой». Добавим, что отмеченный ледник, который, по мнению Ф. П. Литке, был Ледяным мысом, на современных картах со времен похода Г. Я. Седова в 1913 году носит имя известного геолога академика Ф. Н. Чернышева. Профессиональные исследователи не гарантированы от ошибок, только не все признают это с такой прямотой и достоинством, как Ф. П. Литке. Возможно, помимо прочих заслуг, именно за это качество в 1913 году Г. Я. Седов назвал ближайший полуостров в честь своего именитого предшественника.

Теперь можно было заняться работами в Маточкином Шаре. 7 августа Литке направил своего помощника лейтенанта Лаврова «на катере для описи пролива, предписав ему держаться северного берега, привязывая к описи южный пеленгами и углами, поскольку этот последний был уже описан штурманом Розмысловым, северный же нет».

Литке уже настроился на обследование восточного побережья Новой Земли, поскольку лед так и не появлялся в поле зрения, но 19 августа бриг на полном ходу набежал на неизвестную каменистою банку в проливе Карские Ворота, причем, как считал Литке, по вине лоцмана. При этом судно едва не лишилось руля, после чего оставалось только возвращаться в Архангельск, где при более детальном осмотре стало ясно, что судно чудом избежало гибели.

По мнению Литке, «в первые три экспедиции совершено было, по-видимому, все то, что возможно совершить у берегов Новой Земли на мореходном судне, снаряженном не для зимовки». Видимо, такого же мнения придерживались и в Государственном Адмиралтейском департаменте. В инструкции на опись восточного побережья архипелага в случае неблагоприятной ледовой обстановки предлагалось совершить «покушение к северу, на середине между Шпицбергеном и Новою Землею, для изведания до какой степени широты возможно в сем месте проникнуть». В четвертом своем плавании летом 1824 года Литке достиг в Баренцевом море 76°05′ с. ш., вплоть до кромки дрейфующих льдов, откуда предпринял еще одну безуспешную попытку проникнуть в Карское море, но был остановлен непроходимыми льдами.

Оценивая достижения трех плаваний на бриге «Новая Земля» в 1821–1824 годах под начальством Литке, остается ощущение, что при определенной настойчивости, а главное, при более полном использовании опыта предшественников можно было бы достигнуть большего. Действительно, Ф. П. Литке не предпринял ни одной попытки форсировать кромку дрейфующих льдов, чтобы приобрести необходимый опыт в этом новом для себя деле. Но надо отметить, что даже этот небольшой опыт Ф. П. Литке был с успехом использован позднее другими исследователями Новой Земли, в первую очередь П. К. Пахтусовым, А. К. Циволькой и С. А. Моисеевым в 1832–1839 годах, обеспечившими своей работой достижение нового уровня в картографировании архипелага и изучении его природы.

Самого же Литке ожидало новое назначение в кругосветное плавание на шлюпе «Сенявин», направлявшемся вместе со шлюпом «Моллер» (командир капитан-лейтенант М. Н. Станюкович) для доставки грузов и охраны промыслов, как на Камчатке, так и во владениях Российско-Американской компании на Аляске. Однако в процессе подготовки экспедиции было достигнуто соглашение о свободной торговле на указанных территориях с заинтересованными державами. Соответственно, отказ от охранных мероприятий позволил обоим кораблям больше уделять времени научным изысканиям в неизвестных водах и на малоисследованных побережьях. Литке акватория Тихого океана и многие места Мирового океана уже были известны по кругосветному плаванию на «Камчатке» под начальством В. М. Головнина в 1817–1819 годах. Это сулило получение сравнительного материала о природе мест, посещенных ранее.

Маршруты «Сенявина» с момента выхода из Кронштадта и вплоть до обхода мыса Горн практически совпадали с маршрутом плавания «Камчатки». Таким образом, и океан и уже знакомые страны Литке мог оценить с высоты накопленного опыта и ответственности уже не юного гардемарина, а возмужавшего командира корабля. Инструкции, оставляя руководство совместного похода за М. Н. Станюковичем, не устанавливали между командирами кораблей строгого взаимодействия, давая простор проявлениям амбиций. В результате с самого начала нередко корабли плыли врозь независимо друг от друга, что повторялось неоднократно, как и выполнение порученного задания, отчего в исторической литературе нередко эти плавания описываются как самостоятельные.

Следует отметить, что обход мыса Горн (что для парусных судов во все времена было особым событием, поскольку проходило навстречу господствующим западным ветрам в полосе «неистовых пятидесятых» широт) занял у Литке на «Сенявине» всего 19 суток, тогда как во время его первого плавания на «Камчатке» у более опытного Головнина все 25. Хотя такой выигрыш времени можно объяснить разницей погодных условий, меняющихся год от года, но, несомненно, Литке на этот раз успешно использовал опыт своих предшественников.

Читатель легко убедится, что описание захода в Консепсьон (у Литке – Зачатия) на страницах настоящей книги представляет смесь восторга от вида необычной страны («Рассвет явил нам зрелище неописанного величия и прелести: зубчатая с острыми пиками цепь Анд резко выделялась на небесной лазури, первыми лучами солнца озаренной») и очевидного разочарования от несостоявшегося рандеву с «Моллером»: «Заключая из этого, что он прошел прямо в Вальпарайсо, положил я на следующий день идти туда же». 17 марта Литке отметил, что «первым предметом, встретившимся взорам нашим, когда стала открываться губа Вальпарайсо, был шлюп «Моллер», в ту самую минуту вступивший под паруса». Как убедится читатель, этим вся информация о встрече практически и исчерпывается. Знаток российских плаваний профессор Н. Н. Зубов особо отмечал, что «Моллер» и «Сенявин» «слишком уж часто разлучались… Не чувствовалось спайки между этими кораблями». Следующая встреча этих кораблей произошла только в конце сентября 1828 года в Петропавловске на Камчатке, откуда оба шлюпа отправились в Кронштадт, по пути также несколько раз теряя друг друга, и завершили свое плавание также порознь.

Поход «Сенявина» в акватории Тихого океана отмечен следующими событиями. Покинув 3 апреля Вальпарайсо, шлюп 12 июня бросил якорь на рейде Ново-Архангельска, центре Русской Америки, где оставался на протяжении пяти недель, за которые экипаж смог отдохнуть и выполнить необходимые ремонтные работы на корабле; натуралисты в это время занимались сбором образцов, характеризующих природу российских владений на Американском континенте, о пейзажах которого сам Литке отозвался так: «Мореходец, в первый раз усматривающий северо-западный берег Америки, поражается живописной его дикостью. Высокие островерхие горы, от вершины до подошвы покрытые девственными лесами, круто спускаются в море. При входе в обширный Ситкинский залив по левую руку гора Эджкомб, погасший вулкан, разнообразит картину; вправо и впереди цепь островов плотно оберегает материковый берег. Все тихо и дико; ничто не предвещает приближения к устроенному порту». Определенно, помимо качеств моряка и исследователя, Литке, несомненно, обладал и литературным даром.

19 июля он снова вышел в море и взял курс на остров Уналашка, расположенный в группе Алеутских островов. Эта работа была начата с острова Св. Матвея. Закончив ее 26 августа, Литке на «Сенявине» через Командорские острова перешел в Петропавловск на Камчатке, где оставался до 19 октября, занимаясь подготовкой похода к Каролинским островам.

Курс на юг был проложен с расчетом подтвердить или опровергнуть существование ряда островов, первоначальные сведения о которых были неточными. Не обнаружив этих островов, 26 ноября 1827 года Литке повел свой корабль к острову Юалан, расположенному на востоке Каролинского архипелага, чтобы в дальнейшем продолжить поиски ряда мелких островов, существование которых требовало подтверждения. И в этот раз работа не привела к новым открытиям, зато в новом 1828 года члены экспедиции увидали с борта «Сенявина» неизвестный остров, который аборигены называли Понапе.

С ближайшими островами он был нанесен на карту и вместе с другими назван группой островов Сенявина. Выполнив эту часть программы (включая комплекс метеорологических, геофизических и гравиметрических наблюдений), Литке повел свое судно на остров Гуам, центр местной испанской администрации, откуда, пополнив запасы воды и продовольствия, вновь вернулся на Каролины. В дальнейшем через острова Бонин он благополучно привел свой шлюп в гавань Петропавловска.

Плавание к Чукотке проходило вдоль восточного побережья Камчатки, попутно была составлена опись прибрежных островов. В первые дни июля были завершены работы на острове Карагинский – с тех пор пролив, отделяющий этот остров от Камчатки, носит имя Литке. 16 июля «Сенявин» бросил якорь в бухте Св. Лаврентия на Чукотском полуострове. Ни погодная, ни ледовая обстановка не грозили непосредственной опасностью, летнего времени впереди было достаточно, но Литке проявил присущую ему в былые годы осторожность, не приблизившись к рекордным значениям своих предшественников – Коцебу, проникшему на «Рюрике» в 1816 году далеко за Северный полярный круг, а также Шишмарёва, достигшего в 1821 году 70°13′ с. ш. При этом Литке описал особенность Берингова пролива, где моряки «увидели себя среди многочисленного архипелага островов. Верхи гор обеих материков, между которыми лежащие низменности скрывались в отдалении, казались островами. Некоторое время потребовалось на то, чтобы осмотреться и, так сказать, разобрать все видимое». Дело в особенностях геологического строения Чукотки, где многочисленные купола гор-батолитов, похожие друг на друга как близнецы, поднимаясь над морским горизонтом, создавали впечатление архипелага. Описные работы здесь охватили побережье от мыса Восточный (сейчас – мыс Дежнёва) на севере вплоть до мыса Наварин на юге, откуда 22 сентября «Сенявин» вернулся в Петропавловск, где его дожидался Станюкович на «Моллере». Теперь предстояло возвращение на родную Балтику в компании с «Моллером», отношения с командиром которого оставляли желать лучшего, в связи с чем Н. Н. Зубов отметил: «Сейчас, конечно, трудно судить обо всех обстоятельствах плавания «Моллера» и «Сенявина», но все же надо отметить, что по описи отечественных морей оба шлюпа могли бы сделать значительно больше». Как и прежде, плавание к родным берегам проходило то вместе, то врозь…

Зная о намеченных сроках визита Станюковича в Манилу, Литке решил еще раз посетить Каролинские острова, куда пришел 7 декабря «для отыскания островов, которые мы прошлой зимой не успели увидеть». Здесь «Сенявин» провел более месяца, описывая многочисленные острова с моря, высаживаясь на наиболее интересные с точки зрения природных особенностей. На этом выполнение научной программы Литке закончилось и он направился на Филлипины на соединение с «Моллером».

Возвращение «Сенявина» практически повторяло плавание «Камчатки», в котором Литке принимал участие двадцатилетним мичманом и теперь он мог взглянуть на мир с высоты капитанского мостика повзрослевшим капитан-лейтенантом. Из Манилы оба корабля вышли 18 января 1829 года, причем в Зондском проливе между Явой и Суматрой «Моллер» на короткое время оказался на мели, не показанной на карте. Снявшись с нее, он в сопровождении «Сенявина» продолжил свой путь на родину, посетив по пути Кейптаун, в то время как «Сенявин» продолжил свой путь к острову Св. Елены, где 24 апреля шлюпы опять встретились. Их дальнейшее совместное плавание проходило через остров Файял (Азорские острова) и порт Гавр (Франция), после которого пути кораблей разошлись снова: «Сенявин» посетил Лондон для поверки научных приборов, а «Моллер» направился в Копенгаген. Не дождавшись там Литке, командир «Моллера» взял курс на Кронштадт, куда благополучно прибыл 23 августа 1829 года. Литке на «Сенявине» закончил плавание двумя сутками позже. В 1834–1838 годах он издал описание своего кругосветного плавания пятью отдельными частями, включая результаты научных наблюдений и «Отделение мореходное с Атласом». В отличие от Литке, Станюкович не оставил описания своего плавания, и, таким образом, в научном отношении оно было в значительной мере обесценено.

С возвращением к родным берегам «Сенявина», казалось, опытного и полного сил моряка ожидала блестящая морская карьера, но случилось иначе. По своему оценив достоинства Литке и отдавая должное его заслугам, император Николай I назначил его командиром отряда кораблей, отправлявшихся в учебное плавание в Северную Атлантику с выпускниками первого выпуска Офицерских классов и старшим курсом гардемарин Морского корпуса. Чтобы приучить будущих моряков парусного флота к плаванию в самых сложных условиях, была выбрана акватория в районе Исландского барического минимума, с его непрерывными штормами и частой сменой погоды. Для тренировки личного состава и отработки командных навыков условий лучше было не придумать, но результаты похода поначалу вызвали неудовольствие августейшей особы: среди экипажей возникла эпидемия брюшного тифа, а заход в Брест (Франция) не удался по причине Июльской революции 1830 года – ни в том, ни в другом, разумеется, вины командира отряда не было, но именно командир во все времена отвечает за все неудачи…

С завершением этого учебного плавания Литке уже рассчитывал, что сможет в полной мере заняться наукой, тем более что его книга-отчет о плавании на «Сенявине» не только удостоилась Демидовской премии Академии наук, но сам Федор Петрович вполне заслуженно стал членом-корреспондентом этой авторитетнейшей научной организации. Однако Николай I решил иначе, сначала назначив моряка и ученого флигель-адъютантом, а затем поручив ему воспитание своего сына Константина (будущего генерал-адмирала), из которого решил сделать моряка. Хотя озадаченный Федор Петрович в ответ и заявил царской чете, что не чувствует «никакого признания к этой должности», но ослушаться высочайшего повеления, разумеется, не мог. Это важное изменение в жизни и деятельности Литке академик Безобразов позднее описал в следующих выражениях: «В то самое время, когда его умственные и творческие в науке силы вполне созрели и он готовился к новым научным подвигам, он был оторван от своего призвания и привлечен к совсем иным, чуждым его душевным силам и наклонностям, поприщам – к воспитательским и педагогическим трудам, к придворной жизни, с которою и до конца своей жизни не имел ничего нравственно общего, и затем к государственной деятельности, совсем ему не свойственной».

В конце 1843 года Литке произвели в вице-адмиралы, и весной следующего года он направляется в Архангельск, чтобы во главе отряда, состоящего из линейного корабля «Ингерманланд» и фрегата «Константин», перегнать их вокруг Скандинавии для пополнения Балтийского флота. Великий князь Константин в этом походе уже выполнял обязанности вахтенного офицера. В конце 1845 года Федор Петрович сопровождает своего подопечного в качестве начальника эскадры на смотрины невесты, принцессы Александрины. Поход проходил вокруг Европы с посещением Копенгагена, Лондона, Лиссабона, Гибралтара, Кадикса, Алжира, Тулона и других городов. После свадьбы великого князя Константина в августе 1848 года Федор Петрович все больше уделяет внимания научной деятельности в Морском ученом комитете, в Академии наук и особенно в Русском Географическом обществе, в организации которого он сыграл особую роль.

Первые обсуждения возможности создания такой организации начались в конце 30-х годов XIX века как среди ученых (натуралист К. М. Бэр, астроном В. Я. Струве, филолог В. И. Даль, геолог Г. П. Гельмерсен), так и моряков, изначально связанных с этой наукой в силу профессии (И. Ф. Крузенштерн, П. И. Рикорд, Ф. П. Врангель и др.). 6 августа 1845 года царь утвердил устав новой научной организации, выделив для нее 10 тысяч рублей. Официально о создании общества было заявлено на его первом заседании 7 (19) октября 1845 года. Ф. П. Литке выпала честь в качестве вице-президента (президентом стал великий князь Константин) заявить о целях и задачах Общества: «Ограниченная в средствах своих и в числе сотрудников и обязанностью преследовать в одно время все отрасли наук, Академия не имела возможности сделать для географии всего – можно было бы сделать более – это более есть задача Русского Географического общества… С ученой точки зрения Географическое общество, впрочем совершенно самостоятельное, есть как бы распространение Академии для некоторой специальной цели… Простираясь от южнейшего пункта Закавказья до северного края Таймурской земли на 40° по широте и по долготе с лишком на 200°, то есть более чем на полуокружность земли, отечество наше, говорю я, представляет нам само по себе особую часть света, со всеми свойственными такому огромному протяжению различиями в климатах, отношениях геогностических, явлениях органической природы и прочее, с многочисленными племенами, разнообразиях в языках, нравах, отношениях гражданственных и т. д., и, прибавим, часть света, сравнительно еще мало исследованную. Такие, совершенно особые условия, указывают прямо, что главным предметом Русского Географического общества должно быть выделение географии России». При окончательной редакции Устава ИРГО в его первом параграфе было особо отмечено: «Императорское Русское Географическое общество имеет целью собирать, обрабатывать и распространять географические, этнографические и статистические сведения вообще, и в особенности о самой России, а также распространять достоверные сведения о России и других странах». Еще одним достижением Литке в эти годы стала организация журнала «Морской сборник», в котором много места уделялось проблемам географии для целей мореплавания и морского дела.

При всей своей занятости обязанностями при дворе и научными интересами Литке не оставлял службы на флоте. В 1850 году он становится главным командиром военного Ревельского порта и его военным губернатором. Во время Крымской войны 1854–1855 годов он руководил обороной Финского залива, с 1854 года – в качестве главного командира и военного губернатора Кронштадта. В том, что морские силы Англии и Франции так и не добились сколь-нибудь значительного успеха на подступах к столице империи, есть немалая заслуга Литке, произведенного в марте 1855 года в полные адмиралы. Немного позже он стал почетным членом Академии наук, а в 1864 году его назначили Президентом Академии наук.

Таким образом, уже немолодой моряк оказался во главе двух ведущих научных организаций страны – Географического общества и Академии наук. При этом, несмотря к свою близость ко двору, Литке привлекал к работе в Географическом обществе талантливую молодежь, включая противников монархии, например ссыльных поляков Чекановского и Черского, а также известного революционера Кропоткина. Последний, находясь в Петропавловской крепости, смог закончить свою работу о ледниковом периоде именно благодаря поддержке общества. Это не значит, что во всех случаях деятельность Литке отвечала интересам науки и была прогрессивной. Например, он не поддержал усилий известного ревнителя освоения Арктики М. К. Сидорова в организации регулярного мореплавания из Европы к устьям сибирских рек. Выводы Литке о недоступности для мореплавания Карского моря долгое время препятствовали его освоению. Однако при всей своей противоречивости нельзя не считаться со вкладом Литке в развитие русской науки. Выдающийся русский моряк и исследователь дожил до преклонного возраста, скончался в 1882 году в Санкт-Петербурге, где и был похоронен на Волковом кладбище. Его имя увековечено в пятнадцати топонимах различных географических объектов мировой карты.

Корякин Владислав Сергеевич,

доктор географических наук, профессор ПГУ, почетный полярник

ЧЕТЫРЕХКРАТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В СЕВЕРНЫЙ ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН

Предисловие

Составив, по поручению Государственного Адмиралтейского Департамента, описание путешествий к северу, совершенных под моим начальством, я обязан предварительно сказать несколько слов о форме, ему данной.

Я начал с обозрения всех совершенных до меня путешествий к Новой Земле. Знаю, что против введений этого рода существует довольно сильное предубеждение, что их почитают вообще сухими только выписками из книг давно известных – выписками, делаемыми единственно для утолщения своей собственной книги. Я счел необходимым составить это обозрение для того, чтобы положить какое-нибудь основание собственному моему описанию, чтобы сделать его вразумительнее, сообщив читателю некоторое понятие о степени наших географических сведений в отношении того края. Мы до сих пор еще не имеем полной истории путешествий в ту сторону. Хронологическая история Берха[2] написана больше для читающей публики вообще, нежели для географа, который не находит в ней многих подробностей, для первой – скучных, для него же – необходимых, и, сверх того, никакой критики. Обозрение северных путешествий, приложенное к путешествию брига «Рюрик», конечно, было бы удовлетворительно в этом отношении, если бы почтенный автор описал все путешествия с одинаковой подробностью, но так как предметом плавания брига «Рюрик» был поиск северо-западного прохода, то и адмирал Крузенштерн должен был ограничить подробные описания и разбор одними путешествиями на северо-запад, коснувшись остальных только мимоходом, в чем и сознается, обещая со временем сделать обстоятельнейшее описание путешествий на северо-восток.[3] К тому же в обоих этих сочинениях нет нескольких путешествий, которые мне случалось найти в старинных, частью и редких книгах, которыми изобилует библиотека Адмиралтейского Департамента – путешествия, разрешающие многие запутанности как в географии северо-восточного края вообще, так и во многих сочинениях и позднейших путешествиях в ту сторону.

Форма журнала, данная всей книге, может и должна многим не понравиться. Но я сохранил ее, считая обязанностью отдать перед публикой такой же отчет в моих действиях, какой был отдан мной моему начальству. В мореплавании вообще, а тем более в морях ледовитых, где к обыкновенным трудностям этого дела присоединяются никаким расчетам не подчиненные препятствия ото льдов и суровости климата, один потерянный час, одно обстоятельство, пропущенное без пользы, без внимания, могут причинить невознаградимые потери, и даже конечный неуспех предприятия. И потому, в оправдание свое, я должен был дать читателю отчет в каждом моем шаге, представить ему полную, простую, без прикрас, картину всех моих действий, чтобы дать ему возможность быть моим судьей. Я надеялся этим показать, что более причиной невеликого успеха моих плаваний были препятствия физические, нежели недостаток рвения или решительности с моей стороны.

Подробности мореходные в морских путешествиях были постоянным источником жалоб со стороны некоторых читателей. «К чему эти NO и NW?» – говорят они. На это отвечаю: я никогда не мог надеяться сделать книгу мою общезанимательной, не имея ни новости предметов, как Форстер,[4] ни необычайности положения, как Парри,[5] а еще менее ученых исследований первого и важных открытий последнего.

Единообразное, по большей части неуспешное плавание – страна, бедная во всех отношениях, – вот предмет моей книги. Итак, я должен был ограничиться старанием быть полезным. Я пытался достигнуть этого изложением всего, что может служить руководством будущим мореплавателям, и дать полное по возможности понятие о гидрографии этой страны. Обыкновенному читателю трудно поверить, как важно бывает иногда для морехода самое, по-видимому, маловажное обстоятельство и какую пустоту оставляет прохождение некоторых подробностей, с намерением сделать рассказ быстрее и приятнее. Я решился лучше подвергнуться опасности быть скучным, нежели неясным или недостаточно точным.

1826

Ф. ЛИТКЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Критическое обозрение путешествий к Новой Земле и берегам, ей прилежащим, до 1820 года. – Состояние карт в это время.

Большая часть важнейших географических открытий сделана была случайно. Сбитый бурей с пути своего норманский морской разбойник доставил первое сведение об Исландии.[6] Колумб, искавший ближайший морской путь в Восточную Индию, открыл Новый Свет, последователи его, искавшие того же, открыли мириады островов, рассеянных по пространству Великого океана; мореплаватели, старавшиеся проникнуть туда через север, обрели Шпицберген; наконец, искавшие северовосточного пути к Великому океану, открыли больший из всех островов, лежащий в Северном Ледовитом море, – Новую Землю.

Говоря об открытии Новой Земли, я разумею первые достоверные сведения о ней, достигшие народов просвещенной тогда части Европы. В пространнейшем смысле первыми открывателями этой земли были, без сомнения, россияне, обитатели Двинской области. Настоящее ее название, которого никогда и никто у нее не оспаривал, достаточно это доказывает. Замечательно, что ни одному из мореплавателей XVI и XVII веков, имевших особенную страсть давать свои имена землям и местам, уже прежде открытым и названным (что они доказали на материке и островах, прилежащих к Новой Земле), не пришло в мысль переименовать по-своему и эту последнюю. Самые первые из них говорят о ней, как земле, о которой они уже прежде слышали. Они находили на отдаленнейших к северу ее берегах кресты со славянскими надписями, развалины жилищ и прочее. Русские мореходы, им встречавшиеся, указывали путь, давали наставления. Все это доказывает, что россиянам в половине XVI века все берега Северного океана были подробно известны и что, следовательно, мореходствовать по нему начали они уже несколькими веками ранее.

Но к какому времени следует отнести начало мореплавания русских по Северному океану? Когда именно стала им известна Новая Земля? – вопросы, которые по своей вероятности навсегда останутся неразрешенными, и по причинам весьма естественным. Еще и ныне мы не можем похвалиться множеством писателей, посвятивших себя похвальному труду передать потомству отдельные деяния и подвиги своих соотечественников.[7] Могли ли они существовать в непросвещенные века, предшествовавшие XVI, когда и искусство письма немногим еще было известно? История первых попыток россиян в Ледовитом море и постепенных открытий всех мест, им омываемых, представила бы, конечно, не меньше удивления и любопытства, чем и подобная история норманов; но все это скрыто от нас непроницаемой завесой неизвестности. Нет памятников того времени, нет преданий; и едва ли есть на чем основывать догадки, сколько-нибудь достоверные.

Летописцы повествуют, что обитатели страны, лежащей между Двиной и Печорой, которых Нестор[8] описывает под именем заволоцкой чуди, в первой половине IX века были уже данниками славян новгородских.[9] С течением времени завоеватели эти, переселяясь мало-помалу в покоренную ими область, ввели с христианской верой язык и обычаи свои и изгладили даже следы первобытных обитателей. Следы эти находим мы теперь только в некоторых названиях рек, островов и прочего.[10] Но когда начались эти переселения новгородцев к северу, столь же мало известно, как и многие другие обстоятельства из истории Средних веков. Кажется, что в половине IX столетия не было еще их на реке Двине. Прославившийся странствованиями своими норвежец Отер или Охтер,[11] доходивший около того времени до устья этой реки, нашел там народ, говоривший на одном языке с финнами; о славянах же он не упоминает вовсе. Весьма жаль, что предприимчивый норманн, устрашась многочисленности биармийцев, не решился вступить на их землю. Исследования его объяснили бы, может быть, до некоторой степени тогдашние отношения этого народа к новгородским славянам. Следует думать, что переселения последних в двинскую сторону начались по водворении в России князей варяжского племени. Новгородцы, призывая их, имели в виду уменьшение внутренних беспокойств своего отечества и безопасность его от внешних врагов. Мятежные по характеру и по привычке, хотели они иметь протекторов, а не властелинов. По привычке их к самоуправлению не мог им нравиться новый порядок вещей, введенный Рюриком, который требовал от них подчиненности.[12] Предпочтение, оказываемое иноплеменными князьями прибывшим с ними вельможам, оскорбляло их самолюбие. Все это рождало мятежи; за усмирением мятежей следовали казни и опалы, а они влекли за собой бегство и переселение. Двинская страна, изобиловавшая дорогим пушным товаром и населенная мирным народом, открывала обширное поле деятельности для беспокойного духа новгородцев. Счастливые успехи первых искателей приключений и слухи о богатстве обретенной ими страны должны были возбудить и в других врожденную страсть к жизни наезднической,[13] которая воображению их говорила более, нежели безусловное повиновение наместникам княжеским. Невоинственная заволоцкая чудь сделалась легкой добычей предприимчивых новгородцев; из них зажиточнейшие и знатнейшие осели и стали владеть покоренным народом и землями, под законами Новгорода, на основании половников;[14] беднейшие же, или не имевшие права владеть землями, должны были продолжать свои странствования и, следуя течению рек, скоро достигли моря.[15] Хотя отчизна их лежала и в отдалении от него, но сношения с варягами, единоплеменными норманнам, которые в Средних веках слыли первейшими мореходами, а потом и непосредственные сношения с последними, после Охтера неоднократно посещавшими берега Биармии, могли им в короткое время дать нужные сведения об искусстве строить мореходные суда и управлять ими. Изобилие лесов по рекам, текущим в Северный океан, давало все необходимое для их построения. Море, изобилующее рыбами и зверями, возбуждало, вместе с любопытством, желание и надежду наживы. При их предприимчивости, чтобы стать мореходами, нужен был один только шаг.

Таков был, по всей вероятности, ход событий, изменивший совершенно первобытный вид Двинской страны и ознакомивший россиян с Северным океаном. В начале XII века существовал уже при устье Двины Заволоцкий монастырь Архангела Михаила, из чего можно заключить, что поморье Двинское еще в XI столетии было заселено россиянами и что не позже этого времени началось и мореплавание их по Северному океану. Но как далеко доходили мореплаватели в разные времена, об этом даже и догадок делать нельзя. Летописцы оставляют нас в этом случае в совершенном неведении, хотя некоторые писатели, в их темных и неопределенных сказаниях, пытались увидеть доказательства того, что в XI веке уже известен им был путь на Новую Землю.

В русских летописях упоминается о каком-то походе новгородцев за «Железная врата»[16] при великом князе Ярославе.

Историограф Миллер,[17] основываясь на некоторых местах российских летописей, полагал, что под этим названием следует разуметь не каспийские железные ворота (Дербент), которые от новгородцев были слишком отдалены, но хребет Верхотурских или Уральских гор, который прежде назывался Югорским, и заключал, что, может быть, этим походом сделан был первый опыт к покорению Пермии и Югории.[18] Мнение это сочинителю исторических начатков о двинском народе Крестинину казалось несправедливым. Полагая, что пролив между Новой Землей и островом Вайгач носит название Железные Ворота, он думал, что означенное место новгородской летописи должно отнести к этому проливу и заключал из этого, что новгородцы в XI веке знали уже Новую Землю.[19] Мне это мнение кажется неосновательным, во-первых, потому, что означенный пролив называется не Железными, а Карскими Воротами или просто Воротами, как я уверился из согласного показания новоземельских наших мореходов, которых я нарочно об этом расспрашивал. Неизменность, с которой в той стране данные однажды названия переходят из рода в род, убеждает меня, что он и в старину так не назывался. То же доказывают и сведения, собранные Крестининым: так как где просто показания кормщиков приводятся, там и пролив называется просто Воротами,[20] и кажется, что только это место в летописях навело его на мысль назвать этот пролив Железными Воротами. Есть такого названия пролив и на Новой Земле, но далее к северо-западу. Но если и предположить, что место это в XI веке действительно называлось Железными Воротами, то и тогда будет сомнительно, о нем ли повествуют летописцы, так как невероятно, чтобы о таком подвиге своих соотечественников они стали говорить так кратко, что даже не упомянули, на судах ли или сухим путем был он совершен? В какую землю за Железными Воротами пришли? И зачем туда ходили? Мы имеем в Белом море два пролива такого названия: между северной оконечностью Мудьюжского острова и материковым берегом, и между островами Соловецким и Муксалмы. Мне кажется правдоподобнее, что новгородцы, поселившиеся около этого времени в устье реки Двины, делая набеги для покорения жителей берегов Белого моря, переправлялись через эти проливы и что летописцы разумели какой-нибудь из этих походов.

Не находя в летописях ничего о первых путешествиях россиян по Северному океану, тщетно стали бы мы надеяться найти в них что-либо к объяснению предания, существовавшего в Двинском крае, о том, что новгородцы добывали некогда на Новой Земле серебро. Предание это, сделавшееся известным в конце прошедшего века через Крестинина[21] и подавшее в позднейшие времена повод к снаряжению в тот край особой экспедиции, о которой будет упомянуто ниже, не подтверждается ни в каких исторических памятниках и едва ли имеет какое-нибудь основание. Открытие новых рудников – событие важное; особенно таковым должно оно быть в те века, когда количество дорогих металлов в обращении было гораздо менее, чем ныне. Нет сомнения, что в разработке их приняло бы участие и правление Новгородское, тем более что операция эта в стране ненаселенной и за морем лежащей сопряжена была с большими затруднениями и требовала больших издержек. Отправления судов на Новую Землю были бы многочисленны, назначение их общеизвестно; предприятие это повлекло бы за собой другие, оно вошло бы в связь со многими другими гражданскими делами и прочее. Как же объяснить, что обо всем этом не упоминается ни в одной летописи, ни в одной наказной или уставной новгородской грамоте, ни одним современным историком,[22] что не дошло это ни до одного из путешественников, в XVI столетии на Новой Земле бывших? Да и на самой Новой Земле не осталось никаких тому следов. Крестинин намекает, что мореходам нашим и в его еще время известны были эти места, где серебро выходило на поверхность земли в виде некоторой накипи, но что они не добывали его по каким-то запрещениям. Мы не знаем ни о каких запрещениях по этому делу, разве они были секретными. Но если бы в самом деле и сделано было такое запрещение, то мог ли бы страх какого-нибудь приказного следствия удержать от обогащения людей, которые для умеренного заработка ежечасно подвергают жизнь свою опасности? Название губы Серебрянки приводят в доказательство истины этого предания. Но не вероятнее ли заключить, что последнее обязано происхождением своим первому? Мореходы наши не слишком разборчивы в распределении названий местам, ими открытым. На Лапландском берегу есть губа, называемая Золотой потому, что она окружена песчаными берегами. Что-нибудь подобное могло доставить и этой губе название Серебряной. Сказки словоохотливых мореходов не доказывают ничего; они повторяют только без разбора слышанное ими. Людям непросвещенным свойственно принимать за золото все то, что блестит; им родственна страсть к таинственности и к преувеличению; им приятно возбуждать удивление рассказами о богатстве стран, ими посещаемых. Во всех веках и во всех странах одинаковые заблуждения производили одинаковые предания; американская басня о богатстве Дорадо[23] повторилась и на нашей Новой Земле.

Итак, мы не имеем ни одного прямого свидетельства о том, что Новая Земля в Средние века была уже открыта нашими единоземцами, но, читая писателей и путешественников других народов, не можем мы в том сомневаться. Случай этот весьма сходен с теми, какие нередко встречаются и в наше время, а именно: о собственных своих открытиях узнаем мы впервые через иностранцев.

Мавро Урбино (Mauro Urbino), итальянский писатель, живший в начале XVII века, говорит следующее: «Россияне из Биармии (по уверению Вагриса (Wargries), плавающие по Северному морю, открыли около 107 лет назад остров, дотоле неизвестный, обитаемый славянским народом и подверженный (по донесению Филиппа Каллимаха папе Иннокентию VIII) вечной стуже и морозу. Они назвали остров этот Филоподиа; он превосходит величиной остров Кипр и показывается на картах под именем: «Новая Земля».[24] Вот прямое известие, что Новая Земля в начале XVI века была не только открыта, но и населена славянами. Что касается последнего обстоятельства, то в нем позволительно усомниться, равно как и в том, что русские мореходы назвали Новую Землю Филоподией. То и другое есть, может статься, прикраса писателей, передававших это известие. Как бы то ни было, оно доказывает, что и иностранные авторы приписывают открытие Новой Земли россиянам. Это, впрочем, единственное положительное известие, которое мне случилось встретить у иностранных писателей.

Путешествия, ознакомившие Европу с Новой Землей, имели цель отыскание ближайшего пути в Восточную Индию.

Важные открытия, сделанные португальцами и испанцами в конце XV века, великие богатства, бывшие плодом их и излившиеся в Португалию с Востока, в Испанию с Запада, возбудили соревнование и в других торговых и мореходных народах. Единственным средством сравняться с ними казалось открытие нового, ближайшего пути в Китай, Японию и на Пряные острова.[25] Британцы, во все века отличавшиеся как предприимчивостью, так и настойчивостью в подобных предприятиях, первые стали подвизаться на этом поприще. После нескольких безуспешных попыток на северо-западе решились искать этот путь на северо-востоке.

1553. Виллоуби. Себастиан Кабот, прославившийся уже путешествиями и открытиями своими и возведенный в степень Великого Штурмана Англии (Grand Pilote of England),[26] начертал план этого предприятия.[27] Общество купцов, соединившихся под председательством Кабота для открытий неизвестных стран, снарядило для этого в 1553 году три корабля: «Bona Esperanza» («Добрая Надежда») в 120 тонн, «Eduard Bonaventura» («Эдвард Удалец») в 160 тонн и «Bona Confidentia» («Добрая Доверенность») в 90 тонн. Начальник всей экспедиции и первого корабля был Гуг Виллоуби; вторым командовал капитан Ченслер, а третьим – Дурфорт.

Себастиан Кабот

С портрета Гольбейна Младшего, XVI век

Они отправились из Ратклифа 20 мая; в июне месяце достигли Галголанда, места рождения Охтера; потом дошли до Лафота (Лоффоден) и Сейнама. Вскоре после этого их застигла буря, в продолжение которой капитан Ченслер с адмиралом разлучился. Последний, продолжая свой путь, открыл землю на широте 72°, в расстоянии 160 лиг на OtN от Сейнама.[28] Не будучи в состоянии пристать к ней из-за льда и мелководья, возвратился он к западу и зашел на берег Лапландии в небольшую гавань при устье речки Арзина (Arzina), где и остался зимовать по причине позднего уже времени года. Несколько раз отряжал он людей внутрь земли в разных направлениях, но не находил ни обитателей, ни следов жительства. Наконец, от холода или голода, или от обеих причин вместе, погиб он вместе с экипажами судов[29] в числе 70 человек. Они были найдены следующей весной лопарями; снаряды и товары с обоих судов доставлены в Холмогоры и по царскому повелению возвращены англичанам, которые только через это узнали об участи погибших единоземцев своих.[30] Капитан Ченслер, укрывшись после разлуки с адмиралом в Вардгоусе, ждал его тщетно семь дней. Поплыв опять к востоку, вошел он в Белое море и прибыл, наконец, в западное устье реки Двины, к Никольскому монастырю. Этим положено было начало торговли России с Англией.

Некоторые полагали, что земля, виденная Виллоуби, есть Шпицберген. Это в высшей степени невероятно, потому что в таком случае должен бы он ошибиться в широте на 5° слишком; притом же положение этой земли от Сейнама было бы в таком случае около NNW, а не OtN, как говорит Гаклюйт. Румб этот и вышепоказанное расстояние[31] заставляют полагать, что Виллоуби видел Новую Землю. Предположение это подтверждается еще и тем, что последняя на широте 72° действительно окружена опасными каменными рифами. На некоторых старинных картах показывалась на широте 72° земля под названием Willoughby’s Land, но ныне достоверно известно, что земля эта не существует. Место, где Виллоуби зазимовал и погиб, есть, без сомнения, речка Варсина, впадающая в море по W сторону острова Нокуева, на широте 68°23′ и долготе 38°39′О от Гринвича. Адмирал Крузенштерн весьма справедливо замечает, что река Варсина по мелкости своей не могла принять судов Виллоуби.[32] Может быть, река Варсина в XVIII веке была глубже; но вероятнее, что Виллоуби зазимовал или в Круглой или в Нокуевской губе, находящихся поблизости от этого места. Довольно странно, что двинский летописец не упоминает, в каком именно месте найдены были английские корабли. Имя Arzina передали нам англичане, которые, в свою очередь, могли его узнать только от россиян. Барро присовокупляет, что она лежит неподалеку от гавани Кегор. Такой гавани по всему берегу Лапландии нет. На старинных картах название это прилагалось к NW оконечности острова Рыбачий; это есть изломанное российское название мыса Кекурского.

Хотя по возвращении Ченслера в Англию внимание всех устремлено было преимущественно на вновь основанную торговлю с Россией, но поиски северо-восточного прохода также не были выпущены из виду. Та же купеческая компания снарядила в 1556 году пинку «Искатель» («Searchthrift») под начальством капитана Бурро, который служил в звании мастера в первое путешествие Ченслера. Бурро отправился из Гревзенда 29 апреля; 23 мая обогнул Нордкап, названный им так в первое путешествие, и 9 июня прибыл в реку Колу, широту которой определил 65°48′.[33] Тyт следует разуметь, вероятно, Кольскую губу, которая и в новейшие времена называлась иногда весьма несправедливо рекой. В Коле познакомился он со многими русскими мореходами, из которых большая часть шла к Печоре, на ловлю моржей. Один из них, Гаврила, предложил ему плыть вместе, обещая оберегать его от всех опасностей в пути. Бурро согласился и впоследствии не мог нахвалиться услужливостью этого Гаврилы и его товарищей. Они проплыли мимо Канина Носа и остановились в лежащей от этого мыса на ONO (вероятно, OSO) в 30 лигах гавани Моржовец, широта которой 68°20′.[34] Выйдя из Моржовецкой гавани и проплыв на О 25 миль, увидели они остров Колгуев на NtW в восьми лигах; наконец, миновав Святой Нос, прибыли 15 июля в Печору. Продолжая путь к востоку, встретил Бурро на широте 70°15′ много льда. 25 июля пришел к острову, лежащему на широте 70°42′ и названному, во имя святого того дня, островом Св. Иакова (St. James’s Island). Здесь встретил он кормщика, по имени Лошак, с которым виделся в Коле и который сказал ему, что видимая впереди земля называется Новой Землей. Из этого следует, что остров Св. Иакова есть какой-нибудь из лежащих у южного берега Новой Земли. Погрешность в широте, определенной англичанами, будет около 10′ избыточная. Этот Лошак рассказывал ему еще, что на Новой Земле есть гора высочайшая в свете и что Большой Камень (Gamen Boldshay) на Большой Печоре не может с ней сравниться.

31 июля прибыл капитан Бурро к острову Вайгач, где установил постоянные сношения с русскими, от которых узнал, что народ, живущий на Больших островах, называется самоедами. Выйдя на берег, нашли англичане кучу самоедских идолов, числом по крайней мере до 300, изображавших мужчин, жен и детей, весьма грубой работы и большей частью с окровавленными глазами и ртами. Иные из идолов были простые палки с двумя или тремя зарубками. В описании этом узнаем мы несомненно мольбище на Болванском Носе острова Вайгач, которое штурман Иванов[35] нашел в 1824 году точно в том же виде, как описывает его Бурро.

Северо-восточные ветры, которые, по замечанию Бурро, к востоку от Канина Носа дуют чаще всех прочих, множество льда и наступившие темные ночи лишили его надежды в чем-либо успеть в этом году; почему и решился он плыть обратно; 10 сентября прибыл в Холмогоры, где и остался зимовать.[36]

Аделунг говорит, что Бурро доходил до широты 80°7′.[37] Но, рассматривая путь этого мореплавателя, легко увериться, что известие это несправедливо, тем более что не упоминают об этом ни Форстер, ни Барро, который касательно английских путешествий черпал свои известия, конечно, из полнейших и достовернейших источников.

В следующем году Бурро надеялся продолжать свое путешествие, но был послан отыскивать погибшие Виллоубиевы суда. Он вышел в море Березовым баром (the barre of Berôzova), на котором и в то время глубина была только 13 футов; возвышение прилива 3 фута. Вот названия, которые дает он некоторым приметнейшим местам берегов Белого моря:

Мыс Каменный ручей – Foxe nose

Остров Сосновец – Grosse Island

Мыс Воронов – Cape good Fortune

Святой Нос – Cape Gallant

Иоканские острова – S. John’s Islands О Золотице и трех островах упоминает он под настоящими их названиями.

Бурро определил широту острова Сосновца 66°24′ и трех островов 66°58′30′′. Обе только на 5–6′ меньше новейших определений. Он останавливался на якоре за тремя островами и за Иоканскими; от мыса Ивановы Кресты (Juana Creos) перешел он прямо к Семи островам (S. George’s Islands), не остановившись у острова Нокуева, и от этого не успел в своем деле, поскольку за этим островом нашел бы искомые им суда. Проплыв мимо Большого Оленьего острова (S. Peter’s Islands), Гавриловских островов (S. Paul’s Islands), Териберского мыса (S. Sower beere), острова Кильдина (С. Comfort), Цып-Наволока (Chebe Navoloch), мыса Кекурского (С. Kegor), прибыл он в Вардгоус, откуда возвратился в Холмогоры.[38]

1580. Пет и Джакман. Неудачи, встреченные англичанами на северо-востоке, заставили их на некоторое время обратиться к северо-западу. Но так как три путешествия Фробишера[39] в эту сторону были также совершенно безуспешны, то и решились они снова испытать счастье свое в восточной стороне. Общество, имевшее привилегию торговать с Россией, снарядило в 1580 году два малых судна (Barks) «Джордж» и «Виллиам», под начальством Артура Пета и Карла Джакмана. В инструкции, данной им от директора этой компании, упоминается о проливе Бурро (Burrough’s Streits), под которым разумеется так называемый Вайгатский пролив, открытие которого приписывали они капитану Бурро. Пет и Джакман отправились из Гарвича 30 мая и 23 июня прибыли в Вардгоус. Ветры между NO и SO задержали их тут до 1 июля. Продолжая затем путь свой к востоку, «встретили они много льда, а 7 июля увидели на широте 701/2° берег, льдом окруженный, который считали Новой Землей; продержавшись около него до 14-го, поплыли они к юго-востоку и 18 числа прибыли к острову Вайгач, где запаслись пресной водой и дровами. Пройдя Карское море, нашли они там такой густой лед, что 16 или 18 дней были им совершенно затерты среди густого тумана. Пробравшись к 17 августа с трудом обратно в Югорский шар, решили они возвратиться в отечество и 22 числа разлучились. Пет, проходя остров Колгуев, стал на песчаную мель (без сомнения, на Плоские Кошки); 27 августа прошел он мыс Кегор (Кекурский); 31-го обогнул Нордкап, а 26 декабря прибыл благополучно в Ратклиф. Джакман, прозимовав в одном норвежском порту к югу от Дронтгейма, на следующий год отправился в Англию и пропал без вести.[40]

Аделунг[41] к этому путешествию прибавляет два любопытных письма: одно от славного того времени географа Меркатора к не менее славному Гаклюйту, другое к Меркатору от некоего Балаха. Письма эти изображают нам понятия ученых того века о положении северных стран, а последнее сверх того свидетельствует, что россияне в XVI столетии помышляли уже вступить вместе с другими народами на поприще морских открытий. По этим причинам поместил я в конце этого обозрения сокращенный его перевод.

Новая неудача надолго отклонила помыслы англичан от северо-восточного прохода. Нельзя не удивиться, что неуспешные поиски его в узком и неглубоком проливе, каков есть Югорский Шар, где льды необходимо должны часто спираться, так скоро лишило их всей надежды и что никому не пришла мысль попытаться обойти с запада и севера новооткрытую ими землю, где море несравненно глубже, просторнее и, следовательно, успех должен бы быть вероятнее. Причиной тому были, без сомнения, как недостаток средств, так как все совершенные доселе путешествия снаряжены были на средства частных людей, так и то, что подобное предприятие на северо-западе обещало лучший успех. Соперники англичан на море, голландцы, только что освободившись из-под утеснительного правления Филиппа II, принялись за это дело с большей основательностью.

В. Баренц

1594. Най и Баренц. Еще в 1593 году некоторые миддельбургские купцы, между которыми главнейший был Балтазар Мушерон, составили Общество для снаряжения на этот предмет одного корабля.[42] Примеру их последовали энкгейзенские купцы, с помощью Генеральных Штатов и принца Мавриция Нассавского, как генерал-адмирала; а потом и амстердамские, побуждаемые к тому славным того времени космографом Планцием.[43] Миддельбургским кораблем «Лебедь» командовал Корнелис Корнелиссон Най, бывший некоторое время в России по поручениям Мушерона; ему приданы были для переводов купец Франц Деладаль, знавший хорошо русский язык, и некто Христофор Сплиндлер, урожденный славянин. Энкгейзенский корабль «Меркурий» вверен был Брандту Исбранту (иначе Брандт Тетгалес); на нем был суперкаргом[44] Иоанн Гуго фон Линшотен, описавший подробно плавание этих судов. Капитаном амстердамского корабля «Посланник» был Вильгельм Баренц фон дер Схеллинг, гражданин амстердамский, искусный и опытный мореход; ему дана была еще небольшая шеллингская рыбачья яхта. Путешествие последнего описано Герардом де Вером. Экспедиция эта должна была действовать раздельно. Первым двум судам, под начальством Ная, положено было, по примеру англичан, искать проход между островом Вайгач и материковым берегом; а Баренц с другими двумя должен был плыть севернее Новой Земли, по совету Планция, считавшего, что этим только путем есть возможность обрести северо-восточный проход.

5 июля 1594 года Най со своим отрядом отправился из Текселя в море, назначив Баренцу, который еще не совсем был готов, встречу за островом Кильдиным. Первый прибыл сюда 21-го, а последний 23 июня. 29 июня Баренц отправился в путь к северо-востоку. 4 июля усмотрел он землю, «называемую россиянами Новой Землею», а ночью прибыл к ровному, далеко от берега выдающемуся мысу, который назвал Langenefs. По «восточную сторону этого мыса, в большой губе, выезжал он на берег, но не нашел людей, а только следы их пребывания. Широта этого места 73°15′. Отсюда поплыл он далее и, миновав мыс Lagenhoeck (no другим Саро Вахо), от Лангенеса в четырех милях[45] лежащий, достиг губы Lomsbay, пятью милями находящуюся далее и названную так по птицам, по-голландски называемым Lommen,[46] которых найдено тут великое множество. Птицы эти довольно велики, но имеют столь малые крылья, что нельзя понять, как они могут держаться в воздухе. Они вьют гнезда на отрубах скал, для безопасности от зверей, и кладут только по одному яйцу; людей они так мало боятся, что когда одних берут из гнезд, то другие спокойно остаются сидеть на местах. В этой большой губе под западным берегом есть безопасная гавань глубиной шесть, семь и восемь сажен. Голландцы выезжали в ней на берег и поставили знак из старой мачты, тут же ими найденной. Широта Lomsbay 74°20′. Между западной оконечностью Lomsbay и Langenefs нашли они две губы. От Lomsbay к северу открыли остров Адмиралтейства, восточная сторона которого окружена мелями. Остров этот следует обходить на большом расстоянии, потому что вблизи него глубины весьма переменны: вслед за 10-саженными оказываются 6-саженные, потом опять 10–12 и более. 6 июля в полночь прибыли к Черному мысу (Swartenhoeck), лежащему на широте 75°20′. Около восьми миль далее нашли остров Вильгельма, на котором было много выкидного леса и моржей – престранных и сильных морских чудовищ (seer wonderbare en stercke Zeeronsters). Баренц измерил в этом месте большим квадрантом высоты солнца и нашел широту места 75°55′. 9 июля стали они на якоре за островом Вильгельма в губе, названной ими Beeren-fort. 10 числа подошли к Крестовому острову (Kruys Eylant), названному так по двум большим крестам, стоявшим на нем; в острове есть небольшая заводь, где гребным судам можно приставать. Остров этот совершенно гол; лежит слишком в двух милях от материкового берега и имеет длины около полумили с запада на восток. От обеих его оконечностей простираются в море рифы. Около 8 миль далее лежит мыс Нассавский (Hoeck van Nafsau), низменный и ровный, которого также следует опасаться. Проплыв отсюда к OtS и OSO пять миль, увидали они к NOtO берег. Полагая, что это какой-нибудь остров, различный от Новой Земли, легли они в ту сторону; но ветер внезапно усилился так, что они 16 часов должны были дрейфовать без парусов. В эту бурю потеряли они гребное судно, которое залило волнами. 13 числа встретили столько льда, сколько только с марса видеть можно было. Лавируя между этим льдом и берегом Новой Земли, подошли они 26 июля к мысу Утешения (Troosthoeck), 29 числа были на широте 77°, и тогда севернейший мыс Новой Земли, называемый Ледяным (Yshoeck), лежал от них прямо на восток. Тут попались им на берегу камешки, блестевшие, как золото, которые по этой причине и были названы золотыми (Goutsteen). 31 июля достигли они островов Оранских. Видя, наконец, что, невзирая на все труды, невозможно им будет пробраться сквозь окружавший их лед и что, сверх того, и люди становятся беспокойны и недовольны, решился Баренц возвратиться с тем, чтобы, соединясь с другими судами, узнать от них, не нашли ли они в той стороне прохода.

1 августа поплыли они обратно к западу; миновали Ледяной мыс, мыс Утешения, Нассавский и прочие места, прежде виденные[47] ими, и 8 числа подошли к небольшому островку, около полумили от берега лежащему, который они, по причине черной его вершины, назвали Черным (het Swarte Eylant). Тут обсервовал Баренц широту 71°20′. За островком был большой залив, по мнению Баренца, тот самый, куда прежде его заходил Оливьер Беннель (Olivier Bennel) и который называется Constint Sarck (по другим Constant Serack). В трех милях от Черного островка нашли они низменный мыс с крестом, названный по этой причине Крестовым (Kruyshoeck); 4 мили далее другой низменный же мыс, названный Пятым или мысом Св. Лаврентия (Vyfde of S. Laurent’s hoeck), за которым находился большой залив. Еще тремя милями далее открыли мыс Schanshoeck,[48] к которому вплоть лежит низменный черный камень, и на нем крест. Тут съезжали они на берег и нашли зарытые шесть кулей ржаной муки и кучу камней и заключили, что в этом месте должны были быть люди, убежавшие от них. На фальконетный выстрел оттуда стоял другой крест, а возле него три деревянных дома, построенных по образу северных жителей, в которых лежало множество разобранных бочек, из чего они заключили, что тут должна была производиться ловля семги. Тут же стояли на земле пять или шесть гробов, возле могил, наполненных каменьями, и обломки русского судна 44 футов длиной по килю. Находящейся в этом месте, безопасной при всех ветрах гавани дали они название Мучной (Meelhaven) по причине найденной муки. Между этой гаванью и мысом Schanhoeck лежит губа Св. Лаврентия, столь же безопасная при северо-восточных и северо-западных ветрах. Широта этого места 70°45′. Проплыв 10 милями далее, прибыли они 12 августа к двум островкам, названным островками Св. Клары (S. Clare), из которых крайний лежит в одной миле от берега. Встреченный тут в большом количестве лед заставил их удалиться к SW.[49] 15 числа определил Баренц широту места 69°15′; проплыв после того к востоку 2 мили, пришел он к островам Матвееву и Долгому (голландцы пишут Matfloe en Delgoye), где встретился с отрядом Корнелиса Ная, который в тот же день прибыл от Вайгача и думал, что Баренц обошел вокруг всей Новой Земли.

По нынешним нашим сведениям о Новой Земле не трудно нам будет следовать шаг за шагом по пути Баренца. Первый пункт берега, им увиденный, мыс Langenefs может быть только Сухой Нос, лежащий на широте 73°46′, поскольку южнее, на пространстве слишком 60 миль, т. е. до мыса Бритвина, нет ни одного мыса, который бы можно было назвать ровным, далеко выдающимся в море; а севернее нельзя его искать потому, что погрешность в широте, простирающаяся и теперь до половины градуса, была бы тогда еще более. Что широта Langenefs в повествовании Девера показана слишком малой, явствует из самого повествования: широта Lomsbay определена 74°20′; расстояние от Langenefs девять миль; отнеся все это расстояние на широту, выйдет широта Langenefs 73°44′, все еще 29 минутами большая указанной в повествовании. То же доказывает и карта, к этому приложенная, на которой Langenefs означен совершенно в одной широте с Сухим Носом.

Большая губа по восточную сторону Лангенеса есть губа Софронова.

Lomsbay есть губа Крестовая, лежащая на широте 74°20′ и в 81/2 немецких милях от Сухого Носа. На южном ее берегу есть гора с несколькими уступами, на которых ютится множество всякого рода морских птиц. Все это совершенно соответствует показаниям Баренца.

В острове Адмиралтейства, по расстоянию его от Lomsbay, а тем более по мелям, его окружающим, нельзя не узнать острова Глазова или Подшивалова, промышленников наших.

Остров Вильгельма есть один из Горбовых островов, a Beeren-fort – Горбовое становище. Широта острова Вильгельма определена в 1822 году 75°45′, 10′ меньше Баренцевой.

Остров Крестовый и мыс Нассавский под этими же названиями нанесены на новейшей нашей карте. Первый весьма легко было узнать по обстоятельному описанию Баренца. Он принадлежит, может быть, к островам, называемым промышленниками Богатыми. Широта последнего определена 76°34′.

Существование земли, будто бы виденной голландцами к востоку от мыса Нассавского, весьма сомнительно. Они сами о ней слегка только, а в следующее путешествие и совсем не упоминают. Может статься, видели они какой-нибудь выдавшийся мыс Новой Земли; а еще вероятнее, что скопившийся туман приняли за землю.

Ледяной мыс должен быть тот самый, который промышленники Ледяным же, иначе Орлом, называют.[50] Расстояние его от северо-восточной оконечности Новой Земли (которую россияне Доходами, голландцы мысом Желания именуют[51]) по рассказам промышленников 100 верст, по голландским картам 110 верст. Большие ледники (glaciers) на нем могли быть причиной того, что как голландцами, так и русскими дано ему одно название.

Оранские острова, как дальнейшие к северо-востоку, есть, без сомнения, остров Максимков, русских промышленников, лежащий близ Доходов.[52] Остров Максимок, расположенный на аделунговой карте на широте 741/2° и перешедший с нее на многие другие карты, в том числе и на русские,[53] есть, по всей вероятности, не что иное, как этот Максимков остров. Витсен говорит о нем: «остров Максимко или Максимок, лежащий в виду Новой Земли, есть дальнейшее место из посещаемых россиянами для звериных промыслов». Это доказывает, что мнимый остров Максимок есть точно остров, лежащий против мыса Доходы. Далее: «некоторый русский мореход рассказывал мне, что он во время сильной бури от О в трое суток придрейфовал к Иоканским островам; а двоих товарищей его в то же время принесло к острову Нагелю (Нокуеву)[54]». Этого не могло бы случиться, если б остров Максимок лежал действительно по восточную сторону Новой Земли.

Черный остров Баренца есть остров Подрезов, лежащий в северном устье Костина Шара. Широта его 71°28′, 8′ большая найденной Баренцем; величина его, положение от берега и наружный вид в точности соответствуют описанию Баренца. После этого само собой объяснится, что следует разуметь под названиями: Constint Sarck, Constant Serach, Costine Sarca и прочее, над которым разные писатели столько ломали себе головы. Аделунг считает это островом. Форстер нисколько не сомневается, что Bennel был англичанин и что Constint Sarch есть не что иное, как Constant Search (постоянный поиск); но признается в неведении, когда и зачем Bennel туда приходил. За Форстером и Барро говорит утвердительно же, что англичанин Brunell открыл и назвал губу Costine Sarca; думает только, что это должно быть Coastin Search (прибрежный поиск).[55] Витсен, прилежный собиратель сведений о северо-восточном крае, слышал, вероятно, настоящее название Костина Шара, но смешав Шар и Царь, называет пролив сей Царем Константином![56]

Крестовый мыс есть Междушарского острова мыс Шадровский, лежащий в трех милях (немецких) от острова Подрезова; на нем и ныне стоит крест. Мыс Св. Лаврентия есть или Бобрычевский или Костин Нос, лежащие в 41/2 милях от Шадровского. За этим мысом простирается южное устье Костина Шара, которое есть упоминаемый голландцами большой залив.

Schanshoeck есть Мучной Нос, лежащий в 21/2 милях от Костина Носа и составляющий западную оконечность губы Строгановской; Meelhaven – Васильево становище, вдающееся из этой последней к северо-востоку, а губа Св. Лаврентия есть губа Строгановская. В губе этой находятся поныне следы строений, в которых, по преданиям, обитали некогда новгородцы Строгановы, от которых и происходит название губы. Нет сомнения, что строения эти те же самые, которые были найдены голландцами. Строгановы, по всей вероятности, тогда уже не существовали.

Островам Св. Клары соответствуют острова Саханинские. Они лежат от Мучного Носа в 101/2 милях; расстояние крайнего из них от берега равно одной миле; все совершенно так, как нашел Баренц.

Вынесенные, как и ныне весьма часто бывает, из Карских ворот великие массы льда, остановив его в этом месте, не допустили до южнейшей оконечности Новой Земли и заставили плыть к островам Матвееву и Долгому.

Достойно примечания, что на обратном пути Баренц миновал пролив, простирающийся прямо к востоку, открытие которого было бы по этой причине для него весьма важно, я говорю о Маточкине Шаре. В 1821 году узнали и мы на опыте, что пролив этот и в умеренном от берега расстоянии весьма трудно приметить, но Баренц, сверх того, между широтами 74 и 72° плыл, кажется, в расстоянии от берега больше обыкновенного, потому что от Langenefs до Черного острова не упоминает ни об одном мысе, ни об одной губе, ни об одном острове. На карте его берег между этими пунктами простирается почти прямой чертой, хотя он в самом деле образует тут два обширных залива. Как бы скорбел Баренц, если б знал о своей ошибке!

Обратимся теперь к плаванию Ная.

Первая карта Новой Земли, составленная по результатам плавания В. Баренца. 1598 год

Расставшись с Баренцем, остался он еще четыре дня за островом Кильдином (голландцы пишут Kilduyn). Вместе с ним лежали там на якоре два датских судна. Начальник одного из них, выдававший себя за датского офицера, требовал от них паспорта, но, получив отказ, оставил их в покое. Россияне были уже тогда господами того края и имели там чиновника, собиравшего пошлины на царя. Чиновник этот, ожидая тщетно от голландцев подарки за право ловить рыбу, хотел им это запретить; это подало повод к несогласиям, которые однако же были окончены дружелюбно. Россияне и лопари в то время, подобно как и ныне, приезжали туда только на лето; осенью же возвращались, первые в Белое море, последние – в свои тундры.[57]

Встреча голландских моряков с поморами

Широта этого места определена 69°40′.

2 июля снялись Наевы суда с якоря и направили путь к востоку.[58] 5-го встретили весьма много льда и несколько раз принимали скопившийся туман за берег; широта по наблюдению 71°20′. Солнце находилось на SSW, прежде нежели достигало наибольшей своей высоты. 7 числа увидели они канинский берег. В следующие два дня встречали опять множество льда, который выплывал из губы, лежащей между Каниным и Святым Носом (Чешская губа), и спирался у острова Колгуева, а особенно на мелях, от южной его оконечности к OtS простирающихся (Плоские Кошки), где он большими грудами был нагроможден. 9 числа подошли они к берегу Святого Носа и, продолжая путь к NO, остановились 10-го на якоре за островом Токсаром (‘t Eylant Toxar). В этом месте встретились они с одной русской ладьей, шедшей в Печору, к которой на другой день присоединились еще три. Мореходы, бывшие на этих ладьях, уверяли голландцев, что у Вайгача встретят они непреодолимые препятствия: одни говорили, что пролив мелок и всегда почти покрыт льдом, что он усеян множеством камней, делающих проход невозможным; другие утверждали, что хотя пройти этим проливом и можно, но что множество в нем китов и моржей часто окружают и разбивают корабли; что недавно еще, по повелению царя, посланы были туда три ладьи, которые, не сделав ничего, погибли во льду со всеми почти людьми, кроме весьма немногих, которым удалось спастись на берег с этим печальным известием. Голландцы не верили этим рассказам, считая их выдуманными для того только, чтоб отклонить их от предприятия.

Широту острова Токсара определили они 68°30′.

Поставив на пригорке крест с надписью в знак своего пребывания, голландцы оставили остров Токсар 16 июля и поплыли далее. Погода была так тепла, как в Голландии в каникулы, и комары беспокоили их чрезвычайно. Следуя вдоль берега, низменного и песчаного, простиравшегося к О и OtN, миновали они речку Колоколкову (Colocolcova), узкую и извилистую. Русские рыбаки, плывшие с ладьей, взялись показать им дорогу, и 17 июля вошли вместе с ними в речку Песчанку (Pitzano), которая оказалась также мелкой и неудобной. Тут узнали голландцы, что до реки Печоры, на расстоянии 11 миль, встретят они много мелей, но, миновав их, найдут большую глубину, а у острова Варандея, который на картах называется Олгейм (Olgijm), хорошую гавань, 18 числа вошли они в Печору и бросили на 6 саженях глубины якорь, чтобы переждать сильную бурю от О; на рассвете поднялся северный ветер, и они продолжали путь свой к востоку, а 21 числа, по счислению в 30 милях от Печоры, увидели берег острова Вайгач; море было покрыто множеством плавающего леса, между которым видны были целые деревья. Морская вода была так мутна, как в канаве (als dat van de Slooten in Hollant). Приблизясь к берегу, простиравшемуся между N и NNW, усмотрели они у самой воды два креста, которые, как после оказалось, были русские. В этом месте останавливались они на короткое время на якоре на 10 саженях глубины и нашли широту 69°45′. 22 числа пришли к другому мысу, в 5 милях к SO от первого, против которого лежали четыре или пять островков, на одном из которых стояли два креста. Тремя милями далее открылся им пролив около мили шириной, посреди которого лежал остров. Линшотен утверждал, что это тот самый пролив, который отделяет Вайгач от твердой земли; но адмирал Най, хотя и не мог прямо ему противоречить, приказал исследовать берег еще далее к югу, чтобы более в том увериться. Проплыв в ту сторону 10 или 11 миль, до широты 69°13′, и найдя, что берег уклоняется к западу и глубина становится менее, возвратились они к прежде найденному проливу. В этот день (23 числа) солнце в первый раз закатилось на NNO, но вскоре потом опять взошло на NOtN. Войдя в пролив, нашли они глубину от 10 до 5 сажен, почему стали на якорь и послали вперед гребные суда для промера, которые возвратились с радостной вестью, что далее к востоку глубина более, вода синее и солонее, и следовательно, нет сомнения, что в той стороне найдут они открытое море. В надежде этой утверждало их также и сильное течение с востока, приносившее с собой множество льда, который подвергал суда их немалой опасности. Убедившись, что находятся в проливе, дали они ему название Нассавского (De Straet van Nafsouw), в честь принца Мавриция Оранского Южный берег пролива назвали Новой Вестфризландией, а остров Вайгач – Енкгейзенским островом. На берегу последнего нашли они до 400 деревянных болванов весьма грубой работы, которые должны были изображать мужчин и женщин. Полагая, что местные жители изображениям этим поклоняются, назвали они то место мысом Идолов (Afgodenhoeck). Широту определили здесь 69°43′. Другому мысу, лежащему от него в двух милях к востоку, дали они название Крестового, потому что на нем найден большой крест; еще один мыс, лежащий в трех милях от Крестового, назвали Спорным (Twisthoeck) по причине спора, происшедшего между ними о том, кончается ли тут пролив или нет. Оконечность материкового берега, лежащую против этого мыса, на которой была поставлена бочка, назвали по этой причине Бочечной (Tonhoeck), а небольшой островок поблизости ее назвали Мальсон, по имени одного из главных снарядителей экспедиции. 1 августа продолжали они путь по проливу, и в тот же день вышли из него в обширное море, которое назвали Новым Северным (hieuwe Noort Zee). Проплыв около четырех миль, встретили они множество льда, с которым двое суток боролись с великой опасностью и уже решились возвратиться назад, как открыли островок, за которым могли на пяти саженях глубины безопасно лечь на якорь. Остров этот, лежащий около четырех миль от острова Мальсона, назвали они островом Штатов (het Staaten Eylant); длина его около мили, расстояние от берега с полмили. Они нашли на нем, подобно как и на острове Мальсон, много горного хрусталя, которого некоторые кусочки походили на шлифовальный алмаз. После того как простояли шесть дней они за этим островом, показалось им море свободнейшим ото льда, почему и решились они 9 августа снова пуститься в путь. Выйдя из-за острова и удалясь от берега на восемь миль, нашли они глубину 132 сажени, грунт илистый. Вскоре повстречался им опять лед, который они, однако же, миновали благополучно и продолжали плыть между OtN и OtS. Пройдя в эту сторону 37 или 38 миль, увидели они низменный и ровный, как будто по шнуру отрезанный, берег, простиравшийся с северо-запада на северо-восток; глубина была только семь сажен. К югу от них лежал залив, в который должна была впадать большая река, а в пяти милях от нее другая; эти две реки назвали они по именам судов своих «Меркурий» и «Лебедь». Наиболее далекий берег, видимый к северо-востоку, находился от пролива Нассавского не менее как в 50 милях; из чего и заключили они, что упомянутая большая река не могла быть иная, как Обь; что берег простирается прямо к мысу Табину (Tabijn) и от него без всяких изгибов прямо к Китаю; и что, следовательно, им ничего более открывать не остается. А так как сверх того приближалось уже осеннее время, то и решили они, с общего совета, возвратиться с этой доброй вестью в отечество, назвав берег, между Нассавским проливом и рекой Обь заключенный, Новой Голландией. На другой день, 12 августа, наблюдали они широту 71°10′. 13 числа на том месте, где прежде остановил их почти непроходимый лед, не видели они, к удивлению своему, ни одного куска; 15-го прошли опять сквозь Нассавский пролив и к западу от него в 11 или 12 милях нашли три острова, у которых, как выше сказано, встретились с отрядом Баренца. Северный из этих островов назвали они, в честь принца Оранского, островом Мавриция; средний, в честь принца Вильгельма Оранского, островом Оранским; а южный, о котором не знали точно, остров ли это или материковый берег, Новой Вальхеренской землей (Nieuwe landt van Walcheren). Берега первого покрыты были выкидным лесом; они нашли там обломки русской ладьи, около 38 футов длиной, и целые деревья по 60 футов длиною; также множество крестов, из которых один с удивительным искусством украшен был русскими письменами (soo kunstigh met Rufsche letteren verciert, dat het een wonder kan strecken). 18 числа оба отряда начали вместе обратный путь в Голландию. 20-го корабли «Лебедь» и «Меркурий» набежали на мель (вероятно, на Гуляевы Кошки) и едва избегли крушения; 24-го прибыли в Вардгоус, а 16 сентября в Тексель.

Частые сношения голландцев в продолжение плавания с русскими мореходами и прибрежными жителями, от которых они узнавали названия мест, посещенных ими, дают нам возможность следовать с точностью по пути их. В самом деле встречается только затруднение в названии острова Токсара. Между Святым Носом и Колоколковским могли они лежать на якоре только за островом Простым, и потому нет сомнения, что остров этот есть тот самый, который они называют Токсаром. Последнее название, вероятно, основано на каком-нибудь недоразумении. Пролив, отделяющий остров этот от берега, называется Межшарье; оба устья этого пролива называются Шарами; возможно, что голландцы, расспрашивая русских мореходов об острове, услышали слова: тот Шар, тож Шар и т. п. и, приняв это за имя острова, составили свой Токсар.[59] Небольшие речки Колоколкова, или Колоколковица, и Песчанка находятся между островом Простым и устьем реки Печора.

Мыс острова Вайгач, у которого они в первый раз стояли на якоре, судя по расстоянию его от Югорского Шара, есть, вероятно, Нос Лемчек, за которым простирается обширная Лемчекская губа. Широта этого мыса нам достоверно не известна; но взяв со старинных наших карт разность широты между ним и Югорским Шаром и приложив ее к известной широте последнего, получим 69°45′, точно ту же широту, какую нашли голландцы.

Мыс Идолов (Afgodenhoeck) есть, без сомнения, Болванский Нос, на котором был и Бурро в 1556 году; найденное тут самоедское мольбище существует и поныне. Широта этого мыса только на 3′ менее против определения голландцев.

Пролив, названный голландцами Нассавским, есть Югорский Шар; в последние времена известен он был вообще под именем Вайгацкого, Вайгатского, или Вайгата. Имя это, подобно как и название Шпицбергенского и Гренландского Вайгата, производили от голландских слов waaien – «дуть» и gat – «ворота», утверждая, что оно дано проливу этому потому, что ветры дуют в нем с великой силой. Другие, вместо слова waaien, принимали weihen – «святить», и делали таким образом из Вайгата Святой пролив. Неосновательность того и другого словопроизведения нетрудно доказать тем, во-первых, что настоящее название есть Вайгач, а не Вейгат, и что оно принадлежит одному только острову, а не проливу; и, во-вторых, тем, что оно было уже известно за 40 лет до первого путешествия голландцев к северо-востоку.

Слово Вайгат принято было уже позднее, когда пришло в мысль сделать его голландским; первые же мореплаватели все без исключения писали Вайгац (Waigatz). Они русское «ч» переменяли обыкновенно в «tz». Печора – писали Pittzora; Песчанка – Pitzana и т. п. Итак, если б нам и неизвестно было настоящее название, то по аналогии следовало бы принять Waigatz за Вайгач. По острову называли они и пролив, отделяющий его от материка, Вайгацем; упоминают, однако же, что на месте называется он иначе.[60] Нет сомнения, что это иное название, упоминаемое ими, есть то же самое, какое употребляется и ныне, а именно Югорский Шар. Итак, те самые мореплаватели, которым приписывали изобретение слова Вайгач, доказывают нам, что пролив Вайгацкий, или Вайгат, не существовал в XVI веке, подобно как и ныне не существует. Невзирая, однако же, на то, некоторые российские писатели, которым хорошо известны были настоящие названия обоих проливов, омывающих остров Вайгач, покорствуя обыкновению, принимали название Вайгачского пролива, разумея, однако же, под ним все пространство моря, Новую Землю от материка отделяющее, и разделяя пролив этот на два рукава: Ворота и Югорский Шар. Но допуская столь произвольные положения, вводится бесконечная запутанность в гидрографической номенклатуре: так как столь же справедливо можем мы назвать пролив, отделяющий Ютландию от Швеции, Зееландским, а Зунд и Бельты – его рукавами, и т. д.

Форстер, сколько мне известно, первый отверг голландское происхождение слова Вайгач или Вайгац, потому что Бурро в 1556 году такое уже знал. Но, не довольствуясь тем, хотел он еще объяснить настоящее его происхождение. Мыс Идолов (Afgodenhoeck) облегчил ему этот труд. «По-славянски, – говорит он, – ваять значит резать, делать идолов; следственно, Ваятый Нос будет значить Резной мыс, мыс Идолов; и вот, кажется, истинное начало слова: Вайгац, которое по-настоящему есть Ваятельствой пролив, пролив Идолов». Форстер был так уверен в истине своей догадки, что в другом месте говорит утвердительно, что русские Afgodenhoeck называют Ваятый Нос. Столь чудное толкование слова Вайгач нашло, однако же, последователей не только между иностранными, но даже и между русскими писателями.[61] Если б нужно было опровергнуть его, то довольно бы сказать, что русские мыс Afgodenhoeck никогда не называли Вайгат, но именуют Болванским.

Откуда же происходит слово Вайгач? Вопрос этот решить столь же трудно, как и подобные о словах Колгуев, Нокуев, Кильдин, Варандей и множестве других названий, которые есть, вероятно, остатки языков, истребившихся вместе с народами, которые говорили ими.[62] Витсен пишет, что остров Вайгач называется так по имени некоего Ивана Вайгача. Это весьма вероятно; жаль только, что он не уведомляет нас, кто был этот Вайгач и по какому случаю остров назван его именем.

Крестовый мыс (Kruyshoeck) есть, без сомнения, Сухой Нос; Спорный мыс (Twisthoeck) – Кониной Нос или Конь-камень; остров Мальсон – Сокольи Луды.

Остров Штатов есть Мясной остров, лежащий по карте лейтенанта Муравьева в двух милях от устья Югорского Шара. Кроме этого острова, нет другого на всем пространстве от Югорского Шара до реки Кары, за которым бы можно было лежать на якоре.

Судя по направлению берега, малой глубине и широте, обсервованной 12 августа, то, что голландцы приняли за реку Обь, была Мутная губа. Какие реки назвали они по именам судов своих, отгадать трудно по неполноте их описания.

Остров Мавриция, найденный и названный ими на обратном пути, есть остров Долгий. План его, приложенный к их путешествию,[63] не оставляет в том сомнения. Остров Оранский есть Большой Зеленец; а Новая Вальхеренская Земля – низменный берег Мединского Заворота, который им не мудрено было почитать островом. Следственно, Матвеев остров был им (по крайней мере Линшотену) в это время неизвестен. Широта Долгого острова, найденная Баренцом, совершенно сходна с новейшими определениями.

В этом последнем путешествии встречаются два любопытных обстоятельства в физическом отношении. 5 июля мореплаватели пеленговали солнце на SSW по компасу, прежде еще прихода его на меридиан. 23 июля находилось оно на полуночном меридиане между NNO и NOtN. Если б на наблюдения эти, впрочем сходные, можно было совершенно положиться, то следовало бы из них, что в конце XVI столетия между Каниным Носом и островом Вайгач склонение компаса было от 2 до 21/2 румбов западное, и что с тех пор переменилось оно около 3 румбов к востоку. Законы вековых изменений склонения магнитной стрелки нам столь мало еще известны, что необыкновенного этого вывода нельзя решительно приписать недостатку компасов или наблюдений голландцев.

1595. Най, Тетгалес и прочие. Известие, привезенное в Голландию экспедицией Ная, а особенно историографом ее Линшотеном, о несомненной возможности плаваний в Китай через северо-восток, принято было с восторгом, и до такой степени возбудило предприимчивость голландцев, что в следующем году (1595) собрался для этого новый флот, состоявший из семи кораблей, в снаряжении которого участвовали и Генеральные Штаты и принц Мавриций Оранский. Адмиралом этого флота был по-прежнему Корнелис Най; вице-адмиралом Брандт Тетгалес; капитанами остальных судов»: Вильгельм Баренц, Ламберт Оом, Томас Виллемсон, Гарман Янсон и Генрих Гартман. Обер-комиссарами со стороны Генеральных Штатов были Линшотен и де-ла-Даль, а от разных купеческих компаний, сверх этих двух, еще Гемскерк, Рип и Бейс (Buys). Переводчиком упомянутый выше славянин Сплиндлер. По причине разных препятствий не успели они отправиться в море прежде 2 июля; 7 августа обогнули Нордкап, а 17-го встретили множество сплошного льда. Они считали себя тогда на широте 701/2° и в расстоянии 12–13 миль от Новой Земли. Пробираясь сквозь него с великой опасностью, прибыли они на другой день к острову Долгому, а 19 числа к Югорскому Шару, который совершенно был затерт льдом. Они вынуждены были укрыться под берегом острова Вайгач, где простояли шесть дней. Тут видели две русские ладьи, из которых одна была из Пинеги. Мореходы с нее рассказывали им, между прочим, что из Холмогор ежегодно несколько ладей ходят в реку Обь и далее до реки Гиллиси (Енисей),[64] где торгуют сукном и другими товарами; что жители этой реки, подобно им, греческие христиане, и прочее. Самоеды, с которыми им после встретиться случилось, подтвердили известие это. 25 числа попытались голландцы проплыть несколько к востоку, но встретили столько льда, что вынуждены были с поспешностью возвратиться на прежнее место. 2 сентября лед несколько разнесло; они опять под парусами вошли наконец в Новое Северное море, но тут встретили еще сильнейший лед и едва успели укрыться за островом Штатов (Мясным), где их совершенно окружило льдом. 8 числа собран был совет из главнейших особ во флоте, на котором адмирал и большая часть других решили, что, по причине непреодолимых препятствий и позднего времени, не остается им ничего иного, как возвратиться в отечество. Один Баренц был против этого; он думал, что следует сделать попытку пройти к северу от Новой Земли или же, оставшись, прозимовать на месте и продолжать плавание в следующем году. Ему сказано было, что если он хочет, то может исполнить это один и на собственную свою ответственность. Кажется, что смелое предложение его весьма не понравилось прочим. Следуя большинству голосов, решили они отправиться в обратный путь; и едва к 10 числу могли войти снова в Югорский Шар. 11-го решились сделать еще одну попытку, которая была также безуспешна. Наконец 15-го собран был опять совет на адмиральском корабле, где составлен и подписан всеми, кроме Баренца, акт, по которому весь флот немедленно направился в отечество. После многих опасностей, изнуренные трудами и цингой, благополучно прибыли они туда все в разные времена, с 26 октября по 10 ноября.[65]

Второе путешествие это, предпринятое со столь большими средствами и обещавшее так много, кончилось совершенно безуспешно: голландцы не открыли ни одного прежде не виданного пункта берега. Правительство их не решалось более делать попыток на общественные средства, но обещало, однако, частным людям значительное вознаграждение за открытие искомого пути.

1596. Гемскерк и Pun. Поощренный этим амстердамский магистрат решился снарядить в 1596 году два корабля. Капитаном одного и комиссаром от купечества был Яков Гемскерк; обер-штурманом у него Баренц. Другим кораблем начальствовал Корнелий Рип. 10 мая отплыли оба корабля из Амстердама, а 18-го из Флиланда. 4 июня изумились они, увидя около солнца несколько других солнц, соединенных радугами. Это были парагелии. Они находились тогда на широте 71°. Тут начались разногласия между Рипом и Баренцем,[66] окончившиеся впоследствии разлучением обоих судов. Последний утверждал, что они слишком далеко находятся к западу и должны плыть восточнее; но первый возражал, что он не имеет намерения плыть к Вайгачу. В следующие дни встречали они множество льда, сквозь который с трудом пробирались; 9 числа открыли они высокий остров, лежащий на широте 74°30′. Удачная охота на огромного белого медведя дала им мысль назвать этот остров Медвежьим.[67] В этом месте произошел опять жаркий спор между обоими обер-штурманами о выгоднейшем для них пути. Баренц должен был уступить Рипу, и они, снявшись 13 июня с якоря, поплыли к северу, 19-го на широте 80°11′ открыли высокую землю, впоследствии названную Шпицбергеном. Голландцы думали, что это часть Гренландии. Лед заставил их возвратиться к югу. 1 июля находились они опять у острова Медвежий и, все еще расходясь во мнениях, решили, наконец, разлучиться. Рип надеялся отыскать проход к востоку от найденной им земли, а Баренц направил путь к Новой Земле, которую усмотрел 17 июля на широте 74°40′. 18 числа миновал остров Адмиралтейства, а 19-го стал на якорь под островом Крестовым, ибо лед не позволял продолжать путь. 5 августа, не видя более льда, вступил он опять под паруса; 7-го прошел мыс Утешения (Hoeck van Troost) и, встретив лед, привязался к огромной льдине, углублявшейся на 36 сажен и возвышавшейся над водой на 16 сажен. Беспрерывно борясь со льдом, достиг он 15 числа Оранских островов, а 19-го мыса Желания (Hoeck van Begeerte). Отсюда направил курс к SO; 21 числа лед вынудил его укрыться в Ледяной гавани (Yshaven). Одна льдина в этом месте, более 10 сажен вышиной, покрыта была землей, на которой найдено было до 40 птичьих яиц. В следующие дни старались они всячески выбраться из этой гавани, но тщетно. 24 числа нанесло еще более льда, которым сломало руль и раздавило шлюпку. 25-го вынесло течением большую часть льда из гавани; они поспешили поднять паруса, надеясь, что возможно будет, обогнув мыс Желания, возвратиться в отечество, но на другой день их опять совершенно затерло льдом, так что они вынуждены были остаться тут зимовать.

Дом, в котором зимовали в 1596/97 году участники экспедиции Баренца

Гравюра из книги Г. де Веера. 1600

Корабль их в скором времени совсем раздавило льдами. К счастью, нашли они на берегу множество выкинутого леса, из которого смогли кое-как построить себе хижинку. Они ее обили досками от внешней обшивки своего корабля. Посреди сделали очаг, а в крыше – отверстие для выпуска дыма. С корабля удалось им спасти некоторую часть припасов, инструментов и оружия, так что жалкое существование их на продолжительную зиму было несколько обеспечено. Но чего не должны были перенести в это время эти страдальцы? Жестокие морозы и ужасные вьюги, которыми хижинку их совершенно заносило, не позволяли им выходить на воздух по целым неделям; а когда они и могли покидать свою темницу, то подвергались великой опасности из-за белых медведей. Термометрических наблюдений они не делали, и потому нельзя определить с точностью степень холода, испытанного ими. Повествуется только, что крепчайшие вино и пиво у них в комнате замерзали. Постели покрывались льдом на два пальца толщины; часы остановились, и вынудили их замечать время по 12-часовой склянке.[68] Они поддерживали беспрерывный огонь в очаге; дрова для этого должны были собирать по берегу на большом расстоянии. Однажды, чтобы избавиться от этой тягостной работы, решились они употребить каменный уголь, оставшийся на корабле; но чад от него едва многим из них не стоил жизни. 4 ноября скрылось солнце за горизонт и их окружила безрассветная ночь; вместо этого луна, имевшая тогда большое северное склонение, светила им некоторое время беспрерывно. Белые медведи с заходом солнца уснули зимним сном; вместо них появились в великом множестве песцы, которых голландцы ловили в западни; мясо их с удовольствием употребляли в пищу, а шкурами одевались. Добытые медведи доставляли им сало на освещение их хижины и теплые покрывала. Печень животных этих находили они вкусной, но вредной пищей. Евшие ее делались больными, и кожа их сходила после струпьями. По предписанию лекаря, брали они часто теплые ванны в приготовленной для того винной бочке, которые заметно подкрепляли их.

Белые медведи

Невзирая на бедственное положение свое, сохраняли они свойственную мореходам твердость духа, нимало не предаваясь отчаянью; когда только погода позволяла выходить им на воздух, упражнялись они в бегании, стрельбе в цель и т. п.; иногда даже веселились и шутили на счет своего положения, – разительное доказательство того, что, как ни скоро, с одной стороны, привыкает человек к неге, лени и бездеятельности, столь же, с другой стороны, легко делается способным переносить величайшие бедствия, недостатки и страдания, как физические, так и нравственные. Нет сомнения, что эта постоянная деятельность и веселый дух, которым мы удивляемся, предохранили голландцев от страшнейшего в их положении врага, которому они едва ли бы в состоянии были противостоять, – цинготной болезни. Замечательно, что в повествованиях о долговременных их страданиях не упоминается о ней ни одного раза и что из 17 человек умерло на Новой Земле только двое.[69]

24 января 1597 года Гемскерк, Девер и еще третий с ними, прогуливаясь по берегу, увидели неожиданно край солнца на горизонте и поспешили сообщить радостную весть своим товарищам. Баренц им не верил, говоря, что солнце может появиться не ранее как через две недели; однако же известие это оказалось справедливым, так как 27 числа, когда опять была ясная погода, увидели они полный круг светила.

В каждый из зимних месяцев видели они по нескольку раз море открытым, иногда же совершенно от льдов свободным; 9 марта, когда погода была необыкновенно ясна, показалась им сверх того к востоку земля небольшими холмами, как она обыкновенно издали выглядит.

Широту места своего определяли они пять раз, измеряя астрономическим кольцом меридиональные высоты светил: 14 декабря 1596 года звезды на плече Ориона; 12 января 1597 года Алдебарана; 19 февраля, 2 и 21 марта высоты солнца. Все эти наблюдения дали согласно широту 76°. В конце апреля и начале мая очистилось море совсем ото льдов, и голландцы стали помышлять о возвращении на отчизну.

Корабль их исправить не было никакой возможности, и потому единственное к тому средство представляли шлюпки. Исправление их стоило ослабленным странникам великих трудов. Начальники должны были употребить все влияние свое, чтобы поддержать их дух. Наносимый по временам северо-восточными ветрами лед лишал их иногда всей надежды. Наконец, в первых числах июля, привели они к концу приготовление судов своих, а 14-го отправились в море с скудным запасом, оставшимся от зимы. Перед отправлением краткое описание их приключений Баренц спрятал в трубе хижины; составлен был также за подписями всех акт, в котором изложены причины, заставившие их покинуть корабль, и прочее. На каждое судно дан был один экземпляр этого акта на тот случай, если одно из судов погибнет, чтобы на оставшихся не падало несправедливое подозрение.

Голландцы избрали путь по-прежнему около оконечности Новой Земли. Более месяца подвергались они неимоверным трудностям. Плавание в небольших, открытых судах и по чистому морю есть предприятие гибельное, тем более под утесистыми, льдом окруженными, берегами и в бурном море. 20 числа, находясь против Ледяного мыса, лишились они Баренца и одного матроса, которые давно уже были больны. Потеря первого была им особенно чувствительна, поскольку на опытность и искусство его возлагали они главнейшие свои надежды. 23-го достигли мыса Утешения и определили широту места 76°30′. На другой день обогнули мыс Нассавский, а отсюда до Крестового острова (расстояние не более 15 немецких миль) плыли 25 дней; это была труднейшая часть их пути, в которую потеряли они еще одного матроса. 20 числа оставили Крестовый остров, 21-го миновали мыс Лангенес (Сухой Нос), а 22-го укрылись от льда в заливе, на широте 73°10′ лежащем, где должны были пробыть четыре дня. Тут находили много блестящих камешков, которые, по их мнению, должны были заключать в себе золото. Залив этот был так обширен, что, пустившись в путь в полдень 26 числа, вышли они из устья его не ранее полуночи. Продолжая пробираться между льдов, прибыли они 28-го к губе Св. Лаврентия (Строгановской), где встретили два русских судна. Мореходы наши, услышав о несчастном состоянии голландцев, старались оказать им всяческую помощь, снабдили их хлебом, копченой дичью и прочим. Последние все, более или менее, страдали уже скорбутом, поэтому ложечная трава (Cochlearia), которую они здесь нашли в изобилии, весьма их обрадовала; они ели ее, сколько могли, и тотчас чувствовали облегчение. 3 августа решились переправиться на материковый берег, который увидели на другой день около Печоры. Продолжая путь далее, встречали они часто русских, которые указывали им дорогу и всячески помогали. 18-го прошли они Канин Нос, 24-го прибыли в семь островов, где услышали, что в Коле находится один голландский корабль; известие это подтвердили им на другой день россияне у острова Кильдина. Это побудило их послать туда через лопарей письмо. Через четыре дня посланные возвратились с письмом же от капитана Рипа, того самого, с которым они в прошедшем году разлучились у острова Медвежий; а вскоре потом прибыл и сам Рип, привезший им всего, в чем они могли нуждаться. Можно вообразить себе, как обрадовала обе стороны эта радостная встреча. Одарив русских чем было за их гостеприимство, прибыли они 2 сентября к кораблю Рипа, а на нем 1 ноября благополучно в Амстердам, к радости и удивлению своих соотечественников, считавших их давно погибшими.[70]

Достопримечательная зимовка голландцев в Ледяной гавани сохранилась в преданиях наших новоземельских мореходов. Место их зимовки они называют Спорый Наволок.[71]

Но находил ли кто-нибудь остатки жительства голландцев, совершенно неизвестно.

Из всех случаев, встретившихся голландцам, наибольшего внимания заслуживает раннее появление солнца. На широте 76° (приняв во внимание астрономическую рефракцию) должно это светило совершенно скрыться за горизонт 1 ноября и опять появиться 6 февраля нового стиля, т. е. при южном склонении около 15°; но первое явление случилось тремя днями позже, а последнее 13 днями ранее, т. е. тогда, когда солнце находилось в большем склонении в первом случае на 1°, а в последнем на 33/4°. Феномен этот, изумивший самих наблюдателей, послужил поводом, после их возвращения в Европу, ко многим толкованиям со стороны ученых. Некоторые считали такую аномалию в природе, которая будто бы уничтожала выпуклость земли и неба, невозможной и объясняли загадочное это явление тем положением, что голландцы в продолжительную, скучную ночь, убивая время сном, проспали на 13 или 14 дней более, нежели думали, и считали 24 января, когда уже в самом деле наступило 6 февраля. Между прочим, некто Роберт Ле Каню, учитель Гемскерка, Девера и Рипа, старался доказать это в длинном письме к Вильгельму Блау[72] (W. F. Blaeu), которое сын последнего поместил в своем большом атласе.[73] Но предположение это едва ли не страннее самого явления. Девер вел журнал свой с возможной точностью и подробностью, а следственно, как им, так и ожиданием, когда обрадуют их опять лучи солнца, побуждался вести верный счет дням; мы видели, что когда часы их от холода остановились, то они замечали время по 12-часовой склянке; от невнимательности приставленных к ней могла, конечно, произойти некоторая погрешность, но невозможно, чтобы она дошла в 12 недель до 14 дней. Вероятнее было бы это, если б голландцы большую часть времени действительно проводили во сне. Но мы имеем явное доказательство противному не только в журнале Девера, но и в благополучном окончании зимовки их, к которой они нисколько не были приготовлены, – окончании, которое и в наше время и с нашими средствами не сочлось бы неудачным. И от чего же, по возвращении их в отечество, не различалось их счисление времени от тамошнего? Мне кажется невозможным, чтобы такое различие, если б оно действительно существовало, не сделалось гласным и не дошло до сведения тех, которые старались уличить их в сонливости. Но, кроме этих отрицательных доказательств, имеем мы и положительное: ранний, против ожидания, рассвет привел и голландцев сначала на мысль, не проспали ли они несколько дней. Для проверки себя прибегли они к Иосифовым эфемеридам,[74] напечатанным в Венеции в 1589 году. В них указано было соединение Луны с Юпитером 24 января в 1 час по полуночи; то же явление случилось и у них и того же числа в 6 часов утра, когда обе планеты лежали по их компасу на NtO. Чтобы не верить этому, следует подозревать добросовестного Девера в умышленной неправде; по моему мнению, это было бы в высочайшей степени несправедливо. Другие думали, что голландцы погрешили в определении широты своей, и зимовали там же, где 170 лет после них зимовал штурман Розмыслов, потому что и последний увидел в первый раз солнце 24 января.[75] Но кроме того, что сходство выводов пяти различных наблюдений не позволяет сомневаться в определенной голландцами широте, упомянутое заключение потому уже неосновательно, что Розмыслов держался старого стиля, а голландцы нового, между которыми в XVI веке было разности 10 дней. Скорее следовало бы заключить, что голландцы зимовали еще южнее Розмыслова. Но мы ниже увидим, что и последний потерял из виду и увидел вновь солнце не тогда, когда по вычислению математическому надлежало ожидать.

Из писателей новейших времен большая часть приписывает это явление действию рефракции,[76] и, кажется, последняя достаточна к объяснению его и делает ненужными всякие другие предположения. Нам мало еще известны пределы, в которых заключается соединенное действие астрономической и земной рефракции в обремененной парами атмосфере полярных стран; пределы эти, может быть, гораздо обширнее, нежели мы думаем. Новейшие путешествия представляют нам разительные тому примеры: капитан Парри видал берег в расстоянии 90 итальянских миль, капитан Скоресби видел в воздухе перевернутое изображение судна, находившегося от него в 32 итальянских милях.

После этого, конечно, не покажется невероятным, что снижающиеся светила могут при некоторых обстоятельствах быть подняты рефракцией на 3 и 4°. Что преждевременное появление солнца произведено было действительно необычайной рефракцией, доказывают нам и наблюдения голландцев. 19 февраля, т. е. через 26 дней по появлении верхнего края солнца на горизонте, обсервовали они меридиональную высоту этого края 31/2°. Следственно, меридиональная высота светила возросла только на 31/2° в то время, как оно приближалось к возвышенному полю слишком на 8°. Этого нельзя ничему иному приписать, кроме уменьшения рефракции с возвышением светила.

Та же причина, по всей вероятности, помогла им видеть 9 марта берег Сибири. Нам неизвестно достоверно расстояние между этими землями; но есть причина думать, что оно менее 120 итальянских миль. Что голландцы видели точно сибирский берег, а не мнимый остров Максимок, подтверждается преданиями, что и с сибирского берега видна бывает иногда Новая Земля. Об этом обстоятельстве упоминает также и Витсен.

Залив, в котором голландцы останавливались 22 июля, есть, без сомнения, устье Маточкина Шара; широта и описываемая величина его доказывают то неоспоримо. Если бы светило их, Баренц, был еще жив, то важное открытие это, конечно, не было бы оставлено без внимания и, вероятно, послужило бы поводом к новым экспедициям. Но мысли упавших духом занимало одно только возвращение в отечество. Они и не мечтали, что находятся в проливе, простирающемся прямо на восток.

После стольких опытов, частью только безуспешных, частью и несчастных, протекло столетие, прежде нежели сделана была опять решительная попытка к отысканию северо-восточного прохода. Правда, и в это время не был он совершенно выпущен из вида, но все плавания, в ту сторону совершенные, можно считать только попытками.

Через семь лет после путешествия Гемскерка и Баренца говорили было в Голландии о повторении этого предприятия, но предложение это, как несбыточное, было оставлено без внимания.

1608 и 1609. Гудсон. Генрих Гудсон, прославившийся впоследствии открытиями и несчастьями своими,[77] не имея успеха в 1607 году в отыскании прохода прямо через север, решился в следующем году испытать счастье на северо-востоке. Он отправился из Темзы 22 апреля на небольшом судне, снаряженном за счет Английской Российской компании. Он плыл на северо-восток и 9 июля на широте 751/2° встретил лед. Стараясь пробираться сквозь него в разных местах, приблизился он к Новой Земле и 25-го остановился у нее на якоре, на широте 72°12′. На берегу в этом месте найдено было много оленьих рогов, также птиц и яиц птичьих. Вообще вид Новой Земли понравился Гудсону; довольно высокие горы частью были покрыты снегом, частью же зеленью, на которой паслись олени. Он посылал исследовать большую реку, текущую с востока, в надежде, не будет ли найден в этом месте искомый проход; но отряд его возвратился без успеха, дойдя в реке до одной сажени. После этого решился Гудсон искать путь мимо Вайгача и реки Обь; но, не имея и здесь успеха, пустился в обратный путь и в конце августа прибыл в Англию.

Гудсон останавливался, вероятно, в какой-нибудь из губ, находящихся в заливе Моллера; но что следует разуметь под рекой, которую он посылал исследовать, решить трудно. Барро не верит ему, что он видел на Новой Земле оленей; приняв за истину, что там водятся только плотоядные животные, полагает он, что Гудсон ошибся. Но нам достоверно известно, что на Новой Земле живут олени, даже за широтой 74°, следственно, рассказы Гудсона совершенно справедливы. Довольно странная мысль, что какое-нибудь другое животное можно было принять за оленя или какую-нибудь другую кость за олений рог!

Это путешествие Гудсона в особенности примечательно первыми в высоких широтах произведенными наблюдениями над наклонением магнитной стрелки.[78] Выводы их были следующие:

Кажется, что все эти наклонения пятью или шестью градусами больше истинных. То же заставляет думать и последнее его наблюдение, произведенное на широте 75°22′, показывавшее, что магнитный ноль находится почти на средине между островом Медвежий и Новой Землей; поскольку нам известно теперь, ноль этот лежит гораздо далее к западу. Может статься, стрелка, употребленная Гудсоном, имела какую-нибудь постоянную погрешность.

Не потеряв, вероятно, еще надежды успеть в отыскании пути на северо-востоке, плавал Гудсон в ту сторону и в 1609 году на яхте Голландской Ост-Индской компании, не найдя, по-видимому, в отечестве своем охотников употребить на то свои капиталы. Впрочем, из-за неполноты описания нельзя сказать утвердительно, какова цель этого путешествия. Известно только, что он отправился из Текселя 25 марта старого стиля; 25 апреля миновал Нордкап; оттуда поплыл к Новой Земле, берег которой нашел 4 мая совершенно затертым льдами,[79] почему и решился плыть к американскому берегу.

1612. Фан-Горн. В 1612 году голландский шкипер Ян Корнелиссон Фан-Горн сделал попытку пройти к востоку, севернее Новой Земли. От острова Кильдина взял он курс прямо к берегу последней, которого достиг 30 июня; проплыв вдоль него к N до 8 июля, встретил он сплошной лед, к нему примыкавший; он следовал направлению этого льда к NW до широты 761/2° и возвратился оттуда к Новой Земле; 29-го, поплыв снова вдоль льда к NW, достиг он широты 77° и вторично возвратился к берегу, откуда без всякого успеха отправился в отечество.

Неизвестно, на чьи средства совершено было это путешествие. Оно подтверждает то, что впоследствии нашел капитан Вуд, а именно, что спирающиеся льды образуют иногда между Новой Землей и Шпицбергеном непроходимую стену.

1625. Босман. Основанная в Голландии в 1614 году Северная, или Гренландская, компания снарядила в 1625 году корабль для новой попытки пройти в Китай северо-восточным путем. Корабль этот, под начальством Корнелия Босмана, отправился из Текселя 24 июня; 24 июля миновал остров Колгуев, а 28-го увидел берег Новой Земли на широте 71°55′ и множество льда, с которым боролся до 3 августа, когда успел укрыться в губу, в которой было 12–13 островов. Отсюда освободились они не ранее 7 августа; 8-го испытали сильную грозу – явление в тех сторонах весьма необыкновенное; 10-го вошли в Нассавский пролив (Югорский Шар), а 12-го из него в Карское море, где встретили такое множество льда, что с великой опасностью должны были опять вернуться в пролив. 21 числа пришли туда же на ладье русские промышленники, рассказывавшие голландцам, что Югорский Шар не ежегодно, но через два года в третий от льдов совершенно очищается, что три судна несколько лет назад пытались проплыть далее к востоку, но два из них погибли, а третье, претерпев великие опасности, возвратилось через год без всякого успеха. Кажется, что россияне, подозревая голландцев в каких-нибудь намерениях на страну, которую почитали своей, неохотно принимали посещения их и старались в рассказах своих всячески увеличивать опасности плавания в том море. 24 августа началась ужасная буря с востока, которой голландский корабль сорвало с обоих якорей и вынесло в море, так что он поневоле должен был продолжать путь в Голландию, куда и прибыл 15 сентября.

Это было последнее путешествие голландцев к Новой Земле, предпринятое с целью открыть северо-восточный проход в Индию; постоянные неудачи побудили их ограничиться дальним, но верным путем через Южное полушарие. Китоловные же их суда и после того несколько раз посещали Новую Землю; это продолжалось, однако, до того времени, пока узнали, что киты водятся преимущественно у Шпицбергена и Гренландии; тогда и Новая Земля оставлена была вовсе.

Но прежде, нежели будем говорить об этих плаваниях, следует по порядку упомянуть о путешествии Ламартиньера,[80] которое по содержанию своему принадлежит к числу таких путешествий, как Мюнхгаузеново и т. п., следовательно места здесь не заслуживало бы, но не должно быть пройдено молчанием потому, что ввело в заблуждение многих писателей и в том числе уважаемых всеми, каковы Витсен, Бюффон, де Бросс и прочие.

1653. Ламартиньер. Компания, учрежденная в 1647 году Фридериком III, королем датским, выслала в 1653 году три корабля для торговли на северных берегах Европы. На одном из этих кораблей де Ламартиньер отправился в должности лекаря.

Отплыв из Копенгагена, останавливались они в Христиании, Бергене и Дронтгейме. На полярном круге встретил их штиль, но они избегли его, купив у прибрежных жителей, которые все слывут волшебниками, за 10 крон и 1 фунт табаку в трех узелках ветру до мыса Руксвелла. Ветер из первого узелка сопроводил их 30 лиг за ужасный Мальштром; второй узелок снабдил их до мыса Руксвелла; от магнитных гор на этом мысу компас их перестал действовать, и они вынуждены были двое суток править с помощью одной только карты. Когда развязали третий узелок, то настала столь ужасная буря, что казалось, будто небо хочет на них обрушиться и наказать их за то, что имели дело с волшебниками. Корабль их бросило на камень и проломило, и они с великим трудом спаслись в Вардгоус; а как тут чинить его было неудобно, то перешли в Варангерское море, к селению Варангер.

В Вардгоусе датчане имели крепостцу и чиновника для сбора пошлины с судов, идущих в Архангельск или из Архангельска.

Пока судно их починялось, ездили они для торгов в Мурманское море (Mourmanskoi more), землю Киллопов и Русскую Лапландию и из Колы возвратились опять в Варангер. Жители Мурманского моря, по уверению Ламартиньера, говорят иным языком от варангерских; килоппы суть род лапландцев, более других дики. Все они ездят на оленях, которым нужно только шепнуть что-то на ухо, чтобы они стрелой понеслись, куда следует. Русские лопари, подобно самим россиянам, николаиты[81] (Nicolaites de Religion). Датские лопари, хотя и лютеранской религии, но все волшебники и держат домашних дьяволов в виде черных кошек. В Лапландии вся дичина белая: медведи, волки, лисицы, зайцы; и даже вороны белы, как лебедь, имея только клюв и лапы черные.

Описав все подобным образом, Ламартиньер продолжает к востоку свой путь, на котором, как обыкновенно, сопровождают его страшные бури. 4 июля усмотрены были к востоку высокие горы, к которым датчане хотели пристать, но шторм заставил их укрыться под берегом Борандая (Boranday), где, по счастью, нашлась безопасная гавань с глубиной 12–13 сажен. Тотчас послана была партия для отыскания жителей и заведения с ними торговли, состоявшая, между прочим, из двух человек, знавших северный и русский языки (la langue du Nord amp; le Rufse), и де Ламартиньера. Они скоро нашли селение борандейцев, вступили с ними в торговлю и наняли из них проводников с оленями до Сибири за два пучка табаку и четыре пинты водки. Несколько дней ехали они по Борандаю, скупали во всех селениях рухлядь и прибыли, наконец, в местечко Вичору (Vitzora). Отсюда отправили они меха на лодке к кораблю своему, а сами отправились на лодке же в Печору (Potzora) – городок, лежащий на берегу озера (d’une petite mer) одного с ним названия, куда прибыли через 15 часов. Отправив купленные тут меха по-прежнему водой к кораблю, поехали они на оленях в Сибирь. По дороге настигли они пять человек, одетых в медвежьи шкуры, а lа Moscovite. Это были ссыльные. Между ними нашелся старый приятель Ламартиньера, дворянин лотарингский, русский полковник, который между тем, как путешественники потчевали этих несчастных, успел рассказать своему приятелю все, что он знал о России. Достопримечательное описание это содержит 12 печатных листов. Тут все есть. История и статистика России, нравы и обычаи россиян, религия их и обряды, описание Сибири, Татарии, народов, населяющих Россию; и даже грибам, в России растущим, посвящена особая глава. Этот эпизод приносит особенную честь плодовитому на выдумки воображению Ламартиньера.[82] Простясь с ссыльными, продолжает он свой путь, переплавляется через горы, отделяющие Борандай от Сибири, и через 10 часов после отъезда из Печоры приезжает в Папиногород, лежащий на реке того же имени. Посетив губернатора этого места, накупив мехов и имея еще в остатке много табаку и денег, решились датчане ехать к кораблю через Самоессию (Samojessie) и должны были переправляться для этого через Рифейские горы. Наконец, скупив у самоедов всю рухлядь, возвратились они в Борандай к своим соотечественникам. Тотчас по приезде их снялись они с якоря и поплыли к Новой Земле, куда прибыли на другой день. Тут нашли они жителей, поклоняющихся солнцу и идолам, называемым ими Фетицо (Fetizo). Новоземельцы (les Zembliens), если б они существовали, могли бы оскорбиться описанием, которое им делает Ламартиньер, а еще более изображениями, к нему приложенными. Простояв у Новой Земли 16 дней, поплыли они к проливу Вайгач (Vaygatt), чтобы через него пройти далее к востоку; по дороге промышляли моржей (которые у Ламартиньера изображены с орлиным носом и рогом на голове); в проливе остановили их льды и покрытые вечным снегом горы, называемые Патерностер (Patenôstres), и вынудили возвратиться.[83] Но прежде обратного выхода в море успели они захватить на берегу двух мужчин и двух женщин новоземельских. От Новой Земли датчане пошли к Гренландии, потом в Исландию и, наконец, прибыли в Копенгаген. Ламартиньер заключает книгу свою географической диссертацией, достойной всего предыдущего. Он утверждает, что Новая Земля соединяется с Гренландией, так что если б не препятствовали снега и морозы, то можно бы свободно из одной земли перейти в другую; что пролив Вайгет имеет длины 35 немецких миль и загорожен горами Патерностер, которые Ламартиньер сам видел и из которых нижайшая имеет высоту пол-лиги, и что, следственно, все рассказы голландцев о плавании их через этот пролив в Татарское море – басни, что тут царствует вечная зима, подобно как в земле Попугаев, что в Антарктическом полюсе, вечное лето, и прочее.

Вот путешествие, которое в свое время было в немалом уважении и из которого Бюффон почерпал сведения свои о землянцах и борандийцах и Витсен о Патерностере, борандайцах, Папиногороде, Вицоре и прочее.[84] В нем встречается такое странное смешение названий и вещей и истины с вымыслами, что, наконец, невозможно почти отличить одну от другой. Можно назвать это путешествие сказкой, основанной на истинном происшествии.

Варангерское море, где датские корабли останавливались, есть известный Варангский залив (Waranger Fiord). Селение Варангер на его северном берегу находим мы на некоторых старинных картах, но на новейших его нет. Мне кажется, что оно есть то же, что Вадсе, потому что это последнее селение есть единственное в Варангском заливе, имеющее безопасную корабельную гавань.

Мурманским морем россияне именуют часть океана, омывающую берега Лапландии. Ламартиньеру заблагорассудилось обратить его в часть этой последней. Киллопы его есть дикие лопы, или дикие лопари. Во многих старинных книгах говорится о лопарях или лопах, которых россияне будто бы называют дикими; из этого немецкие писатели делали Dikiloppen, а Ламартиньер, приняв, вероятно, Di за член, вывел своих киллопов.

Загадочный Борандай или Борандей не сомневаюсь я принять за остров Варандей, лежащий под большеземельским берегом, в 68 итальянских милях к востоку от устья реки Печоры. Ламартиньер, который, вдобавок к страсти говорить неправду, был еще не морской человек, легко мог название одного острова распространить на всю прилежащую землю и ее жителей. Его могли также ввести в заблуждение и карты того времени: на всех почти надпись, принадлежащая острову Варандей, Bolsoy Boranday, продолжена на материковый берег, так что и в самом деле не легко догадаться, что она относится к острову. Итак, борандийцы его суть, конечно, не что иное, как самоеды и россияне, выезжавшие на промыслы к острову Варандей. Он, правда, пишет, что в Печору ехали они с западным ветром, следственно, корабли их должны были бы находиться не к востоку от этой реки; но это может быть ошибка, происшедшая от одного источника с прочими. Кажется, что в путешествии своем по Борандаю не удалялись они много от берега, поскольку могли товары свои отправлять к кораблям на лодках. Город Печору Ламартиньер взял также с карт XVII века, на которых на правом берегу реки Печора, у большого озера, показан город того же имени, который, по-видимому, должен изображать Пустозерский острог. На некоторых из них находится и Папин или Папинов город, но только не в Сибири, а близ реки Печоры. Об этом месте упоминают и некоторые писатели, как, например, Герберштейн,[85] и потому может статься, что и существовало в то время какое-нибудь урочище этого имени, но теперь оно вовсе неизвестно. Жители Новой Земли, которых датские мореплаватели, исполняя волю короля своего, везли с торжеством в отечество, были, без сомнения, самоеды. Фетиши, их идолы, как мы уже несколько раз упоминали, целыми грудами лежат на Болванском Носу острова Вайгач; а поклонение солнцу – прикраса автора. Горы Патерностер есть или восточный берег Югорского Шара, или плод воображения Ламартиньера.

1664. Фламинг. Но пора нам обратиться к путешествиям более дальним. В 1664 году одно голландское китоловное судно, под начальством шкипера Фламинга, из-за неуспешного улова в западной части моря направилось в сторону Новой Земли и, не встречая нигде льдов, прошло вдоль северного ее берега и около мыса Желания до высоты того места, где зимовал Гемскерк; оттуда плыло оно к OSO до широты 74° и, не видав ничего, кроме открытого моря, возвратилось в Голландию опять около северо-восточного же мыса Новой Земли. От Оранских островов к северу и северо-востоку нашел Фламинг каменные грунты; чем далее от берега, тем глубины менее, а в расстоянии 70 миль не более семи и пяти сажен, грунт илистый, так что, по его мнению, поблизости от того места должна существовать земля. К юго-востоку от Гемскеркова зимовья нашел он глубины 80 и 70 сажен, грунты, подобные зюйдер-зейским; чем далее от берега, тем покойнее и мельче было море. Из чего и заключил он, что материк Тартарии находился от него недалеко; а некоторым из матросов его казалось даже, что они видят берег. Это подало повод Дирку Ван Ниропу поместить на своей карте в той стороне землю, под названием Иельмеровой (Ielmerland), по имени боцмана Иельмера, Фламингу сопутствовавшего, которая потом перешла и на другие карты.

Путешествие это достойно внимания во многих отношениях. Оно доказывает чрезвычайное различие в количестве льдов, встречаемых в разные годы в том же месте, и заставляет предполагать почти несомненно существование земли к северо-востоку от Новой Земли на широте 811/2° и долготе 791/2°. Нельзя не заметить, что некоторые обстоятельства этого сомнительны, так как трудно поверить, чтобы столь удачное путешествие, открывшее необыкновенную безледность Ледовитого моря, не было обнародовано в то же время и не возбудило снова охоту к возобновлению попыток на северо-востоке. Витсен писал, конечно, со слов самого Фламинга, и нет никакой причины подозревать кого-либо из них в неправде; но описание путешествия сделано много лет спустя после совершения его, и притом весьма поверхностно, так что не упомянуто даже, в каких месяцах было оно совершено. Это заставляет думать, что Фламинг журнала не вел, а говорил только с памяти. Таким образом, могли в повествование вкрасться многие неверности, но в главных обстоятельствах, как, например, в существовании островов или мелей к северо-востоку от Новой Земли, хотя, может быть, не в таком расстоянии, кажется, сомневаться нельзя.

Это путешествие объясняет также происхождение Ельмерской Земли, обозначенной на карте России, составленной Газием. Земля эта, существованием которой объяснялась невозможность мореплавания вдоль берега Сибири, есть не что иное, как этот самый берег (или берег Тартарии, как говорит Витсен), нанесенный на карты по неопределенным рассказам Фламинга и его спутников.

1675. Сноббегер. В 1675 году приставал к Новой Земле китоловный же шкипер Корнелис Сноббегер. В горах, лежащих на широте 731/2°, нашел он блестящие камни, которые, по его мнению, должны были содержать дорогие металлы, поэтому, нагрузив ими корабль свой, поспешил он возвратиться в Голландию в надежде находкой своей обогатиться. Но он ошибся в расчете. Привезенная им руда содержала в ста фунтах только два лота серебра, ценой на три гульдена, следственно не могла оплатить отделения его.

Витсен прибавляет, что, кроме этой руды, получал он с Новой Земли куски мрамора, одни розового цвета с белыми жилками, другие совершенно черные с блестящими золотыми крапинками, годные на столы, полы и тому подобные работы: некоторые из последних содержали минеральную землю и были весьма горючи. Пережигая эти камни, нашел он, что сто футов дают серебра один лот и золота пол-лота и что, следственно, руда эта не стоит добывания. Эти упоминаемые Витсеном камни были, по всей вероятности, куски кварца и сланцы, из которых, как ныне известно, состоят все горы Новой Земли и которые изобилуют серным колчеданом. Руда, найденная Сноббегером, была, может быть, также серный колчедан, которого около Маточкина Шара, т. е. на широте 731/2°, находится очень много.

1676. Вуд и Флаус. В последней половине XVII столетия, после многих неудачных путешествий к северо-западу, в Англии стали снова помышлять о северо-восточном пути. Разные известия, большей частью не весьма достоверные, о безледности Арктического моря и путешествиях, совершенных голландскими кораблями в высокие широты и даже под самый полюс и на несколько сот миль к востоку от Новой Земли; мнение Баренца о том, что в расстоянии 20 миль от берега море должно быть свободно ото льдов; и, наконец, собственные рассуждения убедили королевского флота капитана Вуда (John Wood), морехода опытного и искусного, что проход этот будет непременно найден, если только искать его посередине между Шпицбергеном и Новой Землей. Решась посвятить себя этому предприятию, представил он в 1676 году королю и герцогу йоркскому записку, в которой семью причинами и тремя доводами старался доказать справедливость своего мнения. Оба признали это основательным, и первый приказал поручить капитану Вуду фрегат «Спидвел» («Speedwell»), а последний, соединясь со многими вельможами, купил для сопутствования «Спидвелу» пинку «Проспероз» (Prosperous») и назначил на нее капитаном Флауса (William Flawes). Оба судна были снабжены всем необходимым на 16 месяцев.[86]

Они вышли из Темзы 28 мая 1676 года; 19 июня обогнули Нордкап, от которого взяли курс NO. 22 июня, на счислимой широте 75°53′ и долготе 39°48′ О от Гринвича, встретили они низменный сплошной лед, простиравшийся от WNW к OSO; полагая, что он соединяется со Шпицбергеном, легли они вдоль него к востоку. Четыре дня продолжали они плыть в эту сторону, заходя в каждое отверстие, встречавшееся во льду, но везде находили непроницаемую льдистую стену. Вечером 26 июня увидели высокий, снегом покрытый, новый берег Новой Земли в расстоянии 15 миль; на другой день усмотрели, что лед соединяется с берегом. В полдень широта 74°46′, долгота 54°04′, расстояние от берега 6 миль. В ожидании какой-либо благоприятной в положении льда перемены лавировали они между берегом и многими льдинами, отделившимися от материкового льда. 29 числа в 11 часов вечера, при западном ветре и весьма пасмурной погоде, увидели со «Спидвела» перед носом лед, стали поворачивать и ударились во время поворота о камень, с которого, однако же, сошли благополучно, но вскоре потом увидели опять буруны, и при вторичном повороте стали на камень, с которого уже никак освободиться не могли. Волнением и прибывшей водой бросило их еще далее на мель; фрегат проломило и наполнило водой; капитану Вуду осталось только спасаться с экипажем на берег, что ему и удалось исполнить с потерей, однако, двух человек. Но положение спасшихся было почти безнадежно. Сопутник их «Проспероз» скрылся из вида; они сомневались, не претерпел ли и он подобно им кораблекрушения; а если и избег его, то при продолжавшемся тумане невозможно почти было, чтоб он их видел. Уцелевшее одно гребное судно могло поднять до 30 человек, а их было 70. Всякий предлагал свои способы для общего спасения: иные желали плыть на шлюпке к берегам России; другие думали, что лучше идти туда сухим путем; некоторые помышляли даже об истреблении гребного судна, чтобы всех постигла одинаковая участь. Для уничтожения опасных намерений их капитан Вуд прибегал к средству, которое едва ли можно похвалить, а именно – к крепким напиткам: он старался, чтобы они в беспрестанном пьянстве забывали о своем предприятии. В таком ужасном положении оставались они 10 дней. 8 июля, ко всеобщей радости, показалась в море пинка «Проспероз». Капитан Флаус увидел огонь их, который они нарочно разложили, всех их спас и 22 числа благополучно возвратился в Англию.

Несчастный конец предприятия капитана Вуда обратил его из ревностнейшего поборника северо-восточного прохода в сильнейшего противника его. Он утверждал, что Новая Земля составляет с Шпицбергеном один материк, что море между ними покрыто вечным льдом и что все рассказы голландцев и англичан, свидетельствующие о противном, есть вымыслы. Нет сомнения, с одной стороны, что мореплаватель этот в защиту неудачи своей сказал многое, что ему трудно было бы доказать и чему, может статься, он и сам не верил; но, с другой стороны, и то несомненно, что защитники северо-восточного пути были впоследствии против него весьма несправедливы. Они возлагали всю причину неуспеха на него; утверждали, что он отступил от первоначального плана своего, и вместо того, чтобы держаться на середине между Шпицбергеном и Новой Землей, из робости приблизился к берегу последней и прочее.[87] Все это совершенно неосновательно. От Нордкапа капитан Вуд плыл к северо-востоку, встретил непроходимый лед на самой середине между Шпицбергеном и Новой Землей и должен был, чтобы отыскать в нем проход, приблизиться к какой-нибудь стороне, а именно – к восточной, поскольку восточный берег Шпицбергена, постоянными от востока к западу течениями всегда более Новоземельского затирается льдами. Плавание между льдом и берегом гораздо опаснее, чем в одних льдах, и потому Вуд избрал его верно не из робости. Чтобы судить справедливо о делах морехода, а особенно чтобы обвинять его в трусости, следует сначала самому испытать что-нибудь подобное.

Место, где капитан Вуд претерпел кораблекрушение, назвал он по имени корабля своего мысом Спидвел; по его исчислению, широта этого мыса 74°40′, долгота 63°. Мне кажется, что он мог разбиться только на острове Адмиралтейства или Подшивалова, а именно – на южной его оконечности, лежащей, по нашим определениям, на широте 74°55′, долготе 55°34′, поскольку южнее этого места берега Новой Земли весьма приглубны и везде чисты; указанный же остров окружен на большое расстояние каменными отмелями и рифами. Разность 15′ в широте не удивительна, потому что Вуд, как из журнала его видно, наблюдений тут не имел; что ж до долготы его касается, то он определил ее гораздо вернее, нежели сам говорит: ибо, придав указанные в журнале его с 19 июня отшествия[88] к долготе Нордкапа, получим мы долготу мыса Спидвел 54°28′, только на 1°6′ меньшую истинной. Склонение компаса[89] определил он в 13°. Ныне склонение в этом месте около 14° О, и потому в точности наблюдения Вуда позволительно усомниться. Нельзя, однако же, не заметить, что перемена склонения, которая из этого следует, согласуется с вышеупомянутыми наблюдениями голландцев. По его замечаниям, прилив течет прямо в берег и поднимается до восьми футов. Морская же вода солонее, тяжелее и яснее, чем где-либо, так что на глубине 80 сажен, или 480 футов, видно не только дно, но даже ракушки на дне. Последнее кажется мне уже совершенно невозможным.

Это было последнее путешествие, предпринятое для розыска северо-восточного прохода из Европы в Китай. С того времени многие ученые мужи[90] старались, правда, доказать возможность совершения его; но кажется, что мнений их не разделяли ни правительства, ни частные капиталисты: так как и по настоящее время ни один из мореходных народов не возобновлял его. С тех пор и Новая Земля перестала быть ими посещаема, и нам остается упомянуть только о путешествии туда шкипера Фламинга.

1688. Фламинг. Мореход этот, об одном плавании которого мы уже говорили, посетил Новую Землю вторично в 1688 году. Льдов не встречал он вовсе, а только бурную и мрачную погоду. На меньшем из Оранских островов нашел он дерево толщиной в три или четыре охвата, выкинутое выше черты обыкновенной полной воды; он не мог понять, откуда столь огромное дерево взялось, потому что на Новой Земле не растет их вовсе. Тут же нашел он шесты, поставленные голландцами около ста лет назад. Он останавливался в Костином Шаре (Costinsarch), который почитал губой, и опровергает мнение тех, кто полагал, что тут есть пролив, ведущий в другое море. Остров Майголшар (Meygoltzaar), около этого места лежащий, по описанию его, соединяется с берегом рифом, покрывающимся полной водой; около него лежит несколько меньших островков, а за ним вдается губа. Сопоставляя описание это с местом, назначаемым на голландских, а за ними и на старых наших картах этому Майголшару, следует думать, что это есть каменный островок, или лудка,[91] лежащий поюжнее Костина Шара, против мыса Савиной Ковриги. Но откуда взято название Майголшар, ныне в том краю вовсе неизвестно, мы даже и догадки никакой сделать не можем. Кажется, что Фламинг был также и в Маточкином Шаре, но в это ли плавание или в какое-нибудь из прежних, не известно. Он говорит, что между Langenefs и Groote baey поднимался он на высокую гору, с которой открылся ему довольно широкий пролив, идущий к востоку, которому не видно было конца. Мы знаем уже, что Лангенес есть Сухой Нос, и потому, хотя и неизвестно, что такое его Groote baey, можно почти утвердительно сказать, что он видел Маточкин Шар.

В это путешествие Фламинг открыл остров Витсен. Вот что сказано в его журнале: «24 июля поутру увидели мы остров Колгуев на NW в 4 или 5 милях. Вечером повернули от него на NNO, со свежим ветром и великим волнением. На другой день в полдень увидели остров, никому из нас не известный и не показанный на картах. Мы подошли к нему для осмотра его, но сделалось так мрачно, что должны были лечь к SSW; через два часа выяснело. Мы стали к нему опять лавировать, по глубине от 6 до 15 сажен, грунт – белый песок; но так как течением сносило нас назад, то и вынуждены мы были оставить этот новооткрытый остров, который по дружбе к амстердамскому бургомистру Витсену назвал я его именем». Фламинг считал расстояние Витсена от Колгуева 25 миль на NNO. По достоверно известному нам взаимному положению острова Колгуев и Новой Земли определится этим румбом и расстоянием остров Витсен от Междушарского острова к западу в 4 немецких или 16 итальянских милях. Мы знаем теперь достоверно, что в этом месте никакого отдельного от Новой Земли острова нет, потому нельзя сомневаться, что Фламинг видел берег этой последней и именно Междушарский остров. Пасмурная погода и обширное устье Костина Шара скрыли от него берега Новой Земли, и он подумал, что видимая им земля есть совершенно отдельно лежащий остров. На старинных картах показывался остров Витсен в расстоянии 40 немецких миль от Новой Земли, но это оттого, что последняя предполагалась в отношении к острову Колгуев слишком далеко к востоку.

До сих пор не имели мы еще случая говорить ни об одном русском путешественнике, хотя и имеем сведения, что россияне в продолжение всего этого времени плавали на ладьях и карбасах из Белого моря и реки Печора не только к Новой Земле, но даже через Карское море до рек Обь и Енисей для промыслов и торгов. Путь этот совершали они иногда морем, иногда же перетаскивали суда свои через волок между Карским морем и Обской губой. Для этого входили в Мутную реку, впадающую в Карское море, поднимались вверх этой реки бичевой восемь суток и достигали двух озер, имевших в окружности от 10 до 12 миль. Тут выгружали свои суда и перетаскивали через перешеек около 200 сажен шириной в озеро, называемое Зеленым, из которого течет в Обскую губу речка Зеленая. Этой рекой доплывали они, наконец, до Оби. Плавание из Оби в Архангельск морем продолжалось от трех до четырех недель, а из Оби в Енисей две или три недели. Они никогда не удалялись от материкового берега и всегда проходили Югорским Шаром, а не Карскими Воротами, так как последний пролив хотя и шире первого, но опаснее по причине часто скопляющихся льдов. Из Оби ходили они также прямо на Новую Землю, на судах, построенных в Верхотурье по образу голландских буйсов (Buyzon) и называвшихся потому бусами.[92] Достопримечательные плавания эти впоследствии совершенно прекратились, частью от естественных трудностей, частью же, может быть, от помех и затруднений, которые им делались: в Югорском Шаре и на Матвеевом острове содержалась в летнее время стража, не только для сбора пошлин с промышленных судов, но и для наблюдения за тем, чтобы, кроме них, никто там не проплывал. Правители российские считали, вероятно, полезнейшим, чтобы вся торговля с сибирскими народами производилась сухим путем.[93]

1690. Иванов. Похождение одного из этих мореплавателей, кормщика Родиона Иванова, описано Витсеном с собственных его слов. Этот Иванов, находясь в 1690 году на промысле в сообществе с другими двумя судами, потерпел 1 сентября кораблекрушение на острове Шараповой Кошки, под восточным берегом Карского моря, и должен был остаться там зимовать. Промышленников было всего 15 человек. Они смазали себе хижину из глины, тут найденной, моржовой и тюленьей крови и шерсти, эти три вещества, вместе смешанные, составили, высохнув, претвердую массу, которая, будучи сверх того обита досками, спасенными с разбитых судов, доставила им надежное убежище как от стужи, так и от хищных зверей. Сложенную из той же глины печь топили они выкидным лесом, который должны были собирать по берегу. В первую неделю питались они только морской капустой, несколько отмоченной и смешанной с малым количеством муки, а потом мясом тюленей, моржей и даже белых медведей; но последнее ели только при особенной крайности, считая его нечистым. Иногда вынуждены они были употреблять в пищу даже шубы и сапоги свои, отмачивая их несколько в пресной воде. Эту воду добывали из ям, которые с великим трудом вырывали до глубины восьми футов, а зимой таяли снег. Беспрерывная зимняя ночь продолжалась у них пять недель, в это время они почти не выходили из избы. Недостаток движения и дурной воздух распространили между ними скорбут, от которого умерло 11 человек. В числе оставшихся четверых был и Родион Иванов. По наступлении весны посетили их самоеды с материкового берега, похитившие у них некоторую часть зимнего их промысла. Россияне боялись перебраться к ним на берег и решились выжидать, не сыщет ли их какое-нибудь русское судно. По счастью, они в надежде своей не ошиблись одно промышленное судно случайно их увидело, спасло и возвратило на отчизну.

По описанию Иванова, Шараповы Кошки, как и доказывает название, есть более мель, нежели острова, потому что полная вода их почти совершенно покрывает, за исключением нескольких холмиков,[94] на одном из которых россияне спасались в своей хижинке. Она вся состоит из сыпучего песка, поверх которого в весьма немногих местах встречалась тундра. От Вайгача до Шараповых Кошек можно доплыть за одни сутки, все острова с хорошим ветром оплыть в один день, а пешком обойти в четыре. К северу и югу от него лежат две или три подобные кошки. На них почти всегда в большом количестве спирается лед. Моржей и тюленей водится на них весьма много, так что наловленные ими звери эти в продолжение зимы заняли пространство в 90 сажен в длину, столько же в ширину и шесть футов в высоту. Моржовой кости собрали 40 пудов, каждый пуд стоил в то время 15 рублей. Они нашли также одного выброшенного морем кита. Между Шараповыми Кошками и материковым берегом проходить можно; но вообще около этих мест плавание весьма опасно, почему промышленники и неохотно туда ходят.

Это единственное известное нам путешествие русских до XVIII столетия и единственное же описание Шараповых Кошек, которое мы доселе имеем. Оно, конечно, весьма неполно, но, по крайней мере, дает некоторое о них понятие, такое, в самом деле, какого мы не имеем о многих местах наших северных берегов. Желательно было бы, например, знать хоть столько же о восточном береге Новой Земли, вдоль которого в половине прошедшего столетия проплыл кормщик Лошкин; но, к несчастью, не нашлось другого Витсена, который бы сообщил нам подробности плавания этого предприимчивого морехода, о котором по этой причине, кроме имени его, едва ли нам теперь что-нибудь известно. О достопримечательном плавании этом будет упомянуто ниже.

В третьем десятилетии прошедшего века снаряжена была, по повелению императрицы Анны Иоанновны, экспедиция, которой по обширности ее действий едва ли найдем подобную в летописях морских открытий. Цель экспедиции этой была описать морской берег от города Архангельск к востоку до материка Америка и островов, рассеянных по Восточному океану. Мы коснемся только действий западного ее отряда, поскольку они относятся к нашему предмету.

Отряд этот, состоявший под непосредственным ведением Адмиралтейств-коллегии, должен был описать морем берег, заключенный между Архангельском и рекой Обью. Выбор судов и вообще снаряжение этого отряда предоставлено было главному командиру архангельского порта, который, по совету мореходов того края, построил для него два коча, подобные употребляемым последними для промыслов. Суда эти, названные «Экспедицион» и «Обь», были длиной 521/2 фута, шириной 14 футов и глубиной 8 футов; командирами на них назначены лейтенанты Муравьев и Павлов. Экипаж каждого судна состоял из 20 человек.

1734 и 1735. Муравьев и Павлов. Они отправились от города Архангельск 4 июля 1734 года,[95] 21-го вышли из Белого моря и, миновав остров Колгуев и пройдя между островами Матвеев и Долгий, прибыли 25-го в Югорский Шар, в котором простояли на якоре три дня. В это время послан был подштурман на гребном судне для описания острова Вайгач. 29 числа оставили они Югорский Шар, посередине которого нашли глубину 12–14 сажен. Берег к востоку от него шел низменный, местами же возвышенный и отрубистый. Проплыв вдоль него один день, легли они поперек Карского моря на NOtO и 31 июля увидели восточный его берег, который лоцман их признал окрестностью Мутной губы. Вскоре открылась им самая губа эта, где они и встали на якорь; глубина в устье ее была только две сажени, далее же в губу девять сажен. Запасшись здесь водой и дровами, продолжали они путь к NtW вдоль берега по глубине 8-10 сажен. На другой день у Шараповых Кошек должны были из-за противного ветра стать на якорь. 8 августа вышли опять под парусами, но 9-го от крепкого противного ветра вынуждены были убежать назад в Мутный залив. Простояв тут шесть дней и определяя широту места – 70°50′, вышли они опять в море;

19 августа достигли широты 72°35′, от которой решились, по причине позднего времени, возвратиться к югу и искать удобного для зимовки места. 21 числа стали они на якорь в устье реки Кара и так как глубина не позволила им войти в реку, то и поплыли они к Югорскому Шару. Здесь также не нашлось возможности зимовать, почему и вынуждены они были идти в реку Печора, в устье которой вошли 4 сентября; а 17 числа, поставив суда на зимовку у деревни Кеевидки,[96] отправились с командами в Пустозерский острог.

В июне 1735 года вышли они опять со своими кочами в море; 15 июля прибыли в Югорский Шар и, став в нем на якорь, отрядили штурмана описывать берег острова Вайгач. 21 числа вышли из пролива, но густой лед вынудил их возвратиться в тот же день на якорь, не оставлял их и тут в покое в продолжение двух недель. Они должны были часто менять места и укрываться то под тем, то под другим берегом. Наконец, 3 августа море ото льдов освободилось, и они могли продолжать свой путь; но вскоре встретили опять множество льда, в котором плавание делалось сугубо опасным от густых туманов. 11 августа одно из судов стало на подводную льдину и только посредством завоза могло быть с нее стянуто.[97] 18 числа они разлучились; лейтенант Муравьев 23 числа пришел к Мутному заливу и, простояв тут на якоре до 27-го, отправился к Югорскому Шару, где 6 сентября соединился с своим спутником. На общем совете решено было идти по-прежнему зимовать в реку Печора, куда они и прибыли 11 сентября.

1736 и 1737. Малыгин, Скуратов и Сухотин. Лейтенант Муравьев считал непригодными свои кочи и старался возложить на них вину своих неуспехов. Адмиралтейств-коллегия, уважив его представление, приказала построить у Архангельска два палубных бота, длиной 60 и 50 футов, и отправить их под командой лейтенанта Скуратова и Сухотина к лейтенанту Муравьеву. Между тем последний, как и лейтенант Павлов, были сменены (в Записках сказано: за непристойные поступки), а на место их командирован в Пустозерск лейтенант Малыгин, состоявший до отправления своего в море в распоряжении капитана Черевина, который, как кажется, послан был следовать за прежними начальниками.

Лейтенант Малыгин с начала мая стал готовить к походу коч «Экспедицион», который на месте имел уже течь по четыре дюйма в час. К исходу месяца был он готов; лоцман от деревни Тельвиска стал спускаться вниз реки. 28-го пришел он в устье и, увидев впереди лед, стал на якорь на юго-запад от Болванского Носа. На следующее утро понесло большой лед с верху реки; выпустив канат, подняли они паруса, но сели на мель; льдом понесло их через банки, прижало к стоячему на мелях льду, выломало форштевень[98] и оторвало руль. Спасти судно не было никакой возможности и необходимо было помышлять только о спасении людей и груза. С помощью солдат и матросов, присланных к ним капитаном Черевиным на щерботах,[99] удалось им спасти всех людей и большую часть груза. Судно же оставлено на месте.

Малыгин приступил немедленно к исправлению кочи «Обь», и 17 июня мог уже на нем отправиться в путь. В устье реки задержал его противный ветер четыре дня. 21 июня вышел он опять под парусами, и в тот же день на высоте Двойничного Носа встретил множество льда, против которого должен был бороться целую неделю, останавливаясь на якоре то под материковым берегом, то под Гуляевскими Кошками, которые были покрыты большими грудами льда. 29-го достиг он острова Варандей и, встретив опять много льда, должен был остановиться за западной оконечностью этого острова. До 19 числа следующего месяца пытались они ежедневно сниматься с якоря и продолжать свой путь, но лед вынуждал их всякий раз опять ложиться на якорь в разных местах около острова Варандей. Иногда вынуждены они были отрубать якоря и после с великим трудом опять их отыскивать. Погода в это время по большей части стояла сырая и холодная; снасти покрывались ледяной корой, так что управление ими было почти невозможно. В судне была течь по три, а иногда и по девяти дюймов в час, – все это делало плавание их затруднительным выше всякого описания. 22 июля пришли они на расстояние видимости к острову Долгий; от встретившегося им тут судна промышленников узнали они, что море к востоку еще весьма льдисто. В этот день стали на якорь под островом Долгим. В этом месте пробились они 17 дней, не будучи в состоянии продолжать пути из-за льда. 7 августа присоединились к ним вышеупомянутые, построенные у города Архангельска боты, под начальством лейтенантов Скуратова и Сухотина.

Последние вышли из реки Двины 25 июня, несколько раз из-за противных ветров становились на якорь и 30 июня зашли в Шойна, лежащую от Канина Носа к S в 50 милях, для осмотра течи, открывшейся во втором боте.[100] Вход в Шойну имеет ширину не более двух кабельтовов, глубину в малую воду три фута. Прикладной час 30 минут.[101] Входя в реку, следовало держаться ближе к южному берегу.

Открыв и исправив повреждения второго бота, отправились они в путь, 2 июля обогнули Канин Нос и легли к острову Колгуев; пройдя его в туманную ночь, увидели поутру 4 июля Тиманский берег и к полдню стали на якорь на северо-восток от Святого Носа в четырех итальянских милях, на глубине шести сажен, грунт ракушка. Обсервованная широта[102] в этом месте (по журналу Сухотина) 68°01′, откуда выходит широта Святого Носа – 67°58′. Склонение компаса определено 12° восточнее. Прикладной час 7°24′. Святой Нос выдается от берега к северо-западу; от него к северо-востоку простирается высокий берег. Пролавировав без успеха четыре дня в проливе между материковым берегом и островом Колгуев, спустились они к последнему и 8 июля стали на якорь против реки Губистая, на глубине 41/2 сажен на песчаном грунте. Запасшись водой и дровами, продолжали они путь около S оконечности острова Колгуева, но до 14 числа ничего не могли выиграть против северо-восточного ветра, и легли на якорь по южную сторону Плоских Кошек, где широта определена 68°28′ (по журналу Сухотина). Простояв тут до 18 июля, перешли они к реке Васькиной, чтобы запастись водой и дровами. От этой реки, находящейся в юго-восточной части острова, идет низменный песчаный берег к западу на восемь миль, и потом заворачивается на север-северо-восток к реке Губистой, глубина в одной итальянской миле от берега – четыре и пять сажен. 21 числа снялись они с якоря, но на другой день, встретив противный ветер, возвратились опять к острову Колгуев, где во время сильного шторма от северо-востока, продолжавшегося до 25 числа, первый бот потерял один якорь. Не прежде 3 августа позволил им ветер продолжать путь свой. Встав в тот день под паруса, прибыли они 7-го к островам Матвееву и Долгому, где и соединились с Малыгиным. На другой день все три судна, под начальством последнего, прибыли в Югорский Шар и стали на якорь между мысами Сухой и Перевозный.

Широта этого места по журналам Скуратова и Сухотина – 69°27′, а по журналу Малыгина – 69°49′; последнее определение превышает новейшие на 7′. Склонение компаса 3/4 румба О.

Здесь последовала перемена командиров. Лейтенант Малыгин пересел на первый бот, Скуратову поручил второй, а Сухотину на коче «Обь» предписал следовать к городу Архангельск.[103]

Лейтенант Сухотин отправился в путь 19 августа. Около суток должен он был пробиваться сквозь льды, наполнявшие Югорский Шар. Выйдя в чистое море, лег он к западу, потом к западу-юго-западу и на шестой день, имея беспрестанно попутный ветер, достиг Канина Носа. 29 числа миновал остров Моржовец, а 1 сентября прибыл благополучно в реку Двину. Постоянное ему благоприятство ветра надо считать весьма счастливым обстоятельством, поскольку коч «Обь» находился в плохом состоянии, имея течи по пяти дюймов в час.

Лейтенант Малыгин с двумя ботами простоял в Югорском Шаре до 24 августа. Неоднократно посылал он людей своих на самоедских оленях осматривать море с возвышенных мест острова Вайгач, но всегда получал известие, что оно покрыто множеством льда. В проливе носило его также немало. Погода стояла прехолодная, так что море около судна несколько раз замерзало. 24 числа мог он, наконец, выйти из пролива, но великие льды вынудили его в тот же день стать на якорь за Мясным островом. Он пробыл тут 13 дней, не в состоянии будучи тронуться с места из-за льда, который иногда по всему горизонту стоял неподвижно. В продолжение этого времени сделано описание Мясного острова и материкового берега, ему прилежащего; осмотрены речки, около тех мест впадающие (которые все оказались мелководными), определена широта места 70°09′ (по двум наблюдениям 26 и 31 августа, журнал Малыгина) и прикладной час 5°12′. 5 сентября сделан был общий совет, в котором участвовали унтер-офицеры и кормщики (архангелогородские мореходы в звании лоцманов); на этом совете решено было, как видно, продолжать путь, потому что оба судна на другой день снялись с якоря и пошли к востоку между стоячим льдом и берегом. 6 сентября стали из-за противного ветра на якоре против речки Ляда (по журналу Скуратова-Ладена; вероятно, Ладейная), лежащей от острова Мясной в 36 итальянских милях. Подштурман Великопольский и кормщик Юшков нашли в устье этой речки, в полную воду, только 41/2 фута глубины. На другой день пошли далее; 10 сентября стали на якорь перед устьем реки Кара, а 11-го вошли в самое устье, где обсервовали широту 69°48′. Фарватер в реку идет на OSO между южным берегом и косой, протянувшейся от низменного северного берега; глубина шесть-восемь футов, а в реку четыре сажени. 13 сентября на консилиуме, подобном прежнему, решено было, неизвестно по каким причинам, идти зимовать в реку Моржовка; вследствие чего оба судна в тот же день вышли опять в море, но, не дойдя реки Моржовка, встретили сплошные льды, заставившие их возвратиться на зимовку в реку Кара, куда они прибыли 18 сентября, а 26 числа поставили суда свои на зиму в трехозерной речке. В декабре месяце оба начальника переехали с командами на оленях в Обдорск, оставив при судах подштурмана Великопольского с 11 человеками.

Селифонтов. В этом же году, в июле и августе месяцах, геодезист Селифонтов описал, объехав на оленях, западный берег Обской губы и, переплыв на карбасе к острову Белому, осмотрел часть его южного берега. В ноябре присоединился он к лейтенанту Малыгину.

В начале мая 1737 года Малыгин и Скуратов возвратились к ботам своим и стали готовить их к походу. В начале июня вскрылась река Кара; но так как известно было, что море очищается ото льда не прежде середины июля, то решили с общего совета пробыть на месте до 1 июля. В середине июля появилась между служителями цинготная болезнь, которую, однако же, успели истребить употреблением противоцинготных трав, которые собирали по окрестным тундрам.

17 июня по полуночной и полуденной высотам солнца определена широта трехозерной речки 69°13′ (по журналу Скуратова), склонение компаса 3/4 румба О.

1 июля вышли они в реку Кара, а 3 числа стали на якорь в ее устье. В море видно было еще весьма много льда, почему и простояли они тут три дня, посылая описывать берег к востоку и западу. 6 числа вышли в море и легли к востоку, к Байдарицкой губе, против устья которой стали на якорь 9 числа. Во входе в губу эта глубина только шесть футов, в самой же губе четыре сажени; фарватер шириной не более одного кабельтова. Здесь замечено, что прилив шел к востоку только четыре часа, а отлив к западу восемь часов; из чего заключали, что в Байдарицкую губу должны были впадать значительные реки. Впрочем, течение приливное было гораздо сильнее отливного. 12 числа снялись и пошли к северу вдоль берега, описывая его. На пути встречали много льда, который несколько раз заставлял их вставать на якорь. 18-го миновали реку Ерубей, на широте 69°53′ лежащую, устье которой окружено мелями, 21-го прошли Мутную губу и Шараповы Кошки. Широту первой определили 70°27′, а последних – от 70°46′ до 71°12′. На Кошках видели несколько песчаных холмов. Кормщики сказывали, что между ними есть проливы, в которые можно заходить и стоять там безопасно на якоре. 22 числа миновали реку Медведица, на берегу которой видели чум[104] и около него людей. Широта ее определена 71°49′ (журнал Скуратова). От устья ее к северо-западу простираются сухие банки. Наконец, 23 июля усмотрели остров Белый, а 24 числа встали на якорь в проливе, отделяющем его от материкового берега. Широту его определили 73°08′ (журнал Скуратова). Прилив шел здесь с запада только четыре часа, а отлив с востока восемь часов; первый приносил с собой соленую воду, а последний пресную. Отливное течение было гораздо сильнее приливного, которое иногда едва было ощутимо. Прикладной час – три часа; подъем воды 11/2 фута. Пролив усеян мелями, между которыми бывают сильные спорные течения. Противные ветры задержали лейтенанта Малыгина в этом проливе 25 дней. 18 августа вошел он наконец в Обскую губу, 11 сентября в реку Обь, а 2 октября в реку Сосьва, где и зимовал. Команды расположены были в Березове по квартирам.

1738 и 1739. Скуратов и Головин. Лейтенант Малыгин из Березова возвратился берегом в С. – Петербург, а Скуратову предписано было с обоими ботами плыть в будущем году к Архангельску. Назначив командиром на второй бот подштурмана Головина, отправился лейтенант Скуратов из реки Сосьва 30 июня 1738 года, а 7 июля вышел из устья реки Обь. В Обской губе встретил он множество льда, против которого боролся с великим затруднением и опасностью, потерял якорь и едва к 31 июля достиг до Белого острова. 3 августа вступил в Карское море и поплыл к югу, встречая на каждом шагу страшные от льдов препятствия, и, наконец, в конце августа затерт был ими совершенно на южном берегу Карского моря, между реками Кара и Байдарица. В сентябре наступили бури и морозы; суда стало сильно бить льдами и волнением; поэтому не было другого средства спасти их, как затащить по возможности далее на берег и оставить там на зиму. Около того же времени раздавило льдами одно промышленное судно около реки Кара; люди с него, лишась всего, явились к Скуратову с просьбой о спасении их от голодной смерти. В ноябре месяце, когда зима совсем установилась, отправился лейтенант Скуратов со всей своей командой на самоедских оленях в Обдорск, оставив при ботах подштурмана Великопольского с кормщиками и некоторым числом людей.

В мае 1739 года возвратился он опять к судам; когда льды отстали от берегов, спустил их на воду, а 4 июля, вооружась совершенно, поплыл к западу между берегом и стоящим льдом, который образовал канал не более 11/2 мили шириной. У реки Кара льды заградили ему путь почти совершенно; в течение двух недель подвигался он вперед не более как по одной и по две мили в сутки, держась всегда вплоть к берегу, иногда не далее нескольких сажен. С 19 июля плаванье стало несколько успешнее; 25 числа миновал он Мясной остров, а 29-го стал на якорь в Югорском Шаре. Запасшись тут водой и дровами и догрузив боты, отправился он на другой день далее. У островов Долгий и Матвеев встретил много льда, сквозь который пробравшись, плыл уже беспрепятственно и 4 августа стал на якорь у острова Колгуев для ожидания второго бота, с которым разлучился во льдах 2 августа. Прождав его тщетно два дня, продолжал он путь; 9 числа обогнул Канин Нос, а 11-го прибыл благополучно к реке Двина. Второй бот пришел туда двумя неделями позже.

Нет сомнения, что экспедиция, продолжавшаяся сряду пять лет, могла бы совершить более, чем было сделано лейтенантами Муравьевым, Малыгиным и прочими. Берега, исследованиям их подлежащие, осмотрены ими были очень поверхностно, за исключением немногих мест, описанных подробно; астрономические наблюдения их были сколь малочисленны, столь же и недостоверны; наблюдения физические были как бы совершенно чуждым для них предметом. Но несправедливо было бы отнести это на счет управляющих экспедицией: они исполнили все, что им было возможно; из них особенно Малыгин и Скуратов отличались всеми достоинствами, которым мы удивляемся в первейших и прославляемых мореходах: решительностью, осторожностью, неутомимостью. Но препятствия физические были столь велики, а средства, им данные, столь недостаточны, что более должно удивляться тому, что совершено ими, нежели тому, что не сделано. При всем том желательно, чтобы извлечения из журналов их выходили в свет с гораздо большей подробностью, чем с той, какой они доселе были удостоены и какую допустили тесные пределы этих листов. Правда, что некоторая часть берегов, ими осмотренных, описана теперь уже гораздо точнее. Продолжение береговой экспедиции штурмана Иванова доставит нам точное сведение и об остальной части, но зато многие подробности собственно морские, как то: о глубинах, грунтах, течениях моря и т. п., можем мы почерпнуть единственно из их журналов, без которых, следственно, невозможно составить обстоятельного гидрографического описания той страны.

1757. Юшков. Новоземельский кормщик Юшков, служивший лоцманом в последнеописанную экспедицию, был, по-видимому, один из тех, которые наиболее верили, или, по крайней мере, уверяли в изобилии серебра на Новой Земле; по его словам, выходило оно там на поверхность земли, как некоторая накипь.[105] Такое богатство воспламенило воображение директора шуваловской сальной конторы Кина, который в 1757 году решился отправить Юшкова на Новую Землю и за отыскание этой накипи обещал ему, сверх особенных выгод по промыслам, еще 250 рублей денежного награждения. Но как тот, так и другой в надеждах своих обманулись, ибо Юшков на пути к Новой Земле умер.

1760. Лошкин. Около 1760 года, предприимчивейший из других, новоземельский кормщик Савва Лошкин, олончанин, думая, что на восточном берегу Новой Земли, куда ни один промышленник никогда не заходил, должно быть зверей гораздо более, чем по другим местам, решился испытать в той стороне счастье свое, и от Карских Ворот пустился вдоль этого берега к северу. К сожалению, подробности этого путешествия не дошли до нас; мы знаем только, что Лошкин, встречая страшные препятствия ото льдов, должен был две зимы провести на восточном берегу и три лета употребить на то, чтобы около мыса Доходы перейти на западную сторону Новой Земли. Весь восточный берег нашел он низменным и не имеющим никаких гаваней; выкинутого леса на нем много, большей частью лиственничного.[106]

1768 и 1769. Розмыслов. Проект об отыскании на Новой Земле дорогих металлов возобновлялся по временам между архангельскими капиталистами. В 1768 году один из богатейших тамошних купцов Бармин решился снарядить для этого кочмару.[107] Начальство над ней было поручено было штурману в ранге поручика Розмыслову, которому было предписано произвести опись берегов Новой Земли и Карского моря.

Итак, цель экспедиции этой была двоякая. Правительство имело в виду географические открытия, а Бармин серебряную руду.[108] Инструкцию, данную Розмыслову архангельским губернатором генерал-майором Головцыным, должны мы, к сожалению, считать потерянной безвозвратно, поскольку в журнале судовом ее нет, а Архангельский Губернский Архив, где бы ее, конечно, можно было найти, сгорел в 1779 году.

В команду Розмыслова назначены были от правительства подштурман Губин и два матроса, а от купца Бармина кормщик Чиракин и девять человек работников. Они отправились из реки Двины в полночь 10 июля, 12-го миновали остров Сосновец, а 13-го от крепкого северного ветра укрылись в Девятом становище, находящемся к югу от реки Паноя в 10 милях. В этом месте открыта была в подводной части их судна течь в разных местах, которые кое-как исправили, 16 числа вышли они из Девятого становища, а на другой день стали на якорь в трех островах. Розмыслов определил широту этого места 66°43′ и склонение компаса 4° О. В определении первой погрешил он, так как она приблизительно равняется 67°05′. Из-за противных ветров только 24 июля смог он сняться с якоря и на другой день достиг Св. Носа. Ветер был с WSW, следственно, для плавания к Новой Земле самый благоприятный; но, по обычаю новоземельских мореходов того времени, надлежало им взять отшестие непременно от Семи островов, почему и стали они лавировать; а так как ветер скрепчал, то вынуждены были укрыться в губу Кашкаренцы, лежащую в 17 милях к SO от Св. Носа. 27 числа снялись они отсюда и, миновав в тот же день Святой Нос, легли с ветром с SO к семи островам, куда и прибыли 28 июля вечером. Отправив рапорт на имя Е. А. Головцына, запасшись водой, дровами и рыбой, взяли они, наконец, 2 августа отшествие к Новой Земле.

Свежие, между SW и NW, ветры ускорили плавание их так, что 6 числа поутру увидели они уже Новую Землю, и именно Гусиный Нос, от которого находились на NW 50° в восьми итальянских милях. Отсюда пошли с тихими, переменными ветрами и 7-го в полдень, заштилев, встали под мысом Бритвин на якорь. 9 августа ветер сделался вдруг от NW крепкий; они поспешили встать под паруса и, по совету кормщика Чиракина, зашли в губу Бритвину. Вход в губу эту лежит между юго-восточным берегом острова Бритвин и отделившимися от берега Новой Земли наружными камнями, сначала на юго-восток, потом на северо-северо-восток; этот вход широк и имеет глубины 7-10 сажен. По северо-западную же сторону ходить нельзя по причине многих банок. Розмыслов стоял на якоре между островом Бритвин и Отрубистым мысом (Базаром) Новой Земли на глубине пяти сажен, грунт – мелкий песок. Он описывает стоянку эту удобной для промышленных судов, потому что в случае крепкого с моря ветра могут они уходить далее в губу за Утиный Нос. Берега, окружающие Бритвину губу, гористы, но у самой воды оставляют песчаные низменности, покрытые плоским камнем. Растений по берегам, кроме моха и изредка травы, никаких нет.

Вид берегов Новой Земли и Маточкина Шара

12 августа, вытянувшись завозами с якорного места в море, продолжал Розмыслов путь к северу вместе с трехмачтовым судном промышленников, которое он застал в Бритвиной губе. Двое суток продолжались маловетрия от разных румбов, отчего плавание их было весьма медленно. Несколько раз должны они были вставать на якорь, и не ранее 14-го числа пришли к острову Панькова, лежащему перед устьем Маточкина Шара. Берег продолжался невысокий, к морю обрывистый; покрытые снегом и туманом горы лежат от него в отдалении; «таким образом, между горами и морем находится обширная равнина, ничем, кроме растущего моха, не испещренная». В Маточкином Шаре встретил их шторм с востока, в продолжение которого они должны были оставаться на якорях. 16 числа поутру пошли по проливу к востоку, но когда миновали мыс Бараний, кормщик Чиракин объявил, что он далее того места не бывал и потому судно вести не может. Это заставило Розмыслова встать на якорь. На другой день отправился он на гребном судне для промера пролива и к 19 числу промерил его до мыса Моржовый и нашел везде глубину от 9 до 15 сажен, грунт – камень. Противные ветер и течение заставили его отсюда возвратиться к судну. 21 августа отправил он подштурмана Губина к речке Медвянке для того, чтобы оттуда начать описание южного берега Маточкина Шара; сам же, в ожидании его возвращения, промерял пролив от своего судна по разным румбам, брал пеленги[109] с разных пунктов берега и прочее. Губин возвратился к судну 30 августа, и Розмыслов тотчас отправился для окончательного обозрения Маточкина Шара. Прибыв в тот день к его восточному устью, взошел он на высокую гору и увидел, что Карское море ото льдов совершенно свободно. Это открытие его, конечно, обрадовало, но худые качества кочмары не оставляли надежды воспользоваться безледностью моря. «Наше судно, – говорит он, – противными ветрами ходить весьма не обыкло; неспособность оного известна, и на что-то доброе надеяться невозможно; сложение оного не дозволяло ни на парусах ходить против ветра, ниже лавировать, ниже дрейфовать; когда оное имеет ветер с кормы, то большой парус нарочито способствует, но если ветер переменился и стал противен, то должно подымать другой, малый парус и возвращаться назад». На обратном пути осмотрел Розмыслов Белужью губу, находящуюся в северном береге пролива в 13 итальянских милях от восточного устья, которую он нашел удобной для зимовки судов. 2 сентября прибыл к своему судну; в ожидании, когда ветер позволит им идти далее по проливу, он продолжал описание южного берега, начатое подштурманом Губиным. Между тем, предвидя, что ему придется зимовать в Маточкином Шаре, он разобрал стоявшую около того места избу и взял на судно, чтобы зимой иметь более простора. 6 сентября поднялся, наконец, ветер с юго-запада; они подняли паруса и на другой день прибыли в Белужью губу.

Приближение зимы было в это время уже весьма приметно; морозы со дня на день становились сильнее, ветры большей частью дули бурные, погоды стояли ненастные. Уверясь, что в этом году невозможно уже ничего более предпринять, решился Розмыслов остановиться на зимовку и для этого избрал небольшую бухту Тюленью, в восточном берегу Белужьей губы. Избу, найденную в Маточкином Шаре, поставил в этом месте, а привезенную с собой сложил на южном берегу у Дровяного мыса для того, чтобы иметь зимой выгоднейшие промыслы. В каждую из изб поместилось по семь человек. Кормщик Чиракин был тогда уже болен.

20 сентября покрылся льдом Маточкин Шар; 25-го посетили Розмыслова жившие на Дровяном мысу спутники его и сказывали, что и по Карскому морю весь горизонт также покрыт льдом. В этом месяце при пасмурной погоде дули большей частью тихие восточные ветры. Снег шел почти каждый день.

Октябрь. Ветры частью крепкие, частью тихие, чаще с востока; пасмурные и туманные погоды, иногда вьюги.

Ноябрь. Крепкие ветры с разных сторон, морозы и вьюги, пасмурная погода. 1 числа законопатили избяные окна «от нестерпимости больших снегов и крепких ветров, да притом солнце, скрывши свои лучи за горизонт, не дает уже дневного света». 17-го кормщик Чиракин окончил свои долговременные страдания. Кроме него, больных было обыкновенно два или три человека.

Декабрь. Бурный месяц; ветры преимущественно северо-восточные и северо-западные; облачно, жестокие морозы и вьюги. 12 числа пополудни в восемь часов было затмение луны на румбах ONO; больных один или два человека.

1769 год, январь. Бурный месяц. Ветры северо-западные; облачные погоды. 24 числа увидели мы солнце на горизонте «при склонении южном 16°20′».

Мы теперь достоверно знаем, что Розмыслов зимовал на широте 73°18′. В этой широте, при обыкновенной горизонтальной рефракции, верхний край солнца должен показаться на горизонте при южном склонении около 171/2°, следовательно, 19 января. Пятидневное опоздание его в этом случае весьма легко объясняется тем, что южный горизонт места зимовки Розмыслова пересечен высокими горами, заслоняющими солнце, когда оно в самом деле находится уже сверх горизонта. В журнале Розмыслова не сказано, когда именно оно скрылось за горизонт; но если это случилось в тот день, когда они законопатили свои окна, то скрытие его совершенно согласно с исчислением математическим.

26 января работающих с трудом два человека; да и «прочие имеют немалую тесноту в груди, ибо крепость ветра и снежная вьюга не допускают делать прогулки за десять сажен».

31 числа «один из работников, живших на Дровяном мысу, увидя на северном берегу стадо оленей, вознамерился идти, дабы получить, сколько из оных всевышний определить изволит; и по отбытии его, через малое время, сделался вдруг жестокий ветер и курева (вьюга), который закрыл своей темнотой глаза, дабы видеть человека за 10 сажен; от чего наш промышленник через сутки назад не возвратился, поэтому и положили считать его в числе мертвых без погребения».

Февраль. Северо-восточные и северо-западные ветры, частью крепкие, частью посредственные; туманы, вьюги и жестокие морозы.

Март. Бурный месяц. Ветры северо-восточные, северо-западные, западные; туманы и вьюги; тяжело больных три человека.

Апрель. В первую половину месяца сильные ветры с севера и северо-запада, сырые погоды. 17 числа «с полудни шторм от SW, слякоть и временно дождь; напоследок сильный град, величиной в половину фузейной пули, который продолжался до полуночи». Необыкновенное явление в такой широте и в такое время года. В последнюю половину месяца ветры умеренные и погода ясная. 23 числа на Дровяном мысу умер один работник.

Май. Переменные ветры и погоды. «22 числа с NW жестокий ветер, которым с высоких гор наносило тяжелый горький воздух, наподобие дыма». Умерло два работника, а двое были тяжело больны. Розмыслов, проведя всю зиму в вынужденной праздности, приступил в конце этого месяца к геодезическим работам.

Июнь. Весьма переменные ветры и наиболее пасмурная погода. Умер один работник. 16 числа лед в Шаре был еще толщиной в два аршина. 30-го «по Шару видно, что от дождей и с гор сильно шумящими ручьями воды толщину снега весьма убавило», а лед еще довольно крепок; решился Розмыслов окончить по льду описание южного берега пролива и для того отправился к реке Шумиловой, «оставив на милость сына бога вышнего» двух своих больных.

Июль. Первая половина месяца тихая, последняя – бурная; ветры с северо-запада и юго-запада; погоды пасмурные и дождливые, 6-го умер один из матросов Розмыслова. 9-го лед в Белужьей губе исчез, но в проливе стоял он до 18 числа. Когда лед в судне растаял, сквозь многие гнилые места открылась в нем большая течь, так что они дважды в сутки должны были отливать из него воду. Вырубая гнилые места, наполняли они пустоты густой глиной, смешанной со ржаными отрубями; «везде, где нужно было, конопатили, только течь не успокаивалась».

К 1 августа Розмыслов приготовил свое судно к походу; но Маточкин Шар очистился ото льда не ранее 2 августа. Розмыслов немедленно оставил свое зимовье, в котором был заперт льдом в течение 316 дней, и направил курс в Карское море, будучи сам болен и имея, кроме подштурмана, только четырех здоровых человек.

Широту места зимовки определял он пять раз, измеряя меридиональные высоты солнца астролябией. Выводы наблюдений его между собой довольно сходны, а средний из них есть 73°39′. Погрешность этого вывода, по достоверно известной нам ныне широте Маточкина Шара, есть 21′ севернее истинной, и потому следует полагать, что астролябия его имела постоянную погрешность около 1/3°. Склонение компаса определил он 31/2° О. Подъем воды в проливе – два фута в сизигии;[110] длина Маточкина Шара по его измерению содержит 42 итальянские мили.

Сколько здоровье его позволило, осматривал он не только берега, но и горы, прилежащие Маточкину Шару. Они состоят «из мелких и крупных плитных камней, имеется на многих и трухлой слоями аспид». Он не нашел нигде «никаких отменностей и курьезных вещей, например как руд, минералов, отличных и неординарных камней и соленых озер и тому подобных, а особенно ключей вод и жемчужных раковин». Кормщик Чиракин рассказывал Розмыслову, что где-то на южном берегу лежит небольшой камень «такой красоты, что в ясный день при солнце он представляет глазам искры разных цветов; и почитал его примечания весьма достойным; но ныне (весной 1796 года) я с бывшими при мне людьми прилагал старанье найти тот удивительной красоты камень; но множество их обойдя, и ни один, кроме своего дикого цвета, никакой отмены не показал, и так его оболганье явно видится, ибо как, по его объявлению, почти за алмаз почитаемый камень мог бы скорее и легче получить себе в пользу, нежели употреблять свои трудные промыслы». По горам есть много пресных озер, где водится мелкая рыба, «которую нам ловить, за неимением к тому сетей, было невозможно». «Растущих деревьев весьма не имеется» потому, говорит Розмыслов, что лето продолжается один только август и несколько дней сентября, а потом вдруг наступает зима; «да и травам за беспрерывной зимой никаким расти невозможно; но хотя изредка и находили выходящую из-под снега траву, называемую зверобой, и салат, но какую силу имеют оные, неизвестно». Из царства животных водятся большими стадами дикие олени, также песцы, волки и белые медведи. Весной прилетают дикие гуси, чайки и галки. Морские животные – белухи, разных родов тюлени и моржи.

Розмыслову предписано было переплыть Карское море для измерения расстояния между Новой Землей и противолежащим материковым берегом. По этой причине, выйдя 2 августа в 11 часов вечера из Маточкина Шара, лег он прямо на восток. Проплыв около шести итальянских миль, он стал встречать мелкие носящиеся льды, которые час от часу становились гуще, и, наконец, 3 августа в восемь часов вечера, в 33 итальянских милях от Новой Земли, совершенно преградили ему путь. Они составляли непрерывную сплошную цепь, «между которой с верху мачты водяного проспекта да берега не видно. Между тем судно повредило льдами, и сделалась в нем немалая течь; из-за чего согласно положили, дабы с худым судном не привесть всех к напрасной смерти, поворотить по способности ветра к Маточкину Шару». 4 числа около полудня они опять увидели берег Новой Земли, а в нем отверстие, которое сочли за устье Маточкина Шара; войдя в него, они увидели свою ошибку: это была какая-то неизвестная им губа, берега которой окружены были рифами. Штиль не допустил их выйти из нее в то же время, и они должны были бросить якорь. 6 августа в полдень поднялся ветер с северо-востока, помог им освободиться из этого места, замечательного для них еще потому, что должны были в нем предать морской бездне одного из своих сотоварищей, это был восьмой и последний человек, умерший на Новой Земле.

Губа эта, которую Розмыслов нанес на своей карте под именем Залива Незнаемый, находится в 20 итальянских милях к северу от восточного устья Маточкина Шара; она лежит по румбам S и N. Предела ее в этом последнем направлении Розмыслов не видел, и потому может статься, что это пролив, отделяющий от берега Новой Земли остров или несколько островов. Розмыслов не имел никакой возможности исследовать это место, так как он сам и помощник его Губин были больны, работников оставалось только четверо, провизия была на исходе, а судно текло по дюйму в час на якоре. В этом плохом состоянии помышляли они только о том, как бы возвратиться в отечество.

Розмыслов не говорит, что побудило его, выйдя из губы Незнаемой, плыть к югу; но по догадке ли это было, или по расчету, только, проплыв к юго-юго-западу 27 итальянских миль, усмотрел он настоящее устье Маточкина Шара и, войдя в него, продолжал путь к западу. 8 августа ночью стал он на якорь перед устьем реки Маточки. Его первой заботой было открыть место течи. Выгрузив судно, нашел он по обе стороны форштевня несколько сквозных дыр. Он велел их законопатить, замазать глиной и обшить досками. Но когда опять снялся с якоря, то увидел, что «наши глиняные пластыри размывает водой и течь делалась прежняя, от чего пришли в немалое починки оной отчаяние». К их счастью, пришла в это время в Шар ладья крестьянина Водохлебова. Кормщики ее Лодыгин и Ермолин уговорили его пересесть с командой к ним на судно, «ибо уже на утлом судне через обширность моря пускаться невозможно, о чем и по закону приговорено, что можно получить самовольную смерть и назваться убийцами». «Для вышеписаных резонов», выгрузив судно свое совершенно и оставив на нем одни мачты, отвел его Розмыслов в реку Чиракину, а сам с товарищами перебрался к человеколюбивым Лодыгину и Ермолину. Они простояли в Маточкином Шаре до 25 августа, погрузив в судно оставленный тут промысел, а потом отправились в море. 27 августа на рассвете, отплыв 25 итальянских миль к SWtW, встретили густые льды, сквозь которые пробирались разными курсами до вечера следующего дня, а потом более их уже не встречали. 31 августа увидели они семь островов, а на другой день за противным ветром остановились на якоре в губе Порчниха, что за большим Оленьим островом. 2 сентября, при попутном ветре, поплыли опять под парусами и 8-го того же месяца прибыли благополучно к городу Архангельску.[111]

Экспедиция Розмыслова не удовлетворила, по-видимому, ни одной из сторон, участвовавших в ее снаряжении. Хозяин судна в расчетах своих обманулся; в гидрографическом отношении сделано было также не очень много, хотя Розмыслов первый измерил длину Маточкина Шара, и столь тщательно, что описание его и по сей день остается точнейшим; измерение, которое мы сделали в 1823 году, не может с ним сравниться. Но путешествие это заслуживает нашего внимания с другой стороны: оно живо напоминает нам мореходцев XV и XVI веков; мы находим в нем те же малые средства, употребленные на трудное и опасное предприятие, ту же непоколебимость в опасностях; то же упование на благость промысла; ту же решительность, которая исключает все мысли, кроме одной – как вернее достигнуть поставленной цели. Если мы рассмотрим, с какой твердостью Розмыслов, изнемогая от болезни, потеряв почти две трети своего экипажа, с никуда не годным судном, без помощника и почти без всяких средств, старался исполнить предписанное ему, то почувствуем к нему уважение невольное.

В продолжение почти полувека после путешествия Розмыслова о Новой Земле не заботился никто, кроме промышленников, плававших туда ежегодно из разных мест Архангелогородской губернии. Темные предания о металлическом богатстве страны этой находили веру только между любителями необыкновенного, и архангельские судохозяева не помышляли более о непосредственной добычи золота на Новой Земле, довольствуясь тем, что им доставляли звериные промыслы. Предания эти были, однако же, достаточны к возбуждению патриотического духа нашего знаменитого соотечественника графа Н. П. Румянцева, с именем которого связаны воспоминания о непрерывном ряде предприятий, проведенных в пользу наук и отечества. Они побудили его (1806 год) снарядить на собственные средства экспедицию, которая бы исследованиями, произведенными на месте, объяснила это обстоятельство, заслуживающее любопытства. По рекомендации действительного статского советника Дерябина государственный канцлер возложил это дело на горного чиновника Лудлова, служившего при Гороблагодатских заводах, предоставя Беломорской компании снарядить судно, которое должно будет перевезти его на Новую Землю.[112]

Беломорская компания избрала для этого одномачтовый тендер «Пчелу», в 35 тонн, который она прежде употребляла для промыслов и который с 1806 на 1807 год зимовал в Екатерининской гавани. Для управления им наняли штурмана 9-го класса Поспелова, только за год до того взявшего отставку из флота. Поспелов отправился из Архангельска 7 марта 1807 года и прибыл 21 в Колу, а 29-го того же месяца присоединился к нему и Лудлов, который еще в конце июля 1806 года приехал в Архангельск; но так как компания не имела заблаговременно сведения о его назначении, то и не могла отправить его в то же время, и он должен был провести зиму в Архангельске. Поспелов нашел тендер «Пчелу» хотя и удобным для предстоящего плавания, но в величайшем беспорядке; он лежал под берегом на боку, затертый льдом, занесенный снегом; многие важные члены были сломаны или повреждены; многих необходимых вещей не было вовсе. Приведение всего этого в порядок, при весьма ограниченных средствах, стоило ему немалого труда. Недостающие вещи были к нему доставлены из Архангельска на шняке в начале июня, а к исходу того же месяца успел он своей неутомимостью привести судно в совершенную готовность к походу. 23 июня Лудлов, живший все это время в Коле, перебрался на «Пчелу», а 29-го отправились они в море. Экипаж тендера составляли: мезенский мещанин Мясников за кормщика, восемь матросов и два верных работника. Крепкий северный ветер заставил их на другой день укрыться за островом Кильдиным, где они простояли только несколько часов. Выйдя опять в море, встретили они противные крепкие ветры. Морская болезнь, в сильной степени которой страдал Лудлов, вынудила Поспелова 3 июля зайти в Кемское становище, что за Семью островами. Целую неделю продолжались крепкие ветры от NO и NW, так что они не ранее 11 июля смогли опять выйти под парусами. Пять дней плыли они к северо-востоку с ветрами более или менее благоприятными и имея по большей части пасмурные погоды; льдов на этом переходе не встречали они ни разу; но холодный воздух заставлял их иногда подозревать близость их на ветре. 17 июля поутру увидели они берег Новой Земли около южного устья Костина Шара; ветер подул с севера и заставил их стать на якорь в этом проливе. Лудлов съезжал на берег Междушарского острова, состоящий из сланца, покрытого тундрой без малейших признаков каких-либо руд.[113]

19 июля они снялись с якоря и поплыли к северу вдоль пролива. Ветер вскоре сделался опять противный, но они продолжали лавировать до вечера по глубине 5-15 сажен, грунт – синий ил. Продолжая лавировку в следующие дни, подошли они 23 числа к островкам Белым,[114] на которые Лудлов съезжал и нашел, что они состоят из гипса, совершенно обнаженного. На одном из островков находится соленое озеро. Ветры еще два дня продолжались неблагоприятные, но 25 числа подул ветер от SO, с которым они за один день пришли в северное устье Костина Шара и остановились на якоре между островами Вальковым и Ярцовым, на север от пролива, отделяющего последний остров от Междушарского и известного под названием Железные Ворота. Глубина в этом месте 23 сажени, грунт – синий ил; вообще по Костину Шару не нашли они нигде менее пяти сажен, грунт по большей части синий ил. Лудлов съезжал на острова Вальков и Ярцов; но об исследованиях его мы ничего не знаем. В Вальковом становище находилось в это время судно Беломорской компании, на Новой Земле зимовавшее.

В Костином Шаре Поспелов обсервовал широту места 71°05′, которая весьма мало различается от новейших определений. Наловив птиц и запасшись яйцами их, вышли они 28 июля поутру из Костина Шара в море и поплыли вдоль берега к северу. Ветры стояли тихие и переменные, отчего плавание их было довольно медленным.[115] На четвертый день подошли они к устью Маточкина Шара. Лудлов желал остановиться в губе Серебрянке, где ему надлежало производить минералогические исследования свои, но так как эта губа совершенно открыта с моря, то и должны они были идти в самый пролив и остановились в тот же день в губе Староверской, находящейся в южном береге, в 21/2 милях от устья Шара.

Они нашли тут становую избу, с баней, в довольно хорошем состоянии, которую и заняли. Вокруг лежало несколько карбасов, оставляемых обыкновенно промышленниками на местах их промыслов; один из них надлежало исправить и вооружить для перевозки Лудлова в губу Серебрянку, отстоящую от Староверской в девяти итальянских милях. Дело это кончили к 4 августу, и Лудлов тогда же отправился в свой путь; но на другой день возвратился, не в состоянии будучи выгрести против довольно большого от NW волнения. 6 августа к вечеру отправился Лудлов вторично и 7-го к полудню уже возвратился, исполнив возложенное на него дело. В столь краткое время успел он «обойти в разных высотах до снежной границы весь берег, окружающий губу Серебрянку; он не нашел ни малейшего признака, чтобы там когда-нибудь производилась горная работа, и ни малейшего вида серебряных руд; только нечаянно увидел он на поверхности кусок свинцового блеска, «во ста центнерах которого находился, может быть, золотник серебра».[116] Лудлов замечает весьма справедливо, что название этой губы вовсе не доказывает, чтобы окрестности ее действительно содержали серебро, поскольку оно может быть обязано своим происхождением обманчивому виду берега, состоящего из талькового сланца, слюды и «кошечьего серебра».

По возвращении в Староверское становище Лудлов продолжал осматривать окольные берега. На северной стороне пролива нашел он серу и медный колчедан. По его мнению, «в случае возвышения цены на медь, можно камни, ее содержащие, перевозить в Лапландию,[117] где при изобилии лесов переплавка их не будет стоить значительных издержек». Лудлов, вероятно, подразумевал южнейшие округа Архангельской губернии, поскольку Лапландия в этом отношении есть одна из беднейших стран на свете. Он оспаривает также мнение, будто бы горы Новой Земли есть продолжение Уральского хребта, потому что южная половина Новой Земли совершенно ровна и что горы начинаются с 75° широты; что направление их с О к W, между тем как Уральский хребет идет от SW к NO.[118] Лудлов думает, невзирая на собственный малый успех, что Новая Земля заслуживает точнейших исследований минералогических; он полагает, что на берегах Маточкина Шара есть малахит, потому что промышленники наши, по словам кормщика Мясникова, находили там зеленую краску.[119] Между тем Поспелов, страдавший во все это время простудой, готовил судно к походу и, по обычаю Новоземельских мореходов, срубил из выкинутого леса крест около восьми футов вышиной, который с приличной надписью поставил близ избы. 12 августа донес он Лудлову о готовности судна. Лудлов, объявив, что не имеет надобности оставаться на Новой Земле далее, приказал ему сняться с якоря и плыть ближайшим путем в Архангельск. Первые двое суток плавание их было успешным и покойным; но с 17 августа начались крепкие ветры, частью им противные, 20 августа, миновав Святой Нос, вступили они в Белое море. 22 числа, встретив у острова Сосновца сильную бурю с запада, должны были спуститься в Трехостровское становище, где простояли до 30 августа. В это время Лудлов ездил берегом в Панойское селение. Выйдя снова в море, дошли они благополучно до реки Золотицы; но оттуда буря заставила их опять возвратиться и лечь на якорь за островом Сосновцем. 2 сентября с северо-восточным ветром вышли опять под парусами, но в тот же день встретили крепкий противный ветер. Не будучи более в состоянии переносить жестокую морскую болезнь, Лудлов приказал высадить себя на берег в деревне Ручьях (на половине расстояния между Зимними Горами и Вороновым Носом), решаясь ехать в Архангельск берегом, а Поспелову предоставил следовать туда же морем. Последний в тот же день вышел в путь при попутном ветре, с которым 5 сентября прибыл в реку Двину.

Поспелов подробно заносил свое плавание в журнал. Не имея ни одного помощника, не имел он и возможности сделать точной описи виденных им берегов Новой Земли, но, заметив с самого начала несходство данных ему карт с истиной, брал он часто пеленги, замечал положение берегов и по этим данным составил неплохую карту Новоземельского берега от Костина Шара до Маточкина, с видами, весьма хорошо изображавшими общую окрестность горных хребтов этого пространства берега. Все эти документы представил он в Правление Беломорской компании. Были ли они представлены куда-нибудь далее, мне неизвестно; но знаю то, что труды Поспелова, жившего с того времени и по сегодняшний день безвыездно около Архангельска, остались безо всякого внимания, а Лудлов, возвратившись в С. – Петербург, удостоился счастья быть представленным государю императору и всемилостивейше был награжден чином маркшейдера.[120] Ни тот, ни другой путешествия своего в свет не издавали. Оно сделалось впервые известным через Берха, поместившего в журнале «Сын Отечества» (1818 год, № 45) его краткое описание, составленное со слов Лудлова. Статья эта, сверх некоторых пристрастных суждений на счет Поспелова, содержит многие погрешности в числах, именах и происшествиях, доказывающие, что Лудлов журнала не вел, а говорил только по памяти. Поспелов доставил мне в 1822 году в оригинале свой журнал, карту и виды, копии с которых представлены мной в Государственный Адмиралтейский Департамент.

Карта Новой Земли

Из этого обозрения всех путешествий, совершенных к Новой Земле по 1807 год включительно, явствует, что карты ее могли быть основаны на плаваниях только трех мореходов – Баренца, Розмыслова и Поспелова. Баренц один из всех оплыл весь северный и весь западный берег, от самой северо-восточной оконечности до островов, лежащих под южным берегом, не достигнув, однако же, южнейшего ее мыса; Розмыслов, один же из всех, измерил пролив, протекающий поперек Новой Земли, и определил его широту, описав, как будто для исправления ошибки Баренца, часть берега, не осмотренную этим мореплавателем; наконец, Поспелов один из всех проплыл Костиным Шаром и определил его широту. Но так как плавание последнего оставалось по сей день неизвестным, то основанием карт Новой Земли должны были служить только соединенные описи Баренца и Розмыслова. Правда, что в совершенной точности обеих всякому было позволительно сомневаться, взирая на несовершенство мореходной науки в их времена; но не было никакой основательной причины изменять описанный ими вид берега Новой Земли, ни одного обстоятельства, по которому следовало поместить ее западнее или восточнее или увеличить протяжение Маточкина Шара хотя бы на одну милю. При всем том появились карты на разных языках, которые во всех важнейших частях отличались от карт этих мореходцев. Маточкину Шару, помещенному на широту 741/2 и 75°, дана была длина до 160 итальянских миль, т. е. вчетверо больше найденной Розмысловым; Баренцев мыс Желания полагался в долготе 66° вместо 77°, а на других в широте 78° вместо 77° и т. д. Словом, новейшие карты эти с первоначальными не имели уже ничего общего, кроме некоторых названий, и то весьма часто искаженных.[121] Трудно решить, кому обязана была география за подобные исправления карт; вероятнее всего, что они вкрались мало-помалу. Для ясного показа неосновательности этих исправлений и того, сколь мало удалены были от истины старинные карты Баренца и Розмыслова, напротив того, сколь много погрешили новейшие, прилагается при этом сравнительная карта, на которую положение берегов Новой Земли нанесено по описаниям Баренца и Розмыслова с карт, впоследствии исправленных, и, наконец, по нашему описанию.

Карта Новой Земли

Восточная часть южного берега Новой Земли, равно как и весь восточный берег, оставались совершенно неизвестными. Ни один из перечисленных мореплавателей не видел ни ее южной оконечности, ни северной острова Вайгач. На голландских картах берега обеих земель показывались почти соединяющимися, так что надлежало догадываться о существовании между ними пролива; а некоторые из путешественников этой нации смешивали даже в повествованиях своих Новую Землю с Вайгачем. На русские карты часть эта наносилась, как кажется, по рассказам промышленников, но и в этом случае страсть исправлять послужила ко вреду истины: пролив, отделяющий Новую Землю от Вайгача, сужен был до четырех или пяти миль вместо 26, чего не случилось бы, если б прозорливые географы имели большую веру к грубым картам наших мореходов, на которых взаимное положение мысов Кусова и Воронова было показано довольно верно.

Объяснение столь соблазнительного противоречия, с одной стороны, и совершенной неизвестности – с другой, было предметом последнего путешествия, о котором нам остается еще упомянуть и которое было как бы введением к четырехкратному путешествию, описываемому в этой книге.

1819. Лазарев. В 1819 году, в то самое время, когда приготовлялись известные экспедиции к северу и к югу, под начальством капитанов Беллингсгаузена и Васильева, последовало высочайшее повеление о снаряжении у города Архангельска третьей экспедиции для описи Новой Земли. Управление ей поручено было лейтенанту Лазареву 1-му.[122] Содержание инструкции, от Государственной Адмиралтейств-коллегии ему данной, было следующее: при первом открытии мореплавания выступить в море и плыть к Новой Земле; проходя остров Колгуев, определить долготу его; если можно будет прийти к Новой Земле в исходе июня или в начале июля, то остановиться на якоре где-нибудь у южного берега и послать два гребных судна описывать восточный и западный берега, а третье – остров Вайгач; в исходе июля идти к северу по западной стороне Новой Земли; пройти сквозь Маточкин Шар и через Карское море к острову Белому; попытаться обойти северо-восточный мыс Новой Земли; и, наконец, соединиться с отряженными гребными судами в Маточкином Шаре или другом каком месте; если ж по каким-нибудь причинам нельзя будет отправиться из Архангельска прежде половины июля, то плыть уже прямо к Маточкину Шару и оттуда отправить гребные суда к югу, одно по восточной, другое по западной стороне Новой Земли и, приложив старание, исполнить все предписанное, при первом случае – соединиться с ними на южном берегу. По наступлении сентября месяца возвратиться к Архангельску.

Лейтенант Лазарев прибыл в Архангельск 19 апреля с лейтенантом Корсаковым и Барановым. Ему дан был конфискованный английский бриг «Кетти», обращенный в транспорт, который, по назначении в эту экспедицию, назван был «Новая Земля». Приведение этого довольно старого судна в состояние выдержать предстоящую ему тяжкую службу стоило многих трудов. По вскрытии реки Двины приведено оно было из Лапоминской гавани, для окончательного вооружения, к Адмиралтейству. 19 мая прибыл из С. – Петербурга мичман Кюхельбекер, с инструментами, которые при отъезде Лазарева еще не были готовы, а к 9 июня бриг «Новая Земля» был совершенно готов к отправлению в море. Он был снабжен всеми нужными астрономическими и математическими инструментами, провизией на год, разными противоцинготными средствами, теплой одеждой и обувью и всякого рода орудиями для ловли зверей, птиц и рыб. На случай зимовки были приготовлены две разборные избы, но теснота судна не позволила Лазареву взять с собой более одной. Сверх упомянутых уже офицеров, находились на его бриге штурман Харлов 1-й, штаб-лекарь Братановский, и 44 человека нижних чинов служителей. Назначены были еще горный чиновник и рисовальщик, но они не застали уже в Архангельске бриг «Новая Земля», отправившийся в море 10 июня.

14 числа лейтенант Лазарев подошел к острову Моржовец и от него взял курс прямо к Канину Носу, который миновал 16 июня, не встретив на пути ничего, кроме нескольких гряд берегового льда. По счастливому случаю избежал он всех опасностей, которыми усеяна эта часть моря, и, как кажется, не попал даже ни на одну из малых глубин, поскольку о них не упоминает. Это побудило его рекомендовать путь восточной половиной моря всем плывущим судам из Архангельска в Северный океан. Однако же преопасные Северные Кошки и жестокие, неправильные течения, конечно, навсегда удержат их при вернейшем и нисколько не более продолжительном западном пути, на котором и льдов менее встречается, чем на восточном. В 1821 году мы последовали совету Лазарева и едва избежали совершенного корабле-крушения.

При первом вступлении в Северный океан встретили Лазарева льды. Намерение его было плыть прямо к Маточкину Шару, так как он полагал, что продолжавшиеся всю весну северные ветры должны были очистить ото льдов севернейшие берега Новой Земли; но, видя, что по мере удаления к северу возрастает количество и плотность льдов, решился он идти к южной оконечности Новой Земли, но и с этой стороны поставили ему льды необоримые препятствия. 1 июля, убедившись, что весь южный берег до мыса Бритвина окружен непроходимым льдом, решился он спуститься к острову Колгуев, который и увидел в тот же день. Около этого времени стала появляться в экипаже брига болезнь, бывшая впоследствии одной из главных причин худого успеха экспедиции.

Прокрейсеровав на высоте острова Колгуев пять дней и определив северо-западной его оконечности широту – 69°28′30′′ и долготу – 48°31′ О, спустился он к востоку, но вскоре опять встретил лед. Продолжая с ним бороться без успеха 11 дней, 19 июля увидел он берег, который считал «юго-восточной частью Майгол Шара», и пошел к северу, чтобы осмотреть Костин Шар. 21 числа определил наблюдениями один, неизвестно, впрочем, какой, пункт берега и заключил, что на прежних картах положен он был восточнее почти на 90 миль. Окруженного густыми льдами, застиг его 25 июля шторм; по окончании его подошел он к берегу около Майгол Шара и, найдя его очистившимся ото льдов, поспешил воспользоваться попутным ветром с запада, чтобы осмотреть южную оконечность Новой Земли. Следуя вдоль берега, видел он несколько крестов, а к юго-востоку с саленга[123] вершины гор, «кои полагать должно на острове Вайгатском».[124] Лазарев думал стать на якоре в Марсулином Шаре, положение которого было для этого во всех отношениях выгодно; но льды вынудили его в тот же день (27 июля) возвратиться и по-прежнему искать прохода в Костин Шар. Против Майгол Шара сделался штиль, и течением стало приближать судно к берегу, почему лейтенант Лазарев должен был бросить якорь, который он, однако же, при первой возможности опять поднял и поспешил удалиться в море. «Поспешный мой уход из сего довольно знаемого места, – говорит Лазарев, – ускорен неверной надеждой в доставлении свежей воды, ибо хотя по приближении нашем к сей бухте приметная перемена пресности воды явно доказывала течение в оную рек, но дальность и трудность в доставлении оной от находящегося там льда, опасность в повреждении судна носящимися льдинами при течениях и безызвестность скорого отвращения сих наскучивших нам препятствий вынудили нас искать другого удобного места». Счислимая широта[125] якорного места 71°, долгота 52°41′, прикладной час 12°28′. Вода при северных течениях увеличивалась от 10 футов до 71/2 сажен, «а на отмели, найденной гребными судами у северо-западной оконечности Майгол Шара, от 10 до 8 футов до 41/2 сажен». Такой подъем воды, равный почти тому, который бывает в С. Мало и Бристоле, совершенно невероятен, поскольку как из прежних, так и из новейших наблюдений известно, что на Новой Земле прилив не поднимается нигде более, как на два или три фута.

Оставив это место, решился лейтенант Лазарев идти к Маточкину Шару. Он плыл к северу вдоль берега, уже очистившегося ото льда, до 3 августа, когда на широте 731/4° встретил опять густой лед. Постоянная пасмурность, сопровождавшая его на этом переходе, не позволила ему обозреть берега с надлежащей подробностью; он успел, однако же, определить положение мыса Кармисульского (вероятно, Кармакульского), широта которого 71°41′, долгота 50°49′. Шесть дней продолжал лейтенант Лазарев бороться против льда, встреченного на параллели Маточкина Шара, но безо всякого успеха. С каждым днем уменьшалась надежда достигнуть вскорости до Маточкина Шара, поскольку препятствия оставались те же, а число больных беспрестанно возрастало, так что едва, наконец, можно было управлять судном.

На собранном в этих затруднительных обстоятельствах совете решено было прекратить дальнейшие попытки и отправиться в обратный путь к городу Архангельску. Они спустились от Новой Земли 9 августа, а 12 были уже у Канина Носа. Наблюдения, на высоте этого мыса произведенные, показали долготу его на 21/2° меньше той, на которой положен он на карте Белого моря. Всю эту разность приписал Лазарев неверности своего хронометра. Но на самом деле погрешность его была только около 1°; остальные же 11/2° принадлежали карте, как определено было в последующие экспедиции. Закончив наблюдения на долготе Канина Носа, Лазарев продолжал свой путь к западу. Три дня продолжались противные ветры с S и SW; на четвертый подул NNW ветер, и Лазарев взял курс SSW, по счислению на средину Белого моря, но ночью увидел себя внезапно окруженным берегами и должен был стать на якорь. На рассвете оказалось, что они зашли в Святоносскую губу, что, из-за указанной погрешности долготы пункта их отшествия, непременно и должно было случиться. 18 числа снялись опять с якоря, но, войдя в Белое море, встретили противный ветер, продолжавшийся почти две недели. При наступлении сентября месяца только самая малая часть экипажа оставалась незараженной скорбутом, так что офицеры должны были иногда сами выполнять матросские работы. С великим трудом могли они 3 сентября дойти до Архангельска, где 19 человек нижних чинов немедленно надлежало отвезти в госпиталь; трое окончили жизнь до прибытия к порту.

Карта Новой Земли

Экспедиция эта, столь худо кончившаяся, не могла разъяснить сомнений и неизвестности, существовавших в отношении Новой Земли. Она оставила берега ее неисследованными, определив только, что они на новейшей карте (которая, по словам Лазарева, составлена была Адмиралтействколлегией) положены приблизительно на 90 миль восточнее, чем должно. Причинами этого малого успеха были, во-первых, особенная ледовитость моря и дурные погоды, не допустившие обозреть берегов в первую половину лета, а потом болезнь, распространившаяся между экипажем брига и вынудившая лейтенанта Лазарева оставить берега Новой Земли в начале августа, когда, по всей вероятности, можно было ожидать и лучших погод, и свободнейшего ото льда моря. Но в описании этого путешествия причины эти выставлены не в настоящем их виде. Читая его, можно подумать, что болезнь, о которой мы говорим, есть какая-нибудь новая, единственно Новой Земле свойственная; но, вместо того, она была не чем иным, как обыкновенной морской цингой, которая у мыса Горн, на экваторе и у Новой Земли ознаменовывается одинаковыми признаками: унынием духа, открытием застарелых ран, внезапными припадками и прочим. Нет сомнения, что суровость климата Новой Земли имела некоторое участие в проявлении этой болезни; но теснота судна, палубы которого и трюм завалены были приготовленной для зимовки избой, недостаток покоя людям и дурной воздух, от этого происходившие, может статься, были еще больше тому виной. Притом же лейтенант Лазарев отправился в море слишком рано; ему предписано это было на тот конец, чтобы доставить более досуга для выполнения поручения; но берега Новой Земли редко бывают доступны прежде исхода июля, и потому отправление в начале июня, не способствуя успеху экспедиции, только утомляло людей и располагало их к болезням. Множество льда у берегов Новой Земли считается в том описании неслучайным или временным явлением, но приписывается какой-то физической на севере революции, увеличившей непомерно стужу и сделавшей берега Новой Земли совершенно недоступными. Справедливы ли были эти предположения, объяснится в нижеследующем повествовании.

Приложение А

Между многими знаменитыми людьми, привлеченными ко двору Альфреда Великого[126] славой о добродетелях этого государя, находился Октер или Охтер, знатный норманн, из севернейшей части Норвегии. Странствия его описал король Альфред со слов самого Охтера, в своей географии полуночных стран, переведенной и включенной Форстером в его историю путешествий на север. Содержание Охтерова повествования следующее: «Однажды решился он изведать, сколь далеко простирается к северу земля его родины. С сим намерением поплыл он прямо на север, оставляя в правой руке матерой берег, а в левой открытое море. В три дня достиг он дальнейшего предела, до которого доходят китовые промышленники, и, продолжая плыть на север еще три дня, увидел, что берег простирается к востоку. Дождавшись западного ветра, пошел он к востоку вдоль берега и через четыре дня остановился, чтобы выждать северного ветра, потому что берег простирался отсюда к югу. В сию сторону плыл он пять дней и пришел к устью большой реки, где остановился, не смея продолжать пути, потому что жители были расположены неприязненно. Один берег сей реки был населен; но до нее вся земля, Охтером виденная, была пустыня, не имевшая жителей, кроме рыбаков и звероловов из финнов, временно посещающих оную. Страна беормов населена часто, почему Охтер и не решился в оную вступить. Беормы рассказывали ему много как о собственной своей земле, так и о соседних; но он не совершенно верил тому, чего не имел случая видеть собственными глазами; ему казалось, однако же, что беормы и финны говорят одним языком».[127]

Приложение В

Письмо Иоанна Балаха к Герарду Меркатору, из Аренебурга 1581 г.

«Помня, сколько охотно читывал ты древних землеописателей, радуюсь я, что встретился с подателем сего письма. Рекомендую тебе его, как человека, который может быть тебе полезен в таком деле, о коем ты давно с великим трудом старался собирать известия и в рассуждении которого новейшие наши географы между собой не соглашаются; я говорю об открытии мыса Табина и славного и богатого царства Китайского. Человек сей родом из Фландрии, званием солдат, был несколько лет пленным в России и состоял в службе некоторых знатных особ Якова и Аникия (Jacovius amp; Unekius), которые посылали его в Антверпен для нанятия там за хорошую цену несколько искусных и опытных мореходов; и когда он им таковых доставил, построили они для преднамеренного путешествия на реке Двине два корабля, с помощью некоторого искусного немецкого художника. Податель сего говорит весьма свободно и открыто, что путешествие в Китай через Восток сколь кратко, столько же и удобно; что он сначала ездил берегом к реке Оби через Самоедскую и Сибирскую землю и водой вдоль реки Печоры; что для сего покушения снарядил он в губе Св. Николая судно, сидевшее неглубоко в воде, и, снабдив оное всем для того пути потребным и людьми, знавшими как самоедский язык, так и положение реки Оби, отправился на нем в конце мая к востоку вдоль земли Угорской, Печорской и острова Олгой (Долгой); что, миновав остров Вайгач, лежащий между Угорией и Новой Землей, достиг он залива, вдающегося к югу, в которой впадают реки Мармезия и Кара, населенные иным родом самоедов, весьма диким; что река Обь, по сказанию самоедов, имеет 70 устий, между коими многие большие острова населены разными народами; что в реке Оби должно зимовать, чтобы приготовиться к дальнейшему пути; что оттуда в Китай можно достигнуть в одно лето, если только не препятствуют льды, носящиеся пред устьем реки, иногда в большем, иногда в меньшем количестве, и прочее».

Балах оканчивает письмо свое желанием, чтобы много странствовавший солдат этот побольше имел сведений в географии.

Глава вторая

Первое плавание брига «Новая Земля» 1821 года

Приготовления. – Описание Архангельского порта. – Выступление в море. – Бедственное положение брига в Белом море. – Встреча льдов в Северном океане и борьба с ними. – Открытие берега Новой Земли, свободного ото льдов, и его описание. – Вторичная встреча льдов. – Возвращение в Архангельск.

Все путешествия в полярные моря доказывают, что встречаемые мореходами препятствия ото льдов бывают в разные годы весьма различны. Сверх множества примеров, представляемых нам путешественниками к северу и северо-западу, найдем мы несколько таковых и в нашем обозрении путешествий к Новой Земле. Голландцы в 1594 году нашли как Югорский Шар, так и Карское море ото льдов свободными, а в следующем году со всевозможными усилиями и величайшими опасностями едва дошли до Мясного острова. Баренц в 1596 году дошел до северо-восточного конца Новой Земли, где, однако же, от множества льда потерпел кораблекрушение. Через 16 лет после него Фан-Горн встретил у берега Новой Земли непроходимую стену льда. В 1664 году Флагманг нашел как у мыса Желания, так и к северу и к востоку от него, совершенно чистое море, а Вуд 12 лет спустя не мог проникнуть за параллель 76°. Лейтенант Муравьев в 1734 году плавал по Карскому морю, не встречая никаких препятствий, а во все последующие годы как он, так и преемники его встречали множество льда. Причина этого удивительного различия лежит в том, что количество льдов в каком-нибудь месте зависит не столько от географической его широты или средней температуры года, как от стечения множества обстоятельств, считаемых нами случайными, от большей или меньшей степени стужи, царствовавшей в зимние и весенние месяцы; от большей или меньшей силы ветров, дующих в разные времена года, от направления их и даже от последовательного порядка, в каком они от одного направления переходили к другому; и, наконец, от совокупного действия всех этих причин не только в том самом месте, но и на реках, посылающих свои льды к нему. Итак, одно или даже и несколько неудачных плаваний в Полярном море ни в коем случае не могут служить доказательством постоянной его ледовитости.

Доводы эти сохранили свою силу, невзирая на неуспешное плавание лейтенанта Лазарева, которое тем менее могло их опровергнуть, что особенные обстоятельства вынудили его прежде времени оставить свое предприятие; и потому правительство, решась возобновить эти попытки, предписало выстроить у города Архангельска бриг, который в июне 1820 года уже был спущен на воду. Снаряжение предположенной экспедиции отложено было по неизвестным причинам до следующего года, когда по рекомендации капитана Головнина,[128] с которым я незадолго перед тем возвратился из путешествия вокруг света, морской министр назначил меня ее начальником и по этому предмету снабдил следующим предписанием:

«Цель поручения, вам делаемого, не есть подробное описание Новой Земли; но единственно обозрение на первый раз берегов оной и познание величины сего острова по определению географического положения главных его мысов и длины пролива, именуемого Маточкиным Шаром, если тому не воспрепятствуют льды или другие какие важные помешательства.

В сем предположении надлежит вам отправиться из Архангельска не прежде, как в половине будущего июля; ибо по всем вероятностям в это время года море около Новой Земли бывает ото льдов свободнее. Прежние опыты свидетельствуют, что ранее сего времени плавание в упомянутом море затруднительно из-за льдов и туманов.

Вам следует направить ваш путь прямо к середине Новой Земли, если ветры и льды позволят; если же нет, то старайтесь увидеть ту часть онаго, которую будет удобнее. Употребите все средства, от вас зависящие, чтоб вернее определить широту и долготу приметных мест сей земли. Если найдете возможным, не подвергаясь опасности быть стесненным ото льдов, съехать на берег, то не упустите сего и старайтесь описать и сделать ваши о нем замечания, сколько сие от вас будет зависеть; но больше всего старайтесь проверить по возможности длину пролива, именуемого Маточкиным Шаром; если в одном месте льды воспрепятствуют вам приблизиться к берегу, то попробуйте в другом и третьем, располагая курсами вашими, смотря по приметам, где меньше препятствий для сего покушения.

Судя по состоянию судна и здоровью экипажа, можете пробыть у Новой Земли, пока позволит время, а потом возвратиться в Архангельск. Впрочем, в сем отношении не отнимается у вас воля поступать по собственному вашему усмотрению; но ни в каком, однако, случае не следует вам оставаться там на зимовку. Если же, паче чаяния, необходимость к тому вынудит вас, то главнейшее попечение приложите о сохранении здоровья экипажа и о целости брига, чтобы на следующее лето возвратиться. На такой случай предоставлено от меня главному командиру Архангельского порта отпустить на ваше судно избу в срубе и кирпич или же верх (крышу для всего судна) с двумя каминами и двумя чугунными печками. От вашего усмотрения зависит взять то или другое, так как и оставить избу для прибежища кому-нибудь из промышленников, в таком месте, которое признаете за благо.

По возвращении вашем в Архангельск рапорт и замечания ваши, также и шканечный журнал, имеете отправить в С. – Петербург на имя морского министра, а по сдаче брига дозволяется и лично прибыть сюда».

Получив от Государственного Адмиралтейского Департамента потребные мне карты, книги, хронометры и некоторые другие инструменты, я отправился из Санкт-Петербурга по последнему санному пути и в первых числах апреля прибыл в Архангельск.

Знаменитый в истории российского флота и российской торговли город Архангельск, именуемый также Городом, по преимуществу лежит на правом берегу реки Северной Двины, в 40 верстах от ее устья на широте 64°34′10′ ′N и долготе 40°34′ O от Гринвича.[129] Вытекающая в этом месте из Двины река Кузнечиха разделяет Архангельск на две части: 1) Город, собственно так называемый, лежащий по южную сторону Кузнечихи, и 2) Соломбальское селение, или просто Соломбала, лежащая по северную сторону.

Крутой, высотой от трех до четырех сажен, мыс, образуемый правыми берегами Двины и Кузнечихи, на котором стоит ныне город, именовался в старину Пур-Наволоком.[130] До XVI столетия находился на этом урочище один только мужской монастырь Архангела Михаила; но в 1584 году тут был основан посад с острогом, названный Новохолмогорским, к которому три года спустя перевели производившуюся дотоле на Никольском или Пудожемском устье торговлю с англичанами, основанную в 1553 году капитаном Ченслером, открывшим случайно путь к реке Двине. Новохолмогорский город, названный в начале XVII столетия по монастырю Архангельским, населен был стрельцами, составлявшими гарнизон острога, и разным народом из окольных двинских деревень и посадов. Сначала зависел он от воевод Холмогорских, но в 1702 году сделан областным, а потом и губернским.

Тупая, выдающаяся к западу оконечность Пур-Наволока составляет почти середину города, который от нее простирается к юго-востоку по берегу Двины и к северо-востоку по берегу Кузнечихи, протяжением всего верст на шесть и шириной около версты. На этой оконечности около 1670 года построено огромное четырехугольное каменное здание, имевшее в окружности более версты, с башнями, которое служило вместе и крепостью и гостиным двором. Ныне в южной части этого приходящего в упадок здания находятся биржа, таможня, пакгаузы и прочее; в северной был прежде монетный двор.

На южном конце города, близ берега Двины, стоит каменный монастырь Архангела Михаила, построенный на этом месте (называвшемся в старину Нячеры) после 1637 года, когда прежний деревянный монастырь, находившийся в середине города, сгорел до основания вместе с частью последнего. Кроме монастыря, Архангельск имеет девять каменных церквей (в том числе одну лютеранскую) и две деревянные.

Карта реки Двины

Строения большей частью деревянные, но в середине города есть немало и каменных, как казенных, так и частных. Из первых замечательны: дом генерал-губернатора и присутственные места, также – военно-сиротское отделение, стоящее на берегу Кузнечихи, и семинария, находящаяся близ монастыря. Гостиный двор, состоящий из нескольких каменных домов старинной архитектуры, лежит на берегу Двины, немного ниже старой крепости. Перед ним каждый вторник бывает торжище, на которое собираются жители как всех окрестных деревень, так и городские, со съестными припасами, рукоделиями, – словом, со всем, что есть продажного. Тут закупается все нужное для хозяйства на неделю. Многие жители, особенно низших классов, считают такой же обязанностью идти во вторник на Новой (так называется это торжище), как в воскресенье к обедне. Чтобы купить или продать решето или горшок, идут на Новой из отдаленнейших концов города и Соломбалы и из деревень. В этот день, с раннего утра до позднего вечера, улицы бывают запружены народом, идущим и едущим взад и вперед с Новой и на Новой; по окончании же торга, летом – карбасы, нагруженные до невозможности, покрывают реку во всех направлениях, зимою, столько же нагруженные, заполняют улицы сани. Эта ярмарка, возобновляющаяся 52 раза в год, может быть сравнена только с воскресными базарами, которые мне случалось видеть на Волыни.

Город расположен довольно правильно. Улицы секутся под прямыми углами; три из них идут вдоль города, остальные поперек. Перед домом генерал-губернатора находится изрядная площадь. Главные улицы довольно широки и вымощены камнем; на всех по краям есть мостки для пешеходов.

С 1820 года разводится также общественный сад, чему, однако, препятствуют болотистые почвы. До сих пор архангельская публика съезжается гулять на Моисеев остров, лежащий между городом и Соломбалой. Он покрыт довольно густой березовой рощей, в которой сделаны просеки и дорожки. Посередине находится большая беседка. 20 июля бывает большой праздник и гулянье на Кег-острове, где расположена церковь пророка Ильи. Некоторые семейства выезжают на лето в деревню Уйму, лежащую в 12 верстах выше города, на правом берегу Двины.

В городе находятся все губернские и военно-сухопутные учреждения, епархиальный епископ, а также российское и иностранное купечество. Там же находятся губернские и городские присутственные места, сухопутный и морской госпитали, военно-сиротское отделение, духовная семинария, губернская гимназия, портовая таможня и прочее.

Начало Соломбалы современно началу верфи Архангелогородской. При ее основании отведены были места служившим при ней чиновникам и служителям на Соломбальских островах, образуемых реками Двиной и Кузнечихой и протоками Соломбалкой и Курьей. Разраставшееся со временем это селение было сначала независимо от города, ныне же подчинено городской полиции и составляет соломбальскую часть Архангельска.

Соломбала имеет в длину, по направлению реки Двины, 13/4 версты, а в ширину – около версты. Двумя вышеупомянутыми протоками разделяется она на три части: 1) заключенная между Соломбалкой и Кузнечихой называется Банным или Прядильным островом; 2) между Соломбалкой и Курьей – Никольским островом и 3) расположенная к северу от речки Курьей на большом Соломбальском острове называется собственно Соломбалкой. Все эти части соединяются между собой деревянными на сваях мостами. В первой части находятся на берегу Кузнечихи деревянные дома главного командира, корабельного мастера и для флагманов, отряжаемых к Городу. Против первого дома для соединения с Городом наводится мост через Кузнечиху, длиной в 230 сажен, на барочных днищах, которые держатся между двумя рядами свай. Во второй части находится каменный собор Преображения Господня и частные дома; в третьей, обширнейшей всех прочих, два каменных трехэтажных флигеля для морских служителей и 11 одноэтажных деревянных для генералитета и штаб-офицеров морского ведомства. Прочие дома сплошь все деревянные, принадлежат большей частью чиновникам и служителям морского ведомства, частью отставным и иных состояний людям. Улицы, секущиеся под прямым углом, вымощены, за исключением немногих, досками, в некоторых есть мостки для пешеходов. Но вообще последние не настолько спасены от грязи в дождливое время, как то было возможно при дешевизне леса в том краю. На северном конце Соломбалы находится кладбище с каменной церковью Св. Мартина.

Строение судов у города Архангельска началось еще в прошедшем веке. В 1694 году построен по указу государя Петра Великого первый корабль, который в том же году отправлен на счет его с товарами в Голландию, а в 1700 году в Соломбале начали строить и военные корабли. Дело это производилось с той стремительностью, какой отличались все начинания великого преобразователя России: через два года имел он уже эскадру, состоявшую из 13 судов, с которой выходил и в море. Кораблестроение это остановилось около 1720 года. В 1733 году по указу императрицы Анны Иоанновны под распоряжением контр-адмирала Бредаля было основано нынешнее адмиралтейство, где в следующем году заложены, а в 1735 году спущены на воду и отправлены в Кронштадт корабли «Город Архангел» и «Северная Звезда».

С тех пор строение в Соломбале военных судов продолжается беспрерывно. Сначала строились 54-пушечные, потом 66-пушечные и, наконец, 75-пушечные. Ныне строятся 74-пушечные корабли, 44– и 36-пушечные, фрегаты и 24-пушечные корветы. В прежние годы производилось это дело с подряда, ныне же казенными людьми. С 1733 по 1826 год в Архангельске построено:

Кораблей 74-пушечных – 44

Кораблей 66 пушечных – 88

Кораблей 54 пушечных – 14

Фрегатов – 69

Шлюпов – 3

Бригов – 2

Катеров и яхт – 12

Транспортов, флейтов, пинок, гукоров, шхун, пароходов и разных парусных судов – 65

Пловучих батарей, канонирских лодок и иол – 52

Все суда, как парусные, так и гребные, строятся здесь из лиственничного леса, который в старину поставлялся вольными подрядчиками. Впоследствии, по причине частых невыполнений обязательств со стороны последних, поставкой занимались комиссионеры, посылаемые от флота. После учреждения правлений округов корабельных лесов поставляется комиссионерами Северного округа.

В прежние времена лиственничных лесов по рекам Двине и впадающим в нее Пинеге и Вычегде было такое изобилие, что заготовка и доставка их к порту производилась без всякого затруднения. От ежегодных и не весьма хозяйственных вырубок, однако же, становилось их год от году менее, и уже более 20 лет на этих трех главных реках, как и на Выми, впадающей в Вычегду, большемерных лиственничных лесов совсем нет. Теперь находят еще хорошие деревья кое-где в верховьях малых речек, впадающих в Вычегду и Вымь, но вся главная заготовка производится на реке Мезени, в Яренском и Мезенском уездах. Лес поставляется к порту следующим путем: тот, который рубится в верховьях реки Мезени или по речкам, впадающим в нее выше села Кослона, сплавляется вниз (или вверх) реки до Глотовской слободы, что у устья реки Ирвы; потом вверх по этой реке (около 130 верст) до переволока, от шести до семи верст шириной, через который перетаскивается на реку Елву. По этой реке лес спускается в Вымь, сначала россыпью, а потом плотами; из Выми в Вычегду и, наконец, в Двину. Всего от места заготовки до порта около 2000 верст. Этим путем редко удается доставить лес к порту в одно лето, хотя это и возможно, когда реки вскроются рано и в пути не повстречается никаких остановок. Лес, заготовляемый на Мезени ниже села Кослона, гонится вниз, по реке около 300 верст до реки Мезенской Ежуги; потом тянется бичевой вверх по этой реке 50 верст до реки Колодливой, по которой также поднимается около 60 верст до Тайбольского волока. Через этот волок, имеющий ширину от 17 до 24 верст, перетаскивается он в зимнее время на реку Юг, по которой спускается в Пинежскую Ежугу, а из нее в Пинегу и в Двину.

Лиственничные леса и ныне становятся все реже и реже, и может быть скоро комиссионеры наши должны будут приняться за Печору и за реки, в нее впадающие. Река Печора в этом отношении еще мало исследована. В начале этого столетия сделан был через одного из флотских комиссионеров опыт к отысканию лиственничных лесов на этой реке, и около 50 большемерных штук были доставлены к Архангельскому порту посредством двух речек Мылв – Печорской и Вычегодской (из которых первая впадает в Печору, а последняя в Вычегду) и через разделяющий их переволок, около пяти верст шириной. Но так как попытка эта впоследствии повторена не была, то надобно думать, что такая доставка найдена была или весьма затруднительной, или слишком невыгодной в то время, когда еще и по ближайшим рекам лесов было довольно. Опыт этот подает, однако, надежду, что на Печоре корабельные лиственничные леса водятся, но доставка их к городу Архангельску должна быть во всяком случае сопряжена с большими издержками и затруднениями. На реке Ижме, впадающей в Печору, есть весьма хорошие леса, но доставка их затруднительна и медленна. Их вывозят сначала берегом на реку Ухту, расстоянием от 20 до 25 верст; потом этой порожистой рекой тянут против воды, до переволока, шириной в 25 верст, идущего к вершине реки Коис, которая уже впадает в Вымь. Доставку эту ранее трех лет окончить нельзя. Река Ухта и текущая в нее с правой стороны река Тобыс также изобилуют хорошими лесами, но и с них леса не прежде двух или трех лет могут быть доставлены к порту. Рекой Тобыс тянутся они вверх около 70 верст, зимой перевозятся на речку Чиньяворок, через волок в 25 верст с попутной водой до Выми. Около 25 лет тому назад на реках Ижме, Ухте и Тобысе леса для Архангельского порта заготовлялись вольными подрядчиками.

Вообще вся эта система рек, как в отношении растущих по ней лесов, так и сообщений, нам весьма еще малоизвестна. Должно желать, чтоб были посланы в ту сторону искусные форштмейстеры и морские или квартирмейстерские офицеры, которые подробным осмотром решили бы, до какой степени Архангельская военная верфь может быть обеспечена лесами, растущими по Печоре и впадающим в нее рекам. Этот вопрос, по возрастающему ежегодно недостатку лесов на ближайших реках, заслуживает все внимание нашего правительства, которое, надо надеяться, скоро предпримет это необходимое исследование.

В сосновых лесах до сих пор недостатка нет и по рекам, текущим в Двину, как то: Вычегде, Сухоне, Югу, Лузе и прочим.

Мачтовые леса доставляются сюда все из-за волоков. Большая их часть рубится на реках Шихре, Кяненге, Маячеге и Выноше, принадлежащих к Волжской системе, с которых перетаскивается людьми, от 30 до 70 верст, на реку Кундонгу, впадающую в Юг.

Дубовый лес, которого в Архангельске употребляется весьма мало, заготовляется на реке Волге, оттуда везется берегом около 400 верст на реку Юг, по которой уже спускается в Двину.[131]

Адмиралтейство занимает часть Соломбалы, принадлежащую рекам Двине и Кузнечихе, и простирается в длину по берегу первой реки на 550 сажен, а в ширину имеет от 150 до 200 сажен. С юго-западной и юго-восточной стороны омывается оно этими двумя реками, а с северо-восточной и северо-западной обнесено высоким палисадом. Это пространство заключает в себе все портовые присутственные места, все магазины, кроме порохового, сального и смоляного, и все мастерские, кроме канатного завода. Пороховой погреб находится на правом берегу Кузнечихи, ниже города, подле учебной батареи; сальный и смоляной магазины на речке Курье ниже Соломбалы, а канатный завод на Прядильном острове, вне адмиралтейства. Все строения в нем деревянные, кроме корпуса, вмещающего в себе главнейшие присутственные места, кузницы, казначейства и одного магазина, построенных из камня. В северо-западном углу адмиралтейства находится редут с 32 пушками, на котором с открытием навигации поднимается адмиралтейский флаг.

Адмиралтейство, подобно селению Соломбальскому, разделяется теми же протоками, Соломбалкой и Курьей, на три части. Южнейшая из них, находящаяся на Прядильном острове, называется Малым или Лесным адмиралтейством; средняя, на Никольском острове, называется Большим, а севернейшая – Новым. В первом хранится большая часть корабельных лесов: которые под сараями, которые и под открытым небом. Там же, на берегу Соломбалки, находятся шлюпочные сараи. В Большом адмиралтействе находится пять элингов,[132] называемых Старыми, а в Новом четыре элинга – Новые. До 1806 года строение кораблей производилось на обоих ровно, но наносимый водопольем песок, забрасывая мало-помалу фарватер, уменьшил, наконец, против старых элингов глубину до такой степени, что сделалось невозможно строить там большие суда. Теперь у новых элингов глубина 19 футов, а у старых только 12; по середине же фарватера, который здесь не шире 100 сажен, – 26 футов. Главной тому виной есть лежащий выше элингов, против южного угла адмиралтейства, остров Моисеев, берега которого каждым ледоплавом несколько смываются, и отрываемый от них песок, оседая на фарватере, его заносит. Возможно, что и с новыми элингами случится, наконец, то же, что и со старыми. Если б остров Моисеев был обнесен сваями, то, может статься, не было бы и вреда, им теперь причиняемого.

Все корабли и фрегаты строятся ныне в Архангельске по одному, утвержденному однажды, плану. В последние годы построено несколько фрегатов по методу Сепинга. Отличные качества судов этих, а особенно кораблей и 44-пушечных фрегатов, общеизвестны. Некоторые из них оказались однако несколько кривобокими, – недостаток, который был приписываем положению элингов с NO на SW. Следовательно, судно во все время построения обращено бывает правым боком к SO, левым к NW; все это время солнце сушит правый борт, не действуя почти нисколько на левый, и от этого судно делается кривобоким. Строение линейного корабля продолжается обыкновенно 10–11 месяцев. Способ спускать их на воду отличается от употребляемого на санкт-петербургских верфях. Там с каждой стороны по четыре копыла с кормы и по три с носу пришиваются к кораблю болтами, отчего после спуска корабля на воду остается еще трудная работа, чтобы отделить от него сани. В Архангельске же копылья к кораблю не пришиваются, а только правые сдраиваются грунтовами с левыми и таким образом прижимаются к кораблю. Когда последний всплывет на воде, то полозья с копыльями от него отваливаются, и он остается совершенно свободным. Новопостроенные суда обыкновенно в тот же год отправляются к Кронштадтскому порту.

Для подъема мачт и других тяжестей находятся два крана: один повыше старых элингов, другой пониже новых. Киленбанки адмиралтейство не имеет. Когда ж бывает нужно килевать суда,[133] то устраивают для этого барочное днище.

К Архангельскому адмиралтейству принадлежит завод Ширшемский, лежащий при речке Ширше или Ширшеме, впадающей в Двину с левой стороны, в семи верстах выше города. Завод этот действует водою. Там приготовляются все нужнейшие для адмиралтейства предметы: пилятся доски, точатся шкивы, нагели, отливаются медные и чугунные вещи и прочее. Прежде ковались тут и якоря; ныне же как якоря, так и пушки доставляются из Кронштадта морем. Как из Кронштадта в Архангельск, так и обратно, отправляется ежегодно транспорт в 700 и 800 тонн, который в первом случае грузится якорями, пушками, ворсою,[134] мундирными и другими для порта нужными материалами, а в последнем – смолой, густой и жидкой, алебастром, железными осечками и прочим.

Купеческих верфей у города Архангельска четыре: две на правом берегу Двины, в пяти и в восьми верстах выше города, и две на левом берегу реки Маймаксы. Но при теперешнем состоянии торговли строится на них весьма мало судов.

Архангельский порт управлением несколько отличается от других портов. В 1820 году, когда звания главного командира порта и генерал-губернатора архангельского, вологодского и олонецкого соединены были в одном лице, определен был в контору главного командира непременный член, управляющий ее делами, когда генерал-губернатор отлучается для обозрения губерний своих.

Начиная от Соломбалы по берегу Двины еще версты на две продолжается непрерывный ряд строений. Тут находится таможенная контора, где очищаются купеческие суда; магазины и лавки со всякими материалами и вещами, для кораблей потребными; жилища людей, всем этим промышляющих; сараи, где хранятся для отпуска за море доски, которые тут же в разных местах и пилятся, и прочее. Все это пространство называется собственно гаванью, потому что все приходящие к порту купеческие суда тут останавливаются, выгружаются, нагружаются и починяются. Товары доставляются к ним из городских пакгаузов на барках и таким же образом с них снимаются. Прелюбопытное зрелище, как эти барки, более 100 футов длиной и более 40 шириной, буксируются. Под каждую запрягается 6, 8, 10 и более карбасов. На карбасе бывает по три и четыре гребца, работающих каждый двумя веслами; когда ветер позволяет, ставят они два шпринтовных паруса, и в таком случае буксир от барки привязывают к грот-мачте[135] заднего карбаса. Правильность движений их удивительна: мне не случилось видеть ни разу, чтобы хоть один баркас из десяти вышел из своего порядка, – все они, и с огромной баркой, как будто одной машиной управляются. Поднимаясь вверх реки (для этого избирают всегда время прилива), они имеют более работы, но менее опасности; этот путь сопровождается обыкновенно веселыми их песнями. Напротив того, спускаться легче, но гораздо опаснее: потребен необыкновенный навык и внимательность, чтобы не быть прижатым ни к мели, ни к берегу и не «навалить» ни на одно из множества судов, между которыми нужно пройти; должно для этого знать до малейшей тонкости, где как действует течение. Иногда гребут они вдоль реки, иногда поперек, иногда к правому берегу, иногда к левому, наконец, с такой же ловкостью, несомые иногда течением со скоростью двух узлов, причаливают к своему кораблю. Гавань, где по открытии навигации рождается живость и вечное движение, замечаемые обыкновенно на пристанях торговых городов, есть место прогулки соломбальских жителей в летние дни. Моряк идет туда подышать приятным ему запахом смолы и каменного угля.

В гавани, повыше всех купеческих судов и в полуверсте от адмиралтейства, становится внутренняя портовая брандвахта.[136]

Гавань служит пристанищем для купеческих судов только в летнюю пору, – на зиму оставаться тут нельзя из-за опасности от весеннего льда. Купеческие суда зимуют в реках Маймаксе и Повракулке, но ладьи и тому подобные малые суда остаются на зиму и у городского берега, против гостиного двора.

Казенные суда отправляются на зиму в Лапоминскую гавань, также и просто Лапоминкою называемую, устроенную на этот предмет в 1734 году на правом берегу реки, в 25 верстах ниже города. В этом месте берег, вдавшись в две версты к северу, образует бухту. Острова, перед ней лежащие, и узкая между ними протока, не допуская льда во время водополья, защищают место это от опасных для судов ледоплавов, которым они бывают подвержены в открытых местах. Они стоят тут, ошвартовясь к палам.[137] На берегу находятся дома для жительства смотрителя, офицеров и служителей, киленбанка, магазины для сохранения вещей, судам принадлежащих, и прочее, а в 150 саженях, к северо-востоку от всех строений – дом для карантина, на случай прихода судов подозрительных или надлежащим образом не очищенных. Лапоминка окружена болотами, поросшими густым березником. Чрезвычайное множество комаров в первую половину лета делает пребывание в этом месте крайне неприятным. Но стрелок находит там богатую жатву: окрестные острова покрыты бывают весной множеством перелетных птиц. Название гавани происходит от рек Лапы и Минки, впадающих в ее вершину. В Лапоминке зимуют все большие суда, но малые, углубляющиеся по снятии с них груза не более девяти футов, становятся и в речке Соломбалке, против так называемой первой соломбальской деревни.

Река Двина под самым городом Архангельском, разделяясь на премногие рукава, образует обширную дельту, посреди которой лежат до 150 островов разной величины, и в 40 верстах ниже изливается в море четырьмя главными устьями: Березовым, Мурманским, Пудожемским и Никольским.

Первое из этих устьев глубже, шире и прямее прочих, и поэтому есть важнейшее из всех. Им ходят все военные и купеческие корабли как с моря к Архангельскому порту, так и обратно; прочими же только ладьи и тому подобные малые суда. Начавшись у самого города, простирается оно к северо-западу, обтекает Моисеев остров, и потом вдоль соломбальского берега течет далее. Мы опишем его ниже с большей подробностью.

Мурманское устье отделяется от Березового с левой стороны, в шести верстах ниже Соломбалы, и течет сначала на WSW 11/2 версты, а потом по разным румбам между N и W 30 верст и выходит в море в 20 верстах к SW от Березового бара. По правую его сторону лежат острова Никольский, Самоноск, Лайды и Голец, а по левую Кумбыш и несколько малых безымянных. Все эти острова окружены песчаными отмелями, суживающими фарватер до трех, двух и даже одного кабельтова; наибольшая его глубина 30 футов, наименьшая – в самом устье – девять футов. Фарватер этот ничем не означен, и так как он лежит в большем расстоянии от обоих матерых берегов и кончается в море банками и почти ровными с водой островами, то уноровить в него судну весьма трудно, а без знающего лоцмана едва ли даже возможно.

Пудожемское устье начинается против юго-восточного конца города и течет на W, уклоняясь к N и к S 18 верст, вдоль левого, материкового берега Двины, имея в правой руке острова Кег, Андреянов, Вагин, Попидгорский прилук и несколько малых; тут уклоняется он от материкового берега, оставив слева начало Никольского устья, простирается между N и W на 25 верст, между островами Попидгорским прилуком, Лапоминским и Анфалом, окруженными мелью, с правой стороны, и несколькими безымянными островами, также окруженными мелью, с левой, и кончается на SW в 20 верстах от Мурманского устья и в 14 верстах на N от Никольского. Ширина этого прохода от 21/2 до 41/2 кабельтовов; глубина от 35 до 81/2 футов. Вход с моря в это устье столь же затруднителен, как и в Мурманское, и по тем же самым причинам.

Никольское устье, наиболее узкое и мелкое из всех прочих, отделясь от Пудожемского, простирается между материковым берегом с левой и островами Лицким, Барминым, Никольским, Шатуном, Теплым, Чаичьим и Нижними Яграми с правой стороны, по румбам NW, W и SW, на 20 верст. Ширина его 75 сажен и менее, глубина – шесть и восемь футов. На левом берегу устья, в четырех верстах от моря, стоит мужской монастырь Св. Николая, славный началом торговли между Россией и Англией. Сыновья Марфы-посадницы новгородской Антон и Филикс, потонувшие в Белом море, выброшены были на Карельский берег и погребены в Никольском монастыре. Мать над телами их построила церковь, которой подарила несколько вотчин своих в Двинской стране.[138]

Следует нам упомянуть еще о некоторых рукавах реки Двины.

Главнейший из них – река Кузнечиха – начинается между городом и Соломбалой у острова Моисеева и, имея справа материковый берег Двины, а слева острова Соломбальские, Повракульские, Реушинский, Лысунов и Чаичий, течет между N и О 13 верст и между N и W 12 верст. Тут уклоняется от материкового берега, оставляет справа острова Чижов и Лапоминский и, протекши между N и W еще 41/2 версты, соединяется против Лапоминской гавани с Двиной. Ширина реки этой под городом 230 сажен, далее от 300 до 125 сажен. Глубина в вершине от 6 до 14 футов, далее вниз увеличивается до 30 и 40 футов. Пониже города лежат посередине низменные и окруженные мелью островки Шилов и Казамец. В 13 верстах от города впадает в нее с правой стороны река большая Ладьма, на которой строится много ладей и меньших промышленных судов.

Река Соломбалка течет из Двины в Кузнечиху между островами Банным и Никольским – в западном устье имеет глубину, достаточную для гребных судов, посередине в малые воды пересыхает, а в восточном устье, где зимуют казенные, частью же и купеческие суда, имеет глубину 11, 13, 10, 6 футов. Фарватер от адмиралтейства к этой гавани идет сначала вдоль юго-западного берега Банного острова, в расстоянии 50 сажен, от южной оконечности этого острова на S к городскому берегу, вокруг мели от этой оконечности, протянувшейся на S и SO; потом вниз к Кузнечихе, в параллель городского берега, в 80 саженях от него, до церкви Св. Троицы, от этой церкви поперек реки к дому главного командира на Банном острове; на этом перевале встречается наименьшая глубина – шесть футов; и, наконец, вдоль берега Банного острова, около северо-восточной его оконечности, в гавань.

Река Курья или Петкурья выходит из Двины между Большим и Новым адмиралтействами, течет между островами большим Соломбальским с левой и Никольским с правой стороны, на NO и N 10 верст и впадает в речку Маймаксу. Ширина ее 20 сажен, глубина три-восемь футов. Сначала соломбальские жители не имели другого проезда из речки Курьи в Двину, как через адмиралтейство. В отвращение этого неудобства прорыт в 1822 году канал из Соломбалки в речку Курью близ первой деревни. С того времени проезд посторонним людям в адмиралтейство запрещается.

Река Маймакса выходит из реки Двины в трех верстах ниже Соломбалы и протекает межу островами Бревенником и Линским прилуком с левой и Соломбальскими и Повракульским с правой стороны, по разным румбам между NO и NW на 13 верст, и впадает в Кузнечиху в 21 версте ниже города. Ширина ее вообще 100–200 сажен, но в одном месте, около середины, суживается она до 40 сажен. Глубина ее от 30 до 18 футов. В 31/2 верстах от верхнего устья принимает она в себя с правой стороны речку Курью, в 41/2 верстах с той же стороны Повракулку, а в девяти верстах с левой стороны речку Малый Кривляк, разделяющую острова Бревенник и Линский прилук. Берега Маймаксы везде приглубы и потому для заведения верфей удобны, но так как она подвержена сильным ледоплавам, то зимовать в ней судам не весьма хорошо. У верхнего ее устья, на острове Бревеннике, квартировали при Петре Великом два гарнизонных полка: Русский и Гайдуцкий, которые при нем же переведены на Кузнечиху. Теперь тут находится лесопильный паровой завод купца Классена, имеющий четыре рамы, которые в сутки пилят по 160 бревен. Архангельским лесопильным заводчикам в 1819 году на 12 лет всемилостивейше дарована привилегия покупать из казенных лесных дач по 50 тысяч сосновых дерев в год беспошлинно. Из этого числа 30 тысяч деревьев получает купец Классен. Немного пониже классенского завода находится лесопильное заведение и верфь купца Брандта, а рядом с ним такое же заведение и верфь, принадлежащая ныне титулярной советнице Клоковой. На них производится ручная распиловка лесов.

Речка Повракулка выходит из Кузнечихи с левой стороны в семи верстах ниже города; течет, имея слева Никольский, а справа Повракульский остров, между N и W пять верст и впадает в Маймаксу. Ширина ее около 50 сажен, глубина в западном устье – 21, 19, 15 и 11 футов. Тут зимуют обыкновенно купеческие суда. Отсюда глубина постепенно уменьшается и в верхнем или восточном устье достигает только полутора футов, а иногда тут и совсем нет воды. По этой причине течение в Повракулке слабое, а лед весной расходится весьма тихо и не беспокоит зимующие в ней суда.

Прочие протоки между многочисленными двинскими островами весьма узки и мелки. Ни одна из них не имеет более четырех футов воды (в малую воду, на мелких местах), а некоторые и совсем высыхают.

По прибытии моем к городу Архангельску стояла там еще совершенная зима. На другой же день ездил я в Лапоминскую гавань для осмотра новопостроенного для нашей экспедиции брига. Он находился, как и естественно, в наилучшем состоянии, но требовал в устроении своем некоторых перемен, которые могли быть сделаны не прежде, чем по приведении его к адмиралтейству. В ожидании этого времени занялся я формированием команды, которая по малочисленности своей требовала тем более внимания при выборе людей, истребованием и приемом от порта разных для кампаний вещей, астрономическими наблюдениями и прочим. Между тем все свободное от этих занятий время посвятил я на такой предмет, который с самого начала занимал меня более всего другого: на осведомление о состоянии Новоземельского края.

Меня сильно тревожила мысль о затруднениях, какие ожидали нас в нашем предприятии. Мы видели,[139] что естественные препятствия, встреченные последней экспедицией, были так велики, что, невзирая на искусство и решительность ее начальника и усердие его подчиненных, возвратилась она почти без успеха. Чтобы узнать, можем ли мы надеяться на большее, не упускал я ни одного случая расспрашивать подробно обо всем, до Новой Земли касающемся, как судохозяев, отправлявших туда для промыслов суда свои, так кормовщиков и простых промышленников и вообще людей, это дело знавших. Известия, мной от них собранные, истребили опасения мои и скоро успокоили меня совершенно, удостоверяя, что берега Новой Земли нисколько не менее доступны ныне, чем были прежде, и что, подобно как и в прежние времена, только одни годы бывают льдистее других. Многие промышленники просились с нами в поход, но так как ни один из них не имел и отдаленного понятия о морском деле и почти все были люди бестолковые и к рассказам своим о Новой Земле часто примешивали невероятные басни, то мы и не принимали их предложений. Мне казалось совершенно излишним иметь у себя такого кормщика. Впоследствии увидел я однако же свою ошибку.

Новоземельская промышленность действительно находилась в упадке, однако ж не от увеличившегося холода и накопившихся льдов, как полагал Лазарев. Причиной тому было понижение цен на произведения этой промышленности. В начале этого столетия, когда мука ржаная[140] стоила 52 копейки пуд, сало ворванное продавалось по 4 рубля 50 копеек за пуд, – в 1805 году цена первой возвысилась до 80 копеек, а последнего упала до 4 рублей. В 1810 году пуд муки стоил 1 рубль 15 копеек, а сало 5 рублей.[141] Это произошло от того, что в эти годы китовые промыслы, производимые другими народами на Шпицбергене, были особенно изобильны, отчего и количество отпускаемого от города Архангельска за море сала от 40–70 тысяч пудов уменьшилось до 10–20 тысяч пудов. К этому присоединились случайные обстоятельства, так что некоторые из лучших кормщиков, в короткое время один после другого, померли. Несколько судов, порученных менее искусным людям, возвратились без успеха. Несколько других судов, не готовившихся к зимовке, затерты были льдами в севернейших частях Новой Земли и погибли там со всеми людьми. Обстоятельства эти ввели архангельских судохозяев в большие убытки и были причиной, что несколько лет сряду ни один из них не посылал своих судов на Новую Землю. Но из других мест, как, например, из Мезени, продолжаются отправления и до сих пор, и в этом году еще одно мезенское судно ушло туда зимовать. Упадок цен на сало точно в той же мере повредил и шпицбергенской (грумантской) промышленности: вместо 15 или 20 судов, как бывало прежде, отпускаются ныне по одному или по два в год. Следовательно, промыслы шпицбергенские не возвышались на счет новоземельских. Напротив того, те и другие упали вместе, но первые поддерживаются ловлей песцов (псецов – по архангельскому наречию), которые на Груманте и изобильнее и лучшей доброты, чем на Новой Земле. Там из 10 песцов ловится восемь голубых и два белых;

здесь же, напротив, – восемь белых и два голубых; последние же в семь и восемь крат дороже первых.

Апрель. Убедившись таким образом, что предприятию нашему не предстоит никаких необыкновенных затруднений, стали мы еще с большей надеждой готовиться к нашему делу и тем нетерпеливее ожидали времени, когда приступим к приготовлению нашего судна. Наконец, 30 апреля тронулся лед на реке Двине, которая, однако же, совершенно очистилась только через пять дней после того. Лед несколько раз в устьях останавливался, не производя, впрочем, большого разлива. Наибольший подъем воды был 9 футов 3 дюйма.

Времени вскрытия реки Двины архангельские, или, лучше сказать, соломбальские жители ожидают с таким же нетерпением и беспокойством, хотя и совершенно по другим причинам, как египтяне разлития Нила. Разливы рек бывают иногда весьма велики. Когда тепло наступит внезапно и лед, тронувшись, сопрется в устьях, то вода поднимается даже до 20 футов выше обыкновенного, затопляет все низменные места и причиняет большие опустошения, как то случилось в 1811 году. Соломбала лежит весьма низко, а от того подвержена этим наводнениям в большей степени. Чтобы можно было заблаговременно принимать против них меры, обыкновенно на это время учреждается телеграф в городе и на церкви Успения Пресвятой Богородицы (называемой Боровскою), стоящей на самом берегу, с которой все устья видны весьма хорошо. Когда лед тронется выше города, то поднимается красный флаг, когда в Никольском устье – то белый, а когда в Березовом – то синий. Впрочем, соломбальские жители имеют и свои приметы: перед вскрытием реки вода обыкновенно начинает мутиться, «идет мутница». Они замечают (всегда ли справедливо, за то не ручаюсь), что мутница начинается ровно за девять дней до вскрытия. Вода, наконец, делается так мутна, что ее невозможно пить, почему во всех домах запасают заблаговременно достаточное ее количество в бочках. Служащим раздаются на этот предмет казенные бочки от порта. Хозяева домов начинают тогда готовиться к ледоплаву: переносят пожитки в верхние жилья и на чердаки и ждут день и ночь воды, большей частью напрасно. Когда вода выступит на улицы и дворы, то и сами хозяева убираются на верх. Для спасения домашнего скота большая часть дворов в Соломбале покрыта тесовыми крышами, куда заводят скот во время наводнения. Крыши эти защищают, правда, от воды, но точно в той же мере увеличивают опасность от огня. День разлива, впрочем, не всегда бывает днем печали: когда разлив не через меру велик и случится в хорошую погоду и в особенности если в праздничный день, то соломбальцы садятся на свои карбасы и ездят с веселыми песнями по речкам и по улицам, вокруг затопленных своих жилищ. Город лежит высоко и потому наводнениям не подвержен.

Май. Наводнения и ледоплавы эти, кроме временного вреда, причиняют и постоянный, смывая берега и занося фарватеры. Архангельские старожилы помнят, когда с Кег-острова, лежащего к W от города, можно было слышать голоса в этом последнем. Ныне расстояние между ними полторы версты. В соломбальской гавани в полутора верстах от адмиралтейства было прежде кладбище с церковью Св. Лаврентия. Церковь существовала до 1809 года, когда по ветхости разобрана. Ныне все это место под водой, и часто, идя вдоль берега, случается видеть торчащие из воды концы гробов и надгробных камней. Полагают, что в течение 15 лет подмыло этот берег по крайней мере на полверсты; но, невзирая на то, и это весьма замечательно, берег остался точно так же приглуб, как был и прежде, так, что суда могут стоять вплоть к нему. Против Новодвинской крепости лежал остров Марков, на котором при государе Петре Великом построены были светлицы для публичных обедов, которые давались всегда в Петров день. В 1809 году могла еще быть построена на нем батарея в 12 орудий. Подмываемый с тех пор ежегодно понемножку, выказывался он в 1819 году только малой частичкой сверх воды; следующим водопольем снесло его вовсе, так что в 1820 году было на нем уже шесть футов глубины. Остров Большой Сяйский, в 41/2 верстах выше крепости лежащий, был столь велик, что батальон солдат стаивал на нем лагерем; ныне имеет он в окружности едва ли 30 сажен. Все эти смытые острова и частицы островов, оседая на фарватерах, должны были бы, казалось, со временем вовсе забросать устье Двины, но мы имеем довольно верную поруку, что этого никогда не случится, поскольку мы знаем, что близ трех веков назад, а может статься, и гораздо ранее, Березовый бар был только полуфутом глубже нынешнего. Уменьшившаяся глубина в одном месте, увеличивая стремление воды в другом, будет там всегда увеличивать и глубину; и потому образовавшиеся вновь банки могут только менять фарватер, но никогда его не уничтожат.

Средний срок вскрытия Двины – 1 мая. Мы уверимся в этом следующим образом: разделив промежуток 90 лет[142] на меньшие, например 10-летние промежутки, и взяв в каждом из этих промежутков среднее как из всех чисел, в которые река вскрывалась, так и из раннейшего и позднейшего вскрытия, увидим, что как все средние, так и среднее число из раннейшего и позднейшего вскрытия во все 90 лет заключается между 30 апреля и 2 мая. Утешительная мысль, что в природе все, даже и это явление, кажущееся с первого взгляда совершенно случайным, подчинено непостижимым, вечным законам равновесия и вознаграждений (compensations), во всех великих ее явлениях замечаемым. Становится река в последней половине октября. Бывали, однако, годы, когда 5 октября уже ходили по льду; бывали и такие, когда река до исхода ноября не становилась.

11 мая мог я, наконец, отправиться за своим судном, которое между тем вооружено было отряженным для этого мичманом Литке 2-м, моим братом. Мы в тот же день вытянулись из Лапоминской гавани и дошли до Новодвинской крепости, где за противным ветром должны были два дня простоять на якоре. 13 числа пришли к порту, а на другой день подтянулись к Адмиралтейской пристани, где опять совершенно разоружились и выгрузились.

Май. Бриг наш, названный по прежнему примеру «Новая Земля»,[143] имел в длину 80 футов, в ширину 25 футов, глубину посадки 9 футов. Достопочтенный строитель его[144] не упустил ничего, чтобы доставить ему всю возможную прочность и все добрые качества. Набор судна сделан сплошной, промежутки между шпангоутами[145] проконопачены, внешняя обшивка положена толще, чем обыкновенно, подводная часть скреплена и обшита медью. Судно надлежало, однако, устроить сообразно предстоявшему нам роду службы – многое переменить, многое прибавить. Между прочим, надо было сделать на все судно крышу, в замену изб, с тем чтобы в случае зимовки остаться нам на судне, по примеру капитана Парри. Мне казался способ этот гораздо преимущественнее изб. Последние должны были чрезвычайно загромоздить судно. Лазарев пишет, что избы на палубе препятствовали ему даже доставать воду из трюма. Крыша, занимающая место почти впятеро менее изб, предотвращала это неудобство. При том же избы, сложенные из 5-дюймовых досок, не могли доставить столь надежного от холода укрытия, как судно с проконопаченными двумя обшивками и набором. Оставаясь на судне зиму, гораздо удобнее сберечь как само судно, так и все к нему принадлежащее: не нужно перетаскивать на берег провизии и множества других вещей. Намерением моим было сделать обыкновенную дощатую крышу, но по совету корабельного мастера Курочкина решился я взять парусиновую, смоленую, разделенную поперек на три полотна, которая занимала и меньше места и лучше защищала от снега и сырости. Равным образом в рангоуте[146] и в оснастке надлежало сделать многие перемены: приспособить их не только к малочисленности нашей команды, но и к климату, в котором мы должны были плавать.

По этим причинам вооружение брига продолжалось довольно долго, тем более что порт не мог нам выделять достаточного числа работников, будучи обязан поспешать с приготовлением 74-пушечного корабля «Св. Андрей», 36-пушечного фрегата «Крейсер» и корвета «Помощный», спущенных на воду 18 мая.

Июнь. Не прежде 25 июня могли мы перебраться на судно и оттянуться от адмиралтейства. В первых числах июля мы были совершенно готовы к отплытию, но так как нам предписано было идти в море не ранее половины июля, то до того времени занимались мы произведением разных астрономических и физических наблюдений.

Я начал в это время делать наблюдения над отклонением магнитной стрелки на нашем бриге, но оставил их по неисправности компасов, которые до такой степени застаивались, что ни на один вывод нельзя было положиться. Средство, употребленное мной, было то же самое, которое, как я после увидел, употреблял капитан Парри. При каждом курсе судна замечался азимут солнца и время по хронометру, по которому вычислялся потом истинный азимут; разность между двумя азимутами давала отклонение стрелки. Средство это требует вычислений, но зато оно проще всех известных до сих пор.

Июль. Экипаж брига при отправлении состоял из следующих чинов:

Лейтенанты – Федор Литке 1-й, командир,

Михайло Лавров

Мичман – Николай Чижов

Штурман – Иван Федоров

Штаб-лекарь – Исаак Тихомиров

Штурманских помощников – 2

Квартирмейстеров – 2

Матросов – 23

Артиллерии унтер-офицеров – 1

Артиллерии канониров – 2

Шкиперский помощник – 1

Баталер – 1

Лекарский помощник – 1

Слуга – 1

Плотник – 1

Конопатчик – 1

Парусник – 1

Кузнец – 1

Всего – 43 человека

Снабжение наше доставляло все средства предупреждать болезни, которые бы могли появиться от тягостного плавания в Полярном море. Я не сомневаюсь, что этим обязаны мы тому счастливому обстоятельству, что во все четыре экспедиции не лишились мы ни одного человека. Нам были отпущены, сверх регламентной морской провизии, следующие припасы, употребление которых предоставлено было единственно моему усмотрению:

Чаю черного – 36 фунтов

Сахара – 12 пудов

Рома – 10 ведер

Сбитня[147] – 100 ведер

Патоки – 20 пудов

Капусты квашеной – 50 ведер

Картофеля – 12 четвертей

Лука репчатого – 6 четвертей

Клюквы – 12 пудов

Чеснока в уксусе – 6 пудов

Хрена – 8 пудов

Табака листового – 18 пудов

Мыла – 10 пудов

Для больных:

Вина тенерифского – 6 ведер

Лимонного сока – 1 ведро

Бульона сухого – 3 пуда

Стручкового перца – 10 фунтов

Горошчатого перца – 5 фунтов

Муки крупичатой – 10 пудов

Яиц куриных – 2000 штук

Для защиты людей от холода и ненастья на каждого:

Рубах холщевых по – 6 штук

Чулок шерстяных – 3 пары

Колпаков шерстяны – 1 пару

Бахил[148] – 3 пары

Рукавиц – 2 пары

Шапок теплых – 1 пара

Рубах суконных. – 1 штука

Рубах фланелевых – 2 штуки

Капотов парусиновых на сукне с капюшонами – 1 штука

Полушубков бараньих – 1 штука

Сверх того, для ловли зверей достаточное количество винтовок, как больших,[149] так и малых, неводов, уд, острог, спиц, носков и прочего.

Бриг имел 16 портов,[150] но вооружен был только шестью 3-фунтовыми пушками, которые нам для одних сигналов и салютов нужны были. По числу их взято было всех припасов на год.

Воды, этой важнейшей статьи в обыкновенном плавании, и не менее важной в плавании между льдами, могли мы взять на 41/2 месяца. Дров имели 25 сажен, угля каменного 350 пудов.

Гребных судов было у нас четыре: 8-весельный баркас на росторах, 8-весельный бот, 6-весельный ял, оба на боканцах[151] у грот-вант, и 4-весельный ял на кормовых боканцах. Кроме бота, построенного из елового леса, все суда были лиственничные. Бот и шестерка помещались на грот-ванты и в этом положении висели довольно спокойно, подвергаясь только в самые жестокие боковые качки ударам волн. Но судам, менее покойным нашего брига, не советовал бы я таким образом вешать свои шлюпки.

Астрономические и физические инструменты были следующие:

Хронометров (Арнольда № 1889 и Баррода № 665) – 2

Секстанов медных Кука – 2

Секстан деревянный – 1

Барометр морской[152] – 1

Термометров – 3

Инклинаторий[153] работы Леноара – 1

Вместительность нашего судна была такова, что, невзирая на такое множество разных вещей, которые мы должны были погрузить, каждая из них имела свое место, и жилая палуба была совершенно чиста, отчего не трудно было сохранить в ней всегда чистый воздух, а две чугунные печи истребляли всякую сырость при самом начале ее. Жилая палуба была не только просторна, но и высока, так что люди наши могли в ней свободно плясать, когда погода не позволяла делать этого наверху. Это также немало способствовало сохранению их здоровья.

Намерением моим было отправиться в море около 10 числа, но противный ветер не допустил исполнить этого до 14 июля. В этот день рано поутру появился весьма тихий ветер от О. Мы поспешили сняться с якоря, но едва отошли с полторы версты, как встретили опять противный ветер и должны были остановиться.

В 4 часа утра 15 июля подул восточный ветер поровнее. Мы снялись и легли на курс к реке Маймаксе. Фарватер до этого места от адмиралтейства идет на север, между Соломбальским берегом справа и маленькими островками слева. Первый приглуб, но последние окружены мелью на 300 сажен. От истока Маймаксы легли мы на NW к юго-восточной оконечности острова Никольского, до которой было 31/4 версты. Слева оставалось у нас продолжение малых островков, а справа остров Бревенник, покрытый частым березовым и еловым кустарником. Берег его, вышиной около четырех футов, обрывист и столь приглуб, что можно в него упереться, не будучи на мели. При приближении к острову Никольскому открылось нам слева Мурманское устье. Миновав его, продолжали мы идти на NWtN вдоль берега Никольского острова, и в 23/4 верстах от юго-восточной его оконечности оставили по правой руке остров Большой Сяйский, лежащий от Никольского в 150 саженях. Отсюда легли на N и N1/2W к Новодвинской крепости, до которой расстояние 41/2 версты. В полутора верстах от Большого Сяйского острова оставили справа остров Малый Сяйский, который, вопреки своему названию, ныне более первого. Не доходя полторы версты до крепости, стали придерживаться более к правой стороне, ибо от Никольского острова простирается отмель. Против Новодвинской крепости, по самой середине фарватера, лежит обозначенная красным бакеном 6-футовая банка, оставшаяся после смытого водой острова Маркова; ее оставляют обыкновенно к W, хотя и по западную сторону открылся с 1811 года проход глубиной 17 и 18 футов. К берегу Новодвинской крепости можно подходить почти вплотную. Мы прошли ее в семь часов, салютовали ей семью выстрелами и получили равный ответ.

Крепость эта находится на острове Линском прилуке, на восточной стороне Березового фарватера, в 15 верстах от адмиралтейства. Она построена по фрейтаговому улучшенному методу, имеет вид правильного четырехугольника с четырьмя бастионами, простым равелином со стороны моря, фосбреем и водяным рвом. С трех сторон она окружена гласисом, а с четвертой прикрывается Двиной. Вал, фосбрей, эскарп и контр-эскарп[154] одеты тесаным известковым камнем, а мощеная дорога снабжена палисадом. В стороне внешнего полигона 140 сажен, а вся крепость с гласисом в окружности занимает 860 сажен. Крепость эта основана государем Петром Великим в 1701-м и окончена в 1705 году. На месте ее прежде были простые шанцы, которых, однако, было достаточно, чтобы отразить в 1701 году шедших на город Архангельск шведов.[155] Крепость состоит под управлением коменданта, зависящего от архангельского военного губернатора. Прежде была у Новодвинской крепости таможенная застава, осматривавшая шедшие в Архангельск купеческие суда; но теперь они следуют прямо к порту.

Новодвинская крепость достаточна для отражения неприятеля, который бы покусился идти к Архангельску Береговым фарватером, но так как дойти туда же можно и другими устьями, то при разрывах с мореходными державами ставятся обыкновенно в разных местах батареи. В шведскую войну, в 1790 году, построены были редуты, у Лапоминки и на острове Нижние Ягры по два, на южной оконечности Мудьюжского острова, в Соломбале и на островах Кумбыше, Самоноске и Лясоминском по одному, всего девять редутов, на которых было 76 пушек. Вокруг Соломбалы обведен был ретраншемент.[156] Временные укрепления эти скоро разрушились, и потому в 1809 году при последовавшем с Англией разрыве построено было девять новых: на Соломбальском берегу два, в Лапоминке, на острове Маркове, в адмиралтействе, на Повракульском острове, при стечении Маймаксы и Кузнечихи, в Мурманском устье на Никольском острове, в Пудожемском устье на Визняжьем острове и на городской стороне против Пудожемского устья по одному. На всех батареях этих, от которых ныне и следов не видно, было 122 орудия. Тогда же были установлены по морскому берегу, от Зимних гор к устью Двины, и по островам, в устье лежащим, до самого Архангельска, сигнальные посты, которые должны были подавать немедленную весть о приближении неприятеля.

От крепости фарватер обозначается с обеих сторон вехами, которые делаются здесь из елок. Те, которые надлежит оставлять к западу, отличаются от других ветвями, присоединенными к ним горизонтально у воды.

Мы взяли курс N, отклонявшийся понемногу то к западу, то к востоку, оставляя слева несколько малых островков и обширную мель, простирающуюся к W до самого моря, а справа, во-первых, 14-футовую банку, обозначенную черным бакеном и лежащую от крепости на север в 400 саженях, а потом островок Нетесов и к северу от него мель, западная оконечность которой обозначается черным же бакеном, лежащим от крепости в пяти верстах. Миновав этот бакен, легли мы на NNO и NtO к Поворотной вехе, стоящей на северной оконечности Нетесовской мели, в двух верстах от бакена, и прошли ее в восемь часов.

Поворотная веха называется так потому, что от нее поворачивается путь вправо, в Лапоминскую гавань. Она отличается от других вех тем, что сделана из двух елок наподобие перевернутой буквы «Л». Фарватер в Лапоминку идет от нее на OSO 600 сажен, потом до палов на NOtO 350 сажен. Палы простираются на 350 сажен на NO и на 150 сажен на OtN.

От Поворотной вехи легли мы на NW, имея слева ту же большую мель, а справа острова Муравой и Лебединый. Последний называется так потому, что весной садятся на нем большими стадами перелетные лебеди. Тут кончаются вехи; далее к NW обозначается фарватер бакенами, из которых красные остаются к N, а черные к О. Лоцман едва не посадил нас тут на мель: ветер дул тихий и непостоянный из NC четверти; он придержался в запас весьма близко к надветренной стороне фарватера; внезапно наступил штиль, и нас понесло течением прямо на мель. Бросили якорь и задержались, но осохшие пески были у нас за кормой не далее как в 15 саженях. Приготовили уже завоз, чтобы оттягиваться, как вдруг подул свежий ветер от SO, с которым мы, опять под парусами, около 11 часов вошли в бакены.

Первый с верху реки, с моря же седьмой, красный бакен кладется у северо-восточного угла вышеупомянутой большой мели, от западной оконечности Лебединого острова на WSW в пяти кабельтовах, а от Поворотной вехи в 5 верстах. У этого бакена мель заворачивается к западу и образует с другой, лежащей к северу от нее (второй с моря) так называемый Старый бар, фарватер, по которому прежде водили военные корабли, но впоследствии обмелевший. Этот фарватер простирается по разным румбам между WSW и WNW на шесть верст и кончается в восьми верстах на SSW от нынешнего бара. Меньшая глубина в нем ныне 11 футов. Течение в нем сильное, и потому когда проходят его с отливом, то придерживаются к восточной стороне, когда же с приливом, – то к западной. От седьмого бакена продолжали мы идти на NW. В 11/2 верстах миновали по правой руке четвертый с моря черный бакен, лежащий на отмели, из Сухого моря простирающийся; в 21/2 верстах шестой красный бакен, обозначающий юго-восточную оконечность; второй с моря банки, которая образует северную сторону Старого бара, а в четырех верстах поравнялись с южной оконечностью Мудьюжского острова. Остров этот, простирающийся от StO1/4° к NtW1/4W на 133/4 версты, низмен, песчанист и покрыт высоким сосновым лесом. С материковым берегом он образует залив, называемый Сухим морем, одно название которого обозначает уже несудоходность. Устье его между островами Лебединым и Мудьюжским шириной в четыре версты. Против южной оконечности последнего острова, на котором стоит дом таможенных досмотрщиков, фарватер расширяется почти до двух верст; поэтому тут очень удобно становиться на якорь. Это постоянное место дальней брандвахты, которая при начале и при конце навигации становится иногда у Поворотной вехи, но когда на баре есть военные суда, то должна выходить туда же. От этого места легли мы на NNW и через 400 сажен прошли пятый красный бакен, через 13/4 версты – третий черный, лежащий на Мудьюжской отмели, а через 31/4 версты четвертый красный, называемый Стреличным, потому что кладется на юго-восточной оконечности первой с моря банки, имеющей вид стрелк. Между первой и второй банками простирается к NW так называемый Новый фарватер, который лет 30 назад стал делаться глубже, но, дойдя до 12 футов, на том и остановился.

Здесь должно заметить, что от самого адмиралтейства до этого места глубина по фарватеру 25–40 футов, ширина его 300 и 400 сажен. От Стреличного бакена становится он постепенно мельче и уже и принимает название бара. Место это в старину называлось ямой. От Стреличного бакена курс наш был NtW1/2W, и через версту прошли мы второй черный бакен, против которого глубина 17 футов, а через две версты – третий красный бакен, называемый Поворотным, потому что от него поворачивают влево к самому мелкому месту, или собственно на бар. Лоцманы замечают тут две сосенки на Мудьюжском острове, выше прочих и имеющие вершинки особенного вида. «Когда сосенки эти, створясь, разойдутся опять примерно на сажень» (выражение лоцманов) – делается поворот на бар. Против Поворотного бакена глубина 14 футов, ширина фарватера 250 сажен. Мы легли от него по румбу NNW1/2W и, пройдя 300 сажен, были на самом баре, где глубина 121/2 футов; несколько далее миновали Боровской или второй красный бакен, лежащий на северо-восточной оконечности первой банки, против которого глубина 14 футов. Через версту от Поворотного прошли первый черный бакен, где глубина 15 футов, а в полуверсте далее глубина была уже 20 футов. Тут бар кончается, и далее банок уже нет. Место это обозначено Приемным или первым красным бакеном, который гораздо более всех прочих и имеет на себе жестяной флюгер. Он ставится на створе двух стеньг, на Медьюжском острове поставленных. Глубина на баре иногда подвержена бывает изменениям. Весной 1823 года образовалась по самой середине его 10-футовая банка, длиной 100 сажен, шириной 200 сажен, по обе стороны которой глубина была 121/2 футов. Банка эта обозначена была красным бакеном. Водопольем 1824 года ее снесло, бар сделался ровный, но мельче прежнего: он имел не более 11 футов 8 дюймов. В этом (1825) году, по словам архангельского лоцкапитана,[157] глубина на баре опять 12 футов 4 дюйма, но в длину он несколько прибавился.

Грунт по всей реке илистый, кроме самого бара, где грунт – мелкий, весьма твердый песок. Все глубины указаны выше в малую воду. В среднем вода поднимается в прилив на три фута, но при NW и NO ветрах бывает футом и двумя более. Напротив того, при верховых ветрах подъем воды не превышает полутора-двух футов. Прикладной час на баре – 6 часов; в Архангельске полная вода бывает двумя часами позже. В устьях реки Двины и от них в море, с одной стороны до Зимних гор, а с другой до Унской губы, периодические течения представляют достопримечательное явление. Часа через три после начала прилива вода останавливается и падает на полтора или на два дюйма, а иногда даже и течение обращается вниз. Этот перерыв в приливе, называемый «манихою», продолжается от 30 до 45 минут. Потом прилив возобновляется, идет «большица», и через два или два с половиной часа, а от начала прилива ровно через шесть часов приносит настоящую полную воду. Отлив же безостановочно продолжается шесть часов. Явление это до сих пор еще не объяснено удовлетворительно. Вот что говорит о нем П. Я. Гамалея:[158] «Явление… которое в самом узком месте этого моря, верст на 30 в обе стороны от мыса Кацнеса сказывается. Прилив, идущий из океана, встречаясь в этом месте с отливом, текущим из Кандалакшской и Онежской губ, и притом удерживаемый берегами, останавливается на некоторое время, от чего и кажется, как будто вода уже достигла наибольшей высоты, и это называется «маниха», вероятно, от слова «манит». Но вскоре прилив превозмогает, и спустя около четверти часа после этого явления настоящую полную воду приносит». Заметим, во-первых, что это описание «манихи» не совсем справедливо: она замечается не только в 30 верстах от Кацнеса, но и на Двине до Поворотной вехи и выше. Вода в продолжение не «манихи» не только останавливается, но падает и течет вниз. Наконец, полная вода приходит за ней позже, чем через четверть часа. Равным образом и его объяснение едва ли совершенно справедливо. Полные воды по всему Белому морю, от Святого Носа даже до Двины-реки, опаздывают довольно правильно и под обоими берегами одинаково, так что у Зимних гор и в реке Пялице бывают почти в одно время. Следовательно, общей встрече вод нигде произойти нельзя. Но если предположить, что это действительно случается, то рождается новый вопрос: почему ничего подобного не бывает при отливе? Замечают здесь также, что вода у берегов начинает падать и подниматься обыкновенно за полчаса или за час до перемены течения и посреди реки. Когда около конца прилива начнет поверх воды отличаться закраина сырого песка, то говорят: «вода запала»; в конце же отлива, когда заметят, что вода начинает подниматься, то говорят: «вода зажила в берегах».

На реке Двине, до половины лета, покуда вода после водополья не пришла еще к обыкновенному своему уровню (который здесь называется меженью, меженной водой), течение стремится всегда вниз, укрощаясь во время прилива. Но после того времени вода течет в обе стороны. Поднятие распространяется вверх по реке до города Холмогоры.

Рейд за Березовым баром от W до NtW открыт совершенно, но, невзирая на это, в летние месяцы он безопасен, потому что в это время жестоких штормов почти никогда не бывает. При обыкновенных же сильных ветрах отстаиваться на якорях нетрудно. Но без этого условия невозможно было бы у города Архангельска строить большого ранга суда, которые почти пустыми должны выводить в море, где они при бурных ветрах подвергались бы большой опасности. Якорные места по всему рейду весьма хорошие: глубина от 6 до 10 сажен, грунт илистый, в некоторых местах с песком. Военные и транспортные суда для догрузки и отгрузки останавливаются приблизительно в шести итальянских милях к WNW от Приемного бакена, купеческие суда обыкновенно ближе. Те и другие для перехода через бар грузятся до посадки в 14 футов 5 дюймов, но купеческие суда переводятся иногда лоцманом и на 15 футах, и даже с несколькими дюймами, смотря по обстоятельствам.[159] Купцы архангельские, отправляющие или ожидающие с моря кораблей с посадкой более 15 футов, имеют обыкновенно в готовности несколько судов для снятия с них груза или сопровождения их с этим грузом за бар. У города Архангельска есть несколько десятков судов, промышляющих одной догрузкой. Они называются там лихтерами. От этой необходимости перегружаться теряется иногда весьма много времени, например, когда судно из-за противного ветра не может выйти за бар, или лихтеры не могут выйти к пришедшему с моря судну. Этому особенно бывают подвержены наши корабли и фрегаты, которые через бар не могут идти иначе, как с надежным благополучным ветром. Во избежание такого неудобства построен в этом году пароход, который будет переводить суда через бар во время штилей или противных ветров.

Лежащий по восточную сторону бара Мудьюжский остров простирается от него в море еще на семь верст. Северная его оконечность отделяется проливом в 175 сажен шириной от южной оконечности длинной, узкой, низменной песчаной косы, называемой Никольской, протянувшейся от материкового берега к югу. Пролив этот образует северное устье Сухого моря и называется Железными Воротами. Настоящее происхождение этого названия достоверно неизвестно. Некоторые полагают, что оно происходит от сильных течений, бывающих в проливе, другие – что от многих в нем мелей. На Никольской косе, в 21/2 верстах от оконечности ее, стоит (с 1818 года) белая деревянная башня, высотой от основания 84 фута, открывающаяся со шканец судна в ясную погоду в 15–16 итальянских милях. Прежде подобная же башня стояла на Мудьюжском острове. Суда, идущие с моря в реку Двину, должны править на эту башню, не удаляясь от берега, к которому без опасности можно подходить на расстояние 11/2 и 2 итальянские мили, а при восточных ветрах и ближе. Рифов нигде нет, а глубина к берегу уменьшается постепенно. В этом месте глубина 7-10 сажен, грунт илистый. Против Никольской башни суда встречаются дежурными лоцманами, которые всегда должны находиться в избе, нарочно для того у башни построенной, и сопровождаются ими через бар и далее до самого порта. Но так как иногда, и даже часто, случается, что их тут нет (они имеют еще и другое пристанище на Мудьюжском острове), то судно, находясь от башни к западу в 11/2 или 2 итальянских милях, должно лечь между S и W, смотря по расстоянию от берега, и идти этим курсом, пока башня придет на NOtN, а приемный бакен, который его величине и флюгеру всегда можно отличить, на SO. Тут лоцманы непременно явятся; в противном же случае должно для ожидания их стать на якорь, к чему место это весьма удобно: глубина шесть сажен, грунт илистый. Расстояние от ближайшего берега – пять верст, от бакенов – шесть верст. Случается иногда, что крепкими морскими ветрами Приемный бакен сносит. В таком случае заменить его могут две стеньги на Мудьюжском острове, на створе которых он поставлен. Эти знаки надобно привести на SO 62°. Надлежит замечать также расстояние до берега. Через бар идти без лоцмана ни в коем случае решаться не должно. Конечно, можно быть к этому вынужденным необходимостью, например, если крепким северо-западным ветром, от которого рейд открыт, сорвет судно с якорей и понесет к мелям. Но в этом-то именно случае, из-за волнения и большого хода судна, предприятие это чрезвычайно опасно. Мы имеем пример этому в ужасном происшествии, случившемся 24 сентября 1798 года. Капитан фон дер Флиш, командовавший транспортным судном «Св. Николай», не надеясь удержаться на якорях при жестоком шторме от NW, решился идти через бар, хотя и не имел лоцмана, и попал на банку; от немногих ударов судно распалось на части, все на нем, до последней души (36 человек), были поглощены волнами. Итак, если, идя с моря к бару, получишь крепкий NW ветер, при котором лоцманы не в состоянии бывают выезжать, то лучше лечь в дрейф и выждать перемены. Но если этот ветер застал уже у бара и не допустил лоцманов выехать, а судно не надеялось бы отстояться на якорях или же было бы сорвано с них, то в такой крайности одно спасение – идти через бар самому. Для этого должно, подойдя к Приемному бакену на кабельтов, лечь от него на OSO1/2O к первому черному бакену. Увидев последний и оставив его саженях в 70 к О, лечь на StО1/2О. Этот курс проведет мимо Боровского, Поворотного и второго черного бакенов, а Стреличный будет перед носом несколько правее. Минуя этот последний, саженях в 70 лечь SSO, а поровнявшись с таможенным домом на юго-восточной оконечности Мудьюжского острова, класть якорь. Глубина здесь пять сажен, грунт илистый, и с моря место это закрыто банками. Но если нет ни одного якоря, то можно еще спасти судно, поставив его на Мудьюжский берег. Следует с особым вниманием смотреть бакены, так как может случиться, что от уклонений судна приблизишься более, чем надобно к какой-нибудь стороне.

Архангельские лоцманы весьма искусны в своем деле, смелы и решительны. Многие из них, встречаясь с малолетства с английскими и немецкими шкиперами, очень хорошо говорят по-немецки и по-английски. Деревня Хвосты, где они живут только зимой, лежит на острове того ж имени в шести верстах ниже Соломбалы, по левую сторону Березового фарватера. Штатное число их 40, кроме 20 учеников. Летом разделяются они на четыре или пять карбасов, которые понедельно дежурят на баре. Они подчинены тогда командирам внутренней и дальней брандвахты, постоянным же над собой начальником имеют лоцкапитана. За проводку купеческих судов они получают: с судов под русским флагом, с моря к порту – 20 рублей, от порта в море – 30 рублей; с иностранных с моря 25 рублей, в море – 50 рублей. Из этих денег платят все подати, равняющиеся крестьянским, против которых имеют только то преимущество, что за рекрут вносят вдвое меньшую сумму.[160]

Мы перешли бар ровно в полдень и были встречены, по обыкновению, лоцманами, снявшими от нас их товарища, нас провожавшего. Отправив с ними рапорты и письма, легли мы под всеми парусами на курс вдоль Зимнего берега к NW с довольно свежим SO ветром, позволявшим нам идти по шести узлов. Однако же ветер, стихая постепенно, превратился к третьему часу в штиль, и так как течение было нам противное, то и вынуждены мы были положить стоп-анкер[161] на глубине девять сажен от Никольской башни на WSW в шести итальянских милях.

От башни этой к NNW в пяти милях[162] находится деревня Kyя, расположенная в довольно живописном месте, при устье речки того ж имени. Обитатели ее промышляют рыбой, которую выменивают на муку по берегу Лапландии и продают в Архангельске. Около деревни ecть, однако же, несколько пашен. За рекой Куя выдается к юго-западу крутой, но не высокий мыс Куйский, красноватого цвета.[163] С NW мыс этот весьма приметен по круглому своему виду и редкому лесу, покрывающему хребет его. Далее к NW берег постепенно возвышается и делается лесистее.

Пятница 15 июля– суббота 16 июля. Совершенный штиль с прекраснейшей погодой продолжался до самой ночи. Вскоре после захода солнца установился ровный ветер от О. Мы тотчас снялись и пошли прежним курсом. Всю ночь плаванье наше было успешно, но поутру, едва только миновали мы Зимние горы (по старинным картам Кацнес или Канцес), как подул NO, совершенно противный нам ветер.

Возвышенный мыс, известный под названием Зимних гор, составляет северо-восточное плечо Двинской губы. От него берег нечувствительно загибается к северо-востоку и юго-востоку, не образуя ни одного приметно выдававшегося мыса. Зимние горы отличаются четырьми или пятью отрубами, между которыми в лесистых разлогах протекает столько же ручьев. Один из этих последних, называемый Каменным, был в числе пунктов, определенных астрономическими наблюдениями при последней всеобщей описи Белого моря. Указанные отрубы в отдалении и в особенности, когда горизонт не совершенно чист, кажутся синеватого цвета. По этой причине, вероятно, называют англичане это место Blue Point.

Весь день при ясной погоде продолжал дуть свежий и постоянный NO ветер. Надветренный горизонт покрыт был густым черным туманом, связывавшим оба берега так, что невозможно было приметить, где кончался берег и где начинался туман. Обманчивость была так велика, что мы могли бы принять этот туман за землю, если б не были уверены, что в той стороне открытое море. В этой туманной полосе шла одним с нами курсом ладья, которая рефракцией изображена была на некоторой высоте в перевернутом положении, т. е. парусами вниз; по временам между ними появлялось еще изображение, и все три ладьи дружно бежали одна над другой к северу. Странное явление это продолжалось несколько часов сряду. Мы лежали правым галсом[164] к северному (Терскому) берегу до пятого часа пополудни и, находясь от него тогда в восьми милях, повернули. По счислению и обсервациям находились мы около пяти миль западнее реки Пялицы, но не видели ни этой реки, ни другого приметного места. Насколько хватало зрения, берег был везде ровный, невысокий, оканчивающийся к морю песчаными отрубами. Единообразие его уверило нас в пользе башен, которые, по представлению капитан-лейтенанта Дзюрковского, нужно поставить по разным местам западного берега и из которых две, на мысы Пулонгский и Орлов, отправлены были из Архангельска еще до нашего отплытия. В девятом часу повернули мы опять на правый галс.

Хотя до этого времени увеличили мы широту и немного, но перемена в температуре воздуха была весьма чувствительна: вчера термометр в тени показывал 18°, сегодня же только 8°. Впрочем, погода была ясная и сухая. Служителям розданы были суконные рубашки, со строгим, однако же, приказанием надевать их не иначе как на вахту.

Воскресенье 1июля. Подойдя в 6 часов утра опять к северному берегу, были мы по-прежнему в недоумении и повернули, не зная, против какой его части находились. Во многих местах видели избы тюленьих промышленников (весновальские). Одна из них была более прочих, возле нее стояли шест и столб. В море виднелось нечто похожее на пристань, по которой видели идущего человека. Справа стояла на якоре ладья, которая по удалении нашем к SO скрылась за песчаным мысом. В полдень подошли к южному берегу, столь же единообразному, как и северный. Везде видны одинаковые, довольно высокие, песчаные отрубы с плоскими вершинами. Мы были против речки Инцы. Под берегом лежала ладья, которая рефракцией странным образом была искажена: она скоро представилась нам в виде какого-то большого, черного четырехугольника, и потом совсем скрылась в дымке. К W виден был перевернутый (рефракцией) бриг. Погода была сухая и ясная. В 5 часов пополудни подошли мы к острову Сосновцу, под Терским берегом лежащему. Низменный и ровный остров этот совершенно сливается с берегом и вовсе бывает невидим, если смотреть на него не с юго-запада или северо-востока. На юго-западной его оконечности стоит несколько крестов, по которым он и называется иностранцами Крестовым (Crus Eilant, Cross Island). Они служат ему хорошей приметой, но только на близком расстоянии. Прилежащий ему материковый берег полог, в немногих местах покрыт зеленью и пересечен оврагами и речками; будучи совершенно безлесен, отличается он от простирающегося далее к S берега желтейшим своим цветом.

Понедельник 18 июля. В девятом часу вечера подул достаточно сильный ветер от OSO, но в полночь на высоте реки Поноя заштилело. Не раньше трех часов пополудни подул опять тихий ветер от О. Mы могли бы лечь полным ветром на N, чтобы выйти в Северный океан обыкновенным путем, которым следуют все суда, из Архангельска или в Архангельск плывущие, т. е. западнее всех банок, лежащих у Терского берега, но я решился избрать, следуя примеру и совету моего предшественника лейтенанта Лазарева, восточнейший путь, как потому, что он ближайший, так и для того, чтобы сделать наблюдения, если oбстоятельства это позволят, у острова Моржовца и у Канина Носа. Вследствие этого легли мы бейдевинд[165] на NNO, а в седьмом часу, когда ветер вдруг зашел к ONO, повернули на SO. В то же почти время показался прямо под носом довольно высокий берег. Общее наше мнение было, что это туман, так как, считая себя на Орловской банке, полагали невозможным видеть остров Моржовец, лежавший от нас в указанном направлении, но весьма далеко. Этот берег, или туман, вскоре исчез, закрытый другим туманом, и мы во мнении нашем утвердились. Глубина здесь была 13–15 сажен. Мы ожидали, что она вскоре станет увеличиваться, но, к удивлению, уменьшилась она в 8 часов до 8 сажен; тогда же прежде виденный нами берег был ясно виден опять: отрубы, хорошо окраенные; разлоги на берегу и в них снег, а вскоре потом и прибой у берега, ясно были видны. Не оставалось никакого сомнения в том, что это остров Моржовец. Но нам непонятно было, как мы очутились тут, считая себя еще в большом расстоянии к NW. Надлежало предполагать сильное течение к SO, что подтверждала и необыкновенная скорость, с какой мы приближались к острову. В половине десятого были мы уже в 4 милях на NtW от северо-западной его оконечности, где на глубине 61/2 сажен грунт песок, и повернули на правый галс. Глубина вскоре увеличилась до 7, 10 и 11 сажен, а с полуночи на 15 саженях лот уже проносило. Ложиться же в дрейф мне не хотелось, чтобы не терять понапрасну времени.

Вторник 19 июля. На пути к северу мы должны были пройти несколько банок, существование которых было нам известно, но которые на разных картах показывались весьма различно. На бриге нашем были две карты Белого моря: одна меркаторская, печатная, сочинения генерал-лейтенанта Голенищева-Кутузова; другая – плоская, рукописная, составленная в Архангельске, по приказанию адмирала Фондезина, штурманом Ядровцовым по тем картам, какие служили основанием и первой. На печатной карте показана была двухсаженная банка, почти на параллели Орлова Носа, в 19 от него милях, на второй – длинная полуторасаженная банка на параллели Конушина Носа, в 20 милях от берега. Мы наметили курс так, чтобы пройти посредине между обеими банками: двухсаженную оставляли по первой карте справа в 12 милях. Рассчитывали, что течение, как бы оно сильно ни было, не успеет прижать нас ни к одной из этих банок, если мы только воспользуемся, по возможности, дувшим от OtN свежим ветром. Мы на каждом шагу встречали жестокие сулои, показывавшие сильные спорные течения. Судно, попадая в эти струи, не слушалось руля и бросалось в стороны по два и по три румба. В 2 часа пополуночи находились мы по счислению против северного конца длинной банки, начинали проходить двухсаженную, и скоро надеялись быть вне всяких опасностей; но ветер, после небольшого шквала от SO, почти совершенно утих. Мы весьма досадовали на этот случай, забыв, что провидение все ко благу человека устраивает: если б прежний ветер, как мы по слепоте своей того желали, продолжился, то через четверть часа не имели бы мы наверное ни одной мачты, а может статься, и бриг распался бы на части.

Отдав нужное приказание вахтенному офицеру, сошел я вниз, чтобы отдохнуть, но не успел еще сомкнуть глаз, как прибежали сказать мне, что бриг на мели. Обмерив, нашли мы следующие глубины: на правой стороне за кормой 13 футов, у шкафута[166] 12 футов, перед носом 11 футов, на левой стороне, за кормой 14 футов, у шкафута 111/2 футов, у носа 10 футов, следственно, бриг носом приткнулся к мели. Руль был еще свободен. Мы немедленно завезли на ялике небольшой верп с перлинем[167] к SSW, чтобы только задержаться с кормы на случай, если вода идет на прибыль, так как тогда были бы мы скоро опять на воле. Однако же этого было слишком недостаточно: вода, как мы между тем заметили, падала быстро, стремясь к WNW по четыре узла. Надлежало подумать о том, чтобы бриг в малую воду не опрокинуло. Опасения мои на этот счет весьма увеличились, когда поднявшимся на нашу беду пресвежим от NO ветром стало его валить на левую сторону. Весь верхний рангоут был тотчас спущен, и под бриг устроены подставы из брам-стеньг и лисель-спиртов.[168] Но все эти деревья ломало одно за другим в щепы, и наконец судно наклонилось настолько, что я каждую минуту ожидал, что оно вовсе опрокинется. Вдруг оно поднялось с некоторым треском и стало совершенно прямо. Мы недоумевали, чему приписать столь странный случай. После, когда бриг совершенно обсох, увидели мы, что киль его находится в канале или желобе, по обеим сторонам которого были сугробы, на которых пузо его лежало весьма спокойно. Я и сейчас не знаю, сам ли бриг тяжестью своей сделал себе такое место, образовалось ли оно от набиваемого волнением песку, или мы, по счастью, попали уже на готовое.

Когда мы стали на мель, не видно было около нас ничего, похожего на бурун. Но скоро к NW стали показываться всплески, потом тут же обозначилась песчаная отмель, которая, распространяясь по мере убыли воды, образовала, наконец, в обе стороны от нас большое песчаное дно, простиравшееся в длину с востока на запад почти на версту и в ширину около полуверсты. В то же время показались всплески в небольшом расстоянии к N и NW. С нетерпением ожидаемый конец отлива начался в восьмом часу утра и показал нам, что мы стали на мель почти в самый момент полноводия. В малую воду оставалась за кормой глубина не более 11/2 футов. От грот-русленей[169] вперед все было сухо. Бриг был в полном вооружении, стоя на песчаном острове, окруженном бурунами, посреди моря, которому во все стороны не видно пределов. Около брига люди в разных положениях: иные, вися на беседках, осматривают подводную часть судна, другие делают астрономические наблюдения или прохаживаются беспечно по песчаной площадке, собирая на память ракушки и каменья, – все это вместе составляло необыкновенную картину. Мы стояли там спокойно, как в доке, и если б действительно имели надобность осмотреть какое-нибудь в бриге повреждение, то нигде не могли бы сделать этого успешнее, как здесь. Но по сути дела положение наше было далеко от безопасного. Мы стали на мель в полную воду; NO ветер развел в море великое волнение, от которого сначала нас защищал риф, но которое скоро должно было достигнуть и нас. Бриг мог быть разбит, или, по крайней мере, весьма поврежден прежде, нежели бы прибыло достаточно воды. Чтобы его поднять, надлежало бы его облегчить, а это означало потерю таких вещей, без которых бы нам невозможно было продолжать плавание. Все эти рассуждения тревожили меня не менее, как и гибель, которой мы, очевидно, подвержены были бы, если б ветер подул от юга. Меня успокаивало отчасти то, что бриг попал на мель при самом малом ходе и, сверх того, стоял на песке, которым не могло его замыть; поэтому я надеялся стянуть его прежде полной воды. Стоп-анкер с кабельтовом были уже приготовлены, и только что течение укротилось, завезли их в помощь прежнему завозу и на тот же румб, и в ожидании воды натянули оба туго. Команде между тем выдана была порция водки и дан отдых на два часа.

В четверть девятого начался прилив. Только что вода окружила бриг, как уже стал он получать легкие толчки. По мере того, как защищавший нас от ветра риф покрывался водой, и волнение около нас становилось сильнее. Ветер, между тем, все крепчал. Около 11 часов, когда воды за кормой было уже 11 футов, получал бриг по временам столь сильные удары, что я счел нужным попытаться его сдвинуть, поскольку в малом расстоянии за нами была уже достаточная глубина. Нам и действительно удалось тронуть его с места, но с ужасным потрясением всего корпуса и рангоута, а потому мы и оставили на время эту попытку. Но и на месте было не лучше. Риф покрылся водой совершенно, и зыбь шла прямо на нас. Ветер не смягчался, бриг жестоко било. До полной воды оставалось еще более двух часов, в которые могло произойти много плохого; положение наше становилось час от часу опаснее, и поэтому за четверть часа до полудня, только что вода за кормой поднялась до 121/4 футов, решился я его сдвинуть во что бы то ни стало, хотя середина и нос были еще по футу на мели. Налегли всеми силами на завозы, бриг двинулся и после двух или трех жестоких ударов был на вольной воде. Тотчас смерили в интрюме воду и, к нашему утешению, не нашли ее ни на полдюйма больше, чем было прежде. Мне хотелось поднять на ходу стоп-анкер и, выпустив тонкий перлинь, отойти на глубину, но крепкий ветер от NO, откинув нас в сторону, заставил описать около стоп-анкера полукруг более 50 сажен в радиусе. Не благоразумно было бы тянуться для подъема его против сильного ветра и волнения на глубину 20 футов и на расстояние не больше полукабельтова от рифа, а потому, выпустив и кабельтов и перлинь, отошли мы под стакселями к StO на расстояние одной мили от рифа, где на глубине 23 сажени песчаный грунт с хрящом, и бросили якорь. Весьма уставшим людям дан был отдых на два часа.

Перед нами теперь стоял вопрос: на которой из известных банок мы стояли, или была она новая, нигде еще не показанная? Мы выше упоминали о двух банках, находившихся вблизи нас, но ни одна из них не соответствовала нашей. Банка, показанная на карте штурмана Ядровцова, простирается с NNW1/2W на SSO1/2O на 20 миль с лишком, имеет на себе глубину 11/2 сажени, между тем как та, на которой мы стояли, занимает пространства во все стороны не более трех миль и в малую воду возвышается над водой до семи футов. Последним обстоятельством отличается она совершенно и от двухсаженной банки, показанной на другой карте. Итак, нам естественно было заключить, что банка эта при прежних промерах Белого моря не была найдена и есть открытие, сделанное нами. Но по нашему возвращению в Архангельск мы были выведены из этого заблуждения, найдя там карту Белого моря, составленную в 1778 году капитаном Григорковьм и Домжировым, на которой почти в том самом месте обозначены две небольшие банки, высыхающие при малой воде. Нашли мы и одну английскую карту, где банки эти были также обозначены. Из этого следовало, что наша банка давно уже известна, но только не помещена на новейших картах. Широта ее по точному наблюдению полуденной высоты солнца – 67°11′15′′, долгота по хронометру, обсервованная во время стояния брига на мели, – 2°10′30′′ О от Архангельска. Расстояние от башни на Орловом Носе – 311/4 мили к NO 86° по правому компасу. Прикладной час – 48′, подъем воды от 12 до 13 футов. Так как это случилось только через двое суток после новолуния, то подъем этот и можно принять за сизигийный. Простояв на якоре от одной полной воды до другой, нашли мы, что прилив идет первые три часа к OSO по 31/2 узла, а последний к SSO по четыре узла; отлив же обратно: сначала к WNW, потом к NNW с той же скоростью. Банка эта тем опаснее, что глубина не обозначает приближения к ней. Мы стояли в одной миле от нее к югу у на 23 сажени, а в полную воду, хотя и твердо знали, где она лежит, и ветер дул весьма сильно, едва в трубу находили на ней буруны.

Четверо больных, получивших при работе ушибы, и потеря двух верпов – цена, которую мы заплатили, чтобы сняться с мели. Последнее обстоятельство делало положение наше довольно затруднительным, поскольку у нас оставался только один верп малой руки. Я намерен был послать для подъема стоп-анкера бот, если б только возможно было сделать это без очевидной опасности и с какой-нибудь надеждой на успех. Но, с одной стороны, можно было почти наверное сказать, что при столь сильном течении и верп и кабельтов очень скоро замыло бы песком, так что и найти их было бы невозможно, а с другой – послать гребное судно не позволял крепкий ветер с волнением. Выжидать же перемены, на якоре, в открытом море и в одной только миле от рифа, было слишком опасно. Продолжать плавание в неизвестных местах с одним верпом было, конечно, неудобно, но, рассчитывая, что в случае нужды может нам вместо стоп-анкера служить меньший из запасных наших якорей, решился я, с помощью Божьей, продолжать путь с тем, что у нас осталось.

В течение этого несчастного для нас дня все и каждый были одинаково утомлены. Маленькая команда наша работала почти целые сутки, но, поощряемая примером офицеров, переносила все тягости с тем весельем духа, которое отличает русского матроса. С особенной похвалой обязан я упомянуть о лейтенанте Лаврове, который отличился при этом случае всеми достоинствами морского офицера.

Среда 20 июля. К 12 часам ночи были мы уже готовы к походу. Снятие с якоря по причине великого волнения было не только затруднительно, но и сопряжено с немалой опасностью. Ветер сделался крепкий с туманом и мелким дождем; однако все кончилось благополучно, и мы в 21/2 часа ночи шли под лиселями на SW, с тем чтобы обойти все банки с юга и продолжать путь уже вдоль Терского берега. Курс этот вел нас гораздо левее надлежащего, но так как мы снялись почти в самый момент полной воды, то и рассчитывали, что отлив, который, как мы уже знали, действует сильно с SO к NW, приблизит нас, сколько нужно, к берегу. Мы в этом и не ошиблись. В пятом часу вахтенный офицер встревожился, найдя, что глубина вдруг уменьшилась до 8 сажен. Я этого и ожидал, поскольку мы пересекли тогда курс наш к острову Моржовцу, где имели ту же глубину, и потому не убавлял парусов, не воображая опасности, в какой мы тогда находились. Мы прошли весьма близко, может статься, в нескольких только кабельтовых от банки, открытой через два года после того капитан-лейтенантом Домогацким. Глубина вскоре опять увеличилась. В половине восьмого, пройдя по счислению южный конец Орловской банки, привели мы на правый галс в бейдевинд. Густой туман скрывал от нас берег, находившийся уже недалеко. В исходе девятого часа туман рассеялся, весь берег открылся нам ясно, и мы пеленговали устье реки Поноя на SW 48°. Ветер был совершенно нам противный. Только к вечеру долавировали мы до Орлова Носа, на котором уже стояла башня, не совсем еще достроенная.

Четверг 21 июля. На следующее утро, находясь от башни этой прямо на север, наблюдали мы часовые углы,[170] по которым долгота ее от Архангельска определена 0°53′ О. С этой стороны башня очень приметна, так как стоит на самом хребте понижающегося к морю берега и открывается в большом расстоянии, но при подходе с юга бывает она долго заслонена выдающимися мысами. Если смотреть с востока – сливается она с берегом, на котором стоит.

Вечером ветер, сделавшись от ONO, позволил нам, наконец, лечь прямым курсом на Северный океан. В десятом часу взяли мы время от хода от мыса Городецкого, который по крюйс-пеленгу лежал от нас на SW в 60° в 7 милях.

Пятница 22 июля. Весь день дул крепкий противный ветер. Сначала погода была ясная, так что нам удалось сделать точное наблюдение лунных расстояний, но едва кончили это дело, как были окружены туманом с мелким дождем. Людям роздали теплые колпаки.

Суббота 23 июля. Тот же ветер с туманом и мелким дождем продолжался и 23 числа. В полдень на счислимой широте 69°34′ повернули мы на левый галс, поставив себе правилом не переходить за параллели 70° прежде приближения к берегу Новой Земли. В этом следовал я совету опытных и знавших Новоземельский край людей, уверявших меня, что, встретив льды в удалении от берегов, гораздо труднее к ним приближаться и что одно средство добиться успеха в нашем предприятии – подойти к южной оконечности Новой Земли, очищающейся ото льда прежде прочих мест, и от нее уже продолжать путь вдоль берега к северу.

Воскресенье 24 июля. На другой день дул ветер еще крепче с великим волнением и вынудил нас остаться под одними нижними парусами и спустить брам-стеньги в ростры.[171]

Понедельник 25 июля. Было несколько тише, но мы подавались худо вперед по причине большой противной зыби.

Вторник 26 июля. Утро обещало хороший день: солнце взошло ясно, но едва мы успели обсервовать высоту его, как окружила нас прежняя пасмурность. Сегодня нам открылась довольно чувствительная потеря: из четырех бывших у нас бочек картофеля три оказались совершенно сгнившими, так что мы должны были выбросить их за борт и скорее окурить трюм. Картофель этот был пересыпан сухой золой, и бочки закупорены, это оказалось верным средством его сгноить, потому что в другой бочке, которую нельзя было закупорить, он только разросся, но не испортился, а лежавший просто в кулях даже и не рос. Итак, кажется, что для сохранения картофеля лучше всего его держать просто на вольном воздухе. Поймали на удочку несколько птиц, называемых промышленниками толупанами. Мы имели из них сверх ожидания прекрасное жаркое. Мясо их, правда, черно и несколько жестко, но без малейшего рыбного запаха и очень вкусно.

Следующие два дня были для нас ничем не благоприятнее первых. Сильная противная зыбь не позволяла нам почти ничего выигрывать, так что в полдень 28 числа мы были только на широте 69°16′ и долготе 1°49′ О от Архангельска.

Пятница 29 июля. После полуночи перешел, наконец, ветер в SO четверть и позволил нам править на NO.

Поутру 30 июля, за восемь дней в первый раз прочистился туман на несколько часов, так что мы могли просушить чемоданы и койки. Невзирая на столь упорное и продолжительное ненастье, было у нас только два или три человека больных легкими простудами. В полдень широта по двум высотам 70°52′, долгота 6°11′ О. Расстояние до ближайшего берега Новой Земли по карте лейтенанта Лазарева 95 миль. С полудня встречали часто куски дерева, тростника и морской травы. Мы продолжали идти довольно скоро к NO, тем смелее, что горизонт был довольно чист. В продолжение дня бросали несколько раз лот, который на 60 саженях проносило.

Воскресенье 31 июля. В полночь достали первую глубину на 45 саженях; грунт – мелкий серый песок. В 4 часа утра уведомили меня, что термометр в самое короткое время упал до +11/2° и что на горизонте показалось судно. Не трудно было догадаться, какого рода это судно: прежде нежели я успел выйти на верх, был виден уже целый флот: это были льды, близость которых ознаменовалась уже быстрым понижением термометра. Немного спустя открылась непрерывная цепь от NO до NW. Впереди курса виден был один только отделенный островок, почему я не надеялся пройти мимо всей этой цепи к берегу; но вскоре стало показываться продолжение ее более и более на ветер, так что обогнуть ее этим галсом было невозможно. К тому же и туман, прочистившийся как будто для того только, чтобы открыть нам нашу опасность, окружил нас опять. Продолжать идти во льды было опасно и бесполезно, а потому, следуя предпринятому нами плану искать пути к берегу по возможности в меньшей широте, повернули мы левый галс к югу, и вскоре не стало видно около нас ничего, кроме густого тумана. Намерение мое было продвинуться к югу миль на 30 или 40, потом повернуть к берегу и, если встречу опять льды, отойти еще к югу; и так до тех пор, пока найду чистую дорогу к берегу.

Август. В полночь 1 числа повернули на правый галс. Туман и дождь продолжались без перерыва. Лот весь день проносило на 60 и 80 саженях. Наконец, в 7 часов вечера достали глубину 70 сажен, грунт – мелкий серый песок. Через два часа туман несколько поднялся, и мы увидели впереди лед в разных местах. Термометр, стоявший до того времени на +4°, упал вдруг до +3/4°. Подойдя ближе ко льду, увидели мы, что он образует непрерывное сплошное поле, простирающееся с N на SO так далеко, как достигало зрение. Надлежало опять повернуть, чтобы искать проход южнее. При повороте глубины 35 сажен грунт прежний. Судя по малой глубине и по скорому ее уменьшению, берег не мог отстоять от нас далеко. По карте расстояние до него было 35 миль, по моему же мнению, и еще меньше. Как прискорбно было мне видеть невозможность подойти к нему, находясь в столь незначащем от него расстоянии. Наступил уже август месяц, хотя и лучший для плавания в этих местах, но вместе и последний, а настоящее дело наше еще и не начиналось. С благоприятными ветрами и погодами могли бы мы, конечно, и в это короткое время успеть много сделать; но здесь на это ни в какое время года полагаться нельзя, и потому задержки заставляли меня очень тревожиться за успех нашей экспедиции.

Вторник 2 августа. В полдень, отойдя 30 миль почти прямо на юг, повернули мы на NO. Ветер вскоре совершенно утих, море было весьма покойно, горизонт очистился, и в первый раз после шести или семи дней увидели мы сквозь облака чистое небо. Глубина была 95 сажен, грунт – жидкий ил. Цвет волн прекрасный синий.

Тишина продолжалась до 4 числа, при густом морском тумане, который изредка на короткое время прочищался. Во все это время подались мы по счислению к востоку не более как на 30 миль. Глубина была от 92 до 97 сажен, грунт – жидкий ил. В 4 часа пополудни поднялся легкий ветер от N, и мы легли бейдевинд левым галсом. По счислению берег был недалеко, но так как мы уже шесть дней не имели обсервации, то и не знали, в каком именно расстоянии.

Пятница 5 августа. Судя, однако же, по большой глубине, которая 5 числа поутру, когда по счислению до него оставалось только 18 миль, была 80 сажен, находились мы от него далее, чем показывало счисление. Но тем не менее надлежало быть осторожным всякий раз, когда окружал нас туман, убавляли мы паруса, чтобы при нечаянной встрече льда или берега удобнее было маневрировать; когда же он прочищался, то ставили все. В девятом часу установилась, наконец, такая погода, какой мы в Северном океане еще не имели. Весьма хорошие наблюдения показали, что мы находимся на 65 миль западнее против счисления. В полдень широта – 70°56′, долгота – 9°59′.

Когда горизонт начал прочищаться, то внимание всех устремилось к востоку в надежде увидеть берег. Во многих местах туман и облака принимали вид его, и одно время мы были уверены, что к NNO видим землю. Но обманчивость продолжалась недолго, предмет, которого мы искали, исчез, и вместо него появился такой, которого мы вовсе не желали видеть, т. е. лед. Пользуясь ясной погодой и ровным ветром от NNO, подошли мы в шестом часу вечера к нему вплоть. Он простирался от NO до SW бухтой, вдававшейся к SO; у краев состоял из плавающих льдин, разделенных довольно большими полыньями; далее к востоку становился чаще и плотнее и, наконец, ограничивал горизонт высокими, одна на другую взгроможденными ледяными горами, за которыми не видно уже было ничего в трубы и с саленга. Не видя возможности пробраться в этом месте к берегу, спустились мы к S и потом параллельно изгибам льда к SW, с тем чтобы, обогнув видимую на тот румб оконечность этого ледяного поля, править опять прямо к берегу. Пробираясь между отделившимися от поля льдинами, должны мы были ежеминутно менять курс, но со всем тем не избежали нескольких порядочных толчков. В полночь поровнялись с описанной оконечностью и, не видя более льдов к SO, привели опять в бейдевинд на левый галс. После прекрасного тихого вечера, когда мы в первый раз видели на горизонте заходящее солнце, настала пренеприятная ночь. Ветер, зашедший опять к О, усилился настолько, что мы с трудом могли нести двухрифленые марсели, и окутал нас густым мокрым туманом.

Лед, пройденный нами сегодня, был по всей вероятности продолжением виденных нами 31 июля и 1 августа. Во многих местах покрыт он был сором и грязью и какими-то черными кусками, похожими на обгорелые пни. Поэтому все эти льды следует считать прибрежными, только что от Новой Земли отделяющимися. Берега ее освобождаются иногда ото льдов и позже этого времени. Наш артиллерийский унтер-офицер Смиренников, который, будучи еще крестьянином, два раза зимовал на Новой Земле, сказывал, что в последний раз вынесло льды из губы, где они зимовали, не ранее как накануне 14 августа, когда они уже опасались, что вынуждены будут там оставаться на другую зиму. Как он, так и другие бывалые там люди уверяли меня также, что лед, отнесенный однажды от берега, никогда уже к нему не возвращается, что неестественно, поскольку господствует у Новой Земли восточный ветер, а течение более стремится с востока к западу. Основываясь на этом, утвердился я еще более в прежнем моем плане – обходить с юга все неудобопроходимые льды, которые будут нам встречаться, поскольку, оставив их раз к северу, мы уже не должны были иметь препятствия к свободному достижению берега. Мы имели некоторую надежду, что предприятие это нам уже удалось, так как, миновав последний лед, увидели к SO и О совершенно чистое море. Но надежда эта не долго нас утешала.

Суббота 6 августа. В пятом часу утра несколько встретившихся льдин и термометр, понизившийся в самое короткое время до +1/4°, возвестили нам о неприятном соседстве. Ветер дул крепкий, нас окружал густой туман, льдины становились видны в нескольких только саженях. Убрав все паруса, кроме зарифленных марселей,[172] и держа крутой бейдевинд, ожидали мы с некоторым беспокойством развязки. Наконец, туман стал несколько прочищаться, и к югу открылось ледяное поле, которое, по мере того как прочищался туман, распространялось все более и более влево и, наконец, оказалось покрывающим весь горизонт с WtS через SO до N. В последнем направлении соединялось оно, по всей вероятности, со льдом, пройденным нами накануне. Лед этот был плотнее всех доселе нами виденных; под ветром его плавало множество отделенными льдинами разной величины. Мы спустились вдоль него, и в 8 часов, миновав западную его оконечность, привели по-прежнему в бейдевинд. Проходя через этот лед, испытали мы примечательную способность волнения повышать температуру воды. Возле самого льда теплота ее была 31/2, между тем как на воздухе термометр стоял только на +1/4°.

Целый день шли мы редко рассеянными льдами. Одна льдина на горизонте совершенно походила на судно под парусами, и обманчивость продолжалась до тех пор, пока с марса в трубу не рассмотрели ее основание.

Воскресенье 7 августа. В 8 часов утра, удалившись уже по расчету нашему довольно к югу, повернули мы на правый галс. Ветер дул весьма свежий от О с сильным снегопадом. Точные наблюдения показали широту 60°53′, долготу 10°21′. В десятом часу встревожились мы, увидав под ветром каменный риф, на котором волнение страшным образом разбивалось. Глубина по лоту оказалась 40 сажен, грунт – ил. Находясь на тракте судов промышленников и почти посреди курсов лейтенанта Лазарева, считал я совершенно невозможным сделать какое-нибудь новое открытие. Однако же, на всякий случай, стал спускаться в ту сторону, как увидел, что риф поднимается и опускается вместе с волнением: это была ледяная гряда, покрытая всякой нечистотой. Немного спустя очутились мы среди множества мелких льдин, которых издали нельзя было отличить от пены волн. Увидев, сверх того, и впереди гряду льда, которую этим курсом обогнуть было нельзя, повернули мы на левый галс, чтобы быть в безопасности ночью, которая становилась уже довольно темна.

Понедельник 8 августа. В 2 часа пополуночи повернули опять к северу, а в 4 часа увидели к западу обойденный уже нами сплошной лед. Мы надеялись, что кончились, наконец, препятствия, и рассчитывали уже, когда увидим берег, но вместо него показался нам протягивающийся к NO такой же плотный лед. В 10 часов, подойдя к нему вплоть, повернули к S, а в 4 часа опять к NO. Между тем ветер стал опять крепчать. Стремительное падение барометра предвещало бурю, и для того, чтобы быть в безопасности ото льда, опять появившегося под ветром, в случае, если б нас выбило из парусов, повернули мы назад к югу.

День этот замечателен для нас по двум обстоятельствам, которые можно считать равно необыкновенными в этих местах: первое, что у нас не было ни одного больного, и второе, что нам удалось сделать точные лунные наблюдения.

Вторник 9 августа. Ветер действительно дул крепкий, но не такой, как мы того ожидали, а с полуночи стал еще тише. В четвертом часу повернули к NO. He видя до полудня льда, думали мы уже, что нам маневр наш удался, но в первом часу узнали о своем заблуждении: появился опять весьма густой лед, простиравшийся с SO, через О, N до NW. Подойдя к нему на расстояние одной мили и не усмотрев в нем ни малейшего разделения, ниже за ним – чистого моря, повернули мы к югу, а в полночь опять к северу.

Среда 10 августа. Поутру ветер сделался почти ундерзейль,[173] а вскоре показался впереди курса опять сплошной лед, заставивший нас снова повернуть к S. Этой скучной и утомительной лавировкой, при крепких ветрах и великом волнении, не выигрывали мы почти ничего, а имели только в виду удержаться на месте до тех пор, пока льды очистят нам дорогу к берегу, или ветер, переменившись, позволит нам обогнуть с юга все протяжение их.

В полдень широта по меридиональной высоте, к удивлению моему, оказалась 71°8′, между тем как счислимая была только 70°14′. Столь великая разность, в одни сутки происшедшая, казалась совершенно невероятной, и если б я наблюдал один, то, конечно, приписал бы ее тому, что при счете делений на дуге секстанта обсчитался градусом, но так как, кроме меня, обсервовали еще лейтенант Лавров и штурман Федоров, и наибольшая между всеми разность не превосходила одной минуты, то и не оставалось сомнений в том, что мы испытали сильное течение, которое, сверх 54 миль к N, снесло нас еще к W на 20 миль, т. е. всего 58 миль на NW 21° в одни сутки.

Мы были в совершенном недоумении, чему приписать такое внезапное движение вод, которому, однако же, должна была быть какая-нибудь причина. Может статься, пролив, отделяющий Новую Землю от острова Вайгач, был доселе затерт льдами, отчего воды в Карском море, гонимые туда как общим от востока к западу течением, так и беспрерывными северо-восточными и восточными ветрами, должны были подняться гораздо выше обыкновенного своего состояния и, наконец, прорвав эту плотину, потекли с быстротой в Северный океан и, следуя направлению берегов, создали в том месте, где мы находились, сильное северо-западное течение, удивившее нас тем более, что между промышленниками море около Новой Земли слывет пределом тихой воды.

Неожиданный случай этот поставил нас почти в ту самую точку, где мы находились 5 августа и таким образом вдруг уничтожил пятидневные усилия наши приблизиться по возможности к южной оконечности Новой Земли, что я не переставал считать единственным средством успеть в обозрении всего берега. Однако, находясь уже восточнее того места, где мы пять дней назад встретили непроходимый лед, и не видя его теперь вовсе, повернули мы к NO с тем, чтобы разведать в этом направлении, и если встретим опять препятствие, то по-прежнему повернуть к S. В шестом часу показался впереди лед, но уже не сплошной, а носившийся отрывками, иногда весьма великими. Уклоняясь от них то в ту, то в другую сторону, продолжали мы путь к NO с пресвежим ветром от OSO, и вскоре потом были обрадованы известием, что с саленга виден берег. В 7 часов открылся он и снизу на NOtN. В это время на траверсе[174] нашем слева находилась гряда сплошного льда, простиравшаяся от N до W, но, по-видимому, не соединявшаяся с берегом. Последний в этой стороне оканчивался кругловершинным холмом, отсюда к югу понижался постепенно и, наконец, сливался с горизонтом низменностью, от которой простирался сплошной лед кругом даже до юга, так что мы были окружены им со всех сторон, кроме SW четверти. Не видя, однако же, до самого берега иного льда, кроме носящегося, продолжали плыть к нему под одними марселями, чтобы, если возможно, обойтись ночью без поворота. Но в десятом часу, встретив весьма густой лед, которого по причине довольно уже темной ночи издали рассматривать было нельзя, и заметив, сверх того, что нас прижимает к северной гряде, повернули мы до рассвета к S, а потом опять к О, с несомненной почти надеждой, что теперь нам ничто уже не препятствует подойти к берегу и следовать вдоль него к северу. Но на этот раз, как и прежде, мы обманулись, так как, подойдя ближе, увидели, что лед, находящийся к северу, примыкает к берегу, а потом что и весь берег окружен плотным неподвижным льдом, на расстоянии от пяти до шести миль. В 8 часов, находясь вплотную к краю льда, должны были опять отвернуть прочь и следовать к югу.

Эта первая попытка подойти к берегу, сделанная в виду его, кроме того, что была совершена неуспешна, доказала нам еще, что вообще это не так легко исполнить, как мы сначала думали. Она весьма ослабила надежду, которой мы до сих пор питались: так как если и в половине августа и после продолжавшихся почти целый месяц крепких восточных ветров берег еще совершенно был окружен льдом, то когда же и на долго ли может от него освободиться? И когда уже в широте 71° препятствия столь велики, то чего же можно было ожидать далее к северу?

Судя по карте, виденный нами берег был остров Мошарский (Междушарский), образующий с берегом Новой Земли пролив, именуемый Костиным Шаром.[175] Мы, однако же, не могли рассмотреть никакого пролива. От вышеупомянутого кругловершинного холма простиралась к N низменность, терявшаяся за горизонтом, подобно как и южная оконечность берега. Недалеко от этой последней находилась весьма приметная гора, прежде прочих мест нам открывшаяся. При повороте лежала от нас последняя на NO 67° в 81/4 милях; широта ее определена 71°28′, долгота 11°01′.

Возвращаясь к S, встретили мы множество льда там, где за четыре часа видели не больше одной льдины. Почти целый час пробирались мы сквозь него с трудом и, невзирая на все осторожности, получили несколько сильных толчков, из которых одним выбило стойку из-под запасного якоря. В полдень, по точным наблюдениям, широта 71°8′, долгота 90°9′. Счисление было около шести миль севернее. Эта невеликая разность, сверх того, в противную сторону направленная, делала для нас тем непонятнее сильное течение, испытанное в прошедшие сутки. Целый день шли бейдевинд к SSO, ввиду непрерывной цепи льда, от SO до N простиравшейся.

Пятница 12 августа. Поутру ветер отошел более к N и позволил нам идти строго к востоку. Погода была прекрасная, но холодная; термометр стоял на точке замерзания. Сплошной лед на горизонте с NO до NW. В восьмом часу встретили довольно плотную гряду льда, простирающуюся от N к S на несколько миль. Она была разделена, как нарочно, в том месте, где пересекал ее наш курс, так что мы ее миновали, не имев надобности менять курса. Отсюда сопровождали нас беспрерывно ледяные острова, из которых некоторые были более всех нами прежде виденных. Но так как они были рассеяны довольно редко, то и продолжали мы пробираться между ними к О тем с большей надеждой достигнуть этим курсом беспрепятственно до берега, что сплошной лед и с саленга виден был не далее NO. Но это было только до 6 часов вечера; тогда стал он распространяться вправо, и в 6 часов, когда мы находились вплоть к нему, оконечность его видна была уже на SSO. Спустившись, шли мы вдоль льда до 10 часов. В это время ветер стал стихать и грозить переменой. Ночь сделалась уже темна, почему, отойдя мили две к WSW, легли мы в дрейф до рассвета.

Итак, куда мы доселе ни обращались, везде встречали непреодолимые нашим намерениям препятствия. Это было для нас тем прискорбнее, что мы должны были пропустить без малейшей пользы несколько дней прекрасной погоды, которой в этих местах так надобно дорожить. Впрочем, в этом отношении скоро имели мы причину утешиться.

Суббота 13 августа. Утро началось густым, мокрым туманом. Не решаясь в такую погоду идти во льды, оставались мы в дрейфе в ожидании перемены. Время было неприятное и холодное; термометр показывал 1/4°. В восьмом часу горизонт несколько прочистился, и мы легли к востоку. К удивлению нашему, не видели мы теперь и следов той сплошной гряды льда, которой были вчера остановлены, и повстречали только сначала несколько носящихся гряд, которые, однако же, меняя курсы, миновали благополучно, и продолжали беспрепятственно путь к NO. Но препятствия были от нас только скрыты пасмурностью. В первом часу увидели мы опять сплошные льды от N через О до SSO, простиравшиеся во всех направлениях так далеко, как только достигало зрение. Если бы мы, следуя прежнему нашему плану, спустились вдоль этой гряды к S, то удалились бы мы слишком много и без пользы от берегов Новой Земли, поскольку и теперь находились уже, судя по карте, на параллели середины острова Вайгач; это заставило меня несколько отступить от первоначального плана. Я решился искать прохода где-нибудь в середине льдов, и поэтому, подойдя к ним вплоть, в 3 часа пополудни повернул на правый галс. В самое почти мгновение поворота ветер переменился, так что мы легли на NW и вскоре потом на NNW.

Курсом этим имели мы некоторую надежду достигнуть, наконец, берега Новой Земли. Видимое сплошное поле оканчивалось на севере и, по мере того как мы подвигались вперед, оставалось справа, не продолжаясь больше к северу. Впереди и слева видны были только рассеянные льды. Пробираясь между ними к N до самых сумерек, не видели мы ничего, что бы могло нас остановить. Не желая терять напрасно времени и попутного ветра, решился я не ложиться в дрейф на ночь, тем более что мне казалось неудобным оставить без управления судно, окруженное со всех сторон льдами. Поэтому, оставив одни марсели, продолжали мы идти к северу. Вскоре увидели, однако же, сколь предприятие наше опасно. Часа два прежде и после полуночи было так темно, что низменные льды можно было усматривать только в самом близком расстоянии, на горизонте же не видно было ничего. Итак, кроме того, что мы подвергались опасности набежать на какую-нибудь сплошную гряду льда или зайти в ледяную губу, даже и между носящимся льдом пробираться было затруднительно и опасно. Пока дул хотя бы малый ветер и судно хорошо управлялось, можно еще было от них уклониться; но около полуночи совершенно заштилело, бриг нанесло и прижало к находившемуся с левой стороны полю, так что не было никакого средства оттолкнуться от него шестами. Между тем с правой стороны сближало с нами множество других льдин, из которых некоторые были огромные. К счастию, подул легкий ветерок от О. Поставив все паруса, протерлись мы по краю льда и таким образом освободились из опасного нашего положения.

Беспокойная ночь произвела глубокое на всех нас впечатление. Нас окружали со всех сторон мелькавшие сквозь мрак, подобно призракам, ледяные исполины. Мертвая тишина прерываема была только плеском волн о льды, отдаленным грохотом разрушавшихся льдин и изредка глухим воем моржей. Все вместе составляло нечто унылое и ужасное.

Воскресенье 14 августа. На рассвете положение наше было точно такое же, как и накануне. Кругом носящийся, довольно редкий лед, к W почти чистое море. Вскоре окутал нас густой, мокрый туман, мы, однако же, продолжали безостановочно свой путь, надеясь, что, сплетясь к W, можно нам будет во всяком случае выйти на простор. К счастью, в 4 часа туман прочистился, нам открылась непрерывная, сплошная цепь льда по всему горизонту от SW, через W, N до NO, в этом последнем направлении виден был с марса берег в расстоянии около 15 миль, казавшийся островом, от которого вплоть до нас простирался неподвижный лед. Повернув на левый галс, легли мы к О, прямо на середину пролива между Новой Землей и островом Вайгач. Видя в этом направлении чистое море, надеялись мы хоть с этой стороны в чем-нибудь успеть, но, проплыв туда не более часа, встретили крупный и частый лед, за которым находилась сплошная его гряда, слева соединявшаяся с берегом, а справа продолжавшаяся даже до SS. Таким образом, увидели мы себя внезапно в конце ледяного залива, открытого только на шесть румбов, а именно – от SSO до SW, но и по этому пространству усеянной множеством ледяных островков. Если бы в это время поднялся ветер с юга, то положение наше сделалось бы весьма затруднительным! Нас могло бы тут совершенно затереть. К счастью, ветер весьма нам благоприятствовал, позволяя для уклонения ото льдов брать все нужные курсы.

Оконечности виданного нами берега лежали от нас почти NO и ONO. Пеленги эти совершенно соответствовали островкам, положенным на карте под названием Бриттен. Они лежат приблизительно на широте 71°51′ и долготе 13°38′. Впрочем, удаление наше от берега не позволяет сказать положительно, точно ли мы эти островки, или какую другую часть берега, видели.[176]

Спустившись на фордевинд[177] на SSW со свежим ветром, плыли мы три часа вдоль западной сплошной гряды; потом, поднявшись на W, стали пробираться сквозь множество льда, довольно густо по всем направлениям рассеянного, и, наконец, в пятом часу вечера совершенно его миновали.

Вторая наша попытка подойти к берегам Новой Земли была еще менее удачна, чем первая. И вообще единственным доселе плодом всех наших трудов и усилий было сведение, что от широты 70° к северу до берега Новой Земли и потом вдоль этого берега до широты почти 72° простирается сплошная цепь льдов, делающая этот берег совершено недоступным. Эта неприятная уверенность заставила меня отступить от первоначального моего плана. Если б, покрейсировав около этих мест еще несколько дней, и дождались мы, наконец, очищения южного берега ото льда, то за краткостью оставшегося времени (плавание наше могло продолжаться еще не более двух недель) успех наш все равно не мог быть весьма велик. Притом же протяженность берега, к которому мы еще не пытались подойти, была вдвое больше того, около которого мы доселе бились; следственно, для обозрения его или чтобы увериться, что он, подобно первому, неприступен, требовалось более и времени. По этим причинам решился я, не мешкая более у южного берега, поспешить к лежащему далее к северу, хотя и казалось противным вероятности и естественному порядку вещей, чтобы он был свободнее первого ото льдов.

Моржи

На льдах, которыми сегодня проходили, видели мы множество моржей. Они лежали стадами от 10 до 15 вместе. По одному из этих стад сделали мы несколько выстрелов ядрами. После первого выстрела моржи вскочили, но, осмотревшись кругом, улеглись опять; после второго они только подняли головы, а на следующие уже и не обращали внимания.

Моржи очень скоро остреливаются; это свойство их много способствует промышленникам в их делах. Льды эти усеяны также были множеством черных чаек, называемых здесь разбойниками (Larus parasiticus).

Понедельник 15 августа. Лавировали к N при крепком ветре между NNO и NNW, держась всегда вплоть к краю льда, который по-прежнему облегал берег. Мы не могли не заметить с прискорбием особенную неудачу, преследовавшую нас во всем. Сначала, когда нам нужно было идти к О и S, стояли ветры наиболее О и SO; теперь же, когда мы обратились к N, задул и ветер от N. Вечером видели с марса берег, к которому мы подходили 11 числа. Возле самого борта нашего судна проплыл белый медведь, хотя расстояние до берега и было более 20 миль. Засыпая на льдах, иногда эти животные бывают относимы на большое от берегов расстояние.

Вторник 16 августа. Лавировали по-прежнему при крепком NW ветре и великом волнении, окруженные со всех сторон льдами. Многие льдины, с которых смыло покрывавший их снег, были совершенно ровны с водой и нисколько не отличались от пены волн. Эти особенно нас беспокоили, так как при большом волнении, которое мы испытывали, удар такой льдины легко может проломить судно. Встретив ночью гряду подобных льдин, можно быть в самом опасном положении. В полдень широта наша 71°37′.

Среда 17 августа. С полуночи ветер стал стихать, а к полудню совсем заштилело. Поутру шел снег, льда в виду не было. В третьем часу с поднявшимся от SO ветром легли мы на NO. В четвертом часу появилась небольшая гряда льда, за которой было опять чистое поле. Лед этот превосходил высотой все доселе нами виденные; одна льдина в особенности была преогромная и престранного вида. Мы сожалели, что с нами не было живописца. Миновав эту отделенную гряду, увидели мы и сплошную, простиравшуюся от S через О, N до NW, вдоль которой мы спустились в NW. Проплыв в эту сторону до сумерек и не достигнув еще окончания льда, привели мы на ночь в бейдевинд к S. Предосторожность эта оказалась совсем не лишней, так как ветер скоро сделался прекрепкий от SO с большим волнением, туманом и слякотью.

Четверг 18 августа. К утру стихло, и мы спустились к N. Этим курсом надеялся я миновать виденный накануне лед. В седьмом часу несколько льдин и шум, похожий на буруны, к NO, возвестили нам о новых льдах в этом направлении, хотя за густым туманом их было и не видно. Приведя к ветру, увидели мы сквозь туман, приподнявшийся на несколько минут, густую цепь льдов не далее полуверсты от нас. В 9 часов, когда немного прояснилось, спустились мы вдоль нее в NW, но скоро зашли в губу, из которой могли только выйти, обогнув видимую к юго-западу оконечность льда. Штиль не допустил нас исполнить это прежде вечера. В седьмом часу подул ветерок от NNO, с которым мы, миновав эту оконечность, легли в бейдевинд к северо-западу.

Мы встречали, конечно, весьма много препон в нашем предприятии, но неблагодарно было бы с нашей стороны не признаться, что столь же удачно избавлялись мы вообще от угрожавших нам опасностей. Так случилось с нами и ныне: едва только высвободились мы из льдов, как подул сильный шторм от N с туманом и мокрым снегом. Ветер этот доставил нам случай узнать хорошие морские качества нашего брига, который под зарифленным грот-марселем, бизанью и фокстакселем[178] был так покоен, невзирая на великое волнение, что мы могли даже обедать, по обыкновению, за столом.

Невзирая на ненастное время, удалось нам определить довольно верно наше место: широта в полдень была 71°53′, долгота – 4°56′. В первой не было значительной разности со счислением, но последняя была западнее счислимой на 4°20′, – разность, происшедшая в семь дней.

Суббота 20 августа. С полуночи буря стала смягчаться, а в 4 часа можно уже было поставить формарсель. Взяв курс NO, встретили мы в десятом часу опять густые льды, покрывающие весь горизонт от OSO через N до NW. Встреча эта, сколь неприятная, столь и неожиданная, поскольку мы находились в 50 милях от берега, утвердила меня в прежнем мнении, что всякая попытка подойти к берегам Новой Земли должна начинаться с юга, и лишила в то же время всей надежды иметь ныне какой-либо успех. Но так как экипаж и судно, мне вверенное, находились в наилучшем состоянии, то, чтобы соответствовать по возможности ожиданиям начальства, решился я пробыть здесь еще с неделю и потом уже, если не будет успеха, идти обратно в Архангельск.

Проплыв до 5 часов вечера к OSO и О для того, чтобы миновать виденный нами и опять в тумане скрывшийся лед, привели мы на NO.

Воскресенье 21 августа. Продолжая идти этим курсом, находились мы по счислению в 8 часов утра уже на берегу. Густой туман ограничивал горизонт только несколькими саженями. Ветер поднялся прекрепкий от N и потом от SW, т. е. прямо на берег, с жестоким волнением. Мы держались на правом галсе, надеясь, что течением в последние двое суток отнесло нас значительно к W, чтобы быть в безопасности от подветренного берега.

Понедельник 22 августа. С полуночи ветер отошел к югу. Проплыв до рассвета под малыми парусами на левом галсе, спустились мы на NtO и потом на NO, полагая, наверное, весьма скоро увидеть если не берег, то по крайней мере лед. Однако же, к удивлению своему, проплыв до полудня 46 миль, не видели еще ни того, ни другого, почему и привели к ONO. Мы находились тогда по наблюдениям на широте 72°24′ и долготе 10°01′, по генеральной же нашей карте точно на параллели мыса Бритвина, в 15 милях от берега.

Продолжая таким образом путь, усмотрели мы вскоре после полудня берег, весьма единообразного вида, простирающийся от SSW к NNO. На северном только конце его видна была превысокая весьма приметная гора.[179] Куполообразная вершина ее покрыта была снегом, юго-восточный скат горы был отлог, северо-западный довольно крут, юго-западный же бок опускался вертикальным отрубом до берега, служившего, как казалось, основанием горе. К S от нее простирался берег невысокими, но крутыми холмами, во многих местах покрытыми снегом. Льда, к удивлению, не было около нас ни одного куска, – вероятно, последними крепкими ветрами его разбило и течением отнесло в море.

Мы были в недоумении о том, которую именно из известных частей Новой Земли имеем перед собой? Карта Государственного Адмиралтейского Департамента не могла нам в этом случае дать нужного объяснения. Мы тщетно искали далеко к западу выдающегося мыса Бритвина, от которого берег загибается к NO и SO, хотя, судя по этой карте, находились и на параллели его. У меня была еще карта, употребляемая нашими промышленниками. По той приходились мы против северного устья Костина Шара. Это совсем уже никакого доверия не заслуживало, поскольку пролив этот, как мы знали приближенно, лежит около двух градусов южнее этого места. Как к последнему способу, прибегли мы к вышеупомянутому унтер-офицеру Смиренникову, посещавшему два раза Новую Землю. Но его показания уверили нас только, что в подобном случае на показания человека неморского совсем полагаться нельзя: Смиренников говорил, что видимый берег вовсе ему не известен, хотя он и доходил на карбасах до Маточкина Шара, и что, следственно, мы находимся уже в низах – так называют промышленники берега, простирающиеся к N от этого пролива. После всего этого оставалось нам только следовать так близко к берегу, как позволит ветер, до Маточкина Шара, и по этому месту уже вычислить, когда и что мы видели.[180]

Вторник 23 августа. Пролежав ночь в дрейфе, взяли мы поутру курс вдоль берега к северу. К несчастью, не могли мы подойти к нему так близко, как бы желали, по причине крепкого ветра. Из-за гор находили жестокие шквалы, заставлявшие нас иногда убирать все паруса. В 4 часа утра пеленговали виденную накануне гору на NO 47°. От этой горы берег внезапно принимает совершенно иной вид и вместо ровных низменных холмов состоит из высоких, крупных, островерхих гор, от подошвы которых к морю простирается неширокая низменность. Повсюду виден один только голый камень, покрытый снегом, за исключением крутизн и выдавшихся мест, где он держаться не может. Далее внутрь, везде, где только не было облаков, открывались вершины хребтов, совершенно покрытые снегом. Все вместе представляло картину неописанной дикости и уныния.

В полдень широта, определенная по двум высотам, была 73°07′, на 24 мили больше счислимой, долгота – 12°40′. По карте штурмана Розмыслова находились мы против самого устья Бритвиной губы, но видимый нами берег не имел никакого сходства с положением его на той карте. Расстояние наше от него, правда, более 15 миль, но столь примечательный пункт, как его мыс Бритвин, казалось бы, немудрено узнать и в таком удалении. Впрочем, как он сам говорит, положение этого берега нанесено на его карту только с виду, а не по аккуратной описи; поэтому, не удивляясь неточности ее, продолжали мы плыть к северу и искать Маточкин Шар, который должен был решить все. В продолжение пути миновали мы несколько губ, в которых, по тщательному их обозрению в трубы с саленга, оказалось непрерывное продолжение берега. В сумерки, не дойдя несколькими милями до параллели Маточкина Шара, мы легли в дрейф, чтобы не пройти этого важного для нас места, что по причине темных уже ночей весьма легко могло бы случиться. А на рассвете продолжали курс вдоль берега, с углубленным вниманием. Мы особенно старались замечать вид гор, которые там, где вытекают значительные реки и особенно большие проливы, представляют обыкновенно приметные разрывы. Но, к удивлению нашему, как горы продолжались одним, непрерывным хребтом, так и в береге находились только небольшие углубления, ничем не похожие на устье искомого нами пролива. Почитая, однако же, возможным, что в широте его, определенной Розмысловым, есть какая-нибудь ошибка, не переставали мы надеяться найти его еще впереди, тем более что берег, которым мы проходили, был ровный, несколько удаленный от высоких гор, который как будто соответствовал описанному Розмысловым на пути от Бритвина залива к Маточкину Шару.[181] Но еще более обнадеживали нас два, по-видимому, большие отверстия в береге, скрывавшиеся за низменными мысами. Против южнейшего из них находились мы в седьмом часу утра. Оно оказалось небольшим заливом, вдавшимся в берег на SO. Южная оконечность этой губы (в журнале под буквой М) отличается возвышающейся на ней чрезвычайно приметной горой, на вершине которой стоит нечто похожее на башню или на огромный столб, представляющийся со всех сторон в одинаковом виде. Этот примечательный мыс я назвал, по имени старшего нашего лейтенанта, мысом Лаврова. Другое отверстие, с которым мы поровнялись в полдень, оказалось подобным первому. Оно отличается также южным своим мысом (L), где расположен огромный утес, хребет которого составляет несколько уступов, весьма приметных с южной стороны. На SO 43° от этого мыса лежит превысокая конической фигуры гора (X), составляющая южный конец новой цепи высоких, островершинных гор, которые, простираясь к N, подходят к самому морю. Гора эта, имеющая вид подобный вулканическим горам, названа сопкой Сарычева в честь гидрографа Российской империи вице-адмирала Сарычева. По северную сторону последней губы примечается также высокий утес, лежащий по румбу N и S, западный бок которого, имеющий вид параллелограмма, опускается вертикально в море. По самой середине острой, горизонтальной его вершины, казавшейся высеченной зубцами, возвышался столб, как бы руками человеческими воздвигнутый, – все вообще представляло странную игру природы. Здесь берег выдается несколько к W, низменностью, издали похожей на остров.

Облачное небо не позволило сделать нам никаких наблюдений, по счислению же находились мы в широте 73°54′, или на 16 миль севернее Маточкина Шара. Отсюда надлежало бы нам возвратиться и искать его опять по тому пространству, которое мы уже прошли. Но чтобы не оставить повода к предположению, что мы не дошли еще до его параллели, или от неверности наблюдения Розмыслова, или от течения, которое могло нас снести в эти сутки к югу, решился я проплыть еще несколько часов к севера, тем более что в этом направлении показывались в береге еще какие-то две впадины.

Продолжая плыть вдоль берега, достигли мы в половине шестого широты по счислению 74°10′. В упомянутых двух местах оказались небольшие губы. Далее к N продолжался берег на некоторое расстояние к NNO, до одной весьма приметной пирамидообразной горы, которую в ознаменование благодарности моей к флота капитану Головнину, под начальством которого провел я два полезнейших года моей службы, назвал я горой Головкина. Отсюда берег загибался к NW ровной невысокой землей и оканчивался крупным мысом (Т), лежавшим от нас на NtO1/2O, в расстоянии по меньшей мере в 25 миль, и поэтому находившимся на широте не меньше 741/2°. По всему этому пространству не заметно было в береге более ни одного углубления. Уверясь таким образом, что тут Маточкина Шара нет, повернули мы к югу, чтобы искать его в этом направлении, полагая, что на пути нашем к W избег он внимания нашего оттого, что ветер не позволял нам подойти к берегу ближе, как на 15 миль, хотя, впрочем, казалось непонятно, как и в этом расстоянии можно было его не узнать.

До сумерек успели мы только дойти до вышеупомянутой, кажущейся островом, низменности, под которой и легли в дрейф. Идя не более как в трех или четырех милях от берега, заметили мы, что, при всех тех же прочих обстоятельствах, меняли мы место гораздо медленнее, нежели тогда, когда следовали к N. Это заставило думать, что против нас есть течение, и довольно сильное.

Четверг 25 августа. Заключение это подтвердилось на другой день, когда обсервованная наша широта в полдень была 74°23′, на 55 миль большая счислимой. Течение это было еще сильнее того, которое мы испытали с 22 на 23 число. Исправив этим счисление, найдем, что мы повернули к югу от широты 74°45′ (вместо 74°10′) и что виденная нами к N земля лежала далее широты 75°.

Течение это и тихий ветер были причиной того, что мы в первую половину 25 числа худо подавались вперед и в полдень находились только против мыса L. Губу, находящуюся по северную его сторону, обозрели мы вторично весьма хорошо и уверились, что она со всех сторон окружена берегом, подобно как и другая губа, лежащая по северную сторону мыса Лаврова. Миновав этот последний мыс, легли мы на ночь в дрейф.

Пятница 26 августа. На рассвете нашли мы себя на том самом месте, где были вечером; это доказало, что течение здесь не всегда с одинаковой силой стремится к северу. Когда совершенно рассвело, продолжали мы наше плавание к S и вскоре увидели выдающуюся от берега к W низменность, образовавшую небольшой открытый к N залив. От видимой к W оконечности ее, отличавшейся надводным каменным рифом, выдававшимся к NW, продолжалась она к SW на 5–6 миль и, завернувшись к О и NO, образовала небольшой заливец, вдавшийся к NO, перед которым лежал островок. От этого низменного полуострова простирается к северу тот ровный берег, вдоль которого мы плыли 24 числа утром и который кончается у сопки Сарычева. К югу же от него идут высокие и крупные горы, южный конец которых составляет усмотренная нами в самый первый день гора А. Идя к N, мы не заметили этого полуострова за дальностью; теперь же плыли от него не более как в двух милях. В шестом часу увидели близ берега небольшую избу, около которой разбросано было множество какого-то белого вещества. Несколько южнее ее, на возвышенном кругловидном холме, стояла сложенная в виде столба куча каменьев.[182] Изба была, как казалось, уже близка к разрушению; но мы, проходя мимо нее, выпалили из пушки, на всякий случай, зная, что в этом году одно мезенское судно ушло зимовать на Новую Землю; следственно, могло случиться, что полуразвалившаяся изба служила убежищем партии земляков наших. Однако же на выстрелы никто не показывался.

Этот полуостров показался мне имеющим большое сходство с Митюшевским наволоком, указанным на Розмысловой карте к NW в 20 милях от Маточкина Шара. Широта, на которой мы себя считали, также не противоречила этому заключению.

По этой причине устремили мы тем большее внимание на берег, к югу от этого места простиравшийся, но, подобно как и прежде, не видели ни одного пункта, который бы по чему-нибудь могли принять за устье Маточкина Шара. Мы не заметили ни одной большой губы, никакого разделения в хребте гор, которое бы означало большой пролив, ни одного из островков, расположенных перед его устьем. В полдень обсервовали широту 73°17′, следственно находились уже на 21 милю южнее Маточкина Шара, по определению Розмыслова. Не имея причины предполагать в определении этом погрешности в 20′, должны мы были принять, что искомое нами место пройдено и не узнано вторично. Мы не могли не видеть его, так как ни одна даже незначащая впадина в береге не избегла внимания нашего, и потому должны были заключить, что Маточкин Шар положен на картах или со слишком большой погрешностью в широте, или вовсе в несходном с истиной виде: что устье его или гораздо уже, или обращено не в ту сторону и прочее. Недоумение наше усугублял еще Смиренников, который при всяком случае повторял, что мы находимся в низах. Неудивительно было неморскому человеку не узнать берега с первого вида, но мы никак не могли думать, что, побывав в Маточкином Шаре хотя бы раз в жизни, можно было бы в нем ошибиться. Как бы то ни было, для разрешения сомнения нашего мы имели только одно средство: посылать гребные суда в каждый из заливов, мимо которых проходили. Но этого средства употребить не позволяла нам ни краткость оставшегося времени, ни краткость дней, так как всякая ничего не значащая заводь могла бы нам в таком случае стоить целого дня. Итак, мы увидели себя в необходимости оставить под сомнением и самое положение Маточкина Шара, и немногие дни, которые мы могли еще пробыть у Новой Земли, употребить на обозрение сколь возможно большего пространства к югу.

С тех пор, как мы подошли к берегу, и до этого времени видели мы только одну небольшую льдину 24 августа. Сегодня же миновали целую гряду, только что отделившуюся от берега, которую ветром несло к W – столь поздно очищаются эти берега ото льдов. После полудня видели также к западу довольно большую полосу льда. Погода в этот день стояла не новоземельская: около трех часов, при наступившем штиле, поднялся термометр до 4°. В другое время при такой температуре жались бы мы, может быть, от холода, теперь же находили погоду теплой и приятной. Мы уже притерпелись. Скоропостижные переходы от тепла к стуже или обратно бывают для человека очень неприятны, но он скоро привыкает к обеим крайностям. Чувства его – довольно ненадежное мерило тепла и холода.

На одном низменном, ровном островке, против которого мы в это время находились, стояла какая-то тонкая жердь, служившая, конечно, береговым знаком для промышленников. Надлежало полагать, что они были тут недавно: так как столь ломкая, непрочная вещь не могла бы, по-видимому, удержаться долго в целости. Мы выпалили по этой причине из пушки, но и второй сигнал наш точно так же остался без ответа, как и первый.

Невзирая на неприятную уверенность, что мы Маточкин Шар оставили уже к N, вид берега вечером давал нам снова некоторую надежду. Поровнявшись с горой А,[183] усмотрели мы к югу от нее довольно широкий залив, по северную сторону которого лежало несколько островков, из которых один можно было принять за Митюшев остров. К югу от залива под самым берегом лежал небольшой островок, похожий на Паньков остров. Хотя с марса в трубу и казался залив этот не имеющим нигде никакого отверстия и Смиренников уверял, что никакой из эти островов не похож ни на Митюшев, ни на Паньков, но, чтобы по возможности не оставить сомнения в этом месте, которое одно только из виденных нами походило несколько на Маточкин Шар, решился я подойти к нему вплоть.

Суббота 27 августа. Но ночью поднялся прежестокий ветер с берега с ужасными порывами. Мы едва могли держать совершенно зарифленные марсели, и то оттого, что за берегом не было волнения; в открытом море ветер этот был бы настоящим ураганом. Сильным ветром отнесло нас от берега так далеко, что прилавировать к нему не успели бы мы по всей вероятности и до вечера, а поэтому и не думал я тратить времени для весьма сомнительного успеха и спустился по-прежнему вдоль берега.

Последний, как мы уже 22 августа заметили, идет к югу ровными, довольно высокими холмами. Милях в пяти к S от этой горы выдается к W низменность, каких мы по этому берегу нашли несколько, и от нее риф, на котором ходили страшные буруны.[184] Отмель же должна простираться далеко, так как мы в 9 часов утра, находясь от оконечности милях в трех, вдруг уменьшили глубину до 10 сажен и должны были с полчаса проплыть к SSW, чтобы несколько удалиться от опасного места.

Отсюда берег идет постепенно ниже и ниже и образует многие бухты, прикрытые островками. Мы следовали параллельно ему не более как в двух от него милях. Видна была крайняя южная оконечность берега на S. Казалось, что далее берет он направление к SO, но в 3 часа появился в правой руке остров, потом еще правее отрубистая к морю низменность, и, наконец, все соединилось весьма низким берегом, за которым вдали видны были невысокие, покрытые снегом холмы. Таким образом увидели мы себя в обширном заливе, оконечности которого лежали одна от другой NtO и StW в 40 милях. Северную оконечность образовал тот опасный мыс, от которого мы утром спускались, а южную – позже открывшаяся отрубистая низменность. От последней, подобно как и от первой, простирался риф, и под берегом в разных местах были видны буруны. Упомянутый остров лежал в юго-восточном углу этого залива, положение его NNO и SSW; на северном его мысу стояло несколько крестов.

На южной оконечности залива находилась большая становая изба, по-видимому, в довольно еще хорошем состоянии, и возле нее другая поменьше, вероятно баня.[185] Чтобы осмотреть эти признаки обитаемости в совершенно безлюдной стороне, правили мы на SW и WSW так, чтобы пройти от этого места милях в двух. Признаки отмели побуждали нас к осторожности, и лот был бросаем беспрестанно. Глубина шла весьма постоянно целый час от 20 до 18 сажен, иногда только 16–14 сажен, но в 5 часов вдруг уменьшилась до 8 и 6 сажен. Тотчас легли мы на W, но в ту же почти минуту судно жестоко ударилось о камень. Немедленно поднялись на NW; лот показал глубину 3 сажени, грунт – плита, и вслед за тем последовал еще сильнейший удар. Вмиг привели в бейдевинд на N и поставили все возможные паруса, хотя, по причине свежего ветра и великой зыби, не без опасности для стены, и между страхом и надеждой ожидали, чем все это кончится. Добрый наш бриг, рассекая довольно легко сильную противную зыбь, удалялся от опасности. Глубина увеличивалась, однако же, весьма медленно, иногда даже опять уменьшалась и не ранее 6 часов возросла до 16 и 18 сажен. К особенному счастью нашему, ветер в самую критическую минуту перешел от ONO к О. Если б он переменился настолько же в другую сторону, то мог бы привести нас к гибельному положению: мы не могли бы миновать рифа, который протянулся на NW на большое расстояние. Якоря на плитяном грунте никак бы не задержали, а при такой зыби, какую мы имели, нужно было не многих ударов, чтобы совершенно сокрушить судно.

По мере того как глубина увеличивалась, спускались и мы на NW, W, SW, а в 7 часов с глубины 20 сажен поплыли на StO вдоль берега. Вскоре усмотрели перед носом сбивчивое короткое волнение и иногда всплески; вода казалась мутной. При приближении к этому месту глубина вдруг уменьшилась до 15 сажен, поэтому мы тотчас спустились на SW, после чего она опять весьма скоро увеличилась до 20 и 24 сажен, – неоспоримое доказательство, что тут был риф, хотя расстояние наше до берега было не менее пяти миль.

Воскресенье 28 августа. Пролежав ночь по обыкновению в дрейфе, спустились мы утром к берегу на SO и, дойдя до глубины 16 сажен, легли вдоль него к югу. Время весьма не благоприятствовало описи: берег часто скрывался в густом тумане, почти беспрестанно шел снег большими хлопьями, и мы встречали много носящегося льда, который нас часто заставлял менять курсы. Но так как ничто не побуждало подозревать близости сплошного льда, то, не желая терять времени, продолжали мы наш путь, соблюдая должную осторожность. Берег, вдоль которого мы шли, был однообразный, отмелый и совершенно покрытый снегом. Мы видели в нем несколько совсем открытых бухт, в одной из которых стояло две избы. За несколько минут до полудня туман прочистился и показал нам непрерывную цепь льда, в южной стороне соединившуюся с берегом, а к северу простиравшуюся за видимый горизонт. Мы очутились заключенными между льдом и берегом. Ветер дул от N прямо вдоль этого тесного канала и вынудил нас высвобождаться лавировкой из такого неприятного положения.

Вид берегов Новой Земли

Эта ледяная стена простиралась к N с лишком на 30 миль. В каком месте мы, лавируя, к ней ни подходили, везде состояла она из великих, одна на другую взгроможденных льдин; нигде не было в ней ни малейшего разделения, ниже за ней – чистого моря. Двое суток лавировали мы, и не ранее 30 августа успели обогнуть северный ее конец. Замечательно, что в продолжение обратной лавировки не встретили мы ни одной отдельной льдины: все слилось в одну массу. Погода была прехолодная, шедший почти беспрерывно снег более не таял, термометр не поднимался уже выше точки замерзания, а по временам упадал на 11/2° ниже ее. Природа приняла совершенно осенний вид.

Вторник 30 августа. Намерением моим было, – если б нам удалось скоро освободиться от последнего встреченного льда, – сделать еще попытку подойти к южной оконечности Новой Земли, поскольку определение этого пункта, равно как и северной оконечности острова Вайгач, казалось мне не менее важным, как и всякого другого пункта. Но теперь надлежало отложить этот план, так как наступало уже последнее число августа, далее которого нельзя нам было оставаться у берегов Новой Земли сколько по причине опасностей, сопряженных с излишне поздним плаванием в ледовитом море и у неизвестных берегов, столько и потому, что имели предписание этой же осенью возвратиться в Архангельск. Переход же туда при неблагоприятных обстоятельствах мог продолжиться до месяца.[186] Река Двина становится иногда в первых числах октября. Итак, оставаясь здесь долее, рисковали бы мы вовсе не достигнуть порта, без большой, впрочем, надежды иметь какой-нибудь успех в нашем предприятии. По этим причинам решился я воспользоваться свежим северным ветром, и как только вышел на чистое место, то и спустился под всеми парусами на StW.

Среда 31 августа. На следующий день, сопутствуемые снегом и не встречая ничего, достойного примечания, плыли мы, и весьма успешно, прямым курсом на мыс Городецкий.

Четверг 1 сентября. В 3 часа утра увидели перед носом берег, который не мог быть иной, как Канинский. Встреча эта очень нас удивила, так как курс наш по меркаторской карте Белого моря проходил от Канина Носа в расстоянии почти 40 миль. Следовало, что или мыс этот положен на данной карте на это расстояние восточнее, или хронометр столько же показал западнее, или что в последние 16 часов снесло нас на 40 миль к О. Все это равно казалось невероятным. В 8 часов находились мы по крюйс-пеленгу[187] от Канина Носа в 22 милях на SW 85°30′; долгота этого пункта по упомянутой карте 3°14′ О от Архангельска. В то же время обсервованная долгота по хронометру была 2°02′. Мы были в недоумении, чему приписать столь великую разность, и ожидали с нетерпением наблюдений, которые бы это разрешили.

В 4 часа пополудни открылся нам западный берег. По счислению нельзя было от Канина Носа еще его видеть; это заставило уже нас сомневаться в верности положения этого пункта на карте. В половине шестого, находясь от мыса Оборного на N в расстоянии 10–12 миль, спустились мы на S. Погода была пасмурная и дождливая, ветер тихий и переменный, но течение пособило нам столько, что на следующее утро увидели мы уже башню на Орловом Носе.

Пятница 2 сентября. В 8 часов лежала она от нас прямо на юг, и тогда же сделаны наблюдения для часового угла. Долгота места, а следовательно, и Орловой башни, по хронометру вышла 1°. 21 июля долгота того же пункта и тем же средством определена была 0°53′. Эта малозначительная разность, происшедшая в 43 дня, доказала, с одной стороны, исправность нашего хронометра,[188] а с другой – неверность положения Канина Носа на меркаторской карте Белого моря, на которой он был обозначен (в отношении к Архангельску) почти на 11/2° восточнее надлежащего.

По нашим наблюдениям, приняв к сведению и означенную погрешность хронометра, выходила долгота его 2°50′, а по карте 4°12′ О от Архангельска. Невзирая на все доверие мое к нашим наблюдениям, я едва мог поверить, чтобы в положении этого пункта была столь великая погрешность, поскольку он определен, как и на той карте упомянуто, астрономическими наблюдениями, произведенными на берегу. Расширению северной части Белого моря почти на 30 миль, которое было следствием таковой погрешности, должно, вероятно, приписать то, что лейтенант Лазарев на обратном пути от Новой Земли, взяв отшествие от Канина Носа, зашел ночью в Святоносскую губу, думая идти в Белое море.

Проштилевав целый день, получили мы, наконец, довольно свежий, но совершенно противный нам ветер от SW, который дул беспрерывно пять дней и заставил нас все почти Белое море пройти на булинях.[189]

Среда сентября. Вечером 7 числа миновали мы Каменный ручей.

Четверг 8 сентября. На следующее утро подошли к Никольской башне, где полагали, что будем встречены лоцманами. Хотя они по большей части, особенно же осенью, живут на Мудьюжском острове, но когда ожидаются к порту суда, и преимущественно военные, то лоцманов высылают обыкновенно навстречу им к башне, у которой на тот предмет выстроена изба. Однако, подойдя почти на пушечный выстрел к башне, мы уверились, что нас никто не ожидает. Штиль не позволил нам идти далее к бару и вынудил простоять на якоре у башни до следующего вечера. Ночью поднялись тучи от NW, и я боялся, что поднимется оттуда крепкий ветер, который поставил бы нас между двумя неприятными крайностями: отстаиваться на якорях в открытом море или идти через бар без лоцмана. Весь день тщетно палили мы из пушек, а ночью, осветясь фонарями, жгли фалшфееры.[190]

Пятница 9 сентября. Лоцманы приехали не прежде, как в полдень 9 числа, услышав от крестьян, нас видевших, о нашем прибытии, хотя им и самим ничто не мешало нас видеть. Мы скоро узнали настоящую причину их отсутствия! 8 сентября, в день Рождества Пресвятой Богородицы, бывает у города большой праздник и первая распродажа привозной с моря рыбы. В этот день простолюдины Архангельска сильно гуляют, а лоцманы не привыкли в этом отставать от своих земляков и делают то же, где бы то ни случилось. Наш лоцман не забыл общей их привычке и при первом же шаге на судно попросил чарочки. Мы имели неосторожность исполнить его желание, и едва дорого за это не заплатили: при входе в мелкие места принял он первый черный бакен за Боровской и поставил нас на мель у самого бара. Товарищи его на Мудьюжском острове, заметив это, тотчас всей артелью к нам приехали. В это время уже смеркалось, вода шла на прибыль, а ветер дул от берега. Совокупным действием их скоро должно было снести нас на глубину, почему мы не завозили даже и верпа. Лоцманы хотели нас вести обратно в море, но я на это никак не соглашался, и они, наконец, решились вести нас через бар в самую темную осеннюю ночь. Размерив шест на футы,[191] ожидали они у борта на своем карбасе очень покойно, когда судно всплывет. В десятом часу бриг сам собой покатился под ветер, мы натянули у парусов шкоты[192] и пошли вверх реки. Лоцманы промеривали беспрестанно и, замечая по уменьшающейся глубине, к которой стороне мы приближались, в ту сторону приказывали и руль класть. Таким образом, не видя ничего и виляя от одной стороны фарватера к другой, перешли мы через бар и стали на якорь против южной оконечности Мудьюжского острова. Вот пример двух противных качеств архангельских лоцманов невоздержанности и искусства, соединенного с решительностью.

Суббота 10 сентября. На другой день ветер был крут для того, чтобы идти к Архангельску. Мы попытались сняться с якоря, но, встав на мель, вынуждены были простоять тот день на якоре. Наконец, 11 сентября, в воскресенье, в 11 часов утра, прибыли благополучно к порту с совершенно здоровым экипажем.

Через несколько дней судно наше было выгружено и отведено на зимовку в Лапоминскую гавань.

Два с половиной месяца провел я у города Архангельска, приводя в порядок журналы и составляя карты. Изображая на бумаге пространство осмотренного нами берега, находился я все еще в недоумении, которой именно из известных частей Новой Земли оно соответствует и в котором его месте находится Маточкин Шар. Но пока я занимался этим делом, попалась мне случайно в руки карта штурмана Поспелова с видами.[193] Эта находка объяснила мне все дело. Как карта, так и виды доказывали, правда, не слишком большое искусство, но первая достаточно соответствовала нашей описи, а в последних узнал я тотчас нашу гору А и разные пункты берега, как к югу, так и к северу от нее простирающегося. Это сличение удостоверило меня, что низменный полуостров, на широте 731/4° нами виденный, был точно Митюшев Нос,[194] что устье Маточкина Шара находилось в одной из губ к SO от этого места, что губа, по южную сторону горы А находящаяся, к которой мы лавировали 26 августа, была губа Безымянная и что, наконец, мыс, у которого мы едва не разбились, был Гусиный Нос. Карта Поспелова не простиралась к северу далее Маточкина Шара. Поэтому берег, простирающийся к N от Митюшева мыса, должен я был сличать с картами промышленников и узнал таким образом, что губа, лежащая по северную сторону мыса Лаврова, есть их губа Мелкая, а другая, находящаяся далее к северу, – губа Крестовая.

Итак, весь успех экспедиции нашей состоял в обозрении части западного берега Новой Земли. Главный предмет ее, измерение длины Маточкина Шара, не был достигнут; да и само положение этого пролива осталось под сомнением. Причиной неуспеха были частью препятствия ото льдов, встреченные нами в первую половину лета, частью же несколько ошибочный расчет. Я употребил почти месяц на то, чтобы бороться против льдов, не допускавших нас до южного берега Новой Земли, с той мыслью, что берег этот прежде всех прочих мест ото льда очищается. Предположение это было, может статься, и справедливо, особенно в отношении к северному берегу, но мне следовало бы принять в рассуждение, что южный берег, хотя и очистился прежде других мест по соседству своему с неистощимым запасом льдов – Карским морем, весьма часто ими заносим быть может. Между тем как западный берег, освободясь однажды, все лето более или менее будет чист. Теперь я почти не сомневаюсь, что если бы при первой встрече льда решился я плыть к N, то между широтами 72 и 73′ нашел бы берег чистым. Располагая временем, не мог бы, наконец, не найти Маточкина Шара и успел бы, вероятно, исполнить предписание начальства.

Но при всем своем неуспехе эта экспедиция доказала неосновательность мнения, будто бы берега Новой Земли от накопившихся годами льдов сделались недоступными. Мы нашли их от широты 72° к северу на неопределенное расстояние, может статься и до самой северной оконечности, совершенно свободными ото льдов.

Между тем получено было предписание морского министра об отправлении меня со всеми документами, экспедиции касающимися, в Санкт-Петербург, куда я и прибыл в начале декабря.

Глава третья

Второе плавание брига «Новая Земля» 1822 года

Приготовления. – Отплытие от города Архангельска. – Опись гаваней и рейдов по берегу Лапландии. – Переход к Новой Земле и опись берегов ее. – Продолжительный шторм. – Возвращение в Архангельск.

Вскоре по возвращении моем в С. – Петербург объявлено Государственному Адмиралтейскому Департаменту, через начальника морского штаба,[195] о продолжении на прежнем основании экспедиции к Новой Земле. Избрание начальника для нее предоставлено было Департаменту, который рассудил за благо возложить ее по-прежнему на меня.

Для экспедиции, имеющей целью единственно берега Новой Земли, первая половина лета должна теряться без всякой пользы, поскольку эти берега никогда прежде последней половины июля ото льдов не очищаются. Для предупреждения таковой бесполезной потери времени Департамент счел нужным поручить мне, сверх того, еще обозрение берега российской Лапландии, омываемого Северным океаном.

Странным покажется, может быть, но это тем не менее справедливо, что берег этот, вдоль которого уже около трех веков плавают беспрерывно суда первых мореходных народов, был нам до сих пор в гидрографическом отношении менее известен, чем многие отдаленнейшие необитаемые части света. Он никогда не был описан надлежащим образом, и все карты этого берега были основаны на неполных и иногда неточных известиях, рассеянных во многих старинных книгах. Голландцы в этом случае доставили наибольшее число вернейших сведений. Карты и лоции, заключавшиеся в Зеефакеле,[196] своей подробностью доказывали особую тщательность собирателя. Но так как старинные мореплаватели составляли свои карты только с вида и не основывали их на наблюдениях астрономических, то весьма естественно, что они не содержали в себе той точности, какая в наше время обыкновенно требуется от морских карт. Суда наши, плававшие в Архангельск или из Архангельска, долго к руководству своему не имели иных карт, кроме Зеефакела, который напоследок заменен был атласом, изданным в 1800 году генерал-майором (ныне генерал-лейтенант) Голенищевым-Кутузовым. Карта Лапландского берега, в нем находящаяся, имела уже несколько точнейших данных. Судами эскадры, крейсировавшей у этого берега в 1779 году, под начальством контр-адмирала Хметевского, были описаны многие якорные места между Святым Носом и Кольским заливом, некоторые довольно точно, некоторые же и неверно, но все поверхностно; так, например, ни на одной из карт не находим мы при глубинах показания грунтов. Все эти отдельные карты помещены были в генеральную; но промежуточный между этими местами берег, равно как и простирающийся к W от Кольского залива, мог быть нанесен только с прежних и, вероятно, был взят с голландских карт, как должно заключать по разным искаженным названиям. Притом же по всему берегу, простирающемуся по долготе с лишком на 10°, два только места, город Кола и остров Кильдин, определены были астрономическими наблюдениями. По этой причине как общий вид берега, так и взаимное положение главнейших пунктов были весьма неверны. С 1808 до 1810 года английские военные суда, крейсировавшие против несчастных рыбачьих людей, приставали ко многим местам Лапландского берега, и замечания свои, по обыкновению весьма похвальному, делали общеизвестными. Следствием этого было то, что в последующие два или три года вышло в Англии несколько карт этого берега from the best surveys; те, однако же, которые мне случилось видеть, особенно верностью похвалиться не могут, хотя и вернее арросмитовых, основанных, как кажется, на наших землемерческих картах, на которых, по этой причине, берег, вместо NW SO, имеет направление от О к W. Общий же недостаток всех карт был тот, что они не имели видов, без которых морская карта всегда остается несовершенной.

По предмету нового моего назначения Государственный Адмиралтейский Департамент снабдил меня следующей инструкцией:

«Сего лета вы вторично назначены командиром брига и посылаетесь для обозрения Новой Земли и определения как ее пространства, так и географических широт и долгот; а как известно уже из опытов, что плавание близ Новой Земли бывает свободно ото льдов не прежде исхода июля месяца, то до того времени вы можете с пользой употребить время ваше в обозрении Лапландского берега от Святого Носа до устья реки Колы. На сем пространстве находятся многие якорные места, закрытые с моря, из коих некоторые посещаемы были российскими мореплавателями, как то: за островами Святого Носа, Семью островами, Оленьим островом, за юго-восточной оконечностью Кильдюйна и при устье реки Колы, за Екатерининским островом. Все эти якорные места хотя и помещены в Морском атласе, изданном в 1800 году Г. Л. Голенищевым-Кутузовым для плавания из Белого моря к Английскому каналу, но в малом виде, и нет обстоятельных описаний, которые служили бы достаточным руководством мореплавателям для входа к оным.

Каждого якорного места положение окружающих берегов нужно описать на байдарах, с точностью, по правилам морской геодезии, промерить глубины, испытать грунт на дне. Сыскать прикладной час, наблюдать высоту прилива и направление течения моря в продолжение оного. Не только при входах с моря и выходах, но и при всяком удобном случае снимать виды берегов и тщательно замечать створы мысов и других приметных мест, по коим можно было бы узнавать берега и безопасно входить к якорным местам всякому мореплавателю.

В исходе июля вы должны плыть к Новой Земле, и ежели юго-западный ее берег, так же как и прошедшего лета, окружен будет льдами, а к северу свободно ото льдов, то не упускайте случая, постарайтесь дойти до самой северной оконечности Новой Земли и, определя оной широту, возвратиться к Маточкину Шару, который легко можете отыскать по широте места и по карте, вами сочиненной. У пролива сего остановитесь на якоре для поверения хода ваших хронометров и определения по астрономическим наблюдениям географических широт и долгот. Между тем ежели в Маточкином Шаре не попрепятствуют льды, то пошлите штурманов на двух байдарах через сей пролив на восточную сторону Новой Земли и предпишите им, чтоб на одной байдаре отправились к северу, а на другой к югу вдоль берегов Новой Земли и осмотрели оные столь далеко, сколько время позволит, чтоб могли возвратиться к судну в назначенное вами время.

Как вы сомневаетесь в верности обозначения на карте расстояния между Святым Носом и Канденоесом, то для удостоверения в сем можете, ежели время позволит, после поверки хода хронометров у Святого Носа, перейти к Канденоесу и, у оного взяв утренние или вечерние наблюдения высот солнца по хронометрам, потом возвратиться к Святому Носу и там вторично по соответственным высотам солнца определить ход хронометров.

При наступлении августа месяца начнутся уже темные ночи, в которые видеть можно будет звезды, то, находясь тогда где у берега, постарайтесь не упускать случая наблюдать как закрытие юпитеровых спутников, так и закрытие Луной известных звезд.

На голландской старинной карте, на широте 71°17′ и долготе от Гринвича 44°40′, обозначен остров под именем Витсен, существование которого сомнительно, почему при плавании вашем к Новой Земле или обратно, ежели время и обстоятельства позволят, пройти по сей параллели.

Как вы плавать будете в Ледовитом море, то замечания ваши должны простираться на свойство видимых вами льдов, различая, речные ли они или полярные, что познается по виду, толщине и величине их. Записывать четыре раза в сутки воздушные перемены, возвышение и снижение барометра, теплоту и стужу по термометру.

Во время плавания вашего вы обязаны вести, кроме судового журнала, особые записки, в которые помещать все происшествия от начала до конца по вверенной вам экспедиции, с вашими наблюдениями, не оставляя ничего без замечания, внося в оные все, что покажется вам новым и стоящим любопытства, не только по морской части, но и вообще во всем том, что служит к распространению познаний человеческих.

Во всех местах, где на берегу будете, наблюдайте по инклинатору, который для сего вам отпускается, наклонение магнитной стрелки.

Пребывание ваше у Новой Земли должно продолжаться столь долго, как обстоятельства и время, удобное к тому, позволят, но не оставаться там на зимовку. Ежели, паче чаяния, необходимость к тому вас побудит, то главнейшее попечение приложите о сохранении здоровья экипажа и о целости брига, чтоб возвратиться на следующее лето; и на таковой случай велено отпустить на ваше судно избу в срубе и кирпич или же верх (крышу) для всего судна с двумя каминами и двумя чугунными печками. От вашего усмотрения зависит взять то или другое, так как и оставить избу для прибежища кому-нибудь из промышленников, в таком месте, которое признаете за благо.

Впрочем, смотря по времени и местным непредвидимым обстоятельствам, предоставляется вам делать некоторые отступления от сей инструкции и поступать по своему благоразумию.

По прибытии обратно в Архангельск проверить ход хронометров и, по сдаче судна к порту, возвратиться в Петербург со своими журналами, хронометрами и астрономическими инструментами».

Как я ни старался поспешить с моим отправлением в путь, но разными делами, и в особенности истребованием и приемом инструментов, частью в замену прежних, оказавшихся негодными, частью же таких, которых прежде совсем не было, задержан я был в С. – Петербурге до половины марта. Между тем необычайно ранняя весна, бывшая в тот год во всей Северной Европе, принесла с собой и преждевременную распутицу: в то время не было уже ни снежинки на половине дороге к городу Архангельску. Инструменты невозможно было везти в почтовых телегах и надлежало купить для них коляску, в которой я наконец и отправился 21 марта. Первая половина пути, по особенно дурным дорогам, была весьма беспокойна. Я очень боялся за свои инструменты, особенно за барометр; однако же успел довезти все в целости до санной дороги, которую встретил через две станции за городом Вытегра. Тут поставили мы коляску на сани и продолжали путь гораздо спокойнее прежнего, но с большими опасностями, так как беспрестанно надобно было переправляться через реки и речки, которые или только что тронулись, или покрыты еще были самым тонким и опасным льдом; часто перетаскивали мы экипаж почти до половины в воде. Однако же все миновалось счастливо, и я прибыл благополучно в Архангельск 31 марта.

Немедленно приступил я к формированию команды и к истребованию всего нужного для похода, стараясь всевозможно поспешить с приготовительными распоряжениями, потому что несравненно большие задачи нынешней нашей экспедиции требовали, чтобы мы отправились в море как можно ранее. Между тем первые дни моего пребывания в Архангельске ознаменовались весьма неприятным случаем: у одного из хронометров наших (Арнольд, № 2112) лопнула цепочка, не во время заведения, а часа два спустя, сама собой. Часовой мастер нашел некоторые звенья этой цепочки перержавленными. Повреждение это исправить надлежащим образом в городе было невозможно, и потому мне осталось только радоваться, что ныне взял я с собой три хронометра, так что и после этого случая осталось у меня еще два, и весьма надежные.

Река Двина вскрылась 11 апреля. Столь раннего вскрытия уже более 50 лет не было. Мы весьма радовались этому случаю, так как могли привести бриг из Лапоминской гавани к адмиралтейству 26 апреля и поэтому надеялись, что нам возможно будет отправиться в море еще в мае месяце. Но снаряжение наше задержалось неожиданным образом. После разных несчастных случаев, встречавшихся нам в прошедшую кампанию, нужно было непременно осмотреть подводную часть нашего судна. Мы уже говорили, что при архангельском порте киленбанки нет и что для килевания судов устраивают обыкновенно барочное днище. Корабельный мастер надеялся, однако же, что, воспользовавшись высоким стоянием воды после разлива, возможно будет исполнить то же, повалив судно просто на пристань, но, к несчастью, дня за два до килевания вода сильно упала, и когда судно, наконец, повалили (8 мая), то киль его остался еще на два фута под водой, и можно только было рассмотреть в нем такие повреждения, которых без исправления никак нельзя было оставить. Устройство киленбанки заняло опять несколько дней; бриг повалили вторично 13 мая. Часть киля, около 6 футов длиной, найдена была совершенно исщепленной и болты по этому пространству изогнутыми в крючки. Все это было исправлено в тот же день, и мы, наконец, 15 мая могли приступить к его погрузке и вооружению. И в этой работе встретили мы большие препятствия из-за неблагоприятной погоды, так что не ранее 6 июня были в состоянии оттянуться от адмиралтейства. 10 числа мы были совершенно готовы к походу.

Так как назначение нашей экспедиции к Новой Земле было совершенно такое же, как и прежде, то и снабжение брига было, с весьма малыми изменениями, подобно прежнему. Гавриил Андреевич Сарычев советовал мне взять с собой кожаную байдару, какие употребляются в северо-восточном нашем крае и, по свидетельству его, в прибрежных плаваниях гораздо удобнее обыкновенных гребных судов. Но, к сожалению моему, подобной байдары, за недостатком материалов и знающих эту работу людей, в Архангельске сделать было нельзя.

Собственный опыт уверил меня также, вопреки прежнему моему мнению, что человек, знающий подробно берега Новой Земли, может быть нам весьма полезен, и потому я просил, чтобы нам наняли одного опытного новоземельского кормщика. Но в самом городе Архангельске такого в то время не было, да и из других мест Архангельской губернии на вызовы Губернского правления никто не явился.

Экипаж наш состоял из следующих чинов и служителей:

Лейтенанты: Федор Литке 1-й, командир

Михайло Лавров

Мичман – Александр Литке 2-й

Штурманы: 12-го класса Степан Софронов

14-го класса Григорий Прокофьев

Штаб-лекарь– Никита Смирнов

Штурманский помощник унтер-офицерского чина – 1

Штурманских учеников – 2

Лекарский помощник – 1

Шкиперский помощник – 1

Квартирмейстеров – 2

Матросов – 28

Баталер – 1

Артиллерии унтер-офицер – 1

Артиллерии унтер-бомбардир – 1

Плотник – 1

Помощник – 1

Кузнец – 1

Парусник – 1

Конопатчик – 1

Всего 49 человек

Инструменты отпущены нам были следующие:

Хронометров (Арнольда № 1889 и Баррода № 665) – 2

Секстанов медных – 3

Телескоп Доллонда, длиной 4 фута – 1

Морской барометр – 1

Массеев лаг (Mafsey’s perpetual log) – 1

Инклинаториев, работы Леонара и Ижорских заводов – 2

Ареометр – 1

Компасы по моей просьбе сделаны были со шпильками, имевшими агатные вершинки, так что агатная топка, вращаясь на шпильке того же вещества, от времени не только не портилась и не притупляла шпильки, но, напротив того, обе еще более полировались, и компасы эти совершенно не застаивались. Но, к сожалению, вершинки были сделаны не полусферические, а острые и довольно тонкие, и от этого весьма легко ломались.

Понедельник 17 июня. После совершенной готовности нашей дул целую неделю беспрерывно северный ветер при самой тяжелой, сырой погоде. 17-го июня последовала, наконец, перемена. При маловетрии от SO стали мы сдаваться вниз по реке и скоро смогли встать под паруса, но едва миновали реку Маймаксу, как ветер обратился по-прежнему к NW и заставил нас бросить якорь под западным берегом острова Бревенника. Мы простояли тут четыре дня в мучительном бездействии. Чтобы время сколько-нибудь обратить в пользу, делали мы на берегу наблюдения над ходом хронометров, склонением и наклонением магнитной стрелки и прочие. Посылали также ловить рыбу, но в реке ничего не могли поймать, кроме нескольких раков, запутавшихся в неводе; в небольшом же озере, лежащем в нескольких саженях от берега, попадались щуки, нельма, окуни, язи, но в малом количестве.

Четверг 20 июня. Ветер перешел к WSW; я хотел немедленно сняться, но лоцман на это не соглашался, утверждая, что ветер сейчас опять перейдет к NW. Предсказание лоцмана сбылось, и мы должны были еще остаться на месте, не менее того негодуя на его упрямство. Между тем на смену ему был прислан другой.

Пятница 21 июня. Ветер обошел через N к NO. Наш новый лоцман, более решительный, согласился сняться, и мы в десятом часу были уже под парусами, где лавируя, где дрейфуя с помощью течения. В двенадцатом часу миновали крепость, которой салютовали, в час дня у Поворотной вехи прошли бранд-вахту, а в 5 часов пополудни перешли бар и легли под всеми парусами на NNW.

Суббота 22 июня. Белое море приветствовало нас крепким ветром с ONO, обратившимся поутру 22 числа, когда мы миновали Зимние горы, в шторм. Мы с трудом могли нести совершенно зарифленные марсели на езельгофте. В двенадцатом часу подошли к северному берегу на расстояние двух-трех миль; видели на нем много рыбачьих избушек, карбасов и между ними ходящих людей, но, по известному его единообразию, не могли решить, против какой именно его части находились. Близ берега лежала на якоре ладья, которую ужасным образом качало: нельзя было понять, как у нее держатся мачты. Отсюда повернули на левый галс, а в 5 часов опять на правый. Приближаясь к берегу, находили всегда ветер несколько тише, удалившись же к югу, получали его опять с прежней жестокостью. В седьмом часу буря начала утихать, а до 8 часов могли мы уже поставить брамсели. Примечательно, что ни прежде, ни во время этого шторма барометр нисколько не упал, и только по окончании его несколько понизился. В 9 часов повернули от Терского берега. Вышеупомянутая ладья лежала от нас на О, милях в четырех.

Воскресенье 23 июня – понедельник 24 июня. Следующий день лавировали при весьма тихом NO ветре, а 24-го получили, наконец, попутный от SW, с которым продолжали путь весьма успешно. В 11 часов увидели сквозь туман за кормой лодочку под одним парусом, и в ней двух человек, ехавших весьма спокойно к NNO, они, по-видимому, не обращали на нас никакого внимания. Поморские жители обоих берегов переезжают таким образом весьма часто друг к другу в гости или по делам. Мы не могли не изумиться смелости этих людей, пускающихся в открытое море, подверженное пресильным течениям, почти в челноках, в которых не только такой ветер, какой мы имели 22 числа, но и гораздо меньший подверг бы их очевидной гибели. Но всегдашнее сообщество моря со всеми ужасами его делает, наконец, человека равнодушным ко всяким опасностям. Да и что значат переезды эти в сравнении с гибельным Весновальским промыслом,[197] на котором они перебегают с одной плавающей льдины на другую и таким образом удаляются иногда на самую средину моря? Нам сопутствовало несколько купеческих судов из Архангельска; корпус и мачты этих судов видны были так хорошо, как в самый ясный день, но все, что выше марса, было как будто отрезано, скрываясь в густом тумане. Вероятно, что наш бриг представлял им такое же зрелище.

Вторник 25 июня. Продолжая идти вдоль берега по шести узлов, миновали мы в 4 часа башню, поставленную прошлым летом на Пулонгском мысу, в 8 часов – остров Сосновец, где в этом году должна быть поставлена подобная же, в 3 часа утра – устье Паноя, а в 6 часов Орлов Нос. Берег от Сосновца к N становится с каждой милей выше, отрубистее и дичее, только левое плечо реки Паноя представляет невысокий, ровный, отрубистый берег, покрытый приятной зеленью; Орлов Нос состоит уже из высоких, крутых и совершенно обнаженных скал, в таком же виде продолжается берег и далее к NW.

Среда 26 июня. Вечером находились мы на северо-востоке от Лумбовских островов. Погода несколько времени уже портилась, а ночью поднялся прекрепкий северный ветер с туманом, дождем и жестокой зыбью, причинявшей нам беспокойную и опасную качку; носовую статую обломало совершенно, а бугшприт претерпевал сильные потрясения. На этот раз барометр был исправнее и предсказал ненастье это падением на 0,3 дюйма. К 8 часам вечера поднялся он на 0,15 дюйма, и ветер начал стихать. Во все это время лавировали мы короткими галсами, стараясь не потерять своего места.

Четверг 27 июня. Поутру совершенно стихло, погода прояснилась, а в десятом часу и ветер подул от SOtO. Мы легли под всеми парусами к Святому Носу, который вскоре и увидели.

Святой Нос есть низкий каменный мыс, выдавшийся острой оконечностью к N. От него к NW в одном кабельтове лежит подводный камень Воронуха. Между ним и оконечностью мыса чистый проход, которым ходят малые рыбачьи суда, когда ветер не позволит обогнуть камня с севера. Около версты южнее берег поднимается вдруг особенно высоко и идет отрубистыми черными скалами, между которыми в расселинах лежит снег, вероятно, никогда совершенно не сходящий. Как этот берег, так и самую оконечность Святого Носа отличить весьма легко, ибо далее к югу нет ни низменностей таких, какой выдается этот мыс, ни столь мрачного вида скал. Но в царствующую здесь мрачную погоду это различие приметно только в таком расстоянии, на какое подходить к берегу бывает иногда сопряжено с опасностью, и потому башня на Святом Носе, подобная поставленным в других местах, была бы для мореплавания весьма полезна.

Я имел намерение, взяв несколько высот солнца с хронометром на меридиане Святого Носа, плыть к Канину Носу, чтобы проверить положение его, найденное нами в прошлом году. Но ветер перешел в NO четверть и вынудил нас, отложив это до другого времени, идти, во-первых, в Иоканские острова, лежащие по западную сторону Святого Носа. Обогнув последний, увидели мы обширный залив, окруженный от О через S до W высокими горами, в который и легли на S1/2W. Немного спустя различили острова Медвежий и Сальный; находящийся между ними, самый широкий из всех, пролив был у нас прямо перед носом. С порывистым ветром прошли мы его в половине пятого, зайдя на острова, бросили якорь на глубине 11 сажен, грунт – песок, в пространной и закрытой со всех сторон губе, от юго-восточной оконечности Сального острова на SW 55° в 21/2 кабельтовах.

В то же время съехал я с некоторыми из офицеров на остров Сальный, как на ближайший берег, чтобы поискать удобного для наблюдения места. С этой стороны не имели мы удачи, так как приставать к нему, в особенности же при малой воде, весьма неудобно. Впрочем, остров этот довольно приятное место, южная сторона покрыта хорошей травой, диким луком, которым служители наши запаслись в изобилии, и множеством морошки и земляники, которые были тогда в цвету; но кустарников нигде нет. Состав острова – гранит. В разлоге, разделяющем остров от N к S, находится множество круглых камней, годных на каменный балласт. Посредине острова, на самом возвышенном месте, стоял крест с надписью 1786 года; под ней была другая надпись, которой, однако же, невозможно было разобрать.

Не найдя тут удобного места, чтобы расположить нашу обсерваторию, поехали мы на другую сторону губы к материковому берегу и скоро нашли вдавшуюся к SW и совершенно закрытую заводь, составлявшую прекраснейшую гавань для гребных судов, где я и решился учредить наше пристанище.

В юго-западный угол заводи стекал водопадом ручей, чистой воды, которой весьма удобно тут наливаться. Материковый берег растительностью изобиловал еще более, нежели остров, окрестности залива были покрыты множеством стелющегося березняка и можжевельника. Видели много оленьих следов, но животного ни одного не встретили. Тьма комаров, самых неотвязчивых, не давали нам покой ни на минуту. В 12 часов возвратились мы на бриг.

Пятница 28 июня. С раннего утра расположились мы начать наши работы. Когда хотел я сравнить хронометры, то поражен был, увидя их стоящими. Накануне, готовясь входить в губу, забыл я в хлопотах их завести, невзирая на все меры осторожности, принятые мной для предупреждения подобного случая, который здесь, где совершенно ясные дни столь редки, можно почесть настоящей бедой. Хронометры заводил всегда я сам и сравнивал их со штурманским помощником, стоявшим вахту с 9 до 1 часа, который до того не должен был сдавать вахту другому; часовому, стоявшему ту же вахту под склянками, строго запрещено было сменяться, прежде нежели узнает он от штурманского помощника, что хронометры заведены; но всего этого было недостаточно в данном случае.

Важнейшее теперь было дело получить наблюдения для сыскания хода хронометров, который от сказанного случая мог весьма измениться. И потому, отрядив штурмана Софронова описывать западную часть губы, провел я весь день в вышеупомянутой бухте, опасаясь оставить ее, чтобы какое-нибудь непредвидимое обстоятельство не воспрепятствовало довершить обсерваций, но дежурство это не наградилось успехом: к полудню стали собираться облака; я едва успел взять меридиональную высоту солнца, и вслед за тем окружил нас густой мрак. В шестом часу возвратились мы на бриг, недовольные неудачными работами дня.

Суббота 29 июня. На другой день густой туман не позволил нам до 11 часов продолжать начатого дела. Когда он прочистился, отряжены были лейтенант Лавров в восточную часть губы, а штурман Софронов в западную. Они возвратились уже за полночь. Мне удалось только взять после полудня несколько высот для часового угла.

Воскресенье 30 июня. Окончена опись западной части; обсервована меридиональная высота солнца и часовые углы. Вечером посетили нас лопари, привозившие сюда Кольского благочинного священника отца Иоанна. В летнее время по Лапландии не бывает никакого проезда берегом; имеющие надобность быть в разных местах священники или чиновники уездного или земского суда и т. п. ездят на шняках вдоль берега, по станциям: от Колы до острова Кильдина, потом к Оленьему острову и так далее до Иоканки; оттуда около Святого Носа в Лумбовские острова, в Паной, Варзуху и Кандалакшу. Из Кандалакши же есть путь по рекам и озерам, а где и пешком, в Колу. Этим трактом отец Иоанн объезжал свой округу. Проезжаемые таким образом расстояния считают лопари водами, то есть числом попутных шестичасовых течений, потребных на переезд. Каждую воду полагают в 30 верст. От Семи островов до Иоканских считают они пять вод. Лопари рассказывали нам, что прошедшая зима и здесь была необыкновенно тепла и что льдов было весьма мало, отчего во многих местах тюленьих промыслов весной почти не было, а также что за островом Нокуев (который на прежних картах назывался Нагель) есть обширная и безопасная корабельная гавань.

Понедельник 1 июля. Сделаны наблюдения над отклонением магнитной стрелки и довершена опись восточной части губы. Хронометры, после случившейся с ними беды, нисколько не переменили своего хода; это явствовало как из наблюдений, делаемых три дня подряд, так и из того, что суточная перемена разности между ними продолжала быть совершенно такая же, как и прежде. Мы были рады, что достоинство хронометров поправило нашу ошибку, хотя и не вполне, поскольку определение долготы Иоканских островов от Архангельска при всем том было невозможно.

Иоканские острова лежат в конце довольно обширного залива по западную сторону Святого Носа, в 7 милях от последнего. Они получают название свое от реки Иоканки, впадающей в юго-восточный угол этого залива. Из семи главнейших пять лежат вдоль южного берега залива, расстоянием от него 300 сажен, другие два в полуверсте и в следующем порядке от NW к SO: 1) остров Чаичий, 2) больший из всех, назван нами Безымянным, 3) остров Сальный, 4) остров Медвежий, 5) остров Обсушной, называемый так потому, что южная его оконечность соединяется с материковым берегом рифом, высыхающим в малую воду, по которому часто перебегают на него олени, два последних, лежащих перед устьем реки Иоканки, назвали мы Усть-Иоканскими.

Острова эти образуют обширный рейд, имеющий длины до 6 миль и глубины в западной половине от 4 до 10 сажен, а в восточной от 10 до 20 сажен. На нем многочисленный флот может расположиться весьма покойно. Но лучшее и безопаснейшее якорное место есть против островов Безымянного и Сального, в западную сторону не далее середины первого острова, а в восточную не далее середины последнего. Это пространство совершенно закрыто от всех ветров, от S и N материковым берегом и островами, от NW мысом Клятны, створяющимся с островом Чаичьим, а с NO Сальным островом, створяющимся с святоносским берегом; глубина 9-12 сажен, грунт песок с илом. Далее к О беспокоят N, а далее к NW-NW ветры и, сверх того, течения, которые от узости места бывают тут довольно сильны, под Сальным же островом едва приметны. Не должно также без нужды сдаваться ни к которому берегу, где грунты не всегда чисты.

На Иоканский рейд ведут два совершенно безопасных прохода – восточный, между островами Сальным и Медвежьим, имеющий ширины 800 сажен, и северо-западный, между островом Чаичьим и материковым берегом, шириной в 350 сажен. Линейным кораблям всегда лучше избирать первый, так как в другом есть местами глубины не более 4 сажен, чего, тем более на волнении, для линейного корабля недостаточно. Прочие суда могут ходить обеими равно, и в этом случае должны быть руководимы обстоятельствами. Идя от Святого Носа, если ветер дует с западной стороны, лучше избирать северо-западный проход, если только можно взять выше острова Чаичьего; напротив того – с восточным ветром должно идти восточным проходом. Само собой разумеется, что, приходя от NW, нет ни в каком случае надобности избирать дальнейший путь в восточный пролив. Прочие между островами проливы также удобопроходимы, но так как они узки, то без крайней нужды и не следует в них пускаться.

Иоканские острова, будучи ниже материкового берега и одного с ним вида, издали совершенно с ним сливаются. От Святого Носа, при нечистом горизонте, едва возможно их различить. В таком случае желающим идти за них путеводителем остается компас. Избрав восточный путь, следует, обогнув Святой Нос в расстоянии около одной или полутора миль, лечь на StW, или на S1/2W, если ветер дует с О. Пройдя этим курсом 4 или 41/2 мили, более или менее, смотря по состоянию атмосферы, обозначатся ясно острова и проливы между ними. Распознав Сальный и Медвежий острова, необходимо править на северо-западную оконечность последнего или несколько правее ее, так чтобы оставить ее слева не более как в полуверсте, чтобы быть в безопасности от подводного камня, лежащего в 200 саженях на SOtS от юго-восточной оконечности Сального острова, на котором только 4 фута воды, и в малую видны бывают буруны, и от другой двухсаженной банки, лежащей от этой оконечности на восток в таком же расстоянии. Войдя в пролив, следует править S в указанном расстоянии от Медвежьего острова, до тех пор, пока юго-западная оконечность этого острова, отличающаяся черным, приметным отрубом, придет на NO, – тогда лечь SW; когда же юго-восточная оконечность Сального острова придет на NNW, то лечь W и WNW к якорному месту. Пройдя створ острова Сальный со Святым Носом, можно класть якорь везде, где заблагорассудится.

Если же по причинам, выше приведенным, избран будет северо-западный проход, то надлежит от Святого Носа взять курс на SWtW.

Рассмотрев остров Чаичий, огибать его, оставляя слева в расстоянии около одной версты. Когда ж откроется пролив между ним и материковым берегом, то править по самой средине его SO и OSO, пока придешь к якорному месту. Без нужды не следует сдаваться ни к одной из сторон, поскольку у обоих берегов в некоторых местах есть рифы, при полной воде покрывающиеся.

Идя от NW, следует, миновав мыс Клятны, править вдоль берега, который чист и приглуб, держась от него не далее одной мили. Увидев же пролив между Чаичьим островом и материковым берегом, идти в него, как сказано выше.

Во внешней Святоносской губе глубины от 20 до 40 сажен, грунты различные: песок, песок с камнем, песок с ракушкой, ракушки и прочее. Под Святоносским берегом можно при восточных ветрах также останавливаться на якоре.

За Иоканскими островами весьма удобно наливаться свежей и хорошей водой, во многих бухточках, рассеянных по южному берегу, из которых главнейшие: Немецкая, против малого Усть-Иоканского острова; Обсерваторная (названная нами так потому, что в ней сделаны были все наши наблюдения) на юг от восточной оконечности Безымянного острова; Гремиха и Островская, лежащие рядом, в двух милях к NW от Обсерваторной. Подъехав в полную воду к ручьям, стекающим с гор водопадами, можно наливать бочки прямо через ватершланг. В малую воду в бухтах этих глубина менее сажени.

Выводы наблюдений наших в Обсерваторной бухте следующие:[198]

Широта северная – 63°03′16′′

Долгота восточная от Гринвича – 39°34′

Склонение компаса – 1°17′ восточное

Наклонение магнитной стрелки – 76°13′

Прикладной час – 9 часов

Подъем воды в прилив – 13 футов

Прилив приходит от NW со скоростью в самом узком месте, между Безымянным островом и материковым берегом, от одного до полутора узлов. Далее к О, где место шире, течения, как выше упомянуто, вовсе не чувствительны.

Река Иоканка – хорошая гавань для судов, не более 15 футов углубленных. Устье ее, которое в ширину около версты, имеет глубину 31/2 и 3 сажени, которая и продолжается, не уменьшаясь, на две мили вверх по течению; грунт – песок. Чтобы войти в реку, следует, пройдя посередине Усть-Иоканских островов, лечь на OSO и, подойдя к восточному, высокому и отрубистому плечу реки сажен на 150, плыть вдоль правого берега, не приближаясь к другому, который не столь приглуб. Река в полумиле от устья совершенно уже закрыта от всех ветров. Она судоходна не более как на 3 или 31/2 миля; далее начинаются пороги, не оставляющие прохода и для малых лодок. Значительные приливы в этой реке представляют удобность килевать суда в случае надобности. Зимовать в ней также весьма покойно, потому что ледоплавы и наводнения, которые в больших реках бывают столь опасны, здесь, по очевидным причинам, вещь неизвестная. С 1816 на 1817 год зимовало тут одно английское купеческое судно, запоздавшее слишком у города Архангельска, шкипер его решился лучше дождаться здесь весны, чем подвергнуться ужасам зимнего плавания в Северном океане.

На левом берегу реки этой, в двух милях от устья, при небольшой бухточке, окруженной высокими горами, находится лопарское селение, называемое Летним Иоканским погостом. Жилища лопарей, как зимние, так и летние, называются погостами. В последние выезжают они около 9 мая, живут в них до выпадения снега и возвращаются в зимние погосты, отстоящие от моря в 150–200 верстах. Оленей, на которых приезжают, пускают они частью на острова, частью же в тундру на волю, последних находят осенью по следам на снегу. Случается, однако же, нередко, что некоторые олени и пропадают или бывают съедены волками. Олени же, на островах находящиеся, от этого спасены, но для всех тут нет довольно корма.

Все лето лопари проводят в рыбных промыслах. Иоканские лопари ловят почти исключительно семгу, потому что другой рыбой море около них бедно. Семгу промышляют частью в реке Иоканке, но более в озере, из которого она вытекает и которое лежит от их погоста верстах в семи на SSW. Кроме заколов,[199] не знают они другого средства ловить семгу: когда вода сбудет, идут они по заколам и собирают увязшую в них рыбу. Некоторое количество наловленной рыбы оставляют себе, но большую часть выменивают на муку и другие потребности ладейщикам, приходящим к ним из разных мест Белого моря. Иногда всю реку или некоторую часть ее отдают на откуп на лето или на несколько лет архангельским судохозяевам, торгующим рыбой. Одно из непременных их летних занятий есть делание кережек. Кережки – это зимние их экипажи, имеющие вид остроносого корыта. Лес для них, который должен быть непременно сосновый, привозят они с собой верст за 50. Лопари их делают летом потому, что зимой нельзя как следует выгибать дерево. Зимой лопари занимаются ловлей озерной рыбы и звериными промыслами.

Иоканский погост состоит из 11 веж, в которых обитают до 60 душ лопарей обоего пола. Вежи построены из хвороста и валежника, покрыты дерном и мхом, имеют вид конуса, в основании от 3 до 4 аршин, в высоту от 21/2 до 3 аршин. Небольшое отверстие наравне с землей служит вместе и дверью и окном, другое в вершине служит выходом дыму. Посреди вежи складывается из камней очаг, около которого они греются, варят на нем кушанье и пекут хлеб. Последнее совершается очень просто: замесят густо муку с водой, сделают лепешку, которую одной стороной положат на горячий камень, а другой обратят к огню; когда лепешка высохнет, их хлеб готов. Пространство от очага до стен застилается хворостом и покрывается оленьими шкурами, на которых лопари, закутавшись в шкуры же, спят вповалку.

Около веж царствует отвратительная нечистота и беспорядок внутренности рыб, груды костей, собаки, котлы, сани и кережки валяются pкle mкle, везде удивительное зловоние. Впрочем, сами лопари имеют вид довольно порядочный. Мужчины ходят в суконных полукафтаньях, по большей частя синего цвета, исподнем платье, суконных чулках и башмаках, женщины в сарафанах и кокошниках или платках на голове.

Вторник 2 июля. Окончив все дела наши, снялись мы поутру с якоря и пошли в море западным проходом, с довольно свежим ветром от S. Ветер этот благоприятствовал как переходу к Канину Носу, так и обратному – к Святому Носу, почему и решился я исполнить теперь предписанное мне на счет первого; вследствие этого легли мы к Святому Носу, от которого в 8 часов взяли отшествие и пошли под всеми парусами прямым курсом к Канину Носу.

Попутный ветер продолжался, однако же, недолго; в десятом часу наступил штиль, прерываемый маловетриями, то с той, то с другой стороны, который продолжался до полудня. Все это время плавала около брига большая рыба из рода дельфинов. Она часто выходила на поверхность дышать и всякий раз распространяла в воздухе такое несносное зловоние, что невозможно было остаться на том месте, против которого она показывалась. Стадо таковых рыб, окружившее судно во время штиля, привело бы его в самое неприятное положение. В полдень, когда Святой Нос лежал от нас на SW 16° в 12 милях, установился ровный ветер от OtS, с дождем и довольно сильной грозой – явление в этих местах необыкновенное. Погода эта и совершенно противный ветер заставили меня отложить на этот раз обозрение Канина Носа, поскольку благополучный ветер и хорошая погода были равно необходимые для этого дела условия, дабы в случае, если не удастся сделать наблюдений, можно было положиться и на счисления. По этой причине спустились мы к Лапландскому берегу, намереваясь остановиться у острова Нокуев, где ожидали найти хорошую гавань, но, подойдя в пятом часу к берегу на расстояние около полуторы мили, встретили мы после жестокого шквала от NW прекрепкий от этого румба ветер, опять совершенно нам противный. Хотя странным казалось переменить намерение вместе с ветром, однако ж, не желая терять времени на тщетную лавировку, рассудил я лучше воспользоваться переменой ветра для перехода к Канину Носу, тем более что западные ветры здесь не так часто дуют, как восточные. Итак, мы спустились опять к О и в 8 часов взяли снова отшествие от Святого Носа.

Среда 3 июля. Крепкий западный ветер обещал нам скорый переход. Погода была особенно ясная; в полночь солнце сияло поверх горизонта во всем своем блеске. Мы удостоверились этим в несправедливости рассказов Мартенса, будто бы солнце на полуночном меридиане сиянием своим бывает подобно луне.[200] Оно, конечно, светит не столь ярко, как в ясный полдень, но это бывает всегда, когда оно не высоко над горизонтом. Такое небеломорское время продолжалось, однако же, недолго: часу в седьмом окружил нас внезапно прегустой и мокрый туман. Невзирая на то, продолжали мы наш путь и не задолго до полудня усмотрели сквозь туман покрытый снегом Канинский берег, а через несколько минут, в один из промежутков, когда мрачность разносило, обозначился довольно явственно, прямо на N мыс, который мы приняли за самую оконечность Канина Носа.

Счислимая по Массееву лагу долгота наша была в то время 3°37′ от Святого Носа; широта 68°28′15′′, совершенно сходная с определенной по двум высотам; а так как, сверх того, долгота по хронометрам в 8 часов утра также нисколько не различествовала от показанной Массеевым лагом, то и можно считать счислимую нами по этому лагу полуденную долготу весьма близкой к истине. Следственно, долгота Канина Носа будет 3°37′ от Святого Носа. Последний нанесен на меркаторской карте на долготе 0°20′ W от Архангельска. По упомянутой выше причине не могли мы проверить положение его непосредственно, но, отнеся к нему разность 0°28′, найденную нами в прошлом году на долготе Орлова Носа, определится долгота Святого Носа 0°48′ W, а долгота Канина Носа 2°49′ О от Архангельска, отличающаяся от прошлогоднего определения только одной минутой.

Может, правда, быть сомнительным, самую ли оконечность Канина Носа мы видели в полдень; но если он простирается еще далее к W, то неверность положения его на меркаторской карте будет еще большей.

Хотя мы таким образом уверились, что в прошлогоднем определении нашем значительной погрешности нет, но, желая подтвердить это действительными наблюдениями, продолжали мы некоторое время лавировать короткими галсами в надежде, что погода прояснится; но вместо того к вечеру она сделалась еще мрачнее, а северо-западный ветер стал дуть довольно крепко, почему и легли мы правым галсом обратно к Терскому берегу.

Четверг 4 июля. Пресвежий ветер с великим волнением при пасмурной неприятной погоде продолжался в следующий день. Во втором часу пополудни увидели мы сквозь мрак берег, а в 6 часов пеленговали Святой Нос на NW 60° в 20 милях. По счислению находились мы на 16 миль далее к NO. Продолжавшаяся все время жестокая зыбь от этого румба причинила, вероятно, эту разность.

Пятница 5 июля – суббота 6 июля. Маловетрие и прежняя от NO зыбь продержали нас почти на одном месте. С полуночи на 6 число поднялся ветер от NNO, с которым мы под всеми парусами легли на WNW, в половине четвертого миновали Святой Нос. Вскоре стал показываться на WNW1/2W остров, который мы приняли за Нокуев. Но, приближаясь к нему, увидели, что это только полуостров, соединявшийся с материковой землей низким каменным перешейком. Перешеек издали так походил на поднятый, как часто случается, рефракцией горизонт, что мы, нисколько не сомневаясь, продолжали идти в этот мнимый пролив, пока, не более уже как в полуверсте, увидели свою ошибку. Повернув на левый галс, скоро увидели мы настоящий остров Нокуев, показывающийся из-за оконечности мнимого, который был мысом Черный Нос, называемым так по мрачнейшему цвету своему в сравнении с соседними берегами. Мыс этот довольно высок, но выдается к северу низменностью, подобной Святому Носу.

Обогнув Черный Нос, легли мы правым галсом к высокому и бугристому острову Нокуев, весьма отличающемуся от берегов, ему прилежащих. Под восточным берегом его надеялся я найти хорошую гавань, как по известию, полученному нами от лопарей, так и основываясь на одной старинной голландской лоции. Я имел, правда, карту этого места, составленную офицерами брига «Надежда», заходившего сюда в 1802 году, судя по которой гавань была вовсе не безопасная, напротив того – совершенно открытая с моря. Но так как лоцию находил я до сих пор весьма точной в описаниях, то показание ее считал по крайней мере заслуживающим проверки и потому решился тут остановиться. Когда мы поровнялись с устьем губы, я послал штурмана с приказанием промерить ее и, если найдется в ней покойное якорное место, поднять флаг, остановившись на том направлении, по которому нам необходимо будет следовать; между тем мы с бригом продолжали лавировать пред входом. Около половины шестого увидели флаг, поднятый на шлюпке, и тотчас спустились в губу. Продолжая путь, ожидали мы с великим нетерпением, когда откроется нам безопасная гавань, и, наконец, увидели себя в конце глухого залива, открытого от NOtN до NOtO всему океанскому волнению. Я бы с удовольствием вышел тотчас опять в море, но противный ветер, течение и усталость команды вынудили нас бросить якорь на глубине 20 сажен, грунт – ил с песком.

Между тем, чтобы обратить в пользу не совсем произвольный наш заход в эту бухту, были посланы гребные суда ее описывать. Положение ее на вышеупомянутой карте во всех главных частях найдено верным, некоторые неважные погрешности при этом исправлены; и с тем дальнейшее наше здесь пребывание сделалось совершенно ненужным.

Воскресенье 7 июля. По этим причинам на другое утро, как только начался отлив, воспользовались мы легким ветром от N, чтобы оставить неспокойную стоянку. Сделав несколько поворотов и миновав не более как в одном кабельтове риф, по южную сторону устья находящийся, вышли мы благополучно опять в море.

Остров Нокуев, называемый так обитателями Лапландии и российскими мореходами, посещающими ее берега, на прежних картах находим под названием Нагель и Наголь. Он лежит от Иоканских островов к NW в 30 милях. Широта северной его оконечности 68°26′35′′, долгота 38°35′ О от Гринвича.[201] Он каменист и высок, а особенно северная его оконечность, отличающаяся крутым, кругловершинным холмом, превосходящим высотой даже и прилежащий материковый берег, по которому остров со всех сторон можно весьма легко узнать. Южная его оконечность соединяется с материковым берегом каменным рифом, высыхающим в малую воду.

Юго-восточная сторона этого острова образует с материковым берегом залив Нокуевский, закрытый от всех румбов, кроме двух, от NOtN до NOtO. Длина его с NO к SW одна и три четверти мили, ширина около трех четвертей мили. Глубина посредине от 15 до 20 сажен, к берегам постепенно уменьшается. Грунт – ил с песком.

Вход в него сужается до полумили рифами, по обе стороны находящимися, из которых западнейший протянулся к О на 100 сажен, а восточный от материкового берега к северу на 200 сажен. Кроме этих, впрочем, видимых опасностей, нет никаких – ни соединяющихся с берегом, ни отделенных. При NNW и О ветрах стоять в этом заливе весьма хорошо, но при NO – крайне опасно, тем более что с этими ветрами никак из него нельзя выйти. Но в крайнем случае можно укрыться в маленькой бухточке, в юго-восточный угол залива вдавшейся. Бухта эта длиной около 300 сажен, шириной в устье 220 сажен, далее около 180 сажен. Глубина в устье 18 сажен, к вершине постепенно уменьшается до 4 сажен. Одно или два судна могут тут лежать весьма спокойно фертоинг или ошвартовясь.[202]

Вход в Нокуевский залив весьма нетруден. Следует только, приведя его на SW, править по этому румбу прямо по середине между обоими берегами, так далеко, как заблагорассудится. Самый остров Нокуев, как и выше упомянуто, отличить весьма легко по особенной его вышине и виду: но, идя от SO вблизи берега, должно опасаться, чтобы не принять за него Черный Нос. Мыс этот, лежащий от северной оконечности острова Нокуева на OSO3/4O в 41/4 милях и от входа в Нокуевский залив на NOtO1/2O в 31/4 милях, выдается на полмили к N от материкового берега, с которым соединяется низменным, каменным перешейком, издали или вовсе не видимым, или похожим на горизонт, поднятый рефракцией. На западной стороне его стоит множество крестов, которых с другой стороны не видно.

Между Черным Носом и Нокуевским заливом, от первого на юго-запад в 21/4 милях, лежит губа Щурицкая, не более мили в окружности имеющая. Вход ее прикрыт островком. Узким проливом соединяется он с другой еще меньшей губой.[203] В двух крайних губах глубина около 5 сажен, а в проливе между ними не более сажени.

От оконечности острова Нокуева на WNW в 31/2 милях вдается в материковый берег на SW бухта, прикрытая от NO островком Китаем. Эта безопасная гавань, по виду своему называемая промышленниками. Круглым становищем, имеет в окружности около мили. Вход в нее, лежащий между южной оконечностью острова Китай и материковым берегом, – шириной около 100 сажен; глубина тут 4–5 сажен, в середине губы 3 сажени, к берегам постепенно меньше. По южную сторону входа протянулся от берега к NW риф сажен на 50, поэтому у входа в губу должно держаться ближе к берегу острова Китай. Северо-западная оконечность последнего отделяется от материкового берега проливом в 50 сажен шириной, в котором не более 6 футов воды. В этой губе промышленники наши останавливаются, когда идут в Русь, т. е. к Белому морю; в Щурицкой же – идя в Низы или к Датской, т. е. на NW. Вообще разделяют они все становища, на пути их лежащие, на два рода: 1) из которых можно выходить на востоках и обедниках (О и SO), эти избираются идя в Датскую; 2) из которых удобно выходить при севере и побережнике (NW) – избираемые на пути в Русь.

Западная сторона острова Нокуев образует с материковым берегом длинную и совершенно открытую губу Варсинскую, называемую так по речке Варсине, впадающей в ее вершину. Глубина в ней от 17 до 25 сажен. Речка Варсина, показываемая на некоторых картах под именем Арсина, есть, вероятно, та самая, где погиб Гуг Виллоуби.[204] На эту реку выезжают на лето лопари, принадлежащие к Семиостровскому погосту и занимающиеся одинаковыми с прочими промыслами. Лопари, посетившие нас в Иоканских островах, были отсюда. Они обещали приехать к нам и здесь, но, невзирая на пушечные наши выстрелы, никто не явился.

Компас у острова Нокуев склонения не имеет.

Полная вода бывает в сизигии около 8 часов. Отлив идет из Нокуевской губы на ONO со скоростью не более пол-узла, однако же действие его для нас было весьма ощутительно, когда мы лавировали вон из губы. При отливе должно держаться ближе к северной ее стороне.

Тихий, противный ветер с зыбью не позволил нам даже преодолевать течений, которые целые сутки носили нас по своей воле взад и вперед. Задержка эта доставила нам, однако же, случай повторными наблюдениями определить достоверно географическое положение острова Нокуев.

Понедельник 8 июля. Поутру поднялся тихий ветер от О, мы легли под всеми парусами к Семи островам и скоро увидели восточнейшие из них, называемые Лицкими. С помощью посвежевшего, наконец, ветра миновали их в 4 часа, а в 6 часов положили якорь между Харловым островом и устьем реки Харловки, на глубине 7 сажен, грунт – песок с камнями.

Нас не замедлили посетить лопари с реки Харловки, с которым мы заключили условие о снабжении нас ежедневно свежей рыбой по следующим ценам: семга по 4 рубля 55 копеек пуд; треска 1 pyбль 80 копеек пуд; пикшуй 1 рубль 60 копеек пуд.

Начало пребывания нашего в Семи островах ознаменовалось довольно неприятным случаем. Мы стали на якорь, когда прилив шел с великой скоростью от NW, а ветер дул весьма свежо от ONO. В таком случае ложиться фертоинг было бы неудобно, и потому я решил сделать это тогда, когда переменится течение. Судно, поставленное поперек ветра и течения, совокупным их действием подвигалось вперед; а так как канат отдан был только на 15 сажен, чтобы он не запутался, якорь подрейфовало и скоро стащило на большую глубину, так что он повис в воде, не касаясь до земли. Вахтенный офицер, занявшись другим делом, этого не заметил; по счастью, я в самое то время вышел наверх и тотчас увидел, что мы скоро движемся к N. Глубина оказалась уж 40 сажен, грунт – камень. Второпях приказал я травить канат, и тот испортил все дело. Якорь никак не забирал, и нас продолжало дрейфовать к острову Зеленец. Странно было видеть судно, идущее к северу при свежем северо-восточном ветре без парусов и с якорем в воде!

Мы немедленно принялись поднимать якорь и, успев привести суд на левый галс, поставили паруса, чтобы удалиться к югу. Но с каждым шагом вперед глубина уменьшалась, якорь снова задевал за землю и препятствовал судну взять ход, между тем течением, которое сначала стремилось к SO, но приняло обратное направление (eddy) к W; когда мы подошли к линии островов Харлова и Зеленец, прижимало его весь приметно к первому острову. Уже оставалось до него не более кабельтова, топоры были готовы, – еще несколько минут, и непременно должно было бы отрубить канат, но расторопность и ревность людей избавила нас от этой беды; мы успели поднять якорь и отойти благополучно в якорное место, где нас, однако же, пока продолжался прилив, еще несколько раз дрейфовало; когда же течение пошло на убыль, стояли весьма спокойно.

Вторник 9 июля. Поутру легли фертоинг, положив плехт на NO, дагликс[205] на SW. После обеда съезжал я с некоторыми из офицеров в реку Харловку, чтобы избрать удобное место для наших наблюдений. По дороге отплатили визит новым нашим лопарским знакомым, вежи которых стоят на левом берегу реки, около 150 сажен от устья. Мы были встречены и провожаемы со стрельбой из винтовок; за каждым выстрелом следовал поклон от стрельца.

Семиостровский Летний погост во всем подобен Иоканскому. Жители его проводят зиму на той же реке Харловке, в 150 верстах от ycтья. Промыслы их те же, что и иоканских лопарей, только они более этих занимаются ловлей морской рыбы. В наше время река Харловка, на пространстве 7 верст от устья, принадлежала архангельскому крестьянину Кочневу, от которого для сбирания и соления семги жило тут сколько человек. Рыба, проходившая выше, делалась добычей лопарей. Морскую рыбу, т. е. треску, палтус и пикшуй, ловят лопари на уды, наживляемые маленькой рыбой же от 2 до 4 вершков длиной, называемой пещанка. Последнюю ловят в песке следующим странным образом. За несколько времени до малой воды разрывают они вилами мокрый песок у самых заплесков, подвигаясь вперед или отступая, смотря по тому, продолжает ли падать вода или уже прибывает. На каждом почти шагу вырывают рыбу, которой если дать опомниться хотя секунду, то она непременно опять зароется и уйдет в песок, а потому, приметя ее, хватают с поспешностью в том месте горсть песку и вместе с ним рыбку и бросают сильно о песок, это оглушает рыбку; ее берут и кладут в туяс или кадочку. Замечательно, что рыбу эту находят только в малую воду, которая бывает днем; ночью же ее не бывает. Это рассказывали нам лопари. Семиостровские лопари имели также несколько пар баранов и овец, находивших себе на лугах изобильную пищу, из которых, однако же, они ни за какую цену не соглашались продать нам даже одного.

Среда 10 июля. Приступили к описи: лейтенант Лавров отряжен был к О описывать материковый берег и острова, а штурман Софронов делал промер рейда. Я измерил на левом берегу Харловки, на песчаной площади, довольно большую базу, на которой должна была основаться вся наша опись, так как из-за царствующих здесь сильных течений нет другого средства определить верно расстояния между предметами. Это оказалось тем нужнее, что у нашего Массеева лага в продолжение описи отвинтилась и утонула вьюшка, приводящая в движение всю машину. Была обсервована меридиональная высота солнца, а после полудня часовые углы. Лопари окружили меня, когда я расположился делать наблюдения, не постигая, что бы это все значило; однако же, узнав, что ходьбой могут мне помешать, все время стояли весьма смирно и очень терпеливо ждали конца.

Четверг 11 июля. На другой день описатели наши продолжали и почти кончили свои дела. Я брал углы с некоторых островов и обсервовал на восточной оконечности острова

Харлова меридиональную высоту солнца, по которой широта отличалась от найденной накануне только на 4".

Пятница 12 июля. В этот день доканчивали опись и наливались водой из речки Харловки. Странным должно показаться, но тем не менее справедливо, что воду надлежало брать не иначе, как при полной воде, так как при конце отлива была она столь солона, что к употреблению совсем не годилась. В полную же воду, напротив того, и на вкус была совершенно свежа, и ареометр не показывал в ней ни малейшей степени солености. Нельзя ли объяснить это тем, что в полную воду вода речная протекает только по поверхности морской, которая не может иметь той солености, как густой рассол, скопившийся в лужах на дне, с которыми речная вода смешивается при отливе? Команда на берегу мыла белье.

Суббота 13 июля. На следующее утро, во время прилива, когда канаты были чисты, снялись мы с фертоинга, а в 4 часа пополудни с отливом, при тихом северном ветре, снялись с якоря, намереваясь вылавировать с помощью течения в северо-западный проход, между материковым берегом и островом Харлов; но сильная противная зыбь отнимала у нас ход, почему и вынуждены мы были спуститься к SO и выйти в море между островами Кувшин и Вишняк. В 7 часов взяли мы отшествие от юго-восточной оконечности последнего острова.

Семиостровская группа лежит от острова Нокуев на NW в 27 милях. Острова следуют один за другим от NW к SO в таком порядке: 1) остров Харлов, высокий и крутоберегий, длиной около двух миль по румбу WNW1/2W и OSO1/2O и шириной около 200 сажен, расстоянием от берега от 750 до 1350 сажен, от восточной его оконечности на SO1/2O в одной миле; 2 и 3) два Зеленца, Большой и Малый, разделенные проливом не более 60 сажен шириной, из которых первый длиной 500 сажен, шириной 200 сажен, последний длиной 300 сажен, шириной 120 сажен; расстояние их от берега 1200 сажен. Острова эти ниже прочих и имеют пологие берега; 4) на SO от Малого Зеленца в 350 саженях остров Вишняк, имевший в длину менее двух миль по румбу SO и NW и в ширину около 350 сажен, расстояние от берега 1600 сажен; восточная половина острова высока, северо-западная же низменна; посредине его идет разлог, от него представляется он издали с моря в виде нескольких островов; 5) меньший всех прочих, кругообразный, высокий и имеющий совершенно отвесные стороны остров Кувшин лежит на S3/4W в 1100 саженях от юго-восточной оконечности острова Вишняка и в 300 саженях от материкового берега. Наконец, 6 и 7) острова Большой и Малый Лицкие, называемые так по реке Лице, впадающей против них в море, лежат на SOtO в 41/2 милях от острова Кувшин и в 300 саженях от материкового берега. Оба острова низменны. Первый имеет в длину 550 сажен, последний 400 сажен по румбам NOtN и SWtS. Расстояние между ними около 75 сажен. Острова эти по отдаленному их положению почти не могут быть причислены к Семиостровской группе, которую по этой причине справедливее было бы называть Пятью островами.

Кроме перечисленных, есть еще несколько малых, низменных, каменных островов или баклышей, как то: баклыш Сиковка, имеющий в длину 200 сажен, с N к S, лежащий в 600 саженях на S1/2O от западной оконечности острова Харлов и в 275 саженях от материкового берега; четыре малых баклыша между островами Харлов и Большой Зеленец, соединенные и окруженные каменным рифом, и несколько других, лежащих под берегами. Баклыши эти в счет островов не входят.

Против западной оконечности острова Харлов выдается от материкового берега Чегодаев наволок – весьма приметный, крутой, кругловидный мыс, образующий с этим островом северо-западный проход на Семиостровский рейд. Пролив этот шириной до 100 сажен. В 21/2 милях к SO от мыса Чегодаева вытекает река Харловка, устье которой лежит от восточной оконечности острова Харлов на SW в 13/4 мили. Левый берег реки песчанен и низменен, правый, напротив того, высок и кончается к устью реки отрубом, покрытым зеленью; на вершине этого мыса находится лопарское кладбище, обозначенное многими крестами, которые этому месту служат хорошей приметой. От левого плеча реки простирается в море и поперек устья песчаная коса, в малую воду частью обсыхающая и оставляющая тогда под правым берегом только узкий и не более 21/2 футов глубиной фарватер. В самой реке глубина около 6 футов. Далее к SO берег образует несколько бухт и заводей, частью окруженных песчаными берегами, в которых гребным судам приставать удобно. Около двух подобных заводей, прикрытых каменными островками, расположены два русских рабочих становища – Семиостровское и Плеханово, из которых первое лежит от острова Кувшина на SWtW в 3/4 мили, а последнее на StO в полумиле. В этих становищах суда промышленников во время промыслов стоят на мели. В первом становище есть, между прочим, и часовня. Между становищами и рекой Лицей находится подобная же бухта Двоятка, куда лопари ходят за пещанкой, когда этой рыбы не станет в их соседстве. На этот предмет посещают они иногда и губу Полютиху (называющуюся на прежних картах Скиппер), лежащую в небольшом расстоянии к SO от реки Лицы. Губа эта пространна, но совершенно открыта от NO.

Семиостровский рейд, т. е. место, где можно лежать на якоре, составляет самую малую только часть пространства, занимаемого первыми пятью островами этой группы и имеющего в длину 6 миль и в ширину от 11/2 до 2 миль. Рейд этот заключается между рекой Харловкой и островом Харловым и простирается в длину от NW к SO на 800 сажен, а в ширину с SW к NO на две версты. На этом пространстве глубина от 5 до 8 сажен, но к NO и SO вдруг увеличивается до 25 и 35 сажен, а еще далее к острову Кувшин доходит до 70 и 80 сажен.

Лучшее якорное место на этом опасном и беспокойном рейде обозначается следующими пеленгами:

О-е плечо реки Харловки – SW 67°

N-я оконечность острова Сиковки – NW 61°

О-я оконечность острова Харлова – NO 31°

Остров Кувшин – SО 471/2°

Расстояние от материкового берега около одной версты. Место это с трех четвертей компаса или вовсе открыто, или весьма худо защищено. Грунт ненадежный, и для канатов превредный. Как по этим причинам, так и из-за сильных переменных течений должно здесь непременно ложиться фертоингом, кладя плехт на NO, а дагликс на SW; хотя это положение якорей будет и поперек обыкновенных течений, но есть выгоднейшее потому, что северо-восточный ветер дует здесь прямо на берег и, следовательно, он опаснейший из всех. Единственная выгода Семиостровского рейда есть та, что как прийти на него, так и в море выйти можно при всяком ветре.

Идя на этот рейд от NW, должно плыть вдоль берега в расстоянии от него не более полумили, покуда растворится проход между западной оконечностью острова Харлов и Чегодаевым мысом, – тогда держать на самую средину его. Войдя к оконечности, лечь несколько левее островка Сиковка, так чтобы оставить его около одного кабельтова вправо; курс будет около SO, глубина – от 20 до 30 сажен, но скоро уменьшится до 7 и 6 сажен. Пройдя траверс этого островка в указанном расстоянии, лечь на SOtS в безопасность от 20-футовой банки, лежащей в шести кабельтовах на WSW от восточной оконечности острова Харлов. Приведя это устье на S, правь на западную оконечность острова Вишняк (которая будет около полурумба правее видимой к северо-западу оконечности этого острова) или OSO. Пройдя этим курсом линию, соединяющую восточную оконечность острова Харлов с устьем Харловки, будешь на якорном месте. Суда, для которых 20-футовая банка не опасна, могут от указанного траверса плыть прямо на остров Кувшин или на SO1/2O до якорного места. Во всяком случае, подходя к нему, необходимо тщательно наблюдать, чтобы северная оконечность Кувшина с северо-западной большого острова Лицкий не растворялись; и если они хотя мало растворятся, тотчас взять правее и привести их в створ. Это для того, чтобы не стать слишком близко к северной окраине якорной банки, которая столь приглуба, что если хотя мало подрейфует к NO, с 15 сажен очутится вдруг на 30 и более. Если остров Лицкий скрыт в пасмурности, должно наблюдать, чтобы пеленг острова Кувшин был между SO1/2O и SO1/4О, но не доходил до SO. А если и последнего не видно, то уже руководствоваться указанным выше этого пеленгом островка Сиковка (NW 61°) и антретным расстоянием[206] до берега, которое должно быть не более одной версты. Грунт будет весьма переменный, всякий раз лот покажет что-нибудь иное: иногда крупный песок, иногда крупный камень, иногда же песок с камнем или с кораллами; на баке будет иногда грунт песок, у шкафута же голый камень. Это происходит оттого, что дно здесь везде песчаное, усеянное крупными камнями; и потому все равно, где остановиться, – якорь всегда дойдет до песчаного грунта, а если бы и случилось положить его на чистом месте, то на пространстве, которое займет канат, встретится непременно и камень, и всякое другое качество грунта, кроме ила, которого здесь нет. Обстоятельство это, гибельное для канатов, здесь неизбежно. В пять дней, проведенных нами в семи островах, невзирая на то что фертоинг наш был так туг, как только возможно, пострадали канаты наши более, нежели во все время с начала прошедшей кампании.

Приходя от N или NO, можно избрать тот из проходов между островами, который заблагорассудится, кроме пролива между Зеленцами, который слишком узок. Между Харловскими баклышами и островом Харлов, где ширина 300 сажен, должно плыть S; между теми же баклышами и островом Большой Зеленец, где пролив только 200 сажен шириной, правь W, держась в обоих случаях ближе к островам. Который бы из проходов ни был избран, следует, войдя в острова, привести в створ северную оконечность острова Кувшин с юго-западной острова Большой Лицкий и править на западную оконечность острова Харлов, наблюдая, чтобы этот створ не расходился до якорного места.

Наконец, идя от SO, следует, оставя Лицкие острова слева в произвольном расстоянии и придя на середину между восточной оконечностью острова Вишняк и островом Кувшин, лечь на W до тех пор, пока вышеозначенный створ не соединится; тогда править NWtW на якорное место, как объяснено выше.

Можно также лежать на якоре против Семиостровского становища на 10–15 саженях глубины, где грунт – мелкий песок. Но место это невыгодно потому, что при N и NW ветрах нельзя сняться с якоря.

Водой наливаться можно, кроме реки Харловки, еще в Семиостровском становище, где вода очень хороша.

Наблюдения наши при устье реки Харловки дали следующие выводы:

Широта – 68°47′10′′

Долгота – 37°28′ О от Гринвича

Склонение компаса – 0°30′ W

Прикладной час – 8°08′

Подъем воды в прилив – 12 футов

Прилив приходит от NW, а отлив от SO, со скоростью в сизигии до двух узлов. Между островами бывают сильные спорные течения, производящие сулои,[207] совершенно подобные бурунам. Прилив, обойдя Харлов остров с южной стороны, поворачивается на NO к острову Большой Зеленец, между тем как другая его струя, обогнув тот же остров и баклыши с севера, бьет к S мимо западной оконечности Большого Зеленца. Эти две струи, встретясь, производят обратное течение (eddy Aide) к юго-восточной стороне острова Харлов. Подобные явления происходят и между другими островами.

Воскресенье 14 июля. Едва вышли мы в море, как подул весьма свежий и совершенно нам противный ветер от NW. Жестокая зыбь от N делала лавировку нашу столь невыгодной, что мы к утру очутились у Лицких островов, хотя мы таким образом вместо того, чтобы выигрывать, пятились назад, но, невзирая на то, были весьма довольны, что оставили Семиостровский рейд, где при этом ветре было бы нам крайне беспокойно стоять.

Вторник 16 июля. В два следующих дня выиграли мы не более, как пространство, занимаемое Семью островами: ибо 16 числа поутру находились только против западной оконечности острова Харлов. После штиля, почти полсутки продолжавшегося, подул, наконец, от SO довольно свежий ветер. Мы легли к Чегодаеву мысу и от него вдоль берега, в расстоянии от полумили до одной. В девятом часу прошли на траверсе небольшую открытую губу, которую, по причине краснопесчаных ее берегов, называют Золотой; в начале десятого часа маленькую, обсушную губу[208] Барышиху, в 13 милях от Чегодаева мыса лежащую, в которой обитают лопари Семиостровского погоста, а между ними и староста его. Губа эта защищена двумя островками. Мы видели в ней две ладьи. Около мили далее прошли обширнейшую губу Шубину, вдающуюся в берег на SW и W. Посреди губы глубина достаточная и для больших судов, но пространство это весьма невелико. Устье прикрыто несколькими островками, на одном из которых стоит большой крест. Вход в губу, весьма узкий, идет между островами. Здесь находится большое становище русских рыбаков; мы видели многочисленные их избы и более 10 ладей, лежавших на обсушке. В половине одиннадцатого миновали лежащую в двух милях от Шубиной, довольно большую, но обсушную губу Ринду. Она окружена низменными песчаными берегами, защищена с моря четырьмя островками, из которых южнейший отличается крестом. Вход в губу лежит между последним островом и материковым берегом, где также стоит крест на SSW1/2W от южной оконечности острова. Входя в губу, должно держаться ближе к материковому берегу, во избежание подводного камня, посреди входа лежащего. В вершину губы впадает изобилующая семгой река Ринда, бывшая в этом году на откупе у крестьянина Кочнева, того самого, который имел и реку Харловку. Нам видно было судно его, стоявшее в губе, равно как и весьма порядочное строение, ему же принадлежавшее. В 8 милях от Ринды прошли губу Трястину, вдающуюся к SW на милю и имеющую ширину до 300 сажен. В ней глубины довольно и для больших судов, но грунт не весьма надежный; с моря она ничем не защищена, но при западных и южных ветрах стоять в ней весьма хорошо; в ней есть рыбачье становище. Наконец в миле от Трястиной миновали обсушную и открытую к N губу Щербиниху, в которой также есть небольшое становище. Отсюда до Оленьего острова только две мили.

Когда мы проходили губу Ринду, выехали из нее на шняке несколько мужиков, которые подобно нам поплыли вдоль берега. Призвав их к себе на бриг, узнали мы, что это рыболовы, возвращающиеся на свою ладью, стоящую в губе Порчнихе, что за Оленьим островом. За обещанную чарку вина они охотно взялись быть нашими лоцманами. Сопровождаемые ими, пришли мы в исходе первого часа пополудни за Олений остров, где, на глубине 13 сажен, грунт – песок с ракушками, положили якорь. Наши лоцманы нам очень пригодились, так как под конец мрачность при проливном дожде покрыла весь горизонт; с такой погодой мы, конечно, не решились бы идти в неизвестное нам место и должны были бы в море выжидать удобнейшего времени.

Среда 17 июля. На другой день приступили к описи. Пасмурное время не позволило делать наблюдения, и поэтому мы занялись геодезической частью. Измерили на берегу Оленьего острова основание около 100 сажен длиной; нигде в другом месте не нашлось ровного места и на такое пространство. Находясь на южном материковом берегу губы, провели мы несколько минут в престранной охоте. Откуда ни возьмись вдруг между нами заяц; мы его окружили и стали ловить руками, потому что ни один из нас не был вооружен даже и палкой; естественно, что заяц очень скоро от нас убежал. Итак, хотя мы и не за двумя зайцами гонялись, однако же, ни одного не поймали.

Четверг 18 июля. Весь день должны были провести в самом скучном бездействии, по причине густого тумана, покрывшего весь горизонт. Мне, однако же, удалось взять меридиональную высоту солнца. К вечеру туман пал, и на другой день была прекрасная погода, воспользовавшись которой окончили мы все наши дела. Софронов описал и промерил северную и западную часть губы, Лавров восточную, а я южную, сделав притом все потребные наблюдения, для которых избрал я низменный каменный островок, лежащий посреди губы. Вечером нашел жестокий шквал от S, которым нас несколько подрейфовало.

Суббота 20 июля. В Ильин день поутру снялись мы с якоря. До того времени продолжалось маловетрие от SO. Но только что приготовились мы поднять паруса, как подул северо-западный ветер, опять совершенно нам противный. Такая удивительная неудача невольно рождала мысль, что нас преследует какая-нибудь враждебная судьба. Уже третий раз случалось так, что, пока мы стоим на якоре, дует попутный ветер, но не успеем показаться в море, как делается противный. В 10 часов взяли мы отшествие от юго-восточной оконечности Оленьего острова и легли левым галсом бейдевинд.

Остров Олений, именуемый также Дальным или Русским Оленьим,[209] для отличия от Немецкого, Ближнего или Малого Оленьего острова, находящегося между островом Кильдин и мысом Териберский, лежит от Семи островов в 27 милях. Длина его по румбу NWtW и SOtO с небольшим две мили, ширина на полмили более или менее. Берега острова высоки и круты, кроме юго-восточной оконечности, снижающейся к морю острым, пологим мысом, от которого к востоку в 200 саженях лежат два малых, низменных каменных островка. Около 400 сажен от этого мыса вдается в берег Оленьего острова с севера узкая бухта Обманная, оканчивающаяся перешейком, имеющим не более 30 сажен ширины и столь низким, что в высокие приливы покрывается водой. По такому отдельному образованию юго-восточной оконечности походит Олений остров с N, NO и SO стороны на два острова.

Материковый берег, ему принадлежащий, образует несколько губ, в которых под прикрытием острова есть хорошие якорные места для судов всех рангов. Этот берег от губы Щербинихи продолжается к NW1/2W и, миновав юго-восточную оконечность Оленьего острова крутым поворотом к югу, составляет восточный мыс губы Южной, вдающейся к югу почти на милю и имеющей в устье между мысами восточным и западным ширину 775 сажен. Первый лежит от юго-восточной оконечности Оленьего острова на WtS1/2W в двух верстах, а от ближайшего берега последнего в 350 саженях. Мыс западный лежит от юго-западной оконечности острова, которая есть и ближайший берег, на SSW1/2W в 475 саженях, от мыса восточного на WNW. Посреди губы Южной лежат два каменных острова, голые и низменные, которые в большие приливы едва не покрываются водой, в малую же воду на большое расстояние обнажаются и представляются тогда в виде нескольких островов. Северная оконечность внешнего из них лежит от мыса восточного на запад в 275 саженях.

От вершины губы Южной вдаются в берег к S и SO низменности, разделенные возвышенным мысом, которые во время прилива наполняются водой, в малую же воду осыхают.

Мыс Западный составляет восточную оконечность губы Пустой, совершенно открытой и имеющей в окружности около 21/2 верст. Смежно с ней лежит губа Порчниха, простирающаяся сначала к NW1/2W на три четверти мили, потом к WtN на милю; ширина ее в устье 500 сажен, далее вверх уменьшается постепенно до 175 сажен. От нее берег простирается к N, потом вдруг заворачивается к W и образует Белый Нос, весьма примечательный по своим белым крутым утесам. Мыс этот с северо-западной оконечностью Оленьего острова, лежащий от него на OS1/2O в полумиле, составляет северный проход за этот остров.

От северо-западной оконечности острова простирается к NW на 100 сажен каменный риф, на котором всегда почти ходит великий бурун. Около Восточного мыса лежат две каменные банки; одна на NO 52° в 210 саженях на створе юго-западной оконечности острова с северной оконечностью губы Порчнихи; другая от нее к StW в 125 саженях, а от мыса восточного в 150 саженях на О. Расстояние первой от ближайшего берега Оленьего острова 175 сажен, расстояние последней от ближайшего материкового берега 60 сажен. Банки эти весьма невелики и приглубы. Во время больших отливов в малую воду они осыхают. Островки, в Южной губе лежащие, окружены каменным рифом, на большее или меньшее расстояние, смотря по состоянию воды. За исключением этих опасностей, все берега чисты и приглубы.

Лучшее якорное место за Оленьим островом, на глубине 11 сажен грунт – песок, определится следующими пеленгами:

Юго-восточная оконечность Оленьего острова – . SO 88°

Мыс восточный – SO 48°

Северная оконечность низменного островка – . SW 12°

Мыс западный – . NW 78°

Юго-западная оконечность Оленьего острова – NW 27°

Расстояние от Оленьего острова 300 сажен, от низменного островка с небольшим 200 сажен; ближе к Оленьему острову глубина больше и грунт хуже; далее к западу глубина также больше; и при северных ветрах, дующих в пролив, приходит сильное волнение; если же стать восточнее или южнее, то приблизишься без пользы в первом случае к подводным камням, лежащим в проходе, а в последнем к опасным низменным островкам. Ложиться следует фертоинг, располагая якоря по румбам OSO и WNW, поскольку течения действуют в сизигии по этим румбам с большой силой. Стоянка на этом месте спокойная и безопасная: так как хотя OSO ветры дуют прямо в пролив и могут развести большое волнение, но в крайнем случае можно всегда укрыться от него в губе Порчнихе, где весьма хорошие якорные места посреди губы в 500 или 600 саженях от устья на глубине 10-7 сажен. Единственный недостаток их тот, что трудно выйти в море при О ветрах; с первого же места, напротив того, можно сделать это при всяком ветре.

Олений остров открывается с SO в расстоянии от 15 до 17 миль, в виде черного, высокого, с весьма приметным посредине возвышением мыса. Это SO оконечность острова, которая по вышеуказанной причине кажется отделившейся. По мере приближения к нему обозначается несколько левее и SW оконечность белесоватого цвета, оканчивающаяся к морю круглохребтовым холмом. На эту оконечность нужно править, желая идти в пролив, которого сначала распознать нельзя потому, что остров сливается с лежащим за ним материковым берегом. Поравнявшемуся с SO оконечностью острова откроется вышеописанный низменный перешеек, к которому, подойдя на 100 сажен, должно плыть на W и WNW вдоль берега острова, не уклоняясь от него далее означенного расстояния, чтобы быть в безопасности от лежащей посреди прохода каменной банки. Глубина будет сначала от 16 до 10 сажен, в полуверсте от разлога уменьшится до 9 и 8 сажен, а потом опять увеличится до 17 и 18 сажен; грунт – песок с камнем, ракушками или кораллами. Когда мыс Восточный, обозначающийся хорошо уже от низменности, придет на SSW, банка эта будет пройдена, и тогда можно лечь на W по компасу или на мыс Западный. Приведя на S севернейший из низменных островков, если глубина будет более 13 сажен, должно лечь прямо на этот остров и, придя на глубину 13–11 сажен, класть якорь.

Для большей безопасности от каменной банки нужно наблюдать створ юго-западной оконечности Оленьего острова с северной оконечностью губы Порчнихи. Доколе последняя остается закрыта первой, будешь находиться севернее банки, которая лежит на самом створе этих двух пунктов. Между банками и материковым берегом ходить вовсе нельзя.

Проходя от NW за Олений остров, необходимо держаться не далее одной мили от берега. Поравнявшись с Белым Носом, откроется между ним и Оленьим островом пролив, серединой которого следует идти к S с осторожностью мимо рифа, от NW оконечности протянувшегося и всегда видимого. Глубины от 45 до 30 сажен, грунт песок с ракушкой и кораллом. Миновав юго-западную оконечность острова, править SO или SOtO или на мыс Восточный, пока низменный островок придет на S, тогда идти на якорное место, как выше пояснено.

Идя за Олений остров от N или NO, должно остерегаться, чтобы не принять за настоящий проход бухту Обманную, зайдя в которую по ошибке, будешь в гибельном положении. Ошибку эту, конечно, трудно сделать, распознав юго-восточную оконечность острова, в которой обмануться нельзя, и зная расстояние свое до берега, хотя бы антретное. Осмотрев оконечности, должно идти тем или другим проходом, как предписано выше.

Для входа в губу Порчниху не нужно особенных наставлений. Опасностей нигде никаких нет. Бросая лот, следуй серединой губы так далеко, как заблагорассудится.

За Оленьим островом можно наливаться водой, хотя и с некоторым затруднением, из озера, находящегося на горе над лопарским селением, и из ручья, стекающего с горы в западную из обсыхающих бухт. К N от селения разбросано по берегу множество круглых камней, годных для балласта. Можно брать также воду из реки Оленки, впадающей в море против юго-восточной оконечности острова. На этой реке живет несколько лопарских семей, занимающихся ловлей семги.

Выводы наблюдений наших за Оленьим островом следующие:

Широта – 69°03′15′′

Долгота – 36°22′

Склонение компаса – 1°22′ W

Наклонение магнитной стрелки – 76°29′

Прикладной час – 7°30′

Подъем воды – 12 футов

Прилив идет от WNW, а отлив от OSO, со скоростью в сизигии до трех узлов.

Олений остров посещается летом как лопарями, так и русскими промышленниками. Первые имеют несколько веж на западном берегу западнейшей из осыхающих бухт. Олени их пасутся на Оленьем острове. Мне давно хотелось купить хотя бы одного из этих животных, чтобы приготовить команде свежую мясную пищу. Здешние лопари долго отговаривались под разными предлогами и, наконец, с трудом согласились продать мне оленя за 30 рублей. Причиной этому было то, что они берут с собой из тундры только езжалых оленей, которыми очень дорожат. Становище рыбаков находится на северном берегу губы Порчнихи, недалеко от устья, ладьи их на время промыслов становятся в вершине этой губы, за двумя небольшими островками.

Вскоре по выходе нашем из-за Оленьего острова закрылись берега в густом мраке; ветер стих до маловетрия, а к ночи сделался совершенный штиль. В продолжение штиля тащило нас к S и SO по пол-узлу и по одному узлу; но это нас не тревожило, ибо по счислению успели мы уже удалиться миль на 12 к NO от Оленьего острова, и глубина была всю ночь не менее 110 сажен.

Воскресенье 21 июля. Около 5 часов утра показался в SW четверти сквозь густой мрак берег в небольшом расстоянии; через несколько минут все опять закрылось густым туманом.

Пользуясь самым тихим маловетрием между N и W, легли мы к NO, но зыбь от этого румба не давала нам ходу, и нас не переставало тащить к S и SO. Глубина быстро уменьшилась до 70 и 60 сажен, а в 6 часов 30 минут была только 50 сажен. Это означало уже близость берега; а в восьмом часу уверил нас в том рев бурунов, слышимый к SW. В одно мгновение спущены были гребные суда, и мы стали буксироваться к ONO, но все усилия послужили только к тому, что с меньшей стремительностью влекло нас к берегу. Около 8 часов открылся на короткое время последний, омываемый ужаснейшими бурунами, в расстоянии не более двух кабельтовов. Наконец, в самую критическую минуту, когда глубина была только 20 сажен и одна надежда оставалась на якоря, повеял весьма легкий ветер от NW и вывел нас из крайне сомнительного положения.

Около двух часов туман несколько прочистился, и мы увидели за кормой в расстоянии 3–4 миль берег, к которому нас поутру едва не прижало, – это был Олений остров; по счислению находились мы на 10 миль севернее и несколько западнее. И прежде замечали мы несколько раз в нашем счислении подобную разность. Во время лавировок наших у Семи островов и острова Нокуев сносило нас приметно к SO, и потому должно полагать, что, независимо от периодических течений, существует здесь еще общее движение моря к S и SO.

В 4 часа пополудни с ровным от N ветром легли мы на WNW вдоль берега, но, увидев, что нас опять к нему прижимает, должны были повернуть на ONO, совершенно в противную сторону к той, куда нам надлежало идти.

Понедельник 22 июля. Наконец в два часа пополуночи, удалившись несколько от берега, когда ветер перешел в NO четверть, повернули мы опять к NW. Мне хотелось на этом пути описать берег, заключенный между островами Олений и Кильдин, столько же подробно, как описана была часть его от Семи островов до Оленьего острова. Но покрывавший его густой мрак препятствовал нам это исполнить. Мы могли обозреть только некоторые главнейшие пункты его, и притом не все с равной точностью. Я старался заменить, насколько было возможно, недостаток этот, собирая подробные сведения об этих местах от промышленников, которым они хорошо известны.[210]

В 11-м часу встретили мы рыбаков, кемлян, которые на шняке ловили рыбу; они были с реки Териберки. В исходе 12-го часа прошли мы мыс Териберский, открывающийся от О в виде острова; миновав это место, увидели высокий остров Кильдин и легли к проливу, отделяющему его от материкового берега, который отсюда весьма явственно обозначается. Около 5 часов миновали восточную оконечность острова и положили якорь против бывшего Соловецкого становища, на глубине 16 сажен, грунт – мелкий песок.

Вторник 23 июля. В следующее же утро начата опись этого места. На берегу Кильдина измерено было большое основание, к которому углами привязаны все окрестные пункты, сделан везде подробный промер и произведены все нужные наблюдения, выводы которых показаны ниже. Различные дела эти окончены в три дня, так что мы 26 числа поутру могли опять продолжать свой путь.

Остров Кильдин, а не Кильдюйн, как мы его доселе называли, подражая голландцам, лежит в 11 милях к О от устья Кольской губы. Длина его от OtS к WtN 9 миль, ширина от 11/2 до 31/2 миль. Северный его берег высок и отрубист, западная оконечность совершенно отвесна, а юго-восточная полога и низменна. Южная сторона представляет вид, которому нет подобного ни по берегам Белого моря, ни в Северном океане до этого места, берег низменный у воды, возвышается постепенно амфитеатром, состоящим из четырех весьма правильных уступов, и кончается в высоте до 500 футов ровной, подобной столу, вершиной. Прекрасная, густая зелень покрывает все видимое пространство и составляет разительную противоположность с обнаженными гранитными утесами материкового берега. Остров Кильдин состоит из сланцев первозданных пород и этим отличается как от островов, так и от материкового берега, к SO от него лежащих, где мы находили один только гранит.

Пролив между островом Кильдин и материковым берегом имеет ширину в восточном устье от 2 до 3 верст; к середине суживается выдающимися от островов низменными мысами Коровий и Пригонный до 450 и 350 сажен, далее к W расширяется опять до двух верст. Против мыса Пригонный лежит под материковым берегом голый каменный островок Медвежий, стесняющий пролив до 300 сажен. В бухту, за этим островком находящуюся, впадает речка Гусиная. Глубина посредине пролива везде от 40 до 60 сажен. Глубина 15 сажен и ниже простирается от берега не далее как на два кабельтова.

В этом проливе можно во многих местах становиться на якорь; но лучший или, справедливее сказать, единственный хороший рейд находится за юго-восточной оконечностью острова в бухте, вдавшейся к N, на берегу которого было большое рыбачье становище, принадлежавшее Соловецкому монастырю.[211] Закрытый рейд простирается в длину от О к W почти на милю и в ширину от 250 до 300 сажен, глубина 9-13 сажен, грунт – мелкий песок поверх ила.

Можно также становиться на якорь и несколько восточнее, за мысом Могильным, саженях в 75 от берега, но не иначе как при ветрах NO и NW, поскольку от SO тут совершенно открыто.

Против этого места материковый берег образует залив, в который впадает речка Зарубиха; на левом берегу речки находится небольшое селение лопарей Кольского погоста, а на правом дом таможенных объездчиков. В полуверсте к W от нее, против весьма приметной песчаной осыпи, саженях в 50 от берега, становятся на якорь суда промышленников, но для мореходных судов стоянка эта совсем не годится.

Между мысами Коровий и Пригонный вдается заводь, в которой, поближе к последнему мысу, есть якорное место на глубине 12 сажен, довольно закрытое, но не спокойное по тесноте и не весьма надежному грунту, а также и потому, что течения в этой самой узкой части пролива стремятся в обе стороны с большой силой. По восточную сторону мыса Коровий есть такое же якорное место, как и по восточную сторону Могильного, и с теми же невыгодами.

Идя от О за остров Кильдин, должно править на середину пролива, открывающегося, как выше упомянуто, на высоте Териберского мыса. Миль за 10 от острова обозначится длинный, низменный, выдающийся от него к югу мыс, а подойдя еще ближе, откроется справа несколько больших камней, лежащих на берегу у самой воды. Камни эти, называемые Сундуками, издали походят совершенно на старые хижины. От них протянулся в море сажен на 100 каменный риф. Войдя в пролив, следует держаться от берега острова не далее полуверсты, а при северных ветрах и ближе. Поравнявшись с указанным низменным мысом, увидишь к N другой подобный же, на котором стоит высокий крест. Это есть мыс Могильный. Когда пройдешь этот мыс, откроется в правой руке бухта, в которую и должно лечь на NNW или на NW, смотря по ветру. Против мыса глубина будет 10–12 сажен, потом увеличится до 16 и 17, а по приближении к берегу уменьшится опять до 10 и 9 сажен, где и клади якорь. Лучшее якорное место обозначится следующими пеленгами:

Мыс Могильный – SO 66°

Устье речки Зарубихи – SW 25°

Мыс Коровий – SW 73°

Глубина 9 сажен, грунт – мелкий песок, а под ним ил; расстояние от ближайшего берега Кильдина около кабельтова.

Место это закрыто со всех сторон мысами, выдающимися от острова и с материковым берегом створяющимися. Никакой ветер не может здесь обеспокоить или подвергнуть судно опасности, если только будут надежные канаты. Течения также совсем почти нечувствительны, но должно непременно ложиться фертоинг, кладя другой якорь к S на 13 или 14 саженях, по причине близости берега; далее же к середине ложиться совсем невозможно, ибо с 15 или 16 сажен дно склоняется так круто, что на юте бывает глубина на 4 и 5 сажен более, чем на баке, и, следственно, нельзя на якорь возлагать никакой надежды, невзирая на хороший грунт. Нас дрейфовало с 16-саженной глубины без всякого ветра и когда канат был на каболке; а коль скоро подрейфует с полкабельтова, то очутишься вдруг на 40 и 50 саженях. Сверх того, чем далее от берега, тем сильнее действуют течения.

Подобным же образом, держась от берега в расстоянии 100 или менее сажен, можно прийти и на прочие якорные места.

Идя за остров Кильдин от N около восточной его оконечности, следует остерегаться, особенно же при восточных ветрах, вышеупомянутого от этой оконечности простирающегося рифа, и для этого, доколе не пройдешь его, не подходить к берегу ближе мили; миновав же, идти в пролив, как предписано выше.

Для входа за остров Кильдин с западной стороны не нужно никаких особенных наставлений. Держись только середины пролива, не опасаясь, впрочем, приближаться и к берегам, которые с обеих сторон чисты и приглубы; миновав же мыс Коровий, правь на ONO вдоль берега, пока придешь на якорное место.

Выводы наблюдений, сделанных в 250 саженях к NO от мыса Могильный:

Широта – 69°19′35′′

Долгота восточная от Гринвича – 34°31′

Склонение компаса – 1°02′ W

Наклонение магнитной стрелки – 76°49′

Полная вода в сизигии бывает около 6 часов 45 минут. Мы не имели времени произвести точных наблюдений над прикладным часом. Прилив идет от W, а отлив от О. Течения в сизигии на средине пролива бывают весьма сильны, особенно между мысами Коровий и Пригонный, где бывают и великие сулои.

На этом острове пасутся, безо всякого присмотра, олени, принадлежащие Кольскому купцу Попову. Он их завел тут лет 25 назад, и с того времени от двух или трех пар расплодилось их уже до нескольких сот. Попов позволяет лопарям пользоваться ими, с тем условием, чтобы с каждого убитого оленя шкуру доставляли они к нему и, сверх того, за мясо давали пуд сигов или другой озерной рыбы, ловимой лопарями зимой. Можно бы подумать, что лопари не всегда свято сохраняют эти условия и не противятся иногда искушению воспользоваться оленем gratis, но их удерживает от этого сколько врожденная совесть, столько же и весьма умеренная цена, положенная Поповым.

На Кильдине растет много превкусных грибов, называемых здесь моховиками; они похожи на белые грибы.

Пятница 26 июля. Поутру мы снялись с якоря; с весьма тихим от О ветром подвигались медленно вдоль пролива и в полдень находились только в его западном устье. Превысокая и почти отвесная западная оконечность острова представляет величественную и прекрасную картину. Один из утесов совершенно подобен колокольне готического храма; небольшой камень, стоящий на чрезвычайно острой его вершине, уподобляясь кресту или башенке, довершает обманчивость. Кажется, это тот самый утес, который называется Ножовкой.[212]

В 3 часа 30 минут находились мы против устья Кольской губы и легли в нее на юг. Весьма трудно было нам распознать между множеством заливов тот, в котором находится устье

Екатерининской гавани, тем более что бывшая у нас карта оказалась довольно несходной с истиной. Чтобы, паче чаяния, как-нибудь не ошибиться, послали мы шлюпку на ладью, которой случилось в это время лавировать к северу. Расспросив у приехавшего к нам кормщика все, что нам было нужно, легли мы ко входу в гавань, где в исходе шестого часа положили якорь на глубине 10 сажен, грунт – ил, и в то же время легли фертоинг, расположив якоря по длине гавани.

Вышеуказанная неверность карты Кольской губы делала для нас необходимым, не ограничиваясь описью одной Екатерининской гавани, привязать к ней некоторые из главнейших пунктов устья губы. Для этого надлежало измерить довольно большое основание где-нибудь вне гавани, откуда можно бы было брать уголь на все эти пункты.

Суббота 27июля. Поутру искали мы долго по крутым и неровным берегам удобного для этого места и с трудом нашли таковое на северной оконечности Екатерининского острова. Весь этот день провели, ставя, где нужно было, знаки и измеряя углы.

Воскресенье 28 июля. На другой день отправлен был штурман Софронов в устье губы для взятия в разных местах углов. Погода стояла тихая и ясная, давшая нам средства произвести множество всякого рода наблюдений.

Понедельник 29 июля. Занимались описью гавани, хотя сильный дождь и весьма много нам препятствовал. После полудня возвратился Софронов, описавший западный берег до острова Торос и некоторую часть восточного.

Все это время тщетно искали мы случая связаться как-нибудь с Колой; нам нужно было дать туда сведения о нашем прибытии, о наших потребностях, отослать рапорты, письма и прочее. Мы видели несколько лодок, проезжавших в обе стороны под восточным берегом губы, но ни одна из них не заезжала в гавань. Мне не хотелось посылать нарочно для того судно в город: по множеству дела и малому числу людей было это для нас довольно неудобно; но, наконец, надо было на это решиться, видя, что коляне не расположены посетить своих гостей.

Вторник 30 июля. Желая воспользоваться сам этой необходимостью, назначил я для отъезда 30 число. В этот день, сдав команду лейтенанту Лаврову и сделав все нужные распоряжения к окончанию наших дел, отправился я в 10 часов утра в путь вместе с Литке, Прокофьевым и Смирновым. Мы ехали сначала 9 верст на S до голого, каменного островка Сальный, по самой середине губы лежащего и получившего название свое в старину от множества выходивших на берега его тюленей, которые, однако, уже более полувека на нем совсем не ловятся. В отношении островка этого сохраняется между Кольскими жителями странное предание. Говорят, будто в конце прошедшего века жила в Коле ворожея, имевшая дар предвещать о доле и судьбе неродившихся еще младенцев. Призванная в 1672 году во время беременности царицы Наталии Кириловны в Москву, предсказала она, что у нее родится сын, великий умом, который прославит Россию. В награду за доброе предсказание испросила она себе и получила в подарок островок Сальный, приносивший тогда большой доход.

От острова Сальный залив берет направление к SW на 10 верст. Ветер и течение не весьма нам благоприятствовали, так что мы расстояние это проехали только к 3 часам пополудни, и тогда для отдыха гребцов остановились у мыса Великокаменный, от западного берега выдающегося. Люди наши заняли стоявшую тут рыбачью избушку, а мы расположились подле них в палатке. Мыс этот получает название свое, вероятно, от гранитного обломка кубической фигуры, имеющего до двух сажен во всех измерениях, лежащего совершенно отдельно на низменном иловатом берегу. В 7 часов продолжали мы наш путь и около полуночи многоглавый собор Кольский мелькнул нам сквозь темноту; усталость гребцов заставила нас, однако же, остановиться ночевать за Абрамовыми горами, на западном берегу залива верстах в семи от города. Тут нашли мы также рыбачью избу, давшую усталым нашим людям хороший приют.

Среда 31 июля. В 9 часов утра отправились далее. Соборная церковь, показавшаяся через низменность мыса Элав, предвозвестила нам скорое появление самого города, а наконец, и последний открылся нашим взорам. Около 10 часов 30 минут прибыли мы в знаменитую столицу Лапландии.

У пристани встречены мы были городским головой, приветствовавшим нас от имени городничего и объявившим, что квартира нам уже отведена. Не желая, однако же, терять времени, ибо мы не могли пробыть в Коле более одного дня, сделали мы немедленно визит городничему Голубеву, исправнику Постникову и переговорили с ними обо всем, что было нужно. Главнейшей причиной поездки нашей в Колу была закупка свежей провизии. Голубев с особенной готовностью взялся помочь нам в этом деле, но объявил наперед, что мы ничего не найдем, кроме баранов и морошки. Мы удовольствовались и этим, хотя бы очень желали найти также и овощей, но в Коле ничего тогда еще не созрело.

Мы провели весь день весьма приятно в прогулке по городу и окрестным местам, чему теплая и ясная погода весьма благоприятствовала. Угостив у себя обедом Голубева и Постникова, проведя вечер у первого из них, где, между прочим, познакомились с купцом Поповым, хозяином кильдинских оленей, и кончив к тому времени все наши дела, приготовились мы ехать обратно, но, по неожиданному препятствию, могли это исполнить не прежде 2 часов ночи. Мещанин, хозяин дома, где нам была отведена квартира, решился ознаменовать такое радостное для него событие достойным его подвигом – напоить наповал как себя, так и всех наших людей. В первом успел он совершенно, и мы его уже более не видали, в последнем же только отчасти, однако ж мы долго собирали наших гребцов по разным углам города, долго должны были ждать, пока они пришли в состояние управлять веслами. Добрые и гостеприимные Кольские знакомцы наши воспользовались этим случаем, чтобы упрашивать нас отложить отъезд до другого дня; но наступление августа не позволяло нам терять ни минуты, и я непременно решился отправиться, к непритворному их неудовольствию.

Уездный город Кола лежит в самой вершине Кольского залива на выдавшемся к NW мысу, образуемом слиянием рек Тулома и Кола, из которых первая течет от S к N и омывает западный бок этого мыса, а последняя от SO к W, омывая северо-восточную сторону. По определению Румовского, наблюдавшего здесь в прошедшем столетии прохождение Венеры по Солнцу,[213] широта города 68°52′, долгота 31°01′ О от Гринвича. Мне нигде не случилось найти достоверного известия о начале Колы; но кажется, что она основана гораздо прежде 1533 года,[214] поскольку английские и другие мореходы в половине XVI века приходили уже в Колу, как в давно известное место. Она была сначала только волостью, при государе Петре Великом обращена в острог, а при учреждении наместничеств сделана окружным или уездным городом. Кола занимает пространство по берегу Колы в 450 сажен, а по берегу Туломы в 150 сажен. Строения в ней все деревянные, кроме одной каменной церкви. Улицы вымощены досками. На берегу Колы, около средины города, находится деревянная крепость, имеющая вид четырехугольника, с пятью башнями, пушки с нее в 1800 году, при последовавшем с Англией разрыве, были свезены в Соловецкий монастырь для усиления последнего. С тех пор стены крепости служат вместо ограды для соборной церкви, а башни обращены в магазины. Число жителей обоего пола, считая чиновников, граждан и мещан, доходит до 800 человек. Что касается наружной красоты города, то Кола немного чем уступает Холмогорам, Лодейному полю и многим другим городам: улицы чистые, дома довольно красивые, отчасти двухэтажные. Вид Колы с севера прекрасен: она стоит на возвышенном отрубистом берегу, от которого простирается обширная площадь, с трех сторон окруженная высокими горами; справа быстрая и величественная река Тулома.

Главный предмет промысла Кольских жителей есть рыба, именно треска и палтус. Ловлей ее они почти совсем не занимаются, но выменивают ее частью у российских же промышленников, к берегам Лапландии выезжающих, но более в норвежских портах Вадсе, Вардгоусе, Гаммерфесте и даже Тросене, куда они имеют право вывозить ежегодно до 2000 четвертей ржаной муки. Привилегия эта всемилостивейше дарована городу Коле, вместе с городами Кемью и Сумой, в вознаграждение за убытки, понесенные их торговлей во время последнего разрыва с Англией. Эти 2000 четвертей разделяются на всех граждан, смотря по состоянию каждого. Чтобы под видом этой привилегии суда других поморских мест и даже этих самых городов, сверх означенного количества, не могли вывозить муки за границу, приняты правительством все меры. Всякое судно, грузящееся мукой у города Архангельска, получает от особенного комитета при Архангельском гражданском губернаторе билет, в котором обозначается, за границу ли оно везет муку, или только на российский Мурманский берег, и какое именно количество четвертей. В первом случае идет оно свободно в какой угодно порт Норвегии, но в последнем должно предъявить свой билет которому-нибудь из судов Архангельской и Кольской таможен, из которых одна стоит на все лето в Трех островах, а три или четыре другие разъезжают по заливам между Святым Носом и Кольской губой и надзирают за судами, нагруженными мукой только для российской Лапландии, действительно ли они оставляют тут груз свой и точно ли все взятое в Архангельске количество, и кладут свои свидетельства на билетах. Коляне, нагрузив ладьи свои, отправляются в Архангельск, где привезенную рыбу променивают на другие потребные им предметы, и в ту же навигацию возвращаются в Колу. Они не опасаются отправляться из Архангельска даже и в октябре месяце. Которые не имеют ладей, пускаются и в открытых шняках, оплывают берега океана и Белого моря, выменивают у жителей семгу, отвозят ее в Архангельск и, наконец, тем же путем возвращаются в Колу.

Между тем как коляне таким образом бывают заняты, жены и дочери их также не остаются праздными. Они ездят в шняках по островам и сбирают морошку. На каждой шняке бывает обыкновенно один только молодой и проворный мужчина и от 12 до 20 женщин. Острова Карелинские, наиболее славящиеся морошкой, лежат милях в пяти к W от устья губы; но колянки ездят и далее в Мотовский залив и даже на Айновские острова, лежащие по западную сторону полуострова Рыбачий, где растет такая морошка, с которой ни вкусом, ни крупностью никакая другая сравниться не может. Айновская морошка сбирается в большинстве для высочайшего двора. Собранную ягоду кладут в анкерки и наливают самой холодной водой, прибавляют к ней стакан или два пенного вина, или только ополаскивая им прежде бочонок. Но морошка бывает вкуснее и сохраняется лучше, если заливать ее отваром спелых ягод, которые, естественно, к сохранению впрок не годятся.

Кольская губа под самым городом столь мелка, что самые малые суда только в полную воду туда могут проходить, а в малую остаются на обсушке. За полверсты от города глубина не более сажени. Река Кола в устье своем имеет в ширину 70 сажен и в верхнем конце города только 40 сажен и тут уже порожиста. Напротив того, Тулома судоходна на расстоянии верст 70, т. е. до самого истока своего из озера Нота. Ширина ее 100 сажен, глубина в устье 5 сажен, по берегам ее, в некотором расстоянии от устья, растет много хорошего соснового леса. Из этого явствует, что Тулома заслуживает несравненно больше внимания, чем Кола, и что справедливее бы было называть и город и залив по первой из этих рек, чем по последней. Прикладной час в Туломе, по наблюдениям капитана Бабаева в 1766 году, 6 часов, вода поднимается более сажени.

Четверг 1 августа. Начало обратного нашего пути из Колы было довольно неудачно: нашел прегустой туман; гребцы над веслами дремали, как и рулевой над рулем, – все следствие угощения нашего хозяина. Мы несколько раз становились на мель, несколько раз должны были ложиться на дрег[215] и к 7 часам утра едва с помощью отлива успели отъехать от города 12 верст и остановились на правом берегу, напротив устья реки Лавны, чтобы дать собраться с силами нашим людям. Окруженные туманом, подвергались мы два раза странным оптическим обманам. Раз увидели мы на камне огромную черную птицу, вышиной не менее аршина; приготовив ружья, стали мы подгребать к ней как можно осторожнее, чтобы не выпустить из рук такой редкости, но эта огромная птица вспорхнула перед самым носом, и мы увидели обыкновенную гагару. В другой раз встревожил нас большой, высунувшийся из воды саженях в 50 перед носом, покрытый травой камень; не успели мы положить руля на борт, как этот камень очутился под штевнем катера: это был пучок морской травы, находившийся от нас вместо 50 только в одной сажени.

Туман пал, и утро наступило великолепное. Люди наши спали в тундре между камнями, как убитые. Вдруг послышались женские голоса, и вслед затем пристала к нам целая лодка девушек: это были Кольские морошницы, возвращающиеся домой с весьма дурным успехом, потому что за целую неделю могли набрать не более трех анкерков морошки. Они расположились для отдыха возле нас, стали петь, плясать, и матросы наши, забыв и усталость и сон, пустились вместе с ними играть в горелки.

Выждав попутное течение, тронулись мы в два часа снова в путь и около 10 часов вечера прибыли благополучно на бриг, где между тем были окончены все дела, остававшиеся недовершенными.

Пятница 2 августа – суббота 3 августа. Приготовились совершенно к отплытию в море, а следующее утро с маловетрием между S и О снялись с якоря, но едва только поравнялись с устьем гавани, как встретили противный от NO ветер и вынуждены были возвратиться на старое место. Но за промедление это были вознаграждены посещением Постникова, ехавшего в Мотовский залив для разбирательства некоторых распрей, происшедших между тамошними лопарями и жителями Финмаркена из-за того, что последние зашли со своими стадами далеко на землю первых. Путешествие свое Постников совершал по лапландскому обычаю в открытой шняке, которую он, однако же, устроил по-своему. На корме сделана была накидка из обручей и парусины, под которой можно было по крайней мере сидеть и лежать спокойно и в укрытии от дождя. Пробыв у нас несколько часов, продолжал Постников свой путь; а в 5 часов снялись и мы с якоря со свежим от SO ветром и в 7 часов были уже вне залива. В 8 часов, определив пункт своего отшествия на широте 69°22′ и долготе 0°11′ от Екатерининской гавани, легли мы под всеми парусами на NOtO.

Кольский залив, называемый некоторыми совсем несправедливо рекой, принадлежит к тому роду заливов, который англичане называют Inlet или Firth. Северным пределом его можно считать линию, протянутую от мыса Выходной, лежащего по восточную, к острову Торосу, находящемуся по западную сторону устья. Отсюда простирается залив к югу на 8 миль, до острова Сальный; потом на SW 51/2 миль до мыса Великокаменного, на WSW1/2W 4 мили до мыса Мишукова, выдающегося от западного берега; и, наконец, на S 91/2 миль до города Колы. Ширина его до половины расстояния от устья равна постоянно одной миле, потом мало-помалу уменьшается до полумили. Он окружен высокими и крутыми берегами, которые на расстоянии 20 верст от моря покрыты только мхом, травой и изредка кустарником; далее же вверх березовыми и еловыми рощами.

Глубина в устье Кольского залива посередине 80-150 сажен, грунт – ил; под самыми берегами 15 и 20 сажен, милях в пяти от устья уменьшается до 40 сажен и продолжается так до мыса Великокаменный; от этого места до мыса Мишукова от 40 до 20 сажен. На всем этом пространстве оба берега приглубы и не имеют ни одного рифа. От Мишукова мыса на 4 мили до высоких Абрамовых гор, стоящих на западном берегу у самой воды, идет глубина посередине 13–10 сажен, и от западного берега отделяется на небольшое расстояние песчаная отмель. Против Абрамовых гор, саженях в 70 от берега, лежит каменный риф около кабельтова длиной, называемый Абрамовой косой; а от мыса Халдеева, против этого же места от восточного берега выдающегося, простирается песчаная отмель на полтора кабельтова, не доходящая до Абрамовой косы на 100 сажен. По обе стороны последнего рифа судам ходить можно; западный фарватер хотя и уже, но безопаснее, потому что с этой стороны можно держаться вплоть к берегу и, следственно, легче избегнуть рифа. От Абрамовой косы на три мили идет глубина от 10 до 4 сажен, отмелями, от обоих берегов простирающимися, и суживается фарватер до 300 сажен. Далее на милю до низменного мыса Элав, от западного берега выдающегося и большим крестом отличающегося, глубина 4–2 сажени; от этого мыса до города Кола расстояние немного более версты.

Кроме вышеупомянутых рек Колы и Туломы, вливается в Кольский залив одна только река Лавна. Она стекает с западного берега в 6 милях от города Кола. Пред устьем ее находится мелкая бухта, имеющая в окружности около полутора миль.

Оба берега Кольского залива образуют многие губы, которые от N к S лежат в следующем порядке: по западному берегу – Кислая, Сайдова, Оленья (выдающийся между двумя последними губами мыс называется Чеврай, он лежит от мыса, выходящего в трех милях на SW 43°), Пала, Екатерининская гавань, Пишкова и несколько других незначащих; по восточному берегу – большая Волоковая, Тювская, Антоньевская, Средняя, Сальная, Ваенская, Варламова, Грязная, Чернопузская, Рослякова и пр. Из всех этих губ, имеющих по большей части весьма хорошие гавани и якорные места для самых больших судов, известна нам обстоятельно одна только Екатерининская гавань. Прочие были описаны лет 80 тому назад, но до такой степени поверхностно, что даже не показаны ни в одной из них грунты. Мы не имели возможности пополнить недостатка этого, поскольку обязаны были поспешать к берегам Новой Земли, промедлив и без того уже более, чем надлежало бы у Лапландского берега. Но должно надеяться, что это рано или поздно будет исполнено.[216]

Екатерининская гавань называется также Корабельной или Корабельным урочищем, лежит в трех милях от устья Кольского залива и в 26 милях от города Кола. Она образуется с одной стороны материковым берегом, а с другой – лежащим вдоль него Екатерининским островом, южная оконечность которого соединяется с ним посредством рифа, осыхающего в малую воду. Длина острова и гавани 12/3 мили от NW к SO. Ширина гавани от 200 до 350 сажен, глубина в устье 28 сажен, грунт – песок с камнем; далее гавань уменьшается до 16 сажен, грунт-песок, иногда покрытый кораллом и камнем; на половине от устья 9 сажен, грунт – ил, еще далее увеличивается опять до 25 и 27 сажен; к берегам, которые чисты и приглубы, глубина уменьшается постепенно. Вдоль внешнего или северо-восточного берега Екатерининского острова, в расстоянии от 100 до 375 сажен, лежат три голых каменных острова Оленьи. Северо-западный из них, называемый Большим, имеет около двух миль в окружности; лежащие от него к SO Малый и Средний имеют в окружности 250 и 350 сажен; между ними и Екатерининским островом глубина только 9 футов.

Екатерининская гавань, как из вышесказанного явствует, открыта только от NW, но и отсюда закрыта она берегом, от губы Оленьей к NO простирающимся и отстоящим от устья гавани в 600 саженях. Нельзя вообразить стоянки безопаснее и спокойнее. Зайдя в гавань столько, чтобы достать глубину на 15 или 10 саженях, можно останавливаться везде: на средине ли, фертоинг или под берегом, ошвартовясь. Приходящим в нее на короткое время лучше всего становиться посреди гавани на 9 или 10 саженях глубины, хотя это место и уже прочих. Близость берега здесь не опасна, ибо на таком грунте никогда судно сдрейфовать не может, выгода же та, что можно сняться с якоря без шпринга, чего на большой глубине в узком месте сделать нельзя. Якоря располагать можно произвольно; лучше всего класть их по направлению течений, действующих по длине гавани.

Идя в Екатерининскую гавань с моря, от N, следует, приведя на S мыс Выходной, составляющий восточную оконечность входа в залив, править прямо на него. Поравнявшись с северной оконечностью острова Тороса, лечь между SSO и SO или на Малый, почти ровный с водой островок Ворониха, лежащий от мыса Чеврай на NtO в трех четвертях мили и издали похожий на лодку; потом, оставив мыс Выходной, от которого на небольшое расстояние протянулся риф, около мили слева, идти на S по самой средине залива. В правой руке окажется небольшой островок Седловатский, лежащий от мыса Чеврай на О в кабельтове и отличающийся от прочих берегов белесоватым своим цветом и крестом, стоящим посреди него на самом высоком месте. Несколько левее будут видны острова Оленьи, слившиеся вместе и заслоняющие Екатерининский остров, а еще левее и далее всех этих берегов – высоковатый, отрубистый островок Брандвахта. Между островами Оленьими и Седловатским обозначится залив, ведущий к Екатерининской гавани. Чтобы еще более быть в этом уверенным, нужно пеленговать устье большой Волоковой губы, и когда оно придет на SO, то середина этого залива будет на SW. Когда юго-восточная оконечность острова Седловатский придет на SW 30°, откроется в створе с ней малое, но весьма приметное отверстие, которое есть устье губы Палы. На это устье следует лечь, миновав остров Седловатский, правя, однако же, так, когда будешь меж этим островом и Оленьими, чтобы оставлять в равном расстоянии берега справа и слева. Когда большой Олений остров перейдет в SO четверть, станет открываться узкий и мелкий пролив, отделяющий его от Екатерининского; потом две небольшие заводи в последнем, а наконец, и наибольшее из всех их устье Екатерининской гавани, в которой таким образом никак нельзя ошибиться. Поравнявшись с серединой устья, правь прямо в гавань на SO и ложись на якорь, где заблагорассудится.

Идя в Кольский залив от О, следует плыть вдоль берега, держась от него в одной миле; миновав мыс Выходной, лечь между SSO и SO, следуя наставлениям, выше этого изложенным.

В Екатерининскую гавань можно идти не иначе, как с попутным ветром, и то довольно надежным: ибо лавировать нельзя по причине узости места и на якорь ложиться по неумеренной глубине, которая между Оленьими островами и Седловатским до 70 сажен доходит и против самого устья гавани имеет более 30 сажен, – это есть единственное неудобство этого места.

Наливаться водой весьма удобно в заводи, в юго-западном углу гавани находящейся, в которую стекает из озера ручей прекрасной воды. Подъехав с баркасом во время прилива к берегу, можно провести ватершланг от ручья до самых бочек. Можно здесь запасаться пресочной травой для скота, морошкой, которая по всем окрестным местам растет в изобилии, черникой и прочим. Но если понадобятся дрова, то должно посылать вверх по заливу верст за 20, где есть порядочные рощи; около Екатерининской же гавани леса, годного на дрова, нет.

Наблюдения, произведенные в Екатерининской гавани, показали:

Широту NW оконечности Екатерининского острова – 69°l3′28′′

Долготу О от Гринвича – 33°34′

Склонение компаса W – 1°31′

Наклонение магнитной стрелки – 76°24′

Прикладной час – 6°23′

Подъем воды в прилив – 10 футов

Прилив приходит в гавань с двух сторон: в северной половине ее от NW, а в южной от О и SO. Причины этому очевидны. Прилив, войдя в устье Кольского залива, огибает Екатерининский остров с обеих оконечностей; вода поднимается равно и в одно время в гавани и по восточную сторону рифа, соединяющего остров с берегом. Доколе риф не покроется водой, в вершине гавани не бывает почти никакого течения или весьма слабое от NW; когда же вода поднимется выше его, то струя прилива, огибающая остров с южной стороны, входит в гавань и производит течение к NW. Эти две противные струи, встречающиеся около середины гавани, произвели, по всей вероятности, небольшую глубину в этом месте; им же обязан, вероятно, своим происхождением и риф, преграждающий южное устье гавани.

Риф этот, на котором в сизигийные полные воды бывает от 8 до 9 футов воды, представляет удобства осматривать подводные повреждения судов. Рассказывают, что один английский купеческий бриг, шедший в Архангельск, получив на высоте Кольской губы сильную течь, зашел прямо сюда, стал на риф в полную воду, починил при отливе повреждение и со следующей водой продолжал свой путь. Заметим мимоходом, до какой степени сведущи английские мореходы в местных положениях, не только своих, но даже и чужих гаваней.

Берега как Екатерининского острова, так и прилежащего ему материка состоят из сливного крупнозернистого гранита, который по большей части опускается в море высокими и крутыми скалами. Некоторые места образуют, однако же, и пологости, так, например, восточный берег и северо-западная оконечность Екатерининского острова. Последняя в полную воду составляет отдельный островок. Ровные места покрыты тундрой, травой, а возвышенности довольно частым березовым и ивовым кустарником.

В почти самой вершине гавани на берегу Екатерининского острова находятся строения, начало которым положено в 1741 году, когда зимовала там эскадра, состоявшая из трех кораблей и одного фрегата. С тех пор и поныне эти строения известны под названием казарм. Впоследствии заведение это подарено было Беломорской компании, которая увеличила и привела его в порядок. В ее время состояло оно из многих магазинов, амбаров, погребов и одного весьма хорошего дома для приказчика. Вдоль берега сделаны были на террасах порядочные пристани и набережная. Тут зимовали обыкновенно суда этой компании, и был склад ее товаров. По уничтожении компании все заведение перешло опять в ведомство казны, предоставившей его в пользу мореходов, которым случится зайти в Екатерининскую гавань. При нас стены всех строений были еще в целости, но крыши, полы и окна большей частью уже не существовали; пристань также приходила в упадок. Но если рассудим, что при заведении этом нет почти никакого караула, то удивимся не упадку его, но более тому, что оно еще пришло не в совершенное разорение.

О прочих губах, прилегающих к Кольскому заливу, не можем мы, по вышеприведенной причине, ничего сказать. Остается только упомянуть, что по южную сторону острова Тороса есть хорошее якорное место при западных и южных ветрах.

Попутный ветер не переставал сопровождать нас и по выходе в море. Задержанные ветрами и разными другими препятствиями у берегов Лапландии даже до августа месяца, должны мы были теперь возможно поспешать к Новой Земле. Необходимость эта заставила меня отложить намерение, которое я сначала имел употребить дня два или три на обозрение берега, от Кольского залива к W простирающегося, который, в чем я имел много причин быть уверенным, на всех картах изображен был весьма неверно. По этой же причине должен я был оставить неисполненным пункт инструкции Государственного Адмиралтейского Департамента, относящийся к острову Витсен. Мне казалось непозволительным терять время на искание острова, который я считал несуществующим.

В то время не читал я еще сочинения бургомистра Витсена и, следовательно, не знал настоящего происхождения острова, носившего его имя:[217] ибо ни в какой другой истории путешествий на Север не находил я ни малейшего о нем сведения. Но именно это молчание о нем историков заставило меня сомневаться в его существовании. Вот что сказано было в моем журнале: «на одной только карте, а именно, приложенной к описанию северных рыбных промыслов,[218] нашел я замечание, что остров этот открыт в 1688 году, но в тексте о нем ни разу не упоминается. В почтенном древностью своей голландском Зеефакеле над островом Витсен изображен корабль, а возле него шлюпки, гонящиеся за китом. Это делает вероятным, что какой-нибудь из китоловных кораблей, которые около 1688 года не ограничились еще Шпицбергеном и Баффиновым заливом, но простирали поиски свои гораздо далее к востоку, приняв туман за землю, что, как известно, в высоких широтах весьма часто случается, по возвращении в Голландию сообщил мнимое открытие соотечественникам своим и назвал его, может быть, в честь существовавшего в то время бургомистра Витсена». Итак, догадка моя о происхождении этого острова была довольно удачна. Но еще убедительнейшим доказательством несуществования острова Витсен казалось мне то, что он неизвестен промышленникам нашим, которые, отправляясь на Новую Землю всегда почти от Семи островов, проходят по тому самому месту, где он показывался, и что ни лейтенант Лазарев в 1819 году, ни мы в 1821 году, находясь несколько раз весьма близко к нему, не видели ни земли, ни признаков ее.

Четверо суток плыли мы весьма успешно, не встречая ничего достойного примечания, в разные времена видели несколько пучков морской травы и несколько чаек. Погода все время не весьма нам благоприятствовала. Но с вечера 6 августа сделалось еще хуже; нас окружил густой туман с мокротой.

Среда августа. Вскоре после полудня заштилело. Расстояние до Новой Земли было уже невелико, и мы могли бы ее видеть, если б тому не препятствовал густой туман. На счет встречи льда соблюдали мы обыкновенные осторожности, хотя ничто не предвещало его близости. В этом отношении приближались мы к берегам Новой Земли довольно уверенно: ибо в необыкновенную теплую и бурную зиму, какова была прошедшая во всем Северном полушарии,[219] не могло его образоваться около берегов весьма много, необычно же ранняя весна скоро должна была истребить и последний.

Четверг 8 августа. Около полуночи опять ветер от S, а в час пришли мы уже на глубину 30 сажен. Это доказывало близость берега, но густой туман, ограничивавший наш горизонт расстоянием, не большим полумили, не допускал его видеть и вынудил нас лечь в дрейф. В пятом часу проглянула сквозь туман частица берега; мы тотчас легли к востоку и уже готовы были опять повернуть в море, по причине густейшего тумана, как вдруг стало прочищаться; вскоре берег Новой Земли открылся весьма ясно. Примечательная гора, лежащая на 73° широты, которая открылась нам первая в прошедшем году, усмотрена нами и теперь прежде прочих пунктов, почему и названа Первоусмотренной. Губу, по южную ее сторону вдающуюся в берег, против самого устья которой мы теперь находимся, Смиренников (служивший опять на нашем бриге) тотчас узнал, объявляя не сомневаясь, что это губа Безымянная, в которой он сам бывал неоднократно. В прошлом году не мог он узнать ее за дальностью. На моей карте была она обозначена под настоящим своим названием, к каковой догадке привели меня карта и виды штурмана Поспелова. В устье губы Безымянной лежит остров, за которым в случае противного ветра промышленники иногда останавливаются, но настоящего становища тут нет. Подойдя к берегу на расстояние около трех миль, спустились мы вдоль него к N и вскоре поравнялись с другой губой, по северную сторону Первоусмотренной горы находящейся, которой следовало быть Грибовой. Таковой признал ее и Смиренников; но так как она имела некоторое сходство в положении с Маточкиным Шаром и мы сверх того не уверены были в своей широте, ибо несколько уже дней не имели обсерваций, то, чтобы не оставить в этом случае никакого сомнения, послан был штурман ее осмотреть. Он возвратился вскоре после полудня, удостоверясь, что это действительно губа Грибовая. В устье ее глубина была 5 и 6 сажен, грунт – плита; далее в море на 15 и 20 саженях грунт – мелкий камень, а на 30 и 35 саженях, где, между тем, бриг лавировал, имели мы жидкий ил.

Отсюда продолжали мы плавание к Маточкину Шару, который теперь уверены были найти. В полдень обсервованная широта 73°6′, долгота по хронометрам от Екатерининской гавани 19°37′О. Мы не могли сделать достоверного сравнения между этой долготой и показанной пеленгами, поскольку карта наша была основана на долготе Архангельска, которой, по известным причинам, не могли мы доселе сличить непосредственно с долготой Екатерининской гавани. Следуя вдоль берега, имели мы удовольствие видеть, что карта наша в главных частях верна, хотя обстоятельства прошлого года и не весьма благоприятствовали описи. Мы не сводили труб с берега, нетерпеливо ожидая увидеть Маточкин Шар – предмет прошлогоднего нашего недоумения, и, наконец, около 4 часов увидели малый, низменный, беловатый островок Паньков, лежащий под самым берегом. Смиренников, живший на нем целое лето, весьма обрадовался старому своему знакомцу. Несколько левее островка открылся мыс Столбовой и, наконец, большой, но невысокий островок Митюшев. По этим приметам нельзя было не узнать Маточкина Шара. В 8 часов находились мы уже в самом его устье. Островок Серебряный был виден весьма хорошо, и мы скоро надеялись положить якорь в проливе; но ветер совершенно утих, а немного спустя сделался противный. Я хотел было послать шлюпку, чтобы точнее его обозреть, но густой мрак, который начал покрывать берега, заставил меня отложить это намерение. Между тем стремительное падение барометра, предвещая бурю или ненастье, делало опасным оставаться долее окруженным берегами; почему и решился я, оставив исследование Маточкина Шара до другого времени, продолжать путь к северной конечности Новой Земли.

Теперь открылась ясно причина, отчего мы в прошлом году не могли узнать Маточкина Шара. Горы, подходящие к самым его берегам, равно как и мысы Черный и Бараний, образующие собственно вход в пролив, створяясь между собой, столь совершенно его заслоняют, что, находясь даже у мыса Столбовой, ни по чему нельзя воображать, что имеешь перед собой пролив около 100 верст длиной. Не имея видов, можно бы его узнать по одному только островку Панькову; но расстояние наше от берега не позволяло нам тогда его видеть. Впрочем, мыс