/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Лекарство от скуки

Монреальский синдром

Франк Тилье

Любитель «ужастиков» ослеп, посмотрев старую короткометражку. За странным фильмом охотятся безжалостные убийцы, а тем временем неподалеку от Гавра обнаружены пять трупов с распиленными черепами. Два следа ведут к одному преступлению, и смертельно опасное расследование навсегда соединит двух очень разных людей — комиссара Шарко и лейтенанта полиции Люси Энебель…

Франк Тилье

Монреальский синдром

Моим близким

1

Быть там первым.

Он отправился в дорогу, едва увидев на рассвете объявление, и одолел двести километров, отделявших лилльский пригород от Льежа, за рекордное время.

Продается коллекция старых (30-е годы и позже), немых и звуковых, фильмов на шестнадцати- и тридцатипятимиллиметровой пленке. Представлены все жанры, есть короткометражные и полнометражные ленты. Свыше 800 бобин, из которых 500 — шпионские фильмы. Цена по договоренности…

Объявления подобного рода на обычном, неспециализированном сайте — все-таки большая редкость. Обычно владельцы киноколлекций торгуют ими на ярмарках типа аржантейской или продают оптом на одном из интернет-аукционов, а тут… а тут ее, похоже, сбывают с рук, будто старый холодильник. Хороший знак — такое объявление!

Добравшись до самого центра бельгийского города, Людовик с трудом припарковался, сверил номер дома, перед которым поставил машину, с указанным в объявлении, и пошел знакомиться с владельцем, Люком Шпильманом. Ага. На вид лет двадцать пять, «конверсы», очки для серфинга, булловская футболка, ну да, конечно, и пирсинг. Немного, кое-где, но есть.

— Значит, вы приехали за фильмами. Пойдемте, они на чердаке.

— Я первый?

— Другие не задержатся, с утра уже было несколько звонков. Вот не думал, что все пойдет так быстро.

Людовик шел следом за молодым человеком. Типично фламандское жилье — теплые цвета, темный кирпич, все комнаты расположены вокруг лестничной клетки, в кровле над ней — широкое окно…

— А почему вы решили избавиться от этих старых фильмов?

Людовик тщательно подбирал слова: избавиться, старые… По существу, он уже начал торговаться.

— Вчера умер мой отец. Он никогда и никому не говорил, что делать дальше с этими бобинами.

Хм… Еще не похоронили, а уже отбирают у усопшего патриарха его добро, думал Людовик. Хотя… хотя какой смысл этому дурачку сыну хранить двадцать пять килограммов пленки, когда можно собрать в тысячу раз больше изображений, которые будут весить в тысячу раз меньше. Несчастное потерянное поколение…

Лестница у них до того крутая, того и гляди, шею свернешь. Оказавшись на чердаке, Шпильман включил свет — жалкую маломощную лампочку. Людовик улыбнулся, его сердце коллекционера забилось быстрее. Вот они, вот они все — прекрасно защищенные от естественного света… Разноцветные коробки, уложенные на стеллажах в стопки по двадцать штук. Здесь немножко сквозит — и ах как сладко пахнет пленкой… До верхних полок можно добраться с помощью стремянки на колесиках. Людовик подошел поближе. С одной стороны фильмы на тридцатипятимиллиметровой пленке, тяжелые, объемистые коробки, с другой — шестнадцатимиллиметровые, к ним у него особый интерес. На каждой крышке — этикетка, все так аккуратно сложено… Отличное хранилище! Вот классика немого кино, вот французские ленты золотого века кинематографа, и действительно — больше всего шпионских: судя по объявлению, они составляют больше половины коллекции Шпильмана. Людовик взял в руки одну из коробок. «Самый опасный человек в мире» — фильм Джона Ли Томпсона о ЦРУ и коммунистическом Китае. Полная нетронутая копия, защищенная при хранении от света и влаги, как вина лучших лет. Тут в коробках есть даже лакмусовые бумажки, чтобы не пропустить, если пленка вдруг начнет окисляться. Людовик с трудом сдерживал волнение. Одному только этому сокровищу, на его взгляд, цена на рынке не меньше пятисот евро.

— Ваш отец был помешан на шпионских фильмах?

— Не то слово — помешан! Вы еще не видели его библиотеку! Книги — сплошь по теории заговора и тэ дэ, и тэ пэ. Сильно смахивает на навязчивую идею, да?

— А сколько вы хотите за бобину?

— Я порылся в Интернете. По-хорошему надо брать за каждую по сотне евро. Но я-то хочу сбыть все это поскорее — мне нужно место, стало быть, можем поторговаться.

— Очень надеюсь.

Людовик продолжал шарить по полкам.

— Наверное, у вашего отца был и проектор, и кинозал?

— Конечно. Скоро я все там переоборудую. Выкину старье, прикуплю самое современное: жидкокристаллический экран, домашний кинотеатр последней модели… А здесь, на чердаке, устрою музыкальную студию.

Людовику тошно было слушать — что за парень, ни малейшего уважения к прошлому! Он переместился правее, подвигал стопки, насладился благоуханием пленки… Тут были Гарольд Ллойд, Бастер Китон, чуть подальше — такие фильмы, как «Гамлет» и «Капитан Фракасс». Ему хотелось бы купить все, но зарплата в Фонде социального страхования и необходимость ежемесячно платить за сайт знакомств и Интернет вообще, за кабельное и спутниковое телевидение не позволяли такой роскоши. Ну и, значит, надо будет выбирать.

Он подошел к стремянке, и Люк Шпильман тут же предупредил:

— Будьте осторожны! Именно с нее мой отец упал и раскроил себе голову. Вообще-то заниматься подобной акробатикой в восемьдесят два года — это…

Людовик поколебался, но тем не менее полез наверх, думая о старике, обожавшем свои фильмы до такой степени, что умер из-за них. Поднявшись настолько высоко, насколько смог, Людовик продолжил отбор. Позади «Письма из Кремля», в невидимом поначалу ряду, он обнаружил черную коробку без этикетки. Пытаясь сохранить равновесие, достал ее, открыл. Внутри оказался короткометражный (судя по диаметру бобины) фильм — десять, максимум двадцать минут проекции. Возможно, это фильм потерянный, забытый, уникальный, а новому владельцу так и не удалось его опознать. Людовик спустился, держа в руках коробочку, положил ее на стопку из девяти уже отобранных культовых фильмов. Именно такие анонимные картины делают просмотр особенно занимательным.

Он повернулся к наследнику коллекции, изо всех сил стараясь казаться спокойным, хотя сердце забилось сильнее:

— К сожалению, большая часть ваших фильмов ничего особенного собой не представляет. Все как везде, стандартный набор. А кроме того… вы чувствуете, чем пахнет?

— А чем пахнет?

— Уксусный такой запах — ощущаете? Пленка уже затронута кислотой, короче, ей грозит гибель. Причем скоро.

Молодой человек шагнул вперед и втянул носом воздух.

— Вы уверены?

— Более чем уверен. И готов избавить вас хотя бы от этих десяти коробок. Тридцать пять евро за штуку, идет?

— Полсотни.

— Сорок.

— Ладно, согласен…

Людовик подписал чек на четыреста евро, протянул Шпильману. Отъезжая, он увидел машину с французскими номерами, водитель которой искал место для парковки.

Тоже, наверное, покупатель. Слетаются вороны.

Людовик вышел из своей личной проекционной и, не забыв захватить из холодильника бутылку пива, выбрал одно из обитых искусственной кожей двенадцати кресел в стиле пятидесятых. Он купил эти кресла, когда закрыли маленький кинотеатр «Рекс», который находился в двух шагах от его дома, оборудовал на вид такой же, как там, кинозал в подвале дома и окрестил этот кинозал «мое карманное кино». Откидные сиденья, невысокие подмостки, экран из специальной ткани со стеклянными микросферами, проектор Tri-Film Heurtier, рассчитанный на узкую пленку, — здесь было все. Да, в сорок два года у него было все, чего хотелось, кроме подруги, которую он обнимал бы во время просмотра «Унесенных ветром». Подруги не было, и пока что поиски ее на этих чертовых сайтах знакомств приводили только к неудачам или, в лучшем случае, к мимолетным интрижкам.

Было почти три часа ночи. Перекормленный шпионскими и военными кадрами, он завершил свой нескончаемый сеанс неведомо каким чудом сохранившейся безвестной короткометражкой. На вид это явно была копия, но такие вот безымянные фильмы иногда оказывались истинными сокровищами, а если повезет, то и утерянными шедеврами знаменитых кинематографистов: Мельеса, Уэллса, Чаплина. Людовик — как истинный коллекционер — очень любил помечтать. Когда он высвободил ракорд бобины, чтобы засунуть его в проектор, оказалось, что на ленте написано: «50 кадров в секунду». Такое редко увидишь, обычная-то скорость — 24 кадра в секунду, этого вполне достаточно, чтобы создать на экране иллюзию движения. Он пожал плечами и переключил скорость воспроизведения проектора, чтобы увидеть все так, как было задумано автором. Не хватало еще смотреть фильм замедленно…

Очень скоро белизна экрана уступила место темному мутному изображению. Никакого названия, никаких титров. Только внезапно появившийся в правом верхнем углу экрана на том же мутно-темном фоне белый кружок. Людовик сначала даже подумал, что это дефект пленки, так нередко бывало со старыми бобинами.

И тут начался фильм.

Пытаясь подняться из подвала на первый этаж, Людовик свалился мешком.

Он больше ничего не видел, даже с включенным светом.

Он ослеп.

2

Резкий телефонный звонок — и сон Люси Энебель как рукой сняло. Она встрепенулась в кресле, схватила мобильник:

— Алло…

«Алло» прозвучало тускло. Люси глянула на часы — всего-то полпятого утра, даже четыре двадцать восемь. Посмотрела на Жюльетту с воткнутой в правую руку иглой — дочери круглосуточно капали раствор глюкозы: вроде бы девочка сладко спит.

А голос с той стороны дрожал:

— Алло-алло, кто это?

Люси откинула назад длинные светлые волосы, она еле сдерживалась: только-только удалось заснуть, ей-богу, странное время для розыгрышей.

— Вообще-то представиться следовало скорее вам! Вы знаете, который час?

— Людовик… это Людовик Сенешаль… А это… это Люси?

Она тихонько вышла из комнаты в больничный коридор, освещенный лампами дневного света, зевнула, одернула пижамную рубашку — надо же выглядеть поприличнее. Вдали слышался плач новорожденных, казалось, плач этот стелется вдоль стен. Тишина в педиатрическом отделении — не более чем химера.

На то, чтобы разобраться, кто это звонит посреди ночи, понадобилось несколько секунд. Людовик Сенешаль?.. A-а, они пересеклись на сайте знакомств, после нескольких недель беспрерывных разговоров в чате встретились в одном из лилльских кафе и в конце концов расстались из-за того, что «не сошлись характерами». Их хватило тогда всего на семь месяцев.

— Людовик? Ты? Что случилось?

Люси услышала звон стекла — как будто стакан, упав на пол, разбился.

— Необходимо, чтобы кто-то ко мне приехал. Надо, чтобы…

Он задыхался, еле выговаривал слова, похоже, его охватила паника. Люси постаралась успокоить собеседника, предложила говорить тише: может, так будет легче.

— Не знаю, что случилось, Люси! Я был в своем «карманном кинотеатре», смотрел фильм и… Послушай, послушай, я больше ничего не вижу. Я включил полный свет, но это не помогло. Думаю, это… думаю, я ослеп. И номер набрал случайный, даже не набирал — просто ткнул куда попало…

Ну да, конечно, это вполне в духе Людовика Сенешаля — смотреть кино в четыре утра! Потирая ноющую поясницу, Люси принялась ходить туда-сюда вдоль широкого окна во двор, где располагалась группа клиник Лилльского университетского медицинского центра. Господи, как спину-то ломит — наверняка из-за этого чертова кресла с его дурацкой спинкой! Впрочем, и тело в тридцать семь лет куда как менее выносливо, чем раньше.

— Сейчас пришлю тебе скорую.

Наверное, Людовик ударился головой. Травма черепа или рваная рана способны спровоцировать такую симптоматику, и осложнение может стать фатальным.

— Пощупай голову и оближи пальцы — убедись, что нигде не кровит. Ну, что нет крови ни на голове, ни на висках, что из носу кровь не течет. Если кровь есть, приложи лед, замотай полотенцем. Скорая привезет тебя в одну из здешних клиник, и я смогу тебя навестить. Только не вздумай ложиться, оставайся на ногах. Адрес у тебя тот же?

— Да. Пожалуйста, скорее! Пожалуйста!

Она отключилась и рванула в приемный покой отделения скорой помощи, где попросила отправить к Людовику машину. В эти июльские отпускные дни события разворачивались слишком уж круто. Ее восьмилетняя дочка только что подцепила вирусный гастроэнтерит. Такого почти никогда не случается в разгар лета, просто жуткая невезуха… И эта болезнь — прямо как торнадо! Налетела на девочку — и вот тебе всего-то за двадцать часов полное обезвоживание! А Жюльетта при этом не может есть, не может пить — даже воды глотнуть не может. Врачи говорят, что бедняжке придется долго лежать в больнице, нужен покой, тщательный уход и искусственное питание. Ну и малышка не смогла поехать с сестрой Кларой в свой первый летний лагерь, а близнецы так тяжело переносят разлуку…

Люси облокотилась на подоконник. Глядя на вращающийся на крыше машины скорой помощи проблесковый маячок, она думала, что хоть в центральном комиссариате, хоть вне его, хоть во время отпуска, хоть в рабочее время жизнь всегда найдет способ одарить ее полной мерой дерьма.

3

Несколькими часами позже в двухстах километрах от Лилля глава Центрального управления по борьбе с преступлениями против личности Мартен Леклерк вглядывался в трехмерное изображение человеческого лица на экране «Мака». Он ясно видел мозг и еще несколько приметных зон: кончик носа, наружную поверхность правого глаза, козелок левой ушной раковины… Указывая на зеленое пятно, расположенное в верхней извилине левой височной доли мозга, Леклерк спросил:

— Стало быть — что? Оно появляется каждый раз, как я с тобой заговариваю?

Одетый в шапочку со ста двадцатью восемью электродами комиссар Франк Шарко, полулежа в гидравлическом кресле, глядел в потолок и не шевелился.

— Это центр Вернике, его задача — восприятие услышанного. Что у тебя, что у меня: стоит прозвучать чьему-то голосу — туда приливает кровь. Оттого там и появляется цветное пятно.

— Впечатляет…

— Не больше, чем твое присутствие здесь, рядом со мной. Может, ты и не помнишь, Мартен, но я приглашал тебя к себе выпить по стаканчику. Именно к себе. Потому что здесь, кроме их гнусного пойла, называемого «кофе», никому ничего не светит.

— Слушай, твой психиатр ничего не имел против того, чтобы я присутствовал на сеансе, да ты и сам мне это предложил. У тебя что, провалы в памяти?

Шарко опустил на металлические подлокотники кресла большие ладони, и обручальное кольцо звякнуло. Сколько уже недель продолжаются эти сеансы ремонта его мозгов, а ему так и не удается расслабиться.

— Ну а чего ты хочешь-то? Зачем пришел?

Глава Центрального управления выглядел усталым, потирал пальцами виски. За двадцать лет, которые эти двое проработали в аппарате министерства внутренних дел, черных дней было немало, и они не раз видели друг друга в более чем паршивом состоянии. Когда случались особенно ужасные преступления, когда происходило что-то нехорошее в семье и когда возникали проблемы со здоровьем.

— Дело было два дня назад. В какой-то дыре между Гавром и Руаном. Нотр-Дам-де-Граваншон, ничего себе названьице, верно?.. Да ты наверняка слышал в теленовостях о трупах, вырытых на берегу Сены…

— Что-то такое, связанное со стройкой, с прокладкой трубопровода?

— Ну да. Представляешь себе, сколько радости для журналюг? Они уже были там из-за стройки, понаделавшей шума, и вдруг — такой подарок… В общем, в этой самой дыре обнаружены пять трупов с распиленными черепами. Руанская полиция в содружестве с местной жандармерией занялась этим делом, тамошний прокурор собрался было отправить туда ребят из аналитической группы,[1] но не вышло: дело в конце концов передали нам. Честно говоря, меня, в отличие от журналюг, все это совершенно не радует: лето только началось — и на тебе, такая мерзость.

— А Девуаз что?

— Увяз в одном деликатном деле, требующем особого внимания, не могу его отрывать. А Бертоле в отпуске.

— Можно подумать, я не в отпуске!

Леклерк поправил узкий галстук в полоску.

За плечами полвека, на плечах костюм из синтетики, обут в начищенные башмаки, лицо осунувшееся, с резкими чертами — сразу видно: большая шишка из уголовной полиции во всем своем великолепии…

Лоб начальника Центрального управления покрылся испариной, и он вытер платком капельки пота.

— Ты единственный, кто сейчас на месте. И потом, они там с женами, с детьми… Черт, ну ты же сам знаешь, как это бывает…

Они замолчали, и тишина повисла какая-то свинцовая. Жена, дети… Мячики на пляже, смех, теряющийся в волнах… Все это теперь так далеко, так туманно… Шарко повернул голову к монитору, на котором демонстрировалась активность его мозга в реальном времени, его мозга — старого, пятидесятилетнего органа, переполненного мраком. Двинул подбородком, призывая Леклерка следовать в направлении его взгляда. Несмотря на то что слов не прозвучало, слева, наверху височной доли, высветилась зеленая зона.

— Знаешь, почему светится? Потому что сейчас, вот прямо сейчас, она говорит со мной…

— Эжени?

Шарко кивнул. Леклерк почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Увидишь, как мозг твоего комиссара реагирует на слова, когда мимо даже муха не пролетала, — невольно покажется, что в комнате, где-то совсем рядом с тобой, призрак.

— Ну и что же она тебе говорит?

— Она велела, чтобы в следующий раз, когда пойду за продуктами, купил соус-коктейль и засахаренные каштаны. Она обожает эти дурацкие засахаренные каштаны. Прости, еще пара секунд…

Шарко закрыл глаза, сжал губы. Он везде, всегда видит Эжени и слышит ее. На сиденье своего старенького «Рено-21». Ночью, когда ложится спать. Сидящую по-турецки и наблюдающую, как маленькие вагончики ездят по рельсам. Два года назад Эжени часто показывалась в компании негра по имени Вилли, не выпускавшего изо рта «кэмел» или сигарету с марихуаной. Зараза куда хуже девочки, этот негр был совершенно уже невыносимым, потому что орал как резаный и все время размахивал руками. Лечение помогло, но частично: антилец пропал, зато девчонка так и приходит постоянно, неистребимая, как вирус.

Зеленая зона на экране «Мака» продолжала светиться еще несколько секунд, потом начала постепенно гаснуть. Шарко снова открыл глаза и посмотрел на шефа с усталой улыбкой.

— А ведь ты, старина, наслушавшись, какую чушь несет твой комиссар, в конце концов пошлешь его куда подальше…

— С чего бы? Это тебе ничуть не мешает, ты вполне справляешься с работой и распутываешь любые дела. Я бы даже сказал, что иногда у тебя получается лучше прежнего.

— Скажи это лучше Жослену, угу? А то наш общий шеф совсем уже меня затрахал. Такое ощущение, будто он только и мечтает, чтобы я подох.

— Ну, с начальниками всегда так: новая метла чисто метет, главное — навести порядок, остальное не считается.

Явился наконец профессор Бертовски из психиатрической службы Сальпетриер, а с ним — его нейроанатом.

— Ну что, месье Шарко, начнем?

Месье Шарко… С тех пор как он узнал, что слово «Шарко» — часть названия болезни, при которой последовательно отмирают все мышцы, собственная фамилия стала казаться ему странной. Да-да, так ведь и называется «болезнь Шарко». Как будто все болезни в мире случаются по его вине.

— Начнем…

Бертовски порылся в папке с историей болезни — он не расставался с этой папкой.

— Судя по тому, что я здесь вижу, характерные для паранойи эпизоды с бредом преследования стали очень редкими. Сохранились, правда, следы подозрительности, но в целом результат превосходный, превосходный… А как у нас с видениями?

— Бывают, и помногу. Не знаю, может быть, потому, что я сижу взаперти в своей квартире, но ни дня не проходит без визита Эжени. Большей частью девчонка задерживается у меня всего на две-три минуты, тем не менее вынести ее просто невозможно! И одному богу известно, сколько килограммов засахаренных каштанов она заставила меня купить с прошлого раза.

С Шарко стали снимать шапочку с электродами, и Леклерк предпочел отступить в глубину комнаты.

— Что — много стрессов в последнее время? — спросил врач.

— Да нет, в основном — жара.

— Ваша профессия не способствует лечению. Нам стоило бы сократить промежутки между сеансами. Думаю, каждые три недели — это будет отличное компромиссное решение.

Закрепив голову Шарко двумя белыми лентами, нейроанатом подвел к его макушке инструмент в форме восьмерки: с помощью этого инструмента магнитные волны направлялись в определенный участок головного мозга. Прицел был на нейроны, которые сами, словно микромагниты, реагировали на приближение «восьмерки» и выстраивались в другом порядке. Транскраниальная магнитотерапия позволяла если не искоренить совсем галлюцинации, вызываемые шизофренией, то хотя бы резко снизить частоту их появления, но главная трудность для врача состояла здесь в том, чтобы найти правильное место. Зона, куда следовало направлять магнитную волну, занимает на черепе всего несколько квадратных сантиметров, а ошибка в один-единственный миллиметр способна привести к тому, что пациент ad vitam aeterman[2] будет мяукать или воспроизводить алфавит наоборот, от конца к началу.

Шарко полулежал с повязкой на глазах, единственное, что от него сейчас требовалось, — не шевелиться. Теперь единственным, что слышалось в комнате, было потрескивание, с каким исходили из генератора короткие импульсы магнитного поля с частотой в один герц. Шарко не ощущал ни малейшей боли, эта магнитотерапия даже не казалась ему неприятной, только при мысли о том, что десять лет назад для лечения того же назначались сеансы электрошока, делалось страшно.

Все прошло без проблем. Еще тысяча двести импульсов — что-то около двадцати минут, — и полицейский встал. Тело малость затекло, но это ничего, это скоро пройдет. Он поправил безупречную сорочку, провел рукой по остриженным ежиком темным волосам. Надо же так вспотеть… Впрочем, при такой жаре и с избытком веса, неизбежным, если принимаешь зипрексу[3] неудивительно. Сейчас, в начале июля, когда температура снаружи зашкаливает, даже кондиционеры работают с трудом.

Он записал дату следующего сеанса, поблагодарил психиатра и вышел из кабинета.

Леклерка он обнаружил в конце коридора у кофейного автомата. Несколько минут наблюдения за процедурой оказались для начальника управления по борьбе с преступлениями против личности тяжелым испытанием, ему захотелось курить.

— Сногсшибательно в буквальном смысле — видеть, что они вытворяют с твоей черепушкой!

— Обычное дело. Для меня это все равно… все равно что сидеть под сушкой в парикмахерской.

Шарко улыбнулся и поднес к губам пластиковый стаканчик.

— Ну давай, выкладывай. Расскажи о деле подробнее.

Они медленно двинулись к выходу.

— Пять жуткого вида трупов, зарыты на двухметровой глубине. По первому впечатлению, четверых уже хорошенько обглодали черви, но пятый в относительно приличном состоянии. У всех отсутствует верхушка черепа — как будто отпилили.

— И что они сами там думают насчет всего этого?

— А ты как считаешь? Провинциальный городок, в котором, должно быть, самое серьезное правонарушение — не рассортировать как положено мусор. Тела были захоронены несколько недель, если не месяцев назад, никто ничего не видел и не слышал, расследование обещает быть сложным, и, думаю, в команде не помешает психолог, аналитик поведения. Ты будешь делать все как обычно, не больше и не меньше. Соберешь информацию, встретишься с нужными людьми, со всем остальным управимся из Нантерра. Всех делов дня на два, на три. После чего ты сможешь заняться своими вагончиками или чем угодно, а я… я сделаю то же самое. Не хочу растягивать это надолго, мне в ближайшее время нужно сматываться.

— Вы с Катей собираетесь в отпуск?

Леклерк поджал губы.

— Пока не знаю. Это зависит от…

— От чего?

— От многих обстоятельств, которые касаются меня одного.

Шарко промолчал. Когда друзья вышли за двери клиники, их обдало волной горячего воздуха. Комиссар, сунув руки в карманы льняных брюк, обернулся и посмотрел на длинное здание из белого камня, на купол, сверкающий под безжалостным солнцем. Здание, которое в последние годы стало для него вторым после рабочего кабинета родным домом.

— Знаешь, я побаиваюсь возвращаться к работе. Так уже все это далеко…

— Ничего-ничего, ты быстро восстановишься.

Шарко помолчал еще немножко, казалось взвешивая все за и против, и пожал плечами:

— Ладно, хрен с ним! Я настолько прилип к креслу задницей, что она уже сама принимает форму кресла. Скажи им, что буду на месте ближе к вечеру.

4

Когда врач из скорой, который занимался в клинике Салангро Людовиком Сенешалем, подошел к Люси, она как раз допивала кофе. Эскулап был высоким брюнетом, с тонкими чертами лица и великолепными зубами, в других обстоятельствах она бы наверняка на него запала — ее тип мужчины. На кармашке чересчур свободного для этого стройного красавца халата Люси прочитала: «Доктор Л. Турнель».

— Так что с ним, доктор?

— Никаких ранений, ничего похожего на кровоподтек, стало быть — ничего указывающего на травму. Офтальмологическое исследование не обнаружило ни малейшей патологии. Глазное дно в порядке, глазные яблоки подвижны, фотомоторные рефлексы нормальные, зрачок сокращается как положено. Но при этом Людовик Сенешаль ничего не видит.

— Тогда что же это за странная болезнь?

— Мы проведем более полное обследование, особенно надеемся на МРТ — вдруг покажет опухоль мозга.

— Разве от опухоли слепнут?

— Если она распространяется на зрительную хиазму, то слепнут.

Люси с трудом сглотнула. Людовик стал для нее всего-навсего далеким воспоминанием, но все-таки она разделила с ним семь месяцев жизни.

— А это можно вылечить?

— Зависит от величины опухоли, от ее расположения, от того, злокачественная она или доброкачественная. Я предпочел бы не ставить диагноз до сканирования. Если хотите, можете навестить вашего друга, он в палате двести восемь. — Прежде чем быстрым шагом удалиться, доктор пожал ей руку. Рукопожатие оказалось крепким.

Люси не хватило мужества одолевать ступени лестницы, и она решила подождать лифта. Две бессонные ночи в педиатрии, две ночи с плачем и рвотами, совершенно ее опустошили — не осталось ни капли энергии. К счастью, днем приходила мать и отпускала ее, чтобы она могла хоть немножко соснуть.

Она тихонько постучала в дверь и зашла в палату. Людовик лежал на кровати, уставившись в потолок. Люси почувствовала комок в горле: Сенешаль совсем не изменился… Конечно, еще маленько облысел, но лицо такое же круглое и мягкое, какое ей приглянулось, когда она впервые его увидела на сайте знакомств. Лицо сложившегося человека.

— Людовик, это я, Люси…

Он, услышав голос, повернул голову, но взгляд его оказался направлен не на нее — на стену напротив. Люси поежилась, растерла плечи. Людовик попытался улыбнуться:

— Можешь подойти ближе. Я не заразный.

Люси сделала несколько шагов и взяла его за руку:

— Все будет хорошо.

— Как странно, что набрался именно твой номер, а? Ведь мог бы получиться любой другой…

— И еще более странно, что я оказалась именно там, где нужно. Больница для меня сейчас — просто дом родной.

Она рассказала Людовику о болезни Жюльетты. В те семь месяцев Сенешаль виделся с близняшками, и девочки сильно к нему прониклись. Люси чувствовала, что нервничает все больше и больше, никак не выходила из головы мысль об этом ужасе, об опухоли, которая, возможно, зреет в голове ее бывшего.

— Они найдут, они разберутся, что с тобой такое.

— Они говорили тебе об опухоли, верно?

— Это просто гипотеза.

— Нет там никакой опухоли, Люси! Все дело в фильме.

— В каком фильме?

— Ну в том… с маленьким белым кружочком. В том, который я вчера нашел у одного коллекционера. Он был…

Люси заметила, что Людовик вцепился в простыню.

— Он был очень странный, этот фильм.

— Что значит «странный»?

— Странный — и все! До того странный, что я из-за него ослеп, черт побери, тебе мало?

Теперь он кричал. И дрожал. И, нащупав руку Люси, крепко за нее ухватился.

— Я уверен, что прежний владелец пришел на чердак именно за этим фильмом. И раскроил себе череп, свалившись со стремянки. Что-то должно было произойти, чтобы старику позарез понадобилось лезть черт знает куда ради какой-то короткометражки.

Люси чувствовала, что он на грани, а ей всегда было невыносимо видеть близких, друзей в отчаянии.

— Пожалуй, посмотрю-ка я сама эту короткометражку.

Он покачал головой:

— Нет-нет, я не хочу, чтоб и ты…

— Чтобы я тоже ослепла? Что за ерунда! Как можно ослепнуть оттого, что увидишь изображение на экране, объясни!

В ответ — молчание.

— Бобина осталась в проекторе?

Еще немного помолчав, Людовик уступил:

— Да. Нужно будет только проделать кое-какие операции, но я тебе их показывал. Помнишь?

— Да… Кажется, это было, когда мы смотрели «Прикосновение зла»…

— «Прикосновение зла»… Орсон Уэллс…

Людовик горестно вздохнул и вроде как забылся. По щекам покатились слезы. Потом он ткнул пальцем в пустоту:

— На тумбочке должен быть мой бумажник, а в нем — визитные карточки. Найди визитку Клода Пуанье. Он реставрирует старые фильмы, и я хочу, чтобы ты отнесла ему бобину. Пусть посмотрит, ладно? И хорошо бы узнать, откуда могла взяться эта короткометражка. Да, возьми там, в бумажнике, еще вырезку из газеты, объявление — в нем есть адрес и номер телефона сына коллекционера. Парня зовут Люк Шпильман.

— Ну и что ты хочешь, чтобы я сделала с этой вырезкой?

— Просто оставила у себя. Забери все. Ты хочешь мне помочь, Люси? Вот и помоги.

Теперь замолчала и вздохнула Люси. Потом взяла с тумбочки бумажник Людовика, достала из него визитную карточку и объявление.

— Сделано.

Казалось, он успокоился. Сел, спустив ноги с кровати.

— А ты-то сама как живешь, Люси?

— Как всегда. Ничего нового. Убийств и нападений меньше не становится, и безработица полицейским не грозит…

— Мне хотелось поговорить о тебе, а не о твоей работе.

— Обо мне? Ну-у…

— Ладно. Потом поговорим.

Сенешаль протянул Люси ключи от дома и сильно сжал ее запястье. Люси вздрогнула, когда Людовик поглядел ей прямо в глаза, приблизив лицо так, что между ними осталось едва ли больше десяти сантиметров.

— Берегись этого фильма!

5

В Нотр-Дам-де-Граваншон — середина дня… Этот хорошенький городок затерялся на просторах департамента Сен-Маритим, здесь симпатичные лавочки, здесь спокойно, много зелени, поля сколько видит глаз… если, конечно, посмотреть с нужной стороны. Потому как меньше чем в километре к юго-западу берег Сены загроможден чем-то вроде огромного стального корабля, испускающего такую вонь и такой серый дым, что даже небо над ним обесцветилось.

Шарко пошел в направлении, указанном лейтенантом полиции, — самого лейтенанта он надеялся встретить там, на месте. Пусть даже трупы накануне унесли (полицейским потребовались целые сутки, чтобы вытащить их из-под земли, не оставив собственных следов на месте преступления, в таких случаях работаешь прямо как археолог), комиссару хотелось восстановить, как все шло с самого начала. С отправной точки. Он был на грани нервного срыва, три часа пути под солнцем его измучили, тем более что уже несколько лет он почти не садился за руль. Ездил на скоростном метро: когда по линии А — Шатле — Нантерр, когда по линии В — Бур-ла-Рен — Шатле — Лез-Аль.

Но вот наконец указатель. Шарко свернул, закупорил окна, включил кондиционер на полную мощность — и двинул через промышленную зону Пор-Жером. Однако, несмотря на все предосторожности, чувствовалось, что воздух какой-то липкий, что пахнет металлическими опилками и кислотой. Здесь, надежно спрятавшись среди красот природы, крупнейшие промышленные компании мира создали и поделили между собой империю горючего и технических масел. Нефтехимический концерн «Тоталь», американская корпорация «Эксон Мобил», французская компания «Эр Ликид» — она производит технические газы… Комиссар проехал по скопищу труб добрых два километра, пока наконец не вырвался на более спокойный участок дороги, еще не освоенный индустриальными монстрами.

Пейзаж тут был бы вполне ничего, если бы не замершие бульдозеры. Шарко припарковался чуть в стороне от стройплощадки, вышел из машины, поправил воротничок сорочки. К черту пиджак!.. Бросил его на сиденье рядом со спортивной сумкой, где было все, что могло понадобиться в гостинице, размял ноги, отметив хруст в коленке, когда сгибал и разгибал ее.

— Господи боже мой…

Надев солнечные очки, у которых одна из дужек была кое-как склеена, комиссар осмотрелся. Справа — Сена, слева — деревья, позади — промышленная зона. Впечатление полной заброшенности. Ни единого дома, только пустые дороги и невозделанная земля. Как будто тут все вымерло, все выжжено небесным огнем.

Перед ним — чуть ниже — чесали языки два или три человека в касках. У их ног земля разверзлась, огромная рыжевато-коричневая, поделившая ее надвое, рана протянулась на километры вдоль реки, и сходились края этой раны только там, где вяло трепыхались на ветру черно-желтые ленты, какими полицейские огораживают место преступления от зевак. Пахло разогретой глиной и сыростью.

Комиссар сразу заметил ожидавшего его руанского коллегу — а как не заметить, если кобура на поясе просто-таки бросается в глаза? Парень был одет в джинсы на бедрах, черную футболку с коротким рукавом, на ногах — старые полотняные туфли. Высокий, сухощавый, черноволосый, хорошо, если ему двадцать пять или двадцать шесть стукнуло, он разговаривал с кинооператором и еще каким-то существом, напоминавшим журналистку. Шарко поднял очки, примяв ими ежик на голове, достал служебное удостоверение и протянул лейтенанту полиции.

— Вы и есть Люка Пуарье?

— А вы — аналитик из Парижа, профайлер? Приятно познакомиться.

Входить в подробности и объяснять, что его работа, в общем, имеет мало общего с занятиями профайлеров? На это могут уйти часы.

— Зовите меня Шарко. Или Шарк. Без званий.

— Сожалею, комиссар, но вот этого не могу.

Подошла журналистка.

— Комиссар Шарко, нас предупредили о вашем прибытии, и…

— Рискую показаться невежливым, но предложу вам и вашему спутнику с камерой отправиться куда подальше…

Парижанин посмотрел на девушку таким мрачным взглядом, каким только умел. Он не выносил журналюг. Девица чуть отступила, но все-таки попросила оператора хоть немножко поснимать. Возможно, им и удастся слепить какой-нибудь сюжетец, подкрепив текст видами разлома. Плюс к этому станут твердить, как попугаи, что к делу подключен командированный из Парижа профайлер — чем не сенсация.

Шарко отодвинул телевизионщиков взглядом и обратился к Пуарье:

— Не знаете, номер в гостинице забронирован? Кто у вас этим занимается?

— Ну-у… Не знаю. Наверное…

— Мне хотелось бы большой. И с ванной.

Пуарье кивнул, соглашаясь, так всегда было с людьми, у которых Шарко что-то просил, — комиссар неизменно внушал уважение.

— Ладно… Не будем терять времени. Объясните, что здесь и как, — снова оглядев окрестности, сказал он лейтенанту.

Молодой человек засосал добрую половину бутылочки воды, которую держал в руке, потом широким жестом обвел владения компании модульных конструкций «Алжеко», находившиеся чуть в стороне.

— Траншеи начали рыть в прошедшем месяце. Здесь прокладывают трубопровод, который позволит переправлять все виды химической продукции с заводов Гонфревиля к очистительным сооружениям. Туда, ниже по течению. Не меньше тридцати километров зарытых в землю труб. Ну и вот, им оставалось раскопать всего пятьсот или шестьсот метров, но, когда они обнаружили то, что обнаружили, работы были приостановлены. Видели бы вы, как они разозлились — словами не описать!..

Немного подальше мужчина в костюме и галстуке — вероятно, начальник строительства трубопровода — ходил туда-сюда, прижимая к уху мобильный. Такого рода открытие, какое выпало на его долю, — последнее, чего можно было ожидать. И даже если этот несчастный ничего не может поделать, отчитаться перед финансистами ему придется непременно.

Шарко вытер платком лоб. Когда он поднял руку, стал виден темный круг под мышками. Пуарье двинулся вперед.

— Рабочие нашли их вон там. Пять трупов, зарытых на глубину два метра. Бульдозерист не успел особенно повредить останки: едва увидев, что показалась мертвая рука, он остановил машину.

Комиссар пролез под черно-желтые ленты и подошел к краю глубокой траншеи. Отвернулся, сморщив нос. Сопровождавший его Пуарье вообще все лицо прикрыл футболкой.

— Ага, малость еще пованивает. Они там варились в собственном соку, и жара-то ведь тоже поспособствовала… Не сомневайтесь: судмедэксперт и ученые ребята-криминалисты развлекаются теперь вовсю.

Комиссар сделал глубокий вдох и наклонился над траншеей, рассматривая дно.

— Кто они, эти люди? Мужчины, женщины, дети? С возрастом хоть что-то уже понятно?

— Они мужчины, антрополог — я сведу вас с ним — подтвердит. Состояние четырех жертв плачевное, тела практически распались на части: влажность почвы и близость Сены ускорили разложение, теперь это почти что скелеты. Я говорю «почти», потому что на костях остались ошметки сгнившей плоти, выделения, в общем, короче, вы…

— Погодите, а пятый труп?

Пуарье снова нервно схватился за бутылку с водой. Под футболкой он был весь мокрый, по лбу катились капли пота, кожа исторгала из себя воду и соль.

— Тоже мужской, относительно сохранный. Ну… если можно так сказать. Тела над и под ним создали что-то вроде изолирующей прокладки…

— Был под трупами или рядом брезент или какая-либо другая упаковка?

— Нет. И одежды на них тоже не было. Совершенно голые. Что касается того парня, который лучше других сохранился, ему… у него часть тела ободрана. Руки, грудь. Я видел это своими глазами, ужас что такое… Как очищенный апельсин. Вы даже представить себе не можете…

Представить себе он мог.

Комиссар вздохнул. Вроде бы запахло висяком. Досье со всеми этими пикантными подробностями пополнит уже имеющуюся в Нантерре кучу, и ничего-то ему, этому досье, не светит, кроме того что время от времени его без всякой пользы прокрутят в очередном компьютере.

Шарко протянул лейтенанту руку:

— Помогите мне спуститься.

Полицейский повиновался. Парижанину показалось, что этот мальчик за время своей недолгой карьеры успел уже навидаться слишком многого. Небось увяз уже, бедняга, и невредимым теперь вряд ли выберется. Все мы движемся одним путем, по одним рельсам — тем, что ведут в пропасть и не дают подняться. Потому что эта чертова профессия тебя пожирает, тебя переваривает с потрохами.

Оказавшись на дне траншеи, комиссар выпустил руку Пуарье. Отряхнул тыльной стороной кисти с рубашки землю. Тут воняло, как в морге, солнце скрылось, и зловреднее здешней жары и духоты было не придумать. Шарко присел на корточки, пощупал землю. Ее уже просеяли, чтобы не пропустить ни малейшей улики — ни косточки, ни хрящика, ни куколки насекомого. Да, местные криминалисты хорошо поработали. Он выпрямился, осмотрел коричневые стены. Два метра глубины, это сколько ж надо было рыть, чтобы засунуть сюда трупы… Старательный, однако, убийца.

— Шеф говорил мне, что черепа наполовину отрезаны.

Пуарье наклонился к нему. Капля пота скатилась с его лба и упала в траншею.

— Действительно отрезаны, и пресса тут же налетела — а как же, сенсация ведь для таблоидов. Все теперь только и говорят о серийном убийце, о маньяке. Верхние части черепов не найдены. Их нет. Исчезли бесследно.

— А мозг?

— Внутри черепов пусто. То есть нет, конечно, там земля. Но кажется ведь, мозг и глаза первыми разрушаются и полностью исчезают после смерти… В общем, судмедэксперт продолжает исследовать эти черепа, так что пока ничего не известно.

Лейтенант высунул язык и вылил на него последние оставшиеся в бутылке капли воды.

— Чертова жарища!

Раздавил в кулаке бутылку. Похоже, нервы его были на пределе.

— Послушайте, комиссар, а что, если нам наконец уйти отсюда? Я вон уже сколько часов тут парюсь, давно пора свежего воздуха глотнуть. Мы можем поговорить по дороге, мне же все равно ехать с вами.

Шарко огляделся в последний раз. На сегодняшний день тут ничего больше не увидеть, и никаких открытий не ожидалось. Наверное, фотографии места преступления, крупные планы или аэрофотосъемка окрестностей, если таковая имеется, скажут ему гораздо больше.

— Какие-то особенности у тел обнаружились? Зубы, часом, не вырваны?

Молчание. Обалдевший от проницательности парижанина юнец кивнул:

— Вы правы. Ни единого зуба. И кисти рук отрублены. А как вы…

— У всех пятерых?

— Думаю, да… Я… Простите…

Лейтенант исчез из поля зрения Шарко. Тяжелый, конечно, выдался день у мальчика, да… Комиссар медленно пошел по дну траншеи. Там, вдали, видны эти два болвана с телевидения — вон они, явно снимают их трансфокатором. Точно, а теперь бочком-бочком к нанятой ради такого дела машине. Ну и привет!

Слава богу, он остался совсем один. Теперь можно, уставившись в пустоту, думать, думать, думать. Представлять себе их, пятерых, штабель из покойников… У одного содрана кожа — не везде, кое-где — почему? Зачем с ним обошлись иначе, чем с другими? А кожу содрали — до или после смерти? Вопросы, неизбежно возникающие, когда начинаешь разбираться в том, как все произошло, роились у него в голове. Были ли жертвы знакомы между собой? Встречались ли они раньше со своим палачом? Все ли умерли в одно время? При каких обстоятельствах?

Шарко почувствовал дрожь, которая всегда охватывала его в начале расследования — в это время возбуждаешься сильнее, чем когда-либо, и чувствуешь все куда более остро. Здесь разило смертью, бульдозерным горючим, сыростью, но он поймал себя на том, что ему все еще нравятся эти тошнотворные запахи — надо же! В былые времена тьма и такой вот адреналин действовали на него буквально как наркотик. И не сосчитать было случаев, когда он возвращался чуть не к утру и видел, что Сюзанна уснула, свернувшись на диване калачиком, вся в слезах…

Франк ненавидел это свое прошлое, но ровно с такой же силой тосковал о нем.

Чуть подальше он заметил лестницу, прислоненную к стене траншеи, и смог легко по ней подняться. Метрах в тридцати от стройплощадки проходила асфальтированная дорога. Наверняка убийцы воспользовались ею, чтобы доставить сюда тела. Руанская полиция, должно быть, уже начала опрашивать всех тут поблизости — персонал завода или кого-то еще в этом роде, так, на всякий случай… Хм, судя по виду местности, коллеги, скорее всего, останутся ни с чем.

Подальше, на берегу Сены, сидел, прижав мобильник к уху, Люка Пуарье. Небось жене звонит — предупреждает, что может поздно вернуться. Скоро он ей даже и звонить насчет такого не будет: поздние возвращения и долгие отсутствия станут частью его ремесла. А еще позже, годы спустя, он поймет, подводя итоги, что при этой работе нужно сразу учиться жить одному со своими демонами, выпивать за жалкой оцинкованной стойкой и срывать на ком-нибудь зло, когда уже невмоготу. Шарко вздохнул и показал руанцу знаком, что собирается ехать. Тот закончил разговор и подбежал к комиссару.

— А скажете — насчет зубов-то? Как вы догадались?

— Увидел. Вы что, забыли? Сами же сказали: я — профайлер!

— Смеетесь надо мной, комиссар…

Шарко улыбнулся мальчишке от всего сердца. Ему нравилась наивность этих ребятишек, нравилось простодушие, доказывавшее, что живет в них еще какая-то чистота, какой-то свет, которых не найти во все повидавших стариках — таких стреляных воробьях, как он сам.

— Преступник раздел убитых и захоронил их в рыхлой влажной земле, поблизости от воды, именно затем, чтобы ускорить разложение. Несмотря на то что место уединенное, непригодное для застройки, он опасался, что тела будут найдены, потому зарыл их так глубоко. Ну а коли уж он соблюдал все эти меры предосторожности, он просто не мог оставить трупы опознаваемыми. Специалисты сейчас способны снять отпечатки пальцев даже у мумифицированных трупов, убийца, возможно, знал об этом, вот и перестраховался: без зубов и без кистей рук жертвы так и останутся анонимными.

— Не обязательно и не совсем анонимными! Даже из такого скудного биоматериала можно выделить ДНК.

— О, ДНК!.. Да-да, на это всегда можно надеяться.

Они сели в машину, Шарко включил зажигание и тронулся с места.

— Кому мне надо позвонить насчет номера? Помню, что уже говорил об этом, но повторяю еще раз: я хочу большой номер и непременно с ванной.

6

Людовик Сенешаль жил за ипподромом Марк-ан-Барёля, неприметного городка, притулившегося к Лиллю. Тихая улочка, кирпичный дом «в современном стиле», маленький садик — такой, чтобы не проводить всю субботу за стрижкой газона. Люси с улыбкой взглянула на окно второго этажа. Там, в чистенькой спаленке, они первый раз любили друг друга. Обычное дело для тех, кого сводит сайт знакомств, комплект деталей для сборки… Сначала встречаешься потехи ради, потом по-настоящему, потом ложишься в постель, а потом… потом посмотрим.

Она посмотрела. Людовик был хорош во всех отношениях: серьезный, внимательный, обладающий множеством других достоинств, но ему не хватало блеска, элегантности, да просто — выправки. А откуда? Если живешь, как столетний дед, если никаких удовольствий, кроме кино: день проходит за сводками социального страхования, вечером — фильмы, а назавтра все сначала… Да если к тому же у тебя явная тенденция предаваться мрачным мыслям, хандрить… Люси было очень трудно вообразить Сенешаля отцом своих близняшек, человеком, который стал бы подбадривать девочек на танцевальных конкурсах или кататься с ними на велосипеде.

Она вставила ключ в замочную скважину и только тут заметила: дверь-то открыта. Легко догадаться: Людовик впал в такую панику, что бросил все как есть. Она вошла, заперла за собой дверь. Внутри было просторно, обстановка в том же стиле, что и дом: современная. Именно такого пространства не хватало ей и ее дочерям. Но может быть, когда-нибудь…

Надо вспомнить дорогу в подвал. Киносеансы с пивом и поп-корном, подсушенным в микроволновке, это нечто незабываемое, вневременное.

Проходя через холл, она видела перевернутые стулья, разбитые вазы и очень ясно представляла себе: вот, перед тем как позвонить ей, совершенно слепой Людовик ощупью поднимается по лестнице, вот он идет, натыкаясь на все, что попадается на пути…

Люси сбежала по ступенькам и оказалась в «карманном кинотеатре». С прошлого года ничего не изменилось, все осталось на местах. Стены по-прежнему обиты толстой красной тканью, запах старых ковров, атмосфера семидесятых… Во всем этом было свое очарование. В белом луче проектора мерцал этот его знаменитый экран из специальной ткани с микросферами.

Она толкнула дверь крошечной проекционной. Там все еще горела мощная ксеноновая лампа и было жарко, будто в печке. Казалось, все пространство заполнено стрекотом, приемная бобина крутилась впустую, в воздухе болтался свисающий кончик пленки. Люси, долго не раздумывая, ткнула пальцем в большую красную кнопку на блоке питания, мастодонте весом не меньше шестидесяти кило. Стрекот наконец прекратился.

Тогда она нажала на выключатель, и замигала неоновая лампочка. Стало видно, что в комнатке ужасный беспорядок, повсюду валяются пустые бобины, магнитофоны, афиши… Организованный бардак — вполне в стиле Людовика. Она попыталась вспомнить, как заряжают проектор, чтобы посмотреть фильм. Так, прежде всего надо поменять местами передающую и приемную бобины, закрепив каждую скобочкой на оси соответствующего барабана, потом проверить, совпадают ли перфорации пленки с зубчиками передающего устройства, и только тогда можно нажать на пуск… Кнопок перед ней оказалось чересчур много, так что простая на первый взгляд задача осложнилась, но все-таки ей повезло, она справилась, запустила машину — и вот уже магия света и человеческого глаза превращает последовательность малюсеньких разрозненных кадриков в плавное движение.

И рождается кино.

Люси погасила свет, закрыла за собой дверь проекционной и спустилась на три ступеньки — в зал. Садиться не стала — так и стояла у задней стены, скрестив на груди руки. Эта пустая комната, эти двенадцать обитых зеленой искусственной кожей кресел — в них было что-то угнетающее. Как, впрочем, и в их владельце. Она уставилась на экран, ощущая все-таки нечто вроде боязни. Людовик говорил, что фильм странный, и теперь слеп… А если в этих изображениях есть что-то опасное, например… например, яркий свет, до того яркий, что и она может ослепнуть? Люси покачала головой: да что за ерунда! Полная ерунда! У Людовика наверняка опухоль мозга.

Луч света пронизал темноту, и перед Люси вспыхнул большой белый прямоугольник. Пошли кадры. Сначала экран был равномерно черным, потом — через пять или шесть секунд — в верхнем правом углу появился белый кружок. И в ту же минуту зазвучала оглушительная музыка — просто-таки стены задрожали. Веселенький мотивчик, из тех, что извергались в старину из недр каруселей на сельских праздниках. Люси улыбнулась, услышав шипенье и потрескивание, которые ничем не забить: звуковой ряд совершенно точно был записан с древней сорокапятки или почище того — с фонографа.

Никаких титров, никакого названия. Центральную часть экрана заняло женское лицо: крупный план, вписанный в овал. Вокруг этого овала по-прежнему царили сумерки, словно все заволокло сероватым, почти черным туманом — у киношников это вроде бы называется «каше». Ставят перед объективом какую-то штуку, ну и получается эффект, как будто смотришь через замочную скважину, этакий вуайеризм.

Люси решила, что актриса красива, а взгляд ее больших таинственных глаз гипнотизирует. Девушке на экране было лет двадцать, она смотрела прямо в объектив. Темная помада на губах, гладкие черные как смоль волосы убраны назад, один-единственный завиток на лбу, изящная, чистого рисунка шея. И можно догадаться, что на ней клетчатый жакет: верх немножко виден. Люси вспомнились семейные фотографии — она видела такие внутри строгих медальонов, хранившихся в старинных, времен бабушек-дедушек, шкатулках для драгоценностей. Юная актриса смотрела вроде как свысока, без улыбки, и напоминала роковых женщин из фильмов Хичкока. Вот губы ее задвигались, она что-то сказала, но беззвучно, а по губам Люси ничего прочесть не смогла. Потом в кадре появились два пальца — два мужских пальца, они спустились сверху и раздвинули веки на левом глазу девушки, и тут же ворвавшийся откуда-то слева и исчезнувший потом за правой границей кадра скальпель разрезал глаз надвое, и при этом гремела цирковая музыка, звякали цимбалы.

Сжав зубы, Люси отвернулась. Поздно. Увиденное хлестнуло ее слишком резко, и она разозлилась. Нет, она совсем не против ужастиков, даже наоборот — она с удовольствием смотрела такие фильмы, особенно в субботу вечером, но она ненавидела манеру некоторых режиссеров обрушивать на зрителя нечто невыносимое, не давая ему ни малейшего шанса избежать гнусного зрелища. Мерзость из мерзостей! Низко и подло так делать, считала Люси.

И вдруг звуки фанфар оборвались.

Воцарилась тишина — ни шороха, кроме тревожного жужжания проектора.

Люси, слегка уже не в себе, подумала, взглянув на экран: еще один подобный кадр — и надо прекращать этот дурацкий сеанс. Кровавых сцен хватает и в больнице скорой помощи!

Напряжение все возрастало, и теперь она чувствовала себя не так уверенно, как в начале просмотра.

От проектора к экрану по-прежнему тянулся световой конус. На полотне возникли подметки, затем башмаки, которым они соответствовали, шаг за шагом, ушли в глубь кадра, и на экране осталось только небо, ослепительное небо, которое подействовало на Люси успокаивающе. Потом появилась беленькая девочка в строгом костюме, она качалась на качелях и улыбалась во весь рот. Черно-белый эпизод, немой, хотя видно, что малышка что-то говорит. У девочки длинные волосы, почти наверняка золотистые, и вся она излучает сияние. Радужка глаз ловит солнечные лучи, тени деревьев пляшут на нежной коже. Освещение, ракурсы, пойманное объективом выражение лица ребенка — все это позволяло думать, что фильм снимали профессионалы. Иногда — нет, довольно часто — камера, подвижная камера, вероятно, оператор переходил с места на место, держа ее в руках, задерживалась на глазу малышки. Ясный, чистый, полный жизни глаз. Яблоко чуть подрагивает, зрачок расширяется и сужается, как диафрагма объектива. Белый кружок так и оставался в верхнем правом углу экрана, и Люси никак не удавалось забыть о нем. Не то чтобы ее привлекал этот кружок, скорее мешал, и почему-то, она сама не могла понять почему, по спине поползли мурашки. Все-таки сцена с порезанным глазом сильно ее потрясла.

Планы с девочкой шли теперь один за другим, но они стали большей частью очень короткими, и один, похоже, не имел никакого отношения к другому. Как во сне, когда сменяют друг друга обрывки видений, не привязанных ни к определенному пространству, ни к определенному времени. Иногда изображение словно бы подпрыгивало, но тут, может быть, дело было в качестве пленки. Камера металась от глаза девочки к качелям, от качелей к ручонке, играющей с муравьями. Вот крупный план жующего рта, потом сразу — поднимающиеся и опускающиеся веки. Вдруг — долгий, минуты на две, даже на три — общий план: девочка нежно ласкает двух сидящих в траве котят. Берет их на руки, прижимает к себе, целует. А в это время — Люси никак не могла понять, как это сделано, — все вокруг заволакивает туманом. Когда девочка бросает взгляд на камеру, она не играет никакой роли, она сообщнически улыбается, она говорит с кем-то, кого хорошо знает. А потом приближается к камере и кружится. Кружится, кружится, кружится… И изображение на экране тоже начинает кружиться, будто аккомпанируя танцу, будто у оператора посреди этого тумана у самого закружилась голова.

Следующий эпизод. Во взгляде девочки опять что-то изменилось, теперь он полон глубокой, вековечной печали. Невероятно мрачный кадр. Вокруг темной картинки, как и раньше, танцуя, стекает по экрану туман. Камера приближается, отступает, снова приближается, поддразнивая девочку, и та отталкивает объектив, протягивая вперед руки, — точно насекомое отгоняет. Люси, глядя на все это, чувствует себя не в своей тарелке, чувствует себя лишней, как будто тайком подглядывает за сценой, происходящей между отцом и дочерью.

Эпизод так же внезапно, как предыдущие, заканчивается. Люси переводит взгляд туда-сюда, стараясь освоить обстановку новой сцены. Обширное, заросшее травой пространство, огороженное заборами, над ним — мглистое черное небо, в небе хаотичное движение облаков… или не облаков… какое-то тут все ненатуральное, может быть, спецэффекты? На краю пастбища — а это пастбище? — девочка. Руки ребенка висят вдоль тела, в правой руке — нож. Огромный нож, такие бывают у мясников, он явно не подходит к этим невинным пальчикам.

Наезд на глаза девочки. Они смотрят в пустоту, зрачки вроде бы расширены. Люси чувствует: что-то эту девочку встревожило, взволновало. Камера медленно движется позади ограды, идет, идет, идет… и вдруг бросается вправо, чтобы запечатлеть бешеного быка. Здоровенное, пышущее силой чудовище, на губах — пена, роет землю копытом, пытается смести ограду. Огромные, как сабли, рога выставлены вперед.

Единственная зрительница невольно прикрывает рот ладонью. Они же не решатся…

Люси наваливается на спинку стоящего впереди нее кресла, шея вытянута вперед, к экрану, ногти впиваются в зеленую кожу обивки.

Вдруг в кадре появляется неизвестно чья рука и отодвигает шпингалет, распахивает воротца. Тот, кто это делает, намеренно остается за кадром. И вот уже загон, в котором находится возбужденное животное, открыт. Зверь вырисовывается темной массой, могучий, разозленный. Сколько он весит? Наверное, не меньше тонны? Вот он поворачивается вокруг своей оси, замирает в центре площадки и, кажется, вглядывается в девочку. Девочка неподвижна.

Зрительнице очень хочется подняться в проекционную и остановить сеанс. Игры кончились, никаких уже качелей, улыбок, сообщничества, сейчас начнется непостижимое, немыслимое, и в него надо будет окунуться с головой.

Люси прижимает палец к губам, она глаз не может отвести от этого чертова экрана. В небе, раздуваясь, клубятся черные облака, все погружается во тьму, все словно бы готовится к трагическому финалу. И тут у Люси появляется ощущение, что постановщик хочет показать борьбу Добра со Злом. Со Злом, ни с чем не соизмеримым по силе, со Злом неприступным и неуязвимым. Давид и Голиаф.

Бык идет в атаку.

От немоты фильма и отсутствия музыки впечатление удушья усиливается. Даже не слыша, догадываешься, как грохочут всякий раз копыта животного, соприкасаясь с землей, какое фырчанье раздается из маслянистых ноздрей. Теперь в кадре двое: слева — бык, справа — девочка. Расстояние между чудовищем и неподвижным ребенком сокращается. Тридцать метров, двадцать… Сколько же еще девочка будет стоять на месте? Почему она не закричит, почему не убежит? Люси вспомнила расширенные зрачки ребенка. Малышка загипнотизирована, ее накачали наркотиком?

Сейчас бык поднимет девочку на рога.

Десять метров, девять, восемь…

Пять метров!

Животное резко замедляет бег, все его мышцы напряжены, из-под копыт летят комья земли. И вот оно замирает — в метре от жертвы, не больше. Люси думает, что это просто стоп-кадр, она смотрит не дыша. Сейчас все возобновится, сейчас произойдет трагедия. Нет. Не происходит ровным счетом ничего. Бык не двигается, стоит на месте, тяжело дышит, и клочья пены падают с его губ. В бешеных глазах зверя можно прочесть желание сделать последний рывок, убить, но тело отказывается ему повиноваться.

Он парализован — вот какое определение сейчас лучше всего подходит быку.

Девочка смотрит на зверя не мигая. Делает шаг вперед, проскальзывает под морду чудовища, в сорок, в пятьдесят раз более тяжелого, чем она сама. Лицо ее не выражает никаких чувств. Она поднимает руку с ножом и уверенным движением перерезает глотку быка. Хлещет черная кровь, и бык, будто сраженный безумным матадором, валится на землю, поднимая тучу пыли.

Экран тут же становится темным, таким, каким был в начале фильма. Белый кружок справа вверху медленно исчезает.

И тогда в зале начинает мерцать свет — свет будто аплодирует увиденному. Фильм прощается со зрительницей.

Люси замерла. Внутри у нее все дрожало, ее бил озноб. Неужели она на самом деле это видела: как бешеный бык остановился перед ребенком, безропотно дал ребенку себя зарезать, неужели это снято одним куском, без монтажа?

Все еще дрожа, она поднялась в проекционную и резко нажала на кнопку. Стрекотание прекратилось, снова, потрескивая, загорелась лампа дневного света. Люси испытала бесконечное облегчение. Какой извращенный ум создал весь этот бред? Перед ней все еще мелькали расползающийся по экрану мерзкий туман, крупные планы с глазами, странное начало и странный финал, сцены неслыханной жестокости… Что-то отличало эту короткометражку от классических фильмов ужасов… Что?.. Реализм! Девчушка семи или восьми лет не могла быть актрисой. Или, наоборот, она была выдающейся, гениальной актрисой.

Люси собралась уже выбираться из подвала, когда услышала на первом этаже шаги. И как будто кто-то наступил на стекло, раздавил… Она затаила дыхание. Может, ей просто почудилось — после всех этих ужасов на экране? Стараясь не производить ни малейшего шума, она двинулась вверх по ступенькам. И вот наконец прихожая.

Дверь в дом приоткрыта.

Но она же, войдя, заперла ее на ключ!

Люси кинулась к двери, выглянула наружу.

Никого.

Озадаченная, она вернулась в дом и осмотрелась. На первый взгляд все в порядке, никто ничего не трогал, никто ничего не двигал. Она пошла по коридору, исследуя выходившие в него помещения. Ванная, кухня, кабинет…

Кабинет! А в кабинете Людовик хранит свои километры пленки!

Дверь и здесь оказалась приоткрыта. Люси проскользнула в щель и оказалась в комнате, где обычно стопками громоздились круглые жестяные коробки. Обычно… Сейчас все оказалось не так, как обычно: десятки коробок валялись на полу, куда ни глянь — выдернутая из своего гнездышка пленка. Люси работала в полиции — естественно, она сразу заметила, что пленка вынута только из тех коробок, на которых нет этикеток: ни имени автора, ни названия фильма, ни года выпуска… Да, точно, незваный гость вытаскивал из коробок и исследовал именно и только такие пленки.

Тот, кто побывал здесь, искал что-то вполне определенное.

Анонимный фильм.

Людовик сказал, что приобрел накануне у одного коллекционера кучу фильмов, включая и тот, который она только что посмотрела. Люси поколебалась, еще раз оглядела комнату. Вызывать полицию и составлять протокол показалось ей бессмысленным: никаких следов взлома, никаких повреждений, ничего не украдено… Тем не менее она снова спустилась в подвал, отделила от проектора эту странную бобину, сунула в коробку и положила в сумку — надо отнести реставратору, визитка с адресом у нее есть. Похоже, ни одна короткометражка в жизни не производила на ее психику такого впечатления, она чувствовала себя опустошенной, она — повидавшая теперь уже за многие годы работы столько вскрытий и столько следов преступлений!

А когда она вышла наконец на свежий воздух — подумала, что дневной свет все-таки не такая уж плохая штука.

7

— А чем вы занимались, прежде чем начали пахать в управлении, комиссар Шарко?

— Скажем, чтобы не усложнять, что довольно долго проторчал в уголовке…

— Понятно.

Лицо комиссара Руанской территориальной службы судебной полиции Жоржа Переса, которому было поручено расследование по делу о пяти трупах в траншее, казалось суровым. В машине, когда Шарко ехал сюда с лейтенантом Пуарье, тот сообщил о своем начальнике, что шеф непреклонен, упрям и у него аллергия на любую форму вмешательства в его дела. Перес оказался невысоким — едва ли метр шестьдесят — и совершенно затерявшимся в своем сером костюме, но голос у него был сильный, как у Барри Уайта. Когда комиссар Перес принимался орать на подчиненных, стены дрожали.

— Вообще-то мы не привыкли работать вместе с… с аналитиками. Надеюсь, вы сумеете разобраться во всем сами — народу у меня мало, и заняты все по горло.

Шарко сидел напротив Переса, положив руки на колени, и еле дышал от жары.

— Не беспокойтесь, я буду нем, как протокол вскрытия. И возможно, дня через два, через три слиняю отсюда с кучей ксерокопий под мышкой. Главное — обеспечить мне доступ к информации, — приезжий ткнул пальцем в сияющий лаком стол, — имею в виду, ко всей информации, и чтобы у меня в номере была ванная, потому что при такой температуре воздуха мне всегда охота полежать в ледяной воде.

Комиссар Перес разразился громовым хохотом, встал и запустил вентилятор, стоявший непосредственно перед портретом президента Саркози, на полную скорость.

— Ах, вам нужна информация! Ну так вот. Есть на сегодняшний день хоть какие-нибудь заслуживающие внимания результаты опроса по соседству? Нет! Есть свидетели, прямые или косвенные? Нет! На месте преступления, помимо разложившихся трупов, не было обнаружено ни единой улики, ни единого следа, что, впрочем, естественно, если трупы были зарыты несколько месяцев назад, да еще с учетом того, сколько с тех пор было гроз. Все наши: судмедэксперт, антрополог, энтомолог — бьются сейчас над тем, чтобы разобраться, какой шматок тела — чей. Это хуже пазла из тысячи кусочков! Наверняка до утра не закончат. Единственное, в чем мы уверены: жертвы — люди, и люди взрослые. К несчастью, вы рискуете уехать лишь с этой информацией, комиссар, то есть — почти ни с чем.

Всякий раз, как ветерок от вентилятора ласкал Шарко щеку, он закрывал глаза.

— А как насчет списков пропавших, находящихся в розыске?

— Пока рано что-либо говорить. Жду ответа из Института судебной медицины насчет времени смерти и физических характеристик жертв. Одно точно: ни в нашем регионе, ни по стране в целом не было зарегистрировано столь массового исчезновения людей в одной конкретной местности.

— А вне страны? Интерпол что говорит?

— Придет время — свяжемся и с Интерполом, расследование только началось. Главное сейчас — понять, с чем мы столкнулись. Конечно, я собираюсь обратиться к ребятам из Интерпола, но ведь для начала следовало бы, наверное, разобраться, какую именно мы хотим получить от них информацию, разве не так?

Он скрестил руки и уставился в затемненное окно. Центральный комиссариат, блокгауз из стекла и стали, вносивший дисгармонию в местный пейзаж, высился на левом берегу. Постояв с минуту молча, Перес снова повернулся к парижскому коллеге:

— А вы? Вы уже что-нибудь поняли? Ну и каковы первые выводы?

Обычно Шарко начинал разбираться в новом деле, когда досье уже было собрано полностью, и опирался тогда на четыре главных элемента, содержащиеся в материале. Как, собственно, произошло преступление, как действовал преступник, в каком состоянии была его психика во время преступления и в каком состоянии она, так сказать, «в мирной жизни». Сейчас ему просто не за что было зацепиться. Ни единой правдоподобной гипотезы, кроме той, что жертвы были убиты не там, где обнаружены. Череп посреди улицы не распилишь…

— Если честно, пока почти никаких. Тем не менее думаю, неплохо было бы поискать фигурантов среди местных правонарушителей или в закрытых уголовных делах. Посмотреть, например, кто у вас тут недавно вышел из тюрьмы. Поскольку тел так много, нельзя исключать месть. Чаще всего убийцы нападают на тех, кого знали раньше. Второе. Возможно, мы ищем кого-то, у кого есть грузовичок или автомобиль большой вместимости. Пять трупов на тачке или даже в багажнике не перевезешь. Может, стоит еще посмотреть, кто и когда нанимал такие машины?

— Посмотрим.

Шарко взял пиджак со спинки стула и кинул на плечо.

— Завтра, когда аутопсия всех трупов будет закончена, наведаюсь к судмедэкспертам. Позаботитесь о том, чтобы там меня ждали?

Перес не сдержал вздоха.

— Как скажете. Еще что-нибудь надо сделать?

Парижанин протянул свою тяжелую руку:

— До завтра, комиссар. Будем надеяться, что трупы разговорятся. Не так давно я сам сидел на вашем месте и знаю, что это не слишком-то весело…

Полчаса спустя Шарко спокойно обедал на террасе кафе, расположенного напротив величественного Руанского собора. Он вспомнил то, что выучил в школе: «… а само свое львиное сердце английский король Ричард завещал похоронить в Руанском соборе, в специальном саркофаге», — и улыбнулся. Память у него до сих пор была прекрасная, и он постоянно тренировал ее, разгадывая кроссворды. Одно из редких качеств, которые ему не изменили. И теперь он был доволен, почти счастлив. Ему казалось, что вырваться из щупальцев Гигантского Спрута — уже благо. Здесь жизнь выглядит совсем другой, куда более мирной, уравновешенной, просто-таки сладостной. К великому его удовольствию, он получил номер с ванной на шестом этаже отеля «Меркурий», что прямо за собором, а теперь — досыта наелся макарон, омерзительного местного мороженого с реблошоном и камамбером — несомненная приманка для туристов! — и напился воды. Вот только эта жарища, даже по ночам — жарища наверняка его прикончит…

Он вернулся в гостиницу. Принял ледяную ванну, надел трусы, почистил туфли, вытащил из спортивной сумки древний магнитофон на батарейках и нечто, тщательное упакованное в пузырчатый полиэтилен. Под упаковкой, которую он снял в высшей степени аккуратно, оказался миниатюрный паровозик с прицепленной к нему черной вагонеткой для дров и угля. Шарко поставил игрушку на тумбочку у кровати. Одна из передних лампочек-фар была разбита, но, даже увечный, этот паровозик ставил рекорды скорости на разложенных в его квартире рельсах.

Комиссар положил на язык таблетку зипрексы, запил ее стаканом воды и улегся на одеяло, заложив руки под голову. Гостиница… Отсыревший даже в такую жару безликий номер… Каким далеким все это казалось ему, когда он несколько лет руководил поисками преступников, не поднимая задницы с кожаного кресла…

А сегодня он снова «на земле», он снова встретился с кровью, с кишками и пока не знает, как это на него подействует. Конечно, может быть, ему и понравится, но прошлое способно выскочить внезапно, в любой момент. Лучше сохранять дистанцию. Сделать, соблюдая все правила, свое дело и вернуться под стеклянный колпак. Иначе Эжени заставит его расплатиться. Девочка, живущая у него в голове, терпеть не может, когда он сходит с рельсов.

Он погасил свет, повернулся на бок и включил магнитофон. Эжени наверняка не явится к нему сегодня: этим магнитным волнам, воздействовавшим на его мозг, удалось-таки ее усыпить.

И понеслись на полной скорости миниатюрные поезда — в динамике стучали по рельсам колесики, раздавались гудки… И Шарко заснул с улыбкой на губах, видя перед собой лица жены и дочки, погибших при ужасных обстоятельствах пять лет назад.

Он приехал в Руан расследовать гнусное преступление, но это не так уж важно. Сейчас он был один, он лежал в постели, слушал поезда, ванна была рядом, и ему было хорошо.

8

Выбравшись наконец после всех своих злоключений из дома Людовика Сенешаля, Люси сразу же отправилась с мерзкой бобиной к реставратору Клоду Пуанье и сказала ему, что во время просмотра этого фильма Людовик ослеп. Семидесятилетний специалист по аутопсии фильмов взял пленку и пообещал немедленно разобраться, что в ней могло быть такое.

Теперь, сидя у постели дочки, она с тяжелым вздохом в последний раз подносила ко рту девочки вилку. «Девочку надо заставить поесть!» — настырно повторяли врачи. Хорошо им говорить… попробовали бы сами!

— Ну давай, давай, моя маленькая, ну постарайся, очень тебя прошу.

Малышка покачала головой и заплакала. Щеки у нее ввалились, цвет лица стал зеленоватым. Люси оттолкнула столик на колесах, где стояла тарелка с отвратительным гороховым пюре, и прижала к себе дочку, чувствуя, как жаждут маленькие ручки соединиться у нее на спине и как им недостает на это сил. Просто невыносимо видеть, как висит теперь пижама на ее исхудавшей дочурке — прежде такой веселой, улыбчивой, — как ребенку, неразлучному с капельницей, неудобно двигаться…

— Не плачь, солнышко, не надо, все будет хорошо!

— Мам, я хочу к Кларе…

Два дня назад Люси поняла, какую совершила ошибку, и задумалась, а не вернуть ли вторую девочку из лагеря в Изере. Но ведь Клара так мечтала об этой поездке, ей так хотелось провести каникулы с подружками.

— Скоро вы увидитесь, лапушка. А еще раньше — совсем уже скоро — Клара пришлет тебе красивую открытку. Она же обещала.

Люси убедилась, что поблизости нет никого из персонала, и достала из сумки коробочку печенья в шоколаде.

— А этого — хочешь?

Жюльетта робко спросила:

— Да разве мне можно?

— Конечно можно. Только никому не говори, что ела печенье, ладно? Честное слово?

Девочка, слабо улыбнувшись, хлопнула ладошкой по протянутой ладони матери, потом съела оба печеньица. От напряжения на шее малышки стали видны жилки и связки, и, дожевав, она сразу легла — уж слишком измотала ребенка болезнь. Люси, радуясь тому, что желудок ее дочурки наконец-то перестал быть пустым, поскорее избавилась от упаковки.

Только она успела это сделать — пришла медсестра за посудой, отметила с гримасой: «Две ложки пюре, полсухарика и ни кусочка ветчины» — и стало ясно, что капельницу пока не снимут, а о выписке из больницы и думать нечего.

Расстроенная донельзя, Люси просидела у постели дочки, пока та не заснула. Сидела, уставившись на экран телевизора.

Там говорили об ужасном преступлении на строительстве трубопровода в Верхней Нормандии. Куча трупов, у всех вскрыты черепа… С делом разбирается парижский профайлер, вот он как раз появился на экране. Могучий дядька, настоящий полицейский, совершенно ничего от психолога… Интересно, откуда он, какой он школы? Занимался ли раньше делами о серийных убийствах? Люси немножко завидовала этому парижанину: тип расследования, который сулит эта история с отпиленными макушками у трупов, интересовал ее больше всего. Искать и находить — уже наркотик, и какой же кайф — охота за чем-то или кем-то опасным, преследование… Но, черт побери, разгар лета, она в отпуске, стало быть, ей положено развлекаться, прожигать жизнь и ни о чем не думать. В этот вечер, в больничной палате, наедине со своей девочкой, она чувствовала себя оторванной от мира.

Люси положила рядом с дочкой новую игрушку, подарок бабушки, голубого плюшевого слона, сказала медсестре, что ей надо выйти, и отправилась в Салангро, этот корпус всего-то метрах в ста от педиатрического. У доктора Турнеля были какие-то новости насчет Людовика Сенешаля.

Врач принял ее в просторном помещении, разделенном на две части стеклянной перегородкой, за которой можно было разглядеть установку для компьютерной томографии и другую ультрасовременную аппаратуру. Напротив Люси на светящейся стенке было развешано десятка два рентгеновских снимков, на столе лежали бумаги и анатомические схемы глаза, нервной системы, мозга. Доктор нервно потер подбородок, с утра, когда Люси видела его в прошлый раз, волосы его как будто прилипли к коже, под глазами обозначились мешки, теперь его не назовешь привлекательным — просто человек, затраханный работой, каких полно.

— Мы весь день его обследовали, — сказал Турнель, — и в конце концов, примерно час назад, перевели в психиатрическое отделение.

— Психиатрическое? — откликнулась изумленная Люси. — С чего это вдруг?

Турнель положил очки на стол и помассировал пальцами виски.

— Как бы вам объяснить попроще? Ладно, попробую… Дело в том, что в физиологическом смысле Людовик не слеп. Как я и говорил вам утром, зрачки у него сокращаются нормально, и мы не обнаружили никакой сколько-нибудь значительной патологии во всей зрительной системе. Но в то же время взгляд у пациента блуждающий, в то же время с ним невозможен визуальный контакт.

— Вы сказали — в психиатрическое… То есть опухоли в мозгу нет?

Доктор повернулся к стене со снимками мозга Людовика, взял в руки один:

— Нет. Вот посмотрите: все чисто. Ни малейшей аномалии.

С таким же успехом он мог показать ей мозг коровы… Тем не менее Люси почувствовала, что ей стало спокойнее: значит, Людовик не умрет.

— Верю вам на слово, доктор.

— Мы искали не только опухоль, но и повреждения в затылочных долях: такие повреждения также могли бы привести к корковой слепоте. Искали, но и тут ничего не нашли.

— Что еще за «корковая слепота»?

Доктор устало улыбнулся.

— Мы считаем, что видим глазами, но на самом-то деле глаз — всего лишь инструмент, или можно еще сказать — колодец, через который проникает свет. Гляньте на это — сразу поймете, о чем речь.

Люси взяла протянутую врачом картонку с напечатанным на ней текстом.

ЭТТО ТЕСКТ НЕЖУН ДЯЛ ТГОО ЧОТБЫ ПАКОЗТАЬ ЧТО АНШ МОГЗ НЕ ПОСВРИНИМЕАТ ТОЧОН ТГОО ЧОТ ДИВИТ АНШ ЛГАЗ А ЧОТ ОН АН ОНСОАВИНИ СОВЕОГ ПЫОТА УНЗЕАТ СОЛАВ В ЦЛОМЕ ЕН БОРАЩЯА ВИН АМИНЯ НА РОПЯКОД ВУКБ

— Однако впечатляет…

— Вот видите! Ретине все равно, что она видит, ретина, то есть сетчатая оболочка глаза, готова воспроизвести любой физический объект, примерно так, как это делает киноэкран, глаз — объект пассивный, линза, а интерпретирует увиденное мозг, используя для этого накопленный им опыт, пережитое, культурную среду. Только мозг делает изображение значащим, таким, каково оно на самом деле.

Врач повесил рентгеновский снимок на место.

— Самое удивительное в состоянии нашего пациента — то, что он способен обойти препятствие, его не видя. Какую-нибудь коробку, поставленную на пути, или стул, или другой предмет мебели. Мы сняли это на видео, могу показать. Тоже впечатляет!

— Нет, спасибо. Могу себе представить. То есть он видит, не видя. Но это же непостижимо…

— Да, непостижимо с точки зрения соматики, с точки зрения врачей, лечащих тело. Но если мы — офтальмологи, неврологи, терапевты — не видим у пациента никакой аномалии, стало быть, дело в его психике.

— То есть… вы хотите сказать, что у него болезнь вроде депрессии… или даже шизофрении? Что-то такое, что мешает ему видеть?

— Правильнее было бы говорить о неврозе, о тревожности, фобии или истерии. Что касается нас, то мы предполагаем именно истерическую слепоту. Речь идет о сенсорном расстройстве как следствии истерического превращения, конверсии, если пользоваться научными терминами. Другие проявления того же — воображаемый паралич, глухота, потеря чувствительности в конечностях… Один из самых известных в этом плане примеров — фантомные боли в ампутированной ноге или руке.

Доктор погасил свет, и они вышли в коридор неврологического отделения. Здесь горели тусклые лампы, и казалось, что ты попал в какое-то футуристическое, вычищенное до стерильности место.

— Психиатр объяснил бы вам это лучше меня, но в принципе истерия — защитный механизм, который запускается, чтобы уберечь психику от неожиданной агрессии извне. Истерическая реакция может возникнуть внезапно, если в окружающем человека мире вдруг появляется нечто, имеющее отношение к его детству и глубоко для него мучительное, травмирующее.

— А какие-то особенные изображения тоже могут вызвать подобную реакцию?

— Понимаю, что вы имеете в виду. Фильм, из-за которого он, возможно, и ослеп? Да, месье Сенешаль без конца говорил мне об этом фильме. Теоретически такое возможно, и если принять во внимание обстоятельства, то я готов признать: причина именно в этой короткометражке. Слепота наступила во время просмотра, и единственная тут загвоздка — пациент утверждает, что ни один кадр его особенно не потряс. Вымысел в кино для месье Сенешаля — дело привычное, и показанный в начале фильма разрезанный глаз, о котором он упоминал, нисколько его не взволновал. Что до остального, то, судя опять же по тому, что рассказывал сам пациент, там не было ничего способного нанести травму. Тем не менее месье Сенешаль даже и финала фильма не увидел: он был уже слеп.

— То есть он не видел эпизода с быком?

— С быком? Нет, среди перечисленных им эпизодов такого не было. Зато много говорилось о тревоге, страхе, о болезненном ощущении, которое нарастало по мере просмотра. Как будто месье Сенешаля взяли за горло и душили до тех пор, пока он не лишился зрения.

Люси во время просмотра чувствовала в точности то же самое: словно ее схватили за горло и душат. Она поежилась, потерла руки у плеч. Хм, а ведь между рассеченным глазом и зарезанным быком, которого Людовик не видел, в фильме не было ничего по-настоящему страшного. Была только маленькая девочка, которая гладила кошку или ела, сидя за столом.

— А если в скрытых изображениях? Вот, скажем, если там был двадцать пятый кадр? Мог Людовик от такого ослепнуть?

Доктор помолчал, подумал.

— То, что ниже порога раздражения, имеете вы в виду… воздействие на подсознательное… Да, тут, пожалуй, стоило бы поискать.

— А… а что будет с Людовиком дальше? Он…

Врач остановился — они дошли до двери его кабинета.

— К нему должно вернуться зрение. Постепенно. Главное — попытаться найти причину травмы, выявить ее истоки. Мои коллеги-психиатры отлично знают, как это делается, — например, с помощью гипноза. Хотите, дам вам координаты профессора, который займется месье Сенешалем? Только потерпите — идите к психиатрам не раньше чем завтра во второй половине дня. А пока можете попробовать разобраться с фильмом.

Люси записала имя и телефон нового врача и вернулась в палату дочери, озадаченная таким странным поворотом истории. Травматический шок, обыск у Людовика, недомогание к концу просмотра… Что стоит за этим таинственным фильмом? Кто хочет отобрать его у Сенешаля? Почему? Зачем?

Она бесшумно умылась в до смешного маленькой туалетной комнате при палате, переоделась в пижаму, довольно долго простояла, глядя в зеркало. Нет, не на себя — на отражение, на то, как пересеклись там, в зазеркалье, продолжения отброшенных гладкой поверхностью световых лучей. Доктор Турнель прав: глаз различает только сочетание цветов, форм, а вот эту женщину тридцати семи лет — невыспавшуюся, усталую, живущую в отсутствие любви и секса — видит мозг. Мозг, и ничто иное, разгадывает каждую световую вибрацию и ищет, как бы связать ее с прожитым.

Люси вспомнились наезды камеры на лицо девочки на качелях, ее крупные планы. Расширяющийся или сужающийся зрачок, движения радужки в овальной черной рамке-каше… И это впечатление неуместного вторжения, подглядывания через замочную скважину: глаз, который вбирает свет и молча наблюдает… А особенно много она думала о глазном яблоке, рассеченном пополам в первом же эпизоде фильма. Кажется, она в этот момент отвернулась — вот и доказательство бурной реакции ее мозга. Доказательство того, что именно мозг истолковал увиденное глазами.

С этой секунды ее восприятие фильма изменилось. Может быть, ставя при монтаже эпизод, вызывающий у зрителя такой сильный шок, в самом начале фильма, режиссер вовсе и не думал щеголять ужасами, может быть, он хотел этим сказать что-нибудь сильно для него значимое, типа: «Сконцентрируйте внимание и как следует смотрите, что я хочу вам показать!» или «Делайте то, что сделал я своим скальпелем: открывайте глаза!»

Открыть глаза…

Посреди ночи мобильник, лежавший у ножки кресла, в котором Люси спала, завибрировал, но она на этот раз не проснулась, слишком устала.

В эсэмэске было написано: «Это реставратор Клод Пуанье. Приходите завтра ближе к обеду. У меня есть по меньшей мере странная информация о вашем фильме».

9

Два судмедэксперта и антрополог работали весь день и всю ночь, не спали ни минуты, и, когда Шарко, которому не терпелось задать им кучу вопросов, явился в руанский Институт судебной медицины утром понедельника, исследования были почти закончены и выводы частично сделаны. Потом, уже в Нантерре, надо будет, наверное, копаться в сотнях страниц отчетов, пришедших из этих стен, так что лучше к тому времени запастись информацией и по максимуму разобраться в том, в чем можно разобраться прямо сейчас.

Потом… Нет, он не стремился вернуться домой поскорее, даже при том, что пребывание в этом здании, целиком отданном смерти, не сулило ничего приятного. Много, слишком много тяжелых воспоминаний, случаев нераскрытых преступлений приходило ему здесь на память. Ребенок, найденный мертвым на дне Сены. Проститутки с перерезанным горлом в каких-то гнусных меблирашках. Женщины, мужчины, избитые, располосованные, расчлененные, задушенные… Трагедии, которые разрушили его жизнь, подтолкнули к необходимости прибегать вновь и вновь к таблеткам зипрексы.

И все-таки он здесь. Именно здесь.

По дороге к судмедэксперту его перехватил специалист по костям и зубам доктор Пьер Плезан — доктор спешил: ему пора было на конференцию по кариесам Левенталя, какие бывают у наркоманов, употребляющих героин. Они наскоро обменялись парой банальностей, и Плезан перешел к делу:

— Кости оказались весьма красноречивы. Вам как рассказать — попроще или со всеми подробностями?

Высокому и худому Плезану было на вид лет тридцать, его блестящий мозг прятался за обширным и гладким, как драже, лбом. Позади врача были разложены черно-белые прямоугольники пленок, рентгеновские снимки тел, сочленений, костей, просвеченных рентгеновскими лучами.

— На данный момент все равно. Дайте мне для начала достаточно сведений для того, чтобы, когда получу материалы от Переса, не вгрызаться сразу же в полсотни страниц с техническими деталями.

Доктор Плезан провел комиссара к столам из нержавеющей стали, служащим для остеометрических измерений. Верхняя доска каждого была расчерчена, как миллиметровка, а по ней ездила еще и другая: перпендикулярная к ней, подвижная, в виде прямоугольного треугольника — с его помощью точно фиксировались размеры костей. На столах лежали четыре частично восстановленных скелета. В комнате, которая больше напоминала кухню, чем лабораторию, пахло сухой землей и моющими средствами: здесь с помощью водяной бани отделяли от костей лоскутья плоти.

— Пятый труп — тот, что лучше других сохранился, — в прозекторской, вы посмотрите — и его отправят в холодильник.

Плезан взял карандаш и ввел острие в передний шип носа левого, самого маленького скелета.

— Конец карандаша соприкасается с подбородком. Скулы выдвинуты вперед, лицо круглое и плоское. Этот человек — наверняка монголоид. Четыре остальных — светлокожие, люди европеоидной расы.

Первая хорошая новость: убитого азиата легче будет искать в полицейских сводках и протоколах. Плезан, оставив карандаш торчать из носа мертвеца, повернул разрезанный череп вертикально, так, что опорой стала нижняя челюсть, и качнул взад-вперед. Отпустил руку — череп продолжал покачиваться.

— Вот такое раскачивание характерно для мужских черепов. Женские стоят на месте: мозг слишком мал, — улыбнулся он и тут же предупредил: — Я шучу!

Выражение лица Шарко не изменилось, у него-то не было никакого желания смеяться. Ночь выдалась беспокойная — ему мешало спать уличное движение и жужжание какой-то мухи, которую так и не удалось поймать и раздавить. Доктор, осознав, насколько не к месту пошутил, тоже стал серьезным.

— Уточнял я в основном по тазовым костям, их показания более достоверны. У женщин любой расы та кость, которая начинается от гребня лобка, приподнята. Здесь я ни разу такого не увидел, потому и могу с уверенностью сказать, что все наши клиенты — мужчины.

— А возраст?

— Сейчас перейду к возрасту. Поскольку ни у одного трупа не было зубов, я основывал свои выводы на состоянии швов черепа, на дегенеративных изменениях межпозвоночных суставов, какие могли бы быть связаны с артрозом, и главное — на состоянии края четвертого ребра, прилегающего к грудной кости. В этой области…

Шарко неожиданно прервал врача, кивнув в сторону кофеварки:

— Доктор, а можно чашку кофе? Я не успел позавтракать, и от этих запахов меня уже подташнивает.

Плезан слегка удивился тому, что его профессиональное рвение недооценено таким вот образом, минутку помолчал и направился в угол лаборатории, говоря на ходу:

— Нам повезло с трупами. Чем люди моложе, тем меньше поле для предварительных прикидок, выяснить, сколько лет было жертве, если лет этих больше тридцати, куда труднее. Для того чтобы определить возраст, мы исследуем лонное сочленение, оно же — лобковый симфиз. У молодых эта часть скелета очень неровная, шероховатая, бугристая, там наблюдаются впадины и глубокие борозды, а…

— Так сколько же им было лет?

Кофеварка урчала, кофе уже начал капать в кувшинчик. Плезан вернулся к столам со скелетами.

— Всем нашим юношам к моменту гибели было от двадцати двух до двадцати шести лет. Что касается роста каждого и других антропометрических подробностей — вы найдете их в отчете.

Комиссар Шарко прислонился спиной к стене. Жертвы молоды, все — мужского пола. Может быть, именно этим определялся выбор, может быть, возраст был важен для убийцы. Принадлежал ли он сам к тому же поколению? Был ли знаком со своими жертвами? Где с ними встречался? В университете, в спортивном клубе? Полицейский ткнул пальцем в череп, в нижней части которого, в районе затылка, виднелась дырочка, окруженная мелкими трещинами.

— Они были убиты пулей в голову?

Антрополог вооружился вязальной спицей.

— Убиты или ранены. Хотя если говорить об этих четырех, то они, видимо, были убиты. Пятого, возможно, только ранили в плечо, но его вам покажет доктор Бюснель.

Плезан указал концом спицы на позвоночный столб азиата.

— Этому пуля попала в спину: четвертый позвонок у него раздроблен и осколки сдвинуты вперед. В тех двоих, по-видимому, стреляли спереди, и они были убиты именно этими выстрелами: здесь раздроблены некоторые ребра, возможно, пуля, прежде чем поразить жизненно важный орган, рикошетом отскочила. Мой коллега-рентгенолог должен подвергнуть трупы сканированию, чтобы сделать трехмерную реконструкцию и попытаться воспроизвести точки входа и выхода пуль. Правда, учитывая состояние скелетов, и это может оказаться не слишком наглядно. Что до последнего — тут все ясно: убит выстрелом в голову, пуля даже не вышла через лицо, застряла.

Доктор разлил кофе по двум чашечкам и протянул одну Шарко, который, стоя неподвижно, разглядывал скелеты. В том, как были вычеркнуты из жизни эти четверо, нет никакого сходства. Выстрелы в спину, в грудь, в голову. Обрядовая сторона отсутствует, массовое убийство похоже скорее на беспорядочное, стихийное действие, хотя то, как разделывали и упрятывали трупы, говорит о завидном мастерстве убийцы. Что же это было? Казнь? Сведение счетов? Столкновение?

Парижанин отхлебнул кофе.

— Думаю, пуль вы не обнаружили?

— Нет, конечно. Ни мы в телах, ни оперативники поблизости. Все пули были изъяты из тел, иногда очень грубым способом. Об этом свидетельствуют расщепленные ребра одного из скелетов.

Собственно, ничего другого Шарко и не ожидал. Убийца, уничтожая все следы, был последователен и проявил поразительную способность доводить намеченное до конца. В результате — нет никакой возможности провести нормальную баллистическую экспертизу, нет никакой возможности понять, что за оружие применялось.

— Может быть, уцелели хотя бы фрагменты пуль?

После безоболочечных пуль всегда остаются фрагменты, след в виде хвоста кометы или снежной бури.

— Ничего похожего. Наверняка это были пули со свинцовой рубашкой.

И это на самом-то деле не стало для Шарко открытием. Большая часть классических боеприпасов — в оболочке из сплавов, со свинцовым сердечником, а не полые и не просто свинцовые шарики, как пули для некоторых охотничьих ружей. Комиссар провел рукой по ежику на голове. Ему хотелось другого — того, что позволило бы ему пойти по верному следу, хотелось серьезных улик — таких, которые можно пощупать, потрогать… Стоп! Шарко напомнил себе, что сейчас он всего лишь зритель. Сейчас его задача — понять психологию преступника, разгадать его мотивы, а больше ничего. И он не поддастся бесам, подталкивающим его в прошлое, к временам, когда он работал на земле.

— Время смерти удалось определить?

— С этим в данном случае особенно сложно. Трупы, найденные в грунте, всегда вызывают самые серьезные проблемы: тут ведь все зависит от глубины захоронения, состава и влажности почвы, водородного показателя почвенного раствора… А там, где обнаружили наших клиентов, кислотность земли повышенная. По состоянию этой четверки я бы сказал, что давность преступления — от полугода до года. Точнее, к сожалению, определить невозможно.

Так. Стало быть, седая древность.

— Все парни были убиты одновременно?

— Думаю, да. Энтомолог, исследуя трупы, обнаружил на каждом куколки домашних мух, но в таком незначительном количестве, что это позволяет сделать два вывода: во-первых, тела были закопаны спустя день или два после убийства, во-вторых, на место захоронения они были откуда-то привезены.

В той части мозга Шарко, которую не затронула болезнь, уже переваривалась полученная информация. Надо снова пошуровать по спискам пропавших, ориентируясь теперь уже не на географию, а на хронологию. Антрополог между тем продолжал рассказывать:

— Я думаю, после убийства над телами трудились двое. Один отпиливал верхушки черепов, другой… другой занимался руками и зубами. Черепа вскрыты с поистине хирургической чистотой и точностью. Совершенно очевидно, что применялась для этой операции пила Страйкера или какой-то другой инструмент из арсенала судебной медицины и патанатомии, и орудовали этим инструментом вполне профессионально. Вот, можете убедиться: бороздки здесь характерные. — Он протянул полицейскому лупу.

Шарко взял лупу и положил на стол, не воспользовавшись ею.

— Профессионально… То есть вы хотите сказать, что с трупами работал специалист, медик?

— Работал человек, привычный к пиле. Отправная точка, к примеру, смыкается с точкой конечной, а я вам гарантирую, что это совсем не просто сделать, когда имеешь дело со структурой, близкой к форме шара. Что касается специальностей, то круг их достаточно широк — от лесоруба до судебного медика.

— Плоховато представляю себе лесоруба, срезающего дубы хирургической пилой… А что насчет второго скажете?

— Зубы вырваны грубо, корни остались в лунках. Похоже, делалось это с помощью клещей. Кисти рук, скорее всего, отрублены топором. Если бы все это делал тот же человек, что спиливал макушки, он наверняка действовал бы аккуратнее. И наверняка использовал бы свою пилу.

Доктор посмотрел на часы, поставил чашку и выключил кофеварку.

— Мне, к сожалению, пора идти. Вы все прочтете в…

— Мозг был удален?

— Полностью. Иначе мы обнаружили бы следы ликвора, то есть спинномозговой жидкости, или твердой мозговой оболочки. Плотная фиброзная ткань, из которой она состоит, содержит большое количество эластических волокон, способных не разложиться, пробыв год в земле. И еще у них изъяли глаза.

— Глаза?

— Да, об этом сказано в заключении. В земле, заполнившей глазные впадины, не обнаружено никаких признаков жидкости типа стекловидного тела. Остальное вы узнаете от доктора Бюснеля, его владения — в подвале. А я, если не возражаете, хочу после бессонной ночи хотя бы душ принять перед конференцией.

Они попрощались в коридоре, и Шарко, еще под впечатлением от всего услышанного, стал спускаться по лестнице. Пока ему виделось два пути, и один исключал другой. С одной стороны, расстрел и последовавшее за ним сокрытие трупов позволяли думать о казни: люди пытались напасть или убежать, их уложили на месте и спрятали тела, причем спрятали более чем профессионально. Глубокое захоронение — такой же надежный метод, как огонь или кислота. Но с другой стороны — эта история с изъятыми глазами и мозгом наводила на мысль об обряде, о ритуале, совершенном людьми, прекрасно владевшими собой, обладавшими завидным хладнокровием с некоторой примесью садизма. Узнав о пяти трупах, немедленно начинаешь думать о серийном убийце или о маньяке… Но тут-то убийц двое! Короче, в любом случае здесь с общими мерками не подойдешь. Шарко знал, что нельзя пренебрегать ни малейшей подробностью, потому что любая из таких подробностей способна вывести на глубинные мотивации преступника или преступников. На этой планете существуют люди достаточно порочные для того, чтобы убивать себе подобных и выедать потом из черепа их мозг серебряной ложечкой.

Комиссар добрался до морга. В глубине — стеклянная дверь, за дверью сияет не дающая тени хирургическая лампа. Вообще-то нет ничего сложного в том, чтобы найти морг в любом институте судебной медицины: принюхайся и иди на запах.

Когда Шарко открыл дверь, доктор Бюснель поливал водой кафельный пол, и парижский полицейский остановился на пороге в ожидании, пока прозектор наконец его заметит и подойдет к нему.

— Комиссар Шарко из Парижа?

Шарко протянул руку. Рукопожатие оказалось крепким.

— Вижу, что комиссар Перес по всем правилам распространил информацию.

— Вы пришли позже всех, и должен признаться, мне уже наскучило повторять одно и то же. Я уже два дня не выхожу из этого подвала, и есть протоколы, и…

Шарко показал на муху, которая сидела на покрывающей труп зеленой простыне:

— В моей гостинице тоже была муха. Между тем здесь холодно. Ничем их не остановить. Ненавижу насекомых, особенно тех, что летают.

Бюснель, не скрывая раздражения, направился к столу и откинул простыню.

— Ладно. Может, подойдете, чтобы покончить с этим?

Комиссар посмотрел на спокойно стекавшую в желобок воду и медленно, осторожно приблизился.

— Я очень берегу свои башмаки. Они из кордовской кожи и…

— Может, если не возражаете, поговорим наконец о теле? Том, что лучше других сохранилось. Полагаю, мой коллега-антрополог вас уже просветил?

— Да, именно так.

Бюснель был крепким мужчиной высокого роста: метр девяносто или около того. Квадратная рожа, сплюснутый нос — такого легко представить себе в свалке на игре в регби. Шарко перевел глаза на труп. Ему открылось нечто неописуемое: месиво из плоти, земли, костей и жил, настолько лишенное чего-либо человеческого, что уже и не пугало, не отталкивало. Тут тоже верхушка черепа была отпилена.

Судмедэксперт ткнул пальцем в место, где предполагалось плечо.

— Сюда попала пуля, а отсюда, через дельтовидную мышцу, она вылетела. Apriori[4] не это стало причиной смерти. Я говорю apriori, потому что при таком состоянии тела сказать что-либо точное о причинах и времени смерти выше сил человеческих.

Затем Бюснель обвел рукой лишенные мяса кости рук, запястий, торса:

— Отсюда была содрана кожа.

— С помощью какого инструмента?

Доктор обернулся к столу и взял оттуда закрытую наглухо склянку. Шарко прищурился:

— Ногтями?

— Да, ногти так и остались в мясе, причем я думаю, что речь идет о его собственных ногтях. С большого, указательного и среднего пальцев правой руки. Это еще предстоит подтвердить анализами.

— Он что, этот затейник, сам с себя кожу сдирал перед смертью?

— Получается так. С непостижимой силой и яростью. Боль при этом он должен был испытывать чудовищную.

У полицейского все обострялось ощущение того, что его кружит водоворот, и вода при этом мутная. Открытия не просто ошеломляли, ничего подобного он даже представить себе не мог.

— А… а другие тела?

— В таком состоянии, что сказать о них что-либо еще труднее. Полагаю, и с них в некоторых местах была содрана кожа — в частности, на плечах, на лодыжках и на спине. Но не ногтями. Следы четкие, равномерно расположенные, довольно глубокие. Такие следы можно было бы оставить, действуя ножом или другим режущим инструментом. Классическая технология хитреца, которому нужно избавиться от татуировок на теле.

Он снова указал на ногти:

— Можно вынудить кого угодно себя покалечить, приставив ему к виску ствол. Узнать бы, почему и зачем…

— Я могу получить фотографии?

— Они в папках с документацией. И это не слишком-то красиво, это ой как некрасиво, уж поверьте.

— Я всегда верю судмедэкспертам.

Патологоанатом кивнул в направлении полки, где лежал прозрачный пластиковый пакетик.

— Есть еще это. Крошечный кусочек зеленого пластика, найденный у него под кожей — между ключицей и шеей.

Шарко подошел к полке.

— Что бы это могло быть такое, как вы думаете? Есть идеи на этот счет?

— Нечто округлое, типа цилиндрика, и проколотое в середине. Скорее всего, фрагмент порта или манжетки подкожного внутривенного катетера, какие применяются в хирургии.

— А с какой целью они применяются?

— Уточню это у кого-нибудь из хирургов, но помнится, областей применения довольно много. Часто, к примеру, такие катетеры ставят онкологическим больным, находящимся на длительном курсе химиотерапии, иногда так подают питательные растворы, препараты крови, даже антибиотики. Смысл тут в том, что благодаря катетерам нет необходимости постоянно травмировать вену. Думаю, кое-что подскажет токсикологический анализ тканей: был ли клиент чем-нибудь болен? Не страдал ли он, например, раком?

— Что еще?

— Остальное — уже не мое дело. Остальное относится к области технологии судмедэкспертизы, для вас не особо существенной. Ну, скажем, я изъял кусочки ткани из поясничной мышцы, чтобы можно было определить ДНК каждой жертвы. Поскольку черепа у всех были начисто выбриты, отправил ребятам из токсикологической лаборатории волосы с лобка. Теперь пусть они пашут. Будем надеяться, что их открытия позволят идентифицировать эти трупы, иначе дело затянется до бесконечности и чрезмерно усложнится.

— А вам не кажется, что это уже произошло?

Судмедэксперт принялся стаскивать с себя запятнанный комбинезон. Шарко, глядя вниз, в пол, потер губы:

— Даже в те времена, когда я не вылезал из моргов, мне ни разу и в голову не пришло купить такую обувь, как у вас, резиновую. Вы и представить себе не можете, сколько пар мокасин я там вконец загубил! Запах смерти, он… он будто врастает в кожу. А такие, как у вас, — они где продаются-то?

Доктор пристально поглядел на собеседника, потом разложил по местам в глубине прозекторской недавно использованные инструменты и ответил, чуть улыбаясь:

— Сходите в «Леруа Мерлен», там в отделе садоводства найдете то, что вам нужно. А теперь — всего вам наилучшего, комиссар, желаю успеха! Я же, с вашего позволения, пойду наконец посплю.

Оказавшись на улице, Шарко первым делом глотнул побольше свежего воздуха, потом посмотрел на часы. Почти одиннадцать… Большую часть экспертных заключений он получит к концу дня. Парижский полицейский глянул на безоблачное небо и принюхался к своей одежде. Меньше двух часов там пробыл — и все насквозь пропиталось вонью… Франк решил, что надо зайти в отель переодеться, а потом уже отправиться к коллегам в территориальное управление, чтобы узнать, как там все, и, если получится, почитать дела. Да, еще не забыть бы в гостинице разделаться с этой чертовой мухой, которая не давала ему спать.

Ну а если в течение сорока восьми часов ничего здесь не сдвинется с места и не будут получены конкретные данные, он соберет вещи и двинет в Нантерр. Будет думать там. Уж очень он соскучился по своим маленьким поездам, сил нет как соскучился.

10

Реставратор кинопленки Клод Пуанье жил на улице Гамбетта — в самом водовороте разноцветных и разнообразных магазинов и лавок. С одной стороны — Ваземм с его крытым рынком и смешением народов, с другой открывался путь в студенческие кварталы, находящиеся между улицами Сольферино и Вобана. Домик реставратора зажали с двух сторон китайский ресторан и табачный ларек, а семидесятилетний хозяин был на вид так же неказист, как его обиталище: очки с бифокальными стеклами в коричневой роговой оправе, старый бордовый шерстяной пуловер с V-образным вырезом, плохо поглаженная клетчатая сорочка. Кем он был на самом деле — реставратором древних фильмов или все-таки древним реставратором фильмов?

— Я сказал бы о себе «древний реставратор древних фильмов», — улыбнулся, словно прочитав ее мысли, хозяин домишки. — Работу десять лет назад пришлось оставить из-за глаз. Помутнели, свет проходит уже не так хорошо, как раньше. А кино ведь, знаете, это прежде всего свет. Нет света — нет кино.

Люси вошла в один из тех еще сохранившихся на севере старинных домов, где в гостиной можно увидеть кафельный пол из наклеенных на цемент плиток, где все трубы прокладывались на виду, а потолки были высокими. На газовой плите дымился кофейник, распространяя по всему дому едкий запах, когда Клод принялся разливать варево по чашкам, Люси подумала, что это не иначе как жидкий уголь, и сразу бросила в свою целых два куска сахара — она-то, сроду не пившая сладкого кофе!

— Ну что, Клод? Вы уже произвели вскрытие фильма?

Пуанье снова улыбнулся. Зубы старика выглядели такими же не тронутыми цивилизацией, как обстановка его дома, тем не менее, если бы убрать морщины, наверняка оказалось бы, что Клод — мужчина невероятного обаяния. Типа Редфорда.

— Ах, до чего же полицейский термин — «вскрытие»! Но как такой прелестной женщине пришло в голову гоняться за преступниками?

— Возможно, потому, что меня в дрожь от этого бросает. Мы ведь, в конце-то концов, делаем одно и то же: вы — с миром кино, с вашими бобинами, я — с миром улицы. Мы стараемся исправить то, что неладно.

Она постаралась глотнуть из чашки — ну и гадость, хоть весь сахар мира туда положи! К ней подошла ангорская кошка, мурлыча, потерлась о ее ноги. Люси ласково погладила кошку.

— Вы давно знакомы с Людовиком?

— Я служил в армии с его отцом. И именно я — больше двадцати лет назад — подарил Людовику его первый кинопроектор: Пате, для девяти с половиной миллиметровой пленки. Сам я тогда попросту избавился от старичка таким образом — места-то у меня тут мало, а Людовик обрадовался, стал устраивать в доме своего отца киносеансы — показывал кино прямо на стене. Паршивая история с ним приключилась… Его мать тяжело заболела и умерла, когда мальчику еще и девяти не исполнилось. Знаете, он ведь хороший парень.

— Знаю. И пришла сюда, чтобы ему помочь. Расскажете мне о фильме?

— Пошли наверх.

Они стали подниматься по узким скрипучим ступенькам, выдававшим возраст дома, и Люси видела по дороге десятки портретов: не кинозвезд, а неизвестной женщины. Лицо этой женщины с очень тонким искусным макияжем фантастическим образом притягивало свет. Наверняка — память о былой страсти Клода, о безвременно утерянной любви… Добравшись до второго этажа, они оказались в подобии прихожей с истертым полом, здесь царил полумрак.

— Слева — моя проявочная лаборатория. Знаете, я ведь и сейчас иногда снимаю старенькой шестнадцатимиллиметровой камерой, просто так — забавы ради. Можете не сомневаться, что уйду я из этого мира, зажав в пальцах кусочек кинопленки.

Он распахнул дверь в комнату без окон — и Люси увидела камеры, бобины с пленкой, бидоны с химикатами — потом тихонько прикрыл дверь.

— Нам надо дальше — туда, в глубину.

Последняя комната выглядела настоящим цехом киностудии или даже несколькими цехами вместе: тут стояли монтажные и просмотровые столы, самые совершенные компьютеры и сканеры для кинопленки. Имелся в немалом числе и инструмент более давних времен: ножницы, склеечные прессы, резаки для пленки, рулоны скотча, линейки. Люси как чувствовала, когда спросила про «вскрытие»: похоже, здесь разбирали фильм на кусочки и исследовали каждый кусочек отдельно, как судмедэксперт исследует фрагменты тела… Здесь нашлись даже перчатки, которые реставратор тут же и натянул на руки, — правда, белые нитяные.

— Скоро ничего этого не будет. Цифровые камеры с объективами высочайшего разрешения полностью вытеснят добрые старые тридцатипятимиллиметровки. И уверяю вас — магия кино пропадет! Фильм без скачущего изображения — разве же это фильм?

Бобина, послужившая поводом для их встречи, была надета на вертикальную ось левой моталки просмотрового стола. Примерно метр пленки был вытянут из бобины, протянут через центральное устройство, состоявшее из лупы и экрана, а кончик ее реставратор закрепил на принимающей, правой моталке. Из всех осветительных приборов в комнате горела только неоновая лампочка.

— Начнем сначала. Подойдите сюда, барышня, и позвольте мне прежде всего сказать, что вы очаровательны.

Старик явно за словом в карман не лез. Люси улыбнулась и села рядом с ним.

— Как будем смотреть? — спросил он. — С объяснениями попроще или можно с подробностями?

— Ради бога, не стесняйтесь объяснять подробно! Я же в этом ничего не понимаю, при том что обожаю кино. Как раз в те времена, когда вы подарили Людовику проектор, я впервые увидела фильм ужасов — смотрела одна в одиннадцать часов вечера. Это был «Изгоняющий дьявола» — лучшее и худшее из моих воспоминаний одновременно…

— «Изгоняющий дьявола»… Один из самых кассовых фильмов в истории кино. Его режиссер поставил актеров, снимавшихся в картине, в совершенно кошмарные условия, чтобы игра их получалась более естественной: оглушительные выстрелы у самого уха в самое непредсказуемое время, съемки в ледяном помещении… Теперь-то ведь с артистами так не обращаются — им требуется комфорт.

Люси смотрела на старого реставратора с нежностью. Он говорил до того горячо, до того страстно — прямо как ее отец, когда тому доводилось рассказывать об удочках, крючках и блеснах. Она была в те времена такая маленькая…

— Ну а наш фильм?

— Да-да, наш фильм! Прежде всего о формате: шестнадцать миллиметров. Все снято с ручной камеры: оператор держал ее на плече. Думаю, скорее всего, аппарат был швейцарский, «Болекс». Легкая портативная… легендарная камера пятидесятых… Странность в том, что — и на ракорде это обозначено — снимал оператор со скоростью пятьдесят кадров в секунду, тогда как нормальная для кино двадцать четыре, — но «Болекс» позволяет осуществлять такие эксперименты, он вообще дает возможность для самых разнообразных изысков, потому…

— Это оригинал фильма?

— Нет-нет, ну что вы! Оригинал — то, что выходит из камеры, проявляется и превращается в негатив, точно так же, как в фотографии. А тираж делается на позитивной пленке, где все так, как видит глаз. Мы всегда работаем с позитивом, который, кроме того, сохраняется как резервная копия. Позитивную пленку можно резать, клеить, как угодно монтировать, не опасаясь повредить оригинал — он остается неприкосновенным.

Старик покрутил ручку справа, и на экране просмотрового стола, в нижней части кадра, появилась надпись: SAFETY.

— Эта надпись, украшающая начальный ракорд, свидетельствует, что основа пленки, подложка под эмульсией, — ацетатная, безопасная. А безопасна она потому, что исключено самовозгорание. До пятидесятых годов кино снимали в большинстве случаев на пленках с основой из нитрата целлюлозы, а она легко воспламенялась. Наверное, вы помните эпизод из «Кинотеатра „Парадизо“» — когда в проекционной у Филиппа Нуаре начинается пожар? Так вот, пожар-то там начался только из-за того, что открыли коробку с пленкой на нитратной основе! Легендарная пленка…

Люси кивнула, соглашаясь, хотя фильма в глаза не видела: итальянская киноклассика не очень-то входила в круг ее интересов, в отличие от американских фильмов ужасов пятидесятых годов — вот их она была готова смотреть чуть ли не сутками.

— Черный кружочек над буквой «А» говорит о том, что пленка сделана в Канаде. Это — международная символика для «Кодака».

Канада… Людовик сказал, что обнаружил бобину на чердаке бельгийского коллекционера. Сегодня эта самая бобина находится во Франции. Должно быть, у таких анонимных фильмов жизнь не менее бурная, чем у марок или коллекционных монет: тоже путешествуют из страны в страну. Люси отодвинула мысль в дальний уголок памяти на случай, если окажется, что овчинка стоит выделки, и придется поговорить об этом с наследником старика Шпильмана. Ох, надо признаться хотя бы себе самой, как возбуждает ее это частное, далекое от протоптанных тропок расследование… Клод между тем снова как будто бы откликнулся на ее мысли:

— Фильмы путешествуют, фильмы теряются… Представляете: пропало ведь больше половины того, что было сделано до начала Второй мировой войны! Среди этих исчезнувших произведений были истинные шедевры, а теперь они наверняка гниют на каких-нибудь чердаках… Мельес, Чаплин, кое-что из Джона Форда…

— А известно, когда был снят этот фильм?

Клод Пуанье покрутил ручку. Когда на экране возник самый первый кадр фильма: абсолютно черный с белым кружком, — реставратор указал пальцем на нижнюю часть пленки. Люси разглядела там, прямо над перфорацией два символа: + и ▪ — и какие-то цифры.

— «Кодак» использовал для датировки своих пленок код из геометрических фигур и математических символов. Этот код повторялся каждые двадцать лет.

Он протянул Люси лист бумаги, засунутый в прозрачный файлик: что-то вроде таблички со множеством значков и цифр.

— Гляньте сюда, на таблицу. Крестик и квадратик означают, что данная позитивная копия была отпечатана либо в тридцать пятом году, либо в пятьдесят пятом, либо в семьдесят пятом. Однако состояние пленки и одежда актрисы в первой сцене со всей несомненностью указывают на то, что съемки производились в пятьдесят пятом году. А вот эти цифры, которые появляются через каждые двадцать кадриков, — он снова указал пальцем на нижнюю часть пленки, — называют футажным номером. По футажному номеру можно установить изготовителя — в нашем случае это «Кодак», — тип пленки, номер рулона, последние же четыре циферки — это индивидуальный номер кадра. Короче, кейкод, который наносится на пленку в процессе ее изготовления и сохраняется на всех стадиях производства фильма, позволяет узнать о пленке все. В принципе можно даже определить день, когда пленка вышла из лаборатории, и где эта лаборатория находится, однако сразу предупрежу, что по тем номерам, которые вы видите, вряд ли что удастся установить. Слишком давно все это было, и, если учесть, как далеко продвинулось за это время кино, вероятнее всего, лаборатории, где проявлялся оригинал, попросту уже не существует.

Старик посмотрел на Люси с довольным видом. За увеличивающими стеклами очков глаза старика казались особенно большими. Люси ответила ему улыбкой.

— Ну что, перейдем к содержанию?

Лицо Клода омрачилось, доброе настроение мигом улетучилось.

— Я должен был сказать вам с самого начала, что постановщик фильма — одновременно гений и психопат. Этакий извращенный разум, в котором объединились оба человеческих типа.

Люси почувствовала привычное для работы возбуждение. А как могло быть иначе: посреди отпуска, сидя в дальнем углу лаборатории реставратора кинопленки, она ступила на границу такого же опасного мира, с каким сталкивается всякий день в комиссариате.

— Почему вы так решили?

— Здесь есть кадры… мягко говоря, тревожащие. Но ведь, наверное, вы и сами при просмотре ощутили в глубине души безотчетную, вам самой непонятную тревогу, да?

— Да, очень тягостное чувство. Мне даже нехорошо становилось. Особенно — в начале, когда пошла сцена с глазом, такая от нее жуть охватывает…

— Совершенно очевидно, что тут-то как раз — чистый трюк. Рассеченный скальпелем глаз — глаз животного, возможно собаки. И цель этого эпизода — показать, что сам по себе глаз — всего лишь губка, которая впитывает изображение, гладкая поверхность, не осознающая смысла вещей. А для того, чтобы раскрыть этот смысл, чтобы правильно видеть, надо пробить гладкую поверхность и двигаться дальше. Внутрь фильма…

Клод Пуанье крутил ручку до тех пор, пока под лупой не обозначилась фигура полностью обнаженной женщины. Щедрая грудь, вызывающая поза — да, это та самая высокомерная актриса из начала фильма, та самая, которой разрезали глаз. Стоит в полутьме, изображение не слишком контрастное… Стоит неподвижно, и вдруг откуда-то сзади появляются десятки рук, которые принимаются ощупывать ее тело, ее половые органы. Актеров не видно, должно быть, они с ног до головы одеты в черное, как помощники мага, когда на сцене показывают волшебство.

Реставратор снова крутанул ручку, проматывая пленку, и тут же появилась девочка на качелях. Лицо женщины оказалось замещено лицом этого ребенка с точностью до сантиметра.

— Только что перед вами был так называемый двадцать пятый кадр, хотя тут-то надо говорить скорее о пятьдесят первом кадре. Короткометражка битком набита этими «пятьдесят первыми», хотя датируется лента пятьдесят пятым годом, а сублиминальная реклама, иными словами, реклама, воздействующая на подсознание, впервые была официально использована американцем Джеймсом Вайкери только в пятьдесят седьмом. Так что, должен сказать, наличие здесь скрытых кадров удивляет, причем довольно сильно.

Люси знала: идея двадцать пятого кадра основывается на гипотезе о том, что глаз человека способен различать не больше двадцати четырех кадров в секунду, и поэтому дополнительный кадр, мелькнувший на экране за более короткое, чем 1/24 секунды время, минуя сознание, воздействует сразу на подсознание. Она вспомнила, что Франсуа Миттеран использовал эту технологию в предвыборной кампании 1988 года. Лицо кандидата в президенты появлялось тогда в титрах новостей на «Антенн-2», но не оставалось на экране достаточно долго для того, чтобы зритель мог отметить это сознательно.

— Значит, тот, кто создал фильм, первооткрыватель принципа сублиминальной рекламы?

— В любом случае он проявил незаурядный талант в этой области. Великий Жорж Мельес изобрел все нынешние спецэффекты, но манипулировал пленкой — не подсознанием. И не стоит забывать, что в пятидесятых годах, о которых мы говорим, научные знания о мозге и воздействии изображения на сознание были еще относительно архаичны. Один из моих друзей работает в области нейромаркетинга, я дам вам его адрес. Впрочем, если не возражаете, я бы и фильм ему показал: возможно, ультрасовременная аппаратура поможет ученому увидеть нечто интересное, моими несовершенными глазами пропущенное.

— Нет-нет, какие же тут могут быть возражения!

Реставратор порылся в корзинке, в которую были свалены визитные карточки.

— Вот держите — на всякий случай. Мой друг расскажет вам о подсознательном куда лучше меня самого. Расскажет о мозге, о кинокадрах, об их воздействии на сознание… А вы отдаете себе отчет, до какой степени развилась возможность нами манипулировать, причем так, чтобы мы об этом даже и не подозревали? У вас есть дети?

Лицо молодой женщины смягчилось.

— Да. Близнецы. Клара и Жюльетта. Им по восемь лет.

— И наверное, вы уже познакомили их с Бианкой и Бернардом?[5]

— А как же — все мамы это делают.

— Ну так вот. В этом мультфильме есть скрытое изображение голой женщины: в определенный момент оно возникает в окне. Думаю, здесь просто шутка аниматора, и, уверяю вас, никакого воздействия на ваших детей это не оказывает, слишком уж мало изображение, но все-таки рисунок там есть, пусть даже его никто за долгие годы просмотров и не заметил.

Разговор сворачивал куда-то не туда, как бы не увязнуть… Люси смотрела на обнаженную старлетку: экая она… вся настежь, бери не хочу… Ух ты, как скандально — для тех-то времен.

— А каким же образом режиссер вставлял в фильм эти кадры, действующие прямо на подсознание?

— Вы, когда учились в школе, вырезали картинки, клеили аппликации? Вот и он делал ровно то же самое. Для начала снял сцены с обнаженной актрисой на отдельной пленке, обозначим ее как пленку А, а сцены с девочкой — на пленке Б. Затем вырезал нужные ему кадры из пленки А и вклеил их в пленку Б, разрезав и ее там, где ему было надо. А когда дело было сделано, все это скопировали на новую пленку — и получили то, что вы видите. Многие знаменитые кинорежиссеры поступали так, чтобы усилить воздействие эпизода: Хичкок в «Психо», Дэвид Финчер в «Бойцовском клубе», большинство создателей фильмов ужасов, — но все это было куда позже. А в то время никто и заподозрить не мог наличия на пленке скрытых кадров.

— Скажите, Клод, наверное, в короткометражке есть и другие скрытые кадры? А там что?

— Похоть, порнография, все пропитано испариной и сексом. Есть еще откровенные и тошнотворные сцены половых актов, где действующие лица в масках. А в финале — сцены убийств.

— Убийств?

Люси почувствовала, как напрягаются мышцы. Она уже слышала о так называемом «мокром видео» — документально-игровых порнофильмах, в которых засняты настоящие насилие и убийство. Кассеты с такими фильмами передаются из рук в руки в каких-то параллельных, подземных кругах… Неужели перед ней образчик подобного? «Мокрое видео», изготовленное задолго до появления бытовых видаков? Больше полувека назад? На кинопленке?

Клод принялся медленно крутить ручку, счетчики фиксировали время, реставратор останавливался на каждом скрытом изображении. Некоторые стоп-кадры с голыми людьми выглядели особенно непристойными, отталкивающими, на грани патологии. Какие могут быть сомнения, что в эпоху, когда женщина не всегда решалась даже и в купальнике показаться, все это должно было вызвать шок!

— Кровавые эпизоды — ближе к концу. Сцена с девочкой и быком ими изобилует. Простите, конечно, лишнее время уходит на перемотку с помощью этой ручки, но автоматический перемотчик сломался, а тут все-таки тринадцать минут фильма, то есть больше ста метров пленки. Скажите, а вы встречались с Людовиком, у вас с ним что-то было? Ему всегда нравились женщины вашего типа.

— Моего типа? Это какого же?

— Типа Джоди Фостер.

Люси от души расхохоталась.

— Думаю, надо воспринимать ваши слова как комплимент?

— Вот именно.

Нет, положительно, лучше вернуться к делу.

— А эпизод, когда бык останавливается прямо перед девочкой, как был сделан? Там комбинированная съемка? — спросила она, поудобнее пристраивая на стуле затекшую спину.

Любопытно, по пальцам ведь можно сосчитать фильмы, которые произвели на нее настолько же сильное впечатление, как эта короткометражка. Люси казалось, она могла бы описать во всех подробностях любую сцену, словно бы череда эпизодов накрепко впечаталась в ее серое вещество.

— Возможно, — согласился реставратор. — Но в определенный момент животное действительно зарезали. Что же до девчонки, стоящей перед бычьей мордой… Здесь придется детально исследовать каждый кадрик: может быть, оператор сначала снял быка одного, перемотал пленку обратно, не вынимая из камеры, и тогда уже снял девочку, поиграв с двойным экспонированием. Правда, мне этот способ кажется излишне громоздким, трудоемким, и, главное, надо признаться, что уж как-то слишком хорошо все это здесь сделано для эпохи, когда не было компьютеров и использовались в общем довольно примитивные материалы и аппаратура.

— А расширенные зрачки девочки вы заметили? Вдруг они ее накачали наркотиками?

— Актрис не накачивают наркотиками: даже если не думать о спецэффектах, в кино есть свои средства, способные расширить зрачки. И средства эти в пятидесятых были уже известны.

Реставратор замедлил скорость перемотки. Люси видела, как на экране сменяются кадры, как рождается и трансформируется движение — в зависимости от того, насколько быстро Клод крутит ручку…

Добрались до эпизода с пастбищем, окруженным заборами. Реставратор еще замедлил перемотку и наконец остановился. Стоп-кадр представлял собой изображение голой женщины. Вроде бы простодушная такая картинка: ну, лежит себе женщина на травке… Да, конечно, простодушная, если бы не расползающиеся во все стороны, подобно библейским змеям, волосы и не круглая черная дыра, уходящая в глубь ее живота — как колодец.

Люси прикрыла рот рукой:

— Ах ты господи!..

Старик чуть подвинулся, взял в руки пленку и подставил ее под свет неоновой лампы:

— Вот посмотрите… Сделано просто классно: как и порнографические кадры, эта картинка не отличается по колориту от остальных. Здесь преобладают те же тона, здесь та же освещенность, та же контрастность. Всё просто один в один! Разве что пастбище чуть-чуть отличается, но и тут различие не очевидно: когда фильм идет на нормальной скорости, никакого перескока в цветовой гамме не происходит, стало быть, глазами мы ничего и не воспринимаем. Зато наш мозг воспринимает все полностью.

Люси едва ли не носом водила по пленке. Подумать только, ведь эти кадры прошли через ее глаза так, что она ничего не заметила! А теперь, метром дальше, она опять увидела на прозрачной ленте эту лежащую как мертвая женщину. Потом — по мере того как Пуанье подавал пленку дальше, пропуская ее между пальцами, — еще и еще.

— При каждом появлении лежащей на траве голой актрисы — а появляется она каждые примерно двести кадриков — у нее на теле появляется новый надрез, идущий от черного кружка на животе. Этакая последовательность во времени. И все только для того, чтобы получить…

Он вернул пленку на место и опять принялся крутить ручку, пока не дошел до невероятной сцены с быком, замершим в шаге от девочки. Следующее скрытое изображение стало контрастом ко всем предыдущим.

— …глаз!

Люси с трудом улавливала, что за добыча шла к ней в руки, или, точнее, во что она вляпалась. Актрисе постепенно кромсали живот, делая надрезы вокруг дыры на месте пупка, который гляделся теперь как солнце с лучами-ранами. Открытые раны на белом, лежащем в густой траве теле. Когда смотришь — кажется, что прорези образуют радужку со зрачком посреди. Упрятанный за видимым изображением глаз, который наблюдает за тобой, упрятанный за видимым изображением взгляд, который пронизывает тебя насквозь, вызывая желание отвернуться. Больше не смотреть. Больше не видеть. У Люси появилось ощущение, что она изучает фотографии, сделанные на месте преступления, что перед ней — жертва убийцы-извращенца, садиста.

— Здесь не может быть никаких комбинированных кадров, — решительно сказала она. — Это настолько… настолько реально!

Клод снял очки и протер линзы лоскутком замши. Без увеличивающих стекол морщинистое лицо старика-реставратора казалось спокойным, было видно, какие тонкие у него черты.

— Так и должно быть при хорошо сделанной трюковой съемке. А я-то нисколько не сомневаюсь, что тут именно трюковая съемка.

Из-за того что изображение было черно-белым, изуродованное тело женщины четче выделялось на вполне мирном фоне, и сцена насилия выглядела еще более кошмарной. Люси никак не могла опомниться.

— Но почему вы в этом так уверены?

— Потому что это кино, а не реальная жизнь, барышня! Седьмое искусство — искусство магии, иллюзии, искусство обмана глаз. Тут вполне может быть манекен, а не живая… или мертвая женщина. Ловкость рук, грим плюс кое-какие постановочные эффекты — и все в порядке. И при этом — ничего настоящего! Но что бы там ни было, одно точно: режиссера наверняка преследовали две навязчивые идеи — глаз и воздействие образа на мозг. Первооткрыватель, как вы сказали, и действительно, его можно так назвать, учитывая, насколько нашу сегодняшнюю жизнь пропитали всякого рода изображения и всякого рода насилие. Наши дети сталкиваются за день больше чем с тремястами тысячами «картинок» — вы когда-нибудь об этом задумывались? А знаете ли вы, сколько «картинок» из этих трехсот с лишним тысяч показывают войну, насилие, смерть?

Обращенные в небо глаза той, кого Люси про себя называла жертвой, были пустыми, просто ни малейшей формы жизни… Чувствуя, что крыша у нее все-таки немножко поехала, Люси повернулась к Клоду:

— Как вы думаете, фильм показывали в кинотеатре?

— Думаю, нет. Показывали ленту или нет — всегда можно определить по виду перфораций, особенно тех, что в самом начале бобины, и в данном случае они явно не соприкасались с зубчиками барабана. Так что эта копия, во всяком случае, никогда не использовалась в сколько-нибудь широком масштабе.

— Зачем же тогда скрытые кадры, воздействующие на подсознание? Зачем все эти постановочные сцены?

— Для частных просмотров? Фильм, который постановщик еще кому-то показывал, как знать? Или созданный ради удовлетворения с помощью фантазма собственных садистских потребностей? Знаете, ведь подпороговое, или сублиминальное воздействие обладает чрезвычайной силой. Поток изображений, который течет прямо в подсознание, минует какую бы то ни было цензуру, его ничем не остановишь. Как будто берут картинку и вклеивают ее прямо в мозг, опля — и она там! Идеальная возможность для пропаганды окольными путями насилия, секса, извращений… Сейчас этим занимается Интернет, распространяя картинки и звуки, ну, например, на сайтах музыкальных групп, которые, используя определенные слова своих песен, отправляют тебе в подсознание месседж, как это теперь называется. Может быть, наш приятель тоже развлекался подобным образом? Хотя когда я думаю, что дело было в пятьдесят пятом… Фантастический он, этот тип, совершенно фантастический! Опять же как сейчас говорят: респект ему.

Клод выключил экран. Люси глаз не сводила с бобины, содержавшей тысячи последовательных кадров, где запечатлелись жизнь или смерть. Так, подумала она, в глубинах чудесной сверкающей реки могут таиться мириады невидимых, но опасных паразитов…

— Это все, что можно вытащить из фильма?

— Нет. Думаю, там есть и какие-то иные сообщения. Ну, например, зачем понадобилось пятьдесят кадров в секунду? Или — зачем этот белый кружок справа вверху, который присутствует в каждом кадре? И потом…

Реставратор поджал губы, покачал головой.

— И потом, этот «туман», и эти очень темные зоны кадра, и эти неизменные серые тона, и каше перед объективом… Режиссер, похоже, не забавы ради играет контрастами, светом, недомолвками, а ими тоже что-то нам говорит… Когда я смотрел короткометражку, меня, как и вас, охватила тревога, мне стало страшно. Кадров с порнографией или даже с истязанием этой женщины недостаточно, чтобы создать такое болезненно-сильное ощущение. Ну и как забыть о том, что Людовик из-за этой пленки оказался в психушке! Должно быть, я что-то там пропустил, и надо теперь более вдумчиво исследовать фильм. Всмотреться в каждый кадр, в каждую часть кадра. Но на это нужно время…

Люси никак не удавалось избавиться от преследовавшего ее видения изувеченной женщины. Огромный черный глаз — как рана на животе несчастной. А может быть, это доказательство убийства. И даже если прошло больше полувека, ей надо разобраться, чтобы совесть была чиста. Или хотя бы понять.

— Как можно найти эту женщину?

Клода, кажется, не удивил вопрос. Он постоянно имел дело с фильмами, большей частью утерянными или анонимными, и должен был привыкнуть к вопросам подобного рода.

— Думаю, ее надо искать во Франции. На ней костюм в стиле «Шанель» образца пятьдесят четвертого года, стало быть, куплен он был за год до съемок. Моя мать носила точно такой же…

Снимали во Франции, проявляли и печатали копию в Канаде? Или, может быть, актриса (если это действительно актриса) приезжала туда на съемки? Зачем ей это понадобилось? Как ее уговорили сниматься в короткометражке, режиссер которой точно был ненормальным? В любом случае — вот и еще одна странность.

— …великолепная грудь, грушевидные бедра, период Брижит Бардо, когда кинематографисты решились наконец показать женщину, был в самом разгаре. Лицо актрисы мне совершенно неизвестно, но я могу позвонить знакомому историку кино пятидесятых годов, а он, в свою очередь, связан со всеми архивами и синематеками страны. Среда, где делали порнографические и эротические фильмы, оставалась очень закрытой, цензура в те времена была строгой, тем не менее фильмы как-то ведь распространялись. Если эта женщина была профессиональной актрисой и снималась в других картинах тоже, мой приятель ее отыщет.

— Вы можете сделать для меня фотокопии скрытых кадров?

— Есть предложение получше! Давайте я оцифрую этот фильм целиком? Мой рассчитанный на шестнадцатимиллиметровую пленку сканер способен обработать две тысячи кадров в час. Разрешение мы получим, конечно, плохонькое, но это не страшно: качество изображения останется высоким — вы же не на киноэкране станете его смотреть, правда? Когда я закончу работу — положу копию на сервер, дам вам ссылку, и вы заберете фильм себе.

Люси горячо поблагодарила старика и сунула в корзинку с визитками свою служебную.

— Позвоните мне, когда будут новости.

Клод кивнул и сжал ее ладонь обеими руками.

— Я делаю это для Людовика. Благодаря его родителям я познакомился со своей женой, ее звали Мэрилин, как ту, другую… — он вздохнул, во вздохе чувствовалась ностальгия. — И мне действительно хочется понять, почему из-за этого чертова фильма мальчик ослеп.

Выйдя на улицу, Люси взглянула на часы. Почти полдень. После сеанса в лаборатории реставратора к ней будто приклеилось ощущение тошноты. Невозможно было отделаться от мысли, что все эти скрытые кадры живут теперь в ней помимо ее воли. Она ощущала их в себе, ощущала, как они вибрируют где-то в организме, вот только не понять, где именно. Эпизод с разрезанным глазом очень сильно ее задел, но это она хотя бы осознавала, тогда как остальные… одна только извращенная мерзость, которую всадили ей в башку, и попробуй теперь бороться.

Кто, какие психи смотрели это бредовое творение? Зачем было вообще снимать эту короткометражку? Как и Клод Пуанье, Люси чувствовала: проклятая пленка хранит еще немало зловещих секретов.

Даже не пытаясь разогнать роящиеся в голове вопросы, Люси отправилась на площадь Республики, где ее ждала оставленная на стоянке машина. Прежде чем включить зажигание, она перечитала объявление Шпильмана-младшего на вырезке, которую дал ей Людовик: «Продается коллекция старых (30-е годы и позже), немых и звуковых, фильмов на шестнадцати- и тридцатипятимиллиметровой пленке. Представлены все жанры, есть короткометражные и полнометражные ленты. Свыше 800 бобин, из которых 500 — шпионские фильмы. Цена по договоренности…» Может быть, сын человека, собравшего эту коллекцию, что-нибудь знает? Надо бы проехаться до Льежа… Но сначала она пойдет в больницу, чтобы пообедать вместе с матерью и Жюльеттой. Хм, если это называется «пообедать»… Ладно, не стоит привередничать.

И как же она соскучилась по доченьке, как ей не хватает ее детки, ужасно не хватает.

11

Шарко был вне себя. Он поочередно открывал двери всех туалетов в здании Руанской территориальной службы судебной полиции, чтобы убедиться: там никого нет. Капли пота стекали по вискам, проклятое солнце жарило и сквозь стекла. Черт знает что, гнусь какая-то! Соленый пот разъедал пылавшие яростью глаза, он резко повернулся:

— Ты оставишь меня в покое, Эжени, а? Принесу я тебе, принесу твой соус-коктейль, только не сейчас! Может быть, ты и не заметила, но сейчас я работаю!

Эжени сидела на краю умывальника. На ней было голубое платьице, красные туфельки на застежке, длинные светлые волосы стягивала резинка. Она сидела — такая свеженькая, ни капли пота! — и с лукавым видом наворачивала на палец белокурую прядку.

— Ты же знаешь, Франк, мне не нравится, когда ты этим занимаешься. Я боюсь скелетов и мертвецов. Элоиза тоже боялась, ну и зачем тогда ты снова начинаешь, зачем заставляешь меня бояться? Тебе что — плохо было в кабинете? Хорошо же? А теперь я больше никуда одна не уйду, я хочу быть с тобой.

Шарко метался, кипел как чайник на огне. Он кинулся к умывальнику, сунул голову под ледяную воду. Когда он выпрямился — Эжени по-прежнему сидела на краю, толкнул ее — девчонка не пошевелилась.

— Кончай говорить об Элоизе. Отстань! Ты должна была уйти после лечения, ты должна была исчез…

— Тогда мы немедленно возвращаемся в Париж, прямо сейчас. Я хочу играть с поездами. А если ты так плохо ко мне относишься, если ты опять отправишься смотреть на скелеты, это тебе даром не пройдет. Болван Вилли больше не может являться, чтобы тебе досаждать, но я-то могу. И когда хочу.

Господи, пристала куда хуже чем банный лист. Комиссар обхватил голову руками. Потом вышел из туалета, захлопнул за собой дверь, свернул в другой коридор и… и увидел сидящую по-турецки на линолеуме лицом к нему Эжени. Обогнул ее, сделав вид, что не заметил, скрылся в кабинете Жоржа Переса. Руанский следователь пытался управиться одновременно с двумя трубками: стационарного телефона и мобильного, перед ним на столе высилась груда бумаг. Он прикрыл трубку ладонью и спросил Шарко:

— В чем дело?

— Получили новости от Интерпола?

— Да-да, мы же еще вчера отправили список в центральный офис.

Перес вернулся к прерванному разговору, Шарко так и торчал в дверном проеме.

— Можно мне увидеть этот список? — спросил он чуть погодя.

— Комиссар, ради бога, я же занят…

Парижанин кивнул и отправился в свой «кабинет» — выделенный ему уголок большой общей комнаты, где сидели пять или шесть руанских коллег. Июль, синее небо, отпуска… Несмотря на важность текущих расследований, шестеренки крутились тут замедленно.

Франк сел на стул у своего стола. Эжени его допекла, и если из парижского кабинета ее удавалось выпроводить, то отсюда — никак. Чертова девчонка опять грузит его давними воспоминаниями, навязчивыми мыслями, голова просто пухнет — отлично ведь знает, наглое существо, где надавить, чтобы сделать побольнее. А в конечном счете выходит, что Эжени его наказывает, как только, на ее взгляд, он становится слишком полицейским.

Вооружившись ручкой, Шарко принялся читать документы. Девочка тем временем играла с ножом для разрезания бумаги, от нее постоянно исходили какие-нибудь звуки, звуки эти раздражали, но Шарко знал, что затыкать уши бессмысленно: Эжени шумит не снаружи, она внутри головы, так сказать, в черепушке, и не уберется оттуда, пока не захочет сама. Конечно же полицейский делал все, чтобы никто ничего не заметил. Ему необходимо выглядеть со стороны нормальным, здравомыслящим — только благодаря этому и удавалось сохранить за собой теплое местечко в Нантеррском офисе…

Когда Эжени оставила его в покое, он смог наконец разобраться в своих записях. Судмедэксперты и токсикологи продвинулись довольно далеко: более подробный анализ костей, а главное — сканирование показали, что у четырех скелетов из пяти есть старые переломы (запястий, ребер, костей) с костной мозолью, которая свидетельствует о том, что все эти переломы случились менее двух лет назад, но до убийства. Значит, жертвы не просиживали штанов в кабинетах: кости они могли сломать, упав при выполнении какой-то работы, или занимаясь каким-то видом спорта типа регби, или в драке. Шарко раньше уже успел попросить, чтобы проверили по местным спортклубам, не ломал ли кто чего в то время, и по местным больницам — не лечил ли кто переломы. Сейчас собирают данные.

Волос на голове ни у одной из жертв не было, но лобковые при анализе рассказали довольно много. Трое из пяти, в том числе и азиат, употребляли кокаин и синтетический опиоид субутекс, заменитель героина. Исследование сегментов каждого из волосков показало, что эти трое сначала резко снизили употребление наркотиков, а потом — в последние недели перед смертью — и вовсе отказались от них. О том же говорили результаты анализа измельченных куколок насекомых, найденных на скелетах: там ничего не обнаружилось, а если бы эти парни и в последние часы своей жизни имели дело с дурью, следы ее можно было бы увидеть в кератине, сохранившемся в хитиновом покрове. Добравшись до этого места, Шарко записал в блокноте: проверить, кто в интересующее нас время выходил из наркологических центров и из тюрем (последнее — потому, что заключенные довольно часто употребляют именно субутекс). Возможно, эти убитые побывали за решеткой, возможно, они были наркодилерами или занимались перевозкой наркотиков. Принимать во внимание надо все, не упуская ни единой мелочи.

Последний пункт: кусочек зеленого пластика, найденный в районе ключицы того трупа, который сохранился лучше других. Тщательное исследование не показало наличия веществ, имеющих отношение к химиотерапии. Гипотеза патологоанатома не подтвердилась: в заключении было написано, что этот чехол мог с такой же вероятностью защищать переплетение тонких электродов, вживленных в мозг и идущих от мозга к нейростимулятору, который имплантируется подкожно именно в области ключицы. Такой метод лечения называется хронической стимуляцией глубинных структур головного мозга, и используется он для лечения тяжелых депрессий, паркинсонизма: руки и голова пациента при такой терапии дрожат куда меньше, — и, наконец, неврозов навязчивых состояний. Вот это надо отметить особо, потому что убийца вроде бы сильно интересовался содержимым черепов своих жертв.

— Ну и что ты там пишешь?

Эжени вернулась. Шарко, гордо проигнорировав ее появление, попытался сосредоточиться и продолжать, но не тут-то было: девочка принялась лупить канцелярским ножом по столу. Удары становились все сильнее, сильнее, сильнее, и девчонка при этом приговаривала:

— Элоиза мертва, да, твоя жена мертва, да, Элоиза и твоя жена, они обе мертвы, да, и во всем виноват ты один, да…

Ну и гадючка!.. Это ее любимая фраза, та, что ранит его в самое сердце. Шарко скрипнул зубами:

— Заткнись, черт побери!

Головы коллег повернулись к нему. Он вскочил, подбежал к что-то ксерившему бригадиру и сунул ему под нос свое служебное удостоверение:

— Шарко из Центрального управления по борьбе с преступлениями против личности.

— Я знаю, комиссар. Вам что-то нужно?

— Мне нужно, чтобы вы купили для меня засахаренных каштанов и соус-коктейль. Только такой, который для салата с креветками, килограммовую банку. Можете это сделать прямо сейчас? Учтите, каштаны могут быть какие угодно, любой фирмы, но соус не к семге или к чему еще, а именно к креветкам, не забудьте: со-ус к кре-вет-кам!

У бригадира глаза полезли на лоб.

— То есть…

Парижский полицейский упер кулаки в бедра, расправил плечи… Прибавив несколько килограммов, он — и так крепкий от природы — стал выглядеть совсем уж внушительно.

— Вы что-то хотели спросить, бригадир?

Молодой бригадир не захотел больше ничего спрашивать, он просто исчез как не бывало. Шарко вернулся на место, Эжени ему улыбнулась:

— До скорого, Франк, дорогой!

— Ага, проваливай куда подальше! Сиди там тихо и не высовывайся.

Девочка побежала вприпрыжку и скрылась за пробковой доской с прикнопленными бумажками. Шарко вдохнул, выдохнул, закрыл глаза. Наконец-то донимавшие его звуки исчезли, стало тихо: еле слышное гудение компьютеров и поскрипывание подметок коллег не в счет… Он вернулся к своим раздумьям, вернулся к папкам с бумагами, снова пролистал заключения и протоколы. Нет, больше отсюда ничего особенно интересного не выудишь. Анализы ДНК еще в работе, не закончена и реконструкция лиц, которая скорее всего ничего не даст… Словом, если подвести итоги, то на сегодняшний день известно только следующее: пятеро мужчин от двадцати двух до двадцати шести лет, один из которых — азиат, большей частью употреблявшие раньше наркотики, были ранены или убиты из огнестрельного оружия. Верхушки черепов спилены, глаза изъяты, руки отрублены, тела захоронены. Супер!..

М-да, само по себе расследование тоже не сказать чтобы сильно продвинулось. Особенно неприятно, что ничего не обнаружилось в списках пропавших без вести. Спрашивали, допустим, не числился ли в розыске за последние пятнадцать месяцев азиат такого-то роста, такого-то веса, такого-то возраста — впустую, нигде такой не числился. Хотя, в конце концов, это только наполовину провал: отсутствие сведений означает всего лишь, что эти люди могли быть маргиналами, нелегальными мигрантами, да просто — иностранцами.

Попозже, чувствуя, что мозг совершенно расплавился и превратился в кашу, Шарко сходил освежиться к фонтану. Вот если бы посидеть на воздухе, на террасе какого-нибудь кафе… Бригадир принес из супермаркета ведерко розового соуса, засахаренные каштаны, и Эжени сразу оставила его в покое. Скоро он вернется в гостиницу, позвонит в Париж Леклерку, а через день-два, возможно, вообще навострит отсюда лыжи. Потому что чем больше проходит времени, тем меньше вероятность что-нибудь здесь обнаружить. Опрос в больницах не дал абсолютно ничего. Лейтенанты-оперативники, которые опрашивали окрестное население, вернулись с пустыми руками: из нескольких сотен людей, работающих — и не так давно работавших — на предприятиях промышленной зоны, ни один ничего не видел и не слышал. Но с другой стороны, преступление такое давнее, что память этих людей вполне могла притупиться.

Как бы там ни было, все трупы пока еще анонимны.

Он последний раз полез в папки с документами, углубился в них и вдруг почувствовал, что кто-то опустил руку ему на плечо. Оглянулся. Это оказался Перес, разглядывавший ведро с соусом и пакет с засахаренными каштанами. Не отрывая взгляда от продуктов, Перес бросил:

— Получили информацию — есть хороший след. Пойдемте — посмотрите.

Шарко поплелся за дивизионным комиссаром, вошел вслед за ним в кабинет, тот закрыл за парижанином дверь и указал пальцем на монитор компьютера, где можно было увидеть скан рукописного документа на английском.

Ага, это телеграмма.

— Ребята из Интерпола только что прислали, и не поверите, каким кружным путем эта телеграмма до нас добралась! Один их парень, его зовут Санчес, позвонил из какого-то кемпинга под Бордо, где проводит очередной отпуск. Представляете, отдыхает он себе, попивая спокойно аперитив у телевизора, и вдруг видит на экране вас — на том месте, где были обнаружены тела, у трубопровода…

— Меня? Меня показывали по телевизору? Черт возьми, просто на ходу подметки режут, ну и ребята!

— Так вот, значит, этот самый Санчес моментально позвонил на работу и спросил, какое дело вы сейчас расследуете.

— Я хорошо знаю Санчеса. У нас было несколько общих дел в конце девяностых, до того, как он перебрался в Лион.

— Он в последнее время не особенно смотрел ящик, ничего не знал о шумихе, которую телевизионщики устроили вокруг этой истории, и вот — увидел вас! Ну а когда позвонил после этого, коллеги ему рассказали… о спиленных макушках черепов и так далее. У него в башке сразу вроде как звоночек прозвенел: было уже когда-то что-то такое, — и он попросил, чтобы ребята порылись в архивах… А теперь — догадайтесь, что они там нашли?

— Эту старую телеграмму…

— Вот-вот. Телеграмму, отправленную из Египта. Точнее, из Каира.

Шарко ткнул пальцем в монитор.

— Подтвердите, что мои глаза все еще видят ясно!

— Подтверждаю. Телеграмма датирована тысяча девятьсот девяносто четвертым годом. Три девушки, жительницы Каира, были тогда жесточайшим образом убиты. Верхушки их черепов убийца «спилил посредством медицинской пилы» (именно так там написано), мозг и глаза изъял. Тела были изуродованы, порезаны ножом с головы до ног, половые органы в том числе…

Шарко чувствовал, что им овладевает какой-то отвратительный хмель. Грудная клетка напряглась, стало трудно дышать. В нем снова проснулась ненасытная жажда погони за чудовищем. Перес между тем продолжал читать вслух телеграмму:

— «…все три преступления были совершены меньше чем за два дня». Причем трупы на этот раз не захоронили, тела были брошены на месте убийства. Крутой у нас преступник!

Парижский сыщик выпрямился, прикрыл глаза. Он представил себе лежащих на песке девушек с изрезанными телами. Внутренности — наружу, на съедение стервятникам. Все эти образы просто-таки распирали его голову. Он смотрел на монитор и ощущал, как прибывает адреналин.

— Когда действует серийный убийца, преступления обычно сближены во времени. Да и географически тоже. Между тем это было так давно, и Нормандия очень далека от Египта. Странствующий убийца? А что, Интерполу удалось обнаружить еще какие-то сходные случаи?

— Ни единого.

— Хотя вообще-то это ничего особенного не значит… Даже лет десять назад такая телеграмма была скорее редкостью: последнее, чем полицейские хотели бы заниматься, — это тратить время на возню с бумажками, да и то лишь тогда, когда им вообще была охота заморачиваться. Наш египетский коллега — полицейский-педант, почти парадоксальное сочетание.

Шарко помолчал. Глаза его все еще бегали по строчкам телеграммы, а мозг уже работал на всю катушку. Три девушки в Африке, пятеро мужчин во Франции. Порезы на теле, вскрытые черепа, изъятые глаза. С разницей в шестнадцать лет. Почему так отдалены друг от друга две серии убийств? А главное — есть ли между ними связь, и если есть — то какая? Аналитик вернулся к тексту пересланного Интерполом документа.

— Донесение в Интерпол направил некий Махмуд Абд эль-Ааль… Так зовут египетского полицейского, который замутил дело?

— Наверное, да.

— Этот документ — все, чем мы располагаем?

— Пока все. Сначала мы связались с египетским Интерполом, потом с каирской Службой международного технического сотрудничества полиции, откуда нас направили к комиссару при французском посольстве, Микаэлю Лебрену, который, как нам сказали, напрямую связан с тамошними властями. Мы уже получили из Каира первую информацию, и она особенно не радует.

— Почему?

— Потому что этот самый Абд эль-Ааль, похоже, там больше не работает.

Шарко опять помолчал.

— Но кто-то ведь может обеспечить нам доступ к делу?

— Да. Главный инспектор по имени Хасан Нуреддин. Бригада — в его подчинении, и, по словам Лебрена, он настоящий диктатор. Местные помалкивают — не любят, чтобы европейцы совали нос в их дела. Странно было бы, если б любили! В Египте ведь в средствах не стесняются: там не редкость пытки находящихся под следствием, аресты инакомыслящих… Ясно, что телефонные переговоры с ними ничего не дадут, но и прислать нам следственные материалы электронной или обычной почтой они тоже ни в какую не хотят.

Шарко вздохнул: Перес был прав. Полиция арабских стран, и особенно египетская, на миллион лет отстала от европейской. Там царит коррупция, там все до предела развращены деньгами и властью, и если уж кого ловят тамошние коллеги, то лишь тех, кто, по их мнению, может угрожать строю.

Перес щелкнул мышкой, отправил телеграмму на принтер.

— Я переговорил с вашим начальником, он не против того, чтобы вы смотались туда. До Каира лететь всего четыре часа. Если вы согласитесь, действовать будете через посольство: Микаэль Лебрен свяжет вас с каирской полицией, познакомит с Хасаном Нуреддином.

Откуда ни возьмись, в кабинете появилась разгневанная Эжени и принялась дергать Шарко за рубашку. Он посмотрел на девочку.

— Пошли отсюда, давай, давай! — бормотала она. — Даже речи быть не может о том, чтобы мы отправились в эту ужасную страну! Я боюсь жары и песка. И я боюсь самолетов. Не хочу!

— …миссар! Комиссар, вы меня слышите?

Шарко повернулся к Пересу. Потер подбородок.

Египет… К такому он не был готов — никак не ожидал.

— А вам не кажется, что все это попахивает дурным Джеймсом Бондом?

— У нас нет выбора, комиссар. Мы работаем с вещдоками, наше дело — рыться в земле, а ваше…

— …в бумажках, да, понимаю.

Парижанин со вздохом взял из лотка принтера распечатку телеграммы. Несколько строчек, посланных на авось, вдруг повезет, несколько строчек, на долгие годы затерявшихся между двумя континентами, несколько строчек — вот и все дело, как хочешь, так и распутывай. Он подумал о стране, которую знал лишь по картинкам тех времен, когда он еще листал каталоги в турагентствах. Нил, великие пирамиды, нестерпимый зной, пальмовые рощи… Туристический конвейер. Сюзанне всегда хотелось в Египет, но он отказывался ехать, ссылался на то, что много работы. А сегодня эта самая работа, будь она трижды неладна, гонит его именно туда, в проклятые пески Африки.

Он задумчиво рассматривал Эжени, которая уселась в кресло начальника территориального управления и играла с резинками, стараясь хлопнуть ими Переса по заднице.

— Не пойму, что вас вдруг так развеселило, — удивился дивизионный комиссар.

Шарко поднял голову:

— Думаю, вылетать в Каир надо как можно скорее?

— Самое позднее — завтра. Служебный паспорт у вас с собой?

— Конечно. И мне положено по должности способствовать ускорению международных расследований. Даже если этого никогда не случается.

— Вот вам и доказательство, что случается. Только помните: в Египте вы будете связаны по рукам и ногам. Посольство приставит к вам переводчика, который ни на минуту вас не оставит, и вам не удастся сделать ничего, что может оказаться неугодно местным властям. Вы будете вынуждены передвигаться как по минному полю — с тысячей предосторожностей. Ладно, будем держать друг друга в курсе.

— Я имею право на ношение оружия?

— В Египте? Смеетесь, что ли?

Они обменялись рукопожатиями, и Шарко хотел было выйти, так и оставив девочку в кресле Переса, но тот снова его окликнул:

— Комиссар Шарко!

— Да?

— В следующий раз хорошенько подумайте, прежде чем посылать моих бригадиров за покупками!

Выйдя из здания региональной полиции, Франк направился к гостинице. Под мышкой — бумаги, в одном пакете — ведерко с розовым соусом, в другом — коробка с засахаренными каштанами. Вперед, в дорогу, к делу, со всей очевидностью в высшей степени опасному.

И будь готов, дорогой, погрузиться в дебри жаркого, пропахшего специями города.

Мифического города Аль-Кахиры.

Просто — Каира.

12

Проглотив у постели Жюльетты дрянной обед — кусок мяса без всякого соуса и отварную картошку, Люси пошла домой. Она снимала небольшую квартиру в студенческом квартале. По обеим сторонам зеленого бульвара — дома в неоготическом стиле, в том числе и сам католический университет, извергавший из себя после окончания занятий на улицы города несколько тысяч человек. И Люси, рядом с этой молодежью, рядом с дочками, которые так быстро росли, ощущала себя с каждым днем старше.

Она отперла входную дверь, вошла и сразу же отправилась в ванную: скорее, скорее затолкать все грязное — целый мешок! — в машину, скорее, скорее включить ее, это же единственный способ избавиться от жутких больничных запахов! Потом, стоя под теплым душем, она подставила под сильную струю сначала затылок — пусть хлещет, потом грудь — пусть поклевывает… Эти два дня вне дома, два дня, когда нормальную еду заменяли в основном жидкие кашки, когда умыться можно было только кое-как и наспех, а спать приходилось сложившись вдвое, лишний раз доказали, как она любит обычную свою жизнь. Как она любит жизнь со своими девочками, со своими привычками, с фильмами, которые можно смотреть по вечерам, сунув ноги в мягкие тапочки-зайчики, подаренные ей близняшками — и мамой — ко дню рождения. Стоит отнять у тебя самые простые вещи, сразу отдаешь себе отчет в том, что, в конце концов, не такая уж все это ерунда.

Обсохнув, она надела синюю шелковую тунику, легкую и свободную, не стеснявшую движений, натянула узкие брючки длиной до середины икры. Ей нравились контуры собственных икр, крепких и загорелых — загар она нагуляла, бегая два раза в неделю вокруг крепости. Когда близняшки пошли в школу, где можно поесть в столовой, ей удалось восстановить нужную пропорцию между работой, отдыхом и семьей. Люси снова стала женщиной — так мать говорит…

Она включила компьютер, зашла на сайт знакомств. Неудача с Людовиком не сказалась на ее привычке бывать здесь, немыслимо же отказаться от этой формы отношений: виртуальных, ни к чему не обязывающих, а главное — единственных, какие тебе преподносят готовыми, на блюдечке с голубой каемочкой. Это хуже наркотика, а главное — это позволяет экономить время: она, как, впрочем, и любой, всегда старалась выиграть хотя бы минутку.

На аккаунте скопилось семь новых предложений. Изучив их, она сразу же выкинула пятерых, а двоих: брюнетов сорока трех и сорока четырех лет — оставила для дальнейшего рассмотрения. Уверенность в себе, которую излучали сорокалетние самцы, была для нее одной из основных приманок — как свидетельство внутренней силы и надежности, как гарантия того, что этот мужчина не бросит тебя ради первой попавшейся свистушки.

Люси вышла на площадку, ощущая затылком легкий холодок, сунула в замочную скважину ключ, попыталась запереть квартиру. И почувствовала, что, когда она пробует закрыть дверь на двойной оборот, ключ в замке будто обо что-то трется, будто за что-то цепляется. Она наклонилась, внимательно изучила и ключ, и замочную скважину, снова вставила ключ и снова попыталась запереть дверь. Ага… Запереть-то на этот раз удалось, но — преодолевая сопротивление, что странно. Раздосадованная, она отперла дверь и вернулась в квартиру. Осмотрела гостиную, прошлась по другим комнатам. Проверила шкафы, где хранились диски с фильмами и книжки. На первый взгляд все в порядке, все как было, так и есть… Разумеется, ей сразу вспомнился призрак из дома Людовика. Почему бы этому призраку, сделав обыск там и запомнив номер ее машины, не приехать потом к ней? Впрочем, любой другой на ее месте решил бы, что замок уже старый, и пора его смазать… Люси улыбнулась, пожала плечами и вышла наконец на улицу. Хватит уже психовать из-за ерунды! И все-таки, отчалив, она еще долго смотрела в зеркало заднего вида и радовалась тому, что этот странный фильм у Клода Пуанье, стало быть, в безопасности.

Поездку по тряским бельгийским дорогам до Льежа в стареньком автомобиле без кондиционера вполне можно было назвать подвигом, тем не менее она добралась без остановок и сразу нашла нужный дом. Дверь ей открыл Люк Шпильман, нижняя губа которого оказалась украшена совершенно омерзительным пирсингом…

— Это вы мне звонили?

Люси кивнула и показала служебную карточку со своей фотографией и полоской цветов французского флага наискось. Цель визита она объяснила еще по телефону, сославшись на часть правды: один из фильмов, купленных у Шпильмана Людовиком Сенешалем, заинтересовал полицию, поскольку содержит сцены насилия.

— Да, это я звонила. Можно войти?

Люк торчал в дверях и пялился на нее свинячьими глазками. Волосы у него на голове стояли дыбом, можно было подумать, перед ней Билл Каулиц из группы «Токийский отель».

— Ладно, пойдемте, только не говорите, что мой отец имел отношение к каким-то темным делишкам.

— Нет-нет, не беспокойтесь.

Они спустились по ступенькам в просторную комнату с верхним светом. Сквозь стекло в крыше было видно ясное синее небо, и Люси почудилось, что она попала в гигантский виварий. Люк Шпильман откупорил для себя бутылку пива, гостья попросила стакан воды. Кто-то в доме играл на каком-то музыкальном инструменте, нотки — легкие, чарующие — словно бы танцевали в воздухе.

— Это кларнет. Моя подружка играет.

Удивительно! Люси скорее представила бы себе его с девушкой, осваивающей электрогитару или даже ударные. Она решила не тянуть резину и перешла прямо к делу:

— Вы жили с отцом?

— Временами — да. Мы почти не разговаривали друг с другом, но у него никогда не хватало духу выставить меня за дверь. Вот я и мотался между этим домом и квартирой подружки. А теперь, когда его уже нет, думаю, сделал окончательный выбор.

Люк оторвался от своего семиградусного «Шиме Руж» и поставил наполовину опустошенную бутылку на стеклянный столик рядом с пепельницей, где лежали окурки косячков. Люси пыталась разобраться, что он за человек, этот дурачок: мальчишка явно строптив, упрям, скорее всего, избалован с детства. Похоже, недавняя кончина отца не слишком его опечалила.

— Расскажите мне об обстоятельствах смерти вашего отца.

— Так я ведь уже все рассказал полиции, и что тогда…

— Пожалуйста!

Он вздохнул.

— Я в это время был в гараже: когда старик продал машину, туда отправили все музыкальные инструменты. Ну и сочиняли мы тогда с подружкой и приятелем втроем одну композицию… А примерно в полдевятого вечера… может быть, в двадцать пять минут девятого… я услышал в доме какой-то грохот. Сперва побежал сюда, потому что в это время показывают новости, а мой отец во время новостей никогда бы на шаг не двинулся от телевизора. Да, точно, сначала я, значит, прибежал сюда, а когда в кресле его не оказалось, поднялся на второй этаж и увидел, что открыта дверь на третий, то есть на чердак. Мне это показалось очень странным.

— Почему?

— Потому что моему отцу было уже за восемьдесят. Двигался-то он еще неплохо, даже выбирался иногда побродить по городу или ходил в библиотеку, но наверх никогда не поднимался — слишком крутая у нас тут лестница. Если ему надо было принести с чердака какой-нибудь фильм, он всегда просил об этом меня.

Люси поняла, что напала на след. Что-то случившееся внезапно и совершенно непредвиденное заставило старика Шпильмана изменить обыкновению и подняться на чердак самому, не прибегая к помощи сына.

— А дальше, уже на чердаке, что было?

— Там я и обнаружил его тело — у подножия стремянки.

Люк уставился в пол, зрачки его были расширены. Но доля секунды — и он взял себя в руки.

— Из головы у него текла кровь, он был мертвый. Мне было так странно видеть его неподвижным, застывшим с открытыми глазами. И я сразу же вызвал скорую помощь.

Парень твердой рукой, не давая чувствам вырваться наружу, взял со столика бутылку с остатками пива. Вполне может быть, что Люк, поздний ребенок, видел в своем родителе всего лишь неуклюжего старца, не способного поиграть с ним в футбол… Люси показала на портрет пожилого мужчины с суровым взглядом черных глаз. Да и сам он был, казалось, весь такой суровый, такой прочный — прямо как Великая Китайская стена.

— Это он?

Шпильман-младший кивнул, сжимая двумя руками бутылку.

— Ну да, папаша в полном расцвете сил. Когда был написан этот портрет, я еще и на свет не родился. А представляете, ему тогда уже пятьдесят стукнуло!

— Чем он занимался?

— Работал хранителем в ФИАФ, Международной федерации киноархивов, и постоянно рылся там в архивных материалах. Видите ли, цель ФИАФ — сохранить кино разных стран, а мой отец увлекался кино всю свою жизнь. Кино — вместе с историей и геополитикой ста последних лет — было главной его страстью. Любые войны, включая холодную, любые конфликты, шпионаж, разведка и контрразведка… Он на всем этом не одну собаку съел… — Люк поднял глаза: — Вы сказали по телефону, что есть какие-то проблемы с одним из фильмов с чердака?

— Есть. Думаю, именно за ним ваш отец в тот вечер и поднимался туда. За короткометражкой пятьдесят пятого года, которая начинается с того, что женщине разрезают глаз. Вам это о чем-нибудь говорит?

Шпильман-младший помолчал, подумал.

— Нет. Ровно ни о чем. Я же никогда не смотрел картин из отцовской коллекции, на фиг мне это старье, тем более — про шпионов. Зато сам отец смотрел их постоянно, даже специальный зал для этого оборудовал. Он был просто помешан на кино, настоящий фанат, мог смотреть один и тот же фильм двадцать-тридцать раз! — Люк нервно хихикнул. — Мой папаша… знаете, мне кажется, он немало бобин утащил из этой своей ФИАФ…

— «Утащил»?

— Ну да, спер, попросту говоря. Что тут поделаешь, оборотная сторона страсти к коллекционированию, он никогда не мог удержаться. Коллекционер же, если хотите, сродни клептоману: будто какой бес в нем сидит и заставляет воровать. Мне известно, что он был в контакте с коллегами, которые тоже таскали бобины, если могли, и их было не так уж мало. Вообще-то фильмы из хранилища выносить не полагается, но папаша не хотел, чтобы они лежали мертвым грузом в огромных бездушных залах, он… он, понимаете, любил свои бобины, он даже гладил их, как другие гладят кошку… бывают такие люди.

Люси выслушала монолог, потом рассказала Люку о девочке на качелях, об эпизоде с быком… Нет, отвечал Люк, ничего похожего он никогда не видел, и похоже, отвечал он честно, искренне. Вопросы-ответы были исчерпаны, и Люси попросила хозяина дома проводить ее на чердак.

Ступив на первую же ступеньку уходившей почти вертикально вверх лестницы, Люси поняла, почему старик никогда не поднимался сюда. На чердаке Люк первым делом подошел к стремянке на роликах и откатил ее в противоположный угол:

— Вот здесь — да, точно здесь — она стояла, когда я обнаружил тело.

Люси внимательно осматривала чердак — тайное убежище увлеченного человека.

— А почему ее передвинули?

— Да сюда же столько народу уже приходило и еще придет! Со вчерашнего утра отцовские фильмы прямо-таки нарасхват.

Люси вдруг почувствовала, просто физически почувствовала, как в мозгу щелкнуло: вот первый раз и сходится что-то с чем-то, отлично.

— То есть все, кто приходит, уносят с собой фильмы?

— Ну-у… нет, не все.

— А конкретнее?

— Сразу после вашего приятеля приходил один мужик, такой… странный…

Он говорил теперь, делая паузы между словами, вяло — похоже, пиво подействовало.

— С этого места поподробнее.

— У него очень короткая стрижка — светлый такой ежик. Он молодой, точно меньше тридцати. Здоровенный качок в рейнджерах или башмаках такого же типа. Обшарил весь чердак, можно было подумать, ищет какую-то определенную бобину. И в конце концов ничего не взял, только спросил, приходил ли кто до него и если приходил, то купил ли что-нибудь. Ну я ему и выложил все про вашего Людовика Сенешаля, а когда сказал, что тот выбрал короткометражку без этикетки, качок ответил, что хотел бы переговорить с этим Сенешалем. Тогда я дал ему адрес.

— Откуда у вас адрес Людовика?

— Откуда! Был же адрес — на чеке в четыре сотни евро, который он мне оставил!

Ага, значит, нюх ее не подвел: здесь все и началось. Таинственный качок, как и ее бывший, прочел в газете объявление и рванул сюда, но не успел, потому что Людовик, который живет ближе к границе, его обогнал. Но означает ли это, что незнакомец давным-давно обходил барахолки и следил за объявлениями в тайной надежде завладеть этим пропавшим фильмом?

Люси продолжала расспрашивать Шпильмана. Выяснилось, что белобрысый качок приезжал на обычной машине, вроде бы черном «фиате», и что номерной знак у него вроде бы французский, только бельгиец ни циферки не запомнил.

Они вернулись в гостиную. Люси обратила внимание на вделанный в стену огромный плоский экран. Люк раньше упоминал о том, что отец незадолго до смерти смотрел новости.

— Что же могло заставить вашего отца вскочить и поспешить на чердак? Вот так, внезапно. Есть какие-то соображения?

— Нет.

— А какой он обычно смотрел канал?

— Ваш, главный французский, «ТФ-1». Это у него был любимый.

Люси пометила: посмотреть на всякий случай, что было в новостях в день смерти старика-коллекционера.

— Кто-то приходил в дом перед тем, как ваш отец поднялся на чердак? Утром или днем?

— Насколько я знаю, нет.

Она быстро огляделась: не похоже, чтобы сюда был проведен телефон.

— У вашего отца был мобильный?

Люк Шпильман кивнул. Люси, стараясь казаться беззаботной и непринужденной, налила себе стакан воды из графина, но внутри у нее все кипело.

— А когда месье Шпильман умер, телефон был при нем?

Парень, кажется, начал что-то соображать.

— Нет, мобильник лежал тут. — Он показал пальцем на низкий столик. — Я только сегодня утром взял его отсюда и переложил на полку. Полицейские им даже и не поинтересовались, а вы думаете, что…

— Покажете мне телефон?

Люк сходил за мобильником. Тот, естественно, оказался полностью разряженным. Шпильман-младший подсоединил зарядник, воткнул вилку в розетку, протянул телефон гостье. Так, аппарат в хреновом состоянии, но посмотреть входящие-исходящие с числом и временем можно. Сначала она поглядела, кто звонил Шпильману. Последний звонок был датирован пятницей, то есть ему звонили за день до смерти. Да, в пятницу после обеда. И звонила некая Дельфина де Оос. Люк объяснил, что это медсестра, которая время от времени приходила взять у отца кровь на анализ. Другие звонили достаточно давно, и парень сказал, что ничего в этих абонентах нет особенного: несколько старых друзей, коллеги по ФИАФ, с которыми отец иногда пропускал по стаканчику…

Люси перешла к исходящим. Сердце у нее екнуло.

— Стоп-стоп…

Последний раз старик Шпильман звонил кому-то в тот самый понедельник в 20 часов 08 минут. То есть минут за пятнадцать-двадцать до того, как свалился со стремянки. И тут есть кое-что куда более интересное, чем дата: номер телефона того, кому он звонил. По меньшей мере странный номер: +1 514 689 87 24.

Люси показала дисплей Люку:

— Ваш отец за несколько минут до смерти звонил за границу. Вам знаком этот номер? Или хотя бы код города?

— Может, это Соединенные Штаты? Ему иногда приходилось туда звонить, когда он занимался историческими исследованиями.

— Нет, не думаю, что это Штаты.

Люси достала из сумки собственный мобильник и, повинуясь интуиции, набрала номер. Конечно, голову на отсечение она не даст, но…

Голос в трубке оборвал ее размышления. Справочная.

— Будьте любезны, скажите, в какой стране может быть такой номер телефона: +1 514 689 87 24? — сказала Люси.

— Подождите минутку, пожалуйста.

Тишина. Зажав мобильник между плечом и ухом, Люси попросила Шпильмана-младшего дать ей листок бумаги и ручку. Быстро записала номер. И сразу же услышала:

— Мадам, вы слушаете? Телефонный код 514 принадлежит провинции Квебек. Точнее — это город Монреаль.

Люси нажала на красную кнопку. Она внимательно смотрела на Люка, а на языке у нее уже вертелось слово:

— Канада…

— Канада? Но зачем ему было звонить в Канаду? Мы же ни с кем там не знакомы!

Люси нужно было время, чтобы освоиться с информацией. По какой-то неизвестной пока причине Влад Шпильман вдруг позвонил человеку, который живет в стране, где сделан фильм. Она просмотрела все исходящие за неделю до звонка. Этот номер больше в списке ни разу не фигурировал.

— Скажите, а ваш отец делал какие-то записи, связанные со своими фильмами? Со своими контактами? Может быть, остались блокноты, карточки?

— Нет-нет, ничего такого я не замечал. В последние годы отцу хватало нескольких квадратных метров. Вся его жизнь проходила между этой гостиной, кинозалом и кабинетом.

— Могу я глянуть на его кабинет?

Люк поколебался. Потом прикончил пиво и сказал:

— Ладно, покажу. Только уж тогда объясните, в чем дело. Это мой отец, и я имею право знать.

Люси согласилась. Люк провел ее в чисто убранную комнату с компьютером, книжными шкафами, журналами, газетами… Она бегло просмотрела бумаги на письменном столе, выдвинула ящики. Ничего интересного, просто не за что зацепиться — оргтехника как оргтехника, обычный компьютер… А библиотека? Много исторических книг, книг о войне, о массовых убийствах, о геноциде — армянском, еврейском, руандийском. Целый раздел отдан истории шпионажа: ЦРУ, МИ-5, теория заговора… Названия книг на английском ни о чем в общем-то Люси не говорили — «Bluebird», «MK-ULTRA», «Artichoke»…[6] Кажется, Влада Шпильмана больше всего на свете интересовала темная сторона жизни мира за последнее столетие. Люси повернулась к Люку, показала ему на книги:

— Как вы думаете, отец мог скрывать от вас что-то серьезное, была у него какая-то тайна?

Молодой человек пожал плечами:

— По моему разумению, папаша был параноиком, ну и не в его стиле было обсуждать со мной такие дела. Это был его личный «тайный сад».

Люси еще немножко побродила по комнате, потом, когда Люк проводил ее к выходу, поблагодарила его у дверей и дала на прощание служебную визитку, на обратной стороне которой нацарапала свой мобильный — мало ли что… Уже в машине, где никто не мог помешать, она достала телефон и набрала тот самый канадский номер. Четыре выматывающих нервы гудка, потом трубку наконец-то взяли. Но дальше — ни «Алло!», ни хоть какого-нибудь звука. Люси решила сделать первый шаг сама:

— Алло!

Ответом стало долгое молчание. Люси повторила:

— Алло! Кто у телефона?

— А вы кто?

Мужской голос, заметный квебекский акцент.

— Люси Энебель. Я звоню из…

Щелчок. Монреаль отсоединился. Люси подумала, что ее собеседник — человек нервный, подозрительный, всегда настороже. Обдумывая, по какой причине диалог получился столь кратким, она выскочила из машины, вернулась к дому Шпильмана и принялась стучать в дверь.

— Опять вы? — удивился молодой хозяин.

— Мне нужен мобильник вашего отца.

13

Надо усовершенствовать стратегию, надо застать его врасплох, удивить, не дать отсоединиться.

Люси терпела добрых четверть часа, потом стала нажимать на кнопки успевшего чуть-чуть зарядиться мобильника Влада Шпильмана. Если ей повезет, канадец узнает номер и не швырнет трубку. Во всяком случае — сразу не швырнет.

Нервничая, она ходила туда-сюда перед домом коллекционера. Пусть даже Шпильман-младший понял ее и оказался сговорчивым, все равно не хочется, чтобы он услышал этот разговор. Если, конечно, разговор состоится…

Трубку взяли, не дослушав третьего звонка.

— Влад? — спросил тот самый голос с квебекским акцентом.

— Влада нет в живых. Это Люси Энебель, лейтенант судебной полиции. Французской судебной полиции.

Момент был решающий, и она выпалила все на одном дыхании. Ответа не последовало, последовало долгое молчание с той стороны, но трубку не повесили!

— Как он умер?

Люси сжала свободную руку в кулак: рыбка на крючке! Теперь надо тихонечко вытягивать леску, главное — никаких резких движений, никакой внезапности.

— Сейчас скажу. Только сначала — представьтесь, пожалуйста.

— Как он умер?

— Дурацкий несчастный случай: свалился со стремянки и ударился головой.

Снова долгое молчание. У Люси на языке вертелась тысяча вопросов, но она боялась неосторожным словом оборвать едва завязавшийся разговор. И собеседник нарушил тишину первым:

— Зачем вы мне звоните?

Люси решила играть в открытую: она чувствовала, что канадец сильно встревожен и тут же просечет любое вранье.

— Поговорив с вами в понедельник вечером, Влад Шпильман тут же поднялся на чердак, чтобы взять там со стеллажа бобину с пленкой. На пленке был анонимный фильм пятьдесят пятого года, снятый в Канаде, теперь бобина с этой короткометражкой у меня. Вот я и хочу выяснить, почему он полез на чердак сразу после вашего разговора.

Совершенно очевидно, Люси его зацепила. Она слышала, что с каждой секундой собеседнику становится труднее дышать.

— Вы лжете, вы не из полиции.

— Позвоните моему начальству в судебную полицию Лилля и скажите, что вы…

— Нет, давайте-ка вы расскажите мне об этом деле.

Шестеренки в голове Люси закрутились с бешеной скоростью: о каком еще «этом» деле?

— Простите, я…

— Вы не из полиции.

— Говорю же вам — из полиции! Черт побери, я лейтенант Лилльской судебной полиции, можете проверить!

— В таком случае расскажите о пяти трупах, найденных вблизи промышленной зоны. На какой стадии расследование? Как оно осуществляется? Мне нужны все подробности.

Люси сообразила, что речь идет о пяти мертвых телах из трубопровода. Ага, вот, значит, из-за чего Влад Шпильман бросился звонить в Канаду! Они говорили тогда о сюжете из теленовостей.

— Сожалею, но мне подробности неизвестны. Мы распределены по регионам, и мой регион — северный, поэтому делом занимаемся не мы, а руанские коллеги. Вам надо связаться с…

— К чертям советы. Сами свяжитесь с людьми, которые ведут это дело, и, если вы действительно работаете в полиции, они снабдят вас информацией. А на случай, если вы захотите узнать, кто я, сообщаю: номер моего мобильного зарегистрирован на чужое имя и чужой адрес. И единственное, к чему вы меня вынудите таким образом, — поменять его.

Чувствовалось, что канадец собирается повесить трубку. Люси, пытаясь удержать его, пошла ва-банк:

— Какое отношение фильм имеет к этому делу?

— Вам самой это известно. До сви…

— Погодите? Как мне связаться с вами?

— Номер, с которого вы звонили в прошлый раз, остался в памяти моего телефона, я сам с вами свяжусь… — он помолчал, — в восемь вечера по вашему времени. Добудьте к этому часу информацию, иначе вам больше никогда ни меня, ни обо мне не услышать.

Отбой. Короткие гудки. Люси застыла перед домом Шпильманов с разинутым ртом, не понимая, что делать дальше. Что уж говорить, это был самый насыщенный и самый загадочный телефонный разговор за всю ее жизнь.

Поблагодарив Люка, она вернула ему телефон отца, забралась в свою машину и глубоко задумалась. Она думала о голосе, отделенном от нее шестью тысячами километров или даже больше. Ясно, что обладатель этого голоса дико боится, что его опознают, раз, покупая симку, прячется за чужим именем и остерегается любой формы контакта. Почему он скрывается? От кого? Как он познакомился с Владом Шпильманом? А самое главное, надо выяснить, что за невидимая связь существует между анонимной короткометражкой и пятью трупами, обнаруженными в Верхней Нормандии.

Эта злосчастная бобина может оказаться тем самым деревом, за которым не видно леса.

Однако задело же ее за живое!.. Люси понимала, что отныне выбора нет, совесть не даст покоя, не позволит выпустить наживку, бросить все это даже не начав. Вот всегда так, в любом деле: резкий старт — и уже не отступишь. Именно это упорство, точно та же страсть сделали ее лейтенантом полиции. А иногда из-за них переступаешь границы.

Счет пошел на минуты. До восьми часов вечера ей необходимо найти в Париже того, кто даст ей требуемую информацию.

14

В квартире шизофреника обычно царит беспорядок, отражающий беспорядок внутри владельца квартиры. Надлом в сознании шизофреников зачастую настолько явно проявляется в окружающем их хаосе, что многие из них приходят в конце концов к решению нанять домработницу. И наоборот: жилище человека, который анализирует поведение других людей, должно отличаться известной строгостью, оно — как зеркало прямолинейности ума, привыкшего раскладывать информацию по полочкам, будто это обувь в отведенном ей шкафу. Ну а квартира Шарко была образцом смешения двух этих «стилей». Грязные кофейные чашки переполняли кухонную мойку, неглаженые костюмы и галстуки лежали горой в углу ванной, зато при виде чистеньких комнат можно было подумать, что здесь проживает мирное патриархальное семейство. Много фотографий в рамочках, горшки с цветами, в детской — мягкие игрушки, желтые обои, поверху — фриз с резвящимися дельфинами…

На полу детской — рельсы великолепной модели железной дороги. По рельсам идут старинные поезда с паровозами, а по обочинам — чего только нет: и домики, и деревья, и фабричные здания, и виноградники, и реки, и горы… Первое, что сделал Шарко, вернувшись два часа назад из Руана, — снова вдохнул жизнь в миниатюрный мир, потребовавший от него когда-то сотен… нет, тысяч часов на раскрашивание, склеивание, монтаж. Паровозики, весело посвистывая и время от времени выпуская из труб струйки ароматного дыма (с добавкой когда-то накапанных им в резервуары духов жены, его Сюзанны), побежали по рельсам. Эжени — не роняя своего достоинства — сидела посреди всего этого великолепия, вот она улыбнулась — и полицейский обрадовался тому, что она рядом.

Когда девочка решила уйти, Шарко поднялся и снял со шкафа пыльный чемодан. Стоило откинуть крышку — по комнате разлились запахи прошлого, такие печально-ностальгические, что сердце Франка болезненно сжалось.

Лететь в Каир надо завтра утром из Орли «Египетскими авиалиниями». И — черт бы их побрал! — экономклассом. Было договорено, что прикрепленный к французскому посольству полицейский комиссар встретит его в аэропорту. Шарко зашел в сеть, посмотрел, какая погода в Каире: небесный жар сжигает страну, настоящая баня, нет, такое делам не поспособствует… Он положил в чемодан легкие однотонные тенниски, одни плавки, другие — вдруг понадобятся, две пары фланелевых брюк и бермуды. Не были забыты ни магнитофон, ни соус-коктейль и засахаренные каштаны, ни игрушечный паровозик с прицепленной к нему черной вагонеткой для дров и угля.

Телефон зазвонил в ту минуту, когда он захлопнул чемодан, заполненный только наполовину (надо же было оставить место для подарков). Это Леклерк. Шарко, улыбнувшись, нажал на кнопку «ответить».

— Пару блоков египетских сигарет, бутылку египетского виски, названия которого даже и не припомню, аромакурильницу для Кати… ну и что еще ты попросишь привезти? Картонную пирамиду?

— У тебя есть еще время подъехать на Северный вокзал?

Комиссар посмотрел на часы. Половина седьмого. Обычно в семь он ужинает, почитывая газетку или разгадывая кроссворд, и не в его правилах отказываться от своих привычек. Нет, не так — терпеть он этого не может!

— Смотря зачем.

— Одна коллега из Лилльской судебной полиции хотела бы с тобой встретиться. Она уже едет сюда на скоростном поезде.

— Шутишь, что ли?

— По первому впечатлению, это связано с нашим делом.

Пауза.

— И какого же рода эта связь?

— Странная и неожиданная. Девушка позвонила мне по прямой линии и попросила о встрече с тобой. Так что съезди-ка все-таки и глянь, шутка это или всерьез. Одно вас с этой девицей точно роднит: вы оба в отпуске.

— Нашел о чем говорить, ничего себе отпуск!

— Ее поезд приходит в девятнадцать тридцать одну. Она блондинка, ей тридцать семь лет, на ней синяя туника и короткие узкие бежевые брючки. Впрочем, она сама тебя узнает — видела по ящику, ты ж у нас теперь почти кинозвезда!

Шарко потер пальцами виски.

— Прекрасно бы без этого обошелся. Что еще о ней расскажешь?

— Остальное я тебе переслал мейлом, получи, распечатай и собирайся в путь.

Пока перед ним на мониторе были только электронные авиабилеты.

— Есть, начальник, слушаюсь, начальник! Скажи, а сам-то ты тоже считаешь, что мне в Каире хватит двух неполных дней? Не маловато, а?

— Местные власти не хотят, чтобы ты оставался там на более долгий срок, а мы обязаны играть по правилам.

— Но какого черта ты посылаешь в Египет именно меня! Знаешь же, что в играх по правилам я не силен. И потом, вдруг… вдруг я сорвусь? Ты же помнишь… ну… зеленое пятно в моем мозгу?

— Именно тогда, когда в твоем мозгу появляется это зеленое пятно, ты лучше всего соображаешь. Точно. Болезнь делает с твоей башкой нечто такое… я бы сказал, она начинает варить с удвоенной силой, и ты ловишь на лету вещи, которых никто другой даже и не заметил бы.

— Сказал бы ты лучше вот это все нашему с тобой общему шефу! Может, он проникся бы ко мне большим уважением.

— Чем меньше мы ему скажем, тем лучше для нас. Да! На самом деле это называется «AuldStag»…

— Что «это»?

— Что-что! Египетское виски. Запиши, черт возьми, если не способен запомнить. А Кате купишь самую дорогую курильницу для благовоний, какую только найдешь: хочу сделать ей подарок получше.

— Как она, кстати? Давненько не виделись… Надеюсь, она не очень на меня сердится, и…

— И не забудь крем от москитов, иначе загрызут.

Леклерк повесил трубку так, будто хотел прервать ставший ему неинтересным разговор.

Четверть часа спустя Шарко был уже в скоростном метро на станции «Бур-ла-Рен», где, устроившись на ближайшем свободном сиденье, погрузился в чтение распечатанных на принтере листков: короткой справки, присланной ему начальником. Люси Энебель, не замужем, две дочери, отец умер от рака легких, когда ей было десять лет, мать — домохозяйка. В начале двухтысячных — бригадир в Дюнкерке. Отвечала там за всякую писанину, тем не менее была подключена к зловещему делу под названием «Комната мертвых»,[7] которое поставило тогда на уши весь северный регион. Шарко прекрасно знал, какой долгий путь надо было в те годы проделать бригадиру, чтобы стать офицером судебной полиции, и не очень понимал, как обычная конторская служащая ухитрилась вырасти в руководителя подобной облавы на шайку, как тогда говорили, психопатов и ритуальных убийц. Какие внутренние силы тянули эту мать семейства на другую сторону?

Так… Потом ее перевели в Лилль, где она стала лейтенантом судебной полиции в местном управлении. Отличная карьера! Можно подумать, девушка просто-таки рвалась в большой город, где, соответственно, больше шансов натолкнуться на худшее. Что ж, пока безупречный послужной список… По словам непосредственного руководства, Энебель настойчива и педантична, но при этом «чем дальше, тем сильнее» проявляет склонность съезжать куда-то не туда. Лезет в любое пекло, не дождавшись подкрепления, постоянно ругается с начальством и имеет досадную привычку браться только за дела о жестоких преступлениях, предпочтительно — убийствах. Еще Кашмарек, начальник управления полиции, где она служит, пишет об этой Энебель, что она «энциклопедически образованна, быстро входит в суть дела, проявляет себя в нем тонким психологом, но не всегда способна себя контролировать». Интересное досье! Шарко пошел дальше. Ему казалось, что он читает собственную историю. В 2006-м, пишут, она вроде бы пострадала. Долгая и ожесточенная охота за преступниками в бретонской глуши закончилась для нее тремя неделями отпуска по болезни. Официальный диагноз — «переутомление», но полицейские в своей среде называют это состояние «депрессухой».

Депрессия… Молодая женщина — во всяком случае, на бумаге — выглядела скорее крепкой и надежной, откуда же тогда это внезапное сошествие в ад? Депрессия на тебя наваливается, когда ты расследуешь дело, задевающее тебя за живое, когда беда другого человека становится вдруг твоей собственной. Но что же в том деле могло оказаться для нее таким личным?

Шарко оторвал глаза от странички, привычно потер подбородок. Этой Энебель было тогда чуть за тридцать, но тьма уже влекла девушку до такой степени, что стала управлять ее жизнью. А сколько было ему самому, когда он начал съезжать с катушек? Может, и гораздо раньше, чем она. И вот к чему это привело. Кто угодно, любой наблюдательный человек, мигом поняв его положение, оценил бы ситуацию так: этот тип накачан лекарствами, он стареет в одиночестве, стареет с печатью разбитой вдребезги жизни на лбу и болью, пропитавшей каждую морщинку.

В 19.20 он вышел к Северному вокзалу не такой взмокший, как обычно. Июльские пассажиры — это не работяги, а туристы, более дисциплинированные и не так к тебе липнущие в транспорте. Пульс Парижа в это время замедлен.

Девятая платформа. Вокруг стоявшего неподвижно со скрещенными на груди руками Шарко бродили голуби, воздух был убийственно тяжелым, парило нестерпимо, хотя одежду он выбрал самую что ни на есть легкую: желтая тенниска, бежевые бермуды, мягкие туфли на каучуке. Он ненавидел вокзальные перроны, аэропорты, все места, способные напомнить о том, что люди каждый день расстаются. Позади него родители вели детишек к битком набитым поездам — отправляли на каникулы. Такая разлука не страшна, она всегда хорошо кончается, после такой разлуки встреча еще радостнее, вот только для Шарко день встречи не наступит никогда.

Сюзанна… Элоиза…

Прибывший из Лилля экспресс выбросил из себя плотную толпу пассажиров. Пестрота, разноголосье, грохот чемоданов на колесиках. Рядом с Шарко, поднимая вверх таблички с именами, переминались с ноги на ногу таксисты. Он вытянул шею и сразу же увидел ту, кого встречал, — будто выключатель щелкнул. Люси шла к нему, улыбаясь. Маленькая, тоненькая, волосы до плеч, на вид — хрупкая, и, если бы не эта почти виноватая улыбка, если бы не эта специфическая усталость, которая отличает полицейских от обычных людей, он, возможно, принял бы ее за провинциалку, явившуюся в Париж искать сезонную работу.

— Комиссар Шарко? Люси Энебель из Лилльского территориального управления судебной полиции.

Рукопожатие. Шарко заметил, что большой палец ее руки оказался сверху — так-так, значит, либо она хочет держать все под контролем, либо таким образом выражается безотчетное желание властвовать. Комиссар улыбнулся в ответ приезжей коллеге.

— Скажите, а «Немо» на улице Солитер в Старом городе еще существует?

— По-моему, продается. А вы уроженец севера?

— Продается? Жалко… В конце концов все лучшее исчезает. Да, корни у меня там, но это было так давно… Пойдемте в «Северный терминал»? Не сказать, чтобы это кафе было привлекательнее других, зато оно прямо напротив.

Покинув вокзал, они нашли себе местечко в тени на террасе кафе. Перед ними выстроились длинной разноцветной очередью такси, ожидающие пассажиров. Вокзал казался центром перемещения народов: здесь роились и отсюда извергались белые и черные, арабы и азиаты. Шарко заказал себе белое пиво с ломтиком лимона, Люси, скинув наконец рюкзак, попросила принести «перье». Новый знакомый произвел на нее впечатление, особенно — внешне: и стрижка ежиком, и взгляд стреляного воробья, и стать. А еще чувствовалось в нем что-то сложное, неоднозначное, что-то неуловимое, чего не обозначишь словами… В общем, Шарко ей скорее понравился, но Люси попыталась этого не показывать.

— Мне говорили, вы специалист по анализу поведения преступников? Интересно, должно быть, заниматься анализом поведения?

— Давайте-ка прямо к делу, лейтенант, сейчас уже довольно поздно. Что вы хотите мне сообщить?

Ну и тип! Прямолинеен, как удар в боксе! Люси совсем еще не знала этого человека, но понимала: Шарко никогда ничего не даст, если ему это не возместится. Впрочем, так ведь в их профессии всегда: ты мне, я тебе. И она рассказала комиссару все, с самого начала: о смерти бельгийского коллекционера, о том, как был обнаружен анонимный короткометражный фильм, о содержащихся в нем порнографических кадрах и сценах насилия, о человеке с «фиатом», который вроде бы ищет именно эту бобину. Шарко слушал совершенно бесстрастно. Ну да, этот аналитик, который всякого небось навидался в жизни, из таких, кто всегда будто в панцире. Люси начала было говорить о сегодняшнем загадочном разговоре с канадцем, но в это время официант принес напитки, и она замолчала.

Официант ушел.

— Я просмотрела в Интернете все новостные выпуски за неделю. В понедельник утром на строительстве трубопровода были обнаружены тела, а вечером новость уже шла в эфир первым номером. Говорили о том, что поблизости от Граваншона под землей найдено несколько трупов с отпиленными верхушками черепов.

Она достала из рюкзака блокнот. Шарко заметил и то, что работает лейтенант Энебель тщательно и аккуратно, и то, что она излишне азартна: глаза полицейского никогда не должны сверкать, а ее взгляд, стоило заговорить о деле, выдавал излишнюю увлеченность.

— Вот, я записала: в тот самый вечер, о котором мы говорим, репортаж о трупах со вскрытыми черепами начался в двадцать ноль три и закончился в двадцать ноль пять. А в двадцать ноль восемь старик Шпильман уже звонил в Канаду. Мне удалось извлечь из телефона данные о продолжительности разговора: одиннадцать минут. То есть закончился он в двадцать девятнадцать. Примерно в двадцать двадцать пять Шпильман погиб, стараясь достать с полки стеллажа пресловутый фильм.

— А проверить остальные звонки Шпильмана вам удалось?

— Я еще не подключила к делу свою бригаду. Пришлось бы слишком долго им все объяснять, а мне было важно прежде встретиться с вами.

— Почему?

Люси положила перед собой мобильник.

— Потому что мой таинственный канадский собеседник перезвонит через четверть часа — и, если я не смогу сообщить ему ничего «вкусненького», на этом будет все кончено.

— Вы могли бы связаться с бригадой по телефону, просто вам приспичило увидеть настоящего…

— Кого — «настоящего»?

— Настоящего аналитика, профайлера. Человека, который на этом собаку съел.

Люси пожала плечами:

— С радостью польстила бы вашему эго, комиссар, но ничего похожего. В общем, я все вам рассказала, теперь — ваша очередь.

Она действует прямо, открыто, не лукавит. Шарко нравилась тайная война, которую эта девица ему предложила. Тем не менее Франку хотелось ее еще немножко подразнить.

— Нет, без шуток, неужели вы действительно думаете, что я готов поделиться конфиденциальной информацией с каким-то незнакомцем из оленьей страны? Может, предложите еще и развесить секретные данные в виде плакатов на автобусных остановках? Как насчет формата А3?

Люси наливала в стакан воду из зеленой бутылочки, и было видно, что она сильно нервничает. «Живет так, будто кожа у нее содрана», — подумал Шарко.

— Послушайте, комиссар. Я полдня добиралась сюда, я выкинула почти сотню евро на билеты, и все это — ради того, чтобы выпить в Париже «перье»? Один из моих друзей сидит сейчас в психушке из-за всей этой истории, мне жарко, я смертельно устала, я в отпуске, а помимо всего этого — моя дочка в больнице. Так что, как бы я вас ни уважала, попрошу избавить меня от сомнительных шуточек.

Шарко высосал сок из кружка лимона, облизал пальцы.

— У каждого из нас свой геморрой, персональный… Некоторое время назад я оказался в отеле, где не было ванны. Думаю, это случилось в прошлом году… Да, точно, в прошлом году! И вот это была настоящая проблема.

Люси казалось, что она спит и видит сон. Смотаться из Лилля в Париж и обратно только затем, чтобы выслушивать эту ерунду!

— Не пойму, какого черта я здесь. Может, мне встать и уйти?

— По крайней мере, ваше начальство в курсе этой истории?

— Только что сказала вам: нет.

Господи, да эта Люси Энебель точно такая, как он сам! Шарко попытался успокоить собеседницу:

— Вы здесь потому, что пытаетесь сейчас оставить свою жизнь за бортом. Фотографии трупов заняли в вашей голове место фотографий ваших детей, так? Бросьте все это, повернитесь на сто восемьдесят градусов, иначе с вами будет то же, что со мной: вы останетесь одна среди толпы, сгорающей на медленном огне.

Что за трагедии повергли этого полицейского в такой мрак? Люси вспомнила кадры из новостей, где видела его рядом с траншеей, из которой достали трупы. И жуткое впечатление, которое он произвел на нее тогда: человека на краю пропасти.

— Мне хотелось бы вас пожалеть, но не стану этого делать. Не в моих правилах распускать нюни.

— Ммм… мне кажется, ваш тон несколько выходит за рамки… Вам известно, лейтенант, что вы обращаетесь к комиссару?

— Простите, если я вас…

Ей не хватило времени закончить фразу: зазвонил телефон. Люси посмотрела на часы — для канадца вроде бы рановато, глянула на экранчик мобильного — и все-таки это он: номер звонящего начинается на +1 514, остановила мрачный взгляд на Шарко:

— Это он. Ну и что мне теперь делать?

Шарко протянул руку. Она, стиснув зубы, вложила ему в ладонь свой мобильник и придвинулась поближе к комиссару, чтобы ничего не упустить из разговора. Комиссар нажал на кнопку «принять звонок», но не сказал ни «Алло!», ни «Да!» — и она услышала голос из Монреаля.

Канадец начал почти грубо:

— Ну, есть у вас информация?

— Я эксперт, которого вы, может быть, видели по телевизору. Тот, что был в зеленой рубашке, тот, которого достали зной и журналюги. Что до информации — то да, информация у меня есть.

Люси и Шарко обменялись взглядами.

— Докажите!

— Каким, интересно, образом? Сфотографироваться и отправить вам свой портрет почтой? Может, прекратим уже играть в прятки? Женщина из полиции, которая вам звонила, сейчас рядом со мной. Эта несчастная из-за вас просадила сотню евро на дорогу сюда, в Париж. Так что кончайте темнить и говорите, что вам известно.

— Нет, сначала вы. И это ваш последний шанс: не скажете — можете быть уверены, я брошу трубку.

Люси дотронулась до плеча Шарко, призывая его согласиться и вообще держаться поскромнее. Комиссар повиновался, но при этом бдительно следил за тем, чтобы не зайти в откровенности чересчур далеко.

— Мы обнаружили пять трупов. Жертвы массового убийства — лица мужского пола и совсем молоды.

— Ничего нового вы мне не сказали. Я читал об этом в Инете.

— Среди них один азиат.

— Когда произошло убийство?

— От шести месяцев до года назад. Теперь ваша очередь. Почему вы интересуетесь этим делом?

Напряжение между точками, в которых находились собеседники, было таким, что казалось, даже тишина потрескивает.

— Потому что я сам веду по нему расследование уже два года.

Два года… Кто он, этот канадец? Полицейский? Частный детектив? И что, собственно, он расследует?

— Два года? Трупы были найдены три дня назад, а зарыты самое большее за год до этого. Ну и что же тогда можно расследовать в течение двух лет?

— Расскажите мне о телах. Например, что с черепами?

Люси не упускала ни словечка. Шарко решил чуть отпустить леску: если хочешь, чтобы сделка состоялась, требуется порой идти на компромисс.

— Верхушки черепов аккуратно, очень аккуратно, спилены — по всей видимости, медицинским инструментом. Глазные яблоки удалены из орбит, равно как и…

— Мозг…

Он знал. Этот тип, находящийся на расстоянии шести тысяч километров отсюда, в курсе того, что тут делается. Люси, со своей стороны, сопоставила данные следствия с происходящим в фильме: в одном случае — изъятые глазные яблоки, в другом — ритуальные, похоже, надрезы на коже в виде глаза. Она прошептала несколько слов на ухо аналитику. Тот кивнул и спросил в микрофон:

— Как связаны между собой обнаруженные в Нормандии трупы и фильм из коллекции Шпильмана?

— Дети и кролики.

Люси попыталась вспомнить, ничего не вспомнила и отрицательно покачала головой.

— Какие дети и что за кролики? — спросил в трубку Шарко. — Что это значит?

— Дети и кролики — ключ ко всему, с них все началось, и это вам известно.

— Ничего мне не известно! Что с них началось, черт побери?

— Что еще вы можете сказать о телах? Есть ли надежда опознать убитых?

— Нет. Убийца исключил всякую возможность это сделать. Кисти рук отрублены, зубы вырваны. Одно из тел сохранилось лучше, там — на руках и на бедрах — есть места, где кожа частично содрана, причем самой жертвой.

— Понятно уже, по какому пути пойдет следствие?

Шарко попробовал слукавить:

— Об этом лучше спросить у моих коллег. Сам я официально в отпуске и вот-вот отбуду дней на десять в Египет, лечу в Каир.

Люси в бешенстве замахала руками. Шарко подмигнул ей.

— Каир… Значит, вы… Нет, до этого не могло дойти так быстро… Вы… вы — это они…

Разговор оборвался. Шарко кричал в трубку: «Алло! Алло!» — но тщетно, ответом была жутковатая тишина. Люси только что не прилипла к плечу комиссара. Шарко ощущал запах ее духов, влажность кожи, но мужества оттолкнуть женщину у него не хватало.

Всё. Он положил мобильник на стол. Люси, вне себя от ярости, выпрямилась:

— Нет, такого просто не может быть! Это неправда! Ничего себе комиссар — отпуск в Каире! И что же мы теперь будем делать?

Комиссар, заглянув в список принятых звонков, записал в уголке салфетки последний номер, сунул салфетку в карман.

— Мы?

— Да! Вы, я. Каждый исполнит сольную партию или все-таки станем есть из одной кормушки?

— Комиссар не ест из кормушки лейтенанта.

— Прошу вас, комиссар, пожалуйста…

Шарко пригубил пиво: оно прохладное — может, в мозгах прояснится… Положительно, день выдался какой-то особенно насыщенный эмоциями.

— Ладно. Сделаем так. Вы каким-нибудь образом отделаетесь от этого реставратора фильмов и передадите бобину в научную лабораторию, экспертам. Вы подключите к этому делу свою бригаду: пусть ваши ребята, со своей стороны, разберут кино по косточкам. Попросите их и мне прислать копию. Кроме того, пусть они свяжутся с бельгийцами и те проведут обыск в доме Шпильмана. Нам абсолютно необходимо узнать, кто такой этот канадец, который только что не захотел со мной говорить.

Люси кивнула, думая, как бы не рухнуть под свалившейся на нее кучей дел.

— А вы? Вы-то сами — что собираетесь делать?

Шарко минутку поколебался, потом стал рассказывать о полученной от полицейского по имени Махмуд Абд эль-Ааль телеграмме, о трех изувеченных каирских девушках со спиленными, как у этих, во Франции, черепами. Люси глаз с него не сводила, ловила каждое слово, дело все больше и больше ее захватывало.

— Он сказал: «Вы — это они», — добавил Шарко. — И слово «они» подтверждает мою догадку: убийца, которого я ищу, действовал не в одиночку. Был «хирург» — это он так чистенько отпиливал верхушки черепов, и был «палач» — тот орудовал топором.

Комиссар подумал еще немножко, потом протянул Люси свою визитку. Люси ему — свою. Шарко сунул ее карточку в карман, допил пиво и встал.

— До того как наконец лягу, надо еще раздобыть какие-нибудь противомоскитные средства: для меня сказать «я не выношу москитов» — значит ничего не сказать, я их ненавижу больше всего, что ненавижу на этом свете.

Люси изучила визитную карточку Шарко, перевернула ее — с обеих сторон было совершенно пусто.

— Но…

— Найдя кого-то однажды, найдешь его всегда. Держите меня в курсе.

Шарко положил на столик числящуюся в счете сумму — ни сантимом больше, протянул Люси руку, но не дал ей в момент рукопожатия занять привычную позицию, а переместил свой большой палец так, чтобы тот оказался на ее пальце. Люси скрипнула зубами.

— Отличная игра, комиссар! Один — ноль.

— Все называют меня «Шарк», а не «комиссар».

— Простите, но…

— Понимаю, у вас не получится. В таком случае… хорошо, пусть будет «комиссар». Пока.

Он улыбался, но Люси уловила во взгляде темных глаз нового знакомого что-то бесконечно грустное. А тот развернулся и двинулся в сторону бульвара Мажента.

— Комиссар Шарк! — крикнула ему вслед молодая женщина.

Шарко остановился:

— Что?

— Там, в Египте… Берегите себя!

Он кивнул, перешел на другую сторону, исчез за дверью Северного вокзала, а у Люси крутилось в голове одно-единственное слово — «одинокий». Все, что осталось от этой встречи.

Одинокий, чудовищно одинокий человек. И раненый. Как она сама.

Люси снова взглянула на белый прямоугольничек, который так и держала в руке, улыбнулась, положила его на стол и написала по диагонали на одной из девственно чистых сторон: «Франк Шарко, он же Шарк». Легонько погладила пальцами буквы этого имени — звучит твердо, резко, франки были германским племенем… Странный человек… Медленно, по слогам проговорила: «Франк Шар-ко…» Шарк по-английски — акула…

Она положила карточку в бумажник и, в свою очередь, встала. Горячее красное солнце опускалось на столицу Франции и готово было вот-вот поджечь город.

До Лилля ехать и ехать: двести пятьдесят километров. Который уже раз работа в полиции загоняет ее так далеко от семьи, от дома…

15

Добраться до больницы удалось только к десяти вечера, и, когда Люси вошла в палату, девочка уже спала. Какими стали привычными вся эта стерильная обстановка, медсестры, бесшумно скользящие по коридору, каталки, нагруженные памперсами и бутылочками, потрескивание ламп дневного света… Да и вид матери, которая, устроившись в большом коричневом кресле с подголовником, орудует джойстиком…

Мари Энебель ничуть не походила не только на чью-то бабушку, но даже и на чью-то маму: обесцвеченные прядки коротко острижены и умело взъерошены, одежда — супермодная. Она была в курсе выпускавшихся для детей игровых приставок — всех этих Wii, PlayStation, Nintendo DS, она лихо оперировала словом «гаджет» и могла часами сидеть за какой-нибудь «Большой академией мозга» или каким-нибудь «Зовом долга», либо развивая свои мыслительные способности с помощью хитрых головоломок, либо стараясь прикончить как можно больше врагов. Опасность заразиться интернет-зависимостью в наши дни не имеет возрастных ограничений.

Дочь не была удостоена даже улыбки, Мари просто встала и взяла в руки свою ярко-красную кожаную сумку.

— Между обедом и ужином Жюльетту опять два раза вырвало. Врач наверняка отругает тебя как следует.

Люси поцеловала спящую дочурку — хрупкую, как иголочка из слоновой кости, — и обернулась к матери. На экране телевизора действие «Зова долга» замерло на паузе: Мари только что укокошила из пневматического ружья трех солдат и явно нервничала.

— Выругает? За что?

— За то, что тайком подкармливаешь ребенка шоколадом и печеньем! Ты считаешь их дураками? Им каждый день попадаются такие родители, как ты, — не желающие их слушать.

— Но малышка же не ест ничего другого! А у меня сердце разрывается, когда вижу, как меняется ее лицо, стоит внести в палату это омерзительное пюре!

— Скажи, ты способна понять, что желудок ребенка не принимает сейчас ни капельки жира? Способна? И вообще — почему тебе всегда только и надо, что нарушать правила?

Мари Энебель завелась. Просидеть целый день взаперти с этим телевизором, с этим ревом вокруг, с этими играми, от которых никакой радости — только раздражают. Нетушки, тут не отдохнешь, в этой больнице, тут тебе не трехзвездочный пансион в Сен-Мало!

— У тебя отпуск, ты вроде могла бы наконец провести хоть немного времени с девочками. Так нет — одну ты отправляешь в лагерь, а в то время, когда другую выворачивает наизнанку, прогуливаешься… То в Бельгию покатишь, то в Париж!

У Люси уже не хватало сил терпеть, слишком ее измотали последние часы и эта самая «прогулка».

— Мама, ты прекрасно знаешь, что в августе у меня будет еще один отпуск и мы с девочками поедем отдохнуть втроем. Это давно задумано, это случится обязательно, и мы в это время будем принадлежать друг другу, больше никому.

Мари двинулась к двери, но на пороге остановилась:

— Мне казалось, у тебя есть жизненные приоритеты — к сожалению, я ошиблась. А теперь мне нужно поспать. Потому что, если я правильно поняла, несколько часов спустя мне предстоит сюда вернуться, да? К счастью, бабуля Мари всегда на подхвате, верно?

Она вышла в коридор. Люси провела рукой по усталому лицу, выключила телевизор. Злобный пиксельный солдат пропал мигом — как не бывало. Люси вспомнились слова реставратора Клода Пуанье: изображение насилия настигает нас где угодно — и вот оно, даже в палате детской больницы. Разве мало ужасного происходит на улицах, зачем этому ужасу проникать еще и в святая святых — в семью?

Сгущались тени, но на этот раз они успокаивали.

Люси надела пижаму, придвинула кресло к кровати и тихонько устроилась рядом с Жюльеттой. Завтра утром она пойдет на работу и расскажет руководству об этой истории с бобиной, и даже если ни один прокурор не согласится возбудить уголовное дело в связи с фильмом более чем пятидесятилетней давности… Хорошо ему говорить, комиссару Шарко: передайте пленку в лабораторию, проведите обыск у Шпильмана! Как будто это так просто. Откуда он взялся, этот чудной комиссар в бермудах и туфлях на каучуке? Люси никак не могла освободиться от странного впечатления, которое произвел на нее Шарко: наверное, на счету аналитика разгадка большего количества преступлений, чем ей самой довелось увидеть за всю свою жизнь, но почему-то он не хочет этого показать. Ни в какую. Что за кошмары роятся у него в голове? Каким было самое страшное дело, какое ему пришлось расследовать? Имел ли он дело с серийными убийцами? Со сколькими?

Ее собственная голова была переполнена жуткими кадрами, но в конце концов она уснула, держа за руку своего ребенка.

Внезапно и резко зажглись лампы под потолком. Люси не совсем проснулась и решила не открывать глаза: может быть, в энный раз зашла медсестра — убедиться, что все в порядке, нормальное дело. Она свернулась клубочком, но из намерения еще поспать ничего не вышло — от прозвучавшего в палате громового голоса остатки сна окончательно испарились.

— Энебель, подъем!

Люси тихонько проворчала: нет, не может быть, чтобы это был…

— Майор, вы?

Перед ней и впрямь стоял Кашмарек, начальник управления полиции, где она служит. Сорок шесть лет, характер железный, главное, чем отличается от остальных, — прямота и суровость. Мертвенный свет неона смазывал черты его квадратного лица, углублял затененные области. Кашмарек посмотрел в сторону кровати, где, почти невидная под простыней, спала девочка:

— Ну и как она?

Люси попыталась завернуться в покрывало поплотнее, неудобно же, если шеф увидит ее почти без одежды. Они не настолько близки.

— Только не говорите, шеф, что вы пришли сюда осведомиться о самочувствии моей дочки! Что случилось?

— А ты как думаешь? Поехали, у нас убийство. Ммм… не совсем обычное…

Люси никак не могла взять в толк, зачем шеф сюда-то пришел. Она слегка выпрямилась и сунула ноги в тапочки-зайки.

— Необычное, но какого рода?

— Говорю же, сразу не определишь. Сегодня нам позвонил разносчик газет, который каждое утро, ровно в шесть, заходил к одному из своих клиентов выпить чашечку кофе. Так вот, нынче утром он обнаружил этого своего клиента повешенным на кухонной люстре. Со связанными за спиной руками. И, между прочим, выпотрошенным…

— Простите, майор, — прошептала все еще ничего не понимающая Люси, — только я-то тут при чем? Я же в отпуске, и…

— Во рту у повешенного была твоя визитная карточка.

16

Когда Люси припарковалась и вышла из машины, полицейские автомобили и фургончик лаборатории криминалистики еще стояли вдоль тротуара на улице Гамбетта. Она не могла оставить Жюльетту до возвращения матери, а та появилась только в девять, ну и надо было хоть немножко поговорить с малышкой, объяснить, что очень скоро они поедут в Вандею, где построят на берегу океана сотни замков из песка и вдоволь наедятся мороженого.

Но сейчас — стоп! Никаких замков из песка, никакого мороженого — всему такому вход в ее голову запрещен! Замкам из песка и мороженому придется уступить место куда как менее приятному: смраду и грязи места преступления.

Кашмарек был уже тут. Еще в больнице Люси успела рассказать ему о фильме — так же, как раньше комиссару Шарко. Узнав, что его подчиненная встречалась с парижанином, узнав, что она за спиной у начальства звонила в Центральное управление, начальник управления регионального дико разозлился, просто взбесился. Ладно, они сведут счеты потом.

Люси вошла в гостиную реставратора кинопленки Клода Пуанье, и в горле у нее встал комок. Комната в свете мощных галогеновых ламп — они были необходимы, чтобы не пропустить ни единой улики, — выглядела безжизненной. Тот или те, кто зря потратил время у Люка Сенешаля и у Шпильмана, здесь преуспел: коллеги, производившие обыск в доме реставратора, не обнаружили никаких следов таинственной бобины. Люси, прикусив губу, покачала головой:

— Клод погиб из-за меня. Это я привела сюда убийц. Если бы не я, он жил бы себе и жил, а теперь…

Люси присела на корточки, погладила кошку, которая терлась о ее ноги, вздохнула:

— Что с тобой теперь будет?

Кашмарек сунул под нос подчиненной фотографии:

— Теперь уже ничего не исправишь, что сделано — то сделано. И мы здесь не для того, чтобы плакать.

Люси снова печально вздохнула, но спорить не стала, взяла из рук шефа снимки с места преступления и принялась их рассматривать. Десятки прямоугольничков, запечатлевших смерть, жуткое зрелище, до рвоты жуткое. А Кашмарек комментировал, тыча пальцем в отпечатки:

— Его связали, заткнули ему рот и повесили. Вон там, на крюке от люстры. Шею обмотали пленкой. С трудом могу себе представить, чтобы это мог сделать один человек. Тут такие высокие потолки, что должны были, думаю, действовать как минимум двое: один поднимает жертву, другой вешает.

— Комиссар Шарко, занимающийся граваншонским делом, тоже выдвинул гипотезу о двух убийцах… Похоже, мы здесь имеем дело с теми же субъектами.

Майор указал на кресло:

— На сиденье нашли пустую коробку от пленки. Фильм, с помощью которого повесили жертву, называется «Сокровище повешенного»[8] — старый вестерн. У жертвы на втором этаже целая коллекция вестернов: там их около сотни. Нет, ты представляешь: «Сокровище повешенного»! Надо признать, убийцы не лишены чувства юмора.

Люси мутило, с утра, кроме чашечки кофе, у нее маковой росинки во рту не было. Она вспомнила, что сказал тогда Клод: «Можете не сомневаться, что уйду я из этого мира, зажав в пальцах кусочек кинопленки»… И ведь даже не думал, что предсказание сбудется почти дословно… Ох, до чего же ей нехорошо, и собственные проблемы с мамой и дочкой только все усложняют. Счастье еще, что тело увезли, — таким, обезличенным, зрелище все-таки легче вынести.

Криминалисты обвели на полу мелом все подозрительные места, и передвигаться по дому стало можно только по намеченным ими дорожкам. Под кухонной люстрой Люси увидела лужу крови. Капли крови — словно тут прошел кровавый дождь — остались везде: на стенах, на плитке, на ножках стола.

— Повесив, они выпотрошили его, как потрошат рыбу, потом набили живот вместо кишок пленкой. Судмедэксперт категорически утверждает, что к тому времени Пуанье уже был мертв: об этом свидетельствует петехия, точечные кровоизлияния в глазах. Причина смерти жертвы — асфиксия, но пока непонятно, при повешении или раньше.

Кошка проскользнула к входной двери и замяукала. Люси выпустила животное погулять и вернулась к фотографиям. На одной из них — старик с разрезанным от шеи до лобка телом. Кишки, упавшие с более чем метровой высоты, разбросаны по полу. Глаз нет (и тут, стало быть, вылущили), вместо них — два кусочка кинопленки, втиснутые в пустые орбиты. Можно подумать, на жертве очки с дымчатыми стеклами.

— Глаза…

— Изъяты.

Люси отметила про себя еще одно сходство с делом о трупах в Граваншоне, которое ведет Шарко. В обоих преступлениях, как и в фильме, особое значение придается глазам… Все больше и больше оснований думать, что убийцами Пуанье были те же люди, что зарыли пять трупов в Верхней Нормандии.

Кашмарек со вздохом провел ладонью по коротко остриженным волосам, взял пакетик с вещдоками и протянул его Люси, уже натянувшей резиновые перчатки.

В прозрачном мешочке лежали два почти одинаковых на вид кадрика, вырезанные из кинопленки. Люси нахмурилась, поднесла срезки к лампе:

— Тут ничего не рассмотришь как следует. Похоже, крупный план… Удалось определить, из какого фильма были вырезаны эти кадры?

— Пока нет. Их передадут нашим компьютерщикам, чтобы увеличить, а потом, если понадобится, покажут специалистам-киноведам. Это наверняка имеет значение.

Люси продолжала вглядываться в прямоугольнички с перфорацией.

— Шестнадцатимиллиметровая пленка. На такой же был снят украденный фильм.

Майор указал пальцем на фотографию лица жертвы.

— Твоя визитка была у него во рту, и добром это не кончится. Надо, чтобы в твоем доме несколько дней подежурили наши ребята.

Люси покачала головой:

— Ни к чему. Эти преступники, они — как волчья стая. Они выследили нас — Людовика и меня, они все время шли за нами по пятам… Вчера я с трудом заперла свою дверь: кто-то основательно повозился в замочной скважине. Скорее всего, они навестили и меня, не только Людовика и… и реставратора. — Люси вздрогнула, подумав, что случилось бы, если бы они пришли, когда она была дома. — Ну и они же в конце концов победили, добились чего хотели: заполучили бобину, дали нам об этом знать, пометили, так сказать, территорию. А теперь, когда они завладели тем, что искали, они, вполне возможно, исчезнут и — ищи ветра в поле.

Она посмотрела на бригаду криминалистов с их порошками и пинцетами.

— Что-нибудь нашли: следы, отпечатки?

— Вероятнее всего — только жертвы. На данный момент — ничего явного, очевидного. И мало надежды на соседей: улица сплошь торговая, народу на ней живет всего ничего, и по ночам сюда никто не ходит.

— Время смерти установлено?

— По первому впечатлению — между полуночью и тремя часами. Замочная скважина почти не повреждена. Пуанье, похоже, еще не ложился спать, постель не смята.

В гостиной не осталось никаких следов борьбы, все вещи стояли на местах. Люси отлично представляла себе двух крепких ребят, сорвавших зло на беззащитном старике. Могли ведь взять фильм и уйти, но нет, они не сделали этого, они решили все «подчистить», не оставить ни единого следа, ни единого свидетеля или свидетельства. И вдобавок позволили себе поразвлечься — выстроить вот эту мизансцену, достойную фильма Дэвида Финчера. Совершить хладнокровное убийство не так-то просто: надо уметь контролировать свои порывы, надо, чтобы тебе было плевать на запреты, которые диктуют нам общество, религия, совесть… надо, в конце концов, игнорировать сами основы, на которых держится человеческий дух. И они все это смогли. Они убили, выпотрошили старика, вытащили у него глаза из орбит, а после этого еще и порылись в его коллекции вестернов, чтобы раздобыть там реквизит для своей эффектной мизансцены. Что за безумие скрывается за этим преступлением? Что за мотив заставляет убийц пренебрегать любыми границами?

Люси поднялась на второй этаж. Портреты вдоль лестницы остались нетронутыми, и она старалась не встретиться взглядом с женщиной на фотографиях. Мэрилин…

Коллеги осматривали каждый сантиметр каждого помещения. Люси заглянула в проявочную: допотопные кинокамеры, бобины с пленкой, емкости с проявителем и фиксажем. Потом она вместе с майором вошла в мастерскую реставратора и увидела рядом с просмотровым столом перевернутый стул.

— Вы сказали, от полуночи до трех часов ночи… Что же он такое открыл, Клод Пуанье, из-за чего засиделся так поздно?

Люси приблизилась к столу, стараясь не ступить на площадку, огороженную желто-черными лентами. Один из криминалистов продолжал выкладывать перед объектами бумажки с номерами и фотографировать каждый.

— Индикатор времени просмотрового устройства на нуле. Должно быть, перед тем, как унести пленку, с которой работал, пристально вглядываясь в кадрики, Пуанье, убийцы ее перемотали.

Люси обернулась. Увидела в глубине комнаты вырванные провода, раздавленный сканер.

— О, черт!

— Что такое?

— Клод обещал мне оцифровать фильм, и я очень на это надеялась. А ноутбук исчез. — Она щелкнула пальцами. — Но, может быть, он все-таки успел отправить мне видеофайл или сетевой адрес — куда он загрузил фильм? Мне надо проверить свой почтовый ящик. С вашего мобильника можно выйти в Интернет?

— У меня новейшая модель айфона.

Кашмарек протянул аппарат. Люси молилась о том, чтобы увидеть послание от Пуанье, ей хотелось продолжить путешествие с изувеченной женщиной, девочкой на качелях, ей хотелось выбраться за рамки изображения, проникнуть в сознание кинематографиста, понять, в чем заключалось и чем было вызвано его художественное, а может, и вполне реальное безумие, но, когда она зашла в свой почтовый ящик, там оказалось лишь несколько сообщений с сайта знакомств, больше ничего. Ее затопило отчаяние от собственной беспомощности.

— Здесь ничего нет. — Она вздохнула и тусклым голосом произнесла: — Надо связаться с бельгийцами. Пусть допросят сына жертвы, пусть составят фоторобот, пусть обыщут — снизу доверху — дом Шпильманов, пусть узнают, откуда у старого коллекционера взялся этот фильм. Надо добраться до истоков. На сегодняшний день это один из немногих возможных способов добраться до проклятой бобины.

— Сейчас всем этим займемся.

Взгляд Люси переходил с просмотрового стола с опустевшими моталками на корзинку с визитными карточками, которую еще не успели забрать, но вот-вот заберут криминалисты, и обратно.

— Если только…

Она посмотрела на телефон в глубине комнаты.

— Понимаю, о чем ты думаешь, — отозвался Кашмарек, — но мы точно следуем заведенному порядку. Список входящих и исходящих звонков жертвы уже составлен, все телефоны будут пробиты, со всеми, кто звонил Пуанье или кому он звонил сам, мы поговорим, только ведь всякому овощу — свое время.

— Отлично. Среди друзей Клода есть один историк кино, и, может быть, он сумел узнать актрису, которой в фильме разрезали глаз. Да, вот еще… — Люси вынула из кармана и протянула шефу визитку. — Пуанье должен был связаться еще и с этим человеком, специалистом по воздействию образов на мозг, его фамилия Беккер.

Кашмарек положил карточку в карман.

— И Беккером займемся.

— Чертова короткометражка выбивает из седла, так сказать, «обезвреживает» одного за другим всех, кто с ней соприкасается: Влада Шпильмана, Сенешаля, теперь вот и Клода Пуанье. Надо брать это дело в свои руки.

— А твой отпуск?

— Какой теперь отпуск! Конец отпуску. Переоденусь, сбегаю к Людовику Сенешалю, скажу, что его друга убили, и будем работать вместе. Я хочу найти сволочей, которые это сделали!

17

Когда пассажирский лайнер А320 приземлился в международном аэропорту Каира и открылась передняя дверь, Шарко показалось, что лицо его обдало жаром из пылающей печи. Духота, запахи дыма и керосина, просто перехватывает горло. Стюард объявил: температура за бортом плюс 36 градусов по Цельсию, пассажиры — в основном туристы — заохали. Едва ступив на египетскую землю, полицейский уже знал, что возненавидит эту страну.

Как и было условлено, комиссар при французском посольстве встречал парижского комиссара у подножия трапа. Эффектный мужик! Светло-бежевые брюки, рубашка в колониальном стиле, квадратное, как основание пирамиды, лицо, темные волосы, загорелый, коротко подстриженный…

Микаэль Лебрен внимательно вглядывался в пестрый поток прилетевших пассажиров и легко мог бы сойти за грозного таможенника. Они пожали друг другу руки — Шарко при этом позаботился о правильном месте для своего большого пальца — после чего Лебрен чуть отодвинулся.

— Надеюсь, полет был приятным. Разрешите представить вам Нахед Сайед — одну из работающих в посольстве переводчиц. Нахед будет сопровождать вас, когда вам понадобится выйти в город, и облегчит ваши переговоры с местной полицией.

Шарко слегка поклонился. Руки у Нахед оказались нежные, тонкие, ногти — коротко остриженные. Длинные черные, свободно падающие волосы подчеркивали колдовское очарование глаз, и ничто в этой тридцатилетней на вид женщине не соответствовало представлениям Шарко о египтянках: занавешенных никабом,[9] покорных, живущих в тени мужа.

Едва оказавшись в бесконечных коридорах зоны прилета (слава богу, там-то были кондиционеры!), они приступили к обсуждению бумажных дел. Лебрен посоветовал новоприбывшему запастись египетскими фунтами прямо в аэропорту, потому что в городе мелкие купюры раздобыть будет трудно — понятно же, город живет туризмом, потом, после обмена любезностями с таможенником, который придрался к маленькому паровозику и банке соуса-коктейля в багаже француза, комиссар смог наконец забрать свои вещи, и они вышли наружу, где удалось продолжить разговор относительно спокойно. К концу беседы Шарко понял, какую роль Микаэль Лебрен играет в этой стране. Этот тип был не только правой рукой посла Франции во всех вопросах, связанных с безопасностью в Египте, но еще и главным советником по техническим вопросам начальника каирской полиции, генерала, украшенного многими звездами, причем узкой его специализацией были дела о международном терроризме. Пока длилась беседа, Нахед, отойдя в сторонку, слушала с почти отсутствующим видом.

Продвижение среди гула толпы, в дикой жаре и духоте — уже этого одного французскому комиссару хватало, чтобы чуть ли не шататься, и он молился хотя бы об одном: пусть Эжени так и останется в дальнем углу его сознания, пусть она останется там. Вот только надежда была слабой: с учетом всех обстоятельств и полного отсутствия у него интереса к египетской архитектуре, девчонка, конечно, не преминет явиться и станет досаждать ему.

Их ожидал «мерседес-фантом» — самая большая машина из всех, какие есть в этой стране. Шарко попробовал настоять на том, чтобы Нахед села впереди, но она отказалась. Мощный автомобиль выехал из Гелиополя и рванул по шоссе Салах-Салем, по которому должен был доставить пассажиров в центр Каира. Прямо перед ними под небом цвета меди дрожала в воздухе черная масса города.

В дороге Лебрен предложил парижанину воды. Шарко потихоньку восстанавливался, пользуясь тем, что в машине с кондиционером можно дышать полной грудью.

— Ваш начальник, Мартен Леклерк, не хочет, чтобы вы теряли время попусту, поскольку завтра вечером должны лететь обратно, и он предложил, чтобы вы отправились в комиссариат прямо сегодня. Лично я предпочел бы немного отложить визит, вы могли бы тогда отдохнуть и посмотреть город, но…

— Мартену Леклерку неизвестно значение слова «отдых». Так как же мы поступим?

— Я отвезу вас в отель на улице Мухаммед-Фарид, это недалеко от Центрального комиссариата. Вы сможете освежиться, а Нахед подождет в вестибюле. В любом случае она будет сопровождать вас, куда бы вы ни пожелали пойти. Думаю, для вас реально оказаться в комиссариате часам к четырем пополудни, и главный инспектор Каирской полиции Хасан Нуреддин вас примет.

— Получу ли я там доступ ко всей информации?

Микаэль Лебрен смотрел на него свысока, разговаривал через губу. Движение на шоссе становилось все интенсивнее, вокруг лимузина неслись, обгоняя друг друга, автобусы и битком набитые такси, шум стоял оглушительный.

— Сейчас, в связи с забоем свиней, мы оказались в несколько затруднительном положении. Когда стал распространяться вирус свиного гриппа, в Народной ассамблее одержала верх большая группа депутатов, добивавшихся полного истребления животных, и с конца апреля не счесть, сколько было стычек между животноводами и силами правопорядка. Так что вы прибыли не в самый удачный момент. К тому же мои отношения с главным инспектором тоже не назовешь очень уж дружескими. Ему принадлежит верховная власть в гувернорате,[10] и правит он железной рукой. Но можете быть уверены: Нахед, как никто, вам во всем поможет, потому что они с Нуреддином достаточно близко знакомы.

Шарко взглянул в зеркало заднего вида: Нахед сидела прямо, как сфинкс, не опираясь на кожаный подголовник. Когда их взгляды встретились, женщина отвернулась, стала смотреть в окно, и Шарко сразу понял, что хотел сказать Лебрен этим своим «достаточно близко знакомы».

Им наконец открылся Каир — с жарким своим сердцем, с пульсирующей мышцей, которую Сюзанне так хотелось потрогать собственными руками. Шарко печально смотрел на отведенные футбольным клубам земли за бесконечными прилавками с фруктами, на окружавшие университетские здания минареты совершенной архитектуры, на крытые позолоченной медью мечети — от кровельного золота расходились в воздухе лучи, и в них плясали пылинки…

Здесь, в этом городе, царит просто бешеный какой-то хаос, Париж, по сравнению с Каиром, кажется чуть ли не деревней. Двадцать миллионов жителей копошатся, как бактерии в носовом платке. Продавцы автомобильных запчастей кидаются прямо на середину забитой машинами дороги, люди снуют повсюду, и иногда им помогают перейти на другую сторону местные «хароны», выбравшие эту услугу для себя профессией. М-да, неглупые тут ребята, подумал Шарко, находят себе способы заработать…

По обочинам усталые ослы тащили повозки, нагруженные горами тканей, усталые люди толкали тачки с кирпичами, а бок о бок с ними двигались старые черные такси — местный вариант «фиата»… По тротуарам, не менее опасным, чем мостовые, бежали существа с занавешенными лицами, зажав мобильные телефоны между щекой и уже пропыленным, прежде белоснежным хиджабом.

— Вы, наверное, заметили, что король здесь — пешеход, — с улыбкой сказала Нахед. — Но, конечно, тот пешеход, который сел за руль машины. По Каиру невозможно ездить, не гудя каждую минуту, и тут надо иметь здоровые уши, иначе дорогу не перейдешь.

Шарко впервые услышал ее голос: приятное сочетание французской изысканности и арабской неги.

— Но как можно жить изо дня в день в таких условиях?

— О, у Каира — великое множество лиц, не только это! И лишь в самых глубинных артериях нашего города можно расслышать, как бьется его сердце.

— Именно там, в глубинных, как вы сказали, артериях, и нашли шестнадцать лет назад тела трех убитых девушек?

Шарко всегда отличался умением остудить пыл в разговоре — дипломатичность не была сильной его стороной. Он повернулся к Лебрену:

— Можете рассказать мне об этой истории — в конце концов, я ведь ради нее и прилетел сюда?

— Я начал работать в Египте всего четыре года назад — в нашем деле приняты частые переезды с места на место, и, правду сказать, еще не познакомился с этим делом.

Шарко сразу понял, что собеседник не желает мараться, он-то дипломат…

— А этот ваш Нуреддин, он отвезет меня при необходимости на места преступлений? — гнул свое французский полицейский.

— Вам, комиссар, надо знать вот что: страна двигается вперед, и египетское правительство терпеть не может оглядываться на прошлое. Да и на что вы надеетесь — через столько лет?

— Понятно, но вы — вы сделаете это, если будет нужно?

Комиссар Лебрен посигналил, хотя в этом не было необходимости. Ага, парень нервничает, хотя… хотя кто бы не нервничал в этом аду из грохота и стали…

— Не может быть даже речи о том, чтобы мы куда бы то ни было отправились без согласия Нуреддина. С одной стороны, у нас в посольстве не любят подобных выходок, организация египетской полиции и дела, которые она ведет, — все это содержится под грифом «строго секретно», это сведения, не подлежащие огласке, государственная тайна. А с другой стороны, у вас все равно не хватит времени.

Шарко принужденно улыбнулся.

— Вероятно, краткость моей поездки сюда — всего два дня — объясняется именно строгой секретностью. И предполагаю, что Нахед прикомандирована ко мне не только для перевода. — Он повернулся назад: — Правда, Нахед?

— У вас богатое воображение, комиссар! — сухо ответил Лебрен.

— Ой, вы даже не представляете, какое богатое!

Улица Мухаммед-Фарид. «Мерседес» остановился у гостиницы «Happy City»:[11] три звезды, розово-черный фасад.

— Здесь все стандартно и чистенько, — заметил Лебрен. — Большинство отелей Каира сейчас набиты битком: в июле всегда особенный наплыв туристов.

— Мне лишь бы ванна была…

Комиссар при посольстве протянул свою визитную карточку:

— Буду ждать вас вечером, в половине восьмого, в ресторане «Максим», это на другой стороне площади Талаат-Харб, недалеко отсюда. Там поют песни Пиаф и можно угоститься французскими винами. Если захотите, расскажете мне о встрече с Нуреддином.

Конечно! Они решили ничего не пускать на самотек.

Оказавшись на улице, Шарко тут же весь взмок — жара стояла страшная. Гул моторов, взвизги клаксонов, запах выхлопных газов были невыносимы. Он вздохнул, достал из багажника свой чемодан, обернулся — Эжени, в том же платье, в каком была в прошлый раз, стояла у дверей гостиницы, скрестив на груди руки, и с недовольным видом глядела, что выделывают машины на магистрали, достойной сравнения с Елисейскими Полями.

— …миссар?

Лебрен ждал, протянув ему руку. Шарко очнулся и нервно пожал ее. Комиссар при посольстве бросил взгляд на то место, которое так пристально рассматривал только что французский полицейский. Там никого не было.

— Последний совет. Нуреддин — отнюдь не слабак и не мямля. Он из тех людей, которые считают, что противостояние ему лично — предательство по отношению к Египту, надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать. Ну и не грубите, держитесь поскромнее.

— Думаю, в стране великих пирамид должно быть не так уж трудно держаться поскромнее…

18

Центральный комиссариат Каирского гувернората был похож на заброшенный дворец покойного шейха. За высокими черными решетками — темный фасад, отделенный от улицы еще и садиком, где пальмы стоят вперемешку то ли с фургонами торговцев овощами, то ли с полицейскими автомобилями — разницы между ними никакой. Хотя… хотя есть разница: у последних на крыше — синие проблесковые маячки и, соответственно, крякалки, спецсигналы на два тона. У подножия лестницы в один марш — шестеро часовых: белые сорочки, на форменных фуражках — золотой орел Саладина, такой же, как на государственном флаге, на ремне за спиной — египетские винтовки с металлическим, напоминающим костыль прикладом. Мгновение — и вся шестерка как один человек ударяет ребром ладони о грудь: из дверей вышел плотный мужчина с тремя звездочками на погонах.

Хасан Нуреддин положил пухлые руки на бедра и шумно втянул носом загазованный пыльный воздух. Маленькие черные усики, темные, как перезрелые финики, глаза под густыми бровями, изрытые оспой щеки, держится очень прямо. Комиссар подождал, пока Шарко и Нахед Сайед поднимутся к нему, вежливо пожал руку своему французскому коллеге и даже удостоил его вялого «добро пожаловать». По всей видимости, молодая женщина интересовала его куда больше парижанина: ей он что-то сказал по-арабски, что та выслушала, наклонившись вперед, причем улыбку ее во время беседы с Нуреддином Шарко назвал бы скорее натянутой или вымученной. После «беседы» с переводчицей толстый важный, будто палку проглотивший египтянин развернулся на 180 градусов и скрылся за дверью. Шарко обменялся с Нахед взглядом, не требовавшим расшифровки, и они двинулись вперед — за хозяином здешних мест.

Из гигантского вестибюля с многочисленными дверьми и столами, у каждого из которых, видимо, имелось какое-то свое назначение, охраняемые полицейскими лестницы вели в подвал. Оттуда, снизу, доносились женские голоса: отдельные возгласы и хоровое пение — все разом. Шарко раздавил на предплечье москита — уже пятого, хотя он вымазал на себя, кажется, не меньше тонны крема. Эти зверюги проникают повсюду и, похоже, обладают иммунитетом к любому способу защиты от них.

— О чем поют эти женщины?

— «Тюрьмой идею не победить!» — прошептала Нахед. — Это студентки, они протестуют против запрета «Братьям-мусульманам» баллотироваться на выборах.

Оглядев столы, Шарко нашел, что каирская полиция оснащена вполне современными средствами: компьютеры, Интернет, все необходимое, чтобы делать фотороботы, — но работают здесь, как ему показалось, еще по старинке. Мужчины и женщины (большая часть женщин — с закрытыми лицами) стояли группками у дверей кабинетов, время от времени одна из этих дверей открывалась — и самые шустрые проникали туда первыми. Все тут напоминало приемную врача, вот только понятия «очередь» посетители, похоже, не знали.

Шарко и его спутнице пришлось отдать охраннику свои мобильные (а вдруг бы им захотелось что-нибудь сфотографировать или записать на диктофон?) — и их пропустили в кабинет, напомнивший парижанину залы Версаля: огромный, поражавший масштабностью и роскошью. Пол тут был мраморный, везде стояли вазы — в форме каноп или сосудов минойской эпохи, позолоченная бронза, стены украшали гобелены с фигурами… Под потолком крутился, гоняя пропыленный насквозь воздух, громадный вентилятор. Шарко про себя улыбнулся: все вокруг — национальное достояние и принадлежит государству, а вовсе не толстяку-честолюбцу, который сейчас тяжело плюхнулся на стул и закурил сигару местного производства. Большинство каирцев носит свои жиры с достоинством, но только не этот тип!

Египтянин протянул обе руки с открытыми ладонями к двум стульям, Шарко и Нахед сели, и переводчица сразу же достала из сумки блокнот с авторучкой. На молодой женщине было длинное платье цвета хаки и туника в тон, слегка приоткрывавшая загорелую шею. Главный инспектор полиции города Каира уставился на Нахед своими свинячьими глазками и принялся откровенно ее рассматривать. Здесь, кажется, любят показать, что ценят женскую красоту, не то что на улице, где стоит какому-нибудь существу женского пола, не занавесившему физиономию, попасться на глаза мусульманину, как раздается осуждающее шиканье.

Инспектор пригладил свои усики, взял в руки лежавший перед ним на столе лист бумаги и стал зачитывать вслух имевшийся там текст. Он читал, а Нахед заполняла блокнот стенографическими значками. Наконец Нуреддин сделал паузу, и молодая женщина перевела записанное:

— Он сказал, что вы — специалист по серийным убийствам и особо сложным преступлениям. Сказал, что вы больше двух десятков лет служите в уголовном отделе французской полиции. Сказал, что это впечатляет. И спросил, как там Париж.

— Париж еле дышит. А как тут Каир?

Главный инспектор улыбнулся, не выпуская из зубов сигары, и продолжил. Нахед умолкла, но, дописав очередной фрагмент речи, заговорила снова:

— Паша Нуреддин сказал, что Каир содрогается в ритме покушений, из-за которых трясет весь Ближний и Средний Восток. Он сказал, что Каир задыхается в исламистских сетях, куда более опасных, чем свиной грипп. Он сказал, что здесь выбрали не ту мишень, когда решили массово забивать и сжигать свиней на территории города.

Шарко вспомнил отдаленные черные дымы по периметру города: стало быть, это жгли забитых свиней. Ответил он на автомате — и чуть не блеванул от собственного ответа:

— Согласен с вами.

Нуреддин покачал головой, изрыгнул еще пару проклятий и наконец подвинул к парижанину старенькую папку:

— Он говорит: здесь, в этой папке, все, что есть по вашему делу. Это досье тысяча девятьсот девяносто четвертого года. В компьютерах искать бессмысленно — дело слишком давнее. Он говорит: вам еще повезло, что эту папку удалось найти.

— Наверное, мне следует поблагодарить?

Нахед перевела, что комиссар Шарко бесконечно благодарен главному инспектору.

— Он говорит: вы можете изучить материалы здесь, на месте, прямо сейчас, а если захотите — можете вернуться завтра. Двери для вас всегда открыты.

Ну да, конечно, двери-то открыты, но они бронированные и перед ними — церберы, которые ни малейшего жеста твоего не упустят. Шарко кивком поблагодарил, снял с папки резинки и открыл ее. Внутри оказался прозрачный файлик, где, по всей видимости, хранились сделанные на месте преступления фотографии. Кроме них, в папку были сложены всякие бумажки: акты, протоколы, карточки со сведениями о девушках — судя по всему, жертвах… Десятки и десятки страниц, заполненных арабской вязью.

— Попросите, пожалуйста, комиссара рассказать мне об этом деле… От одной только мысли о том, что вам придется все это переводить, меня начинает подташнивать.

Нахед повиновалась. Нуреддин с томным видом затянулся сигарой и выпустил облако дыма.

— Инспектор сказал, что все это было слишком давно и он толком ничего не помнит. Он подумает.

Шарко почудилось, что его поместили куда-то в середину одного из комиксов о Тинтине под названием «Сигары фараона», и он оказался лицом к лицу с толстяком Растапопулосом. Все это было бы смешно…

— Думаю, вид девушек, тела которых так изувечены, а черепа вскрыты, должен был запечатлеться в памяти!

Нахед бросила на комиссара недовольный взгляд, но тем не менее передала его реплику египетскому полицейскому, и тот начал говорить. Говорил Нуреддин медленно, с паузами, оставляя время для перевода.

— Он сказал: теперь я что-то припоминаю… Он тогда уже руководил бригадой… Он сказал, что эти девушки погибли с интервалом в один или два дня. Первая жила в квартале Шубра — на севере города, вторая — в нелегальном квартале близ цементных заводов Тора, на краю пустыни, третья — неподалеку от трущоб Эзбет-эль-Нахль, в квартале тряпичников. Он сказал, что полиции не удалось установить никаких связей между жертвами. Девушки не были знакомы друг с другом и учились в разных школах.

Названия кварталов Шарко ровно ничего не говорили. По спине у него стекал пот, и комиссар подергал рубашку, чтобы просохла. Ветерок от вентилятора был приятен, но пить хотелось до смерти. Похоже, гостеприимство — не самая характерная черта местных полицейских.

— Подозреваемые, свидетели?

Толстяк покачал головой и снова заговорил. Нахед, поколебавшись, принялась переводить.

— Ничего определенного. Он помнит только, что всех девушек убили вечером, когда они возвращались домой, и что тела были найдены поблизости от мест, из которых они были похищены. То есть всякий раз — в нескольких километрах от квартала, где девушка жила. На берегу Нила, на краю пустыни, в зарослях сахарного тростника. Все детали — в актах и протоколах.

Неплохо для человека с такой ослабленной памятью. Шарко немножко подумал. Все три места — уединенные, убийца мог спокойно делать там, что ему угодно. Что же касается способа убийства и измывательств над трупами — то тут столько же сходства с бойней в Нотр-Дам-де-Граваншон, сколько и различий.

— Вы можете дать мне карту города?

— Он говорит, что сейчас даст.

— Спасибо. Мне хотелось бы изучить эту папку у себя в гостинице, такое возможно?

— Нет, он говорит, нельзя. Документы нельзя выносить отсюда. Таков порядок. Зато вы можете сделать сколько угодно выписок и — естественно, после проверки — вам могут прислать факсом те листы дела, которые вас заинтересуют.

Шарко попытался двинуться дальше, чтобы определить таким образом границы территории, допуск на которую ему дозволен.

— Мне хотелось бы завтра поехать туда, где были совершены похищения и убийства. Дадите сопровождающего?

Толстяк пожал жирными плечами в звездах.

— Он сказал, что все его люди очень заняты. И он никак не может понять, зачем вам ехать на места, которых давно не существует: Каир сильно разросся. Каир разрастается, как плесень.

— Плесень?

— Он так выразился… Он спрашивает, почему вы, европейцы, настолько им не верите, что хотите переделывать по-своему то, что ими уже сделано.

Тон египтянина оставался вроде как беззаботным, но в голосе его прозвучали новые нотки: властные. Здесь он у себя, на своей земле, на своей территории.

— Просто мне хочется понять, каким образом бедные девушки попали в лапы гнусного убийцы. Представить себе, как этот хищник перемещался по городу. Любой убийца оставляет после себя запах, который не рассеивается и спустя много лет. Запах порока и извращения. Я хочу попытаться учуять этот запах. Я хочу побывать там, где произошли убийства.

Шарко не сводил черных глаз с молодой женщины и говорил так, будто слова его предназначены только Нахед. Она перевела сказанное французом-аналитиком на арабский. Нуреддин резким жестом раздавил в пепельнице едва прикуренную сигару и встал.

— Он говорит, что не понимает ни вашего ремесла, ни ваших методов работы. Здешние полицейские ничего не вынюхивают, для этого есть собаки, а люди — действуют, люди искореняют паразитов. Он не хочет ни возвращаться к ушедшим в прошлое делам, ни раздирать зарубцевавшиеся раны, которые Египет намерен забыть. У нашей страны хватает забот с терроризмом, экстремизмом и наркотиками. — Нахед глянула на хилое досье. — Все — в этой папке, ничего, кроме этого, он сказать вам не может. И сделать для вас он тоже ничего больше не сумеет — дело слишком старое. Рядом есть свободный кабинет, он предлагает вам встать и пойти туда…

Шарко ничего не оставалось, кроме как послушаться, но прежде чем уйти, он достал распечатку телеграммы, полученной из Интерпола, сунул ее под нос главному инспектору Центрального комиссариата и попросил Нахед, чтобы та перевела слово в слово следующее:

— Вот телеграмма, которую прислал в Интерпол инспектор по имени Махмуд Абд эль-Ааль. Именно он руководил когда-то следствием по делу о трех убийствах. Комиссар Шарко хотел бы поговорить с ним.

Египтянка перевела сказанное парижанином на арабский.

Нуреддин насупился, оттолкнул листок, чтобы не видеть его, и только что не выплюнул с возмущением какую-то фразу.

— И тут перевожу слово в слово, — уточнила Нахед. — «Этот сукин сын Абд эль-Ааль мертв».

Шарко показалось, что он получил прямой удар в солнечное сплетение.

— Каким же образом он умер?

Высокопоставленный египтянин оскалил зубы и зарычал. Над тесным воротничком его форменной рубашки вздулись синие вены.

— Он говорит, что обгоревший труп этого человека нашли в самой глубине грязной улочки в Сайеда-Зейнаб несколько месяцев спустя после интересующего вас убийства. Исламские экстремисты сводили счеты, полагает паша Нуреддин, потому что, когда полицейские производили обыск в квартире Абд эль-Ааля, они нашли среди его бумаг хартию исламистского движения, некоторые абзацы которой были обведены его рукой. Абд эль-Ааль был предателем, а в нашей стране все предатели в конце концов подыхают как собаки.

В вестибюле Нуреддин поправил решительным жестом форменный берет с кокардой, положил руку на плечо Нахед, склонился к ней и стал что-то шептать молодой женщине прямо в ухо. Она уронила блокнот. Нашептавшись — а случилось это не так уж скоро, — толстяк развернулся и пошел к лестнице, ведущей в подвал, где все еще пели.

— Что он сказал? — спросил Шарко.

— Что карта местности ждет вас в том кабинете, куда мы сейчас пойдем.

— Это не могла быть только одна фраза — он говорил слишком долго!

Нахед нервным жестом откинула волосы за спину.

— Просто так кажется…

Она провела парижанина в комнату с минимальными удобствами: письменный стол, стулья, доска на стене, немного канцелярских принадлежностей и оргтехники. Компьютера нет. Закрытое наглухо окно выходит на улицу Каср-эль-Нил. Шарко нажал на выключатель подвешенного под потолком вентилятора.

— Еще и вентилятор не работает! Он нарочно сплавил нас именно в этот кабинет!

— Нет-нет, как вы можете так думать! Чистая случайность.

— Конечно-конечно, случайность! У подобных людей не бывает никаких случайностей.

— Я чувствую, что с первой минуты, как приехали, вы все время… все время в чем-то нас подозреваете, комиссар.

— Просто так кажется…

Француз заметил неподалеку от двери охранника. Понятно: за ними установлена слежка. Очевидно, такова инструкция.

— Можно сделать ксероксы?

— Нет. Здесь все защищено кодами. И пароль для работы с USB-портами и дисководами выдается только офицерам. Отсюда никогда ничего не выходит.

— Еще бы! Разумеется: государственная тайна! Ладно, обойдемся как-нибудь.

Шарко открыл папку, взял файлик со снимками, но не сразу решился их вынуть. Он сам был не в лучшей форме, да и Нахед казалась взволнованной.

— Выдержите? — спросил он.

Она молча кивнула. Комиссар разложил на столе фотографии. Молодая женщина сделала над собой усилие, посмотрела и прикрыла рот ладонью:

— Это чудовищно!

— В противном случае меня бы здесь не было.

Десятки снимков показывали смерть во всем ее безобразии. Фотографии наверняка были сделаны всего через несколько часов после убийства, но жара ускорила разложение тел. Шарко внимательно всматривался в этот ужас. Останки были брошены как попало, разодранные, изрезанные ножом, никакого особенного желания выстроить мизансцену за этим не читалось. Полицейский изучил карточки со сведениями о девушках, фотографии жертв, предоставленные их семьями. Снимки плохого качества, сделанные дома, на улице, в школе. Совсем юные девочки — живые, улыбчивые. Можно найти общее: все они одного возраста — пятнадцать-шестнадцать лет, у всех черные волосы и темные глаза. Глядя на висящую на стене карту Каира с названиями улиц, написанными по-арабски, аналитик протянул карточки с информацией о девушках Нахед и попросил ее перевести, что там написано. Каир… монстр цивилизации… Каир, пропоротый с севера на юг Нилом, окруженный с востока и юго-востока холмами Макаттам, а с юга — песками, песками и песками, однообразие которых нарушают лишь руины древнего города…

По мере того как Нахед называла ключевые места действия, комиссар находил их на карте и помечал цветными кнопками. Тела жертв были обнаружены на расстоянии примерно пятнадцати километров одно от другого, и располагались они по дуге окружности, замыкающей в себе город с пригородами. Квартал тряпичников на северо-востоке, берег Нила в том месте, где река на северо-западе раздваивается, — в пяти километрах от полицейского участка, — белая пустыня на юге. Все девочки из бедного или беднейшего класса населения, все учились в школе. Нахед знала Каир как свои пять пальцев. По одному только номеру школы она точно определяла, где, в каком квартале, эта школа расположена. Шарко заинтересовался огромным пространством, которое занимали самые большие в мире цементные заводы, поблизости от которых обитала при жизни одна из жертв.

— Вы упомянули, со слов Нуреддина, нелегальный квартал рядом с цементным заводом. Поясните, что это за квартал.

— Это даже не квартал, а несколько кварталов времянок, построенных для себя бедняками, не учитывавшими, естественно, ни принципов современной городской архитектуры, ни возможностей современного коммунального хозяйства. Там нет никаких удобств: нет питьевой — да и просто сколько-нибудь очищенной — воды, нет канализации, никто не убирает мусор. В Египте много таких кварталов, и города сильно разрастаются за их счет. Государство строит ежегодно около ста тысяч домов — главным образом для людей с низким и средним уровнем дохода, тогда как с учетом демографического роста требуется семьсот тысяч.

Она говорила, он записывал. Записывал все подряд: имена и фамилии девушек, названия мест, где были обнаружены трупы, географическое положение…

— А скажите, такие кварталы можно назвать трущобами?

— Хуже трущоб Каира не придумаешь, для того чтобы поверить в существование подобного, надо их увидеть. Вторая жертва, та, которую звали Бусайна, жила неподалеку от одного из трущобных районов.

Комиссар снова вгляделся в снимки, он рассматривал лица, отыскивая физические особенности. Он отказывался верить, что три смерти подряд — простое совпадение, дело случая. Убийца перемещался по городу, чтобы попасть из одного квартала в другой. Три девушки из бедных семей, не сказать чтобы хорошенькие, скорее такие, что не привлекают внимания… Почему именно эти три? Может быть, убийца по роду деятельности привык находиться рядом с бедняками? Может быть, он раньше встречал этих девушек? Что-то общее… у всех трех обязательно должно найтись что-то общее, что-то, что их связывало.

Часом позже Нахед взялась за протоколы аутопсии — тексты узкоспециальные и потому особенно трудные для перевода. Она зачитывала только основное, в том числе — сведения о том, что во всех трех случаях в телах жертв были обнаружены следы мощного обезболивающего: кетамина. Что касается времени смерти, опять-таки во всех трех случаях это была глубокая ночь. А самым, пожалуй, интересным из всего услышанного стали для Шарко заключения о причинах смерти. По мнению египетских судмедэкспертов, многочисленные ножевые ранения были посмертными, а погибли девушки из-за того, что им вскрыли черепа и конечно же изъяли мозг и глазные яблоки.

То есть получалось, что верхушки черепов отпиливали у еще живых девушек, а ножом их кромсали только потом…

Нахед замолчала, глядя пустыми глазами, вид у нее был мрачный. Шарко вытер лоб платком, теперь он хорошо представлял себе сценарий убийства. Сначала, вечером, преступник должен был похитить девушку, ввести ей каким-то образом обезболивающее, увезти с места похищения и только затем, взяв в руки свое смертоносное орудие, приступить к самому ужасному. Чем он был вооружен? Совершенно точно: медицинской пилой, скальпелем для вылущивания глазных яблок и ножом с широким лезвием, чтобы наносить раны. У него наверняка была машина, он прекрасно ориентировался в городе и, скорее всего, заранее намечал маршруты. Почему… или зачем он уродовал тела post mortem?[12] Непреодолимое стремление лишить свою жертву признаков принадлежности к человеческому роду? Жажда обладания? Или он чувствовал такую страшную ненависть, что выплеснуть ее мог только в акте окончательного разрушения?

Как ни тяжело было работать в этой душегубке, комиссар выкладывался полностью, сопоставляя полученные здесь и во Франции данные. Из сравнения выходило вот что: здесь, в отличие от Граваншона, речь шла все-таки о ритуале, здесь имело место организованное преступление, и здесь преступник не старался спрятать тела. К тому же убийца вскрывал черепа еще живых жертв, что и стало причиной смерти. Во Франции причиной смерти почти у всех стали пулевые выстрелы — хаотичные, если опираться на выводы трассологов о местах проникновения пуль в тело. Да, и не забыть о тщательности, с какой были обработаны граваншонские останки: об отрубленных руках, вырванных зубах.

Две серии убийств — по ряду признаков близких, но далеко отнесенных одна от другой в пространстве и времени. Существует ли реальная связь между ними? А если он с самого начала идет по ложному пути? А если — может ведь такое быть, в конце-то концов! — свою роль в этой истории сыграл случай? Шестнадцать лет… шестнадцать долгих лет…

Нет, не может все это быть делом случая! Шарко носом чуял неуловимую связь между сериями: и там, и там в наличии одно и то же дьявольское стремление добраться до двух самых важных органов человеческого тела и изъять их, изъять мозг и глаза.

Почему три девушки — в Египте?

Почему пятеро мужчин, среди которых один азиат, — во Франции?

Шарко проглатывал одним духом воду, которую ему регулярно подавала переводчица, и все глубже погружался в преисподнюю. Египетский бог солнца Ра при этом методично поджаривал ему спину, он истекал потом. Снаружи бушевал песчаный ад, снаружи были пыль, москиты, и он томился, он тосковал о своем номере с кондиционером и противомоскитной сеткой.

К несчастью, остальные документы оказались чистейшим вздором, пустой болтовней. Расследование вели спустя рукава. Показания свидетелей: родителей, родственников, соседей — хотя на них и стояла печать прокурора, представляли собой всего лишь несколько разрозненных листочков бумаги, заполненных от руки. Две девушки возвращались с работы, третья шла домой из квартала, где обычно выменивала козье молоко на ткань. Был еще список опечатанного имущества — совершенно бесполезный. Похоже, в этой стране дела об убийстве ведутся примерно так, как во Франции дела о хищении радиоприемника из машины.

И именно здесь, он чувствовал, что-то не срасталось, что-то было не так…

— Скажите, а хотя бы в каких-нибудь документах вам встречалось имя Махмуда Абд эль-Ааля? Стоит ли где-то, кроме этих нескольких страничек, его подпись? — спросил комиссар у Нахед.

Та быстренько просмотрела исписанные листки и покачала головой:

— Нет. Но вы не удивляйтесь тому, что дело выглядит легковесным. Здесь досье всегда такие, потому что бумагам предпочитают действия. Размышлениям — репрессии. Тут все делается вкривь и вкось, все разъедено коррупцией. Вы даже представить себе не можете, до какой степени.

Шарко достал распечатку телеграммы, полученной из Интерпола.

— Вот видите, до Интерпола эта телеграмма дошла больше чем три месяца спустя после того, как в Каире обнаружили тела девушек. И послать ее мог только инспектор, причастный к делу, заинтересованный в нем и очень настойчивый. Порядочный, неподкупный, верный своим ценностям и, возможно, желавший идти до конца.

Он взял со стола пожелтевшие листочки бумаги, бросил их обратно.

— …И при этом меня пытаются убедить, что кроме такой вот ерунды ничего нет, да и не было? Так-таки и ничего? Никаких записей этого инспектора? Даже копии пресловутой телеграммы? Куда девалось все остальное, что должно было быть в этой папке? Вот хотя бы, для примера, где материалы расследования по поводу кетамина, которое наверняка велось, где результаты допросов в аптеках, в больницах?

Нахед пожала плечами, на большее ее не хватило. Лицо молодой женщины было серьезным. Шарко покачал головой, приложил руку ко лбу.

— А знаете, что самое странное? То, что Махмуд Абд эль-Ааль оказался покойником. Удивительно, да?

Переводчица встала, подошла к застекленной двери, выглянула в холл. Охранник стоял не шевелясь.

— Не знаю, что вам ответить, комиссар. Мое дело — переводить, не более того, и…

— Я заметил, как достает вас Нуреддин, как вы всеми способами стараетесь от него увильнуть… и насколько безуспешно стараетесь, тоже заметил. Это что такое? Обмен любезностями? Услуга за услугу? Или обычай вашей страны, который вынуждает вас уступать требованиям этого жирного студня?

— Ничего похожего.

— Я несколько раз видел, как вас пробирает дрожь, пока вы смотрели на эти снимки, когда переводили описание подробностей дела. Вы ровесница погибших девочек. Вы тогда ходили в школу, как и они.

Нахед закусила губу, сжала руки так, что костяшки пальцев побелели. Пряча глаза от парижанина, она взглянула на часы:

— У нас уже скоро встреча с Микаэлем Лебреном, и…

— …и я не собираюсь идти на эту встречу. На то, чтобы выпить французского вина, у меня будет достаточно времени во Франции.

— Он может обидеться.

Шарко взял со стола фотографию улыбающейся девочки и положил ее перед Нахед.

— Мне плевать на дипломатию и птифуры. Вам не кажется, что погибшие девочки заслуживают того, чтобы мы ими заинтересовались, имеют на это право?

Повисла тягостная пауза. Нахед была настоящей красавицей, а Шарко знал, что у таких красивых женщин сердце обычно холодное. Но в сердце этой египтянки он чувствовал незаживающую рану, открытую рану, и из-за этого взгляд ее агатовых глаз порой затуманивался.

— Ладно. Чем я могу быть вам полезна, комиссар?

Комиссар, в свою очередь, подошел к двери, выглянул и понизил голос:

— Ни один из работающих в этом комиссариате полицейских не станет со мной разговаривать. Лебрен — сотрудник посольства, стало быть, руки у него связаны. Найдите мне адрес Абд эль-Ааля. Скорее всего, у него были жена, дети… братья… Мне хотелось бы с ними поговорить.

Помолчав, Нахед кивнула:

— Попытаюсь, но вы…

— Можете быть уверены, я умею держать язык за зубами и вас не подведу. Когда мне вернут мобильник, позвоню Лебрену, скажу ему, что неважно себя чувствую — жара, усталость… — и извинюсь за то, что не смогу прийти. Скажу, что завтрашний день намерен снова провести в комиссариате, чтобы доделать все, чего требует моя командировка. А вам предлагаю встретиться со мной в отеле в двадцать часов. Надеюсь, у вас уже будет адрес.

Она поколебалась.

— Нет… не в отеле… Вы возьмете такси и… — она нацарапала несколько слов на клочке бумаги, протянула ему, — и дадите водителю эту бумажку. Он поймет, куда вас отвезти.

— Куда же?

— К церкви Святой Варвары.

— Святой Варвары? Как-то не очень по-мусульмански звучит!

— Церковь находится в коптском квартале старого Каира, на юге города. Варварой звали юную девушку, которую мучили и казнили за то, что она попыталась обратить своего отца в христианство.

19

Больница Фрейра, иными словами, одна из клиник Лилльского университетского медицинского центра, — двухэтажный бетонный монстр, где нашли себе приют все отклонения в человеческой психике. Здесь содержатся шизофреники, параноики, психопаты, те, причиной душевной болезни которых стала травма. В конце дня Люси вошла в суровое здание, спросила у девушки в окошке, как пройти к месье Сенешалю. Лучше уж она сама расскажет Людовику о гибели его старого друга Клода Пуанье. Девушка направила ее на второй этаж, в отделение доктора Денкера.

Маленькая палата, которая и клоуна вогнала бы в депрессию. От кровати до включенного телевизора не дотянуться. Людовик лежит на спине, руки под затылком…

Стоило Люси ступить за порог, он повернулся к ней и разулыбался:

— Люси…

Она подошла, донельзя удивленная:

— Ты меня видишь?

— Я различаю очертания, цвета. Люди без халатов явно должны быть посетителями. А какая женщина, если не ты, ко мне придет?

— Как хорошо, что есть улучшение!

— Доктор Мартен говорит, что зрение постепенно ко мне вернется. До полного возвращения теперь уже осталось дня два или три.

— А как они тебя лечат?

— Гипнозом… Они поняли, в чем тут дело… ну, то есть поняли, не понимая сути.

Люси было очень не по себе: стать вестником смерти — хуже ничего не придумаешь! Наверное, труднее всего в деле, которым она занимается, — встречаться с близкими жертвы. Смотреть им в глаза… Она как могла оттягивала момент, когда придется сказать, что Клода убили: Людовик и вообще-то сильно уязвим, а уж сейчас настолько не в лучшей форме…

— Как это?

Сенешаль поднялся. Теперь зрачки его вновь обрели подвижность, и это успокаивало.

— Психиатр все объяснил. Он погрузил меня в состояние гипнотического сна и попросил рассказать, что происходило перед тем, как я ослеп. По часам, по минутам. Ну я и рассказал ему все подряд. Как покупал фильмы у сына старого коллекционера в Льеже, как там, на чердаке, нашлась бобина с анонимным фильмом, как я целыми ночами в одиночестве смотрю фильмы в своем «карманном кинотеатре» и как смотрел этот… Рассказал о том, что успел увидеть в анонимной короткометражке: разрезанный глаз, девочку на качелях… И вот на этом месте, сказал потом психиатр, я внезапно сменил тему и стал говорить о своем детстве, об отце, о женщинах, которых он приводил к нам домой через несколько лет после того, как умерла мама.

— А мне ты никогда ни слова об этом не говорил…

В унылой комнате прозвучал отрывистый смешок.

— Ага, конечно, тебе ли меня упрекать! Мы неделями болтали о том о сем, мы семь месяцев встречались, а я так практически ничего и не знаю о твоей личной жизни! Нет, знаю, конечно, что ты работаешь в полиции и у тебя две дочки, которые ко мне хорошо относятся, но кроме этого что? Ничего!

— Мы сейчас не о том.

Он печально вздохнул:

— С тобой всегда получается не о том… Ладно, короче… Так вот, это случилось внезапно, когда я был под гипнозом. Голые женщины — иногда я видел, как они выходят из отцовской спальни, это… это тяжелое дыхание, которое я слышал сквозь стенку. Мне не было еще и десяти лет. Психиатр понял, что здесь как раз и могла произойти блокировка памяти: именно этот период оказался для сознания закрыт. А что-то, может быть, какой-то кадр фильма вернул мне воспоминания детства и спровоцировал истерическую слепоту.

Люси заподозрила, что дело тут не просто в кадрах, а в тех самых — двадцать пятых, в сублиминальных изображениях. Поскольку контроль сознания для них исключался, они подействовали на самые глубинные зоны психики Людовика и посеяли там смуту.

— Но причина моей слепоты не в тех планах, которые я тебе перечислил. Это стало ясно потому, что я сумел рассказать гипнотизеру продолжение фильма, рассказать о девочке. Как она ела, как спала. Как, словно рассердившись, стала отмахиваться рукой от камеры. А потом, как опять же рассказал мне психиатр, я вдруг разорался — прямо в гипнотическом сне. Он чуть было не стал меня будить, но ему все же удалось меня успокоить. И тогда он спросил, что произошло, — и я стал рассказывать ему про кролика.

Люси вздрогнула: странный канадец, ее телефонный собеседник, тоже упоминал о кроликах. Он сказал даже, что все началось с детей и кроликов.

— Какого кролика?

Людовик изменил позу, подтянул колени к груди.

— Мне в то время было лет восемь или девять. Отец однажды взял меня с собой в мастерскую — туда, где держал всю хозяйственную утварь. И там был кролик, который забился куда-то в глубь старой изогнутой трубы. Здоровенный такой, выращенный в садке кролик. Отец не мог залезть в эту трубу и вытащить его оттуда, а я мог. И отец велел мне это сделать. И я сделал. Я встал на четвереньки, прополз почти до конца трубы и выгнал кролика из его убежища. Когда он вылез, отец схватил его за уши. У кролика из задних лап текла кровь, и он бился изо всех сил, стараясь вырваться. Я стал плакать, просить, чтобы отец отпустил кролика, но… но отец вышел из себя. Он взял топор и…

Сенешаль закрыл руками лицо — так, будто туда брызнула струя крови.

— Эта сцена… До сеанса гипноза я ни разу в жизни не вспоминал ее, Люси. Она совершенно выпала из памяти.

— Скорее, была вытеснена. Так глубоко, что никогда раньше ей не удавалось всплыть на поверхность. А что, ты в этой анонимной короткометражке видел кроликов?

— Нет-нет…

Люси по-прежнему ничего не понимала: Пуанье так подробно, буквально по кадру, разобрал пленку и ничего не заметил? Что ж это такое?

Людовик нашарил на тумбочке бутылку с водой и сделал несколько глотков.

— Ты же сама смотрела фильм. Расскажи, ты-то что в нем увидела? Да! Тебе удалось передать бобину моему другу-реставратору?

Люси посмотрела ему в глаза и выпалила шепотом:

— Клод Пуанье мертв.

Людовик долго молчал, вцепившись в простыню. Потом спросил:

— Как он умер?

— Его убили. Те, кто приходил за твоей бобиной.

Людовик встал, отяжелевшей рукой пригладил назад волосы, было видно, что он с трудом сдерживает слезы.

— Только не он… не Клод… такой тихий, такой мирный старик…

Взгляд у Людовика был пустой. Он ощупью добрался до окна с небьющимися стеклами, повернулся спиной к Люси, но ей было видно отражение. Людовик плакал.

— Даю тебе слово, что мы найдем преступников. И разберемся в том, что случилось.

Она еще некоторое время просидела в палате психиатрического отделения, рассказывая о начале следствия. Рассказала даже о том, что кто-то обыскивал дом Сенешаля, перерыл его коллекцию фильмов: Людовику надо было знать всю правду.

— Я чувствую себя таким одиноким, Люси…

— Доктора тебе помогут.

— Да плевать мне на докторов, я не о них! — Он вздохнул. — Почему у нас не сладилось, как ты думаешь?

— Ты не виноват! Это из-за меня: со мной никогда ни у кого не ладится.

— Почему?

— Потому что меня всегда, рано или поздно, приходится спрашивать «почему?»

Ей было не по себе, жара действовала на нервы… и еще эти химические запахи…

— Человек, с которым я смогу жить, должен будет принимать меня такой, какая я есть здесь и сейчас, а не начинать то и дело копаться в моем прошлом, будто оно — самое важное, или допытываться то об одном, то о другом… Я работаю в полиции, потому что я работаю в полиции, вот и все, с этим и надо считаться. А прошлого уже нет, оно похоронено, ясно?

Людовик пожал плечами:

— Ладно, иди… У тебя, наверное, куча дел.

— Я еще приду.

— Придешь, конечно.

Он так и стоял, прижавшись лбом к стеклу. Люси печально вышла.

На улице она с удовольствием вдохнула полной грудью. Она злилась на себя за то, что была с Людовиком такой жесткой, но тут все дело в пережитых раньше, до него, страданиях. Уж слишком грубо бросил ее и девочек человек, которого она впервые в жизни полюбила по-настоящему.

К концу дня она добралась наконец до территориального управления судебной полиции, которое находилось в сотне метров от центра города на бульваре Свободы. Здесь шел быстрый обмен информацией с центральной, парижской службой, с руанскими коллегами, с оперативниками Лилля. Сейчас, когда вовсю используются мобильные телефоны и электронная почта, все это стало куда проще. Пройдет совсем немного времени — и данные занесут в компьютерные файлы, доступные каждому офицеру, после чего все их можно будет сопоставить, появится некоторая определенность, а может быть, и вполне достоверная информация. Удача просто должна быть на стороне сил правопорядка.

Люси вошла в кабинет начальника. У Кашмарека сидел лейтенант Маделен. Честолюбивый юнец лет, самое большее, двадцати пяти, тоном отличника докладывал шефу о результатах вскрытия Клода Пуанье. Тройной перелом подъязычной кости свидетельствовал об удушении, а локализация обозначавших скопление крови там, где тело давило на землю, синюшных пятен в районе дельтовидной мышцы и левого бедра доказывала, что Пуанье умер, лежа на боку. Прежде чем убийцы его повесили, труп валялся на полу добрых полчаса.

Кашмарек допил кофе — в эту жарищу он заправлялся кофеином, как другие — чистой водой.

— Полчаса… За это время они перемотали на начало бобину с фильмом и обшарили дом жертвы в поисках реквизита для своей постановки. Завидное хладнокровие у этих убийц.

Люси позволила себе вмешаться:

— Стало быть, Пуанье был не повешен, а задушен.

Майор взял со стола фотографию комнаты в доме Пуанье и указал на участок пола в углу.

— Да, и произошло это вот здесь. На полу были обнаружены капли крови — возможно, при удушении у жертвы пошла кровь из носа. Что еще показало вскрытие?

Маделен сверился со своими записями.

— Грудь резали ножом, какое было лезвие — значения не имеет, важно, что оружие — режущее, вот это точно. Вылущивание глазных яблок, по мнению судмедэксперта, было произведено… в высшей степени профессионально. Читаю: в роговице, прозрачной части наружной оболочки глаза, проделали круглое отверстие, сквозь которое были отсечены и удалены глазные мышцы, затем зрительный нерв, и после этого изъято глазное яблоко целиком. В общем, почти точь-в-точь — хирургическая операция.

Майор согласился, что в общем — да, похоже:

— И это хорошо согласуется с данными, которые уже начинают приходить из Руана. Верхушки черепов у пяти граваншонских трупов были отпилены медицинской пилой и тоже вполне профессионально… То есть подтверждается гипотеза о том, что убийцами были одни и те же люди. Продолжайте, Маделен.

— Что касается остального… Много специальных терминов, но ничего вполне определенного. Образцы тканей отправлены токсикологам — на всякий случай. Лично я сомневаюсь, что Пуанье еще и накачали наркотиками.

— Так. Ладно, почитаем акты экспертизы. Я жду международного, сводного отчета, бельгийским властям послан документ о необходимости провести обыск у Шпильмана. Конечно, там у нас нет никакой возможности действовать, мы можем только наблюдать, но это лучше, чем ничего. Что еще… Хм… Сейчас пробиваются все номера, имеющие отношение к канадскому телефону, который получили от тебя, Энебель: надо убедиться, что твой монреальский аноним действительно недосягаем.

Кашмарек обхватил голову руками и, уставившись в свои сделанные маркером на теперь уже отнюдь не белоснежной доске записи, тяжело вздохнул. Какой-то лабиринт из стрелок, поди в них разберись.

— Маделен, составь-ка мне список номеров, которые Пуанье набирал сам или с которых ему звонили за последние сутки его жизни. А ты, Энебель, посмотришь, что еще можно вытащить из имеющихся вещдоков. Криминалисты сделали увеличение кадров с кусочков пленки, которые убийца вставил жертве в пустые орбиты глаз. Поинтересуйся, что они там еще нарыли: может быть, отпечатки пальцев, какие-то косвенные улики… Потом расскажешь. Я пойду пообщаюсь с парнями, которые опрашивали соседей, вдруг у них есть какие-то новые сведения. А вечером мы соберем все, что нароем, ну и… и там будет видно. Сейчас мне нужны конкретные факты, нужно то, что можно пощупать, без этого не начнешь думать, а пока строить гипотезы попросту не на чем.

20

Образы Каира у Шарко множились и менялись, как отблески света на поверхности нильской воды. Водитель, прирожденный таксист — такие называют себя osta bil-fitra, — немного говорил по-французски. Они проехали по тесным улочкам, и парижанину открылся мир простых египтян, так на улице и живущих — шумно и беззаботно. Поводом к общению здесь могло стать все что угодно. Мясники резали на тротуаре мясо, хозяйки тут же чистили овощи, даже хлебом торговали, раскладывая его прямо на земле. А когда посреди беспорядочного уличного движения комиссар вдруг увидел мерное, в ритме исполненной достоинства и благородства походки ее обладателя, колыхание хлопчатобумажной галабеи,[13] ему показалось, что он передвигается по живой картине и что его эта живая картина затягивает. И ощутил в раскаленных улицах, в блещущих красотой мечетях дыхание ислама. И понял, что отсутствие центральной крыши у средневековой каирской мечети, кажущейся небольшой, но вмещающей несколько тысяч молящихся, — это глаз, открытый в небо, к единственному Богу. «Нет Бога, кроме Аллаха…»

Потом стал вырисовываться Каир коптский. Тот, где молодые люди, обутые в простые кожаные сандалии, не выпрашивают у туриста монетку или авторучку, но предлагают образки Девы Марии. Тот, стены которого заставляют вспомнить античный Рим, тот, где все кажется сошедшим с пергаментных страниц старинной Библии… Тихие, мирные улочки цвета охры, улочки, покой которых нарушает лишь шорох песчинок, принесенных жарким дыханием хамсина. В самом центре, в самом сердце самого перенаселенного города Африки Шарко обрел наконец душевный покой. Почувствовал, что в целом мире нет, кроме него, никого. Здесь ему открылась вся двойственность египетской столицы.

Он рассчитался с водителем — совершенно невероятным типом, битком набитым анекдотами, — и позвонил Леклерку, чтобы рассказать о том, что удалось узнать к этому часу. А в ответ услышал о смерти старика-реставратора и о краже бобины. Во Франции дело двигалось явно быстрее, чем тут, правда, совсем не в том направлении, в каком ему хотелось бы. Следствие принимало апокалипсический масштаб, трупы множились, а тайна становилась только глубже.

У церкви Святой Варвары его ждала Нахед, весьма элегантная в тонком плиссированном платье пастельных оттенков. Наверное, из льна. Молодая женщина вроде бы сильно накрасила глаза, на плечи ее, словно накидка, спускался платок из легкой ткани. Шарко подошел и спросил, указывая на церковь:

— Именно об этом «сердце города» вы говорили тогда в машине?

— А такое сердце вам нравится?

— Оно меня удивляет…

Нахед улыбнулась, открыв великолепные зубы. Шарко должен был признать, что любой мужчина жаждал бы заблудиться с нею в лабиринтах Каира, и сам он в этот вечер не составляет исключения.

— Каждый квартал Каира — это спокойный городок со своими традициями, со своими законами. Мне бы хотелось, чтобы вы это понимали. — Она застенчиво, будто собиралась молиться, сложила руки. — Моя машина стоит чуть подальше. И у меня уже есть то, что вам нужно.

— Адрес Абд эль-Ааля?

— Махмуд жил один, но почти рядом с братом — на другом конце улицы Талаат-Харб. Брата зовут Атеф Абд эль-Ааль, и у него прежний адрес.

— Талаат-Харб… Мы вроде бы именно там должны были встретиться с Лебреном?

— Точно. Талаат-Харб — улица, сохранившая атмосферу Прекрасной эпохи, она вся пропитана историей и ностальгией. Ваш каирский коллега наверняка хотел, чтобы вы запомнили это место. Я еще раз виделась с месье Лебреном после работы в комиссариате — так получилось, — и мне показалось, что ваш отказ с ним встретиться его не обидел.

— Тем лучше. Спасибо опять.

Они разговаривали, идя вдоль коптского кладбища. Нахед рассказала об отце — журналисте из газетенки «Каир», который лишился ноги и стал инвалидом в результате столкновения коптов с мусульманами в 1981 году. Мать переводчицы, француженка, родилась во Франции и жила в Париже, пока не решила отправиться с миссией в доминиканскую общину Каира. Тогда-то родители Нахед и познакомились. Она появилась на свет в довольно скромном районе города и никогда в жизни не выезжала из Египта. Ходила в школу с углубленным изучением французского. Когда поступила в университет — собственно, мечта о нем и привела ее в такую школу, — выяснилось, что тамошние профессора полуграмотны и говорят по-французски куда хуже ее самой. В конце концов благодаря поддержке хозяина отцовской газеты, влиятельного египтянина, она поступила на работу в французское посольство, зарплата там маленькая, но место хорошее, грех жаловаться. Там работа честная (слово «честная» Нахед сильно подчеркнула), и пусть даже не удается совсем избежать бедности и невзгод, из которых никак не может выкарабкаться Египет, но у нее всего такого намного меньше, и это дает, по крайней мере, иллюзию благополучия.

Подошли к машине, настоящему «Пежо-504», припаркованному на границе коптского Каира, рядом с мечетью Амра. Нахед предложила комиссару занять место рядом с водительским, и «пежо» двинулся вдоль правого берега Нила вверх по улице Курнееш. Вечерело. На минаретах отдаленных мечетей, на многопалубных лайнерах и скромных фелюгах зажигались огоньки. Люди прогуливались по набережной целыми семьями, покупали фуль медамес — желтые бобы, сбрызнутые лимоном. Шарко ощущал величие этой реки, потребность народа поклоняться ей.

Разговор продолжался, но, когда Нахед попросила комиссара рассказать о его семье, о жене, он прижался лбом к стеклу, уставившись на тихие волны Нила, ответил просто, что он никогда больше не увидит ни жены, ни дочери, разве что во сне, и замолчал. Зачем говорить? О чем тут рассказывать? О том, что с тех пор не было ночи, когда тоска по Сюзанне и Элоизе не душила бы его, не давила бы на него так, что он вообще не мог глаз сомкнуть? О том, что причиной гибели семьи стала его работа, а теперь та же работа медленно, но верно ведет его в бездну старости, где не будет места ни единому солнечному лучу? Нет-нет, ему нечего рассказывать. Не здесь, не сейчас. И не ей.

Десять минут спустя они были на улице Талаат-Харб. На сколько хватает глаз — лавочки с одеждой, бары, кинотеатры с французскими названиями, старинные дома на манер тех, что строили в Париже при бароне Османе: с колоннами, с окнами, обрамленными статуями в греческом стиле. Все здесь напоминало о том, что в начале XX века египтяне хотели сделать из центра Каира подобие европейского квартала и что это им почти удалось. Впечатление усиливали бредущие во всех направлениях толпы пешеходов: американцы, французы, итальянцы…

Нахед присмотрела местечко для парковки на улочке рядом, и буквально через минуту она уже передавала бакшиш консьержу дома — просто за то, что тот отворил дверь. Этому скорее сторожу, чем консьержу (Нахед назвала его «бауаб»), в дырявых эспадрильях и с рыжей от хны бородой положено было не только открывать дверь, но еще и мыть машины, подносить покупки… Внешне он мало подходил к роскошному интерьеру здания — жилища для богатых, которое просто-таки излучало чувство собственного величия.

Оказавшись наедине с Шарко в лифте, молодая женщина прикрыла платком голову и занавесила лицо. Остались видны только ее сверкающие, как драгоценные камни, глаза, отчего она сразу преобразилась в загадочную, полную тайн прелестницу. Когда она, занавесившись, чистым голоском произнесла: «Было бы жаль сразу настроить против себя Атефа Абд эль-Ааля из-за этих религиозных предубеждений», — тонкая, почти прозрачная ткань платка, под которой едва обрисовывались губы, заколебалась, и Шарко был мгновенно покорен… если не околдован.

— Но откуда вам известно, что он мусульманин?

— Думаю, тут больше шансов за, чем против.

— А что вы вообще о нем знаете?

— Из посольских документов много не выудишь. Он был торговцем, а сейчас у него две пошивочные мастерские: шьет рубашки. Дело, которое он открыл спустя год после смерти брата, процветает. Готовые изделия Атеф продает оптом в модные лавочки Александрии. Он и его покойный брат родом из Верхнего Египта, выходцы из деревни, родители были бедняками. В Каир перебрались подростками, вместе с дядей.

Когда Нахед постучала, открылась дверь напротив и на площадку выглянула пожилая дама с морщинистым лицом. Нахед поговорила с ней и перевела комиссару:

— Соседка сказала, что Атеф сейчас пьет чай на террасе: он всегда в это время, перед вечерней молитвой, пьет чай там, наверху. Мы легко его узнаем, потому что за чаем он читает «Аль-Ахрам». Это такая независимая газета.

Увидев, что собой представляет пресловутая терраса, Шарко чуть в обморок не упал: по всей крыше расставлены железные кабинки, внутри и снаружи — люди: кто сидит в кресле, а кто и вытянулся на матрасе — прямо в облаках. Разноцветные лампочки на протянутых над террасой проводах приплясывали, как паруса фелюг. Пронизывая сумерки, мерцали экраны расставленных как попало по всему пространству телевизоров. Ни дать ни взять — шаткий, неустойчивый, но светящийся муравейник под открытым небом…

— Раньше в этих домах на улице Талаат жили сливки общества: крупные землевладельцы, высокопоставленные сановники, министры… — прошептала на ухо комиссару Нахед. — Эти кабинки служили им для хранения припасов, для стирки белья, а некоторые селили в них собак. После революции тысяча девятьсот пятьдесят второго года все переменилось. Теперь здесь обитают те, кто в прежние времена были слугами. Они и сдают эти кабинки беднякам.

Трудно поверить, что в самом центре столицы, на самой торговой ее улице люди живут в халупках меньше пяти квадратных метров! Нищета тут царит не на земле, не под землей — в метро, как в Париже, тут она разместилась на крышах. Нахед показала пальцем на человека, расположившегося в самой глубине террасы:

— Во-о-он он. — И к новоприбывшим сразу же обратились подозрительные взгляды.

Нахед и комиссар прошли мимо растянувшихся на матрасах мужчин с налитыми кровью глазами: одни разогревали опиум, скатывали из него шарики и клали их под язык, другие курили с помощью стареньких кальянов табак маассель, смешанный с анашой, — мимо играющих в домино или зубрящих уроки детей, мимо стряпающих женщин… Наконец они добрались до Атефа Абд эль-Ааля, сидящего на плетеном стуле лицом к улице. Тот, кого они искали, оказался сорокапятилетним мужчиной с напомаженными, зачесанными назад волосами, одетым в костюм хорошего покроя и обутым в начищенные до блеска ботинки. Чашка с дымящимся чаем стояла на белокаменных перилах. Увидев подошедших к нему людей, Атеф не привстал, даже головы не наклонил, только бросил пару слов, которых Шарко не понял. Переводчица, обрисовывая ситуацию, разразилась в ответ длинной тирадой по-арабски: сказала, что с ней пришел комиссар французской полиции и он хочет задать несколько вопросов о Махмуде и о деле, которое тот расследовал, потому что это старое дело имеет кое-что общее с тем, которым комиссар занимается сейчас.

Атеф аккуратно сложил газету, положил ее на колени, оглядел Нахед с головы до ног и принялся медленно перебирать пальцами янтарные четки. Переводчице снова пришлось взять на себя посреднические функции:

— Он больше не хочет разговоров о брате.

— Скажите ему, что вплоть до последнего дня Махмуд расследовал дело об убийстве, которое произошло за четыре месяца до его смерти. Тогда убили трех девушек. Спросите его, знает ли он об этом хоть что-нибудь.

Атеф помолчал, потом опять произнес несколько слов.

— Он хочет видеть ваше служебное удостоверение.

Шарко достал карточку, протянул Атефу, тот внимательно ее изучил, поводил пальцем по косой полоске цветов французского флага, вернул и только тогда заговорил снова.

— Он говорит, что его брат был очень скрытным и никогда не рассказывал о своих расследованиях. Именно поэтому он и не подозревал, что Махмуд был связан с экстремистскими кругами.

Шарко побродил взглядом по городским огням. Воздух наконец очистился, и египтяне вновь возвращались к своим улицам, к своим корням, вновь обретали покой своих мечетей и церквей.

— Приносил ли домой Махмуд с работы какие-нибудь бумаги, связанные со следствием? Вы жили рядом, видели ли вы, чтобы он работал в своей квартире?

— Он говорит, что нет.

— Знаете ли вы Хасана Нуреддина? Он к вам уже приходил?

— Пока нет… То, как Атеф отвечает, свидетельствует, мне кажется, о полной его неосведомленности.

Полицейский аналитик вынул из кармана фотографию одной из жертв и показал ее египтянину. Нахед, поняв, что Шарко, пока она ходила за водой для него, стащил-таки снимок в комиссариате, бросила на парижанина гневный взгляд.

— А это? — буркнул француз. — Об этом вы тоже ничего не знаете? Только не говорите, что брат никогда не показывал вам лица этой девушки!

Атеф, поджав губы, отвел свои медовые глаза, встал и толкнул комиссара в грудь.

— Izhab mine houna! Izhab mine houna! Sawf attacilou bil chourta!

Он пристально посмотрел на переводчицу, потом выхватил мобильник и показал ей. Некоторые обитатели террасы стали поглядывать в их сторону.

— Атеф приказывает нам уйти, говорит, что в противном случае вызовет полицию. Может, правда уйдем, из него же все равно ничего не вытянешь?

Комиссар колебался, ему не хотелось сдаваться. Бурная реакция араба доказывала: вполне возможно, ему есть что скрывать. Атеф подошел к Шарко и снова, так же сильно, толкнул его в грудь.

— Izhab mine houna!

Шарко очень захотелось заехать парню кулаком в морду, но окружавшие их мужчины поднялись и стали приближаться, запахло опасностью. Кабилы — тонкокостные, с тонкими нервными лицами… Толпа гудела все громче. Повернувшись к потенциальным агрессорам, Шарко вдруг почувствовал, как лезут в задний карман его брюк. На мгновение оглянулся, встретился глазами с Атефом — и понял: тот что-то положил ему в карман, но не хочет, чтобы другие об этом знали.

Француз взял Нахед за руку:

— Пойдемте отсюда.

Они с трудом протискивались сквозь толпу, их толкали локтями, плечами, их буравили взглядами — пустые стеклянные глаза без зрачков, глаза наркоманов… Отовсюду раздавалось: тссс, тссс…

Они побежали вниз по лестнице, и тут Нахед наконец взорвалась:

— Вам не следовало красть этот снимок! Сколько еще фотографий вы унесли?

— Несколько.

— Будьте уверены, что Нуреддин это заметит и сообщит в посольство. Чем вы только думали?

— Ладно, идите, идите.

Нахед спускалась впереди него. Шарко порылся в кармане, нашел бумажку, на ходу развернул — это оказался клочок газеты, на котором было написано по-французски:

Бар «Каир» в квартале Тьюфикьех, через час. Позаботьтесь о том, чтобы никто вас не видел, и имейте в виду: она вас пасет.

Шарко мгновенно спрятал записку и окинул переводчицу полным сожаления взглядом. Преодолевая ступеньки, Нахед чуть покачивалась и выглядела в своем тоненьком платье просто чудесно. Но при этом его предавала! Когда они вышли на улицу и двинулись вдоль домов, молодая женщина сбросила платок на плечи, снова открыв лицо. Шарко осмотрел ее с ног до головы.

— Любопытно, очень любопытно. Без платка у вас совершенно другой облик. Таинственное, туманное создание внезапно приобрело черты современной женщины. Сколько же у вас личин, а, Нахед?

— Одна-единственная, комиссар…

Ему показалось, что женщина слегка покраснела. Поискала слова, спросила:

— А дальше что будем делать?

Теперь Шарко лучше различал ее маневры. После записки Атефа все вроде бы прояснилось: и то, почему Нахед, несмотря на грозящие ей неприятности с непосредственным начальником, решила ему помочь, и то, каким образом так быстро раздобыла координаты Махмуда Абд эль-Ааля, информацию о нем… За Шарко следили, его обвели вокруг пальца! Ладно, пока он сделает вид, что все в порядке, а потом найдет время ее расспросить.

— Лично я, пожалуй, вернусь в гостиницу, приму душ и лягу спать. День у меня — с момента, как проснулся утром во Франции, — получился чересчур длинный.

— Но вы ведь даже не ужинали! Приглашаю вас в чудесный ресторанчик на берегу Нила. Там подают великолепную рыбу и швейцарские вина. Не французские.

Понятно: ей хочется удержать его при себе как можно дольше. Он вдруг подумал, что она врала ему, переводя там, на террасе, а может, даже и в комиссариате. Нахед, как и Хасан Нуреддин, контролирует территорию, что поделаешь — здесь он совершенно бессилен. Но кто за всем этим стоит? Полиция? Посольство? Какое осиное гнездо он разворошил?

— Я бы с наслаждением, спасибо, но совсем нет аппетита… Слишком жарко, слишком устал, да и москиты вконец загрызли…

Он вытащил из кармана карту Каира, позаимствованную в отеле.

— Я найду гостиницу сам, она ведь прямо здесь, позади. Давайте встретимся завтра в десять утра у комиссариата, как вам такое предложение? Теперь уже спешить некуда. Двери одна за другой закрываются, и я уже понял, что вернусь домой несолоно хлебавши. Не мое оказалось это дело.

Нахед — явно озадаченная — опустила глаза, Шарко еле справлялся с желанием вырвать ей язык: лицемерка чертова!

— Отлично, — уступила она в конце концов. — Тогда до завтра!

Но прежде чем уйти, добавила:

— Эта жирная свинья Нуреддин никогда не дотрагивался до моего тела. И никогда не дотронется.

Им пора было расходиться в разные стороны. Глядя вслед молодой женщине, Шарко заметил, что она несколько раз обернулась, и это подтвердило его подозрения. Он медленно двинулся вдоль перпендикулярной к Мухаммед-Фарид улицы Тарват, а едва завернув за угол, припустил куда глаза глядят.

На поводке его не удержишь — сорвался-таки!

Теперь Каир со своей сверкающей огнями ночью принадлежит ему.

Ах, как он доволен, слов нет, как он доволен!

21

В расположенном по соседству отделе информатики научно-технического подразделения полиции Люси получила увеличенное изображение двух кусочков пленки, которые были найдены в пустых глазницах Клода Пуанье. Два черно-белых отпечатка на глянцевой бумаге, неприятно заметное зерно… Кадры оказались почти идентичными: из какого-то странного, неустойчивого положения, такого, будто камера перевернута, был снят низ чьих-то джинсов и кусочек обуви, ничего такого Люси при первом просмотре не заметила. Задний план терялся в темноте, но можно было угадать ножки стола, стену и пол.

— Скажите, мне не чудится, ботинки тут действительно армейские?

Люси обращалась к специалисту, сидевшему рядом с ней перед своим компьютером. Жюльен Маркан, за сорок, фотограф полиции. Один из тех, кто снимал на месте преступления, кто всегда снимает на месте преступления. Каждый раз, как происходило убийство, он предоставлял офицерам полиции ужасы на глянцевой бумаге: некоторые предпочитают фотографировать топ-моделей, а он — мертвецов. Головы самоубийц, взорванные пулей из пистолета 22-го калибра, раздутые утопленники, висельники… Жюльен — замечательный мастер, но все образцы его мастерства, все свидетельства его таланта остаются на полках стеллажей и в ящиках полицейских кабинетов. В такое позднее время суток никого более сведущего в интересовавшем Люси деле было не найти.

— Похоже.

Жюльен показал снимки, сделанные им в доме жертвы. Среди прочего — пятна крови на полу лаборатории и вообще на втором этаже. Люси сопоставила, и ей стало ясно.

— Эти два кадра сняты у него в квартире… у Клода Пуанье. У него же были и камеры свои, и пленка. Они снимали фильм в его собственном доме. Черт!

— Да. Кусочки пленки, найденные на месте глаз жертвы, — срезки негатива, то есть оригинала пленки, а не копии: копии обычно тиражируют в позитиве.

Люси пожалела, что раньше не обратила особого внимания на объяснения Клода, он ведь рассказывал о негативе и позитиве, об оригиналах и копиях. Жюльен ткнул пальцем в отпечатки:

— А знаете, что мне кажется? По мне, так камера была в руках у убийц. Они, должно быть… ну, не знаю, они, должно быть, расположили камеру на уровне тела жертвы, будто хотели запечатлеть то, что Пуанье мог видеть в последние секунды своей жизни.

Люси смотрела на фотографии, и ее пробирала дрожь. Последние секунды жизни старого реставратора словно бы проявлялись перед ее глазами — все более и более отчетливо. Бедняга ушел с этим: он смотрел на армейские ботинки, в которые был обут незнакомец с камерой в руках, снимавший старика, пока другой душил его…

— Как будто… как будто Клод Пуанье сам стал камерой, эти сволочи словно хотели залезть к нему внутрь.

— Точно. Вы говорили, что у жертвы была старенькая шестнадцатимиллиметровая камера, была пленка и была проявочная лаборатория? Этим всем убийцы и воспользовались. Они отсняли то, что хотели, пошли в темную комнату, проявили пленку, просушили ее. Потом, уже на свету, вырезали кадры и пристроили их в глазные орбиты жертвы. Вся операция требовала хорошего знания технологии и, конечно, времени — не меньше часа.

Люси закусила губу. Эти два психа не удовольствовались тем, чтобы забрать бобину с фильмом, нет, они разработали сценарий, достойный фильма ужасов, они дошли даже до того, что подкинули полиции пищу для размышлений. Существа мыслящие, организованные и настолько самоуверенные, что могли позволить себе «порезвиться» на месте преступления.

Она попробовала подвести итог:

— Очень мило с их стороны предложить нам два необходимых для расследования элемента: точное положение тела до того, как его повесили, и марку обуви. Армейские ботинки… таким образом подтверждается, что человек, побывавший у Шпильмана, и человек, участвовавший в убийстве Клода Пуанье, — одно и то же лицо. Может быть, военный?

— Либо тот, кто хотел, чтобы его приняли за военного… Либо ни тот ни другой, а кто угодно, кто купил себе в магазине ботинки такого типа — рейнджеров везде навалом… Добавлю, что убийцы неплохо секут в кино, во всяком случае один из них. Он сумел заснять на пленку желаемое, вынуть в темноте пленку из камеры, проявить… Уверяю вас, не имея представления обо всем об этом, вы не смогли бы даже просто включить эту древнюю аппаратуру.

— В темной комнате не было найдено ничьих пальчиков — только отпечатки самого хозяина дома. Надо снова послать туда наших ребят: пусть как следует посмотрят камеры и все остальное. Убийцы наверняка оставили следы своей ДНК, особенно если глаз соприкасался с окуляром камеры. Они не могли не сделать ни единой ошибки, просто не могли. Со смертью так не играют…

Она положила фотографии в сумку, поблагодарила Жюльена, попрощалась с ним. По улице шла медленно, обдумывая все, что узнала. Место многочисленных «как?» теперь заняли еще более многочисленные «зачем?». Зачем убийцы оставили эти кусочки пленки в глазницах жертвы? Зачем им понадобилось демонстрировать садизм?

Погруженная в эти чисто психологические загадки, она вспомнила о Шарко, странном человеке, с которым тайком от своих встречалась в кафе у Северного вокзала. Интересно, а он, с его знаниями и многолетним опытом работы, был бы способен найти ответ? Проявил бы себя лучше, чем она сама, столкнувшись с таким дерзким и необычным преступлением? Люси просто сгорала от желания рассказать парижанину о новом убийстве и посмотреть, как бы он из всего этого стал выпутываться в свои пятьдесят.

По ассоциации Люси вспомнила и граваншонское дело. Там у жертв тоже были вылущены глазные яблоки. Шарко говорил, что сделал это врач или хотя бы медик. Сейчас оказывается, что этот медик был к тому же еще и кинематографистом. Профиль убийцы уточняется, пусть даже никакой ясности пока нет. Зачем было красть глаза? Какое они имеют значение для того, кто вынул их из орбит и унес с собой? Что он с этими глазами делал дальше? Сохранил их, как боевые трофеи? Люси вспомнила навязчивую демонстрацию в короткометражке частей глаза: зрачка, радужки… Вспомнила удар скальпеля по роговице, трепет ресниц… Вспомнила слова Пуанье: «Глаз — всего лишь губка, которая впитывает изображение».

Губка…

Взволнованная мелькнувшей мыслью, Люси схватила телефон, порылась в записной книжке и набрала номер судмедэксперта.

— Доктор? Это Люси Энебель. Я не очень вам помешала?

— Погодите, сейчас спрошу у протухшего негра, который разлегся у меня на столе… Нет, говорит, не очень. Так о чем вы хотите спросить, Люси?

Люси улыбнулась, доктор знал ее как свои пять пальцев. И надо сказать — с лучшей стороны.

— Вопрос, может быть, глупый, но… Я когда-то об этом слышала или что-то такое читала, но точного, профессионального ответа нигде не нашла. Может ли глаз умершего человека сохранить отпечаток того, что происходило перед ним непосредственно в момент смерти?

— Простите? Что вы имеете в виду?

— Ну, например, облик убийцы? Самое последнее, что жертва видела перед тем, как прекратились ее жизненные функции. Как бы это сказать… сочетание световых импульсов, которое можно было бы впоследствии реконструировать, исследуя зрительные рецепторы убитого или там участки его мозга, способные сохранить полученную от них информацию…

В ответ последовало молчание. Люси смутилась, похоже, патологоанатом сейчас засмеется…

— Иллюзия оптограммы…

— Что?

— Вы говорите об иллюзии оптограммы. В конце девятнадцатого века существовало народное поверье: когда смерть внезапная и насильственная, глаза убитого фиксируют облик убийцы. Ну, запечатлевается он там — как на светочувствительной пленке…

Светочувствительная пленка, глаз, кинофильм — слова, которые постоянно возникают с самого начала следствия.

— …Врачи того времени тоже склонны были поверить в это. Они полагали, будто можно извлечь из ретины трупа портрет преступника. Под оптограммой подразумевалась как бы непосредственная запись убийства телом того, кого убивают. В былые времена у медиков считалось нормальным изъять из глазных орбит трупа глазные яблоки, а из самих яблок — хрусталик, и сфотографировать то, что запечатлелось на сетчатке, чтобы получить «вещественные доказательства» преступления. Врачи использовали тогда этот метод, считая, что способны помочь полиции, и действительно — иногда, опираясь на эти «улики», арестовывали того или иного человека. Вполне вероятно — ни в чем не повинного.

— А… а что — такая функция ретины в принципе возможна?

— Да нет, конечно! Не случайно же в названии феномена слово «иллюзия».

Люси задала последний вопрос:

— Скажите, доктор, а в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году кто-нибудь еще в это верил?

— Нет. Представьте, даже в пятидесятых годах прошлого века люди уже не были такими отсталыми!

— Спасибо, доктор.

Она попрощалась и повесила трубку.

Иллюзия оптограммы…

Иллюзия не иллюзия, но убийца совершенно явно хотел привлечь внимание к изображению, его власти, его связи с глазом. Убийца или убийцы. Этот орган зрения — этот невероятный инструмент, этот колодец, через который свет достигает мозга, этот туннель, посредством которого мозгу доставляется знание о физическом мире, — имел для него или для них, должно быть, особое, символическое значение. И был еще, с точки зрения художественной, тем, с чего начинается кино. Нет глаза — нет изображения, нет кино как такового… Связь хрупкая, непрочная, но она же существует! Теперь Люси рассматривала убийцу как личность, одержимую двумя страстями: к медицине (глаз как орган, который препарируют) и к искусству (глаз как средство информации и проводник, передатчик образов). Если убийц было двое, у каждого, вероятно, была своя «специальность». Медик и кинематографист…

Все еще погруженная в раздумья, Люси остановилась перед кафе-бутербродной. Завибрировал мобильник. Это был Кашмарек, который сразу же перешел в наступление:

— Эй, где ты там?

— Только что от криминалистов, кое-что наскребла, скоро буду.

— Очень кстати. Энебель, я понимаю, что уже поздно, но все равно мы сейчас поедем в одну из клиник Университетской больницы Святого Луки. Это поблизости от Брюсселя.

Люси купила себе сэндвич и, на ходу его заглатывая, двинулась дальше.

— Опять в Бельгию?

— Ну да. Проверены все звонки, сделанные с телефона жертвы, и обнаружено, что среди прочих Пуанье говорил с человеком по имени Жорж Беккер, специалистом по изображениям и мозгу. Ты, кстати, сама же и дала мне его визитную карточку, помнишь? Так вот, он — нейромаркетолог… подумать только, а я и не подозревал, что такая профессия существует!.. он нейромаркетолог, и, оцифровав пленку, Клод Пуанье отправил ему адрес сервера, на который загрузил копию короткометражки, чтобы тот ее исследовал. У нас есть оцифрованный фильм, Люси! Наши эксперты его уже скачивают. Я сейчас же подключу к бригаде специалиста по языку глухонемых и специалистов по киноизображению. Мы скоро разберемся с этим.

Люси молча выдохнула. Ничего себе! Технологиям все же удалось обойти убийц! Они уничтожали людей, чтобы сохранить тайну, а эта их тайна вот-вот окажется доступной на любом компьютере Лилльской полиции.

— Ну а этот Беккер что-нибудь там нашел?

— По его словам, в их исследовательский центр с этой пленкой года два назад уже обращался старик-коллекционер. Шпильман был хорошо знаком с тогдашним директором центра, ныне уже покойным: он умер от сердечного приступа несколько месяцев назад.

Пришлось подумать, прежде чем ответить.

— Наверняка Влад Шпильман почуял то же, что наш реставратор. Если верить его сыну, старик смотрел фильмы из своего собрания десятками раз, так что сам уже стал специалистом. Вероятно, он заподозрил, что за видимым на пленке кроется нечто странное, и хотел фильм проанализировать, разобраться, в чем там дело. Но два года назад… это ведь достаточно давно.

— Ладно, в дорогу! Беккер в курсе, он нас ждет. У тебя все в порядке?

Она посмотрела на часы. Начало девятого.

— Разрешите мне сначала заехать в больницу — хочу повидаться с дочкой и объяснить, почему сегодня не смогу остаться с ней на ночь.

22

Шарко раздумывал, стоит ли ему входить в бар «Каир» — жалкую развалюху на темной, без единого фонаря улице квартала Тьюфикьех. Вдоль всей улицы дремали прикрытые какими-то тряпками повозки, черные кошки мау прыгали по гребням выбеленных известкой оград. В бар вели несколько ступенек, Шарко сбежал по ним, чувствуя, что позволить себе риск зайти внутрь могут, пожалуй, только любители острых ощущений… Блеклая вывеска гласила: «Торговля кофе», большие окна хозяева кое-как залепили газетами — так, чтобы не было видно происходящего внутри. Впрочем, фасады жалких секс-шопов на некоторых улицах Парижа выглядят такими же мрачными и подозрительными.

Комиссар последний раз проверил, с ним ли служебное удостоверение — пусть даже он искренне сомневается в том, что корочки ему здесь пригодятся, лучше им быть на месте, — и бросился в пасть к зверю, где его сразу же обволокло смесью запахов гашиша, мяты и маасселя от кальянов.

Приглушенный свет, урчание мощного кондиционера, массивные деревянные столы, старинные лампы в венском стиле, прикрепленные к стенам бронзовые украшения и бра, тяжелые пивные кружки — все напоминало обстановку английского паба. Официантка — европейская девушка в мини — ходила между столами с подносом, нагруженным спиртным. Шарко ожидал увидеть гнусные рожи алкашей и наркоманов, и его удивило, что посетители — в основном молодые — вполне приятны на вид. И — одеты в полном соответствии с гей-модой.

Педрилы… Его угораздило попасть в гнездилище геев!

Только этого и не хватало!

Под прицелом медовых глаз комиссар твердым шагом подошел к стойке, глянул на часы: таксист доставил его на место за десять минут до срока — и указал бармену, белокожему светловолосому и голубоглазому молодому человеку, на бутылку с янтарной жидкостью и диковинным названием «Old Brent»:

— Виски, пожалуйста.

Прежде чем налить, бармен, пожалуй, чересчур внимательно осмотрел его с головы до ног, а протягивая руку за стаканом, Шарко почувствовал, что справа начинается атака. Ага, прелюдия… Атакующему на вид лет двадцать, смуглый, волосы острижены, как у рекрута, желтая рубашка, на шее — розовый платочек. Юноша прошептал ему прямо в ухо:

— Котик или козочка, пожалуйста?

— Ни то ни другое. Отвали, пожалуйста!

Полицейский взял стакан — ну и лошадиные же здесь порции! — отошел и сел в уголке. Отсюда было удобно разглядывать публику, он заметил среди посетителей как людей с повадками богатых, в костюмах известных брендов, в импортной обуви — они держались настороженно, так и бедняков, куда более женственных и поразительно красивых в своей скромной одежде. Должно быть, здесь, как везде, секс и проституция, позволявшие заработать за ночь несколько купюр, казались надежным средством вырваться из нищеты. Здоровались тут на египетский манер: обменивались четырьмя чмоками, похлопывая друг друга по спине, — взасос еще не целовались, но намерение было неприкрытым. Шарко вздохнул и поднес стакан к губам, но тут же услышал:

— На вашем месте я бы этого не пил. Говорят, один молодой художник ослеп, попробовав в этом баре виски. Хозяин заведения, англичанин, чтобы удвоить выручку, изготовляет напитки сам — обычное дело для старых каирских кафешек.

Атеф Абд эль-Ааль уселся рядом с комиссаром, хлопнул в ладоши и заказал официантке «пару». Шарко, поморщившись, поставил на стол непочатый стакан с виски.

— А вы прекрасно говорите по-французски…

— Я долго встречался с одним другом из вашей страны. И много работал в Александрии с вашими соотечественниками. Французы умеют делать дела.

Араб наклонился над столом. Его тонкие легкие волосы были зачесаны назад, покрасневшие от употребления гашиша глаза тонко подведены. Небось накумарился, прежде чем прийти сюда.

— Никто не следил за вами?

— Нет.

— Только тут и поговоришь спокойно. Полиция в бар «Каир» не заглядывает: некоторые из местных завсегдатаев — крупные бизнесмены, они держат в руках весь квартал. Теперь, когда полиция знает, что мы с вами виделись на террасе, она пустит за мной своих шпионов. Добираясь сюда из дома, я шел по крышам.

— Зачем за вами следить? И за мной — зачем?

— Чтобы вы не сунули нос куда не надо. Отдайте-ка бумажку, которую я положил вам в карман на террасе — вдруг узнают о нашей с вами встрече здесь, не хочу оставить им ни малейшей зацепки.

Шарко повиновался и показал движением головы на теряющиеся в сумраке зала лица:

— А эти люди вокруг? Они же видят нас вместе.

— В этом кафе мы далеки от закона и от предписаний, диктуемых обществом. Мы знаем друг друга по кличкам, под женскими именами, у нас свой язык и свои правила. Единственная цель встреч в этом баре — секс с пассивным или активным партнером. Что бы ни случилось, мы всегда отрицаем, что видели здесь кого-то из наших, таково правило.

Шарко почудилось, что в том же ритме, в каком на город опускается ночь, он все глубже увязает в незнакомом, тайном чреве египетской столицы.

— Объясните мне подробнее, с какой целью вы приехали в нашу страну.

Комиссар в общих чертах обрисовал всю историю вопроса, но, конечно, не коснулся секретных сторон дела. Он не входил в детали, говоря об обнаруженных во Франции трупах, о сходстве в действиях убийц пятерых молодых людей в Граваншоне и трех египетских девушек, о телеграмме, полученной от Махмуда… Мрачный Атеф походил на джинна с затуманенным взглядом.

— Вы действительно думаете, что эти две столь отдаленные во времени и пространстве истории чем-то связаны между собой? Какие у вас доказательства?

— Я не могу сказать вам всего, но чувствую, что от меня здесь, в Каире, что-то скрывают, чувствую, что из дела изъяты страницы. И я связан по рукам и ногам.

— Когда вы уезжаете?

— Завтра вечером… Но я вам гарантирую, что, если будет нужно, вернусь — хотя бы и туристом. И все равно найду семьи этих несчастных девушек и опрошу родственников.

— Однако вы упорный. Но почему вас так волнует судьба каких-то несчастных египтянок, погибших сто лет назад?

— Потому что я служу в полиции. Потому что время, прошедшее после преступления, не уменьшает силы злодеяния.

— Красивые слова. Их мог бы произнести любой законник.

— Кроме того, я отец и муж. И я предпочитаю идти до конца.

Официантка принесла две кружки с импортным пивом и два набора горячих закусок. Атеф жестом предложил Шарко приступить к трапезе и тихо заговорил:

— Вы связаны по рукам и по ногам, потому что вся полицейская система страны прогнила. Они принимают в свои ряды бедняков, невежд, приехавших в основном из деревень Верхнего Египта, для того чтобы те стали безропотными винтиками в их машине. И платят им столько, чтобы едва хватало на кормежку, вынуждая тем самым тоже продаваться, тоже брать взятки. Это стало системой — а чего ждать, если получаешь за все про все триста фунтов в месяц, это как ваши тридцать евро? Здесь можно купить фальшивые документы, здесь вымогают деньги у таксистов, рестораторов, владельцев магазинов под угрозой лишить их лицензии. О полицейском беспределе говорят везде — от Каира до Асуана. Несколько лет назад в Египте судили за гомосексуализм, и, уж поверьте, нам досталось в их застенках. Пятьдесят процентов полицейских этой страны вообще не понимают, что они делают и зачем. Им приказывают сажать — они сажают. Но мой брат был не из таких. Он усвоил ценности Саида Нурси. Гордость и уважение.

Атеф вынул из бумажника фотографию и протянул ее Шарко. На снимке был молодой человек с хорошей осанкой, выглядевший в полицейской форме сильным и крепким. Отличающийся той диковатой красотой, какая свойственна людям, выросшим посреди пустыни.

— Махмуд всегда мечтал стать полицейским. Прежде чем поступать в школу полиции, он записался в спортивную секцию Дома молодежи — хотел нарастить мускулатуру, чтобы достойно пройти вступительные испытания по физкультуре. А когда сдавал экзамены на бакалавра, получил девяносто баллов из ста. Мой брат был блестящим учеником. Он добился всего сам: никому не платил, никому не давал взяток. И никогда не имел ничего общего с экстремистами, не хотел иметь ничего общего с этой заразой. Все это инсценировка — его смерть.

Шарко осторожно положил фотографию на столик.

— Вы хотите сказать, инсценировка, осуществленная полицией?

— Конечно. Если конкретно — этой собакой Нуреддином.

— Почему? Зачем Нуреддину это было нужно?

— Я сам никогда не понимал почему и зачем. До сегодняшнего дня не понимал. Пока — благодаря вам — не увидел связи с тем пресловутым расследованием. Девушек убили с неимоверной жестокостью… совершенно диким способом…

Атеф смотрел в пустоту над кружкой пива, из-за макияжа казалось, что природа чувственности у него исключительно женская.

— Махмуд неистовствовал из-за всей этой истории, просто-таки зубами в нее вгрызался. Его квартира была завалена папками, фотографиями, он все записывал… Он говорил мне, что дело быстро закрыли, и начальство перебросило его на другое. А правда — зачем расследовать убийство бедняков, это ведь не принесет денег, понимаете?

— Да, начинаю понимать…

— Но Махмуд, несмотря ни на что, продолжал тайком вести расследование. Когда, после того как было найдено обугленное тело брата, — полиция пришла в его квартиру с обыском, они все забрали. А теперь вы говорите, что этих записей, фотографий, папок больше не существует. Стало быть, кому-то было очень выгодно, чтобы они исчезли.

При малейшем шуме Атеф начинал озираться вокруг. В дымках от кальянов искажались черты курильщиков, смягчалась рискованность жестов. Сюда приходили поодиночке, а уходили парами — в ожидании волнующей ночи.

Обстановка была под стать ситуации — несколько напряженная. Шарко хлебнул пива.

— А брат говорил вам о чем-то? О каких-то деталях расследования? Может быть, убитых девушек при жизни что-то связывало?

Араб покачал головой:

— Это было так давно, комиссар. И если вы будете постоянно недосказывать, вы мне по-настоящему не поможете: я не смогу ничего вспомнить.

— В таком случае попробую освежить вашу память.

Шарко разложил на столе фотографии жертв. На этот раз он рассказал с абсолютной точностью все, что перевела ему Нахед в душном кабинете комиссариата. О том, как были обнаружены тела, о том, что показало вскрытие. Атеф, не дотрагиваясь ни до пива, ни до закусок, внимательно слушал.

— Эзбет-эль-Нахль, — повторил он, — пригород, где живут тряпичники… Теперь, когда вы его назвали… Думаю, не ошибусь, сказав, что брат ходил туда в связи с расследованием. И Шубра… Шубра… и цементные заводы… что-то это мне говорит, но что, что…

Он ненадолго закрыл глаза, потом открыл, взял один из снимков и всмотрелся в фотографию.

— Мне кажется, брат был убежден в том, что девушек, как вы и сказали, что-то связывало. Преступления были слишком близкими по времени и слишком похожими — вплоть до деталей, чтобы можно было счесть это случайным совпадением. Нет, убийца наверняка действовал по плану, он выработал для себя маршрут и следовал этому маршруту.

Комок в горле у Шарко становился все больше. Махмуд чувствовал преступника, он действовал так, как надо, он понимал, что убийца редко полагается на случай. Настоящий европейский следователь — наверное, единственный такой в этом гигантском муравейнике.

— По какому плану?

— Не знаю. Брат не так уж много мне рассказывал, потому что… потому что мне не очень нравилась его профессия… Но я знаю, с кем он мог поделиться подробностями.

— С кем же?

— С моим дядей. С нашим дядей — с тем, кто вытащил нас из нужды много лет назад. Они были очень близки и говорили друг другу много такого, чего не сказали бы никому другому.

За их спинами передавали бутылки со спиртным, атмосфера становилась все более теплой, руки сближались, пальцы принимались ласкать запястье соседа, подавать знак: я тебя хочу. Шарко наклонился над столиком:

— Тогда пойдемте к вашему дяде.

Атеф довольно долго размышлял, явно колеблясь.

— Нет, — произнес он наконец. — Я искренне хочу вам помочь — в память о своем брате, но к дяде пойду один. Предпочитаю действовать осторожно и не показываться с вами вместе то тут, то там… Встретимся завтра у Цитадели, крепости Саладина, рядом с Городом мертвых, полтора часа спустя после призыва на молитву. То есть в шесть утра. Приходите к подножию левого минарета. Я буду там с информацией для вас.

Атеф выпил полкружки пива.

— Теперь я еще побуду здесь, а вы уходите. Сразу. И главное…

Шарко все-таки решился и опустошил одним глотком свой стакан виски.

— Знаю. Ни слова никому. До завтра.

Выйдя на улицу, комиссар позволил людскому потоку нести себя по лабиринтам улиц, по лабиринтам красок и запахов.

Кажется, он взял след.

Температура воздуха понизилась на добрый десяток градусов. Возвращаться в мертвую комнатушку отеля и оставаться наедине с теми, кто населял его голову, не хотелось. Город сам нес его, сам вовлекал в таинственные свои круговороты. Ему открывались невероятные кафе, спрятанные между двумя жилыми зданиями, освещенные фонариками курильни, куда проскальзывали подносчики угля, он наталкивался на бродячих торговцев бумажниками из искусственной кожи и бумажными носовыми платками, он погружался в атмосферу, о существовании которой никогда даже и не подозревал. Он курил и пил, не задумываясь о воде, на которой здесь заваривали чай, и не опасаясь «туристской болезни», поноса. Когда, опьяненный всем этим, он забрел в исламский Каир, ему довелось присутствовать при том, как прямо посреди улицы забили трех молодых бычков, разрубили туши на кусочки и разложили эти кусочки по пакетам с напечатанной на них рекламой. На земле царила ночь, а тут бурлил людской прибой, и волны, состоявшие из бедняков, босоногих детишек, женщин с занавешенными черным лицами, обрушивались на богатея в хорошем костюме, который раздавал им листовки с политическими лозунгами. Прямо в этот человеческий прибой кидали свертки мяса с рекламой, все толкались, толпа гудела, весь город вибрировал как единый организм.

Шарко был в эйфории, и тут его словно ошпарили. Он отпрянул и прищурился: в стороне от толпы, в темноте стоял человек с усиками и в форменном головном уборе типа берета.

Хасан Нуреддин.

Усатый сделал шаг в сторону и скрылся из вида.

Француз хотел было просочиться сквозь толпу — туда, к Нуреддину, но тут нахлынула новая людская волна, пришлось пробивать себе дорогу силой, и когда, преодолев все препятствия, он припустил наконец в нужном направлении и добрался до места, где только что стоял главный инспектор, там уже никого не было. Нуреддин исчез. Шарко побрел наугад по пустым улочкам, поворачивая то вправо, то влево, и, оказавшись неизвестно где, остановился. Один между безмолвных домов.

За ним следят. Даже здесь. Что это значит?

А если ему привиделось? Если этот мужчина с усиками — такая же галлюцинация, как Эжени?

Шарко повернул назад. Теперь воздух казался ему ледяным. От тишины, от тьмы вокруг, от черноты фасадов. Он ускорил шаг и почти бегом добежал до перекрестка, где увидел, что все осталось по-прежнему: гул толпы, неподражаемое женское пение, треск кастаньет, ритм барабанов… Шарко был в Египте, он открывал для себя этих людей — настолько простых и естественных, что они пили за столом из одного стакана, жили на улице и пекли хлеб прямо на тротуаре.

Но среди всего этого ликования просыпалось чудовище. Просыпалось и наносило удары.

Кровожадный вампир перескакивал из квартала в квартал, распространяя вокруг себя сумрак.

Это было больше пятнадцати лет назад.

Оставшись один в номере, окно которого выходило на улицу Мухаммед-Фарид, завернувшись на египетский манер целиком в простыню, чтобы не кусали москиты, он еще и заткнул пальцами уши. Эжени ругалась с ним, стучала по стенам банкой с соусом-коктейлем. Она не хотела больше трупов, ей надоели ужасы, она рвала на себе волосы и пронзительно кричала. А когда измученному Шарко удавалось задремать, она громко хлопала в ладоши — и он просыпался.

— Все эти люди тебя преследуют. Они шпионят за нами, мой Франк, они следят за нами через окно и через замочную скважину. Они повсюду крадутся за нами, они вынюхивают наш след. Надо вернуться домой, пока они еще не причинили нам зла. Ты хочешь, чтобы они мучили меня, как Элоизу и Сюзанну? Вспомни, вспомни Сюзанну, вспомни, как она лежала привязанная к деревянному столу — голая, с круглым животом. Вспомни, как она кричала, Франк, как она умоляла тебя. Она тебя умоляла… Почему тебя не было там, чтобы ее спасти? Почему, мой Франк?

Центр Вернике в его мозгу трепетал, мерцая. Комиссар встал, подошел к окну, выглянул на улицу. Увидел макушки прохожих, увидел белые балахоны, колышущиеся в плотном воздухе: никаких следов толстого, украшенного звездами полицейского. Потом удостоверился, что ставни и дверь заперты. Паранойя не уходила, паранойя вросла в его плоть, растворилась в крови, и Эжени тоже отказывалась уйти. Сил не осталось. Полицейский-шизофреник бросился к маленькому холодильнику, собрал там весь лед, сколько было, и бросил его в ванну. Запершись, пустил холодную воду и растянулся на дне. Тело его окоченело, он еле дышал. Высокие бортики ванны создавали для него замкнутое пространство, привычное пространство, то, которое должно его успокоить, наверняка его успокоит. Казалось, мир сократился до его тела, а все вокруг разрушено.

В конце концов он заснул — свернувшись клубочком в пустой ванне и дрожа, как старая собака. Один, так далеко от своего дома, один — с призраками внутри. Он прижимал к груди маленький паровозик с прицепленной к нему черной вагонеткой для дров и угля.

Слеза катилась по его щеке.

23

Обычно загруженная Брюссельская кольцевая на этот раз была относительно свободна: за пределы города выбирались совсем уже последние труженики. Из-за сильной жары никакие предпринятые против загрязнения воздуха меры не помогали, и небо затянула желтоватая дымка. Навигатор четко указывал путь, и Люси с шефом легко нашли в одном из пригородов бельгийской столицы больницу Святого Луки. Ухоженные, выстроенные как по линеечке башни, в которых располагались университетские клиники, были окружены деревьями и излучали спокойную силу. Насколько мог понять Кашмарек, помимо собственно лечения больных, клиники эти — по инициативе и при поддержке связанных с техникой и технологией городских учреждений — выполняли еще и узкоспециальные задачи. Среди прочего одной из них поручили исследования в области нейромаркетинга. Говоря в самом общем виде — изучение того, какие механизмы человеческого мозга включаются во время покупки того или иного товара, с целью лучше разобраться в поведении потребителей.

Жорж Беккер ожидал посетителей в подвале больничного здания, где размещалось диагностическое отделение. Знакомый Клода Пуанье оказался пухлым толстощеким коротышкой со светлой бородкой и чрезвычайно жизнерадостной физиономией. Глядя на него, трудно было предположить, что перед вами — заметная величина в такой сложной области, как нейровизуализация, если, конечно, считать, что существует какой-либо архетип исследователя. Жорж коротко объяснил приезжим, что в свободное от основной работы время, то есть по окончании приема пациентов, его отделу разрешено использовать аппаратуру в рекламных целях и таким образом зарабатывать деньги. На территории Франции подобное категорически не допускалось.

Они шли и шли по длинным коридорам, и Кашмарек решил все-таки приблизить разговор к цели их с Люси поездки:

— Когда вы познакомились с Клодом Пуанье?

Беккер говорил по-французски с сильным бельгийским акцентом:

— Лет десять назад. Это случилось во время одного из брюссельских коллоквиумов — посвященного развитию образа со времен эпохи Просвещения. Клод очень интересовался тем, как образы передаются из поколения в поколение: посредством иллюстрированной книги, фильма, фотографии, ну и коллективной памяти. Я участвовал в коллоквиуме как ученый, а Клод — как киношник. Мы тут же прониклись друг к другу симпатией. То, что с ним сделали, гнусно.

Приезжие согласились.

— А часто вы встречались?

— Думаю, всего раза два-три в году, но мы постоянно перекидывались мейлами, перезванивались. Клод внимательно следил за моими работами, касающимися мозга, а я, общаясь с ним, старался побольше узнать о кино, и многое узнал.

Они остановились перед застекленной стеной в конце коридора. За стеклом, посреди белой комнаты, был виден огромный лежащий цилиндр, а перед цилиндром — довольно высокая движущаяся по рельсам кушетка с подголовником в виде полукольца.

— Этот сканер — самый совершенный из аппаратов своего класса. Магнитно-резонансный томограф. Сверхпроводящий соленоид с полем в три тесла, возможность получать изображения срезов мозга каждые полсекунды, мощная система статистического анализа… Вы не страдаете клаустрофобией, майор?

— Нет, а что?

— В таком случае, если не возражаете, сканировать мы будем вас.

Лицо Кашмарека омрачилось.

— Мы приехали сюда ради фильма — по телефону вы вроде сказали, будто что-то удалось открыть…

— Так и есть. Но лучше всего объяснять показывая. Почему же не воспользоваться тем, что томограф сегодня вечером не занят? И знаете, ведь вряд ли вам каждый день предлагают сделать томограмму в машине, которая стоит несколько миллионов евро!

Этот человек, казалось, помешан на науке и просто жаждет поиграть в свои игрушки. Сделать Кашмарека подопытным кроликом, возможно добавив в свою копилку какие-то данные, до которых так охочи исследователи. Люси улыбнулась шефу и похлопала его по плечу:

— Он прав. Ничего тут нет особенного — ну, просветят вас насквозь.

Майор что-то проворчал, но ему пришлось согласиться: раз надо — значит, надо. А Беккер — вместо дальнейших объяснений — спросил:

— Вы уже видели этот пресловутый фильм?

— Нет, пока еще не было времени, мы только что скачали его в наши компьютеры. Но моя коллега по дороге сюда рассказала мне содержание.

— Отлично. Вот вам и случай посмотреть кино. Только — внутри сканера. Вас ждет мой ассистент. Да, скажите, на вас нет ничего металлического? Зубные протезы там, пирсинг?

— Ну… есть…

Он — весь в колебаниях — посмотрел на Люси.

— Есть на пупке.

Люси зажала себе рот — не дай бог расхохотаться! — и повернулась к аппаратуре, делая вид, что рассматривает ее, между тем как ученый невозмутимо продолжал:

— Придется снять. Вас положат на этот стол и дадут очки, которые на самом деле представляют собой два пикселизированных экрана. Во время показа фильма аппаратура будет регистрировать активность вашего мозга. Пожалуйста…

Кашмарек вздохнул:

— Господи, знала бы моя жена…

Майор отправился в белую комнату, где его ждал человек в белом халате, а Люси с хозяином лаборатории поднялись в помещение типа командного пункта: куда ни глянь — мониторы, разноцветные кнопки и компьютеры. Можно было подумать, они в интерьере летающего корабля из «Star Trek».[14] Пока Кашмарек устраивался на столе-кушетке, Люси задала вопрос, который давно уже вертелся на языке:

— А теперь-то что, собственно, будет?

— А теперь мы будем смотреть фильм одновременно с ним, но как будто изнутри его мозга. Впрямую.

Беккер явно забавлялся, глядя на удивленную собеседницу.

— Сегодня, уважаемый лейтенант полиции, мы стоим на пути проникновения в важнейшие тайны мозга, особенно в те, что связаны с изображением и звуком. Самый древний карточный фокус — отгадывание карты — очень скоро можно будет засунуть куда-нибудь в дальний угол чердака.

— Что вы этим хотите сказать?

— Если вы покажете вашему коллеге, находящемуся под этим сканером, игральную карту, я смогу угадать, что это за карта, видя на мониторе отображение активности его мозга.

Внизу чувствующий себя не слишком уверенно майор укладывался на стол. Ассистент надел на него странные очки с квадратной оправой и матовыми стеклами.

— То есть вы хотите сказать, что… можете читать мысли?

— Чтение мыслей теперь не совсем химера, потому как самые простые мыслеобразы мы способны спроецировать на экран уже сегодня. Когда вы на что-то смотрите, включаются тысячи мельчайших участков зрительной коры головного мозга, и в элементах, которые мы называем вокселями, воссоздается та же, практически единственная в своем роде картинка. Таким образом, мы — с помощью сложных математических вычислений — получаем возможность соединить изображение с картографией мозга и зарегистрировать все в своей базе данных. Можно и наоборот: поскольку любой набор вокселей отражает данные, полученные с томографа, и теоретически соответствует некоему изображению, мы способны, найдя в своей базе эти данные, восстановить их в образ и, стало быть, показать, о чем вы думаете.

— Фантастика!

— Вы правда так считаете? К сожалению, объем этой самой мелкой нашей единицы, вокселя — всего пятьдесят кубических миллиметров, и в нем отражается всего пять миллионов нейронов, тогда как, в соответствии с имеющимися на сегодня лабораторными данными, нейронов в человеческом мозге содержится примерно пятнадцать миллиардов. Потому, пусть даже сканер у нас очень мощный, пока мы судим о мозге, как можно было бы судить о городе, глядя на него с неба и толком не различая, куда ведут улицы, в каком архитектурном стиле построены дома… Тем не менее это гигантский шаг вперед. С тех пор как одному гениальному ученому пришла в голову идея напоить людей кока-колой и пепси внутри томографа, нет больше никаких ограничений. Людям завязывают глаза и — прежде, чем дать им попробовать напиток, — спрашивают их, какой они предпочитают. Большинство отвечает: кока-колу. А вслепую те же люди выбирают вкус пепси! Почему? Сканирование показывает, что зона мозга, называемая «путамен», иными словами, подкорковое ядро, сильнее реагирует на пепси, чем на колу. А ведь именно здесь, в подкорковом ядре, находятся центры удовольствия. Отсюда и выбор.

— Значит, рекламная кампания кока-колы сводится к тому, что вынуждает людей выбирать именно коку, тогда как человеческий организм на самом деле предпочитает пепси?

— Именно так. На наши сканеры сейчас буквально набросились все крупные рекламные агентства. Нейромаркетинг позволяет увеличить рост потребления того или иного бренда, оптимизировать способ передачи рекламного сообщения покупателю и обеспечить запоминание переданного. Мы можем показать зоны мозга, которые обычно задействованы в процессе покупки, — такие, как островковая доля, или попросту островок, представляющий собой центр боли и оценки; как срединная часть префронтальной коры; как подкорковое ядро — о нем уже только что говорилось; как треугольная долька — клин. Вскоре достаточно будет рекламе оказаться в поле вашего зрения — и готово: на вас уже воздействовали. Даже если ни ваши глаза, ни уши не обратили, скажем так, внимания на месседж, послание это будет исследоваться вашим мозгом таким образом, чтобы простимулировать процессы запоминания и в дальнейшем покупку.

— Но это же чудовищно!

— Это будущее. Жизнь становится все сложнее, все утомительнее. А что вы делаете, когда устали, уважаемый лейтенант? Не правда ли, вы закрываетесь у себя дома, садитесь перед экраном телевизора и расслабляетесь? Вы — будто кран отворачиваете — открываете себя образам, изображениям, сознание ваше почти отключено, вы почти спите. И как раз в этот момент вы становитесь отличной мишенью, вам можно вбить в голову все, что нужно.

Да, это одновременно чудовищно и ошеломляюще. Миром управляют образы, барьеры, которые ставит сознание, сметаются, осуществляется непосредственный контроль подсознания. Можно ли в таких условиях говорить о свободе? Глядя на совершенные аппараты, предназначенные для воздействия на мозг, Люси подумала об иллюзии оптограммы: а ведь вот она — во плоти, и, в конце концов, надежды на нее отнюдь не так уж нереалистичны.

— То есть я не ошибусь, сказав, что кинокадр может оставить отпечаток прямо в мозгу?

— Именно так. Вы поняли самую суть нашей работы. Вы у себя в полиции изучаете пальцевые отпечатки, а мы — мозговые. Любое действие оставляет след, тут нет исключений. Главное — научиться выявлять эти следы и обладать инструментарием, который позволит их использовать.

Люси подумала о методах, которые применяются в ходе следствия криминалистами. Здесь ведь делается то же самое, только с серым веществом…

— Конечно, технически мы еще на уровне Средневековья, но через несколько лет, наверное, изобретут аппаратуру, способную визуализировать чужие сны. Знаете ли вы, что в Соединенных Штатах уже ведутся разговоры о том, чтобы устанавливать в суде сканеры мозга? Представляете себе машину, которая может показать на экране все, что хранится в памяти обвиняемого? Никакой тебе больше возможности соврать, никаких лжесвидетельств, каждый приговор — правильный… Я уж не говорю о других областях применения — таких, как медицина, психиатрия, система принятия решений в предпринимательстве. Ну и в равной степени это поспособствует возникновению нового вида политики — нейрополитики, а она даст возможность доступа к истинным чувствам, какие вызывает та или иная кандидатура на выборах у избирателей.

Люси вспомнила фильм «Особое мнение». От услышанного голова идет кругом, но ведь речь о действительности завтрашнего дня! Влезть в чужой мозг, похитить чужое сознание… Режиссер, использовавший в 1955 году методику двадцать пятого кадра, уже это умел… Может быть, он — задолго до того, как настало время, — разобрался в функциях некоторых зон мозга?

С той стороны стекла несчастный майор томился у въезда в туннель магнитно-резонансного томографа. Люси чувствовала себя счастливой: ей-то повезло, она избежала хотя бы этой процедуры. Впрочем, хватит уже и того, что ей пришлось испытать при просмотре фильма!

— А что вы думаете о нашем фильме пятьдесят пятого года, месье Беккер?

— Впечатляет. С любой точки зрения — впечатляет, — ответил ученый. — Не знаю, кто постановщик этой короткометражки, но он, безусловно, гений. Провидец, первооткрыватель. Он уже тогда ухитрился воздействовать на ряд зон примитивного мозга своими сублиминальными посланиями. Воздействовать на те зоны, которые отвечают за удовольствие, страх, желание нарушить запреты. Для того времени это было настоящим новаторством. Даже рекламные акции — и те начались позже. И тот, кто обогнал рекламщиков, несомненный гений.

То же говорил и Клод Пуанье.

— А искалеченная женщина, а бык? По-вашему, это трюковая съемка?

— Чего не знаю, того не знаю. Это за пределами моей профессии, меня интересует таинственность конструкции этого фильма, загадка того, как он устроен, а не его содержание… Простите, ассистент показывает, что все готово.

Беккер подошел к мониторам. На одном из экранов Люси заметила что-то, что было, по-видимому, мозгом ее начальника. Трепещущий комок, в котором таятся чувства, память, характер, пережитое… А на другом экране в это же время возник первый кадр оцифрованного фильма. На паузе. Ученый приступил к настройке аппаратуры.

— Поехали… Принцип тут очень простой: возбужденные нейроны поглощают кислород, а томограф показывает нам с помощью цвета все, что при этом происходит.

Начался фильм. Мозг майора Кашмарека засиял красками, казалось, что он скользит по радуге от синего к красному. Одни зоны вспыхивали, другие гасли, разноцветные огоньки в полупрозрачных «трубках» перемещались, сливались, разливались…

— Как вы думаете, два года назад Шпильман с вашим бывшим начальником делали то же самое, что мы сейчас? В смысле — использовали ли они эту машину для подробного разбора фильма?

— Возможно, возможно. Как я уже говорил вашему шефу по телефону, мой бывший начальник когда-то рассказывал мне об этом эксперименте, только очень коротко. Фильм он называл по меньшей мере странным, не расшифровывая, что имеет в виду, но мне тогда и не хотелось знать больше.

Беккер вернулся к монитору и стал комментировать то, что на нем происходило, в реальном времени.

— Любая картинка, которая попадает в поле нашего зрения, проходит в высшей степени сложный путь. Сначала луч света проникает через зрачок внутрь, особая линза — хрусталик — создает на задней стороне глазного яблока изображение, и оно обрабатывается ретиной, или сетчаткой, — тонким слоем светочувствительных клеток, выстилающим глазное дно. Потом зрительный нерв доставляет эту поступившую в световых лучах и воспринятую сетчаткой информацию в виде электрических импульсов к зрительному центру, расположенному в коре затылочной доли мозга, служа, таким образом, связующим звеном между глазом и центральной нервной системой. На этой стадии свойства изображения анализируются многочисленными специализированными зонами. Какие цвета, какие формы, движущееся или неподвижное, ну и главное — каков характер изображения. Иными словами, что это: сцена насилия, нечто забавное, печальное или, может быть, изображение совершенно нейтрально. То, что вы видите здесь, на мониторе, ни в коем случае не позволяет нам узнать, какие кадры мелькают перед зрителем, но благодаря нашим данным можно установить, свойственны ли этим кадрам некоторые из характеристик, которые я вам только что перечислил. Эксперты, работающие в области нейровизуализации, до сих пор развлекаются тем, что пробуют по смешению красок на мониторе угадать жанр фильма: комедия это, драма, боевик или ужастик.

— Ну и что же получается из анализа нашего фильма?

— Получается, что в целом фильм предельно жестокий. Обратите внимание на эти зоны…

Он ткнул пальцем в некоторые места на многомерной электронной карте мозга Кашмарека.

— Здесь время от времени происходят вспышки, — сказала Люси. — Вспышкой отмечается момент, когда на экране двадцать пятый кадр?

— Да. Вспышка в этих зонах всегда совпадает с их появлением, я веду хронометраж. Сейчас все вспышки локализуются в центрах удовольствия… Но вам легко догадаться, почему именно здесь: пока ведь перед месье Кашмареком только обнаженная актриса в весьма рискованных позах и руки в перчатках, которые ее ласкают…

Люси было неудобно оттого, что она — пусть и невольно — проникает в тайные глубины сознания своего непосредственного начальника. Сам-то майор сейчас даже и не подозревал, что видит на скрытых кадрах женщину в чем мать родила, и еще меньше мог заподозрить, что его мозг этим наслаждается, более того — что есть риск неожиданной физиологической реакции, которая смутит его самого.

Тем временем демонстрация оцифрованного фильма продолжалась, и Люси вспомнила, что показывал ей Клод Пуанье на просмотровом столе. Очень скоро игривые кадры с обнаженной женщиной сменятся изображениями совсем другого жанра: наступит черед пастбища и лежащего на нем искромсанного женского тела с животом в насечках, образующих гигантский глаз. Беккер опять ткнул в монитор указательным пальцем:

— Ну вот. Вот и активировались медиальная зона префронтальной коры головного мозга и орбитофронтальная зона… ага, и височно-теменное соединение тоже… Стало быть, пришел черед жестоких кадров, умело спрятанных за внешне более чем спокойными. Пока все гармонично, но подождем…

Прошло уже две трети черно-белого фильма.

На экране сидящая в траве девочка гладила кошку, небо было по-прежнему черным, девочку окутывал странный, стекающий каплями туман, но сцена в целом выглядела вполне нейтральной, на первый взгляд не способной вызвать какие бы то ни было эмоции.

— Начинается… Видите, что делается в его мозгу? Пошли сигналы — даже вне того точного времени, которое я установил для каждого скрытого кадра. Сигналы теперь отмечаются и в миндалевидном теле, и — частично — в переднепоясном отделе коры мозга вашего шефа… Его организм готовится к бурной реакции. На просмотре фильма вы, по-видимому, почувствовали именно это: внезапное желание сбежать, возможно — остановить проекцию.

Разноцветные вспышки на объемной карте мозга Кашмарека начались задолго до сцены с быком. Вспыхивало повсюду. Но минуло несколько секунд — и все успокоилось. Беккер помахал своими записями:

— Ровно в одиннадцать минут три секунды у него стартовала и через минуту закончилась реакция, сопутствующая кадрам с изображением жестокого насилия. А ведь в этой части фильма нет ни единого скрытого кадра, ни одного — типа тех, которых так много рассеяно по оригинальной ленте. Ни тебе голой женщины, ни изрезанной… Ничего.

— В чем же тогда дело?

— Дело в запутанном способе, которым скрытые изображения включаются в ткань фильма с помощью игры контрастов, света, двойного экспонирования. Думаю, что так называемый двадцать пятый кадр, равно как и белый кружок вверху справа, всего лишь ложная цель, как говорят военные. Явное, которое позволяет скрыть тайное. Настоящее тайное сообщение. Глаз бессознательно притягивается к этому смущающему его знаку, и это мешает зрителю сконцентрироваться на других частях изображения, лишает его возможности уловить, в чем тут хитрость. Постановщик принял меры для того, чтобы обмануть даже самых наблюдательных.

Люси уже не могла усидеть на месте. Фильм засасывал ее, овладевал ею.

— Покажите мне эти скрытые изображения.

— Давайте подождем, пока к нам присоединится майор.

Беккер отвернулся к другому экрану, а Люси не удержалась, еще раз посмотрела сцену с быком, и, когда она увидела — особенно на крупном плане — пустой, холодный, безразличный ко всему взгляд девочки, взгляд античной статуи, а не ребенка, по коже у нее побежали мурашки.

Несколько минут спустя появился Кашмарек — белый, как корпус сканера.

— Какой странный фильм, — только и смог выговорить он. Потрясенный, находящийся под воздействием чего-то, чего и сам не мог понять, майор, похоже, искал слова, чтобы объяснить свое необычное состояние. Искал, но не находил.

Беккер коротко пересказал ему то, о чем говорил с Люси, и застучал по клавиатуре, вызывая программу редактирования видеоизображений. Вызвал, загрузил в нее оцифрованный фильм, прокрутил его до точки «одиннадцать минут три секунды», замедлил. На мониторе один за другим встали рядом почти одинаковые планы — как на пленке, если смотреть ее под лампочкой. Ученый подвел курсор к первому из них, обозначил участок внизу слева.

— Это происходит всякий раз в той части кадра, где контраст слабый. В тумане, на черном небе, в очень темных зонах, то и дело возникающих в этой ленте. Зрительные обманки — именно их наш ловкач-режиссер и использует для того, чтобы заговорить на своем секретном языке.

Он продолжал орудовать курсором, иллюстрируя изображения на экране:

— Если вы посмотрите на этот кадр, как он есть, что вы увидите? Девочку. Она сидит на траве и гладит кошку. А вокруг — этот самый туман, эти самые большие темные плоскости. С обеих сторон и на месте неба. Если вы не знаете, что тут можно обнаружить еще кое-какие изображения, вы пройдете мимо. Как и случилось с Клодом, который сосредоточился только на добавленных кадрах, совершенно отличных от той картинки, какая присутствует в видимой зрителю части фильма.

Люси, нахмурившись, вгляделась в монитор.

— Теперь, когда я смотрю более внимательно, мне кажется, что тут есть… что тут можно различить в тумане лица… тут и во всех темных зонах вокруг девочки тоже.

— Лица, да. Много детских лиц.

Странная сцена. Едва заметные лица обступали девочку со всех сторон, как злонамеренные суккубы. Чем больше глаза Люси привыкали к темному «фону» кадра, тем больше деталей она видела. Маленькие ножки в мягких башмачках, одинаковая, напоминающая больничные пижамы одежда на всех, гладкий пол — вроде линолеума. Медленно вырисовывался параллельный мир. Настоящий или внушенный ей? Люси подумала: а не оптическая ли это иллюзия? Ну, например, так бывает, когда тебя просят в течение минуты смотреть на вазу, и к концу ты начинаешь различать изображение пары, занимающейся любовью…

Беккер тем временем выбрал в меню две опции: «контраст» и «яркость» — открыл настройки параметров этих опций.

— Представьте себе, что сейчас пятьдесят пятый год, мы с вами находимся в просмотровом зале киностудии и надеваем на объектив проектора некий фильтр, способный усиливать контраст, потом таким же образом прибавляем яркости, то есть освещенности кадра… Сейчас я добьюсь аналогичных результатов на экране компьютера, меняя настройки так, как уже делал раньше. А теперь смотрите…

Он повозился с настройками, и изображение изменилось: невидимое раньше вышло на первый план, видимое утонуло в светящейся белизне.

— Из-за того, что я увеличил яркость, основное изображение — девочка, ласкающая кошку, — стало пересвеченным, выбелилось. Зато все, что было расположено в темных углах, было вначале недоэкспонировано, оказалось хорошо различимым.

Смесь из двух изображений производила удивительное впечатление, но на этот раз они ясно видели детей, стоящих вокруг сбившихся в кучку кроликов.

Люси с трудом проглотила слюну. Там, на экране, были дети и кролики! А канадец по телефону сказал, что именно с детей и кроликов все началось.

Кашмарек потер лоб.

— Поразительно. А как же он сделал такую штуку?

— Мне трудно объяснить вам технологию в подробностях, но думаю, в основном он играл с двойной экспозицией, используя кроме того каше перед объективом камеры. Главное свойство пленки — независимо от того, будут на ней снимать фотоаппаратом или кинокамерой, — светочувствительность. Которая не может никуда деться, пока вы отснятое изображение не проявите и не закрепите в темной комнате. Иными словами, на одной и той же пленке можно снять несколько фильмов, всякий раз просто перематывая ее в камере на начало. Если бы так сделали вы, получилась бы в конечном счете дикая мешанина, в которой ничего не разобрать, но хорошая техника, умение работать с кадром, со светом, с планом плюс, конечно, известное мастерство помогают добиться замечательных эффектов. Клод Пуанье обожал Мельеса. Он рассказывал, что этот режиссер — ради того чтобы получить какие-то спецэффекты, — накладывал порой одно на другое девять изображений. Ювелирная работа, но ведь итог — волшебство. Так вот, у меня нет ни малейшего сомнения в том, что этот фильм слеплен из того же теста и что по мастерству ваш постановщик — вполне на уровне Мельеса!

Люси изучала детские лица на экране. Девочки семи-восьми лет, лица суровые, губы поджаты. Ни одна не смеется, даже не улыбается, наоборот, черты искажены страхом. Чего они все боятся?

Сердце ее забилось сильнее. Она показала пальцем на экран:

— Посмотрите на эту девочку — чуть впереди. Похоже, та, что качалась на качелях?

— Та самая и есть.

Комната, в которой находились дети, казалась тесной, окон в ней не было.

Беккер вздохнул, потеребил губу.

— Думаю, режиссер вовсе не собирался упрятать в фильме отдельные странные кадры, по-моему, он хотел спрятать целый фильм, другой, совершенно другой и совершенно бредовый. Чудовищный.

— Фильм в фильме? Фильм, о котором никто даже и не догадывается?

— Да. Поток изображений, нацеленный прямо в мозг, избегающий малейшей цензуры со стороны сознания. Фильм, который ты смотришь, не имея возможности отвернуться. Вглядитесь-ка теперь как следует.

Он медленно-медленно прокрутил перед их глазами пятьдесят последовательных кадров, которые в действительности составляли одну секунду фильма.

— Вторая экспозиция появляется только в каждом десятом кадре. То есть на секунду проекции выпадает пять наложенных, точнее, подложенных изображений с интервалом между ними в две десятых секунды. Этого, учитывая общее количество кадров на данном отрезке пленки, слишком мало, чтобы глаз что бы то ни было распознал, но почти достаточно, чтобы создать ощущение движения. Движения, которое впечатывается, повторяю, прямо в мозг… Второй фильм мы смотрим мозгом, не глазами.

Люси попыталась понять. Вероятно, этим и оправдывается необычная скорость съемки: пятьдесят кадров в секунду? Автор фильма хотел разместить в нем как можно больше скрытых изображений, не различимых глазом.

— А теперь представьте себе еще одну вещь, — продолжал между тем Беккер. — Итак, у нас с вами есть кинопроектор, снабженный устройствами, обеспечивающими повышенный контраст и повышенную яркость, что, собственно, и позволяет видеть эти невидимые объекты…

Щелкнув мышкой, он открыл настройки, изменил какие-то параметры проекции.

— …и вот вдобавок к этому я еще и переключил обтюратор проектора на скорость пять кадров в секунду — это вполне можно было сделать в большинстве старых машин, — а скорость, с какой двигается пленка, оставил прежней: пятьдесят кадров в секунду. В этом случае на экране будут появляться только те кадры, которые нас и интересуют, другие обтюратор попросту перекроет.

Беккер встал и выключил лампы под потолком. Мерцающие экраны с кружащимися на них срезами мозга остались единственными источниками света в помещении.

— В фильме, который мы сейчас увидим, изображение будет дергаться, потому что для иллюзии движения нужна скорость по крайней мере десять-двенадцать кадров в секунду, пять — это слишком мало для плавности. Тем не менее этих пяти достаточно, чтобы… — голос его звучал монотонно, — чтобы понять. Думаю, этот тип разобрался в свойствах мозга куда раньше, чем весь научный мир.

Нейромаркетолог накрыл мышку ладонью и, отвернувшись от монитора, посмотрел собеседникам в глаза. Вид у него был очень серьезный.

— Очень вас прошу, если вы когда-нибудь поймете смысл всего, что сейчас увидите, не забудьте сказать мне об этом. Я не хочу, чтобы эти кадры застряли у меня в голове необъясненными до конца моих дней.

Фильм начался.

Мотор! Поехали…

24

Когда один из трех тысяч муэдзинов Каира призвал правоверных на утреннюю молитву, Шарко сделал попытку проснуться. В общем-то и проснулся, но — с трудом. Мощный и таинственный голос, казалось, нисходил с небес — как непреложная истина. Комиссар вспомнил виденные им накануне на улицах города динамики. Солнце из-за горизонта еще не вышло, но вся египетская столица уже дрожала от волнения, внимая урокам Корана.

Парижанин прогнулся назад — в спине постреливало. Доктор как-то сказал, что, возможно, пара позвонков осела… старею, что поделаешь, и в моем почтенном возрасте дрыхнуть, сложившись пополам, в ванне уже непозволительно… А эти москиты… кожа чешется так, что хочется взять нож и соскрести ее всю целиком. Шарко вымазал на себя толстым слоем чуть не целый тюбик противозудного крема и вздохнул с облегчением.

Потом он проглотил таблетку зипрексы — хотя, конечно, какой может быть эффект от зипрексы при такой жаре и таких стрессах, потом стал укладывать вещи. Вылет в Париж около пяти часов вечера. Не успел приехать, уже улетать. Но ему не терпится вернуться к парижской прохладе — а как еще скажешь, если там всего каких-то двадцать восемь или двадцать девять градусов!

Он купил на углу бобовых лепешек, подозвал первое попавшееся на глаза такси, сел рядом с водителем и велел ехать к крепости Саладина.

Спустя четверть часа машина доставила его к построенной на возвышенности над городом и весьма впечатляющей цитадели. На горизонте прорезались первые солнечные лучи, освещая равнину вокруг Гелиополя, а позади — склоны горы Мокаттам, у подножия которой расположился мифический Город мертвых. Шарко приканчивал последнюю лепешку и всматривался в окрестности. Он любовался тем, как надгробия трех династий калифов и султанов, которые управляли Египтом больше тысячи лет, нежились в красках рассвета: алой, желтой, голубой… Он разглядывал погруженный в это дивное многоцветье гигантский некрополь, где сейчас поселились бедняки… Он сидел у одного из минаретов — сверху все было так хорошо видно — и думал о том, до какой степени череда лет изменила Египет: с одной стороны — величественное, безупречное прошлое с его фараонами, мечетями, медресе, с другой — далеко не такое блестящее будущее слишком быстро растущего в нищете и хаосе населения…

Внезапно метрах в двадцати от него, на краю узкой дороги, остановилась машина. Из машины вышел Атеф, открыл багажник своего внедорожника, пожал руку подошедшему Шарко.

— За вами никто не следил?

— А вы как думаете?

Египтянин был одет словно участник какой-нибудь экспедиции: просторная рубашка цвета хаки, защитной же окраски брюки с большими карманами спереди, грубые туристские ботинки. Зато сегодняшняя одежда Шарко целиком подошла бы туристу: бермуды, легкие туфли, светло-бежевая сорочка с коротким рукавом.

— Я раздобыл информацию, — сказал Атеф. — Сейчас отправимся в квартал тряпичников. Там есть больница — называется центр «Салам».

— Больница?

— Ну да. Вы же искали нечто общее для всех жертв. Так вот это общее и есть больница. Все три девушки посещали городские больницы почти в одно и то же время. В год, предшествовавший их смерти, тысяча девятьсот девяносто третий. А одна из них, Бусайна Абдеррахман, именно этот центр.

— За какой же надобностью посещали?

— Дяде ничего об этом неизвестно, Махмуд не посвятил его в подробности. Но мы скоро узнаем сами.

Предчувствие не обмануло Шарко: убийца имел отношение к медицине. Пила патологоанатома, умение вылущивать глазные яблоки, мощное обезболивающее, обнаруженное в крови убитых девушек… А теперь еще и больницы. След проясняется.

Араб достал из багажника домкрат, протер его тряпкой.

— Только нам пока не сдвинуться с места — я, тормозя, продырявил шину у левого переднего колеса. Вообще-то с японскими машинами никогда такого не случается, но что поделаешь, починю быстренько — и поедем.

Шарко сделал несколько шагов — хотел посмотреть, велика ли дыра в шине.

Ему показалось, что череп его разлетелся на тысячи осколков.

Точный удар уложил его ничком на землю.

Он был оглушен, но попробовал подняться — тщетно: не прошло и десяти секунд, как его руки оказались заломлены за спину и послышался звук разрываемой клейкой ленты, которой Атеф их обматывал. Потом египтянин засунул тряпку ему в рот и рот тоже заклеил скотчем, потом вытащил у него из кармана мобильник и стал заталкивать пленника в багажник своей машины. Прежде чем стальная стена окончательно отрезала парижанина от света, он успел услышать:

— Скоро встретишься с моим братом, сукин сын!

И автомобиль тронулся с места.

Шарко сразу понял, что его везут на смерть.

25

Люси всю ночь глаз не сомкнула. Ну а как было заснуть, если из головы не выходили все эти ужасы, которых она насмотрелась в диагностическом отделе? Кто бы спал спокойно после такого жуткого потока тьмы? Свернувшись в клубочек в углу больничной палаты, она раз за разом прогоняла на мониторе ноутбука фильм, десятилетия пролежавший упрятанным за видимое изображение.

Фильм, который Беккер записал ей на DVD.

Фильм в фильме, записанный с нужными параметрами контраста, яркости и скорости.

Фильм о детях и кроликах.

Дети. Господи ты боже мой…

Она снова кликнула мышкой в надежде увидеть то, что таится и за этими кадрами, понять происходившее тогда — в далекие забытые годы.

Кадры следовали один за другим со скоростью пять в секунду, скачками, между кадрами — никакой информации, тем не менее казалось, что почти есть движение, что есть непрерывность действия, и ощущение это — на грани сознания — было явственным. После нескольких просмотров взгляд Люси привык сосредоточиваться только на интересовавшей ее сцене, и она уже не обращала внимания на прежде видимое изображение, пересвеченное, лишнее здесь. Теперь она видела один-единственный фильм: тайный, скрытый от глаз.

Дети — двенадцать девочек — стояли, притиснувшись одна к другой и прижав руки к груди. Все в одинаковых белых пижамах, широковатых для их хрупких фигурок. Глаза девочек вращались в орбитах, на лицах застыл страх — липкий, вязкий, густой. Как будто над ними нависла огромная черная туча, нафаршированная чудовищами.

Не на всех лицах — почти на всех… Потому что застывшее лицо девочки с качелей страха не выражало. Оно вообще ничего, кроме ледяного холода, не выражало, и в глазах ее была такая же пустота, как тогда, когда она стояла перед замершим быком. Девочка находилась чуть впереди группы, словно вожак, и не двигалась.

Тридцать или сорок кроликов, вернее — крольчат, еще не совсем выросших, дрожали в углу. Уши прижаты, шерсть взъерошена, усики шевелятся. Скорее всего, оператор снимал из противоположного угла комнаты, с расстояния в пять или шесть метров, поэтому в кадр попадали одновременно и дети, и животные.

Вдруг девочка с качелей посмотрела налево — наверняка на что-то зрителю невидное. То же таинственное присутствие, что чувствовалось повсюду, кто-то, скрываясь за границами поля зрения, как будто руководил всем, что происходило на виду.

«Кто ты? — думала Люси. — Почему ты прячешься? Тебе необходимо видеть все, оставаясь невидимым…»

Внезапно губы девочки разомкнулись, обнажились зубы, лицо сморщилось, и Люси показалось, будто перед ней предстало одно из воплощений абсолютного зла. Ощущение было жутким. Девочка — как охотник — принялась гоняться за разбегавшимися во все стороны кроликами, поймала одного из них, резким жестом схватила за шкирку и — оторвала ему голову. Рот ее при этом открылся в беззвучном крике.

Кровь брызнула ей прямо в лицо.

Девочка бросила обезглавленное животное и устремилась за следующим, по-прежнему крича. Или рыча? У Люси сами собой сжались кулаки. Даже при том, что фильм немой, догадаться, насколько громко и злобно этот ребенок орет, было несложно.

Легко было представить себе и ту какофонию, какая сопровождала все, что происходило после первого убийства. Сначала насмерть перепуганные кролики попытались укрыться за ногами девочек, а те еще сильнее прижимались друг к другу, все как одна уставившись туда, куда прежде смотрела девочка с качелей. В угол, где — Люси была в этом совершенно уверена — стоял руководитель действа. Тот, которого оператор взял себе за обычай не показывать. Тот, кто организовал все это безобразие. Наставник. Гуру. Чудовище.

Черты детей исказились еще сильнее, девочки сгорбились, им было уже не просто страшно: ужас пригибал их к земле. И вдруг одна вышла из ряда, побежала за ближайшим к ней кроликом, поймала его за уши, раскачала и с размаху швырнула в стену. Удар. Смерть.

Дальнейшее бросало вызов всему, что только могло изобрести человеческое сознание.

Самое меньшее, что об этом можно было сказать: бойня, массовое убийство, безумие.

Девочки, одна за другой, хватали кроликов и приканчивали их разными способами. Немые вопли, струи и брызги крови, летящие тельца животных, удары об стену, кролики обезглавленные, растоптанные, удушенные… Безграничное варварство, безграничный кошмар. Изображение прыгало, камера металась, оператор, кажется, перестал понимать, куда направить объектив. Он пытался поймать в кадр лица девочек, их руки, он менял фокус от крупного плана до общего и обратно, от этой сцены кружилась голова…

Меньше чем за минуту было уничтожено десятка четыре кроликов. Лица девочек и их пижамы запятнала кровь. Дети — кто в полный рост, кто на четвереньках, кто присев на корточки — тяжело дышали. Теперь это уже не была группа, все стали по отдельности. Дикие жестокие лица, глаза обращены к вырванным потрохам и крови несчастных животных.

Фильм кончился. Черный экран компьютера.

Люси с тяжелым вздохом захлопнула крышку ноутбука. Посмотрела на свои ладони, на подрагивающие пальцы. Дрожь никак не унималась — неконтролируемая дрожь, начавшаяся накануне. Она почувствовала, что сейчас, сию же минуту ей надо потрогать свою девочку, ощутить ее, убедиться, что она здесь. Чисто физиологическая потребность в контакте с ребенком. Пижама была уже на ней, и она кинулась к кровати, легла рядом со спящей дочкой, обняла ее, ласково погладила по головке. «Какая она сладкая, моя девочка, просто до слез…» В последние годы Люси не часто доводилось заплакать. Во время депрессии столько ревешь, что чудится, будто все твои запасы воды и соли истощились и ты больше уже никогда не прольешь ни одной слезинки. Но сейчас она чувствовала, что кран готов открыться снова и ее может унести хлынувшим оттуда потоком. Душевное равновесие у полицейских неустойчиво, оно, по сути, очень хрупкое. Оно — как ореховая скорлупка, которая постепенно, под ударами погонь, облав и мест преступлений, растрескивается, растрескивается, растрескивается…

Ей вдруг очень захотелось сию минуту позвонить Шарко, желание было просто непреодолимым. Она встала и набрала на мобильнике номер, который удалось раздобыть через начальство. Ей необходимо было с кем-то поговорить об этом деле. Выплеснуть все кому-то, способному понять, способному выслушать, кому-то, с кем они на одной волне. По крайней мере, она на это надеялась. К огромному ее разочарованию, включился автоответчик. Она перевела дух и сказала в трубку:

— У телефона Энебель. Есть кое-что новое насчет фильма, и мне бы хотелось поделиться этим с вами. Как вы там, в Египте? Позвоните мне в любое время.

Она отключила мобильник, легла на спину, закрыла глаза. Фильм преследовал ее, кадры огнем горели в мозгу. Кашмареку тоже пришлось несладко, когда они ехали назад, это очень чувствовалось. Вроде бы после просмотра им следовало обсудить фильм и все, с ним связанное, а они оба молчали, уставившись на серое шоссе, теряясь в собственных мыслях. Майор проронил только:

— Завтра поговорим, Люси, хорошо?

Хорошо, поговорим завтра. Но вот оно — завтра.

Наступило. Ночь без сна, населенная монстрами.

Жюльетта вдруг зашевелилась, прижалась к материнской груди:

— Мама…

— Все хорошо, мой зайчик, все хорошо. Спи, солнышко, еще рано просыпаться.

Сонный голосок, полный нежности:

— Ты никуда не уйдешь?

— Конечно нет. Я всегда с тобой.

— Мам, я кушать хочу…

Люси просияла:

— Ты голодная? Боже, какое счастье! Это гениально! Хочешь, я…

Но малышка уже опять заснула. Люси вздохнула с облегчением: может быть, это знак, может, это свет в конце туннеля? Хоть что-то благополучно закончилось.

Дети, думала она, возвращаясь мыслями ко вчерашнему дню. Дети чуть постарше Жюльетты. Какое чудовище сумело вынудить их так себя вести? Делать то, что они делали? Что за механизм надо было включить в этих девочках, чтобы они стали такими жестокими? Люси снова увидела безликую комнату с ее стерильной атмосферой, белые пижамки… Что это? Детская больница? Может быть, эти девочки страдали каким-то тяжелым заболеванием? Серьезным психическим расстройством? А тот человек, который оставался за кадром? Он врач? Исследователь?

Врач, кинематографист. Гнусная парочка действовала пятьдесят пять лет назад. И сейчас они, возможно, вернулись в виде призраков…

Вопросы без ответов безостановочно вертелись у нее в голове, а стоило закрыть глаза — она видела какие-то беспорядочные вспышки. Между тем стекло и бетон больничного здания уже начинали расцвечиваться красками утренней зари.

Кто и с какой целью создал этот фильм-извращение?

Что довелось вытерпеть несчастным девчушкам, оставшимся безымянными в хитро упрятанных кадрах?

Если бы поблизости нашелся большой подвал, Люси забралась бы в самый дальний, самый темный его угол, она села бы там, прижав коленки к груди, и думала, думала, думала… Она попробовала бы представить себе лицо убийцы, облечь в плоть смутно угадывающуюся фигуру. Ей нравилось чувствовать зверя, на которого она охотится, вынюхивать на улицах, на которых он побывал, его следы. Вообще-то она довольно сильна в этой игре — Кашмарек может подтвердить. Если бы Беккер подверг сканированию ее собственный мозг, он наверняка обнаружил бы там зоны, которые не должны вспыхивать ни у одного человека, оказавшегося свидетелем насилия: зону удовольствия и зону, которую можно было бы определить как «за что боролась, на то и напоролась». Хотя конечно же она не испытывает ни малейшего удовольствия, наоборот, каждое новое расследование вызывает у нее желание блевать. Блевать, пока не умрет, от одного вида ужасов, которые способен совершить человек. Просто есть такой невидимый крючок, который она заглатывает, и крючок этот разрывает ей горло и внутренности, и избавиться от него невозможно, и не попасться при каждой новой охоте — тоже.

А на этот раз речь не об изящной удочке для ловли форели, крючок на конце которой способен лишь пощекотать.

Нет, на этот раз леска куда толще и крючок грубее.

Идеальные, если речь об охоте на акул.

26

Они ехали, наверное, с полчаса, потом машину начало потряхивать, движение вокруг затихло, стал слышен только скрип песка под колесами. Потом у Франка появилось ощущение, что снаружи наступает конец света, и чем дальше, тем оно делалось сильнее: за железными стенами автомобиля бушевал ветер, с гулом, напоминавшим колокольный звон, лил какой-то хрусткий дождь…

Песчаная буря.

Атеф везет его в пустыню.

Комиссар перепробовал все способы освободиться, но тщетно — запястья были слишком прочно скреплены несколькими слоями скотча. Из-за мерзкой тряпки, засунутой в рот чуть ли не до горла, его тошнило, несколько раз почти до рвоты. Прямо у него под носом плескалось в канистре горючее.

Значит, он вот-вот подохнет. Как собака. Но каким именно образом его убьют? Обольют голову бензином, и он сгорит, как сгорел брат его похитителя? Шарко было страшно, он боялся страданий перед уходом за черту. Он мог вынести многое, и смерть входила в правила игры, но не смерть в страданиях. Сегодня широкая ладонь тьмы накроет его, как крышка саркофага.

Соединиться с Сюзанной и Элоизой худшим из всех возможных путей.

Машина остановилась. Шарко увидел серый свет, и сразу же в багажник, хлестнув его по лицу, ворвались килограммы песка. Ветер выл. Атеф, прикрыв лицо одеждой, потянул пленника за руки, и тому, едва его вытащили из убежища, показалось, будто по щекам, по лбу, по глазам прохаживаются бичом. Минуты две они двигались прямо. Сквозь туман из пыли и песка парижанин различил впереди руины, развалины каменного строения с развороченной ветрами и эрозией крышей. Давным-давно заброшенное жилище.

Самое безвестное и жалкое место в мире. Его могила.

Внутри Атеф отпустил его, и он, кашляя в тряпку, по-прежнему затыкавшую ему рот, рухнул.

Песчаным дождем ударило прямо в лицо. Песок проникал даже за шиворот. Атеф ругался по-арабски.

Когда очередной порыв ветра утих, египтянин сорвал с Шарко рубашку и несколько раз обмотал его туловище вместе со спинкой металлического стула клейкой лентой: так преступники обычно и поступают. Шарко тяжело дышал через нос, от жажды слиплись все внутренности. Атеф вытащил кляп из его рта, и полицейский стал отхаркиваться — долго, до тех пор пока не показалась ниточка желчи.

— Почему?

Атеф ударил его кулаком в нос. Ненависть исказила черты араба.

— Потому что меня об этом попросили. Потому что мне за это платят по-царски.

Он достал из кармана мобильник Шарко.

— А тебе тут, оказывается, звонили.

Он прослушал оставленное на автоответчике сообщение и тут же отсоединился.

— Женщина из твоей страны. Голос красивый… Ты ее трахаешь? Ну и как, хороша она, сукин ты сын?

Атеф расхохотался, открыл список исходящих звонков и изучил его.

— Сам ты со вчерашнего дня никому не звонил, это хорошо, ты человек слова, это редкость у вас, европейцев. И для твоего сведения: мой дядя уже десять лет как умер.

Мучитель исчез в соседнем помещении. Вокруг развалин по-прежнему свирепствовала буря, шкура пустыни то собиралась в складки при новых порывах ветра, то разглаживалась, когда ветер чуть успокаивался. Оконные рамы были разбиты, пол усыпан осколками черепицы, железные балки, подобно кинжалам, протыкали стены. От скотча, намотанного на запястья, жгло кожу.

Вернулся египтянин с целым набором орудий: аккумуляторная батарея, зажимы-крокодилы со шнурами, ножи с загнутыми кончиками… Канистра с бензином тоже оказалась тут. Стало окончательно ясно, что Шарко приговорен. Он попытался вырваться и получил удар кулаком в живот. Медленно разогнулся. Из носа текла кровь.

— Ты сам… это ты убил брата…

— Он не мог смириться с моей гомосексуальностью. Из-за него я просидел четверо суток в вонючей камере Каср-эль-Нила. А там, в этой тюрьме, есть любимая забава: привязывают тебя за лодыжки к поперечной палке, и бьют хлыстом по подошвам, и засовывают тебе в зад полицейскую дубинку.

Араб вынул из небольшого мешка диктофон и фляжку с водой. Отпил.

— Да, я сам им занялся. Надо было остановить его расследование. Оказалось, проще простого.

— Кто отдает приказы?

— Ты бы все равно не поверил, если бы я тебе ответил, что ничего не знаю. Ладно, не важно. Они, эти люди, подарили мне жизнь, позволили стать уважаемым человеком. А теперь ты расскажешь, а я запишу на пленку все, что известно французской полиции об этом деле. Будешь отвечать на мои вопросы, иначе разрежу тебя на кусочки.

Египтянин вытер рукой рот, глаза у него были безумные. Песчинки летали по комнате, шурша, сползали по стенам. Атеф снова выругался по-арабски, присоединил к батарее торчавшие из крокодилов провода, из «челюстей» с треском посыпались искры. Не сказав ни слова, араб поднес зажим к груди Шарко.

К вою песчаной бури присоединился вопль.

Атеф нажал на кнопку диктофона. Эта сволочь явно развлекалась.

— Давай-ка рассказывай о вырытых телах. Есть возможность идентифицировать трупы?

В глазах полицейского показались слезы.

— Пошел ты… куда подальше! Можешь меня прикончить… Мне наплевать…

Араб взял канистру, в которой заплескалось горючее.

— Я тебя малость подпалю, потом поиграю ножичком, потом выброшу тебя в пустыню — еще живого. За несколько часов тебя так обглодают гиены и грифы, что даже если б тебя нашли, то все равно не опознали бы. Но не найдут. Никогда.

Он ударил парижанина канистрой в лицо.

Хруст, струйка крови.

— Они хотят слышать твои показания, понял? Мне надо им доказать, что я выполнил свою работу, что заслуживаю их доверия. Если б ты не был таким упертым, ничего такого не случилось бы. Но ты, ты — как мой брат, ты шел бы до конца. Еще порыскав там и сям, порасспрашивав нужных людей, ты бы и сам в конце концов допер до больниц.

Стрелка вольтметра на батарее за десятую долю секунды резко скакнула вправо. Шарко, сжав зубы, изогнулся. На лбу у него набухла синяя вена, внутренности, казалось, стремились вырваться наружу. Когда электрическая буря миновала, комиссар понял, что голова его склоняется набок. Араб затрещиной привел его в чувство.

— Что ты знаешь о синдроме Е?

Комиссар, почти теряя сознание, приподнял подбородок. Нестерпимая боль пронизывала его тело при каждом движении.

— Больше, чем… чем ты можешь себе представить!

Еще одна затрещина. Комиссар уставился в глубину комнаты — и обнаружил там Эжени. Девочка сидела по-турецки в углу, играла с песком, пропуская его сквозь пальцы, но смотрела в сторону Шарко весьма сурово:

— Могу я узнать, что мы тут делаем, Франк?

Шарко плохо видел, слезы застилали глаза.

Пересохшие губы чуть раздвинулись в подобии печальной улыбки. Из ноздрей и десен начала идти кровь.

— Ты и впрямь думаешь, что у меня был выбор?

Атеф нахмурил брови. Подошел к пленнику поближе, пригрозил крокодилами.

— О чем это ты?

Эжени встала, взгляд ее стал гневным.

— Выбор есть всегда.

— Только не тогда, когда руки связаны за спиной.

Глазные яблоки Шарко катались в орбитах, отслеживая перемещения девочки. Атеф чуть отступил и обернулся назад. Шарко, воспользовавшись этим, напрягся и — вместе с тяжелым стулом, к которому был привязан, — сделал рывок, выставив тараном голову. Атефу он попал прямо в живот. От удара араб отлетел назад, и, когда он врезался в стену, послышалось что-то вроде вдоха: стальная труба пропорола ему грудную клетку слева. Тело его обвисло, но он был жив, лицо исказила боль, но он не издал ни единого звука, он взялся руками за трубу, но сделать хоть что-то еще уже не смог. Изо рта египтянина потянулась струйка крови. Наверняка дыра в легком.

Шарко, обессилев, повалился на бок, спина у него разламывалась. Эжени подошла к Атефу, с гримасой отвращения оглядела его:

— Вот она, твоя жизнь. Всегда так. Смерть, страх, страдания… Мне еще и десяти лет не исполнилось, друг мой Франк, а полюбуйся сам, что за зрелище ты мне уже который год показываешь. Это омерзительно.

Все еще в той же странной позе Шарко дополз до ножа, схватил его.

— Я никогда тебя не удерживал. Я никогда не вынуждал тебя следовать за собой. И не спорь!

Ему удалось-таки освободиться от пут. Он встал, выпрямился, глотнул воды из Атефовой фляжки, не смог оторваться и пил до тех пор, пока не утолил жажду. Вода лилась по подбородку, капала на измученное тело, стекала на грудь, на сожженные пучки волос. Пахло паленой шерстью. Вытерев обрывком тряпки нос, он подошел к египтянину. Тот еще дышал. Шарко обшарил карманы своего палача. Документы, бумажник, зажигалка. Достал ключи от машины, свой мобильник, потом вывернул на голову Атефа все содержимое канистры. Арабу хватило сил вытаращить глаза.

Шарко взглянул на вернувшуюся в угол Эжени.

— Ты не обязана на это смотреть.

— Я на тебя хочу смотреть, на тебя! Видеть, какими ужасами тебе приходится заниматься, чтобы выжить.

— Ты хоть можешь понять, что он того заслуживает?

Шарко сжал зубы. Он колебался. Но несколько секунд спустя посмотрел прямо в глаза египтянину, вложив во взгляд всю ярость, какая в нем скопилась, приблизился к нему почти вплотную и сказал:

— Я всю свою жизнь гонялся за таким дерьмом, как ты. Если бы мог, я бы всех вас поубивал, одного за другим. Вырвал бы вас из себя с корнем.

Потом покрутил колесико зажигалки и добавил:

— Спасибо за след — я про больницы. А это — за твоего брата, сволочь!

Он стоял не шевелясь. Он хотел, чтобы араб ушел в ад, глядя ему в лицо. Он улыбнулся, когда тот, скрючившись, испустил последний вздох, когда смуглая кожа стала потрескивать. И после этого, даже не вспомнив про Эжени, бросился бежать. Пейзаж был апокалипсический. Вокруг пустыня, видимость не больше десяти метров. Черный дым мешался с вихрями песка. Наконец перед ним оказалась машина, и он укрылся внутри. Ему пришлось просидеть в ней минут тридцать, дожидаясь конца бури, которая откатывалась к западу, как гигантский асфальтовый каток. Обыск машины не дал ровно ничего: ни единого источника информации, даже мобильника, только авторучка и клейкие бумажки для заметок. Этот жареный боров был осторожен. А на автоответчике его собственного телефона действительно записано сообщение. Конечно же это Энебель. Ладно, он позвонит ей, когда вернется в Париж.

Машина Атефа была оснащена навигатором, оказалось, что у прибора есть переключатель на английский. Полицейский попробовал назначить конечным пунктом «центр Каира». И — словно во сне или галлюцинации — навигатор, подумав, выдал ему направление! Добрых пятнадцать километров, и десять из них — по обжигающему песку пустыни. Долго придется ждать Абд эль-Аалю, пока его найдут!

Шарко посмотрел на руки — не дрожат. Только что он подпалил человека — подпалил хладнокровно, не чувствуя даже отвращения — только опасную ненависть. Не верилось, что после всего он еще способен на такое, но внутри него еще жил мрак, жила тьма. Видимо, от подобного никогда уже не избавишься.

Прежде чем тронуться с места, Шарко аккуратно списал с навигатора координаты места, где сейчас находился, сомневаясь, впрочем, что ему когда-нибудь понадобится вернуться сюда…

Довольно скоро перед ним обозначились первые отроги Мокаттама, крепость Саладина. Оказавшись в городе, он выбросил навигатор в окно и припарковал машину в пустынном уголке поблизости от Города мертвых. Дверцы оставил открытыми. Учитывая местоположение квартала и число торговцев запчастями автомобилей на квадратный метр, можно было не сомневаться, что не пройдет и часа, как машину Атефа растащат по кускам.

Ему повезло. Во Франции трудно было бы остаться безнаказанным, совершив такое: там техника, там полицейские отряды из кожи вон лезут, добиваясь истины, — но здесь… Жара, пустыня, грифы, а главное — полная некомпетентность органов правопорядка.

Шарко пешком добрался до более широких улиц по ту сторону цитадели. Теперь шум дорожного движения казался ему успокаивающим, вселяющим уверенность. Он махнул рукой, подзывая такси. Шофер посмотрел на него как-то странно и, когда он устроился на заднем сиденье, спросил:

— Все в порядке?

— Все в порядке… Пожалуйста, центр «Салам» в квартале Эзбет-эль-Нахль.

— Точно все в порядке?

— Да.

Комиссар провел по лицу платком, глянул — м-да, платок-то весь в крови и песке… И при каждом движении слышится скрежет, песчинки проникли повсюду, и в башмаки тоже…

Сначала он решил рассказать все Лебрену, потом передумал. Он плохо представлял себе, как заявит во французском посольстве, что убил человека на египетской территории в целях самозащиты. Никто не поверит, тем более что Нуреддин явно за ним шпионил. Признанию не обрадуются, никаких поблажек ждать не стоит: Шарко рискует спровоцировать дипломатический инцидент, попасть в тюрьму. Каирская тюрьма? Нет уж, увольте! Свою порцию пыток он получил сполна! Выбора нет: надо хранить тайну и действовать в одиночку. И стало быть, упустить шанс на получение хоть какой-нибудь информации, порывшись в прошлом Атефа Абд эль-Ааля.

В дороге он попробовал хоть как-то разложить по полочкам запутанную историю.

Почти шестнадцать лет назад убийца, хорошо разбиравшийся в медицине, жесточайшим образом убил трех молоденьких девушек, не оставив ни единой улики, которая привела бы к нему. Дело замяли, но один египетский полицейский, педантичный и преданный своей профессии, занялся им сам, все-таки обнаружил след и отправил телеграмму в Интерпол. Убийца или те, с кем убийца был в контакте, знали об этом. А с кем он был в контакте? С полицейскими? С политиками? С высокопоставленными чиновниками, имевшими доступ к информации такого рода? Кто бы они ни были, они решили избавиться и от самого чересчур рьяного полицейского, и от большей части досье по делу. Для этого они использовали родного брата Махмуда. Здесь ведь можно купить все и всех, а о ненависти между братьями заказчикам тоже было известно… Прошло время. Граваншонское открытие разворошило муравейник, от этого дела протянулась ниточка к египетскому. Шарко вылетел в Каир. Арабы дали ему возможность познакомиться с Атефом, а после их свидания на крыше дома осведомителю приказали порыть чуть глубже и попробовать узнать, что конкретно собирается делать французский полицейский. А потом ему, наверное, дали последнее задание: убрать этого полицейского, если тот сунет свой нос дальше, чем его допустили. Чтобы заманить Шарко и запутать его в своих сетях, Атеф рассказал ему о дяде, после чего назавтра же попытался избавиться от него навеки.

Когда Атеф начал допрашивать комиссара, он упомянул какой-то «синдром Е»… Спросил: «Что ты знаешь о синдроме Е?» Что кроется за странным термином? И каких разоблачений опасаются те, кто стоит за всей этой историей?

Вздохнув, Шарко ощупал свои руки, щеки. Он живой, живой! Да, конечно, мозг иногда дает перебои, но кости еще крепкие, мотор тарахтит вовсю, и, несмотря на жировые валики там и тут, несмотря на ноющую временами спину, он гордился этим телом, которое никогда его не подводило.

Сегодня он снова стал полицейским, работающим на земле.

Только — вне закона.

27

Убийцы Клода Пуанье не смогли обойти локардовский принцип обмена, гласящий: «Нельзя поехать куда-то и вернуться оттуда, войти в помещение и выйти из него, не принеся туда и не оставив там чего-нибудь своего и не взяв с собой чего-нибудь, находившегося прежде в этом месте или в этом помещении». Даже у самого дальновидного преступника неизбежны ошибки, и невидимое обязательно становится явным. В проявочной старика-реставратора полицейским, производившим обыск, удалось найти светлый волосок из брови и следы пото-жировых выделений вокруг окуляра одной из 16-миллиметровых камер — той, которая использовалась для съемки в вечер убийства. Пот, даже испаряясь, оставляет такие следы в виде отшелушившихся чешуек кожи, они становятся видны под косым, под углом 30–45 градусов, светом, а по ним можно определить ДНК. Вряд ли имя убийцы найдется в НАКГО,[15] но, по крайней мере, появится генетический профиль для сравнения его с теми, которые будут получены при будущих задержаниях.

Задержать бы еще кого-нибудь теперь, когда все для этого готово.

Территориальное управление судебной полиции в Лилле. Люси, глаза которой так и норовили закрыться, хоть спички вставляй, допивала третью за утро чашку кофе, черного, без сахара. Она сидела за столом, вокруг которого собрались основные действующие лица группы, ведущей расследование по делу о «смертоносной бобине», как они называли между собой анонимное кино. Только что им прокрутили обе версии фильма: сначала «официальную», потом другую, под условным названием «дети и кролики». Отдельно были показаны двадцать пятые кадры: обнаженная женщина, затем — изуродованная — с громадным черным глазом-раной на животе.

Хорошее настроение, какое обычно бывало у группы, особенно в жаркие летние месяцы, улетучилось как не бывало. Вздохи, перешептывания, мрачный вид. Каждый здесь осознавал, насколько сложное дело им досталось, на каких извращенных преступников придется охотиться на этот раз. Майор Кашмарек подвел итоги:

— У нас есть оцифрованная копия фильма, но убийцы этого не знают, так что прошу вас держать язык за зубами: утечка информации недопустима. Эти типы убили человека ради обладания пленкой, что означает: скрытое ее содержание наверняка может куда-то нас привести. Есть идеи на этот счет?

Все снова зашумели, но никакое из весьма конструктивных замечаний, которыми обменивались члены следственной группы, типа «Это омерзительно!» или «Эти девчонки совершенно ненормальные!», не годилось на роль развязки одной из серий «Коломбо», и Кашмарек снова положил конец болтовне:

— Есть две важные вещи. Во-первых, мы связались с историком кино пятидесятых годов, с которым перезванивался Клод Пуанье, жертва преступления. Сначала этот самый историк не обратил внимания на просьбу старого реставратора, но, когда узнал о его смерти, тут же взялся за работу. Он надеется определить, что за актриса снималась в этом фильме. Скрещиваем пальцы! Но мы и сами сделаем распечатки кадров с женщиной… с актрисой, мне все-таки хочется, чтобы она оказалась актрисой… так вот, мы сделаем распечатки этих кадров и разошлем их во все киноцентры — поди знай, где что может найтись. Во-вторых, сейчас к нам придет бывший эксперт-психоморфолог, сегодня эта ученая дама специализируется на чтении по губам и умеет «разговорить» немые фильмы. Она сможет расшифровать то, что говорит девочка на экране, — все до последнего словечка. Маделен, что у тебя там с «Кодаком» и канадской лабораторией, где проявляли и печатали пленку?

Молодой карьерист со вздохом открыл свой блокнот.

— Ее больше не существует. На ее месте «Макдоналдс». Но я узнал, кто ее прежние владельцы. Правда, сейчас их уже нет в живых.

— Ладно. Морель, поедешь к Шпильману-младшему, привезешь его сюда и попробуешь составить фоторобот парня в армейских ботинках, который к нему приходил. Ты, Кромбе, будешь давить на криминалистов: пусть исследуют ДНК и все остальное как можно скорее, иначе… У нас есть предписание международного судьи о совместном с бельгийцами обыске у Шпильмана в четырнадцать ноль ноль. Кому-то надо быть там. Энебель, ты как?

— Да я уже вроде как приписана к Бельгии, куда деваться… Запрашивали фильмотеку насчет того, от кого туда поступила наша «смертоносная бобина»?

— Запрос послан.

Люси взглянула на Маделена.

— Ты проверил номера телефонов, по которым велись разговоры с канадским анонимом?

— Еще раз повторяю: для того, чтобы получить информацию, я связался с органами безопасности. Ты мне дала проверить два телефонных номера, так? Сообщаю: один из них оказался номером телефона-автомата в центре города, а второй, сотовый, зарегистрирован на несуществующие имя и адрес.

Люси кивнула. Аноним отличается завидной предусмотрительностью.

Опять взял слово майор, который все время их беседы нервно крутил в руках сигарету.

— Завтра утром у меня встреча в Париже с тамошними полицейскими шишками: Пересом из Руана, Леклерком из Центрального управления и комиссаром Шарко, это их аналитик.

Шарко… Люси закусила губу. Он выслушал ее сообщение на автоответчике и не удостоил ее ответным звонком.

— Есть новости из Египта?

— Пока нет. Возможно, этому Шарко не удалось извлечь из своего путешествия никакой новой информации. Но как бы там ни было, завтра, надеюсь, у меня появится что рассказать вам. После встречи с нашей специалисткой, ее зовут Каролина Каффей, разбежимся по делам.

Кашмарек вышел из кабинета и несколько секунд спустя вернулся с особой, при виде которой у всех присутствовавших мужчин загорелись глаза: сорокалетняя блондинка с ногами от ушей и лицом русской куколки. Каролина быстренько оглядела всех, села в кресло, которое, казалось, само распахнуло ей объятия, и открыла блокнот. Жесты у нее были твердые, решительные, жесты человека, привыкшего укрощать толпу. Она коротко — тоном, подходящим для выступления с трибуны, — представилась, сообщив, что работает с военными, таможенниками и полицией, в основном в области антитеррористических операций и переговоров с террористами. Настоящий ас в своей профессии. Люси подумала, что к ней самой никто никогда не относился с таким вниманием. Уровень тестостерона у ребят растет просто на глазах. Да уж, по крайней мере, мужиков пленять эта секс-бомба способна…

Каролина Каффей включила ноутбук, содержимое которого отображалось с помощью эпидиаскопа на большом экране.

— Читать по губам в этом фильме было очень трудно: в Канаде, как и во Франции, существуют разные диалекты, здесь говорят и на литературном языке, и сленгу не чужды. Что касается этой девочки, то она принадлежала, должно быть, к франкофонной общине, потому что говорит на квебекском французском. Или, точнее, на жуале, основанном на городском просторечии региона, центр которого — Монреаль, и аудиально чрезвычайно близком к говору, который можно встретить к северу от Бордо: она растягивает многие гласные звуки и произносит, к примеру, вместо «кролик» — «кро-о-рлик».

Специалистка, подвигав мышкой, нашла начало фильма, и на экране возникла прямая как палка в своем костюме от «Шанель» взрослая актриса. Вот-вот должна была начаться сцена, в которой девушке режут скальпелем глаз, — и тут ее губы зашевелились. Каролина стала переводить, не выключая проекции:

— Она говорит оператору… она говорит ему: «Открой мне дверь в тайну»…

— А она на французском французском или на французском квебекском говорит? — спросила Люси.

Каффей бросила на любопытную безразличный взгляд:

— Мадемуазель?

— Энебель. Люси Энебель.

Ха! Назвала ее «мадемуазель»! Чертовски наблюдательна!

— Трудно сказать, мадемуазель Энебель, потому что это — единственные слова, которые она произнесла, но мне кажется все-таки, что это французский французский. Кажется главным образом из-за того, что на французском канадском она произнесла бы слово «тайна», шире открыв рот.

Люси записала в блокноте: «Взрослая актриса — француженка» и «Девочка на качелях — из Монреаля». В это время Каролина, пустив запись чуть быстрее, дошла до сцены с девочкой на качелях. Внезапная радость на лице ребенка. Изображение скадрировано так, чтобы нельзя было догадаться, что вокруг. Режиссер явно не давал будущему зрителю возможности опознать место съемок. Как только девочка заговорила, специалистка по чтению по губам снова начала переводить:

— Завтра тоже можно будет покачаться на качелях?.. Ты скоро опять ко мне придешь?.. Лидии тоже очень хочется покачаться на качелях… А почему ей нельзя выходить?..

Девочка, окончательно развеселившись, взлетала к небу. Камера разглядывала ее лицо, задерживалась на глазах, оператор, стараясь сделать эпизод более динамичным, играл планами. Было ясно, что между ним и девочкой достаточно близкие отношения, они хорошо знают друг друга. Чем дольше Люси смотрела, тем сильнее ощущала, что это невинное дитя поймало ее в ловушку: у нее устанавливалась какая-то невидимая связь с ребенком и возникало чувство сродни материнской любви. Она изо всех сил старалась помешать этому, уничтожить неуместное и опасное чувство на корню.

Следующая годная для расшифровки сцена. Крупный план губ девочки, которая ест окорок с картошкой за длинным деревянным столом. Каффей заговорила:

— …Я это слышала сама. Столько людей говорит о тебе и о докторе всякие ужасы!.. Я знаю, что они врут, что они говорят это нарочно — чтобы сделать нам хуже. Я их не люблю, я никогда не буду их любить.

Расшифровка происходила в мертвой тишине. Слова, тон, каким озвучивался перевод немого текста, придавали происходящему на экране зловещий оттенок. Чувствовалось, как развивается нечто болезненное, что было заложено в фильм, как надвигается гроза, которая вот-вот разразится. Люси написала слово «доктор» и обвела его кружочком.

Эпизод с девочкой и котятами в траве. Девочка улыбалась во весь рот, нежно гладила обоих котят сразу, а Люси думала о другом фильме, о фильме спрятанном, о том, который идет параллельно и сейчас впечатывается в мозг.

— Как бы мне хотелось, чтобы они остались со мной… Очень-очень жалко… А ты их еще принесешь?.. Сестра Мария Голгофская терпеть не могла кошек… А я их обожаю… Ой да, да, кроликов я тоже ужасно люблю… Сделать им больно? Почему ты так говоришь?.. Нет, никогда, ни за что!

Люси записывала одно предложение за другим, отмечая про себя, что за ирония стоит за этими предложениями. Никогда не сделаю больно кроликам? В то самое время, когда на «нижнем слое» этого самого фильма эта самая девочка вместе с одиннадцатью другими безжалостно убивает этих самых кроликов… Что могло изменить ребенка до такой степени? Она подчеркнула тремя жирными красными чертами «сестра Мария Голгофская». Может быть, ребенка содержали в каком-то монреальском монастыре? Или в католическом учебном заведении? Где, в каком учреждении могли бы сосуществовать религия и медицина?

Следующий эпизод — странный: камера то приближается к малышке, то удаляется, как бы дразня ее, подтрунивая над ней. А девочка сердится. Глаза у нее здесь совсем другие.

— …Оставь меня в покое, я не хочу… Мне грустно из-за Лидии, всем грустно, а ты веселишься… — Ребенок отталкивает от себя камеру. — Убирайся отсюда!

«Что случилось с Лидией?» — записала Люси и обвела имя. Камера в это время вертелась вокруг девочки, и от этого шла кругом голова. Остановка камеры. Следующая сцена. Пастбище.

Каролина Каффей выключила проектор и сглотнула, прежде чем продолжить:

— Больше никакого текста нет — только ужасные крики в сцене с кроликами. Но есть зато кое-какие детали, которые могут вас заинтересовать: когда я внимательно всматривалась в некоторые эпизоды, мне удалось заметить перемены в лице девочки. В ряде кадров у нее не хватает переднего зуба, а кроме того, пусть даже это не очень четко видно, кое-где появляются новые веснушки. Волосы между тем всегда одной длины, по-видимому, ребенка регулярно стригли.

— То есть девочка подросла за время съемок? — подумал вслух Кашмарек.

— Да, очевидно, так. Короткометражку снимали не одну неделю, даже не один месяц — это точно. И если приглядываться, заметно, как рот девочки становится все более напряженным — и рост напряжения вполне соответствует переменам в тексте, который она произносит. Все происходит на экране чересчур быстро и, возможно, чересчур схематично для того, чтобы можно было извлечь из этого основательные выводы, но у меня ощущение, что физическое состояние ребенка ухудшалось. К концу — никаких улыбок, лицо невыразительное, нездоровое. В ряде сцен, хотя они сняты при ярком свете, зрачки расширены.

Люси вертела в пальцах ручку, вспоминая эпизод с кроликами, страшную ярость, полностью овладевшую детьми.

— Наркотик… или лекарства…

Каролина кивнула:

— Видимо, да. Очень возможно.

Она закрыла блокнот и встала.

— Вот и все, что я могу вам сообщить. Распечатку файла с анализом увиденного пришлю вам почтой. Мадемуазель, господа…

Специалистка по расшифровке немого кино дала Кашмареку взглядом понять, что подождет его за дверью, и вышла. Ни единого вопроса о деле, которым они занимаются, ни малейшей эмоции по поводу увиденного. Профессионалка. После ее ухода майор хлопнул в ладоши, и все взгляды обратились на него.

— Обдумайте хорошенько то, что сказала мадам Каффей. И думаю, нам стоило бы поблагодарить Энебель за подарочек: такое милое нашла нам занятие посреди лета.

Все головы повернулись к Люси, во взглядах ясно читались недобрые слова, которые коллеги готовы были сказать в ее адрес. Люси в ответ улыбнулась: надо же было как-то отреагировать. Кашмарек снова заговорил:

— Отлично. Каждый знает, что ему делать?

Молчаливое согласие.

— Тогда — за работу!

Оставшись одна перед компьютером, Люси еще раз вгляделась в стоп-кадр. Девочка на качелях. Провела пальцами по губам ребенка, словно бы улыбавшегося ей. Сама невинность.

Господи, она и так не в состоянии ответить себе ни на один вопрос, а тут еще Шарко… Все-таки ей беспокойно: почему он молчит? Посмотрела на телефон. Кто он на самом деле, этот аналитик, способный воссоздать по деталям психологический облик убийцы, этот человек, о котором она все время думает? Что у него за прошлое, что у него за послужной список? С какими такими жуткими делами он сталкивался раньше, когда был моложе? Она позвонила в Главное управление национальной полиции, где можно было получить информацию о любом служащем во французской полиции офицере: законченные дела, расследования, которые он ведет сейчас, возможно — мнение о нем начальства… Нечто вроде жизнеописания. Представившись, она попросила дать ей доступ к документам о карьере Франка Шарко. Цель? Ей нужно вернуться к одному из его дел. Ну, будет ее запрос зарегистрирован, это не имеет значения.

Немного погодя вежливо ответили, что запрос лейтенанта Энебель не может быть удовлетворен по причинам, которых ей не сообщат. Прежде чем закончить разговор, она спросила, а не интересовался ли кто-нибудь ее собственным досье. Ей ответили, что да, позавчера на ее досье поступал запрос от Мартена Леклерка, главы Центрального управления по борьбе с преступлениями против личности.

Люси, раздраженная услышанным, бросила трубку. Значит, Шарко и его шефу можно преспокойно рыться в ее досье, знакомиться с ее прошлым, а сам этот негодяй остерегается к себе подпускать!

Действительно, им-то незачем стесняться!

Люси вздохнула и снова посмотрела на экран, на девочку. Монреаль… Канада… Сегодня эта незнакомка вдвое старше ее самой. И, очень может быть, живет и сейчас где-то в этой далекой стране, в самой глуши, и держит при себе все тайны пережитой ею кошмарной истории.

28

Голос Микаэля Лебрена звучал в трубке холодно и властно:

— Шарко, где вы?

— В такси. Хочу купить бутылку египетского виски начальнику и кое-какие сувениры. Передайте Нахед, чтобы не ждала меня в гостинице, я встречусь с ней в комиссариате сразу после обеда.

— Нет, вы встретитесь там со мной, причем ровно в четырнадцать часов. Мне звонил Нуреддин, он в бешенстве. Потрудитесь вернуть украденные вами фотографии как можно скорее — это в ваших интересах. И не рассчитывайте отныне на то, что перед вами откроются все двери — дохлый номер.

— Ничего страшного. Из этой папки так и так уже ничего не вытянешь.

— Не премину известить ваше начальство о том, как вы себя ведете.

— Да уж, доставьте шефу удовольствие, он будет в восторге.

Молчание. Шарко прижался лбом к стеклу. Самый север города, краски по мере приближения к кварталу тряпичников тускнеют…

— Как ваша голова? — неожиданно спросил Лебрен.

— Что?

— У вас вчера болела голова.

— A-а, да, сегодня намного лучше.

— Ведите себя до отлета — напоминаю, вы отбываете из Каира сегодня вечером — как положено, без малейших отклонений.

Шарко вспомнил обгоревшее лицо Атефа Абд эль-Ааля, труп которого медленно разлагался сейчас под солнцем пустыни.

— Ну что вы! Конечно, ни малейшего отклонения! Поверьте!

— Вам? Да я скорее поверил бы гремучей змее, чем вам!

Лебрен, сухо распрощавшись, повесил трубку. У этих посольских явно повышенная чувствительность, и они требуют соблюдения протокола, как будто это главное. Исполнители… Ничего общего со взглядами Шарко на то, каким должен быть полицейский.

Черная машина остановилась на полпути, просто потому, что путь этот кончился. Дальше — никакого асфальта, только земля и камни, разве что на пикапе можно было бы проехать или уж на внедорожнике. Водитель-араб объяснил ему на весьма приблизительном английском, что добираться отсюда до центра «Салам» надо пешком и это довольно просто: достаточно идти прямо и не дышать.

Шарко пошел прямо. Навстречу тому, чего и представить-то нельзя. По каирской свалке, приближаясь к ее пульсирующему сердцу. С двух сторон от узкой тропинки раздувшиеся от жары и гниения черные и синие мешки поднимались так высоко, что заслоняли небо. Над всем этим описывали правильные круги коршуны с грязными перьями. То тут, то там виднелись кое-как слепленные в подобие жилья груды проржавевшего листового железа, канистры. Свиньи и козы чувствовали себя здесь так же свободно, как автомобили за границами свалки. Прикрыв нос рубашкой, он прищурился. Наверху мешки с отбросами время от времени подрагивали.

Люди. Здесь, среди помойных гор, жили люди.

Он продвигался вперед по этому городу отчаяния и постепенно открывал для себя его население — тряпичный народец, который рылся в отбросах, чтобы выжать из них последнее, чтобы найти лоскуток ткани или обрывок бумаги, за которые удастся получить хотя бы грош. Сколько человек здесь обитает, в этих трущобах? Тысяча? Две тысячи? Шарко подумал о трупоядных насекомых, которые паразитируют на мертвых телах вплоть до окончательного их разложения. Сюда привозили мешки с мусором со всего города, и эти люди, подобно собакам, рвали пластиковую оболочку и вытаскивали бумажки, железки, все подряд, даже вату из использованных памперсов…

Показалась стайка ребятишек, дети подбежали к Шарко, облепили его. Каковы бы ни были условия жизни, дети остаются детьми: они улыбались забредшему сюда горожанину, жестами показывали: сфотографируйте нас телефоном. Даже денег не просили — всего лишь капельку внимания. Шарко, растрогавшись, вступил в игру. После каждого щелчка камеры ребятишки с измазанными сажей лицами подбегали к нему, заглядывали в телефон и хохотали. Маленькая чумазая девочка взяла руку комиссара и стала нежно ее гладить. Одежда малышки была сделана из мешка от цемента, но никакая нищета, никакая грязь не могла скрыть ее красоты. Шарко присел на корточки, положил руку на грязные волосы ребенка.

— Ты похожа на мою дочку… Вы все на нее похожи…

Он пошарил в карманах, выгреб три четверти всех имевшихся у него денег и раздал ребятишкам. Несколько сотен фунтов для него мало что значили, зато для них были равны тоннам отсортированного тряпья. Галдя и пытаясь отобрать друг у друга деньги, дети наконец исчезли в многоцветных проулках.

Полицейский задыхался. Он побежал вперед — все так же прямо перед собой. От Египта у него все внутри переворачивалось. Он вспомнил Париж, атмосферу, в которой живут его земляки, живут со своими мобильниками, машинами, модными солнечными очками в волосах… И еще жалуются, когда поезд на пять минут опаздывает!

За последними горами отходов стало просматриваться что-то вроде строений, в которых могли бы жить люди. Шарко сделал еще несколько шагов, и ему открылись халупы, смахивающие на жалкое подобие социального жилья. Чуть подальше выстроились лавочки торговцев и уже настоящие дома, если их можно так назвать, с вывешенным за окна разноцветным бельем, с козами, пасущимися на крышах. Комиссар обнаружил даже монастырь — The Coptic Orthodox Community of Sisters.[16] Одетые в форму дети маршировали по двору с песнями и молитвами. И здесь тоже люди имели право на жизнь — вопреки всему.

Наконец он добрался до больницы медицинского центра «Салам». Серое, вытянутое в длину здание, примерно в таких размещаются диспансеры. Внутри пахло нищетой и шло сражение ненадолго вышедших из тени людей с невозможным. В зале ожидания приемного покоя — помещении, где пациентам положено находиться, пока не позовут к врачу, все какое-то шаткое, ненадежное: скудная меблировка, не раз чиненные стулья, столики, двойные двери с круглыми окошками типа дверей операционных из египетских фильмов сороковых годов… По углам свалены коробки с наборами лекарств и медикаментов, на крышках которых — эмблема французского Красного Креста…

Шарко обратился по-английски к медсестре, которая сидела в этом зале ожидания рядом с ребенком-астматиком, дышавшим тяжело, со свистом, поспрашивал других и постепенно добрался до кабинета директора больницы Taxa Абу Зеида. Этот человек оказался нубийцем, и черты его сохранили всю историю народа: темная кожа, толстые мясистые губы, усы ниточкой, широкий нос. Директор что-то набирал на клавиатуре старенького, тоже не раз отремонтированного компьютера, за такой во Франции никто бы не дал и десяти евро. Шарко постучал в открытую дверь:

— Можно?

Нубиец поднял глаза и ответил по-английски:

— Да?

Шарко коротко представился: полицейский комиссар из Франции, командированный в Каир. Доктор, в свою очередь, рассказал, что тут делает. Убежденный христианин, он вместе с сестрами из коптского монастыря поддерживает, как может, существование детских яслей, больницы, приюта для инвалидов и родильного дома. Главная задача больницы — лечить и обучать правилам гигиены заббалеен, «людей мусора». А «люди мусора» — это больше пятнадцати тысяч тряпичников, живущих в домах вокруг «площадки», плюс пять тысяч обитателей самой свалки.

Пять тысяч… Вот, значит, сколько их… Шарко подумал о чумазой девочке, которая так ласково прижималась к нему, и на несколько минут забыл о расследовании — ему хотелось знать:

— Я видел на улицах Каира бедняков, видел детей, которые собирали отбросы и укладывали их на повозку, запряженную ослом. Таким ребятишкам нет еще и десяти. Они и есть тряпичники?

— Да, и они тоже. На самом деле заббалеен больше ста тысяч, и собраны они в восьми трущобных кварталах столицы. Каждый день рано утром мужчины и дети постарше уходят из своих бидонвилей в Каир с тележками, чтобы собирать городские отходы. Женщины и маленькие ребятишки потом сортируют этот мусор, после чего отобранное продается перекупщикам, которые, в свою очередь, отвозят товар в местные пункты вторичного использования сырья. Органические отходы достаются свиньям, и вообще дело поставлено хорошо, девяносто процентов отбросов тем или иным способом перерабатывается или используется повторно. С точки зрения экологии модель была бы превосходна, если бы только не соседствовала с крайней нищетой. Наша миссия — внушить этим людям, что они — люди.

Шарко обернулся, посмотрел на фотографию, висевшую за спиной директора больницы.

— Кажется, это сестра Эмманюэль?[17]

— Верно, она. Центр «Салам» был построен в семидесятых. В переводе с арабского «салам» означает «мир».

— Мир…

Шарко достал в конце концов из кармана фотографию одной из жертв и показал доктору: