/ Language: Русский / Genre:nonf_publicism

Газета День Литературы # 180 (2011 8)

Газета ДеньЛитературы


Ирина СТРУГОВА ОЦЕПЕНЕВШИЕ

Вчера по ТВ показывали репортаж из Норвегии. Это был короткий, вполне сдержанный рассказ о том, как один человек по имени Андрес Брейвик за три часа времени убил 77 человек. Ему никто не помогал, он не имел сообщников, он действовал решительно и смело. Правда, для того, чтобы изготовить бомбу, которую он взорвал около здания премьер-министра, ему понадобилось три года. Эти же три года он потратил на написание своего Манифеста. Обратите внимание на слова, решительно и смело употреблённые мною в начале этого сочинения, которое я назову своим ответным Манифестом.

Мой ответный Манифест имеет целью пробудить в современном человеке (или, по меньшей мере, в моём окружении) такие забытые понятия, как решительность и смелость. Эти забытые в настоящее время черты характера в прежние времена и в некоторых известных нам обществах встречались довольно часто. Они встречались часто не потому, что люди тогда не боялись смерти, а потому, что в них с детства воспитывалось мужество. В свою очередь, мужество рождает решительность и смелость.

Что же происходит с нами сейчас?

Мы застыли, оцепенели от ужаса. Мы забыли, что такое сопротивление. Мы забыли, что мы люди, а не бараны, которых легко зарезать. Почему же такое случилось с нами? Попробуем понять, и тогда – как в случае с болезнями, – узнав причину болезни, победим и саму болезнь.

Вернёмся в Норвегию. И что мы видим? Брейвик поставил машину с взрывчатой смесью около здания, которое хотел взорвать. Как он привёл в действие эту смесь, я не поняла. Но приготовил он её в загородном домике, в который вселился за два дня до осуществления своего плана. Мешки с какими-то удобрениями, которые и являются основой адской смеси, не вызвали у соседей никакого подозрения. А если бы и вызвали? Вы себе можете представить, что в Норвегии или в любой другой демократической стране соседи посмели бы нарушить священную неприкосновенность личности, потревожить соседа вопросами. Нет, никто такого не сможет представить. Приходится смириться с тем, что ваш сосед завтра взорвёт Белый дом или Кремль. Так? Смиряйтесь! Следить и доносить умеют, но совсем не умеют думать. Поэтому следят и доносят не за теми и не на тех. Всему надо учиться. Надо учиться себя защищать! Демократия стала синонимом слова глупость.

Идет война, господа присяжные заседатели!!!

Итак, наш крестоносец приготовил свою смесь и отвёз к дому премьера в Осло. Крестоносец?! Конечно! Он пошёл войной против либералов, допустивших джихад. Как сложно и как, в общем, логично и как трагично!!! Но для нас – людей, подвергающихся нападению и террору, неважна политика. Нам надо либо бежать от преступника, либо обороняться.

После того, как адская смесь разнесла в клочья пол-квартала столицы его Родины и убила 8 человек, Барвик отправился на такси к острову Утойя, где по традиции отдыхали в летнем палаточном лагере молодые люди, граждане Норвегии. Этот лагерь находился на острове размером в пять футбольных полей. И молодых людей там было больше ста. Брейвик нарядился в полицейскую форму и отправился на лодке к острову. Перевозчик ничего не заподозрил. Он может быть и подумал... Но робко… подумал. А подумал он, что может быть из Осло прислали охрану... Он уже слышал про взрыв. Почему же одного полицейского, обвешенного оружием? Об этом он не подумал. И Барвик спокойно ступил на землю острова, где отдыхал цвет страны, ничего не подозревающий о надвигающейся Смерти. Правда их безоблачное состояние было немного омрачено известиями из Осло и звонками родственников, обеспокоенных, все ли в порядке с детьми. Детям этим было от 14 до 20 лет. Маленькие? Нет, не маленькие по нормам прежних времён. По современным же нормам – просто сосунки.

Как это получилось? Кто превратил нас в неполноценных людей? Вспомните войну... В таком возрасте люди уже воевали с немцами. В таком возрасте, кстати, были отряды крестоносцев в средние века. Именно в этом возрасте жертвы террористических организаций взрывают себя во имя непонятных им целей.

А наш убийца идёт и расстреливает в упор всякого встречного и всякого лежащего на берегу. Он идёт от палатки к палатке, заглядывает туда, возможно с улыбкой, и стрелает... стреляет...

Никто его не останавливает! Никто! Они что, не слышали выстрелов, они что не понимали, что происходит?!.

Они оцепенели от ужаса! Почему? Кто и как превратил нас в оцепеневших от ужаса баранов?

Этот вопрос стучит в моём мозгу и в моём сердце. Мои дети, мои внуки, вам предстоит жить во время войны, которая нам и не снилась. Опомнитесь! Надо учиться сопротивляться! Не законы, не правительство спасут вас. Вы сами должны спасать себя. Этот убийца не один, их много и у них нет определённой расы или национальности. Они решают проблему своего страха (они трусы) нападением, атакой. Надо научиться сопротивляться, подавлять атаку в самом её зародыше. А иногда нужно и бороться, нужно учитьтся САМООБОРОНЕ. Самооборона – это как ОКАЗАНИЕ ПЕРВОЙ ПОМОЩИ. Ведь учат же оказанию первой помощи. В СССР были уроки по самообороне. В школах, везде, для штатских, для детей, для всех практически, были такие уроки. Где эта наука сейчас? А ведь идёт война, господа присяжные заседатели! Вспомните про эту науку и пригласите специалистов. Они есть, но только для спецназа. А мы как? Как быть нам?

Кто же и как делает нас беспомощными трусами? Кто заталкивает нас в омут ужаса и бессилия? Кто лишает наши души мужества?

Я думаю об этом, когда смотрю репортаж из Норвегии... Репортаж прерывается каждые десять минут рекламой. После гнетущих кадров, изображающих ноги человека в джинсах, мнущего траву и бредущего между деревьев норвежского леса, мы видим яркие, мелькающие картинки рекламы. Вот показывают кадры нового фильма... Взрывы, стрельба, летящие в воздухе разорванные на куски автомобили и горящие человеческие тела. Страх, подсознательный страх заложен в этих картинках. А вот и мирная реклама – красивая женщина лежит в гамаке и ест реклами- руемый шоколад. Она на переднем плане, за ней пальмы и море, а по рейке террасы, на которой она возлежит, ползёт небольшой тарантул. Обратите внимание, совсем небольшой, почти незаметный. Я увидела это насекомое и ОЦЕПЕНЕЛА. Возможно, и вы оцепенели от одного упоминания этой "милой" твари.

Все так и было. Было и ещё одно. По каким-то непонятным, возможно эстетическим, соображениям в репортаже про Норвегию все время показывали крупным планом пальцы – видимо, Брейвика, печатающего свой Манифест. Пальцы длинные и в волосах – ну чистые лапки тарантула. И вползает в душу страх...

Описанные картинки побудили меня написать собственный Манифест.

Опомнитесь! Не решайте проблемы – нерешаемые. Не пытайтесь изменить движение и судьбы народов мира. Но на вашем пути будьте справедливы и осторожны. Не смотрите ТВ, а если смотрите, то постарайтесь заметить тарантула и не бойтесь его. Подумайте, что это просто кино, имеющее целью вас напугать и ввести в оцепенение. Цель массовой пропаганды и информации – посеять ужас. Скажите, что это всё невозможно. Невозможно контролировать страх... Я уже слышу, как даже мои дети кричат: "Хватит! Мы и так напуганы!"

Но те, кто хотят выжить, не сойти с ума, те, что не хотят стать безмолвной мишенью для любого убийцы, опомнитесь!.. Не смотрите фильмы, внушающие ужас в сердца. Поймите, даже рекламы про шоколад таят в себе отраву для вашего сердца, для вашей воли. Все эти уловки лишают вас Воли, лишают Мужества. Страх можно и должно контролировать.

Так Брейвик шёл от палатки к палатке и убивал молодых, красивых и сильных. Из выживших только трое выступили перед журналистами. Два молодых человека и девушка. Их было больше, но возможно они не смогли или не захотели... А может быть и стыдно было? Если бы стыдно? Тогда не всё ещё потеряно. А вот этому Юрилу (так назовём) не стыдно признаваться, что он спрятался под кровать. Страшно было? Конечно, но ведь убийца оставил его лежать под кроватью и ушёл. Юрил видел, что убийца был один. Или, во всяком случае, мог как-то и проследить за ним... Мог даже ударить его поленом. Возможен такой вариант? Конечно, и много жизней бы спас. Рисковал бы? Конечно, но лучше ведь быть героем, чем трусом под кроватью. Трусость не красит никого, и норвежского гражданина тоже. Но этот гражданин не знает, что надо быть мужественным, надо быть хитрым и тогда можно найти способ остановить преступника. Или ему было удобней осуждать мировой ислам, сидя под кроватью? Как спаслась девушка, я не знаю. К ней нет претензий... Хотя... Вспомним нашу Зою Космодемьянскую. Что? Забыли? Оклеветали, памятники уничтожили… Поставили палатки с кока-колой вместо памятников героям. К девушке нет претензий, но вспоминается два случая. Одному я была свидетельницей, другой видела по новостям из Нью-Йорка. Редко, но бывает и там что-то, чему можно научиться. Надо только хотеть учиться.

Первый случай произошёл много лет назад в Москве. Я стояла на балконе 5-ого этажа и смотрела на улицу. Вдруг увидела, что одна группа молодых и агрессивных парней собирается бить другую группу вполне приличных молодых людей, которые были с девушками. Конфликт разгорался со скороостью взрыва, у кого-то в руках появился нож. Вокруг собралась толпа. Люди стали кричать... Но драка только набирала силы. И вдруг из толпы выскочила женщина лет 50-и с криком набросилась на парней и на того, что был с ножом. И произошло чудо – парни нехотя разошлись. Конечно, после столь смелого, почти безумного вмешательства и остальные зрители тоже присоединились и разогнали дерущихся.

Второй случай был запечатлён камерой наблюдения у магазина в Нью-Йорке. Какие-то бандиты пытаются ограбить прохожего. Тот сопротивляется, но нападающих двое, а он один. И вдруг на них наскакивает старуха лет семидесяти. Она бьёт нападающих сумкой и... они убегают. Поразительно, не правда ли?

А на острове недалеко от Осло, столицы Норвегии, один человек с ружьём убил 69 человек и потом спокойно сдался полиции, которая так долго не реагировала на эти события. На острове, видимо, не было никакой охраны. Или была? Теперь им тоже, может быть, стыдно.

Я вспоминаю, что бывший Папа Римский говорил, что мы живем в эпоху господства Смерти. Это правда. Но не мешало бы какому-нибудь Папе сказать людям, что они люди, а не бараны, которых готовят на убой. Пора понять, что мы оцепенели от страха перед лицом этой самой Смерти. Пора опомниться и научиться сопротивляться. Но не войной, не поставкой новых стад баранов под убойные орудия разных защитников эфимерных, а проще, нефтяных, ценностей и свобод. Пора понять, что идёт война, и мы все на линии огня. Пора понять, что можно научиться сопротивлению. Не значит насилием. Нет! Никто нарочно не топит друга, чтобы научиться спасать его и делать искусственное дыхание, никто не бьёт своего внука по голове палкой, чтобы научить его отнять эту палку у бандита. Есть, конечно, разные кружки йоги и каратэ. Но, доргие мои, эти кружки стоят денег, они не для всех. И потом, среди учителей слишком много шарлатанов. Учитесь сами!.. Учите своих детей... Учитесь мужеству и умению действовать в критической ситуации.

Вот такие мысли у меня в голове. И я пишу Манифест. Это тоже потребовало от меня своеобразного мужества, потому что подавляющее большинство реагирует на данное ужасное преступление, исходя из своих личных, порой мстительных мировоззрений и меня никто сразу не поймёт. Мой Манифест не опубликуют, вместо этого опубликуют, видимо, Манифест Норвежского Крестоносца. Он послал свой манифест в 6000 адресов. Я не смогу осведомить так много людей. Но всё же... Кто прочтёт, тот прочтёт. Кто поймёт, тот поймёт. А понимать нечего. Всё очень просто и укладывается в несколько предложений.

МАНИФЕСТ САМООБОРОНЫ

1. Необходимо понять, что мы живём во время войны и каждую минуту можем оказаться под обстрелом.

2. Нужно открывать повсеместно школы, кружки по самообороне.

3. Нужно воспитывать своих детей в духе мужества. Для этого не следует всё время их лелеять и жалеть. Разумно и постепенно нужно внушать им, что быть трусом – плохо.

4. Нужно критически воспринимать информацию: прежде всего всякие ужасы и страхи – к ним надо относиться с иронией, проявляя их глупость и нереальность.

5. Нужно научить детей думать. Думать и думать... Это самое трудное и почти невыполнимое. Но нужно стараться, тогда в стрессовых ситуациях спасётся больше людей. Нам всем, кстати, не мешает поучиться трезвому мышлению.

6. Нужна развёрнутая пропаганда мужества и аскетизма. Это настоящая защита. Современный человек развращён и слаб.

7. Стряхните оцепенение, научитесь контролировать страх.

8. Запомните, что когда на вас идёт человек с ружьём, не время думать о Христианстве, Исламе или даже о Буддизме... Надо спасаться и спасать близких. Надо действовать решительно и смело.

Это всё. Дополняйте сами. Думайте. А главное не бойтесь ничего, не бойтесь!..

Ни один волос не упадет с вашей головы без воли Всевышнего.

СМЕЛОГО ПУЛЯ БОИТСЯ!

9 августа 2011

Игорь СЕМИРЕЧЕНСКИЙ МАРОДЁРСТВО КАК НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ?

Открытое письмо коллегам-журналистам

В далёкие советские времена, когда я работал корреспондентом отдела рабочей и сельской молодёжи в областной газете "Знамя юности", почти каждую неделю приходил в редакцию наш общий любимец, наша палочка-выручалочка Иван Андреевич. У него была корочка внештатного корреспондента, которой он очень гордился и регулярно поставлял нам самую свежую информацию о комсомольско-молодёжных коллективах металлургического завода, где трудился до выхода на пенсию. Да-да, он давно уже был пенсионером, наш Иван Андреевич, но исправно выручал нас, лентяев, позволяя хоть раз в неделю, на скорую руку обработав его немудрёные заметки, сдать нужные строчки в номер и посвятить себя более приятным занятиям… А поскольку Иван Андреевич захаживал не только к нам, но и в областную, и в городскую "взрослые" газеты, то совокупный его гонорар ежемесячно составлял весомую добавку к его пенсии. И этот принцип 60 на 40 процентов для авторских и собственных публикаций действовал во всех советских газетах, обеспечивая реальную свободу слова.

Теперь я уже сам пенсионер, но подзаработать к пенсии родной журналистикой ничего не могу. На личном опыте убедился, что необходимы чёткие критерии для отнесения представляемых в редакции материалов к разряду коммерческих. Нынешний беспо- рядок в этой сфере уже угрожает свободе слова не меньше, чем былая цензура. О профессиональной этике не приходится и говорить. Разумеется, трудовые будни металлургов и комбайнеров уже давно никого не волнуют, но возьмите такие актуальные темы, как защита прав обманутых дольщиков, трудоустройство безработных, или даже какую-нибудь совсем уже жареную тему сексуальных домогательств с использованием служебного положения! Так вот: ничего из вышеизложенного вам поведать миру не дадут, пока вы не заплатите за публикацию. Проверено на опыте: даже если у вас есть знакомый в редакции, вплоть до зама главреда, то и он только разведёт руками, ссылаясь на всемогущие коммерческие службы. Разумеется, и ваш знакомый тоже может лукавить, просто прячась за оные службы от ответственности, но сама эта ставшая дежурной отмазка разве не красноречива?

Если "любой каприз за ваши деньги", что же остаётся от хвалёной свободы слова – того единственного завоевания нынешнего режима, которым он ещё не стыдится бахвалиться? И что остаётся, например, от авторитета государства, если в правительственной "Российской газете" нельзя бесплатно напечатать статью внешнего управляющего, назначенного этим же правительством для возврата денег обманутым дольщикам? Никого не смущает, что заплатить он должен будет тоже ведь из тех денег, которые украдены у дольщиков, значит, и само правительство, и его печатный орган тем самым падают в воровскую долю!

Не лучше обстоят дела и в совсем свободной газете "Трибуна". Им, конечно, тоже теперь наплевать, что их старые читатели ещё помнят прежнее название – "Рабочая трибуна", хотя уже больше подошло бы совсем новое – "Коммерческая трибуна". Словом, принесли им материал о мобильных центрах трудоустройства, которые внедряет подмосковный Комитет занятости населения, чтобы оперативно доходить до самых глухих уголков, где от безнадёги пропадают и русские люди, и мигранты. Но газетные коммерсанты и тут усмотрели возможность поживиться за счёт этих же безработных, ибо понятно, что на оплату публикации пойдут не зарплаты чиновников, а те же отнюдь не щедрые крохи, которые выделяются для помощи безработным – и ничего, никто от стыда в бывшей рабочей "Трибуне" не умер…

А в совсем уж харизматичном "Труде" и вовсе конфузно получилось. Молодой юрист решил обратить внимание трудовой общественности на ещё малопонятное у нас явление "харрасмента" (на высокоразвитом Западе так изящно обозначили сексуальные домогательства с использованием служебного положения). Речь в статье шла о том, что некая перезрелая мессалина-аудитор нефтяной корпорации положила глаз на породистого молодого менеджера из дочерней компании. А у того уже есть любимая жена и не менее любимые дети, которые остались без средств к существованию, поскольку отца семейства отвергнутая мессалина работы лишила… Вот юрист и решил на этом прецеденте проинформировать, как и что надо делать по закону в таких случаях, о зарубежной богатой практике… Но не тут-то было: бдительные коммерсанты из "Труда" сразу почуяли, что можно же и здесь подкормиться! Ничего, что юрист расплатится с "Трудом" именно теми деньгами, которые украла у детишек нефтяная мессалина и которые у неё пытается отсудить потерявший работу несбывшийся любовник – деньги ж эти не пахнут ни нефтью, ни слёзками…

Вот я и думаю: господа журналисты и все, от кого они и кто от них зависит, стоило ли вообще завоёвывать это хвалёное поле свободы слова, если оно, по сути, принадлежит теперь мародёрам? Вы скажете: да можно ли судить по нескольким примерам из личного и наверняка не безупречного опыта? Но если оглядеться пошире, разве не то же мы услышим на радио, увидим в телевизоре и встретим на вовсе уж необъятных просторах интернета? Давайте загибать пальцы: не стыдно брать деньги с круглосуточной рекламы сомнительных снадобий, ведь это деньги несчастных стариков, которые привыкли в советское время верить звучащему слову? А назойливая и практически всеканальная антисоветчина всех жанров и стилей разве не есть мародёрство на советском прошлом, от которого все эти Ванидзе, Лечины, Ивоваровы сами же отреклись, но, паразитируя на памяти не отрекшихся, поднимают свои рейтинги мосек, на слона лающих? И много ли проку от якобы свободного интернета, если интересы рекламодателей всегда будут выше безопасности детей от порнографии и садизма?

И что такое, наконец, пресловутый призыв пресловутого Едотова к "десталинизации", как не мародёрство на том, что тебе никаким боком не принадлежит? Видимо, это призыв к тем, например, народным артистам СССР, которые прилюдно и многократно поливают грязью советское прошлое, но не стыдятся стричь купоны с этого звания? Или призыв к руководителям страны, бесстыдно красующимся в Дни Победы на фоне замаскированного Мавзолея, как будто им невдомёк, что красоваться так, при этом попирая советское прошлое, это и есть мародёрство? Если, возвратив Гимн СССР, не восстановить достоинство той страны, которой он по праву принадлежал, как же этот Гимн у вас в глотке-то не застрянет? Сами-то наши "тандемократы" неужто не отдают себе отчёта хотя бы перед достоинством своих батюшек – политработника и фронтовика: либо вы их наследники, либо – мародёры, третьего не дано! И если так непонятно, то почитайте хотя бы для собственной безопасности последние романы Проханова, где, если не одумаетесь, ваша бесславная гибель предсказана с ужасающей точностью...

Правда, могут сказать: какое мародёрство, это ж трофеи победы! Но ведь победы не было, была сдача позиций коммунистическими руководителями себе самим, назвавшимся "либералами", но либералами не являю- щимися. Потому что истинный либерал – это тот, кто сам насмерть выстрадал либеральное общественное устройство, а не взял его задарма фактически без боя (если не считать всех тех ещё памятных всем провокаций, устроенных самими "победителями"). Сами открыли ворота советского хозяйства и сами зацапали, то, что плохо лежало по их же вине... Скорее уж Запад победил (хоть и гнусная это "победа" – за счёт предателей). Так что наших доморощенных "либералов" назвать нельзя иначе, чем мародёрами, растаскивающими впопыхах "ничейное" добро при попустительстве победителей и апатии побеждённых. Но самое горькое, что и побеждённые при этом невольно становятся на одну доску с мародёрами, подбирая за ними объедки под утешительные вздохи о необходимости как-то выживать.

Впрочем, не будем тут уж слишком широко замахиваться на тотальное мародёрство, воцарившееся у нас ныне. Давайте хотя бы локальные его проявления в средствах массовой информации по возможности купировать. Это действительно во многом от нас самих зависит, чтобы в своей газетной практике не утешали мы себя слишком уж часто коммерческими аргументами: дескать, выживать-то надо… Но не из ума же выживать, братцы! Кстати, этот материал я не смог напечатать и в родной "Правде". Там, конечно, денег с меня не требовали, но и с коллегами-журналистами ссориться не захотели. Хотя, по сути, это не вина их, а беда. Разве кто-нибудь из журналистов заинтересован, чтобы в безумной гонке за коммерческой эффективностью терялось реальное наполнение свободы слова, ради которого эта свобода только и нужна? И кто же нас всех делает мародёрами поневоле, если не нынешняя власть, лицемерно отрицающая наше советское наследие, на котором столь сладко, сколь и бездарно, паразитирует?

...Эх, а казалось бы, чего проще?! Вышел на Красную площадь, шапкой оземь да на колени: прости, народ православный да советский, заигрались в чужую игру! Спасибо вам, коммунисты, что на двадцать лет доверили нам порулить! И вам, бескорыстным правозащитникам, что позволили на вашем честном имени продержаться! Простите великодушно, что и самих себя, и великий народ в мародёров превратили! Теперь давайте вместе из тупика выбираться, без антисоветчины и комчванства, с опорой не на грудь, а на плечи предшественников, то есть на самостоянье советских созидателей, а не на ползучее хитроумство всяких вечных захребетников...

Были же способны на это даже Иван Грозный да Иосиф Сталин, так неужто нынешние не сдюжат, ведь ещё не настолько у них руки в крови, не дай Бог! Да и не надо на колени, можно просто в ближайший праздник снова на Мавзолей взойти (вот уж за бугром-то некие взвоют, а неизмеримые возрадуются!), но только после того, как хоть в телевизоре, хоть в твиттере нечто достойное достойных будет сказано.

Марина СТРУКОВА "УЖАСНО, НО НЕОБХОДИМО..."

– 1 –

Биомассой кишащий берег,

как под берцами муравейник.

Заметался, марксист-затейник?

А ведь это пришёл твой Брейвик.

Он на полную врубит плеер,

и раскроет свинцовый веер,

а потом в пасторальных кущах

пунктуально добьёт ползущих,

независимо – смуглых, белых,

при повышенных децибелах.

Не хватает публичных казней.

Право истины – стать опасней.

Не хватает святых возмездий.

Запад ждал ницшеанских бестий,

терроризм элитарно-моден,

и силён крестоносцем Орден.

– 2 –

Вас не вынесет северный древний шельф,

помесь орков и местных тупых овец,

С карабином «Ругер» явится эльф

под мелодию «Властелина колец».

После фотосессии – смотри, страна,

после классных шлюх и эффектных слов,

началась не менее красиво война,

в стиле фильмов фэнтези и катастроф.

Тамплиер, сионист, романтик, один –

одиночки и делают этот мир.

Идеальный голубоглазый блондин,

обозначил верный ориентир...

Исламисты, тщетно творите миф,

где Европа ваша, в конце концов,

нефтяными долларами оплатив,

благосклонность правящих подлецов.

Но порой опаздывает патруль,

через море в морг – чужакам итог.

Единица – ноль, если ствол без пуль,

если пули есть, единица – Бог.

Без действия идея мнима,

но выходя из ряда вон,

«Ужасно, но необходимо

то, что я сделал...» – бросил он.

По правилам в игре без правил

осваивал предавший мир.

Отец, что в год мальца оставил,

желает смерти – дезертир.

Кто судит – правящий виварий

или мещан пугливых рой?

Презренны первый и второй –

наборы толерантных тварей.

Он понимает, что порой толпа слепа,

тропа кремниста,

но улыбается герой.

Утойя, утро, реконкиста.

ХРОНИКА ПИСАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

ПРАЗДНИК ДЕНИСА ДАВЫДОВА

27 июля – день рождения нашего "золотого соседа", поэта – гусара, героя Отечественной войны 1812 года Дениса Давыдова. В этот день, уже который год, постоянные гости праздника – сызранские певцы и поэты. А всё потому, что Верхняя Маза – родовое поместье Дениса Давыдова, которое досталось поэту как приданное его невесты Софьи Николаевны Чирковой, когда-то относилось к Сызранскому уезду Симбирской губернии.

Езды до Верхней Мазы (Ульяновская область) – чуть больше часа. Но что такое час, если ждёшь этого события весь год. К слову, эти ежегодные праздники никогда не повторяют друг друга. Хотя бы потому, что есть юбилейные даты, а есть просто будни.

На очередном фестивале "Тебе – певцу! Тебе – герою!", посвящённом 227-летию Дениса Давыдова, было как всегда многолюдно, поскольку жители посёлка Октябрьский (где в последние годы проходит фестиваль), тоже ждут этого праздника. И чтоб заморских, простите, сызранских певцов и поэтов послушать, и чтоб шашлычка с пивом откушать…

А все потому, что стоят у его истоков действительно люди неравнодушные: директор дома культуры Октябрьского, поэт, председатель литературного клуба "Прикосновение" Владимир Сафронов, глава сельского поселения Ольга Прохорова, а также глава администрации Октябрьского Валентина Визгалова. Она и открывала нынешний "гусарско-поэтический" фестиваль. И, конечно, пожелала ни пуха, ни пера!

После этого программу фестиваля продолжил фольклорный ансамбль "Истоки" села Верхняя Маза. Их на сцене сменили поэты из Сызрани, а точнее члены единственной в Самарской и Ульяновской областях творческой организации "Содру- жество детских писателей", которой руководит член СП России Олег Корниенко. Поэты Елена Миронова, Татьяна Чёрная, Татьяна Твердохлебова, а также сам Олег Корниенко прочитали свои стихи, а юный Володя Чёрный (сын поэтессы) и композитор Валентина Юдина исполнили песни: первый – "Подарили звезду чудаку.." (слова Олега Портнягина), а В.Юдина – на стихи местного автора Вячеслава Суспицына.

Второе отделение фестиваля тоже "оккупировали" сызранцы – члены клуба бардовской песни и поэзии под руководством уроженца села Радищево Владимира Варламова. Виктор Железнов, Николай Молев, Сергей Башарин, сам Владимир Варламов и примкнувшая к ним Валентина Юдина исполнили известные бардовские, а также свои произведения, напомнив зрителям о прошедшем недавно Грушинском фестивале.

Завершали фестиваль в прохладе поселкового парке (на улице было за +30) художественная самодеятельность Октябрьского и молодёжная дискотека. И кто бы ни выступал на сцене – свои или гости, профессионалы или начинающие артисты, тишина в летнем театре стояла идеальная.

До свидания, фестиваль – 227! Да здравствует фестиваль – 228! Наверное, он будет ярче, будет больше гостей, больше шашлыков и пива, поскольку следующий год – год 300-летия Отечественной войны 1812 года. А Денис Давыдов имеет к ней самое непосредственное отношение! Но так ли это важно для тех, кто мечтает о новом празднике уже на следующий день после прошедшего?.. Любовь у всех участников фестиваля к Денису Давыдову – искренняя, а значит, дружба наша – надолго!

ПРЕМИЯ ГУМИЛЕВА

В Бежецке Тверской области в День города была вручена литературная премия имени Николая Гумилёва.

Несколько лет пришлось убеждать тверскую областную власть, что такая премия на тверской земле должна быть, потому что здесь в Бежецком уезде было имение его деда и позднее матери Анны Ивановны. Здесь есть могила Анны Ивановны, за которой ухаживают бежецкие школьники. В имение Слепнёво он привёз свою молодую жену Анну Ахматову, где она несколько лет плодотворно работала. Здесь рос их сын Лев Гумилёв, который Бежецкую землю называл своей отчиной. Да и сам Николай Гумилёв немало ниписал здесь.

Пока эта премия объявлена как областная, но с будущего года на конкурс этой премии будут приниматься работы со всей страны.

Лауретом премии имени Николая Гумилёва в этом году стал член Союза писателей России, поэт из Твери Евгений КарасЁв.

КРЕСТ КОМАНДОРА

Известный санкт-пертербургский издатель Ильдар Маматов, путешествуя по Скандинавии, передал роман своего друга уральского писателя Александра Кердана в музей, посвящённый герою его романа "Крест командора" Витусу Берингу, а также провёл переговоры о переводе романа на датский язык. Всё это проделано в рамках проекта по созданию в Пермском крае, в городе Осе музея великих путешественников, инициаторами выступили Маматов и Кердан.

Оса – была первым пунктом сбора Второй Великой Камчатской экспедиии, возглавляемой отважным датчанином.

Напомним также, что "Крест командора" в ряду других романов Кердана о Русской Америке, был в 2010 году удостоен Большой литературной премии России.

СПРАВКА. Роман известного российского писателя Александра Кердана посвящён великому путешественнику и мореплавателю Витусу Берингу (1681-1741).

Будучи датчанином по рождению, Беринг всю свою жизнь отдал служению России. Главным деянием его стала Великая Сибирская (Вторая Камчатская) экспедиция.

Это был грандиозный даже по современным масштабам научный и исследовательский проект! Конечно, у него сразу появились как сторонники, так и недоброжелатели. Вокруг Беринга стремительно росла густая паутина интриг. Не желая загубить большое дело, отважный датчанин включил в состав экспедиции несколько своих самых яростных противников. За отрядами экспедиции велась непрерывная слежка, строились всяческие козни вплоть до прямого бойкота чиновников по пути их следования.

Великое путешествие состоялось, но оно оказалось для многих его участников последним…

СТЕЗЯ В ТВЕРИ

В Твери вышел первый номер журнал-газеты "Стезя". Литературный редактор этого издания писатель Михаил Петров, которого многие помнят как редактора замечательного журнала "Русская провинция".

Редактор "Стези" Александр Кокорев, доцент кафедры журналистики. Материальная поддержка – тверской меценат Алексей Семёнович Чубисов.

В первый номер вошли материалы памяти поэта Константина Рябенького, памяти писателя Владимира Исакова, очерки, стихи, статьи. Обращают на себя внимание статья Михаила Петрова "В поисках мужества" – о книге тверского писателя Александра Огнева "Правда против лжи. О Великой Отечественной войне" и статья Виктории Кузнецовой "Религиозные смыслы стихотворения А.Твардовского "Я убит подо Ржевом".

ШУКШИНСКАЯ ПРЕМИЯ

На Пикете в Сростках Алтайского края чествовали лауреатов Шукшинского кинофестиваля и Шукшинской литературной премии

Награды режиссеру фильма "Суходол" Александре СтрелЯной и автору книги "День отошедший" Михаилу Еськову вручил Александр Карлин.

Губернатора Алтайского края и председателя жюри кинофестиваля народного артиста России Валерия Золотухина одинаково порадовала победа молодого талантливого кинорежиссера, снявшего фильм по одному из самых глубоких произведений Ивана Бунина. Лауреат фестиваля подчеркнула, что первая награда фильма, работа над которым завершена незадолго до начала Шукшинского кинофестиваля, имеет совершенно особое значение для неё.

"Получить именно в Сростках такой приз – это действительно много значит. Я очень счастлива", – сказала Александра Стреляная, принимая уменьшенную копию "Царицы ваз" – главный приз фестиваля.

Обращаясь перед этим к участникам Шукшинских чтений, Александра рассказала, как много важного и полезного и для души, и для работы она получила, обращаясь к кинематографическим и литературным произведениям Василия Шукшина.

Специальный диплом Шукшинского кинофестиваля за воплощение ярких женских образов в кинематографе вручен народной артистке России Нине Усатовой.

Преданность Натальи БондарЧук культурно-историческим традициям России и воплощение ею образов выдающихся русских писателей в киноискусстве удостоены специального диплома кинофестиваля.

Дипломом Шукшинского кинофестиваля отмечен также кинорежиссер Георгий Негашев.

Лауреата Шукшинской литературной премии Михаила Еськова совершенно покорил Алтайский край.

"Находясь на шукшинской высоте, видя ваши поля, ощущаешь огромную мощь, которую не видишь больше практически нигде. Вы сейчас кормите всю Россию гречневой кашей, собираете большие урожаи гречихи. Но вы начинаете кормить Россию ещё и культурой. Кормите, пожалуйста, получше, и всю страну, не только Алтайский край. И ещё я хочу сказать, что я впервые ощутил такую нравственную широту края и людей, которые им руководят. Дай Бог здоровья, мужества и силы всем, здесь живущим", – сказал Михаил Еськов.

Губернатор Алтайского края порадовал собравшихся на Пикете сообщением о том, что в крае стартует новый литературный проект: будет создана антология произведений лауреатов Шукшинской литературной премии.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЧТЕНИЯ

В первой декаде августа в Хомутовском районе на родине Пимена Ивановича Карпова по традиции проводятся литературные Чтения, посвящённые этому, до недавних пор полузабытому писателю-самородку, другу Сергея Есенина, не раз отмеченного Львом Толстым, Александром Блоком…

Нынешние Карповские чтения проходили под знаком 125-летия со дня рождения именитого земляка и выхода в свет в курском издательстве "Славянка" его двухтомного собрания сочинений.

Открылся форум в районной администрации, куда собрались учителя русского языка, библиотекари, просто почитатели таланта Пимена Ивановича.

Из Курска прибыл целый журналистско-писательский десант во главе с председателем региональной организации СП России Николаем Гребневым.

Из Смоленска, как и в прошлые годы, специально приехал, чтобы поучаствовать в Чтениях, поэт Юрий Кекшин – он родом из наших мест.

Ожидали Сергея Куняева – известного московского литературоведа, редактора отдела критики журнала "Наш современник". Но... "так в последний момент сложились обстоятельства" (это цитата из его пространной телеграммы), что он не смог вырваться из столицы.

"С большим сожалением сообщая вам это, – пишет далее Сергей Станиславович, – я поздравляю всех с юбилеем яркого представителя Серебряного века.

Особенно я рад выпуску в свет бесценных карповских творений. Наконец-то свершилось!

Искренне, коленопреклонённо благодарю власть, энтузиастов, которые осуществили благородное дело… Вам удалось то, во что, если честно, слабо верилось в наш век коммерции и бездуховности.

Спасибо вам. Я обязательно напишу отзыв о двухтомнике".

Пришла телеграмма и из Адыгеи, где проживает последняя племянница Карпова Алевтина Александровна Лагута:

"Благодарю за приглашение. Приехать не могу из-за болезни. Привет участникам Чтений. Спасибо за память о Пимене Ивановиче".

Несмотря на столь ощутимые потери, Карповский сбор, по общему мнению присутствовавших на нём, удался.

От местной администрации хорошие слова о русском писателе-патриоте сказал заместитель главы Геннадий Журбенко, от областного комитета по культуре – начальник отдела образования и искусства Станислав Крыжиневский.

Потом выступили прозаики Борис Агеев, Николай Гребнев, Иван Зиборов, Николай Шадрин, журналист Александр Ороев…

Не удержались, подошли к микрофону директор Курского литературного музея Валентина Григоржевич и директор Курского городского дворца пионеров Лидия Дивянина – они давно с любовью опекают писательское сообщество, помогают ему морально, а часто и материально, особенно Лидия Григорьевна.

После эмоциональных содержательных речей подвели итоги ежегодного конкурса имени Пимена Карпова, учреждённого администрацией района.

На этот раз его лауреатами признаны в номинации "Новое слово о Пимене Карпове" Николай Гребнев – издатель, Борис Агеев – редактор-составитель двухтомного собрания карповских сочинений.

Затем в Хомутовском храме святых мучеников Флора и Лавра отслужил литию отец Илья Долгов.

Как правило, прежде панихиду всегда устраивали непосредственно на могиле писателя в селе Турка.

Но нынче двухнедельные затяжные дожди сделали дорогу в отчий край раба божьего Пимена совершенно непроезжей…

Что же касается венка и цветов к памятнику нашему классику, то они будут возложены чуть позже…

ЖУРНАЛ "БАРНАУЛ" О ЗЕМНОМ И НЕБЕСНОМ

Читатели – в первую очередь подписчики и библиотеки Алтайского края – получили второй в этом году номер литературно-художественного и краеведческого журнала "Барнаул" (1000 экз., 160 стр.).

Его полноцветные страницы обложки посвящены двум большим событиям в культурной жизни края – торжественному открытию Молодёжного театра Алтая (фото здания МТА на первой странице) и 70-летию народного артиста России, художественного руководителя МТА Валерия Золотухина (фото и тексты на второй и четвёртой страницах).

Этот год в России объявлен Годом российской космонавтики.

Менее месяца осталось до празднования 50-летия полёта в космос Германа Степановича Титова – космонавта-2 планеты Земля.

В селе Полковниково Косихинского района полным ходом идёт завершение реконструкции старого и строительства нового зданий Государственного музея Г.С. Титова, благоустрой- ства села…

Вот почему второй номер "Барнаула" (продолжая космическую тему, начатую в первом номере) открывается рубрикой "Юбилей", в которой представлены фоторепортажи "Звёздный гость Алтая" и "Мы все на одной орбите" (автор – Ирина Щетинина, член Союза художников России), рассказывающие о визите в наш край с персональ- ной фотовыставкой Героя России, командира отряда космонавтов России Юрия Лончакова.

Далее космическую рубрику продолжают статьи директора Государственного музея Г.С. Титова Галины Парошиной и учителя истории Полков- никовской средней школы имени С.П. Титова Оксаны Подольской.

В русле лучших традиций "толстых" журналов России и в этом номере "Барнаула" публикуются краеведческие, литературоведческие и публицис- тические статьи – в рубриках "Память", "Краеведение" и "Книжный фарватер": о жизни и деятельности писателя, педагога, просветителя А.М. Топорова – к 120-летию со дня его рождения; о жизни и творчестве писателя-фронтовика А.П. Соболева – к 85-летию со дня его рождения; о жизни и многогранном творчестве В.М. Шукшина – к нынешним Шукшинским дням в Алтайском крае; о научной и общественной деятельности Н.Н. Баранского (к 130-летию со дня рождения) и Н.С. Гуляева (к 160-летию со дня рождения)…

В рубрике "Проза" представлены рассказы: Василия Шукшина – "Космос, нервная система и шмат сала", Анатолия Соболева – "Алтайский француз", Вячеслава Морозова – "Непридуманные истории".

Рубрика "Поэзия" представляет читателям подборки стихотворений Сергея Филатова и Юрия Перминова – к их 50-летию со дня рождения, Степана Титова, Николая Фаддеенкова и Николая Гайдука.

В статьях рубрики "Книжный фарватер" отражены основные события литературной жизни Алтайского края, которая развивается под эгидой Алтайской краевой организации Союза писателей России – ход и особенности проведения чтений, юбилеев, совещаний, творческих встреч с читателями и презентаций книг, а также рецензии и анонсы.

ОБЪЕДИНИТЕЛЬ

У Тимура Зульфикарова возраст мудрости – 75 лет. Он автор тридцати книг уникальной прозы и поэзии, тираж которых превысил миллион экземпляров.

Широкую известность приобрели его произведения о легендарном Ходже Насреддине, Омаре Хайяме, Иване Грозном, Амире Тимуре. А монументальное повествование "Земные и небесные странствия поэта" было отмечено премией "Коллетс" (Англия) как "лучший роман Европы-93".

На Западе Тимура Зульфикарова называют "Данте русской литературы". Основные его произведения переведены на двенадцать языков.

Зульфикаров – автор сценариев более двадцати художественных и документальных фильмов, многие из которых отмечены наградами национальных и международных фести- валей.

В 2004 году Зульфикаров награждён премией "Ясная поляна" за "выдающееся художественное произведение русской литературы" (книга "Золотые притчи Ходжи Насреддина"). В 2005 году за роман "Коралловая Эфа" он получил Национальную премию "Лучшая книга года".

Вот что написал о поэте критик А. Геворкян:

"Тимур Зульфикаров неохватно широк, немыслимы глубины его вторжения в бытие и простую человеческую жизнь с тысячами её проблем... Реформатор поэзии – Мудрец, явившийся из глубины веков в наше суетное, печальное время..."

На юбилейном авторском вечере с добрыми словами приветствия возрасту и таланту выступили посол Таджикистана Абдулмаджид Достиев, депутат Госдумы, известный политик и историк Наталия Нарочницкая, писатели Анатолий Ким, Владимир Вельможин, Ямиль Мустафин, кинорежиссёр Али Хамраев.

Закончился вечер великолепным авторским исполнением песен. Тимуру Зульфикарову вторила игрою на гитаре и серебристым чудным голосом, столь же оригинальным как и зульфикаровская поэзия, певица Ирина Дмитриева-Ванн.

ВЕРНОСТЬ РОССИИ

9 августа в Новом Манеже открылась персональная выставка живописи русского художника Вадима Конева "Верность России". Она посвящена городу-герою, городу русской славы Севастополю и славному Российскому Черноморскому Флоту.

Выставка адресована тем, кому не только дорога красота неповторимых пейзажей Крыма, но и память о нашей общей истории и судьбе.

Подвиг защитников Севастополя и моряков Черноморского флота вошёл в мировую историю, как образец патриотизма. И сегодня русские люди в Севастополе, в Крыму помнят, что любимая Россия их не забывает.

Выставка художника Вадима Конева проводится в канун его большого юбилея. 21 сентября 2011 года исполняется 75 лет со дня рождения и 50 лет его творческой деятельности.

Вадим Конев – академик Петровской академии наук и искусств, член Союза художников России и Международной Федерации художников, один из самых активно работающих современных художников. Первый лауреат премии имени Н.Я. Данилевского и премии имени В.М. Клыкова за вклад в развитие русской культуры, укрепление славянского единства, дружеских и культурных связей между Москвой, Севастополем и Крымом. Член Севастопольского землячества Москвы.

Вадим Конев – русский художник, известный своими выставками: только с 2000 года он организовал и провёл 78 персональных выставок, посвященных Русскому Крыму.

Материалы представлены прессцентром СПР

Алексей ТАТАРИНОВ РУССКИЙ ВАГАНТ ЕМЕЛИН

Стихи Всеволода Емелина вряд ли понравятся читателю, поймавшему лирическую волну. Он – не трубадур, собирающийся вновь искать самые необходимые слова для выражения любви-страдания к даме, которую не суждено увидеть. Емелин – вагант, агрессивно смотрящий на мир, чуждый доброй сентиментальности и возвышенным сюжетам. Он напоминает рано стареющих шалопаев средневековья, прекрасно разбирающихся в литературе и богословии, но из-за проблем с характером неспособных окончить университет, стать обеспеченными мудрецами. Часами может цитиро- вать умные книги, качественно играть с образами, но извлечь дивиденды из своего нестандартного ума мешает алкоголь, вновь призывающий вернуться к любимому времяпровождению.

Емелин похож на хитрого ремесленника XIII века, добывающего гроши тяжёлым трудом и зло смотрящего на разодетых рыцарей, ищущих приключения на турнирах, на монахов, высоко несущих своё смирение, которое напоминает гордыню. Как автор средневековых анекдотов-фаблио, высмеивающий этикетную праведность "тех, кто воюет", и "тех, кто молится", Емелин радуется любой возможности дать ответ фарисеям, которые, собственно, и не задают вопросов, потому что вполне самодостаточны. Подобно Франсуа Вийону Емелин ценит исповедальность, и часто, обвиняя мир в безобразиях, упрекает его и в личной несложившейся судьбе, стремится к воссоз- данию образа себя – остро чувствующего и энергично мыслящего неформала, обречённого погибнуть от каверзного равнодушия системы и от личных недостатков, которые уже совсем не вдохновляют врачей, махнувших рукой на строптивого пациента.

Для мастеров фаблио и вагантов объектом удара оказывается рыцарская и духовная культуры в их застывающих знаках и внешней чванливости. Это не значит, что происходит полное отрицание священства в "Завещании осла" или разрыв с богослужебной практикой во "Всепьяннейшей литургии". Скорее, отрицаются костенеющие формы, душные ритуалы, в которых бал правит лицемерие, а не милосердие, фарисейство, а не та евангельская нищета духа, которая совсем не нуждается в заученных словах о верном пути, о добрых праведниках и однозначно обречённых грешниках. Ваганты – на обочине христианской культуры, где герой, утративший почву и житейскую устойчивость, начинает складно и смешно говорить о тех, кто в рамках духовной традиции живёт комфортно, оскорбляя своим невниманием братьев по вере.

Емелин – вагант в границах массовой культуры. Масскульт питает Всеволода Емелина, и считать его поэтом-борцом вряд ли возможно. Борьба – в героическом эпосе, где внешние враги (драконы, мавры, очевидные предатели) подлежат уничтожению, канонизированному поэтическим словом. Средневековая народная культура при всём своём демократизме – часть системы, как поэзия Емелина – часть массовой культуры, в которой она и существует. В героическом эпосе отрицаются чужие. У вагантов и Емелина осмеиваются свои, и здесь отрицание под контролем компромисса. Всё у нас плохо, и всё у нас смешно, и все мы такие. Вагантство – хороший способ пережить поражение, не впадая в депрессию.

Емелин не утрачивает способности смеяться, подпитываясь новой информацией о казусах существования, но всегда помнит о том, что жизнь есть нисхождение. Это движение вниз отличает и отношение к реальности, и к представляющему её штампу. "К женщине с плетью я шёл, выполняя завет Заратустры. Баба дала мне по морде и отобрала мою плеть" ("Римейк римейка римейка"), – сообщает герой об унижении ницшеанской программы и себя вместе с ней. "Мусульманские банды Всё, что хотят, здесь делают. Нет у вас больше Роланда, Нет Орлеанской девы", – недействительным оказывается героический эпос с его горизонтом ожидания ("К событиям в городе Париже"). Вроде бы всем правит Америка, о чём осведомлён емелинский герой, но падает – в прямом и переносном смысле – и Америка: "Тучи пыли вставали в эфире, Репортёры срывались на крик. А народ ликовал во всём мире, Что Америке вышел кирдык!" ("Песня об 11 сентября").

Вниз ведёт читателя и несравненно более популярный современный писатель – Виктор Пелевин. Емелин – простой, народный, реалистичный. Пелевин – сложный, интеллигентский, постмодернистский. У первого есть дидактическая идея, кочующая из текста в текст, превращающаяся в пелевинского бога из машины. У второго нет назидания, всё заполняет собой вслух ругающийся субъект. Но у обоих массовая информация входит в художественный код. Пелевин постоянно говорит о пустоте, превращает её в главную полноту текста, но всё же на первом плане – остроумный и весьма озлобленный субъект речи, который всё замечает, потребляет и так хорошо разбирается в том, что отрицает, что появляется вопрос: а может эта ругань и насмешки – форма объяснение в любви или хотя бы признание зависимости? Нечто подобное наблюдается и у Емелина: он активно работает с популярным ныне вторичным абсурдом: не бытие стучится в текст, а образы издевательства над ним в новостях, телевизионных картинках, в интернет-сообщениях, в информационном хламе, готовом заполнить каждый дом. Чья-то трагедия, пройдя сито масскульутры (выпуск новостей – её кульминация), превращается в необходимый минимум сюжета: на место агонизирующей литературы спешат новостные истории, маленькие трагедии, поставкой и постановкой которых занимаются информационные агентства всего мира. Когда есть Бен Ладен, живой, мёртвый или вовсе отсутствующий, романы о добре и зле как бы и не нужны. Есть малые формы – драматизированные сообщения, выдающие влечение к экономичности, жадность потребления мнимой реальности, иллюзорного приобщения к эпицентру современного мироздания.

Емелин осмеивает новости и – продлевает их короткую жизнь, украшает гротескной формой, тем самым заставляя читателя ждать появления новой информации – и поэтического анекдота о ней. Емелинский мир чётко свидетельствует, что на место писателя приходит журналист: с иным уровнем слова, с другой глубиной, точнее, её отсутствием. Автор заранее уверен, что он не способен собрать должную аудиторию обособленным сюжетом своего сознания. Тогда в душе писателя рождается новая фигура – хитроумный журналист-посредник, соблазняющий читателя нестандартным ракур- сом восприятия всем известного факта, пришедшего к нам из телевизора. Смеховая игра с событием должна воодушевить читателя приобщением к базе общезначимых новостей. Такой путь в стихотворениях "На смерть леди Дианы Спенсер", "Песня (а есть ещё и "Песенка") об 11 сентября", "Ода на выход Ж.-М. Ле Пенна во 2-й тур президентских выборов", "На смерть Масхадова", "Баллада о сержанте Глухове". Прямо сейчас можно набрать в Сети http://emelind.livejournal.com и прочитать "Не могу молчать" – о неудачном сексуальном приключении главы международного валютного Фонда ("Пусть затылок мой ноет тупо После шестого стакана, Я осуждаю вопиющий проступок Директора МВФ Стросс-Кана") и стихотворение о скандальном высказывании знаменитого кинорежиссёра ("Не сдержал вот языка, И в прямом эфире Дал большого косяка Ларс-то наш фон Триер"). Лет двадцать назад похожим поэтическим промыслом занимался Евгений Евтушенко: открываешь утром газету, и там уже напечатано зарифмованное впечатление от яркого события вчерашнего дня. Правда, Евтушенко барабанил по читателю нравственной максимой, прошивающей насквозь акту- альные строки. Евтушенко из тех, кто постоянно хочет вверх, ведь он не вагант, он серьёзный, успешный интеллигент. А Емелин, как мы уже сказали, вечно куда-то падает.

Стих "На смерть леди Дианы Спенсер" построен в форме обвинений, предъявляемых папарацци, королевской семье, лично принцу Чарльзу ("Принц Уэльский нашёлся гордый, Ухмыляется на могиле. Да в Москве бы с такою мордой И в метро тебя не пустили!"), которые виноваты в гибели столь прекрасной дамы. За громким и недобрым плачем открывается главная фигура стиха – агрессивный обыватель, живущий в информационно-развлекательном ящике и реализующий страсть к отрицанию через комментарии к телеобразу. В этот момент, когда новости рисуют очередную трагедию, гуманизм зрителя выворачивается наизнанку. Пропадает близкая реальность, требующая внимания, и душу заполняет теленравственность: гаснут огни собственной судьбы, забываешь о том, что снова в грязи лежит родная страна, и начинаешь сопереживать экранным героям, охая, пересказывая сюжеты соседу, и роняя слезу под торжественные похороны нового успешного покойника, сумевшего собрать мир на поминках, часто прерываемых рекламой. Объект смеха – вся ситуация в целом: и Диана, ставшая гламурной куклой светской хроники, и её предсмертный спутник – "непьющий, представительный египтянин", и королевское семейство, которое могло желать такого исхода, и уродливое российское телевидение, и совсем уж смешной герой – русский мужик, растрачивающий жизнь перед лживо сентиментальными картинками, постепенно чахнущий в общении с телемонстрами. Направить бы силу отрицания на достойные объекты, но – куда там! Ведь есть возможность пережит эпос, заменив меч на пульт: "Нам об этом вашем разврате, Обо всех вас – козлах безрогих, Киселев, политобозреватель, Рассказал в программе "Итоги". Киселев был со скорбным взором, Он печально усы развесил. У него поучитесь, Виндзоры, Как горевать по мёртвым принцессам. Если вы позабыли это, Мы напомним вам, недоноскам, Как Марии Антуанетты Голова скакала по доскам".

Саркастический смех у телевизора в общении с бутылкой – надёжный приют простого русского человека, хорошо знающего о том, что роландов и былинных героев больше нет. Емелина интересуют перешедшие границу. Сам поэт совершил это деяние с помощью алкоголя; маргинализм существования помогает сбить оковы. Страна давно перешла границу с помощью лицемерия. Алкоголизм массовой культуры – важная тема Емелина. Русский ход (и для поэта, и для страны) – дать ответ неласковому миру воссозданием в себе изменённого сознания, превращением в бомжа (стихотворение "Смерть бомжа" здесь весьма органично). Емелин – талантливый русский человек в обычном плену: и водка есть, есть и зависимость от осмеиваемого. Выключить телевизор не получается. Концентрация на себе выявит недостаточность себя? И поэтому лучше талантливо хохотать над глупой и навязчивой телевселенной?

Творчество нашего поэта – фарсовая защита личностного бытия, но объект осмеяния способен вбирать в себя смеющегося. Вагантом быть легко? Потреблять информацию, чтобы выплюнуть её в тех, кто эту информацию контролирует, дозирует, превращает в незатейливый миф. Емелин – олицетворение обыденности русского бунта в его нестрашной, житейской форме: всё, исходящее от власти (политической, телевизионной, культурной), должно быть побеждено смехом. Творцом позитивной житейской реальности быть не получается, потребителем и исполнителем быть совсем не хочется. Приходится пить, чтобы интереснее смотреть. А когда долго смотришь в экран, остановить запой и вовсе сложно.

Как Юрий Клинских ("Сектор газа") и Глеб Самойлов ("Агата Кристи", "The Matrixx"), Всеволод Емелин выступает в роли летящего вниз головой неформала, который против – всегда, всего. Клинских, умерший в 2000 году, видел себя в панк-культуре: темы и сюжетные контексты – водка, наркотики, вампиры, грязь души, исповедь хама, мат. Самойлов, умерший в "Агате" и организовавший новый проект, мыслит себя в декадансе: минорная музыкальность, многозначительная обречённость, внутренний милитаризм, эстетизм формы и причудливость грехов. У Клинских акцент сделан на простом парне, который вряд ли будет долго жить. Самойлов следит за одиноким волком, не способным смешаться с толпой потенциальных самоубийц.

У всех троих, включая Емелина, тема изменённого сознания и гибнущего от ненужных веществ организма – на видном месте. Человек-сердце уступает позиции человеку-печени. Герой – желчный, под интоксикацией, желающий продолжать, зная, к чему это ведёт. В тексте Емелина "Печень" уловленный циррозом персонаж, воспевая "печень – трудягу кроткую, живущую не по лжи", вспоминает и палёную водку демократии, и "чёрный вторник, дефолт, замиренье Чечни", и Горбачёва с Лигачёвым, "до сих пор сидящих в печёнках".

Емелин остаётся социальным поэтом, который хорошо осведомлён о внешнем мире. Этим он серьезно отличается от Клинских или Самойлова, стремящихся обособиться в собственных болезнях. Емелин ищет формулы соотношения личного и общественного, стремясь при этом наращивать болезненное Я: "Страна воскреснет с новой силой, Спасёт её капитализм. Жаль, что меня сведёт в могилу До той поры алкоголизм" ("Пейзаж после битвы"). Элегия у Емелина – в подтексте, он нуждается в ней. Потому так много стихотворений о смерти – Майкла Джексона, леди Дианы, верблюда на русско-украинской таможне, бомжа, Туркменбаши, ваххабита, американцев 11 сентября, полковника Литвиненко. Как бы ни смеялся, ни иронизировал поэтический повествователь Емелина, источником вдохновения остаётся смерть и мысль о ней. В этом контексте Емелин – настоящий поэт. Собственная кончина его сильно занимает. В мыслях о ней есть вийоновские ноты скорби о своем подлинном внутреннем человеке, который будет погребён вместе с ущербной телесной оболочкой, не часто ощущавшей счастье. И трудно сказать: мешает поэзия напиться до смерти или, наоборот, активно подгоняет на этом пути, подталкивает к финишу.

"Памяти Майкла Джексона" – один из самых динамичных текстов в плане соотношения личного и социального. Уловленный масскультурой образ может служить музыкальным рефреном гибельной композиции. Гибнет сам Джексон, поэт и страна: "Граждане шли, как на парад, Скандируя: "Ельцин! Ельцин!" А вечерами в программе "Взгляд" Песни нам пел Майкл Джексон". Джексон "принёс перестройку и гласность и прочие блага свободы". Уже умерший Джексон и ещё живой герой – в соотнесении: "Вот он идёт походкой лунной Задом наперёд, Каким я был тогда юным, А нынче наоборот". Этот Джексон не имеет никакого отношения к музыке, он – знак абсурдного поражения: личного и коллективного: "На почту приходит лишь спам, А больше ни хера. Майкл Джексон принял ислам, Да и нам всем пора". Чудовищный Джексон – стереотип мира, который также пляшет к смерти, впрочем, как и сам герой стихотворения, безуспешно мечтающий о позитивных изменениях: "Пересадите мне черную кожу, Сделайте пухлость губ, Я в зеркале свою пьяную рожу Видеть уже не могу".

В стране хорошо лишь иконам информационного антимира: Джексону, Диане, Литвиненко, Бен Ладену. Русскому человеку нет места. В очередной раз он избит своей милицией, и не заступится ни ПАСЭ, ни Алла Гербер, ни Глеб Якунин, ни "Мемориал": "Не баптист я, ни пятидесятник, Не иеговист, не иудей. Я один из этих непонятных Русских, всем мешающих людей" ("Русский шансон"). Герой под атакой – извне, изнутри. Герой не может выйти на линию фронта, потому что понимает: не победил себя. Надо в атаку, но, увы, не пускает собственная зависимость от многого, от безволия, в частности. Иногда удаётся прорваться через все кордоны, построенные миром-симулякром, и тогда вагант сближается – хоть чуть-чуть – с Иовом, способным вопрошать Бога, смешивать скорбь с бранью и сленгом: "Не ревёт тревога, Не берут менты. Подожди немного, Отдохнешь и ты… (…) Только крикнешь в воздух: "Что ж Ты, командир? Для кого Ты создал Свой огромный мир? Грацию оленей. Джунгли, полюса, Женские колени, Мачты, паруса?" Сомкнутые веки, Выси, облака. Воды, броды, реки, Годы и века. Где Он, тот, что вроде Умер и воскрес? Из лесу выходит Или входит в лес?" ("Колыбельная бедных").

Красивее всего мир отражается в скорбной или саркастической строке, показывающей, что заброшенная в земные пространства душа, одетая в немощное, больное тело, способна искать только свои слова, отказываясь от официальной риторики. На вопросы "Колыбельной бедных" богословские ответы не требуются. Молитва здесь выступает в форме бытийной претензии, пробуждающей силу человека, не желающего смиряться с крушением собственной судьбы. Но эта высота встречается в творчестве Емелина редко. Чтобы стать новым Вийоном – трагическим поэтом-воином – надо победить в себе журналиста, зависимого от последних известий, и увидеть реальность в безобразии наготы, не утратив при этом способность требовать ответа у не совсем ясного, но, безусловно, существующего источника, и – действовать. Но это будет другая поэзия. Емелинские тексты отражают привычный для сегодняшнего дня русский путь: смеяться и зависеть от осмеиваемого. Болеть от алкоголя, черпать в этом недуге вдохновение, сокрушаться о своей роли маргинала, всё проигравшего. И благословлять своё поражение в стихах.

"ОТВОРИ ОТЧИЗНУ, ОТВОРИ..."

Евдокия Марченко. Время России. Стихи, С.-Петербург, “Радатс”, 2010.

Книга Евдокии Марченко производит впечатление большого эпического полотна, в котором выражены, высказаны, нарисованы и затронуты огромные проблемы мировой жизни и, в особенности, судьбы России.

Пушкин говорил, что проза требует мыслей и мыслей, а "поэзия должна быть глуповата". Он, конечно, имел в виду, что поэзия должна быть простодушна, несколько легка, чтобы восприятие было не затруднённое.

Евдокия Марченко как бы пытается опровергнуть пушкинскую мысль и пишет довольно сложно, насыщенно. А уж темы затрагивает такие, что впору писать на эти темы трактаты и исследования. Даже сами названия стихотворений говорят за себя: "Первоцветок Вселенной", "Святая Русь", "Софиология Руси", "Республика Романовых","Эволюция государства", "Небесная Русь и Небесная Индия", "Семя небес", "Русское время", "Земные цари уступают Небесным" и т.д.

Но у Пушкина есть и другая мысль, что художника надо судить по законам, им самим над собой поставленными. Поэтому мы не будем оценивать – хорошо или плохо само по себе такое сложное, насыщенное мыслями стихотворное полотно, мы попробуем понять, как справляется Марченко со своими сложными задачами, которые сама же перед собой и поставила.

Во-первых, надо сказать, что в современном поэтическом творчестве я не встречал голоса, похожего на голос автора "Времени Руси". Самобытность здесь налицо и в смысле содержания и в смысле выразительных средств. Она заметна сразу – бросается в глаза. Вот несколько примеров. Начало стихотворения "Человек с филином":

Человек с филином –

Защитник России.

Старообрядец, выведенный

Константином Васильевым,

Говорит своё заветное слово.

От удара России кнутом

Завращается шар земной,

Мудрость совы ночной

На поверхности потом рождённых

Прозвучит через русскую кровь

И Сибири нужду.

В лесах партизанских, в тайге ледяной,

В заимке у Лыковых,

Солитон готовился пустой

Для наливок.

Кто нальёт туда вперёд,

Победит тот.

Фигура, форма расы новой

Готовилась Руси подковой...

Или вот отрывок из стихотворения "Королева сердец":

Революцию сердца, успешно начатую 7 ноября,

Сегодня надлежит успешно закончить.

Мудрый старец-старообрядец поднял кнут

И совершил удар.

От Снежинска до улицы Снежной

Протянулся кристалл,

Серебром с Серебрянских прудов

зазвенел отголоском удара.

Дабы силы вам перевести на полотно

Божественной неопределённости,

Сделайте разумными

клетки тела,

клетки сердца

и клетки мозга.

Уже по этим двум примерам самобытность очевидна. Может быть, несколько напоминают по темам и образам её стихи Николая Клюева. Он тоже по-своему видел и революцию, и Россию – Белую Индию... Кстати, Евдокия Марченко тоже об Индии пишет в стихотворении "Небесная Русь и Небесная Индия": "Две сестры есть в этом мире, Две подруги, две родные: Русь и Индия. В небесах светлы их храмы".

В книге очень много того, что автор хочет передать через мысль, и мысль именно стихотворную. Евдокия Мар-ченко не лирический поэт, не поэт тонких деталей или красок, или музыкальных настроений – она, можно сказать, своеобразный философ, любомудр. И любимые её мысли – мысли о Ритме и Времени. В слове от автора она пишет: "У каждой страны есть свой великий план, миссия. У моей Родины миссией является время. Мне хочется передать величие времени моей Родины. Россия интересна своей загадочной неповторимостью. Внутреннее время в ней течёт быстрее наружного. Я ощущаю время России ритмами и приглашаю читателя насладиться его течением".

Вот такая сверхзадача...

Конечно, эти декларации, эти тезисы надо подтверждать стихами, раскрывать и творчески убеждать читателя в своей правоте. Потому что мне, например, порой кажется, что миссия России – не время, а пространство. Это мне более понятно. И особенно стало понятно, когда проехал на поезде до Владивостока и обратно, когда прошёл на пароходе Северным Морским путём в Арктике.

Но я встаю на сторону автора и иду следом за Евдокией Марченко. А она зовёт меня:

Заструилось полотно зари,

Ветром Света бережно коснулось.

Отвори Отчизну, отвори,

Слышишь, радостно она проснулась.

И я иду следом за автором в Москву и Петербург, в Екатеринбург и Крым, в Киев и Белоруссию, и во все другие края, о которых написала она стихи. А этих стихов довольно много – условно географических, но и с попыткой сказать что-то своё, особенное о миссии, что ли, описываемого места.

Москва, ждёт Земля слово истины,

Москва, говорящая на всех волнах эфира,

Москва, завладевшая Временем,

Разрешись от бремени

Словом истины.

Скажу сразу, что в книге очень много таких благопожеланий. Это и хорошо, но как бы и несколько недостаточно. Это очень отвлечённо. Но как нам выбраться к истинным ритмам и истинному времени из нашего сегодняшнего почти дикого состояния, из нашего народного отчаяния, из той грязи и лжи, к которым мы пришли?

Эта книга как бы парит над Землёй, над Россией. Хорошо, что в ней нет нынешних уныния и чернухи, но сердце жаждет и ждёт от поэта чего-то более конкретного. Пусть это будет сочувствие людям, пусть это будет надежда, но соразмерная с реальным русским человеком, а не вообще с человеком...

Порой, читая книгу Марченко, приходит мысль, что для автора содержание – не столь важно, важен – РИТМ. Автор как-то по-особому пишет стихи, то растягивая, то сужая ритмический размер, то дробя его. Видимо, Марченко делает это осознанно. Осознанно же пишет то свободным стихом, то рифмованным, то вдруг там, где традиционно должна быть рифма, она отсутствует, убирается... Это, видимо, надо для создания некоего своего ритмо-мира. Но, если я прав в этих догадках, всё же хотелось бы поглубже понять и содержательную часть его.

Хотя я понимаю, что этот мой запрос в некотором роде дилетантский. Писали ради неких поэтических построений, ради звука и ритма и ранний Блок, и Брюсов, и, особенно, Юргис Балтрушайтис... Ранние символисты. Да и футуристы... У самой Евдокии Марченко есть выражение "божественная неопределённость". Да, она имеет место быть.

И всё-таки мне хочется надеяться, что в творчестве Евдокии Марченко появится, скажем так, понятная читателю прояснённость и большая конкретность. Хотя опять же допускаю, что для некоторых вещей в этом мире снижение до конкретного невозможно. Но опять же, с другой стороны, будем помнить, что греческие боги сбрасывали на землю Беллерофонта, который всё пытался на Пегасе взлететь в небеса и там задержаться. Боги как бы говорили этому юноше-поэту: "Поэзия принадлежит земле, там её ищи".

Я понимаю и разделяю мысль Евдокии Марченко, когда она пишет:

Челны России готовы пристать к берегу,

Если будет найдено Знамя.

...................

Принимайте, разгружайте челны

В своём городе Солнца.

Утопично? Очень отвлечённо? Но мы ведь мечтаем о возрождении России. Только будет ли она когда городом Солнца? И какая Россия вообще будет?

Стихи Евдокии Марченко вызывают вопросы, заставляют думать. При всей их сложности, неоднозначности, некоторой перегруженности терминами чувствуется, что автор стремится передать нам свою веру в Россию, в её высокую миссию.

Свою любовь к ней.

Г. Иванов

Николай ПЕРЕЯСЛОВ ПРАВО НА ДЕРЗОСТЬ

Размышления над неконсервативным литературным журналом "Вольный лист" (Омск, 2011, выпуск 6)

"Вольный лист" – название символически очень прозрачное, в нём отчётливо прочитывается стремление к той свободе от всех видов цензуры, о которой ещё с пушкинской поры мечтали российские мастера слова. Вольный лист – это символ самой литературы, представляющей собой один из способов человека реализовать своё право на свободу творчества, возможность выразить душу максимально близкими ему способами и средствами.

Принцип свободы творчества предлагает исходить из того, что наличие любых запретов на темы или изобразительные средства, с одной стороны, ограничивает возможности самовыражения автора, а с другой – лишает общество подлинно художественных произведений, не созданных из-за действия всевозможных табу. Поэтому, с точки зрения сторонников принципа свободы творчества, возможность творчества без ограничений намного более ценна, чем политические или моральные принципы, для соблюдения которых свободу творчества приходится ограничивать.

Из-за этого принцип свободы творчества находится в достаточно сложных и неоднозначных отношениях с общественной моралью, религией и государственной политикой, довольно часто порождая конфликты между свободными художниками и государством или – между независимыми творцами и представителями официального искусства.

Вот и в отношении выходящего в Омске неконсервативного литературного журнала "Вольный лист" мне было сказано некоторыми из моих коллег по Союзу писателей России, что это – "сплошная мерзость, которую не стоит даже брать в руки", так как в ней, дескать, полно матерщины и бездарности. Но то ли в моей памяти прозвучало эхо "Вольности" Пушкина и Радищева, то ли сработала давняя привязанность к российской провинции, которую я, будучи секретарём Правления Союза писателей России, уже лет пятнадцать как опекаю, обозревая выходящие там издания и книги, – но я всё-таки перешагнул через заботливое предупреждение моих товарищей и взял в руки присланный из далёкой Сибири шестой выпуск столь подозрительного журнала. И не отложил его, пока не дочитал до конца…

Литература – это не просто стремление высказать свои идеи и мнения, вложив их в уста вымышленных героев или выстроив в стройные строчки рифмованных стихов. Литература – это ещё и извечная попытка разорвать путы существующих культурных, идеологических и художественно-стилевых канонов, связывающих вольный дух творца, это неудержимое желание быть непохожим на других, сказать своё личное слово в искусстве, обрести собственный творческий голос, найти своё место, независимый путь и стиль в текущем литературном процессе. Это нескончаемый поиск новизны исследуемых тем и выразительных средств, и потому мне откровенно скучно читать те литературные издания, где этот поиск давно прекратился, где всё стало заранее предсказуемым и навевает только тоску и скуку. Я прекрасно понимаю, что стремление к постоянному реформированию чего бы то ни было, включая литературу, таит в себе очень много опасностей и, тем не менее, я всё равно не перестал любить творческую дерзость и порыв к новизне, вновь и вновь ожидая встретить под обложкой каждого незнакомого мне издания кипение живой литературной жизни.

Именно это и ожидало меня в шестом выпуске неконсервативного омского журнала "Вольный лист", главной отличительной чертой которого от столичных журналов-"толстяков" является молодая творческая дерзость и стремление к поиску своего собственного пути в искусстве. Признаюсь, я с опаской начинал читать каждого нового автора, ожидая наткнуться на предсказанную моими коллегами ненормативную лексику, но, к своему удовлетворению, не обнаружил в журнале ни одного матерного слова. Не скажу, чтобы я был таким уж нравственным пуританином – в молодые годы мне довелось поработать и шахтёром в Донбассе, и геологом в Забайкалье, так что я слышал такие слова и выражения, каких не найдёшь ни в одном словаре ненормативной лексики, – но наряду с этим я помнил ещё и святоотеческое предание о том, что от каждого произносимого нами вслух или мысленно матерного слова Матерь Божия на небесах до крови кусает Свои святые уста, а мы ведь знаем, что Россия – это дом Пресвятой Богородицы, ну так как же мы можем рассчитывать на Её помощь, если сами своими матами вбиваем клин между нами и нашей небесной Заступницей?.. Хотя в литературе и не должно существовать ни запретных тем, ни запретных слов, к использованию инвективной лексики всё равно нужно подходить крайне осторожно, употребляя её только там, где она в высшей степени художественно оправдана, а не является средством нарочитой бравады и эпатажа.

И, если употребление матерщины ещё допустимо для литературных персонажей с низким уровнем культуры (к примеру, в устах персонажей криминального плана маты звучат хотя и грубо, но, по крайней, художественно мотивировано и естественно), то сам автор должен уметь выражать свои мысли, идеи и чувства общепринятыми в обществе выражениями, не оскорбляя внутреннего слуха своего читателя.

К счастью, "Вольный лист" № 6 оказался свободен от матерщины, да и вообще, как мне показалось, мои омские друзья абсолютно напрасно оттолкнули от писательской организации это весьма небезынтересное издание, объединяющее вокруг себя отнюдь никаких не бездарей, а, пускай и не похожих творческим выражением лица на Четверикову, Ерофееву-Тверскую, Трегубова, Балачана и других членов Омского отделения СП России авторов, но всё же откровенно талантливых и дерзких поэтов и прозаиков, полных бьющего через край творческого горения, к сожалению, уже давным-давно утраченного некоторыми (если не сказать: многими) из моих коллег по Союзу писателей России.

Согласен, ещё не всё в произведениях авторов "Вольного листа" как следует отточено и отшлифовано, но атмосфера творческого поиска здесь более чем налицо, и назвать бездарными такие строчки, какие встречаются в стихах Дарьи Решетниковой – "и ретро запульсирует, искрясь, шипеньем антикварным и домашним; поговорим с тобой о дне вчерашнем, что плохо ловит сотовая связь", или такие образы, как в ритмической прозе Ольги Клим – "дух сигаретного дыма завязан галстуком", у меня лично не поворачивается язык. Скорее, тут впору говорить о некоем переизбытке неупорядоченной творческой энергии, близком по духу поэзии Маяковского и Бурлюка времён их учёбы в Школе живописи, ваяния и зодчества, что просто само бросается в глаза при чтении стихов Ивана Тарана (он же – главный редактор журнала "Вольный лист"): "Люди из автобуса текли блевотиной – Вот что увидел тот, кто ищет. Колыхались мясами жирные уродины – Кусочки извергнутой пищи…"

Читая эти переполненные немотивированной агрессивностью строки, я подумал, что Ивану было бы совсем нелишне вспомнить о том, что Маяковский и Бурлюк адресовали свои стихи совсем не тому классу, который ездит в автобусе – их адресатом были те, кто разъезжает в авто и "прожигает за оргией оргию" в дорогих ресторанах, а в сегодняшних переполненных автобусах ездят самые обычные простые люди, ничем не заслуживающие того, чтобы русские поэты обзывали их ради красного словца "уродинами". Это ведь не о трудящемся классе, а о завсегдатаях московских кабаков писал Владимир Владимирович в своём знаменитом "Нате!", так похожем внешне на строчки Ивана Тарана: "Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, а я вам открыл столько стихов шкатулок, я – бесценных слов мот и транжир…"

Желание подправить ту или иную строчку в произведениях авторов "Вольного листа" возникает практически постоянно, это касается даже тех стихов, которые мне откровенно понравились, как, например, следующее стихотворение Дмитрия Соснова:

Тишина…

И мне Христос подскажет:

"Делай так, как сердце повелит".

Каждой строчкой, строчкой своей каждой

Я к Нему, как листья повилик,

Припадаю. Благодати свежей

Нынче у меня велик запас.

Кто от слов моих меня удержит,

Если их благословляет Спас!

Думается, что автору (особенно, если он уверен, что его стихи "благословляет Спас"), было бы совсем не лишним заглянуть в любую из имеющихся под рукой или же вывешенных в Интернете энциклопедий, чтобы узнать, что повилика – это трава, которая не имеет корней и листьев, а состоит единственно из нитевидных или шнуровидных стеблей желтоватого, зеленовато-жёлтого или красноватого цвета, которыми она обвивается вокруг растения-хозяина, внедряет в его ткань присоски-гаустории и питается его соками. Так что строчка о "листьях повилик" требует элементарного литературного редактирования, не такого уж, на мой взгляд, и сложного, а, между тем, она оказалась напечатана в журнале в сыром и дающем почву для пародий варианте.

Всё это говорит о том, что авторам "Вольного листа" была бы в высшей степени полезна работа над своими текстами в какой-нибудь серьёзной литературной студии под руководством опытных мастеров слова, однако именно к мастерам (особенно, к членам Омского отделения СП России) у редактора журнала и его друзей просматри- вается крайне предвзятое негативное отношение. Открещиваясь от возможности учиться у своих старших товарищей, Иван Таран в статье об омском литературном объединении под руководством Н.М. Трегубова восклицает: "Быть поэтом нельзя научиться. Поэтому я не принадлежу к так называемой "омской поэтической школе" (отличительным признаком которой, видимо, является провинциальное убожество). Тем более, что стыдно брать даже хоть какие-то уроки у дилетантов из омского отделения Союза писателей России, имеющих наглость называть себя учителями…"

Отрекаясь от принадлежности к "омской поэтической школе", молодой поэт словно бы не понимает, что этим он автоматически отгораживается не только от своих сегодняшних коллег по литературе, но и от духовной связи с такими мастерами прошлого как Леонид Мартынов, Павел Васильев и другие омские поэты, из-под пера которых, должен заметить, выходило не одно только "провинциальное убожество". Литература жива именно преемственностью творческих поколений, передачей эстафеты мастерства от старших – к младшим и ответным привнесением энергии творческого поиска молодыми.

Я не знаю, кто виноват в сложившемся на сегодняшний день противостоянии между "Вольным листом" и Омским отделением СП России, но эта ситуация мне откровенно не нравится. Несмотря на все замеченные мною выше недостатки в произведениях тех, кто группируется вокруг издания Ивана Тарана, на страницах его журнала кипит давно не наблюдаемая мною даже в толстых столичных изданиях живая литературная жизнь, идёт кипение страстей, ведётся поиск новых литературных стилей и направлений. Здесь всё пульсирует творческой энергией, авторы "Вольного листа" буквально живут литературой, чего я, к сожалению, не могу сказать даже о многих из тех, с кем мне доводится общаться в стенах Правления моего родного Союза писателей и на различных литературных мероприятиях.

Не скрою, мне показались абсолютно ненужными и мешающими творческому процессу те не скрываемые ожесточённость и озлобленность, которые исходят от Ивана Тарана, Николая Березовского и отчасти некоторых других "вольнолистовцев" в адрес руководства Омского отделения СП России, но непосредственно сам литературный дух журнала меня очень порадовал, хотя, повторю, уровень многих произведений просто-таки требует их серьёзного обсуждения на творческих семинарах и профессионального разбора литературными мастерами. К примеру, мне показалась необычайно важной статья Анастасии Орловой "Футбол – индикатор нашей государственной политики", анализирующая причины того, почему СССР, считавшийся одним из футбольных государств мира", превратился сегодня в футбольное посмешище, не воспринимаемое практически ни одной футбольной страной в качестве серьёзного спортивного соперника. Отрадно осознавать, что в далёкой сибирской глубинке кого-то волнуют темы общегосударственного значения, не поднимаемые даже столичными публицистами. Хотя ослабление футбольного (да и вообще – спортивного) духа в сегодняшней России носит характер такой же всенародной, хотя пока ещё и не осознанной нами трагедии, как и крушение национальной русской идеи.

Обращают на себя внимание и почти ленинские заметки-тезисы Тимура Соколова "Сборник современных задач", многие из которых способны быть развёрнутыми в серьёзные литературоведческие, политологические или социологические исследования на уровне глубоких статей, а то и диссертаций. Вот, например, весьма лаконичная запись под № 1: "В 1889 году на этом месте был храм. В 1929 году – уже исполком. В 1999 – здесь появилось казино. Постройте кривую и определите тенденцию". На первый взгляд, это всего лишь остроумная аксиома, не без тенденциозности сконструированная таким образом, чтобы получить заведомо прогнозируемый автором результат. Однако попробуйте спроецировать эту аксиому на историю отечественной литературы, и вам станет не по себе. Беспристрастный взгляд в прошлое показывает, что практически весь путь искусства – это иллюстрация к поговорке "слепцы ведут слепых", и даже самый беглый анализ его развития даёт понять, что в течение многих лет существования литературы, живописи, музыки, а позже – и кино в них совершалась тихая, но очень принципиальная в качественном отношении подмена. Анализируя то, как видоизменялся нравствен- ный знак главного героя, просто невозможно не заметить той антиэволюции, которая происходила во все эти годы с главным героем самых массовых видов искусства – книг и фильмов.

Первоначально главными персонажами искусства выступали стопроцентно положительные герои: витязи, борющиеся за правду, справедливые князья, былинные богатыри, герои различных сражений и так далее. Эта линия была продолжена в искусстве книгами и фильмами о воинских подвигах и самоотверженных поступках различных положительных персонажей. Потом явились "лишние люди" вроде Онегина, Печорина, Обломова и им подобных. Затем начали появляться всевозможные разрушители стабильности (борцы с несправедливостью и бунтари против власти) – Робин Гуд, Дубровский, Зорро, Овод, Фёдор Раскольников... Бунтарей и борцов с государством сменили симпатичные аферисты вроде Павла Ивановича Чичикова, Остапа Бендера, героя Андрея Миронова из фильма "Бриллиантовая рука", Джека Воробья, "братьев" Сергея Бодрова, а потом и ввалившиеся толпой в искусство братки – "крёстный отец" дон Карлеоне, герои фильма "Бригада" и множество других аналогичных персонажей современных книг и фильмов.

В этом же эволюционном ряду находятся Трус, Балбес и Бывалый, Волк из "Ну, погоди!", герои песен Высоцкого и многочисленные "симпатичные уроды" – Чудище из сказки Аксакова "Аленький цветочек", лермонтовский "печальный Демон, дух изгнанья", знаменитый Фантомас, Парфюмер Патрика Зюскинда и т.д..

К 2010 году мир заполонили фильмы о героях "сумерек", и на экраны в массовом порядке вылезли вампиры. О них и раньше писали такие авторы как Стивен Кинг и даже снимали фильмы, но при этом вампиры изображались как стопроцентно отрицательные персонажи, нечисть, а с фильма "Сумерки" эта тенденция изменилась, и вампиров начали показывать как этаких невинных красавчиков, жаждущих большой настоящей любви, и что самое страшное – этой любви заслуживающих.

Думаю, не составит большого труда продлить этот ряд дальше, чтобы предвидеть, какая категория персонажей станет доминирующей в искусстве завтра. Она уже опробована Булгаковым в его знаменитом романе "Мастер и Маргарита", на авансцену которого выведен сам Сатана-Воланд – конечно же, предельно обаятельный, умный, справедливый (!) да ещё и окружённый свитой симпатичнейших остроумных героев…

Такова вкратце картина того, как эволюционировало искусство, пройдя путь от положительного героя, боровшегося с нечистью, до водворения на его место представителей этой самой нечисти. И всё это тихой сапой входит в нашу сегодняшнюю жизнь, распрограммируется в ней и превращается в нашу реальность. Так что не будет, наверное, большой неожиданностью, если однажды, вместо завершающих очередную картину привычных титров "конец фильма", мы увидим вспыхнувшую на экране надпись "конец света". Это будет печально, но заслуженно…

Вот на какие серьёзные размышления наводит беглая, на первый взгляд, запись в "Сборнике современных задач" Тимура Соколова, помещённая в самом конце полукустарного литературного журнала "Вольный лист", почему-то очень не любимого членами Омской писательской организации СП России.

Хотелось бы сказать ещё несколько слов о притче Ксении Кравченко "Сокровенные выси", герой которой, проведя полжизни в подземелье, выходит в залитый солнцем мир и даже не щурит глаз, тогда как в реальности он тут же ослеп бы, и притча могла получить совсем другое истолкование. Хотелось бы поспорить с Евгением Бардановым по поводу его оценки стихов замечательного поэта Олега Клишина и вообще о правомерности избранного им принципа анализа стихов, основанного единственно на сухом схематичном подходе, не учитывающем, в первую очередь, того, куда ведёт поэт душу своего читателя – к спасению или же к погибели, и во имя чего творит он свои образы, а уже потом – какими художественными средствами он добивается своих целей. Нельзя не учитывать при критическом разборе и того, какую традицию продолжает поэт своим творчеством, в русле какой поэтической "школы" он работает.

Хотелось бы также поговорить с Алексеем Абраменко о правомерности самоустранения поэта от необходимости решения жизненных проблем, о его роли пассивного созерцателя, отвергающего реальное участие в жизни. Да и позиция самого Ивана Тарана тоже заслуживает серьёзного разговора – ну можно ли бесконечно кружить вокруг темы смерти, как ребёнок вокруг оставленного отцом посреди комнаты ружья, не ведая, заряженное оно или нет? Литература в состоянии целительно воздействовать как на психику самого автора, так и на атмосферу окружающей его эпохи, она имеет свойство распрограммироваться в реальные события и исторические тенденции, вот и надо с помощью художественного слова направлять историю по нужному нам пути, формируя тем самым наше завтрашнее будущее.

Это удивительно, но маленький провинциальный журнальчик откровенно самопального вида с тиражом всего 500 экземпляров заставил меня думать о стольких вещах, о скольких уже давно не заставляли думать даже такие флагманы отечественной литературной периодики как "Новый мир" и "Наш современник"! Ему ещё очень многое надо преодолеть, чтобы стать настоящим явлением в нашей культуре – выработать собственную концепцию издания, избавиться от декларируемого Иваном Тараном "прохладного отношения к общественной морали", научиться принципи- альному отношению к отбираемым для публикации текстам, а главное – избавиться от мешающей нормальному развитию творчества озлобленности и враждебности по отношению к "официальным" писателям Омска. Хотя, должен заметить, что и Омской писательской организации в свою очередь тоже необходимо искать шаги по сближению с "вольнолистовцами", так как она всё же выполняет в литературной жизни своего региона функцию "старшего брата", а значит, должна быть намного мудрее и вместе с тем щедрее на добро и на заботу в отношении литературной поросли. Даже если эта поросль и раздражает её своей непохожестью.

Название "Вольный лист" имеет ведь ещё одну трактовку – это лист, оторвавшийся от родной ветки и уносимый ветром в наполненное холодом никуда. Помните, у Лермонтова есть стихотворение про дубовый листок, который "оторвался от ветки родимой и в степь укатился, жестокою бурей гонимый"? Засох-то ведь он, в конце концов, без связи с родным деревом и "увял от холода, зноя и горя" на далёкой чужбине. А значит, мы должны быть внимательными к каждому листу на дереве нашей литературы, даже к вольному и норовящему быть не таким, как все остальные листья на дереве. Пусть он растёт уникальным, у него есть это право – на дерзость. Главное, чтобы и дерево, и лист помнили, что они питаются соками из одной – одинаково родной для них – почвы.

Олег ДОРОГАНЬ ИСПОВЕДЬ ПОКОЛЕНИЯ

Ольга Шевчук. Ломов. Роман. - М.: ИПО "У Никитских ворот", 2011. 340 с., 500 экз.

В 2010 году московское книжное издательство "У Никитских ворот" выпустило повести и рассказы Ольги Шевчук "Штрихи к портретам".

Перед нами новая книга автора – роман "Ломов". Это исповедь женщины о любви, о трагической судьбе её избранника. Он писатель и воин, рыцарь, пришедший к ней на помощь. Но они оба оказались в плену миражей, одним из которых стала страна, которой он беззаветно служил. Вот такой она может быть – судьба: сегодня ты полковник или генерал, при орденах и медалях, а завтра ты – никто.

Он остался без пенсии, потому что уничтожил своё личное дело вместе с секретными документами. И теперь как будто и нет у него никаких заслуг перед Родиной.

Он казался главной героине "Лаокооном, которого душат гигантские змеи, выползшие из морских глубин". "Война в Афганистане, плен, крушение державы, "горячие точки", личные невзгоды – вот они, чудовищные змеи, гонцы из мрачного прошлого и сурового настоящего, способные умертвить любого. А сыновья Лаокоона, гибнущие вместе с ним, – это олицетворение главного в жизни Ломова: его Творчества и Служения Отечеству. И каждый из змеев был, в то же время, воплощением пресловутого "зелёного змия"… "Он не думал о счастье: он думал о том, что оставит после себя. Это было жертвенное служение".

Через образ Ломова прозвучал вопрос о судьбе бывших военнослужащих, "государевых людей", оказавшихся за бортом. Вопреки всему плавание в потоке истории он не прекращает, все силы отдаёт на то, чтобы помогать таким же, как он, "лишним", обездоленным людям, уставшим от гражданских войн – и в Северной Осетии, и Приднестровье, и в казачьих станицах, близко расположенных к Кавказу. Генерал, Герой Советского Союза, он выпускает альманах "Разведчик". Его служба была связана со службой внутренней безопасности, что осуществляла надзор за милицией, у него есть удостоверение сотрудника МУРа. Естественно, милиция таких не жалует, так как они вскрывали "тайные делишки" органов МВД.

Его внезапная смерть остаётся нераскрытой. Кто его убил – тайна за семью печатями. Финал этого, в общем-то, лирического романа представляет собой начало детективного. В этом плане видна принципиальная авторская позиция: написать не занимательный детектив, а лирический дневник о своём времени, наполненном дыханием драматизма и трагическими развязками, поэму без рифм, где лирические отступления перемежаются с раздумьями, монологами и диалогами о реалиях времени. Ольга Шевчук начинала как поэт, и в романе приведён цикл стихотворений, обладающих большой художественной силой.

У Ольги Шевчук получилась исповедь своего поколения. Через архитектонику повествования, через выстроенность встреч, разговоров, дневниковых записей автор попыталась уловить и создать образ своего времени. Лирической прозе свойственно, не подчиняясь сюжету, подчинять себе сюжет, по-чеховски, по-бунински и т.д. И очевидно тяготение автора к классической традиции.

Её героиня Алевтина Витальевна (далее – А.В., прим. авт.) "была женщиной из романов Льва Толстого: её глаза были зеркалом души". Изначально неся в себе светлое отношение к людям, веря миражам, окружающим её, она прозревает, но всё же не теряет веру в себя и своего возлюбленного Владимира Ломова. Эта любовь потребовала от неё напряжения всех моральных и физических сил, стала отражением её нравственного духовного космоса. У неё типичная судьба российских переселенцев из бывших союзных республик, она – из Средней Азии. В романе остро ставятся проблемы исторического места русских людей в смутное лихолетье. Миражами оказывается держава, в которой они родились, высокие идеалы, привитые с пелёнок. Но самым жестоким, коварным миражом становится сама жизнь: "так она коротка по сравнению с той бесконечной бездной небытия, которая приходит после неё, превращая человека в прах".

Велико же терпение в любви у русских женщин. Идиллия её начальных отношений с Ломовым постепенно разрушается. Военное прошлое всё более властно вторгается в воспоминания Ломова, ломая и без того надломленную психику. Ломов, "продолжая общение с давним и преданным другом – "змием", подвержен помрачению рассудка, однажды даже приставил ружьё к её груди. И, тем не менее, она продолжает бороться за него, понимая весь трагизм его судьбы.

Трагизм эпохи в романе выражен через образы героев – как производное перестроечно-смутного времени. Перемены времени "крутого перелома сознания" переломали многие судьбы. Кто не сломался, всё равно остался у разбитого корыта. А кто приспособился, устроив свою судьбу, если и не сломался, то от бесхребетности убеждений. Показателен портрет Лисьева – антипода Ломова, сотрудника журнала "Возрождение", некогда опекаемого правительством и КГБ. Во всём облике Лисьева угадывается работник номенклатуры, "каких выращивают компетентные органы и всю жизнь держат на коротком поводке. Совершить истинный поступок с большой буквы, чтобы сорваться с поводка и жить собственной жизнью, как это сделал Ломов, такому и в голову не придёт. Трусливое нутро не позволит". Из-за таких чиновников время демократии психологически честными людьми стало восприниматься как миражное и, в конце концов, продажное. Декларируемая демократия демонически пыталась получить независимость от народа. И стала получать её через лисьевых. А люди совестливые, глубоко переживающие катастрофический процесс перемен, постепенно уходили с арены.

Арена современной русской истории стала схожа с ареной крушащегося Третьего Рима, где с амфитеатром можно сравнить почерневший от пламени Белый дом Верховного Совета народных депутатов СССР. Третий Рим оказался обезбоженным, официальная отмена атеизма не смогла сразу вернуть в души людей Бога. Страна была ввергнута в разрушительные реформы, "красная империя" распалась. Раскол, развал – это ли не от сатаны? А Бог – объединитель.

Хаос Смуты уничтожил не одну личность. В образе Ломова дан портрет героев эпохи, воспитанных на книгах Николая Островского, преданно служивших своей великой державе и в одночасье внезапно потерявших то, что было для них главным в жизни. В таком контексте сама эпоха представлена автором временем, в котором преступления совершаются из закулисья сильных мира сего, потому и остаются нераскрытыми. Мы видим марионеток лисьевых, а их кукловодов нам видеть не дано.

Кто же и за что мог убить Ломова? Какую линию он вёл или гнул в своей жизни? В своём альманахе он печатал сенсационные расследования, акцентируя внимание читателей на секретных материалах, в том числе о расстреле Белого дома. Так или иначе, общество до сих пор разделено на тех, кто поддержал расстрел и кто его не поддержал, пусть даже открыто не становясь на сторону защитников Белого дома. И с этим жить ещё долго, так как живы участники и очевидцы событий, их родные и близкие, дети и внуки. Несмотря на то, что при Ельцине свобода слова достигла такого уровня, когда в СМИ он мог подвергаться критике, порой уничтожающей, после его ухода эту свободу свернули. А слово правды – не крикливое, доверительное – и несут теперь такие романы, как "Ломов".

Во все времена был дефицит на правдивое слово, тем более в эпоху так называемой гласности, когда открыто идут взаимные обвинения и противники швыряют друг в друга отнюдь не торты, а бомбы.

Ломов глубоко знал своё время, он отменный аналитик. С его слов мы узнаём, что де-юре СССР всё ещё существует, пусть де-факто его нет. И если бы появилась инициативная группа и затеяла процесс, в суде она могла бы это доказать. Историк Наталья Нарочницкая, общаясь с Ломовым, поведала ему, что "СССР был правопреемником государства Российского, и то, как в декабре 1991 года его объявили несуществующим, является незаконной акцией. Не было проведено единой для всех союзных республик конституционной процедуры выхода". А, согласно правовым нормам, "каждый народ на территории союзных республик, пожелавших стать независимыми государствами, должен был получить возможность свободного волеизъявления. А они её не получили. Право на самоопределение было под шумок подменено правом территорий". А "все бывшие республики в СССР – многонациональные государства, и в них проживала большая доля русских. Отсюда вытекает правомерность считать русский народ разделённой нацией, имеющей право на воссоединение".

В своём альманахе Ломов давал объективную информацию, в том числе о Северной Осетии, почерпнутую из архивных источников и от участников событий. Ему удалось выбить на издание очередного номера альманаха деньги, собрать материал, но после его гибели деньги из сейфа, как и исторические сведения, пропали.

Исполняя обязанности советника президента Северной Осетии, Ломов встречается с народом. Подогретые спиртным, люди провоцируют его на резкие высказывания. Подчиняясь голосу совести, а не благоразумию, он делает вывод вслух: "Идти на баррикады! Ничего другого не остаётся".

Само собой, по ТВ его не показывают, зато прибавляется тайных врагов.

Таким образом, трагическую гибель главного героя своего романа Ольга Шевчук оставляет на совести и нынешней государственно-политической системы, и каждого гражданина страны в частности, и сложного времени в целом. Финал романа ребром ставит вопрос, на который каждый читатель для себя должен найти неоднозначный ответ и попытаться выстроить свою жизнь к лучшему – честнее и чище.

Владимир КАРПОВ НАСТОЯЩИЕ СИБИРСКИЕ МУЖИКИ

Известно, что "декабристы", а также политические ссыльные более поздних времён обогатили Сибирь породой и образованием, и я не могу не сказать о потомках ссыльных, которых недавно довелось встретить на берегах священного Байкала.

Были мы там вместе с Валентином Яковлевичем Курбатовым, с которым обычно встречаемся в Ясной Поляне, а посему как-то нелегально и негласно рядом с нами присутствовал и дух Льва Толстого.

Накануне мы посмотрели фильм "Река жизни", где много говорилось о затоплении приангарских деревень и неком известном человеческом упадке в национальной жизни. И на Байкале глаз искал чего-то иного, должного подтвердить, что нет, мы, брат, живы и так просто ты нас не затопишь. И буквально тотчас мы с Валентином Яковлевичем это подтверждение нашли. В селе Листвянка, что в семидесяти километрах от Иркутска, на одной из улочек завернули в сельский двор, на воротах которого было написано: "Парк Ретро". Весь участок был заставлен машинами, мотоциклами довоенного и военного времени, всякими изобретательными поделками: так, к баку мотоцикла с одной стороны приварен кусок плуга, с другой – какой-то изогнутый стержень, – и вот тебе, аист! Курбатов прыгал, аки младенец с немецкой "Эмки" на отечественную "Полуторку", и я садился за руль "Ижа" с ручкой скоростей на боку; и нам казалось, что скромно оставшийся в открытых настежь воротах великий старец – тоже доволен этой картиной русской жизни, сотворённой местным "Кулибиным".

С нами в группе была представительница Голландии: женщина родом из России, сорок лет прожившая за рубежом. Мы не поленились, сходили за ней в гостиницу, чтобы показать наглядную картину неистребимой талантливости русской глубинки.

И она вошла во двор "Парка Ретро", восторженно покачивая головой и улыбаясь, как все они, иностранцы, улыбаются в России.

Сам "Кулибин" – седовласый, лысеющий, по пояс голый, с умиляющим лицом шукшинского чудика, озарённого делом, жил своими трудами в глубине двора, заваленного бесконечной утварью.

Вдруг на громадной скорости, прыгая по ухабам, во двор влетел квадрацикл с восседающим с растопыренными локтями ещё одним явленным чудиком – морда красная такая! Мы с видным литературным критиком, как охочие до подлинной жизни люди, с наслаждением впились в эту картину неугасающего нашего национального бытия. Здоровенный сибирский мужик – такой всплывёт после любого затопления! – так же резко, как ехал, затормозил. И сходу двинул "Кулибина" матёрым кулаком. А в следующее мгнове- ние – выхватил нож. Большой такой, охотничий, из хромированной стали!

"Кулибиных", впрочем, оказалось во дворе два – оба седенькие, только один носастее, и не столь благообразен. Вот ему-то и досталось! Благообразный меж тем вооружился граблями и успел огреть бугая по хребту. А носастый – схватил топор! Всё ж под рукой у них, у рукодельников!

Чудиков я в детстве на Алтае повидал, и знаю, что про них хорошо сказки сказывать, но держаться от них, особливо, когда они при ножах и топорах, лучше подальше. И голландская гостья меня взяла за локоток, мол, посмотрели, пора и честь знать, если нас привлекут, мне в посольстве разбираться. И я развернулся, было, к Валентину Яковлевичу, дабы благородно вместе удалиться, пустив сюжет на произвол судьбы. Но то ли он незримое присутствие Льва Николаевича ощущал острее (который явно заинтересовался событиями), то ли ещё какой глюк по темечку шлёпнул. Литературовед прямо-таки коршуном летел в гущу народной жизни! И борода – острым клином рассекала пространство.

Мать честная! Я же знаю, как пить дать, – они теперь этого, вездесуйного, объединив гнев, и вместе порешат! И топориком, и ножичком, а потом разровняют граблями! Тут и меня сподобило увидеть образ классика, который шёл по полю и широко взмахивал косой. Коса висела на заборе – много кос ещё явно той, дореволюционной закалки. Я схватил косу – точнее, попытался схватить. Мастеровые "Кулибины" её накрепко прикрутили к доскам. Втроём – не отодрать!

Меж тем разъярённый здоровяк, размахивая ножом, теснил умельцев вместе с их орудиями труда, а Курбатов уже разворачивался, прикрывал спиной, как бы пытаясь отстоять народные таланты.

И потеряв разуменье, я, как декабрист какой, бросился туда, где сила народного гнева грозила обрушиться на чистого в своих последних помыслах литературоведа.

– Положи нож, – услышал я голос, словно бы объявлявший очередную тему выступления в Ясной Поляне.

Вместо литературоведа посреди вооружённого люда с поднятыми перстами буквально завис в воздухе ни то апостол Павел, ни то Пётр.

Бугай с размаху бросил нож в землю. Но и этого ему показалось мало, он снова схватился за рукоять и теперь с силой вонзил в нож в настил стола, так что красиво задрожало лезвие.

– Да я их голыми руками!..

Мастеровые, однако, своего струмента не оставляли.

– Расскажите, что случилось? – литературовед приземлился, и теперь уже говорил как батюшка на покаянии.

– Я живу за границей, – на взрыде, на страдальческом стенании повёл речь чудик "Морда красная такая". – Три года меня не было. Я вот там живу, у меня трёхэтажный дом. Приехал, а внучек ссытся. Дочь рассказала, что он у этих – я весь Иркутск держу, я их контору вмиг разгоню... – у них из банки, – мужик указал на стоящую посреди двора трёхлитровую банку с лежащими в ней помятыми купюрами, – сто рублей укал! Из-за ста рублей они его так избили, что он уже полгода ссытся! – бугай, оказавшийся дедушкой (эка порода!), казалось, не в силах был перенести это горе.

– Да мы его пальцем не тронули. Это милиция забрала...

Начались "разборки", разговор, а тут уж нашему "Кулибину" слова, златоусту нашему псковскому, – палец в рот не клади!

Словом, демонстрация национальной жизни для иностранной гостьи как нельзя удалась!

На следующий день мы плавали по Байкалу на катере. Капитан – абсолютно тот, про которого пели: "обветренный как скалы", – крепко держал штурвал, давал бинокль, показывая нерпу в воде. Потом варил уху в цинковом ведре. В его капитанской рубке были развешаны мудреные брелки. Капитан рассказывал:

– Одна богатая женщина из Израиля приезжала, оставила подарки. Совсем не умеет говорить по-русски. Но я с ней на иврите поговорил...

То, что мы оба с Курбатовым приподняли головы, – это само собой. А потом посмотрели в пространство, видимо, желая понять, как Толстой отнесётся к тому, что капитаны из Листвянки у нас запросто говорят на иврите.

– Я из ссыльных евреев, – пояснил капитан с волевым подбородком. – Уезжал в Израиль, два года прожил. Вернулся – не могу. – Он оглядывал белые просторы Байкала и лесистые берега, как край, к которому прирос навсегда.

Сошли с катера. Остановили такси. Водитель – этот уж был чудик на все сто – скоро поставил диск с песнями собственного сочинения и исполнения: все на христианские темы.

– Я девять лет в Америке прожил, – начал он рассказ о себе тем знакомым мне с детства блатным выговором, когда указательный и большой пальцы почти соединены и помогают вытанцовывать речи. – Я молодым подсел, потом в золотоискательской артели работал у Туманова, про меня ещё Высоцкий пел, помните, про Гену-жидёнка – это про меня. У меня дед – еврей – профессор, пять языков знал, а я в слове попа три ошибки делаю! Я их ухой кормил с Тумановым – я повар классный, а он пел, что я их хотел отравить. Вернулся из Америки, теперь здесь копеечку можно заработать. У нас тут диаспора, все друг друга знают...

И тут я вспомнил у вчерашнего "Кулибина" – седые завитушки на висках. И опалённое солнцем, будто ещё со времён скитаний по Синайской пустыне, лицо. И брат его, носатый, тоже как бы из Аравийских палестин.

Но главное, как-то туманом, замедленно, вспомнились слова другого шукшинского чудика, бугая с ножом: "Я живу за границей. Меня три года не было. У меня трёхэтажный дом. Я держу весь Иркутск". Это чересчур для сибирского мужика, это откуда-то из Бабеля, Беня

Крик какой-то. Из ссыльных, понятно, наш, сибирский Беня. Чудик!

Деревня Листвянка на Байкале – это гостиница на гостинице, ресторан на ресторане. И пока мы с Курбатовым сидели за трапезой, расположившись на камешках у воды, по кромке берега шли группки туристов, и слышалась английская, немецкая или, реже, польская речь.

Присутствующий незримо где-то неподалёку великий классик так и не давал нам ответа на вопрос: почему же он не завершил работы над "Декабристами", которые отбывали ссылку примерно в этих местах и в пятидесятых годах девятнадцатого века поразили его тем, что, пройдя тюрьмы и каторги, возвращались с прибайкальских земель более здоровыми физически и духовно, нежели те, кто их сюда ссылал.

Поздравляем настоящего алтайского (по рождению) мужика, русского прозаика Владимира КАРПОВА с 60-летием! Сибирского здоровья и новой сильной прозы.

Редакция

Анатолий БАЙБОРОДИН РОКОВОЕ ИСПЫТАНИЕ ДУШИ

Известный иркутский прозаик, Анатолий Байбородин отвечает на вопросы о своём творчестве и современном литературном процессе.

– Анатолий Григорьевич, многие, кто знаком с вашим творчеством, считают вас истинным художником, мастером слова. Однако находятся и такие, например Николай Сергованцев, которые называют ваши произведения нетрадиционной русской прозой. Что вы можете сказать в ответ на подобного рода высказывания?

– Мысль Николая Сергованцева звучала так: "Есть сибирская литература и есть русская литература, которые, вроде, едины, и в то же время неслиянно разные. (…) Русские сибиряки с веками создали и чисто сибирскую, разнящуюся с общерусской, культуру, а потом и литературу, выражающую иную цивилизацию и сам мир переселенчества. И когда мы обозреваем российскую литературу, мы не должны забывать об этом мире русского переселенчества, который нашёл блестящее выражение в творчестве Валентина Распутина, других известных сибирских писателей, и, наконец, в книге Анатолия Байбородина, которую мы нынче обсуждаем. И черты переселенчества я считаю несомненными достоинствами книги".

Мысль своеобразная, неожиданная ("переселенческая" литература), но ошибочная. Некогда Михайло Ломоносов сказал, что "Россия будет прирастать Сибирью". Так вот русская литература и приросла сибирской, но последняя не выделилась в некую "переселенческую". Мало того, сибирская литература стала даже более общерусской, потому что, слившись с устным поэтическим словом, соединила в себе языковые своеобразия русского севера, русского юга и околомосковских губерний. Традиционная русская литература 20 века, прозванная "почвеннической", "деревенской", а, по сути, народная литература, в отличие от дворянской, то бишь классической, слила письменное литературное слово с народной устной поэзией, которую можно издавать сотнями томов, которая, конечно же, мудростью, художественным величием превосходит письменную. Так вот русская литература в Сибири более, чем литература центральной России, слилась с русской традиционной культурой, и в том её вершинная русская народность и русская традиционность.

– В большинстве ваших произведений главным героем является Иван Краснобаев. Он, на мой взгляд, в чём-то является вашим отражением. Так ли это?

– Так. Свою судьбу, свою душу писать надёжнее, чем судьбы и души других людей; сам себе яснее, а чужая душа потёмки. Вот почему я настороженно отношусь к исторической – художественной, не документальной – прозе, когда литературные герои – реальные исторические лица, потому что воображаю, как страдают их души, если ведают, что о них плетут исторические сочинители, описывая их сокровенные мысли и даже интимные желания, приписывая им поступки, о коих они сном и духом не ведали.

Создав героя, созвучного мне характером и судьбой, описывая из романа в роман, из повести в повесть, я решил написать человечью судьбу от рассвета до заката, дерзнул живописать золотое кольцо человеческой жизни, которое завершается, когда счастливо смыкаются ангельское младенчество и ангельская старость – в народе говорят, "впал в детство".

– Одна из ваших книг названа одноимённо с повестью "Утоли мои печали". Почему именно так решили назвать книгу?

– Есть икона Божией Матери "Утоли моя печали", и при молитве к Царице Небесной и обращаются, чтобы утолила печали. А коль повесть моя не церковное, мирское сочинение, то я её и назвал: "Утоли мои печали". Главный герой, он же автор, устав от суетной, многогрешной жизни, обращается и к Богу, и к природе – Творению Божиему, и даже к своему детству – ангельскому времени жизни – обращается, чтобы развеять печали светлыми воспоминаниями. Эта мысль звучит и в зачине романа "Поздний сын", который с повестью "Утоли мои печали" словно единое произведение.

– В повести "Утоли мои печали" образ Аксиньи Краснобаевой один из ведущих. Что значит этот персонаж для вас?

– Это божественный идеал русской женщины, способной жертвенно, бескорыстно, сострадательно, деятельно любить ближнего всепрощающей, спасительной любовью. Её любовь созидала и спасала души и отца, и детей, и всех, с кем сводила её судьба.

Образ её – идея идеальной русской любви. Я писал о такой любви в очерке "Гаснущий очаг": "женская жертвенность не была насилием над своим "я", это было вольное, отрадное служение, даже если и семейный крест пригибал долу. Всегда с любовью, со светлой завистью смотрю на людей, способных терпеть лихие жизненные невзгоды и не терять всепрощающей русской любви к ближнему, жалости ко всему сущему на земле, способности отдать страждущему последнюю рубашку; такие люди не трезвонят на всех перекрёстках о своей сострадательности, потому что от природы своей крестьянской тихи и застенчивы.

Такой была моя мать, Царствие ей Небесное, которая вдосталь хлебнула горюшка в земной юдоли: восемь детей (седьмым из них был я), военное лихо с голодом и холодом, и отец, прости ему, Господи, не подарочек, крепко выпивающий после войны; хотя, если трезвый, мужик сметливый, хозяйственный, мастеровитый. Благодаря матери, перво-наперво, все мы выросли и, по деревенским меркам, вышли в люди; благодаря матери и отец, видя редчайшую, многотерпимую любовь, служение до полного самоотречения, каялся и не терял лица человеческого, и в нашей ребячьей памяти навек остался всё же хозяином, отцом. Такой была моя мать, и, похоже, о таких людях русский любомудр-славянофил Алексеи Хомяков воскликнул: "Подвиг есть и в сражении, Подвиг есть и в борьбе, Высший подвиг в терпении, Любви и мольбе". И мать моя никогда не представляла себе иной жизни, никогда не роптала, а если другой раз и пожалуется, то лишь для облегчения души, беседы ради; и самое страшное для неё было, как я чуял, лишиться возможности служить ближним".

– Какое из вами созданных произведений вы считаете наиболее ценным?

– Яко матери все чадушки любы, так и мне дороги все произведения, а я их за четверть века написал несколько томов. Но есть, очевидно, и более значительные. В жанре романа – "Поздний сын"; в жанре повести – "Утоли мои печали", "Не родит сокола сова"; в жанре рассказа – "Купель", "Господи, прости", "Утром небо плакало, а ночью выпал снег"; в жанре очерка – "Родова", "Семейский корень", "Слово о русском слове", "Душа грустит о небесах" – трагедия поэта Сергея Есенина.

– Иркутская земля богата на писательские таланты. Кто из земляков вам особенно близок?

– Из почивших любил я прозу деревенского жителя и фронтовика Алексея Зверева. Разумеется, близок мне Валентин Распутин, который был моим литературным наставником вначале моего творческого пути. Близки мне талантливый исторический писатель Глеб Пакулов, истинно русские народные сибирские поэты Михаил Трофимов, Анатолий Горбунов, Валентина Сидоренко.

– В современном литературном процессе большое место занимают молодые авторы – и прозаики, и поэты, и критики. Есть ли среди них те, кто вам близок и художественным миром произведений, и по-человечески?

– Есть, но я не хочу поимённо их сейчас называть, потому что они лишь в самом начале своего творческого пути, а я не пророк, чтобы предвидеть, что у них выйдет. Но есть в них самое главное для художника: способность наставлять душу у православных духовников, учиться художественному мастерству у русских мастеров, и почивших в Бозе, и ныне здравствующих.

– Сегодня большей популярностью пользуется лёгкая массовая литература (с примитивным языком, незамысловатым детективно-мыльным сюжетом и героем-эгоистом). Как вы относитесь к подобному явлению?

– "Массовая литература" в духовно-нравственном, православном смысле – бесовщина, в художественном – пластмассово-мёртвая. Словом, это литература "мертвецов" и для "мертвецов", или литература слепого поводыря, который ведёт слепых… прямо в тьму кромешную, где муки вечные. Так бы массовую литературу оценили святые отцы, а с ними не поспоришь – святые, одарённые горней мудростью, а не дольней, земной, что безумие для Бога.

– Чего, по вашему мнению, не хватает современной русской литературе?

– Почитал я беллетристику (полужурналистику) неких молодых модернистов, даже якобы русских, и, "базаря" их похабным жаргоном, словно помоев опился. И дело даже не в умозрительном формальном, эпатажном поиске своего "неповторимого" голоса, встроенного в блатную феню и молодежный сленг, дело в хладнодушии, в бессердечии, когда у героя, а по сути и у автора, нет исповедального раскаянья во грехе, когда грешник без сострадания осмеивается, когда грех и порок смакуются с вызовом обществу, якобы лицемерному и фарисействующему.

А есть ещё, как я ее величаю: литература средне-русская, равнинно-серая, "инструкция от перхоти".

Беда новейшей российской прозы и критики – журнализм, а истинная художественная литература – не газета, освещающая социально-политические и хозяйственные кампании и проблемы. Пути русской литературы неиспове- димы, закрыты от критики, изъеденной журнализмом.

– Есть ли, на ваш взгляд, в отечественной словесности XXI века два отдельных явления: столичная и провинциальная литература? Или такого разделения сейчас не существует?

– Провинциальный писатель, особенно выходец из деревни, в отличие от столичного, и прежде жил и ныне живёт среди простонародья, у него больше возможностей выбираться в глухоманные деревушки, где чудом выживает испоконный русский характер с его общинным братолюбием, совестливостью, где ещё видны отсветы дивных народных обычаев и обрядов, ещё слышны отзвуки цветистой, мудрой, пословично-поговорочной речи. А посему провинциальная литература в сравнении со столичной, более народная, более русская в смысле духа и слова. Столичная – уже не русская, а русскоязычная по слову, даже если и освещена православным духом. Словом, современная русская литература делится так: столичная и народная. Понятие "провинциальная" используется лишь с точки зрения идейности и художественности произведения, а посему и столичные, и областные писатели могут страдать "провинциализмом".

– Важно ли для вас признание читательской аудитории? На кого ориентированы ваши произведения? Есть ли у вас конкретный читатель, адресат?

– Меня не терзает честолюбие и помыслы о читательской популярности. Но я не сумасшедший, который вещает зарешёченному окну; а посему мне бы хотелось, чтобы произведения мои читались, потому что по моим романам, повестям, рассказам можно не только душой воспринимать, но и умом постигать русский народ, который по менталитету крестьянский, можно изучать русскую народную жизнь. У меня ведь не беллетристка, страдающая журнализмом либо подобная "мыльным операм" и детективам; всякому художественному произведению предшествует кропотливая и азартная исследовательская работа, порой превосходящая даже и научную академическую, потому что требует ещё и такого художественного воплощения, когда исследовательское начало не ощущается в произведении.

Но иногда скапливается изрядно исследовательского материала, который уже не вмещается в художественные повествования, и тогда рождаются некие исследовательские труды – исторические, этнографические, фольклорные, литературные и прочие. Скажем, я не загадывал, что составлю книгу "Русский месяцеслов. Православные праздники, дни памяти и жития святых, народные обычаи, обряды, поверия, приметы, календарь хозяина". Но скопились амбарные книги выписок из календарной и житийной литературы, дневники фольклорно-этнографических путешествий по Забайкалью (в том числе и в староверческие сёла), и мне стало жалко, что пропадёт такой богатый материал, и я уже целенаправленно начал работать над "Месяцесловом".

Исследования эти изначально не имели прагматической, научной задачи, а необходимы были для постижения русского народа в ретроспективе двух тысячелетий. Хотя, скажу, постигнуть непосильно, можно лишь прикоснуться к Вселенной Русского Духа, и то уже великое богатство.

А посему мой читатель такой, который от чтения ждёт не потехи и утехи – этого в телевизоре полно, – но изучения, постижения русской народной жизни.

– В одном интервью вы сказали, что без национального самосознания не может быть писателя. Как вы считаете, насколько сейчас выражено чувство национального самосознания в современной литературе?

– Без серьёзного и глубинного изучения национальной этики не может быть национального писателя. К примеру, в чём сила латиноамериканского писателя Габриеля Маркеса? В том, что он ярко выраженный народный писатель, поэтому он интересен всему миру. Пушкин мог и не выделиться из дворянской литературы "золотого века", и не превзойти Жуковского, Карамзина, и даже Дельвига с Пущиным, но он и духом, и словом пробился к народному – суть, крестьянскому – миру, и стал народным писателем, вознёсся над узко сословной дворянской литературой. Размышляя о народности в искусстве, я привожу в пример иностранных туристов – они же не едут в Иркутск посмотреть спальный район с его стеклом и бетоном, они посещают этнографический музей "Тальцы", любуются нашими старинными храмами, деревян- ными кружевными домами. Туристов интересует Иркутск национально ярко выраженный. И такой же русской народной литературы в мире ждут и от российских писателей.

О народности искусства и забыли нынешние молодые писатели, а с ними и критики. Вот отброшенный нашими безродными западниками великий и спасительный, духовно-нравственный и художественный критерий искусства – народность, не только воплощённая в произведениях Пушкина, Гоголя, Достоевского, Лескова, но и запечатлённая в их критических статьях. Трагедия нынешнего российского искусства даже не в том, что книжные прилавки, экраны, сцены захлестнул мусорный поток поганой "масскультуры"; нет, трагедия в том, что властители – вернее, растлители умов и душ – вычеркнули из оценочных принципов искусства понятие народности в искусстве, замутили духовные, нравственные и художественные критерии, которые были незыблемы многие века, пережив даже революционную смуту начала двадцатого столетия. Впрочем, всё творится по зловещему, демоническому, многовековому "мировому" замыслу о Православной России, откровенно выраженному в "учении" известного американского русофоба: "Разрушим их хвалёную духовность, и Россия рассыплется".

– К чему, по вашему мнению, должен стремиться русский писатель?

– Чтобы произведениями не вымостить читателю широкую дорогу в бездну, где огнь, червь и срежет зубовный… Русское писательство, даже и не воспевающее порочные страсти, но ярко и образно утверждающее "ветхозаветный" безблагодатный, нравственный закон, писательство, порой и насыщенное христианской догматикой, – роковое испытание человеческой души: тьма сладостных соблазнов пасут художника. На своей судьбе испытал сполна. Художественное творчество – либо путь спасительный, либо погибельный, ибо художественное дарование может быть и от Бога, и от князя тьмы; может искренно воспеть жертвенную, сострадательную любовь к ближнему Христа ради, а может, живописуя и романтизируя дьявольские соблазны мира сего, увлечь души ближних в адскую бездну. Неслучайно в корне слова "искусство" – искус… Священник ответит Богу и за души прихожан, художник ответит за свою грешную душу и за души ближних, кои искусил "от человецев" дольней мудростью, что для мудрости горней божественной – безумие, а скорбнее того, ежели соблазнил воспетыми грехами и пороками падшего мира сего. "Горе тому человеку, через которого соблазн приходит… Лучше есть ему, еже повесится жернов мельничный на вые его, и потонет в пучине морстей" (Мф.18:7,6). В поучении Иисуса Христа речь идёт о малых чадах, кои яко ангелы небесные, пока взрослые не искусят их порочным миром, но и простолюдье русское – дитя дитём, коему не устоять перед соблазнами без кнута и пряника – без сурового, но справедливого догляда Отца Небесного, отца народа, отца семейства.

Искушения в литературе могут быть столь утончёнными, что могут уподобиться внешне и добродетели (кто полагает, что бес бродит по земле с рогами и копытами, будет его вечной жертвой). К тому ж даровитый, именитый художник должен ещё и сам миновать огни, воды и медные трубы, не спалив душу искусом честолюбия, корыстолюбия и гордыни. Тяжко придётся душе знаменитого, всемирно славленого писателя, ежели, упаси Бог, по слову его тысячи читательских душ ушли за ним, слепым поводырём, в бездну кромешную…

Художественное творчество может спасти, коли осветится сострадательной любовию к ближнему, что уже в радость Вышнему; но творчество может стать и погибелью души, когда душа, не говоря о Вышнем, эгоцентрически замкнута от ближнего, истерзана честолюбием, тем паче неутешенным.

– Сейчас вы работаете над чем-то? У вас есть новые замыслы?

– Наконец-то, спустя четверть века, вышла в Москве в серии "Сибириада" книга "Не родит сокола сова", куда вошли роман и повесть – всё о крестьянской жизни с начала и до конца XX века. Там же в столице готовится к изданию моя книга в серии "Странности любви". В Иркутске в ближайшее время, Бог даст, издам детскую книжечку с яркими иллюстрациями под названием "Косопят – борода до пят. Лесные сны". А так, от случая к случаю, довожу до ума бесчисленные черновики повестей, рассказов и очерков.

Может быть, зимой завершу большое повествование "Красная роса" – о гражданской войне в Забайкалье, вернее, о том, как пережило братоубийственную брань сибирское крестьянство. О казаках в гражданской войне написано немало талантливого, вспомним забайкальские романы, вспомним гениальный роман Шолохова "Тихий Дон"; а вот крестьянство на кровавом зареве войны писатели толком не изобразили. Думаю довести до ума и роман о журналистах "Боже мой…" И время от времени прописываю сразу с десяток рассказов и очерков.

Исподволь готовлю к переизданию дополненный и переработанный вариант книги "Русский месяцеслов". Думаю, книга станет любимой и необходимой для всякого россиянина, желающего знать православные праздники, обряды и жития святых, имена которых давали новорожденным детям, чтобы святые покровительствовали им всю жизнь; обряды и поверия, связанные с рождением, крещением и воспитанием детей; выбор невесты и жениха; сватовство и свадьбы на Руси; молодёжные и детские игры; русские похоронные обряды; народные мифы о нечистой, неведомой и крестной силе; и наконец, приметы на все случаи жизни, в том числе касаемые растениеводства, животноводства, рыбалки, охоты, народной медицины, различных ремёсел, а также погоды, урожая хлебов, овощей, фруктов, ягод, грибов. В истории русской календарно-обрядовой литерату- ры это – первый опыт прямого слияния церковного и народного календарей, как это и было в реальной жизни русского народа.

Бог весть, успею ли довести до ума и духа все рукописи, издам ли хоть часть произведений, – не приладился я деньги добывать на издания. Губернская и городская казна не даст и ломанного гроша, а у буржуев и снега в Крещение не вымолишь. Возможно, иные книги так в рукописях и останутся.

Беседовала Анастасия Чеснова,

г.Армавир

Андрей ТРАСКОВСКИЙ СТРАНСТВУЮЩИЙ РЫЦАРЬ

БЛИЗ ЕСТЬ ПРИ ДВЕРЕХ

Будет в петлях шершавых болтаться

Череда покалеченных лет.

И сполохи ночных ликвидаций.

И разрывы железных комет.

Станут души адептов метаться

В лабиринте неистинных вер,

И стадами безликими мчаться

По змеиному следу химер.

И галактика ужаса взвоет!

Но лишь тех, кто отрёкся Огня,

Звероящерной пастью накроет

В приближении Судного Дня.

А не сдавшихся в гибельный морок –

Не руины сгоревших планет –

Будет ждать ослепительный Город

В золотой императорский цвет.

***

Изнемогает Третий Рим

Под властью злобных троллей,

Не вражьей силой одолим –

Господней волей.

Застывшему в тоске предсмертной

Даны на выбор чаши две:

Лекарство покаянья – в первой,

А во второй – небытие.

Коль перву чашу примет город

И упадёт пред Богом ниц,

Услышит вновь победный грохот

Своих имперских колесниц!

***

Из отравленного града

На санях забытых детства

Унесёт меня дорога

В ледяное королевство.

В те края, где безначальный,

Северным сияньем пьян,

Разрывая лёд хрустальный,

Дышит древний океан.

Там, где кросны скал Рипейских

Ткут прозрачный небосвод,

Белый лунь, певец борейский

Гусли звонкие возьмёт.

Пальцы скальда тонки, чутки,

Тронут нерв слепой струны,

И пронзят мне сердце звуки

Первозданной чистоты.

***

Мне неприятен мартовский закат

И красный свет на чёрных стенах.

Как будто бы открылся ад –

И мир покрыт его кровавой пеной.

Но есть оружье против демонов тоски –

Молитвой и постом

Гони сей род лукавый!

И скоро уж весна зелёным рукавом

С лица земли сотрёт тот след кровавый.

АЛЕКСАНДРА И ЕЛИЗАВЕТА

Что за чудо эти лица!

Как по-ангельски чиста

И княгини, и царицы

Неземная красота!

Ты же, странствующий рыцарь,

Хоть всю землю обойди –

Никогда такие лица,

Никому уж не найти!

Мы когда-то пропустили

Сатанинскую орду.

И стрелять им разрешили

В неземную красоту.

С той поры наш мир прогневал

Вседержителя Христа.

И ушла от нас на небо

Неземная красота.

ИЗ ШОТЛАНДСКОЙ БАЛЛАДЫ

Когда б имел я сердце из железа,

Я смог бы рядом с Вами оказаться!

Всегда встречать Вас дружеской улыбкой

И, сотворив поклон учтивый,

Губами к Вашим пальцам прикасаться.

Но я имею сердце человечье –

Мне не под силу быть всего лишь другом.

Поэтому – прекрасная Лостингла! –

Я никогда не буду рядом с Вами.

БЕЗ НЕЁ

Не прожить с ней ни светлых, ни пасмурных дней,

Никогда не растить вместе с нею детей,

Даже в смертный мой час мне закроет глаза –

Не она – не она – не она – не она!

Что же делать поэту? – Друже, держись!

Жарким сердцем своим о любимой молись,

И полученный дар безнадёжной любви –

Береги – береги – береги – береги!

Береги! – Это горькое счастье твоё.

И живи – без неё – без неё – без неё…

***

Когда в своей руке держал я Вашу руку,

Казалось мне, что маленькая птичка –

Нежнейшее созданье с пылким сердцем! –

В моей руке пригрелась беззаботно.

А ныне длань моя печальна и пуста…

И где теперь ты, маленькая птичка?...

***

Гаснут звёзды в тяжёлом тумане

Над столицей далёкой страны.

Черепичные крыши и ставни,

И мосты над рекой не видны.

Но я вижу, как в маленьком доме

Одинокая фея не спит

И тихонько о чём-то гадает,

И о чём-то своём ворожит…

***

И.К.

По изящной майской Вене

Мчится фея на харлее –

Дивный локон из-под шлема,

Солнце, ветер и Дунай!

А когда-то без харлея

по Москве ходила фея –

милый бантик и косичка,

и с тетрадками портфель.

И снежинки хороводом,

Под московским небосводом,

Окружали эту фею

Чтобы было ей теплей!

Но прошло уж четверть века –

От шагов московских эхо.

И осталась от снежинок

Только талая вода.

Я, наверное, старею –

Не увижу больше фею.

Эту фею без харлея

Потерял я навсегда.

Екатерина МАРКОВА В ПРОЗРАЧНОЙ ТЬМЕ

***

Этот запах осенних прогулок

И влюблённость еще ни в кого. Переулочек, переулок,

Мне рябины твои – божество,

В одиночестве слаще молитва,

Значит прок в одиночестве есть.

Сеет дождь сквозь небесное сито

На московскую жесть.

***

И тебя, единственный мой друг,

Я как вредную привычку брошу,

Разомкну пустых объятий круг

И уйду под звёздною порошей.

Стану я в бессоницу листать

Старый сонник, фрейдовский предтече,

Стану я на мертвого гадать,

Чтоб услышать голос – человечий...

КОЛДУН

– 1 –

Из солнца майского, пропахшего смолою,

Ты этот дом сложил.

Вхожу в него, поссорившись с молвою,

Сдирая плащ из лжи.

Седые волосы, изрезанные пальцы

Молитвенно люблю,

Твой взгляд простой, ребёнка и страдальца,

Я над собой ловлю...

Полёт захватывает дух, но крылья

Окрепли от ветров,

Ты весь пронизан золотою пылью

Иных миров ...

– 2 –

Как много лиц вкруг лика твоего,

Прорваться бы к тебе,

Услышать сердце.

Кого здесь только нет, кого –

Вакханки, дети, иноверцы,

Они кричат на разных языках,

А мы с тобой не понимаем...

Сквозь этот гвалт

Меня сжимает страх,

Что рухнет, созданное маем.

За этот май, я многое, поверь,

Простила несговорчивой природе.

Скорей туда, где на засовах дверь,

Куда никто и никогда не ходит!

– 3 –

Когда нас дьявол обвенчал

В натопленной избе,

Ты непокорным сразу стал,

Единственным в судьбе.

Я проклинаю сладкий миг,

Тебя, седой колдун,

Обожествлённый мной старик –

Смехач, шутник и лгун.

Ты снова зельем опоишь,

Не скрыться от тебя,

И стану жить, как ты велишь

И ночь и день губя!

***

Хоть всю душу в суете выжми,

И закрой от людей в запах

Подорожник у подножья пижмы

И оскоминный яблонь запах,

Все равно души твоей коснётся

Осень сенокосов и колодцев…

А в сиянье отцветающем кипрея

Вживе явлена российская идея...

***

Перемелются метели,

И тебя забуду вдруг…

И может быть росистой ночью

Когда-нибудь в чужом краю

Ты вспомнишь и захочешь очень

Послушать песенку мою.

Но той твоей росистой ночью

Ни звука не услышишь ты,

Лишь ухнет что-нибудь, мороча

Твой чуткий слух из пустоты…

Ни камнем, ни росинкой талой

Не встречусь на твоём пути,

А помнишь, ты дарил кораллы,

Те, из Парижа, от Тати?

И на убитых в камень тропах

Не встречусь я тебе нигде,

И не узнать, какой я стала,

Ни на земле, ни на воде...

Нет, помнишь, ты дарил кораллы?

***

И в печалях, и в празднике – кромешное одиночество,

Только плоть помогает ещё быть не одинокой.

Но и это уйдёт,как буйное творчество,

Яркое и образное, но без мысли глубокой,

Как уходит, превращаясь в следующее состояние,

Всё, что угодно, под Луной многоликой.

Сегодня она огромна, будто Земле подражает, обрати внимание.

Птицы лунному фону отвечают криком.

***

спрятано моё детское дыхание,

И первые обвинения миру,

Там я искала себе – слава Богу, не осилила –

Неподъёмную Лиру –

Влиять на ход Истории – мечта розового детства.

Локти кусала в кровь, что на Чёрной речке –

Не остановила...

Просто некуда деться бывало

От этих непотребных страданий опыта малого.

Сжималось бессилием сердце, как ладонь от снега талого...

***

Молчания я не нарушу,

Что ситом заботу носить?

Ты, венчанный, вытоптал душу,

Земным её не исцелиь.

Слезы обо мне не уронишь

Даже в предутреннем сне.

И руки мои не вспомнишь

В последней своей весне...

Но Ангел промолвит дальний,

Тот, что бледнее коня:

“Во многих страстях – страданье”, –

Тогда ты услышишь меня!

***

Ты иль не ты? Так трудно угадать

По первому звучанью речи.

Но если ты – какая благодать

В холодном море человечьем

Тебя узнать, вдыхать твою печаль

И разделять свою почти что в шутку...

Но снова скепсиса пудовая печать

Клеймит мой лоб и буднично и жутко.

***

Да нет, мне не нужны твоих обетов тайны,

Признаний пламенных удушливая вязь.

Я слишком знаю каинов и авелей,

Поскольку слишком рано родилась...

И я не стану в трауры рядиться

И бредить, что вся жизнь – обман,

Мне б раньше встать, не пропустив черницей

Рассветный литургический туман.

***

Не отвечу теперь, как вышло –

Глупость, страсть или колдовство, –

Волчью ягоду спутать с вишней,

С даром Божеским – воровство...

Ты – преступно меня познавший,

Ты – преступно меня позабыл.

Твоих губ леденящих краше

Чрево тленное здешних могил.

Кто судья? Одиночества брага

Да равнинные ветры в ушах.

Ястребок в первобытной отваге

Совершает дозор не спеша.

***

Колка дров тоску залечит –

Прорвы дров, чтоб дом согреть, –

Городскую горечь ночью

Силы даст преодолеть.

Ночи в осень длинны-длинны,

Звёзд в прозрачной тьме не счесть.

Научи нас, паутина,

Приносить благую весть...

***

Когда на пляжах жарких, похотливых,

Я слышу говор матерный блядей,

Блядей скорей несчастных, чем счастливых,

Но очень не похожих на людей, –

Мне всё является одна картина,

Незримая, как видно, для толпы, –

По тракту лунному шагает инок,

Он нем и голоден, глаза его слепы.

И гулко лопается по ночам суглинок,

Не сыщет враг его святой тропы.

***

Бездорожьем, слепыми избами

Электрички меня унесут.

“Много званых, да мало избранных” –

Понаслушаешься тут...

Я узнаю в остывших вагонах,

В постсоветском своём ЖэДэ:

“Платны ныне имперские троны,

Будто импортные биде”, –

Продавец гуталина вещает,

Уличив президентский обман,

И кончину времён обещает,

Как евангельский Иоанн.

АПОКАЛИПСИС

Под безмолвное пенье

В звездопад февраля

Во блаженном успенье

Спит родная земля.

По скудельнице житной

Не промчится возок

И рассвет первобытный

Не озвучит рожок...

В изумрудных булавках

Белый бархат снегов,

Беспородная шавка

Метит снежный покров.

И ни жалоб, ни стонов

На вселенской заре.

Мироточит икона

В продувном алтаре.

Владислав МАЛЕНКО СЕВАСТОПОЛЬ

СЕВАСТОПОЛЬ

Москва!

Ты больше не город-герой.

Этот финансовый геморрой

Не совместим с отметками о контузии.

Присоединяйся к Армении или Грузии.

Я не буду прочь твоего свиданья с системой "Тополь".

(Как твой сын, я имею на это право).

Севастополь!

Здравствуй, последний город, последней славы!

Севастополь!

Над тобой русского неба пашня,

И мёртвые снова идут в рукопашный,

Спускаясь по твоим вечным лестницам,

Срывая ложное небо с хохляцким месяцем.

Севастополь!

Кастрация делает Стамбулом Константинополь.

Но ты ещё творишь оборону.

Мы подвезём патроны

По черноморскому Иордану,

Чтобы фашиствующему Майдану

Мало не показалось.

Севастополь!

Мы с тобой – "совки", как оказалось,

Мы на вечном огне

Еще не готовим для "Макдональдса" фри.

Ты слышишь за морем "ванн, ту, фри"?

Это актеры из НАТО

Репетируют свою смерть на твоём штыке!

Севастополь!

Ты – матрос с гранатой

Русского бунта в железной руке!

В зубах твоих серых, панельных, спальных

Чёрная лента с портретов близких и дальних

Покойных героев, таких же как ты – униженных городов,

Для которых ты, Севастополь – огонь среди льдов.

Севастополь!

Морской некрополь.

В каменных схимах

Ушаков и Нахимов.

Дельфины –

Смертники, несущие фрицам мины.

Стены, облицованные

Подвигом Кузнецова.

И твои вечные лестницы,

Вечные метрики,

Вечны пилигримы.

Севастополь!

Я увидел здесь женщину-почтальона

С письмом от бойцов из погибшего батальона

На Сапун-горе.

А ещё я увидел здесь женщин в скале-норе,

С пионерским костром

И набором ножей.

Русских бомжей,

Устраивающих себе "Бистро",

Июнь в январе.

Севастополь!

Проданный внуками победивших,

Готовых продать любое,

Душу разбередивший

Старомодным детством,

В котором голубое

Было с мужеством по соседству.

Севастополь!

Я иду по Большой Морской,

Заедая херес гамлетовской тоской,

А навстречу мне девочки с атомными турбинами,

Еще не успевшие стать секс-рабынями

В Будапеште, на Мальте,

Даже рядом, в Ялте

Уже другая публика,

А ты, Севастополь, ещё республика

Со своим на крови законом,

Где портреты Павших равно близки иконам.

Севастополь…

Ветеран-подводник,

Божий Угодник

С глазами юноши идёт, хромая.

Севастополь…

Здесь всякая ночь – 22 июня,

А каждый день – 9 мая.

Севастополь…

Экскурсовод-ровестник,

Знающий наизусть имена героев и военные песни,

Глядящий вперёд даже меня бодрее,

Свесивший из окна флаг святого Андрея.

Севастополь…

Георгиевский монастырь.

Здесь Пушкин завидел через Чёрное море Разводные мосты.

Здесь настолько крепко

Русские гнезда свиты,

Что не видно в кепке

Ни одного джигита.

Севастополь,

Твой свежий ветер

Совсем не политкорректен,

Ты сам выживаешь, как беспризорные русские дети –

Мальчик Сева и девочек сто Поль…

Севастополь…

Морской Апостол,

Не признающий третьего тоста,

Не делящий мир на живых и мёртвых,

Сторонник свадебных лент пулемётных.

Севастополь…

Парашютные стропы ангелов,

В бескозырках святые с мечами наголо.

Есть Крым, Украина, Россия, Европа,

А есть – Севастополь.

Берег неба в краповой яшме.

Прошлый век, на свинцовом ветру распятый.

Севастополь!

Скоро снова будет 41-й и 45-й.

Я учусь у неба готовиться к рукопашной.

ПОБЕДА

Полпути молотившего беды,

Обогнувшего сеть западни,

Не пьяни меня, близость победы,

Не дари мне беспечные дни.

И с тромбонами медными в ссоре

Повседневно одет и обут,

Пусть я буду в притихшем дозоре

За минуту до главных минут.

Под звездой, что горит одиноко,

Как под самым большим фонарем,

Пусть увижу победу в бинокль,

Наступившую в сердце моём.

ЗАВЕЩАНИЕ

Мы будущее видели, как сны.

Мы прошлого исполнили заветы.

И съели волчью ягоду войны,

Зарывшись в склоны треснувшей планеты.

Без нас бинтует землю первый снег.

Но мы даём своим потомкам знаки:

Пусть будет равен их счастливый век

Минуте нашей яростной атаки.

Вячеслав КУПРИЯНОВ НОВОЕ ЗВЁЗДНОЕ НЕБО

***

Я стараюсь найти

то хорошо забытое старое,

которое хорошо

и которое можно найти

действительно новым.

Я надеюсь,

что, находя это,

я действительно нахожу

ещё и нечто новое,

которое тоже хорошо,

но отличается

от хорошо забытого старого

тем, что его пока не находят

и забывают,

надеюсь, до той поры,

пока оно не станет

действительно старым,

настолько,

чтобы и его наконец

можно было

найти.

ОЗАРЕНИЕ

ждёшь необычайной мысли

она преобразит весь мир

напряжённо в себе перебираешь

обычные мысли

которые мир не преображают

посмотри как от тебя отмахиваются:

от тебя уже идёт дым

ты перегрелся

вероятно ты на верном пути:

скоро из тебя появится пламя

если ты конечно выдержишь накал

необычайной мысли

ещё не знаешь какова эта мысль

но себе представляешь её появленье

озарение:

в глазах вспыхивает новое солнце

ты ослеп но все прозрели

ты сгорел дотла

с уверенностью

в преображении мира

ПРОВОДЫ ПОЭТА

Вот поэт

наконец-то ставший поэтом.