/ Language: Русский / Genre:nonf_publicism

Газета День Литературы # 170 (2010 10)

Газета ДеньЛитературы


Владимир КРУПИН ПОБЕДИТ - СЛОВО

Ни народа, ни государства не может быть без национальной идеи, которая объясняет их присутствие в мире. Россия как непобедимое государство и русский народ-Богоносец выращены Православием. Оно и есть национальная идея России. В нём соединённость краткости земной жизни с жизнью вечной и понимание полной зависимости нашей воли от воли Божией.

Русское слово, вначале устное, потом письменное, всегда славило Бога, всегда полагало основание жизни во Христе. Именно оно созидало национальный характер. Возглас русских былин постоянен: "Постоим за Землю Русскую, за Веру православную!".

Почему русская литература – ведущая в мире? Потому что стоит на основе устной и книжной письменности Древней Руси, которая глубоко православна. Главная её мысль – Русь жива, пока живёт Православие. Краеугольный камень русской литературы – "Слово о Законе и Благодати". В нём описан приход Православия в русские пределы, наше неприятие иудейства, преданность народа своим руководителям, если они исполняют Закон Христов, различение добра и зла, учение об истинной мудрости, которая в познании Бога. Первыми переводами с греческого на русский, после Священного Писания и Богослужебных текстов, были книги святых отцов. У них мы учились отличать истинное знание от ненужного. Василий Великий замечает: "Познавшие геометрию и астрологию занялись исследованием предметов пустых – пиитикой с баснями, риторикой с искусством в слововыражении, софистикой с ложными умозаключениями, и от этого вознерадели о познании Бога". Он же замечает, что наука философия – это листья дерева, а Богословие – плоды.

Иоанн Златоустый называл чувства слуха, зрения, вкуса, обоняния и осязания "глупыми служанками души… Душа, поддавшись их влиянию, развращается". Кто может вразумить этих глупых служанок? Только духовный человек, его воспитанный верой разум. "Разум – владыка страстей", – говорит святитель. А познавать мир с помощью чувств – это западное занятие, приводящее в тупик поисков комфортности для чувств.

Именно воспитанию души с помощью православного разума служила русская литература. Она поставила эту цель во главу угла. Она выучилась этому от устного народного творчества: обрядовых и исторических песен, былин, сказок, загадок, легенд и, второе, от творений святых Отцов. С первых шагов стала учить добру, красоте, правде, совести, различать ложь, говорила о молитве, посредством которой можно и нужно достигнуть прозорливости, любви и смирения. Учила с помощью великих и мощных образов богатырей и пахарей Святогора, Ильи Муромца, Микулы Селяниновича, Добрыни Никитича, Вольги Святославовича, Алёши Поповича… Все очень разные, живые, способные и к выяснению отношений, они всегда отбрасывали свои обиды друг на друга, на князей, когда речь заходила о защите святых церквей. О деньгах и помины нет при этом. Никита Кожемяка не хочет воевать со Змеем, но Владимир-Красное солнышко посылает к нему осиротевших детей, и "сжалился Кожемяка на сиротские слёзы" и вступил в схватку. Победив Змея, не взял за это ничего и вернулся к своему труду.

Былины Новгородского цикла учили любви и порядочности. Набожность служилых и торговых людей была нормой. Садко, богатый купец, трое суток играет "в гуселки яровчаты", морской царь пляшет так, что "стало много тонуть людей праведных, стал народ молиться Миколе Можайскому". Явился святитель Николай, научил Садко, как спастись от морского царя. Вернулся Садко в Новгород, выстроил в благодарность святому церковь белокаменну. Другой новгородец Василий Буслаев – натура вольная, буйная. Угомона нет на него. И отец покойный не в пример. Ссорится с новгородцами. И унимает его даже не "старчище пилигримище", а "почестная вдова Амелфа Тимофеевна". "Никого я не послушал бы, – говорит Василий, а послушал тебя, родну матушку, не послушать тебя закон не даёт". Отправляется с дружиной к святым местам.

Традиции устной русской литературы перешли в письменную. В "Слове о полку Игореве" Игорь, возвращаясь из плена, первым делом идёт в храм к Богородице Пирогощей. "Поучение" Владимира Мономаха насквозь пронизано наставлениями о вере в Бога, о соблюдении постов. "Слово" Даниила Заточника показывает, насколько в Древней Руси хорошо знали Священное Писание и античную письменность. Но уже видны обороты чисто русские: "Лучше слушать спор умных, нежели наставление глупых… Дураков не жнут, не сеют, сами родятся… Как в худой мех воду лить, так и глупого учить; мёртвого не рассмешить, безумного не научить".

В текстах постоянны явные или изменённые цитаты из Псалтыри, Ветхого и Нового Заветов. И литература паломнических путешествий, Хождений насквозь православна. Игумен Даниил у Гроба Господня возжигает "кандила", лампады, за всю русскую землю. "Во всех местах Святой Земли я отслужил 90 литургий за князей, бояр, за детей моих духовных, за всех русских христиан, живых и мёртвых". Афанасий Никитин – купец. Конечно, думает и о выгоде путешествия, но главное в "Хождении за три моря" – боязнь потерять причастность к кругу православного богослужения. Вот он болел, выздоровел, ест скоромное, и боится, а вдруг уже наступил Великий пост? Конечно, и Послания и Поучения пастырей и архипастырей наполнены мыслями о молитве, о бренности земного бытия. На первом месте в них стоит понимание, что полнота Богообщения возможна только в Православной церкви.

Велики заслуги летописца Нестора, святого покровителя пишущих на русском языке. Его "Повесть временных лет… откуду есть пошла Русская земля" ведёт отсчёт не от киевских князей, а от времён библейских, от разделения земли меж сыновьями Ноя после потопа, числит происхождение "словенское" от племени Иафетова. То есть русские включаются в мировую историю с её первых шагов. В житийных сочинениях о Борисе и Глебе, Антонии и Феодосии преподобный Нестор, как и в своей "Повести", все события в мире и Руси объясняет Божественным Промыслом. И сами основатели русского монашества – совершенно незаурядные писатели, особенно Феодосий. Литературоведы отнесли бы его к ярко выраженным публицистам. Весь пафос его широко в Руси известных сочинений говорит о постоянной бдительности и охране веры православной от латинян. Полагая, что спасение возможно только в православной вере, Феодосий вообще запрещает хвалить чужую веру. Кстати, русское слово "чушь" происходит как раз от слова "чуж, чужой". "Если кто хвалит чужую веру, тот является двоеверцем и близок к ереси… Если кто скажет тебе: ту и другую веру Бог дал, ты отвечай: разве Бог двоеверен?" С латинянами Феодосий вообще запрещает иметь какие-либо сношения ни по делам веры, ни по делам житейским.

Можно и дальше и с большой пользой обращаться к памятникам русской письменности, совершенно не стареющим, но пора перейти к современности и сделать вывод: в Русское письменное слово, начиная с Ивана 3-го, с Алексея Михайловича и Петра Алексеевича, тем более с времён, сменивших их женщин – Екатерины, Анны, Елизаветы, Екатерины 2-й, вошли оккупанты – духи светскости и развлечения, духи ожидания удовольствия от чтения. То есть пришло чтение, которое действовало на нервы, а не на душу. А щекотание нервов требует всё новых ощущений и их мы дождались от Вольтера, Руссо (искалечившего, кстати навсегда мировоззрение Льва Толстого, он даже медальон Руссо вместо креста носил), от Дидро, Аламбера. Красиво названы: энциклопедисты, но попросту это безбожники, вызвавшие к жизни и Дарвина с его обезъянами, потом и Ницше с его ожиданием сверхчеловека, то есть фашизма. Это ж логично: если от инфузории-туфельки, амёбы мы дошли до человека, изобрели станок Гуттенберга, надо идти дальше.

Далее страшно, ибо доверились славяне безбожным учениям. Помогали в этом свои богоборцы: Белинский, Чернышевский, Писарев, Добролюбов, Тарас Шевченко. Да и Герцен. Кто тогда слышал голоса Данилевского, Леонтьева, Хомякова, Аксаковых, святителей Тихона Задонского, Димитрия Ростовского, Игнатия Брянчанинова, Феофана Затворника, Иоанна Кронштадского, Оптинских старцев? Их наследие ещё только начинает осваиваться. Теперешние писатели, дерзающие писать на русском, просто обязаны сделать их книги настольными. А выражение святого Иоанна Кронштадского: "Демократия в аду" прикрепить над рабочим столом. Пора в полный голос говорить о неприемлемости демократии для России и кто это скажет, кроме православных писателей?

Что принесла демократия России? Дебилизацию сознания молодёжи, выбор профессии не по призванию, а по материальной выгоде, а это несчастье всей жизни. Низведение системы образования до производства англоязычных биороботов, ЕГэнедоумков. Увеличение преступности, безпризорности, наркомании, проституции; вернулся туберкулёз. Молодые люди от осознания того, что они не нужны государству, неосознанно бунтуют, и ими наполняются не призывные участки, а тюрьмы. И самое страшное: в демократические годы смертность стала превышать рождаемость. То есть Россия вымирает. Разгорается Третья мировая война, в которой уничтожаются русские. Улицы Москвы, телевидение, рынки, магазины, рестораны, эстрада красноречиво говорят о том, что вскоре русских можно будет увидеть только в церкви.

Но скажем честно, разве не мы сами, со своей доверчивостью, виноваты в своих бедах? Позавидовали, что в Париже даже извозчики говорят по-французски, вот и пришли французы, и загнали коней в Успенский собор. Захотели рая на земле, получили революцию и гражданскую войну. Захотели рынка – получили нищету.

Что нас спасёт? Нет, не возвращение идеологии ненавидевших Россию Маркса-Энгельса, а единственное и самое простое – обращение к Господу. Все остальные пути перепробованы.

Эта простота спасения всегда вызывала злобу падшего денницы. Нападения на русскую душу были самыми сильными во все времена. Ослабевала вера – Россия вразумлялась бедствиями. Крепла вера – возвышалась Россия, но опять усиливались сатанинские нападения. Эти нападения усиливаются именно сейчас, по мере продвижения России ко Христу. Духовные вожди народа, к которым относятся писатели, ибо им дан от Бога дар писать, обязаны соответствовать вызову времени. Но если писатель не воцерковлён, труды его плохо помогут Отечеству. Ведь любили же Россию Палиевский, Кожинов, Селезнёв, Ланщиков, Семанов, Михайлов, но их противостояние нашествию безбожного воинства оказалось слабым. Потому что не были воцерковлены. И не они, а либералы стали влиять на умы. Разве бы кому-то из любящих Россию пришло в голову именовать русских солдат федералами. "Погибло пять боевиков и убито три федерала". Федералы. И это о русских юношах, о цвете человечества. О тех, кто продолжил меру подвига воинов Великой Отечественной. Но не у любящих Россию, а у её ненавидящих в руках средства массовой информации.

Именно нам вновь посылается испытание нашей веры, нашей любви к России. Где можно найти силы для любви и веры? Только в Церкви. Кто об этом скажет? Только тот, кто за свои труды и молитвы награжден таким даром. То есть воцерковлённый писатель. Он никогда не заменит священника, да это и не его дело. Стихотворение Пушкина "Отцы пустынники и жёны непорочны" не заменяет великопостную молитву святого Ефрема Сирина, и "Объяснение Божественной Литургии" Гоголя не есть Литургия, но они помогают войти в церковную ограду, воздвигнуть вокруг себя "стены Иерусалимские". Вот назначение сегодняшнего слова.

Да, у нас стократно меньше возможностей выходить к читателям и слушателям – сравните число и тиражи изданий, телевизионное и экранное время, – но спросим, что ж нас всё никак не победят, не задавят, не низведут до уровня толпы и черни? Потому что есть безошибочное чутьё народа. И оно чует правду, оно сердцем ощущает того, кто любит Россию, а кто видит в ней экономическую территорию проживания.

Конечно, нам тяжело. Но это естественно: мы – русские, нам всегда было всех тяжелее. Русский Крест неподъёмен для других. А то, что он дан именно русским, показывает веру Господа в нас. Мы обязаны оправдать Его веру. Тяжело, но Крест не по силам Господь не даёт. И то, что усиливается бесовская злоба, – это верный показатель того, что наша любовь к Богу и России действенна. В непрекращающейся схватке Христа с Велиаром, света с тьмой, православные писатели – воины. Их оружие – слово. Но это главное оружие современности. А слово, обеспеченное золотом любви, обязательно победит.

Владимир БОНДАРЕНКО БАРОН ЖОЛТОК

Да-да, "Барон Жолток"! Советую всем нашим читателям прочесть эту повесть Дмитрия Рогозина, которую мы начинаем печа- тать в этом номере (стр. 4-5).

Во-первых, она просто интересна. Во-вторых, рождает и развивает традицию родословных. Мне кажется, эту свою повесть Дмитрий Олегович написал в память об отце – генерале советской армии Олеге Константиновиче Рогозине. Повесть получилась... Мы опубликовали бы её, даже если бы автором не значился известный политик и дипломат Дмитрий Рогозин. Потому что она – о русской военной истории, о российском дворянстве.

Повесть практически документальная. Дмитрию Олеговичу есть чем гордиться. Род могилёвских баронов Миткевич-Жолток не посрамил себя ни на поле русской брани, ни в делах чести. Конечно, для нас было неожиданностью узнать, что прапрадед героя – генерал-майор Николай Антонович Миткевич-Жолток, был не просто жандар- мом, а полицмейстером всей Москвы; прадед Борис Николаевич благополучно избежал репрессий, более того, был одним из первых красных лётчиков; дед служил авиационным инженером, этим самым продолжив военную династию, эстафету которой подхватил и отец героя. Лишь сам Дмитрий Олегович оказался этаким диссидентом в славной военной династии – ушёл в политики и дипломаты.

А вот прапрадед героя в мае 1915 года, после немецких погромов в Москве, попал под обширную чистку, когда царь снёс всю верхушку московского начальства, и ушёл на фронт. Служил позже и в Белой армии, у Деникина, после разгрома эмигрировав. Так его следы и теряются.

Увлекшись историей рода, Дмитрий Рогозин копнул глубоко, почти до ХIII века, к немецким крестоносцам. Родоначальниками фамилии Миткевич были прусские князья. Как пишет автор: "Гербом рода Миткевич-Жолток является так называемый герб "Калинова", который в свою очередь происходит от герба "Прус" – с изображением занесённой к небу рыцарской руки в доспехах с обнажённым клинком, напоминающим о кровавой сече с меченосцами". После знаменитой Грюнвальдской битвы к фамилии Миткевич добавилась вторая половина – Жолток.

Герои повести – представители рода баронов Миткевич-Жолток, но автор, описывая жизнь своих предков, вовлекает нас и в движение самой истории. Среди действующих лиц появляются король Ягайло и князь Витовт, великий магистр Ордена, хан Джелал Ад-Дин. В иную эпоху мы встречаемся с императором Николаем Вторым, с генералом Джунковским...

Отец и дед героя – уже советские военачальники – тоже славно продолжили историю военного рода. Повесть Дмитрия Рогозина закрепляет вновь возрождающуюся традицию – писать свои родословные. Ведь вся история нашей державы во все времена держалась на доблести и славе конкретных людей, воинов и политиков, писателей и учёных, купцов и открывателей новых земель. Миллионам наших сограждан есть что сказать. Так пусть же наши дети и внуки учатся записывать предания своих славных фамилий. Как пишет Рогозин: "Говорят же, что существует такое понятие как Зов крови. Эта генетическая память пробивается сквозь поколения и века. Даже черепашки, рождённые в яйцах в песчаных дюнах, знают, что первым делом надо забежать в набегающую волнами водичку. Там их среда обитания. Там их родной дом…"

Не будем забывать об этом Зове.

Вячеслав ЛЮТЫЙ ПОЮЩАЯ ПТИЦА

О влиянии Сергея Есенина на современную поэзию

Вглядываясь в поэзию Сергея Есенина, мы можем отчётливо увидеть, чем она питает стихи сегодняшние и чем от них кардинально отличается.

Есенин дал всем последующим поколениям русских поэтов непревзойдённый пример певца, будто растворённого в родной земле, её традиционном укладе, природе, а также – во времени, которое безжалостно рушит всё вчерашнее. Он испытал в своей художественной мастерской новые приёмы поэтического творчества, его проникновенные строки не кажутся архаичными и теперь, когда стихами порой называют очевидный словесный мусор.

Есенин удивительным образом соединил в себе черты поэта-традиционалиста и поэта-новатора. И обрёл творческую возможность увидеть родину в трагическую эпоху исторического перелома и воплотить зримое в ярчайших образах, проникнутых любовью и горечью, жаждой жизни и печальным расставанием с ней.

Однако есенинский лирический пессимизм несопоставим с нынешними "поэтическими рыданиями", будто провожающими Россию в последний путь. Такое различие продиктовано, прежде всего, неотделимостью поэта от родной земли: он чувствует её мистические токи, тайное сопротивление губительному мороку, который охватил знакомые пределы, он является живой частью родины – и потому никак не может присутствовать на её отпевании, будто бы склоняясь над усопшей и обливаясь слезами.

В Есенине не найти рассудочности, которая, словно жук-древоточец, выедает древо современной поэзии изнутри. Это ещё одна причина, по которой его лирического героя нельзя представить стоящим рядом с Россией и говорящим о её кончине.

В его произведениях отразилась русская история и русская беда, прошлое, настоящее и будущее отчего края. Это свойство есенинской поэзии помогло ей сохраниться в безжалостном XX веке. Строки поэта повторялись на фронтах Отечественной войны, проницали собой все годы нашей жизни. Будто капля крещенской воды, превращающая в святую влагу целый водоём, стихи Сергея Есенина входили в душу, которая ещё не поняла собственных истоков, и делали её русской.

У Есенина достаточно много строк, совсем не похожих на знакомые образцы народной лирики, с её напевностью, мерностью повествования и прозрачностью сюжета. Масса смысловых диссонансов, ритмических перебоев, гротескных образов и тому подобных примет урбанистического, городского стиха. Но интонация поэтического голоса в столь разных произведениях, по существу, везде одна. Перед читателем возникает облик человека, который может говорить тихо и громко, признаваться в любви и кричать от негодования, быть вдумчивым и непререкаемо резким. Такая переменчивая и широкая в своих берегах художественная речь – одна из примет творческого гения, которому послушны слова и смыслы. Для него внутренняя свобода есть "человеческая" сладость и, вместе с тем – бремя мистической ответственности.

Современная поэзия взяла из сокровищницы Есенина очень важные свойства:

– любовь к русскому пейзажу;

– тягу к деталям реальной жизни, будь то предметы быта или коллизии меж людьми, живущими на селе;

– понимание своих родовых корней – можно сказать, таинственный зов крови, что течёт в наших венах и является частью крови древней, вошедшей в сос-тав земли.

Каждый поэт примеряет к себе ту художественную вещь, в которой ему не тесно петь и жить. Иначе и быть не может, поскольку певческий голос должен быть свободным – достаточно посмотреть на поющую птицу. Есенинское пространство пополняется новыми стихами, в которых современный автор естественно слит со своим великим предшественником. И это не подражание давним прописям, когда дыхание сего дня отодвинуто от слов и красок, от образа человека и образа мира. Поэты "есенинской школы" очень часто не похожи друг на друга, и может показаться, что заветы Есенина таким образом размываются и мельчают – но это неверно. Та река вдохновения, начало которой дал наш национальный поэт, принимает в себя разные притоки и становится полноводной, будто Волга.

И в том – значение Сергея Есенина и причина непреходящей любви русского человека к своему гению.

Пётр КРАСНОВ РЕВОЛЮЦИЯ СОЗНАНИЯ

Из речи на Яснополянской Встрече – 2010

"Революция сознания" против "сознания тщеты рассуждений" – вот полное название темы, которую хотелось бы раскрыть в этой статье.

И первое определение, и тяжкий дневниковый вздох принадлежат Льву Николаевичу Толстому одномоментно, к концу первого и последнего для него десятилетия наступившего XX века – века великих надежд и невиданных разочарований, сначала поднявшего человека с колен, а под конец опустившего его на четвереньки... (Замечу в скобках, что стоять на коленях и стоять на четвереньках – это, конечно, два разных, психологически, нравственно, политически и всяко обусловленных положения).

Начало его, века, было временем больших ожиданий, не вполне вразумительных чаяний и связанных с ними неизбежных и весьма горьких по плодам иллюзий.

Исторически молодая русская интеллигенция, находящаяся под самыми различными влияниями и поветриями – что с моря, именно с Запада, надует, – была больна частью идеализмом, частью базаровским материализмом ("оба хуже", по известному выражению), и это разрывало национальный мировоззренческий и политический дискурс России не надвое даже, а на десяток враждующих сегментов, и один из самых весомых принадлежал Толстому. Революционно-либеральный ("зеркало русской революции", как определил Ленин), идеалистический по духу, основанный на совершенно неоправданных надеждах и иллюзиях в отношении реального человека, он выразился в одном из вариантов названия его статьи 1909 года: "Революция неизбежная, необходимая и всеобщая".

Он, этот толстовский сегмент, противостоял не только охранительному консерватизму Победоносцева, царизма вообще, взламывал его, но и "интеллигентам-расстригам" из "Вех", гневно обвинённым в прессе тех лет в отступничестве от общего либерально-интеллигентского дела. Это был, если воспользоваться определением отца Сергия (Булгакова), типичный "героизм" с призывами немедленно изменить сознание, а с ним и весь образ жизни как отдельного человека, так и человечества в целом, уже созревшего, якобы, для самых решительных перемен в сторону вожделенного идеала. Предлагаемое же, вернее – исповедуемое "Вехами" реформаторское (не в нынешнем, конечно, россиянском смысле "большого хапка") "подвижничество" в силу его медлительности и хлопотной непрестанности усилий никак не устраивало "властителей дум", Толстого в том числе.

Этому знаковому для эпохи идеализму-героизму, кстати, эхом отзывался с другого конца политического спектра подростковый проект Николая Второго, в самом конце XIX века предложившего мировым державам-хищникам всеобщее разоружение, мир и благолепие, чем вызвал в них мелкий смешок и полную уверенность, что этого-то простеца можно втянуть в любую свою стратегическую комбинацию.

И втягивали, и он втащил Россию, вопреки наставлениям батюшки, в две совершенно ненужные ей, губительные войны с революциями, с "братом Вилли" в последней, бездарно и преступно угробив в них более 4 миллионов подданных, не считая гражданской войны как прямого следствия...

Истинно сказано: хороший человек – не профессия. И, наверное, не предлог для канонизации, ставшей возможной лишь на волне нынешнего официозного антисоветизма.

Вот Валентин Яковлевич Курбатов в своей статье "Вёрсты полосаты" задаётся вопросом, почему Лев Николаевич не услышал "исступлённости" обезбоженной интеллигенции, как явно не захотел понять и вперёд смотрящей мысли авторов "Вех"? Да не потому ли, что сам был "исступлён и одержим" своей идеей "нравственной революции сознания" под тем же самым слоганом на знамени "Всё и сразу!" и не принял "Вехи" именно идеологически, как ему "ненужное" и даже враждебное, а вовсе не из-за неясности, кастовости их языка? Исступлён творящейся неправедностью на просторах империи, хвастливо называвшей себя "житницей Европы" и в первые 12 лет наступившего XX века допустившей (семь!) массовых голодов, не говоря уже о других хорошо известных и большей частью справедливых толстовских претензиях и гневных требованиях к правящим кругам страны. Лев Николаевич сам посильно боролся с голодом в округе и насмотрелся на зловещие "маски смеха" на истощённых детских личиках ...

Да, это было "нравственным героизмом", ставшим как бы идеологическим навершием героизма революционно-террористического, а затем и восстания 1905 года, взаимные идейные симпатии здесь никак не скрывались. Но, разумеется, революционеры всякого вида и рода отбирали "из Толстого" только то, что им было нужно, посмеиваясь над "непротивлением злу насилием" и прочими "чудачествами великого старца".

Квинтэссенцией этих "чудачеств" и стала книга "Путь жизни", вышедшая в целом, хотя и с цензурными изъятиями, в 1911 году.

Читая же её сейчас, волей-неволей получаешь неустранимое, даже навязчивое впечатление, что основные посылы её ведут к тому, что можно назвать "монашеством в миру"... Вы, конечно же, помните последнее напутствие старца Зосимы Алёше Карамазову: "Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих (монастырских – П.К.), а в миру пребудешь как инок. Много будешь иметь противников, но и самые враги твои будут любить тебя. Много несчастий принесёт тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь, и жизнь благословишь, и других благословить заставишь – что важнее всего..."

Само перечисление названий статей, в книгу входящих, имеет или прямое ("неделание", "самоотречение", "смирение"), или подразумеваемое императивное, повелительное наклонение ("суеверие государст- ва", "ложная вера", "ложная наука" и пр.), приличествующее, иногда кажется, более монашескому уставу, нежели правилу жизни мирского человека. Сентенции, изречения-максимы, теоретические упражнения и рассуждения известных мыслителей, вполне тенденциозно подобранные, становятся в устах Льва Николаевича именно императивами, категорическими требованиями, не говоря уж о его собственных мыслях по тому или иному поводу.

Заманчиво следовать им, откликаться зову того смутного, высшего, что живёт в каждом из нас, – мысленно следовать, признается опять же каждый из нас, в мыслях и чувствах пытаясь преодолеть страшное "кажущее зло" жизни (определение Толстого) и признать, принять, что жизнь – благо. А небытие, соответственно, зло – в котором, как ни парадоксально, нету зла, нет самих нас, ничего нет. А вот в бытии-благе, порассуждаем и мы, такой гомерический преизбыток его, что превращает реальное существование в великое, отнюдь не кажущееся Зло, исполненное внутренней тяжкой ненавис- ти и презрения ко всему живому, запредельной жестокости.

Оглянитесь, всё в ойкумене обитаемой, в этом "страшном мире, по выражению Толстого, изначально построено на бесчисленных и гнусных "цепочках питания", на пожирании друг друга, мириады ежесекундных смертей и не менее болезненных порой рождений делают ноосферу нашей злосчастной, "больной жизнью" планеты сплошным океаном страданий, одним сплошным – за пределами слуха – воплем страдания, и только благое неведение, а вернее – недуманье наше, спасает нас от умопомешательства или предельного цинизма, да ещё редкие мимолётные приступы счастья, либо покоя. Либо успокаивающего вегетарианства, тоже ведь довольно ложного, поскольку и растения имеют, как выяснилось, свою нервную систему и также подвержены страданию ...

Но, как говорится, не будем о грустном. Будем о том, что весёлым тоже не назовёшь, в частности о недобрых выдумках некоторых атеистов, что в истовую веру, в монахи, в отшельничество и пустыни люди шли и посейчас идут от рокового, судьбоносного осознания всей этой гнусности и безысходности жизни как таковой, и человеческой в особенности, но в молитвах, убоясь Бога, смиряя себя, убеждая и признавая всё творенье Божье за великое благо...

Чем был уход великого Льва из Ясной Поляны – не попыткой ли своеобразного "монашества в миру"?

Слишком многое указывает на это – от давно мучительной невозможности совмещать своё барское существование, материальные интересы семьи с проповедуемыми смыслами до Оптиной, Шамордино (как символами), до Северного Кавказа, всегдашнего прибежища разноверов, и даже до заграницы (нелегально!), чтоб уж стать свободным вполне. А взял с собой в дорогу и читал, между прочим, "Братьев Карамазовых", первый том которых с прощанием Зосимы был прочитан им ещё 19 октября, за девять дней до ухода...

Не говорю, конечно же, о каком-то прямом внушении-влиянии, нет, но лишь о самой идее мирского иночества; вообще же, постригаться в монахи на исходе лет и дней – давняя православная традиция. Инок – иной средь обычных, обыкновенных; да и не было ли своего рода "старчеством" его беспрецедентное в русской литературе "стояние", противостояние "обычаю жизни", её гнусной и лживой обыденщине, парадигме по-нынешнему, с неимоверным потоком сюда, в Ясную, страждущих, обиженных, правды взыскующих и просто любопытствующих ходоков со всех концов света? "Старчество" с обратной связью, в отличие от монастырского, ибо и сам он искал в приходящих к нему ответы на свои неутолимые вопросы – и чаще всего, кажется, не находил, практика последователей того, что называют толстовстом, далеко расходилась с тем, как мыслился ему истинным "путь жизни", известно его горькое неприятие "толстовцев". И это всё чаще вызывало в нём гнетущее "сознание тщеты рассуждений", умозрительных построений на зыбком фундаменте человека как такового – как своих, так и тех, кого он цитировал в книге. Реальная жизнь всё выправляла по-своему, и не было ли это неким внутренним кризисом и самого учителя, и учения его, и не от этого ли (в том числе) уходил он, даже убегал инстинктивно в Астапово, в смерть?

Вопросы, согласитесь, не совсем зряшные, вытекающие из самого учения – противоречивого, полного парадоксов и антиномий, насмерть враждующих посылов. Вроде бы всё в нём построено на вере в нравственные силы и возможности человеческой личности, в надежде на её самосовершенствование – и тут же читаешь: "Я не помню ничего о себе до моего рождения и потому думаю, что и после смерти не буду ничего помнить о своей теперешней жизни... Говорят: "То только настоящее бессмертие, при котором удержится моя личность". Да личность моя и есть то, что меня мучает, что мне более всего отвратительно в этом мире, от чего я всею жизнью своей старался избавиться..." Тупик – и логический, и духовный.

Скажете: он хотел избавиться от своей "плохой" личности, дескать, обретя "хорошую"... Но это лишь "продление тупика" всё того же, ибо личность, то есть душа с памятью, у человека одна-разъедная, личность без памяти невозможна, это уже будет "овощ". А "бессмертие" и "личность", если чуть вдуматься – это, по сути, синонимы, оно, бессмертие, и приложимо-то только к личности.

И не в том даже дело, сколько таких тупиков, неразрешимостей в итоговой книге жизни Толстого и любого из нас, в любой написанной и ненаписанной книге. Это самозавязки, гордиевы узлы самого человеческого мышления, которое не в силах охватить, выразить и "согласить" всю великую антиномичность бытия. И Лев Николаевич, сам являясь одной из вершин земного разума и духа, лучше многих других осознавал эту малосильность человеческой мысли, своей тоже, когда писал в дневнике об одной прочитанной книжке, что в ней путаницы больше, дескать, чем у него самого... И опять: "Всё больше и больше сознаю тщету писаний, всяких и особенно своего... – И добавил: – А не сказать (т.е. не писать – П.К.) не могу..." Не мог молчать, как всегда.

Да, это был, по-нынешнему говоря, "системный кризис" его учения, судя по всему, усугубленный тяжелейшим положением в семье и подтолкнувший, наряду со всем прочим, к бегству из неё, в каком-то смысле и от себя тоже, и во что он вылился бы, проживи Лев Николаевич ещё несколько лет, теперь не скажешь.

"Толстовство" как движение, и без того рыхлое, аморфное и никак не оформленное, тут же распалось без него, рассыпалось на истаивающие фрагменты, а революция и вовсе разметала их, лишив последних иллюзий. И само учение, утративши генерирующий и постоянно подпитывающий центр, словно бы распылилось, развеялось более чем суровыми ветрами времени – но, тем самым, стало частью нашей духовной, нравственной атмосферы, войдя в кислородную составляющую её воздуха, которым дышала и всегда будет дышать русская литература, истинно русское творчество вообще, по духу человеколюбия и сострадания определяе- мое, а не по ханжескому и весьма избирательному гуманизму современному.

В заключение хотелось бы сказать ещё об одном, довольно примечательном. Как правило, в литературоведении и критике больше уделяют внимания всё-таки различиям между Толстым и Достоевским, порой чуть ли не соперниками их считая, – различиям художественно-стилистическим, мировоззренческим, вероисповедным, идеологичес- ким наконец. Да, всё это, разумеется, есть, и нужно, к тому же, отметить определённую "ветхозаветность" Толстого с его библейской, языческой одновременно художественной мощью (и с отрицанием, кстати, Божественности Христа) и "новозаветность" Достоевского с его стилистической аскезой и "невопрошающей", по слову Валентина Курбатова, верой. Но вот читаешь главу "Одна душа во всех" толстовской книги, а затем рассказ старца Зосимы о его в молодости встрече с человеком по имени Михаил, убившим любимую женщину, и встречаешь в обоих почти дословно выраженную тоску по чаемому братству людей вопреки ныне царящему "уединению", эгоистическому разъединению их, атомизации пресловутой. "Чтоб переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше, чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит братства". Или другая цитата: "Для того, чтобы было легко жить с каждым человеком, думай о том, что тебя соединяет с ним, а не о том, что тебя разъединяет с ним... Чем больше живут люди, тем всё больше и больше понимают они то, что жизнь их только тогда истинная и счастливая, когда они признают своё единство в одном и том же духе, живущем во всех"...

Только, может, по некоторым стилистическим признакам можно понять, кому из них принадлежит то или другое высказывание. И это не что иное, как их единодушие в глубинном понимании главных духовных проблем человека, а с ним и общества, перекличка их духовная, и я убеждён, само собой, что это две разные дороги, ведущие к единой высокой цели, и что "непротивленец" князь Мышкин вполне мог быть написан Львом Толстым, а "Отец Сергий", скажем, Фёдором Достоевским, вариантов таких – очень условных, конечно, – предположений может быть немало. Главная же суть в их высоком служении Истине, как они понимали её и к которой стремились всем своим горячим и великим даром, каким наделил их Бог и русский народ.

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

ЕСЕНИНСКИЕ ДНИ

"Есенинские дни" в Рязани увенчались грандиозным праздником, который прошёл в воскресенье, 3 октября, в День рождения Сергея Есенина, на территории музея-заповедника в селе Константиново.

Музей поэта в этот день посетили заместитель председателя правительства Рязанской области Татьяна Панфилова, исполняющий обязанности заместителя главы администрации города Андрей Кашаев, председатель правления Союза писателей России Валерий Ганичев. На праздник прибыли также делегации из США, Бразилии, Польши, Болгарии, Словакии.

Празднование Дня рождения Сергея Есенина началось на сельской площади, где развернулась выс- тавка-ярмарка народных промыслов. На небольшой сцене выступали фольклорные коллективы, разноцветные скоморохи веселили гостей и играли с детьми. По периметру площади раскинулись торговые ряды, где мастера народных промыслов и ремёсел представили свои работы.

Продолжился праздник у Дома родителей Есенина. Там состоялся музыкально-поэтический концерт, на котором читали стихи как Сергея Есенина, так и других поэтов, посвящённые ему. А перед домом Лидии Кашиной развернулось театрализован- ное представление "Сердцу снится". Ведущие актеры рязанских театров собрали в единое целое все знаменитые поэмы Есенина, что помогло отразить истинное духовное мировосприятие поэта.

В рамках праздника прошло награждение лауреатов этого Всероссийского поэтического конкурса.

”О РУСЬ, ВЗМАХНИ КРЫЛАМИ”

В Союзе писателей России прошла церемония вручения поэтической премии имени Сергея Есенина "О Русь, взмахни крылами". В год 115-летия со дня рождения великого поэта премия стала международной. Свои стихи присылали русские эмигранты из многих стран мира.

Первого приза удостоился Валерий Воронов из Вологодской области. Помимо поэтов, жюри конкурса отмечает литературных критиков, издателей журналов и музыкантов, исполняющих песни на стихи Есенина. Именно благодаря им церемония вручения премии превращается в музыкальный вечер памяти поэта. Кроме того, в этом году была создана номинация "Кино, театр, телевидение". Из рук актёра Николая Бурляева приз получил Сергей Никоненко: когда-то он играл Есенина в кино, в 1990-х основал есенинский культурный центр и уже много лет занимается просветительской деятельностью – в школах по всей России читает стихи Есенина.

ДНИ РУССКОЙ ДУХОВНОСТИ

Только что закончились в Иркутской области Дни русской духовности и культуры "Сияние России".

Одним из самых примечательных событий этого фестиваля была поездка делегации писателей из разных городов России на малую родину Валентина Григорьевича Распутина – в Усть-Удинский район.

Это 350 километров от Иркутска, с паромной переправой через Ангару.

Валентин Григорьевич тоже поехал, хотя дорога эта в один день туда и обратно была для него нелёгкой.

В поездке с Распутиным были Владимир Крупин, Геннадий Иванов, Андрей Воронцов, Владимир Скиф, Владимир Попов, Евгений Семичев, Диана Кан, Валерий Михайлов, Игорь Шумейко.

Хлебом-солью встретили делегацию на берегу Ангары усть-удинцы.

Поехали в храм на молебен, в храм, который построен во многом заботами Распутина – он находил в столице деньги на его строительство.

И нашёл.

Теперь в Усть-Уде стоит большая деревянная Богоявленская церковь.

Потом во дворце культуры был большой литературный вечер, во время которого выступали и самодеятельные коллективы района.

Все выступающие говорили самые тёплые и пронзительные, и благодарные слова Валентину Григорьевичу.

Обратно в Иркутск писатели вернулись в два часа ночи.

Далёк Усть-Удинск. Устали писатели прилично. Но радость была настоящая – побывали на малой родине такого чудесного нашего писателя, среди его земляков.

ПОЛОЖЕНИЕ О ЛИТЕРАТУРНОЙ ПРЕМИИ ИМЕНИ АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА

Литературная премия имени А.П. Платонова учреждается как дань памяти выдающегося русского писателя, а также для морального и материального поощрения писателей России, развивающих и обогащающих традиции отечественной литературы.

Премия учреждается редакцией воронежской областной газеты "Коммуна", с которой связана творческая судьба Андрея Платонова. Соучредителями премии являются Союз писателей России и его Воронежское отделение. По согласованию, в число соучредителей могут быть включены и другие общественные, государственные и иные организации и учреждения, а также частные лица.

Премия может быть присуждена:

– за выдающийся вклад в развитие русской литературы;

– за значительные художественные произведения, талантливо отображающие многосложность и противоречивость нашего времени;

– за достижения в области исследования творчества А.П. Платонова;

– за большой организаторский вклад в укрепление позиций профессионального союза литераторов – Союза писателей России.

Представление на соискание премии производится творческими союзами, редакциями литературных и общественно-политических газет и журналов, книжными издательствами, государственными и общественными организациями. Одновременно с представлением необходимо направить в адрес жюри (119146, г.Москва, Комсомольский проспект, 13, Союз писателей России) не менее двух экземпляров выдвигаемых на премию произведений.

Приём материалов на соискание премии производится до 1 июля каждого года. Решение о присуждении премии принимается большинством голосов членов жюри, путём открытого голосования. Состав жюри определяют по взаимному согласованию соучредители. Лауреат объявляется в конце августа, начиная с 2010 года.

Ежегодно называется один лауреат премии имени А.П. Платонова. Он получает диплом и денежное вознаграждение в размере 100.000 рублей.

Денежные затраты на премию принимает на себя редакция газеты "Коммуна".

Состав жюри по присуждению премии имени А.П. Платонова:

Ганичев В.Н., председатель Союза писателей России – председатель жюри;

Новичихин Е.Г., секретарь правления Союза писателей России, председатель правления Воронежского отделения СП РФ – заместитель председателя;

Жихарев В.И., писатель, главный редактор газеты "Коммуна" – заместитель председателя.

Члены жюри:

Будаков В.В., писатель (Воронеж);

Евсеенко И.И., писатель (Воронеж);

Иванов Г.В., первый заместитель председателя Союза писателей России (Москва);

Крупин В.Н., писатель (Москва);

Смирнов В.П., доктор филологических наук, профессор Литературного института имени А.М. Горького (Москва);

Щелоков И.А., главный редактор журнала "Подъём" (Воронеж).

ВЕСТИ ИЗ ВОРОНЕЖА

Известный воронежский журналист и писатель Виталий Жихарев сменил Евгения Новичихина на посту председателя правления воронежского регионального отделения Союза писателей России.

72-летний Евгений Новичихин получил благодарность от воронежского губернатора Алексея Гордеева.

Виталий Жихарев в разные годы возглавлял Воронежскую государственную телерадиокомпанию, Союз журналистов, газету "Коммуна".

В июне 2010 года Виталий Иванович оставил пост главного редактора "Коммуны" и заявил о сложении себя полномочий председателя регионального Союза журналистов. Тогда же эксперты высказали мнение, что Жихарев вскоре может возглавить воронежский Союз писателей.

В 2008 году у Виталия Жихарева вышла книга "И люди Твоя…". В неё включены очерки о людях, чья жизнь была связана с воронежским краем.

До этого у Виталия Жихарева выходили: художественно-документальная повесть "Крылья жар-птицы", историческое обозрение "Кто Русью правил", сборник документальной прозы "Река времени", биографический справочник в двух томах "Воронежцы – Герои Советского Союза" (в соавторстве с А.Сапруновым), историческое повествование "Судьба Аллилуевых", краеведческое исследование "Немецкие колонисты в селе Артюшкино".

АКСАКОВСКИЕ ДНИ В БАШКИРИИ

В конце сентября Уфа на несколько дней меняет современные реалии на антураж эпохи XIX века. Ежегодно в первый месяц осени в Башкортостане проходит Международный Аксаковский праздник. География тематических мероприятий широка: торжества организовываются в деревне Касимово (микрорайон Шакша) – бывшем имении деда Сергея Аксакова, Белебее, Уфимском, Кармаскалинском и Белебеевском районах республики. Масштабно и колоритно Аксаковский праздник представлен и в башкирской столице, где на нескольких площадках проходят различные действа. Юбилейный, ХХ, Международный Аксаковский праздник в этом году шёл три дня и завершился накануне вечером.

В числе уфимских мероприятий ярким событием культурного форума стал Аксаковский бал, в котором по традиции приняли участие старшеклассники и студенты. Мероприятие состоялось в Греческом зале Башкирского государственного театра оперы и балета, что очень символично, так как раньше здесь располагался Аксаковский народный дом. Все, кто входил в театр, будто оказывались в атмосфере давно минувших лет, и не только потому, что большинство приглашённых были в исторических костюмах. У подножия широкой лестницы гостей праздника встречали уфимский и самарский губернаторы, действительный статский советник, сын писателя – Григорий Аксаков с супругой, и любезно просили всех подниматься наверх.

Там, на площадке, ограниченной колоннами и выдержанной в античном стиле, кружили молодые пары. На бал прибыли учащиеся различ- ных учебных заведений столицы, которые на один вечер сменили форменные костюмы на фраки и вечерние наряды. В стенах оперного театра они на время забыли все модные танцевальные направления, так как на Аксаковском празднике бал правили вальс, кадриль и полька. Галантные кавалеры лихо кружили своих дам, которые при этом ни головы, ни туфелек не теряли, разве что перья с платьев и цветы из причёсок. Увлечённые музыкой, танцем, молодые люди передавали свой настрой и энергетику зрителям, которые и сами не прочь были повальсировать. Их мечте суждено было исполниться, потому что в завершение вечера все они были приглашены на танец.

– Сто лет не танцевала вальс, и впечатления оттого, что моя мечта сегодня осуществилась, неописуемые! – радуется гостья из Перми – руководитель Дома мастеров Вера Зелезнева.

На Аксаковский праздник в Башкортостан она приехала впервые. Говорит, что никогда и нигде не видела, чтобы в подобных мероприятиях принимало участие столько молодёжи.

– Замечательно, что национальные культурные традиции не забываются, а бережно передаются из поколения в поколение, и что у Аксаковского праздника много почитателей, как среди известных деятелей, так среди детей и молодёжи, – отмечает Вера Зелезнева.

Поэтому не случайно одними из первых на ХХ Международном Аксаковском празднике заслуженные награды получили самые юные участники. В рамках масштабного форума были отмечены ребята, которые на второй открытый межрегиональный литературно-художественный конкурс "Аленький цветочек" представили стихи, рассказы, сказки, сценарии, а также рисунки, компьютерную графику, анимационные работы. Среди победителей и призёров оказались представители Оренбурга, Серпухова, Ишимбая, Уфы, Стерлитамака и ряда других российских городов.

Позже в Большом зале Башкирского театра оперы и балета состоялась торжественная церемония награждения за особые заслуги, в которой принял участие президент Башкортостана Рустэм Хамитов. Первым глава республики вручил орден Почёта Михаилу Чванову. Михаил Чванов – известный не только в республике, но и за её пределами писатель, директор Мемориального дома-музея Сергея Аксакова, председатель Аксаковского фонда, вице-президент Международного фонда славянской письменности и культуры. Его литературные произведения и исследовательская деятельность приобрели международное значение. Согласно указу президента России Дмитрия Медведева, Михаил Чванов был удостоен ордена Почёта за заслуги в развитии отечественной культуры и искусства, за многолетнюю плодотворную деятельность. Эту награду Михаил Чванов принял из рук президента Башкортостана, который внёс большой вклад в сохранение культурного наследия Аксаковых и долгие годы был сопредседателем попечительского совета Аксаковского фонда.

В ответном слове Михаил Чванов выступил с критикой общественных процессов в нашей стране и дал общую оценку состоянию российской культуры.

– Мне очень трудно получать эту награду и благодарить за неё государство, – сказал он, – поскольку я считаю, что невозможны никакие самые амбициозные инновационные проекты, когда на развитие культуры в нашей стране выделяется всё меньше средств, когда разрушаются корни национальной культуры, а средства массовой информации превращаются в средства массового уничтожения.

По мнению Михаила Чванова, основная беда нашей страны в том, что культурные ценности обесценились, либо, наоборот, приобрели свою цену и продаются и покупаются за деньги.

– Врачи у нас теперь не лечат, не врачуют, они, как сапожники, оказывают услуги, – сказал Михаил Чванов. – Учителя не учат и уж тем более не воспитывают, а тоже оказывают услуги – образовательные. Мне трудно получать этот орден и трудно жить в стране с названием ООО "Российская Федерация". Я хочу жить в стране Россия, которая сильна своими аксаковскими традициями, в которой врачи лечат и врачуют, учителя учат и воспитывают, а художники и артисты изливают свою душу, а не выдают культурный продукт.

Как считает сам Михаил Чванов, высшей наградой для него стал не орден, а интерес к своему культурному наследию людей, пришедших в этот вечер почтить память великого русского писателя.

– То, что вы все собрались в этом зале – живое свидетельство возможности нашими общими силами возродить и спасти великую Россию, – сказал в заключение Михаил Чванов.

Рустэм Хамитов также вручил заслуженную награду поэту и драматургу Константину Скворцову. В этом году известный деятель стал обладателем литературной премии имени Сергея Аксакова. Свою награду Константин Скворцов получил за значительный вклад в развитие современной поэтической драматургии, поддержание благородных традиций гуманизма и патриотизма, активную общественную деятельность. Он является сопредседателем Союза писателей России, членом попечительского совета Аксаковской гимназии города Уфы. На стихи Константина Скворцова написано много песен. Их исполняют выдающиеся мастера сцены: Иосиф Кобзон, Вахит Хызыров, Татьяна Петрова.

Народная певица России Татьяна Петрова является почётным гостем Международного Аксаковского праздника. Не стал исключением и юбилейный фестиваль, на котором знаменитая исполнительница русских песен порадовала зрителей своим творчеством. В праздничном концерте также приняли участие мастера оперного и балетного искусств Башкортостана, выступление которых тоже никого не оставило равнодушным.

В рамках ХХ Международного Аксаковского праздника состоялось вручение дипломов Международного фонда славянской письменности и культуры и награждение победителей конкурса на звание лауреата премии имени Ивана Аксакова в области права и Международного интернет-конкурса "Наследие Сергея Аксакова в мировой культуре". В числе обладателей премии имени Сергея Аксакова студентки столичных вузов Людмила Дятлова, Регина Сафаргалеева и Маргарита Гисматуллина. Под руководством куратора, полной тёзки народной артистки, сотрудницы музея Татьяны Петровой они работали над созданием гостиной Ольги Аксаковой, внучки писателя.

Открытие новой экспозиции, а также выставки "Уфа времён Аксаковых", посвящённой 145-летию основания Уфимской губернии, первым гражданским губернатором которой был Григорий Аксаков, в дни праздника состоялось в Доме-музее Сергея Аксакова.

– Имя Сергея Аксакова является знаковым и объединяет вокруг себя инициативных людей, которые очарованы его образом и увлечены его творчеством. Мы бесконечно рады, что с каждым годом таких людей становится всё больше и больше, и всех их гостеприимно встречает у себя Мемориальный дом Аксакова, – говорит сотрудница музея Татьяна Петрова.

На создание гостиной Ольги Аксаковой понадобилось два года. Помимо творческой группы, возглавляемой Татьяной Петровой, в работе на добровольческих началах приняли участие и другие уфимцы. По словам сотрудников, они намеренно решили отойти от традиционного, музейного стиля оформления и сделали внутреннее убранство гостиной таким, каким оно действительно могло быть. Мимо столов, кресел, этажерок, расставленных в комнате, зрители могут спокойно передвигаться, книги, статуэтки, письменные принадлежности, чайный сервиз и другие вещи – всё стоит на своих местах, а не скрыто под стеклянными витринами. Как отмечает куратор проекта, все предметы интерьера собирались несколько лет, часть из них была приобретена в антикварных лавках, некоторые были переданы в дар музею и отреставрированы самими сотрудниками.

Не меньший интерес представляет выставка "Уфа времён Аксаковых". Не случайно она посвящена сыну писателя Григорию Аксакову. Будучи губернатором, он много сделал для того, чтобы Уфа из провинциального городка стала превращаться в крупный культурный центр. Во времена его деятельности в Уфе строилось много зданий, большинство из которых сегодня не только представляют собой историческую ценность, но и продолжают служить горожанам.

Для примера, в Доме губернатора ныне размещается министерство здравоохранения Башкортостана, а в здании Дворянского собрания сегодня находится Уфимская государственная академия искусств имени Загира Исмагилова. Как выглядели эти, а также другие строения Уфы в XIX веке, можно увидеть на фотографиях.

Автором экспозиции стал известный фотохудожник и коллекционер Борис Конюхов. Он добился разрешения увеличить фотоснимки Уфы, которые находятся в собрании Государственного Эрмитажа, и подарил землякам возможность увидеть родной город во всём его величии.

Завершился ХХ Международный Аксаковский праздник тематическим вечером "В гостях у Сергея Аксакова". По традиции он прошёл в Мемориальном доме-музее Сергея Аксакова.

МЕМОРИАЛЬНАЯ ДОСКА

24 сентября в Вологде увековечили память выдающегося русского писателя Виктора Астафьева. На доме № 26 по улице Ленинградской, где на протяжении 9 лет жил литератор, была установлена мемориальная доска. Почтить память пришли почитатели таланта Виктора Астафьева, представители администрации города, члены Вологодского отделения Союза писателей России.

Действительно, в далёком 1969 году Виктор Астафьев приехал в Вологду по приглашению писательской организации. И остался здесь на 10 лет. Именно в Вологде он написал свои знаменитые повести: "Последний поклон", "Царь-рыба", "Пастух и пастушка". Здесь же увидел свет рассказ "Ода русскому огороду", который, по мнению литературных критиков, является вершиной творчества Виктора Астафьева.

Открытие мемориальной доски Виктору Астафьеву прошло в рамках фестиваля "Рубцовская осень". Инициатором увековечения памяти писателя выступило Управление культуры и историко-культурного наследия администрации Вологды.

Это событие – ещё одна важная страница в литературной истории Вологды. И это залог того, что настоящая литература всегда будет востребована.

ПРЕМИЯ ИМЕНИ БАЖОВА

В Екатеринбурге начался прием работ на XII Всероссийскую литературную премию имени Павла Бажова. Как сообщили в пресс-службе екатеринбургского отделения Союза писателей России, ежегодно свои произведения на конкурс присылают до 100 литераторов из регионов России и стран СНГ.

Основанием для участия является значимость творческого достижения и его органическая связь с русской историей и культурой. На присуждение премии не влияет жанровая принадлежность сочинений – все зависит только от качества присланных работ. Что касается количества лауреатов, то оно меняется с каждым годом, но обычно не превышает пяти.

На премию могут претендовать авторы прозаических произведений, поэтических сборников, публицисты, литературно-художественные критики. Работы на конкурс принимаются по 1 декабря, объявление победителей состоится в январе 2011 года.

Ежегодная литературная премия имени Павла Бажова учреждена в 1999 году к 120-летию писателя. Конкурс проводится в знак уважения к автору знаменитых уральских сказов и для поощрения литературной деятельности. В разные годы лауреатами премии становились прозаики Владислав Крапивин и Алексей Иванов, драматург Николай Коляда, поэт Майя Никулина.

В год назад премии Бажова удостоились писатели, создавшие книги для детей и подростков. Поэт Николай Шилов был награждён за произведение в стихах для маленьких детей "Полёт над васильками", а Андрей Щупов – за роман "Отроки до потопа".

”ЖИВАЯ КНИГА”

Пермская организация СПР совместно с краевой администрацией начала реализацию проекта "Живая книга", направленного на популяризацию чтения среди старшеклассников.

В рамках проекта выпущено 4 книги пермских профессиональных писателей. Это "бюджетные" сборники прозы А.Зеленина "Пять лепестков", Ю.Калашникова "Бродянские хроники", Т.Соколовой "На бывшей свалке, на зелёной поляне" и С.Эст (Муксиновой-Стерляговой) "Браслет раджи".

Несколько сотен книг – весь тираж – будут бесплатно розданы на встречах, которые авторы проведут в 4-х городах Пермского края: Березники, Добрянка, Краснокамск, Чусовой.

ПРЕМИЯ ИМЕНИ МИХАИЛА АЛЕКСЕЕВА

Самарскому писателю Андрею Грачёву вручена всероссийская премии имени Михаила Алексеева за 2010 год.

Премия учреждена правительством Саратовской области и Союзом писателей России. Писатель, потерявший зрение на афганской войне, удостоен премии за книгу рассказов о войне "Афганские былинки". Сейчас Андрей Грачёв преподает на кафедре русской и зарубежной литературы Самарского государственного педагогического университета и пишет докторскую диссертацию о космизме в русской литературе XX века.

НОВЫЙ КЛУБ

Новый литературный клуб создан в Екатеринбурге под патронажем регионального отделения Союза писателей России и редакцией журнала "Урал". Основой для клуба послужил литературный творческий семинар известного поэта Юрия Казарина, который недавно возглавил в редакции "Урала" отдел поэзии.

Впервые творческий семинар был организован восемь лет назад для студентов Екатеринбургского государственного театрального института, изучающих специальность "Литературное творчество (поэзия, проза, литературная критика)". Вместе со студентами на правах вольных слушателей семинар посещали все пишущие, сочиняющие и желающие учиться литературному мастерству. Они слушали лекции, обсуждали рукописи, участвовали в тренингах, лабораторных занятиях, посвящённых поэтическому переводу, освоению стихотворных жанров, встречались с известными поэтами и прозаиками.

Сегодня семинар посещают 30 постоянных слушателей. Вместе с Юрием Казариным бесплатные занятия ведут известные уральские писатели Евгений Касимов и Владимир Блинов.

"Моя новая работа дает членам нашего клуба вполне реальный шанс увидеть свои стихи на страницах журнала, – говорит Юрий Казарин. – Однако публиковаться будет только подлинное и действительно талантливое".

Лучшие произведения будут опубликованы в журнале "Урал".

ПРЕМИЯ ЗНАМЕНСКОГО

Известного кубанского поэта-фронтовика, почётного гражданина Краснодара, заслуженного работника культуры России Кронида Обойщикова наградили литературной премией имени писателя Знаменского.

Мэр Краснодара Владимир Евланов, чтобы вручить награду и денежную премию, приехал к поэту домой. Кронид Обойщиков не смог прийти на церемонию вручения сам по состоянию здоровья.

Кронид Обойщиков является автором более 35 изданных книг, он также написал десятки песен и две оперетты.

Как писала газета "Живая Кубань", в этом году поэт отметил свой 90-летний юбилей.

Интервью с Обойщиковым можно почитать здесь.

Кронид Обойщиков – лауреат международных, всероссийских и краевых литературных премий, почётный член краевой общественной организации Героев Советского Союза, Героев РФ и полных кавалеров ордена Славы.

Материалы подготовлены пресс-центром СПР

Анатолий АВРУТИН ВЕЧНЫЙ ЗАКОН ПРИРОДЫ

Субъективные заметки

По давней своей привычке анализировать фразу и так и этак, выискивая не сразу слышащиеся, потаённые смыслы сказанного, уже почти четыре десятилетия не могу мысленно время от времени не возвращаться к давнему, принесшему некогда большую известность автору и вызвавшему немало споров стихотворению Станислава Куняева "Добро должно быть с кулаками...". Я вообще пристрастен к поэтическим оговоркам, к фразам, могущим нести совсем иной, к основной мысли автора отношения не имеющий, смысл. Поэт оговаривается невольно, чаще всего – не думая о двусмысленности сказанного, но именно в этом втором, не сразу слышимом, значении изречённого зачастую кроется нечто, способное рассказать об авторе куда больше безошибочно однозначных его творений.

Вот и впервые прочитав куняевское стихотворение, я невольно подумал: "А ведь автор прав не только в том смысле, в котором он произнёс фразу, имея в виду необходимость уметь давать отпор злу силой (кулаками), но и совсем в другом, о котором в то далёкое время и говорить не смели. Я говорю о "кулаках", самой трудолюбивой и самой пострадавшей от репрессий части русского крестьянства. Ведь, если вдуматься, добро действительно должно было быть именно у них, а не у экспроприировавшей его пьяни, тогда ни о каких голодоморах в стране и речи бы не было... Не уверен, что сам автор сознательно заложил в стихотворение потаённый смысл, но убеждён в другом – потаённое так же соответствует жизненной философии автора, как и лежащая на поверхности основная мысль, от которой, насколько мне известно, автор впоследствии вообще отказался... И даже написал стихи, в которых открещивался от старых "ошибок". Не снимая, правда, с себя ответственности за изречённое, что тоже немало говорит о личности автора:

Неграмотные формулы свои

Я помню. И тем горше сожаленье.

Что не одни лишь термины ввели

Меня тогда в такое заблужденье...

Убеждён, что масштабность произведения напрямую связана с масштабностью личности автора и создавать значительные вещи способен лишь литератор, сам являющийся человеком незаурядным...

Кстати, открестившись от своей знаменитой формулировки, С.Куняев, по всей видимости, ещё не раз возвращался к мысли о правильности своего поступка. Взять хотя бы строки из стихотворения "Вызываю огонь на себя...", датированного 1986 годом:

Плюнул. Выстоял. Дух закалил.

Затоптал адский пламень ногами.

Ну, маленько лицо опалил,

Словом, вышло добро с кулаками.

Одним словом, автор пришёл сам и привёл читателя к заключению о том, что добро должно быть сильным, а сила – доброй, причём и то и другое могут счастливо сочетаться...

Хорошо помню, как радовался я, тогда совсем ещё "зелёный" поэт, жадно проглатывавший всё лучшее, что появлялось в бившей ключом поэтической жизни страны, когда в центральном книжном магазине Минска мне удалось купить только что изданную книжку стихов Станислава Куняева с волевым прищуром цепких авторских глаз на обложке. Я тогда поставил её на полочку рядом со сборником ещё одного полюбившегося мне поэта – Владимира Соколова, чьё стихотворение "Паровик. Гудок его глухой...", написанное в далёком пятьдесят девятом, тотчас же выучил наизусть. И до сих пор отношу его к самым вершинным достижениям поэзии двадцатого века.

В то время "модные" шестидесятники собирали громадные аудитории, на поэтические вечера было не пробиться, сборники Евтушенко или Вознесенского спекулянты из-под полы продавали по десятикратной цене... И покупали, хотя сегодня, когда книжный "бум" давно прошёл, те же томики по дармовой цене валяются в букинистике – безжалостное время всё расставило на свои места. Куняев и тогда был популярен у истинных ценителей поэтического слова, хотя читать с завыванием собственные вирши никогда не умел. Да и по стихам уже тогда чувствовалось, что по взрывному авторскому темпераменту не усидеть ему на кочке "тихой лиричности", мало ему этого, тесно ему там. Как выразился критик Владимир Бондаренко, Куняев "осознанно шёл к борьбе, к ярко выраженной гражданской позиции, к ораторской публичной интонации". Зато сегодня куняевских книжек в букинистике, во всяком случае, минской, не встретишь – не сдают...

Хочу оговориться – моим единственным поэтическим кумиром никто из перечисленных поэтов никогда не был, как не был единственным кумиром и никто другой, включая гениальную плеяду поэтов Серебряного века, самого блистательного, самого романтического, на мой взгляд, периода в русской поэзии. Просто они входили в душу, чтобы остаться там уже навсегда, – Блок, Есенин, Ахматова, Волошин, Георгий Иванов, Пастернак, Цветаева, Ходасе- вич, Белый, Ман-дельштам, Бальмонт, Северянин, Хлебников, Елагин, Клычков... Советская поэзия, особенно комсомольская, прошла почти по касательной, хотя Заболоцкий, Мартынов, П.Васильев, Тарковский, Петровых, Самойлов, Жигулин, Слуцкий – в той степени, в какой их, вечно замалчиваемых и принижаемых, можно называть "советскими поэтами", – безусловно, оставили своим творчеством след в сердце. И дело, скорее всего, не только во взаимоотношениях общества и поэта. Бродского Отчизна, вроде бы, тоже не очень жаловала, а не трогают меня его филигранные выверты, не чувствую я за ними какой-то истинной боли, которая, вонзаясь строчками в плоть, и твою душу кричать заставляет...

Читая практически всех, кого в то далёкое время можно было прочесть, и с ужасом понимая, что из громаднейшего количества "признанных" и "титулованных" врачевать душу, за исключением разве что позднего Твардов- ского да ранней Ахмадулиной, совершенно некем, я буквально проглотил с огромным трудом добытые сборнички Николая Рубцова, Алексея Прасолова, тех же Владимира Соколова, Юрия Кузнецова и Станислава Куняева. В них не было поэтического официоза, словесной трескотни и полнейшего душевного равнодушия – этих трех главнейших составляющих тогдашней "официальной" советской поэзии. Отклонявшимся от генерального курса высочайшее признание никак не грозило... Впрочем, я, кажется, отвлёкся...

Феномен Куняева-поэта, на мой взгляд, состоит в том, что задолго до вселенской "переоценки ценностей", уничтожившей не только великую страну, но и понятия чести, достоинства, порядочности, человеколюбия, он, едва ли не первым в отечественной литературе, произвёл собственную переоценку, увидев главное не в планетар- ном размахе братания всего безнационального, надличностного, а в умении любить, ценить и спасать в первую очередь своё, родное, тот крохотный уголок, что издавна в народе зовётся "малой Родиной". Причём сделал это звучно, почти декларативно, не побоявшись прослыть "узким" в своих представлениях и интересах:

Эти кручи и эти поля,

и грачей сумасшедшая стая,

и дорога... Ну, словом, земля

не какая-нибудь, а родная.

Неожиданно сузился мир,

так внезапно, что я растерялся.

Неожиданно сузился мир,

а недавно ещё расширялся.

Одновременно с этим к поэту пришло понимание единства родного народа, некогда разделённого революцией и Гражданской войной на две, казалось бы, навеки несовместимые части, почти в равной мере обречённые на страдания. Вспомним, что красные бойцы, поднимаясь в атаку, пели: "Смело мы в бой пойдём за власть Советов! И как один умрём в борьбе за это!.."

А белые, идя в ответную атаку, выхаркивали из глоток: "Мы смело в бой пойдём за Русь святую! И как один умрём за дорогую!.."

Чего здесь больше – готовности беззаветно умереть за Родину или различий между "властью Советов" и "Русью святой"? Полагаю, ответ однозначен, да и второе понятие несравненно объёмнее первого...

По своей всегдашней манере трудно и долго, но непременно доходить до истины, С.Куняев и тут приходит к пониманию первопричин трагедии, до самых устоев потрясшей Россию:

Всё начиналось с детей Николая.

Что бормотали они, умирая

В смрадном подвале?

Всё те же слова,

Что и несчастные дети Арбата...

Что нам считаться,

судьба виновата,

Не за что, а воздаётся сполна...

Хотя, будем откровенны, и он немало пометался в поисках опоры для рушащегося, как всем тогда казалось, русского мира:

От объятий всемирного банка,

Что простёрлись до наших широт,

Упаси нас ЦК и Лубянка,

А иначе никто не спасёт...

Потребовалось время, чтобы поэт осознал – истину и спасение следует искать совсем в других местах...

В контексте сказанного совершенно понятно, почему нынешний С.Куняев так любит повторять пророческие слова Константина Леонтьева о том, что "мировое не значит космополитическое, т.е. ко всему равнодушное и презрительное. Истинно мировое есть прежде всего своё собственное, для себя созданное, для себя учреждённое, для себя ревниво хранимое и развиваемое, а когда чаша народного творчества и хранения переполнится тем именно напитком, которого нет у других народов... тогда кто удержит этот драгоценный напиток в краях национального сосуда? Он польётся сам через эти края национализма, и все чужие люди будут утолять им жажду свою"...

В поэзии невообразимо огромную роль играет интонация, с которой поэт речёт то, что бередит душу. Поэтов всех эпох тревожила тема разрушения природы человеком. Но одно дело у Евтушенко: "Нерпы, нерпы. Мы вас любим, Но дубинами вас лупим, Ибо требует страна. Поступаем очень круто, потому, что вы – валюта, А ва- люта нам нужна...", – где позёрства и самолюбования куда больше, чем истинной боли, а совсем другое – у Куняева:

Законы охотничьей жажды

Жестоки, а значит, не жаль,

Что в алые нежные жабры

Вонзилась колючая сталь...

...............................................

Под рокот реки засыпая,

Увижу опять наяву,

Как блещет форель золотая,

Как бьётся, кровавя траву.

Тут нет созерцания природы, а есть, выражаясь словами того же Владимира Бондаренко, "взаимодействие" с ней – резко, жестоко, на равных.

О Станиславе Куняеве редко говорят безразличным тоном. Для одних он – кумир, патриот, олицетворение истинно русского человека, единственно осознавшего свою роль на этой планете и упорно торящего одному ему известный путь к спасению – себя, державы, нации... Для других – одиозная личность, почти шовинист, антисемит, огулом отвергающий всё, что представляется ему чуждым русскому духу. Будем откровенны – поэт сам дал и продолжает давать немало пищи для рассуждений и тем и другим, цитатами из его интервью частенько размахивают обе стороны. Но это цитаты, с помощью которых вообще можно доказать всё, что угодно, даже Библию обернуть против Бога. Вырвите у Пушкина строку "души прекрасные порывы" и смело можете утверждать, что поэт эти самые "прекрасные порывы" действительно призывает... душить... Со стихами обращаться вольно несравненно сложнее – словесный материал так устроен, что начинает упорно сопротивляться, когда его суть выворачивают наизнанку.

Русский национализм, на подсознательном уровне всегда присутствовавший в Куняеве – даже в суперинтернациональные советские времена, а если говорить точнее и правильнее – корневая связь с русским народом, его болями и печалями, похоже, была единственной спасительной ниточкой, благодаря которой он сумел сберечь себя для литературы в ту пору, когда с горечью записал в дневнике: "Рубцов похоронен, Передреев пьёт и разрушается... Соколов слишком устал от своей жизни..." (1974):

Реставрировать церкви не надо:

Пусть стоят, как свидетели дней,

Как вместилища тары и смрада

В наготе и разрухе своей...

Всё равно

на просторах раздольных

Ни единый из нас не поймет,

Что за песню

в пустых колокольнях

Русский ветер угрюмо поёт...

Написав эти строки, певец "русского ветра" безусловно понимал, что вступает на стезю, которую некогда начал торить великий Александр Блок строками: "Мы дети страшных лет России". Недаром С.Куняев взял именно эти слова в качестве эпиграфа к одному из своих самых сильных стихотворений:

В бору шумит весенний ветр,

Его дыханье всё влажнее...

Мы – тоже дети страшных лет,

И неизвестно, чьи страшнее.

Убеждён, что только терзания за искорёженную судьбу своего народа позволили Куняеву начать задавать не всегда приятные, а чаще – совсем неприятные вопросы представителям народов иных:

Когда-то племя бросило отчизну,

Её пустыни, реки и холмы,

Чтобы о ней веками

править тризну,

О ней глядеть несбыточные сны...

И нас без вас, и вас без нас убудет,

Но, отвергая всех сомнений рать,

Я так скажу: что быть должно –

Да будет!

Вам есть, где жить,

А нам – где умирать...

В этих строчках, вызвавших немало наскоков и со стороны тогдашней партверхушки, и, разумеется, со стороны либералов, не только боль за свою разрушающуюся страну, но и удивительная, не услышанная тогда, взвешенность каждого слова, боязнь несправедливо задеть, обидеть. Чего только стоят слова: "И нас без вас, и вас без нас убудет". Убудет, понимаете? Это вам не "чемодан, вокзал, Израиль", выкрикивавшееся на площадях фанатичными молодчиками.

А разве не об открытости русского мира, не о праве каждого входить в этот мир свидетельствуют следующие куняевские строки:

Даль составил

российский словарь,

Мейерхольд изложил "Ревизора",

Надо было понять эту даль,

Эту тайную силу простора...

Сколько всяких великих идей

Возросло на просторах России,

Сколько всяких великих людей

Объясняли нам, кто мы такие...

А вспомним другие куняевские слова: "Мы настолько великий народ, что расистски-кровного единообразия у нас быть не могло"? Или уже в стихах, где истинному поэту оказаться неискренним вдвойне трудно: "Россия – ты смешанный лес..."

И как апофеоз куневской гражданской позиции: "...Где все мы одинаково равны пред ликом Данта и строфой Гомера".

Чтобы покончить с этой малоприятной, но упорно раздуваемой темой, вспомним строки из нашумевшего стихотворения другого автора, живущего сейчас в Германии полунемца-полуеврея Вадима Ковды, не без оснований считающего себя русским поэтом: "Еврей, прости антисемита – он иногда бывает прав..."

Мы познакомились в декабре 2006 года, когда Станислав Юрьевич вместе с несколькими коллегами приехал на съезд Союза писателей Беларуси, первым секретарем которого я тогда был. По долгу службы мне пришлось встречать на вокзале наиболее важных гостей, и это был едва ли не единственный случай в моей не слишком долгой служебной карьере на этом посту, когда личное устремление совпало с должностными обязанностями.

Из вагона навстречу мне шагнул энергичный коренастый человек с приветливым лицом, но заметно настороженным взглядом глубоко посаженных глаз, один из которых был заметно залит нездоровой краснотой.

– Что это у Куняева с глазом? – спросил я у одного из московских писателей, приехавшего, правда, из-за неких разногласий среди членов московской делегации в другом вагоне.

– Да подрался на даче с каким-то подростком, добро сеял... А кулаки посильнее у противника оказались, – гость недобро осклабился, и мне почему-то расхотелось продолжать с ним разговор.

...У меня долго не шла из головы история с описанной дракой. Всё же поэту было уже за семьдесят, когда он не побоялся схлестнуться с негодяем, посмевшим поднять руку на человека, который старше его на добрых полстолетия. Схватился, совсем как в описываемых им в своих книгах драках с писателем Василием Аксёновым или циркачом Игорем Кио. Но там было перехлестнувшее через край – и пусть даже через правила приличия – стремление во что бы то ни стало доказать коллегам по творческому цеху свою правоту в жизненно важных для него вопросах. Да и по возрасту они были почти ровней, а тут... Невольно подумалось – а кто ещё из столь звучно декларирующих свою вечную преданность неким идеалам пиитов будет в столь почтенном возрасте отстаивать свои убеждения таким образом? Великий математик Пифагор, в молодости – знаменитый кулачный боец, да, вышел драться и даже погиб в этой схватке, когда враги напали на его родной город. Так то в древности... А сколько у нас стихотворцев, которые в недавнем прошлом получали награды за то, что были "трубачами товарища Комсомола", а сегодня поют совсем иные песни, лишь бы оставаться наверху! И снова вспомнились куняевские слова: "Плохие писатели пишут книги только для читателей, они их лепят, как блины, и получается наша модная детективная и прочая литература, которую читают в метро. Это виртуальная реальность. А в настоящей литературе герои растворяются в действительности, как сахар в воде. Разве Гоголь писал "Мёртвые души" для того, чтобы разоблачить крепостничество? Он писал эту книгу, чтобы понять природу человека и понять Россию. И он открыл для себя русского человека в себе самом. Это и есть настоящее творчество..." И в другом месте – о вечно мучающей интеллигенцию проблеме взаимоотношений художника и власти: ""Слово о законе и благодати" митрополита Иллариона, написанное в 1050 году, это уже чистое поучение власти, это властный голос поэта... который поучает и говорит, что нужно делать, как жить, как строить отношения с Богом и с народом... Власть слушала, слушала. При наших дворах эта традиция была развита гораздо сильней, чем в Западной Европе. Там... художник скорее обслуживал власть, там литература имела скорее развлекательную роль... А уж когда оформилась имперская Россия, в 18 веке, традиция взаимодействия этих двух сил – власть и художник – получает полный расцвет. Петр приблизил Феофана Прокоповича, Кантемир был при дворе, все наши одописцы не просто писали оды, а в них содержались поучения монархам: "истину царям с улыбкой говорить"... Великая русская поэзия начала складываться в 10 веке параллельно с укреплением власти. Одно было неразрывно с другим. Укрепление власти вдохновляло художника, намечало перспективу жизни...

В 19 веке император приглашал поэта и говорил с ним часами. Где это вы видели в развитой Европе? Когда Пушкин вышел от Николая Первого, царь сказал: "Я сегодня говорил с умнейшим человеком России". Этого в истории Европы быть не могло... вспомним Тютчева, он имел громадное влияние на власть, несмотря на свой невеликий общественный статус. Его стихи, публицистика, статьи – всё это при дворе читалось и изучалось. Он влиял на Горчакова, он влиял на Александра Второго Освободителя своим глубоким пониманием религиозно-эстетического призвания России. Немалую роль при дворе играл поэт Алексей Константинович Толстой, друг царя. Фёдор Михайлович Достоевский через Победоносцева влиял на ум Александра Второго и Александра Третьего.

А уже в нашем XX веке юношу Есенина приглашают ко двору, чтобы он почитал стихи императрице и её окружению. Разве можно себе представить, чтобы кайзер Вильгельм пригласил какого-нибудь поэта к себе, или Франц Иосиф? Вот такая особая традиция отношений художника и власти – это чисто русский феномен..

А вспомните звонки Сталина Булгакову, Пастернаку... Приглашения в Кремль в тридцатые годы были постоянными... Сталин понимал, что без работы "инженеров человеческих душ" всякая власть бессильна... Посмотрите, что писал Даниил Андреев во Владимирской тюрьме в пятидесятом году, обращаясь к обобщенному образу вождя в русской истории: "Лучше он, чем смерть народа, лучше он. Но темна его природа, лют закон. Жестока его природа, лют закон, Но не он – так смерть народа. Значит – он".

И сейчас история снова задаёт этот вопрос: будем ли мы жить как великая держава или нет. Эти веянья медленно доходят до народного сознания и до власти, но все же их дуновение уже чувствуется..."

Впрочем, это сказано в прозе. В стихах же Куняев с горечью говорит:

История, ты вся – любовь,

И мужество, и святотатство.

Как щедро насыщала кровь

Свободу, равенство и братство!

Под кровом хижин и дворцов

Ты будущую жизнь творила

И собственных своих творцов

В грязи и славе утопила.

Нетрудно догадаться, чего на долю творцов выпало больше – славы или грязи...

Он удивительно похож на собственные стихи – захлебываясь воздухом далеко не всегда ласковой Отчизны, не утомляется видеть её красоту даже в сумраке времён, народ и Родину не щадящих, не утомляется драться за чистоту её просторов, хотя прекрасно осознаёт, чем лично для всё это может отозваться:

Милый мой, попрощаемся, что ль.

И, предчувствуя скорую вьюгу,

Сдержим в сердце взаимную боль,

Пожелаем удачи друг другу...

Даже рябчик и тот, ошалев

От простора, что ветер очистил,

Ослеплённый, летит меж дерев

И, конечно же, прямо на выстрел.

Или почти о том же в другом стихотворении:

Вечный закон природы

Знают земные дети –

Рвёшься в родные воды –

Значит, в родные сети...

Станислав Куняев... Поэт... Гражданин. Человек, некогда сумевший услышать угрюмую песню русского ветра, который и поныне, не щадя живота своего (и глаз своих) доказывает, что добро должно уметь себя защищать. Хотя с каждым годом делать это становится всё труднее.

Валентин СОРОКИН УРАЛЬСКИЙ ВИТЯЗЬ

Мы не простим забвенье славы

Сынов и дочерей державы

И униженье стариков,

И обнажённые границы,

И не сумеем примириться

С железной дланью чужаков.

Александр Кердан

Ничего себя – заявленье!.. Волевая энергия слова. Чеканная тональность строки. И абсолютная твёрдость духа, окрыляющая сердце говорящего уральского витязя! Вот – моя искренняя характеристика, которую я попытался сформулировать и выразить в данном отзыве, зорко прочитав стихи и прозу Александра Кердана, коренного уральца, родившегося в городе Коркино в 1957 году. Натура его – бушующий водопад!..

В каждом миге тишины

Взрывы отражаются.

Полстраны пришло с войны,

Полстраны сражается…

Кто-то, может, лихо опровергнет этот афоризм горький? Я, в молодости, нагляделся на инвалидов Отечественной Войны, нищих, скорбно убедившихся, что никто и ничего не облегчит их страдание. Народ понимал их. Они понимали себя и время. Жуткое. Послевоенное. Потому в творчестве Александра Кердана нет унизительной подавленности, нет её в характерах и образах лирических героев поэта, прозаика, автора оригинальных поэм.

Проза Кердана – раздольна и глубока. Населяющие её люди – цари, господа, солдаты, генералы, учёные, священники, матросы, – мудрые, действующие, отважные, а иногда и разухабистые сыны России. В центре России – они, на востоке России – они, на юге России – они, на севере России – они, а уж на западе-то России – о чём говорить?!..

Роман Александра Кердана "Берег отдалённый" (2005) – сильнейший, талантливейший рассказ о Русской Америке в первой части XIX века. Читая – не оторвёшься, осмысливая – удивляешься верности и мужеству героев, вдохновенно завидуешь автору: высочайшее изучение, знание, подготовка, нравственно-историческая, себя самого к постраничному труду совести и долга.

Эх, Аляска, Аляска!.. Только её ли мы потеряли?.. Александр Кердан – защитник России и её народов. Он весь – в просторах Сибири. Он весь – в горах и озёрах Урала. Он – в центре Родины нашей, веками сражающейся за свои Божьи раздолья, за свою стать и красоту русскую!

Офицер, полковник, учёный, 26 лет, самых крепких и храбрых, честно и работяще поэт отдал Отечеству. Грустил. Радовался. Шёл, ошибался, сомневался, утверждался, праздновал успехи и продолжал благородный путь.

Из темноты веков, со дна,

Почти от сотворенья мира, –

Туда, где бледная луна

Лицо за тучами сокрыла.

Молодец! Умная грусть – неодолимый голос истины! А сыновняя тоска и забота о метельнокудрой черёмухе и боевом рубеже страны – счастье и удаль Евпатия Коловрата, подаренные Богом поэту!..

Пусть кресты и обелиски братских могил на бескрайних просторах России каждый миг, каждый час молитвенно слышат друг друга. Пусть торжественные, гордые, рыдающие звоны колоколов Храма Христа Спасителя благостным эхом летят над Рязанью и Екатеринбургом, над Хабаровском и Астраханью, над моим Челябинском и над Магниткой Бориса Ручьёва и Владилена Машковцева.

Хозяйскую сноровку и неугомонную человечность в стихах Александра Кердана я сравниваю с хозяйской сноровкой и неугомонной человечностью в стихах Бориса Ручьёва: очень похожи, очень родственны! И считаю – проза Кердана и проза Машковцева обязательны перед своим народом и перед своей Родиной. Александр Кердан, повторяю, молодец!

Толкаться локтями –

Пустое занятье.

Не вечны мы с вами,

Любезные братья.

А вечны творенья,

Что созданы нами.

Им чуждо стремленье

Толкаться локтями.

Подхватит нас вьюга –

Вселенская сватья…

Творенья друг другу

Раскроют объятья.

Талант – суровость. Талант – доброта. Талант – любовь и надежда. Я приветствую дар земляка – восхищаться звездою русского неба и трелью уральского соловья. Поэт сам, задыхаясь ликованием, ударяет по всем струнам чувства, встречая подругу, единственную и долгожданную!

Расцветали друг другу навстречу,

Как ромашки на знойном лугу,

И звучали бессвязные речи,

Что вовеки забыть не смогу.

И гадать ни о чём не хотелось,

И разгадывать, будто секрет,

Отчего твоё жаркое тело

Так впитало ромашковый цвет.

Где стрекозы

играют в "пятнашки",

Где маэстро –

кузнечик любой,

Где целуют друг друга ромашки

Так, как мы целовались с тобой…

Народная песенность и народная опрятность построения строфы и аккуратность признания перед возлюбленной помогают нам дружески и нежно согласиться со святыми переживаниями удачливого мученика наслаждений.

Но иногда наш лирический герой добродушно хулиганит: вдохновляется весёлостью ситуации и легонько иронизирует в серьёзной поэме:

Не пользуюсь ни тушью,

ни помадой –

В любви ориентирован как надо!

И "крыша" не сказала мне: – Ку-ку!

Люблю, как подобает мужику,

Красивых, умных,

утончённых женщин…

Увы, таких становится

всё меньше.

Прикинуть,

так – на тысячу – одна,

И та – завидуйте! – моя жена.

Мне приятно, что Александр Кердан уважает моих друзей, уральцев, Сергея Алабжина и Анатолия Белозёрцева, Геннадия Комарова и Зою Прокопьеву, Николая Воронова и Нину Ягодинцеву, уральцев, чьё слово я всегда слышу и ценю. И самого Александра Кердана, поэта и прозаика, уральца, земляка моего неистового, я не отделяю от нас и от наших учителей, кто ныне с нами и завтра будет с нами. Солнечное призвание вечно.

Людмила Татьяничева и Борис Ручьёв, Сергей Васильев и Михаил Львов, Николай Куштум и Михаил Аношкин, да, ушедшие и действующие – единые в мире творцы: слово же не покидает отеческих просторов!..

Вдоль дороги столбы,

как распятья.

Солнце глаз на небесном холсте.

Все живущие всё-таки – братья,

Во Христе

или не во Христе.

А забудешь про братскую долю,

Станешь жить, никого не любя, –

Помни, совесть,

что есть в чистом поле –

Есть! –

пустующий столб для тебя.

Александр Кердан – русский офицер!

Александр Кердан – русский поэт!

Михаил КИЛЬДЯШОВ ЛЮБВИ МИМОЛЕТНОЕ ЧУДО

Любви мимолетное чудо

Коллективный сборник "Любви мимолетное чудо", составленный Аллой Кирилловой, это без преувеличения творческий подвиг её: раздобыв денежные средства, она не соблазнилась издать собственную книгу стихов, а осуществила давнюю мечту – опубликовать любовную лирику поэтесс Оренбуржья. Этот сборник убеждает в том, что женская поэзия сегодня решительно отстаивает своё место в литературном процессе, как бы реабилитируясь за прошлые века мужского доминирования в словесном искусстве.

Лирические героини оренбургских поэтесс многолики. Они готовы беззаветно идти на Голгофу вслед за несущим крест:

…Я точно не знала, чего хочу, –

Пошла на поклон к твоему палачу.

Ольга Мялова

В кандалах душой незримою

Испытаю горечь верст,

Лишь бы только быть любимою

Под земным сияньем звёзд.

Ирина Моргачёва

Они хранят сакральную связь с любимыми вне пространства и времени, прорастают в них всем естеством, остаются верными Ярославнами, берегут любовь, как единственную святыню, следуют ей, как Божественной заповеди:

Я птицей к тебе лечу,

Сливаюсь с твоим дыханьем.

Молчишь ты – и я молчу.

Страдаешь – и я в страданье.

Но жду я благую весть,

Пока ты на свете есть.

Елена Трапезникова

Сейчас готовится переиздание книги, где будут представлены как прежние авторы с более объёмными подборками, так и новые имена.

Дмитрий РОГОЗИН БАРОН ЖОЛТОК

ПОВЕСТЬ

ОТЕЦ

Ближе к весне мне приходилось прилетать в Москву все чаще. Отцу становилось день ото дня хуже, и я боялся, что когда наступит развязка, меня не окажется рядом. Лечащий врач, военный медик с вечно грустными глазами и мягким голосом, убеждал меня, что успеет предупредить об ухудшении состояния отца – мол, стольких генералов провожал и знает, что Смерть – старуха педантичная. Всё у нее по часам, всё выверено, хозяйство плановое. Никто ещё с таким тяжелым заболеванием с её крючка не соскакивал, но и раньше положенного ею не умирал.

Но, как говорится, нет правил без исключений. Батя оказался человеком крепкого тела и воли, и он вовсе не собирался уступать даже такой уважаемой даме, как Смерть. Врачам, и правда, было чему удивляться. Его сердце не сдавалось, несмотря на лошадиные дозы обезболивающего. Обычно человек в его возрасте после таких инъекций не протянул бы и двух недель, а этот боролся, сердце его качало жизнь в мозг, мозг продолжал мыслить, анализировать всё, что случилось со старым генералом, для которого госпитальная койка стала последним рубежом обороны.

Палата представляла собой небольшую комнату с кроватью, на которую был брошен дополнительный матрац. Узкий холльчик-пенал с разобранным креслом, убогим журнальным столиком и устало дребезжащим холодильником соединяли её с больничным коридором. По нему то и дело с грохотом проезжали тележки с какими-то подносами, стаканами, баночками и скляночками. Это медсестры развозили по палатам лекарства и еду для больных, тех, кто уже ослаб настолько, что не мог себе позволить доковылять до столовой, расположенной на этом же этаже – за лифтовым холлом. Старики возмущались этим грохотом робко – они не хотели портить отношения с медперсоналом, от которого они зависели буквально во всём. Врачи, сёстры и сиделки убирали за прикованными к кровати бывшими героями и кумирами. Они кормили их с ложечки, вливали в дряблые и прилипшие к костям вены глюкозу, приносили скудный, подчинённый диете обед и протирали их тело на ночь влажной губкой. Что говорить – не все родные морально были готовы так ухаживать за своими стариками, так что грех было серчать на грохочущие тележки и громкие разговоры в госпитальных коридорах. Шум ремонтных работ в соседнем корпусе, закрытом на реконструкцию, и звон провозимой мимо палат посуды будил больных, но и сообщал им одновременно, что они ещё живы.

Так в этом центральном клиническом госпитале имени П.В. Мандрыка, спрятанном в Сокольниках, доживали свой век последние генералы Советской армии.

Чуть ли не через день в палату отца заглядывали его коллеги-сослуживцы, друзья и бывшие подчинённые, считавшие себя его учениками. Все они, как могли, пытались поддержать генерала, при этом старались придать себе излишне беззаботный вид, будто батя вот-вот поправится, и скоро все снова встретятся дома у моих радушных родителей. Мне же и сестре Татьяне гости наперебой рассказывали, "какой у нас отец", охотно вспоминая при этом, как когда-то он им здорово помог. В эти тяжёлые для всей семьи дни я много хорошего узнал об отце.

Иногда в палату заходили и вовсе незнакомые нам люди, посчитавшие своим долгом засвидетельствовать её хозяину своё почтение. Возможно, лишь праздное любопытство толкало их в эту комнату, куда госпитальное начальство помещало смертельно больных знаменитостей и просто уважаемых в вооружённых силах людей. Как-то раз начмед госпиталя, который пришёл проведать отца и деловито пощупать его пульс, торжественно объявил, что именно на этом матраце скончался митрополит Питирим. Отец тогда явно не понял историчности момента и лишь внимательно рассматривал и слушал оживлённую беседу сопровождавших своего начальника врачей, охотно вспоминавших обаятельного владыку Питирима, оставившего о себе средь медперсонала самые тёплые и сильные впечатления. Именно тогда мне показалось, что существует разница в восприятии смерти среди тех, кто готовит своих пациентов ко встрече с ней, и тех, кто этой встречи хотел бы избежать.

Мама не оставляла отца ни на минуту. Для неё это был священный долг и акт самопожертвования – оставаться со своим любимым другом, с которым она счастливо прожила 57 лет. Она уклонялась от предложений врачей самой пройти обследование в госпитале и будто не слышала наши увещевания съездить домой на пару дней, чтобы привести себя в порядок и наконец выспаться на нормальной кровати. Никто так и не смог её переубедить, и три самых страшных месяца в своей жизни она не отходила от постели отца, урывками спала в холльчике на кресле-раскладушке, то и дело вздрагивая и просыпаясь то от стонов мужа, то от судорог старого холодильника. За это время она совсем высохла, осунулась, боясь думать о надвигающемся одиночестве.

Родителей я навещал раз в месяц – это точно. То командировку в Москву оформлю, то отпуск за свой счёт возьму. Так дня на три-четыре и прилетал регулярно. Деловые встречи планировал после обеда, но с утра, заскочив по дороге в магазин, мчался к родителям в Сокольники – в госпиталь. Отец практически уже ничего не ел, поэтому просил привезти ему некоторые продукты так – на пробу, чтоб запомнить навсегда их вкус. Съест несколько красных икринок, выпьет глоток пива, понюхает кусочек буженины и всё. Радости жизни.

"Это он когда Вас видит, у него и аппетит просыпается, и тяга к жизни. Вы ему радость привозите", – сказал мне как-то печальный доктор и тут же ретировался, оставив меня наедине с батей. Мама, расцеловав меня с дороги, тоже обычно уходила куда-нибудь. Все в семье: и жена, и сестра, и тётка – все понимали – мне с отцом есть что сказать друг другу, и не хотели нам мешать. Сын с невесткой вообще приезжали к деду часто, но так, чтобы со мной не пересекаться. Мы все хотели, чтобы "наш Генерал", как мы звали его в семье, никогда не оставался один на один со своими мыслями. Надеюсь, что мы поступали правильно.

"Присядь. Подай мне с тумбочки очки, нет, не те, а в прозрачной оправе. Ну, выкладывай, как дела, сын?" – отец берёт меня за руку, и я, заранее приготовив повествование, начинаю свой доклад. Его больные, немного слезящиеся глаза смотрят внимательно. Такое впечатление, что он меня запоминает. Отец то и дело переспрашивает, уточняет какие-то заинтересовавшие его детали. Наконец, дождавшись, когда я окончательно увлекусь рассказом и уж точно не собьюсь, он на секунду прерывает меня, прося перевернуть его на бок и помассировать затёкшую спину.

Отца интересовало всё, что имело отношение к его прежней военной службе и к делам семьи. Мои отчёты по работе сменялись рассказом о ремонте старенькой куцей дачи на Луговой в Подмосковье, которая вкупе с прохудившейся крышей и скандальными разборками с соседями по какому-то дурацкому поводу досталась ему от моего деда Константина. Эта дача на четырёх сотках – половина старой избы и недавно отстроенная банька по завещанию доставались мне в наследство. Это всё, что в материальном плане было у отца.

Но я рассчитывал на другое наследство, и я его получил.

Прослужив верой и правдой своей Родине, отдав ей своё здоровье, отпуска и выходные, дослужившись до звания генерал-лейтенанта, заработав репутацию исключительно порядочного человека и крупного военного учёного, отец оставлял мне свой главный капитал – книги по военной стратегии, словари по оборонной терминологии, свои воспоминания.

Когда болезнь сразила его и уложила в постель, он решил написать свою последнюю книгу – книгу об истории нашего рода. Но силы его уже оставили. Глаза стали быстро уставать, пальцы плохо подчинялись и роняли карандаш. В общем, отец поручил это дело мне. Причем, чем слабее становился отец, тем больший интерес он проявлял к моим поискам в российских и зарубежных архивах всё новых исторических документов, окунавших в тайны прошлых веков и деяния наших предков. Знакомя отца с содержанием фотокопий, найденных в архивах свидетельств, я видел, что помогаю ему хоть ненадолго забыть боль и отогнать тяжёлые мысли. Мы как бы отправлялись с ним на машине времени в увлекательное путешествие, становясь живыми участниками великих событий отечественной истории. Это был наркотик посильнее того, что давали ему врачи.

История – это вообще наркотик и сильнейший антидепрессант. Но одно дело листать, позевывая, фолианты профессиональных историков или наслаждаться по ТВ львиной гривой и артистизмом отдельных из них, и совсем другое – выцарапывать из чудом сохранившихся архивов документы, знакомящие вас с вашей же родословной, с тайной происхождения вашего рода, а, значит, и с вашей личной тайной.

Уверен, что многие из нас, узнав, что в наших жилах течёт кровь Великих Предков, Защитников рода, племени и всего тысячелетнего Отечества, Богатырей и Творцов, Граждан, которыми подобает гордиться их потомкам, сами меняли своё отношение к жизни, себе и своей стране, становились чище и благороднее. Иваны, родства не помнящие, – разве не они сносили храмы и дорогие русскому сердцу отеческие камни, разве не они сочли чванливо, что история России если и начинается, то непременно с них самих, а до них и не было ничего, кроме "кровавого царизма" и каких-то там "блаженных" да "пожарских"?

Нет, надо знать свой Дух и Корень, знать, откуда пришли мы, и какая судьба уготована Богом стране нашей. Без этого – никак нельзя. Нельзя любить Россию, не зная, что у неё есть не только милые сердцу берёзки и овражки, но и душа её и боль её. Березки и овражки встречал я и на чужбине, в той же Европе, где я сейчас живу, да России иной нет нигде. Такую вторую не сыщешь. Историю её не повторишь. И не исправишь.

БАБУШКА НАТАЛЬЯ БОРИСОВНА

Бабушка Наташа была очень сильным человеком. Только представьте себе: заболев полиомиелитом, который скрутил все её конечности в штопор, она последние 9 лет своей жизни провела в постели в своей старой московской квартире, но я ни разу не видел её удручённой и жалующейся на жизнь. Наоборот, бабуля была главным оптимистом и шутником в семье. Она знала бесчисленное количество всяческих анекдотов и забавных историй, прекрасно умела их рассказывать, а потом заходилась таким заразительным смехом, что тётке Тане приходилось ставить раскалённый поднос с капустным пирогом на пол, а самой бежать к матери и просить, чтобы та остановилась, дабы "как бы чего не вышло". В общем, бабка была талантливой артисткой-комедиантом.

Это не мешало ей быть строгой и властной с отцом, даже иногда жёсткой. Я всегда поражался тому, как мой всегда уверенный в себе батя, тогда ещё молодой красавец-генерал, жёсткий на службе, да и в семье, из кабинета которого, как мне рассказывали, некоторые нерадивые сослуживцы вылетали в минуты его гнева как пробка из бутылки шампанского, короче, этот мой глыба-отец если и не дрожал перед своей парализованной матерью, то уж точно трепетал.

Сюда на улицу Дурова мы ездили регулярно – строго по раз и навсегда установленному расписанию – аккурат после обеда каждую субботу и так засиживались часов до 9 вечера. Честно говоря, пока я был маленький, бабушка Наташа большого внимания на меня не обращала, и я сновал по комнатам и просторному коридору в поисках чего-нибудь мальчишке интересного. Иногда возвращался в большую комнату, где в углу стояла бабушкина кровать и рядом сидели и что-то обсуждали мои родители. В этот момент бабуля наводила на меня свои голубые глаза и орлиный нос и, указывая на какую-нибудь статуэтку, вдруг начинала сухо чеканить: "Этот фарфор, между прочим, держал в своих руках Александр Сергеевич Пушкин". Если же я, изнемогая от скуки, плюхался в старое кожаное кресло, баба Наташа говорила: "Не продырявь! В этом кресле любил сидеть Сергей Есенин!"

Несмотря на своё малолетство, я уже тогда относился к словам взрослых с изрядным скептицизмом, а потому строгим указаниям бабушки следовал, но на её исторические экскурсы применительно к посуде или мебели в доме на улице Дурова не реагировал вовсе. Бабушка же была умелая рассказчица, вот я и думал, что есенинское кресло и пушкинская статуэтка – это всё так, для красного словца.

Шло время. Я перешёл в 9-й класс, сильно вытянулся и окреп. Наталья Борисовна с удовлетворением отмечала моё превращение в юношу. В мой адрес то и дело сыпались бабушкины комплименты, перемежаемые поучениями. Мне казалось, что вот-вот она позволит мне присесть к её кровати и выслушать целый набор нотаций. Для меня это было важно, так как для остальных членов моей семьи сия её милость означала бы мой переход в возрастной ценз "человека разумного".

Люди не могут не чувствовать приближения своего конца. Даже если все вокруг, в том числе и врачи, говорят, что "всё как всегда". Как-то в один из традиционных субботних вечеров отец раньше обычного засобирался домой. В воскресенье он должен был лететь на Дальний Восток, вставать надо было засветло, чтобы успеть на аэродром Жуковский к назначенному на раннее утро спецрейсу. Мама вместе с тёткой понесла чайный сервиз на кухню. Я подошёл к бабушке, наклонился над ней, чтоб поцеловать её щеку, но она своими худыми изогнутыми пальцами стиснула мою руку, велела присесть и кое-что важное послушать. Это было настолько ново и непривычно, что я запомнил наш разговор с фотографической и магнитофонной точностью.

"Послушай, внучек! Я завтра умру. Я это знаю. У тебя впереди большая и интересная жизнь. То, что я сейчас тебе скажу, может тебе пригодиться. Я всю жизнь скрывала своё происхождение, работала простой модисткой и держала язык за зубами. Я боялась не за себя, а за твоего отца. Запомни, что я тебе скажу, хотя может ты и не поймёшь это сейчас, но потом у меня уже не будет такой возможности. Мальчик мой, в тебе течёт благородная кровь. Мой дед Николай был царским генералом, бароном. Он был полицмейстером Москвы, больши-и-и-и-и-м жандармским начальником. Твой папа не всё о нём знает, ему это могло бы повредить по службе. Но ты запомни, что тебе твоя бабушка сказала. Хорошо? Ну, всё, ступай!"

На следующий день бабушка Наташа действительно умерла. Про легенду о прапрадедушке-жандарме я довольно-таки быстро забыл и вспомнил о ней ровно через 30 лет и то – совершенно случайно.

ЖАНДАРМ

– Поразительная беспечность, Александр Александрович! Идёт второй год войны с германцами, а вы в тяжелейшее для нашего фронта время допускаете погромы подобных масштабов, да ещё с такой политической манифестацией! Государь возмущён бессилием полиции. Императрица вне себя от оскорблений толпы!

Помощник министра внутренних дел генерал Джунковский, нервно подёргивая ус, мерил кабинет градоначальника тяжёлым шагом. Готовясь к этой встрече с генералом Адриановым, он заранее решил, что будет тщательно подбирать слова, дабы не выказать ни излишнего раздражения более чем странным поведением градоначальника, ни свою жалость и даже сострадание к собеседнику, которого знал уж более 20 лет с самой лучшей стороны – как человека ответственного, разумного и в высшей степени порядочного. Тем более в его голове не укладывалось поведение Адрианова, допустившего ничем не оправданную "деликатность" к толпам погромщиков.

Брьба с "немецким засильем" не была уж чем-то из ряда вон выходящим даже в среде петербургских аристократов, не говоря уж об армейских кругах. Дело дошло до переименования столицы в Петроград. Ненависть к немцам и ко всему, имеющему отношение к Германии, была разлита ровным слоем по всему русскому обществу – от элиты до низов.

Безответственное поведение элиты русского общества отозвалось погромной стихией. Дурные вести с фронта добавляли хмеля в брожение умов. Русский бунт, "бессмысленный и беспощадный", готовил свою генеральную репетицию. На сей раз его жало было направлено против русских немцев – верных солдат и тружеников великой Империи. Громя магазины и фабрики тех, чья вина состояла лишь в пользовании немецкой, или на худой конец, курляндской, скандинавской или даже французской фамилией, хорошо организованная масса, будто выдавленная из тюбика на улицы Москвы, проклинала царицу, её родную сестру и всех "немцев", "заполонивших двор и опутавших государя".

Джунковский понимал, во что это может вылиться уже в ближайшие годы, и считал своим долгом предупредить царя о грозящей ему и Отечеству опасности. Он ещё не знал, что государь его не услышит. Спустя три месяца после немецких погромов – в августе 1915 года, Николай II отстранит командира Отдельного корпуса жандармов генерал-майора Джунковского от должности – за "доносы на Старца". На весах монарших ценностей "сидевший на ушах императрицы" Григорий Распутин перевесил верного государю охранителя Империи. Но сейчас, в кабинете градоначальника Москвы, Владимир Фёдорович об этом знать никак не мог, а представить – тем более. Теперь ему предстояла тяжёлая миссия – расследовать действия московской полиции, допустившей разгул народной стихии в самом центре древней русской столицы, решить судьбу своего старого сослуживца – генерала Адрианова и подготовить рапорт его императорскому величеству.

Джунковский обошёл кругом выглядевшего совершенно потерянным московского градоначальника, застывшего посреди своего кабинета. Будто ястреб, делая боевой круг перед падением камнем на свою жертву, жандарм вдруг почувствовал, что старый друг стал ему совершенно безразличен. Кровь, которую он хотел выпустить из его разорванных клювом жил, будила в нём азарт охотника. Он наслаждался мгновением перед неминуемой развязкой своей встречи с противником, заранее сдавшимся на милость победителю. Он вообще перестал что-либо чувствовать к своему собеседнику и полностью отдался инстинкту, воспитанному в нём годами службы в тайной полиции и жандармерии.

– Друг мой, Александр Александрович! Я только что ознакомился с составленным вами рапортом. Потрудитесь объяснить, как вам, человеку опытному и предусмотрительному, в голову пришло возглавить толпу на её пути к дому генерал-губернатора? А как, позвольте полюбопытствовать, должны вести себя жандармские части и казаки, получившие приказ рассеять толпу, когда они видят в её голове его превосходительство господина градоначальника, то есть вас, мой дорогой друг? Да самый ленивый и тёмный из бунтовщиков резонно предположит, что коли в толпе вышагивает сам Адрианов Александр Александрович, то, стало быть, погромы дозволены и проводятся по высочайшему указу! Мда-с! Скажите на милость, Александр Александрович, на вас затмение нашло, али хворь какая? Сброд, всякая сволочь подобно узурпатору грабит и поджигает нашу Москву, а вы их вовсе не разгоняете! Нет, что вы, как истинный друг народа и знаток потаённых струн его, вы чинно ступаете во главе колонны черни, причём самой что ни на есть подлейшей из подлейших. Вы вместе с этими, простите, мерзавцами и христопродавцами распеваете то "Боже, Царя храни!", то "Спаси, Господи, люди Твоя!", да всё это – под портретом государя, да с хоругвями и образами! Ах, славный, добрый, православный наш народ, вот вышел на прогулку, мирную, так сказать, демонстрацию, а то, что фабрикантов камнями побили, да под мостом утопили, так это, можно сказать, высшее проявление патриотических чувств и солидарность с воюющим за Россию фронтом! Ваше превосходительство, я правильно читаю ваши мысли-с? Не так ли? Нет, нет, голубчик, не отводите глаз! Как старый друг скажу вам прямо: то, что вы изволили допустить-с, это – позор мундира! Нет-нет! Не затыкайте уши! Прошу вас дослушать до конца сие моё крайнее возмущение вашим удивительным и ничем не объяснимым поведением! Не первый год мы знаем друг друга, никогда не испытывал я к вам чувств иных кроме дружеской теплоты, а потому уж прошу вас не прерывать меня и не показывать всем видом своим, сколь противны вам мои слова!

– Владимир Фёдорович! Сделайте милость, пожалейте меня, мой друг! Неужто вы и в самом деле стали на сторону тех, кто во всех этих страшных событиях усматривает лишь мою вину? Вот уж и князь Юсупов…

– Ах, кстати. До императрицы дошли слухи, что в силу присущей вам беспечности вы настолько розово смотрели на вещи, что чуть не обрекли на верную смерть её сестру-бедняжку. Подумать только: вы даже не пытались убедить великую княгиню остаться в её Марфо-Марьинской обители и не ехать на Тверскую. Мол, заседание Красного Креста без родной сестры императрицы ну никак не обойдётся! Вы в самом деле не видели оснований опасаться за эту поездку? Поймите, Александр Александрович, безопасность вдовы московского генерал-губернатора, как, впрочем, и иных важных особ, проживающих в Москве, всецело лежит на ваших плечах. Мало ли на нашей памяти кровавых преступлений, направленных против членов семьи государя императора? Ещё кровь великого князя Сергея Александровича запечься не успела, а вы столь опасно рискуете жизнью его вдовы! Не удивительно, что сам князь Феликс Феликсович Юсупов отменил её поездку на собрание. Его супруга поведала мне о том, что была вынуждена рассказать о случившемся императрице. В вашу защиту я добавил лишь, что именно усилиями полиции была спасена от погромов Ордынка и сама Марфо-Мариинская обитель, основанная Елизаветой Фёдоровной, но не думаю, что это позволит смягчить гнев её величества. Вы же знали с Севенардом, что Елизавета Фёдоровна своим гессенским происхождением не снискала себе уважения среди патриотических масс! Севенард, этот ваш любимчик, этот прохвост, – он-то себя успел обезопасить. Вот, полюбопытствуйте, его записочка княгине Юсуповой. Читайте, без очков не видите? Сейчас я вам её прочту: "Ваше сиятельство, это немыслимо, великую княгиню по дороге убьют". Граф Толстой ваш Севенард, а не полицмейстер! Ну ежели Севенард понимает обстановку в Москве лучше вас, может его и назначить градоначальником? Может, тогда придётся меньше опасаться за Белокаменную? Милостивый государь, Александр Александрович, вам плохо? Так попейте водички! Ох, Александр Александрович, за столько лет вашей безупречной службы ни мне, ни нашему министру Маклакову, ни покойному Петру Аркадьевичу Столыпину, который безмерно уважал вас, не приходилось сомневаться в вашей способности надёжно поддерживать безопасность в Москве, а тут такое разочарование!

Адрианов вспыхнул от ударившего в голову гнева. Смущение прошло. Ему на смену шёл протест. Ещё никогда ранее Джунковский не позволял себе так обходиться с ним. Даже обстоятельства сего дела не давали ему оснований разговаривать с ним, московским градоначальником, подобным образом. Да, он, конечно, понимал, что именно ему придётся отвечать за гибель гражданских лиц, да ещё и женщин. Морально он был к этому готов. Вести о приезде Джунковского в Москву означали для него лишь то, что наступает развязка трагедии, жертвой которой стал и он сам. Позорная отставка была бы наименьшим злом, но и судебное преследование исключать было нельзя.

Будучи генералом свиты его величества, Адрианов не мог не знать о крайнем раздражении царя его поведением, хотя и считал сие мнение несправедливым и основанным на поверхностном восприятии случившегося в Москве несчастья. Тем не менее, примириться с вызывающей сожаление, с учётом стольких лет прежнего знакомства, позицией своего старого знакомца и приятеля – генерала Джунковского – он не мог. Всё в нём заклокотало, забилось, и еле сдерживая волнение, градоначальник перешёл в контратаку:

– Милостивый государь! Вы желали бы, чтобы я отдал приказ стрелять в безоружных людей? Залить Москву кровью? Да-с, они погромщики, но всё же люди, а не враги Отечеству. Вы, должно быть, забыли баррикады и кровь 905-го года? А я не забыл! И не хочу её! Слышите, не хо-чу! Мы не каратели, нет! Мы стражи закона и порядка. Насилие породит насилие, и тогда мы с вами разбитыми лавками не отделаемся. Да-с, представьте себе, и я скорблю по невинно убиенным. Но могло быть хуже, много хуже! И не вам, ваше превосходительство, меня попрекать либерализмом! Не вы ли, Владимир Фёдорович, своим решением запретили институт секретных сотрудников в армии и на флоте, уволив сотни блестящих профессионалов?! Не вы ли ликвидировали агентуру среди учащихся в учебных заведениях? Вам ли бросать мне упрёк в лицо после того, как именно по моему настоянию в Москве и Петрограде удалось отстоять охранные отделения, кои вы порушили по всей Империи? Вы лишили нас зрения, понимания того, что реально происходит по всем этим подвалам и чердакам, по всем этим марксистским рабочим кружкам! Мы же ослепли, потеряли слух, обоняние! Может вам более известны эти настроения? Так поделились бы уже! Я вам так скажу: в волнениях по всему чувствовалась чья-то направляющая рука и закономерность. Жандармы, увещевая возбуждённую толпу разойтись, своими глазами видели повсюду снующих студентиков и прочих подстрекателей и провокаторов. Но по вашей милости лишившись глаз и ушей, мы были слишком поздно предупреждены о грозе, надвигавшейся на город. Да-с! Не говоря уж о масштабах волнений!

Я, конечно, отвечу за всё. Чинить препятствий в порученном вам расследовании этих трагических событий не собираюсь. Понимаю, к чему вы клоните. Я собственноручно и немедля напишу прошение об отставке, но запомните, генерал Джунковский, уходом моим вы грозу не остановите. Именно грозу, страшную грозу, идущую на Россию. Прошу вас, Владимир Фёдорович, лишь об одном: полно и беспристрастно разобраться в действиях моих подчинённых, ибо в них я нахожу примеры преданности нашему делу, мужество и профессионализм. Честь имею!

Генерал-майор Адрианов встал из-за стола. По всему было видно, что ему с трудом удавалось сохранить даже видимость самообладания. Не протягивая руки Джунковскому, он как-то неестественно распрямился, не поднимая глаз, повернулся к выходу и уже успел сделать пару шагов, как вдруг остановился:

– Да, совсем забыл… Здесь на столе материалы прокурорской проверки действий полицмейстера 4 отделения генерал-майора Миткевича-Жолтка. Обычная история, знаете ли: невинных карают, непричастных награждают. Владимир Фёдорович, я уж на дальнейший ход дела по Николаю Антоновичу повлиять не могу, так уж вы сами определитесь, наказать Миткевича или наградить.

Адрианов, наконец, поднял тяжёлый взгляд на безучастно наблюдавшего за ним Джунковского, что-то видимо ещё хотел добавить, но осёкся, помявшись, засобирался и, неловко зацепив плечом вешалку у двери, покинул кабинет.

Джунковский оставался равнодушным. Демарш Адрианова никак его не тронул, ни разозлил, ни разжалобил. Ему было невыносимо скучно. Будто желая удостовериться, что он не спит, жандарм по привычке дёрнул себя за правый ус. Затем до хруста расправил плечи, подошёл к столу, отпил из стакана успевший остыть чай и тяжело опустился в опустевшее после ухода хозяина кожаное кресло. Он неспешно раскрыл плотно забитый бумагами портфель и достал оттуда дело с пометкой "Спешное. Секретно". Оно касалось обстоятельств тех самых кровавых немецких погромов 26-29 марта 1915 года, в которых ему поручено тщательно и объективно разобраться, "желательно без нагнетания", как того пожелал государь. Полным ходом шла война с Германией и Австро-Венгрией, русская армия несла страшные потери на западных границах Империи, но Москва после беспорядков выглядела так, будто кайзеровская авиация сбросила на неё тысячу зажигательных бомб. Поиски "немецких шпионов" среди фабрикантов из числа эльзасских немцев вывели на улицы Замоскворечья, в Лефортово, на Лубянку, Мясницкую и даже на Красную площадь десятки тысяч погромщиков и мародёров. Волнения охватили даже ближайшее Подмосковье – деревни Свиблово, Ростокино, Всехсвятское. Согласно отчёту сенатской комиссии, в ходе погромов пострадало 475 торговых предприятий, 207 квартир и домов, 113 германских и австрийских подданных и 489 русских подданных (с иностранными или похожими на иностранные фамилиями). Ущерб был нанесён многим российским, французским и английским фирмам и магазинам, иностранным консульствам и даже предприятиям, выполнявшим военные заказы.

Жандарм раскурил папиросу, подошёл к окну, распахнул его в наступившую ночь, затем вновь погрузился в кресло, наклонился к столу и вытряс на него всё содержимое своего портфеля. Несколько прокурорских запросов и объяснительных департамента полиции слетело на пол и запорхнуло под массивную дубовую тумбу. Помогая себе ногой, Джунковский извлёк из-под тумбы бумаги, поднял их и сложил в одну стопку, смешав тем самым свои бумаги и документы, оставленные на столе Адриановым. Тяжело вздохнув от осознания того, что все сии сочинения ему придётся осилить непременно сегодня, жандарм решил читать всё подряд – в том случайном порядке, как листы попали в стопку.

Поверх вороха бумаг лежало адресованное ему письмо прокурора Московской судебной палаты в связи с "неправомерными действиями полицмейстера Московской столичной полиции генерал-майора Миткевича-Жолтка". "Что ж, голубчик, с тебя и начнем!" – генерал развернул лампу так, чтобы свет её падал на жёлтые листы прокурорского запроса и принялся читать.

"Милостивый Государь Владимир Федорович!

Имею честь препроводить при сем Вашему Превосходительству копию сообщения Прокурора Московского Окружного Суда от 29 мая сего года за № 5268 на имя Московского Градоначальника о неправомерных по службе действиях полицеймейстера Московской столичной полиции генерал-майора Миткевича-Жолтка. При этом, вполне соглашаясь с приводимою в означенном сообщении квалификацией допущенных полицеймейстером Миткевичем-Жолтком действий и полагая, что таковые действия в связи с условиями сопровождавшей их обстановки требуют к ним особо строгого отношения, – считаю долгом просить Ваше Превосходительство, в случае возбуждения против генерал-майора Миткевича-Жолтка уголовного преследования, одновременно устранить его от должности согласно 1100 статье Устава Уголовного суда, или, не возбуждая уголовного преследования, подвергнуть его взысканию по всей строгости, соответствующей серьёзности допущенных им нарушений.

Пользуясь случаем, прошу Ваше Превосходительство принять уверение в совершенном моём почтении и искренней преданности".

"Сколько же расшаркиваний и подлых гримас в этих прокурорских депешах!" – Джунковский потянул из стопки следующий лист. Это было письмо прокурора московского окружного суда от 29 мая 1915 г., где "прегрешения" полицмейстера рисовались более хлёстко:

"Господину Московскому Градоначальнику

…Около 11 часов вечера 28 мая к Управлению I участка Пятницкой части подошла толпа и потребовала от пристава Подполковника Танасюка немедленной выдачи спрятавшихся, будто бы, в арестном помещении немцев и освобождения лиц, арестованных за разгром конторы фабрики Винтера. После разъяснения Пристава об отсутствии в Управлении участка таких арестованных, а также и немцев, в толпе послышались крики: "Поверим Приставу!" В это время подъехал полицеймейстер Генерал-майор Миткевич-Жолток, к которому толпа обратилась с тем же требованием, высказывая подозрение, что чины полиции говорят неправду, и заявляя о необходимости личного осмотра арестного помещения. Это незаконное требование толпы Генерал-майор Миткевич-Жолток нашёл возможным удовлетворить и разрешил толпе осмотреть камеры. После этого толпа двинулась к арестному помещению, дверь которого по приказанию помощника пристава Барабаша была открыта, и толпа, проникнув внутрь помещения, освободила из числа заключённых 6 арестантов".

"С полицмейстером переговорю лично. А сии прокуроры – форменные черти! Скольких офицеров уже сожрали, так подавай им ещё! Прежде чем везти Миткевича к государю, надо самому разобраться и для себя принять решение. А Николаю Антоновичу порекомендую представить государю подробнейший доклад, иначе его голова полетит вслед за адриановской. Так мы всех дельных людей разгоним, а работать-то кому? Всё! Читать всю сию писанину нет никакой возможности!" – и будучи довольный своим решением, Джунковский встал из-за стола и решительно направился к выходу.

НИКОЛАЙ АНТОНОВИЧ

– Подними меня повыше и подложи под спину подушку, да, эту, всё, спасибо, – отец поморщился от боли, но тут же улыбнулся, показывая своё расположение к продолжению разговора. Он поджал здоровую ногу и подтянул одеяло, чтобы было удобно просматривать фотокопии привезённых мной документов: – Как ты вышел на Николая Антоновича, просто расскажи технологию? Я, честно говоря, крайне удивлен. Где ты всё это достал? Смотри, здесь документы из Смоленского архива, Могилевского. Варшавский архив… Удивительно, как они все не сгорели и не потерялись после стольких войн. Я ж был в Смоленске в 43-м, тебе рассказывал. Города-то не было вовсе, всё разбито, одни дымящиеся трубы. Наверное, всё же удалось что-то вывезти до захвата города немцами.

– Пап, я нашёл след твоего прадеда случайно. Как-то раз копался в Интернете, зашел в базу hronos, там про 3-е Жандармское отделение и Департамент полиции есть кое-какая информация и фотографии. Смотрю: в перечне ссылок значится: "Миткевич- Желток Николай Антонович, полицмейстер Москвы, генерал-майор". Сказать, что я удивился, значит, ничего не сказать. Тут же вспомнил, что мне бабушка Наташа перед смертью сказала, будто дед её был полицмейстером. Я тогда подумал, что наша бабуля немного прифантазировала, ан нет, оказалось, правду говорила. Мол, даже ты не всё должен был знать, иначе в сталинское время не смог поступить в военное училище.

– Нет, ну я знал, конечно, что мой дед Борис был дворянином, а после революции остался в России и помогал Красной Армии готовить молодых лётчиков. Он же тогда в 41-м, когда наш дом на Смоленке немцы разбомбили, отыскал нас и нагрянул к нам на дачу, где мы первую военную зиму надеялись пережить. Он нас забрал и отправил в Горный Алтай в эвакуацию. Мы там больше года провели. Нас он, в общем-то, спас. А в Москву уж весной 43-го вернулись. Я оттуда на фронт в Смоленск и сбежал. Так что деда Бориса я помню. Высокий был, под два метра ростом.

– Ну а про своего отца он тебе что-то рассказывал?

– Нет. Не помню. Баба Лиза была с ним в разводе, она как-то намекала, что её свёкор возглавлял московскую полицию, да после будто осеклась и только отшучивалась. Ну, так расскажи, интересно ведь знать, кто у нас там в роду был.

– Я за эту информацию в Интернете ухватился как за ниточку и потянул. Напряг пару своих знакомых депутатов, они по старой дружбе подписали запросы в различные московские архивы, ну а дальше оставалось только ждать. Примерно через месяц звонит помощник из Москвы и говорит, что получил первую порцию документов, да каких! Личное дело полицмейстера 4 Отделения Московской полиции Николая Антоновича Миткевича-Жолтка, 1866 года рождения. Вот смотри: "Кавалер орденов Святого Равноапостольного Князя Владимира 3 и 4 степеней, Святого Станислава 2 и 3 степени, Святой Анны 2 и 3 степени" – и это данные на начало 1915 года. "Из Могилёвских дворян" – это зацепка, где дальше искать – т.е. в белорусских архивах, прежде всего, в Могилёвском и Минском. Фамилия польская, значит, надо взбодрить и польских коллег. Тут же направляю запрос в польскую миссию при НАТО. Плюс запрос в ГУВД Москвы, с просьбой покопаться в столичных милицейских архивах, и в Центральный военно-исторический архив, где хранятся документы по Русской Императорской армии – вплоть до 1918 года. Затем в Красногорский центральный военный архив – это уже по делу его сына и твоего деда – Бориса Николаевича Миткевича-Жолтка, который, как ты говоришь, служил в РККА. Кстати, в личном деле Николая Антоновича значится, что "женат он первым браком на девице Екатерине Николаевне Сорокиной, дочери почётного потомственного гражданина Российской империи, дворянке Смоленской губернии", а детей у них было трое. Старший Борис, 1890 года рождения – отец бабушки Наташи, мамы твоей. Потом в 1891 году родилась его сестра Вера. Дополнительно от руки вписан ещё один ребёнок – Михаил, 1900 года рождения. Все – "вероисповедания православного". Но, знаешь, я даже узнал, где они жили!

– Где? В Кремле? – отец, наконец, улыбнулся.

– Нет, не в Кремле, а в Замоскворечье. Там же в Интернете нашёл "Алфавитный указатель адресовъ жителей г. Москвы и ея пригородовъ". Большого труда не заставило разыскать адрес Миткевич-Желток Екатерины Николаевны, жены генерал-майора, и её сына Михаила – Ремизовскiй, 4. Есть даже телефон: 108-51. Кстати, вторую часть фамилии всё время путают: пишут то Жолток, то Желток…

– Ремизовский – это где? Это старое название?

– Старое. Теперь это 1-й Люсиновский, рядом с метро "Добрынинская". Знаешь, у Николая Антоновича биография до боли напоминает историю Эраста Петровича Фандорина – героя романов писателя Бориса Акунина. Сначала военная карьера: пехотное училище, служба в Бобруйской крепости, учёба в столичной престижной военно-юридической академии, русско-японская война, где он – военный прокурор в Манчжурии, демобилизация и работа в Москве – в генерал-губернаторстве. В 1908 году "числящийся по армейской пехоте" штаб-офицер по особым поручениям при московском градоначальнике возвращается на действительную службу, но уже жандармскую, и назначается в особо тревожное время полицмейстером Москвы. Забавно.

– Он так и служил в жандармерии вплоть до революции?

– Нет. Я так понял, что после немецких погромов в Москве в мае 1915 года все причастные и деепричастные должностные лица Москвы уходят в отставку. Тут же ещё фактор времени сказался – первая империалистическая, поражение русских армий на фронтах, активизация профессиональных революционеров... Поэтому царь снёс всю верхушку московского начальства, и Дед, давай называть его так, ушёл на фронт…

– Между нами говоря, я про эти погромы в Москве во время первой мировой войны ничего не слышал. Это что, немцев били или всех, как обычно?

– Представь себе, били немцев, эльзасских немцев, бежавших в Россию. Многие из них были подданными союзной нам на тот момент Франции. Потом начали бить тех, у кого немецкая фамилия, хоть и обрусел он лет сто назад. Затем досталось всем, у кого схожая фамилия, шведская, например. Кстати, евреев не трогали. Был любопытный эпизод во время этих погромов. Разгромили дачу у еврея – барона Гинцбурга, и то только потому, что толпа просто не поверила, что баронский титул мог быть присвоен еврею. В остальных случаях погромщики сначала желали убедиться, что та или иная аптека или магазин принадлежат еврею, а не немцу, и только тогда проходили мимо. Редкая толерантность.

Отец улыбнулся.

– Да уж. Я-то только про еврейские погромы слышал, а тут, оказывается, своя специализация присутствовала. Вообще всё это странно. Ведь немцев-то среди дворянства, я про царскую семью и не говорю, много было…

– А я и не исключаю, что погромы инспирировались антимонархическими силами. Никогда не верил в набор случайных чисел в истории. Марксисты всегда вынужденно признавали роль личности в истории, хотя для них механический взгляд на движение масс был более естественен. Но личность-то ведёт себя порой иррационально. Вот ты, разве не совершал действий в отношении кого-то, хотя тебе это было совершенно не выгодно, но повинуясь симпатии или антипатии, ты делал что-то, о чём потом приходилось жалеть? В сердцах, например, кого-то обидел, да так, что потом и не исправить?

– Бывало…

– И у меня бывало. Если ты человек простой, обычный обыватель, от твоих добродетелей или человеческих ошибок – ни холодно, ни жарко. Но если ты наделён недюжинной властью, то последствия твоих капризов, несдержанности, сиюминутных влечений и порывов и прочая – колоссальны. Они будут иметь прямое отношение к зигзагам истории, если ты, конечно, личность исторического масштаба.

– Слушай, ты, историческая личность, поправь мне подушку, а эту подложи под левую ногу, затекла она страшно.

– Ты устал? Может, прервёмся?

– Да нет, интересно. Рассказывай. Не телевизор же мне смотреть.

– Короче говоря, в погромах были заинтересованы сторонники ослабления власти Романовых – раз! Сторонники продолжения войны – два!..

– Ты имеешь в виду идею сепаратного мира с Германией и вывода России из войны?

– Естественно! На кой лях России была нужна эта война? Разрушили страну, ничего не добились, только усилили Америку, да позволили Франции и Англии подраконить Германию, что, в конечном счёте, привело к власти Гитлера со всеми для нас вытекающими последствиями. Я уж про падение империи и монархии, революцию, Ленина, гражданскую войну – и не говорю. Не было бы их вовсе, если бы не было этой катастрофической для России войны! Да и немцы-то с нами воевать не хотели. Вильгельм приходился царю кузеном. Ты читал их переписку накануне войны? Я тебе потом дам почитать. Николай даже орденом своего брата-кайзера наградил, да ещё каким – Святого апостола Андрея Первозванного! Его кавалерами могли быть одновременно лишь 12 россиян да столько же иностранцев.

– А что было в той переписке?

– Сначала обсуждали важные стратегические вопросы. Вильгельм поначалу действовал осторожно, не выходя за рамки прусской политической традиции. Князь Бисмарк оставил для него неплохое наследство и присматривал за молодым Кайзером какое-то время. Лет пять тому назад я ещё раз перечитал воспоминания этого "железного канцлера" – умница, конечно, он большая. Не понимаю, почему современные немцы его памяти так мало внимания уделяют? Ведь именно он объединил германскую нацию и, по сути, создал современное немецкое государство. Знаешь, ох и остёр на словцо был этот Бисмарк. Балканские народы называл он крайне пренебрежительно – "конокрадами", да и по нашему канцлеру Горчакову проходился весьма нелестно, считая его, выражаясь современным языком, "пустым пиарщиком". Зато о России в целом говорил с уважением. Часто обращал внимание на "ограниченность её потребностей", потому, наверное, не видел с нашей стороны угрозы для возводимой им немецкой государственности. Как тебе такое его высказывание: "Не надейтесь, что единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно"?

Отец перевернулся на бок и позвал маму.

– Томочка, Тамара! Поставь чайник!

Мать послушно загрохотала какой-то посудиной, затем вошла в палату, подошла и поцеловала меня в макушку. Потом взяла с тумбочки литровую пластиковую бутылку питьевой воды и тихо вышла в холльчик.

– Слова не друга. Может даже и врага, но умного врага. Такого, который и не сунется к нам, хоть бы даже и хотел, – отец снова вернулся к беседе. – Знаешь, сын, меня вообще немцы чёткостью мысли всегда радовали. Может, у них сам язык так устроен, что всё в голове по порядку. "Орднунг", понимаешь, и всё тут. В последней моей книге "Стратегия сдерживания" я Карла фон Клаузевица цитировал, да так, что жалко было кавычки в конце ставить – настолько хорош слог, мысль чёткая, глубокая и понятная... Извини, я, кажется, тебя перебил.

– Ничего. Так вот. Вильгельма всё же от такой власти понесло. Старика Бисмарка он от дел отстранил, править стал единолично. С русским царём сначала пытался сблизиться. Пригласил Николая к себе. Тот с помпой приехал в Берлин на свадьбу дочери кайзера. Был там и английский король Георг V. Знаешь, они были двоюродными братьями с Николаем II, но на фото они – как родные братья-близнецы. Кстати, ты, должно быть, помнишь, недавно показывали приезд в Россию принца Майкла Кентского, так он тоже как две капли воды похож на последнего русского царя. Так вот, кайзер Вильгельм и Николай II переписывались вплоть до начала войны между Россией и Германией. Лишь в последние две недели перед её объявлением кузены обменялись одиннадцатью посланиями, призывая друг друга "к нашей старой дружбе".

– Всё это трагично и очень странно. Понятно, что войны нужно и можно было избежать. Так, как ты рассказываешь, получается, что она началась вопреки близким родственным отношениям монархов и несмотря на полное отсутствие непреодолимых разногласий между государствами и народами. Вот я тебе это много раз пытался объяснить, что иногда "союзническая солидарность" и излишние обязательства по отношению к кому-то могут втянуть страну в катастрофическую авантюру. Ну что, Германии обязательно нужно было выступать в тандеме с Австро-Венгрией? Та запуталась в своих отношениях с югославами и сделала Германию заложницей своих игр. То же и мы учудили. Влезли в союзничество с Францией и, что самое смешное, с Англией, которая нас всегда в гробу видала и рассматривала как своего вечного врага, а потом, "исходя из добровольно взятых на себя обязательств", вошли войну с тем, с кем логично нам было бы выстраивать постоянный континентальный оборонительный союз. Я Германию имею в виду. Вон, после двух войн с немцами и они, и мы до сих пор кровью харкаем. А ведь кто погибал на войне? Самые молодые, смелые, цвет нации. С нашего двора все старшие мои друзья на войну ушли, и никто, заметь, никто не вернулся. Вот тогда мы – малышня, сразу и повзрослели.

– Пап, ты обрати внимание, как часто встречались прусские, померанские и прочие германские отпрыски среди русского офицерства. В русской императорской армии до первой мировой войны каждый пятый генерал был этническим немцем. В гвардии треть командирских должностей занимали выходцы из знатных немецких родов. Даже в свите царя треть – немцы. Более 300 тысяч русских немцев сражалось в рядах нашей армии, причём, заметь, против кого! Против армий Германии и Австро-Венгрии! Между прочим, предателей, перебежчиков среди них не было. Многие русские офицеры родом из прибалтийских немцев превосходно знали свой родной язык, изъяснялись на нём без иностранного акцента. Могу себе представить, что об этом думали кайзеровские контрразведчики!

– Ну а чего ты хочешь? Их верность России определялась офицерской честью и присягой. Но я не думаю, что они были в восторге от войны со своей исторической родиной. Эти люди должны были что-то чувствовать. Как минимум моральный дискомфорт! Ну а как иначе? Возможно, то, что ты рассказываешь про организацию немецких погромов, как раз и было направлено на затягивание войны, с одной стороны. Ведь как после этого Берлин мог согласиться на сепаратный мир, даже если бы царь его и предложил? "Смотрите, немцев убивают в Москве, по всей России!" Какой к чёрту мир? Погромы сожгли мосты для выхода страны из войны, а, значит, объективно они были направлены на наше поражение в этой войне. С другой стороны, смотри, русские немцы на фронтах не могли не быть в курсе того насилия, которым подверглась их родня в Москве. Это должно было поколебать их веру в Россию, толкнуть их к нелояльности, тем самым также способствовать поражению державы. Нет. Тот, кто стоял за погромами, действовал по принципу "чем хуже, тем лучше". Вот тебе, пожалуйста, классический пример, как враги России способны использовать шовинизм в своих целях. В национальном вопросе надо быть сверхаккуратным, это и тебе, сын, хороший урок. Знаешь, я немного устал. Хочу полежать один. Езжайте домой и заберите все продукты, что принесли. Поверь, нам с мамой ничего этого не надо – всё есть! Холодильник забит так, что мама его даже закрыть не может. Да, Томочка?

– Да, Алик! – мама показалась в дверном проёме. Она улыбалась. Мать всегда радовалась моим с отцом беседам. Это давало ему сил, возбуждало его недюжинный интеллект, который толкал сердце вопреки смертельной болезни. – Пойдём, сына, я провожу тебя до лифта!

Я поцеловал отца, встал, накинул "аляску". Навстречу мне в палату вошла медсестра. Толкая перед собой стойку для капельницы, она деловито подошла к отцу: "Ну, Олег Константинович, пора принимать лекарства!" Батя махнул мне рукой на прощание, мол, "иди-иди, не стой в дверях".

БАНКА С НЕДОНОСКОМ

– Прошу вас, господа, ожидайте здесь. Государь скоро примет вас, – двухметровый офицер в форме кавалергарда рукой предложил жандармским генералам занять два стула у малахитового камина.

Приёмная, открывающая ряд личных комнат императора, расположенных на первом этаже правого флигеля дворца, была пуста. Возможно, царь Николай только что приехал в Царское Село из Петрограда. Генерал личной свиты его величества Владимир Джунковский и тот, кого ему пришлось сопровождать на встречу с государем, оказались здесь первыми посетителями.

Генерал-майор Миткевич-Жолток был здесь впервые. Странное дело – несколько лет учился в Санкт-Петербурге – сначала в 3-м Военно-Александровском училище, а затем в престижной Александровской Военно-юриди- ческой академии, да вот в Царском Селе, к своему стыду, так и не побывал.

В городе Петра многое носит имя Александра. Вот и царь Николай в последние годы со своей семьёй предпочитал жить в Александровском дворце. Именно сюда, в царскосельский императорский дворец, который ещё именовали Новым, съезжались министры, знатные вельможи, послы, приглашенные главой дома Романовых на совещания и личные аудиенции. Джунковский бывал здесь не раз. Пока Николай Антонович рассматривал картины, фотографии в серебряных рамках, люстру, подставки для старинных ружей и знамён, Владимир Фёдорович вполголоса продолжал дружескую беседу с офицером-кавалергардом, видимо, служившим в личной охране императора.

Неожиданно одна из створок коридорной двери распахнулась, и в приемную вошёл государь. Будто приветствуя русского царя, забили каминные часы.

Император никогда не держал при себе личных секретарей. Все свои встречи он вёл и протоколировал сам. Даже своих гостей, ожидавших в приёмной, часто приглашал к себе сам. Вряд ли кто из монарших особ до и после него был столь обязателен и педантичен.

Николай II подошёл к Джунковскому и протянул ему руку. Помощник министра внутренних дел и командир Отдельного корпуса жандармов ответил царю крепким мужским рукопожатием и представил своего спутника.

– Я приглашаю вас в новый кабинет. Следуйте за мной, господа! – хозяин дворца провёл гостей в парадный кабинет. Это было место заседаний Совета министров, представления депутаций и комиссий. Здесь император любил играть в бильярд с великими князьями и офицерами свиты.

Предложив гостям сесть, Николай сам расположился в углу дивана. Над ним висел портрет императора Александра III кисти Валентина Серова. Отец хозяина кабинета был изображён на манёврах – с рапортом в руке.

– Господа, я пригласил вас для того, чтобы вы мне подробно рассказали о стихии, которая обрушилась на нашу Москву. Надо ли объяснять, насколько разрушительными могут быть последствия таких массовых волнений. Жертвы, поджоги – и это всё происходит в тылу, в самом сердце России. Обстановка на фронтах не позволяет мне думать, что речь идёт о случайности или безумном порыве масс. Я хочу знать всё, и в мельчайших подробностях, и не из донесений моего министра, а от вас как от непосредственных свидетелей. Николай Антонович! Генерал Джунковский предупредил меня, что рапорт дадите вы. Прошу, но только не вставайте!

Генерал Миткевич-Жолток достал из портфеля нужные ему для доклада императору записи, составленные им ещё в поезде.

– Ваше величество! Я подготовил подробный рапорт. Не знаю, насколько вас интересуют детали реконструкции этих событий, но я попытаюсь восстановить для вас их последовательность.

– Прошу вас!

– Первая толпа с национальными флагами появилась 27 мая сего года около 10 часов утра. Люди шли по Крымскому мосту с вашими портретами и с пением гимна. Толпа эта, численностью около 2000 человек, прошла через Калужскую площадь и Серпуховскую заставу к фабрике Рябова. Там к ней присоединились рабочие этой фабрики; после чего все пошли к Даниловской мануфактуре. Здесь манифестанты простояли около трёх часов. Когда же рабочие Даниловской мануфактуры прекратили работы и вышли им навстречу, то вся масса – около восьми тысяч человек – направилась в Кожевники.

– Подумать только, стояли три часа и ждали своих товарищей!

– Точно так! Хочу обратить ваше внимание, что по пути к этой массе людей присоединялись рабочие попутных фабрик, ремесленных заведений, а также праздно гулявшая по улице публика. Пьяные тоже наблюдались, но никаких бесчинств толпа себе не позволяла. Всё было пристойно, по крайней мере, до тех пор, пока эта масса людей не подошла к фабрике Цинделя...

– Ситценабивной мануфактуре Эмиля Цинделя, государь! – встрял Джунковский.

– Владимир Фёдорович, пусть Николай Антонович сам рапортует. У меня ещё будет возможность задать вопросы и вам, – Николай достал сигарету из золотого портсигара, раскурил её и положил пепельницу подле себя на диване.

Полицмейстер недовольной украдкой бросил взгляд на Джунковского, отложил бумаги на журнальный столик поверх газет, а портфель поставил на пол.

– Администрация фабрики Цинделя, несмотря на совет пристава отворить ворота, этого не сделала. Из толпы были выбраны авторитетные люди, и их впустили на фабрику. Они тут же заявили, что желают проверить, нет ли на фабрике германских подданных. Их пропустили и даже предоставили возможность пройти по фабричным корпусам. Между тем оставшаяся на улице толпа, которую явно разогревали провокаторы, продолжала волноваться. Она требовала открыть ворота.

Несмотря на мои уговоры и на противодействие наряда полиции, многие из толпы стали перелезать через ворота во двор. Вот там-то они и были встречены управляющим фабрикой Карлсеном. Он проявил себя довольно агрессивно, пошёл против них и даже начал наносить им удары. Перелезшие через ворота сумели открыть их, и вся толпа ворвалась в фабричный двор. Карлсен испугался и бросился бежать в контору. Там его догнали и принялись бить. Другие громили контору. Пристав подполковник Эклон выбежал на улицу, чтобы взять городовых на помощь, но его самого пришлось выручать. Толпа окружила его и стала наседать, якобы он поранил ножом одного из них. После довольно-таки эмоционального моего объяснения с демонстрантами, в конце концов, удалось успокоить наиболее рьяных. Я от греха подальше усадил подполковника Эклона в автомобиль, и пока наряд полиции сдерживал натиск, мы сумели выехать за ограду. Тем временем, толпа вынесла избитого Карлсена на улицу, но наряд полиции смог отбить Карлсена и втащить его в садик соседнего владения Бахрушина. Я же, вывезши раненого подполковника на Кожевническую улицу, возвратился назад. Поставив в садике возле избитого Карлсена охрану, я отправился в толпу. Одновременно со мной на место происшествия прибыл генерал Адрианов.

– С его приездом бесчинства прекратились?

– На какое-то время да. Поначалу масса слушала увещевания градоначальника и слушалась. Видя её успокоение, Александр Александрович сам успокоился и решил уехать. Тем временем, со стороны Кожевнической улицы появилась новая многочисленная толпа. Она бросилась в садик владения Бахрушина, схватила Карлсена и потащила его к Москве-реке. Когда мне об этом сообщили, я с прибывшими приставами, пешим и конным нарядом сразу же направился к реке. В это время в плававшего уже Карлсена бросались камнями. Старший городовой Думчев, вскочив в воду, хотел было вытащить Карлсена, но тот стал отбиваться от него и поплыл на середину реки. Там его подобрали двое городовых. Лодка, которую им удалось найти, была ветхой и без вёсел.

– Где вы в это время находились?

– Возглавляемый мной наряд полиции сумел отогнать толпу на значительное расстояние от берега, и лодка с Карлсеном могла бы уплыть, если бы не дала течи. Но так как лодка стала погружаться в воду, то городовым пришлось пристать к противоположному берегу, очень крутому. К месту, где она пристала, сбежалось человек пятьдесят подростков, детей и женщин. Озлобленная толпа стала метать с этого крутого берега камни в лодку.

На берег в это время прибежала дочь Карлсена – сестра милосердия. Несчастная девушка упала перед рабочими на колени, умоляя пощадить её отца. Рабочие её не слушали, и нам, в конце концов, пришлось спасать и её. Тем временем лодка быстро наполнилась водою, Карлсен выпал из неё и, видимо, ушибленный крупным камнем, потерял сознание и пошёл ко дну. Было это в шестом часу дня… Бывшие с ним городовые, находясь внизу крутого берега, защитить Карлсена не смогли. Я с приставами подполковниками Косоротовым и Танасюком поехал через Симоновский мост. Мы пытались спасти Карлсена, но не успели доехать, как он погрузился окончательно в воду. Городовые пытались вытащить его, но найденные на месте двухсаженные шесты дна не доставали.

– Это ужасно, когда люди теряют свой человеческий облик!

– Пока одна толпа бесчинствовала над Карлсеном, другая заполнила всю Дербеновскую набережную и прилегающие улицы и переулки. Схваченные погромщиками четыре лица, с иностранными фамилиями, находчивостью моих приставов были спасены. Подчинённые заявили, что арестовывают иностранцев по подозрению в шпионаже и отправляют их в участок. Толпа в эту легенду поверила и успокоилась. Но приблизительно через час тут появилась из Кожевнического переулка новая толпа манифестантов, которая вела владельца фабрики Вебер с криками "топи его".

– Такое впечатление, что толпы лезли из каждой подворотни?

– Мне тогда казалось то же... Приставу Полякову с околоточными надзирателями и городовыми удалось отбить Вебера. Он объявил толпе, согласно нашей новой легенде, что якобы поведёт его в участок для ареста. Почти в то же время ещё одна колонна появилась возле фабрики Винтер на Кожевнической улице и начала громить квартиру и контору. Конный наряд разогнал толпу на улице, а пеший задержал в квартире и во дворе 63 разбойника. Вскоре туда прибыл генерал Адрианов. По его приказанию погромщики были заперты в помещении фабрики. В одиннадцатом часу вечера, когда наряд возле фабрики Винтер был усилен конными жандармами и пешими городовыми, к фабрике Винтер двинулась громадная толпа с целью освободить задержанных лиц. Под моим руководством толпа эта была отогнана нарядом частью на Саратовскую площадь, частью в Гусятников переулок, несмотря на ряд камней, которыми были осыпаны, как конный наряд, так и мы.

– Нескончаемое насилие!

– Да, вы правы, государь! Разрешите продолжить?

– Продолжайте. Я вас внимательно слушаю.

– Часов с 8 вечера возле Управления участка на Пятницкой собралась огромная толпа. Она буквально запрудила улицы и проезды. Я же в сопровождении пристава Диевского и Косоротова поехал к фабрике Шрадер. Оттуда были получены тревожные вести. С собою мы взяли 5 конных городовых, ибо большего числа взять было нельзя. Обстановка заставляла оставить конные наряды для охраны как Управления на Пятницкой, так и винного спирта на заводе Гевартовского.

В Садовниках возле фабрики Шрадер стояли рабочие этой фабрики. Они объявили, что сына их хозяина Романа Робертовича Шрадер толпа повела топить. Они просили его спасти. Однако на мой вопрос, не осталось ли кого-либо из семьи Шрадер или других лиц с немецкими фамилиями, шрадерские рабочие ответили, что таких лиц нет. Тогда мы поехали догонять толпу и, пробившись сквозь неё на Валовой улице, возле Малого Краснохолмского моста, поехали впереди неё.

– Вот как? Интересно.

– Да, нужно было дать толпе привыкнуть к присутствию полиции, установить с ней, так сказать, психологический контакт. Сначала толпа вела Шрадера по направлению к участку спокойно, но когда поравнялись с углом Бахрушинского проезда, ближайшие к Шрадеру люди стали бить его. Я приказал, чтобы конные городовые окружили Шрадера, и шагов пятьдесят он прошёл, не подвергаясь побоям. Но затем забежавшие вперед люди вновь набросились на Шрадера. Несмотря на то, что конные городовые пустили в ход нагайки, они были оттеснены от Шрадера, и тот упал на землю. Тогда я, подполковник Косоротов и коллежский советник Диевский подбежали к Шрадеру. Мы подняли его и под руки повели дальше, уговаривая толпу прекратить побои. Но ближайшие к Шрадеру продолжали бить: и его, и нас. Некоторые же кричали, чтобы нас не били, мол, уговор у них был – полицию не бить.

– Это значит, что зачинщики и заводилы всё-таки опасались более решительных мер со стороны полиции?

– Несомненно, государь! Я изначально настаивал на избирательном применении насилия как к организаторам погромов, так и к наиболее радикальным элементам в толпе, но приказ я так и не получил. Потому насилие применялось не к погромщикам, а к полиции и тем гражданам, коих мы пытались спасти. Я хотел бы вернуться к эпизоду со Шрадером…

– Да, прошу вас, генерал!

– При повороте с Валовой улицы на Зацепский проезд к Управлению участка бывшие тут люди также бросились бить Шрадера и его защитников. Шрадер вновь был повален на землю. Возле автомобиля, стоявшего у подъезда Управления участка, Шрадер упал на землю без чувств. Некоторое время, несмотря на все наши усилия, Шрадера нам не удавалось поднять, но затем приставы Диевский и Косоротов и околоточные надзиратели, невзирая на противодействие прорвавшейся из-за цепи полиции кучки людей, втолкнули Шрадера в автомобиль. Я встал на подножку автомобиля на противоположной стороне и тащил его за руки вглубь автомобиля. Когда Шрадер был уже в автомобиле, конные городовые нагайками расчистили дорогу. Наш автомобиль тронулся. Я так и остался на подножке, прикрывая своей спиной Шрадера от камней. Несколько негодяев вскочили на подножку, но были ловко стащены ротмистром Килярским и коллежским советником Диевским на мостовую, а наш автомобиль, повернув за угол на Зацепу, умчался под градом камней.

– Ужасная картина. Невыносимо думать, что всё это происходило в нашей Москве!

– Пока всё это происходило, у фабрики Шрадера появилась новая толпа. Пользуясь отсутствию полиции, негодяи схватили сестру владельца фабрики Бетти Энгельс, жену директора Эмилию Янсен, сестру его Конкордию и тёщу его же Эмилию Штолле и двух из них сбросили в водоотводный канал, где они утонули. Две другие были избиты настолько, что одна умерла на месте, а другая – по доставлении в голицинскую больницу. Эти четыре женщины были бы спасены, государь, если бы рабочие фабрики Шрадер при моём опросе сообщили об их присутствии. Нетрудно и недолго было бы вывезти их на автомобиле за Устьинский мост, а потом уже ехать спасать Романа Шрадера. Нам очень жаль, что они погибли... Погром на фабрике Шрадер был приостановлен около десяти часов вечера нарядом конных жандармов. Окончательно же буйствовавшая возле фабрики Шрадер толпа была разогнана около полуночи, когда я вернулся туда с освободившимся от фабрики Винтер значительным конным нарядом. Когда всё уже успокоилось, то задержанные на фабрике Винтер под усиленным конвоем были отправлены в рогожский Полицейский Дом.

– Почему именно туда?

– Обычно мы там арестантов не держим. Потому я и рассчитывал, что нам удастся тайно удержать их там от штурма и насильственного освобождения. По крайней мере, до прибытия в город армейских подразделений или просто до естественного затухания погромов.

(окончание в ноябрьском номере)

Борис СПОРОВ ГРУСТНЫЕ ДУМЫ

А ведь можно и привыкнуть к тому, что русскую классическую литературу, следовательно, и писателей, не только критикуют, но и шельмуют, фальсифицируют.

Чаще это партийные или политические крайности, но нередко и родимая самокритика или "самопринижение", что, пожалуй, свойственно русской натуре.

Пушкина и Гоголя, Лермонтова и Достоевского, Чехова и Есенина – это далеко не полный ряд – превозносили и превозносят до небес, и в то же время обстреливали и обстреливают уже более полутора столетий в различных изданиях и СМИ России и за рубежом.

Судят не только за отдельные произведения, высказывания и мнения, но и за личные человеческие качества.

И суд этот неправый, хотя, случается, и не надуманный.

Говоря о художнике, о писателе и его творчестве, необходимо понимать и помнить, что он творец созидающий, следовательно, творец личного космоса, но не мифа, как уже перетолковывают сегодня. Естественно, он продолжает созидание, завещанное Богом. Но писатель – человек и грешник – может впадать в любые соблазны. Поэтому при оценке художника и его творчества нельзя занимать одностороннюю или крайнюю позиции: скажем, живописец воспроизводит в красках тварный, мир Божий, который прекрасен вместе с человеком. Допустимы различные школы и направления, разумный авангардизм – живопись не фотография. Но творчество в целом неизменно должно поддерживать и формировать положительную нравственность человека, и ни в коем случае не работать на разрушение. Когда же появляется "гений" чёрных квадратов или абстрактной неврастении, то это уже разрушение не только эстетического идеала, но и нравственного человека… Такое прослеживается не только в живописи, но и в литературе, в музыке, в исполнительском искусстве и даже в так называемом зрелищном спорте, когда на ринг для драки без правил или для поднятия тяжести выводят молодых женщин.

Мы призваны судить о художнике по его делам, по его художественным произведениям. Как они воздействуют на человека, формируют или разрушают его нравственность. Фундамент любой нации – религиозно-нравственное состояние народа. Так что, если постоянно подтачивать или разрушать национальную основу, можно весь народ привести к падению, свести с лица земли.

Нет человека без греха. И, возможно, особо тяжким грешником является именно писатель. Он грешен, как и всякий человек, а ещё грешник, как созидатель личного мира или космоса. Писатель поднимается на высоты творчества – и здесь неизбежны соблазны тщеславием и гордыней. Но наиболее тягостно и сложно переживать собственно процесс творчества. Ведь прежде чем добраться до идеала, до образа, необходимо окунуться во все тяжкие грехи в себе, то есть грехи героев произведений писатель пропускает через собственное сердце. Да ещё необходимо проникнуть в абстрактную или в вымышленную душу и разобраться в страстях – и это тоже пережить реально. После таких подъёмов и падений художник может осознать себя тяжким грешником. Хотя бы на какое-то время. Нередки и крайности. Может произойти такой спад, что человек заболевает или впадает в известный соблазн. Это хорошо знает любой художник, тем более, если живёт он без веры. Вот и сами поэты о поэтах:

"И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он".

"Среди поэтов не было святых,

Зато среди святых поэты были".

"Когда б вы знали, из какого сора…"

Но даже из сора и срама могут произрастать поэтические розы. И всё это лишь процесс созидания. Нетрудно представить, скажем, Ф.М. Достоевского в период работы хотя бы над романом "Преступление и наказание". Ведь это не бездушный детектив с убийством, но произведение глубоко психологическое и духовное, где ведётся непримиримая борьба добра со злом, веры с атеизмом, греха с нравственностью, и ведёт эту борьбу автор в сердце своём, тем самым травмируя, а то и разрушая себя.

Гений в творчестве возвышается над миром, и необходимо время и труд просветителя, чтобы мир понял его. Для этого и работают посредники: критики, литературоведы. С посредников и начинаются партийные, национальные и духовные происки. А грех зависти и негодования приводит порой к сатанинской злобе. Примером могут служить Пушкин и Гоголь – Белинский и Писарев, подобный ряд слишком текуч и долог. Как понять, почему не смог Белинский по достоинству оценить хотя бы "Выбранные места…" Гоголя, или Достоевского после "Бедных людей"? В обоих случаях, думается, партийное затмение.

И творческая, и личная жизнь классического писателя обычно вся на виду. Это и позволяет обстреливать его со всех сторон, порой ссылаясь как на образец для подражания. Кстати, поэты чаще страдают от сплетен и подтасовок, прозаики – от ложных выводов. Читателя заставляют невольно воспринимать произведение или бытовые факты, как этого желают критики и СМИ. Так происходило и с Пушкиным.

Гуляла по России ловко скроенная – "Гавриилиада". Так вот, если верить литературоведам двадцатого века, произведение было написано в 1821 году; если же верить показаниям Пушкина, то "рукопись ходила между офицерами гусарского полка", и список был обретён в 1815 или 1816 году, который, показывает Пушкин, "сжёг я, вероятно, в 1820 году". Разница принципиальная. Тем более, что известное расследование по "Гавриилиаде", изъятой у капитана Митькова В.С., было начато и кончено в 1828 году…

После того, как Пушкин подал закрытое письмо государю, дело было приостановлено, прочем император сказал господам следственной комиссии, что для него дело это ясно и кончено.

Дополнительного разбирательства по "Гавриилиаде" после дела штабс-капитана Митькова, к сожалению, не было. Правда, для меня лично дело это тоже ясно, но хотелось бы обратить внимание на два момента, которые с наглядностью показывают, какое же было и есть страстное желание сделать основоположника русской классической литературы автором "Гавриилиады". Понадобились без малого сто лет и советская власть, чтобы этот, простите, пасквиль так-таки и втиснули в собрание сочинений Пушкина. Тем самым народного любимца сделали, по меньшей мере, лжецом и богохульником.

Сегодня любой пушкинист на вопрос: а чем вы докажете, что Пушкин автор "Гавриилиады"? – ответит: стиль – его никуда не денешь. Если не Пушкин, то должен быть ещё гениальный поэт… Прямым же свидетельством является совпадение стихов. Брюсов, один из первых и яростных сторонников авторства Пушкина, в "Русском архиве" (1903, № 7) писал:

"Среди стихов Пушкина, предназначавшихся для Лицейской Годовщины 1825 года, есть такие (Грот, Пушкин, 2 изд., стр. 180):

Вы помните ль то розовое поле,

Друзья мои, где красною весной,

Оставив класс, резвились мы на воле

И тешились отважною борьбой!

Граф Брольо был отважнее, сильнее,

Комовский же проворнее, хитрее;

Не скоро мог решиться жаркий бой,

Где вы, лета забавы молодой!

Первое четверостишие прямо взято из Гавриилиады, где оно читается в таком виде (Соч. Пушкина, изд. Литературного фонда, 11, 344) (И почему-то не указан год издания. – Б.С.):

Не правда ли, вы помните то поле,

Друзья мои, где в прежни дни весной,

Оставя класс, мы бегали на воле

И тешились отважною борьбой?"

Мало того, что цитируемые стихи в "Гавриилиаде" совершенно не к месту вставлены, так ведь эти стихи к Лицейской годовщине и являются не в подлиннике, но в записи лицеиста Комовского. (Хотя бы слово автографа!) Всюду перетасовка чужих текстов. Тем не менее, вывод из этого однозначен: или подача Комовского от лукавого, или стихи внесены в список "Гавриилиады" позднее, или Пушкин утратил рассудок: написал кощунственную поэму, зная, что по головке за это не погладят; он использует те же стихи к годовщине Лицея, тем самым объявляя себя автором поэмы. А ведь именно так может поступить только мастеровой-подтасовщик. Кстати, по части стиля: поэма перекликается и с "Войной богов" Парни. Тем более, что подлинный автор "Гавриилиады" ловкий пародист. Пародировать – это ведь не писать свой оригинал! – здесь и стилистика, словесный ряд. И об этом нельзя забывать.

В любом случае следовало бы осторожнее обращаться с текстами классика, помня, что уж для крайних случаев имеется раздел в приложениях "Приписываемое…", когда никаких подлинных свидетельств авторства нет, кроме стиля и сомнительных повторений. А ведь достаточно вспомнить подтасованные "Дневники Вырубовой" в связи с делом Григория Распутина, чтобы оценить по достоинству работу авантюристов от литературы.

Наиболее веским свидетельством было бы закрытое письмо Пушкина к императору. Правда, до этого было письмо к князю Вяземскому, в котором поэт однозначно писал:

"Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства дошла наконец Гавриилиада; приписывают её мне; донесли на меня, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дмитрий Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность. Это да будет между нами…" (Пушкин, А.С. М.-Л., 1948 г., т.10)

Во время следствия 1828 года Пушкина принуждают назвать автора поэмы, однако он молчит. Думаю, что молчал он ради того, чтобы и в таком виде не оказаться доносителем. И когда государь прочёл его закрытое письмо, то и заявил, что дело для него ясно и кончено. Естественно предположить, что в письме назван автор князь Дмитрий Горчаков – с просьбой, не разглашать источник свидетельства.

Пушкин не был трусом, честь имел и берёг её смолоду. Он и погиб, отстаивая честь свою и семьи. И в 1826 году на вопрос императора: "Что бы вы сделали, если бы 14 декабря были в Петербурге?" – Пушкин с достоинством ответил: "Был бы в рядах мятежников". Так что Брюсов ошибся адресом, называя Пушкина трусом – побоялся, мол, признать своего авторства. До цены слова Пушкина надо было ещё подниматься.

Не только Брюсову, но, кажется, и всему атеистическому миру, не только в России, хотелось именно того, чтобы Пушкин был назван автором "Гавриилиады". Это же основополагающий атеизм! После такой классики можно публиковать всё – сознавали это и Брюсов, и Хлебников, и Асеев, которые буквально ненавидели Пушкина. (См. Асеев. "Дневник поэта", Л.: Прибой, 1929 г.) Но хорошо бы прочесть письмо к царю Пушкина. Тщетные поиски велись во всех (и в императорских) архивах. А так хотелось прочесть, ведь тому же Брюсову приходилось голословно утверждать: "Письмо это … было Государю передано запечатанное. Оно пока не разыскано. Мы уверены, что в нём Пушкин сказал Государю истину, т.е. назвал автором Гаврилиады себя". – Вот ведь какая уверенность. А за кулисами был ещё и П.Е. Щёголев, который фальсифицировал не только дневники Вырубовой и "Заговор императрицы", он и Пушкиным увлекался.

Понятно, на этом не успокоились – велась работа втихую: клеветники в паучьих лабораториях продолжали плести ложь. И вот, полвека спустя, появляется статья в "Комсомольской правде" (1966 г., № 36) "Письмо писал Пушкин!"

Я долго сомневался, не мог решить, как подать эту статью. И пришёл к убеждению, что статью следует давать целиком. И это лишь для того, чтобы читатель сам увидел и понял, как фабрикуются и плодятся фальшивки, как воплощаются идеологические заказы:

"В лагере пушкинистов взорвалась "бомба". Старое, теперь уже забытое письмо, которое приписывали перу великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, – неплохая подделка, как считали почти все, оказалось подлинником! Личное письмо поэта царю восполнило теперь важнейший пробел: неопровержимым стало то, что считалось ранее неясным. Доклад об этой уникальнейшей находке был сделан на днях на заседании Клуба любителей книги В.П. Гурьяновым – известным в нашей стране литературоведом.

Наш корреспондент С.Феклистов записал этот интереснейший рассказ, который мы и предлагаем вашему вниманию. Итак, судьба редчайшего письма великого поэта.

В 1957 году в печати появилось небольшое сообщение о том, что найдено неизвестное письмо Александра Сергеевича Пушкина. Примечательно, что заметка была написана не пушкинистами, а криминалистами.

В информации говорилось, что в Управление внутренних дел Москвы поступил для экспертизы документ, предположительно являвшийся письмом Пушкина к царю. Вот это письмо:

"Будучи вопрошаем правительством, я не посчитал себя обязанным признаться в шалости, столь же постыдной, как и преступной. Но теперь, вопрошаемый прямо от лица моего Государя объявляю, что "Гавриилиада" сочинена мною в 1818 году. Повергаю себя милосердию и великодушию царскому.

Есть Вашего императорского величества верноподданный

Александр Пушкин.

2 октября 1828 года, Санкт-Петербург".

У пушкинистов появились серьезные сомнения в том, что письмо писал Пушкин. И, как следствие, возник вопрос – не является ли оно подделкой?

Экспертам-криминалистам пришлось исследовать образцы бумаги и чернил 20-х, 30-х и 40-х годов XIX века и сравнить их с бумагой и чернилами найденного письма. Методами микроскопии и химического анализа было установлено, что бумага исследуемого письма изготовлена из чистого льняного тряпья, измельчённого толчением. Частиц целлюлозы, шерсти, шёлка, хлопка найдено не было. Между тем состав современной бумаги представляет собой смесь всех этих волокон (от которых она, кстати говоря, быстро портится), измельчённых не толчением, а изломом на специальных машинах, бумага пушкинского документа действительно была сделана в XIX веке.

Исследованием с помощью стереолупы и микроскопа удалось обнаружить характерные признаки письма гусиным пером: по краям штрихов не было тёмных боковых борозд, получающихся при нажиме металлических перьев.

Вскоре после появления этой публикации в печати появилась статья профессора Винберга и старшего советника юстиции Иванова. Они повторили заключение экспертизы и пришли к выводу, что письмо написано не Пушкиным, а его современником – Бахметьевым.

Крупнейший ленинградский учёный Борис Викторович Томашевский, автор многочисленных трудов о Пушкине, не видя подлинника документа, сказал, что это, по его мнению, не пушкинский стиль и что наличие даты "2 октября 1828 года" приводит к мысли о подделке, сделанной совсем недавно, быть может, даже в последние годы.

Итак, письмо писал не Пушкин?

В начале 1950-х годов Министерство внутренних дел издало специальное распоряжение о приведении в порядок архивов. В одну из церквушек в Москве на Ульяновской улице привезли несколько машин архивов Голицыных и Бахметьевых. Разбирая и описывая их, молодой студент Историко-архивного института Васин напал на пачку документов из личного стола Бахметьева. Там среди писем Дениса Давыдова и копий стихотворений различных поэтов он и нашёл письмо за подписью Пушкина.

Студент обратился со своей находкой к известному советскому пушкинисту – Татьяне Григорьевне Цявловской. Она одна могла определить – пушкинское это письмо или нет. Татьяна Григорьевна выразила твердую уверенность в подлинности документа. Но, к сожалению, далеко не все согласились с ней, и письмо на долгое время предали забвению – письмо Пушкина!

Однако тщательное изучение письма приводит к выводам, которые ранее сделала Т.Г. Цявловская. Во-первых, дата – 2 октября 1828 года. Есть редкая книга, выпущенная издательством "Академия" в начале 30-х годов, – "Рукою Пушкина". В ней есть одна запись поэта, раскрытая нашими литературоведами. И вот эта запись, найденная совсем недавно, заставила иначе взглянуть на загадочное письмо.

Второго октября 1828 года Пушкин написал "Письмо к царю". Кстати, Б.В. Томашевский в первом томе своей монографии "Пушкин" говорит о наличии такого письма, Дело в том, что Пушкину после появления "Гавриилиады" приказали явиться в специально созданную царём комиссию из трёх человек во главе с графом П.А. Толстым. Они долго допрашивали поэта, но тот упрямо не хотел признать себя автором поэмы. И тут Николай I, в это время отсутствовавший в Петербурге, решительно потребовал: "Скажите ему моим именем".

Когда комиссия вызвала Пушкина на очередной допрос н сообщила ему, что царь лично просит сказать правду, то, как пишет в протоколе один из членов комиссии, Пушкин задумался, а потом попросил перо и бумагу, что-то написал царю, упаковал в конверт и вручил графу Толстому. Тот передал письмо императору. Через некоторое время на запросы членов комиссии, как быть с этим делом дальше, вызывать ли Пушкина ещё на допросы, Николай I наложил краткую, характерную для него резолюцию: "Мне это дело подробно известно и совершенно кончено".

Литературоведы предполагают, что именно в этом письме Пушкин и признался царю. Совпадение дат на нём и в записи поэта даёт основание считать найденное письмо подлинным.

Не оставляет сомнений и подлинность стиля письма. Это легко проверяется при помощи трёхтомного словаря языка Пушкина. Все слова, стилевые обороты и манера указывают на принадлежность письма великому поэту. Со многими другими идентичными документами совпадает и форма обращения к царю.

При исследовании почерка криминалистам было известно, что письмо найдено в архиве Бахметьева. Почерк Бахметьева очень похож на пушкинский. Но нужно учесть, что Пушкин писал письмо императору волнуясь, с внутренним напряжением, а это не могло не отразиться и на почерке.

В найденном письме исключительно интересен и ещё один факт. Пушкин указал в нём дату написания "Гавриилиады" – 1818 год, в то время как на самом деле она была написана три года спустя. Это понятно. Он сделал так для того, чтобы оттянуть время от действительного – 1821 года и объяснить появление "Крамольного" произведения "шалостями" в молодости, ещё задолго до того периода, когда царь заявил поэту: "Я буду твоим цензором".

Как попало это письмо к Бахметьеву?

Бахметьев был родственником Толстого, служил у графа и лишь незадолго до указанного времени от него ушёл. Толстой был в Петербурге, Бахметьев переехал в Москву. Как видно из обширной переписки, граф и его окружающие сообщали Бахметьеву все сплетни, все придворные новости и, разумеется, о Пушкине. Конечно же, Толстой не преминул прислать ему такую интересную вещь, как признание Пушкина.

Ведь именно Толстому в руки вручил Пушкин это письмо. Можно предположить, что Николай I взял его, прочитал и отдал обратно, а граф решил переправить его своему любимому родственнику, у которого уже хранилось несколько сот писем со всевозможными новостями.

Сейчас все эти выводы заслужили одобрение пушкинистов. Все они пришли к единодушию: да, действительно письмо писал Пушкин!

Литературоведы решили опубликовать работу по истории ценнейшего письма. В ближайшее время этот труд увидит свет". (Подчёркивания в статье мои. – Б.С.)

После такой статьи уместно спросить:

А где же это письмо – Пушкина к императору? Почему же на него не ссылаются пушкинисты, а продолжают лепетать о стиле, который "никуда не денешь"? Почему же нет в научном обороте сенсационной работы "по истории ценнейшего письма"? Почему этим делом занимались криминалисты? И почему не было проведено обратного расследования по подложному, более того, преступному письму? Сотни – почему?!

Потому, судари и сударыни из 1966 года, что это фальшивка до пятидесятых годов, скроенная по тому же стандарту – не сразу вдруг письмо, а с намёткой, с оттяжкой во времени. Зато в этой фальшивке всё: и язык из трёхтомного словаря, и стиль – эй, пушкинисты, заметьте! – и даты, и почерк, и бумага, и гусиное перо, и научные авторитеты!..

Впрочем, коротко возвратимся к тексту статьи:

Пушкин никогда не назвал бы "шалостью" то, что в той же фразе считает "преступным"… Упоминают "заключение экспертизы", но даже извлечений из "заключения" нет… "В начале 1950-х годов" студент Васин обнаружил письмо (подмётное?), а статья в "Комсомольской правде" опубликована в 1966 году. Право же, не спешили… Обратите внимание: одна Цявловская "могла определить – пушкинское это письмо или нет". Она что – ведьма? Или следственная комиссия в одном лице?.. "И вот эта запись". Помилуйте, какая?.. "Литературоведы предполагают, что именно в этом письме Пушкин и признался царю". Другого мнения не было? Но ведь и письма другого не было… "Совпадение дат (в письме и в той самой "записи". – Б.С.) даёт основание считать найденное письмо подлинным". И этого достаточно! Но ведь дату знали до письма, да и "запись" – не от Щёголева ли?.. "Подлинность стиля письма" определяется при помощи словаря языка Пушкина. Вот, оказывается, как определяют стиль! Этак и "Луку…" Баркова можно приписать Пушкину… "1818 год" – очередное обвинение Пушкина во лжи… Сначала всё-таки отвергли письмо, а через пятнадцать лет признали. А ведь фальшивка одна и та же, и сведения – те же. Надавили криминалисты?..

Да после такого саморазоблачения и предположить реально можно всё: и что, так называемый, план поэмы был внесён в рабочие записи после смерти поэта, и что списки "Гавриилиады" фабриковались с внесением изуродованных стихов Пушкина – любая подтасовка, потому что идеология требовала этого – необходим был Пушкин-атеист.

Но прокол оказался, видимо, настолько очевидным, что о "письме Пушкина к Николаю I" решено было забыть. Да оно теперь и не нужно. Попробуйте "выдрать" поэму из Академического собрания сочинений Пушкина! Вы узнаете, что такое всемирная власть. А ведь давно пора бы это сделать – "выдрать".

Конечно же, подтасовка не прекращалась весь двадцатый век. Задействованы были не только научные круги, но и криминалистические структуры, хотя оставлен в покое Брюсов, а с ним и Хлебников с Асеевым. Забыты и те, кто противился авторству Пушкина.

Но насколько же поразительная инфантильность коренится в нас, когда дело доходит до отстаивания национального достоинства.

Поэт до последнего своего часа оставался человеком чести. И утверждать, что Пушкин "страха ради иудейского" на каждом шагу лгал, – враждебно и, простите, подло. Полагать, что даже в личном письме князю Вяземскому поэт оговаривает Д.П. Горчакова, известного ловкими своими пародиями (см. хотя бы Краткую литературную энциклопедию), – представляется, тем более, недостойным, ибо князь Вяземский, известно, не терпел лжи даже в мелочах.

Во всей этой истории, если смотреть с высоты гения, достаточно показаний Пушкина при расследовании дела, чтобы никогда пресловутая "Гавриилиада" не появлялась в сочинениях основоположника русской классической литературы:

"Рукопись ходила между офицерами Гусарского полка, но от кого из них именно я достал оную, я никак не упомню. Мой же список сжёг я, вероятно, в 20-ом году. Осмеливаюсь прибавить, что ни в одном из моих сочинений даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия или кощунства над религиею. Тем прискорбнее для меня мнение, приписывающее мне произведение жалкое и постыдное. 10-го класса Александр Пушкин". (Исторический журнал. 1917 г., №6-7.)

Всё. На этом и следовало бы поставить точку.

Но велико было желание и в ХХ веке выставить Пушкина ловеласом и атеистом. Цели ясны: разрушение религии и нравственности народа, ибо с Богом нравственный народ не одолеть ни внешнему, ни внутреннему врагу.

Фарида АМИРХАНОВА ПЯТИДЕСЯТЫЙ ПСАЛОМ

РАССКАЗ

Макар учился в четвёртом классе православной гимназии. На уроке церковнославянского всем ученикам задали на дом выучить пятидесятый псалом. Первые три строфы были выучены к прошлому уроку; теперь Макар пытался запомнить следующие три.

Училось трудно. Мать хмурилась, слушая, как сын коверкает и путает слова, и заставляла учить заново. Макар сердился, повторял псалом снова, но вредные и малопонятные слова ускользали от него. "Тебе единому согреших, – тянул он нараспев, – и лукавое пред тобою …ммм" "Сотворих", – подсказывала мать. "Сотворих, – подхватывал Макар, – яко да... – он снова запинался, – яко да оправдихся..." – "Оправдишися", – поправляла мать. "Яко да оправдишися во словесех Твоих, – радостно подхватывал Макар, – судити Ти".

– Пропустил! – недовольно кричала мать. – "И победиши внегда судити Ти". Всё, хватит, выучи сначала нормально, а потом рассказывай!

И Макар с понурым лицом удалялся к письменному столу, где лежала Псалтырь.

Время шло. Макар сделал несколько заходов, чтобы рассказать наизусть три строфы псалма, но всякий раз сбивался и путался.

– В чём дело? – недовольно вопрошала мать. – Ты же первые три строчки легко выучил.

– Да я их давно знал, – плаксиво протянул Макар, – их в храме часто читают.

"Странно, что православный ребёнок испытывает такие трудности, – думала мать. – Наверное, просто отвык. Учил же в прошлом году первый и третий и 136 псалмы".

– Трудный псалом, – бубнил Макар.

– А что трудного? Ты же молитвы читаешь, и псалмы ещё в прошлом году учил, что тут для тебя такого особенно трудного?

– Трудный псалом, – упрямо повторил Макар. – Не хочу его учить.

– Двойку поставят.

– Ну и пусть, – огрызнулся отрок. Он особенно и не учил, всё время отвлекался на какие-то другие занятия, чинил машинку, читал книжку про вселенские катастрофы и только тогда, когда мать в очередной раз требовала рассказать ей псалом, минутно погружался в Псалтырь и затем начинал сбивчиво и путано читать. "Се бо, – бойко начинал он и мгновенно сбивался, – се бо, се бо…" "В беззакониих…" – подсказывала мать.

– В беззакониих зачать есмь, – подхватывал Макар, запинался и жалобно глядел на мать. "И во гресех", – вздохнула она. "И во гресех..." – повторил он. "Роди мя мати моя", – закончила строфу мать. "И во гресех роди мя мати моя, – повторил Макар. – Се бо, истину возлюбил..." – и снова запнулся.

– Иди, учи! – устало выдохнула мать. – Сколько можно!

– Ты вообще знаешь, откуда взялся этот псалом? – спросила она через некоторое время.

– Нет, – буркнул Макар.

– Его написал израильский царь Давид, – стала рассказывать мать. – У него было много жён, он был очень богат и однажды случайно увидел красивую женщину и захотел взять её к себе в жёны. А она была замужем. Тогда он велел своим военачальникам послать её мужа Урия в бой и поставить впереди войска так, чтобы Урия обязательно убили.

– Его убили? – спросил Макар.

– Да. И он забрал ту женщину к себе и женился на ней. Её звали Вирсавия.

– А что было дальше?

– А потом к царю пришёл пророк по имени Нафан и сказал, что царь совершил страшный грех, за который будет наказан, – промолвила мать.

– И что царь?

– Царь раскаялся и сочинил вот этот самый псалом.

– А разве Бог его простил? – заинтересованно спросил Макар.

– Конечно, – засмеялась мать, – Бог всегда прощает тех, кто искренне просит у него прощения.

Пришёл с работы и сел ужинать отец, а псалом так и не был выучен. "Значит, спать не ляжет, пока не выучит", – буднично заметил отец.

После ужина он позвал Макара на кухню. "Читай строчку несколько раз, а потом повторяй её", – скомандовал он. Немного погодя, мать услышала, как отец пытается растолковать чаду смысл каждой строфы.

– Ты понимаешь, что означает "в беззакониих зачат есмь и во гресех роди мя мати моя"?

– Нет, – промычал Макар.

– Это значит, что когда твои родители тебя зачинали, они думали не о тебе, а о своих удовольствиях. Ясно?

– Угу, – равнодушно отозвался Макар.

Мать стремительно ворвалась на кухню и став за спиной сына, сделала мужу страшные глаза и для пущей наглядности повертела пальцем у виска.

– Ну а что? – вскинулся отец. – Им такие тексты учить задают.

Мать снова сделала страшные глаза. Однако, дело, наконец, пошло на лад. Макар уже почти запомнил три злополучные строфы и немного времени спустя прочитал всё наизусть. Скоро отец отправил его спать.

В квартире все давно уснули, и только мать, засыпая, думала о далёкой южной земле, древнем царстве и о могущественном царе, слёзно вымаливающем прощение у Бога. Царь покаялся, и потом у них с красавицей Вирсавией родился премудрый царь Соломон. "Всё-таки, наверное, нет худа без добра", – улыбнулась в темноту мать. И уснула.

Павел РЫКОВ МОЛЕНИЕ ПРЕД ТАБЫНСКОЙ

ПОВЕСТЬ О ПРОПАЩЕЙ ДУШЕ

– 1 –

Не чаянное, слаще наслажденье! Грешна она? Да хоть бы и грешна! Как не грешить, когда она одна,

Когда душа её погребена

В бездонную могилу небреженья?

По вечерам, гася огни в квартире, Затаиваясь в спаленке своей,

Она внимает: стук чужих дверей, Ребёнка плач в квартире, что под ней, Но главное! В квартире сто четыре –

Молодожёны! Прямо за стеной

Вновь занялись любовною игрой!

В который раз! О, Боже! Боже мой!

Ах, эти стены! Этот новострой!

Но всё же сладко!..

Будто бы с тобой...

А поутру за ней авто прибудет.

И целый день, затянутая в твид,

Она на цифры важные глядит, Телефонирует, со смыслом говорит, О котировках здраво рядит-судит.

Но в сентябре, когда жара спадёт.

В апартаментах,

в сладостной Аланье.

Турецкий bоу – и нет его желанней,

И нет минуты в жизни долгожданней –

За горстку долларов,

как зверь, её возьмёт.

Он будет скалить зубы, а потом

Опять звереть и наливаться силой.

В беспамятстве она простонет:

"Милый!" –

Забыв, что деньги за любовь платила,

Истерзанная дерзким языком.

Очнувшись, вздрогнет:

"Это не всерьёз!

Всё кончено. Я завтра улетаю.

А этот мальчик?..

Завтра с ним – другая...

Я это знаю, знаю, знаю, знаю...

Ну, а зимой пасти он будет коз.

А мне – в Москву.

Там снова хлябь и стынь.

Там снова офис, офисные лица.

И цифры, цифры, цифры вереницей,

И в пробках изнемогшая столица,

И многолюдство – как песок пустынь.

– 2 –

Но, как-то, накануне Рождества,

Она в свой джипик сядет и поедет

В тот городок, где мама и соседи,

Где в гости ездят на велосипеде

И пироги возводят к торжествам.

Вот мама, вот сестра, вот чудик-зять. Он денег не несёт, а только пишет.

И ничего мужчину не колышет,

Как только рифмы. Их-то он и слышит, На прочее, похоже, наплевать.

И, тем не менее,

ниспослан им сынок! Скажи на милость, экая потеха: Сестрица-клуня с мужем-неумехой. Но вьют гнездо,

как ласточка под стрехой:

Друг дружке чик-чирик, да чмок, да чмок.

И так они щебечут натощак.

Ну, что за счастье –

в нищете плодиться!

Тут выпадает повод насладиться:

"Вот деньги, – говорит она, –

сестрица,

Мы всё-таки родные, как-никак".

Та, доллары – их тыщи полторы –

За пазуху: "Да, как-никак, родные, Теперь – компьютер Васе...

Остальные –

Я видела, есть простыни льняные – Куплю – бельё заношено до дыр".

Но вот – Сочельник! Вечер.

Надо в храм;

"Ты тоже с нами?" – "Я останусь дома".

"Ты атеистка?" – "Я была знакома... Он свечки ставил каждому святому,

Но оказалось: сексопат и хам".

"А мы пойдём. Племянника тебе

На попеченье". И она осталась.

Мальчонка спит.

И вдруг, как что прорвалось:

В душе её зажглась такая жалость

К самой себе, к сложившейся судьбе.

Ко всем её потугам и прыжкам, Упорному стремлению казаться, Повелевать, владеть и огрызаться, Иметь мужчин, и всё же оставаться Неподконтрольной этим мужикам.

А за окном Рождественская ночь Племянник спит спокойно в колыбели. И столько света в этом нежном теле, И что ему морозы и метели...

Дитя уснуло. Всё иное – прочь.

И где-то, в невесомых небесах

Ему звезда сквозь тучи воссияет.

И Зло отступит и весь мир узнает,

Что есть Спасенье, что оно бывает

Не только в несбывающихся снах.

И сердце ей, как будто сжал в руке Могучий и неведомый владыка.

Пред ней ребёнок; рот полуоткрытый, И белокурый локон, как завитый,

И синий прочерк жилки на щеке.

Карьера, деньги...Можно всё отдать, Когда в исповедальное мгновенье Ребёнка спящего сердцебиенье

Ты ощутишь, как дар,

как вдохновенье,

Дарованную свыше благодать....

– 3 –

А утром, до того, как рассвело,

Она в свой джипик сядет и помчится.

Как будто кто-то ждёт её в столице

И есть к кому припасть

и приклониться...

Помчится. Но машину занесло.

Там гололёд, а поверху снежок.

Руль – в сторону заноса! Ногу с газа! Ну! Слушайся!.. Голубушка!.. Зараза!.. Я жить хочу!.... Она погибла сразу.

И вздувшийся пузырь не уберёг.

Кто скажет: где теперь её душа?

ВТОРОЕ МАРТА 1917 ГОДА

Моление пред Табынской

Софья Аполлоновна,

В силу молодости,

не задумывается ещё,

Что ей предстоит когда-то стать

Бабушкой,

В том числе и моей.

Сейчас ей просто не до того.

В саночках узеньких,

полость полуоткинув,

Поспешает она в Казанский собор.

И лошадка

– хрусть-хруп –

по Дворянскому по переулку.

По наледи мартовской –

кованые копыта –

Лёгонькой рысью...

– Пантелей!

Барыню не урони! Барыня в положении.

– Евстевственно, доктор!

– Софья Аполлоновна!

Ну, что вы торопитесь?

Не торопитесь!

Государь пока на Престоле.

И Собору –

Почти пять с половиною тысяч дней.

До гибели.

Ещё невообразимо долго!

Но этого пока не знает никто.

А вы такая неотразимая,

Вот и штабс-капитан

На углу Дворянского

и Петропавловской

Всё глядит вам вослед,

Пальцем в перчатке оглаживая

Подмороженный ус.

Храм...

– Пресвятая Заступница!

Всепетая Мати!

Тёмен Твой лик

И Младенец,

укрытый от поругания тьмою,

У Тебя на руках...

Бабушка вглядывается,

вглядывается во тьму:

– О, Табынская!

Свечи трепещут, отражаясь в стекле,

За которым тайнотворимое чудо,

За которым надежда,

За которым пожарища и смятенье,

Взвизги извергов,

Последние вздохи,

Всхлипы, хрипы.

Хлюпанье крови

в перерубленном горле –

И тишина,

Какая бывает, когда от жара пожарищ

Расплавляются колокола...

Но Государь пока на Престоле.

Но Собору ещё стоять и стоять...

– Бабушка, бабушка!

Молитва ваша будет услышана.

Но

Дочка, которую вы вскоре родите,

Умрёт во младенчестве.

И слава Богу!

Девочка-ангелочек никогда не узнает,

Никогда не узнает того,

Что предстоит изведать вам

И вашим выжившим детям.

Никогда, никогда...

Но, Государь пока на Престоле...

Но, Собор...

Чудотворная слушает,

Чудотворная слышит:

Людские моленья.

Просьбы, просьбицы,

Всяческий вздор,

Суету-маяту,

Сумбур, иносказания,

Недосказанное,

Притворное и непритворное

косноязычие,

Беды, людские невзгоды,

Стяжания,

Терзания и боренья,

Болезни, страх перед болью,

Неистовые желания,

И надежду

на избавление от желаний

И ненависть!

О! И ненависть тоже...