/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Книга Всего

Громбелардская легенда

Феликс Крес

Громбелард — край вечных дождей и неприступных гор. Эти земли навеки прокляты и отравлены могущественными силами — Шернью и Алсром, — не совместимыми, как свет и тьма, лед и пламя, и ведущими между собой бесконечную войну. Лишь королева гор, прозванная Охотницей, чувствует себя здесь хозяйкой. Она охотится на стервятников, которым подвластно небо, ее равно уважают разбойники и подданные империи, и сам князь — представитель императора — склоняет перед ней голову. Причина в том, что эта полудикая женщина таит в себе величайшую из загадок — тайну сил, которые держат мир в равновесии, сил, способных или этот мир уничтожить, или избавить его от гибели.

Феликс В. Крес

«Громбелардская легенда»

Ее высокоблагородию Н. Р. М. Верене, первой наместнице верховного судьи Имперского трибунала в Тромбе

Ваше высокоблагородие!

Прежде всего прошу простить меня за то, что не предстал перед вашим благородием лично. Я незамедлительно сделаю это, как только будет возможно, сейчас же, однако, в силу недомоганий, свойственных пожилому возрасту, никоим образом не в состоянии прибыть к вашему высокоблагородию, ибо обрек бы ваши глаза на воистину жалкое зрелище. Я отнюдь не жалуюсь, напротив, лишь оправдываюсь. Я знаю, сколь важно для вашего высокоблагородия время, и потому спешу передать плоды порученной мне работы, полагая, что особа скромного ремесленника здесь не самая важная.

Ваше высокоблагородие, в соответствии с полученным распоряжением я не щадил труда и усилий, чтобы собрать как можно больше сведений, касающихся жизни известной особы. Да позволено мне будет нескромно заметить, что в течение всего лишь двух лет — ибо лишь столько ваше высокоблагородие выделили мне времени — никто не сумел бы узнать больше, а ведь в мои обязанности входило еще тщательно записать все собранные истории. Подавляющее большинство этого времени было потрачено на многочисленные путешествия, в особенности в Дартан, хотя я и не скрываю, что эта часть задания была для меня самой приятной. Тяжелые горы — ваше высокоблагородие должны с этим согласиться — не то место, что могло бы хоть каким-то образом сравниться с дартанской Золотой Роллайной. Однако я не могу чувствовать себя в чем-то обиженным и не посмел бы жаловаться, ибо для скромного летописца поручение дочери императора само по себе уже достаточная награда, а ведь невозможно забыть также и о вашей великой щедрости. Теперь мне остается лишь просить прощения, что осмеливаюсь приложить к своему труду столь короткое и немногословное письмо. Я не отважился растягивать его на много страниц, зная, сколь ценно время первой наместницы судьи трибунала. Сотни исписанных листов, которые положит перед вашим высокоблагородием мой посланник, пусть выступят в мою защиту.

В самом конце позволю себе приложить тщательный и добросовестный подсчет всех расходов, которые не покрыл выплаченный мне казначеем вашего высокоблагородия аванс.

С надеждой, что ваше высокоблагородие не забудет о честном и прилежном ремесленнике, если еще когда-нибудь решит поручить кому-либо подобного рода работу, подписываюсь с величайшим уважением и благодарностью за оказанную мне честь

Ц. Зеризес, летописец

КНИГА ПЕРВАЯ

Сердце гор

Закон стервятников

(поступок воина)

1

Помещения офицеров гарнизона располагались на втором этаже; к ним вела крутая, вечно погруженная во мрак лестница. Поднявшись по ней, надсотник прошел по недлинному коридору. Внутри здание сильно напоминало армектанский постоялый двор с комнатами для гостей. С некоторого времени сотники и подсотники Громбелардского легиона в Бадоре жили достаточно комфортно; у каждого была собственная комната — большая редкость в других гарнизонах. Найдя нужную дверь, комендант открыл ее без стука. Его ослепил все еще яркий, несмотря на вечер, солнечный свет, падавший через широко распахнутое окно. Полуобнаженная девушка, опиравшаяся руками о подоконник, оглянулась через плечо; с языка ее, похоже, готово было сорваться острое словцо. Однако, увидев вошедшего, она повернулась и вытянулась в струнку. В струнку — почти голая…

Он долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Он не знал, как себя вести с… такими. Зря он поднимался, нужно было послать дежурного легионера. Хотя… собственно, он ведь сам хотел к ней зайти. Он намеревался распорядиться свободным временем своей подчиненной и хотел показать, что подобные посещения не являются обычаем. Но в войске не было места подобным любезностям. Впрочем, даже если…

Он понимал, что ситуация является неловкой лишь для него самого, и это его раздражало. Армектанская лучница попросту ожидала распоряжений. Похоже, она даже не осознавала — и наверняка не помнила, — что раздета.

— Явишься ко мне. Немедленно. Одетая, — подчеркнул он, разозленный не на шутку, поскольку виноват был исключительно сам: после службы, в собственной комнате, она имела право ходить в такой одежде, в какой считала нужным. — Хватит с меня этих ваших голых сисек. Здесь войско, городской гарнизон в Бадоре, в Громбеларде. В Громбеларде! Дошло это хоть до тебя, армектанка?

Он повернулся и вышел, громыхая сапогами по лестнице. Она не успела даже подтвердить, что поняла приказ. Скорчив злобную гримасу, девушка топнула ногой и показала пустым дверям язык.

Она была в не меньшей ярости, чем комендант Арген.

Да, увы, это правда: она оказалась в Громбеларде. Армектанская простота нравов была неуместна в этом отвратительном, угрюмом и дождливом краю; впрочем, она была бы неуместна в любой из провинций империи. Иногда попытки делались в Дартане, но прихоти дартанских магнатов были неприемлемы в громбелардских горах. Дикость! Самая настоящая дикость! В Армекте офицер после службы охотно пил пиво или вино в обществе простых солдат и при этом каким-то образом сохранял свой авторитет. Здесь подобное просто невозможно было вообразить. Ей приходится постоянно расхаживать в мундире, спать в страшной ночной рубашке (а как же, выдали!), а может быть, даже притворяться, что никогда не ходит по нужде, поскольку подобное наверняка недостойно офицера!

Она не думала, что будет так тяжело.

Ее прислали сюда во главе десятки лучниц, чтобы те обучали громбелардцев стрельбе; здесь это оружие использовалось редко и не было популярным. Неизвестно, кто придумал послать сюда одних девушек, — достаточно того, что идея эта могла родиться лишь в больном воображении. Кто-то наверняка решил, что искусство женщин — которых почти не было в Громбелардском легионе — пристыдит местных вояк и склонит их приложить все усилия, чтобы перенять опыт. И действительно, у двух уже начал увеличиваться живот (комендант об этом еще не знал). Почетная миссия армектанских лучниц неминуемо должна была закончиться полным позором. Надсотник Арген с самого начала не скрывал своих опасений. «Вас прислали сюда мне в помощь, но чувствую я, что будут одни хлопоты, — сказал он при встрече. И добавил: — Заботься о себе, подсотница, и следи за своими подчиненными. Я знаю Армект, это совсем иной край, нежели Громбелард». И оказался прав. Однако она не думала, что будет настолько тяжко.

Сидя на койке, она нервно грызла ногти, но внезапно вспомнила приказ коменданта и вскочила. «Явишься немедленно», — сказал он. У Аргена «немедленно» означало: немедленно.

Форменная юбка, к счастью, была на ней, рубашка лежала на койке, но поддоспешник куда-то делся; она нашла только кольчугу и натянула ее прямо на рубашку. Офицерский мундир висел на колышке, вбитом в стену, и поспешный неосторожный рывок привел к тому, что в ткани появилась солидных размеров дыра. Сапоги были на месте. Пояс с мечом она застегивала уже на лестнице, пряжка не поддавалась, но в конце концов с ней удалось справиться. Солдаты во дворе, похоже, не замечали отвратительного моросящего дождя, зато с немалым любопытством поглядывали на бегущую подсотницу (которая наверняка должна была вышагивать гордо и с достоинством). Ворвавшись в здание комендатуры, она направила палец на часового:

— Доложи обо мне коменданту, сейчас же!

Она остановилась в зале для докладов. Солдат исчез за соседней дверью и тотчас же вернулся. Мгновение спустя она оказалась в комнате Аргена. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Похоже, он видел, как она неслась через двор.

— Можешь не докладывать, — сказал он, поворачиваясь к ней. Он испытующе посмотрел на нее, и она поняла, что, как всегда, ни одна мелочь не ускользнет от его взгляда. Она ожидала сурового выговора, однако надсотник лишь вздохнул и сказал неожиданно тихо, заботливо, почти по-домашнему:

— Ради всех сил на свете, дочка…

Потом добавил все с той же грустью:

— Без подстежки, в мундире дыра… Юбка мятая и грязная, а сапоги, могу побиться об заклад, месяц не чищены. Ты посмешище и дурной пример для солдат. Я сделаю все, чтобы прервать твою военную карьеру, ибо твой вид — оскорбление для меня и других офицеров. Я пошлю рапорт твоему коменданту в Рине.

Видно, некие темные силы решили сделать все, чтобы окончательно ее уничтожить, ибо как раз в этот момент плохо застегнутая пряжка разошлась и меч чуть не упал на пол — она едва успела его подхватить. Арген даже бровью не повел, словно подобное было для его офицеров чем-то совершено нормальным. Он лишь смотрел на нее, будто ожидая, что сейчас у нее отвалится рука или нога.

— Конец обучению, — сказал он. — Больше стрельбы из лука не будет, я вас отсылаю. У меня для тебя последний… — Он не сказал «приказ». — У меня еще одна просьба. Предстоят кое-какие хлопоты, и я хотел бы, чтобы ты мне помогла.

— Так точно, — тихо отозвалась она, не скрывая отчаяния.

— Ну, садись.

На столе лежали какие-то бумаги и большой гарнизонный журнал. Он отодвинул все вбок, и они сели по обе стороны стола.

— Ты скверный офицер, Каренира, но вполне приличная и неглупая девушка, — начал он, и лучница поняла, что разговор будет носить совершенно неофициальный характер. — Я хочу сказать, что чувствую себя виноватым, поскольку мог сделать из тебя солдата, но не слишком пытался. С самого начала я считал, что твоя миссия здесь закончится… ничем. Ну ладно. У меня есть для тебя задание, слишком, пожалуй, трудное для некоторых моих офицеров. По крайней мере для тех, которые у меня под рукой. Поэтому я подумал о тебе.

Она вытаращила глаза.

— Я получил письмо от мудреца Шерни, — продолжал он, делая вид, что не замечает выражения ее лица. — От Дорлана-посланника.

Это имя было известно во всем Шерере, и от удивления она просто остолбенела. Комендант Арген получал письма от величайшего мудреца мира! От самого могущественного из всех, когда-либо принятых Шернью!

— По каким-то причинам Дорлан-посланник не может появиться в Бадоре. Не знаю почему, это его дело, оно не должно волновать ни тебя, ни меня. Он оказывает мне великую услугу, объясняя причины, по которым стервятники в последнее время облюбовали эту часть гор. — Он чуть поморщился, упоминая о крылатых разумных. — В течение нескольких ближайших дней он будет в окрестностях Кривых скал, это в двух днях пути отсюда, впрочем, ты получишь проводника. Там ничего нет, не знаю, зачем мудрецу Шерни… но это нас тоже не волнует. У меня немало сомнений и вопросов к Дорлану. Ты доставишь ему письмо от меня. — Он взял со стола запечатанное письмо. — Ты из хорошей семьи, знаешь историю Шерера, насколько мне известно, немного говоришь по-дартански, — перечислял он.

— Я год служила в дартанском гарнизоне… собственно, в пограничье.

— Я помню, мне известен твой послужной список. Именно поэтому я предпочитаю послать к Дорлану тебя, а не медведя, который знает одни уставы и умеет размахивать мечом. А самое главное — то, что ты мало знаешь о Тяжелых горах и стервятниках. Сомневаюсь, чтобы у Дорлана-посланника было время и желание заниматься писаниной. Ответы на мои вопросы он передаст наверняка устно, а ты их запомнишь и повторишь мне слово в слово. У моих офицеров давно уже сложилось мнение обо всех этих делах, так что если я пошлю одного из них, то он запомнит лишь то, что сам сочтет важным, ибо так действует человеческий разум. Я рассчитываю, что ты запомнишь все без исключения и повторишь мне в точности, а я сам отделю зерна от плевел. Возьмешь пятерых легионеров в качестве сопровождения. В горах спокойно, но я хочу, чтобы тебе ничто не угрожало. Эта миссия, хотя и не носит военного характера, крайне для меня важна. Кроме того, как проводник и помощник, с тобой пойдет десятник Барг, из арбалетчиков. Мне кажется, несмотря ни на что, вы довольно неплохо сотрудничали.

— Да, я очень… — Она запнулась. — Очень его люблю, — тихо закончила она, ибо это не имело никакого значения.

— Так я и думал. Это все. Вот письмо, отправляешься завтра, еще до рассвета.

Она вскочила.

— Так точно. Я… спасибо.

Когда она была уже у двери, он сказал ей вслед:

— Надеюсь, ты справишься.

Ей стало ясно, что ей дали шанс. Что надсотник не хочет, по каким-то причинам, писать рапорт в Рину. Очень осторожно она закрыла за собой дверь.

2

Л. С. И. Рбит, огромный бурый кот из породы гадбов, имя которого знаменито было во всем Громбеларде, друг и заместитель Басергора-Крагдоба, короля гор и горных разбойников, ленивой трусцой преодолевал милю за милей. Миссия его была крайне важна — настолько важна, что он не мог поручить ее никому из своих подчиненных. Он должен был отыскать укрытия трех больших местных отрядов, оценить их силу и методы командования ими. Завершившаяся какое-то время назад военная облава значительным образом изменила соотношение сил в окрестностях Бадора. Рбит хотел знать, кто здесь сейчас правит; с недавнего времени до него доходили всевозможные слухи и сплетни…

Вопреки распространенному мнению, дикие горные банды, бродившие по громбелардским ухабам, отличались незаурядной дисциплиной. С незапамятной поры всегда существовал вождь разбойников, который был сильнее других и которого — по крайней мере номинально — все считали своим предводителем. Однако руководство это осуществлялось по-разному. Из уст в уста передавались имена нескольких разбойничьих вожаков, правивших в Тяжелых горах железной рукой, — но сотня других навсегда исчезла в мраке забвения. Однако уже несколько лет Тяжелыми горами владел человек по прозвищу Крагдоб — что означало «хозяин» или «король». Почти каждый предводитель разбойников брал себе это имя, но почти никто не в силах был заставить подчиненных к нему по этому имени обращаться… Однако на этот раз его носил человек, который стал легендой уже при жизни. Никто никогда не правил горами столь решительно; никто прежде не пользовался столь всеобщим признанием и уважением.

Рбит появился под Бадором, чтобы проверить, не дала ли какой-либо трещины власть его друга. Порой случалось, что некая группа чересчур набиралась сил; бывало, что предводитель такой группы начинал строить далеко идущие планы…

Маленькое пятнышко, висящее под низкими тучами, наверняка не привлекло бы ничьего внимания ни в какой другой части света. Но здесь, в сердце Тяжелых гор, птицы были редкостью. В особенности большие птицы… Рбит припал к земле и застыл неподвижно; бурый мех был почти незаметен на фоне окрестных скал, а довольно широкий и длинный, не слишком набитый мешок, прикрепленный к спине, сливался с ними еще больше… Рбит увидел стервятника.

Разумный крылатый хищник не представлял для него серьезной угрозы; стервятники почти никогда не нападали на путников, как на четвероногих, так и двуногих. Однако для последних они представляли смертельную опасность — ибо умели защищаться. По странной прихоти Шерни, ни один человек не в состоянии был сопротивляться силе взгляда и голоса стервятника. С котами дело обстояло иначе. Кошачий разум, являвшийся, судя по всему, неудачным творением Полос, не понимал сущности сил, правивших миром. Не чувствуя Шерни, коты прямо-таки демонстративно выказывали свою к ней неприязнь. Ни один кот никогда бы не стал посланником Полос — подобное было невозможно. Но странный недостаток — невозможность абстрактно мыслить, давал четвероногим разумным своеобразную независимость и неуязвимость. На армектанской Северной границе, где Шернь граничила с другой висевшей над миром силой, Алером, люди, оказывавшиеся под чужим небом, теряли самообладание. Ощущение того, что ты вдруг оказался не на своем месте, было столь пронизывающим, что самые отважные воины падали духом. Коты ничего подобного не ощущали. Здесь же, в дождливой провинции, именовавшейся Облачным краем, сила взгляда стервятников на них не действовала и угрозы не представляла. В схватке с котом крылатый хищник мог рассчитывать лишь на остроту когтей и клюва. Но против громадного громбелардского гадба подобного оружия недостаточно…

Рбит не был уверен, успел ли стервятник его заметить. Он спрятался не из-за боязни этой встречи, напротив — он надеялся, что птица опустится на землю, может быть, где-то невдалеке… Распушив хвост и взъерошив шерсть на загривке, прижав уши, он готов был отложить на потом все свои дела; он мог весь день, а может быть, дня два или три кружить по окрестностям и караулить, лишь бы вонзить когти в пернатую тварь. Он ненавидел стервятников изо всех сил — как и любой кот.

Без каких-либо на то причин.

Птица, несмотря на необычайно зоркие глаза, похоже, не заметила распластавшегося на земле врага, поскольку спокойно продолжала описывать большие круги, явно в поисках поживы. В Тяжелых горах дичи было очень мало, так что мало было и падали. Рбит никогда не задумывался о том, как живут немногочисленные племена стервятников, обходящиеся без всего, что было необходимо человеку и даже коту. Крылатые разумные жили так же, как и их предки, нуждаясь лишь в пище. Однако им не хватало даже ее.

Невдалеке виднелась рощица карликовой горной сосны. Растительность в Тяжелых горах была столь же редка, как и дичь, а сами травы, мхи, кусты и деревья мало напоминали те, что можно было встретить в других частях Шерера. Все это научилось питаться одной лишь водой, ибо она в Тяжелых горах имелась в избытке: кривые сосенки оплетали корнями скалы в таких местах, где трудно было заметить даже следы почвы…

Рбит, в соответствии со своей кошачьей натурой, нисколько не удивлялся подобным чудесам. С полнейшим безразличием он воспринимал мир таким, каким его застал, и ему даже в голову не приходили вопросы «что» и «почему». Он наблюдал за рощицей, поскольку стервятник, описывая круги, иногда исчезал за кронами деревьев… Когда это произошло в очередной раз, кот, словно пружина, выскочил из своего укрытия среди скал и помчался вперед, будто его преследовали все имперские легионы, вместе взятые. Достигнув рощи, он скрылся в гуще каких-то рахитичных зарослей. Здесь стервятник не мог его увидеть.

Когда кошачий разум появился в Шерере, мир давно уже был устроен по человеческим меркам. Новый разумный вид без особого труда нашел себе место в этом мире — беря то, что ему нравилось, и без сожаления отвергая все прочее. Теперь же четвероногий мохнатый разумный с трудом, слегка неловко и неуклюже, с помощью когтей и зубов, отстегивал ремни, удерживавшие на спине плоский мешок из льняного полотна. Предмет, старательно изготовленный человеком — для кота. И проданный за придуманные человеком деньги.

В мешке находилась кольчуга, о которой можно было сказать то же самое: ее изготовил оружейник специально для кота-воина.

Методично, не спеша, с кошачьей тщательностью Рбит забирался в свои доспехи. Он просунул голову через отверстие сзади и нашел короткие рукава для передних лап. Хорошо подогнанная кольчуга прилегала к спине и бокам, лишь незначительно отвисая под брюхом, и покрывала почти все тело кота — от шеи до самого основания хвоста.

Бросив уже ненужный мешок, Рбит выглянул из кустов и стал искать птицу, вглядываясь в пространство между кронами карликовых сосен. Когда он большими прыжками помчался к краю рощи, доспехи раз-другой звякнули о камни — громко для кота, тихо для человека и почти неслышно для стервятника.

3

До перевала Хогрог, через который вел путь к Кривым скалам, они добрались поздним вечером. Лагерь разбили на краю небольшого леса; в окрестностях росло много таких чахлых рощиц. Солдаты ловко соорудили из палок и военных плащей три маленькие палатки; в каждой с некоторым трудом могли разместиться два человека. Армектанская лучница тоже сумела бы поставить такую палатку… но у нее был только один плащ. Каренира с сожалением подумала о том, что в этих краях ничто и никогда ей не удается. Теперь ей придется спрашивать отданных ей в подчинение на краткое время легионеров, из какой палатки уйдет на пост первый солдат, чтобы она могла занять его место…

— Ваше благородие, — произнес старый десятник, подходя к ней.

Житейские мелочи порой пробуждают сильные чувства; сглотнув слюну, она почти растроганно взяла из его рук военную накидку. Этот старый солдат носил в своем мешке запасной плащ для нее; с самого Бадора он тащил с собой совершенно ненужную ему вещь, ибо знал, что она забудет. И ей придется спать — женщине и офицеру — с мужчинами-легионерами, что в Громбеларде не считалось чем-то обычным.

— Спасибо, Барг, — сказала она.

Солдаты со слабо скрываемым любопытством смотрели, как их командир ставит свою палатку. Они сделали бы это за нее, будь отдан такой приказ. Но она была армектанской лучницей среди громбелардских арбалетчиков… В гарнизоне уже убедились, что и она, и остальные девушки превосходно стреляют из луков. Однако сейчас они были в горах, и пришла пора для работы по лагерю.

Она подготовила себе ночлег столь же умело, как и они. И снискала этим определенное уважение.

Барг назначил часовых. Потом разожгли небольшой костер из влажного хвороста; эти люди даже воду бы подожгли, если бы ничего другого не оказалось… Однако она слышала о горах столько дурного, что ее удивила подобная беспечность. Огонь в тщательно выбранном месте мог быть незаметен, но запах дыма наверняка распространялся на милю или дальше. Ее не оставляли мысли об этом, когда она присоединилась к кругу ужинавших у костра подчиненных.

Барг, казалось, умел читать мысли.

— Еще недавно о том, чтобы разжигать на привале костер, и помыслить было невозможно. Но с тех пор как мы устроили облаву, разбойники сидят тихо. Еще месяц, а может быть, и два здесь будет спокойно.

— И все-таки осторожность, наверное, не помешает?

— Сейчас же прикажу погасить, только скажи, госпожа.

— Нет. Ты человек достаточно опытный, так что наверняка все именно так, как ты говоришь. Нужно прислушиваться к советам старых солдат.

Она польстила ему, возвысив его опыт в присутствии остальных легионеров. Он отстегнул меч и, положив его у ноги, улыбнулся девушке.

— Как там, в Армекте, ваше благородие? С кем вы сражаетесь? Солдаты разговаривали с твоими легионерками, и я тоже. Но легионерки многое придумывают, ну, известное дело, как и всякие женщины… Как там у вас на самом деле?

Собравшиеся у костра легионеры прислушались.

— Служба легкая, — ответила она. — У вас… не знаю, поскольку меня первый раз послали в горы, но, похоже, тяжелее, судя по тому, что я видела и слышала. У нас нет разбойников.

— Что-то такое говорят о всадниках равнин…

— Всадники — словно ветер. — Она взмахнула рукой и рассмеялась. — Сегодня здесь, завтра там… Они просто ездят туда-сюда, на равнинах они были всегда, и никто не хочет, чтобы их не было, потому что… — Она не знала, как объяснить. — Ну, они просто были всегда, как и Армект. Но они редко причиняют кому-нибудь вред, скажем, дом сожгут или убьют кого-нибудь… Они охотятся в лесах, хоть им и нельзя, ради мяса и шкур. Крестьяне дают им еду, отчасти добровольно, отчасти по принуждению, но всадники часто помогают: дров нарубят, сарай поставят… поскольку не хотят иметь повсюду врагов. Такие вот разбойники. Иногда даже легионерам помогают.

— Как это?

— Ну, они лучше всех знают равнины. Все ручьи и реки, все переправы и броды. Как-то раз, когда из-под виселицы в Сар Соа сбежали настоящие бандиты, всадники показали нам их убежище. Они просто не хотели, чтобы злодейства тех людей приписали им.

Барг недоверчиво покачал головой, но тут же нахмурился.

— У нас тоже такое бывало, — сказал он. — Я слышал, будто в Громбе в гарнизон кто-то однажды привез одного выродка, что всю семью свою перерезал, всех детишек… Никто его не мог поймать, пока его не доставил кто-то от Крагдоба, так говорили…

— От этого… короля гор? Вот видишь…

Поставленный на огонь маленький котелок начал издавать булькающие звуки. Еще раньше в воду всыпали немного мясного порошка, и теперь каждый из солдат мог зачерпнуть пару ложек горячего бульона. Попробовала варева и подсотница.

— Зачем это? — слегка развеселившись, спросила она. — Пахнет приятно и на вкус неплохо, но зачем?

Барг сперва не понял.

— А… что так мало? — догадался он. — Сегодня, госпожа, дождя нет, но он еще может пойти. Здесь все всегда мокрое, каждый спит в мокром. Такой глоток — вроде бы немного, однако согревает словно водка, только в голову не ударяет. Если только есть возможность, каждому хочется выпить бульона. Хотя бы пару глотков.

Она кивнула.

— Так что вы делаете там, у себя в Армекте? — спросил он, отставляя опорожненный котелок в сторону.

— То же, что и вы, когда не патрулируете горы. Следим за порядком в городах и на трактах.

— Мы тоже охраняем тракт, — вмешался один из солдат.

— Да, но в Армекте у нас много дорог, очень хороших, — объяснила девушка. — Таких, по которым можно ездить даже под самым сильным дождем, твердых.

— Много дорог? Твердых? — Солдат не поверил, поскольку за всю свою жизнь видел только одну приличную горную тропу, связывавшую города Громбеларда и громко именовавшуюся трактом.

Она рассмеялась и пожала плечами, поскольку мало что знала о строительстве дорог. Они были всегда. И почти везде, поскольку вели во все большие города Армекта.

— Ну и еще у нас идет война, настоящая война, — добавила она. — На Северной границе, там, где Шерер соприкасается с Алером. Там у нас застава. Знаете, что такое Алер?

Легионеры переглянулись. Кое-что они об этом слышали.

— Край за Армектом, — ответил один, видимо самый смышленый и бывалый. — Но я слышал, будто так же называется что-то вроде нашей Шерни, только враждебное нам. Была когда-то большая война Шерни и Алера.

— Очень хорошо, — похвалила девушка. — На Северной границе Шерер соприкасается с Алером, а Полосы Шерни с Лентами Алера. Армектанский легион на севере сражается со всем, что приходит из-за границы. Это не люди и не коты, а такие твари… Я никогда их не видела, не была там, — призналась она.

— Наш комендант был, — сказал Барг.

— Да, поскольку каждый офицер легиона, неважно из какой провинции, чтобы дальше продвигаться по службе от сотника и выше, должен отслужить на Северной границе.

— Наш комендант там был? И видел этих… тварей? — допытывался один из солдат.

— А ты что, дурак, не знал? — возмутился другой.

— Ну, не знал. Откуда?..

— Да ведь каждый знает.

— А у вас? — спросила Каренира. — Я здесь уже довольно долго, но носа не высовывала из гарнизона. Только стрельба и стрельба, надсотник все время подгоняет…

Все улыбнулись, ибо знали, что это правда. Комендант Арген никому не позволял бить баклуши, не давал поблажек, был требователен к своим офицерам; те же, волей-неволей, — к своим солдатам.

— Я все время слышу о какой-то облаве, — добавила подсотница. — Что была облава…

Ей не слишком хотелось в этом признаваться, но она стыдилась расспрашивать об этом других подсотников, которые смотрели на нее как на незваного гостя — армектанку, задирающую нос, обучающую их солдат искусству, которому они сами научиться были не в состоянии.

— Была облава, — подтвердил Барг. — Предыдущий комендант Громбелардского легиона, всего легиона, тот, из Громба, что был здесь очень недолго, хотел себя показать… Так говорят. Пришел и устроил облаву. Все были против, все коменданты гарнизонов, наш тоже. Ну если на тракте и в городах спокойно, или почти спокойно, чего искать в горах? Разбойники дерутся между собой, ну и хорошо. Но были такие доводы — мол, спокойно лишь оттого, что разбойники спускаются в низины, а в горах все платят Крагдобу. Купцы, что возят товар, а в городах лавочники, даже какой-нибудь портной или сапожник… Может, это и правда. Что было, то было, но устроили в горах облаву. Мы тоже ходили. — Он кивнул своим солдатам, и трое ответили ему тем же. — Столько солдат было в горах, госпожа, аж не передать. Но с самого начала дело не заладилось, — признался он. — Вроде бы и в тайне держали ту облаву, но все в гарнизоне знали. А Крагдоб, наверное, знал даже раньше, чем мы все… Там, где мы шли, либо никого не было, либо нас ждал столь хорошо подготовленный отпор, что сломя голову бежать приходилось, такая вот правда… А больше всего не хватало лучников, — сказал он, и видно было, что говорил он это вовсе не для того, чтобы доставить ей удовольствие. — Я, госпожа, не умею стрелять из лука, но знаю, что это за оружие, знал даже еще до того, как ты появилась в Бадоре. Арбалет. О! — Он похлопал по массивному самострелу, лежавшему на расстоянии вытянутой руки. — Эта машина, госпожа, бьет без промаха и так далеко, что никакому луку с ней не сравниться. Обычно в горах легче заметить кого-нибудь, чем его поймать, поскольку если он идет по узкой тропе, да еще по крутому склону, сколько времени пришлось бы потратить, чтобы до него добраться? Но арбалет, госпожа, тяжелый арбалет — если хорошо прицелишься, с шестисот шагов попадешь этой вонючке прямо в крестец, и никакая кольчуга не поможет! Но тогда все было не так — битвы, засады… приходилось и отступать, и преследовать… Мы как-то раз окружили одно ущелье недалеко от Эгдорба. — Он показал куда-то на восток. — Они вышли прямо нам под нос, как на ладони, госпожа, а мы все дело испортили… То ли камень у кого-то из-под ноги сорвался, то ли кто-то не выдержал и слишком рано выстрелил… Никто уже не знает, но разбойники развернулись и пустились наутек. Мы послали им вслед все, что у нас было, госпожа, но потом… Если бы они спустились глубже в ущелье, было бы больше времени. Мощный арбалет не натянешь так, как лук, нужна лебедка или рукоятка, даже те легкие, ничего не стоящие, со стременем… нужно время! Твои лучницы, госпожа, всех бы их перебили, до последнего! А мы только тетивы наших арбалетов накручивали.

Барг тряхнул головой.

— И выяснилось во время всей этой облавы, что арбалет в горах, конечно, хорош, — закончил он, — но немного лучников тоже бы пригодилось. Чтобы они прикрывали арбалетчиков, пока те взводят тетивы и накладывают болты, или приканчивали разбойников, которые уже бегут.

— Немногому я вас научила, — сказала Каренира.

— Те, новенькие, из того клина, что составили из нового набора, уже вполне неплохо стреляют, — возразил десятник. — А я, госпожа, уж как-нибудь сумею командовать десяткой, где одна тройка будет состоять из лучников. Я знаю, что им нужно и как их поставить. Пригодится.

— Возможно. — Ей не хотелось говорить, что в Армекте клин лучников, стреляющих «как те новенькие из нового набора», одели бы в кирасы и перевели в топорники. — Лучше так, чем ничего.

— Они научатся. Им уже хватает умения, чтобы тренироваться дальше. Даже без тебя, госпожа.

Это как раз соответствовало действительности. Упорные тренировки в самом деле могли превратить этих желторотиков во вполне неплохих стрелков. Однако она сомневалась, чтобы кто-то в Бадоре всерьез думал о дальнейшем обучении.

Костер погас. Разговор продолжался в темноте — правда, не столь глубокой, как обычно в Громбеларде, поскольку день был очень погожим.

— Почему… лучницы? — спросил Барг. — Не принимай этого на свой счет, госпожа. Я знаю, что в Армекте девушки идут в легион. У нас порой тоже… но редко, и чаще всего на городскую службу, только иногда попадется какая-нибудь… Но у вас лучниц полно. И самых лучших. Говорят, будто лучницы лучше лучников?

Легионеры вопросительно смотрели на нее.

— Их не так много, как вы думаете. Но они есть, поскольку в Армекте мы принимаем во внимание лишь то, годится ли человек в солдаты, — объяснила девушка. — У нас в каждой деревне детишки учатся держать лук, так было всегда. Каждый может записаться, когда легион объявляет набор. Но что может показать девушка? Силу? Она будет сильнее парней, будет махать топором? Будет более выносливой? Никто, попав в щит, не сбросит ее копьем с коня, если она пойдет в конницу? Таких крайне мало. И в войско принимают только таких, кто, хоть и слабее, в солдаты все-таки годится.

— То есть стреляют из лука как никто другой? И тогда они могут быть даже слабыми, но за такую стрельбу их примут?

— То есть стреляют из лука как никто другой, — повторила она, словно эхо. — Могут быть даже слабыми, но все равно их примут.

— И тебя, госпожа, так приняли?

Она рассмеялась.

— Я умею ездить верхом. Мой отец любил лошадей. Я ездила верхом, как никто другой, сразу стала курьером командира гарнизона. К лучницам я перешла позже, когда уже получила повышение. Но я никогда не была лучшей.

— Но… ведь ты очень хорошо стреляешь из лука, госпожа?

— Что, показать? — спросила она.

Протянув руку к луку, она вложила стрелу и, не вставая, выпустила ее во тьму. Стукнул наконечник…

— Второе деревце, то, со сломанной веткой, — сказала она. — Совсем близко.

Солдаты переглянулись; деревца совершенно не было видно. Один поспешно встал — и тут же вернулся ошеломленный, со стрелой в руке.

— Да, госпожа, — подтвердил он. — Под самой веткой… Мне пришлось на ощупь искать!

— Я вовсе не так хорошо стреляю — некоторые из моих девушек стреляют лучше, а то дерево стоит близко. — Каренира улыбнулась. — Но свои глаза я бы ни на чьи не променяла. Я вижу ночью как кот, я… ночная лучница. — Она снова рассмеялась.

— Когда станет светло, — проговорил разохотившийся десятник, — я тоже покажу, на что способен, ваше благородие! У меня старые глаза, и в темноте я мало что вижу… Но днем мы выберем самое далекое дерево, самое далекое, какое только будет видно. И посмотрим, попаду ли я!

4

Она проснулась сразу же, едва рука часового прикоснулась к ее плечу.

— Сейчас встаю, — спросонья прохрипела она и откашлялась. — Буди десятника.

— Он уже не спит.

Она выбралась из своей палатки. Ночью прошел не слишком обильный, хотя и надоедливый дождь, земля была влажной, и она снова подумала о военном плаще Барга, благодаря которому соорудила себе крышу над головой.

Солдаты сворачивали лагерь; работы у них было немного. Отложив уборку своей палатки на потом, она двинулась в сторону близлежащих кустов.

— Подсотница!

Она остановилась.

— Сейчас вернусь. — Она улыбнулась Баргу. Тот догнал ее на краю рощицы.

— Я пойду вперед, ваше благородие.

— Нет, я только… Сейчас вернусь.

— Ваше благородие, ты офицер и командуешь. Ты не можешь оставить своих людей и уйти, не говоря ни слова. Когда за деревья идет обычный солдат, ему в худшем случае яйца отрежут. Но когда идет командир, кто-то должен сперва тщательно проверить это место.

— Десятник, — сказала она, — со вчерашнего дня ты рассказываешь мне, что в горах царит мир и покой. Я разрешаю развести костер. Теперь я слышу, что среди деревьев кто-то может отрезать мне яйца. Возвращайся к солдатам.

— Я только проверю…

— Возвращайся к солдатам, — приказала она.

Он понял, что девушка решила показать ему, кто тут командует.

Спор решил некто совершенно посторонний.

События последовали друг за другом слишком быстро, и она поняла, что происходит, только уже лежа на земле. Барг выхватил меч и бросился к чему-то быстрому и подвижному, словно пламя. Если только могло существовать бурое пламя, покрытое серыми стальными доспехами… Отскочив в сторону, огромный кот молниеносно вскарабкался на дерево, с которого до этого прыгнул, фыркнул и проговорил низким, мурлыкающим голосом, однако с явственным оттенком уважения:

— Убери меч, легионер! Откуда в столь крупном теле такая скорость? Воистину, удивляюсь человеческой склонности к шуткам — ибо за свою собственную шутку я мог бы сегодня поплатиться жизнью. Я хотел лишь преподать урок женщине; мы не враги.

Со стороны лагеря подбежали остальные солдаты. Барг жестом остановил их. Стоя с мечом наготове, он знал лучше, чем кто-либо другой, что кот его основательно перехваливал. Быстрый или медленный — десятник не в состоянии был равняться с противником в скорости. Возможно, он мог бы его догнать, но уж никак не достать мечом.

— Убери меч, легионер, — повторил гадб. — Это наверняка единственный день в твоей жизни, когда Басергор-Кобаль пришел к тебе не затем, чтобы убить. Я хочу поговорить, и даже более того: я хочу оказать вам услугу.

Армектанка, перепуганная и ошеломленная, кое-как поднялась с земли. Она с недоверием разглядывала громадного зверя, под которым скрипел сук. Ей уже приходилось видеть котов-гадбов… Но этот вполне мог весить больше, чем она сама.

— Басергор-Кобаль, — пробормотал легионер. — Если бы какой-нибудь незнакомый мне человек воспользовался столь славным именем…

— Человека бы ты просто высмеял, — сказал Рбит, лежа на своем суку. — Но кота ведь ты не обвинишь во лжи. Я тот, за кого себя выдаю, и не проси меня повторять еще раз.

Барг убрал меч.

— Не знаю, господин, о чем ты хочешь поговорить, — сказал он коту. — Но мы тебя, конечно, выслушаем. Обращайся к моему командиру.

Кошачьи жесты далеко не столь выразительны, как человеческие, — но все, от подсотницы до последнего солдата, без труда поняли, что означают прижатые уши и нетерпеливое движение хвостом.

— Я должен разговаривать с тобой, армектанка? Но дело крайне серьезное.

Девушка покраснела. Сперва ей пришлось неуклюже подниматься с земли, после того как огромный кот прыгнул ей на спину. Потом ее десятник в ее же присутствии именовал незнакомого кота «господином» и даже чуть ли не «благородием»… Теперь, на глазах у солдат, кот демонстративно выказывал свое к ней презрение. Если вообще не жалость.

— Мне все равно, что говорит мой десятник, — с усилием проговорила она. — Ты будешь разговаривать со мной, кот, или ни с кем.

— Каждому свое место, а место армектанской лучницы — не в Тяжелых горах. Ты здесь гость, подсотница. И я должен разговаривать об извечных законах, правящих этим краем, с кем-то, кто вчера пришел, а завтра уйдет?

Кем бы ни был этот гадб, речь его свидетельствовала о том, что на суку перед ней, сколь бы странным это ни выглядело, сидел не какой-нибудь кот-бандит или гонец, зарабатывающий небольшие деньги на службе у людей. Она вспомнила странное имя и нахмурилась: вроде бы где-то она его уже слышала… Почти никогда не бывало, чтобы, говоря о Крагдобе, короле гор, кто-то не упомянул имени: Кобаль, Басергор-Кобаль.

Она даже не знала, что это означает.

— Ты не можешь знать, кот, действительно ли я здесь со вчерашнего дня и действительно ли я уйду завтра.

— Могу и знаю, подсотница, поскольку, если бы тебя перевели на постоянную службу в Громбелардский легион, на тебе был бы зеленый мундир, как на этих солдатах. Но на тебе голубой. Принимая во внимание, что в Бадоре усиленно взялись обучать лучников, я легко могу догадаться, с кем говорю. Командир отряда армектанских лучниц. Десять женщин, насколько я помню.

Она с усилием сглотнула. Этот гадб прекрасно знает, что происходит в бадорском гарнизоне. Громбелардский легион собирается сражаться с разбойниками, предводители которых знают воистину все обо всем.

— Впрочем, все это несущественно и скучно, — сказал кот. — Не знаю, чего вы ищете в горах, но вы идете по тропе, которая закрыта. Всего в полутора милях отсюда сидит целая стая крылатых. Они вас не видели, поскольку вы пришли вечером. Я хотел заполучить одного в лапы, но обнаружил целую дюжину и отказался от охоты.

Она не знала, что ответить. Ее выручил Барг.

— Позволь мне, госпожа.

— Говори, — велела она с тщательно скрываемым облегчением, сама же повернулась к солдатам: — Заканчиваем сворачивать лагерь!

Чуть поколебавшись, они исполнили приказ. Зря она его отдала… но уже отдала и доказала в итоге нечто противоположное тому, что хотела доказать: то, сколь неохотно они ее слушают. Легионеры, едва живые от волнения, ловили каждое слово разговора. Они собственными глазами видели живую легенду, самого знаменитого кота Громбеларда. Однако им приказали сворачивать уже свернутый лагерь… и, к сожалению, пришлось подчиниться.

Рбит лежал на суку, глядя вниз. Недавно точно так же смотрел на нее ее командир… Надсотник Арген. С заботой и сомнением. Ей хотелось закричать.

— Мы знаем, что стервятники обитают в тех краях, но не знали, что на самой тропе. В самом деле на самой тропе? — спрашивал Барг.

— Да, на самой тропе. Я не скажу тебе, легионер, почему они выбрали именно это место, поскольку никто не знает, чем руководствуются крылатые. Впрочем, это меня совершенно не интересует, — ответил кот, и это было правдой.

— Почему ты предупреждаешь нас, господин?

— Потому что это крылатые. Я не испытываю никаких особых чувств, когда вижу людей. Но когда я вижу крылатого, я всегда кое-что чувствую и мне всегда хочется кое-что сделать. Незачем говорить, что именно. Ни один трупоед не сможет поживиться чем-либо или кем-либо, если я могу этому помешать. Конец вопросам «почему», — заявил он, потягиваясь так, что звякнули доспехи. — Веди дальше этих солдат, армектанка. Назад, прямо в Бадор.

Он спрыгнул с сука и, не сказав больше ни слова, лениво побрел в глубь зарослей.

— Спасибо, господин, что предупредил нас! — крикнул Барг.

Они услышали нечто вроде фырканья, а потом отдаленное:

— Пустяки…

— Что ты сказал? — недоверчиво переспросила она.

— Я сказал, что другой дороги нет, госпожа. Нам пришлось бы обойти пол-Громбеларда.

Привыкшая к широким равнинам, где всегда существовали сотни каких-нибудь дорог — неважно, мощеных трактов или труднопроходимых троп, — она с трудом понимала, что и в самом деле обходного пути могло не быть. Что дорогу преграждают не высокие травы, замедлявшие движение лошадей, или густой лес, но горы: каменные стены, недоступные ни для кого во веки веков; расщелины, дна которых не достигает взгляд; склоны столь крутые, что их невозможно преодолеть.

— Но нам нужно идти.

— В лучшем случае по воздуху, госпожа, — слегка раздраженно ответил Барг. — Да и там нас может кое-что подстерегать… так что, может быть, лучше под землей…

— Я получила приказ коменданта, — упрямо настаивала девушка. — Я должна его выполнить. Это очень важное задание.

— Если даже от него зависят судьбы всего Громбеларда, он невыполним, госпожа.

— Но почему? Стервятники?

— Стервятники, госпожа. Целая стая.

— Может, это неправда?

Барг вздохнул.

— Нам рассказал об этом кот.

Она плохо знала котов. Но ей было известно то же, что и всем: они не лгут никогда, ибо попросту не в состоянии. Даже строгие имперские суды безоговорочно верили свидетельству кота. Когда свидетельствовал человек, он мог исказить истину. Когда в суд являлся кот, он приносил с собой неопровержимое доказательство — собственные слова. Таковым оно и считалось.

— Что нам могут сделать стервятники?

— Они нас не пропустят.

— Каким образом?

Он терпеливо рассказал ей о воздействии взгляда стервятника на волю любого человека.

— Неужели ты в это веришь? — с неподдельным изумлением спросила она.

— Во что я не должен верить, госпожа?

— В то, что мне рассказал! Ведь это сказки, ничего больше!

Он понизил голос, чтобы не услышали солдаты:

— Послушай, госпожа: я тебе подчиняюсь и выполню любой твой приказ. Но кот был прав: ты здесь гость, госпожа. Ты армектанка. Ты ничего не знаешь о Тяжелых горах, так что послушай, что говорит старый солдат. Ты сказала вчера, что нужно таких слушать. Мы возвращаемся.

— Ты выполнишь любой приказ, — повторила она.

— Но не такой.

— Я не поверну назад. Скорее уж пойду дальше одна.

— Ты шутишь, госпожа?

— Не шучу. Надсотник… комендант доверил мне важное задание.

— Комендант, будь он здесь, немедленно приказал бы тебе возвращаться, ваше благородие.

— Я пойду дальше, — упрямо заявила девушка, — будете вы меня сопровождать или нет. Неужели любой громбелардский зверь может заставить тебя нарушить приказ?

— Этот громбелардский зверь, госпожа, — сказал Барг, явно разозлившись, — самый известный кот Шерера, у которого перед именем три инициала его предков, получивших титулы от самого императора. Говорят, его род выиграл войну со всей Вечной империей, командуя знаменитым Кошачьим восстанием. А здесь этого зверя, как ты говоришь, называют князем Тяжелых гор, и это извечное имя второго лица после Крагдоба. Он вернулся, увидев стаю стервятников, хотя ему нечего бояться их взгляда, ибо коты не чувствуют того, что чувствуют люди. Но ты, госпожа, пойдешь дальше? Сделаешь то, перед чем отступил сам Басергор-Кобаль?

— Я пойду дальше, — твердила она, не слушая никаких объяснений.

— Я не позволю тебе, ваше благородие.

— Каким образом?

— Не знаю.

— Тогда останови меня, — заявила она, поднимая с земли свой мешок с провизией и разными мелочами.

— Я свяжу тебя, госпожа, и заберу в Бадор. Комендант сперва накажет меня за неповиновение, а потом наградит за сообразительность.

Она вынула лук и наложила стрелу на тетиву.

— Попробуй, десятник. Нет, что я говорю, даже не пытайся! — предупредила она столь грозно, что он не отважился возразить. — Можешь думать, что хочешь, герой… Если попытаешься дотронуться до меня хотя бы пальцем, я застрелю тебя, как бешеного шакала.

С натянутым луком она отступила на несколько шагов.

— Эй! — крикнула она. — Кто идет со мной?

Легионеры, давно уже готовые к возвращению, с любопытством наблюдали за разговором командиров, пытаясь отгадать причину задержки. Теперь же лица солдат выражали изумление.

— Кто со мной?! — повторила она.

— Никто не идет! — крикнул Барг, сдерживая солдат жестом. — Давай, госпожа, стреляй в меня… Если даже подсотница меня застрелит, — снова крикнул он легионерам, — пусть никто и не думает с ней идти!

— Хорошо, я иду одна… — тихо сказала она, не опуская, однако, лука. — Возвращайтесь в Бадор. Веди их, десятник.

Она отступила еще на несколько шагов, все еще с наложенной на тетиву стрелой, а потом повернулась и побежала вперед.

5

Рбит доверял собственным ощущениям, ибо с кошачьим слухом, зрением и осязанием почти ничто не могло сравниться. Однако он был именно котом, неудачным творением Шерни — и, обретя разум, не утратил того, чем обладали его предки, — инстинкта. То, что подсказывал ему инстинкт, было не менее важно, чем то, что он видел и слышал.

Он остановился, поскольку за ним кто-то наблюдал. И притом не сверху — за ним следили не глаза стервятника.

Отскочив в щель между камнями, он внимательно прислушивался. Он узнал человека, поскольку звук человеческих шагов звучал иначе, нежели что-либо иное. Совершенно не скрываясь, человек направлялся к нему; он шел по склону — вниз по склону, о чем свидетельствовали как осыпающиеся мелкие камни, так и длина шагов. Услышав дыхание, Рбит понял, что это немолодой мужчина.

Еще он услышал, как идущий похлопал себя руками по голове… Шлепки ладоней о покрытый волосами череп. Кто бы ни шел к нему, он знал, каким образом коты мыслят и познают мир. Слова могли быть ложью; звуки же были доказательством. Идущий не держал в руках, или даже под мышкой, арбалета или какого-либо другого оружия. Разве что если у него имелось четыре руки.

Рбит вышел из своего укрытия, выжидающе глядя на приближающегося человека. Старый, но крепкий, тот направлялся прямо к нему, ничего не говоря, лишь изобразил рукой, будто хватает что-то перед собой. Кошачий жест, ночное приветствие. Рбит оторвал лапу от земли, выпустил изогнутые когти, а потом убрал снова.

— Немало котов бегает по этим горам, — сказал незнакомец, присаживаясь на большой камень, — но лишь один из тех, о ком я слышал, столь велик, притом бурый и носит столь хорошие доспехи. Позволь мне отдохнуть, господин, — продолжал он, приложив руку к груди, словно желая успокоить дыхание, а может быть, сильное сердцебиение. — Я уже чувствую свои годы. Мне не хотелось тебя громко звать — лишний шум ни к чему…

Трудный громбелардский язык, изобиловавший многочисленными акцентами и придыханиями, позволял выразить любую мысль множеством способов. Громбелардский горец-разбойник знал лишь простейшие из них. Однако этот человек не был разбойником или бродягой — и дело было не только в том, как он пользовался языком.

— Я уже знаю, ты понимаешь кота, ваше благородие, — проговорил Рбит, — так что ты не удивишься, если я скажу: ненавижу загадки.

— Я Дорлан-посланник, — сказал незнакомец.

— Первый раз встречаю посланника. О Дорлане я слышал, как и каждый. Что ты делаешь в Тяжелых горах, мудрец Шерни? Я думал, вы сидите в Дурном краю, занимаясь тем, что там висит или лежит.

Посланник чуть улыбнулся, слыша, с каким пренебрежением кот говорил о простирающейся над миром силе. Однако он знал, что лично к нему это никак не относится.

— Многие всю жизнь не покидают границ Ромого-Коор, — согласился он. — Но если ты и в самом деле слышал о Дорлане, то знаешь, что меня называют «лах'агар» — путешественник. Я бывал в Армекте и Дартане, по Тяжелым же горам прогуливаюсь вообще часто. Достаточно часто, с твоего разрешения, князь.

Кошачий смех звучит достаточно неприятно для человеческого уха, но посланник, видимо, к этому уже привык.

— Я пытался догнать тебя, кот-воин, чтобы предупредить. Я занимаюсь здесь делами, которые ты наверняка сочтешь недостойными внимания, так что ограничимся лишь тем, что может тебя интересовать. Неподалеку находится территория, занятая стаей стервятников. Возможно, ты об этом уже знаешь? Правда, ты идешь совсем не в ту сторону…

— Я оттуда пришел. Я знаю о стервятниках, но я тебе благодарен.

— Значит, зря я бежал, — без сожаления произнес посланник, вставая со своего камня. — Польза хотя бы в том, что я познакомился с тобой. Я убежден, что у тебя здесь какие-то свои собственные важные дела, ваше благородие, — обратился он к коту, — так что я не прошу тратить на меня свое время. История Шерера крайне меня занимает, твой же род, насколько мне известно, творил эту историю. Однако, насколько я понимаю, кота подобные вопросы не волнуют. Очень жаль.

— Я действительно считаю, что копаться в событиях давно минувших — только лишняя трата времени, хоть мне и кажется, что порой и от этого есть какая-то польза, — вежливо ответил гадб. — Но возможно, мудрец, столь хорошо зная котов, ты все же недооцениваешь кошачье любопытство. Ничто не является для меня сейчас настолько важным, чтобы ради этого я отказался от разговора с Дорланом. Ты где-то здесь живешь, у тебя лагерь?

Посланник не скрывал своей радости.

— Тогда оставим стервятников в покое, — сказал он. — Приглашаю тебя к себе, ваше благородие. Действительно, возле Кривых скал я нашел удобную пещеру, мне такого убежища хватает, так что наверняка хватит и тебе… Но, но… — Он поднял брови. — Ты не идешь прямо в Хогрог, но говоришь, что знаешь о стервятниках и даже пришел оттуда. Значит, здесь есть тропа, о которой я не знаю. Это тайна?

— Есть тропа, но не для людей. Если подумаешь, господин, то легко поймешь, что в горах кошачьи и человеческие тропы — далеко не всегда одно и то же.

— Никогда не думал об этом с такой точки зрения. Но — да, это правда. Должен признаться, котов я знаю в основном с равнин Армекта.

Посланник показал направление, и они двинулись в путь. Однако через несколько шагов лах'агар неожиданно остановился, прикрыв глаза и дотрагиваясь рукой до лба.

— Странно, — проговорил он, — но у меня такое чувство, будто я не нашел того, кого должен был предостеречь… Не спрашивай меня, ваше благородие, откуда я знаю о таких вещах. Дело в том, что стервятники — как бы часть Шерни… как и я сам…

— Не спрашиваю, поскольку такие знания мне ни к чему, — прервал его кот со свойственной этому разумному виду откровенностью, которая не каждому человеку была приятна. — Здесь есть кто-то еще. Это солдаты. Но их я уже предупредил.

— Предупредил?

Кот не ответил. Он свое сказал, и этого было достаточно.

— Однако стервятники как раз готовятся к сражению, они кого-то высмотрели, — добавил посланник, все еще не отнимая руки от лба. — Я не оспариваю твоих слов, кот. Однако твоего предупреждения не послушались, или есть кто-то еще, другой… Ты сказал — солдаты? Я послал письмо коменданту Бадора, с человеком, заслуживающим доверия. Я как раз предупреждал их о том, чтобы они не посылали патруль… Правда, я писал не об этом месте, на этой тропе тогда не было стервятников. Неужели он послал кого-то ко мне, с благодарностью за мое письмо?

— Не знаю, мудрец, — нетерпеливо фыркнул кот. — Этими солдатами командовала армектанка, ничего не знающая о горах. Может быть, это она угодила в ловушку, но, честно говоря, меня это совершенно не волнует.

— Эти люди… — начал посланник.

— Меня не волнует, что это за люди, — прервал его кот. — Но если можно им помочь — помогу. Я не хочу, чтобы трупоеды водились в моих горах. Чем меньше крылатых, тем лучше.

— Не знаю, можно ли им помочь.

— Я тоже не знаю. Поспевай за мной, господин, если сумеешь. Или лучше подожди здесь, пока я не вернусь.

6

— Я ее не брошу, — сказал Барг. — Не могу. Не брошу.

Солдаты молча смотрели на него.

— Так что нам делать, десятник?

Старый легионер переводил взгляд то на них, то на перевал, с которого они уже спускались.

— Возвращайтесь в Бадор, — ответил он. — Или подождите меня здесь. Я вернусь один или с ней. А если не вернусь… тогда возвращайтесь в Бадор.

Тройник, самый старший по званию, повернулся к четверым оставшимся.

— Десятник идет, тогда и мы тоже, — неуверенно произнес один.

— С подсотницей никто не пошел! — рассердился Барг.

— Потому что ты запретил! Ведь и ты не пошел, потому что только дурак бы пошел. К стервятникам, ха!

— Так почему вы теперь хотите идти?

— Ну, потому что с тобой. Она… то есть подсотница… армектанка! Что она знает о горах? Но раз ты говоришь, что идешь…

— Значит, надо идти, — закончил тройник.

Барг, как и почти каждый мужчина в расцвете лет, склонный к внезапным проявлениям чувств, посмотрел на солдат с почти отцовской нежностью.

— Дураки вы, — чуть хрипло проговорил он.

Солдаты обступили его полукругом.

— Не будем терять времени. Идем? Мы ее догоним!

— Баба молодая, здоровая, а ноги как у кобылы… И разозленная… Она может быть уже далеко.

— Ну так за ней!

Десятник обвел взглядом их лица. Однажды приняв решение, легионеры больше не колебались. Никто никогда не выступал против стервятников. Хорошо. Но они пойдут. Только они, так уж повелось исстари, — они, и никто другой.

Потому что — надо.

— Проверить арбалеты и стрелы, — велел Барг.

Они исполнили приказ.

— Марш.

Маленький отряд двинулся с места быстро, так быстро, как умеют ходить по горам солдаты Громбелардского легиона. Вскоре они достигли вершины перевала и миновали место своего недавнего ночлега.

То и дело все бросали взгляды на небо.

Посланник не поспевал за котом.

Рбит знал, на что способен. Он не был создан, как волк или пес, для долгого нескончаемого бега. Он не помчался вперед, лишь двинулся с места той мелкой кошачьей трусцой, из-за которой спина и все тело кажутся совершенно неподвижными, а под животом почти не видно, как перебирают мягкие лапы. Однако эта размеренная трусца была достаточно быстрой, чтобы запыхавшемуся немолодому человеку пришлось вскоре остановиться, с трудом переводя дыхание и прижав руку к груди. Рбит не остановился и даже не оглянулся; он бежал под гору, не сбавляя темпа, с поднятым хвостом, под тихий шорох своей кольчуги.

Так он преодолел милю.

Потом он увидел вдалеке разбросанные каменные обломки и кое-где цеплявшиеся за них рахитичные кусты. Это было то самое место, куда он пробрался ночью и пересчитал спящих бок о бок стервятников.

Ему показалось, будто он услышал крик, а на его фоне — клекот стервятника. Было уже недалеко…

Размеренная трусца сменилась быстрым кошачьим бегом.

Он хорошо рассчитал силы. Когда между чахлыми кустами мелькнули черно-белые перья трупоеда, он уже устал, но далек был от полного истощения сил. Он услышал возгласы людей, в воздухе свистнул арбалетный болт — этот звук был прекрасно известен коту — предводителю разбойников. Голоса стервятников слились в монотонный зловещий клекот.

Бег кота сменился длинными прыжками. Закованный в железо огромный бурый зверь вылетел из-за камней, словно снаряд из дула корабельной бомбарды. Клекот превратился в странный скрипучий звук, обрывавшийся на очень высокой ноте и повторившийся еще несколько раз: кот и большая птица, сцепившиеся среди камней, несколько мгновений казались непонятной кучей меха, железа, перьев и окровавленного пуха. Из клубка вырвался зверь, одетый в стальную кольчугу, оттолкнулся могучими лапами от земли — и когтями ухватил в воздухе второго стервятника, который только что взлетел. Прижатый к земле весом кота-воина, стервятник ударил было когтями, пытаясь отразить нападение. Первая уродливая птица, брошенная среди скал, все еще издавала квакающие звуки, беспомощно корчась с переломанными крыльями посреди вырванных перьев и брызг крови. Разодранная, почти оторванная голая шея не могла удержать веса головы, падавшей назад… Стервятник издох, откинув голову на спину, с растопыренными когтями, опираясь на остатки сломанных крыльев, словно сидя на земле.

Четыре большие птицы, хлопая крыльями, тяжело поднимались к низким тучам. Клекот смолк, слышалось лишь булькающее, неразборчивое сипение стервятника, которого громадный кот держал зубами за горло, вцепившись в птицу передними лапами. Неожиданно Рбит убрал когти передних лап и отпустил шею стервятника, а затем последним могучим ударом задних лап с выпущенными когтями отшвырнул пожирателя падали. Одним движением кот перевернулся — и снова стоял на всех четырех лапах. В двух шагах от него валялся труп стервятника с разодранным брюхом, из которого вываливались внутренности. Сломанные о доспехи когти еще судорожно сжимались и разжимались.

Из-за близлежащих скал появился какой-то человек в зеленом мундире легионера. Держась за голову, он сделал несколько шагов и опустился на колени, а потом упал лицом вниз. Тут же подбежал второй — тот был почти невредим, хотя и основательно потрясен. Однако не выпускал из рук арбалета и теперь неловко пытался наложить новый болт. Один раз он, а может, кто-то из его товарищей уже воспользовался своим оружием — ибо невдалеке валялась большая черно-белая птица, пробитая короткой толстой стрелой насквозь.

Чуть дальше лежал на боку свернувшийся клубком легионер, стиснув руками меч, который, похоже, сам себе вонзил в живот…

Еще двое солдат вышли из-за скал, пошатываясь и ошеломленно глядя по сторонам. Тот, который сумел снова зарядить арбалет, что-то им сказал и подбежал к краю широкой расщелины. Двинувшись следом за ним, Рбит услышал тяжелый вздох легионера…

На дне глубокой каменной впадины сидел, втиснувшись между двумя камнями, еще один неподвижный стервятник, а перед ним лежали два тела в мундирах. Один из мундиров был голубым, со знаками различия подсотника легиона.

— Он выстрелил и попал… но попытался быстро спуститься к ней… — хрипло проговорил солдат. — И упал.

За их спинами послышалось тяжелое дыхание. Вспотевший и с раскрасневшимся лицом, едва живой Дорлан подошел к краю расщелины.

— Спустимся туда, — предложил он.

— Ты можешь прикасаться к сильным Гееркото, мудрец?

Посланник молча посмотрел на кота.

— Я этого не одобряю, — ответил он. — Брошенный Предмет — не игрушка.

— Он и не будет игрушкой. Помоги мне достать его из-под доспехов, только и всего.

Посланник потянул за висевший на кошачьей шее ремешок и вытряхнул из небольшого плоского мешочка символ одной из Темных Полос — Серебряное Перо. Вопреки своему названию, металлически поблескивавший предмет в форме большого листа был почти белым. Нахмурившись, посланник смотрел на кота, который, взяв в зубы могущественный Гееркото, спрыгнул вниз — и неестественно медленно, словно весил не больше пушинки, сбежал по крутой каменной стене на дно впадины. «Кошачьи тропы» в горах наверняка существовали — но существовали также Предметы, вынесенные из Безымянного края, которые продавались и использовались, нравилось это мудрецам Шерни или нет.

Приземлившись, кот подбежал к неподвижным телам, все еще держа в зубах свое Перо.

— У нас таких штук нет, так что мы спустимся иначе, как и все нормальные люди, — сказал Дорлан. — Легионер, у тебя или у кого-нибудь из твоих товарищей наверняка найдется какая-нибудь веревка. У войска всегда есть все, что нужно.

Подошедший к ним солдат с искаженным гримасой боли лицом уже, похоже, вполне пришел в себя и услышал слова посланника, так как сразу же полез в мешок.

— У меня, у меня есть веревка, — пробормотал он.

— Я солдат Громбелардского легиона, — представился легионер, стоявший рядом с Дорланом. — А ты кто, господин?

Посланник оценил старания простого солдата, который — будучи в мундире — представился лишь затем, чтобы после спросить о личности незнакомца, который, похоже, был важной особой.

— Я посланник, вы зовете нас мудрецами Шерни, — коротко ответил он.

В глазах легионера мелькнуло удивление, но тут ему подали веревку, и его мысли обратились к десятнику и лежавшей рядом подсотнице.

— Посланник… Значит, ты разбираешься в ранах, господин? — спросил он. В глазах простых людей посланники были магами, знавшими все на свете. — Раз ты не хочешь воспользоваться своей силой, то спускайся первым, я спущу тебя на веревке.

Дорлан тотчас же опоясался веревкой. Он не был чересчур тяжел; легионеры без труда отпускали веревку, локоть за локтем.

— Они живы! — рыкнул снизу кот. — У женщины нет глаз!

Дорлан повис неподвижно. Потрясенные солдаты на краю расщелины забыли о том, что нужно спускать веревку. Он крикнул им и вскоре оказался на дне впадины. Быстро отвязавшись, он подошел к лежавшим на земле телам. Кот сидел между ними.

— Воины, — прорычал он, и даже в неразборчивой кошачьей речи явственно слышалась искренняя ненависть. — Воины против трупоедов. Вот он, мир под небом твоей Шерни.

— Просто Шерни, — сухо ответил посланник. — Не моей и не нашей.

Он склонился над девушкой и затем почти сразу же — над солдатом. Легионер уже пришел в себя.

— Не чувствую тела, — медленно проговорил он очень спокойно и отчетливо. — Ничего не болит… но не чувствую.

Дорлан прикусил губу.

— Что с девушкой? — спросил Барг.

Дорлан снова посмотрел на лежащую. Под поднятыми веками зияли две багровые пустые глазницы, из которых сочились тонкие струйки крови. Он прислушался к дыханию и коснулся пульсирующей жилки на шее. Потом осмотрел рассеченную кожу на голове.

— Ее ослепили, — сообщил он. — Она без сознания. Ушиблась пару раз, но ничего серьезного.

— Глаза, — пробормотал легионер, и слышно было, как дрогнул его голос. — Один… и второй?

— Да.

Один из солдат спустился на веревке и подбежал к небольшой группе на дне каменной впадины.

— Десятник… — окликнул он. Барг не слушал.

— Кто ты, господин? — спросил он.

Дорлан представился, в третий раз за этот день.

— Ее глаза, — повторил легионер. — Она бы их ни на какие другие не поменяла… Она — ночная лучница, чародей. Спаси ее глаза.

— Я не чародей, — сказал Дорлан.

— На скольких я в жизни насмотрелся, что себе шею на скалах свернули… — Солдат все еще говорил медленно и спокойно. — А на себя даже посмотреть не могу… И на что мне глаза? Я бы их ей отдал… Не такие хорошие, как те, что стервятник у нее забрал… но лучше хоть такие, чем ничего. Мне они уже не понадобятся…

Дорлан с трудом сдерживал волнение. Сидевший рядом с десятником солдат судорожно сглотнул слюну.

— Дашь ей мои глаза, мудрец Шерни? — спрашивал Барг. — Говорят, будто вы все можете… Но это наверняка только сказки?

— Да, друг мой… Это сказки. Никто не сможет сделать того, о чем ты просишь.

— Но она ночная лучница, господин. Эта девочка… показывала нашим, как стреляют из лука…

— Говорю тебе, солдат, — глухо отозвался посланник, — что сегодня я готов нарушить все законы мироздания ради… кого-то такого, как я. Но я не в силах сделать то, чего ты желаешь.

— Если хочешь сделать это — сделай, — произнес, почти промурлыкал кот настолько неразборчиво, что его почти не поняли.

Посланник и сидевший рядом с Баргом легионер обернулись к нему. Кот весь дрожал, потрясенный переполнявшими его чувствами.

— Воины убивают воинов, хорошо, — еще более низким голосом сказал он. — Но трупоеды… Трупоеды и воины… Это не законы войны, здесь одни лишь законы стервятников. Отдай ей глаза этого легионера!

— Сделай это, господин, — попросил Барг.

— Если бы я мог… — обессиленно прошептал посланник, вставая.

Вжавшийся в узкую щель между камнями, пробитый стрелой стервятник неожиданно ожил и издал слабый клекот. Полный ненависти кот зашипел и подпрыгнул, словно от удара в живот, но, прежде чем он упал на напружинившиеся лапы, из которых уже выдвинулись копи, лежавший на земле Брошенный Предмет внезапно засветился. Сидевший рядом с Баргом солдат вскрикнул и вскочил, когда на дне впадины зашумел бирюзовый вихрь; с сухим треском из этого вихря вырвались две или три зеленые молнии, ударив в издыхающую птицу. Среди камней взлетели в воздух обгоревшие перья, клуб дыма принес запах обуглившегося мяса. Одновременно лежавшая на земле девушка, подброшенная некоей силой, внезапно дернулась, изогнулась дугой и с криком села, прижав ладони к лицу.

Бирюзовый вихрь втянулся в Серебряное Перо.

Потрясенные люди смотрели друг на друга. Кот тяжело дышал, широко растопырив лапы, все еще готовый броситься на стервятника. Видно было, что он ошеломлен в не меньшей степени.

Армектанка отняла руки от лица, и все увидели полный ужаса взгляд серых глаз. Все еще крича, она бросилась к посланнику, первому человеку, которого увидела, и с плачем припала к нему.

— Стервятник! — потрясенно повторяла она. — Стервятник… стервятник…

Посланник обнял ее, но не в силах был вымолвить ни слова.

— Спасибо, господин, — сказал десятник. — Значит, иногда… вы все-таки можете совершить невозможное… Теперь я уже могу умереть. Я знаю, что сюда стоило прийти.

Девушка еще раз пронзительно вскрикнула, поверх плеча Дорлана увидев бледное лицо десятника и стекающие из пустых глазниц две тонкие струйки крови.

— Барг! — с плачем проговорила она. — Барг… о нет!..

— Поможешь мне, старый друг? — спросил несчастный солдат, явно обращаясь к своему товарищу. — Мне теперь даже этого самому не сделать…

Тройник все понял, но не в состоянии был произнести ни слова; он лишь покачал головой.

— Поможешь?

— Я, — произнес Рбит. — Отойдите все.

— Басергор-Кобаль… — проговорил мужественный десятник. — Это большая честь…

— Для меня, — закончил кот. — Не для тебя, воин, но для меня. Идите отсюда, — велел кот посланнику и плачущей девушке, а потом обратился к стоявшему как статуя, судорожно ломавшему пальцы солдату: — Позволь мне, легионер. Или сделай это сам.

Тот не знал, что сказать. Однако в конце концов старое, закаленное в боях сердце забилось сильнее, и тройник заплакал, как плачут только солдаты: уронив лишь пару скупых, но воистину непритворных слез.

— Прости меня, десятник, — пробормотал он. — Разрешаю тебе, кот… Так надо.

Потом повернулся и, подойдя к каменной стене, с которой свисала веревка, помог посланнику обвязать вокруг пояса все еще плачущую подсотницу.

Он поднялся последним.

По низкому небу края дождей ползли клубящиеся тучи. Глянув наверх, кот сказал о них легионеру.

— Они всегда были и будут, — проговорил Барг. — Попрощаемся, господин. Пора.

— Сейчас?

— Сейчас, кот… Давай…

Из разорванной когтями шейной артерии ударила алая струя.

— Я буду помнить о тебе, воин.

Рбит оставался возле солдата — до самого конца.

Перевал Туманов

Его благородию Р. В. Амбегену, надтысячнику — коменданту Громбелардского легиона, почетному сотнику Громбелардской гвардии в Тромбе

Мой неизменный товарищ и друг!

Помня о давнишней совместной службе во славу и защиту империи, обращаюсь к вашему благородию с просьбой о помощи в деле необычайно важном. А именно, двадцать верных и испытанных воинов из моей личной свиты отправляются в путешествие, опасности и тяготы которого ты лучше всего сможешь оценить сам, будучи громбелардцем и опытным солдатом. Речь идет о том, чтобы достичь границ Безымянных земель, обычно называемых у вас Дурным краем. Весьма был бы рад любым советам, которые ваше благородие мог бы дать командиру отряда; особо рекомендую его вашему благородию как моего сына, друга и наследника. Со всеми вопросами и сомнениями, ваше благородие, обращайся к нему, и получишь ответы столь же откровенные и исчерпывающие, как если бы их дал тебе я сам…

Пролог

— Должен признаться, господин, — произнес Р. В. Амбеген, военный комендант Громба, — что я все еще не могу до конца прийти в себя. Если не от самого вашего предприятия, то по крайней мере от его размаха.

Оветен, сын Б. Е. Р. Линеза, коменданта Армектанского легиона в Рапе, был высоким, хорошо сложенным тридцатилетним молодым человеком, с отважным и открытым лицом солдата. В соответствии с армектанской модой он не носил бороды, только густые темные усы, чуть приподнимавшиеся с левой стороны к небольшому шраму на щеке. Одет он был скромно (слишком явная демонстрация богатства в Армекте не приветствовалась — мужчина-щеголь легко мог стать объектом насмешек); на нем была добротная кольчуга, а сверху — коричневая кожаная куртка, подпоясанная ремнем, на котором висел обычный гвардейский меч, короткий и довольно широкий, с наклоненной вниз рукояткой. Из-под кольчуги виднелись суконные штаны, заправленные в голенища высоких сапог. Амбеген с удовольствием отметил, что молодому человеку присущи черты прирожденного воина, что делает его похожим на отца не только внешне.

Они сидели за большим столом в помещении, наводившем на мысль о тюремной камере; однако именно так выглядели обычные «апартаменты» имперских командиров в громбелардских гарнизонах.

— Мне легко понять, — снова заговорил старый комендант, — когда какой-нибудь авантюрист отправляется в Дурной край за сокровищами, не полагаясь ни на кого и ни на что. Но ведь у его благородия Линеза, — Амбеген постучал пальцами по лежащему на столе письму, — есть и возможности, и средства… Почему не морем? Да, прибрежные воды находятся уже в пределах Дурного края, но все же легче проделать путь в несколько миль по воде, чем преодолевать Тяжелые горы!

Оветен кивнул.

— Морские экспедиции уже были, — коротко ответил он. — Две. Ни одна не вернулась.

Старый комендант помрачнел.

— И тем не менее ты, господин, готов отправиться в третью?

Оветен снова кивнул.

Амбеген, нахмурившись, взял со стола письмо и еще раз пробежал взглядом текст, в особенности те фразы, где его благородие Линез, ссылаясь на старую дружбу (они вместе сражались у Северной границы), просил оказать его людям всяческую помощь.

Комендант задумался.

Линез был армектанцем из знаменитого рода, человеком богатым, могущественным и влиятельным. И вот из-за какого-то каприза (не из-за золота же!) он посылал третью экспедицию в Ромого-Коор — Безымянные земли, не без причин звавшиеся Дурным краем… Из этих весьма странных мест, якобы обители спящего в течение многих веков Великого и Величайшего, мало кто из смельчаков сумел вернуться живым. Время там шло иначе, нежели в иных частях Шерера, главное же — там бушевали непонятные, могучие и враждебные силы. Однако Брошенные Предметы, за которые давали невероятные суммы, продолжали вводить в искушение. Амбеген понимал, что, будучи серьезно больным, может быть, и стоит рисковать жизнью ради того, чтобы добыть Листок Счастья, надежно оберегающий от любых болезней. Он даже понимал, что можно стремиться добыть Предметы ради денег. Однако человек столь богатый, как Линез, мог спокойно купить любой Предмет, какой ему требовался; увеличивать же собственное богатство столь рискованным путем было просто нелепо… Два корабля уже пропали; теперь то же самое могло произойти и с этим отрядом воинов. Что же ему все-таки было нужно? По словам Оветена, отцу требовались не один или два Предмета, но немалое их количество. Какова же была цель столь масштабного предприятия?

— В моем возрасте необузданное любопытство — явление редкое, — сказал наконец комендант, — однако, думаю, ты легко меня поймешь. Итак?..

Оветен кивнул в третий раз.

— На самом деле, ваше благородие, здесь нет никакой тайны, как могло бы показаться. Впрочем, даже если бы и была… Отец велел мне сказать тебе правду. Может быть, тебе это покажется странным или даже забавным, но речь идет о… проигранном пари.

Старый комендант изумленно уставился на него.

— Проигранном… пари?

— Именно так.

Амбеген подумал (уже не первый раз), что Громбелард и Армект разделяет бездонная пропасть. Перед ним сидел сын человека, которому приспичило проиграть какое-то пари. Тонули корабли и гибли люди, которых, правда, наверняка никто не заставлял отправляться в путешествие, аза риск платили по-королевски… Сидевший перед ним парень как раз прощался с жизнью (Амбеген в глубине души был в этом почти уверен), но напрасно было искать в нем хотя бы тени сомнений по поводу соображений, которыми руководствовался его отец. Мало того, Амбеген знал кое-что еще, поскольку провел в Армекте немало лет. А именно — что выигравший то самое пари вряд ли обрадовался победе, ибо не ему досталось участвовать в столь прекрасном безумии! Таков был Армект. И армектанцы.

— Ну что ж, господин, — после некоторого раздумья произнес он, стараясь ничем не выдать своих мыслей, — возможно, ты назвал единственную причину, которую я в состоянии понять… Несмотря на то, что я громбелардец… — В конце концов он все же коротко рассмеялся и тут же жестом извинился. — Порой мне неизмеримо жаль, что моя молодость прошла, — добавил он, и в его словах прозвучал намек на то, что прежде и ему случалось совершать смелые поступки; впрочем, сомневаться в его заслугах не приходилось, как-никак, а это был человек, который полтора десятка лет назад вместе с несколькими сотнями солдат противостоял тысячам захватчиков.

Оветен его понял.

— Отец всегда говорил, господин, что у тебя армектанская душа… Широкая, как наши равнины.

То была высшая похвала, которую можно было услышать от сына народа, правящего Шерером.

— Надеюсь, ты понимаешь, — говорил Амбеген, еще раз взяв со стола письмо старого товарища, — что, несмотря на дружеские чувства, которые я питаю к твоему отцу, не может быть и речи о том, чтобы я поддержал его затею силами имперских солдат? Ибо причины, по которым ты туда отправляешься, пусть лучше останутся между нами… Здесь Громбелард, а не Армект.

Оветен развел руками.

— Ради Шерни, господин, — искренне ответил он, — мне такая мысль даже в голову не приходила! Имперские легионы не решают вопросы проигранных пари.

— Чем же я могу помочь? У меня нет в гарнизоне никого, кто знал бы о крае больше, чем знает в Громбеларде каждый. Экспедиция в край — дело рискованное. Никакое знание не спасет тебя, господин, от того, что подстерегает там. Однако должен сказать, что сам край, пожалуй, менее опасен, чем путь туда… и обратно.

Оветен кивнул.

— Дело в том, ваше благородие, что путешествие — не единственная моя проблема. Отец велел мне ничего от тебя не скрывать. Впрочем… не хочу, чтобы ты подумал, господин, будто я пытаюсь тебе льстить, но отец всегда отзывался о тебе в таких словах, что я привык считать тебя недостижимым образцом для подражания… Не зная тебя лично, я научился уважать тебя и полностью тебе доверять.

Комендант приложил все старания, чтобы скрыть удовольствие, которое доставили ему слова гостя.

— К чему ты клонишь, господин? — спросил он.

— К сути всей тайны. Я говорил о двух морских экспедициях. Вторая… частично удалась. Из края было вынесено большое количество Брошенных Предметов. Потеряв корабль, семь человек отправились в обратный путь по суше, через горы. Однако, хотя они и выбрались за пределы Дурного края, унести добычу им не удалось — почти все они погибли от таинственной болезни. Сокровище успели спрятать. В Армект вернулся только их командир, вместе с одним из своих товарищей, оба крайне ослабевшие. Выжили они лишь потому, что у них были Предметы, называемые Листьями Счастья, и не думай, ваше благородие, что они не пытались спасти с их помощью других… Однако требуется довольно много времени, чтобы эти Предметы начали служить тем, кто постоянно носит их при себе. Так что, увы, в живых остались лишь их владельцы, поскольку Листья защищали их лучше всего. Эти люди принесли известие о спрятанных Предметах. Моя миссия состоит в том, чтобы найти их и доставить в Армект. Вот и все.

Амбеген молчал, ошеломленный только что услышанным.

— Ради Шерни, господин, — наконец сказал он, — кто-нибудь еще знает об этом, кроме тебя? Твои люди?

— Нет, никто.

— А те, которые вернулись с известием?

Оветен потянул за висящий на шее ремешок, показав плоский зеленый камешек, формой напоминавший лист.

— Это я и один из моих солдат. Но он остался в Армекте, он человек уже не молодой, и экспедиция лишила его сил.

Старый солдат чуть не схватился за голову. Он встал и начал ходить по комнатке.

— Слушай меня внимательно, — после долгого молчания заговорил он. — Мы в Громбеларде. Не хочу говорить плохо о собственной стране… но тем не менее это родина разбойников. Если какой-нибудь смельчак отправляется в Дурной край, обычно никто об этом не знает, а если даже и знает, то не обращает внимания на подобную экспедицию, состоящую из одного человека, который наверняка не вернется. Порой, однако, предпринимается экспедиция неплохо оснащенная и подготовленная, скажем, вроде твоей. У хорошо организованной группы отважных и решительных людей есть определенные шансы на успех. Весть о них разносится быстро, а потом к границам Дурного края стягиваются банды негодяев, грабителей, авантюристов. Экспедицию рьяно выслеживают, а когда она возвращается (если возвращается), бандиты ее перехватывают, пытаясь завладеть добычей.

Комендант остановился перед Оветеном, сурово глядя на него.

— Теперь же я узнаю, что сокровище (даже слышать не хочу, сколько там этих Предметов) лежит себе в горах, в каком-то месте, куда может добраться любой пастух и взять себе столько, сколько сможет унести. Если известие об этом достигнет чужих ушей, твоя жизнь, господин, не будет стоить и кварты пива. Понимаешь? В пяти милях за стенами Бадора тебя и твоих людей будут поджидать волчьи стаи, которые схватят вас всех и шкуру живьем сдерут, только бы узнать правду о местонахождении сокровища. Мало того: даже если тайное не станет явным, вас так или иначе будут выслеживать. Каким образом ты намереваешься забрать эти Предметы? Как ты собираешься перенести их через горы?

— Ваше благородие, я уверен, что мои люди…

Комендант неожиданно взорвался:

— Твои люди? Ты бредишь, парень! Это не люди, а трупы, еще живые, но уже почти что холодные!

Оветен смущенно замолк. Амбеген, однако, успокоился столь же внезапно, как и разозлился.

— Прости старика, сынок. Но ты не знаешь Тяжелых гор. Да, я понимаю, ты преодолел их в обществе лишь одного своего товарища. Понимаю и восхищаюсь, это уже немало. Однако едва ли возможно подобное повторить. Неужели за время того путешествия ты ничему не научился? Здесь не Армект! Я ведь твою родину знаю не хуже тебя. Всадники равнин, которых вы называете разбойниками, — просто веселые компании расшалившихся сорванцов, которые ни в какое сравнение не идут с убийцами Мавалы, мясниками Хагена или отборной, организованной по-военному гвардией Басергора-Крагдоба. Да одного последнего хватит, а на самом деле — наиболее опасного… Ты знаешь, господин, сколько народу ему служит? Трибунал, — он постучал пальцами по столу, — оценивает их численность почти в две тысячи! Две тысячи, господин, две тысячи шпионов, разбойников, грабителей, бродяг, да и просто бандитов с арбалетами! Во всем Громбелардском легионе едва наберется вдвое больше, без морской стражи и гвардии! Теперь понимаешь, о чем я? Если хочешь сравнения, то скажу, что до твоих Предметов столь же легко добраться, как если бы они лежали в глубине территории Алера. Теперь-то уж ты должен понять, ведь твой отец прослужил на границе почти всю жизнь, да и до сих пор, как мне кажется, там у вас немалые владения.

Оветен молчал, нахмурив брови.

— Л. С. И. Рбит, — добавил Амбеген. — Князь гор, правая рука Крагдоба. Это кот. У него десятки доносчиков и шпионов. Говорят, даже в легионах… даже среди членов трибунала… при самом дворе князя-представителя. Шепни кому-нибудь на улице: «Экспедиция» — и завтра он уже будет об этом знать.

— И что же ты мне посоветуешь, господин? — спросил Оветен. — В моем распоряжении двадцать отличных лучников, надежные люди, моя собственная отвага и… много золота. Это все. Посоветуй мне, что делать, и я с удовольствием тебя выслушаю.

— Не откажешься?

— Не могу и не хочу.

Комендант огорченно сел, подперев лоб рукой.

— Прежде всего потребуется проводник. И не какой попало. Нужен кто-то, кто знает Тяжелые горы вдоль и поперек, кто поведет вас по любой тропе… и сумеет оторваться от идущей по следу банды.

— Знаешь кого-нибудь такого, ваше благородие?

— Хм… может быть, и знаю.

— Где искать этого человека?

Амбеген на мгновение задумался, затем неожиданно усмехнулся.

— Однако судьба к тебе благосклонна, юный друг… Где искать? Ну что ж, еще вчера я сказал бы, что не знаю, но сегодня говорю: прямо здесь, в Громбе.

1

Л. С. И. Рбит никогда не давал волю чувствам — хладнокровный и циничный, как и почти любой кот, он прекрасно умел владеть собой. Однако прижатые к голове уши были для тех, кто его знал, признаком холодной, угрюмой ярости.

— Это не армектанцы. Это Хаген, — сказал он, глядя на бесформенную груду сложенных на туловище рук и ног, увенчанную расколотой головой; подобное трудно было даже назвать трупом. — Вернее, не он сам, а его люди. Ему дали знать, что Крагдоб берет экспедицию на себя?

— Да, — послышался короткий ответ.

— Но, — сказала Кага, маленькая зеленоглазая стройная брюнетка, — весть могла до него не добраться. Не могу поверить, чтобы Хаген объявил нам войну.

— Однако же объявил. — Рбит отвернулся от изрубленного разведчика. — В этих краях только его отряды. Они ведь должны были знать, кого приканчивают. Первое, что они от него услышали, — мое имя.

Девушка покачала головой.

— Хаген часто прибегает к услугам случайных наемников… Те, кто это сделал, наверняка толком даже не знали, кому служат. А уж о том, что Хаген признал верховенство Крагдоба, они вообще понятия не имеют. Впрочем, каждый, кого тут поймают, сразу начинает кричать, что он ваш солдат, ибо это может спасти ему шкуру. Мне самой попадались такие, что беспрерывно клялись, будто служат в моем собственном отряде и под моим командованием, поскольку тут Крагдоб значит столько же, сколько Делен или я.

Всеобщий ропот подтвердил ее слова.

Рбит на мгновение задумался. В отсутствие Делена (он был в Рахгаре, вместе с Басергором-Крагдобом) отрядом командовала Кага. Она хорошо знала окрестности Бадора и ходившие там слухи. Так что она вполне могла быть права. И наверняка была права.

— Похороните его, — коротко велел Рбит. — Кага, как найти Хагена?

Девушка развела руками.

— В Бадоре или в Громбе. Но скорее всего, в Бадоре. Там сидит его человек. Если нужно о чем-то известить Хагена, то через него. Здесь, в горах, можно искать его сто лет.

Рбит снова прижал уши.

— Значит, выбери нескольких хороших разведчиков. Пусть догонят тот отряд. Это наша вина, Кага, мы были чересчур уверены в себе. И как за столько дней мы не смогли понять, что перед нами отнюдь не армектанцы? Я хочу, чтобы меня постоянно информировали. Мне неважно, люди это Хагена или нет. Если они мне не подчиняются — значит, мы уничтожим их всех, Кага. Подчистую.

Девушка удовлетворенно кивнула. Она не любила Хагена — его люди слишком часто ставили ей палки в колеса.

Кот застыл неподвижно, наблюдая за отрядом. Кага хорошо знала Рбита — он мог стоять так очень долго, глядя куда-то вдаль немигающими желтыми глазами и ловя ушами всевозможные звуки, о которых чаще всего она могла лишь догадываться. Она любила котов, может быть, даже больше, чем людей. Кага выросла на улице в Бадоре и знала котов с рождения; собственно, именно разбойничья кошачья стая стала ей семьей…

По-громбелардски «кага» означало «кошка».

— Все-таки нравится мне ваш отряд, — неожиданно сказал Рбит. — Делен сделал из этих людей воинов, а ты навела порядок… Почему люди тебя боятся, Кага?

Она пожала плечами, слишком удивленная похвалой, чтобы что-нибудь ответить. Кот очень редко высказывался о ком-либо с уважением.

— Сегодня мы уже не пойдем дальше, не имеет смысла. Скажи об этом людям и организуй все, что нужно.

Она незамедлительно исполнила приказ. Известие было воспринято с радостью. Форсированные марши через горы были делом обычным, но сейчас они шли почти без отдыха уже несколько дней. Кто бы ни возглавлял отряд, вслед за которым они спешили, он знал горные тропы наверняка лучше, чем имена собственных родителей, и безошибочно выбирал кратчайший путь, не смущаясь, если путь этот пролегал как раз посреди ледяного потока. Именно так, по воде, им пришлось идти несколько миль, все время под гору, вдоль страшно узкого, хотя и довольно мелкого ручья, то и дело останавливаясь, чтобы растереть почти отмороженные ноги, твердые словно деревяшки.

Быстро развернули лагерь, расставили часовых. Почти никто ничего не говорил, только иногда с сожалением вспоминали об убитом разведчике и с презрением — о людях Вер-Хагена, которые хотели их напугать, оставив труп прямо посреди тропы.

Кага вернулась к Рбиту, лежавшему на боку под каменным уступом.

— Разведчиков я все-таки послала, — сообщила она, садясь. — Чем быстрее мы найдем тех людей Хагена, тем лучше.

— Вэрк.

Это было кошачье слово, означавшее утвердительный ответ и вместе с тем одобрение и в разговорах с людьми использовавшееся крайне редко.

Наступила тишина. Кага встала и принесла бурдюк с вином и копченое мясо. Они поели. Девушка напилась из бурдюка, затем без лишних церемоний вылила немного вина на ладонь и дала коту.

— А ты изменилась, — проворчал кот, недовольно фыркнув; вино оказалось довольно-таки никудышное.

— Недобродившее, — поморщившись, согласилась Кага. — Изменилась? А, да… — Она кивнула, снова поморщившись. — У меня будет ребенок. Уже заметно?

— Мне — заметно, скоро заметят и другие… От кого?

— Откуда я знаю? — удивленно посмотрела на него Кага. — Скорее всего, от Делена.

Кот повернул голову, и в вечерних сумерках она увидела его круглые зрачки.

— Я уже слишком старая, — усмехнулась она, с легкостью отгадав его мысли. — Мне пятнадцать лет, Рбит, а половину из них забрали горы.

— Не хочешь пожить немного в Громбе?

— Зачем? Не в первый раз уже такое…

— Не в первый, потому что во второй, — прервал он ее. — За полтора года, и даже меньше.

— Ты знал? Ну да. Попрыгаю по горам, и наверняка будет выкидыш, как и в прошлый раз. — Она махнула рукой в сторону вершин. — А если нет — то подумаем позже.

Неожиданно она нахмурилась.

— Да и зачем мне бросать горы? — с нескрываемым раздражением спросила она. — Просто так, без причины? Ведь ноги меня держат по-прежнему!

Рбита развеселила ее злость. Однако он прекрасно понимал, что без гор она просто не выдержит, после того как они уже отняли у нее половину жизни.

— Я всегда хотела быть мужчиной, — угрюмо сказала Кага. — Жаль, что я женщина. А больше всего я хотела бы быть котом-гадбом. — Она с серьезным видом посмотрела на него. — Я хотела бы быть такой, как ты, знаешь?

— Ты такая и есть, сестра, — столь же серьезно ответил Рбит. — Только ты этого еще не замечаешь. Оно где-то внутри тебя, и увидеть его нелегко.

Она протянула руку и почесала упругий бархатный загривок.

— Надо бы поспать.

— Надо. Завтра снова предстоит тяжелый путь. И кто знает — если найдем этих, Хагена, может быть, придется драться.

— Вэрк.

2

Оветен посмотрел на отряд, двигавшийся впереди него по крутой горной тропе, и едва не рухнул в пропасть, вместе с покатившейся из-под ног лавиной камней. С трудом ему удалось удержать равновесие.

На него начали оглядываться. Он поднял руку, давая знак, что все в порядке, после чего двинулся дальше, внимательно глядя под ноги. Вот он, край, в котором каждый шаг может оказаться последним! Убийственный марш погубил уже двоих его людей… а он сам позавчера подвернул ногу. И ему еще повезло, очень повезло, поскольку все могло закончиться куда хуже.

Холодный ветер усилился. Оветен посмотрел на небо. На лицо ему упали первые крупные капли; дело шло к вечернему ливню.

Со стороны головы отряда послышался хрипловатый женский голос:

— Идем дальше! Здесь недалеко есть расселина, которая защитит нас от ветра! Еще четверть мили!

Солдаты зашагали проворнее. Девушка пропустила их, ожидая Оветена.

— Как нога? — спросила она.

— Болит, — честно признался Оветен. — Но я поспеваю.

— Едва-едва.

Он кивнул, бросив взгляд на ее стройную фигуру. Похоже, она просто не знала, что такое холод, — кроме тяжелых сапог, на ней была лишь расстегнутая на шее кожаная куртка (настолько покрывшаяся грязью и жиром, что не пропускала дождевую воду) и короткая юбка с разрезом сбоку до самого бедра, чтобы не стеснять движений. Скрещенные на груди ремни поддерживали висевшие за спиной большой мешок и колчан с луком и стрелами.

— Ну так оставь меня в покое, госпожа.

Она рассмеялась, показав зубы.

Ее называли Охотницей. Оветена несколько удивляло подобное прозвище, однако старый комендант еще в Бадоре объяснил ему, что женщина, которая выслеживает и убивает стервятников, вполне его заслуживает.

В окрестностях Бадора и Громба ее прекрасно знали. С гор давно уже доходили слухи о необычной истребительнице крылатых разумных. Несколько раз она показала дорогу заблудившимся путникам, появлялась у вечерних костров военных патрулей… Вместе с купеческими караванами она порой спускалась с гор до самого Рикса. Нередко бывала она и в городах; посты у ворот постоянно обращали на нее внимание, поскольку одинокая вооруженная женщина в самом сердце Громбеларда отнюдь не была чем-то обычным. Офицеры легиона быстро научились ценить известия, которые она время от времени приносила.

Судьбе было угодно, чтобы утром того же дня, когда Оветен прибыл в Громб, Амбегену доложили о появлении лучницы в городе. Ее узнали солдаты, стоявшие на посту у ворот. Оветен подумал, что тогда еще не понимал, сколь, в сущности, благосклонна оказалась к нему фортуна.

— Не смотри на меня, господин, как на грозовую тучу, — сказала она, показывая жестом, что нужно догонять отряд. — Идем.

Они двинулись вслед за солдатами, но не прошли и десятка шагов, как с неба на горы обрушился ливень. Под потоками дождя солдаты пробирались по узкой тропинке, по которой, скорее всего, никто не ходил, разве что горные козы. Оветен не мог понять, откуда берутся подобные тропинки в местах, где, возможно, никогда не ступала нога человека. Среди горных вершин не было никаких селений, поскольку не было мест, где можно было бы пасти овец. Козы… Но даже им нужно было что-то есть. Не питались же они этими скалами, на которых даже мох толком не рос? Лишь в некоторых местах виднелись островки скудной растительности.

— Когда-то здесь жило большое, многочисленное племя, — сказала девушка, словно читая его мысли. — Очень могущественное. После него остались руины удивительных зданий, прямо среди гор. Похоже, некоторые из этих тропинок — следы древних дорог шергардов.

Он удивленно посмотрел на нее. Уже не первый раз она демонстрировала знания, источник которых он напрасно пытался выяснить.

— Откуда ты об этом знаешь, госпожа? — прямо спросил он. — И об этом, и о многом другом?

Она пожала плечами.

— Мой опекун… собственно, почти приемный отец — человек, который видел рождение разума стервятников.

Оветен изумленно уставился на нее.

— Когда-то он был мудрецом-посланником, — пояснила девушка. — Теперь он живет здесь, в Тяжелых горах, и занимается исключительно историей Шерера. Его называют Стариком.

— Мудрец-посланник, — повторил Оветен.

Девушка снова пожала плечами и добавила:

— В Армекте о них знают лишь то, что они существуют. — Сегодня она была удивительно разговорчива, что случалось редко. — Лах'агар, посланник Шерни. Человек, который понимает сущность Пятен и Полос Шерни. Он никакой не чародей и не маг — такой же, как все, из плоти и крови. Общение с Шернью продлевает срок жизни, и только. Кроме того, посланник большую часть жизни проводит в пределах края, где время течет иначе — в девять раз медленнее. Это значит, что, когда в Шерере пройдет девяносто лет, посланник в Дурном краю проживет лишь десять. Больше я тебе ничего не скажу, господин, поскольку ничего больше не знаю. А если даже и знаю, то не понимаю, — откровенно призналась она.

Оветен покачал головой и поднял брови.

— Армектанка в Тяжелых горах… Как такое могло случиться? — спросил он, чувствуя, что у девушки хорошее настроение, и пытаясь ее разговорить.

Она уклонилась от ответа.

— Это очень долгая история.

Дальше они шли молча. Расстояние, отделявшее их от остальных, перестало увеличиваться, однако вывихнутая нога Оветена не позволяла надеяться и на то, что оно уменьшится.

— Далеко еще? — спросил он.

Девушка пристально взглянула на него. У нее были необычные глаза — они совершенно не подходили к ее лицу и казались в некотором смысле… старыми.

— До границы края недалеко. Но может быть, пора бы уже рассказать мне побольше?

— Разве золото, которое ты получаешь, госпожа, не притупляет твоего любопытства?

Он платил ей по-царски. Ибо царской была цена, которую она назначила — и не позволила торговаться.

«Это честная сделка, — заявила она еще в Бадоре. — Я не вожу экспедиций по горам. А если уж мне приходится этим заниматься, то меня следует убедить, что дело того стоит».

Так и решили.

— Золото, которое я получаю… Хорошо, господин. Но ты не подумал, что, может быть, я хочу его заработать… честно?

Он испытующе посмотрел на нее.

— Почему ты хочешь добраться до границы края именно в этом, а не в другом месте? Какое это имеет значение? — спрашивала девушка. — Я ведь не только должна довести вас до цели. Нам еще нужно вернуться. Не лучше ли было бы, если бы я знала все?

Оветен покачал головой.

— Нет так нет, — сухо сказала она. — Со вчерашнего дня нас преследуют.

Известие оказалось столь неожиданным, что он сперва не поверил.

— Здесь горы, — напомнила она. — Иногда, господин, можно видеть человека как на ладони, но на самом деле вас разделяет полдня пути… Повторяю: за нами движется какой-то отряд. И скорее всего, оторваться от него нам не удастся.

— Почему? — коротко спросил он.

Она махнула рукой.

— Дорога через перевал Туманов только одна. По крайней мере, другой я не знаю. Потом Морское Дно — и уже Дурной край. Если мы пойдем так, как ты того желаешь, они будут двигаться за нами как привязанные. До того самого места, где ты хочешь войти в край. Ведь ты хочешь, чтобы мы шли через Морское Дно?

Он прикусил губу.

— И что ты советуешь?

Она показала рукой вперед.

— Там — перевал Туманов… На перевале легко спрятаться — и пропустить их. А потом вернуться. Проделать лишний путь, но войти в край дальше к югу от Морского Дна.

— Мы должны идти через Морское Дно. Впрочем, ты уверена, что твой план удастся?

— Я уверена, — раздраженно ответила она, — только в одном: ты слишком мало мне платишь, ваше благородие. Мое любопытство все еще живо — золото его вовсе не задушило.

Полулежа под скалой, опершись на локоть, девушка наблюдала за возней солдат. Уже смеркалось, но все еще отчетливо были видны их суконные сине-желтые мундиры, скроенные по образцу формы легионеров. Однако на них были не кольчуги, как у армектанской легкой пехоты, а чешуйчатые доспехи; ножны же мечей были окованы бронзой, а не железом. Бронзовыми были и пряжки ремней.

Прекрасный отряд. И состоящий из хороших людей. Уже в Громбе она оценила их. Это были далеко не мальчишки. Кроме того, она наверняка не приняла бы предложения, если бы они не оказались армектанцами.

Армектанцами… Как же приятно было с ними разговаривать! Она села, подтянув ноги и обхватив их руками и опустив подбородок на колени.

Все еще шел дождь, но ветер действительно не достигал расселины. Солдаты ужинали перед сном. Оветен назначил часовых и поковылял к лучнице. Он молча сел рядом, о чем-то напряженно размышляя, тупо уставившись на видневшееся в полумраке крепкое, широкое бедро девушки.

— Гм? — спросила она после долгого молчания, подбирая юбку; он увидел округлые очертания бедра и смущенно отодвинулся. Она прыснула.

— Ради Шерни, господин, если уж тебе обязательно надо на что-нибудь столь тупо пялиться, то лучше на какую-нибудь скалу, их вокруг полно, — язвительно заметила она. — Что так беспокоит командира экспедиции?

— Ее цель, — коротко ответил он. — Как ты думаешь, кто нас преследует?

Она пожала плечами.

— Понятия не имею. Собственно, я даже не знаю, как давно они за нами идут. Я заметила их вчера. Ничего не говорила, потому что не была до конца уверена.

— Они могут знать о цели нашего путешествия?

— Не знаю. Может быть.

— Их там много?

— Не знаю.

— Ради Шерни, ты что-нибудь вообще знаешь, госпожа?

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Конечно. Я знаю, как довести твой отряд, господин, до Дурного края. Ты мне за это платишь. И, надо полагать, только за это?

Он отвернулся, закусив губу.

— Чего они могут от нас хотеть?

Она снова пожала плечами — ее любимый жест.

— Если они знают или догадываются о цели нашего путешествия…

Затем она в общих чертах повторила все то, что говорил Оветену старый комендант.

— Перехватить возвращающуюся экспедицию вовсе не так сложно, — закончила она. — Брошенные Предметы следует искать на Черном побережье. Лишь безумец стал бы возвращаться из глубины края иным путем, нежели тот, который он уже проделал, обрекая себя на сотни новых неожиданностей и ловушек. Следовательно, экспедиция покидает край вблизи того же места, где вошла. Достаточно устроить засаду — и ждать. Правда, довольно долго, иногда несколько недель. Но, видимо, оно того стоит.

— Мы не идем в Дурной край, — неожиданно заявил Оветен, даже не раздумывая; если бы он вновь начал размышлять, говорить ей об этом или нет, наверняка бы опять не решился.

Она покачала головой.

— Прекрасно. А куда?

— К самой Водяной стене.

И он все ей рассказал.

3

Перевал Туманов был местом необычным. О нем ходили самые невероятные слухи, и не всегда удавалось понять, сколько в них лжи, а сколько истины. Бело-желтые туманы, окутывавшие перевал с начала времен и уплывавшие дальше, до самого Морского Дна, на самом деле были вовсе не туманами и не паром, вырывавшимся из горячих источников или гейзеров. Больше всего они, пожалуй, напоминали дым, поскольку в воздухе постоянно ощущался явный запах гари, но если они и были дымом, то весьма своеобразным, ибо он не раздражал ни глаза, ни горло.

Из всех историй, которые рассказывали о перевале Туманов, чаще всего повторялись две: о крылатых змееконях, много веков назад проклятых Шернью, и о сине-черных призраках.

Однако отряд, пробиравшийся среди таинственных испарений и громбелардской мороси, состоял не из призраков, а из людей из плоти и крови. Это была группа Рбита и Каги — двадцать с небольшим мужчин и две женщины, не считая командиров. С некоторого расстояния отряд легко можно было принять за военный патруль — столь бросались в глаза дисциплина и порядок в строю. Никто не разговаривал и ни о чем не спрашивал, никто не останавливался. Иллюзию дополняло и то, что все казались одинаково одетыми и вооруженными; форменных мундиров, естественно, не было, но на каждом имелась прочная кольчуга, на спине — арбалет в кожаном чехле и сумка со стрелами на бедре. У всех, кроме кота, наличествовали также мечи, а на плече или на груди висели большие мешки из козьих шкур.

Рбит, довольно редко пользовавшийся доспехами (они стесняли движения, чего он терпеть не мог), тоже шел в кольчуге, подобной тем, что носили члены кошачьего отряда гвардии в Рахгаре. Он вел группу уверенно и быстро, что было вовсе не простым делом. Человеческие тропы в горах редко подходят коту — и наоборот. Стена высотой в двадцать локтей, со множеством выступов, за которые могла ухватиться человеческая рука, порой бывала для кота непреодолимым препятствием; однако скальный уступ шириной в два пальца казался ему удобной дорогой… Огромную груду больших камней, на которую людям приходилось с трудом карабкаться, Рбит легко преодолевал могучими прыжками, каждый из которых занимал не больше времени, чем хлопок в ладоши.

К счастью, местность на перевале Туманов была не слишком тяжелой для передвижения, а спуск по его восточной стороне — и вовсе легким, хотя казался почти бесконечным, пока наконец не завершился в долине, которую называли Морским Дном.

Морское Дно когда-то действительно было таковым. Много веков назад, когда в небе Громбеларда Шернь сражалась с подобной ей, но враждебной силой — Алером, одно из Светлых Пятен упало на землю, превратив в нар целый залив. Морская вода уже никогда не посмела вернуться в места, которых коснулась сама Шернь. Так утверждает одна из древнейших легенд Громбеларда.

А что не легенда? Наверняка не легенда — Водяная стена высотой в четверть мили, неподвижно стоящая на границе Дурного края, словно отгораживая его от долины невероятно прочной, прозрачной преградой. Стену окутывают, так же как и всю сухопутную границу края, клубы желто-белого тумана, такого же, как и на перевале, однако стелющегося намного гуще.

Рбит прекрасно знал Морское Дно и перевал Туманов, видел он и Водяную стену. Однако тайны этих мест волновали его не больше, чем прошлогодний снег, к тому же снег армектанский или дартанский (поскольку Громбелард никогда не видел снега, постоянно поливаемый дождем, которым Шернь пыталась отмыть оскверненную Алером землю). Загадка Водяной стены имела бы для кота какое-либо значение лишь в том случае, если бы стена эта вознамерилась обрушиться ему на голову. Однако с чего ей было обрушиваться? С тем же успехом могло бы обрушиться небо, точно так же в течение тысячелетий висящее над Шерером…

Рбит, хотя и являлся существом во всех отношениях отнюдь не рядовым, был котом до кончиков когтей; его волновало лишь то, что напрямую было связано с его жизнью, загадки же и тайны природы он считал чем-то безнадежно скучным, так же как и размышления о них — никому не нужными. Пробираясь сквозь дымящуюся мглу на перевале, он, естественно, тоже не посвятил им ни малейшего обрывка мыслей. Ома просто существовала. У него хватало проблем и помимо каких-то вонючих испарений.

Отряда Вер-Хагена найти не удалось. А ведь они должны были где-то быть. Разведчики, посланные Кагой, опытные знатоки гор, доложили лишь, что люди, движущиеся впереди них, вне всякого сомнения — армектанцы, как и считалось с самого начала. Где же прячется компания мясников Хагена? В каком направлении она пробиралась через горы? А может быть, ее вообще не было? Неужели изрубленный труп бросили армектанцы? Невероятно… Армектанец не мог надругаться над убитым в бою врагом, законы войны были для него священны. На куски рубили лишь алерцев на севере — намеренно подчеркивая таким образом, что «бешеных алерских псов» правила честного поединка не касаются, что речь идет не о вражеском войске, но о стаях подлых, диких и паршивых зверей. Рбит хорошо знал силу армектанских обычаев и традиций. Они не нарушались практически никогда. Кто же убил разведчика?

Кот — предводитель разбойников прекрасно знал, что подчиненные Каги сделали все, что было в человеческих силах, чтобы отыскать таинственный отряд.

Вот именно: все, что в человеческих силах…

Он решил, что отправится на разведку сам.

Тем временем, однако, приближались сумерки. Отряд уже почти добрался до вершины перевала, и Рбит объявил привал. Люди уселись на землю, потянулись к запасам еды.

Кага напилась воды и коротко поговорила со своими подчиненными, чтобы оценить их настроение — хотя и без того знала, что настроение у них хорошее. Эти люди любили золото, войну, вино и развлечения, но больше всего они любили Тяжелые горы. Чем-то они напоминали армектанских всадников равнин, не мысливших жизни без конского галопа и бескрайних, изрезанных реками просторов. Пока они могли заниматься любимым делом в горах или на равнинах, у тех и других все было в полном порядке.

Кага испытывала в точности те же самые чувства.

— Ну как? — спросила она, подойдя к Рбиту.

Девушка протянула руку, пошевелив в воздухе пальцами, — то было кошачье ночное приветствие, жест, который был также и пожеланием счастья или просто знаком того, что все хорошо. Для нее это было столь же естественно, как кивок головой; будь у нее когти, она выпустила бы их по-кошачьи.

Кот молчал.

— Есть у меня неясное предчувствие, Кага, — наконец сказал он, — что дело кончится трагедией. И предчувствие это исходит из двух источников.

Она пристально посмотрела на него.

— Перо, — коротко пояснил кот.

Кага нахмурилась. Она знала, что Рбит обладает самым могущественным из Гееркото — Дурных Брошенных Предметов, добытых в свое время в краю. Носить его было небезопасно, но оно давало и множество преимуществ. Рбит прятал Перо в маленьком мешочке на животе, сейчас скрытом под доспехами.

— Второй источник — я сам, — добавил он.

Говорить об этом было не обязательно, впрочем, она сразу не догадалась бы.

— О чем ты? — спросила она.

— Не знаю, Кага. Я бы сказал, что дело касается того отряда Хагена, но Гееркото не занимается подобными мелочами. Здесь что-то куда более серьезное.

Ей стало не по себе. Она не любила Шернь и ее силы.

— Послушай, — задумчиво произнес кот, — пошли людей на разведку. Снова. Везде. Особенно в тыл. Я пойду на вершину перевала и, если потребуется — еще дальше, туда, где старая крепость. Не знаешь? Может, и хорошо, это дурное место… Мы не двинемся отсюда до тех пор, пока не станет ясно, в чем дело. Ручей не ищи, он довольно далеко отсюда. Набери дождевой воды. Может быть, придется остаться здесь дольше, чем мы предполагали.

Она посмотрела на клубящиеся вокруг испарения.

— Они ведь не ядовиты, — сказал кот, отгадав ее мысли. — Место ничем не хуже других… может быть, даже лучше, потому что на расстоянии даже средь бела дня никто нас не увидит. Выстави часовых и организуй все как обычно.

— Пойдешь один? — спросила она безразличным тоном, но слегка прикусив губу.

— Да, Кага. Кто-то должен здесь командовать.

Это не была настоящая причина, вернее — не единственная… Будь она кошкой — они пошли бы вдвоем.

Кага лишь кивнула, с тщательно скрываемой горечью.

Среди каменных завалов, окутанные клубами таинственного тумана, лежали руины древней крепости. В этих краях никто не бродил ради собственного удовольствия. Здесь проходили, направляясь к Морскому Дну или обратно — так же, как и через перевал. С тропы никто не сворачивал — зачем?

Рбит, однако, знал о руинах. Теперь его путь лежал именно к ним — вовсе не потому, что он рассчитывал найти там что-то особенное. Причина была проста: среди скалистой пустыни, каковой являлась эта часть Тяжелых гор, старая цитадель шергардов была единственным конкретным местом, куда он мог бы направиться, если не хотел просто бродить вокруг без определенной цели.

Вековые развалины среди стелющегося тумана казались вышедшими из некой сказки, но сказки весьма мрачной. Очертания стен и остатки разваливающихся башен не походили ни на какие другие строения на континенте Шерера, скорее их можно было отнести к древнейшим гарийским сооружениям, точно так же лишенным каких-либо углов. Там преобладали арки, башни строились в форме круга или полукруга. Именно так выглядела старая крепость. В выщербленных стенах зияли черные контуры полукруглых ворот, дверей и окон, сквозь которые сочились воняющие гарью испарения.

Впрочем, Рбит не поддался настрою этих мест. Он осторожно пробирался среди мертвых стен, с каждым мгновением все более убеждаясь, что попал куда нужно.

Перо почти обжигало его мысли.

Цитадель казалась полностью забытой и заброшенной, небольшой внутренний двор, заваленный старыми каменными обломками, был пустынен и тих. Рбит, однако, вместо того чтобы пересечь его, предпочел обойти вокруг, прячась в тени выщербленной стены. Он добрался до полуразрушенных жилых строений и скрылся во мраке древних комнат.

Они зияли пустотой.

Остатки дневного света лишь кое-где проникали в глубь строения, сквозь проломы и щели в стенах. Коту темнота не мешала, его сверкающие глаза легко различали очертания предметов. Несмотря на доспехи, он двигался бесшумно, хотя и довольно медленно; ни одно живое существо не могло даже подозревать о его присутствии.

И все же он чувствовал, что за ним следят…

Столь же терпеливо, медленно и осторожно он обследовал закоулки коридоров и комнат. Найдя тесный, наполовину засыпанный вход в подвал, он без колебаний устремился туда. Крутая полуразрушенная лестница уводила все ниже и ниже — казалось, ей не будет конца. В абсолютной темноте даже кошачье зрение не помогало, и Рбит положился исключительно на слух и осязание. Время от времени он касался доспехами стены, после чего ловил отдававшееся эхо, каждый раз одно и то же. Препятствия на пути — мелкие и более крупные груды камней, дыры в ступенях — он определял на ощупь, выставив вперед чувствительные усы и брови. Он двигался невероятно медленно, но верно.

Лестница закончилась. Кот сделал два осторожных шага вперед и остановился. Не доверяя первому ощущению, он наклонил голову, почти касаясь носом того, что преграждало ему путь. Затем он присел и с некоторым трудом достал из-под доспехов висящий на ремне мешочек. Прижав его лапой, он вытащил зубами свое Перо. Он носил его при себе столь давно, что, несмотря на известную кошачью невосприимчивость к ауре Пятен, уже научился чувствовать, когда начинают волноваться переполняющие Предмет силы. Так было и на этот раз.

Он произнес короткую формулу, одну из самых простых. Перо тотчас же связало ее звучание с соответствующими Полосами Шерни. На одно мгновение зелено-желтая вспышка осветила бездну подземелья, и Рбит увидел то, что ожидал увидеть.

Внезапно вернулось ощущение присутствия кого-то постороннего. Кот проворно обернулся, во второй раз произнеся формулу света. Яркая молния послушно разорвала тьму, осветив нечто, ползущее вниз по крутым ступеням, черное как тень… нечто, наводившее на мысль о потоке густой грязи.

Схватив в зубы Перо, Рбит невероятным прыжком вскочил высоко на стену и, оттолкнувшись от нее всеми четырьмя лапами, словно пружина метнулся к лестнице, пытаясь добраться до самых верхних ее ступеней.

4

Среди многочисленных разведчиков, посланных Кагой, двоим не суждено было вернуться в лагерь. Это были те, кого послали в тыл, в сторону Бадора. Опытные знатоки гор, они на этот раз наткнулись на равных себе, а то и превосходящих… Они попали в руки высматривавшей их передовой стражи отряда Громбелардской гвардии.

Кажущееся на первый взгляд странным присутствие солдат в этой части гор объяснялось очень простой причиной: солдаты эти выслеживали именно группу Рбита и Каги, уже давно — собственно, с самого начала — зная о ее существовании.

Отряд в глубочайшей тайне покинул гарнизон по приказу его благородия Р. В. Амбегена. Старый комендант, действительно не имея возможности усилить армектанскую экспедицию силами имперского войска, хотел одним выстрелом убить двух зайцев, а заодно и помочь (хотя бы косвенно) сыну старого друга. Амбеген был уверен, что одна или несколько разбойничьих банд пустятся следом за отрядом Оветена, и считал, что подвернулся великолепный случай ликвидировать эти банды, естественно, соблюдая максимум осторожности. Главная трудность заключалась в том, что его солдатам приходилось действовать на территории другого гарнизона. До места, которое показал Оветен, можно было добраться лишь из Бадора. Надтысячник не стал говорить о своих замыслах армектанцу, поскольку сперва ему нужно было переговорить с бадорским командиром. Будучи комендантом столичного гарнизона и одновременно главнокомандующим всем Громбелардским легионом, Амбеген, однако, не мог (а прежде всего не хотел) вмешиваться в дела своего подчиненного, особенно если учесть, что тысячник Арген был человеком, заслуживавшим всяческого уважения. Так что Амбеген обсудил с ним принципы совместных действий, но к тому времени сын Линеза был уже в горах, и попытки установить контакт могли разоблачить всю операцию.

У надтысячника в гарнизоне были люди, которым он мог поручить любое задание. Закаленные громбелардские солдаты, привыкшие сражаться со всяким опасным сбродом, знали горы как свои пять пальцев. Он выбрал самых лучших. В отряде из тридцати человек оказались два десятка солдат из элитарного корпуса Громбелардской гвардии, остальную часть составляли наиболее опытные легионеры, каких только он имел под рукой. Всем отрядом командовал Сехегель — старый сотник, за плечами у которого была уже не одна подобная миссия.

Амбеген, предложив молодому армектанцу услуги проводницы, получил возможность кое-что у нее разузнать — якобы между делом. В частности, он спросил о маршруте, которым она намерена вести отряд. Таким образом ему стали известны подробности, которые мало что говорили Оветену, зато очень многое — Сехегелю. Благодаря этому солдаты на безопасном отдалении двигались следом за группой Оветена, а затем также и за отрядом кота и Каги. Лишь вблизи от перевала Туманов они сократили дистанцию, планируя стычку с разбойниками в благоприятных условиях — среди легендарных испарений. Более того — на относительно небольшом расстоянии от перевала, в долине Морское Дно, находился форпост легиона, куда можно было бы затащить более или менее важного пленника, если удастся такого захватить.

(О существовании этого форпоста, на попечении которого находились несколько расположенных в долине селений, Оветен узнал лишь от Амбегена; возвращаясь из неудачной морской экспедиции, он понятия не имел, что невдалеке от места, где он спрятал свое сокровище, находится воинская часть, комендант которой, по крайней мере, показал бы ему самый удобный путь до Дартана или Бадора, а может быть, и нашел бы какого-нибудь проводника.)

Так или иначе, ускорив темп марша и тем самым приближаясь к двигавшимся впереди отрядам, солдаты готовы были к возможности встречи с разведчиками разбойников. В такой ситуации захват людей Каги вовсе не стал каким-либо чудом, даже особым везением.

— Говорят что-нибудь, Маведер?

Допрашивавший пленников десятник поднял смуглое, с горбатым громбелардским носом лицо.

— Нет, — флегматично ответил он. — Уже нет.

Сехегель наклонился, глядя в неподвижные глаза лежащего.

— Другой тоже?

— Тоже, господин.

Маведер встал, и могло показаться, будто он ждет выговора. Однако Сехегелю хорошо было знакомо странное чувство юмора, свойственное десятнику. И он знал, что Маведер никогда не убивал пленников, которые могли еще на что-то сгодиться.

— Двадцать пять человек, сотник, — доложил он, видя, что шутка не удалась. — Их лагерь недалеко, я смогу найти это место. Но во главе их стоит не кто-нибудь…

Сотник жестом поторопил гвардейца.

— Басергор-Кобаль, господин.

Сехегель причмокнул.

— Ну-ну… — пробормотал он.

Десятник пристально смотрел на него, но ничто не говорило о том, что командир сколько-нибудь удручен этим известием.

— Они еще сказали, — добавил Маведер, — что кота нет в лагере. Ушел на разведку. К счастью, не к нам, а в другую сторону.

— Вернется.

— Да. Если позволишь, господин…

Сехегель кивнул.

— Я посоветовал бы спешить. Когда Кобаль вернется, нам не удастся захватить лагерь врасплох. Поймать или убить этого кота было бы геройским поступком… но это невозможно. Не в таких условиях, сотник.

Сехегель снова кивнул. Он сам хорошо знал котов, а Маведер был лучшим бадорским разведчиком, более того, прослужил несколько лет в рахгарском гарнизоне, в компании с котами-гвардейцами, из породы гадба. Потом он год служил под командованием Сехегеля в Громбе, и тот знал, что угрюмый десятник не бросает слов на ветер. Его всегда стоило выслушать.

— Собери совет, — приказал он. — Уничтожение отряда под руководством Кобаля будет великим событием, даже если сам вожак от нас улизнет.

Маведер с радостью отметил, что его командир способен разумно мыслить. Несколько минут спустя состоялось импровизированное совещание Сехегеля, его заместителя и троих десятников. Вскоре отряд снова двинулся в путь. Впереди шла охрана под командованием Маведера.

Когда они достигли цели, была уже ночь. Отряд Маведера должен был снять часовых, расставленных вокруг разбойничьего лагеря. Солдаты Громбелардской гвардии справились с задачей, как могли, хотя и не лучшим образом. На этот раз не хватило везения, столь необходимого на войне. Полностью застать лагерь врасплох не удалось. Короткая, отчаянная борьба бдительного часового привела к тому, что люди Каги, проснувшись, схватились за оружие. Мгновение спустя на их лагерь обрушились тридцать солдат.

Ночное сражение под пасмурным громбелардским небом, к тому же за перевалом Туманов, не имело никакого отношения к военному искусству. Среди криков и воплей спотыкающиеся о камни солдаты хватали неясные, быстрые, расплывчатые тени, сталкивались, падали, били друг друга кулаками и рукоятками мечей, кусались, кололи ножами… Никто не стрелял, поскольку никто не видел цели; друг друга хватали за плечи, лишь на ощупь определяя, свой это или враг. Солдаты были в шлемах и мундирах — разбойники их не носили. Среди неописуемой суматохи то и дело сталкивались группы из нескольких человек, лишь для того, чтобы понять, что свои нападают на своих; иногда же двое смертельных врагов, плечом к плечу отражая чьи-то удары, вдруг замечали собственную ошибку и хватали друг друга за горло. Среди тех, кто выжил в этой схватке, никто не мог бы поклясться, что время от времени не атаковал своего.

Все это продолжалось недолго. Проклятия и боевые кличи постепенно утихали, все чаще раздавались стоны и вопли раненых. Наконец битва закончилась.

Развести костры было не из чего (обычное дело в Тяжелых горах), так что связывать пленников и перевязывать раны, собственные и товарищей, приходилось в темноте. Впрочем, даже если бы возможно было развести огонь, победители не посмели бы этого сделать… ибо никто не мог знать, не прячутся ли во тьме остатки вражеского отряда, с арбалетами в руках, ожидая блеска пламени. Солдаты расставили посты и стали ждать рассвета.

5

Когда ходившая на разведку Охотница вернулась, Оветен сразу же показал ей только что обнаруженный труп часового.

— Не понимаю, — сказал он.

Она отвела взгляд от изрубленного тела, над которым клубился бело-желтый туман.

— Чего? Того, что Вер-Хаген убивает наших дозорных?

Он нахмурился.

— Именно. Я мало что знаю о Тяжелых горах и разбойничьих обычаях… Но, судя по тому, что я слышал, рискует подвергнуться нападению лишь экспедиция, возвращающаяся из края. Кому может быть нужно ослаблять нас именно сейчас? Чем более слабыми мы войдем в край, тем больше риск, что мы оттуда не вернемся. А ведь им нужно, чтобы мы вернулись, и притом с добычей.

Девушка задумчиво кивнула, затем посмотрела на солдат вокруг.

— Нужно его похоронить, — пробормотала она. — Пойдем прогуляемся, ваше благородие. Слишком много тут чужих ушей.

Они повернулись и не торопясь пошли прочь.

— Все, что ты говорил, справедливо. Но при условии, что Хаген-Мясник знает о твоем намерении добраться до края. Он может этого и не знать. Или наоборот, может знать чересчур много… — Она не договорила.

Оветен испытующе посмотрел на нее.

— Именно, — кивнула она. — Кто еще может знать, что мы вовсе не идем в край?

Он долго молчал.

— Со вчерашнего дня знаешь ты.

Она остановилась как вкопанная.

— Ты хочешь сказать…

— Ничего я не хочу! — сердито перебил он. — Кроме меня знают еще четыре человека: старый солдат, с которым я здесь был и с которым много раз стоял плечом к плечу, мой отец, комендант Амбеген и ты. Если бы меня спросили, кому из этих четверых я меньше всего доверяю, я ответил бы: проводнице! Разве не понятно? Что мне, в конце концов, известно о тебе, кроме того, что ты знаешь горы?

— Ведь ты понимал, что рано или поздно я узнаю правду.

— Но это вовсе не означает, что у меня сразу же появились основания доверять тебе больше, чем собственному отцу или верному солдату, которого я знаю с детства.

— А коменданту?

Оветен пожал плечами.

— Ему? Одному из самых знаменитых воинов во всем Шерере? Занимающему пост, который он сам для себя выбрал, ибо никто не смел ему отказать? Этот старик когда-то выиграл настоящую войну. Полагаешь, сейчас ему могло бы прийти в голову обокрасть сына своего давнего товарища по оружию?

Девушка пожала плечами вместо ответа. Она тоже была армектанкой и не хуже Оветена знала, что надтысячник, бывший громбелардцем самое большее наполовину, никогда не нарушил бы священного Перемирия Арилоры, заключенного на поле битвы. Впрочем, он был человеком отнюдь не бедным и его амбиции давно уже были удовлетворены. К чему ему было ввязываться в позорную авантюру?

— Мы почти преодолели горы, — добавил Оветен. — Если бы его благородию Амбегену нужны были Брошенные Предметы, уже наверняка бы погибла половина моих людей. Но нет. Погиб один — тех двоих, свалившихся в пропасть, я не считаю. Погиб один, но сразу же после того, как ты узнала тайну.

— И в связи с этим я изрубила беднягу на части, притворяясь Хагеном-Мясником, — сказала девушка. — Хватит. Проводницы у тебя больше нет.

— Женщина, — промолвил он, тоже останавливаясь, — что мне с тобой сделать, чтобы ты начала думать? Схватить тебя за твои грязные волосы и встряхнуть хорошенько?

Он протянул руку.

Девушка инстинктивно отшатнулась.

— Ты спрашивала, не знает ли кто о цели нашего путешествия. Я назвал четверых. Из этих четверых меньше всего я доверяю тебе. Но если бы я и в самом деле решил, что ты нас предала, я убил бы тебя на месте, не занимаясь поиском подходящих причин… Я знаю, что это не ты. С того момента, когда я доверил тебе свою тайну, с тебя не спускали глаз ни на одно мгновение.

— Я заметила… И догадалась, зачем мне общество твоих людей в разведке.

Она прикусила губу и неожиданно усмехнулась.

— В этом нет ничего забавного, — заявила она, несмотря на улыбку.

— В том, что за тобой наблюдают? Такова цена удовлетворения любопытства, — констатировал он.

— Ну хорошо, спрошу еще раз, но иначе: кроме этих четверых еще кто-нибудь мог узнать тайну?

— Сомневаюсь. Но ее, естественно, мог узнать любой, кому пришло бы в голову приложить ухо к нужной двери… в нужный момент. Если тайна хотя бы один раз выплывает наружу, уже нельзя быть уверенным, что она сохранится.

Девушка кивнула.

— Кстати… Твоя разведка что-нибудь дала?

Она снова кивнула.

— Хм… я уж думала, ты не спросишь. Я знаю, где они.

— Разбойники?

— Кто же еще? Очень близко — у самой вершины перевала, с другой стороны. Полдня пути. Их там человек двадцать.

Оветен присвистнул.

— Двадцать, говоришь… И очень близко…

— Может быть, мили две. А местность почти ровная.

Он долго стоял, погруженный в размышления.

— Что посоветуешь?

— А что я могу посоветовать? Я твоя проводница, и не более того. Я принесла тебе известие, и делай с ним, что хочешь, ваше благородие.

— А если бы на них напасть?

Она развела руками.

— Нападай. Меня это не касается. Мне нет никакого дела до разбойников. И им до меня нет никакого дела… как правило.

Он пристально взглянул на нее.

— И как ты себе все это представляешь?

— Ну… никак. Я же тебе говорю: хочешь — нападай на них, ваше благородие. Я покажу тебе, где они, впрочем, твои люди были со мной и тоже знают. А я сяду где-нибудь и подожду. Победишь — пришлешь кого-нибудь за мной. Проиграешь — моя миссия закончится. Пойду искать стервятников.

— Или мои Предметы.

Девушка пожала плечами.

— Ты что, и после смерти собираешься их стеречь? — язвительно спросила она.

Оветен задумался.

— И все-таки, госпожа, — серьезно сказал он, — мне кажется, ты слишком узко понимаешь свои обязанности. Я заплатил тебе и в самом деле немало и думаю, что имею право требовать, по крайней мере, твоего мнения по любому вопросу, связанному с нашей экспедицией, горами и всем тем, что в них происходит или может происходить.

Она прикусила губу.

— Значит, так, ваше благородие: думаю, стоит попытать счастья. После того, что случилось с твоим дозорным, я сомневаюсь, что они оставят нас в покое. Неважно, чем они руководствуются. Если бы я командовала твоей экспедицией, то старалась бы нанести упреждающий удар. Еще что-нибудь?

— Да. Как ты оцениваешь наши шансы?

Девушка задумчиво наклонила голову набок.

— Пожалуй, неплохо… Они будут захвачены врасплох. Твои люди, может быть, и не знают гор, но война есть война, а к ней они, скажем так, подготовлены довольно неплохо. Если бы тебе пришлось, во главе своего отряда, играть с горцами в прятки — это другое дело. Но открытая схватка, лицом к лицу… Думаю, это может удаться. Хотя потери наверняка будут, поскольку выступаешь ты отнюдь не против мальчишек с веточками вербы в руках.

Он пробормотал что-то себе под нос.

— Значит, умеешь давать советы, если захочешь… Скажи-ка мне, госпожа, почему ты все время пытаешься… сохранить дистанцию?

— Честно? — спросила она.

— Конечно.

— Причин несколько. Первую я уже называла: меня не касаются твои дела, господин. Иногда мне нужно золото, потому я и решила немного подзаработать. Но, честно говоря, если не считать легкой симпатии, которую я питаю к своим соотечественникам и их благородному командиру, мне почти все равно, чем закончится твое предприятие — поражением или удачей. Мне больше хотелось бы последнего — но просто из принципа.

Оветен принял ее слова к сведению.

— А второе, и самое главное, — продолжала она, — я не привыкла водить желторотых птенцов по горам. Вы же беспомощны, словно дети. Меня это злит, смешит, а прежде всего — создает между нами непреодолимую пропасть. Ибо глупых авантюр я не одобряю. Хочешь еще что-нибудь услышать, ваше благородие? Если нет, то отпусти меня. Я хочу чего-нибудь поесть.

Она вовсе не шутила, говоря, что в сражение ввязываться не станет. Оветен пытался ее убедить, даже слегка угрожал, но в конце концов сдался, когда она заявила, что вернет ему деньги и уйдет. Он оставил ее примерно в четверти мили от лагеря разбойников, в обществе двоих солдат, сам же с остальными пошел дальше.

Она долго ждала каких-либо звуков, которые могли бы свидетельствовать о том, что подкрадывавшихся армектанцев обнаружили, однако ничего не услышала. Но ей было прекрасно известно, что успех или неуспех ночного нападения на вражеский лагерь всегда решает случай — какие кости выпадут. Опытного часового, неподвижно стоявшего под какой-нибудь скалой, невероятно трудно обнаружить. Однако на вражеские лагеря нападали все-таки не толпы непослушных мальчишек, но люди, которым самим не раз и не два приходилось стоять на посту в таких же условиях и которые прекрасно знали, что может услышать или увидеть часовой, а что нет…

Отряд Оветена и в самом деле состоял из отлично вооруженных лучников. Насколько она могла понять, почти все в сине-желтой дружине служили прежде в имперском войске, и притом не где попало — на Северной границе. Перейдя наличное жалованье, существенно более высокое, они отбывали службу не на парадах — скорее наоборот. Еще в Громбе, когда она спрашивала о людях, которых ей предстояло вести, Оветен объяснил, что его отец, военный комендант Рапы, нуждался в отборном войске, которое могло бы, по его мнению, быть использовано в любом месте и в любое время. Имения Б. Е. Р. Линеза были разбросаны по всему округу. Однако всадники равнин любили порой подпалить пару дворов… Прекрасно зная положение дел в Армекте, она с полуслова поняла, что комендант имперских легионов находился в особом положении: с одной стороны, легионы должны были преследовать всадников, но с другой — его сразу же обвинили бы в превышении власти, ибо он посылал бы имперские войска для защиты собственного имущества. Гордый магнат наверняка даже думать не хотел о том, чтобы выслушивать подобные упреки…

Когда в предрассветных сумерках уже можно было различить контуры крупных скал, издали донесся вопль, потом еще один… Ей послышалось нечто похожее на боевой клич… а может быть, это были крики ярости, отчаяния, боли…

Вскоре крики смолкли.

Значит, скорее всего, Оветен все-таки не решился пробиваться ночью через вражеские посты. Дождался рассвета и — как она предполагала — отдал приказ перестрелять противников из лука, как только удалось различить их силуэты. Недооцененный в Громбеларде лук, надежный и скорострельный, был в таких условиях оружием намного лучшим, нежели арбалет. Последний же был незаменим при стрельбе на более значительное расстояние, в сражении, разыгрывавшемся средь бела дня.

Сопровождавшие ее солдаты, обеспокоенные исходом дела, нервно топтались на месте, поглядывая на свою «подопечную» с нарастающей злостью. Однако полученный ими приказ был однозначен: «Не спускать с нее глаз, не отходить ни на шаг».

Было уже совсем светло, когда девушка неожиданно поднялась с земли — однако вовсе не затем, чтобы идти на поле битвы…

— Стервятник, — почти шепотом сказала она.

Солдаты обменялись взглядами, а потом уставились в небо, туда, куда указывала ее вытянутая рука, — однако напрасно. Если среди полос тумана и был просвет, то он быстро затянулся; где-то за тучами с трудом удавалось различить клочок пасмурного неба, где уж там высматривать стервятника.

Девушка высыпала стрелы себе под ноги. Прошло немалое время, прежде чем солдаты поняли, что означают ее приготовления.

— Ради Шерни, — удивленно произнес один из них, — ты же не хочешь сказать, госпожа, что собираешься искать ту птицу? Да ты ее вообще видела?

— Видела, — упрямо ответила она.

Солдаты снова переглянулись.

— Послушай, госпожа… У нас приказ все время тебя сопровождать.

— Ну и что?

— Тебе нельзя уходить!

— Ну так возьми лук и застрели меня, придурок.

У ее ног уже лежало все, что она сочла излишним; при себе она оставила только лук и несколько стрел.

— Тебе нельзя уходить, госпожа! — тупо повторил солдат.

Она молча повернулась и пошла прочь.

— Иди с ней, — нервно бросил старший солдат, — Ну, иди же! Мы должны не спускать с нее глаз, и все… Я здесь подожду наших.

— Глупая девка… — буркнул второй сквозь зубы, вставая.

Девушку он догнал довольно быстро. Она увидела его, но не сказала ни слова. Вскоре она свернула с тропы, не снижая темпа. Местность стала неровной, склон круче… Она прыгала по камням, словно коза, лучник не мог за ней угнаться. Он крикнул раз, другой, но, лишь когда девушка скрылась в тумане, он понял, что его обвели вокруг пальца.

6

Весть об исчезновении лучницы вызвала у Оветена приступ неописуемой ярости. У него и без того проблем хватало… История о стервятнике, якобы замеченном где-то в тумане, выглядела столь неправдоподобно, что даже излагавшие ее солдаты это, похоже, понимали. Достаточно было взглянуть на стелющиеся всюду испарения, чтобы понять, сколь ничтожен был шанс заметить сквозь них что-либо, да еще где — на громбелардском небе!

— Дураки! — прорычал Оветен, швырнув на землю имущество лучницы, которое солдаты принесли с собой. — Дураки, и еще раз дураки! Прочь отсюда, и чтобы я вас больше не видел! Пять нарядов вне очереди, идиоты! И две недели без жалованья!

Ясно было, что его попросту провели. Сразу стало ясно, почему лучница не желала принимать участия в сражении, и Оветен мог лишь удивляться тому, как его угораздило поверить столь невнятным объяснениям.

Во имя Шерни! Этой женщине только что стало известно о спрятанных в долине богатствах. Правда, он не сообщил никаких деталей… но если кто и мог отважиться на поиски вслепую, то именно она.

И что теперь делать? Его одурачили, и ничего изменить было уже нельзя. Преследовать ее? Слишком поздно. Впрочем, вряд ли в его отряде нашелся бы хоть один человек, способный догнать девушку здесь, в этих проклятых горах.

Он мог сделать только одно: идти дальше, и как можно быстрее. Дорога от перевала Туманов была довольно легкой, долину же Морское Дно он знал по предыдущей экспедиции — хотя тогда он возвращался через горы другой дорогой, вдоль побережья, в сторону Дартана. Значит — в путь… И немедленно.

Однако — что делать с ранеными? Их было немало; напав на рассвете, он понес существенные потери, будучи видимым для противника…

А что с пленными? И это была самая большая его проблема! Похоже, он ввязался в историю, из которой нелегко будет выпутаться…

И все же он приказал готовиться к выходу.

До места, над которым кружил стервятник, было не слишком далеко. Избавившись от солдата, девушка быстро вернулась на тропу и пошла — вернее, побежала — дальше, к вершине перевала.

Она мчалась вперед с выносливостью волчицы, время от времени останавливаясь и вглядываясь в небо, в просветы среди полос тумана. Птицы, однако, не было видно. Воистину, лишь благодаря чудесной случайности она обратила тогда свой взор в нужную сторону.

Однако она была абсолютно уверена, что видела стервятника. Стервятника.

Шло время, и дыхание девушки становилось все тяжелее, от усталости и бессильной злости. Она уже понимала, что, скорее всего, проиграла. Возможно ли, чтобы ненавистная птица столь долго парила над одним и тем же окутанным туманом местом? Может быть, стервятник ждал ее?

Однако была и другая возможность. Он мог опуститься на землю, обнаружив добычу. Стервятники жили по обычаям своих предков. Она знала, что их нелегко отогнать от падали, которую они высмотрели с высоты. Тем более что они умели ее защищать…

Насколько она была в силах оценить, птица кружила прямо над тропой, ведшей через перевал. Это могло говорить о том, что стервятник не ждал смерти какого-нибудь животного… Горные звери, редкие в этих краях, не пользовались тропами. Тем более — зверь больной, умирающий, искал бы, скорее всего, самые дикие и наименее доступные места, чтобы найти последнее пристанище.

Значит — человек. Раненый? Может быть, мертвый?

Внезапно ей пришла в голову мысль, что она сама нарывается на серьезные неприятности. Однако она продолжала бежать.

Неожиданно неподалеку разыгралась необычная сцена. Среди клубящихся испарений послышался хорошо ей знакомый клекот стервятника, затем — пронзительный свист, завершившийся громким треском, словно кто-то сломал одну за другой несколько стрел. В то же мгновение над ее головой пронесся бирюзово-зеленый сноп света, другой ударил вверх, потом третий — в сторону, за ним четвертый, пятый… Девушка инстинктивно бросилась на землю, зная, что вспышки несут смерть — скала, в которую они попали, дымилась, раскрошившись в мелкий щебень.

Потом все успокоилось.

Она лежала неподвижно, с луком в руках, и ждала.

Где-то в глубинах памяти ожили неясные воспоминания. Клекот стервятника… такой же странный свист… такой же треск…

Внезапно она все поняла, и от страха у нее перехватило дыхание. Однако она продолжала лежать, ожидая порыва ветра, который разогнал бы туман.

И наконец дождалась.

Стервятник превратился в кровавую кашу из мяса, костей, крови и черно-белых перьев. Она встала и медленно, потом все быстрее двинулась туда, где у подножия каменной пирамиды лежало неподвижное тело. Девушка присела, отложив в сторону лук. Громадный кот пытался подняться, но она успокоила его решительным жестом и провела рукой по разорванной во многих местах кольчуге, под которой виднелись кровавые раны.

— Л. С. И. Рбит, — хрипло проговорила девушка.

К ее удивлению и почти ужасу, кот засмеялся неприятным для человеческого уха звериным смехом, немного напоминавшим хриплый кашель.

— Маленькая армектанка… которая не знает Громбеларда… — промурлыкал он. — Не могу поверить! Так это о тебе говорят горы, Охотница?

Он снова издал короткий хриплый смешок.

— У меня ничего нет… — беспомощно сказала девушка, думая о бинтах и о воде, чтобы промыть раны. — Это… тот стервятник?

Она знала, что это не так. Стервятники способны были на многое… но никакие клюв или когти не могли разодрать железо кольчуги.

Кот не ответил. Он отодвинул лапу, и она увидела слегка мерцающий продолговатый предмет, который вопреки своему названию напоминал скорее плоское долото из бело-золотистого металла, чем серебряное перо. Кот проследил за ее взглядом и снова подтянул лапу.

— Даже не смотри на него, — предостерег он. — Я сам не знаю, на что способна эта штука… и что освобождает некоторые из заключенных в ней сил. Она убила стервятника… уже дважды. Тогда ее привела в действие ненависть… теперь же — не знаю…

Он покачал головой.

— Не надо много разговаривать. Что, если я тебя понесу…

Кот презрительно фыркнул.

— Охотница, ты что, думаешь, я сейчас сдохну? Не бойся… Дай мне еще немного полежать, и все… Потом… здесь недалеко мой лагерь…

Ее поразила внезапная мысль.

— К западу отсюда, — сказала она. — Недалеко, мили две.

— Знаешь?

Она прикусила губу.

— Я была уверена, что это люди Хагена… Только они оставляют свои жертвы… в таком состоянии.

— Значит, ты знаешь и о Хагене… Ради Шерни, Охотница, если бы я знал, что ты ведешь ту экспедицию…

Кот оборвал фразу на полуслове.

— Где твои люди? — вдруг спросил он.

— Не мои… я их только веду. В том-то и дело, кот. На рассвете они напали на твой лагерь.

— И… что?

— Не знаю. Я ждала неподалеку, чем закончится вся эта авантюра… а потом заметила стервятника и…

Рбит прижал уши. Похоже было, что он набирается новых сил.

— Возьми его, — сказал он, убирая лапу с Пера. — Но только не голой рукой.

Она оторвала край юбки и взяла Предмет. Он был теплым.

— Положи в этот мешочек… а теперь под мою кольчугу… Хорошо.

Они помолчали.

— Отнеси меня в мой лагерь, Охотница.

Она кивнула.

— Но если… Если вы проиграли, ты станешь пленником, Рбит.

— Отнеси меня туда. Все равно.

Она с трудом подняла кота с земли и взвалила себе на шею. Гадбы были самыми крупными котами Шерера, а этот даже среди собратьев выделялся своими размерами. Подняв с земли лук, она взяла тетиву в зубы, придерживая на груди лапы Рбита, и встала.

Сделав полтора десятка шагов, она почувствовала, как вдоль шеи стекает тонкая теплая струйка.

— Если я пойду дальше, ты истечешь кровью, — пробормотала девушка, не выпуская из зубов тетивы. — Если побегу… могут открыться и другие раны.

— Если можешь бежать — беги… — тихо сказал кот, и она поняла, что дело плохо.

Она побежала.

Оветен еще пытался медлить и тянуть время, полагая, вопреки здравому смыслу, что девушка все же может вернуться… что история со стервятником — не пустой вымысел.

В конце концов, впрочем, он сдался.

Он поднялся, чтобы отдать приказ, и в то же мгновение в тумане, со стороны перевала, раздался крик.

Он не верил собственным ушам. Но крик повторился — это была она!

Девушка вынырнула из клубов тумана, и первым порывом Оветена было броситься ей навстречу. Однако, сделав несколько шагов, он застыл на месте, остолбенев от изумления. Ошеломленно замерли и его люди.

Девушка не могла больше бежать. Она осела на землю, тяжело дыша, выпустив лук, который до этого держала в зубах. Из уголков рта, пораненных тетивой, текла кровь. Юбки на ней не было… то, что от нее осталось, пошло на бинты, которыми были перевязаны раны громадного кота, неподвижно лежавшего на земле. Девушка лишь показала жестом, что им нужно заняться, и тяжело упала навзничь, закрыв глаза. Из ее рта вырывалось хриплое дыхание.

— Дайте ей воды! — приказал Оветен, приходя в себя. — Займитесь котом!

Один из солдат, наиболее искусный в перевязывании ран, тут же склонился над бурым гигантом в кольчуге. Кто-то принес бинты, кто-то — воды и водки. С кота начали осторожно снимать разодранные доспехи.

Оветен присел рядом с девушкой. Она жадно пила из меха, который держала обеими руками. Ее руки и ноги все еще дрожали от перенапряжения.

— Что случилось? — спросил он, поддерживая мех. Однако тут же дал знак, что подождет, пока она не сможет говорить.

— Это над ним… тот стервятник… — отрывочно пояснила девушка. — Он потерял много крови… Это… его отряд нас преследовал…

Оветен нахмурился.

Девушка постепенно приходила в себя.

— Это не отряд Вер-Хагена, — объяснила она уже спокойнее и более связно. — Это его отряд ты перебил, ваше благородие… Это Л. С. И. Рбит… самый знаменитый кот в Шерере, хотя тебе, может быть, это ничего не говорит…

Ну конечно, Оветен слышал это имя. Из уст Амбегена… да и раньше. Однако в Армекте невероятная история о роде Л. С. И. считалась почти легендой, в лучшем случае полуправдой.

Так или иначе, имя кота сейчас имело для Оветена мало значения.

— Говоришь, я перебил его отряд, — мрачно сказал он. — Хотел бы я, чтобы это оказалось правдой. Знаешь, госпожа, кого я перебил? Громбелардских гвардейцев.

Девушка не поняла.

— Кого? — удивленно переспросила она, думая, что ослышалась. — Гвардейцев?

Оветен, вздохнув, кивнул.

— Мы не могли найти часовых, — с трудом начал он. — Мы ждали смены караула… но либо ее не было, либо мы прозевали. Темная ночь, этот проклятый туман — все возможно. Я дал сигнал на рассвете.

Он помрачнел.

— Даже среди бела дня я мог бы ошибиться, — продолжил он. — Военные плащи, или похожие на них, здесь носят все, а шлема из-под капюшона не видно. Но это солдаты, каких мало… — Он восхищенно покачал головой. — Я сразу же понял, что ошибся, но было уже поздно. Едва в них полетело несколько стрел, все тут же вскочили, и — поверь мне, госпожа! — моим людям наверняка казалось, что их просто не видно — они лишь чуть-чуть высовывались из-за скал. Они послали в нас с десяток стрел, — он показал на груду брошенных один на другой арбалетов, — и убили троих моих людей, а четверых ранили. Потом они схватились за мечи, и тут уж нам ничего не оставалось, кроме как перестрелять всех до одного. Я захватил восьмерых, все раненые. У нас раненых столько же… ну и трое убитых.

Наступила тишина.

— Я уверена, — начала она, — что, когда я ходила в разведку…

Он махнул рукой.

— Знаю, знаю… До полуночи здесь действительно были разбойники. Они и сейчас здесь, — он снова махнул рукой, — убитые или связанные по рукам и ногам. Гвардия поступила с ними точно так же, как потом я — с гвардией…

Девушка что-то пробормотала себе под нос, потом начала тихо смеяться.

— Что тебя так развеселило, госпожа? — спросил он, даже не пытаясь скрыть дурное настроение.

— Вляпался ты в дерьмо по уши, ваше благородие, — заявила девушка. — Вот ты и сам стал разбойником. А это — виселица, в лучшем случае — каторга. И что ты теперь собираешься делать?

Она еще раз подняла мех, прополоскала рот и выплюнула воду на землю.

— А что с пленными?

— Вот именно — что? — буркнул Оветен.

Они снова замолчали.

Солдат, перевязывавший неподалеку четвероногого разбойника, поднял голову.

— Будет жить, — уверенно сказал он. — Ран много, и не из приятных, но все поверхностные, только странные — будто кто-то его покусал, острыми, но короткими зубами, вот такими… — Солдат показал на пальцах. — Он потерял много крови, только и всего, ваше благородие. Отдохнет немного и скоро опять будет бегать. Я котов знаю, ваше благородие.

Солдат вернулся к своему занятию, но перед этим еще показал кольчугу.

— Это ей он обязан жизнью, ваше благородие. Умереть мне на месте, если я когда-либо видел лучший доспех. Он стоил всех наших, вместе взятых, ваше благородие.

Оветен взял кольчугу, оценивая ее взглядом знатока. Потом поднял с земли продолговатый кожаный мешочек.

— Это Гееркото, — предупредила лучница. — Лучше оставить его в покое. Это Перо много лет принадлежит ему… Если оно сочтет, что мы хотим причинить вред тому, кому оно служит, невозможно предугадать, что может случиться.

К ней уже вернулась прежняя уверенность в себе.

— Я видела, как этот Предмет превратил стервятника в кровавую кашу и раскрошил скалу, — добавила она.

— Ты знаешь этого кота, госпожа, — скорее утвердительно, нежели вопросительно, задумчиво произнес Оветен.

— Да, — коротко ответила девушка, вставая. — Дай мне какую-нибудь одежду, господин. Холодно.

Он кивнул, глядя на ее крепкие бедра и то место, где они сходились, а потом на мускулистые ягодицы, когда она повернулась, окидывая взглядом лагерь. Ему пришло в голову, что здесь, в этих проклятых людьми и Шернью горах, даже нагота — не более чем нагота… Если вы видите человека без одежды, это значит только то, что он мерзнет; человек может намеренно раздеться, если думает заняться любовью, но никогда отсутствие одежды здесь не будет знаком открытости и доброй воли, как в Армекте…

Он вспомнил свою прекрасную страну, и ему вдруг стало очень тоскливо.

— Спроси у солдат, госпожа. Юбки тебе наверняка никто не даст, но, может, у кого-нибудь найдутся запасные штаны, если их еще не порвали в этих проклятых горах.

Девушка поморщилась, уставившись в землю.

— Я хочу юбку. Пойду взгляну на твоих пленников, у войска хорошее сукно.

— Не смей ничего отбирать у пленных! — гневно возразил он и сразу же еще больше помрачнел. — Пленные…

Она снова села, обхватив колени руками и опершись на них подбородком, и немного покачалась на пятках.

— Вот именно. Что с ними делать?

Оветен пожал плечами.

— Не знаю, — беспомощно сказал он. — Отпустить… тогда трибунал до меня точно доберется. Не повесят, конечно, но скандал будет наверняка! Отцу придется тут же уйти в отставку, ведь он не сможет отрицать, что знал об этой экспедиции… Ты была права. Я вляпался в дерьмо.

Он покачал головой.

— Но какой другой выход? Ведь не убивать же их! Да и то еще вопрос, не всплывет ли вся эта история… Слишком многие знают — мои солдаты, ты…

— Насчет солдат можешь не беспокоиться, — заметила девушка. — Они будут молчать, это в их же интересах. Что же касается меня… честно говоря, не знаю, смогла бы я промолчать. Убийство пленных? И к тому же солдат? Да как ты вообще можешь о подобном рассуждать?

— Да я не рассуждаю, что ты… так только… — искренне, хотя и неловко, ответил он.

Девушка его даже не слушала. Она снова встала.

— Я сама служила в легионе! — с внезапной злостью сказала она. — Впрочем, кто этим займется? Ты что, взял с собой палача?

Она повернулась и ушла — поискать среди имущества разбойников что-нибудь, из чего можно сделать новую юбку.

7

После гибели Сехегеля и двоих подсотников командование отрядом перешло к Маведеру, как к старшему из десятников. Командовать, правда, было особенно некем. Из тридцати трех человек, вышедших из Бадора, осталась едва четвертая часть — в том числе несколько тяжело или даже смертельно раненных. Не всех даже связали.

Отнюдь не будучи склонным к философским раздумьям, Маведер, которого — надо же так случиться — уложили как раз рядом с предводительницей разбойников, размышлял над горькими превратностями судьбы — ибо что еще ему оставалось делать? Он ощущал, как нарастает его ярость, отчасти из-за боли в раненом боку, главным же образом — из-за поведения командира армектанского отряда. Уже зная о роковой ошибке, жертвой которой стали он и его товарищи, Маведер хорошо понимал то положение, в котором оказался командир лучников; вместе с тем он никак не мог понять, чего тот еще ждет. Вопреки общему мнению, подобные недоразумения в Тяжелых горах не были чем-то из ряда вон выходящим… хотя, честно говоря, Маведер не слышал, чтобы какое-либо из них завершилось столь кровавым образом. Однако то, что солдат упорно продолжали держать в качестве пленников, никоим образом не могло улучшить положение армектанцев.

Всех пленных (кроме наиболее тяжело раненных), как разбойников, так и солдат, держали примерно в сорока шагах от лагеря. Их стерегли двое, все время молчавшие и явно недовольные своими обязанностями. Маведер, будучи десятником, в свое время выучил кинен — упрощенный армектанский, и теперь пытался уговорить их привести своего командира, однако ничего из этого не вышло. Стражники вели себя так, как должны были вести себя исполняющие свой долг солдаты, — что десятник был вынужден признать и сам. Один из них сказал ему:

— Мы не можем уйти, господин. Раз уж командир назначил нас двоих на этот пост, значит, мы нужны здесь постоянно. Командир знает, что ты здесь лежишь, господин. Если он сочтет нужным прийти — придет.

Маведер вслух выругался — но мысленно похвалил солдата.

К своему удивлению, он услышал, как лежавшая рядом разбойница, сильно коверкая кинен, говорит то, о чем он только что подумал сам:

— Хороший солдат.

Затем она обратилась непосредственно к Маведеру, уже по-громбелардски:

— Скажи, гвардеец, почему столь хорошие воины убивают друг друга, вместо того чтобы всем вместе избавить Шерер от всяческих трупоедов и трусов?

Маведер не ответил, но, почти сам того не сознавая, кивнул.

Он уже не раз и сам задавал себе этот вопрос.

Боль в ране усилилась, и десятник стиснул зубы. В голову пришла мысль о водке, которая была у него в бурдюке, — и вместе с ней вернулась ярость. Он отдал бы двухнедельное жалованье за пару хороших глотков…

Внезапное оживление в лагере не ускользнуло от внимания пленников; однако вряд ли они могли догадаться, что причиной его стало появление Охотницы с раненым котом на спине.

Потом все снова успокоилось.

Маведер искоса взглянул на девушку. Она была молода и красива, что он заметил еще раньше. Она склонила набок разбитую голову, чтобы легкий дождик, постепенно усиливавшийся, охлаждал рану. Он уже знал — поскольку это выяснилось сразу же после схватки с разбойниками, — что именно она возглавляла отряд в отсутствие Кобаля. Каким образом эта девочка сумела занять столь высокое положение в отряде?

Маведеру платили за преследование разбойников. Однако он, как и любой громбелардский солдат, не ко всем из них относился одинаково. Офицер Басергора-Крагдоба, с точки зрения бадорского легионера, был не просто первым попавшимся бандитом.

Десятнику стало несколько не по себе, когда он вдруг понял, что после освобождения от пут он будет допрашивать лежащую сейчас связанной, как и он сам, разбойницу, сдирая с нее живьем кожу.

Мысли девушки, похоже, шли по тому же пути. С закрытыми глазами, поскольку дождь уже перешел в ливень и крупные капли стекали по ее лицу, она сказала:

— Я слышала, еще ночью, что вы знаете, кто наш предводитель. Он еще вернется, гвардеец. Он способен на все. Завтра я буду свободна и, может быть, вытащу и покажу тебе твои собственные потроха. За моих разведчиков.

На этот раз он ответил:

— Я уже видел свои потроха. Под Рахгаром, три года назад.

Они снова замолчали.

Кот оказался невероятно живучим зверем: вскоре он уже очнулся и стал расспрашивать о своих разбойниках. Он внимательно выслушал рассказ об утреннем сражении, потом выпил воды и поел копченого мяса. Едва закончив, кот потребовал разговора с командиром. Оветена приводили в изумление манеры этого главаря разбойников, прекрасно себя чувствовавшего среди людей, которых преследовал во главе разбойничьей банды — и которые об этом знали. За свою жизнь он явно нисколько не опасался.

Однако родовые инициалы перед именем этого гадба производили немалое впечатление. Оветену приходилось слышать лишь несколько, может быть, десятка полтора столь же значительных родовых имен — ибо имя это по сути своей было чем-то большим, чем просто имя. Предки Л. С. И. Рбита когда-то возглавляли знаменитое Кошачье восстание — и получили свой титул из рук самого императора как подтверждение завоеванных прав. У Оветена с трудом умещалось в голове, что, возможно, последний и наверняка единственный известный потомок этого рыцарского рода выступает в роли вождя громбелардских бандитов.

И тем не менее — в Армекте, а в особенности в Рине и Рапе, котов хорошо знали. Было полностью исключено, чтобы этот кот пользовался чужим именем. Коты никогда не лгали, по той простой причине, что самая простейшая ложь превосходила возможности здорового кошачьего разума. Но Рбит не был сумасшедшим котом; если бы он хотел скрыть свою личность, он пользовался бы в лучшем случае одним своим именем, впрочем, довольно популярным в Армекте. Раз он сообщал свои родовые инициалы, значит, имел на них право.

По этой причине солдаты сине-желтого отряда относились к раненому коту с немалым уважением, хотя и не унижаясь перед ним; командир же их готов был разговаривать с ним на равных. Вскоре, однако, оказалось, что это почти невозможно…

— Послушай меня, ваше благородие, — произнес кот, прерывая армектанца на полуслове, — давай оставим мою фамилию в покое. Здесь Тяжелые горы, а в горах с фамилиями, о которых ты думаешь, не особо считаются. У меня есть некое прозвище, и правда обо мне заключена именно в нем, а не в родовых инициалах. Так что можешь считать меня скорее властителем половины Громбеларда, а себя — предводителем двадцати идущих за добычей авантюристов, которым я благодарен за еду и бинты.

Оветен покраснел.

— С этой точки зрения, — добавил Рбит, — Охотница для меня — самая важная в этом лагере личность. Я хочу, чтобы она присутствовала при нашем разговоре. Я вовсе не намерен тебя обидеть, армектанский солдат. Просто — таково истинное положение дел. Так что смирись с ним.

— Так я разговаривать не буду, — заявил Оветен.

— Для тебя неприятны факты? Чего же ты в таком случае ищешь в этих горах? Может, стоило оставаться там, где твое положение не вызывало никаких сомнений?

Оветен молча смотрел на него.

Разговор, однако, несколько утомил кота. Он прикрыл глаза, устраиваясь поудобнее на подстеленном плаще.

— Выслушаешь мое предложение? — спросил он, не открывая глаз. — Ты освобождаешь моих подчиненных, я же не только оставлю тебя в покое, но и помогу найти то, ради чего ты хотел идти аж в сам край. Потом поделимся, и, если ты не слишком жаден, надеюсь, что до драки при дележе добычи не дойдет.

Армектанский командир изумленно посмотрел на кота.

— Во имя Шерни… Что должно означать подобное «предложение»?

— Я просил, чтобы здесь присутствовала Охотница, — устало сказал кот. — Боюсь, что при этом разговоре она необходима. Скажи, армектанец, — желтые глаза снова блеснули, — почему ты постоянно хочешь мне доказать, что твоя гордость превышает твой разум?

Оветен еще некоторое время сидел, затем поднялся и отошел. Вскоре он вернулся в обществе проводницы.

— Недалеко отсюда, — без лишних слов заговорил Рбит, поднимая при виде девушки лапу в ночном приветствии, — есть крепость шергардов, где я нашел немало Предметов. Догадываешься, Охотница, о чем я?

Она нахмурилась и коротко кивнула.

— Я не догадываюсь, — сухо заметил Оветен.

Рбит медленно перевел взгляд на него.

— Ведь она твоя проводница? Она отведет тебя туда, ваше благородие, — да или нет?

Армектанец прикусил губу.

— Там нужно будет сражаться, — продолжил кот. — И притом не с людьми… вернее — не только с людьми. Объединив наши силы, мы наверняка победим. Может быть, оно стоит того… Тем более, что через перевал и Морское Дно до Дурного края вы не дойдете.

— А это еще почему?

— Морское Дно теперь — и в самом деле морское дно… Водяная стена обрушилась. Два дня назад.

Они не поняли и не поверили.

— Что еще за чушь? — наконец сказала девушка.

— Следи за своим языком, Охотница, — мягко напомнил ей кот.

На этот раз Оветен проявил большее хладнокровие. Известие было невероятным, но армектанец еще ни разу в жизни не видел кота, который бросал бы слова на ветер.

— Может, ты ошибаешься? — спросил он. — Я верю, кот, в твою искренность… но ты проверил — действительно дела обстоят так, как ты говоришь? Может быть… кто-нибудь тебя обманул?

Разбойник оценил старания Оветена, который осторожно подбирал слова, чтобы не обвинить кота во лжи.

— Нет, господин. Если ты хочешь спросить — видел ли я море в долине, то нет, не видел. Однако у меня нет никаких сомнений, что это действительно так. Не могу этого объяснить. Я ношу с собой Брошенный Предмет, у которого бывают свои прихоти… иногда. По всем вопросам, касающимся Шерни и ее дел, к вам обращается мое Серебряное Перо, я лишь издаю звуки, которых сам не понимаю, — горько усмехнулся кот. — Через год или два здесь, на перевале Туманов, будет граница края, я знаю это наверняка. Испарения становятся все гуще, и уже сейчас здесь сидят гех-еги. Стражи края, я сражался с одним из них, — пояснил он, видя вопросительный взгляд армектанца.

— Гех-еги не слишком опасны, но живучи, — сказала Охотница, давая знак Рбиту, что объяснит сама. — Это нечто, не имеющее ни тела, ни крови, ни мозга и похожее на движущийся поток черного песка, нафаршированного острыми, как зубы, камнями. Его можно убить или, скорее… рассыпать, разбросать этот песок во все стороны, обратно он уже не соберется. Вот только прежде чем это удастся… — Она многозначительным жестом показала на разодранную кольчугу Рбита. — А живучими я называю их потому, что гех-еги — единственные стражи, которые могут покидать край и от этого не умирают.

Оветен хотел сказать, что ничего подобного в краю не встречал, но прикусил язык. Никому не следовало знать, что он когда-то там уже был.

— Там люди Хагена, но они лишены воли, — добавил Рбит, обращаясь к Охотнице. — Похоже, их связывает формула послушания, так это называется?

Она пожала плечами.

— Об этих чудесах я знаю не больше тебя, а может быть, даже и меньше, поскольку не ношу Пера и никто мне ничего не сообщает, — заявила она. — Гех-егов я когда-то видела и расспрашивала о них Дорлана, отсюда и все мои знания и мудрость. О формулах я знать ничего не хочу.

Оветен задумался. Несмотря на то что разговор становился все более непонятным, уже не оставалось сомнений, что Рбит говорил правду о морской воде в долине. Это означало, что все его планы рассыпались в пыль. Можно возвращаться.

— Объясни мне, Рбит, — неожиданно потребовала проводница, вспомнив о том же, что и Оветен. — Море? Каким чудом это могло произойти? Водяная стена существовала с тех пор, как существует Шерер. Что там говорит твое Перо?

— Охотница, ты восприняла мои слова буквально?

— Ну… нет. Но объясни.

Кот снова прикрыл глаза.

— Вот они, люди, — язвительно заметил он. — Случилось непоправимое. Вместо того чтобы примириться с этим и подумать, как поступать в новых условиях, они начинают задавать самый умный вопрос из всех: «Почему?»

Армектанка рассердилась.

— Вот он, кот, — произнесла она тем же тоном, что и он. — Вместо того чтобы коротко отвечать на каждый вопрос, он начинает сетовать, что люди не такие, как он сам!

Ее слова неожиданно развеселили Рбита.

— Ладно, Охотница, — сказал он. — Признаюсь, я никогда не забивал себе голову пустыми домыслами. Хорошо, попробую сегодня думать по-человечески. Будем размышлять на тему, почему вода, которая до сих пор стояла, теперь лежит, как и любая другая. Давай размышлять.

Он даже не пытался скрыть сарказм.

— Я бы сказал, — помолчав, продолжил он, — что в долине появилось нечто, разрушившее силу, которая удерживала стену… Но не спрашивайте меня, откуда взялись Гееркото в старой крепости или как сумели добраться до нее стражи. Не знаю и не догадываюсь.

— Эти Брошенные Предметы, о которых ты говоришь, кот, — вдруг спросил Оветен, — какие они?

Рбит испытующе посмотрел на него.

— Вопрос вовсе не по делу… Да, весьма необычные. Одни лишь Гееркото. Почти одни Перья. Я не могу оценить, какую они представляют ценность. Огромную.

Лицо командира экспедиции помрачнело еще больше.

— А не могло быть так, — продолжал он расспрашивать дальше, — что эти Предметы лежали когда-то в долине, недалеко от Водяной стены?..

Армектанка начала понимать, о чем думает Оветен.

— Я не посланник, армектанец, — сказал кот, и в самом деле уже уставший от настойчивых расспросов. — Я знаю, что в краю Предметы самим своим присутствием привлекают стражей. Может быть… они могли привлечь их, лежа неподалеку от его границ. Их много, так что и зов их могуч… Это были твои Предметы?

Наступила долгая тишина.

— Да, — наконец последовал ответ. — Я спрятал их в долине. Не знаю, как они оказались в том месте, о котором ты говоришь, но раз они призвали к себе стражей… это многое объясняет.

— Да, — подтвердил Рбит с нескрываемым облегчением; ему было все равно, какие выводы сделает армектанец, лишь бы это наконец произошло. — Мы все уже выяснили? Тогда подумай, ваше благородие, над моим предложением. А мне позволь немного отдохнуть.

Оветен пытался собраться с мыслями. Неожиданно ему пришла на помощь проводница.

— Дело в том, — сказала она, будто бы вне всякой связи с предыдущим, — что с запада на восток через горы ведет очень немного путей. Большинство из них труднопреодолимы. Один человек, прекрасно знакомый с секретами скалолазания, навьюченный веревкой в несколько сот локтей, конечно, пройдет везде… или почти везде. Но отряд? Твои люди, господин, — сильные, выносливые мужчины; сомневаюсь, однако, что больше половины из них пережили бы подобное сражение с горами. А тут еще и раненые… Тут уж по скалам не полазаешь. Если бы ты захотел теперь, — подчеркнула она, — пройти кратчайшим путем, ведущим в край, то взялся бы за невыполнимую задачу. Два дня назад, когда я советовала тебе поступить именно так, — да, это было возможно. Но теперь, когда погибли уже шестеро твоих людей, а восемь ранены, я не вижу возможности пробиваться дальше. Остается, ваше благородие, только вернуться в Бадор, а оттуда в Громб или лучше прямо в Армект.

Оветен раздраженно стиснул зубы.

— Изложи подробнее свое предложение, господин, — обратился он к коту, стараясь овладеть собой. — Или скорее способ выкупить себя из неволи, поскольку раз уж ты так любишь факты, то будем их придерживаться.

Уставший кот говорил коротко и сжато. Охотница подробнее объясняла детали, особо интересовавшие Оветена. Впрочем, армектанец задавал не слишком много вопросов, внимательно слушая.

Стражей сокровища, по словам Рбита, было немного; сам он видел лишь двоих, хотя нельзя было исключать, что в крепости сидело и больше. Однако подобное казалось не слишком вероятным, если учесть, что стражи привлекли на помощь людей Вер-Хагена. Именно они, по мнению Рбита, представляли главную опасность. Кот утверждал, что сейчас, вполне вероятно, выпала единственная возможность одолеть стражей; Оветен, который в конце концов сознался, что бывал в Дурном краю и знаком с ним, молча признал его правоту. Было очевидно, что через год, а может быть, всего лишь через месяц-другой Брошенные Предметы с перевала либо вернутся на Черное побережье, либо же, когда окрепнет новая граница края и время замедлит свой бег, их будут охранять столь могущественные силы, одолеть которые будет нечего и пытаться.

Рбит ждал ответа Оветена, но тот молчал, погруженный в мрачные мысли. Наконец он посмотрел на проводницу. Они оба думали об одном и том же и почти одновременно произнесли:

— Гвардейцы.

Рбит ждал, наблюдая за парой армектанцев. Когда молчание чересчур затянулось, кот сказал:

— Да, в самом деле неразрешимая проблема.

В его словах явно слышалась насмешка. Овен уже готов был бросить в ответ пару ядовитых фраз, когда кот — уже без тени издевки, даже слегка благоговейно — произнес:

— А ведь в Армекте есть одна очень древняя традиция, которая могла бы помочь.

Его собеседники удивленно переглянулись.

— Я говорю о суде Непостижимой, — терпеливо, но со всей серьезностью объяснил кот.

Проводница слегка приоткрыла рот.

Оветен сидел, не в силах вымолвить ни слова.

В этот невероятный день, когда уже случилось столько всего, казавшегося прежде невозможным, когда было произнесено столько слов, звучавших почти как в сказке, громбелардский кот-разбойник напомнил армектанке и армектанцу о традициях их народа…

Для дочери и сына Великих равнин не существовало ничего более удивительного — и вместе с тем вызывавшего не сравнимое ни с чем чувство стыда.

Непостижимая Арилора: госпожа войны и госпожа смерти в одном лице. В весьма богатом армектанском языке имелась сотня слов как для одной, так и для другой. Однако именем Арилоры мог назвать свою покровительницу лишь умирающий или солдат, человек, идущий на битву или распростертый на смертном ложе — и всегда с неподдельным уважением.

Этот удивительный кот — рыцарь и разбойник — не только знал и понимал армектанский обычай, но и сумел сказать о нем так, что весьма строгие во всем касающемся их собственных традиций и принципов армектанцы не обнаружили каких-либо проявлений неуважительного к ним отношения.

— Ты удивил меня и заставил испытать стыд, ваше благородие, — серьезно сказал Оветен.

Охотница лишь кивнула в знак того, что чувствует то же самое.

Рбит долго молчал, затем промолвил:

— Командир гвардейцев может сразиться с моей заместительницей. По вполне понятным причинам сам я участвовать в поединке не могу. Однако я полностью подчинюсь его исходу. Если победит солдат — ты освободишь его, господин, вместе с его людьми, а весь мой отряд со мной вместе станет его пленниками. Если выиграет моя заместительница — значит, будет наоборот. Однако поединок может состояться лишь в том случае, если оба выразят на это согласие. Так требует традиция, а лишь выполнение всех ее требований позволит нам с честью выйти из той ситуации, в которой мы оказались.

Оба кивнули.

— Идем к ним, — сказал Оветен.

Он позвал двоих солдат, которые подняли плащ, на котором лежал Рбит, и понесли кота следом за Оветеном и Охотницей.

При виде Рбита Кага дернулась, отчаянно пытаясь подняться с земли. На лице девушки читались разнообразные чувства: отчаяние, ужас, недоверие и ярость по очереди брали верх.

— Рбит, — чуть не плача, прошептала она. — Как…

— Все хорошо, сестра, — ответил кот столь спокойно, что девушка замерла неподвижно, судорожно хватая ртом воздух. В глазах у нее читались сотни вопросов, однако она молчала.

Командир гвардейцев смотрел на кота с каменным лицом.

— Есть старый армектанский обычай… — с ходу начал Оветен, после чего коротко и без лишних слов объяснил, о чем речь.

На лице разбойницы отразилось недоверие — а затем огромное облегчение. Лицо солдата продолжало оставаться непроницаемым.

— Я знала! — воскликнула девушка, снова со слезами на глазах. — Я знала, Рбит, что с тобой нам ничего не грозит!

— Подтверди, господин, условия этого поединка, — неожиданно потребовал Маведер, обращаясь к Рбиту. — Если я выиграю, ты станешь моим пленником?

— Да, солдат.

— Слово кота, — скрепил договор Маведер. — Больше мне ничего не требуется. Согласен.

На мгновение утратив контроль над собой, он слегка улыбнулся, глядя на маленькую разбойницу. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза…

Оба — с облегчением.

8

День близился к концу, когда солдат и разбойница завершили свои приготовления. Их раны тщательно перевязали; разбитая голова девушки не представляла никаких проблем, хуже было с боком Маведера — рана, хотя и не опасная для жизни, была крайне болезненной и начинала кровоточить при каждом резком движении. Но гвардейца это вовсе не беспокоило.

Правила поединка были установлены еще раньше. Они были очень просты. Противники вооружились — каждый по своему желанию. Не сговариваясь, они выбрали одно и то же — арбалеты, мечи и ножи. Солдат не стал надевать шлем, сочтя его излишним.

Всех пленников известили о готовящемся поединке и его цели, после чего спросили, согласны ли они, чтобы командиры сражались за их жизнь. Это была чистая формальность, но так требовала армектанская традиция. Затем Маведер и Кага предстали перед Оветеном.

— Прежде чем вы начнете, я хочу кое-что сказать, — промолвил армектанец. — Особенно тебе, солдат. Судьбе было угодно, чтобы наши пути пересеклись именно так, а не иначе. Я предпочел бы сражаться вместе с тобой, а не против тебя. Но на то воля Шерни… Ничего уже не изменить.

Гвардеец медленно кивнул.

— Я не умею красиво говорить, господин, — сказал он, возможно, более неприветливо, чем сам того хотел. — Скажу только, что обиды своей не скрываю. Справедливость требовала, чтобы ты вернул мне и моим людям свободу без каких-либо условий. Ты поступил иначе, и это несправедливо. Однако именно благодаря этому у меня появился шанс захватить в плен величайшего разбойника гор, что иначе было бы невозможно. Мне этого достаточно.

Он нахмурился.

— У каждого в жизни бывает великий момент. Мой наступил именно сейчас. Благодаря тебе, господин. Но я благодарен тебе лишь от своего собственного имени. Ибо, господин, если я погибну — мои люди пойдут под нож. Им ты не дал шанса побороться за собственную жизнь, а я могу и проиграть. Мирись с ними, не со мной.

— Сделай, как он говорит, — тихо произнесла разбойница на своем ломаном кинене, — потому что потом будет уже поздно.

Оветен посмотрел ей в глаза.

— Я желаю тебе смерти, — сказал он, — хоть это и не в моих интересах. Ты не стоишь того, чтобы сражаться с имперским солдатом за что бы то ни было.

Он показал лежащую на его ладони серебряную монету, затем положил ее на плоский камень, вытащил меч и разрубил одним ударом. Половинки монеты разлетелись в стороны.

— Найдите их, — сказал Оветен, убирая меч. — Самое позднее завтра утром один из вас принесет мне обе половинки этой монеты. А теперь идите.

Противники еще раз смерили друг друга взглядом; девушка показала арбалет, сделав пальцами другой руки движение, словно освобождая спусковой механизм оружия. Затем она повернулась и скрылась во мраке. Гвардеец постоял немного и двинулся в противоположном направлении.

Охотница и Рбит молча сидели рядом. Бадорский гвардеец по сравнению с разбойницей казался настоящим гигантом, однако армектанка лучше кого-либо знала, что в подобном поединке рост и сила не имеют большого значения. Против стрелы — в особенности выпущенной из столь мощного оружия, как арбалет, — были бессильны любые мышцы. Другое дело, если бы дошло до схватки врукопашную. Однако это было маловероятно.

Кот лежал на боку, с видимым безразличием ожидая исхода поединка. Однако девушка считала, что его безразличие лишь кажущееся. Как бы он ни доверял своей подчиненной, так или иначе, речь шла о его жизни. Даже у кота-гадба она была лишь одна.

К ним подошел Оветен.

— Уже полночь, — сказал он, присаживаясь рядом с молчащей парой.

— Почти.

В лагере никто до сих пор не спал. Люди Оветена, хотя и не их судьба сейчас решалась, были слишком возбуждены, чтобы отдыхать. Они сидели группами, негромко беседуя. Солдаты оценивали шансы соперников, и большинство ставили на десятника, хотя к маленькой разбойнице относились вполне серьезно. Армектанские лучники многое повидали за свою жизнь, так что дураками они не были. Ясное дело, что такая красотка стала предводительницей большого отряда не за свои зеленые глаза. Несмотря на юный возраст, она наверняка обладала некими качествами, вызывавшими уважение у суровых воинов гор.

Время шло, но ничего не происходило. Постепенно то один, то другой солдат начал отходить в сторону в поисках укрытия от пронизывающего ветра, после чего, завернувшись в плащ, засыпал. Голоса тех, кто еще бодрствовал, понемногу стихали.

Все, что можно было сказать, было уже сказано.

Оветен тоже задремал. Несколько раз он открывал глаза и поднимал голову, наконец окончательно проснулся. Он вглядывался в небо, но вокруг был Громбелард, а не Армект… Ничто не подсказывало ему, который сейчас час.

— Скоро рассвет, — лениво произнес Рбит, видя, что армектанец не в силах определить этого сам.

Оветен потер лицо ладонями. Несколько мгновений он думал о необычайном коте-воине, который, будучи тяжело раненным, до сих пор ни единым словом не пожаловался, хотя наверняка испытывал непрестанную боль; мало того, у него нашлись силы, чтобы бодрствовать всю ночь. Оглядевшись, Оветен отыскал во мраке очертания фигуры спящей проводницы и негромко спросил:

— Почему так долго? Мне начинает казаться, господин, что твоя юная подружка… сбежала.

Глаза кота сверкнули в темноте.

— О таких вещах говори тише, ваше благородие. Кто знает, не стоит ли она прямо здесь, за той скалой. Нет, не стоит — если бы стояла, ты бы сейчас смотрел на торчащий из груди болт… Можешь обвинить ее в чем угодно, только не во лжи и трусости. За такие слова даже люди порой готовы убить, не говоря уже о громбелардской кошке…

— Что ты имеешь в виду, господин?

— То, что сказал. Порой рождаются мужчины, наделенные душой женщины, и наоборот — разве не так, господин? Но рождаются иногда и люди, обладающие душой кота. Эта девушка — кошка, армектанец.

Оветен молчал.

— Если хочешь, — говорил Рбит, — я расскажу тебе, как проходит этот поединок в темноте. Кага поступает именно так, как поступил бы я, будь я на ее месте. Прежде всего — она крайне терпелива…

Оветен внимательно слушал.

— Где-то во мраке, — продолжил кот, — кружит солдат с арбалетом в руке, считающий себя опытным разведчиком. Ты бы наверняка сам оценил его точно так же. Он уже дважды тайком пробирался через лагерь. Никто, кроме меня, его не видел и не слышал, поскольку ни видеть, ни слышать не мог. Да, было именно так, — добавил он, чувствуя удивление армектанца. — Он осторожен, внимателен и бдителен, но чересчур волнуется и очень устал. Ему сильно досаждает рана.

Оветен сглотнул слюну.

— Кага все еще идет за ним следом, кружит вокруг и не дает ни минуты отдыха, поскольку, стоит солдату на мгновение присесть, рядом тут же падает брошенный камень, иногда лязгает железо, и гвардеец движется дальше, вынужденный пребывать в постоянном напряжении. Так продолжается уже почти всю ночь… Кага не хочет рисковать; она давно могла бы уже выстрелить, но темнота не позволяет точно оценить обстановку. Поэтому она будет ждать почти до самого рассвета, когда солдат начнет падать с ног от усталости. Тогда она появится перед ним, а он, от радости, что наконец ее видит, сразу же выстрелит, не желая терять, может быть, единственного шанса. Возбужденный и разгоряченный, он наверняка промахнется. Арбалет перезаряжается долго… Так что Кага подойдет близко, а если он попытается убежать, спрятаться и выиграть время, она его догонит, поскольку она моложе и ловчее. Она выстрелит с такого расстояния, которое сочтет надежным. Шагов пять, может быть, шесть…

Оветен все еще молчал.

— Если бы на ее месте был я, — добавил кот, — я бы точно так же сначала измотал противника. Потом выдрал бы ему глаза. А потом, в подходящий момент, прыгнул бы на него сзади и сломал ему шею. Или, может быть, перегрыз горло. Но Кага не умеет передвигаться достаточно тихо и хуже меня видит ночью. Поэтому она закончит поединок иначе.

— Ты рассказываешь мне о казни, не о поединке.

— У гвардейца практически нет никаких шансов. Здесь не было никакого обмана — оба согласились с условиями поединка, и каждый рассчитывал на собственные силы. Вот только моя заместительница — на самом деле кошка. С самого детства, вместе со своими товарищами-котами, она нападала на людей из засады. Исключительно ночью… И хотя она не слышит так, как кот, она полагается на слух куда в большей степени, чем люди. Вопреки тому, что говорят и думают, коты лучше слышат, чем видят, ваше благородие. Слух говорит мне больше, чем глаза. Может, когда-нибудь знание об этом позволит тебе сохранить жизнь, господин, так что запомни то, что я сказал, поскольку сегодня я тебе не враг.

Моросивший с ночи дождь перешел в обычный утренний ливень. Крепко спавшая армектанка проснулась и встала. Она посмотрела на восток, где небо медленно приобретало серый цвет.

— Рассвет… — пробормотала она.

Почти в то же самое мгновение с той стороны, где держали пленников, донесся пронзительный крик. Все в лагере вскочили на ноги.

— Иди туда, — прорычал Рбит, внезапно утратив прежнее напускное спокойствие. — Ну, иди! Похоже, твои часовые заснули…

Оветен помчался туда что было сил, спотыкаясь в редеющих сумерках. Тут же за ним бросилась Охотница.

Солдат-пленных прирезали. Всех без исключения.

— Ваше… благородие!.. — всхлипывал в ужасе один из часовых, чуть не плача. — Ради Шерни! Ваше благородие!.. Мы заснули… ненадолго, может быть, на минуту!

Оветен не в силах был сдержать ярость; он выхватил меч, и на мгновение показалось, что он убьет провинившихся часовых, но, заскрежетав зубами, он замахнулся, намереваясь бить плашмя. Проводница, потрясенная, как и все, но лучше владевшая собой, схватила его за руку и с неожиданной силой оттащила в сторону.

— Прекрати! Слышишь?

Оветен тяжело дышал. За его спиной солдаты молча смотрели друг на друга, на свои серые в бледных предрассветных сумерках лица.

Оветен внезапно повернулся, протолкался сквозь них и направился туда, где лежал Рбит.

— Это ты! — задыхаясь, начал он уже издалека. — Это ты мне подсказал… эту идею! Во имя Шерни! И я хотел… обычай моей страны… для кого? Для разбойников! Для убийц из-за угла! Будь ты проклят, кот!

Внезапно он остановился как вкопанный. Возле лежащего кота стояла, выпрямившись, маленькая фигурка.

— Половинки твоей монеты, лучник. Обе, — враждебно произнесла девушка.

Под ноги Оветену упали два мелких предмета.

— Проверь, подходят ли друг к другу, — презрительно бросила она. — Пленники были мои, так что я поступила с ними как сочла нужным… А чего ты ожидал? Что я их перевяжу и накормлю?

Он шагнул к ней. Девушка подняла арбалет.

— Убью! — предупредила она. — Чего ты от меня хочешь? Это не я придумала этот поединок.

— И не я… — хрипло сказал Оветен.

— Это ты мне его предложил. Ты и никто другой. А теперь освободи моих людей. Солдат лежит там. — Она показала рукой. — Может быть, он еще жив. Спроси его, честно ли я победила!

Оветен позвал своих людей. Вскоре они нашли Маведера. Он умирал.

Все окружили его. Живот был пронзен мечом; гвардеец сжимал его руками, раня их о клинок. Под ключицей торчал арбалетный болт. Он прошел сквозь лопатку, навылет… Это означало, что разбойница выстрелила десятнику в спину. Однако Оветену на этот раз хватило ума ее в этом не упрекать.

Лежащий увидел и узнал Кагу, когда она присела над ним. Солдат пошевелил головой и медленно выплюнул кровь.

— Зачем… таким хорошим воинам… — хрипло прошептал он, — друг друга…

Он слегка передвинул руку. Она положила на нее свою и кивнула.

9

Шел дождь.

Был полдень, когда на вершине горного хребта появился отряд, состоявший из полутора десятков человек. Кроме оружия и обычного снаряжения у всех были большие и явно довольно тяжелые мешки, которые несли с особой осторожностью.

Вскоре к отряду присоединился еще один — могучий кот-гадба, двигавшийся с трудом и сильно припадавший на заднюю лапу.

— Ну вот и все, — сказала проводница, садясь на землю и кладя лук поперек колен.

Оветен задумчиво посмотрел вниз, на размытые дождем контуры окруженного мощной стеной города.

— Ты честно заработала свое золото, — сказал он. Потом добавил:

— Вопрос в том, насколько честно я добыл свои трофеи…

Он достал приличных размеров мешочек и протянул его девушке.

— Вторая часть твоей платы. Можешь не идти со мной до самого Бадора и потом до Громба. Это смешная сумма, — помолчав, заметил он, — в сравнении с твоей частью добычи.

Вместо ответа она протянула ему туго набитый мешок.

— Возьми. Мне не нужны Предметы.

Он поднял брови.

— Ведь ты можешь их…

— Нет, — отрезала она. — Охотница не станет торговать ничем и нигде. Не стану я и носить с собой какие-то там… Впрочем, Дорлан оторвал бы мне за это голову. У посланников есть свое мнение насчет выноса Предметов за пределы края. Возьми, говорю, и отдай Амбегену, чтобы продал. Семьям солдат, которых он послал в горы, требуется поддержка. Впрочем — сама ему отдам. Я тоже иду в Бадор. Свой отдых я честно заслужила.

Молчавший до сих пор Рбит сказал:

— Пора расходиться. Мы и так уже слишком далеко зашли вместе. Любой патруль легиона — и у тебя, ваше благородие, будут новые проблемы.

Он повернулся к Каге, но та уже отдавала распоряжения. Разбойники отделились от сине-желтого отряда и двинулись на север, вдоль хребта.

— Мои подчиненные, — добавил кот, — с завтрашнего дня будут трубить всем и всюду, что перебили целый легион гвардии на перевале Туманов. Можете и вы об этом объявить. Только нас с Кагой сюда не впутывайте. Нас там не было. Мы не хотим, чтобы славное деяние отряда Басергора-Крагдоба приписывали Каге или Кобалю. И не хотим, чтобы нас об этом спрашивали…

Оветен кивнул.

Рбит подошел к Охотнице.

— Горы большие, — сказал он. — Но и мы, Охотница, не такие уж маленькие. Когда-нибудь еще встретимся.

— Наверняка.

— Помнишь, что я говорил о человеке в Громбе?

— Помню.

Кот поднял лапу в ночном приветствии. Они смотрели ему вслед, пока он догонял свою группу. На мгновение он остановился.

— Армектанка! — прорычал он. — Как твое имя? Я хочу его знать!

Девушка рассмеялась.

— А. И. Каренира. Чистой крови!

Над головой Рбита пролетел по высокой дуге тяжелый мешочек и упал у ног Оветена.

— Тот десятник служил в Бадоре, так что отдай это в бадорском гарнизоне! — донесся до него девичий голос. — Скажи, что встретил разбойницу, которая ради этого мусора убила прекрасного солдата!

Закон гор

Раны сочти, но обид не считай:

Забудь — но останется в сердце твоем Боль.

Но время придет — ты обиды сочтешь

И вспомнишь, что месть — это главный закон Гор.

Песня громбелардских разбойников

1

День был холодный. Солдаты, стоявшие на страже у ворот Бадора, топтались на месте, пытаясь согреться. Оба были светловолосые, крепко сложенные, с характерными для громбелардцев грубо вытесанными лицами. Притопывая и растирая руки, они лишь изредка обменивались несколькими словами. Занятые больше борьбой с холодом, сонливостью и скукой, нежели несением службы, они заметили направлявшегося к воротам человека, лишь когда их разделяло десятка полтора шагов.

— Весь увешан оружием, — пробормотал один из солдат, заметив меч на боку незнакомца и выступающий из-за плеча лук. — Лучник?

Здесь редко приходилось видеть подобное оружие, служившие в городе не пользовались даже арбалетами. В качестве метательного оружия использовалось короткое массивное копье, древком которого можно было при случае действовать как дубинкой.

Незнакомец подошел ближе и остановился. Толстый военный плащ с капюшоном защищал его от холода. Застегнутый пояс с мечом был отделан железными чешуйками. И пояс, и меч ничем не отличались от тех, что были у стражников. Военное снаряжение не продавалось — его можно было только украсть или же… добыть.

Пришелец откинул капюшон, открыв длинные, черные как смоль волосы, и женским, слегка хриплым голосом произнес:

— Мне нужно видеть коменданта.

Солдаты переглянулись.

— Кто ты? — сурово спросил тот, что повыше, слегка коверкая кинен, общий для всей империи язык, на котором заговорила женщина.

Она ответила неприязненным взглядом серых глаз, странным образом не подходивших к ее лицу.

— Что, недавно в Громбелардском легионе? — спросила она. — Похоже, двое таких на посту — какой-то новый обычай. По крайней мере один должен быть опытнее и старше.

Солдаты снова переглянулись.

— Мне нужно видеть коменданта, — повторила женщина. — Доложите кому положено.

Тот, что повыше, пожал плечами, но направился к небольшой двери в крыле ворот.

— Следи за ней, — добавил он по-громбелардски, обращаясь к своему товарищу. Военное, а потому наверняка добытое незаконно снаряжение незнакомки не внушало доверия.

Прошло несколько минут. Стражник медленно прохаживался вдоль ворот, время от времени испытующе поглядывая на пришедшую. Женщина была молодая, с правильными чертами лица; она считалась бы красивой, если бы не странное выражение ее свинцово-серых глаз.

— Может быть, придется подождать, — предупредил солдат. — Сначала нужно…

— Я знаю, — прервала его женщина. — Сначала — к дежурному офицеру.

Он приподнял брови, затем пожал плечами и снова начал ходить перед воротами.

— Откуда ты? — спросил он и сразу же, словно предвидя, что она не ответит, добавил: — Ты не говоришь по-громбелардски… а здесь мало кто знает кинен. Тебе непросто будет найти ночлег…

— Ты заканчиваешь службу, сегодня ты свободен и охотно бы развлекся, — договорила она на его языке, презрительно надув губы. — С каких это пор в Бадоре мало кто знает кинен?

Солдат замолчал, слегка покраснев.

Прошло еще немало времени, прежде чем первый стражник вернулся вместе с подсотником.

— К коменданту? — коротко спросил офицер. — Кто и по какому вопросу?

— И где вас только таких набрали? — не на шутку удивилась женщина; она уже успела отвыкнуть от солдат (а тем более офицеров!), которые не в состоянии были ее узнать. Этот наверняка не был воспитанником бадорского гарнизона. — Откуда тебя перевели? Из Лонда? Да, к коменданту, — вздохнула она.

— По какому вопросу?

Женщина огляделась по сторонам, словно пытаясь найти свидетелей тупости военных.

— Сейчас я вам тут наделаю хлопот, — предупредила она. — Честное слово, я что, прошу аудиенции у императора? Я армектанка чистой крови. Мне нужно поговорить с тысячником Аргеном. Все. Шагай, подсотник, к своему командиру.

— Твоя чистая кровь, «ваше благородие», — с неприкрытой издевкой обратился он к ней, — не вызывает доверия. Ты разбойница?

В удивительных глазах девушки вспыхнула долго сдерживаемая ярость.

— Ну и дурак… — процедила она сквозь зубы.

Сделав шаг вперед, она ударила невысокого часового коленом между ног, после чего тут же отступила назад и плавным мягким движением подняла ногу на высоту подбородка второго. Не прикладывая особых усилий, она развернулась всем телом, и солдат глухо взревел, схватившись за выбитую челюсть. Подсотник хотел было вытащить меч, но она вцепилась скрещенными в запястьях руками в его мундир у шеи и потянула к себе. Офицер захрипел, его глаза вылезли из орбит. Он пытался оторвать ее руки, но они, казалось, были отлиты из железа. Отпустив полузадушенного, она сильно толкнула его и снова развернулась вокруг собственной оси, свалив его ударом в голову, которого хватило бы даже медведю. Часовой с вывихнутой челюстью поддерживал ее руками, издавая стоны и роняя слезы, второй пытался выпрямиться, так что она со всей силы ударила его пяткой в ступню. Тот застонал и сел. Оставив побежденных противников перед воротами, она открыла дверцу и вошла на территорию гарнизона.

Внутренний двор был полон солдат, но никто ее не останавливал, полагая, что пришедшую пропустила стража у ворот. Впрочем, девушка проскользнула стороной; она хорошо знала, куда ей идти. Вскоре она уже поднималась по ступеням, ведущим в не слишком большое здание в углу казарм. В передней сидел на скамье у стены часовой.

— Тысячник у себя? — спросила девушка. — Меня прислал дежурный офицер, доложи коменданту, быстро!

Часовой машинально кивнул и подчинился. Однако стоило ему перешагнуть порог, как она вошла следом за ним.

На широком столе лежали какие-то документы. Сидевший за столом пятидесятилетний мужчина, с пером в одной руке и с бараньей лопаткой в другой, удивленно поднял голову. Мгновение он смотрел ей в глаза, слушая бессвязные объяснения часового, после чего кивком отправил его прочь, бросил лопатку в стоявшую рядом миску и потянулся к бокалу с вином.

— Что там за вопли за окном? — спросил он.

— Меня не хотели впускать, — ответила девушка. — На страже стояли мальчишки, а офицер — кто-то из новых.

Комендант бросил на нее суровый взгляд, отставил бокал и встал.

— Жди здесь, — бросил он, выходя.

Она огляделась по сторонам. Все было точно так же, как и несколько лет назад, когда ее прислали сюда из Армекта, чтобы она обучала громбелардских солдат владеть луком. Теперь она уже знала, сколь плохим она была тогда солдатом и сколь неудачливым офицером.

Крики за окном стихли. Послышался спокойный, суровый голос Аргена. Девушка улыбнулась, расстегнула пояс с мечом и стянула плащ. В камине горел огонь, в комнате было почти жарко.

Хлопнула дверь.

— Хотел бы я знать, — с обычным для него спокойствием произнес комендант, — что все это значит?

Она повернулась к нему, вытянувшись по стойке «смирно».

— Так точно, господин!

Впервые в жизни она увидела на лице бывшего командира некое подобие улыбки.

Она задумчиво потягивала неплохое вино. В горах она уже успела отвыкнуть от подобного. На постоялых дворах она пила пиво, в бурдюке у нее была налита водка… Теперь же вкус благородного напитка напоминал о многом, очень многом из того, что казалось утраченным навсегда. Он вызывал воспоминания о мягком прикосновении платья, которое она когда-то носила после службы; в нем ощущалась заколдованная музыка, блеск горящих в изящных подсвечниках свечей, тихий звон серебряных ожерелий и браслетов, шум отрывочных разговоров…

— Странно, — повторил Арген.

— Ну хорошо, странно, — устало сказала вырванная из мира приятных воспоминаний девушка, — я-то что могу поделать? Стервятники много раз нападали на людей… — Она замолчала, прикусив губу.

— Нападали? Редко. Я об этом не слышал. Впрочем, меня удивляет даже не то, что они напали, а то, что захватили в плен. Ты же знаешь, что они никогда так не поступают. Обычно им достаточно… — Он поколебался, заметив морщинку у нее на лбу.

— …ослепить побежденного, — угрюмо закончила она. — Но сейчас все иначе.

Арген медленно расхаживал по кабинету.

— Почему я должен тебе верить?

Она еще больше нахмурилась.

— А зачем мне лгать?

Молчание затягивалось.

— Стервятники лишили меня зрения, — пристально глядя на коменданта, сказала девушка. — Ведь ты знаешь эту историю? Солдат из твоего гарнизона отдал мне свои глаза, а величайший среди посланников утратил свою силу, передавая мне его дар… Я кое-что должна стервятникам. И уже несколько лет исправно плачу долг.

Она снова взглянула ему в глаза.

— Это был твой солдат, господин. И — насколько я знаю — хороший солдат. Так, может быть, мне только кажется, что и ты в каком-то долгу перед стервятниками?

Арген выдержал ее взгляд.

— Я здесь не для того, чтобы мстить, — спокойно ответил он. — Подсотница легиона, оставившая службу без права на сохранение звания, может себе такое позволить, хотя я считаю, что и она этого делать не должна. Ты можешь бродить по горам, истребляя все, что летает, хоть я этого и не одобряю… Ведь это тебя называют Басе-Крегири? — спросил он с необычным для него сарказмом. — Каким чудом некто бегающий по горам вдруг удостоился королевского титула?

Королева гор… И в самом деле, кое-где ее так называли.

— Не я выдумала это прозвище, — со злостью сказала девушка. — Наверняка еще чаще тебе приходилось слышать об Охотнице… Впрочем, хватит о прозвищах, комендант. Хватит о мести. Я пришла, думая о том, что тебя волнует судьба шести человек в зеленых мундирах Громбелардского легиона. Что ж, я ошиблась. Жаль.

Она встала.

— Один добрый совет, — добавила она, не скрывая раздражения. — К желторотикам следует приставлять опытных солдат. Если весь тот патруль состоял из таких мальчишек, как те, что на посту у ворот, — вот тебе и ответ, комендант, почему они угодили в переплет.

— Не учи меня. Сядь.

Комендант подошел к окну и открыл его. В комнату ворвался холодный воздух.

— Сядь, говорю. Еще раз, все по порядку.

Она набрала в грудь воздуха.

— Есть место недалеко отсюда, в нескольких милях к востоку от Ладоры, которое называют Черным лесом. Карликовый лес из окаменевших деревьев… есть множество легенд о том, как он возник. Деревья и скалы там действительно черные — легко понять, откуда взялось название…

— Дальше.

— Недавно там обосновалась большая стая стервятников. Я знаю, что именно там держат твоих людей.

— Связанных, взаперти?

Она тяжелым взглядом посмотрела на коменданта.

— Человека, оказавшегося во власти стервятников, незачем связывать… Он просто послушен их воле. Я знаю в Бадоре нескольких человек, которым стервятники выклевали глаза. Прикажи найти кого-нибудь из них и спроси, если мне не веришь.

Арген задумчиво потер лоб рукой.

— Я знаю, где это. Почти три дня пути отсюда, ближе к Громбу, чем к Бадору. Мало того, что это спорная территория между округами, к тому же там еще ничего нет. Никаких селений, даже, насколько мне известно, никаких разбойничьих лагерей, хотя бы временных. Объясни мне, что мог мой патруль делать в тех краях?

— Ты меня спрашиваешь, господин?

Он испытующе посмотрел на нее, и она снова увидела недоверие в его взгляде.

— Может, они кого-то преследовали? — спросила она. — Это был обычный патруль?

Он не ответил.

— Ну хорошо… — помолчав, пробормотал он. — Как я понимаю, у тебя есть какой-то план?

Она поднесла бокал к губам.

— Через три дня полнолуние. В день перед полнолунием стервятники не летают. Думаю, это какая-то их традиция или некий обычай. Хотя Дорлан говорит, что обычаи стервятников касаются Полос Шерни и служат постижению ее природы. Но он не знает, каким именно образом, а это означает — никто того не знает во всем Шерере.

— Дорлан? Мудрец Шерни? Что тебя с ним сейчас связывает?

— Это мое дело. Он уже не мудрец Шерни. Мне рассказывать о Дорлане?

— Никогда не слышал о таком обычае, что перед полнолунием стервятники не летают.

— Сколько раз ты видел стервятника, господин?

Комендант наморщил лоб.

— Только однажды… — неохотно признался он.

— И был он наверняка очень высоко, — презрительно сказала девушка. — Можешь насмехаться, господин, над королевой гор… но я бегаю по ним уже не один год и о горах, стервятниках, разбойниках, дождях и обо всей вашей паршивой стране знаю больше, чем ты можешь себе представить.

— Дальше.

— Это все. Мне нужны десять лучников.

— У меня только двое. И не лучших. Когда-то сюда прислали отряд лучниц, чтобы те научили солдат стрелять, но научили они их лишь тому, как делать детей.

Она уже была сыта по горло его сарказмом и сделала вид, будто не слышит.

— Значит, кроме этих двоих лучников мне нужны еще десять арбалетчиков.

Он кивнул.

— В день перед полнолунием стервятники не летают, — повторила девушка. — Таким образом, нам удастся незамеченными проникнуть в окрестности Черного леса. Ночью проберемся среди деревьев и окружим их логово. На рассвете… останется лишь быстро и метко стрелять. Половину этой работы я сделаю сама.

У Аргена с языка уже готова была сорваться очередная колкость, но он лишь кивнул. Когда-то она была не самым лучшим офицером, но стрелять умела великолепно. Он сам это видел.

— План простой… но выглядит логично, — пробормотал он. — Сколько их?

— Пять или шесть… может быть, семь.

— Черный лес не такой уж маленький. Как ты собираешься найти там их логово? Тем более ночью?

— Незачем искать… Я хорошо знаю, где оно.

Видя вопросительный взгляд коменданта, она добавила:

— Я там была.

Она внезапно встала, подобрав куртку, и повернулась, показав спину. На ней виднелись еще свежие, глубокие и кровоточащие, следы когтей.

— Но сама я не смогла с ними справиться. Лишь сократила численность стаи.

Глядя на раны, комендант спросил:

— Ты была там из-за моих солдат?

Девушка опустила куртку.

— И из-за них тоже. Но в большей степени из-за моего долга, — откровенно сказала она. — Хотя я всегда помогу человеку, которому угрожает стервятник. А если помогать будет уже поздно — отомщу за него. Постараюсь.

— Они не уйдут отсюда, зная, что их обнаружили?

— Может, и уйдут. Кто знает, на что способен стервятник?

— Даже ты? Зная о стервятниках, дождях и всем этом крае больше, чем я могу себе представить?

— Особенно я. Охота на стервятников научила меня одному: скромности. Да, я знаю кое-что, чего не знаешь ты, господин. Я знаю лучше всего на свете, как мало мы знаем о стервятниках. На самом деле все, что у нас есть, — лишь наши собственные о них представления.

Он еще раз подошел к окну.

— Здесь тебе ночевать нельзя. Приходи завтра на рассвете. Людей я подберу еще сегодня.

2

Было раннее утро, пасмурное и холодное, как обычно в Тяжелых горах. Слышался резкий стук подков по булыжникам главной улицы. Из ноздрей мулов валил пар. Отряд в полтора десятка человек молча двигался к северным городским воротам. От ворот тянулась дорога, ведущая до самого Громба, Рахгара и Ленда. Единственная дорога через горы с юга на север.

Возглавлял отряд Арген, за ним следовала лучница. Она сидела в седле по-мужски, по армектанскому обычаю: из-за укороченных стремян колени ее высоко поднимались на боках лошади. Солдаты посмеивались над такой довольно неустойчивой позой, но вскоре оказалось, что девушка правит конем столь же искусно, как и они своими мулами, и шутки сами собой иссякли. Кроме того, она ехала на великолепном горном коне, и оказалось, что второй такой у нее есть в Громбе, а третий в Рахгаре… Эта женщина чистой крови была отнюдь не бедной, и солдатам пришлось по душе, что в Тяжелых горах она чувствует себя как дома. Даже Арген слегка удивился, увидев утром лучницу в седле, поскольку уже приказал подобрать ей армейского мула. «Не нужно, — как ни в чем не бывало ответила она. — В каждом городе я плачу за содержание коня — иногда я спускаюсь с гор и хочу быстро преодолеть путь».

Вечером, когда Арген назначал тех, кому предстояло принять участие в вылазке, оказалось, что добровольцев намного больше, чем ему требовалось. Среди солдат уже распространились слухи о необычной драке у ворот, к тому же прозвище Охотница было всем прекрасно известно. Несчастные молодые вояки, которых она поколотила, не могли избавиться от безжалостных насмешек. Кроме того, монотонность уличного патрулирования и возня с мелкими воришками и прочими отбросами общества успели солдатам порядочно надоесть. Почти каждый предпочитал патрулировать горы, нежели городские улицы. Правда, это путешествие мало чем напоминало обычное патрулирование. Скорее его можно было назвать карательной экспедицией, одной из тех, которые временами предпринимались против разбойничьих банд. Благодаря же тому факту, что противником на этот раз выступали стервятники, все особенно рвались в бой. Разбойники были людьми. Стервятники же — стервятниками… И коменданту Аргену пришлось взять лишь половину тех, кто желал отправиться на «охоту».

Трудно понять причины столь нескрываемой ненависти к стервятникам, третьему разумному виду, самому немногочисленному, не связанному с человеком никаким соперничеством, за исключением борьбы за власть над некоторыми, самыми дикими, районами Тяжелых гор. Возможно, именно эта «чужеродность» и была причиной ненависти; достаточно сказать, что эти два вида сражались между собой не на жизнь, а на смерть, причем представители каждого из них считали своих врагов низшими существами. Следует признать, что человек в этой войне являлся стороной более агрессивной; однако причиной тому служило отнюдь не миролюбие стервятников, но попросту их слабость. Стервятников в горах всегда насчитывалось немного, даже тогда, когда они были лишь птицами… Однако с тех пор, как Шернь наделила их разумом, их вид начал вымирать, и вовсе не из-за враждебных действий человека. Странные обычаи, верования, обряды и законы стервятников, которые знали немногие, а понять не мог вообще никто, вели к медленному сокращению численности вида. Десятки и сотни законов регулировали подбор семейных пар, строительство гнезд… Даже долголетие ничем не могло помочь.

Отряд выехал за ворота и почти сразу же свернул на восток. Узкая тропинка, громко именуемая трактом, вела к вершине вздымавшегося над городом массивного хребта. Они ехали друг за другом.

До хребта отряд добрался около полудня. Тропинка, ведущая на него, стала шире и удобнее, продолжая бежать дальше, на север. Им предстояло идти по ней до вечера, и это была самая легкая часть пути.

Ели прямо в седле. В лицо дул не слишком сильный, ровный ветер — дыхание гор, как его здесь называли.

Армектанка все время пути была погружена в собственные мысли, лишь время от времени бросая взгляд на ехавшего во главе отряда Аргена. Ее беспокоил один вопрос: по какой такой причине их небольшим отрядом командует лично комендант гарнизона?.. Почему он решил, что без его участия не обойтись? В городах провинции военные коменданты считались весьма высокопоставленными особами, но делили власть с имперскими чиновниками и разными городскими советами. Однако в Бадоре, который, подобно другим громбелардским городам, имел статус столицы военного, а не городского округа, Арген не подчинялся никому, считаться же был обязан разве что с чиновниками Имперского трибунала, а дальше — с главнокомандующим Громбелардским легионом и самим князем — представителем императора в Громбе. Но именно комендант вел теперь полтора десятка солдат в дикие горы. Увидев его утром, в наброшенном на кольчугу простом военном плаще, с арбалетом за спиной и коротким гвардейским мечом на боку, без белого мундира тысячника легиона, в котором он обычно ходил, она не поверила своим глазам. Этот седеющий господин, много лет не вылезавший из рапортов и уставов, отправлялся в горы… Она никогда не видела его с оружием. Ни разу также, даже тогда, когда она сама служила в Громбелардском легионе, не было такого случая, чтобы он возглавил патруль или экспедицию. Именно поэтому она никак не могла поверить, что в случае необходимости он сумеет воспользоваться оружием, которое нес. Почему он решил принять участие во всей этой авантюре со стервятниками?

Очень просто: он ей не доверял.

Она слегка улыбнулась, чуть сердито, но вместе с тем и с невольным уважением.

Было еще светло, когда они остановились на ночлег. Они встали неподалеку от тракта, на обочине — так, чтобы часовые могли заметить любого бродягу, привлеченного дымом от костра; так диктовала осторожность или, скорее, рутина, поскольку здесь, возле тракта между Бадором и Тромбом, относительно сильному отряду солдат наверняка ничто не угрожало. Связывая порвавшийся ремень колчана, Охотница смотрела, как солдаты ловко управляются с лошадьми, пока другие разжигают огонь (дрова пришлось везти из самого Бадора). Десятник и один из легионеров распаковывали вьюки. Лицо десятника пересекала черная повязка. Вероятно, он потерял нос в бою, наверняка от меча разбойника.

Десятник бросал на девушку частые взгляды, потом оставил вьюки и подошел к камню, на котором она сидела.

— Не узнаешь меня, госпожа?

Она нахмурилась.

— Наверняка из-за этого… — Он коснулся повязки на лице. — Впрочем, никто не помнит простых солдат, а прошло уже немало времени… Я был когда-то в твоем отряде, госпожа. Вместе с Баргом.

Перед ее глазами пронеслись невероятно отчетливые воспоминания: лежащий на земле солдат с пустыми окровавленными глазницами, склонившийся над ним легионер в зеленом мундире… В глазах легионера застыли ужас, жалость и немой упрек. Теперь поверх чудовищной повязки на нее смотрели те самые глаза.

— Тогда мы сами навлекли на себя несчастье, — сказал он.

Это было неправдой. Несчастье навлекла на них она, их командир.

— А теперь, когда я услышал, — продолжал солдат, — что мы идем спасать наших, я сразу же вызвался. Это хорошо… это правильно, госпожа. Я хочу сказать, госпожа, что никто никогда не обвинял тебя в том, что тогда произошло, но теперь — все-таки хорошо, подсотница, что ты ведешь нас против стервятников, а нашим на помощь.

Она едва сдержала горькую усмешку. Никто ее не обвинял… но все-таки хорошо, что она собиралась расплатиться с долгом.

— Я больше не подсотница. И не та девчонка, что повела вас тогда в горы, не имея о них никакого представления.

— Я знаю, госпожа. Слава о тебе идет повсюду…

— Эта слава берется в основном из баек и домыслов, — прервала она его, возможно, чересчур резко. — Меня называют Охотницей. И вся правда кроется именно в этом прозвище, легионер. Не верь, когда услышишь обо мне что-то, не имеющее отношения к этому слову. Охотница! Я истребительница стервятников, и никто больше. Понимаешь?

— Да, госпожа.

Нет, он не понял. Впрочем… Что он должен был понять? Что, собственно, она хотела ему сказать? Она кивнула.

Солдат отошел.

Небольшой костер погасили, как только был готов ужин. Лагерь потонул в темноте, но маленький красный огонек манил взгляд. Солдаты не торопясь пили горячий бульон из деревянных кружек. Кто-то пошел с котелком к часовым. Ночи в горах были очень холодными, к тому же собирался дождь. Именно потому столь большое внимание уделялось горячей пище.

Один из легионеров начал тихо напевать старую солдатскую песню. Ее подхватили другие голоса. Эти люди редко могли себе позволить немногочисленные радости военного бивака. Дальше в горах ни о кострах, ни о пении не будет и речи — это может привлечь врага. Однако на тракте, между двумя самыми сильными гарнизонами Громбеларда, вряд ли повстречается большая банда разбойников.

Когда пение смолкло, во мраке, где-то за спинами сидящих, послышалась новая мелодия. Солдатам, которые только что пели о трудностях жизни в гарнизоне, вдруг вспомнилось нечто другое… Где-то в темноте сидевшая у скалы женщина пела низким, чуть хриплым голосом, и слова ее песни прекрасно к этому голосу подходили — слова об обиде, мести и смерти. Грустная песня горных разбойников, старая, как сам Громбелард, напоминала о суровых законах гор, ради которых вооруженные люди, в мундирах и без мундиров, преодолевали бездорожье, нередко жертвуя жизнью. Кто-то несмело начал подпевать девушке, но тут же замолчал, бросив взгляд на командира: солдатам не следовало петь подобного. Однако другой легионер, более смелый или попросту обладавший меньшим чутьем, запел громче, и вскоре тысячник Арген слышал несколько десятков мужских голосов, подпевавших женскому. Все знали эту песню, все ее понимали и считали, что каждое слово в ней — правда. Возможно, единственная общая правда, которую могли принять все существа, бродившие по дорогам Тяжелых гор.

На третий день они спустились в широкую долину. Путь пролегал между двух больших озер. С тех пор как они покинули тракт, верховые животные стали в равной мере как помощью, так и помехой. Иногда их приходилось вести под уздцы, однако попадались и участки, где можно было ехать. В долине, после того как они спустились на ее дно, мулы пригодились еще раз, но не надолго, поскольку, обогнув меньшее из озер, они наткнулись на крайне сложную местность, усеянную каменными обломками. Они разбили лагерь и после короткого перерыва на еду разделили часть вещей, которые до этого везли во вьюках. Двое остались в долине, с животными. Остальные двинулись дальше пешком, во главе с тысячником.

Охотница продолжала внимательно, хотя и незаметно наблюдать за Аргеном, постепенно меняя о нем мнение. Прошедший день уже не был приятной поездкой по дороге, однако комендант вел отряд спокойно и уверенно. Ее удивило, что ему неплохо знакомы горные тропы — лучшее доказательство того, что он отнюдь не всю жизнь провел над докладами с пером в руке. Перед ней был ветеран — старый солдат, который когда-то лично водил патрули по бездорожью. Собственно, в том не было ничего странного. Армектанские военные, а за ними и все остальные в провинциях очень серьезно относились к службе; ведь и она сама прекрасно знала, что офицером никто не рождается. К наивысшим почестям и чинам в имперских легионах вел лишь один путь — от простого солдата, стоящего на посту с мечом в руке. Конечно, принадлежность к знатному роду делала этот путь более коротким и намного более простым, но пройти его должен был каждый. И теперь, наблюдая за тысячником Аргеном, она все больше укреплялась в убеждении, что этот человек заработал свой белый мундир тяжким и честным трудом. Тяготы двухдневного марша оставили на нем не больший след, чем на ком-либо из солдат. Они уже некоторое время поднимались на негостеприимный крутой склон, и лишь это обнаружило некоторый недостаток гибкости у все-таки уже немолодого коменданта. Однако и с ним он вполне справлялся, ибо выдержки и силы ему было не занимать.

Неожиданно, с легким удивлением и замешательством, она обнаружила, что начинает видеть в нем мужчину… Симпатичного, вне всякого сомнения. Большого и сильного. Не какого-то мальчишку, стоявшего на посту перед воротами гарнизона.

— И почему он никогда мне не скажет, что я плохо знаю громбелардский? — пробормотала она себе под нос. — Мог бы и преподать пару уроков.

Пытаясь избежать неуместных мыслей, она вышла вперед отряда.

— Разреши мне, комендант, — сказала она. — Ты очень хорошо ведешь, но я здесь живу и знаю каждый камень.

Это была не совсем правда — в окрестностях Ладоры и Черного леса она бывала редко. Но все же чаще, чем Арген.

Он показал ей, чтобы она шла впереди. Сам же подождал, пока его минуют солдаты, чтобы теперь замыкать шествие. Он заметил, что солдаты восхищаются ее выносливостью и пренебрежительным отношением к трудностям. В ней было что-то от горной козы, и все убеждались, что полулегендарные рассказы об Охотнице — чистая правда. Несколько раз она намеренно отставала, внимательно осматриваясь по сторонам, после чего без труда и без видимых признаков усталости догоняла отряд, выдвигаясь снова вперед.

Они были уже почти у самой вершины, когда девушка снова отстала. Вскоре послышался ее тихий зов. Она мерила взглядом расстояние до скалистого утеса, к которому они стремились.

— Здесь остановимся, — сказала она, подходя к тысячнику. — В этом месте они не смогут нас заметить. Придется подождать до вечера.

Арген испытующе посмотрел на нее.

— Ведь перед полнолунием, насколько я знаю, стервятники не летают, — заметил он.

— Это вовсе не значит, что они слепнут, — сердито возразила девушка. — Сразу же за этим хребтом, на противоположном склоне, начинается Черный лес. Стервятники постоянно его стерегут. Конечно, сегодня они не летают, иначе они давно бы уже о нас знали… Однако дальше нам сейчас не пройти. На этом утесе мы будем видны как на ладони.

Стоявший рядом солдат удивленно смотрел на дорогу, которую им еще предстояло преодолеть, чтобы достичь утеса.

— Впереди самая тяжелая часть пути, — сказал он, показывая рукой. — Хочешь сказать, госпожа, что нам придется идти в темноте?

Она насмешливо кивнула.

— Мы могли бы остановиться сразу же под утесом…

— Где?

Солдат посмотрел на склон.

— Ты видишь там подходящее место, где без труда поместится полтора десятка человек? — продолжала спрашивать она. — Хочешь ждать до вечера, судорожно прижавшись к стене?

— Хватит, — отрезал Арген. — Остановимся здесь.

Солдаты положили свою ношу на землю. Армектанка повязала лоб широкой полосой кожи, убрав под нее волосы. Отложив в сторону лук и стрелы, она отцепила от пояса ножны с мечом и кивнула.

— Пойду пройдусь, — коротко сообщила она.

Арген бросил несколько слов солдатам. Безносый десятник сразу же поднялся с земли.

— Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — пояснил комендант, видя ее вопросительный взгляд. — Никто из нас понятия не имеет, где держат пленников.

— Ерунда… Я не нуждаюсь ни в чьем обществе, — неохотно ответила девушка.

— Но ты его получишь.

— Ваше благородие, ты мне не доверяешь?

— Постольку-поскольку, — честно ответил он. — Но сейчас я прежде всего думаю о твоей безопасности. По горам не ходят в одиночку.

— Я всегда хожу в одиночку.

— Но сегодня тебе это ни к чему.

Лицо армектанки внезапно покраснело.

— Я не хочу ничьей опеки и в ней не нуждаюсь! — прошипела она. — Я не твоя подчиненная, ваше благородие!

Арген слегка поднял брови, и она поняла, что комендант своего мнения не изменит — хотя бы в силу присутствия солдат, свидетелей разгоравшейся ссоры. Стиснув зубы, она смерила безносого взглядом и с бессильной злостью прошипела:

— Ну ладно, пошли.

На расстоянии в неполные четверть мили возвышалась крутая, почти вертикальная стена, достигавшая самого утеса. Оба направлялись прямо к ней. Легионеры переглянулись, понимая, что станут сейчас свидетелями удивительного поединка, который вскоре разыграется между армектанкой и их лучшим разведчиком…

Арген тоже это понял.

— Задержать их! — приказал он. — Вы, двое, только без воплей!

Солдаты тут же двинулись следом за ними. Однако сразу стало ясно, что никаких шансов у них нет. Лучница явно знала здесь каждую пядь земли или же попросту лучше умела выбирать дорогу; там, где она шла вперед довольно легко, солдаты отчаянно цеплялись за скалы, пытаясь сохранить равновесие на крутом склоне.

Арген беспомощно смотрел, как армектанка и его десятник начинают карабкаться наверх.

Солдаты напряженно привстали с мест. Как зачарованные, они смотрели на невероятные, почти акробатические трюки девушки.

Армектанка преодолевала стену в почти невероятном темпе. Безносый десятник упорно и отчаянно карабкался вверх, пытаясь угнаться за ней, но казался ребенком, соревнующимся со взрослым мужчиной.

Зрители затаили дыхание, глядя, как девушка ловко преодолевает гребень стены. Несколько мгновений она раскачивалась, повиснув над пропастью, потом подтянулась с легкостью, выдававшей немалую силу ее рук. Задрав ногу так высоко, что это казалось попросту невозможным, она зацепилась ступней за какой-то мелкий выступ и одним движением тела переместилась выше. Какое-то время она ничком лежала на скале, ожидая идущего за ней солдата, а может быть, просто отдыхая. Потом двинулась дальше.

Никто не заметил того момента, когда десятник сорвался со стены. Все увидели летящего вниз человека, но никто не услышал крика. Глухой удар тела о камни смешался с воплем легионеров. Все бросились к подножию стены. Арген бежал вместе с остальными, не пытаясь остановить подчиненных. Когда они добрались до места, двое солдат, посланных следом за первой парой, уже склонились над неподвижным десятником.

— Он еще жив… — сказал один из них. — Мы кричали, чтобы он возвращался, но он не слышал… или не хотел.

Арген присел возле десятника. Изо рта и из-под черной повязки текла кровь.

— У него сломаны ребра, — сказал второй солдат, — и ноги… Может, и внутри что-то…

Тысячник медленно выпрямился.

Армектанка, только что спустившаяся со стены, стояла неподвижно, глядя прямо перед собой.

— Я не хотела… — глухо сказала она. — Клянусь… Я думала, он вернется. Ведь… я не знаю никого, кто смог бы подняться на эту стену вместе со мной…

Арген заскрежетал зубами. Солдаты со страхом смотрели, как кровь приливает к лицу их всегда спокойного командира. Он подошел к лучнице и толкнул ее так, что она отлетела к каменной стене.

— Послушай, сука, — прорычал он. — Ты, словно зараза, убиваешь людей одним лишь своим дыханием. Снова из-за твоей дурости я теряю хорошего солдата. Тогда я потерял двоих, из которых один точно так же переломал себе кости… Берегись, чтобы я не потерял еще кого-нибудь… Ибо тогда, королева гор… терпению моему придет конец.

Он еще раз сделал движение, будто собирался ее толкнуть, но лишь угрожающе поднял палец, отвернулся и снова присел возле умирающего.

3

Кто-то должен был остаться возле раненого, и потому после захода солнца в дальнейший путь отправились лишь десять человек.

Впереди шла лучница. Солдаты, помогая друг другу, двигались следом. Перед тем как идти, все связались веревкой, что было весьма предусмотрительно. Узкая скалистая расселина, глубоко врезавшаяся в склон, полна была щебня и мелких камней, ускользающих из-под ног. Путь был крайне тяжел, к тому же требовалось соблюдать тишину, поэтому отряд двигался крайне медленно.

В конце концов они добрались до хребта, тихо и без происшествий, но теперь нужно было сразу же двигаться дальше, чтобы нагнать потерянное время. Отдыха, пусть даже короткого, позволить себе они не могли.

Следом за молчащей проводницей они зигзагами спускались с гребня. Перед ними, на склоне, лежал — более темный, чем скалы и ночь — Черный лес…

Вскоре они миновали первые деревья. Днем это место казалось опасным и грозным, но сейчас, в темноте — просто чудовищным. Медленно и осторожно они двигались среди окаменевших стволов, неуверенно оглядываясь по сторонам. Карликовые дубы протягивали низко над землей бесформенные, лишенные сучьев ветви; кое-где приходилось перемещаться почти ползком. Обвешанные оружием солдаты с трудом находили проход в этом кошмарном лабиринте.

Пелена облаков, обычно покрывавшая громбелардское небо сплошным саваном, внезапно разошлась, и землю осветил блеск луны. Однако свет, вместо того чтобы оказать столь необходимую помощь, заполнил лес сотнями странных, таинственных теней, окончательно сбивая с толку.

— Проклятье! — прошептал один из солдат.

— Дальше! — поторопила лучница.

Они погружались в лес все глубже. Поросший мертвыми стволами склон, к счастью не слишком крутой, казалось, тянулся без конца.

Девушка остановилась.

— Уже недалеко, — тихо сказала она, подходя к Аргену. — Большая поляна, заваленная обломками скал…

Она сжала плечо коменданта.

— Я должна пойти посмотреть. Но лучше будет, если на этот раз я пойду одна, господин…

Несколько мгновений он молчал.

— Иди, — разрешил он.

Она повернулась и скрылась в переплетении ветвей и теней.

Солдаты уселись на землю, держа наготове арбалеты и луки. Затаив дыхание, они пытались разглядеть среди стволов признаки опасности.

Тишина была просто ошеломляющей.

В настоящем лесу никогда не бывает абсолютно тихо. Где-то в его глубине всегда трещат ветви, шелестят листья, ветер шумит в кронах деревьев… иногда доносится крик какой-нибудь ночной птицы. Все эти звуки, хотя и производят пугающее впечатление, говорят, однако, о том, что в лесу есть жизнь.

Этот лес был мертв, окончательно и бесповоротно, погруженный в безмолвие смерти уже несколько сотен лет.

Луна скрылась за тучами, но лишь на мгновение. Вскоре она выглянула снова, и тут ее заслонила огромная тень. Захлопали крылья. Окаменев, солдаты смотрели на гигантскую птицу, описывающую круги над их головами.

Свистнула тетива, стервятник взмыл и почти сразу же рухнул вниз. Они увидели армектанку с луком в руках, продиравшуюся к ним сквозь паутину теней. Где-то недалеко подстреленный стервятник бил крыльями о каменные стволы в предсмертных судорогах.

— Они нас обнаружили! — сказала девушка. — Поляна пуста.

Она посмотрела на мертвенно-бледные в лунном свете, испуганные лица и внезапно дико расхохоталась. Могло показаться, что она сошла с ума.

— Что ж это вы, вояки? Как потребовалось драться — так страшно стало?

Солдаты опомнились.

— Веди, — приказал Арген. — Сможешь их найти?

— Они сами нас найдут! — ответила она, снова хохоча; коменданту все больше казалось, что у девушки непорядок с головой. — На поляну, быстро! Там они нас врасплох не застанут.

Почти бегом они бросились через лес. Вскоре перед ним открылось свободное пространство. Тяжело дыша, они встали вокруг груды каменных обломков в его центре, оглядываясь по сторонам.

Где-то на краю поляны раздался крик солдата, который чуть отстал, не в силах поспеть за остальными. Следом послышался глухой лающий голос, монотонно произносивший непонятные, повторяющиеся слова. Двое солдат хотели было бежать туда, но Арген встал у них на пути.

— Где мои люди? — спросил он, ища взглядом лучницу.

Откуда-то из темноты донесся ее голос:

— Пленники? Не знаю, комендант, здесь их уже нет…

— И никогда не было! — с неподдельной яростью проговорил он.

— Да нет, были, — сказала она, однако он был почти уверен, что она лжет; впрочем, все это было ложью… он уже почти не сомневался. — Были, но теперь их уже нет, есть только стервятники… Только стервятники и вы.

У солдат зашевелились волосы на головах.

— Сука… проклятая сука! — в отчаянии проговорил кто-то из солдат.

— Это самая крупная стая из всех, что мне приходилось видеть, — снова послышался ее голос, еще более отдалившийся, — и я должна ее уничтожить, я и в самом деле верила, что нам удастся застать их врасплох… но теперь лучше оставайтесь там, где стоите. Они придут!

Где-то в лесу во второй раз послышался крик несчастного солдата и монотонный клекот стервятника. Мгновение спустя крики стали отчетливее — легионер продирался к поляне, пока не выскочил из зарослей и, воя как зверь, с обнаженным мечом двинулся к своим товарищам. Арген видел, что человек этот безумен; впрочем, не ему одному были знакомы рассказы о силе взгляда стервятников…

— Не стрелять! — крикнул он, но было уже слишком поздно; кто-то без приказа спустил тетиву, тяжелая стрела ударила легионера в грудь и повалила на землю. — Я сказал — не стрелять!

Ему хотелось подозвать стрелявшего и поступить с ним так, как того заслуживал легионер, поднявший оружие на товарища. Но он сдержался.

— Не стрелять, иначе мы все друг друга перебьем! — твердо и решительно сказал он. — Подождем здесь до утра, а потом выйдем из леса и вернемся в Громб. Понятно?

Спокойный голос тысячника подействовал; солдаты справились со своим страхом. Место оказалось жутким, а враг не таким, как всегда, но их все же здесь восемь человек, у них есть оружие и командир… Арген показал на места среди скальных обломков, приказав каждому из солдат наблюдать за своим участком местности. Он отдавал последние распоряжения, когда над поляной мелькнула большая зловещая тень, за ней вторая и третья… Лающие шепелявые голоса раздавались повсюду.

— Люди, люди, — доносился монотонный голос откуда-то спереди, — вы погибли, люди, это наша территория, территория, люди, территория стервятников, бросьте оружие, бросьте быстро, быстро…

— …Здесь наши законы, вы погибнете, погибнете, люди… — вторил ему другой, сзади.

— …Этой земли коснулась алерская Лента, люди, вы здесь чужие, бросьте ваше оружие, покоритесь, люди… — доносилось сбоку.

Двое солдат вслепую послали стрелы среди деревьев.

— Не стрелять! — крикнул Арген. — Только по приказу!

Клекочущие голоса не смолкали, и комендант вспомнил, что рассказы о глазах стервятников — лишь часть правды… Слова проклятых птиц также обладали мрачной силой, лишающей воли. Один из легионеров бездумно отложил арбалет, второй тотчас же последовал его примеру. Тысячник почувствовал, что ему самому все больше хочется послушаться раздававшихся во мраке приказов, бросить оружие, сесть и ждать…

— Встать! — крикнул он. — Марш вверх по склону! Взять оружие!

Солдаты пришли в себя. Во главе с комендантом они углубились в чудовищный лес. Сперва они шли плотной группой, окруженные монотонными голосами. Однако тут же оказалось, что держать строй невозможно — солдаты останавливались, расходились… Арген пытался как-то собрать отряд, но вскоре понял, что и сам делает вовсе не то, что хотел бы.

— Идите к нам, люди, идите, оставьте ваше оружие, люди…

Где-то неподалеку один из клекочущих голосов внезапно сменился пронзительным воплем и затих. Стервятники замолчали. Арген попытался собраться с мыслями и подозвал к себе солдат.

— Это она, — со смехом сказал кто-то. — Она их всех поубивает…

— Ху! Ха!

Тысячник понял, что командует отрядом безумцев.

С дикими воплями один из арбалетчиков бросился вперед, но тут же налетел в темноте головой на ствол каменного дуба и со стоном упал. Однако двое других подхватили его под руки и потащили, а третий, с взведенным арбалетом в руках, оглядывался вокруг в поисках цели. Арген начал понимать, что не на всех в равной степени действуют голоса стервятников.

— Вверх по склону! — громко приказал он. — Не останавливаться!

Снова раздались неразборчивые голоса птиц. Солдат, который только что искал цель, куда-то пропал. Тысячник оглядывался по сторонам, ища его в пятнах лунного света — рассчитывая, что сохранивший самообладание легионер поможет ему командовать. Они прошли несколько десятков шагов, когда во второй раз раздался хриплый вопль — и опять наступила тишина. В этой тишине где-то далеко послышался еще один предсмертный крик стервятника… Невозможно было поверить, чтобы один человек убил двух птиц сразу!

— Не останавливаться! — сказал Арген. — В гору, все время в гору, марш!

Остановившись, он долго смотрел назад. Вскоре в темноте замаячил силуэт догонявшего отряд арбалетчика. Солдат почти налетел на неподвижного Аргена и перепугался.

— Ваше… Комендант! — сдавленно проговорил он. — Иди, господин, со всеми, я подожду! Их видно, когда они лежат среди деревьев или если взлетят и усядутся на ветке, тогда можно подкрасться… — лихорадочно объяснял он. — Иди, господин, а я их тут…

Арген хлопнул арбалетчика по плечу, давая понять, что принимает его план. Оставив солдата в арьергарде, он двинулся следом за прочими.

Стервятники молчали недолго. Окруженный враждебными голосами тысячник начал сомневаться в том, что сумеет нагнать отряд. Отбросив прочь все мысли, он старался помнить только о том, что догоняет своих подчиненных, под прикрытием мужественного одинокого легионера. Он прислушивался, ожидая крика агонизирующего стервятника, но вместо этого ему показалось, будто он слышит крик человека. Потом он вдруг понял, что никуда уже не идет, что сидит у подножия каменного дерева, без арбалета… Поднявшись, он достал меч и оперся о дерево. В темноте маячили какие-то тени.

— Сядьте, люди, отдохните, оставьте ваше оружие, оставьте, оставьте на алерской земле, которой касалась Лента…

— Оставьте оружие, люди, сядьте…

Арген ждал. Ему показалось, что откуда-то издалека донесся новый предсмертный крик стервятника, а на его фоне — пронзительный, торжествующий женский смех.

Черные мечи

1

Подавив зевок, ее благородие А. Б. Д. Лейна потянулась в огромном кресле и словно нехотя, почти полусонно, швырнула в служанку огрызком сочного яблока. Девушка не посмела уклониться, лишь инстинктивно зажмурилась, когда мокрый кусок яблока ударил ее прямо в щеку. Магнатка откинула голову назад, тряхнув волосами.

— Ну? — поторопила она, еще больше откидываясь назад. Она запрокинула голову; вверх ногами комната выглядела намного забавнее. Она решила, что стоит делать так почаще.

— Хм? — переспросила Лейна; занятая разглядыванием комнаты, она забыла о том, что слушает служанку. — Еще раз.

Девушка послушно повторила сказанное.

— Ты шутишь? — изумилась Лейна. Она села нормально, чувствуя легкое головокружение; подобная поза не слишком способствовала нормальному кровообращению. — Сейчас? С каких это пор я принимаю гостей в такое время? Никто не принимает гостей в такое время. Да есть ли кто-нибудь во всей Роллайне, кто принимает гостей в такое время? А собственно, сколько сейчас времени?

— Сейчас вечер, госпожа.

— Пусть приходит раньше. Или позже, в… Скажи ему. Нет, подожди. Как его зовут?

— Л. Ф. Гольд, ваше благородие. Из Громбеларда.

— Из Громбеларда, Громбеларда, Гром-бе-ларда… — повторила Лейна, бездумно забавляясь словом. Ей было скучно. — Гром-бе-лар… Пусть войдет.

— Да, госпожа.

Служанка вышла. Лейна лениво поднялась с кресла и остановилась перед огромным, занимавшим полстены зеркалом. Несколькими легкими движениями она привела в порядок пышные огненно-рыжие волосы, разгладила платье. В сотый, а может быть, в тысячный раз наслаждаясь собственной красотой, жмурясь от удовольствия, она разглядывала отражение полных губ, изящных очертаний носа и изогнутых бровей. Не обращая внимания на стоящего в дверях посетителя, она повернулась, искоса рассматривая собственный профиль, затем поправила волосы на висках, слегка приподняв голову.

— Знаю, госпожа, что это может показаться невежливым… однако если я, будучи гостем, вынужден заговорить первым, то вовсе не затем, чтобы обидеть хозяйку дома, но лишь потому, что у нас обоих мало времени…

Когда посетитель подал голос, она посмотрела на него с удивлением. Голос у него был низкий и спокойный, странным образом подходивший к его широкому лицу и глубоко посаженным, проницательным глазам. Заметный горловой акцент выдавал в нем громбелардца.

Они стояли молча. Глядя со все возрастающим удивлением на его запыленную походную одежду, короткий военный меч и высокие сапоги для верховой езды, Лейна спросила:

— Ну нет, это уже и в самом деле чересчур… Что ты себе позволяешь, господин хороший?

Он пристально смотрел ей в глаза. Однако в то самое мгновение, когда она поняла, что взгляд ее зеленых глаз проигрывает, он задумчиво наклонил голову.

— Прости, госпожа, — почти покорно произнес он, хотя видно было, что слова эти даются ему нелегко. — Я не хотел тебя обидеть.

Лейна медленно перевела взгляд снова на зеркало, затем подняла руку и коснулась мизинцем густых, изящно загнутых ресниц.

— А теперь уходи, — утомленно сказала она. — Оставь свои простонародные манеры за дверью и приходи снова. Я же пока подумаю, в самом ли деле мне хочется с тобой разговаривать.

Не оглядываясь, она видела, как дрогнули его скулы. Он молча повернулся и вышел.

Лейна пренебрежительно надула губы, потом прикрыла глаза и соблазнительно улыбнулась. Она гневно сдвинула брови, затем в ее широко открытых глазах блеснуло нескрываемое восхищение. Изящные ноздри расширились, вместе с приподнятыми уголками рта создавая на лице презрительно-ироническое выражение, затем оно сменилось недоверием, наивным девичьим любопытством, обожанием, отвращением, испугом, задумчивостью, насмешкой…

Она беззаботно потянулась и нахмурила брови.

— Ты что, заснул там за дверью, господин? А может быть, ждешь, чтобы я сама к тебе вышла?

Дверь снова открылась. Он стоял на пороге, так же как и прежде, и, наклонив голову, ждал.

— Приветствую тебя, господин, в моем доме, — после долгого молчания произнесла Лейна. — Входи.

Он сделал два неуверенных шага.

— Приветствую тебя, ваше благородие! — ответил он слегка приглушенным голосом. — Я Л. Ф. Гольд, из Громбеларда.

Она кивнула.

— Из Громбеларда. Оно заметно.

Он поднял голову, думая, что она имеет в виду его поведение несколько минут назад. Но это было не так. Она неодобрительно смотрела на его потрескавшиеся, запыленные сапоги и висящий на поясе меч.

— Я прямо с дороги, госпожа, — пояснил он. — Прости, что я оскорбляю твой взгляд подобным видом…

— Ну ладно… И чем я обязана визиту вашего благородия?

Она почти легла в кресле, с трудом сдерживая желание снова запрокинуть голову; ей не хотелось, чтобы кровь прилила к лицу. Подперев щеку рукой, она подавила зевок.

— Я, кажется, спросила. Жду.

Он достал из-под куртки небольшой свиток пергамента, сильно помятый, затем подошел к ней и протянул руку.

— Вот письмо, которое объясняет цель моего визита, госпожа.

Поколебавшись, Лейна развернула свиток и пробежала взглядом ровные аккуратные строчки. Внезапно она выпрямилась, побледнев.

— Это какая-то шутка, глупая шутка, — сказала она. — Байлей уехал в Армект, у него там… у него там свои дела.

— Я знаю эти дела, ваше благородие.

— Ты знаешь о… жене моего брата?

— Ее благородие Илара не продлила брачный контракт. Байлей поехал за ней в Армект, рассчитывая…

— Хватит, — отрезала она. — Ты знаешь содержание этого письма?

— Да, госпожа.

Она сосредоточенно прочитала письмо второй и третий раз. Бледность на ее лице сменилась румянцем.

— Не верю. Не верю ни этому письму, ни тебе, господин. Что мой брат может делать на этом… Черном побережье?

— Он поехал искать свою жену, госпожа.

Испытующе глядя на него, она подняла руку с письмом, словно именно из него следовало то, что он только что сказал.

— Поехал искать жену? На Черное побережье?

— Ее похитили и увезли.

— На Черное побережье? А кто?

— Похоже, что посланник.

Она все еще внимательно смотрела на него, но это был взгляд, которым оценивают безумца.

— Да ты с ума сошел, господин, — наконец спокойно заявила она.

— Нет, ваше благородие. Это письмо…

С полнейшим спокойствием она разорвала письмо надвое и бросила на пол.

— Прощай, господин. Не знаю, что это за письмо, кто его писал и с какой целью. И никогда больше не приходи в мой дом.

Она не видела, как он положил руку на рукоять меча. Однако тон его голоса не предвещал ничего хорошего.

— Нет, госпожа. Байлей — мой друг. Я сделаю все, чтобы его желание было исполнено. Ты поедешь со мной, добровольно или по принуждению. Выбирай.

Она повернулась и взглянула в его серые глаза.

— Что я слышу? — медленно произнесла она со зловещей гримасой. — Ты угрожаешь мне… похищением?

Загорелое лицо громбелардца оставалось невозмутимым.

— Именно так.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Лейна поняла, что перед ней действительно сумасшедший. Она в бешенстве стиснула зубы.

— Слуги!

В дверях комнаты почти мгновенно появился слуга.

— Пусть он уйдет, госпожа, — мягко сказал Гольд.

Лейна не обратила внимания на его предупреждение.

— Прощай, ваше благородие, — сказала она, давая знак слуге.

Слуга встал за спиной Гольда; когда стало ясно, что гость добровольно не уйдет, он крепко взял его под руку. В следующее мгновение могучая рука обхватила слугу за спину, другая придавила горло. Гольд подсек слуге ноги… тело того перекувырнулось в воздухе, словно весило не больше, чем набитый перьями мешок, и рухнуло на пол. Громбелардец схватил лежащего и снова поставил на ноги. Побежденный с трудом ловил ртом воздух, удар о пол основательно его ошеломил. Словно этого было мало, Гольд со всей силы толкнул его, так что тот ударился головой о стену. Затем он поднял взгляд на девушку.

Лейна стояла, открыв рот, касаясь языком верхних зубов. Она никогда прежде не видела ничего подобного… Она не понимала… не представляла, что кто-то может… Другое дело турнир, борьба…

Со лба лежащего без сознания слуги стекала струйка крови. Лейна невольно шагнула к нему. Смущенный громбелардец заметил в глазах магнатки кроме страха некое… сладострастное восхищение.

— Переоденешься, госпожа? — с деланым спокойствием спросил он, видя ее растущую неуверенность. — Или пойдем прямо так?

Она что-то неразборчиво пробормотала и отступила на шаг назад — но он готов был поклясться, что шаг этот был сделан скорее с целью его спровоцировать, нежели бежать. Он перестал понимать, что происходит… Когда дартанка сделала еще один шаг назад, он быстро подошел к ней и схватил за рукав платья. Она рванулась, ткань с сухим треском лопнула, девушка пошатнулась и упала на пол. Он снова схватил ее, она попыталась вырваться… и он понял, что она вовсе не желает убежать, а хочет только испытать его силу, и он предоставил ей такую возможность. Он ударил ее — не слишком сильно, но все же всерьез. Растрепанные волосы упали на глаза. Лейна медленно поднесла руку к щеке, недоверчиво посмотрев на Гольда. Впервые в жизни ее ударили! Он поступил с ней точно так же, как со слугой… с рабом…

Она перестала сопротивляться. Он держал ее за плечо, когда они сбегали по широкой, покрытой узорным ковром лестнице. Она хрипло застонала, пытаясь освободиться. Он держал ее так крепко, что она ощущала тупую боль в плече.

— Пусти… — сказала она. — Ну пусти же, больно!

На улице перед домом стояли два рослых оседланных коня. Лейна не разбиралась в лошадях, иначе она сразу бы поняла, что перед ней крепкие и выносливые горные верховые кони, столь высоко ценившиеся во всех провинциях империи. Он посадил ее на одного из них, сам сел на другого и, не говоря ни слова, схватил ее коня под уздцы.

На лестнице перед домом появились слуги. Готовый на все громбелардец положил руку на рукоять меча… и нахмурился, увидев едва заметный жест своей пленницы. Слуги отступили; он мог бы поклясться, что она приказала им уйти! Вскоре, никем не остановленные, они уже легкой рысью ехали по улицам города.

— Ты с ума сошел, — сказала Лейна. — Здесь все меня знают, посмотри.

И в самом деле — последние вечерние прохожие останавливались, изумленно глядя на них. Наверняка она преувеличивала; он сомневался, чтобы каждый первый встречный знал, как выглядит ее благородие А. Б. Д. Лейна, одна из первых дам столицы. Тем не менее вряд ли им часто приходилось видеть знатную даму, едущую верхом в мужском седле, и к тому же в дорогом, хотя и порванном платье…

— Нас остановит первый встречный патруль, — уверенно сказала она, однако в голосе ее больше было злости, нежели презрения. — Впрочем, из города нам не выбраться. Ворота в это время уже закрыты.

Гольд обернулся через плечо.

— Не пугай меня, госпожа, — спокойно ответил он. — Ворота для того и существуют, чтобы их открывать, а что касается солдат… Я не первый раз в Дартане и прекрасно знаю, чего они стоят. Хорошо, если каждый десятый понимает, что мечом надо рубить, а не швыряться…

Он быстро отвернулся, увидев в ответ непристойный жест, который до сих пор встречал только у шлюх в корчмах. Он понятия не имел, откуда она вообще знала, что это означает.

Они ехали молча. Гольд оглядывался по сторонам. Дорогу он знал. Однако его беспокоило загадочное, удивительное безразличие пленницы. Это похищение было попросту безумием; если бы хитрость с письмом не удалась, ничего бы не вышло. Попытался он лишь затем, чтобы на собственном опыте убедиться в невыполнимости задачи; может быть, он хотел лишь ради успокоения совести сделать все возможное. И вот — он стал похитителем. Вместе с ним ехала женщина, за которую заплатил бы выкуп сам князь — представитель императора. Если бы, конечно, ее похитили ради выкупа…

Он не понимал, как вообще до этого дошло. Он сам не знал, зачем избил слугу… и зачем ударил ее.

Гольд инстинктивно искал путь к бегству. Самый красивый и богатый город Шерера не изобиловал темными переулками, где можно было бы укрыться.

Роллайна возникла не так, как другие города, которые менялись и росли в течение веков, взрослели, старели… Если верить легенде, ее возвели сразу, в течение двух неполных лет. Она была городом, который помогала строить сама Шернь и который должен был стать памятником Роллайне — прекрасной дочери Светлых Полос, самой старшей и самой могущественной из Трех сестер, которых много веков назад Шернь послала на борьбу со злом.

И Роллайна-столица была именно такой — самой прекрасной и самой могущественной из всех городов Вечной империи. Ее окружали стены, возведенные не для защиты, поскольку империя простерлась по всему Шереру и не имела никаких врагов, разве что полузверей из Алера. Могучие белые стены образовывали два кольца — одно в другом. Вдоль внешних стен шла широкая, мощенная булыжником (как и все прочие) улица, перегороженная мостами, — Королевская Окружная дорога. И в самом деле, по ней много раз проезжал королевский кортеж по случаю многочисленных торжеств, еще тогда, когда у дартанцев была своя страна и свой король… Теперь окруженный внутренней стеной район назывался Княжеским вместо Королевского, а в самых прекрасных дворцах мира жил армектанец, князь — представитель императора, со своими придворными.

Прекрасный город. Как же он был не похож на угрюмые каменные города Громбеларда! Здесь строили из кирпича, стены штукатурили и белили, их украшали замысловатые барельефы, карнизы и фрески, повсюду радовали глаза изящные колонны, широкие балконы, террасы, элегантные ограды многочисленных парков и садов. Гольд знал, что тому размаху, с которым дартанцы возводили свои города, пытались подражать — как правило, довольно неудачно — почти во всех странах Шерера, с тех пор как возникла империя. Даже в самом Армекте… Армектанцы завоевали Дартан мечом, дартанцы же в ответ навязали всем и всюду свою архитектуру, искусство… Если Армект все еще не был вторым Дартаном, то лишь потому, что его хранили освященные веками традиции, заложенные в сами основы армектанского языка.

Они добрались до Окружной дороги. Всюду им встречались многочисленные прохожие. В глаза бросались богатство и красота даже обычных одежд горожан: женщины шелестели платьями, мужчины позвякивали посеребренными пряжками туфель. Гольду, впрочем, эти люди казались почти нагими. Ни у кого не было оружия. Даже легкого, парадного меча, даже стилета. Легионеры (безоружные! полностью безоружные!) расхаживали с резными, покрытыми красным или черным лаком жезлами; таким оружием, пожалуй, и собаку не отгонишь!

Гольд нахмурил брови, думая о том, что с легкостью захватил бы этот город, если бы под его командованием был усиленный патруль Громбелардского легиона…

Они оказались возле ворот Делары, названных так в честь младшей сестры Роллайны (были еще ворота Сейлы и третьи — Королевские). Четверо солдат, в блестящих от украшений нагрудниках, крутили рукоять подъемника. Окованные латунью ворота медленно опускались.

Из стоявшей неподалеку будки вышел высокий худой десятник и быстро направился к всадникам. Гольд остановил коней, соскочил с седла и пошел ему навстречу. Он что-то сказал вполголоса и достал из-за пазухи какую-то бумагу. Десятник внимательно прочитал ее, затем посмотрел на Лейну… узнав ее с первого же взгляда — офицер Громбелардской гвардии не мог не знать женщину, постоянно бывавшую в Княжеском районе. Он поклонился; она ответила ему легкой улыбкой. Гольд тоже взглянул на девушку, грозно хмуря брови. Она пожала плечами и отвернулась.

Лейна услышала, что громбелардец что-то подчеркнуто резко говорит. Ему ответил неуверенный голос десятника. Послышалось еще несколько слов, после чего дартанский гвардеец подошел к коню, на котором сидела женщина.

— Ваше благородие, прошу прощения…

Она выжидающе посмотрела на него, заметив краем глаза недвусмысленный жест Гольда, стоявшего за спиной десятника, — тот готов был убить гвардейца на месте. Она подумала о том, не стоит ли взглянуть на подобное сражение. Но солдат было целых пятеро, борьба длилась бы не слишком долго и к тому же была бы не слишком интересной.

— Я готов открыть ворота, но хочу удостовериться, действительно ли ваше благородие хочет выехать из города?

— Нет, не хочу, — раздраженно ответила она. — Меня похитили, схватили, притащили сюда силой, и я понятия не имею, что тут делаю. Что ты еще хочешь знать, гвардеец? С какой целью я еду за город? И что со мной сделает мой спутник?

Смущенный солдат поклонился и отступил назад. Он что-то крикнул своим подчиненным, и уже почти опустившиеся ворота медленно поползли вверх. Гольд вскочил в седло, отдал легионеру честь и двинулся к воротам. Вскоре они были уже за стеной, в Восточном предместье.

Лейна молчала. Гольд свернул в первый попавшийся переулок и остановил коня.

— Может, объяснишь мне, ваше благородие… — начал он и не договорил. — Почему ты не пыталась бежать, госпожа? Почему не звала на помощь? Такого случая уже, возможно, больше не будет! А раньше? Почему? Ты солгала тому солдату, хотя…

— Солгала? — перебила она его. — Я сказала этому дураку, что меня похитили! И как только вернусь, прослежу, чтобы его вышвырнули из войска!

— Ты сказала это так, что он не поверил!

— Неправда… Я сказала это так, чтобы он подумал, будто я этой ночью буду развлекаться в предместье. Он к такому привык. Это город шлюх, мы все тут так развлекаемся, каждая рано или поздно отправляется за город, чтобы заодно и решить кое-какие дела, для себя или своего мужа. Хотя на самом деле редко кто выбирается туда верхом и после закрытия ворот, ибо это чересчур привлекает внимание. Рассказать тебе больше, ваше благородие?

Гольд замолчал, лишившись дара речи.

— Нет… — наконец ответил он. — Ничего не хочу знать, этого достаточно.

Было уже почти совсем темно, но она видела его лицо достаточно отчетливо, чтобы понять — этот человек готов вернуться.

— Чего ты не понимаешь, ваше благородие? — спросила она. — Мне скучно! Может, я хочу, чтобы меня похитили? Такого, как сегодня, не случалось в моей жизни последние два года… А ты наверняка не из тех, кто сделает мне что-нибудь плохое. Можешь требовать выкупа, тогда я тебе его заплачу, очень хорошо. За эти деньги я получу прекрасную легенду, которой все станут завидовать.

Она двинулась вперед, а он без особой радости последовал за ней.

— Есть еще и другая возможность, а именно — что ты влюбленный безумец, мечтающий лишь о том, чтобы удовлетворить свое желание. Это еще лучше, чем похищение ради выкупа. Что за документ ты показал тому гвардейцу у ворот? — спросила она, сменив тему столь внезапно, что он не сразу понял, о чем речь.

В ее голосе не было ни превосходства, ни презрения, ни гнева — лишь обычное любопытство. Точно так же она могла спрашивать торговца о происхождении дорогой ткани. Гольд только что узнал эту женщину, но уже видел, что ему ее не понять — и наверняка не удастся понять никогда.

— Удостоверение, — помолчав, ответил он. — Я не какой-то разбойник, ваше благородие… Я сотник Громбелардской гвардии.

Она не смогла удержаться от изумленного возгласа. Как и каждая высокородная женщина, она прекрасно разбиралась во всевозможных должностях и постах. Сотник гвардии? Не легиона, но гвардии! Ей незнакомы были нравы, царившие в диком Громбеларде, но она готова была побиться об заклад, что во всем том краю имелось самое большее пятнадцать военных, которым ее похититель должен был отдавать честь.

— Не могу поверить, — радостно проговорила она. — Офицер гвардии, как необычно! Ты же жертвуешь собственной карьерой.

— Ну, значит, пожертвую, ваше благородие, — покорно ответил он. — Я устал… и сам не знаю, что делаю.

2

Байлей подбросил хвороста в огонь. В небо выстрелили искры.

— Ты разбойница?

Выражение ее лица не изменилось.

— Нет.

— Нет?

Тишина.

— Тогда кто?

— Тот, кто скажет тебе: не разжигай так огонь, иначе умрешь.

— Разбойники? — спросил он, пожав плечами. — В этих краях все спокойно, недавно была военная облава. Я хочу насладиться огнем, еще день-два, и я уже не стану его жечь. Тем более, что погода наверняка испортится.

Она внимательно посмотрела на него, потом отвела взгляд.

— Я бы рассказала тебе про облавы… Но не скажу.

Ни о чем больше не спрашивая, он застывшим взглядом всматривался в пламя. Странная ночная встреча. Странная женщина. Явилась из темноты, долго к нему приглядывалась… Села у костра, съела кусочек сушеного мяса. Отвечала односложно, воспринимая его почти как пустое место.

У нее был низкий, слегка хрипловатый голос. Эта легкая хрипота странным образом его беспокоила; Байлею хотелось откашляться после каждой ее фразы.

Он искоса посмотрел на нее. Решительный, четкий профиль, небольшой красивый рот и длинные ресницы… Однако она о себе не заботилась; видимо, бродила в горах уже давно. Ногти на руках были обломаны и неухожены, густые черные волосы — грязные и спутанные. Одежда ее выглядела кучей лохмотьев, юбка и рубаха едва прикрывали стройное, сильное тело, на земле лежали продырявленные куртка и плащ. Только сапоги у нее оказались новые и крепкие.

— Что ты делаешь в горах?

Он не сразу нашелся что ответить.

— Путешествую, — наконец сказал он. — Просто путешествую.

— В Бадор?

— Нет, не в Бадор. Я иду в Дурной край.

Первый раз на ее лице появилось какое-то выражение. Она быстро посмотрела ему в глаза. Красавицей она не была, даже симпатичной ее не назовешь…

— Зачем?

Он тянул с ответом.

— Это долгая история.

Она продолжала смотреть ему прямо в лицо. У нее был странный, даже жутковатый взгляд. Байлей не мог его выдержать. Он отвернулся.

— Что ты так на меня смотришь?

Она не ответила, лишь пробормотала, словно про себя:

— В Дурной край… Просто так. За славой? Богатством? А может быть, за смертью? Я знала одного такого, который пошел туда из-за того, что его отец проиграл некое пари…

— Я не проигрывал никакого пари. Я иду за женой, — со злостью ответил он. — Ты уже все знаешь, незнакомка?

Тишина. Потом — ее голос, прозвучавший неожиданно дружелюбно и тепло:

— За женой?.. Больше ничего не скажешь?

Он уставился на пляшущие по веткам языки огня.

— Зачем? Тебе-то какое дело?

Голос ее снова стал безразличным.

— По сути — никакого. Я только хотела тебе помочь.

— Мне не нужна помощь. По крайней мере, от тебя.

Он чувствовал нараставший в нем гнев, в то же время понимая, что неправ. Зачем строить из себя героя, когда ты вовсе не герой? Его отчаянное путешествие только началось, а он уже сбился с пути и чувствует себя потерянным и беспомощным. Что же будет, когда он пересечет границу Дурного края? Вопрос еще в том, доберется ли он до нее вообще…

Женщина встала, наклонилась, подняла куртку, плащ и прислоненный к камню лук и колчан со стрелами. Он понял, что она обиделась.

— Утром иди на восток, — сказала она. — Выйдешь к ущелью и ведущей вдоль него тропе. Оттуда иди на север. Тропа приведет тебя к небольшой хижине. Там найдешь человека, который тебе поможет.

— Мне не нужна помощь.

— Нужна. Ты понятия не имеешь, где находишься. Где восток? Ну, где восток, путешественник, направляющийся в Дурной край?

Он машинально посмотрел на небо и, естественно, не увидел ни единой звезды. Дождь, правда, не шел, погода была просто прекрасной, но только по здешним меркам… Над их головами клубились сплошные тучи.

— Утром, когда взойдет солнце, узнаешь, в какой стороне неба светлее.

— Не всегда можно узнать, — мрачно ответил он.

— Завтра узнаешь. Попроси хозяина хижины о ночлеге и помощи. Скажи, что тебя прислала Охотница.

Она повернулась и скрылась в темноте. Байлей долго сидел, не в силах двинуться с места. Потом вскочил и хотел позвать… но не стал. Он обидел ее. Именно ее. Дурак.

Охотница. Королева гор.

Он медленно сел и снова уставился на пламя. Машинально взяв ветку, он пошевелил угли в костре. Фонтаном взлетели искры. Он прикусил губу.

Он обидел собственной грубостью именно ту, кого искал. Ту, кого Гольд рекомендовал ему как первоклассную проводницу. «Она капризна, и, говорят, несколько строптива, — вспоминал он предупреждения и советы друга. — Некоторые офицеры знакомы с ней лично, я — нет, слышал только то же, что и каждый громбелардский солдат. Дорога, которую я тебе описал, ведет к человеку, имеющему очень большое влияние на эту женщину. Он даст тебе совет, где ее искать. А потом… либо ты получишь проводницу, которая, как я слышал, уже водила людей в край, либо, по крайней мере, может быть, услышишь какой-нибудь совет. Я дал бы тебе проводника из легиона, но не могу. А любой другой проводник наверняка прирежет тебя во время первого же ночлега в горах. Так что найди эту женщину или иди сам… а лучше всего, откажись от этого предприятия…» — и дальше следовало то же, что и обычно. Что это безумие… что Тяжелые горы… что подожди… что возвращайся в Дартан.

Охотница…

Каким чудом он не узнал ее сразу? О чем он думал? Где были его глаза и разум? Правда, выглядело все это слишком уж фантастично: в самом начале пути ему довелось встретить именно ту, в ком он больше всего нуждался… Женщину, которую можно было искать в горах всю свою жизнь и не найти. Никто в здравом уме не поверил бы в подобную счастливую случайность. Он столько наслушался о том, как нелегко будет ее отыскать, о том, что следует вооружиться терпением, не сдаваться… А он встретил ее в самом начале, через три дня после того, как вышел из Громба. И не узнал.

Правда, он вовсе не такой ее себе представлял. Прежде всего, он думал, что это громбелардка — светловолосая, массивная и коренастая, с грубыми чертами… К тому же ему казалось, что эта знаменитая громбелардская баба будет старше — какая-нибудь ведьма с громадным топором… С чего бы? Гольд ничего не говорил о том, как выглядит Охотница. А оказалась она вполне симпатичной. Неухоженная, грязная… но молодая и изящная. Отнюдь не уродина.

И что теперь? Похоже, она показала ему дорогу к человеку, о котором говорил Гольд. Дорогу, которую он потерял. Но тот человек нужен был лишь затем, чтобы найти именно ее, Охотницу. А теперь… какой в этом вообще смысл?

Он бросил ветку в огонь, завернулся в плащ и лег на землю.

Уже светало, когда после почти бессонной ночи Байлей двинулся дальше. Он шел размеренным, не слишком быстрым шагом, придерживая на бедре переброшенный через плечо мешок с провизией, запасными сапогами и кое-какими мелочами. Меч он, по громбелардскому обычаю, нес за спиной — Гольд объяснил, что для короткого военного меча это не имеет особого значения, но более длинный меч, обычно висевший на поясе, может стать настоящей помехой во время путешествия по горным бездорожьям.

Он внимательно оглядывался по сторонам. Горы еще спали.

Он уже привык к ним — к горам. Они вовсе не выглядели столь грозными, как о них рассказывали. Да, сперва они могли таковыми казаться. В лучах солнца они были даже красивы, но под тяжелыми густыми тучами казались угрюмыми.

Больше всего докучал ему бесконечный громбелардский дождь. Вечная влага, падающая сверху, шум ударяющихся о землю капель. Была осень, и дождь шел без перерыва. Весь день моросило, вечером же начинался ливень. Потом снова моросило всю ночь, утром обычно опускался туман — и все начиналось сначала. Однако уже за два дня с неба не упало ни капли. Его это радовало, хотя и удивляло, поскольку он уже привык к непрерывному дождю.

Задумавшись, он перестал обращать внимание на то, что его окружало. Экономя силы, медленно и осторожно, так, как учил его Гольд, он спускался под гору. Вот и пропасть, о которой говорила женщина. Борясь с головокружением, он посмотрел вниз, а потом по сторонам. Крутая, почти вертикальная стена тянулась, насколько хватало взгляда, — словно огромный топор в руке великана перерубил горный массив пополам.

Байлей понял, что перед ним знаменитая Пасть, о которой так много рассказывал ему Гольд. Эти края пользовались дурной славой — сюда наведывались стервятники, здесь полно было разбойничьих банд… Пожалуй, только в Дурном краю легче было найти свою смерть.

После недолгих поисков он обнаружил нечто похожее на тропинку и, поправив меч за спиной, двинулся на север.

3

Гольд спрыгнул с коня и протянул руки. Лейна оперлась на них и с облегчением сошла на твердую землю. Она не привыкла к столь долгой езде верхом, к тому же в мужском седле. У нее горели бедра и ягодицы и при каждом движении покалывала боль в спине.

Она с надеждой посмотрела на светлые, широко открытые окна постоялого двора, откуда доносился шум разговоров и запах еды. В любой другой ситуации предложение провести ночь в подобном доме было бы для нее оскорбительным, сейчас же она ждала его с нетерпением. Наконец она спросила сама:

— Мы заночуем здесь?

Он насмешливо взглянул на нее.

— О нет, госпожа. Утром твои слуги поднимут тревогу… наверняка уже подняли. Мы не можем позволить себе отдых всего лишь в пяти милях от столицы. Нам нужно бежать как можно дальше, еще немного по дороге, а потом лесом.

Ей нравился его голос, хотя ни за какие сокровища мира она в этом бы не призналась, даже самой себе.

Из постоялого двора выбежал слуга. Гольд бросил ему серебряную монету и вельможным жестом отослал прочь. Лейна с удивлением вынуждена была признать, что жест этот очень Гольду подходит.

Что ж, в конце концов, он был человеком чистой крови. И офицером гвардии.

— Подожди меня здесь, госпожа. Я приведу вьючных лошадей.

Внезапно до нее дошло, что это означает. Разозленная и испуганная перспективой провести ночь в седле, она ничего не ответила. Когда он ушел, она подошла к своему коню и слегка погладила его по шее. Сама не зная почему, она полюбила это животное.

Наконец у нее появилось немного времени, чтобы собраться с мыслями. Впечатлений было много, чересчур много! И к тому же…

Она задумалась. Ее удивлял этот человек. Удивлял его образ жизни, слова, быстрота, с которой он принимал решения… Итак, он похищает самую красивую женщину Дартана из ее собственного, полного слуг дома, причем делает это с достойным похвалы хладнокровием и уверенностью в себе, если не сказать — со знанием дела. От стоящих на часах у ворот гвардейцев он отделывается с помощью нескольких слов. Да что там — они еще и отдают ему честь, вместо того чтобы поднять тревогу, схватить его и бросить в темницу!

Она слегка тряхнула головой, словно не доверяя собственной памяти. Неужели подобное могло случиться? Она, прекрасная Лейна, — похищена, увезена… Да что там увезена — захвачена! Захвачена в собственном доме, помимо ее воли, несмотря на… О Шернь, сколь же далека была теперь та спокойная (скучная!), гладко текущая жизнь, которую она вела до этого! Она куда-то исчезла, уплыла — может быть, навсегда. Лейна с ужасом представила, что это может оказаться правдой, и впервые подумала о том, насколько далеко еще до конца этого приключения.

Она слегка прикусила губу, чувствуя, как ее охватывает неудержимая дрожь.

Лейна снова вернулась в своих воспоминаниях к тому моменту, когда она позвала слугу. А он тогда…

Она провела языком по губам, всматриваясь в темноту.

Похищение, во имя Шерни. Настоящее похищение.

Лейна уселась на большой, торчащий из земли камень, просунула руки под платье и, пользуясь темнотой и одиночеством, начала массировать горящие живым огнем бедра. Она снова с внезапным гневом подумала об ожидающем ее мучительном путешествии. Он похитил ее, ну ладно… Но ведь мог бы и позаботиться о какой-нибудь упряжке, если уж он не может позволить себе носилки. К тому же она была еще и голодна.

Она по-своему восхищалась им. Громбелардец. Солдат. Сотник гвардии. Она осознала это в одно мгновение, с ужасающей ясностью. Он был мужчиной… мужчиной, который…

До сих пор она не знала подобных мужчин. Мужчин, которые вызывающе смотрели ей в глаза, сдерживали гнев, выполняя ее требования… Те, которых она знала, все были одинаковые. Совершенно одинаковые… Она принимала от них почести, в конце концов, кто-то должен был их оказывать… Но с ними было скучно…

Она снова почувствовала, как по спине побежали мурашки. Щеки покраснели.

Мужчину с мечом на боку, который бил ее по лицу, словно первую попавшуюся служанку, она в своем доме видела впервые. Это было… О, она его попросту боялась! Боялась впервые в жизни… но как страх, так и боль, были слишком необычными, слишком возбуждающими, чтобы бежать от них — раз и навсегда.

Из темноты вынырнул Гольд, ведя двух тяжело навьюченных лошадей. Лейна быстро одернула платье и встала. Он подал ей какой-то сверток.

— Это дорожный костюм, — пояснил он. — Переоденься, ваше благородие, за углом дома.

Поколебавшись, она взяла сверток.

— Дорожный костюм… — неуверенно сказала она.

— Что в этом плохого? Уверяю, тебе он будет впору, а в платье неудобно сидеть на лошади. Кроме того, путешествующая женщина слишком привлекает внимание. Правда, нет такой одежды, которая в достаточной степени скрывала бы твой пол, ваше благородие, — добавил он, и она не вполне поняла, что он имеет в виду. Может, это был некий… громбелардский комплимент?

Он слегка подтолкнул ее к углу постоялого двора. Только теперь до нее дошел смысл сказанного.

— Мой господин, ты, похоже, пьян… — ледяным тоном произнесла она. — Ты постоянно забываешь, с кем разговариваешь. Я должна раздеваться под стеной какого-то подозрительного притона? Словно первая попавшаяся уличная девка?

— Как я понял, ты иногда и сама развлекаешься по предместьям, ваше благородие?

Черный туман застлал ей глаза, и Лейна ощутила нарастающую в ней дикую ярость. Он воображал… позволял себе… Она со всей силы ударила его по лицу и уже замахнулась для нового удара, но он придержал ее руку, спокойно глядя на нее с едва заметной иронической улыбкой.

— Не бей меня, госпожа.

Застонав, она попыталась вырвать руку.

— Это дартанский постоялый двор, и здесь все устроено по дартанским обычаям, — сказал он.

— Да? Ну и что? — гневно спросила она, чувствуя себя совершенно сбитой с толку.

— Нигде во всем Шерере нет столь убогих постоялых дворов, как у вас, — объяснил он. — Здесь только одна общая комната, где путники спят на сене. Армектанская мода воцарилась во всем Шерере, но что касается Дартана — только в некоторых городах… Громбелард же обеспечивает путешественникам все удобства. Можешь мне поверить, ваше благородие, я немало путешествовал.

Он отпустил ее руку.

Ее разгневало, что дикий край разбойников и пастухов смеет хоть в чем-то превосходить Дартан.

— Значит, я не смогу переодеться?

— Внутри? Вряд ли, разве что в большой общей комнате, о которой я говорил. Впрочем, если хочешь путешествовать в этом прекрасном зеленом платье — пожалуйста.

Мгновение Лейна стояла неподвижно, потом повернулась и пошла в сторону здания. Зайдя за угол, она быстро огляделась по сторонам и начала расстегивать платье, чего делать не умела, поскольку всегда пользовалась помощью прислуги. В конце концов, разозлившись, она скорее содрала с себя платье, чем сняла, и на ощупь достала из свертка обтягивающие чулки. Ветер, обдувавший ее обнаженное тело, тоже был чем-то новым, необычным; впервые в жизни ей приходилось раздеваться под открытым небом… Прикусив губу, она быстро натянула короткую юбку, справилась с чулками, сунула изящные ноги в кожаные сапоги. Потом надела тонкую шелковую рубашку, на нее — толстую, жесткую, надевавшуюся через голову меховую куртку. Завязав волосы в толстый узел бархатной лентой и чувствуя себя словно в чужой шкуре, она с отвращением взяла в руку холодный пояс из металлических колец с подвешенным к нему небольшим легким мечом.

— О нет, — пробормотала она себе под нос. — Ну уж нет.

Наклонившись, она оторвала от платья большой кусок материи, тщательно свернула его и после короткого раздумья заткнула за ремень, под курткой. Когда она вернулась, Гольд окинул ее внимательным взглядом.

— Ну что ж, выглядишь ты, госпожа, не слишком привлекательно, — подытожил он с откровенностью, от которой у нее вспыхнули щеки. — Но так тебе наверняка будет удобнее. И теплее.

Она вытянула перед собой руку с мечом.

— Забери это! — с яростью проговорила она. — Я не собираюсь спотыкаться о всяческие железки!

Он забрал оружие и прикрепил его к вьюкам.

— Пора в путь, госпожа.

— Я хочу есть.

— Потом.

— Я хочу есть!

— Пора в путь.

Обиженная, она отказалась от предложенной им помощи и сама неуклюже вскарабкалась на лошадь, притворяясь, что не замечает усмешки сотника.

— Ты ведешь себя как ребенок, госпожа, — прямо сказал он. Похоже, он всегда говорил прямо. — Я уже объяснил, почему мы не можем задерживаться.

— Но я похищена и не обязана тебе помогать.

— Да, не обязана, госпожа, но мне не хочется затыкать тебе рот и связывать.

— Ты бы посмел?

Гольд не ответил и одним прыжком вскочил в седло.

Они выехали на дорогу. Застучали копыта по перекладинам узкого моста, переброшенного над ленивой речушкой. Лейна снова почувствовала боль в спине. Монотонная поступь коня утомляла ее, но боль не позволяла заснуть. Именно сейчас она ощутила, насколько ей хочется спать. Она громко, почти демонстративно зевнула.

Гольд улыбался в усы. Похоже, ему была знакома лишь одна разновидность улыбки — слегка ироническая. Лейна ее, правда, не видела, поскольку уже совсем стемнело, однако услышала в его голосе.

— Мне кажется, госпожа, — сказал он, — что ты относишься к нашему путешествию как к какому-то новому развлечению, которое послала тебе Шернь в качестве лекарства от скуки. Ты ошибаешься. Это не развлечение и не забава… скорее игра. Но игра эта не понарошку. Уже сейчас ставка в ней — жизнь Байлея… а кто знает, может быть, и твоя собственная. И пойми наконец, что не я — твой противник в этой игре.

— Как это — «жизнь Байлея»? Что ему угрожает?

— Его собственная глупость, — мрачно ответил он.

— Думай, что говоришь, гвардеец, это мой брат, — холодно напомнила она. — И положение у него несколько выше, чем у тебя.

— Я этого как-то не почувствовал. Наоборот, он постоянно подчеркивал, что я для него — образец для подражания. Зато много раз упоминал о твоем дурном характере.

Она не знала, что ответить.

— Куда ты меня, собственно, везешь? — спросила она, делая вид, что ей это совершенно безразлично.

— До границы края, госпожа. До того места, где будет ждать твой брат. Ты ведь прочитала об этом в письме.

Она покачала головой.

— Не понимаю, почему ты все время лжешь? Ведь я в твоей власти, отдана на твой гнев и милость… — Внезапно она замолчала, заметив, что он почти любуется звучанием этих слов. Разозленная, она заговорила более громко и сердито: — Скажи прямо, что похитил меня ради собственных целей, не рассказывай мне больше про Байлея. Ведь рано или поздно правда все равно всплывет!

Огни постоялого двора остались далеко позади. Было совсем темно, но она могла бы поклясться, что Гольд долго смотрел на нее, прежде чем сказал негромко, словно про себя:

— Неужели у тебя в голове и на самом деле пусто, госпожа? Ты не в состоянии поверить ни единому объяснению, кроме как тому, что тебя похитили из-за твоей красоты?

— Нет, но пусть это будет нормальное объяснение, а не какая-то чушь.

— Значит… значит, долг перед другом, по твоему мнению, недостаточный повод?

Она коротко рассмеялась.

— Мой господин! Кто же сегодня поверит в подобные бредни? Ладно, пусть Байлей написал это письмо, пусть ты и в самом деле знаешь Байлея. Как я понимаю, он оплатил твое путешествие в Роллайну… Впрочем, ваше благородие, все это настолько глупо, что мне и в самом деле жаль слов. К чему Байлею устраивать похищение собственной сестры?

Похоже было, что громбелардец вообще не знает, что ответить.

— Ну ладно… Где и когда ты познакомился с моим братом? — вздохнув, спросила она. — Письмо, которое ты мне показал…

— Письмо и в самом деле поддельное, — тяжело ответил он.

— Ну вот, пожалуйста, — сказала она. — Письмо от…

Он не дал ей договорить.

— Не будем больше на эту тему. Я расскажу тебе, госпожа, как все было, но только один раз. Потом можешь верить во что угодно или не верить ни во что. Хватит с меня разговоров о том, кто и за сколько поручил мне тебя похитить.

Он на мгновение замолчал. Она хотела что-то сказать, но он снова опередил ее:

— Первый раз мы встретились в Громбе, в гарнизоне. Тогда я служил там, и его привели ко мне, поскольку он требовал встречи с комендантом. Я пригласил его к себе, объяснив, что вполне достаточно и заместителя. Он даже не присел и сразу же начал спрашивать, как добраться до Дурного края. Я окинул его взглядом с ног до головы… Что ж, госпожа, ты и сама прекрасно знаешь, что вид у него не слишком воинственный. Я ему так и сказал и что-то еще вроде того: «Я тебе хочу объяснить три вещи, ваше благородие. Во-первых, в край не едут в бархатных панталонах, но в доспехах и с топором у седла. Во-вторых, даже если у тебя и есть топор, то нужно еще уметь им махать. А в-третьих, в край не едут просто так, но по какой-то причине. Если хочешь, чтобы я помог тебе погибнуть, хотя бы скажи, ради чего».

Гольд замолчал, задумавшись. Лейна ехала с легкой, недоверчивой улыбкой на губах. Тихо стучали лошадиные копыта.

— Первый раз в жизни я увидел перед собой плачущего мужчину, — продолжил он. — Это было зрелище, которого я никогда не забуду. Я видел слезы на глазах отца, когда умирала моя мать, — но то не был плач, ибо слезы не унижают мужчину, это знак горя, но не слабости… Первым по-настоящему рыдающим мужчиной, которого я увидел, был твой брат. Я не верил собственным глазам и в конце концов сказал ему, что меня не интересуют его фамилия и происхождение и что он должен немедленно убраться с территории гарнизона, прежде чем я позову солдат, чтобы те его вышвырнули. И он ушел. Я думал, что на этом все и закончится. Но он пришел ко мне на следующий день. Нет, не пришел — приехал. Он был в новых доспехах, а у седла покачивался неплохой, хотя и легкий топор. Сначала я удивился, потом разозлился и, наконец, рассмеялся. Но в конце концов я его выслушал. История похищения ее благородия Илары звучит как сказка… но подобные вещи в Громбеларде порой случаются, как, впрочем, и намного более странные.

— Не понимаю, — насмешливо начала Лейна, — почему Илара…

— Дай мне закончить, ваше благородие! — резко прервал ее Гольд. — Я уже сказал, что не хочу разговаривать на эту тему! Меня не волнуют твои расспросы, сколько и за что заплатил мне Байлей. Я лишь излагаю причины, по которым ты здесь, со мной, поскольку ты имеешь право и должна их знать. Вот и все.

Наступило недолгое молчание.

— Твой брат, госпожа, — снова начал он, тщательно взвешивая слова, — обладает огромным даром завоевывать симпатию людей… Не в моих обычаях предлагать свою дружбу первому встречному. И тем не менее этот человек стал моим другом. В Громбеларде, когда говорят «дартанец», подразумевают «смешной трус»… Но он…

Гольд замолчал. Он не умел излагать свои чувства и отдавал себе в этом отчет.

— Ты знаешь, госпожа, что он поехал в Армект. Он нашел там жену, но вскоре она уехала с каким-то человеком… вероятно, добровольно. Байлей же считал, что ее похитили. Я не могу объяснить, что мудрец Шерни делал в армектанской Рине, но похоже на то, что твой брат тщательно проверил информацию. Бруль-посланник… Это имя хорошо известно в Громбеларде. Идя по его следам, Байлей добрался до самого Громба. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы отговорить его от путешествия в край, но безуспешно. Так что я помог ему, чем мог.

Гольд снова замолчал. Год назад умерла его жена… Он не хотел говорить дартанке, сколь серьезно повлияли воспоминания о ней на все решения, которые он принял, чтобы поддержать своего нового друга.

— Не в силах заставить его остаться в Громбе, я разработал план… Может быть, не совсем удачный… Да, госпожа, я подделал письмо — это правда. Байлей никогда его не писал. Но он рассказывал мне о тебе, и я подумал… В тот же самый день, когда он отправился в путь, я попросил давно причитавшийся мне отпуск и поехал в Дартан… Я указал твоему брату место, где он должен ждать лучшую проводницу из всех, каких только знают Тяжелые горы. Может быть, он встретится с ней, может быть, и нет, но наверняка это займет какое-то время. Так или иначе, кратчайший на данный момент путь в Дурной край начинается в Бадоре, а заканчивается в том месте, где недавно был устроен небольшой форпост Громбелардского легиона. Мы должны успеть туда до Байлея. На тот случай, если он окажется там раньше, я послал письмо коменданту части. Он задержит твоего брата, хотя бы даже и силой. До самого нашего прибытия. Я хочу, чтобы ты встретилась с Байлеем и отговорила его от этой затеи. Единственное, что он может найти в Дурном краю, это смерть.

Тишина. Размеренно стучали копыта.

— Если и тебе не удастся его убедить, мы пойдем в край вместе с ним. Мой отпуск скоро кончается, но я организовал все так, что на Черное побережье вместе с Байлеем отправится военный отряд. И ты, госпожа. Это самое важное.

— Я? — с нескрываемым раздражением переспросила Лейна.

Он прикусил губу; она ему не верила.

— Я? — гневно и вызывающе повторила она. — А мне-то что делать на каком-то Черном побережье, если я даже не знаю… Я женщина! Мне что, мечом размахивать? Как раз это Байлей умел делать лучше всех, хотя, может быть, ты об этом не знаешь, мой господин? — презрительно закончила она, нервно рассмеявшись.

— Знаю.

Он нахмурился.

— Зато вы, дартанцы, вообще ничего не знаете, тем более о Шерни.

— Ну ладно, но при чем здесь это?

— В Дурном краю Шернь касается земли… Дотянуться до Полос может лишь посланник или же человек, обладающий Брошенным Предметом. Однако Брошенные Предметы в Дурном краю мало помогают, даже, напротив, привлекают стражей. Посланником же никто из нас не является. Есть, однако, третья сила, позволяющая призвать на помощь могущество Шерни. Никто не знает почему, но Полосы Шерни охотно помогают сестрам и братьям, находящимся в опасности. Ведь ты, госпожа, — дочь любимой страны Шерни… ты живешь в городе, носящем имя самой могущественной из ее посланниц… Неужели ты никогда не слышала о миссии Трех сестер? Как ты думаешь, почему Шернь велела им быть именно сестрами?

Он пытался разглядеть в темноте ее лицо.

— Скажи, госпожа, ты хочешь спасти своего брата? Ты хочешь ему помочь?

— Послушай меня, громбелардец, — после долгого молчания серьезно сказала Лейна. — Я тебе попросту не верю. Не верю. Никогда в жизни я не слышала столь неправдоподобной истории. Говоришь, ты похитил меня, чтобы я поговорила с Байлеем? Но, дорогой мой солдатик (если ты и в самом деле солдат, в чем я начинаю сомневаться), Байлей, будь он жив, отдал бы тебя в руки трибунала при первом же упоминании о том, что ты поднял на меня руку! Я должна поверить, что ты обрек себя на темницу, лишь бы только заставить меня поговорить с собственным братом?!

— Когда дело дойдет до этого разговора, я буду ждать скорее твоей благодарности, госпожа, нежели обвинений.

— Когда дойдет! Если дойдет! Если! — крикнула она. — Но дойдет ли? Разговор, что ж, прекрасно!

Гольд молчал. Он сам не понимал, как все произошло. Она была права. Он представлял себе все совершенно иначе, вернее, вообще не представлял… В Дартан он поехал, собственно, лишь затем, чтобы окончательно убедиться в собственном поражении. Он подделал письмо, сделал необходимые приготовления для похищения девушки — лишь затем, чтобы совесть его была чиста. Он хотел сказать себе: я сделал все, что мог. В глубине души он был убежден, что дартанка вызовет нескольких слуг, которые основательно его поколотят, а затем отдадут в руки солдат. Как-нибудь он откупился бы и вернулся в Громбелард… Но все пошло иначе — все получилось само собой. Уже тогда, в ее доме в Роллайне. Ее благородие А. Б. Д. Лейна дала себя похитить столь охотно, словно только этого и ждала.

— Рано или поздно, — сказала она, — тебя осудят, ваше благородие. Но у тебя еще есть шанс избежать наказания. Мне незачем тебя в чем-то обвинять, о многом я могу забыть… Не знаю, какие у тебя планы насчет меня, но я — единственная твоя надежда. Сделай так, чтобы я была довольна, и… увидим. Ну? Скажешь мне наконец правду? Кто ты и с какой целью придумал всю эту историю с моим братом? Вижу, ты и в самом деле его знал, при каких обстоятельствах вы встретились? Слушаю тебя и не собираюсь скрывать, что мне это очень интересно!

Внезапно он начал размышлять над тем, не придумать ли и в самом деле какую-нибудь историю, которая ей понравится… и отказаться от своих намерений. Сдаться.

Да, сдаться.

Когда Гольд спрыгнул с лошади, Лейна почти упала в его протянутые руки. Она нечеловечески, просто ужасно устала. У нее болело все: ноги, спина, шея. Веки были тяжелыми, словно из камня. Она почти не помнила, как он отвел ее в небольшую, бедно обставленную, но довольно чистую комнату, помог стащить сапоги, уложил на кровать и вышел, закрыв за собой дверь. Она что-то неразборчиво пробормотала, повернулась на бок и тут же заснула.

Гольд несколько минут наблюдал за ней сквозь щель в неплотно прикрытой двери, потом вышел на улицу и поговорил с дровосеком — хозяином дома. Никто из них обоих не был человеком состоятельным, хотя, конечно, заработки дровосека никак не могли сравниться с жалованьем офицера имперских войск… Они довольно долго торговались, и в конце концов хозяин ушел, унося с собой два слитка серебра — не слишком много, учитывая, что ему приходилось поделиться с работавшим в лесу товарищем. Гольд занялся чисткой лошадей. Он не мог позволить себе спать, но сон ему особо и не требовался. Сутки, проведенные в седле, мало что для него значили, ему приходилось выдерживать и не такие переходы. Конечно, он устал, но с ног не валился.

Приближался полдень. Гольд распаковал вьюки и приготовил себе сытный обед. Потом принес бурдюк с вином и присел на грубо отесанную деревянную лавку, стоявшую у стены дома. Он ел, пил и размышлял, окидывая взглядом вершины окрестных деревьев. Он уже решил, что сдаваться не станет и от своих намерений не откажется. Но… Эта дартанка… Раз уж он принял решение — следовало быть с ней не столь уступчивым и не потакать без нужды ее капризам.

Наедине с самим собой Гольд мог быть полностью откровенным. Непокорность этой властной особы ему чем-то нравилась, хотя вместе с тем он презирал ее великосветские привычки. Он не знал подобных женщин. В ее поведении было нечто почти… сладострастное. Красивая женщина, которая знала, что она красива, и ждала лишь того, чтобы ее красоту признавали и ею восхищались, требовала поклонения, так же как императорский сборщик налогов — податей. Его злили ее капризы, но, опять-таки, — сколь возбуждающей была женщина, которая так капризничала! Однако — это ее отвратительное отношение к дружбе, которая для него была чувством почти священным; в дружбе он был бескорыстен! Он прекрасно понимал, почему для дартанки это выглядит иначе. Она просто не могла понять, как кто-то из рода А. Б. Д., такой как ее брат, мог подружиться с человеком, стоящим ниже его, пусть даже человеком чистой крови, пусть даже офицером гвардии. Нигде во всей империи происхождению не придавалось такого большого значения, как в Дартане, а уж в Роллайне… Армект, вместе с архитектурой и искусством, перенял также дартанский уклад общества, создал магнатские дворы в своих городах. Однако профессия солдата, освященная армектанскими традициями, повышала общественный статус человека. Звание сотника гвардии ставило Гольда почти на самую вершину общественной лестницы; князья провинций, даже сам император, без какого-либо унижения для себя могли пригласить такого человека к своему столу. И приглашали! Гольда удивляло, что Лейна этого не помнит. Может быть, она просто не хотела помнить, желая сохранить дистанцию? Смотреть на него свысока?

У нее было прекрасное тело и испорченная душа. Он хотел бы верить, что это не так, или, по крайней мере, что так будет не всегда.

Она была сестрой Байлея. Он похитил ее… но не смог бы взглянуть Байлею в глаза, если бы у его сестры хоть волос упал с головы.

Он чувствовал себя ответственным за нее, но не любил ее, временами почти ненавидел и… отчего-то не хотел, чтобы она осталась такой, какой была. Он прекрасно понимал, что он чужой в жизни этой женщины, что не имеет права требовать от нее чего бы то ни было.

И тем не менее — ему хотелось потребовать. Поев, он вытер руки о край куртки и устроился поудобнее на лавке, прислонившись спиной к стене. Прикрыв глаза, он немного вздремнул, потом очнулся, сменил позу и снова заснул.

Был поздний вечер, когда он вошел в комнату, держа в руках зажженную свечу, еду и бурдюк с вином. Злясь на самого себя за то, что поддался слабости и прибежал к ней с ужином, словно слуга, он положил хлеб и копченое мясо на стол. Подняв свечу, он некоторое время смотрел на лицо девушки. Она спала как ребенок, прижавшись щекой к жесткой, набитой сеном подушке и легко посапывая во сне. Она выглядела столь невинной и чистой, что внезапно ему показалось, будто он видит ее впервые в жизни.

Однако помятая и задравшаяся юбка открывала длинные, изящные ноги; тугие чулки обтягивали точеные бедра… Это не были ноги ребенка! Он понял, сколь опасна подобная красота. Ее благородие А. Б. Д. Лейна вполне открыто считала себя самой красивой женщиной Роллайны — и, к сожалению, похоже, была права. Он никогда до сих пор не видел женщин с такой фигурой, такими волосами, такими чертами лица… Гольд почти обрадовался, обнаружив недостаток: у нее был слишком высокий, неприятный и резкий голос. Хоть это никак и не отражалось на ее красоте, но все же…

Он дал ей слишком мало времени на отдых, и оттого у него возникло неясное ощущение вины. Подойдя к кровати, он слегка коснулся плеча спящей, потом встряхнул. Она что-то пробормотала, не открывая глаз, и перевернулась на спину. Огненная волна густых волос обожгла ему ладонь.

— Пора… пора в путь, госпожа, — сказал он, тихо и столь трогательно, что даже прикусил губу, пораженный звучанием собственного голоса.

Он сильно, может быть, даже слишком, тряхнул ее за плечо. Она открыла глаза и резко села.

— Как ты смеешь дотрагиваться до меня без разрешения?!! — спросила она. — Если хочешь меня разбудить, то позови, но руки держи подальше!

Какие-то теплые, приятные слова, которые уже вертелись у него на языке, провалились в желудок вместе со слюной. Он стиснул зубы.

— Пора в путь, — жестко сказал он. — Через несколько минут ты должна быть готова… госпожа. На столе хлеб, мясо и вино; когда будешь уходить, забери бурдюк. Я жду возле лошадей.

Внезапно он издевательски усмехнулся, видя ее красные и опухшие глаза, которые хотели быть властными, грозными и неприступными. Разбуженная, она, как и любая другая женщина, выглядела не лучшим образом. Он обнаружил, что его радует даже самая маленькая царапина, замеченная на этом драгоценном камне.

Увидев его улыбку, она пришла в ярость.

— Убирайся, — сказала она. — При тебе я есть не стану.

— А это еще почему? — издевательски спросил он.

— Потому что это невозможно. В твоем присутствии я могла бы разве что…

Она спокойно и подробно описала, насколько она ценит его общество и чем она могла бы при нем заниматься. Он не верил собственным ушам, не понимая, как подобные слова соотносятся с Золотой Роллайной, старыми дартанскими родами, платьями, приемами и всеми теми сказочными историями… Она вполне могла дать сто очков вперед солдатам из патруля.

— Я буду ждать возле лошадей, — сказал он, прежде чем она успела закончить.

И вышел.

Лошади стояли оседланные и готовые в дорогу. Посмотрев на звездное небо, Гольд отошел чуть подальше от дома и крикнул. Он был уверен, что дровосеки давно уже вернулись из леса и теперь ждут где-то неподалеку. Он не ошибся. Из ночного мрака появились два черных силуэта.

— Можете возвращаться в дом, — сказал он. — Не прямо сейчас, только когда мы уедем.

Он махнул рукой, прерывая поток благодарностей. Ему были неприятны эти люди. Честно говоря, он предпочел бы диких громбелардских крестьян; они не были глупее этих двоих, ибо подобное было просто невозможно, но, по крайней мере, могли стать опасны. В Дартане же он встречал лишь глупых вонючих свиней.

Гольд вернулся к лошадям, думая о том, сколь немногое значит происхождение. Служа в Армекте, на северной границе, он познакомился с крестьянами-армектанцами. Они отнюдь не напоминали животных! Он уважал этих людей так же, как и своих солдат, — ибо в его глазах они были скорее неким нерегулярным войском, нежели деревенщиной. У них было чувство собственного достоинства, они слушались старосту деревни, к чужим относились спокойно, но вежливое к себе отношение с их стороны еще нужно было заслужить… А ведь происхождение у всех было одно и то же — крестьяне-дартанцы, крестьяне-громбелардцы и крестьяне-армектанцы. От чего зависит уважение, с которым относишься к другим людям?

Он пожал плечами. В последнее время он слишком часто размышлял о том, что не имело никакого значения.

Опасаясь погони, они покинули главную дорогу и ехали через лес, иногда перемежающийся широко раскинувшимися полями. Самые прекрасные леса Шерера. С густой листвой, но сухие, просторные, светлые, прореженные полянами, изобилующие дичью; гибкие серны не раз бросались бежать, проносясь прямо перед конскими мордами. Лейну красота этих лесов приводила в восхищение; традиция больших охот давно уже ушла в прошлое, и дартанка знатного рода не была знакома с пейзажами родной страны. Путешествия всегда считались здесь неприятной необходимостью, дартанский рыцарь, а тем более дартанская женщина чистой крови путешествовали лишь тогда, когда в том возникала нужда — а она не возникала почти никогда. Ее благородие А. Б. Д. Лейна не являлась исключением. Ей знаком был лишь Дартан Золотой Роллайны и расположенных вокруг столицы имений: Дартан прекрасных домов, великих фамилий, шумных балов и богатых пиров, в крайнем случае — Дартан борцовских схваток, скачек, турниров и кровавых арен, где обученные рабы сражались с дикими зверями или такими же, как они, обреченными. Дартан бескрайних лесов, широко раскинувшихся полей и ленивых рек был ей совершенно чужд. Леса? Поля? Да, поля приносили урожай, а значит, золото, но об этом беспокоился управляющий или, в лучшем случае, муж (еще до того, как она счастливо овдовела и вернулась — став намного богаче! — в свой дом рода А. Б. Д.). Сама она за двадцать два года жизни никогда не бывала в своих имениях — да и зачем? Смотреть на своих крестьян? Или наблюдать, как растет пшеница?

Гольд спокойно и уверенно ехал по бездорожью; Лейна давно уже потеряла представление о том, где они находятся и куда едут; с тем же успехом они могли бы кружить на одном месте.

Они часто проезжали мимо деревень — обычно довольно больших, но бедных. Крестьяне поспешно отгоняли с дороги стайки грязных ребятишек, боясь, что вопли и беготня могут досадить путешественникам. Гольд с неприязнью смотрел на этих угрюмых рабов — ибо они были и в самом деле рабами, притом самого худшего сорта. Их удавалось продать в лучшем случае вместе с деревней и землей, без земли никто бы их не купил… Лейне даже смотреть на них было противно. Летний дом дровосеков, в котором они отдыхали, был не вполне обычным; двоим одиноким мужчинам, свободным от общества женщин, а прежде всего от оравы вонючих детишек, удавалось поддерживать в нем относительный порядок — впрочем, Лейна настолько тогда устала, что даже ни на что не взглянула. Но теперь ее пугала мысль о том, что в следующий раз придется заночевать в какой-нибудь деревне.

— Под открытым небом, — коротко ответил Гольд, когда она его об этом спросила. — Будем ночевать под открытым небом, ваше благородие.

— А если пойдет дождь? — спросила она, настолько испугавшись, что даже забыла обидеться.

— Я построю шалаш, — ответил он.

Внезапно она поняла, что он над ней издевается, — и разозлилась. Он спокойно переждал вспышку ее гнева.

— Это я виноват, — наконец сказал он. — Я приучил тебя к слову «госпожа», именовал тебя «благородием», а этого делать не следовало. Мы едем в Громбелард, а ты до сих пор ведешь себя словно на приеме, устроенном каким-нибудь из великих Домов Роллайны.

Она смотрела на него, приоткрыв в бескрайнем изумлении рот.

— Смотри. — Он показал перед собой. — Видишь дорогу? Не видишь, потому что ее нет… Но вскоре мы вернемся на тракт, и тогда ты заметишь, насколько он разбит и неровен. А от громбелардской границы это будет единственный путь, соединяющий весь Шерер с Бадором, Тромбом и Рахгаром. Да, это тракт, но после перевала Стервятников от него останется лишь название. Это такая дорога, на которой лошади ломают ноги, а у повозок трескаются колеса. Впрочем, повозки могут добраться недалеко — только до Бадора. Потом уже не будет никакой дороги, только тропа… И повсюду горы, горы и горы.

— Ты… и в самом деле хочешь меня отвезти в этот Громбелард?

Он иронически улыбнулся и уже собирался ответить, но посмотрел ей в лицо… и понял, что она готова ему наконец поверить и броситься бежать. Готова кричать, драться и плакать, кусаться и пинаться, когда он ее схватит. До него дошло, что они путешествуют столь спокойно исключительно потому, что дартанская красотка до сих пор считает, будто ее похитили из-за ее красоты. Она искренне верила в существование некоего прекрасного дома, где она окажется уже завтра, самое позднее послезавтра вечером, и будет там пребывать в роскошном плену, словно принцесса из дартанской легенды. Окруженная слугами, обожаемая, желанная… Жестокий похититель-разбойник превратится в элегантно одетого мужчину, который будет настоящим зверем в спальне… Гольд едва не разразился хохотом; он даже представить себе не мог, что на свете существуют столь глупые и праздные женщины! Ведь история Байлея, в которую она не захотела поверить, была простой сермяжной правдой, в отличие от того, что вообразила себе ее благородие А. Б. Д. Лейна!

Наконец он осознал, что оказался на распутье: либо он в очередной раз подтвердит, что они едут на помощь Байлею, и тогда ему придется везти ее связанной и с кляпом во рту, либо же начнет в конце концов врать.

— Прости меня, ваше благородие, — сказал он, отводя взгляд. — Я боялся сказать тебе правду, ибо нас ждет еще довольно долгий путь… Ты обещаешь мне, что, если я скажу, куда мы едем, ты не попытаешься сбежать?

Он не был готов к столь живой реакции. Щеки девушки порозовели, и ему показалось, что он почти слышит, как сильнее забилось ее сердце.

— Я подумаю, — сдавленно ответила она. — Это будет зависеть от того, что ты скажешь…

Он на мгновение закрыл глаза, а потом начал нести неслыханную чушь, которую его пленница хотела услышать во что бы то ни стало.

4

Байлей перепрыгнул через узкий, уходящий в пропасть ручей и остановился перед тем, что Охотница назвала «хижиной». Он видел деревянную стену с дверью и кривым окном, закрывавшую, как ему казалось, выход из пещеры или просторного углубления в сплошной скале.

Окружающий пейзаж был столь же угрюмым, как и любой другой. Как и всюду в Тяжелых горах — скалы, скалы, одни только скалы. Однако эта стена из почерневших от влаги досок, построенная неизвестно когда и неизвестно кем, показалась Байлею жуткой и недружелюбной.

Байлей сделал два шага в сторону двери. Он хотел было крикнуть, но подобное сразу же показалось ему неуместным.

Старые доски смотрели на него кривыми глазницами сучьев.

— Эй? Есть там кто? — скорее спросил, чем позвал он.

Тишина. И неожиданно — резкий скрип двери…

На пороге хижины стоял совершенно седой старик. Длинная коричневая накидка тихонько шелестела на легком ветру. Поблекшие, но необычно мудрые глаза внимательно разглядывали путника. Под взглядом этих глаз все страхи внезапно улетучились без остатка. Этот взгляд обладал удивительной силой, способной уничтожить любой черный страх. Вместо страха появилось нечто иное… Неуверенность? Почтение? Смирение?

— Приветствую тебя, сын мой, кем бы ты ни был. — Голос старика был тихим и чуть хриплым, но слова звучали дружелюбно. — Входи. Мой дом открыт для всех.

Байлей старался ничем не показывать своего замешательства. Он не пытался гадать, кто этот хозяин дома-пещеры, но сразу же понял, что это отнюдь не рядовая личность. Слова были произнесены на языке кинен, или упрощенном армектанском, но этот человек, несомненно, знал также и высокие языки Армекта. Ибо язык завоевателей Шерера, очень красивый и трудный, имел многочисленные разновидности. Армектанский, которым пользовались в повседневной жизни, сильно отличался от того, который служил для возвышенных описаний; последний, высокий армектанский, содержал сотни и тысячи слов, употреблявшихся лишь по особому случаю. Говорили, будто никто на свете не знает всех эпитетов, имевшихся в этом языке… Но старику из горной хижины-пещеры наверняка была знакома высокая речь. Пользуясь киненом, он вставил слово, отсутствовавшее в простом армектанском.

— Приветствую тебя, господин, — сказал Байлей на том же языке, что и хозяин, но в полном его звучании. — Как мне кажется, неудобный кинен мы можем оставить громбелардским горцам… Или я ошибаюсь?

Старик поднял брови и искренне рассмеялся.

— Ни один настоящий громбелардский горец не умеет прилично изъясняться даже на своем собственном языке, — ответил он. — Входи, входи, путник, добро пожаловать! У меня в гостях еще никогда не было дартанца!

Байлей воспользовался его приглашением.

— Что, акцент меня выдал? — спросил он, переступая порог.

— Почти незаметный, — подтвердил старик. — Точнее, я лишь догадался, что ты не армектанец, господин… А поскольку ты — не сын этого милого края, то кем еще ты можешь быть?.. Я правильно рассуждаю?

Байлей, улыбнувшись, кивнул.

— В этой части гор меня называют просто Старик, — сказал хозяин, закрывая дверь. — Осторожно, юноша… Здесь легко споткнуться и упасть.

Вняв его предупреждению, Байлей подождал у двери, пока глаза привыкнут к царившему в пещере полумраку. Ибо это действительно оказалась пещера, и даже довольно просторная, хотя оборудована для жилья была лишь ее часть. Квадратное окно пропускало достаточно света, и вскоре Байлей смог разглядеть обстановку этого необычного жилья. У самого окна стоял большой тяжелый стол, устланный густо исписанными страницами. Рядом с ними лежали четыре толстые книги; еще четыре покоились на массивном табурете, стоявшем рядом со столом. Байлей, не скрывая удивления, оглядывался вокруг. Книги были повсюду! Они выглядывали из открытого ящика, стоявшего у стены; в стопках по три или четыре они лежали на широкой лавке, на полках же видневшегося в глубине большого шкафа громоздились многочисленные свитки… Байлей едва заметил широкую и, похоже, довольно удобную кровать, очаг под каменной трубой, еще несколько лавок и закрытых ящиков. Все его внимание привлекали свитки и книги, представлявшие немалое богатство. Кем был одинокий старик с гор, не опасавшийся за свое здоровье и жизнь в диком краю, где за слиток серебра люди готовы были убить друг друга?

— Как ты сумел собрать столько книг, господин? — вырвалось у Байлея. — Не боишься за свою жизнь? Это же целое состояние!

Старик понимающе улыбнулся, опускаясь на лавку.

— На свете есть и куда более обширные книжные собрания, — сказал он, пропустив мимо ушей второй вопрос. — Ныне в Армекте свитки достаточно распространены, да и книги не имеют такой ценности, как когда-то. Но — сядь, юноша. Ты голоден или, может быть, хочешь пить? К сожалению, вино кончилось несколько дней назад, есть только вода.

Байлей присел на табурет, поблагодарил за угощение и, оглядевшись по сторонам, осторожно положил на крышку ящика мешок и меч.

— Целых два человека направили меня к тебе, господин, — сказал он, — и тем не менее я не знаю, правильно ли я сделал, что пришел сюда.

Старик оживился.

— Значит, ты не забрел сюда случайно, а шел ко мне?

— Да, господин. Дорогу к тебе указал мне мой друг, но я… заблудился. Однако вчера вечером я встретил одну женщину, которая… Она сказала, чтобы я на нее сослался… — Байлей не знал, как объяснить, что Гольд направил его сюда, чтобы он спросил о проводнице, которую сам же смертельно обидел вчера у костра.

При упоминании о незнакомке старик посмотрел на него внимательнее.

— Ах, вот как… — сказал он, словно с некоторым удивлением. — Ну, честно говоря, — пробормотал он словно себе под нос, — самое время ей дать знать, что она жива… Кто же ты такой, ваше благородие, — спросил он громче, с едва заметной иронией, — если сама королева гор оказывает тебе внимание? Ведь это она, Охотница?

— Да, господин.

Старик покачал головой.

— Первый раз принимаю у себя ее протеже, — шутливо проворчал он. — Но я слушаю тебя, господин, слушаю.

— К сожалению, это все. Мне очень нужен проводник или проводница. Я шел к тебе, господин, чтобы просить помочь мне найти Охотницу.

— Но, кажется, ты ее уже нашел? Ведь ты сказал…

— Я не сразу узнал ее, господин, — поспешно объяснил Байлей. — Только когда она ушла.

— Ты куда-то направляешься?

— В Дурной край, господин.

Старик поморщился.

— Странно, — сказал он. — Не похож ты на тех, кто отправляется в Ромого-Коор… в Дурной край за сокровищами или приключениями.

— Я и в самом деле иду туда не просто так. Ибо сокровища или приключения ничего для меня не значат. Я, ваше благородие, человек состоятельный и даже богатый, приключений же попросту не люблю. Считаю, что и без того пережил их уже достаточно.

Они немного помолчали.

— Ваше благородие, я человек и в самом деле крайне любопытный, — наконец без обиняков сказал Старик. — Но если я спрашиваю о цели твоего пути, то прежде всего потому, что, возможно, мог бы тебе помочь. Так уж получилось, что я очень многое знаю о Ромого-Коор (прости, господин, но сами слова «Дурной край» мне всегда были неприятны).

Байлей наклонил голову. Сам не зная почему, он был уверен, что этому человеку стоит все рассказать. Он прикусил губу, а потом заговорил, коротко, по-мужски, как сказал бы Гольд:

— Как ты уже знаешь, ваше благородие, я родом из Дартана. У меня была… есть жена, которую у меня похитили. Она бросила меня год назад. Она армектанка и не сумела привыкнуть к дартанскому образу жизни…

Старик мягко прервал его:

— Спокойно, сын мой… К жизни не могла привыкнуть? Или к тебе?

Байлей неожиданно почувствовал себя маленьким, беззащитным и беспомощным. Кровь ударила ему в голову.

— Ко мне… Ты прав, господин… Она меня презирала…

Он замолчал. Старик не торопил его.

— Она хотела… чтобы я был таким же, как армектанцы. Но я… не понимаю их обычаев и обрядов, мне не нравится культ меча и лука, оружия… Она постоянно ставила мне это в вину, издевалась, что… во мне нет ничего мужского. Но неужели для того, чтобы быть мужчиной, нужно обязательно носить меч?

Он смотрел Старику прямо в лицо, ища подтверждения своим словам. Однако тот покачал головой.

— Носить не нужно. Но в случае необходимости нужно уметь им владеть, сын мой.

Дартанец потупил взор.

— Я научился владеть мечом, господин, — с неожиданным спокойствием и достоинством ответил он. — Я умею им владеть, но каждый день носить не буду. Я женился на армектанке и прекрасно осознаю различия между нашими краями. Но не может быть так, ваше благородие, чтобы и в Армекте, и в Дартане для меня существовал только Армект. Я сделал все, что она от меня требовала, прося взамен лишь об одном — чтобы она не выставила меня на посмешище.

— И она тебя выставила, ваше благородие, я угадал?

— И она меня выставила. Наш брак распался после испытательного срока, так она мне сказала… Что она больше не моя жена и возвращается в Армект. А я… я остался в Дартане. Женатый мужчина без какой-либо власти над женой…

Старик кивнул, прекрасно поняв всю обиду дартанца. Подобные истории случались нечасто, но были достаточно банальными. Армект навязал свои законы всем покоренным краям; большинство этих законов соблюдалось: в конце концов, они были не так уж и плохи. Хуже всего дело обстояло с тем, что касалось обычаев. Дартанцы никогда не признавали разводов, а армектанский брак с испытательным сроком в Первой провинции существовал лишь формально. В Армекте молодые люди заключали брак сперва на год, никто не мог жениться сразу на всю жизнь. Через год действие брачного договора прекращалось и его требовалось продлить (на этот раз уже бессрочно), но и отказ от продления считался делом вполне обычным. Зато довольно косо поглядывали на пару, которая во время испытательного срока решалась завести потомство; для армектанца подобное воспринималось как беспечность, безответственность или попросту глупость. Однако в провинциях на все это смотрели иначе. Гарийцы традиционно отрицали все присущее континенту, а в особенности навязанное Армектом, и поговаривали, будто если бы существовало доказательство, что ходить ногами придумали армектанцы, то островитяне ходили бы на руках. В старом же Дартане армектанские брачные обычаи считались чудачеством, а способы избавляться от плода — отвратительными и противными природе; уже хотя бы поэтому пробный брачный союз вообще не имел смысла, поскольку за это время уже появлялись на свет дети и супругов связывали родительские обязанности. Пожизненный союз мужчины и женщины скрепляла в Дартане клятва, в которой говорилось о чести и памяти предков; ни о каких испытательных сроках, а позднее — разводах не было даже и речи. Однако армектанский закон хотя и применялся редко, но существовал и был един для всей Вечной империи; из-за этого порой доходило до скандалов, особенно в смешанных парах — чаще всего тогда, когда родом из Армекта оказывалась женщина. Старик понимал ситуацию молодого дартанца, который в глазах своих земляков выглядел обычным рогоносцем: он был никем для своей женщины! Законная жена, ссылаясь на какие-то странные и почти не применяющиеся положения права, бросила его и делала что хотела… и с кем хотела. Совершенно бесстыдно и открыто. Так это воспринималось.

— Я поехал в Армект, чтобы ее вернуть. И вернул, ваше благородие. Может, это судьба, но несколько раз случилось так, что она могла опереться только на меня. Она очень молода, красива и легкомысленна. — Байлей отчаянно пытался оправдать поступки жены, которые в глазах Старика в оправдании вовсе не нуждались. — Я помог ей избавиться… от многих хлопот. Но не уберег от настоящей опасности. Ее похитили.

— И ты считаешь, что ее увезли сюда? Именно в Громбелард?

— Да, считаю, хотя и не уверен.

— Но откуда-то же взялись твои подозрения?

— Я знаю, кто похитил Илару.

— И кто же этот человек?

— Громбелардский маг, господин. Мудрец-посланник.

Хозяин пещеры откинулся назад и посмотрел на него так, будто услышал странную шутку.

— Ты уверен?

— К сожалению, да. Я даже знаю его имя.

— И это…

— Бруль.

Старик молча смотрел на дартанца.

— Допустим, — после долгой паузы сказал он, — что ты не ошибаешься, сын мой. Ибо есть кое-что, заставляющее меня поверить твоим словам. Так что допустим, что ты не ошибаешься. Но что дальше? Я правильно понял, что ты направляешься в Ромого-Коор, чтобы сперва найти, а потом победить посланника, который похитил твою жену? Ты в своем уме, юноша? Не обижайся за подобный вопрос.

— Меня направили к тебе, господин, — с усилием проговорил Байлей, — чтобы ты дал мне проводницу… Похоже, однако…

— …что вчера я отнесся к ней, скажем так, не лучшим образом, — послышался спокойный голос у них за спиной.

Они повернулись к двери — Байлей резко, Старик не торопясь. Девушка положила свое оружие на стол и подошла к ним.

— Бруль-посланник, я не ослышалась? — проговорила она. — Скажи сам, отец, думал ли ты, что услышишь из уст этого мальчишки подтверждение некоторым своим догадкам? Да Бруль и вправду сошел с ума!

— Что случилось? — спросил Старик, пропустив ее слова мимо ушей. — Подойди.

Он осмотрел ее голову. Только теперь Байлей заметил, что волосы на затылке девушки слиплись от засохшей крови.

— Споткнулась, — с неопределенной гримасой объяснила она. — О камень.

— Не болтай глупостей! — побранил ее по-громбелардски Старик. — Ты могла бы появляться здесь и почаще… — напомнил он. — Кто разбил тебе голову? Ведь не он же?

— Он совсем молокосос, отец, — ответила она на том же языке, поглядев на Байлея. — Он развел такой большой костер, что я сама пошла к нему, чтобы собственными глазами увидеть величайшего глупца в горах. Кто-то наговорил ему, будто в этих местах безопасно. И хорошо, что я поддалась любопытству… наверняка его уже не было бы в живых.

— Разбойники?

— Ну да. Большая редкость на полпути от Пасти, — язвительно буркнула девушка. — Я подралась с их предводителем, потом он увидел мой лук… Ну а когда он узнал меня… они ушли.

Она снова глянула на молодого человека. Тот смотрел по сторонам, не показывая виду, что разговор, ведущийся на чужом языке, ему сколько-нибудь неприятен.

— Я подслушивала под дверью, — без стеснения призналась она. — Вот так история!.. Если бы это говорил кто-то другой, я бы решила, что он либо выдумывает, либо сошел с ума. Но такой вот… дартанец? — Она рассмеялась своим чуть хрипловатым смехом. — История прямо из армектанской песни. Невероятно. И все-таки, может быть, я и поведу его в край.

Старик вопросительно посмотрел на нее.

— Первый раз встречаю человека, — пояснила девушка, — который идет в край действительно по серьезной причине. На самом деле даже неважно, действительно ли там его жена. Важно, что он ищет жену. Туда порой ходят за сокровищами, за славой, за смертью или просто по глупости… Но за женой? — Она покачала головой. — Мне уже приходилось играть роль проводницы, ты ведь знаешь. Сейчас мне опять не помешало бы немного золота. Да и цель благородная… — насмешливо, но скорее из принципа, заметила она.

— Цель благородная, да и парень вполне себе, — подытожил Старик. — Такие в горах не попадаются. Немного серебра тебе точно бы не помешало, да и мужчина тоже.

Она слегка покраснела, но не обиделась.

— Ну да, верно, — бесстыдно призналась она.

— Иди в Громб, армектанка, или в Бадор.

— Ну да… — пробормотала она. — Иди расслабься, Кара, а то в башке у тебя одни армектанские глупости… Но Кара не может пойти в город, поскольку у нее нет серебра, отец. Даже для того, чтобы просто напиться, а тем более — расслабиться.

— У меня тоже нет серебра, а то я бы тебе дал.

— Ну вот видишь, мне придется заработать. И столько, чтобы хватило для нас двоих, а то когда завтра у нас закончатся припасы, тебе придется есть свои книги, отец.

— Этот парень идет за смертью, — заметил Старик.

— Может быть, это неправда, что Бруль похитил его жену?

— Видишь ли, я знаю, что Бруль и в самом деле не так давно был в Армекте… Правда, сама идея, что он отправился туда за женщиной, полностью лишена смысла, — признал он. — Однако этот повод ничем не хуже других. Ничем не хуже других, дочка. Знаешь, когда Бруль до этого в последний раз был в Армекте? — спросил он, не ожидая ответа. — Тогда же, когда и я.

Она даже не пыталась спрашивать, сколько лет назад это могло быть. Наверняка еще до того, как она появилась на свет… Она нахмурилась, о чем-то сосредоточенно размышляя.

Старик ходил по пещере.

— Уже много лет, — сказал он, — меня мучит подозрение, что он сошел с ума… Сошел с ума! Шерер видел почти все возможное, но еще не видел безумия человека, принятого Полосами.

— А Мольдорн? — спросила она.

Старик усмехнулся.

— Это все сказка, выдумки… Старичок просто втюрился, и все.

— В посланницу.

Он раздраженно махнул рукой:

— Перестань, дочка. Слава-посланница действительно жила на свете, но никогда не имела такого значения, какое ей приписывают… Оставь эти сказки и дай мне подумать о Бруле.

Девушка вытащила из колчана стрелу и начала бездумно вертеть ее в руке. Когда молчание затянулось, она сказала:

— Ты говорил, отец, что должен еще раз идти в Дикий край. Ты хотел поговорить с Брулем.

— Мне кажется, ты к чему-то клонишь?

— Ты посланник, отец, — сказала она, продолжая играть стрелой. — Если бы ты…

— Я был посланником, дочка. Был, но теперь уже нет.

— Но ты говорил, что должен идти в край еще раз… Может быть, сейчас?

Старик неожиданно улыбнулся.

— Может быть, и сейчас, — насмешливо ответил он, но сразу же посерьезнел. — Но может быть, и когда-нибудь потом. Как ты себе это представляешь? Пойдем втроем, да? Ты поведешь через горы, а я через край? А потом скажем: вот здесь, парень, тебе предстоит погибнуть, вот здесь сидит Бруль. Так что быстро решай свои дела, ибо Дорлану и Брулю надо кое-что обсудить.

— Я не говорила, что мы войдем в край вместе с ним, — в замешательстве сказала девушка.

— Ты считаешь, что мы должны расстаться с этим парнем на границе края?

— Нет… не знаю… Я думала, что, может быть, ты мог бы поговорить с Брулем о той девушке… ну, об этой его жене.

Старик вздохнул.

— Похоже, Бруль и впрямь сошел с ума. О чем мне разговаривать с этим безумцем? Представь себе только — величайший из ныне живущих мудрецов Шерни едет в Армект, чтобы похитить какую-то девушку!

— Величайший — ты, отец, — быстро сказала она.

— Был! — ответил он, на этот раз рассерженно. — Был! Мне пришлось отступиться от Шерни, и ты прекрасно знаешь почему!

Она прикусила губу и быстро отвернулась.

— Да, знаю.

— Прости меня, дочка, — сказал Старик значительно мягче, касаясь ее щеки. — Мне не следовало так говорить… Но вот очередное доказательство того, что я не тот, кем был когда-то.

Наступила тишина. Охотница забавлялась стрелой, Старик наблюдал за молчавшим дартанцем. Словно почувствовав это, Байлей на мгновение поднял взгляд. Старый мудрец увидел серьезные, сосредоточенные глаза молодого человека, который знал, что говорят о нем, хотя и не понимал слов. Однако в этих глазах было что-то еще: давно принятое, непоколебимое решение. Этот человек искал проводницу и нуждался в помощи — но было очевидно, что, не найдя ни того ни другого, он все равно пойдет своей дорогой, чтобы совершить то, на что решился. Ему было безразлично, сколь странно и невероятно выглядят причины, но которым он отправился в свое путешествие.

— Странная судьба прислала сюда этого парня, — все так же по-громбелардски сказал Старик. — Я не верю в предназначение, но верю в счастливые случайности… Конечно же, ты права, Кара: если я собираюсь идти в Ромого-Коор — то теперь или никогда. Если можно решить два дела вместо одного, то так и следует поступить. Ты и в самом деле хочешь вести его через горы? Этого мальчика? Я для этого уже слишком стар и скажу прямо, что сам нуждаюсь в проводнице или, скорее, опекунше. Ибо мне даже не столько нужен тот, кто покажет дорогу, сколько дружеская рука помощи, готовая тащить по бездорожьям мои старые кости. Ты отведешь меня в край, дочка? Я уже давно хотел об этом попросить, но ты всегда была настолько занята…

— Ты ведь шутишь надо мной, отец? — спросила она.

— Вовсе нет.

— Но ведь… никакой ты тогда не мудрец, только… — со злостью сказала девушка. — Почему ты не говорил мне? Чем таким я была занята?

— Жизнью, дочка, самой жизнью. В моем возрасте дела молодых видятся совсем иначе. Твои бесцельные прогулки по горам, возможно, во сто крат важнее всех путешествий старых дедов…

— Нет, я не стану этого слушать, — отрезала она. — Скажи этому дартанцу, что он нашел проводницу и получил союзника, стоящего столько же, сколько все имперские легионы, вместе взятые.

Он усмехнулся себе под нос и, посмотрев на Байлея, неожиданно обратился к нему по-дартански:

— Мы пойдем с тобой, сын мой.

Молодой человек вздрогнул — и поднял неожиданно прояснившееся лицо, не пытаясь скрыть радости, которую доставило ему звучание родного языка. Однако до него тут же дошел смысл сказанного — и он явно смутился, поскольку подумал, что хозяин, вероятно, плохо знает дартанский и просто оговорился.

Старик улыбнулся, видя его растерянность, и продолжил:

— Завтра нас ждет тяжелая работа. Нужно будет спрятать мои книги и записи. Все то имущество, которое так тебя удивило. Здесь есть надежное место.

Сомнения рассеялись — и теперь Байлей, не зная, о чем до того говорили те двое, с изумлением смотрел на людей, которые внезапно приняли решение бросить все свои дела и занятия, чтобы отправиться в опасное путешествие с человеком, которого совершенно не знают.

— Не… не понимаю, — сказал он. Он хотел заговорить с проводницей об оплате, но инстинктивно почувствовал, что сейчас не время. — Значит, вы хотите, вот так просто, бросить все и идти со мной? Вам-то это зачем? Ради Шерни! Зачем вы это делаете?

Девушка пожала плечами, видимо, полагая, что столь пустячные вопросы не заслуживают ответа. Старик же неожиданно улыбнулся и сказал:

— Бросить все, говоришь? Что бросить, мой юный друг? Эти книги? Подождут! Моя свобода состоит в том, что в любой момент я могу идти хоть в Кирлан, чтобы купить себе гусиное перо. Кроме этой свободы, у меня, собственно, ничего больше нет. Я возьму ее с собой, сын мой. Возьму с собой.

Лучница жестом дала понять, что сама сказала бы в точности то же самое.

— Кроме того, и даже прежде всего, я знаю человека, о котором ты говорил. Бруль-посланник, гм… — добавил, уже не столь беспечно, Старик. — Возможно, у меня есть что ему сказать…

5

Гольд узнавал новую правду о людях. Прежде всего ему стало ясно, насколько легко обмануть того, кто хочет быть обманут. Ее благородие А. Б. Д. Лейна, женщина ветреная и праздная, но все же вполне здравая рассудком, принимала на веру очевидный бред. Он рассказывал ей столь надуманные и глупые истории, что не смог бы их даже запомнить, и потому каждый день спотыкался на какой-нибудь мелкой лжи — которой тем не менее легко находилось объяснение, поскольку его подсказывала сама Лейна. Он вез с собой женщину, которая переносила многочисленные тяготы, протестуя и жалуясь лишь в той степени, какой этого требовала отыгрываемая роль. Гольд начал всерьез задумываться, смогут ли громбелардские горы отрезвить дартанку и помочь ей сойти с небес на землю.

Сразу же по пересечении границы Второй провинции они встретились с ожидавшим их отрядом легионеров — и сотник постепенно перестал притворяться влюбленным похитителем. Притворство это настолько его утомило, что еще немного, и он напился бы от радости: в окружении тридцати подчиненных ему уже незачем было врать, и он мог тащить Лейну дальше хотя бы и силой. Его не волновало, что подумает дартанка, он надеялся, что после встречи с братом она переменит свои взгляды на это несчастное похищение и саму личность похитителя. Он вовсе не хотел обращаться с ней дурно, даже наоборот… Однако он вынужден был расстаться со сладостной историей о похищении прекрасной девицы из-за ее красоты — расстаться или сойти с ума.

И он с ней расстался.

Старый как мир постоялый двор на перевале Стервятников не отличался особыми удобствами. Комнат для ночлега было две — одна маленькая, для очень важных (и очень состоятельных) гостей, вторая большая, для обычных путников, которым в качестве постели приходилось довольствоваться большой охапкой соломы. Гольд снял для Лейны маленькую комнату и заплатил вперед. Сумма была впечатляющей; гвардеец, проводив девушку, с нескрываемым любопытством разглядывал обстановку комнаты. Он уже не в первый раз гостил в старом «Покорителе» (ибо так по каким-то причинам назывался постоялый двор на перевале), но ни разу до сих пор там не ночевал, обычно только ел, а иногда лишь пил пиво.

— Я человек небогатый, — сказал он, окидывая взглядом скромную (хотя, следует признать, довольно чистую и опрятную) обстановку комнаты. — Может, тебя это и не слишком развеселит, но я рад, что это последние мои расходы. Возможно, мысль о переходе через Тяжелые горы повергнет тебя в ужас, но я испытываю лишь облегчение. Настоящие разбойники сидят вовсе не в горах. Они сидят на собственных постоялых дворах и безнаказанно грабят путников.

Шутки не слишком ему удавались.

Девушка без тени улыбки подошла к кровати, села и прикусила губу, пристально вглядываясь в лицо офицера. Гольд только теперь заметил, что похищенная уже довольно давно выглядит исключительно спокойной, подавленной и молчаливой.

— Я хочу вернуться в Дартан, — вздохнув, проговорила она.

К столь явно выраженному требованию он оказался не готов.

— Не знаю, ваше благородие, — продолжала она, — доставит ли тебе удовольствие, если я признаюсь, что ты излечил меня от иллюзий. Нет, не от иллюзий. Ты излечил меня, ваше благородие, от глупости. Наверное, мне следовало бы тебя за это возненавидеть, но… похоже, я предпочла бы тебя поблагодарить.

Так она с ним еще ни разу не говорила.

— Не знаю, к чему мне следует взывать, — продолжала она. — К солдатской чести? К мужской гордости? Или, может быть, к благосклонности, ибо мне кажется, господин, что ты ко мне благосклонен, хотя и стараешься этого не показывать… Я хочу вернуться в Дартан. Я не в обиде на тебя ни за то, что ты меня похитил, ни за то, что ты меня обманул. Я очень многому научилась… но теперь я просто хочу вернуться домой.

— Я привез тебя сюда не затем, чтобы… — хрипло начал он и откашлялся. — Я привез тебя не затем, чтобы теперь отвезти обратно. Начнем сначала? Ну тогда повторю то, что уже столько раз говорил: возле границы Дурного края есть небольшой форпост Громбелардского легиона, где нас будет ждать твой брат…

— Ладно, — прервала она его. — Я верю, что все так, как ты говоришь, ваше благородие. Но я хочу вернуться домой.

Он беспомощно развел руками.

— Что мне сделать, чтобы ты наконец мне поверила? Байлей…

— Я верю! — снова перебила она его, на этот раз более резко. — Байлей нисколько меня не волнует, вернее, волнует постольку-поскольку. Это мой брат. Взрослый брат, глупый брат, нелояльный брат. С этим человеком трудно выдержать даже час, он не дартанец и не армектанец… неизвестно кто и неизвестно что. Он всегда таким был, а Илара окончательно его изменила. Я говорила, что так будет! Я предупреждала его, чтобы он не связывался с этой армектанской… Он никогда меня не слушал, может, он меня и любил, но всегда считал праздной и глупой. Теперь он получил то, чего заслуживал. Хочешь меня к нему отвезти? Прекрасно! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы укрепить его в убеждении, что он поступает правильно, что он должен ехать в этот Дурной край. Я дам ему такой совет хотя бы только для того, чтобы отомстить тебе. Он все равно поступит по-своему, ибо никогда еще никого не послушался и уж наверняка не станет слушать меня. А теперь, ваше благородие, позволь мне вернуться в Дартан.

— Твой брат и в самом деле…

Она перебила его в третий раз:

— Да, мой брат и в самом деле меня нисколько не волнует. Меня волнуешь ты, сотник Громбелардской гвардии. Берегись, чтобы у меня не нашлось повода тебе отомстить! Отправь меня домой, и я забуду обо всем, что случилось. Или тащи меня дальше, но не поворачивайся спиной и не спи, ибо я тебя убью при первой же возможности. И за это у меня даже волос с головы не упадет, поскольку для каждого суда, да и вообще для каждого жителя империи, ты всего лишь грязный похититель!

Гольд почувствовал, как его охватывает ярость. Однако тут же он отчетливо осознал, что она приперла его к стене. Собственно… что он мог ей ответить?

Он прошелся по комнате взад и вперед. Один короткий разговор — и стала ясна истинная сущность его предприятия. Это было безумие, глупость. Под его началом было тридцать человек, с которыми он мог отправиться на помощь Байлею. Лейна же была лишь бесполезным грузом.

— Ты никуда не поедешь, — сказал он.

— Почему? — сухо спросила она.

Он посмотрел на нее и неожиданно отвернулся к двери, чувствуя, что еще немного, и он расскажет ей обо всем… О странной прихоти судьбы, повелевшей ему ехать в Роллайну, хотя он был убежден, что он едет напрасно, лишь затем, чтобы сказать себе, что он сделал все, что мог. О прихоти судьбы, благодаря которой он встретил там женщину, совершенно непохожую на его умершую жену, с совершенно другими жестами, другими глазами, другим лицом и другой улыбкой… О нет, та, измученная лихорадкой и исхудавшая, уже вообще не улыбалась, а на жесты у нее не оставалось сил… Но все дело было именно в том, что эта полная жизни, молодая пышноволосая дартанская красавица вопреки всему напоминала ему девушку, с которой он познакомился двадцать лет назад. Он уже думал, что молодых, полных жизни женщин просто не существует.

— Ты никуда не поедешь, — не оборачиваясь, повторил Гольд. Он уже хотел выйти, но задержался в дверях, собираясь что-то добавить…

Она не шутила. Та же самая судьба, по прихоти которой он до сих пор делал одни лишь глупости, теперь подарила ему жизнь или, по крайней мере, уберегла от серьезной раны. Повернувшись, он увидел дартанку в то мгновение, когда она намеревалась нанести ему удар в спину. Он инстинктивно схватил ее за руку, державшую нож; некоторое время они боролись, пока он не вырвал у нее оружие и не оттолкнул девушку так, что она с криком отлетела к стене. Ошеломленный, он замахнулся на нее, и тогда, в отчаянии и ярости, она плюнула ему в лицо.

Он опустил руку и медленно вытер слюну.

— Ты перестаралась, — пробормотал он. — Надо бы прислать сюда кого-нибудь, чтобы поучил тебя уму-разуму…

— Защити меня, господин, — со слезами на глазах проговорила она. — Защити, прошу…

Сотник обернулся к двери. Там стоял один из его десятников.

— Иди отсюда, сынок.

— Я принес вьюки, сотник, — сказал солдат. — И случайно увидел, как мой командир угрожает ножом женщине. Ходят слухи, ваше благородие, что тебя похитили? — спросил он через плечо офицера.

— Ты лезешь не в свое дело, Рбаль, — сказал Гольд, усилием воли сохраняя спокойствие.

— Не в первый раз. И не в последний.

Лейна, не скрывая текущих по лицу слез, лихорадочно размышляла, что означает этот странный разговор. Она не слишком разбиралась в армейских порядках, однако понимала, что обмен фразами, свидетелем которому она стала, имеет мало общего с военным уставом. Рбаль — она слышала это имя от солдат Гольда. Десятника же она с легкостью узнала — несомненно, самый младший член отряда, мальчишка, почти ребенок… Почему он позволял себе столь многое по отношению к строгому, не знающему шуток командиру? Это обязательно следовало выяснить.

— Возвращайся на службу, Рбаль, — приказал сотник.

— Я и так на службе, — язвительно ответил солдат. — Ты только что приказал мне, господин, принести сюда вьюки и оказать всяческую помощь ее благородию. Тебе требуется какая-нибудь помощь, госпожа?

— Да, да! — поспешно ответила Лейна, вытирая ладонью слезы. — Да, останься, господин, мне очень нужна помощь… — лихорадочно заговорила она.

— Никакая помощь не потребуется, — решительно заявил Гольд.

— Я буду кричать, — угрожающе, но снова со слезами, предупредила она. — Я буду орать так, что меня услышат даже в Дартане. Ну, гвардеец? Ударь меня, свяжи и заткни кляпом рот!

Гольд направил на нее палец, собирался было что-то сказать, но неожиданно лишь пожал плечами и шагнул к двери. Протянув руку, он отдал нож десятнику.

— Не знаю, у кого она его украла, но не поворачивайся к ней спиной. А если станет орать — начинай орать вместе с ней.

С этими словами он вышел.

Она убила бы Гольда не колеблясь, если бы только могла. Однако сама она сделать это была не в состоянии, и потому ей нужен был Рбаль. Нет, она вовсе не собиралась склонять его к убийству из-за угла — подобное было просто невозможно, или, может быть, возможно, но не в таких условиях. Будь у нее достаточно времени — кто знает?.. Но времени у нее не было, и потому она хотела бежать, воспользовавшись помощью молодого десятника.

Сперва она с ним просто забавлялась, не имея иных развлечений. С громбелардскими легионерами невозможно было разговаривать — в ее глазах они были лишь бандой разбойников в мундирах. Заместитель Гольда, подсотник К. П. Даганадан, походил на медведя, с такими же манерами и столь же неразговорчивый — об остальном и говорить не стоило. Вот только Рбаль… Десятник был родом из семьи с солдатскими традициями и, по общему мнению, считался хорошим легионером; похоже, он уже успел совершить не один достойный похвалы поступок. Но ему было всего восемнадцать, и под ее взглядом он краснел, словно девица. Что ж, может, он и впрямь был отменным рубакой и прекрасным командиром, но во всем остальном выглядел воплощением полнейшей наивности. Она не знала, что об этом думать… Похоже, он влюбился в нее без ума!

Лейна, рожденная, воспитанная и живущая в лишенной каких-либо моральных устоев Роллайне, с трудом могла поверить, что такие вообще существуют. Пламенные порывы юношеской любви она считала поэтическим мифом; армектанские и дартанские песни полны были подобных рыцарских, патетических и возвышенных повествований о любви с первого взгляда. Но неужели такое могло случиться на самом деле?

Постепенно она убеждалась — да, могло. Этот парень никогда прежде не видел такой женщины… И никогда прежде такая женщина не проявляла к нему интереса.

Она размышляла обо всем этом, путешествуя верхом через громбелардские горы. Монотонная поступь коня утомляла ее; когда непрестанный дождь усилился, она поправила на плечах промокшую накидку. Не в силах привыкнуть к местной погоде, она постоянно мерзла. Не помогали плащи, капюшоны — дождь проникал повсюду. Оглядываясь вокруг, она видела, что солдаты вообще не обращают на дождь никакого внимания — как будто он для них вообще не существовал; они не видели его и не ощущали. Не видели они и ее тяжелых от влаги волос, постоянной дрожи и стучащих зубов.

Они ехали через все более дикие края. Дорога была не более чем узкой полоской густой грязи, в которую лошади проваливались по колено. Из услышанных разговоров она поняла, что скоро они съедут с тракта, а еще чуть погодя оставят коней и пойдут пешком. Это пугало ее больше всего. Пешком… А вокруг горы. Горы. Горы, горы…

Если бежать — то сейчас же.

Ее начала бить дрожь — было очень холодно. В то же мгновение кто-то подал ей плащ. Сухой…

— Возьми, госпожа… — несмело проговорил молодой десятник.

Она поблагодарила грустной улыбкой, сбросила накидку и закуталась в подаренный плащ.

— Далеко еще? — спросила она.

— До чего, госпожа?

— Ну… до того места, куда мы едем.

Парень смутился, словно это он был во всем виноват — в том, что ее увезли из дома, и в том, что идет дождь. Она вдруг поняла, что десятник ее боится; это уже не был тот юный смельчак, который дерзко возражал командиру! Как может такое быть, чтобы в одном теле обитали два столь разных существа?

— Вскоре мы свернем с тракта, а потом через горы, — почти извиняющимся тоном сказал он.

Она поняла, что он не хочет говорить прямо, сколь долгий путь им еще предстоит, и застонала.

— Я этого не выдержу, — тихо, упавшим голосом сказала она. — Как тут можно жить? Здесь есть какие-нибудь людские поселения?

— Здесь? Нет… В лучшем случае какие-нибудь логова разбойников.

— Их уже здесь можно встретить? — Она перепугалась не на шутку.

Рбаль понял, что сморозил глупость.

— Нечасто, — сказал он, но врать ему все же не хотелось. — Это Узкие горы, сюда иногда забредают небольшие банды. Собственно, с Узких гор начинается настоящий Громбелард. Но мы не поедем по хорошо известному тракту в Рикс, Бадор и Громб, но спустимся до самого подножия Тяжелых гор и пойдем вдоль их южных склонов, а потом, когда они преградят нам путь, — через них, до самого Дурного края. Там уже редко можно встретить разбойников.

— Я думала, что больше всего разбойников именно в Тяжелых горах, — вымученно сказала Лейна.

— Это правда. Но только в окрестностях Бадора, Громба и Рахгара.

— Ведь Громб — это ваша столица.

Сперва Рбаль не понял — возможно, потому, что кинен был лишь скелетом армектанского языка, он облегчал общение на самые простые темы, но для более сложных разговоров не слишком годился.

— Да, столица Громбеларда, — кивнул он.

— Но ты говоришь, господин, что там разбойники?

— В окрестностях Громба, на территории округа, но в самом Громбе — нет… Хотя говорят разное. — Он неожиданно нахмурился.

Она снова подумала о том, что оказалась в диком краю, у стен столицы которого орудовали банды грабителей и убийц, а обеспечивавший порядок солдат признавался, что и на улицах порой бывает опасно.

— Где я? — прошептала она.

— Ты что-то спросила, госпожа?

— Я боюсь, — сказала она громче.

— Чего, госпожа? Разбойников? Зря я об этом говорил… — Он смутился. — Ты среди солдат, ваше благородие, тебе ничто не угрожает.

— Знаю. Но все равно боюсь. Ты меня наверняка за это презираешь, но я не такая отважная, как ваши девушки…

Он онемел от изумления.

— Я тебя презираю, госпожа? Я?

— Даже если не ты, господин, то другие…

— Кто, скажи, ваше благородие? Кто из них?

— Лейна, — застенчиво поправила она. — Так меня зовут… Я не хочу, чтобы ты называл меня «ваше благородие».

Она протянула руку и, наклонившись в седле, коснулась его колена.

— Лейна, Рбаль. Хорошо? Пожалуйста.

— Я не могу, госпожа…

— Пожалуйста… У меня здесь больше никого нет, кроме тебя, Рбаль…

Парень замер, чувствуя мягкое прикосновение изящных пальцев. Он сглотнул слюну. Их глаза на мгновение встретились. Ее ладонь все еще гладила жесткую и мокрую от дождя ткань, обтягивавшую его бедро.

Он посмотрел на нее и увидел, что глаза девушки снова увлажнились. Он сделал движение, словно хотел схватить ее за руку и поцеловать, но в последний момент сдержался и лишь кивнул, покраснев.

Лейна за свою жизнь повидала немало мужчин, но столь далеко зашедшая, почти девичья стыдливость была ей незнакома. Честно говоря, ей приходилось прилагать немалые усилия, чтобы играть свою роль. Она бы предпочла, если бы на месте Рбаля был какой-нибудь покоритель женских сердец из Роллайны; за свою жизнь ей приходилось водить за нос десятки таких. Но никуда не денешься, ей придется использовать в своих целях мальчишку, который без раздумий и колебаний считал каждую слезинку в ее глазах знаком отчаяния, каждую гримасу на лице — проявлением страха, а нахмуренные брови — боли. По мере того как ее лицо приобретало все более плаксивое выражение, она каждый раз вздрагивала при мысли о том, что может перегнуть палку или же легионер неожиданно выпрямится, улыбнется и скажет: «Слово даю, малышка, что я развлекся на славу».

Ничего такого, однако, не случилось. И дартанка постепенно начала верить, что ей и вправду попал в руки алмаз, из которого она сумеет сделать орудие, способное рассечь даже столь закаленное железо, из которого был выкован Гольд.

Местность стала более пересеченной, темп марша замедлился. Рядом ехать уже не получалось, коням приходилось идти один за другим. Солдаты спереди и сзади затянули какую-то грустную песню. Лейна, которой ничего больше не оставалось, слушала непонятные громбелардские слова. Она вынуждена была признать, что горловой язык этого края звучал намного красивее, когда слова сопровождались мелодией.

6

Байлей протер заспанные глаза и сел на постели, устроенной прямо на полу. Он посмотрел в окно. Был уже день.

Какое-то время он пытался привести мысли в порядок; когда он проснулся, ему показалось, будто все его воспоминания — это лишь сон…

Но нет.

Он с удивлением заметил, что в пещере пусто. Хозяин и Охотница наверняка уже встали. Почему они его не разбудили?

Он еще немного полежал, потом встал, подтянул пояс и надел рубашку. Сунув ноги в сапоги, протянул руку к мечу. Похоже, он все-таки полюбил это оружие.

Гольд не верил, что дартанец может иметь хоть какое-то представление о мече. «А, турниры!» — сочувственно говорил он. Байлей уверял его, что брал уроки у человека, который считался мастером своего дела (он деликатно не упоминал при бедном сотнике о том, что вполне мог позволить себе привезти этого мастера из Армекта и что мог бы купить себе тысячу таких учителей). Когда дело дошло до проверки в деле, Гольд был искренне изумлен и обрадован. «Во имя всех Полос Шерни, ты и вправду не можешь ничему от меня научиться! — откровенно сказал он. — У меня во всем гарнизоне лишь два человека владеют мечом лучше меня, но я сомневаюсь, что они могли бы дать тебе какие-нибудь ценные советы… Однако не потеряй своих способностей. Каждое утро посвящай немного времени упражнениям с оружием, пусть даже твоим противником будет лишь воздух. И не будь чересчур уверен в собственных силах. Одно дело — размахивать мечом, а совсем другое — рубить им человека». Эти слова запали глубоко в душу дартанца. Он не был уверен в собственных силах и упражнялся ежедневно. Особенно если учесть, что год назад то же самое советовал ему армектанский учитель.

Тряхнув головой, Байлей вытащил клинок из ножен. Лезвие ярко блестело. Он положил ножны на стол, возле снятых вчера доспехов, и вышел на двор. Зажмурившись от яркого дневного света, мгновение спустя он заметил девушку и хотел отступить назад, но было уже поздно.

Она как раз выходила из ручья. Приветственно махнув рукой, она направилась в его сторону. По мере того как она приближалась, он все отчетливее видел густые, стянутые широкой полосой кожи волосы, мокрые от холодной воды плечи, маленькие, смешно торчащие в стороны груди, сильные бедра и неправильной формы черное пятно внизу живота. Пружинистые мышцы играли под загорелой кожей; при их виде он даже вздрогнул. Пожалуй, немногие мужчины могли похвастаться подобной мускулатурой.

Она остановилась, выжимая волосы и насмешливо глядя на него. Он отвернулся и пробормотал какие-то извинения, чувствуя себя неловко и глупо.

— Что за мужчина, который боится вида голой женщины? — усмехнулась девушка. — Уже столько лет бегаю по этому краю и все время забываю, что тут следует купаться в куртке и юбке. Я тебе нравлюсь, дартанский рыцарь?

Она приподнялась на цыпочки, подняла руки и повернулась кругом, демонстрируя себя со всех сторон. Он невольно бросил взгляд на ее округлый, тугой, как у лошади, зад.

— Ты нанял проводницу, так что тебе стоит внимательно рассмотреть то, что ты нанял. Нравится тебе проводница? А по горам водить я тоже умею.

— Каренира!

Она быстро обернулась. Подошедший Старик укоризненно покачал головой.

— Не думал, что ты настолько глупа, — сердито сказал он. — Глупа. И пустоголова.

Кровь ударила ей в лицо.

— Чего ты от меня хочешь?..

Он не моргая смотрел на нее. Внезапно она потупила взор.

— Прости, отец. И ты тоже, дартанец.

Она быстро прошла мимо Байлея и скрылась в дверях.

— Не сердись на нее, — негромко сказал Старик. — Она вовсе не глупа. Но действительно, в голове у нее пусто.

— Ничего ведь не случилось… — пробормотал Байлей. — Она… довольно красива.

— Ты ведь уже сыт по горло всяческими армектанскими чудачествами.

— Она армектанка?

Старик сделал едва заметный жест, который, видимо, должен был означать «А ты как думаешь?». Ибо армектанское происхождение невысокой, черноволосой и смуглой Охотницы было и в самом деле прямо-таки на ней написано.

— Но не будем об этом, — сказал Старик. — Это ее дело, если захочет — сама расскажет о себе больше.

Он сменил тему.

— Меч?

Байлей удивленно посмотрел на оружие, которое держал в руке, потом слегка улыбнулся.

— Да, господин, я знаю, о чем ты думаешь… Похоже, я полюбил его. Но несмотря на это, я не собираюсь ходить с оружием в своем собственном городе, в собственном доме. Сейчас — другое дело. Мой друг наказал мне, чтобы в горах оружие всегда было у меня под рукой.

— Он дал тебе очень хороший совет. Кто этот твой друг, кто-то из местных?

— Офицер Громбелардской гвардии. — Байлей оперся о стену. — Прости, ваше благородие, но я хочу удостовериться, не слишком ли я вчера устал… Мы отправляемся вместе? Все трое?

Старик рассмеялся.

— Именно потому вы проиграли войну, — слегка язвительно сказал он. — Вовсе не из-за того, что вам не хватило отваги.

— Войну?

— Войну с Армектом. Вы проиграли ее, поскольку ни один дартанец чистой крови не в состоянии был встать и просто выйти из дома. У вас всегда находятся какие-то дела, которые нужно сделать, прежде чем можно будет наконец отправиться в путь. Дартанские рыцари целыми месяцами собирались на войну с Армектом, хотя король призывал их немедленно встать в строй. Король, впрочем, тоже никуда не отправился.

— Король был стар, очень стар, — возразил Байлей. — Он был мудр и отважен, но, к сожалению, немощен. Рыцари отправились на битву под предводительством его сына — который не был даже тенью своего отца.

Старик не скрывал своего удивления.

— Кто ты, ваше благородие? Откуда столь обширные знания? В то время, когда никто не помнит самых важных исторических событий! Самых важных! Дартанец, знающий историю, — непостижимо!

— Это легко объяснить, — ответил Байлей. — Мои предки много веков назад сыграли весьма значительную роль в войне, о которой мы говорим. Я не знаю истории, знаю лишь деяния своего Дома.

— И родом ты, ваше благородие, из Дома…

Молодой человек вдруг понял, что хозяин горной пещеры до сих пор даже не знает его имени, не говоря уже о родовых инициалах.

— Прости меня, ваше благородие, — серьезно сказал он. — Меня зовут А. Б. Д. Байлей.

— Девин! — воскликнул Старик. — Мальчик мой! До сих пор я не верил в случайности и стечение обстоятельств, в прихоть судьбы! И вот — посреди Тяжелых гор ко мне является потомок А. Б. Девина! Ведь я не ошибся?

— Действительно, именно инициал его имени был добавлен к двум другим.

— Но, ваше высочество, ты же родом из одного из самых старых и знаменитых дартанских Домов?

— Не называй меня «высочеством», господин. Никто в Дартане уже не пользуется княжескими титулами — кроме хозяина Буковой Пустоши, чудака и оригинала. Впрочем, титулы эти дешево стоят, если учесть, что каждый второй рыцарь сразу же становился князем.

— Каждый второй рыцарь, но это не относится к твоим предкам, господин, ибо речь сейчас идет об истинных заслугах. Поговорим? — с необычным оживлением предложил Старик, беря молодого человека под локоть. — Знаешь, чем я здесь занимаюсь? Я историк, твоя же личность…

— Его личность, — перебила Охотница, стоя в открытых дверях, — сейчас принадлежит мне. Не позволяй, господин, превратить себя в подобие одной из книг нашего хозяина, — сказала она, обращаясь к Байлею. — Оставь его, отец, прошу тебя.

Она уже не была голой — одетая в чистую и аккуратную одежду, вероятно извлеченную из одного из бездонных ящиков в доме Старика. Она подняла короткий военный меч.

— Твой гость намеревался размять кости, я же воспользуюсь случаем и проверю, умею ли до сих пор махать этой штукой. Скрестишь со мной клинки, путник?

Байлей обрадовался.

— Это намного лучше, чем сражаться с воздухом.

— Ну тогда пойдем поищем какое-нибудь ровное место.

Байлей повернулся к хозяину, но тот лишь махнул рукой.

— Идите, идите! Все равно ты от меня не сбежишь, господин, успеем еще побеседовать.

Они пошли в сторону ручья. Девушка показала острием меча место на другом его берегу.

— Может, здесь?

Гвардейский меч, которым она пользовалась, был очень хорошим и надежным оружием — но создавалось оно, однако, в расчете на обычных солдат. Оружие Байлея, на добрых две ладони длиннее, относилось к тем временам, когда схватка на мечах не была одной лишь силовой рубкой. Однако Охотница знала, что делает, выбирая оружие гвардейцев. Байлей оказался не готов к столь сильному удару; еще немного, и меч выпал бы из его онемевшей руки. Отступив назад, он с немалым трудом парировал две последующих атаки. Здесь пригодился бы крепкий щит! Он принял на клинок еще два удара, мрачно думая о том, что лезвие его меча, каким бы прочным оно ни было, в итоге превратится в подобие зазубренной пилы, а у Старика вряд ли найдется точило…

Однако, по мере того как он защищался, к нему постепенно возвращалась уверенность в себе. Охотница нападала активно, но без особых хитростей. Все искусство заключалось в том, чтобы удержать клинок в руке. Эта женщина могла прикончить любого; Байлей нисколько не сомневался, что после десяти или двенадцати таких ударов любой ее противник остался бы безоружным. Следующий удар он пропустил, вместо того чтобы парировать, — и нападавшая едва не потеряла равновесие. Он многозначительно стукнул ее плашмя по плечу. Бросив на него уважительный взгляд, она атаковала еще раз… и приземлилась на четвереньки, когда он, быстро шагнув вперед, схватил ее левой рукой за запястье и потянул, используя инерцию от удара. Байлей сильно шлепнул ее плашмя по ягодицам.

— Ай! Как это у тебя получилось? — удивленно спросила она. Подняв меч, она встала, массируя зад и глядя на противника слегка исподлобья, но с уважением.

— Ты, госпожа, сильна как… кузнец, — сказал он. — Тебе не нужно наваливаться на меч всем телом, одной силы твоих рук хватит, чтобы разрубить противника пополам. Используй лишь ее, и тогда, даже если не попадешь, по крайней мере не потеряешь равновесия.

Он показал ей как. Она повторила.

— Очень хорошо, — оценил он.

Она взяла меч под мышку, а другую руку положила на бедро.

— Меня зовут Каренира, не называй меня «госпожа». Я в тебе не сразу разобралась, ваше благородие.

— Байлей, — поправил он. — Здесь Тяжелые горы, титулам же место в Роллайне.

Она рассмеялась.

— Хорошо, что я согласилась на роль проводницы. Путешествие может быть удачным.

Она снова взяла меч за рукоятку.

— Как это делается… Так?

— Именно так.

— Этому в легионе не учили.

— Ты была, госпо… была в легионе?

— Была. Давно.

7

Дождь шел не переставая. День за днем с неба сочилась отвратительная морось, к вечеру переходившая в дождь или ливень. Лейна не понимала, как такая масса воды не приводит к наводнениям, особенно если учесть, что скалистый грунт не впитывал влагу.

— Если бы такой дождь обрушился на равнины Армекта или Дартан, — объяснял ехавший рядом Рбаль, — было бы наводнение. Но здесь горы. Возникает просто множество ручейков, речек, озерков… Ручьи впадают в реки, реки — в Срединные Воды, или в Просторы, или в горные котловины, где образуются озера. В Тяжелых горах очень много озер. Я никогда не был в Дартане или Армекте, но те, кто был, говорят, что громбелардские горы выглядят совершенно иначе, чем другие горы Шерера.

— Не понимаю, как можно жить под таким дождем.

— Можно, госпожа. — Он по-прежнему обращался к ней так; ему до сих пор не хватало смелости, чтобы называть ее Лейной. — Можно его даже полюбить. Впрочем, дождь идет не все время. Летом только вечером, зимой — вечером и ночью. Но сейчас осень. А осенью и весной — сама видишь.

Словно в подтверждение его слов, дождь усилился. Лейна поправила капюшон.

— Думаю, около полудня мы сделаем большой привал, — сказал Рбаль. — Здесь недалеко есть пещеры, в которых я пару раз останавливался, чтобы разжечь огонь и высушить одежду. Сотник… он тоже их знает. Это очень интересное место. Неписаный закон запрещает там применять оружие. Бывает, что там сидят у одного костра солдат и разбойник, разбойник и купец, купец и пастух… Обычно в этих пещерах есть достаточный запас дров. Смотри, госпожа. — Он показал притороченную к седлу вязанку хвороста. — Каждый, кто туда едет, собирает по дороге топливо. Правда, дерево слишком влажное, чтобы разжечь из него костер, но когда оно высохнет, то пригодится другим… Благодаря этой традиции в пещерах всегда можно обогреться.

— И все соблюдают этот договор?

— Может, и нет. Наверное, не все. Но Громбелард — суровый край, госпожа. Люди здесь часто убивают друг друга, но, когда они этого не делают, самый большой их враг — горы и дождь. Без таких мест, как те пещеры, и без таких традиций жить здесь было бы попросту невозможно. Я сам видел в тех пещерах группу людей, которые почти наверняка были разбойниками. У них не было никакого желания возить с собой дрова, чтобы оставить их для других. Но их предводитель держал их на коротком поводке. Он был человеком разумным и дело свое знал.

— Солдаты и разбойники вместе, у одного костра? — не могла поверить она.

— Здесь Громбелард, госпожа.

— Десятники, ко мне! — прогремел впереди голос подсотника.

Рбаль обернулся.

— Бельгон! — крикнул он.

Молодой, худой солдат повернул коня и поравнялся с ними. Лейна окинула его внимательным взглядом. Лицо его не было незнакомым, она много раз видела этого человека в обществе Рбаля.

— Бельгон — мой лучший друг, — представил его Рбаль. — Он составит тебе, госпожа, компанию. Можешь положиться на него во всем так же, как на меня.

Он сжал круп лошади коленями и поспешил к голове отряда. Бельгон улыбнулся — неуверенно, но словно со скрытой иронией.

— Наверняка ты не захочешь со мной разговаривать, ваше благородие, — сказал он выразительным, приятным голосом. — В моих жилах нет чистой крови, как у Рбаля, так что к твоему миру я не принадлежу.

Она с трудом пересилила себя.

— Ты ошибаешься, солдат, — вежливо ответила она. — Разговор с легионером империи никого не может унизить. Кроме того, ты друг господина Рбаля, а это немало для меня значит.

— Догадываюсь, госпожа. Рбаль мне обо всем рассказал.

Она посмотрела на него из-под капюшона, не в силах скрыть удивления и беспокойства.

— Обо всем? Что это значит?

Он снова улыбнулся с едва скрываемой иронией.

— Видишь ли, ваше благородие, — сказал он, не ответив на вопрос, — десятник Рбаль, мой друг, это как бы… два человека в одном теле. Рбаль — прекрасный, не ведающий страха солдат и очень хороший командир, отважный смельчак, перед которым любому мужчине следует быть начеку. Но есть еще Рбаль-мальчишка, смертельно боящийся женщин, пугливый, влюбленный в тебя, ваше благородие… и не представляющий для тебя никакой ценности как любовник.

Она лишилась дара речи.

— Как ты смеешь… говорить такое… — наконец выдавила она;

— Смею, ваше благородие, — сказал он, уже не скрывая иронии, — ибо не боюсь женщин и даже твоих родовых инициалов. Смею, поскольку хочу услышать от тебя — зачем ты морочишь Рбалю голову?

Она молчала, с обидой и гневом на лице и страхом в душе. Бельгон был человеком наблюдательным и неглупым, а потому опасным.

— Ваше благородие, — сказал он, оглядываясь по сторонам, — я ведь не говорил, что собираюсь помешать твоим намерениям. Но я слишком мало знаю для того, чтобы встать на твою сторону.

— Намерениям? Встать на мою сторону? — презрительно спросила она. — Значит, хочешь встать рядом со мной? Госпожа А. Б. Д. Лейна и легионер… как там? Бельгон?

Солдат немного помолчал.

— Я не люблю сотника, — наконец сказал он. — Никто его не любит. Рбаль сказал мне, что тебя похитили, ваше благородие, из твоего собственного дома. Ты хочешь бежать? Мы можем тебе помочь.

Она не ответила.

— Это очень странная экспедиция, — продолжал он. — Никто не знает, куда ведет нас командир. Говорят, будто в Дурной край. Никто не хочет туда ехать. Оттуда не возвращаются. И потому я помогу тебе бежать, поскольку таким образом, возможно, удастся помешать планам сотника.

— Тебя интересует только это?

— Меня интересует моя жизнь. Разве этого мало? Я не хочу ехать в Дурной край.

Она задумалась, хмуря брови. Вскоре вернулся Рбаль.

— С этого момента маршируем военным строем, — неохотно сказал он. — Твоя тройка, Бельгон, сегодня идет в арьергарде, остальные две тройки из нашей десятки идут в передовое охранение. Под моим началом.

Он умоляюще посмотрел на Лейну.

— Ты ведь простишь меня, правда, госпожа?

Слишком возбужденная разговором с Бельгоном, она сумела лишь кивнуть.

— Езжай, — добавила она. — И возвращайся скорее.

Бельгон криво усмехнулся.

— Ну что, как ты думаешь? — спросил Гольд, оглядываясь через плечо на едущий отряд.

Медлительный и флегматичный Даганадан долго качал головой.

— Не знаю, — наконец проворчал он. — Все равно. Ты сам хотел командовать такой экспедицией. Твоя идея. Твое дело.

Гольд кивнул. Это было правдой. Путешествие к границам Дурного края действительно было его идеей. Надтысячник Р. В. Амбеген, старый комендант Громбелардского легиона в Громбе, отнюдь не скрывал, что в его глазах подобное предприятие обладает всеми признаками неумной авантюры. «Зачем? — спрашивал он. — Зачем тебе привлекать столичные силы, чтобы решить некие проблемы в округах Рикса и Бадора?» Гольд объяснял, что знает о разбойничьих убежищах у границы края, и представил поддельные доказательства И поддельных свидетелей… «Ладно, — сказал в конце концов Амбеген. — Ты опытный и ответственный офицер, придется отнестись к твоим доводам серьезно. Я согласен на эту экспедицию, вот распоряжения для комендантов Рикса и Бадора. Однако я не хочу, Гольд, чтобы ты считал меня глупцом, и потому скажу тебе с глазу на глаз: я полагаю, что у тебя там какие-то собственные делишки. И предупреждаю, что если люди погибнут зря, то я проведу детальное расследование. Это не твои солдаты, а императорские, и их задача — защищать интересы империи».

На том и порешили. Теперь Гольд напомнил о том уговоре своему заместителю.

— Однако… если мы отправимся с Байлеем в край… — настаивал он, желая услышать хоть что-нибудь в свою поддержку.

Подсотник пожал плечами.

— Это твой друг, — сказал он. — Пока он жив — помогай ему. Погибнет — похорони.

Гольд вздохнул.

— Так я и хочу поступить. Но это Дурной край, Даг.

— А это — меч, Гольд. Только зачем нам та девушка? Его сестра? Ну и что? Надо было сразу. Самому. Жаль на нее времени. И денег. Может быть, она его и остановит. Но скорее всего, ничего не добьется.

В устах Даганадана пять слов подряд были целой речью. Гольд прикусил губу. Его друг и заместитель затронул больное место.

— Что случилось, то случилось, — сказал он. — Но теперь…

— Что теперь?

Гольд не знал.

— Ну а что мне делать? — взорвался он.

Нервно обернувшись в сторону солдат, он тут же понизил голос:

— Зря я ее сюда притащил. Но что мне теперь делать? Отправить ее обратно? Я должен свести ее с братом! Иначе она отдаст меня в руки чиновников Имперского трибунала, и знаешь, что со мной будет?

— И все-таки надо ее отправить. Только теперь это не так просто.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего.

Гольд рассердился.

— Говори прямо, что хотел! Если еще и мы начнем что-то утаивать друг от друга…

— Вот именно. Рбаль и его десятка. Оглянись.

Гольд обернулся, не торопясь, как бы от нечего делать. Среди свободно ехавших солдат он заметил группу из трех человек, ехавших рядом.

— И что с того?

— С чего? — спросил Даганадан. — Сколько времени прошло с тех пор, как ты приказал выдвинуть авангард и обеспечить тыл?

Рбаль был дисциплинированным. Да, горячая голова, авантюрист. Но хороший солдат. А теперь? Она обвела его вокруг пальца. За несколько дней.

Гольд задумался. Подсотник мог быть прав. Ему тоже не слишком нравилось, что дартанка строит глазки одному из солдат. Но как ему следовало на это реагировать?

— И что мне делать? Прогнать соперника? — с сарказмом спросил он.

Даганадан не понял иронии. Он всегда был непримиримым врагом женщин, как в рядах имперского легиона, так и вообще. Он ничего о них не знал и знать не хотел.

— Она была одна, — сказал он. — Потом стало двое. Теперь их трое, Гольд. Когда солдат перестает слушать командира — это плохо. Когда он вместо командира начинает слушать постороннего — это очень плохо, Гольд.

— Ты серьезно? Чего ты боишься?

— Назначь одну или две тройки, но не из десятки Рбаля. Пусть сопровождают ее до Дартана.

— Через пол-Громбеларда? Кроме того… нет, Даг. Она должна встретиться с Байлеем.

— Гольд. Она никуда не поедет. Рбаль не допустит. Или сбежит с ней. Посмотрим, что они замышляют.

Даганадан не умел шутить. Но сотник не мог поверить, что его заместитель и в самом деле чует некий заговор.

— Ты это серьезно?

— Что? Я не прав? Увидишь.

— А если она все-таки… поедет в Дартан?

— Значит, поедет. Будет ненавидеть тебя издалека. Пока не привезешь ее брата. Тогда она почувствует, что виновата. Если уж хочешь кого-то похитить, то лучше Байлея.

— Я потеряю друга.

— Но получишь женщину.

— Ты думаешь, что я… хочу ее получить?

Даганадан нахмурился и сказал нечто, потрясшее Гольда до глубины души. Может, его друг и не разбирался в женщинах, но в состоянии был заметить кое-что другое.

— Я знаю, Гольд, как тебе не хватает Эльвы. Нет ничего плохого в том, что через год после ее смерти… Ты одинок, я понимаю. И ты влюбился. Но сейчас — думай трезво. Ты не можешь лишить женщину свободы ради того, чтобы вернуться к жизни. Ты не можешь быть с ней. Здесь. Но можешь получить ее в Дартане.

Такого ливня они не видели уже давно. В десяти шагах трудно было разглядеть человека.

— Стой! Кто идет?

Из-за стены дождя вынырнул часовой, с плаща которого стекали струи воды. Рбаль дал знак своим людям спешиться и сам соскочил с коня.

— Из разведки! — крикнул он, превозмогая шум ливня. Часовой отдал честь и показал дорогу. Вскоре они уже были в сухой, теплой пещере. Горели два костра, возле них сидели полуголые солдаты, просушивая одежду. Рбаль огляделся в поисках командира; вместо него из темного закоулка пещеры появился подсотник.

— Патруль вернулся, — доложил десятник. — Ничего…

— Хорошо, — прервал его офицер. — Совещание, там. — Он показал пальцем. — Переодевайся в сухое, и явишься.

— Так точно, господин.

Даганадан ушел. Рбаль немного постоял, потом посмотрел по сторонам и, увидев Лейну неподалеку от сложенных на земле вещей, поспешно подошел к ней.

— Хорошо, что ты пришел, — сказала она, и он с удивлением увидел, что девушка плачет. — Никогда не уходи так надолго…

— Что случилось? — пробормотал он.

— Твой командир! — в отчаянии сказала она, не скрывая страха. — Похоже, он хочет куда-то меня отправить. Говорит, будто в Дартан, но я уверена, что нет.

— Он тебя отправляет?

— Так он сказал.

Она выглядела столь несчастной и беспомощной, что ему захотелось ее обнять, прижать к себе, целовать ее волосы и глаза… Он сглотнул слюну.

— Я узнаю, в чем дело, — пообещал он.

— Не оставляй меня одну.

— Я должен идти на совещание, госпожа. Прости меня.

Он повернулся и пошел в угол пещеры, на который показал ему Даганадан.

— А вот и десятник Рбаль, — сказал Гольд, увидев своего подчиненного. — Значит, все в сборе. Начнем.

Вечно чем-то недовольного сотника подчиненные не слишком любили — однако саркастичные замечания и язвительный тон в его голосе были для Рбаля чем-то совершенно новым. На мгновение взгляды его и командира пересеклись, и он впервые подумал о том, какие, собственно, проблемы у этого человека. Во что он ввязался? Какова истинная цель этого странного путешествия в Дурной край?

— Слушайте распоряжения командира отряда, — сказал Даганадан. — Во-первых — дисциплина. С сегодняшнего дня езда толпой заканчивается. Я хочу видеть нормальный походный строй, с десятниками во главе, в соответствии с уставом.

Приказ был принят к сведению.

— Второе: ее благородие А. Б. Д. Лейна незамедлительно должна вернуться в Дартан. В качестве сопровождения пойдет тройка из десятки Эгдеха, под командованием своего десятника. Выход на рассвете.

Рбаль вздрогнул.

— Вопросы есть?

— Разрешите обратиться, сотник? — спросил Рбаль.

Командир утвердительно кивнул.

— Прошу поручить это задание тройке из моей десятки и под моим командованием.

— Это невозможно. Твои арбалетчики нужны мне больше, чем топорники Эгдеха.

— Тогда прошу поручить мне командовать солдатами Эгдеха.

Гольд поднял брови.

— Не возражаю, если только Эгдех согласится. Однако мне кажется, что даже в этом случае тебе придется просить его солдат, чтобы они согласились пойти под твоим началом.

Рбаль сглотнул, уже зная, что проиграл. Он не был почетным гвардейцем, а Эгдех командовал гвардейской десяткой; его солдаты могли, но не обязаны были подчиняться десятнику обычных подразделений легиона. Чаще всего в таких случаях гвардейцы склонны были прислушаться к просьбе своего командира, но Гольд только что дал понять, что просить их об этом не станет.

— Эгдех, твои солдаты согласятся пойти под моим началом? — спросил Рбаль.

Лысый как колено десятник поморщился, даже не скрывая злорадной усмешки.

— Не знаю. Тебе придется их об этом спросить.

Рбаль уже не сомневался, что все было решено заранее. Эгдех и трое его солдат должны были куда-то отвезти Лейну. Неизвестно куда.

Отдав честь, он вышел из пещеры прямо под дождь, закрыл глаза и подставил лицо потокам воды. Он был спокоен — как всегда, когда ему бросали вызов.

Он уже знал, что будет делать, хотя и не знал как. Лейна ему доверяла. Он не собирался отдавать ее Эгдеху. Он вынужден был поставить на кон… собственно говоря, все. Свою военную карьеру. Может быть, даже жизнь…

Вернувшись в пещеру, он пошел прямо туда, где сидела дартанка.

— Что решили? — лихорадочно спросила она, вставая. — Ты весь промок… где ты был?

— Нигде. Утром тебя должны отвезти в Дартан, госпожа, — сказал он. — Командования сопровождением мне не доверили, хотя я об этом и просил.

Она тяжело оперлась о неровную стену за спиной. В мигающих отблесках горящего неподалеку костра он видел подавленность, грусть и страх на ее лице.

— Значит, так все и закончится, — прошептала она.

— Выход на рассвете. Ты можешь не спать этой ночью, ваше благородие?

— Зачем?

— Я приду к тебе и заберу тебя отсюда. Будь готова бежать в любой момент. Я отказываюсь выполнять приказы командира и дезертирую… — с кривой усмешкой сказал он. — А это может означать виселицу.

В его голосе не чувствовалось волнения, даже напротив. Он был в точности таким же, как тогда, когда вошел в комнату на постоялом дворе и потребовал объяснений от командира, угрожавшего ножом женщине.

— Твой командир — похититель! — страстно заговорила она. — Ни один суд не обвинит тебя за то, что ты помог бежать женщине, которую силой увезли из ее собственного дома. В Роллайне я… все там со мной считаются! Есть свидетели, что меня похитили. Мои слуги. Солдаты, охраняющие городские ворота. Одного из них я наверняка узнаю, я просила его о помощи, но он, видимо, решил, будто я шучу.

— Неважно, мы все равно убежим так или иначе, — все еще с легкой улыбкой сказал Рбаль. — Я отвезу тебя домой, госпожа. Бельгон нам поможет.

Неожиданно она быстро поцеловала его в губы, от чего он остолбенел и почти перепугался.

— Спасибо, — прошептала она и расплакалась.

8

Бруль-посланник был величайшим среди мудрецов Шерни.

Огромные, прикованные цепями к скале псы начали радостно лаять и заискивающе скулить при виде Илары. Она их очень любила, часто садилась на землю, окруженная подставленными для ласки головами и разинутыми пастями, чтобы рассказать обо всем, о чем ей хотелось. Когда они лизали ее руки и лицо, она со смехом изо всех сил защищалась от них, а они даже не чувствовали ударов маленьких кулачков. Псы были большие и могучие, ростом с теленка. Называли их, впрочем, басогами — медведями.

Однако порой, в порыве внезапной нежности, она прижимала свой курносый, чуть веснушчатый носик к огромному влажному носу одного из них, сжимала в ладонях большие стоячие уши и выворачивала их наизнанку, а псы уже привыкли к тому, что ей это нравится, и не дергали сердито головами. Даже Бруля удивляла любовь и привязанность, которую проявляли к ней эти кровожадные звери, не боявшиеся даже чудовищных стражей края. Наконец он решил, что подобная дружба с псами нежелательна. Она просила и умоляла, но он был непреклонен.

Она подошла еще ближе. Псы гремели тяжелыми цепями и чуть ли не выли от радости. Огромные лохматые хвосты ходили из стороны в сторону. Аркс, вожак своры, припадал к земле и скулил, словно маленький щенок. Она размахнулась Бичом и хлестнула по косматым бокам. Потом, не в силах вынести разумного, удивительно человеческого взгляда Аркса, с отчаянным криком ударила его прямо по носу. Потом била уже вслепую, зная, что ей ничто не угрожает — подаренный ей Брулем пугающий Брошенный Предмет не подпустил бы к ней никого и ничто.

Псы не бросились на нее, лишь скулили, пытаясь найти укрытие среди скал. Внезапно она заплакала, видя судороги, сотрясающие могучее тело Аркса. Пес лежал на боку и смотрел на нее угасающим взглядом. Его большая морда была рассечена бичом, от мокрого черного носа остались лишь кровавые ошметки. Она повернулась и, спотыкаясь, убежала, придерживая рукой явно видимый под одеждой округлившийся живот.

«Так надо, — плача, убеждала она себя. — Так надо».

Она была уверена, что поступила как надлежало, но осознание этого не помогало. Добежав до простиравшихся неподалеку руин замка, она оперлась спиной на остатки каменной стены, где дала волю слезам.

Потом она вошла в лабиринт больших, наполовину разрушенных коридоров и комнат. Простые деревянные башмаки глухо постукивали в такт маленьким, не слишком уверенным шагам.

В руинах безраздельно властвовали пыль и грязь. Огромные, испытывавшие уважение перед Бичом крысы поспешно прятались по углам.

Почувствовав головокружение, она оперлась о стену, прижав ладони к животу. Она прислонилась лбом к холодной стене, а потом подняла лицо к небу, видневшемуся сквозь дыру в провалившейся крыше. Образ избитых псов полностью улетучился из памяти, она думала о том, и только о том, что уже скоро…

О ребенке.

Слегка улыбнувшись, она присела, чтобы поднять выпавший из руки Бич. Потом встала и пошла дальше. Мрачный Предмет-Гееркото тащился за ней по каменному полу, словно длинный черный хвост. Возможно, это был единственный Брошенный Предмет, одним своим видом говоривший, для чего он лучше всего годится. Страшное оружие, но в Шерере рассказы о Биче считались легендой или, в лучшем случае, полуправдой. Возможно, во всем Ромого-Коор существовал лишь один такой Предмет…

Вскоре Илара оказалась в более обустроенной части старой крепости, где не было ни руин, ни грязи, и остановилась перед нужной дверью. Радостно блестевшие глаза чуть угасли, в них появилась напряженность. Она постучала.

— Входи!

Она вошла и закрыла за собой дверь. Взгляд ее долго блуждал среди груд книг, камней, звериных и человеческих костей, открытых и закрытых ящиков и тысяч разных бумаг, прежде чем наконец наткнулся на широкоплечую, прямую, несмотря на возраст, фигуру.

— Это ты, — сказал он своим сильным, слегка глуховатым голосом. — Ты сделала, как я велел?

Он всегда спрашивал, выполнила ли она его поручение, хотя прекрасно знал, что не выполнить его она не могла.

— Да, господин, — тихо ответила она. — Кажется… я убила Аркса.

— Плохо, очень жаль. Но ничего не поделаешь. Подойди.

Она чувствовала себя рядом с ним маленькой и беспомощной.

Он возвышался над ней, словно большая тяжелая скала над маленьким камешком. Она всегда приближалась к нему со страхом, хотя он никогда не делал ей ничего плохого. Напротив, он дал ей то, чего никто до сих пор дать не мог, — ребенка.

Она остановилась рядом с креслом, на котором он сидел. Он взял ее руку в свои большие ладони.

— Сядь мне на колени, — велел он.

Послушно и торопливо она исполнила его желание.

Он коснулся ее живота и мгновение как будто прислушивался. Потом сказал:

— Через десять или двенадцать дней ты родишь сына.

Она обняла его за шею.

Засмеявшись, он ласково почесал ей затылок.

— Ну хорошо, — сказал он, — я тоже рад, кто знает, может быть, даже больше, чем ты.

— Нет, — уверенно ответила она. — Не больше.

Он снова рассмеялся.

— Я немного побуду с тобой? — спросила она.

— Ведь тебе скучно смотреть, как я работаю?

— Будешь работать?

— Да.

— Тогда я лучше пойду, — слегка обиженно сказала она. Она встала и побежала к двери.

— Медленнее! — крикнул он, провожая взглядом ее невысокую, стройную, несмотря на беременность, фигурку. Он улыбнулся, но, когда она ушла, погрузился в задумчивость.

Оставалось меньше двух недель…

Каким будет этот ребенок? Его ребенок… Сквозь натянутую кожу ее живота он отчетливо ощутил ауру Шерни. Демон. Возможно, Илара носила под сердцем демона.

Она была беременна всего четыре месяца. Беременности предстояло длиться вдвое меньше обычного. И это не предвещаю ничего хорошего.

Демон. Чудовище…

К сожалению, так бывало часто. Слишком часто. Дети посланников очень редко оказывались похожими на других детей, а на этот раз на свет должно было появиться дитя Шерни и Алера. Он не знал, чего ожидать, однако рассчитывал, что знакомство с этим необычным существом поможет ему понять, что связывает, а что разделяет две висящие над миром силы. В преддверии надвигающейся второй войны между Шерни и Алером ответ на этот вопрос был важен как никогда.

Бруль боялся лишь одного — что он не успеет. О, он был еще здоров и силен! Он все еще мог бегать, взбираться на скалы, разрубить дубовый стол одним ударом топора. Еще…

Человек, ставший посланником Шерни, стареет быстро, но дряхлеет поздно, очень поздно. Зато совершенно неожиданно. Буквально не по дням, а по часам.

Стоя у окна, он видел маленькую, стройную Илару, с лицом избалованной девочки. Волоча за собой Бич, она шла в сторону моря. На фоне мрачной монотонно-серой равнины ярко выделялась ее белоснежная рубашка. Прикрыв глаза, он что-то прошептал и с удовольствием увидел, как, не ускоряя и не замедляя шага, она начинает ходить по кругу. Да, он все еще был силен. Формула послушания действовала.

Внезапно он подумал о том, сможет ли он ее отменить. Чтобы применить формулу, нужно огромное знание. Чтобы отменить — знание еще большее. Здесь, в Безымянном краю, тень Полос до сих пор лежала на земле, и все, что под ней скрывалось, было насыщено сутью Шерни. Формулы, составляющие часть этой сути, действовали легко и быстро. Но чтобы их отменить, следовало рассеять тень. Для этого требовалась сила, содержащаяся в Полосах, — а ее он ни разу не осмелился коснуться. Нельзя переносить силы Шерни на свет.

Он махнул рукой, и Илара все тем же спокойным шагом пошла дальше в сторону моря. Он редко подчинял ее своей воле. Обычно лишь убеждал, оставляя молодую женщину в уверенности, что она поступает в соответствии с собственными желаниями.

Он не хотел причинять ей вреда. Сознание, которое слишком часто насилуют, пытается защищаться, создавая собственный мир, полный особых законов…

Безумие.

Он покачал головой, все еще глядя в окно, и позволил себе гордо, чуть надменно улыбнуться. Там, где любому другому пришлось бы отчаянно бороться за жизнь, Илара шла совершенно спокойно. В этой части края все знали, что маленькое создание — собственность могущественного Бруля. Разве что Галла угрожал как ей, так и ему самому, но тот редко бывал на Черном побережье. А когда он, живший дальше в глубине материка, появлялся на границе побережья, Мольдорн давал о том знать.

Мольдорна он не любил, но они не были врагами. Они просто жили по-соседски и иногда даже помогали друг другу. Мольдорн был математиком, и философ-историк Бруль хоть и неохотно, но признал, что чувствует себя полностью беспомощным без математических моделей структур Шерни. Однако Мольдорна как человека он презирал — тот был слабовольным и попросту ленивым. А ведь среди математиков наверняка именно Мольдорн считался самым выдающимся — как и Бруль среди историков-философов.

Бруль снова посмотрел в окно, но Илара уже скрылась за полосой песчаных дюн. Теперь он уже ничего не мог ей приказать. Их связывала лишь железная формула послушания.

Бруль, величайший среди мудрецов Шерни, был человеком одержимым. Можно сказать — безумцем.

9

— Ваше благородие…

Гольд мгновенно проснулся и сел. В полной темноте Бельгон различал лишь слабые очертания его силуэта. Проснулся и подсотник.

— Это Бельгон, тройник Ф. Рбаля…

— Имена своих солдат я знаю. В чем дело?

Во мраке они не видели лиц друг друга. Бельгон долго молчал.

— Хочу кое-что сообщить, сотник.

Снова наступила тишина. Гольд понимающе, но не слишком дружелюбно улыбнулся. Темнота скрыла его улыбку, но тройник мог догадаться о ней по голосу.

— Понимаю. Важное сообщение, но не даром. И что же это за сообщение? Ты знаешь, что я не богач, Бельгон. Чего ты хочешь?

— Если вдруг освободится место десятника легиона…

— В мирное время повышение так просто не получишь.

— Именно поэтому я и не могу его получить уже столько лет. Я уверен, командир, что рано или поздно добьюсь офицерского звания, но я не могу сдавать экзамен, не имея достаточного стажа в должности младшего командира.

Гольду стало не по себе при одной только мысли о том, что ночной доносчик, пытающийся продать командиру доверенную лишь ему информацию, когда-нибудь станет его коллегой-офицером. Никогда не бросавший слов на ветер Гольд молчал, обдумывая решение.

— Могу тебе обещать, что, как только освободится должность, ты будешь первым кандидатом на это место. Но это может случиться не скоро.

— Не страшно.

— Так с чем ты пришел?

— Рано утром Рбаль и ее благородие А. Б. Д. Лейна намерены сбежать.

Гольд ожидал чего-то подобного, и все же сердце его болезненно сжалось. Женщина, благосклонности которой он добивался… Солдаты, которым он доверял… Все готовы были его предать.

— Он сам тебе об этом сказал?

— Да. Я обещал ему помощь.

— И нарушил свое обещание, помешав, вместо того чтобы помочь.

— Это мой долг, сотник.

Гольд снова поморщился. Считая, что исполняет свой долг, тройник Бельгон выторговал для себя должность десятника, которую в скором времени освободит именно Ф. Рбаль. Ибо было очевидно, что Рбаль перестанет быть десятником, как только станут известны его планы.

— Убирайся, Бельгон. Ты станешь десятником, я помню о своем обещании. Хотя я еще подумаю, не будет ли моим долгом его нарушить, так же как ты нарушил свое, данное другу. Сомневаюсь, что ты заслуживаешь того, чтобы стать десятником, а потом офицером.

Тройник хотел что-то сказать, но еще не успел произнести хоть слово, как почувствовал на плече тяжелую руку подсотника.

— Ты слышал, — сказал Даганадан. — Убирайся. Иначе я тебя ударю. А мне этого очень хочется, вплоть до того, чтобы башку тебе снести.

Бельгон вскочил и скрылся в темноте.

— Идем, Даг, — сказал сотник.

На ощупь, стараясь вести себя как можно тише, они направились к выходу из пещеры и вскоре оказались снаружи. Дождя не было, видимо, небо во время вечернего ливня исчерпало весь свой запас воды. Часовой дремал, опершись о мокрую скалу. Услышав шаги, он вздрогнул, потом резко выпрямился при виде начальства.

— Стой, кто идет?!

— Сотник и подсотник, — ответил Гольд, называя пароль. — Не докладывай.

— Так точно, господин.

Они пошли дальше.

— Что скажешь? — наконец спросил Гольд.

— Ничего.

— Вообще ничего?

— Ничего, — повторил подсотник. — Все как я и предполагал.

— Что будем делать?

— Схватим их.

— А потом? — Гольд даже не заметил, что перенял немногословный стиль друга.

— Остальное в Громбе. Сейчас — сменить десятника. Все.

— До сих пор этот парень служил безупречно. И даже образцово.

Даганадан ничего не ответил, но в его молчании слышалось: «Ну и что с того?»

Гольд сел на неровную скалу, оперся локтями о колени и потер ладонями лицо.

— Это безумие, — наконец негромко сказал он. — Я привожу сюда женщину, которую затем хочу отправить в сопровождении солдат в Дартан. Кто-то, кто невзлюбил меня за похищение этой женщины, теперь сам пытается совершить нечто подобное. Я отправлю девушку в Дартан, а взамен мне придется тащить с собой солдата, который мне не доверяет, ненавидит меня… Неужели с таким отрядом стоит выступать против кого бы то ни было?

— Нет, — ответил Даганадан.

— Тогда зачем мы туда едем?

— Чтобы встретиться с Байлеем. С твоим другом, — напомнил подсотник. — Ты свяжешь его и заберешь в Дартан силой, если потребуется.

Гольд покачал головой.

— Похоже, Даг, что мы придумали полнейшую глупость. Я потеряю все — друга, женщину и уважение подчиненных.

— Но кто заварил всю эту кашу?

— Я сам, — ответил Гольд, вставая. — Я сам ее заварил и теперь должен расхлебывать. Идем, скоро рассвет.

10

Проводница на мгновение остановилась и обернулась, глядя на него через плечо. Байлей уже знал, что в этом внешне привлекательном лице не так. Под длинными, изогнутыми ресницами сидели, словно вставленные, совершенно чужие глаза. Серые, проницательные и странным образом — мужские.

Заметив его испытующий взгляд, она сделала неопределенный жест и двинулась дальше.

— Я знаю, — сказала она, глядя перед собой. — Когда-то я тоже… их боялась…

Он не стал ни о чем спрашивать.

— Может, когда-нибудь, кто знает… я расскажу тебе, как это случилось. Но не сейчас, не сегодня. Хорошо?

Он кивнул, хотя она не могла этого видеть.

Начался моросящий дождь. Громбелардское небо постепенно просыпалось ото сна, длившегося несколько дней. Каренира подняла голову.

— Вечером будет ливень, — сказала она. — Ливень, какого горы еще не видели.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Запыхавшийся Байлей с удивлением отметил, что они идут очень быстро. Возглавлявший маленькую группу Старик был для своего возраста весьма энергичен и крепок. Сейчас он вел их под гору широкими зигзагами, огибая наиболее непроходимые места.

— Мы идем в сторону Пасти, — внезапно сообразил дартанец. — Неужели в этих краях есть дорога, которая ведет на другую сторону?

Она коротко рассмеялась.

— Конечно есть. Нужно только знать, где и как ее искать.

— Похоже, я никогда не узнаю и не пойму гор, — пробормотал он.

— Думаешь? Пару лет назад я считала точно так же.

Он внезапно споткнулся и налетел на девушку. Та поддержала его.

— Смотри под ноги, — посоветовала она с легкой иронией. — Иди впереди меня, я кое-что расскажу тебе про горы. Мне удобнее будет обращаться к твоей спине, чем постоянно оглядываться.

Он обогнал ее, и они пошли дальше.

— Тяжелые горы — наверное, единственное место на свете, где никогда не бывает снега. Никогда и нигде, даже самые высокие вершины голые и черные. Дорлан говорит, что здесь очень тепло и лишь из-за влажности все постоянно мерзнут. Мы идем через скалистую пустыню, повсюду ты увидишь лишь серые, черные и коричневые скалы. Кое-где только изредка растут деревца и кусты. Зато повсюду облака — над тобой, иногда под тобой, иногда вокруг тебя. Если не облака, то туман. Или стены дождя. Сейчас уже много дней стоит очень хорошая погода, но пусть это тебя не обманывает. Как правило, здесь ничего не видно на расстоянии дальше выстрела из лука.

— Знаю, — сказал он. — По бездорожьям я хожу недавно, но в Громбеларде я уже много недель. А в горах я был, в Армекте, на Княжеских Вершинах. Нигде нет такого прозрачного