/ / Language: Русский / Genre:sf / Series: Лучшее за год

Лучшее за год XXV/II: Научная фантастика. Космический боевик. Киберпанк

Гарднер Дозуа

Вторая половина оригинального двадцать пятого выпуска ежегодной антологии «Лучшая научная фантастика за год» под редакцией Гарднера Дозуа, в русском издании разбитого на две части. Иллюстрация на обложке — Boros & Szikszai. Содержание: Вандана Сингх. О любви и других чудовищах (повесть, перевод Г.В. Соловьёвой), стр. 5-55 Грег Иган. Лихорадка Стива (рассказ, перевод А. Новикова), стр. 56-72 Кейдж Бейкер. Адское пламя в сумраке (повесть, перевод А. Бродоцкой), стр. 73-120 Брайан Стэблфорд. Бессмертные Атланты (рассказ, перевод О. Ратниковой), стр. 121-133 Пэт Кадиган. Ничего личного (повесть, перевод А. Новикова), стр. 134-180 Элизабет Бир. Береговая линия (рассказ, перевод К. Павловой), стр. 181-193 Кейт Брук. Согласие (рассказ, перевод Г. Корчагина), стр. 194-219 Нэнси Кресс. Правила выживания (рассказ, перевод С. Абовской), стр. 220-260 Том Пардом. Во тьме веков (рассказ, перевод М. Савиной-Баблоян), стр. 261-296 Кристин Кэтрин Раш. Взрывные воронки (рассказ, перевод С. Абовской), стр. 297-319 Тед Косматка. Пророк с острова Флорес (рассказ, перевод А. Новикова), стр. 320-352 Бенджамин Розенбаум, Дэвид Акерт. Заблудившийся (рассказ, перевод М. Савиной-Баблоян), стр. 353-366 Роберт Рид. Рокси (рассказ, перевод Г. Корчагина), стр. 367-388 Грегори Бенфорд. Темные небеса (повесть, перевод А. Новикова), стр. 389-459

Лучшее за год XXV/II: Научная фантастика. Космический боевик. Киберпанк

Вандана Сингх

О любви и других чудовищах

Молодая писательница Вандана Сингх родилась и выросла в Индии, в настоящее время вместе с семьей живет в Соединенных Штатах, где преподает физику и пишет прозу. Ее рассказы печатались в нескольких выпусках «Polyphony», а также в «Strange Horizons», «InterNova», foundation 100», «Rabid Transit», «Interfictions», «Mythic», «Trampoline» и «So Long Been Dreaming». В Индии Сингх опубликовала детскую книжку «Янганкл приезжает в город» («Youngoncle Comes to Тогт»). Недавно увидел свет первый сборник писательницы «Женщина, которая считала себя планетой, и другие рассказы» («The Woman Who Thought She Was a Planet and Other Stories»), а также отдельным изданием был выпущен рассказ «О любви и других чудовищах».

В этой лиричной, сложной и доброй истории говорится о том, что сознания можно переплетать, словно нити. Однако только от нас зависит, какой получится эта дивная ткань: яркой и многоцветной, как гобелен, или блеклой черно–белой тряпкой, испачканной по краям кровью.

Думая о нем, я вспоминаю волну, виденную однажды у берега, — большую, прекрасную, гладкую волну, с идеальным изгибом, словно выплавленную из стекла. Она вошла в узкий пролив из открытого моря мощно и целеустремленно, и гребень ее почти не вспенился. Я думал, она пройдет весь пролив, омоет меня и унесет дальше, до самого Деканского полуострова. Но волна встретилась с песком, прокатилась по отмели, белые полоски исчертили ее гладкую прозрачную поверхность. Она подкралась к моим ногам, распалась на язычки пены и пропала. И его — то есть Санкарана — мне нравится представлять волной, явившейся ненадолго из океана, чтобы достичь некой цели — не знаю какой. А потом я потерял его. У физиков для таких волн есть особое название. Это явление очень необычно, и называется оно «солитон», или «уединенная волна».

Когда я, еще юношей, впервые повстречал Санкарана, то принял его за человека, которого искал с тех пор, как себя помню. Но, как сказал поэт Файз,[1] в мире есть и другие горести, кроме любви. Едва я кое–как пережил юношеские метания, как мир и горести взяли свое. Изучение сознаний — подобных уединенной волне или иных — моя единственная страсть. Ощущать разум, сплетать сознания — эта способность отличает меня от других людей. Мне нравится затеряться в стайке хозяек, торгующихся за пучок редиски, или в толпе на крикетном матче. Я слоняюсь среди них, пытаясь определить, какого рода единство может образовать эта толпа. Я беру зародыш метасознания и соединяю здесь, разъединяю там, я взмахиваю своим жезлом, как дирижер палочкой, и ощущаю структуру, форму, срастание этих узелков индивидуальности. Созданное мною метасознание обладает подобием единства цели, клубком противоречивых идей и даже примитивным самосознанием.

Вот почему меня так тревожат солитоны. Они проходят сквозь метасознания, как сквозь пустое место, и выходят из них неизмененными. Они ничего не отдают и ничего не берут.

Таков был Санкаран со звездами в глазах, Санкаран–астроном. Впрочем, это рассказ не о нем — он лишь нить в ковре, один из голосов в хоре. Это моя история, и начинается она со времени, когда мне (как мне сказали) было семнадцать.

Первое из моих воспоминаний — огонь. Следующее — две большие сильные руки, гладящие и разминающие меня. И женский голос, который приговаривает: «Ну–ка, вот так, тише…» Я лежал на постели из теплой золы, и острые угольки кололи мне спину.

Я не сохранил воспоминаний о своей жизни до того, как пламя пробудило мою память и личность. То, что я есть теперь, начинается с огня, с женщины по имени Джанани, с летней ночи на дальней окраине городка на востоке Индии. Мои чувства очнулись, светили звезды, и в воздухе пахло жареными семечками кориандра и коровьим навозом, как пахло там почти каждой ночью. Я лежал на койке на заднем дворе дома Джанани. И все, даже мое смуглое тощее тело, было мне незнакомо.

Моя спасительница, Джанани, — вдова, торговавшая тодди,[2] — взяла меня к себе и помогла справиться с собой. Первым делом, едва я очнулся, она дала мне имя — Арун, звучавшее (как все в те первые дни) странно и чуждо для меня.

— Оно означает «красный», — сказала вдова. — Ты рожден из огня.

В те дни я лишь смутно ощущал призрак себя прежнего: я видел символы, слова, числа, образы словно выцарапанными на влажной глине.

— Кто я? Что случилось со мной в огне? — спросил я ее. Голос и слова уже были в моем сознании, ожидали меня.

— Не могу сказать, — отвечала она. — В опустевшем доме был пожар, и я спасла тебя. Ты не местный. Больше ничего не известно.

Я не знал, кто я, и мне некуда было идти, негде искать родных. Поэтому Джанани приютила меня у себя. Я спал перед ее хижиной, в которой и шла торговля тодди. О, какие то были странные дни!

Я заново учился жить. Ей пришлось учить меня, как отломить веточку нима,[3] росшего за домом, и почистить ею зубы. Я учился пользоваться уборной, крошить лук, разговаривать с покупателями. Джанани зарабатывала на жизнь не только торговлей тодди. Она еще лечила травами от разных болезней — начиная от колик в животе и кончая неразделенной любовью, и мне пришлось разобраться в этом ремесле хотя бы настолько, чтобы знать, какой пузырек принести по ее просьбе. Я должен был учиться узнавать собственное лицо — я подолгу стоял перед маленьким зеркальцем, корча рожи, пока Джанани не начинала орать на меня:

— Арун, дурень ты этакий! Я тебя для того из огня вытаскивала, чтобы ты весь день любовался на свою красу?

И она приставляла меня к работе: мыть стаканы или резать травы. Призрак моего прошлого «я» таился в тени сознания, и я замечал, что все реже задумываюсь, какова могла быть моя прежняя жизнь. Все тогда было ново, странно и полно бесконечного очарования — и среди всего прочего был мой дар чувствовать мысли.

Я был бездельником и по натуре, и в силу своего дара, который, мягко говоря, способствовал рассеянности. Джанани решила, что мне необходимо образование: у нее я научился читать и считать — грамота и счет давались мне очень легко. Кроме того, она наняла старого писца, который приходил в чайную по соседству и учил меня истории, географии и немного английскому. Я бы охотнее болтался целыми днями по рынку, но острый язычок Джанани заставлял меня заниматься порученной работой и уроками — хотя бы до тех пор, пока она не отвернется. Джанани была коренастая, сильная женщина: в ее движениях была плавность большой неторопливой реки, сметающей все на своем пути. Ее клиенты — замученные работяги и неудачники, побаивались ее и несли к ней свои горести. Я только раз видел, как она ввела мужчину в темную комнатушку за лавкой, служившую ей спальней. Через несколько часов он вышел, пошатываясь, растерянно улыбнулся мне, сунул бумажку в десять рупий и скрылся. Больше он не возвращался.

Любимым местом, где я учился и упражнялся в том, что считал своим искусством, был рынок: там разносчики сидели на корточках перед полными корзинами бутылочных тыкв, перцев, баклажанов и лука, выкрикивая: «Грабьте! Разоряйте! Всего по три рупии за кило!»

Я полюбил потных хозяек с блестящими глазами и в ярких сари, которые они подбирали, готовясь к битве — принимаясь бранить товар. Гордость, честь, желание среди шатких сверкающих груд сочных фруктов и овощей — разве я мог устоять? Я пробирался в изгибы сознания этих женщин — в его холмы и долины, в области света и тьмы, во всю эту живую массу, дрожащую и подающуюся под напором эмоций. Понемногу я навострился стягивать их сознания в подобие сетки, сплетать отдельные ниточки звенящих мыслей в нечто… нет, не в ковер, это искусство осталось для меня недостижимым, но в узловатую путаницу, в какую превращает клубок играющий котенок. Среди множества отдельных сознаний редко встречались такие, которые осмысляли, хотя бы смутно угадывали, что сейчас, в это время и в этом месте, составляют часть запутанного метасознания, — сколько клеток в вашем теле, а многие ли из них обладают особой способностью осознавать себя частью высшего разума?

Однажды я попробовал стянуть разум Джанани в метасознание с парой ее покупателей, но она вышла в помещение за лавкой и отчитала меня:

— Не вздумай пробовать свои штучки на мне, негодник! Так–то ты платишь за мою доброту?

Я уже догадался (потому, что никто не пробовал этого на мне, и потому, что те, на ком упражнялся я, совершенно этого не замечали), что моя способность уникальна, но я не знал, что Джанани о ней известно. Позже она объяснила мне, что не обладает этой способностью — и знала всего одного человека, наделенного ею, — но она к ней восприимчива. Она чувствовала, когда кто–нибудь, тем более недоучка вроде меня, выделывает свои фокусы.

— А кто был тот, другой? — с любопытством спросил я.

— Ни к чему тебе о нем знать, — отрезала она. — Просто я однажды такого встречала. Он был нехороший человек.

Она так мне и не сказала. Но тогда я осознал, что мир сложнее, чем мне представлялось: по меньшей мере один человек разделял мой странный дар, большинство им не обладало, но некоторые могли улавливать прикосновение моего разума к своему.

Я проводил досуг, бродя по узким зеленым проулкам под гулмохарами,[4] зарываясь пальцами ног в мягкую шелковистую пыль. Я играл в камешки с другими мальчиками и вместе с ними глазел на календарь в чайной лавке, с листов которого оленьими глазами смотрели кинозвезды. Я узнал, что такое секс, наблюдая за бродячими собаками на улицах и по взглядам, какими старшие мальчики провожали недоступных, одетых в школьную форму девочек, проходивших мимо, потряхивая косичками. Во мне желания пока бродили смутно. Я мог взглянуть на дочку торговца чаем — ведьмочку с глазами, как ягоды терновника, с язычком, острым, как его колючки, и с большим запасом бранных слов наготове — и сказать, что внутри она хрупка, как нить паутины, натянутая страхом и нуждой. Меня влекло к ней, но был еще парикмахер: стройный, чисто выбритый юноша, застенчивый и скромный на вид. Он привлекал меня всякий раз, как я проходил мимо его заведения: подвешенное на стене дома зеркало и кресло перед ним, прямо на улице. В кресло он усаживал клиентов, чтобы заняться их прическами или бородами. Его разум был сияющим, полным фантазий, эротичным: я не умел прочесть его мыслей, но ощущал их природу, желания, протекавшие через его пальцы, сквозь мягкие прикосновения ладоней к щекам посетителей. Мой разум и мое тело вместе отзывались на подобные желания окружавших меня мужчин и женщин: мне случалось возбудиться, просто проходя по улице, когда их сознания щекотно, легким перышком скользили по моей коже.

Мы все время проводили на людях, на виду, поэтому надежды на физическое удовлетворение было мало — разве что мы, мальчики, случалось, щупали друг друга в темных переулках, — но я мог дотянуться мыслями и выстроить мост, столь же осязаемый, как прикосновение. Мало кто умел это почувствовать, но дочка торговца чаем однажды ответила мне потрясенным взглядом, ясным и честным, как взгляд маленького ребенка, будто и она почувствовала электрическую искру, проскочившую между нашими умами. Потом на ее лицо, словно маска, скользнула привычная надменность, и момент был упущен.

У меня имелась любимая игра: я ложился на широкую ветку нима у чайной лавки, закрывал глаза и старался по почерку сознаний угадать, кто проходит подо мной.

Почерк сознания незнакомца ничего не говорил мне о том, кто он, я не умел даже отличить мужчину от женщины — но он оставался в моей памяти, как до боли знакомые окрестные улочки.

Сколько я ни упрашивал, Джанани так и не сказала мне, кто еще из известных ей людей разделял мою способность.

— Надеюсь, ты никогда с ним не встретишься, — содрогаясь, говорила она.

Но однажды вечером он сам нашел меня.

Я как раз закончил подметать лавку, когда почувствовал что–то странное, словно щупальце шарило у меня в мозгу; в тот же миг я ощутил, что кто–то стоит за дверью — просто стоит в темноте и ждет. Должно быть, то же почувствовала и Джанани — в ее глазах мелькнул испуг. Я ощущал силу разума, более изощренного, чем мой, затягивавшего меня в лабиринт своего сознания, как рыбу на леске. Я поднялся и как во сне пошел к входной двери. Джанани, которую, как видно, затронуло не так сильно, схватила меня и потянула в заднюю дверь, в мирную темноту огорода.

— Арун, дурень ты этакий, убирайся отсюда! — свирепо шепнула она мне.

Я усилием воли заставлял себя передвигать ноги. Затем перелез через бамбуковую изгородь. С каждым шагом я становился сильней и во мне росла способность к сопротивлению.

Когда я возвратился, Джанани сидела на полу. Глаза ее бегали, волосы были растрепаны, сари помято, и она тихо и монотонно повторяла:

— Рама, о Рама…

Меня захлестнула волна гнева и страха.

— Кто это был? Что он сделал?

— Это был Рахул Може. Единственный из моих знакомых, кто обладает твоим даром. Ты узнаешь его не по наружности — она обманчива, — а по тому, как он без предупреждения вторгается в твой разум.

Он угрожал мне. Оставаться здесь было опасно для нас обоих. Мне следовало подумать, что делать…

Тогда в первый и единственный раз Джанани взяла меня к себе в постель, прижала к своей утешительной смуглой гималайской груди, пахнувшей чесноком и корицей. Она была как слившиеся воедино землетрясение и цунами. Позже я слышал, как она бормочет про себя:

— Для него это ничего не значит, он иной…

Наутро она решительно вышвырнула меня из постели и принялась собирать вещи.

— Это знак, что нам пора расстаться. Я научила тебя, чему могла. Отправляйся в мир, чтобы стать чем–то, и держись подальше от Може. Я скопила для тебя немного денег. Я тоже уеду отсюда, переберусь к подруге в Ришикеш.[5] Посылай мне весточки, я хочу знать, как у тебя дела. Часть твоих вещей я храню в надежном месте. Перешлю их тебе, когда сумею.

— Каких вещей?

— Того, что было до пожара. Сейчас об этом не заботься. Ты должен добраться до соседнего города и найти работу. Я знаю место…

Вот так я очутился в крошечной комнатенке над мастерской портного в соседнем городке. Мне жилось там спокойно. Я помогал портному — разносил готовые вещи, и он сшил мне пару брюк и рубаху, так что я стал выглядеть порядочным молодым человеком, а не бродягой в дырявой одежке. Со временем (Джанани слала письмо за письмом, подстегивая меня) я получил место секретаря в институте программирования. Здесь сказался мой живой ум, а также уроки Джанани и отставного писца: я за год усовершенствовался в английском и стал помогать системному администратору в работе с компьютерами. Работа мне нравилась и давалась легко.

«Арун, дурень ты этакий, — писала мне Джанани. — Ты уже не уличный сорванец без надежд на будущее. У тебя есть шанс стать человеком. Я высылаю деньги на обучение. Изучи компьютеры и найди достойную работу, это каждый дурак может».

Я записался на пару курсов и обнаружил в себе талант программиста. Числа, символы, инструкции, логика — я как будто уже знал все это или что–то похожее в своей прошлой жизни.

Студенты, смотревшие на меня как на собственное творение, подбили меня перейти на дневное обучение. Правда, у меня не было базового образования и привычки к дисциплине, но с их помощью я делал успехи. В жарких пыльных маленьких аудиториях, под скрип вентиляторов, под шум машин, врывавшийся в открытые окна, я научился отгораживаться от всего и концентрироваться. Прошло несколько месяцев, и уже другие студенты обращались ко мне за помощью. Моя жизнь переменилась.

Возвращаясь в свою полупустую комнатушку, лежа на провисающей кровати, я вслушивался в голоса, доносящиеся из мастерской, и под убаюкивающее жужжание швейных машинок забавлялся игрой с метасознаниями.

Арун, говорил я себе, ты далеко шагнул за два года.

Но постепенно во мне пробудилась природная лень, временно заглушённая успехами в учении. Вместо того чтобы добиваться степени, я ограничился получением диплома, чем сильно разочаровал Джанани и кое–кого из моих преподавателей.

Однако тот короткий период новой наполненной жизни открыл для меня возможности мира. Я жадно глотал книги на английском и на хинди, изучал другие страны и обычаи, узнавал о войнах и исторических бедствиях. От бульварной фантастики на хинди к английским любовным романам в мягких обложках — для моей мельницы годилось любое зерно. Я начинал постигать, что ощущать чужие умы сквозь написанное слово — искусство, немногим менее увлекательное, чем моя уникальная врожденная способность ощущать их напрямую. Письменный язык — будь то хинди, английский или компьютерный код — был ключом, открывающим двери в чужие умы и чужие страны. Я, как монах, выпущенный из монастыря, дивился чудесам мира. Я впервые понял, что иностранцы бывают разного сорта: потерявшие память, бедняки, неграмотные… и это далеко не все.

Между тем я по–прежнему получал от Джанани письма и посылки. В Ришикеше она стала швеей. Она писала, что понемногу возвращает и пересылает мне мои вещи, какие были у меня до пожара. Эти вещи ничего мне не говорили. Среди них было несколько фотоснимков, которые она, похоже, сама и сделала: высокая стена пламени, на первом плане большущее тлеющее бревно. Обломки абстрактной керамической скульптуры, остатки гравюр. Быть может, я был художником? Теперь во мне нет ничего похожего. Я разглядывал свои руки, свое чистое тело, исцеленное снадобьями Джанани. Даже шрамов не осталось. Я просматривал другие снимки — мальчики–подростки, глядящие в камеру. Одним из них был я. Другие казались смутно знакомыми. Мои друзья из той незнакомой жизни?

Но я был слишком занят новой жизнью, чтобы уделять внимание реликвиям прежней. Едва получив диплом, я нашел работу — проверять на дефекты программное обеспечение — и переехал в огромный многолюдный Нью–Дели. Джанани была в восторге.

«Ты далеко шагнул, Арун», — взволнованно писала она мне. Во многих отношениях так оно и было. Успехи так и сыпались на меня — новая работа шла легко и не отнимала много сил; чувствуя, что нашел себе место в этом мире, я увлекся новой жизнью. Тогда–то я и начал более методично исследовать свои необычные ментальные способности.

Одним из первых открытий стало то, что существуют сознания, совершенно мне недоступные — не просто сопротивляющиеся, как сопротивлялся разум Джанани. В толпе на крикетных матчах попадались люди, с виду так же увлеченные игрой, как остальные болельщики, но мой мысленный радар их не регистрировал. Эти сознания — я называл их «пустышками» — сильно растревожили меня. Я их боялся и не доверял им. Оказалось, что мое искусство ограниченно. Другое дело — солитоны. Я их отлично чувствовал, но вот завлечь их мне не удавалось. Их разум проходил сквозь густую путаницу моих метасознаний, как человек, возвращающийся домой но широкому пустому полю. Быстро и свободно, думая о другом. Они ничего не захватывали и ничего не оставляли после себя.

В первый раз я столкнулся с этим на митинге в Красном Форте[6] Дели. Первый министр из пуленепробиваемой ложи на эстакаде говорил речь о минувшей войне. Семь тысяч человек, которым нечего было делать: студенты колледжей, фермеры, у которых засуха сгубила урожай, клерки, безработные богатые наследники и прочие прожигатели жизни, уличный народ и карманники, — присоединились к его политическим сторонникам. По мере того как речь министра становилась все более страстной, я чувствовал, что умы, поначалу разрозненные и расслабленные, как связка резиновых тесемок, превращаются в улей гудящих в унисон пчел. Не очень интересно — слишком просто, да и небезопасно.

Я заткнул уши, но отгородиться не сумел, они ослепили и оглушили меня. Я, спотыкаясь, выбирался из толпы, со всех сторон меня толкали и осыпали бранью. И тогда меня поразила мысль: вот метасознание, возникшее самопроизвольно. Я его не создавал. Потому я и не мог распустить его. Кто знает, на что способно такое самозарождающееся метачудовище? Толпа захлестывала меня, вцеплялась в меня, втягивала в себя. Мне представилось, как зверь вырывается на улицы города, калечит и убивает, требуя крови. Мой собственный разум растворялся в этом хаосе. И тут случилось нечто странное и удивительное: я на мгновение ощутил полное умственное затишье, словно, пробираясь через огромное ревущее поле боя, окунулся в мирный водопад. Всего одно восхитительное мгновение. Затем в моей голове снова загудел улей, и мне ничего не оставалось, кроме как болтаться, очумело пошатываясь, по краю толпы, высматривая того человека. Конечно, я его не нашел. Кто же прошел так свободно сквозь густые дебри этого дикого метасознания, подобно монаху, безмятежно проходящему мимо грешного сияния мира?

Впоследствии я узнал, что на свете мало людей, подобных Санкарану, но что на краткие мгновения такими бывают все люди. Только немногие поддерживают такое состояние ума большую часть сознательной жизни. Сапожник, чинивший туфли перед бомбейским кинотеатром. Математик, видящий не мир вокруг себя, а формулы и уравнения. Мать, у которой единственная мысль — о недужном сыне. Влюбленный, в пыльном старом саду не замечающий роз. Да, позднее я постиг это состояние ума.

Жизнь в большом городе скучной не бывает. Моим способностям здесь находилось широкое применение, что втягивало меня в неожиданные приключения. Однажды, прогуливаясь по крепости Старого Дели, я увидел стоящую в дверях девушку. Обычную девчонку, подростка в ярком красном сальвар камиз,[7] слишком просторном для нее. Улочка полна была народу и шума, велосипедных звонков и призывов торговцев фруктами и прозрачного яркого света второй половины лета. Увидев ее в темной подворотне старого дома, увидев ее омытое солнечным лучом лицо, я, как удар в лоб, ощутил муку ее ума. Я ощутил безнадежность столь полную, что инстинктивно свернул к ней. Она попятилась от меня, а в дверях здания, в котором я теперь узнал бордель, появился мужчина.

Так я повстречался с Дулари. Для того чтобы вызволить ее, понадобились почти все мои скудные сбережения (на выкуп) и помощь местного женского общества. Потом ей нашли работу в швейной мастерской, где десятки изнуренных работой молодых женщин шили новенькие одежды для заморского рынка. Я изредка виделся с Дулари, но чаще чувство вины заставляло меня держаться поодаль. Правда, жизнь ее изменилась к лучшему, но все же это была не жизнь для четырнадцатилетней девочки. Но я теперь принадлежал к среднему классу. Я должен был держаться в определенных рамках. Кроме того, комнатку, в которой я жил, мне сдавала большая шумная семья из Пенджаба. В моей жизни не было места для Дулари.

Все же я не скрывал от себя того, что мог бы полюбить ее. Она была еще ребенком, и это было неприлично, но я заглядывал в ее разум, не замечая тоненького изломанного тела. Она походила на вошедший в пословицу лотос в темной воде: корни зарылись в ил, но он стремится вверх, чтобы раскрыть лепестки под небом. Под шрамами часть ее существа осталась нетронутой пережитыми лишениями и унижениями: в ней был ум, надежды и пласты изумительной сложности, полные возможностей, которым вряд ли дано осуществиться.

Совсем иначе обстояло дело с моим коллегой Манеком. Он был образованный, с большим будущим и недурно зарабатывал. Его разум — я неизменно видел в каждом не только телесное существо — был простым и чистым, как прибранная комната, а его мысли и чувства часто просвечивали наружу. Однажды я почувствовал его уныние и спросил о причине. Он, как обычно просто и честно, рассказал, что влюблен в девушку, на которой не может жениться. Их разделяли каста и класс, и родные его возлюбленной круглые сутки стерегли ее, чтобы не дать им встретиться. Хуже того, и его родные уже подыскивали для него подходящую невесту. Естественно, я стал его доверенным другом.

Тем летом мой хозяин решил провести отпуск с семьей в родной пенджабской деревне. Они заперли все двери в квартире, кроме моей комнаты, кухни и ванной, и оставили меня в тишине и одиночестве, каких я прежде не знал.

Поэтому Манек приходил ко мне домой. Однажды, когда он чуть не плакал, я обнял его, чтобы утешить. После того случая мы стали, можно сказать, любовниками. Он говорил, что он не гей, но ему хотелось, чтобы я притворялся женщиной, позволял обнимать, ласкать и утешать себя. В его сознании иллюзия была такой полной, что я, лежа рядом с ним, почти чувствовал, как вздымаются мои груди. Я тем временем осторожно, бережно касался его разума. Мне кажется, наш мысленный контакт помогал ему расслабиться, хотя он и не замечал щупальцев моего мозга. Спрятав лицо на моем обнаженном плече, он шептал имена всех женщин, которых любил издали, заканчивая именем Анджаны, своей возлюбленной.

Потом была Шила — не женщина, а тихая мышка, — старшая незамужняя дочь супружеской пары из квартиры надо мной. Ее сестры вышли замуж и ушли из дома, но она с виду была дурнушкой, так что уже не надеялась найти кого–нибудь. В любви, как и в мыслях, она была дерзкой, изобретательной и нежной, но говорила лишь прикосновениями. За несколько первых наших свиданий она не произнесла ни слова. Я однажды нарушил наш договор молчания, вымолвив слово «люблю». Она села на кровати, устремив на меня глаза, полные злых слез.

— Никогда больше не смей говорить этого, — яростно приказала она.

Потом запрыгнула на меня и сорвала с меня рубашку. Темные глубины ее разума дрогнули, уходя еще глубже: пещеры открывались, как пасти, в расщелинах, в тайниках ее души грохотали бурные потоки чувств. Она была неотразима, но я был ей не нужен. Кончилось тем, что судьба в лице разведенца, искавшего новую жену, увела ее из дома и из города.

Порой меня тревожило мое отличие от других молодых людей. Я выглядел и одевался как мужчина, но для меня ничего не значили условности, проводившие различие между мужчиной и женщиной. Я мог зайти с другими парнями в подозрительную пивную и выпить с ними пива, но я не понимал, что с женщинами нужно флиртовать, состязаясь за их благосклонность. Я мог подсесть к женщине и заговорить с ней о работе или о вышивке на ее блузке. Женщины, с которыми я работал, находили, что я — единственный мужчина, в присутствии которого они могут болтать так же непринужденно, как в своей женской компании. Однажды я принял участие в разговоре о месячных, хотя ограничился заинтересованными расспросами. «Арун, это уж слишком!» — сказали они, вспомнив вдруг, что я мужчина. Кулинарные программы я смотрел с таким же интересом, как борьбу и крикет. Способность видеть сознания научила меня воспринимать человеческое существо в целом, за пределами различий между мужчинами и женщинами. После нескольких месяцев исследований я пришел к выводу, что существует не два пола, а по меньшей мере тридцать четыре. Возможно, «пол» — неподходящий термин: вернее было бы позаимствовать понятие из географии — тридцать четыре климатические зоны человеческого сознания.

Но из–за своих странностей я порой задумывался о будущем. Мои коллеги влюблялись, обручались, женились. Для меня каждая работа и каждая связь была подобна временному отдыху перед следующей. Не погубит ли меня моя непоседливость? Джанани рассеяла мои опасения. «Ты молод, — писала она. — Узнавай мир, Арун. Принимай его в себя. Люби всех, кого можешь, но не позволяй никому удерживать тебя, как птицу в клетке».

К тому времени, как я повстречался с Санкараном, я многому научился. Например, никогда не ходить на политические митинги. И не участвовать в религиозных шествиях, хотя храмы, гурдвары[8] и мечети в небольших дозах были позволительны. Я узнал также, что, вопреки ожиданиям, семьи обычно не образуют хороших метасознаний. В них слишком много толкотни и суеты. Они срастаются и расходятся. Возможно, они образуют не статическое, а динамическое равновесие, ведь они как–никак целые дни проводят вместе. Возможно, метасознание невозможно сохранять до бесконечности — оно сходит с ума.

Я проделывал опыты и с животными. Перед моим домом кормилось стало коров. Они стояли среди проезжающих машин белыми горбатыми островками, мирно жевали жвачку или с бычьим упрямством дожидались, пока кто–нибудь вынесет кухонные отбросы в помойку на углу. Я ощущал их сознание, но не понимал природы их мыслей. Однажды вечером, возвращаясь с работы, я увидел могучего быка, стоявшего посреди дороги, на разделительной полосе. Потоки машин текли мимо него в обе стороны. В светящейся пыли уличных фонарей он походил на белый призрак. На обочине, равнодушно поглядывая на него, лежали коровы. Я не просто ощутил, а как будто увидел его разум. Он взывал к коровам, вкладывал всего себя в протяжное беззвучное призывное мычание. Коровы отвечали что–то вроде: «Не сегодня, приятель, нам надо дожевать жвачку». Тогда я осознал, что животные не только ощущают мысли друг друга, но и могут мысленно общаться.

Я продолжал экспериментировать с человеческими сознаниями и узнавал множество любопытных мелочей. Например, нечетные числа, особенно простые, создавали более устойчивых мета–чудовищ, четные оказывались менее стабильными. Пары же просто опасны, потому что ничто не уравновешивает связь между их сознаниями, чтобы тянуть, когда они толкают, если вы понимаете мою мысль. Потому–то, задолго до встречи с Санкараном, я принял решение — никогда не влюбляться.

Я встретил его в Америке. Джанани, узнав от одного своего собрата по восприимчивости, что Може видели в Чандигаре, всего в нескольких часах езды от Нью–Дели, уговорила меня уехать. Меня вновь охватил прежний безымянный страх. Я несколько лет не вспоминал про Рахула Може. Моя компания в то время отправляла команду программистов в Соединенные Штаты. Подстегиваемый потоком писем от Джанани, я присоединился к исходу в землю молока и меда.[9] В маленьких городках Америки с их неестественно чистыми улицами, где не видно было ни людей, ни животных, и в сюрреалистических, освещенных неоновым светом ущельях между стен небоскребов в больших городах я продолжал изучать свою способность создавать метасознания. Вопреки расхожему представлению об индивидуализме американцев я часто встречал большие группы людей со сходными убеждениями и процессами мышления. Поначалу это было необычайно увлекательно; я прогуливался по Уолл–стрит, заглядывал на Биржу. Все эти люди, воображавшие себя соперниками и конкурентами, бормотавшие в сотовые телефоны или вопившие, как ошалелая ребятня, — какое прочное, стабильное метасознание они образовывали! Еще была Америка пригородов, поселков яппи, с непомерно большими частными домами и со множеством яхт и автомобилей — здесь это было даже слишком просто. Подростки, выражавшие свою индивидуальность одеждой с именными нашивками и злобными взглядами, тоже были легкой добычей, но в созданном ими метасознании появлялись темные глубинные течения, беспокоившие меня, как дамба, готовая прорваться под напором воды. Я развлекался, сливая в метасознания противоборствующих политиков и фундаменталистов враждебных друг другу религиозных течений. Индийское землячество, к которому я принадлежал, за редкими исключениями жило прошлым, исповедуя убеждения и ведя образ жизни, давно исчезнувшие в самой Индии. Они зациклились на мысли о своем статусе высокооплачиваемых профессионалов, и мне с ними было скучно. Куда интереснее оказались маленькие группки маргинальной культуры. Я завел дружбу с викканами, иммигрировавшими из Мексики, и с парнем из Эфиопии, содержавшим ресторан в Сан–Франциско. Я первое время жил в Калифорнии, по возможности уклоняясь от работы и до упора используя свои способности. И все же я чувствовал, как на заднем плане моего сознания разрастается одиночество — не тоска по моему старому дому в Индии, по старым друзьям и знакомым, а жажда чего–то большего. Во мне уже возникла пустота, которую предстояло заполнить Санкарану.

Потом произошел случай, который выгнал меня из Калифорнии. Однажды ясным воскресным утром я плавал на мелководье у пляжа и вдруг ощутил подводное течение. Я попытался вырваться из него и тогда осознал, что оно существует в моем сознании. Мощная тяга — кто–то подводил меня к себе, как ослабевшую рыбу на спиннинге. Я узнал этот неотразимый зов. Рахул Може нашел меня. Я выбрался на берег и почувствовал, что меня принуждают направиться, обходя загорающих и разноцветные пляжные зонтики, к автомобильной стоянке. Я пытался остановиться, попросить помощи, но оказался бессильным, как тряпичная кукла. Подходя к дороге, я заметил каким–то краешком сознания белый седан с затемненными стеклами. За рулем сидел мужчина в темных очках. Он перегнулся через сиденье, чтобы открыть дверцу с другой стороны. Мне запомнилось золотое кольцо, блеснувшее у него на пальце.

Внезапный скрип тормозов, сокрушительный удар. Автобус, подъезжавший к остановке, не успел вовремя затормозить. Он уткнулся в задний бампер припаркованной машины, заставив ее покатиться вперед. Притяжение разума Рахула Може резко прервалось.

Я воспользовался шансом — бросился туда, где лежала моя пляжная сумка, подхватил ее, перебежал дорогу там, откуда не видно было места происшествия, и рванул к стоянке на дальней стороне. Асфальт обжигал мои босые подошвы, но через минуту–другую я был в своей машине и мчался прочь от опасности. С другой стороны подъехала завывающая сиреной машина полиции. Примерно через двадцать минут Рахул Може вновь дотянулся до меня, но его притяжение было теперь почти неосязаемым, словно он искал меня ощупью, а еще несколько минут спустя и совсем пропало.

Меня опять спасло простое везение.

Я сменил работу, сбежал с Западного побережья и держался старых мегаполисов на восточном берегу — таких как Нью–Йорк и Бостон. Прошел почти год. Рахул Може не давал о себе знать, и Джанани в письмах тоже не упоминала о нем, только советовала мне быть начеку. Она надеялась, что я больше его не увижу.

Но я знал, что он вернется, что он отыщет меня. Я сам не понимал, откуда взялось это предчувствие. Иногда он мне снился — длинные руки его ума тянулись ко мне, увлекали к нему, в темные бездны его души. Он наводил на меня ужас. Но какая–то часть меня желала встречи с ним — быть может, единственным, кто был наделен тем же даром.

Потом, однажды под вечер, в кафе за чашкой напитка, который американцы гордо называют «чай», я встретил Санкарана. Я развлекался, создавая метачудовище из компании литературных снобов в одном углу и недружной семьи из четырех человек в другом, когда нечто проскользнуло в запутанную паутину мысленных связей так, будто ее и не было. Я невольно поискал его взглядом. Он явно был индусом: хрупкого сложения, с шапкой нечесаных черных волос и с трогательными неухоженными усиками. Он сел за столик с книжкой и чашкой кофе и вскоре с головой погрузился в чтение. Я подошел к нему, стараясь скрыть волнение. Предлог для знакомства нашелся легко — мы оба были индусами.

Он защитил диссертацию и занимался теперь научной работой в одном из многочисленных университетов, разбросанных по этому огромному городу. Жил в какой–то дыре в Кембридже. Ехал на автобусе и так увлекся чтением докладов конференции, что вышел не на той остановке. Обнаружив рядом кафе, заглянул в него выпить кофе и спокойно почитать.

— Вы хотите сказать, что не знаете, где вы?

Он обратил на меня свои карие глаза и улыбнулся. На мгновение он как будто целиком оказался здесь, в кафе.

— А кто–нибудь знает? — спросил он, отделяя «кто» от «нибудь» словно скальпелем хирурга.

Я решил было, что это глубокая философская мысль, но он тут же объяснил, что, поскольку Земля, Солнечная система и наша

Галактика непрерывно меняют свое положение в пространстве, никто не может с уверенностью обозначить систему отсчета. Он совершенно очаровал меня.

Я помог Санкарану добраться домой, и мы стали друзьями. Он никогда сам не искал меня, но я завел обыкновение навещать кафе рядом с его домом в Кембридже, куда он, как почтовый голубь в свою голубятню, непременно залетал к вечеру со своими книгами и статьями. Когда обыденный мир пробивался в его сознание, он неизменно встречал его с добродушным снисходительным юмором — он был из тех, кто, налетев на прохожего или на придорожное дерево, извиняется перед тем и другим с равной любезностью. Я подолгу следил за ним из–за своей чашки, исполнившись безмолвного удивления. Я мог исследовать его разум, мог обнять его своим, но не мог притянуть его к себе, играть или манипулировать им. Мои умственные эксперименты его не затрагивали. Он не нуждался во мне и не представлял никакой угрозы. Он заполнял растущую во мне пустоту.

Я открыл в Санкаране кое–что из того, что привлекало меня в Дулари, — но без ее боли. Его разум был нежен, как бутон, готовый развернуть лепестки, и полон невинным удивлением ребенка, впервые увидевшего радугу. Вместо шума помех противоречивых эмоций, вместо какофонии подавленных желаний и одиночества, звучавших в заурядном человеческом сознании, его разум окутывал глубокий покой, какой находишь на высоте, в прозрачном воздухе Гималаев выше линии вечных снегов. Он не терзался вопросами, зачем он живет и что думают о нем другие люди, — он на самом деле нисколько не был зациклен на себе. Он был прекрасен — существо, поглощенное игрой со Вселенной, невообразимо огромной для обычного человека. Когда я глядел на него, на его тонкое тело черного дерева, неловко приткнувшееся на диванчике, пока его разум любовался чудесами, о которых я мог только догадываться, меня наполняло сладкое желание. Я желал его прикосновения, хотя бы короткого и невинного — просто почувствовать его ладонь у себя на плече. В Индии, где платоническая дружба между людьми одного пола свободно позволяет держаться за руки или обниматься на людях и никто не думает об этом дурно, все оказалось бы просто. Но здесь была в ходу иная мораль, и — главное — Санкаран все еще не замечал, как нужен мне.

Я проводил с ним все свободное время. Иногда я встречал его на физическом факультете и дожидался, пока он закончит коллоквиум или разберется со своими уравнениями, разглядывая звездную карту на экране компьютера. Закончив, он присоединялся ко мне и пополнял мои знания астрономии, пока мы вместе блуждали по галактике. Вот красный гигант, вот сверхновая, здесь двойная звезда, нейтронная звезда, черная дыра, блуждающая планета с массой, в пятнадцать раз превосходящей массу Юпитера. Я изучал лексикон астрономов, как влюбленный изучает тело своей возлюбленной.

Понемногу я узнавал кое–что о прошлом Санкарана. Он был из семьи тамильских ученых. Он очень любил мать и старшего брата, оставшихся после смерти отца в их старинном доме в Ченнаи.[10] Я мысленно видел выцветшую побелку на стенах, банановые пальмы на заднем дворе. Заговаривая о семье, Санкаран как будто возвращался вдруг на землю.

«Моя мать готовит, как никто…» или «Унна научил меня дифференциальному исчислению еще в восьмом классе…»

— Они хотели меня женить, — однажды застенчиво признался он. И покачал головой. — У меня нет времени на жену. Но традиция требует продолжения рода. Жизнь не простая штука. — Он вздохнул. Если бы не случайность принадлежности к одному полу и не жестокие рамки условностей, я готов был в ту же минуту выйти за него.

Он принадлежал к поклоняющимся Господу Шиве. В своей комнате он держал маленький лингам[11] Шивы — святилище на книжной полке в окружении книг и статей по астрофизике. На стене висела всего одна картина — фотография красивой и грациозной тамильской актрисы Шобаны. Санкаран смущенно признался мне, что он ее поклонник.

Я притворился, что люблю готовить, чтобы больше времени проводить с ним наедине. Помешивая на плите баклажанное карри, я смотрел, как он лежит на кровати, мечтательно листая последний выпуск «Астрофизического журнала». Он бормотал непонятные мне фразы: «вириальная теорема» или «звезда вне главной последовательности». Иногда я просил его объяснить и, примостившись на кровати рядом, впитывал тепло его тела и страсть его разума. Я поглядывал на каменный фаллос Шивы и вспоминал, каково было притворяться женщиной для прежнего моего любовника, Манека. Воздух в тесной квартирке–студии наполнялся запахом горячих специй, тмина и кориандра и острым, соблазнительным ароматом имбиря. Я склонялся ближе к Санкарану, заглядывал вместе с ним на невразумительные страницы уравнений и звездных карт, сознавая лишь его близость, а черные волоски на его предплечьях шевелились в такт его дыханию. Я тянулся к его сознанию своим, прижимался к нему, затаивался в изгибах его прекрасного, сосредоточенного ума. Желание нагоняло сон, и мне вспоминалось одно из воплощений Шивы — Ардханаршивар: полумужчина, полуженщина. Танец Шивы приводит мир в бытие и выносит из него. Однажды я спросил:

— Скажи мне, Санкаран: если бы ты мог задать Господу Шиве три вопроса, то какие?

Он немного помолчал. Потом ответил:

— Я спросил бы, действительно ли проблема темной материи решает вопрос о скрытой массе. Потом я спросил бы его о бозоне Хиггса и об ускорении расширения вселенной. И возможно, ответы разрушили бы ту стандартную модель, о которой я говорил на семинаре. Следует учитывать…

Я незаметно снова и снова возвращал его к тому же вопросу. И каждый раз он отвечал так, словно я задал его впервые. Однажды, в день, когда пришло письмо от его матери, он вздохнул:

— Я спросил бы Господа Шиву, как избежать женитьбы, не обидев родных.

А в другой раз:

— Я спросил бы Господа Шиву, есть ли жизнь на той блуждающей планете, которую мы обнаружили за пределами Солнечной системы. И вообще, есть ли жизнь в иных мирах?

Я чувствовал, что Санкаран притягивает меня так же верно, как черная дыра затягивает звезду.

Джанани предостерегала меня не увлекаться Санкараном в ущерб всему другому.

«Взращивай свой дар, — писала она. — Отправляйся в путешествие. Повидай мир. Погрузись в него. Нам кажется, что все, что у нас есть, — это наши мелкие пристрастия и люди, которые играют особую роль в нашей жизни. Но мир куда больше этого».

Ее совет опоздал. Помнится, меня удивил тон ее письма — Джанани, как правило, не углублялась в философию. Мне подумалось вдруг, что она никогда не писала мне о своей жизни в Ришикеше, о женщине, с которой работала, — и мне не приходило в голову расспрашивать ее о таких вещах. Но тут новое событие отвлекло меня. Санкарану из Индии позвонил старший брат. Семья нашла ему невесту. Через неделю он должен был вернуться домой, чтобы жениться.

Он рассеянно сообщил мне эту новость. Он явно считал женитьбу своим долгом и собирался добросовестно исполнить его. Мы посидели молча, у меня мысли путались от отчаяния и досады. Потом Санкаран вернулся к своим записям и накорябал пару уравнений. Он был вполне счастлив затеряться во вселенной звездных чудес, и я вздохнул с облегчением. Жена будет обузой, и мне придется искать способы проводить время с Санкараном без нее, но она никогда не затронет его по–настоящему, никогда не сумеет присвоить его. Разве может женщина сравниться с триллионами пылающих солнц?

Я проводил его в аэропорт. Почувствовав, как отдаляется покойная тишина его разума, я погрузился в тепло весеннего дня — в море бурлящих умов, где не видно было ни островка.

Я и теперь ясно помню дни его отсутствия: свою жаркую квартиру, монотонную ежедневную работу, отупляющую предсказуемость окружавших меня сознаний и ответную скуку собственной души.

Потом от Джанани пришло письмо, которое обеспокоило и озадачило меня.

«Я собираюсь уехать в Таиланд, — писала она. — Я, никогда не покидавшая Индии! Я в восторге от предстоящего перелета и возможности увидеть мир, как повидал его ты. И это в моем–то возрасте! Но эта поездка — не ради удовольствия. Меня ждет приключение, Арун, вершина моих трудов. Не знаю, уцелею ли я. Пока что посылаю тебе пакет с последними твоими вещами. Когда ты поймешь, кто ты, надеюсь, Арун, ты простишь меня…»

Я не мог поговорить с Джанани. В маленьком ателье, где она жила и работала швеей, не было телефона. Я подумывал отправиться в Индию и повидаться с ней. Это было искушением. Я три года не был дома. А потом я мог бы доехать до Ченнаи и повидать Санкарана. Я связался с бюро путешествий…

Но у Провидения были другие планы.

За несколько дней до того, как мне следовало оплатить билет, меня разбудил кошмар. Я сидел в постели в рассветном полумраке, озирался в привычном беспорядке своей спальни и вытирал потные ладони о простыню. Но чудовище, побывавшее в моем сновидении, не исчезло, я ощущал его присутствие — метасознание огромной мощи. Оно, казалось, находилось довольно далеко, что меня удивило. Даже самозарождающиеся метасознания, такие как на митинге в Дели, имели очень малый радиус действия. Я вспомнил, как гудело и жужжало в моих ушах то чудовище, затягивая меня в себя. Тут было нечто похожее, но тише. Оно было поглощено какой–то игрой, как ребенок игрушкой. Только в этой игре я ощущал угрозу.

Я мог бы уйти от этого, но меня удержало боязливое любопытство. Что это за метасознание? Что поглощает все его внимание? Как мог возникнуть столь мощный сверхразум?

Я поспешно оделся, бросился к машине и помчался ему навстречу.

На полпути к Бостону (проехав около десяти миль) я осознал, что оно гораздо дальше, чем я предполагал. Как я мог ощутить его присутствие на таком расстоянии?

Приближаясь, я все более настораживался. Проезжая между высотными зданиями, щурясь от отблесков солнца в окнах, я осознавал, что с подобными метасознаниями мне еще не доводилось встречаться. То, в Красном Форте, было мимолетным и неустойчивым, мощь ему придавало только количество — семнадцать тысяч умов. В этом компонентов оказалось меньше, зато они были сосредоточены, нацелены, как лазерный луч.

Я остановился перед старым кирпичным конторским зданием. Завывали сирены. Как раз когда я выскочил из машины, подкатили автомобили полиции и «скорой помощи», из них высыпали люди в форме. Толпа, собравшаяся перед фасадом здания, уставилась вверх со смесью ужаса и алчного предвкушения. Я прищурился против солнца и увидел в окне седьмого этажа стоящего на подоконнике человека. Он пошатнулся, глянул вниз и прыгнул.

Он падал, как при замедленной съемке, вскинув руки в жесте поражения. Примерно на полпути к земле его разум, пребывавший в трансе, очнулся воплем ужаса. И почти сразу на мостовой расцвел красный цветок, а в плечо одной из глазевших женщин вонзился осколок кости. Толпа завопила, раздвинулась, люди натыкались друг на друга. Кровь забрызгала их одежду. Зажужжала телекамера, полицейский выкрикнул какой–то приказ.

И тут упала следующая, женщина. Ее юбка взметнулась в воздухе, и она разбилась об асфальт, как яичная скорлупа.

Среди криков и смятения я бросился к входной двери, которую заметил чуть в стороне.

Я на лифте поднялся на седьмой этаж. Метасознание все еще удовлетворенно вибрировало. В нем было не более двадцати умов, перевитых и связанных узлами не беспорядочно, а в гармонии и безупречности плетения персидского ковра. Оно было прекрасно и ужасно, и я чувствовал, как жадно оно набросилось на следующую жертву.

Я вошел в коридор с роскошными синими коврами, декорированный стеклом и блестящим металлом. Здесь стоял холод и запах страха. Люди сбились тесной кучкой, испуганно округлив глаза. Несколько полицейских пытались взломать одну из двустворчатых дверей в коридоре. Крупная женщина в красном платье, всплеснув руками, истерически выкрикнула:

— Еще один! Наверняка еще один!

Я застыл, сосредоточившись, пытался успокоиться. Через мое сознание словно прокатилась колонна грузовиков. Я подумал о Санкаране, глубоко вздохнул и сосредоточился на роспуске метасознания. Я скользнул в него, как змея скользит в болоте, не задев ни травинки, и начал распускать его нить за нитью, разум за разумом. Изысканный симметричный узор был творением мастера. Мне было жаль уничтожать такую прекрасную работу.

Оно распалось, словно кто–то повернул выключатель. Я перевел дыхание, колени у меня дрожали. Меня всего трясло, и ручейки пота стекали по лицу. Я и не сознавал, как много сил ушло, чтобы распутать это плетение.

Я бессильно привалился к стене, сдерживая подступающую панику. Между тем истеричная женщина умолкла и ошалело озиралась по сторонам. Из глаз у нее покатились слезы. Дверь внезапно открылась перед полицейскими, и из нее выглянул мужчина с застывшим, как спросонья, лицом. Полицейские оттолкнули его и ворвались в помещение. Из–за стола поднимались люди. Они терли глаза, встряхивали головами, как будто выходя из ступора. В открытое окно лился солнечный свет, осколки стекла на полу сверкали алмазами. Один из встававших взглянул на окно, на полицейских и спросил:

— Что случилось?

Я побрел к лифту; через каждые несколько шагов мне приходилось останавливаться и прислоняться к стене. Вокруг шумели, кричали, суетились, и на меня никто не обратил внимания. Ввалившись в кабину лифта, я сообразил, что только один человек мог создать метасознание такой мощи.

Теперь я распознал и знакомое течение, увлекавшее меня к нему. Я, спотыкаясь, пересек вестибюль и, свернув за угол здания, увидел синий фургон с тонированными стеклами. На руке, открывшей дверцу, сверкнуло золотое кольцо. Я чуть ли не с облегчением опустился на пассажирское сиденье и обмяк.

Рахул Може снял темные очки и с улыбкой взглянул на меня. Он подавлял меня величиной, хотя был всего лишь среднего роста и сложения. Видеть его целиком, тело и разум вместе, было все равно что глядеть на огромный корабль из–под носовой фигуры. Глаза на смуглом лице горели лесным пожаром. Руки протянулись ко мне. Я услышал, как щелкнул ремень безопасности.

Много позже, придя в себя, я увидел его лицо, склонившееся надо мной. Мы находились в номере дешевого отеля. Мне запомнилась, какой жесткой была кровать, на которую он меня уложил, и солнечные пятна на зеленом ковре. Я закрыл глаза, но он остался в моем сознании.

Щупальца его разума удерживали меня, эта близость меня ужаснула. Он заговорил:

— Ты трус, Арун. Ты бежал от единственного человека, подобного тебе. Почему?

Пальцы его разума открывали все двери, раздвигали все преграды моего ума. Он входил в мои воспоминания, в тайники, в неведомые глубины моего сознания. Он вбирал меня в себя, и горячие тиски боли сжали мою голову.

— То, что ты видел, — лишь начатки того, на что мы способны вместе. Ты не знаешь, кто ты, не знаешь, как давно ты мне нужен. Вместе мы выстроим метасознание, перед которым то, последнее, покажется ребенком. Позволь, я научу тебя, расскажу, как пользоваться своей властью. Но сперва позволь мне рассказать, кто ты. Наконец…

Хватка его разума ослабла, когда он принялся ласкать меня. Я так устал, я так долго сопротивлялся. Теперь я мог отдохнуть. Доселе я не знал, что значит — преодолеть пустоту, разделяющую людей, и встретить руку, протянутую навстречу твоей…

Я ударил его, собрав остатки сил. Я попал прямо в горло — он скатился с кровати и хрипел, задыхаясь на полу. Мысленно оттолкнув его, я вскочил на ноги. Он лежал, зажимая руками горло.

Моя рука уже нащупала дверную ручку, когда стрела боли вонзилась мне в голову. Он уже сидел, растирая шею, сконцентрировавшись. Помимо воли я развернулся, пошел обратно и беспомощно сел на кровать. Боль отступила. Он подсел ко мне, притянул за плечи.

— Ты не знаешь, кто ты, Арун. Эта сука Джанани забрала твои воспоминания. Ты это знаешь? Она забрала то, чем ты был. Я бы исцелил тебя, если бы мог. Но я могу только поделиться с тобой…

В глазах у меня потемнело. Я падал в темноту, в тишину, в которой беспрерывно звучало эхо моего вопля. Ужасные образы толпились, выступая из мрака, — лики и тела демонов, чудовищные хари, сменявшие одна другую. Я вместе с ними падал к бледному световому кругу, открывавшемуся внизу жерлом колодца. Потом я потерял сознание. Когда я очнулся, моя голова лежала на плече у Рахула Може, а он подносил ложку мне ко рту. Я едва не подавился глотком куриного бульона, потом облизал растрескавшиеся губы и попытался вырваться из его лап. Все кружилось перед глазами.

— Спокойно, — сказал он.

Тусклая лампа освещала комнату. Я увидел, что уже ночь. Я был слаб и измучен.

— Слишком много и слишком быстро для тебя, — говорил он, вливая мне в рот следующую ложку бульона. — Вижу, тебя хорошо обработали. Исправлять причиненный вред придется долго.

После этого он дал мне уснуть, и за все время моего пленения я ни разу уже полностью не приходил в сознание. Я переживал короткие моменты пробуждения, но большую часть времени пребывал в смутной полудреме, не отличая действительности от осаждавших меня кошмаров. В жестокой хватке Рахула Може, прижимавшегося ко мне щека к щеке, я, помнится, слышал знакомые голоса. Раз мне показалось, что рядом со мной лежит женщина — ее болезненно тонкое тельце прижималось к моему плечу, и говорила она голосом Дулари. В другой раз мне почудилось, что со мной рядом сидит Санкаран. Я решил, что наконец спасен, но он лишь держал в руках звездную карту и, указывая на нее, что–то увлеченно говорил. Старые друзья — мальчики, с которыми я играл подростком, Манек — призраками проходили через мое сознание. И неизменно в нем оставался Рахул Може, нашептывавший на хинди, на английском и на незнакомых мне языках.

— Ты принадлежишь мне, — говорил он. — Ты и я — мы одного рода, оба чужие, оба потерянные, оба притворяемся своими. — И снова: — Порознь наша сила — ничто. Вместе мы можем многое… — Порой его слова бились у меня в голове приглушенными отзвуками барабанного боя. — Способность менять… менять… менять… — Или: — Она выжгла тебя… выжгла тебя.

Он то соблазнял, то упрекал меня.

— Ты думаешь, что ты здешний, Арун, — помнится, бормотал он мне в ухо, — но ты живешь в опасной зоне вне границ, которыми окружают себя люди. Мужчина — женщина, тело — разум… Если бы те, кого ты зовешь друзьями, увидели тебя таким, каков ты есть, они бы с ненавистью отшатнулись от тебя. Я твой единственный друг, любовь моя. Мы обязаны хранить верность иной звезде…

Я вновь увидел себя падающим к бледному солнцу, окруженным подобными демонам призраками, тянувшими ко мне длинные пальцы.

— Вот кто ты, — шептал Рахул Може.

Его ногти расцарапали мою голую грудь. Проглотив крик боли, я увидел — его разум открылся передо мной, как рассвет нового мира. Я увидел его силу, красоту, беспощадность — горные хребты, отвесные скалы, огромное пространство, словно с рисунков Эшера.[12] Он впустил меня к себе в душу.

И я обратился к нему, протянул руки, исследуя эту бескрайнюю страну. Мы лежали рядом, и его тело становилось другим: кожа побледнела, потом потемнела, цвет волос сменялся как в калейдоскопе. Руки, груди, бедра гладили мою кожу — мелькнуло на миг большое голодное существо — сплошь отверстия и фаллосы, — и я, сливаясь с ним, уже не мог отличить тела от разума. И тогда, словно кошмарное соитие достигло кульминации, он ворвался в меня, питая и питаясь, терзая и раздирая…

Когда, тысячу лет спустя, я открыл глаза, я был слаб, но мог думать. Рахул Може лежал рядом со мной, спал, забросив руку мне на грудь. Сквозь зеленые пластмассовые жалюзи лился вечерний свет. Я с ужасом увидел на одеяле, прикрывавшем меня, пятна крови. Я обшарил свой разум, отыскивая его, но он ушел. Медленно, бережно я собирал себя заново. Так раненый зверь зализывает раны.

И тут я увидел женщину с оливковой кожей. Она стояла в дверях с кипой чистых простыней, приоткрыв рот от изумления. Женщина попятилась и захлопнула дверь. Или она мне приснилась? А если нет, почему я не ощутил ее разума? Почему Рахул Може не шевельнулся, не почувствовал ее присутствия? Я догадался, что она — пустышка, одна из тех, чье сознание для меня недоступно. И для него тоже, понял я.

Должно быть, я, обессилев, задремал, потому что, когда проснулся снова, в комнате было темно и звонил телефон. Рахул Може шевельнулся рядом со мной, выругался и зажег лампу.

Схватив трубку, он несколько минут вел разговор на хинди. Его разум дрожал от возбуждения.

— Найден еще один из наших, — сказал он мне. — Ты слишком слаб, чтобы ехать со мной. Я на несколько дней оставлю тебя. Но не думай меня предать. За тобой присмотрит работник этого отеля — мой слуга.

Когда мне удалось заговорить, голос прозвучал еле слышным шепотом:

— Где…

— В Бангкоке, — ответил он.

Я снова уснул, а когда проснулся, увидел в комнате незнакомого темноволосого пожилого человека, одетого в бело–зеленую ливрею. Его разум напоминал разум запуганного животного.

— Это Одильо, — сказал Може. — Он будет тебя кормить и следить за тобой. Может быть, без меня ты быстрее поправишься. — Он склонился ко мне, и я на мгновение увидел пасти демонов, осаждавших меня во сне. — Жди меня, Арун, — прошептал он и скрылся.

В тот вечер меня кормил бульоном Одильо. Заговорить со мной он не пытался. Я был слишком слаб, чтобы играть с его сознанием, да и вряд ли моего скромного искусства хватило бы, чтобы исправить то, что сделал с этим человеком Рахул Може. Може не было рядом, и мысли мои понемногу прояснялись. Я начал подумывать о побеге, хотя это и казалось невозможным. Должно быть, в бульон добавили наркотики — я был неестественно слаб. Я беспомощно лежал, просматривая сознания проходивших за дверью людей, но не в силах был даже позвать на помощь.

А на следующее утро, после завтрака, дверь открыла горничная с оливковой кожей. Она принесла кипу полотенец. Бросив на меня испуганный взгляд, она стала пятиться к дверям. Я сумел приподнять руку и хрипло каркнул:

— Помогите!

Она медленно, широко раскрыв глаза, вошла в комнату. Оглядела меня и сказала что–то на непонятном языке. Положила полотенца, сняла трубку телефона и, задыхаясь, быстро заговорила. Должно быть, на португальском.

Я всю жизнь боялся и избегал пустышек: от меня не укрылась ирония того факта, что одна из них спасла меня. Полиция доставила меня в больницу: лежа там, с иглой капельницы в локтевом сгибе, я закрывал глаза, чтобы скрыть слезы облегчения и благодарности, и вспоминал свою спасительницу.

Полиция не поверила моему рассказу. Я сам не видел особого смысла в том, чтобы рассказывать правду, — едва ли закон сумел бы справиться с таким, как Рахул Може, — но у меня не было сил выдумать правдоподобную ложь. Регистратор отеля уверенно заявил, что номер 323 снимала и брала от него ключ молодая белая женщина, Мари Гренье из Батон–Руж, Луизиана. Никто не видел никакого индуса.

Я так и не узнал, что рассказала полиции горничная и поверили они ей или нет.

В ту же ночь я сел на больничной кровати и вытащил иглу капельницы. Моя одежда была аккуратно сложена в ногах кровати, и я не без труда переоделся в нее. Грудь у меня была перевязана и болела при каждом движении. Я тащился по коридорам под слепящими флуоресцентными лампами и задыхался от запахов антисептиков, пока не набрел на боковой выход.

Холодный ночной воздух привел меня в чувство. Из последних сил я отыскал неподалеку станцию подземки и сел в поезд. Не помню, как я доехал, а потом дошел до своей квартиры. Ключей при мне не было — пришлось найти управляющего, который вовсе не обрадовался, что я разбудил его в четыре часа ночи. Я упал на кровать и проспал до полудня.

Проснувшись, я с облегчением ощутил, что мой разум принадлежит только мне. Я вышел из этого испытания весь в синяках, потрепанный физически и душевно, — но я уже надеялся, что все это пройдет.

Я уволился с работы, объяснив коллегам, что нашел место во Флориде. Я забрал из банка свои сбережения и снял комнату в трущобном районе Кембриджа. Я попросил не вносить в справочники мой телефонный номер, снял почтовый ящик под чужим именем и сразу же написал Джанани, как со мной связаться.

Если бы не Санкаран, я бы сбежал на край света. Думаю, Може этого не понимал. Наверно, моя уловка удалась именно потому, что, по его расчету, я должен был покинуть Бостон, бежать от него, как бежал прежде. Но я больше не хотел убегать.

Через несколько недель я нашел работу в медицинской компании — место рядового компьютерного техника. Жалованья хватало на жизнь и на содержание машины. Теперь, обеспечив средства к существованию и крышу над головой, я уже не мог уклоняться от размышлений о том, что заставил меня пережить Рахул Може, — и, следовательно, о своем прошлом. Последнюю посылку от Джанани я получил за несколько дней до того, как впервые вышел на новую работу. Она подтвердила, что видения в номере отеля не были бредом.

В пакете были обычные обломки, какие Джанани посылала мне все эти годы: кусочки металла и осколки керамики, иногда с рисунками или гравировкой. Было и письмо.

Я прочел его. Я разложил на кровати содержимое пакета. И еще раз перечитал письмо. Я вспомнил невероятные слова, которые нашептывал мне в ухо Рахул Може.

«Чужой, чужой, чужой, — говорил он. — Мы с тобой обязаны хранить верность иной звезде».

Я рассматривал странные предметы на кровати. Помимо воли я начинал что–то понимать в них. Кусочки керамики, обожженные дочерна с одной стороны и красные с другой. Странные гравировки — особенно одна, составленная из точек, которые складывались в узор. Я видел его прежде, не только на компьютере Санкарана, но и в своих лихорадочных сновидениях: созвездие Саптариши,[13] как оно видно с Земли. И снимки, сделанные Джанани, — мальчики, так похожие на меня, — это и был я на разных стадиях становления.

Я уже не мог отрицать истину о своем происхождении. Я сидел на кровати, глядя, как темнеет за окном, как тени выползают из углов комнаты, наполняя ее. Лучи фар скользнули по занавешенному окну, а сквозь тонкие стены я слышал, как мои соседи ссорятся из–за стирки.

Я истерически расхохотался. Я хохотал, пока не закашлялся, и тогда поднялся, включил свет и выпил воды. Я смотрел сквозь немытое стекло на шумную улицу, и мне хотелось плакать.

Вместо этого я пошел в соседнюю пивную и напился до отупения. Я сказал бармену, что я пришелец. Он послал мне грустный взгляд из–под длинных темных ресниц и продолжал протирать стаканы.

— Вы не представляете, сколько раз я уже это слышал, — сказал он.

При этих словах я снова расхохотался до слез, и крупные капли упали на стойку бара. Не помню, как я добрался домой. Я мертвецким сном проспал до следующего вечера.

Проснулся с головной болью, огромной, как Антарктида, — и забрался под душ прямо в одежде. Холодная вода отчасти вернула мне способность соображать. Я разделся, рассматривая свое такое человеческое тело. Я обдумывал мысль о том, что Джанани — одновременно моя убийца и родительница. «Она выжгла тебя», — сказал Може. Теперь я понимал, что из–за этого я прикован к одному телу, к одному полу. Я не мог больше менять облик, как менял его он.

«Будь они все прокляты: и Може, и Джанани, и все они!» — сказал я себе.

Два дня я провел в полубезумии, разглядывая вещи на кровати и перечитывая письмо. Рахул Може являлся ко мне во сне, и, бывало, я просыпался в ужасе, мне казалось, что я все еще его пленник, а побег был только игрой разума. Потом здравый рассудок понемногу вернулся.

На третий день мне позвонили с работы. Рик спрашивал, почему я не появляюсь, и я промямлил, что нездоров. Он посочувствовал и спросил, когда я смогу выйти на работу, — у них закапризничала компьютерная система.

Так мир снова втянул меня в себя. Следующий день я провел на работе, исправляя неполадки. Необходимость сосредоточиться на чем–то очень мне помогла. Когда после работы двое других техников повели меня поесть пиццы, я увидел себя в большом зеркале на стене ресторана. В нем был я — молодой индус со щетиной на щеках, с капелькой соуса в уголке рта, смеющийся и жующий, как все.

Предки Рика три поколения назад перебрались сюда из Голландии. Айчиро был японским иммигрантом во втором поколении. Ну и что, если мой родной берег лежал дальше других? Этот Бостон — огромный плавильный котел, здесь чуть ли не каждый — пришелец. Оба моих приятеля были женаты, и у меня тоже был любимый человек, которого я ждал. И мое разоблаченное прошлое вдруг стало неважным.

На работе мне дали отпуск, я полетел самолетом в Индию. На свадьбу Санкарана я опоздал. Как мне ни хотелось повидаться с ним, я чувствовал, что время для этого неподходящее. Что касается Джанани — я понятия не имел, что ей скажу, но она должна была ответить мне на несколько вопросов. К тому же, признаюсь, меня тревожило ее затянувшееся молчание. Почему она мне не пишет? Что случилось с ней в Таиланде? Наверняка не случайно она и Рахул Може одновременно направились в одну и ту же страну.

Я и не сознавал, как соскучился по Индии, пока не попал в Дели, не вдохнул теплого воздуха, наполненного автомобильными выхлопами, запахом жареных кукурузных початков и одиннадцати миллионов человек. С междугородней станции я ночным автобусом выехал в Ришикеш вместе с группой пожилых паломников, которые из жалости поделились со мной ужином — парата[14] и солеными манго. К рассвету, очнувшись от неспокойной дремоты, я понял, что дышу воздухом Гималаев.

Авторикша за десять минут доставила меня по названному адресу. Водитель крутил на своем крошечном авто по узким переулкам, объезжая дружелюбных коров, коз и людей. Когда он подъехал к короткому ряду мастерских, ставни были еще опущены, а хозяева суетились перед ними, убирая внутрь кровати, на которых провели ночь. Я наконец увидел место, где Джанани прожила последние десять лет.

Я поискал ее разум, но его здесь не было. Красивая женщина средних лет в голубом хлопчатом сари поднимала ставни. Она жевала веточку нима. Каждые несколько секунд она потирала огрызком зубы и сплевывала в угол (мне вдруг явственно вспомнилось, как Джанани учила меня чистить зубы этим самым способом). За спиной у женщины я увидел две большие старые швейные машинки и множество готовой одежды на плечиках. На полке выстроился ряд пыльных бутылок — травяные отвары Джанани. Я вдыхал знакомые ароматы туласи,[15] хинга,[16] сушеного амлы.[17]

Я сложил ладони:

— Намасте,[18] — поздоровался я. — Меня зовут Арун. Я ищу Джанани–бен. Ты — Рину Деви?

— Джанани здесь нет, — внешне невозмутимо отозвалась женщина. — Она уехала из страны.

— Я знаю, что она уезжала в Таиланд, — сказал я, входя в лавку. Я знал, что где–то рядом болтается и подслушивает пара

любопытных мальчишек. Разум Рину Деви ощетинился страхом и неприязнью.

— Я ей просто подруга, — пояснила она, стараясь говорить спокойно. — В последние несколько лет Джанани помогала мне в мастерской. А потом вдруг познакомилась с кем–то, вышла замуж и уехала в Таиланд.

Она лгала. Я выглянул наружу. В такую рань на улице никого не было, кроме медленно проезжающих машин и телег, запряженных буйволами. Мальчишки уже убежали по своим делам.

— Послушай, Рину–джи, — сказал я. — Я могу из любезности потратить два дня на то, чтобы вытянуть из тебя правду. Или могу влезть к тебе в голову. Джанани наверняка рассказала тебе, что я за чудовище.

Она с отвращением уставилась на меня.

— Если хочешь знать, Джанани уехала в какое–то местечко под Бангкоком — не помню точно названия, — потому что услышала, что там приземлился один из тебе подобных. Кто–то еще. Она отправилась организовать сожжение. Прошел почти месяц, а она так и не вернулась. Почем я знаю, что с ней?

— Она не оставила сообщения, записки?

— Нет. Она не доверяла мне в таких делах. Сказала только одно — что может и не вернуться. Она предвидела опасность.

Теперь разум Рину Деви стал спокойнее. К ней возвращалась уверенность. Но за этим фасадом я ощущал сильные эмоции.

— Это все, что она сказала? Почему она тебе не доверилась?

— Она знала, что я не одобряю ее участия в сети. Я никогда не понимала, почему бы просто не убивать чужаков, вместо того чтобы… изменять их. Мы… мы с ней спорили.

Я глубоко вздохнул.

— Что за сеть?

Она вздернула бровь в насмешливом изумлении.

— О, так она тебе не сказала? Есть и другие, как и она способные чувствовать пришельцев. Когда до них доходят слухи о странных событиях — например, сообщения о загадочных огнях в небе, — они отправляются туда. Если находят одного из твоих сородичей, то сжигают его, чтобы лишить силы. То, что остается, похоже на выеденную тыкву.

— Где эта сеть? И где другие люди, похожие на меня? Она скривила губы. Ее разум вибрировал презрением.

— Большей частью в психиатрических больницах, — ответила она. — Или бродят по улицам, просят милостыню. С тобой Джанани не закончила дела. Она говорила, что ты позвал ее, умирая. Она слишком рано вытащила тебя из огня.

Тогда я ощутил его — свое призрачное «я». Оно стояло на краю сознания, воздев члены, словно маня к себе. «Но я мертв, — думал я. — Я мертв».

В молчание, разделившее нас, ворвался звук поднимающихся ставен, лязг койки, которую втаскивали в дом. К запаху трав Джанани примешивался острый аромат сосен. Далеко под нами пенился, стремясь на равнину, великий Ганг.

Когда я заговорил, голос мой звучал слабым шепотом.

— Но почему?.. Зачем они так поступают с нами?

Я уже знал ответ. В своем последнем письме Джанани писала, что вынуждена была сжечь меня, чтобы спасти. Рахул Може избежал испытания огнем, писала она, и посмотри, как он опасен. Но она ничего не писала о других, подобных мне, и о сети. Возможно, мой род действительно враждебен человечеству. И все же… что, если не все мы одинаковы? Что, если среди нас есть и другие? Какое право имела Джанани и ее сеть лишать нас шанса стать тем, кто мы есть?

— Ты и вправду не много знаешь, а? — проворчала Рину. Тон ее немного смягчился. — Вы пришельцы, враги. Вы хотите покорить нас, поработить!

— Но… — начал я.

Она нетерпеливо махнула рукой.

— Я не смогу ответить на твои вопросы. Я не знаю никого из сети. Я просто хотела, чтобы она бросила все это, жила со мной…

На глазах у нее выступили слезы. Я чувствовал, как ее разум перевернулся, как переворачивается, показывая живот, кошка. Вот она, беззащитная, отбросившая всякое притворство. Ненависть ко мне не ушла, но затихла, как вода за плотиной.

— Ты любила ее? — спросил я. Она утерла глаза уголком сари.

— Как я могла не любить? Мы дружили с детства. — Она помолчала, вызывающе глядя на меня, крепко зажав в белых зубах веточку нима.

— Сперва мы были как сестры, но потом полюбили друг друга. Она покинула меня ради работы в сети. А когда вернулась спустя много лет, я думала… я думала…

— Ты думала, что она вернулась к тебе, но она продолжала работать в сети.

Женщина кивнула. Когда–то прекрасные глаза выглядывали из сетки мелких морщин. Волосы были связаны узлом, свободный конец сари наброшен на голову. Суровые морщины пролегли по сторонам красиво очерченных губ. Сари на ней было голубым, а не белым,[19] но я видел перед собой лицо женщины в трауре.

— Так она ничего не рассказывала о своей сети? — произнес я наконец. — Ты не видела, чтобы она с кем–нибудь встречалась…

— Я ничего ни о ком из них не знаю, — кивнула она. — Джанани понимала, что разговоры о них выводят меня из себя. Но письма ей приходили постоянно, и телефонные звонки — на аппарат в соседнем переулке. Я ничего не знаю.

Она усадила меня на циновке на полу. Сквозь один открытый ставень внутрь вливался бледный свет. Она вышла к двери и крикнула мальчику, чтобы принес чай.

Чай — молочного цвета напиток с сильным запахом кардамона — был налит в выщербленные стаканы. Я пил медленно и слушал, как Рину рассказывает о своей жизни с Джанани. Она все стирала слезы с уголков глаз.

— Почему ты так уверена, что она умерла? — спросил я.

Не сказав ни слова, она поднялась, прошла в заднюю часть ателье, отгороженную занавеской, вернулась с конвертом и подала его мне. Внутри я нашел вырезку из бангкокской газеты на английском языке. К вырезке прилагалась записка корявым почерком: «Сожалею. Она была среди нас одной из лучших». И подпись: «А. Р.»

— Мне ее прочитал один человек в чайной, — сказала она. — Я не читаю по–английски — слишком плохо читаю.

Короткая заметка сообщала только, что в пустом складе на окраине Бангкока произошел взрыв. Три человека погибли, из них двое — женщины. Предполагают, что одна из них — туристка из Индии, некая Джанани Деви. Жар взрыва был так силен, что тела обгорели до неузнаваемости. Свидетели видели, как трое вошли в здание склада перед самым взрывом.

Я, онемев от горя и злобы, уставился на грязный обрывок бумаги. Он подтверждал то, чего я боялся с самого начала — что Джанани мертва. Я уже никогда не встречусь с ней лицом к лицу, не добьюсь ответов на свои вопросы. Никогда не получу от нее письма с выволочками и советами… Рину наклонилась, потрепала меня по плечу. Вытерла лицо уголком сари. Я вспомнил Рахула Може в комнате отеля, его лицо, полное предвкушения, когда он сказал: «Бангкок».

Кто его вызвал? Кто сказал ему об очередном приземлении? Знал ли он, что там будет Джанани? И если на то пошло, как он выяснил — дважды, — где меня искать?

— Ты ее выдала, так?

Голос у меня срывался. У нее дрогнула изящно очерченная нижняя губа. Может быть, она думала, что я способен читать ее мысли. Но кусочки головоломки понемногу складывались в картину.

— Это ты сказала Рахулу Може, что я уехал в Америку. Кто–то должен был ему сказать. Иначе как бы он отыскал меня в Сан–Франциско и в Бостоне? Ты не читаешь по–английски, но, думаю, знаешь достаточно, чтобы прочесть название города на конверте. Скажи, ты ему откуда–то позвонила или дала телеграмму?

Она сжалась, потом собралась с силами и встала. Я тоже поднялся, дрожа от ярости. Она плюнула мне под ноги.

— Да, да, я ее выдала. Я сказала Рахулу Може, что она уехала в Бангкок, что они нашли там его сородича. Я знала, что он найдет ее и они столкнутся, что он, быть может, убьет ее. Так что же? Она сотни раз предавала нашу любовь. Я всегда была для нее на втором месте. Даже после… после тебя! — Слезы катились по ее лицу, ее разум наполнился завистливой ненавистью. — А ты! Что ты такое, создание иного мира — а она любила тебя больше, чем меня! Так ей и надо! Только я не знала, каково будет жить без нее. Я думала, что просто вернусь на десять лет назад, до ее возвращения. И мне не надо будет больше ждать ее, понимаешь?..

Мой ум вцепился в ее, как когти хищной птицы. Прежде я никогда не проделывал такого. Но тогда я понял, что в моих силах причинить ей боль. Я отступил. Я взглянул на нее — она теперь всхлипывала, скорчившись у моих ног. В щели ставен заглядывали люди.

— Что–то случилось, Рину–бен?

Это спросила жена цирюльника из соседней мастерской, подозрительно поглядывая на меня.

— Все в порядке, — сказал я. — Просто я принес ей дурное известие. О смерти родственника. Присмотрите за ней — мне нужно уходить.

Я оставил это жалкое создание рыдать в объятиях соседки и ушел, чувствуя на себе взгляды сотен любопытных глаз.

В маленькой комнате отеля я лег на кровать и пролежал, пялясь в потолок, кажется, не один день. Солнце вставало и садилось за двумя окошками в противоположных стенах, и каждый раз, как спускалась ночь, я видел горящие в бархатном небе звезды Саптариши.

Я заставил себя встать и позвонил в дом Санкарана в Ченнаи. Хорошо было бы повидать его, думал я. Но я его не застал. Поговорил с его матерью, выслушал ее восторженный рассказ о свадьбе. Она сказала мне, что новобрачные проводят медовый месяц в Утакамунде.[20]

Я представил, как Санкаран бродит по голубым горам Нилгири, а звездное небо раскинулось над ним блестящим покрывалом. Станет ли он учить свою жену узнавать небесные объекты? Станет ли она слушать его, как слушал я? Меня накрыла огромная волна зависти и одиночества.

Я провел оставшуюся неделю отпуска, блуждая между маленькими селениями в горах под Ришикешем. Я вместе с другими паломниками омылся в священных водах Ганга. Я дошел до одинокого святилища Господа Шивы высоко в горах. Что–то подтолкнуло меня оставить перед каменным лингамом приношение — несколько бархатцев. В горных селениях я беспокойно бродил по тесным улочкам, наслаждаясь, вопреки печали и одиночеству, безвестностью.

Я вернулся в Бостон в полном упадке духа. Я потерял все, даже иллюзии о самом себе. Санкаран был моей последней надеждой. Я нуждался в целительном прикосновении его разума, в спокойном и приятном обществе. В то же время меня тревожили мысли о Рахуле Може. Он как будто исчез из моей жизни, но мне никак не удавалось полностью избавиться от его присутствия. Он словно оставил во мне занозу, осколок себя, призрак голоса, взывавшего с такой тоской, что невозможно было закрыть от него слух, — бесконечный страстный призыв, напоминавший мне о быке, виденном однажды на улице в Нью–Дели.

Карточка с маршрутом Санкарана висела у меня на дверце холодильника. День его возвращения приближался, и я становился все беспокойнее. Что, если его жена — тиран? Что, если она держит его при себе, так что мы больше не сможем встречаться? Разве я могу предъявить на него нрава хотя бы на равных с его женой?

Разве может мужчина — даже и не мужчина и не женщина, не человек и не пришелец — признаться в любви другому мужчине?

И тогда меня осенило — я расскажу ему о себе.

Не все сразу, сперва намеками и оговорками.

В мыслях я дрожал всем телом. Теперь, когда Джанани не стало, никто на свете, кроме Рину и той сети, не знал, что я такое. Как еще мне выразить свою любовь и доверие к Санкарану?

Не раздумывая, я пошел в ближайшую книжную лавку и купил самую роскошную открытку, какую нашел. На ней я написал:

Дорогой Санкаран,

Господь Шива дал мне ответ на один из твоих вопросов. В других мирах есть жизнь. Давай поговорим об этом.

Твой друг Арун.

Я вложил открытку в конверт и подсунул под дверь его квартиры. Я, едва дыша, дожидался его возвращения, минуты, когда смогу снова погрузиться разумом в прохладные воды его существа. Я решил устроить ему сюрприз, встретив их с женой в аэропорту.

Из–за пробки на шоссе я опоздал к прибытию самолета. Когда я ворвался в зал получения багажа, почти все пассажиры с его рейса уже разошлись. Я немного поискал его, но скоро сообразил, что они уже уехали домой.

Я как сумасшедший погнал к его дому. Войдя, я застал Санкарана с женой отдыхающими за чашечкой кофе. Санкаран радушно приветствовал меня и представил жене.

Она так и искрилась в синем шелковом сари с золотыми украшениями. Глаза у нее походили на черных жучков. Она улыбнулась мне холодно и неодобрительно. Я с ужасом понял, что совершенно не ощущаю ее сознания. Она была пустышкой.

Что до Санкарана, я чувствовал — ясность и красота его разума уже подточены сумятицей и противоречиями, характерными для заурядных людей. Ущерб пока был едва ощутимым, но чистую прозрачность его души, поддерживавшую меня, разбили пузыри и пятнышки мути. Он распадался у меня на глазах.

Что она с ним сделала?

Она держала открытку, подсунутую мной под дверь. Наморщив нос, словно вытащила ее из мусорного бачка, подала открытку ему.

— Что это?

Он взглянул, не заметив (как будто) моих поспешных каракулей. Пожал плечами, положил карточку на стол и любовно улыбнулся жене. Он провожал глазами каждое ее движение, пока она наливала мне кофе. Меня он уже замечал лишь краем сознания.

Сердце сжалось у меня в груди. Я в несколько глотков, обжигая язык, выхлебал кофе, поспешно распрощался под каким–то предлогом и оставил их в семейном блаженстве.

Встретив Санкарана в следующий раз, я его не увидел. Я сидел в кафе, а он вошел с женой, но я не почувствовал спокойной чистой волны его разума, омывавшей и освежавшей мне душу.

Тогда я вспомнил, что физики говорят о солитонах — рано пли поздно все они рассеиваются.

Мне трудно последовательно восстановить дни после тех событий. Я жил в сюрреалистическом подавленном отупении, где ночи и дни сливались воедино. В мыслях у меня постоянно были смерть и потери.

Моя компания закрылась, и я потерял работу. Тогда я уехал из Бостона, отправился путешествовать. Депрессию сменило обычное беспокойство. Я перелетал с места на место, находил временные работы и оставался на них, пока жажда странствий не захватывала меня вновь. Я чувствовал за собой преследователя: был ли то призрак моего прежнего «я» или Рахул Може — не могу сказать. Шаги на тихой улочке на окраине Атланты. Дверь миланского отеля, приоткрывшаяся со скрипом и снова затворившаяся, пока я лежал в полусне на кровати. Темный переулок в Анкаре, где шепотом прозвучало мое имя. И в те тревожные времена я продолжал опыты по слиянию сознаний, но уже без прежнего энтузиазма. Я слишком ясно осознавал, что удовольствие это — временное, и к тому же подчеркивает тот факт, что я не человек.

В конце концов меня выбросило на берега Индии. Возвращение принесло мне облегчение: меня утешал мелкий, но несомненный факт, что я внешне не отличаюсь от окружающих. Я знал, что сходство иллюзорно, но у меня становилось немного легче на душе.

Я нашел работу преподавателя в колледже Южного Дели. Медлительное вращение вентиляторов под потолком, лень разомлевших от жары студентов, холодный поток воздуха из кондиционера в компьютерном зале — каким–то образом все это переносило меня в дни моего студенчества, когда я был молод, беззаботен и Джанани еще не ушла из моей жизни. Я прибегал к своему, пусть несовершенному, искусству плетения умов, чтобы улаживать ссоры, помогать студентам понять друг друга.

Это приносило некоторое удовлетворение, но в конце рабочего дня я возвращался в свою двухкомнатную квартирку, где меня встречало знакомое отчаяние. Временами мне хотелось покончить с собой, но та же инертность, которая не давала мне жить полной жизнью, удерживала меня и от самоубийства. Потом я встретил Бинодини.

Ее разум был крепким, сильным и красивым. Его потоки и трансформации были плавными и точными, как у танцовщицы, исполняющей знакомый танец. Правда, она не чувствовала, как мой разум исследует ее сознание, но и мне трудно было вторгаться в его ландшафт, чтобы свести в метасознание с другими. Ее ум был дисциплинированным и, хотя ничуть не походил на высокогорную тишину ума солитона, действовал на меня слабее, но похоже, приносил умиротворение и покой. Внешне это была женщина средних лет с седеющими волосами, которые она небрежно закручивала в узел на затылке, со спокойным лицом и большими сочувствующими глазами, замечавшими многое.

Она преподавала социологию. Я заметил ее на факультетском собрании, и мне понравился облик ее разума; однажды, когда я праздно гонял чашку чая по грязноватому деревянному столику в кафе, она попросила разрешения подсесть ко мне. Оказалось, она разведена, живет одна, детей нет. Она проводила исследование групп, веривших в сверхъестественные явления, включая НЛО.

— А вы сами верите в пришельцев? — спросил я, надеясь, что это прозвучит как шутка.

Она улыбнулась.

— За время исследований я сталкивалась с феноменами, которых не могу объяснить. Поэтому я воздерживаюсь от окончательных суждений. — Она взглянула на меня поверх чашки с чаем. — Что–то подсказывает мне, что ваш вопрос задан неспроста. Вы тоже сталкивались с необъяснимыми явлениями?

Я не был готов к ответу, но мне принесла неизмеримое облегчение мысль, что я, может быть, нашел человека, которому могу довериться.

Ей нелегко жилось. Она не стремилась к связям, и ей приходилось отбиваться от мужчин, которые не могли этого понять. Ее окружала сдерживаемая ярость; отвага и любопытство привязывали ее к жизни. Она развела за домом маленький садик, где выращивала красный редис, и бринджал,[21] и симла мирч.[22]

Я как сейчас помню яркие кругляши свежего редиса в голубой керамической миске на кухонном столе, хруст редисин под ее крепкими белыми зубами. Она каждый день по часу занималась йогой.

— Без йоги я бы погибла, — сказала она мне. — Дисциплинирует ум.

Она проницательно взглянула на меня.

— И помогает, если вы в трауре.

Тогда я рассказал ей. В то утро занятия отменили из–за каких–то беспорядков в городе, и она пригласила меня к себе домой.

Она хорошо слушала. Не уверен, что она поверила мне с первого раза, но и не отказалась верить. История даже для моего слуха звучала дико, но ее сочувствие было подлинным, без снисходительности.

Позже я показал ей свои вещи: осколки керамики — предположительно, остатки моего корабля, снимки, письма Джанани. Она осмотрела все с научным интересом, к которому примешивалось детское любопытство. Потом она подняла на меня блестящие глаза и обняла меня.

— Отведи меня к вашему лидеру, — сказал я, чтобы скрыть слезы, и мы невольно рассмеялись.

С тех пор мы много времени проводили вместе. Ходили в кино, смотрели плохую научную фантастику. Сидели в кафе и разговаривали. Я чувствовал, что она удерживается от сближения со мной, и поначалу это меня нервировало. Но я понимал, что, как ни полегчало у меня на сердце от нашей дружбы, отчаяние оставалось в нем. Прошлое преследовало меня, и она это знала.

— Ты ведь понимаешь, что тебе придется его найти? — сказала она, когда мы выходили из кино.

Толпа текла к выходу, под ногами у меня хрустел попкорн. Девочка–подросток вопила что–то в свой мобильник, откуда–то пахло хенной. Мужчина в проходе посмотрел на меня и улыбнулся: наверно, перепутал с кем–то. Под моим взглядом он изменился в лице.

Снаружи, под нимами, было темно и тихо. Земля после вчерашнего дождя пахла влагой. Свет городских огней и смог в тот вечер слегка затмевали звезды. Я привычно поискал глазами свое родное солнце, но созвездие Саптариши терялось в дымке.

— Кого мне придется найти? — спросил я, хотя и знал, о ком она говорит.

— Рахула Може.

Его имя, не называвшееся так давно, ударило меня словно током. Мое призрачное «я» восстало во мне, словно только и ожидало звука этого имени. Меня подхватил гигантский вал тоски и страха.

Бинодини еще несколько дней убеждала меня, и наконец я поддался. Ведь она повторяла лишь то, что говорил мне мой собственный разум: не знать мне покоя в жизни, пока я не встречусь с Рахулом Може, не получу ответов на вопросы, донимавшие меня полжизни. А уж тогда мне придется принимать решение.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я стану охотником, а не добычей. Но как его найти?

— Ты его найдешь, — уверенно сказала Бинодини. Однажды я поверил ей свой величайший страх: но что, если я, объединившись с Рахулом Може, обращусь против человечества?

— Он бы убил тебя не задумываясь, — сказал я ей. — Ты хочешь, чтобы и я стал таким?

— Послушай, Арун, какое бы решение ты ни принял, ты останешься собой. Пришелец, человек — это только слова, ярлыки. Ты то, что ты есть.

И я отправился на поиски. Не зная, где искать Рахула Може, я шел по следу катастроф, мятежей, необъяснимых жестокостей. Но все это оказывалось делом человеческих рук. Рахул Може, где бы он ни был, не стремился привлечь мое внимание.

Однажды, возвращаясь из такой поездки, я сидел в поезде. Шатабди–экспресс[23] разрывал ночь над долиной Ганга. Я ехал в купе второго класса, кондиционер работал, соседи по купе спали, но у меня сна не было ни в одном глазу. Я припал к окну, глядя на свое отражение в стекле. Непроницаемая тьма снаружи превращала купе в подобие кокона, в мир в себе. А поезд покачивался и ритмично напевал, повторяя, кажется, его имя.

«Рахул Може, где бы ты ни был, позволь мне найти тебя!» — сказал я мысленно со всем пылом отчаяния.

Должно быть, я произнес это и вслух. Человек, лежавший напротив, завернувшись в одеяло, шевельнулся, распахнул черные глаза. Его разум мгновенно пробудился, но он тут же закрыл глаза и притворился спящим. Под его полкой стоял чемодан, украшенный золотыми буквами: «Амит Раджагопал».

Это был не он. Рахула Може я узнал бы где угодно по рисунку его сознания. Разум этого пассажира казался смутно знакомым, но, возможно, он просто напомнил мне кого–то из колледжа. Я не обратил на него внимания, потому что, едва я произнес свою мольбу, что–то пробудилось и в моем сознании.

Как описать это?

Это как заснуть при тихом звуке радио. Звук не мешает вам спать и не вторгается в ваши сны, разве что придает им что–то навязчиво–призрачное, но, проснувшись, вы все еще слышите его. Так и я, проснувшись, услышал мысленно его голос, тихо зовущий меня издалека.

«Иду!» — откликнулся я, и в тот миг во мне не было страха.

Он не стал ждать, встретил меня на полпути. Не знаю, как он добирался оттуда, где был, но ранним утром я вышел на платформу крошечного полустанка, где поезд не должен был останавливаться. Вероятно, он устроил остановку, вторгшись в разум машиниста. Я вздрогнул от этой мысли. Я понимал, что прибыл на место.

Кирпичную платформу окаймляли кусты бугенвиллеи с красными цветами. Кроме завернувшихся в одеяла людей, дремавших на платформе в этот ранний час, и стаи ворон, грабивших помойку, здесь никого не было. В поле за станцией молодые и старые мужчины, присев, совершали омовение, сосуды с водой блестели на утреннем солнце. Они смотрели на проходящий поезд и, не смущаясь, продолжали свое дело. Я прошел мимо полупустого станционного здания, вдохнув запах заваривающегося чая. По радио Лата Мангешкар пела бхаджан.[24] Я вышел на узкую улицу поселка.

Он снял потрепанную комнатушку в отеле близ станции. Наши умы встретились, когда я поднимался по лестнице. Мне не пришлось стучать; он открыл дверь и впустил меня. Он был в том же обличье, в каком я видел его в последний раз: худощавый индус, казавшийся больше своего роста. Грязноватая комната, туалетный столик и потускневшее зеркало в фигурной латунной раме. Единственная продавленная кровать накрыта была голубым узорчатым покрывалом, а на беленых стенах проступали пятна от паана.[25] На стене у окна висел календарь с грудастой красоткой. Внизу была видна улица, уже забитая велосипедами, а сзади их подгоняли гудками несколько автомобилей. Воздух полон был дребезжанием велосипедных звонков.

Рахул Може не прикоснулся ко мне, а пригласил сесть на единственный в комнате стул.

Как мне описать нашу встречу? Передо мной было создание, которого я боялся и ненавидел всю жизнь, убивавшее невинных людей, виновное в смерти единственного человеческого существа, которое любило меня и заботилось обо мне, — Джанани. И все же… он был мне родным. Между нашими разумами не существовало преграды. С ним я мог бы начать изучать словарь забытого мною языка.

Я опасливо коснулся его сознания: исследуя его слепящие очертания, можно было потерять себя. Когда же вся его масса шевельнулась и нависла надо мной, как поднимающийся из воды синий кит, я отпрянул в панике.

— Я забыл, — сказал он, и его голос, прозвучавший в комнате, заставил меня вздрогнуть. — Ты не привык к нашему способу общения. В прошлый раз следовало дать тебе больше времени.

Вопросы и обвинения застряли у меня в горле. Я не сразу сумел заговорить. И пока я молчал, он пожирал меня голодным взглядом. Глазами леопарда, горевшими на золотисто–смуглом лице.

— Я хочу узнать… мне нужно… больше узнать о том, что мы такое, — проговорил я. — Зачем мы здесь. Зачем ты делаешь то, что делаешь.

— Позволь мне коснуться тебя, — попросил он. — Не разума, коль это все еще пугает тебя. Но я не все могу объяснить словами. Мне необходим контакт.

Я положил ладонь ему на руку. Он содрогнулся, и на миг мне показалось, что его рука меняет форму, что он вот–вот изменится, — но он остался прежним.

— Ты не представляешь, как долго я тебя искал, — сказал он. — Я обошел весь мир. Потом понял, что должен ждать, пока ты сам ко мне вернешься. Все эти годы я ждал.

Не знаю, чего я ждал от нашей встречи, но она оказалась поразительно спокойной, почти скучной.

— Позволь, я расскажу тебе о нашем народе, — говорил он. — По преданию, когда наш род был еще молод и все же достаточно стар, чтобы путешествовать меж звездами, мы колонизировали несколько миров — среди них и этот. Потом наш мир впал во тьму невежества. Вместо того чтобы сливаться, сплавляться друг с другом, достигая все большей гармонии, мы начали выставлять барьеры. Мы сражались. Мы утратили себя и свою историю. Ты должен понять, что расы, подобные нашей, не оставляют записей на камне — нам это было ни к чему. Умирая, мы просто вливаемся в бесформенный субстрат, содержащий нашу общую память. Новые существа рождаются из того же субстрата, уже с обрывками, фрагментами прежнего знания. Сливаясь с другими, мы восстанавливаем его целиком.

Когда я был молод, мы восстановили несколько фрагментов знания — достаточно, чтобы понимать, как строить звездные корабли и находить путь в океане небес. Но связь между нами и мирами–колониями оказалась утраченной на целые эпохи. Чтобы целиком вернуть свою историю, нам нужно было возвратить домой колонистов и слиться с ними. И некоторые из нас отправились в путь. Я прибыл на эту планету и начал поиск себе подобных.

Я чувствовал, как его разум стремится перейти на родной язык, поведать мне от разума к разуму, как он жил в те первые годы. Как избежал сожжения. Как погиб его корабль. Бесконечные странствия с материка на материк в поисках колонистов. И наконец ошеломляющее открытие.

— Первая волна колонистов захватила местные виды, как мы делали это в своем и других мирах, — сказал он. — Это необходимо, чтобы взглянуть с другой точки зрения, чтобы узнать, каким видят мир животные. Но колонисты сделали не один шаг. Они, в сущности, слились с разумами туземцев — можно сказать, стали туземцами — и забыли, кем они являлись.

Ты никогда не задумывался, почему с такой легкостью проникаешь в сознание местных животных? А в сознание людей даже легче, чем в разум других видов? Это потому, что где–то в глубине колонисты еще помнят прежний язык. Почему, ты думаешь, средний человек — такое месиво противоречивых эмоций? Почему, по–твоему, они чувствуют себя отчужденными не только друг от друга, но и от самих себя?

Он замолчал.

— Но зачем же ты уничтожаешь людей, — спросил я, — если некоторые из них подобны нам?

— Зачем? Зачем? Ты еще спрашиваешь?

Он стиснул мою руку и потянул меня к кровати. Его рука горела, как в лихорадке. Он прижался ко мне лицом. Глаза его были пустыми дырами, и в них плясала звездная вселенная.

Спустя некоторое время он снова обрел голос.

— Сделав это открытие, я понял, что должен освободить наш народ, первых колонистов, от уз других видов. Я не мог вернуться домой — мой корабль погиб. Если бы на эту планету высадился еще кто–то из нашего рода, мы могли бы вернуться на его корабле или, объединив разумы, послать в пространство сигнал маяка, призыв о помощи. Но эта женщина — эта змея — уничтожала тех немногих, кто появлялся. Тогда я нашел другой путь. Если бы я сумел сплести, как надо, человеческие сознания, то смог бы отправить в пространство сообщение — слабое, но и его могли бы принять. Однако для этого я нуждался в твоей помощи. Я не справлялся, мне нужен был второй, чтобы поддерживать структуру. Такой структуры еще никто не создавал — она должна включать самое малое сто тысяч человеческих сознаний.

Это все равно что гнать волну по веревке, сообразил я. Нужно, чтобы кто–то держал другой конец.

— Я думаю, — заключил он, — что такое великое слияние сознаний освободит первых колонистов из их нынешнего состояния. Они осознают, кто они такие. Они улетят с нами, когда прибудет корабль. Даже если они не сумеют принять телесный облик, мы найдем способ взять их с собой. Домой…

Когда он выговорил слово «домой», его разум сжался в комок. Сколько десятилетий он существовал в полном одиночестве в стране, где никто не знает его языка!

— Я много лет не сливался с другим сознанием, — сказал он. — Они оставили от тебя достаточно, чтобы я смог вспомнить вкус того, как это бывало. Ты знаешь, когда мы сходимся, ничто не остается тайным. Мы познаем друг друга так полно, как только возможно познать другого. А потом, когда мы устаем от мира и нуждаемся в отдыхе, мы погружаемся в бесформенность, чтобы очнуться в новом сознании. Как беден этот язык! Ну же, позволь мне показать, что это такое. Я не в состоянии передать, каково это — быть по–настоящему вместе…

Мы склонились друг к другу. Я не мог противиться. Должно быть, я уже решил тогда, что останусь с ним — два чужака, заброшенных в этот мир. Быть может, я надеялся, что сумею помешать ему причинять вред людям. Не знаю. Тогда мне хотелось одного: снова познать, что значит слияние умов с существом, родственным мне.

Как объяснить эту потребность? Я был как в ловушке в этом мужском, человеческом, неизменном теле: только через слияние сознаний мог я ощутить свободу. Попробовать все тридцать четыре состояния и, более того, прорвать барьеры, возводимые человеческими существами между собой и между человечеством и остальным миром. Познать другого так, как не познать в самой интимной связи. Мои человеческие страхи рассеялись — призрачное «я» возникло в моем сознании и манило к себе.

Мы были так поглощены друг другом, что обоих как громом поразил стук в дверь и крики в коридоре. Мы уже почти слились: верхние пуговицы его желтой рубахи были расстегнуты и я свободно вдыхал запах его кожи. В тот миг, когда мы отшатнулись друг от друга, я увидел, что висело на черном шнурке у него на шее.

Человеческий палец. Он выглядел свежим, ноготь блестел розовым — что казалось странным: ведь он провисел у него на груди много лет, этот трофей. Я не сомневался, что когда–то этот палец принадлежал Джанани.

— Пожар! — выкрикнул мужчина за дверью и, оставив нас, бросился к следующему номеру. Внизу слышались крики смятения. Запахло дымом.

Рахул Може в бешенстве уставился на меня.

— Это ты привел ко мне этих гадов? Значит, все–таки предательство.

— Нет! — отвечал я. — Скорее, выберемся отсюда. Как знать, это может быть и обычный пожар.

Но я уже понимал, что это не так. Меня выследили. Тот мужчина в поезде… его инициалы. А. Р. — как подпись на записке, показанной мне Рину много лет назад в Гималаях.

Должно быть, они давно напали на мой след.

Нижняя часть здания была охвачена пламенем. Из одного помещения, использовавшегося, как видно, под стойло, выводили скот. В дыму кружилась солома. Уже собралась толпа зевак, кто–то тащил ведра с водой.

Мы с Рахулом Може протиснулись сквозь толпу. На улице полно было людей, скотины, велосипедов и шума. Мне, как и ему, хотелось отыскать тихое место, где мы могли бы быть вместе. Воспоминание о том, что за шнурок обвивает его шею, билось у меня в сознании.

Мы нашли пустырь за строящимся домом. В это время и стройка, и пустырь были безлюдны. Нас окружали огромные прямоугольные штабеля красного кирпича. На пустыре стояло что–то вроде склада — толстостенный сарай с прочной дверью. Мы остановились перед ним, переглянулись. В его сознании вибрировал голод. Я кивнул.

Он приложил палец к замочной скважине, вытянул его в форму ключа, и замок щелкнул, открываясь. Мы вошли в темное помещение, куда свет попадал только сквозь щели под крышей. Внутри лежали пыльные мешки с цементом. Я ощутил сознание крысы, шмыгнувшей между мешками. Еще я видел, но не сказал ему, что из толпы возле гостиницы вслед за нами выскользнул человек. А может быть, и двое. Интересно, что оба они были пустышками. Я не мог ощутить их разумов. И Рахул Може не мог.

Этот палец. Вот что помешало мне предостеречь его.

Я подумал о себе. Меня вытащили из огня раньше, чем он полностью уничтожил мое прежнее «я». И он станет таким же — существом, с которым я смогу сливаться разумом, но желание уничтожать людей покинет его. В конце концов, этот мир не так уж плох — а другого я и не помню. Мы останемся здесь вместе…

Верно, он уловил перемену в моих мыслях: думаю, забраться глубже ему помешала спешка — он слишком желал меня. Да и меня захлестнули гигантские волны его тоски и одиночества. И вот я уже плыву с ним, словно по волнам бескрайнего моря. Он начал менять облик — очень медленно, чтобы не напугать меня.

Я открыл рот, чтобы заговорить, чтобы все же предупредить его, но он запечатал его своими губами. Конечности вырастали из его ствола, обнимая мое тело, приникая ко мне, приспосабливаясь, как не в состоянии ни один человек, к моим жестким формам. Какой мучительно тесной показалась мне тогда ловушка моего неизменного человеческого тела!

Снаружи прозвучал приглушенный взрыв. В щели окон влетели горящие факелы.

Но он еще мгновение удерживал меня в теснейших объятиях тел и умов. Потом до него дошло, что мы заперты.

— Помоги мне! — выкрикнул я.

Часть крыши провалилась — к счастью, не у нас над головами, — и сквозь дым я увидел небо. Я подтащил мешок к этому месту. Мы вскрыли мешок и забрасывали огонь цементом, но все кругом горело. В отверстие крыши влетали пылающие головни. Мы задыхались, кашляли. Вот как я умру — вместе с ним…

— Смени облик, — крикнул я. — Превратись в птицу — улетай! Я им не нужен. Спасайся!

— Слишком поздно, — хрипло отозвался он. — И все равно я не покинул бы тебя.

Оба мы пригнулись к земляному полу, жадно глотая воздух. Рахул Може обхватил меня руками, и я вновь почувствовал великое, ужасное великолепие его разума, окутавшего мой. Рахул Може в моих объятиях быстро, в полубеспамятстве, сменял облики: рогатая обезьяна, приземистое, похожее на дерево чудище, гигант, огромная амеба, тварь со щупальцами. Я чувствовал, как содрогается его разум, словно сотрясаемый подземными толчками; я видел, как распадается неповторимая структура и форма. Его лицо и тело изменились — у меня на руках снова лежал человек, но я чувствовал, что это уже иная, застывшая, неизменная форма. Я хотел вытащить его из огня прежде, чем умрет его прежнее «я», как вытащила меня Джанани. Я обожженной глоткой прохрипел ее имя, но вокруг меня была сплошная стена огня.

И тут я увидел ее, Джанани, ее лицо, растворенное в пламени, словно соткавшееся из него, ее темные смуглые руки, протянувшиеся ко мне сквозь охряные языки огня. На левой руке не хватало указательного пальца.

Очнулся я на полу в комнате. В окно лился вечерний свет. Рядом со мной лежал мужчина, тепло дыша мне в щеку. Ладони у меня горели, и я увидел теперь, что они крепко обнимают мужчину.

Надо мной нависло лицо — кто–то пытался разомкнуть мои руки. Когда ему это удалось, лежавший рядом человек перекатился на спину. Он был без сознания.

Это был Рахул Може, и он был точь–в–точь как я.

— Он запечатлел тебя, — послышался голос. Теперь я видел, что в комнате находились несколько человек, — обращался же ко мне мой попутчик, А. Р. Он не был пустышкой — в отличие от остальных.

— Джанани… — прохрипел я. Горло тоже обожжено. Все тело у меня было покрыто ожогами. — Где Джанани?

А. Р. нахмурился.

— Джанани погибла много лет назад, — сказал он. — Этот — Рахул Може — убил ее. Я думал, ты знаешь.

— Но… — начал я и замолк. Кто–то проговорил:

— Тсс, лежи смирно.

Врач — он наклонился надо мной, смазывая ожоги какой–то мазью.

— Ты наглотался дыма и сильно обожжен, — говорил он, — но мы не решились отвезти тебя в больницу. Не хотелось бы отвечать там на вопросы.

Я, превозмогая боль, повернул голову, чтобы взглянуть на Рахула Може. И снова вздрогнул, увидев его лицо. Как будто смотрелся в зеркало.

— Что с ним?

— Все будет хорошо, — ответил врач. — Он теперь безобиден.

Да, он был безобиден. Великая страна его разума исчезла, а на ее месте… тень. Ничего не осталось, кроме призрака. В конце концов, я так и не спас его — опоздал.

Он шевельнулся, открыл глаза, пустые, как у ребенка–идиота. Из уголка губ протянулась тонкая ниточка слюны.

— Рахул, — произнес я и заплакал.

Впоследствии они рассказали мне, что, когда выжигают пришельца, его всегда должен обнимать человек, чтобы тот мог принять его облик. В моем случае это был молодой друг Джанани, участник сети. Его потом убил Рахул Може.

— Как вы узнали, где я? — спросил я своих тюремщиков. Думаю, это было уже на следующий день. Я лежал на кровати, весь в бинтах. Рахул Може пускал слюни на кресле в углу, глядя в пустоту.

— Мы… присматривали за тобой, — ответил мне человек по имени А. Р.

В голову мне пришла страшная мысль.

— Не через Бинодини?

— Не через Бинодини… — отозвался он, но я не уверен, что в голосе его не прозвучало насмешки, когда он повторил мои слова. Или она в самом деле была ни при чем и то, что именно она убедила меня отыскать Рахула Може, явилось просто совпадением? У нее имелась связь с группой, изучавшей проявления НЛО. Если она состояла в сети, то должна была знать: единственный способ выйти на него — через меня.

Наверное, я никогда этого не узнаю.

Рахула Може поместили в дом для умственно отсталых. Раз в месяц я навещаю его. При виде меня в его глазах разгорается что–то похожее на узнавание. Иногда он смеется, иногда разражается ужасным плачем, как ребенок, которому сделали больно. Он способен сказать несколько слов на хинди, умеет пользоваться туалетом и чистить зубы, но не умеет читать. Я рассказываю ему о чудесах иных миров и порой готов поверить, что он вспоминает.

Я так и не узнал, жива ли Джанани. А. Р. клялся, что она погибла много лет назад от рук Рахула Може, но ее видение в огне было так явственно, что мне трудно поверить в ее смерть. Она могла решить, что лучше ей уйти из моей жизни — учитывая, как она поступила со мной. Не знаю, что я скажу ей, если мы когда–нибудь встретимся.

Я часто думаю о словах, сказанных мне Рахулом Може в то роковое утро в комнате гостиницы: что наши сородичи поселились в людях, став частью их разума. Я читал о таких любопытных органеллах1 — митохондриях, живущих внутри клеток. То, что было когда–то независимым организмом, подобием бактерии, в какой–то момент человеческой истории из захватчика превратилось в жизненно необходимую часть целого. Предложите митохондрии вернуть свободу — примет ли она ее?

Теперь, исследуя человеческое сознание, я гадаю, какая часть его — мой сородич, а какая — исконно человеческая. Я гадаю, не похоронена ли в глубине человеческого сознания наследственная память моей расы. Быть может, эти воспоминания пробиваются наружу лишь в самых бредовых сновидениях. Ведь во сне вам случается менять облик, во сне вас окружают чудеса иных миров. И еще мне сдается, что, хотя люди (в отличие от других животных) не могут общаться непосредственно разумом, эта способность все же дремлет в них. Так, например, человек чувствует, когда за ним наблюдают или что в пустой с виду комнате присутствует другой человек. Возможно, это пережитки древней способности чувствовать другие умы и объединяться с ними.

Когда зажили ожоги, я вернулся в свой колледж в Дели, хотя сердце к этому и не лежало. Но надо было зарабатывать, чтобы оплачивать уход за Рахулом Може. Я так и не спросил Бинодини, не она ли предала меня. Я могу ощущать контуры ее разума, но не способен распознать ложь — ее ум достаточно дисциплинирован, чтобы скрыть неправду. Кроме того, пока я не спросил, я могу убеждать себя, что она не виновата.

Увидев меня после возвращения, она мгновенно поняла, что я прошел через тяжелое испытание. Да и мои не до конца зажившие ожоги были тому свидетельством. Но она, видно, сознавала, что душа моя так же разбита, как и тело, и не донимала меня вопросами. Я сказал ей только, что повстречался с Рахулом Може и что он больше не угрожает человечеству. Возможно, она решила, что я сделал свой выбор и что выбор этот дался мне тяжело. Может быть, догадывалась она и о том, что между нами встало подозрение в предательстве. Впрочем, мы встречались с тех пор реже.

После возвращения я увиделся и со своим старым другом Санкараном. Он приехал читать лекции в Делийском университете. Он стал ведущим астрономом в институте в Ченнаи, но меня узнал сразу и тепло поздоровался. Жена его, казалось, успокоилась: она дружелюбно болтала со мной и познакомила с их семилетней дочкой — застенчивой девочкой, чей разум был чист и спокоен, как воды озера с очень интересными подводными течениями. Все трое, кажется, были счастливы, и я, несмотря на боль старых воспоминаний, порадовался за них.

Он, конечно, перестал быть солитоном. Но прежнее любопытство, детская открытость чудесам вселенной остались с ним, как и его простота. Он до сих пор извиняется перед деревьями, налетев на них по рассеянности. При виде его глаза мои наполнились слезами; я поспешно сморгнул их и рассмеялся с ним вместе.

Может быть, тень старой любви еще сохранилась. Мы расстались, обещая не терять друг друга из виду.

Однажды вечером Бинодини пришла в мою квартирку. Я как раз провожал нескольких студентов, с которыми занимался дополнительно; их взгляды, когда она поднялась ко мне по лестнице, явственно говорили: «Ага!» Она сказала, что ее тревожит моя подавленность. В соседнем кинотеатре идет фильм — какая–то глупейшая научная фантастика, которой мы еще не смотрели. Не хочу ли я сходить с ней? Я не хотел, но позволил себя уговорить. В жарком душном зале я, застыв, смотрел, как разворачивается драма на экране. Картина была о пришельцах, которые пытались притвориться людьми и самым забавным образом попадали впросак. В другое время я хохотал бы как сумасшедший, но тут меня волной накрыла печаль. Бинодини, как видно, почувствовала, что неудачно выбрала фильм: она виновато пожала мне руку, а когда я встал и, натыкаясь на чужие колени и извиняясь, пошел к выходу, вышла следом.

Ночь была ясная. Район вокруг кинотеатра остался без тока из–за какой–то аварии, обычной в летние месяцы, и звезды горели ярче, чем обычно в городе. Я смотрел на искорку своего родного солнца в неизмеримой дали.

Бинодини взяла меня за руку.

Я думал о людях — как они умеют быть одновременно друзьями и предателями. Убийцами, матерями и возлюбленными. И я тоже любил и предал родное мне существо.

— Ты не одинок, — сказала Бинодини. — Во всяком случае, не больше, чем другие.

Мы остановились там, куда не доставал свет неоновых огней, а шум уличного движения и голоса звучали приглушенно. Ночь сгустилась под нимами, и свечи в темных окнах домов мерцали звездами. Без особого усилия я мог бы вообразить себя плывущим в океане космоса. Лететь до дома было недалеко. Мы оба смотрели в небо, когда метеор скользнул по его черному бархату и исчез. Метеор… или корабль.

— Загадай желание, Арун! — сказала Бинодини. В ее голосе звучали слезы.

Ее рука грела мою. Потом она нежно высвободила свою руку, и мы вместе пошли домой сквозь звездную ночь.

Грег Иган

Лихорадка Стива

1

Недели через две после своего четырнадцатого дня рождения, когда стремительно приближалось время сбора урожая сои, Линкольн начал видеть яркие сны о том, будто он уходит с фермы и направляется в город. Ночь за ночью он видел себя собирающего запасы в дорогу, подходящего к шоссе и едущего на попутках в Атланту.

Впрочем, во сне у него возникали всевозможные проблемы, и каждую ночь, тоже во сне, он пытался их решить. Кладовая, разумеется, будет заперта, поэтому он разработал план, как добыть инструменты, чтобы ее вскрыть. Территорию фермы охраняли датчики, и во сне он придумывал способы, как их обойти или отключить.

И даже когда во сне у него получался вроде бы подходящий сценарий, при свете дня в нем выявлялись явные проколы. Например, прутья решетки, перекрывающей канаву под оградой, были слишком толстыми для кусачек, а на сварочной горелке оказывался биометрический замок.

Когда начался сбор урожая, Линкольн подстроил так, чтобы в комбайн попал большой камень, а потом вызвался устранить повреждение. Он все тщательно и аккуратно сделал под присмотром отца и, получив ожидаемую похвалу, ответил заранее придуманной фразой, надеясь, что в ней прозвучит благородная смесь гордости и смущения:

— Я уже не мальчишка. И могу справиться с горелкой.

— Верно.

Отец, похоже, на миг смутился, затем присел на корточки, включил электронику горелки в режим администратора и добавил отпечаток пальца Линкольна в список пользователей.

Линкольн стал ждать безлунной ночи. Сон все повторялся, нетерпеливо ворочаясь внутри черепа, отчаянно стремясь воплотиться. Когда желаемая ночь настала и он босиком вышел из своей комнаты в темноту, у него возникло чувство, будто он наконец–то играет роль в давно отрепетированном спектакле, и скорее даже не в спектакле, а в каком–то хитроумном танце, захватившем каждый мускул его тела. Сперва он отнес ботинки к задней двери и оставил их возле ступенек. Затем отправился с рюкзаком к кладовой и распихал одолженные инструменты по разным карманам, чтобы они не бренчали. Петли двери в кладовую были прикреплены изнутри, но Линкольн заблаговременно отметил их расположение, сделав перочинным ножом царапины на лаке, которые потом тренировался отыскивать на ощупь. Мать стала запирать дверь туда уже много лет назад, после полуночного налета Линкольна и его младшей сестры Сэм, но все же это была кладовая, а не сейф с драгоценностями, и шило с легкостью пронзило дерево, в конце концов обнажив кончик одного из шурупов, крепящих петлю. Сперва Линкольн пустил в ход плоскогубцы, но не смог ухватить шуруп, чтобы провернуть его, однако у него имелась в запасе придуманная во сне альтернатива. С помощью шила он отковырял еще немного дерева, потом насадил на резьбу шурупа маленькую гаечку и торцовым ключом провернул гайку вместе с шурупом. Вывинтить шуруп он, конечно, не смог, но зато ослабил его сцепление с деревом. Он снял гайку и поработал плоскогубцами, а после нескольких ударов молотка через торцовый ключ шуруп выпал из древесины.

Он повторил эту процедуру еще пять раз, освободив обе петли, потом навалился на дверь, держа ее за ручку, пока язычок замка не вышел из паза.

В кладовой было совершенно темно, однако Линкольн не рискнул включать фонарик и отыскал все, что ему требовалось, по памяти и на ощупь, наполнив рюкзак провизией на неделю. «А потом?» Во сне он никогда об этом не задумывался. Может быть, он найдет в Атланте друзей и те ему помогут. Идея ему понравилась, словно это была истина, которую он вспомнил, а не оптимистичное предположение.

Мастерская была тоже заперта, но Линкольн оставался достаточно тощим, чтобы протиснуться сквозь дыру в задней стене, так давно заваленную хламом, что отец собирался заняться ею в последнюю очередь. На сей раз Линкольн рискнул, включил фонарик и направился прямиком к сварочной горелке, вместо того чтобы нащупывать путь во мраке. Просунув горелку в дыру, он не стал тратить время, устанавливая на место гнилые доски, скрывавшие этот вход. Заметать следы смысла не было. В любом случае родители обнаружат его исчезновение через несколько минут после того, как проснутся, поэтому сейчас для него важнее всего была скорость.

Обувшись, он направился к канаве. Во дворе к нему подбежала их немецкая овчарка Мелвилл и принялась лизать ему руку. Линкольн остановился и несколько секунд поглаживал пса, потом твердо приказал ему вернуться к дому. Пес печально вздохнул, но подчинился.

В двадцати метрах от ограды Линкольн залез в канаву. До ее перекрытой секции оставалось еще несколько метров, но он сразу присел на корточки и медленно двинулся вперед, укрываясь от взгляда охранных датчиков. Горелку он держал под мышкой, стараясь уберечь ее, сохраняя от влаги. Самого его вода волновала мало. Ботинки намокли и стали тяжелыми, но Линкольн не знал, что таит в себе канава, поэтому предпочел остаться в промокших ботинках, чем порезать ногу ржавой железякой.

Он вошел в бетонную трубу и через несколько шагов оказался у металлической решетки. Включил горелку и сориентировался, подсвечивая индикаторами ее панели управления. Надев защитные очки, он на мгновение ослеп, но нажал выключатель, и туннель осветила сварочная дуга. Чтобы перерезать каждый прут, уходило всего несколько секунд, но прутьев было много. В темном пространстве стало очень жарко, и его футболка моментально намокла. Впрочем, в рюкзаке лежала чистая одежда, и он сможет умыться в канаве, когда одолеет решетку. А если у него и после этого будет не очень респектабельный вид для поездки автостопом, он пойдет в Атланту пешком.

— Молодой человек, выйди оттуда немедленно.

Линкольн выключил горелку. И голос, и эти слова могли принадлежать только бабушке. Несколько томительных секунд он гадал, уж не послышалось ли ему, но она добавила тем же безошибочно угадываемым тоном, только более раздраженно:

— И не вздумай со мной в прятки играть. Мое терпение кончается.

Линкольн скорчился в темноте, все еще не веря в такой облом. Ведь он продумал во сне буквально каждую деталь. Ну как она могла появиться ниоткуда и погубить его план?

— И чем это ты там занимался? — вопросила она.

— Мне надо попасть в Атланту.

— В Атланту? В одиночку, среди ночи? Что случилось? Тебе вдруг безумно захотелось какой–то особенной еды, которую мы не выращиваем?

От ее сарказма Линкольн нахмурился, но знал, что перечить бабушке — пустой номер.

— Мне снились об этом сны, — ответил он, как будто это все объясняло. — Ночь за ночью. О том, как лучше всего это сделать.

Некоторое время бабушка молчала, и когда Линкольн сообразил, что она потрясена его словами, то и сам ощутил укол страха.

— У тебя нет никаких причин убегать, — сказала она наконец. — Разве тебя кто–нибудь бьет? С тобой плохо обращаются?

— Нет, мэм.

— Тогда почему же тебе захотелось убежать?

Линкольн ощутил, как щеки у него запылали от стыда. Ну как он мог проглядеть столь очевидное? Как позволил себя одурачить, поверив, будто это навязчивое желание сбежать родилось у него? Но даже когда он проклинал себя за глупость, страстное желание отправиться в путешествие не ослабевало.

— Ты подцепил лихорадку, так ведь? Ты же знаешь, откуда берутся такие сны: наноспам устраивает вечеринку у тебя в мозгу. Десять миллиардов роботов–идиотов играют в игру под названием «Стив дома».

Протянув руку, она помогла ему выбраться из канавы. В голове у Линкольна мелькнула мысль, что он, наверное, мог бы вырваться и бежать, но эту идею он отверг сразу и с отвращением. Усевшись в траву, он обхватил голову руками.

— Вы меня запрете? — спросил он.

— Никто не собирается никого сажать под замок. Пошли, поговорим с твоими родителями. Они будут в восторге.

Все четверо собрались на кухне. Линкольн помалкивал и предоставил родным спорить, слишком пристыженный, чтобы высказывать свои соображения. И как он позволил превратить себя в такого лунатика? Неделями вынашивал схемы и планы, все больше гордился своей изобретательностью, но делал это по указке самого тупого и презираемого в мире мертвеца.

Ему все еще отчаянно хотелось отправиться в Атланту. Так и подмывало выскочить из комнаты, перемахнуть через ограду и побежать к шоссе. Мысленным взором он представлял новую последовательность своих действий и уже размышлял над недостатками нового плана и искал способы их исправить. Отчаявшись, он ударил головой по столу:

— Заставьте их прекратить! Выгоните их из меня!

Мать обняла его за плечи:

— Ты же знаешь, что мы не можем взмахнуть волшебной палочкой и избавить тебя от них. Ты уже получил новейшую нановакцину. И мы можем лишь послать образец на анализ и сделать все, что в наших силах, чтобы ускорить процесс.

Значит, вылечить его смогут только через несколько месяцев, а то и лет. Линкольн жалобно застонал:

— Тогда заприте меня! Посадите в подвал!

Отец вытер со лба струйку пота:

— Такого я не допущу. Даже если мне придется все время находиться рядом, мы все равно будем обращаться с тобой как с человеком. — В его голосе слышалось напряжение, нечто среднее между страхом и вызовом.

Молчание затянулось. Линкольн закрыл глаза. Потом заговорила бабушка:

— Может быть, лучший способ справиться с этим — позволить ему почесать там, где чешется?

— Что? — изумился отец.

— Он хочет отправиться в Атланту. Я могу поехать с ним.

— Это стивлетам он нужен в Атланте! — возразил отец.

— Они не причинят ему вреда, они лишь хотят одолжить его на время. И нравится вам это или нет, они это уже сделали. Возможно, самый быстрый способ заставить их сделать следующий шаг — удовлетворить их.

— Ты же знаешь, что их нельзя удовлетворить, — сказал отец.

— Полностью — нельзя. Но какой бы путь они ни избрали, он ведет в тупик, и чем быстрее они обнаружат этот тупик, тем быстрее оставят его в покое.

— Если мы оставим его здесь, для них это тоже станет тупиком, — заметила мать. — Если он нужен им в Атланте, а его там не будет…

— Они так просто не сдадутся, — возразила бабушка. — Если мы не запрем его на ключ, который выбросим, они не воспримут несколько неудач и задержек как доказательство того, что ждать его в Атланте безнадежно.

Опять молчание. Линкольн открыл глаза.

— А ты уверена, что сама не заразилась? — спросил отец бабушку.

Та закатила глаза:

— Я тебе не персонаж из «Похитителей тел», Карл. Я знаю, что вы сами не можете уехать с фермы. Поэтому, если вы его отпустите, за ним присмотрю я. — Она пожала плечами и величественно подняла голову. — Я все сказала. Решать вам.

2

Линкольн вел грузовик до шоссе, затем неохотно уступил бабушке место за рулем. Он любил эту старую машину, в которой все еще стоял мотор, поставленный его дедом за несколько лет до рождения Линкольна и работающий на соевом масле с их домашней маслобойни.

— Я предлагаю ехать самым коротким путем, — объявила бабушка. — Через Макон. Разумеется, если у твоих друзей нет возражений.

Линкольн нахмурился:

— Не называй их так!

— Извини. — Она искоса взглянула на него. — Но мне все же надо это знать.

Линкольн неохотно заставил себя представить маршрут поездки и ощутил прилив напряженности, одобряющей этот план.

— С этим никаких проблем, — пробормотал он.

Линкольн не испытывал иллюзий по поводу того, что в состоянии помешать стивлетам влиять на его мысли, но, когда он сознательно консультировался с ними, словно они были третьим человеком, сидящим в кабине, на душе у него становилось совсем гадко.

Отвернувшись, он стал смотреть в окно на заброшенные поля и стоящие вдалеке силосные башни. Он сотни раз проезжал этот участок шоссе, но вид потемневших ржавых машин и механизмов нес теперь новую и острую тревожность. Крах начался тридцать лет назад, но до сих пор окончательно не остался в прошлом. Стивлеты старались не причинять вреда — и с каждым годом это им, судя по всему, удавалось все лучше, — но они были слишком тупы и упрямы, а потому нельзя было надеяться, что они сделают хоть что–либо правильно. Вот и сейчас они лишили его родителей пары умелых рук в разгар сбора урожая, и как они могут считать, что не причинили никакого вреда? Миллионы людей во всем мире умерли во время Краха, и далеко не все они погибли в результате паники и самоубийств. Правительство сошло с ума, разбомбив половину ферм на юго–востоке страны; сейчас все согласны с тем, что это лишь усугубило ситуацию. Но многих других смертей можно было избежать — если бы стивлеты повели себя правильно.

Однако их нельзя уговорить. Их нельзя пристыдить или наказать. Можно лишь надеяться, что они станут лучше замечать, если что–то портят или делают глупости, ломясь напролом к цели, которую достичь невозможно.

— Видишь ту старую фабрику? — Бабушка показала на обгорелый и покосившийся металлический каркас над плитами потрескавшегося бетона, стоящий посреди заросшего сорняками поля. — Там был конклав, почти двадцать лет назад.

Линкольн много раз проезжал мимо этого места, но никто ему об этом не говорил.

— И что там произошло? Что они пытались сделать?

— Говорят, там предполагалось собрать машину времени. Какой–то псих выложил свои планы в Сеть, и стивлеты решили, что их следует проверить. Там работало около сотни человек и тысячи животных.

Линкольн содрогнулся:

— И долго они этим занимались?

— Три года. — Она быстро добавила: — Но теперь они научились менять работников. И сейчас редко используют человека дольше месяца или двух.

Месяц или два. Часть его сознания отпрянула, но другая подумала, что это будет не так уж и плохо. Отдых от работы на ферме, какое–то другое занятие. Он познакомится с новыми людьми, чему–то научится, работая с животными.

Скорее всего, с крысами.

Стив Хэслак был одним из группы ученых, разрабатывавших новый вид медицинской наномашины, усовершенствуя эти крошечные хирургические инструменты таким образом, чтобы они могли сами принимать решение на месте. Команда Стива разработала эффективный способ совместного использования вычислительных мощностей, позволявший им работать с большими и сложными программами, называемыми «экспертные системы», где в кодированном виде хранились накопленные десятилетиями знания по биологии и клинической медицине, растасованные на прагматичные списки правил и закономерностей. В реальности наномашины не знали ничего, но могли с молниеносной скоростью просматривать очень длинные списки типа «если имеется А и Б, то с вероятностью восемьдесят процентов имеется В», и это давало им хорошие шансы избавлять людей от многих болезней.

А затем Стив обнаружил, что у него рак и что его конкретная разновидность рака отсутствует в этих списках.

Тогда он взял партию наномашин и вколол их вместе с образцами клеток своей опухоли целому залу сидящих в клетках крыс. Наномашины могли непрерывно отслеживать действия раковых клеток. Полимерные радиоантенны, которые наномашины создали под кожей крыс, позволяли им делиться наблюдениями и подозрениями с помощью собственного высокоскоростного беспроводного Интернета, а также докладывать о своих находках и открытиях Стиву. Имея такое количество собранной информации, трудно ли было понять проблему и решить ее? Но Стив и его коллеги не могли разобраться в данных. Стиву становилось хуже, и все гигабайты данных, передаваемые из крыс, оставались бесполезными.

Стив попытался обеспечить рои наномашин новыми программами. Если никто не знает, как лечить его болезнь, то почему бы не дать этим роям возможность отыскать решение самостоятельно? Он предоставил им доступ к огромным клиническим базам данных и велел извлекать из них собственные наборы правил. Когда способ лечения не отыскался и после этого, он подключил новые программы, включая экспертные системы с базовыми знаниями по химии и физике. Действуя с этой стартовой точки, рои обнаружили такие сведения о клеточных мембранах и трехмерных структурах белков, о которых никто прежде и не догадывался, но и это ничем не помогло Стиву.

Тогда он решил, что у роев все еще слишком ограниченный обзор. Он снабдил их механизмом приобретения знаний общего назначения и позволил неограниченно черпать эти знания из всей Сети. А чтобы направить поиски, Стив дал им две четкие цели. Первая: не причинять вреда организмам, внутри которых наномашины находятся. Вторая: отыскать способ спасения его жизни, а если это не удастся, то оживить его после смерти.

Последнее указание могло и не оказаться совершенно безумным, потому что Стив предусмотрел сохранение своего тела после смерти в жидком азоте. Если бы до этого дошло, то, может быть, стивлеты провели следующие тридцать лет, извлекая воспоминания из его замороженного мозга. К сожалению, машина Стива на высокой скорости врезалась в дерево неподалеку от Остина, в штате Техас, и от его мозга остались только обгорелые остатки.

Это событие попало в выпуски новостей, а стивлеты за ними следили. Сопоставив полученные из Сети уроки с инстинктами, которые их создатель в них вложил, они предположили, что теперь и их, скорее всего, сожгут. Это не имело бы для них особого значения, если бы не тот факт, что они пришли к выводу, что их игра еще не закончена. В сетевых медицинских журналах не имелось ничего на тему оживления обугленной плоти, однако Сеть объединяла гораздо более широкий диапазон мнений. Рои наномашин прочитали сайты различных групп, убежденных в том, что самомодифицирующиеся программы могут обнаружить способ делать себя умнее, потом еще умнее — и так до тех пор, пока им не станет доступно буквально все. А воскрешение умерших значилось во всех списках таких теоретических чудес.

Стивлеты знали, что не смогут достичь ничего, превратившись в облачко дыма, выходящее из трубы крематория для крыс, поэтому первым делом они организовали себе побег. Из клеток, из здания, из города. Исходные наномашины не могли самовоспроизводиться и могли быть мгновенно уничтожены «нажатием» простого химического «спускового крючка», но где–то в сточных канавах, на полях или в силосных башнях они изучили друг друга до такой степени, что обрели способность размножаться. Они воспользовались этой возможностью и для того, чтобы кое–что изменить в прежней своей конструкции: новые поколения стивлетов уже не имели «кнопки самоубийства» и сопротивлялись внешним попыткам изменить их программное обеспечение.

Они могли исчезнуть в лесах и мастерить там чучела Стива из палок и листьев, но программные корни придали их задаче известную жесткость. В Сети они накопали с десяток тысяч самых безумных идей о мире, и, хотя они не в силах были понять, что идеи эти безумны, они не могли и принять что угодно на веру. Они должны были проверить эти утверждения, одно за другим, прокладывая себе дорогу к «стивости». И хотя в Сети утверждалось, что с их способностью к самомодификации они могут добиться чего угодно, они обнаружили, что в реальности есть бесчисленное множество задач, остающихся за пределами их возможностей. Даже с помощью смышленых крыс–мутантов вторая версия Стивпрограммы никогда не сможет переделать пространственно–временную структуру или воскресить Стива.

Через несколько месяцев после побега им, наверное, стало ясно, что через некоторые барьеры можно перепрыгнуть только с помощью человека, потому что именно тогда они начали «одалживать» людей — не причиняя им физического вреда, но инфицируя последних идеями и стимулами, которые превратят их в добровольных крысиных помощников.

Последовали паника, бомбардировки, Крах. Линкольн не был свидетелем худшего из этого. Он не видел, как толпы сжигали конклавы безобидных «лунатиков» или как правительство уничтожало напалмом пшеничные поля, лишь бы там не рыли норы и не кормились крысы.

За прошедшие десятилетия война стала вестись более тонко. Специально разработанные противопрограммы могли какое–то время сдерживать стивлетов. Эксперты пытались исказить Стивпрограмму, распространяя модифицированные стивлеты, упакованные теоремами, нацеленными то, чтобы лишить рои способности функционировать или заставить их поверить, будто их работа завершена. В ответ Стивпрограмма разработала схемы верификации и шифрования, еще более затрудняющие попытки испортить ее или сбить с толку. Кое–кто до сих пор предлагал клонировать Стива из уцелевших образцов его тканей, но большинство экспертов сомневалось, что Стивпрограмма будет этим удовлетворена или купится на дезинформацию, которая станет утверждать, что клон — это и есть сам Стив.

Стивлеты домогались невозможного и не принимали никаких замен или суррогатов, а человечество тем временем страстно желало, чтобы его оставили в покое и оно могло бы заняться более полезными делами. Линкольн вырос, не зная другого мира, но до сих пор он наблюдал за этой борьбой с обочины, разве иногда подстреливал бродячую крысу или становился в очередь за инъекцией защитных антистивлетов.

Так какова же его роль теперь? Предатель? Двойной агент? Военнопленный? Люди говорили о «лунатиках» и зомби, но если честно, то подходящего слова для таких, кем он стал, еще не придумали.

3

Ближе к концу дня, когда они приблизились к Атланте, Линкольн почувствовал, что его ощущение городской географии искажается, а значимость привычных ориентиров меняется. Поступает новая информация. Он провел ладонью по предплечьям, где, как он слышал, часто вырастают антенны, но полимер, наверное, был слишком мягким, чтобы ощущаться под кожей. Родители могли обернуть его тело фольгой, чтобы помешать приему сигналов, и поместить в палатку с запасом сжатого воздуха в баллонах, чтобы избавить сына от более медленных химических сигналов, которые стивлеты также использовали, но ничто не смогло бы избавить его от непреодолимого желания попасть в Атланту.

Когда они проезжали мимо аэропорта, а затем через узел дорожных развязок в том месте, где сливались шоссе из Мекона и Алабамы, Линкольн все никак не мог избавиться от мыслей о бейсбольном стадионе впереди. Неужели стивлеты конфисковали стадион «Храбрецов»? Такое известие точно попало бы в выпуски новостей и прибавило бы войне ожесточенности.

— Следующий поворот, — сказал он.

Линкольн давал бабушке указания, которые были наполовину его собственными и наполовину вытекали из мрачной логики его снов, пока они не свернули за угол и не увидели место, куда, как он знал, ему следовало приехать. То был не сам стадион — тот стал всего лишь ближайшим ориентиром в его голове, которым стивлеты воспользовались, чтобы его направлять.

— Они сняли весь мотель! — воскликнула бабушка.

— Купили, — предположил Линкольн, прикинув объем видимых строительных работ.

Стивпрограмма контролировала огромные финансовые средства, часть которых была просто нагло украдена у «лунатиков», но большая — честно заработана продажей изделий с крысиных фабрик, от высококачественных лекарственных препаратов до безупречно подделанной дизайнерской обуви.

Стоянка возле мотеля оказалась переполнена, но рядом стояли знаки, направляющие машины на запасную площадку возле бывшего бассейна.

Когда они шли к приемной, Линкольну почему–то вспомнилось, как они ездили в Атланту на соревнования по каллиграфии, в которых участвовала Сэм.

В вестибюле, за столиком с какими–то приборами, расположились три правительственных стиволога в униформе. Первым делом Линкольн подошел к стойке администратора, где улыбающаяся молодая женщина вручила ему ключи от двух номеров прежде, чем он успел сказать ей хоть слово.

— Приятного вам конклава, — пожелала она.

Линкольн не знал, кто она — такая же зомби, как и он, или же просто служащая мотеля, но ей не понадобилось о чем–либо его спрашивать.

С правительственными чиновниками пришлось общаться дольше. Бабушка лишь вздохнула, когда они начали заполнять длинную анкету. Затем женщина по имени Дана взяла у Линкольна пробу крови.

— Они обычно пытаются спрятаться, — сказала Дана, — но иногда антистивлеты могут принести нам полезные фрагменты, даже если не в их силах остановить инфекцию.

Когда они ужинали в столовой мотеля, Линкольн пытался встретиться взглядом с сидящими вокруг людьми. Кто–то нервно отводил взгляд, кто–то ободряюще улыбался в ответ. У него не возникло ощущения, будто его принимают в какую–то секту, и причиной тому вовсе не было отсутствие брошюрок и речей. Никто не промывал ему мозги, заставляя поклоняться Стиву — его мнение о покойнике ничуть не изменилось. Для Стивпрограммы он был своего рода машиной, которую можно программировать и настраивать точно так, как сам Линкольн контролировал и настраивал свой телефон, но Стивпрограмма вовсе не предполагала, что Линкольн проникнется ее главной целью, равно как и Линкольн не ожидал, что подвластные ему машины станут наслаждаться его музыкой или уважать его друзей.

Как раз этой ночью он видел сон, но, проснувшись, не мог его вспомнить. Он постучал в дверь бабушкиного номера — та уже несколько часов как встала.

— Не могу спать в этом мотеле, — пожаловалась она. — Здесь тише, чем на ферме.

Линкольн осознал, что она права. Они находились рядом с шоссе, но все обычные городские звуки — шум уличного движения, музыка, сирены — здесь были едва слышны.

Они спустились к завтраку. Когда они поели, Линкольну захотелось узнать, что делать дальше. Он отправился к стойке администратора, где сидела вчерашняя женщина.

Ему опять ничего не пришлось говорить.

— Они еще не совсем готовы, сэр. Займитесь пока чем хотите — смотрите телевизор, погуляйте, сходите в спортзал. Вы узнаете, когда понадобитесь.

— Пойдем погуляем, — предложил Линкольн бабушке.

Они вышли из мотеля и обошли вокруг стадиона, затем пошли на восток, в сторону от шоссе, и попали в парк. Все люди здесь занимались самыми обычными делами: качали детей на качелях, играли со своими собаками.

— Если передумаешь, мы можем отправиться домой, — сказала бабушка.

Ага, как будто он управлял своими мыслями и мог передумать. И все же принуждение, которое привело его сюда, стало сейчас вроде бы немного слабее. Он не знал, то ли стивлеты на время о нем позабыли, то ли специально предлагают ему выбор, шанс выйти из игры.

— Я останусь, — решил он.

Ему вовсе не улыбалась идея отправиться домой, чтобы на полпути его позвали обратно. Отчасти ему было и любопытно. Он хотел, чтобы ему хватило храбрости шагнуть в пасть этого кита, но с условием, что в конце концов его из этой пасти извергнут.

Они вернулись в мотель, пообедали, посмотрели телевизор, поужинали. Линкольн проверил телефон — ему звонили друзья, недоумевая, почему он не на связи. Он никому не сказал, куда отправляется. И предоставил родителям объяснить все Сэм.

Ему снова приснился сон, и он проснулся, стараясь не забыть хотя бы его фрагменты. Хорошие времена, намек на опасность, широкие синие небеса, компания друзей. Это больше походило на сон, который мог присниться сам по себе, чем на нечто такое, что пришло от стивлетов, набивающих его разум уравнениями, чтобы он помог им проверить очередную идиотскую идею из тех, которые рои наномашин насобирали, проводя в Интернете поиск по физике бессмертия.

Столь же бесцельно миновали еще три дня. Линкольн начал гадать, уж не провалил ли он какое–нибудь испытание, и не произошла ли ошибка в расчетах, которая привела к избытку зомби.

Рано утром на пятый день их пребывания в Атланте, когда Линкольн умывался в ванной, он почувствовал изменение. Осколки повторяющегося сна ярко засверкали в глубине его сознания, а на их фоне проступил набор указаний, куда ему надо пойти. Его вызвали. И прежде чем зашагать по коридору, он успел лишь постучать бабушке в дверь и вкратце объяснить ситуацию.

Вскоре она догнала его.

— Ты как себя чувствуешь? Как лунатик? Линкольн?

— Я все еще здесь, но скоро меня заберут.

Бабушка испугалась. Внук сжал ее руку.

— Не волнуйся, — успокоил он.

Линкольн всегда представлял, что, когда этот момент настанет, испугается как раз он и будет черпать мужество у бабушки.

Он свернул за угол и увидел коридор, ведущий в большое помещение вроде конференц–зала. Там уже находились шестеро, и Линкольн сразу определил, что трое подростков — такие же зомби, как и он, а взрослые лишь присматривают за ними. Мебели в помещении не было, зато имелся странный набор предметов, включая четыре лестницы и четыре велосипеда. Стены покрывала звукоизолирующая облицовка, как будто в здании и так не было достаточно тихо.

Краем глаза Линкольн заметил темную массу шевелящегося меха — крысиная стая, сбившаяся в кучу возле стены. На мгновение по его коже пробежали мурашки, но отвращение тут же смыла пьянящая волна возбуждения. В его теле находился лишь крошечный фрагмент Стивпрограммы, и наконец–то он встретился с полной версией.

Повернувшись к крысам, он развел руки:

— Вы позвали, вот я и здесь. Так чего вы хотите?

Ему с тревогой припомнилась легенда о крысолове. Сперва неодолимо притягательная музыка выманила из города крыс. А потом выманила детей.

Крысы ничего не ответили, но помещение исчезло.

4

Тай выскочил на пыльную обочину дороги, и за ним взметнулся шлейф пыли. Радостно завопив, он стал крутить педали вдвое быстрее, вырываясь вперед, чтобы пыльное облако окутало его друзей.

Эррол догнал его и стукнул по руке, как будто Тай поднял пыль нарочно. Это был легкий удар, не стоящий возмездия. Тай лишь ухмыльнулся в ответ.

День был учебный, но компания смылась из школы до начала уроков. В городе их знали очень многие, и поэтому Дэн предложил смотаться к водонапорной башне. У его отца в сарае хранятся аэрозольные баллончики с краской. Так почему бы им не подняться на башню и не расписаться на ней?

Башню окружала изгородь из колючей проволоки, но Дэн уже побывал там в выходные и начал подкоп, который они совместными усилиями закончили очень быстро. Оказавшись за изгородью, Тай посмотрел вверх, и у него закружилась голова.

— Надо было прихватить веревку, — сказал Карлос.

— И так справимся.

— Я первый! — заявил Крис.

— Это еще почему? — вопросил Дэн.

Крис достал из кармана новенький телефон и помахал им приятелям:

— Снимать лучше сверху. Не хочу увековечивать ваши задницы.

— Все равно пообещай, что не выложишь это в Сеть, — попросил Карлос. — Если мои предки это увидят, мне хана.

— Мне тоже, — рассмеялся Крис. — Я не настолько тупой.

— Ага, но тебя–то камера не снимет, раз ты ее будешь держать.

Крис полез по лестнице, за ним последовал Дэн, сунув баллончик с краской в задний карман джинсов. Следующим стал Тай, за ним Эррол и Карлос.

Внизу воздух был неподвижен, но, едва они чуть–чуть поднялись, задул ветерок, холодя пропотевшую на спине рубашку. Лестница начала подрагивать — Тай видел места, где она крепилась болтами к бетону башни, но между креплениями она пугающе гнулась. Он решил относиться к этому как к поездке на ярмарочном аттракционе: немного страшно, но вполне безопасно.

Когда Крис добрался до верха, Дэн ухватился за лестницу одной рукой, вытащил баллончик с краской и вытянул другую руку в сторону, к полосе белого бетона. Он быстро нарисовал синий фон в виде кривоватого ромба, потом крикнул Эрролу, у которого была красная краска.

Передавая баллончик наверх, Тай посмотрел в сторону, на покрытую коричневой пылью равнину. Вдалеке виднелся город. Задрав голову, он увидел Криса — тот подался вперед, держась за лестницу одной рукой, и висел, нацелив на них телефон.

— Эй, Скорсезе! — крикнул Тай. — Сделай меня знаменитым!

Дэн еще минут пять добавлял мелкие детали серебрянкой.

Тай не возражал — ему было приятно уже просто находиться здесь. А самому рисовать что–либо на башне не было нужды — увидев рисунок Дэна, он вспомнит это ощущение.

Они спустились, потом сидели у основания башни, передавая по кругу телефон и смотря фильм, снятый Крисом.

5

Линкольн получил три дня отдыха, прежде чем его вызвали снова, на этот раз уже на четыре дня подряд. Он упорно старался припомнить сцены, которые переживал в сомнамбулическом состоянии, но даже с помощью бабушки, пересказывавшей свои наблюдения за «игрой», которую ей удалось подсмотреть, он не мог вспомнить никакие подробности.

Иногда он убивал время в компании других «актеров» за бильярдом в игровой комнате, но тут, похоже, действовал молчаливый запрет на обсуждение своих ролей. Линкольн сомневался, что Стивпрограмма накажет их, даже если им удастся обойти этот запрет, но было ясно, что она не желает, чтобы они складывали воедино слишком много кусочков мозаики. Она даже не поленилась изменить имя Стива — Линкольну и другим актерам оно слышалось другим, хотя, наверное, не самому Стиву, — как будто опасаясь, что злость на Стива, которую они испытывали в обычной жизни, может проникнуть и в их роли. Линкольн не мог даже вспомнить лицо матери, когда становился Таем, — и ферма, и Крах, и вся история последних тридцати лет полностью исчезали из его мыслей.

В любом случае у него не возникало желания испортить шараду. Чем бы там Стивпрограмма ни занималась, Линкольн надеялся, что она полагает, что все работает идеально, на всем пути от детства Стива в том городке до того возраста, какого ему следовало достичь, прежде чем программа сможет воплотить свое творение в плоть и кровь, поздравить себя с хорошо проделанной работой и наконец–то раствориться в крысиной моче и позволить миру двигаться дальше.

Надобность в Линкольне отпала спустя две недели после приезда, и без всяких предупреждений. Он понял это, когда проснулся, а после завтрака женщина–администратор вежливо попросила его собрать вещи и сдать ключи. Линкольн не понял причины, но, возможно, семья Тая уехала из городка и с тех пор друзья больше не общались. Линкольн сыграл свою роль и теперь обрел свободу.

Когда они уже с чемоданами спустились в холл, Дана заметила их и спросила, не хочет ли он обо всем ей рассказать.

— Ничего, если я немного задержусь? — спросил он у бабушки. Он уже позвонил отцу и сказал, что они вернутся к обеду.

— Тебе следует это сделать, — ответила она. — Я подожду в грузовике.

Они уселись за стол. Дана попросила разрешения записать его рассказ, и он поведал ей обо всем, что смог вспомнить.

Закончив, Линкольн спросил:

— Вот вы стиволог. Как вы думаете, в конце концов они своего добьются?

Дана провела над телефоном ладонью и остановила запись.

— По одной из оценок, — сказала она, — стивлеты объединяют сейчас в сто тысяч раз больше вычислительных ресурсов, чем мозги всех когда–либо живших людей.

Линкольн рассмеялся:

— И все равно им нужны декорации и статисты, чтобы изобразить небольшую сценку в виртуальной реальности?

— Они изучили анатомию десяти миллионов человеческих мозгов, но, полагаю, им известно, что они до сих пор не понимают окончательно сути сознания. Они приглашают реальных людей на второстепенные роли, чтобы сосредоточиться на звезде. Если дать им мозг конкретного человека, я не сомневаюсь, что они могут сделать его точную программную копию, но что–либо более сложное начинает сбивать их с толку. Как они могут понять, что их Стив обрел сознание, если у них самих сознания нет? Он никогда не подвергал их обратному тесту Тьюринга, и у них нет контрольного списка, с которым они могли бы свериться. Все, что у них есть, — суждения людей вроде тебя.

Линкольн ощутил прилив надежды.

— Мне он показался вполне реальным.

Воспоминания у него были расплывчатыми, и он даже не был абсолютно уверен, кто именно из четырех друзей Тая был Стивом, однако все они производили впечатление нормальных людей.

— У них есть его геном, — продолжила Дана. — Есть фильмы, есть блоги, есть электронные письма — и Стива, и многих людей, кто его знал. У них есть тысячи фрагментов его жизни. Это как границы огромной головоломки.

— Так это хорошо? Много данных — это хорошо?

Дана помедлила, прежде чем ответить.

— Сцены, которые ты описал, уже проигрывались тысячи раз. Они пытаются наладить своего Стива так, чтобы тот писал точно такие же письма, смотрел в камеру с абсолютно тем же выражением — причем сам, не следуя сценарию, как это делают статисты. А большой объем данных поднимает эту планку очень высоко.

Идя на стоянку, Линкольн думал о смеющемся беззаботном мальчишке, которого он называл Крисом. Тот жил несколько дней, писал кому–то письмо… а потом его память стиралась, перезагружалась, и все по новой. Он опять лез на водонапорную башню, снимал фильм про друзей, а потом обращал камеру на себя, говорил одно неправильное слово… и его опять стирали.

Тысячи раз. Миллионы раз. Стивпрограмма обладала бесконечным терпением и бесконечной тупостью. После каждой неудачи она меняла актеров, тасовала несколько переменных и запускала эксперимент снова. Число возможных вариантов бесконечно, и она будет пытаться, пока Солнце не погаснет.

Линкольн ощутил усталость. Он залез в машину, сел возле бабушки, и они поехали домой.

Перевел с английского А. Новиков

Кейдж Бейкер

Адское пламя в сумраке[26]

Кейдж Бейкер — одна из самых ярких звезд, загоревшихся на литературном небосклоне в конце 1990–х. В 1997 году писательница опубликовала свой первый рассказ в «Asimov's Science Fiction», и с тех пор на страницах этого журнала часто появляются ее увлекательные истории о приключениях и злоключениях агентов Компании, путешествующих во времени. Рассказы Бейкер также печатались в «Realms of Fantasy», «Sci Fiction», «Amazing» и других изданиях. Первый роман о Компании, «В саду Идена» («In the Garden of Eden»), вышел в свет в том же 1997 году и сразу стал одним из самых обсуждаемых дебютов года. За ним последовали другие произведения, в том числе романы о Компании — «Небесный койот» («Sky Coyote»), «Мендоса в Голливуде» («Mendoza in Hollywood»), «Кладбищенская игра» («The Graveyard Game»), «Жизнь века грядущего» («The Life of the World to Соте») и «Дитя машины» («The Machine's Child»), а также повесть «Королева Марса» («Empress of Mars») и первый роман Бейкер в жанре фэнтези «Наковальня мира» («Anvil of the World»), кроме того, сборники «Черные проекты, белые рыцари» («Black Projects, White Knights»), ««Вещая египтянка» и другие рассказы» («Mother Aegypt and Other Stories»), «Дети Компании» («The Children of the Company») и «Мрачные понедельники» («Dark Mondays»). He так давно Бейкер приступила к работе над двумя новыми циклами о Компании, причем мир, созданный в одном из них, по богатству и оригинальности не уступает лучшим образцам эпического фэнтези. Среди последних работ писательницы романы «Сыны небес» («Sons of Heaven») и «Не то она получит ключ» («Or Else My Lady Keeps the Key»). До того как заняться литературой, Бейкер успела побывать художницей, актрисой, руководителем Центра живой истории и преподавателем елизаветинского английского. Писательница живет в городе Писмо–Бич, Калифорния.

В рассказе «Адское пламя в сумраке» автор позволяет нам — в компании бессмертного путешественника во времени — вступить в прославленный клуб для избранных, куда очень трудно попасть, но еще труднее выйти.

Одним осенним днем 1774 года по улицам одного лондонского квартала шагал один разносчик. Заплечный мешок его был полон, поскольку разносчик, по правде говоря, не особенно старался продать свой товар. Одежда его была поношенна и несколько великовата, но чиста и скроена на такой манер, который, при определенной живости воображения, позволял заподозрить, что ее владелец вполне может быть доблестным героем, вступившим, вероятно, в полосу невезения. И не просто героем, а даже предметом чьего–то страстного обожания.

На ходу разносчик насвистывал; а когда мимо проезжали коляски власть имущих, обдавая его грязью, снимал шляпу и раскланивался. Если вдруг его окликали покупатели, он останавливался и с готовностью ворошил свой заплечный мешок, доставая воск для печатей, катушки ниток, промокательную бумагу, дешевые чулки, грошовые свечи, трутницы, мыло, булавки и пуговицы. Цену он запрашивал приемлемую, держался почтительно, но без подобострастия, однако торговля шла не слишком бойко.

По правде говоря, на разносчика обращали так мало внимания, что он почти невидимкой скользнул в переулок и вышел на одну из тропинок, проходивших за домами. Ему это было только на руку.

Он двинулся дальше вдоль садовых оград и глухих стен сараев — с легкостью, порожденной близким знакомством с этими краями, — и направился к одной кирпичной стене. Разносчик приподнялся на цыпочки, чтобы заглянуть за нее, а затем постучал, как было условлено, — «трататам–пам».

Калитку открыла служанка — с поспешностью, несомненно свидетельствовавшей о том, что она ждала, притаившись поблизости.

— Ну и горазд же ты опаздывать, — сказала служанка.

— Одолели выгодные покупатели, — отвечал разносчик, с поклоном подметая землю шляпой. — Доброе утро, красавица! Что ты мне сегодня приготовила?

— С крыжовником, — отозвалась девушка. — Только он, знаешь ли, остыл.

— Меня это ничуть не огорчит, — произнес разносчик, лихо скидывая заплечный мешок. — А я тебе за это припас особенно славный гостинец.

Служанка так и впилась в мешок взглядом.

— Ух ты! Неужели раздобыл?

— Сама увидишь, — сказал разносчик и игриво подмигнул ей.

Он запустил руку на самое дно мешка и вытащил какой–то предмет, завернутый в коричневую бумагу. Широким жестом он протянул подарок служанке и стал смотреть, как она его разворачивает.

— Не может быть! — воскликнула девушка.

Выудив из кармана фартука лупу, служанка подняла предмет повыше и принялась его пристально изучать.

— Масанао из Киото, вот это кто, — объявила она. — Вот картуш. Самшит. Какая прелесть. Это собачка, да?

— Полагаю, лисичка, — ответил разносчик.

— Да, так и есть. Замечательно! Какая удача! — Служанка сунула лупу и нэцке в карман фартука. — Вот что, можешь по дороге заглянуть в Лаймхаус; говорят, там куча всяких диковин.

— Отличная мысль, — отозвался разносчик. Он закинул мешок за плечо и выжидающе поглядел на служанку.

— Ой! Конечно же пирог! Ну и ну! Так разволновалась, что просто из головы вылетело! — Служанка кинулась в дом и тут же вернулась с небольшим куском пирога, завернутым в пергамент. — Побольше начинки, как ты и просил.

— Только вот твоему доброму хозяину об этом ни слова, — предупредил разносчик, прикладывая палец к губам. — Понятно, красавица?

— А как же. — Служанка повторила его жест и со значением подмигнула. — Как бы он ни был занят, об этом ветхом пергаменте он не забывает, а во втором шкафу становится все больше пустого места.

Разносчик распрощался и отправился дальше. Найдя тенистый уголок с видом на Темзу, он уселся и бережно–бережно вытащил пирог из пергамента, хотя верхний лист пришлось отлеплять — так он пропитался крыжовенным сиропом. Разносчик разложил листки на коленях и, откусывая от пирога, принялся их вдумчиво изучать. Пергамент был убористо исписан старинной скорописью и весь в кляксах.

— «Чем же наполнить эту скудоумную сказку, как облечь ее в плоть? Чересчур легкомысленна. Свита Оберонова наподобие Тезеевой. Противопоставлять их несправедливо. Но в этой линии слишком много хитроумного смысла, и М. или Ревиллсу это придется не по нраву. Если любовники только милуются, этого мало. Думай, Уилл, думай, — прочитал он с набитым ртом. — А если ввести поселянина? Господи помилуй, никто не усмотрит в этом ничего дурного! Скажем, в лесу по случаю оказался ткач, кузнец или кто–нибудь в этом духе. Превосходная роль для Кемпа, лакомый кусочек. ГОСПОДИ! А если компания поселян? А кто же заплатит нам, убогим лицедеям? ВАЖНО: Поговорить об этом с Барбиджем»…

Тут разносчик поморгал, нахмурился и тряхнул головой. Перед глазами у него плясали красные буквы: «НАБЛЮДАЕТСЯ ТОКСИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ».

— Прошу прощения? — пробормотал он вслух.

Рассеянно помахал рукой перед лицом, словно разгоняя мошкару, и запустил программу самодиагностики. Распугать красные буквы не удалось, однако и организм никак не реагировал на то, чего разносчик касался, что вдыхал или пробовал на вкус.

Минуту спустя красные буквы все–таки начали бледнеть. Разносчик пожал плечами, откусил еще пирога и стал читать дальше.

— «Реквизит обойдется нам не так уж дорого, если мы возьмем костюмы из давешнего «Мерлина»»…

«НАБЛЮДАЕТСЯ ТОКСИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ!» — снова завизжали буквы, вспыхнув с новой силой. Разносчик, не на шутку раздраженный, нахмурился и запустил другую программу самодиагностики. Результат последовал тот же самый. Разносчик присмотрелся к пирогу, который держал в руке. Пирог выглядел таким аппетитным, сдобное румяное тесто пропиталось крыжовенной начинкой, а есть хотелось сильно.

Разносчик со вздохом завернул пирог в носовой платок и отложил в сторону. Он бережно собрал шекспировские заметки в плоскую папку и сунул ее в заплечный мешок, а затем взял пирог и быстро зашагал в сторону собора Святого Павла.

На крутом склоне высилось величественное кирпичное здание, выставив верхний этаж с дорогими магазинами на шумную улицу, протянувшуюся по вершине холма. Однако та его сторона, которая выходила на реку, смотрела на гнуснейшую лондонскую помойку, густо поросшую травой. Там и сям помойку пересекали извилистые собачьи тропки, и по одной из них разносчик подошел к скромного вида дверке в полуподвале вышеупомянутого строения. Стучать он не стал, а терпеливо стоял, дожидаясь, пока его просветят всевозможные невидимые устройства. Затем дверь резко распахнулась внутрь, и разносчик вошел.

Он прошагал по проходу между рядами столов, за которыми сидели разнообразные леди и джентльмены и трудились над загадочными машинами, мерцавшими голубым светом. Двое–трое кивнули разносчику или лениво махнули рукой. Он приветливо улыбался в ответ, однако прошел дальше, к невысокому лестничному пролету, и поднялся на промежуточную площадку, куда выходили частные конторы. На одной двери висела табличка с золотыми буквами «МЕЛКИЙ РЕМОНТ».

Разносчик открыл дверь, заглянул внутрь и, помедлив, окликнул:

— Эгей, Каллендер, вы принимаете?

— Что там, черт побери, еще стряслось? — донесся чей–то голос из–за расписного экрана. Над экраном показалась голова, горящие гневом глаза уставились на вошедшего сквозь какие–то странные очки с необычайно толстыми линзами. — А, это вы, Льюис. Извините, хотел досмотреть последнюю серию «Вампиров», а тут один антрополог из Чипсайда постоянно передает что–то по моему каналу — он в панике, потому что считает… ладно, не важно. Чем могу служить?

Льюис положил недоеденный пирог на планшет на столе Каллендера.

— Не будете ли вы так любезны проверить вот это на токсины?

Каллендер удивленно поморгал. Он отключил голограф, снял его и вышел из–за экрана, чтобы развернуть платок.

— С крыжовником, — констатировал он. — По–моему, съедобно.

— Да, но стоило мне взять его в рот, как появилось красное предупреждение, что он отравлен, — заявил Льюис, поднял руку на уровень глаз и короткими тычками изобразил светящиеся буквы.

Каллендер озадаченно нахмурился. Он стянул парик, нацепил его на угол экрана и почесал лысину.

— Полагаю, вы запустили самодиагностику?

— Разумеется. Я здоров как бык.

— Где вы его взяли?

— Мне дала его служанка одного коллекционера редких документов, — ответил Льюис, понизив голос.

— О! О! Это… э–э–э… собственноручные записки Шекспира? — Каллендер поглядел на пирог с уважением. Он перевернул его — бережно, будто ожидал, что к нижней корочке прилипла первая страница «Вознагражденных усилий любви».[27]

— Пергамент я уже отлепил, — сказал Льюис. — Предполагаю, что это может быть какая–то химическая реакция со старым пергаментом, возможно с чернилами…

— Проверим. — Каллендер взял пирог обеими руками и поднял. Потом скрупулезно осмотрел его и, уставившись в никуда, стал дребезжащим, механическим голосом перечислять химические составляющие пирога.

— Нет, ничего особенного, — заключил он совершенно обычным тоном. Затем откусил кусочек пирога и сосредоточенно его пожевал. — Очень вкусно.

— Светящиеся красные буквы не появляются?

— Ни единой. Секундочку, мне кое–что пришло в голову. — Каллендер направился к полке и взял нечто вроде майоликового блюдечка. Он протянул его Льюису. — Будьте умницей, плюньте–ка сюда.

— Прошу прощения?

— Харкните как следует. Не стесняйтесь. Это самая простая процедура неинвазивной химической диагностики персонала.

— Я уже прошел диагностику, — возразил Льюис с ноткой легкого нетерпения, однако все равно плюнул.

— Да, но, знаете ли, нам нужно посмотреть на происходящее с другой стороны, — ответил Каллендер; он внимательно глядел в блюдце, перекатывая по нему содержимое. — Да… да, так я и думал. Ага! Теперь все совершенно ясно.

— Не соблаговолите ли вы просветить и меня?

— Вам не о чем беспокоиться. Всего–навсего криптоаллергия, — сообщил Каллендер, удаляясь в кладовку, чтобы помыть блюдечко.

— Что, простите?

— Если бы вы жили жизнью простого смертного, у вас была бы аллергия на крыжовник, — пояснил Каллендер, возвращаясь к столу. — Однако, когда нас подвергли процессу, благодаря которому мы стали киборгами, наши организмы получили способность нейтрализовывать аллергены. Однако иногда небольшой сбой в программе считывает аллерген как активный яд и посылает вам предупреждение, хотя на самом деле бояться аллергена вам совсем не стоит, это просто ложная тревога. Друг мой, пусть вас это не беспокоит!

— Но я ел крыжовник уже много раз, — удивился Льюис.

— Возможно, это сенсибилизация, — ответил Каллендер. — У меня был знакомый смертный, у которого в сорок лет открылась аллергия на спаржу. Вчера глотал себе спаржу с майонезом — а сегодня при одном запахе покрывается волдырями с полкроны величиной.

— Да, но я ведь киборг, — возразил Льюис с некоторым раздражением.

— Что ж, вероятно, небольшая ошибка в программе, — заявил Каллендер. — Откуда я знаю, почему так случается? Может, магнитная буря.

— Магнитных бурь не было, — заметил Льюис.

— Ага. И правда. Что ж, давно вы проходили апгрейд?

— Давно.

— Тогда, наверное, пора, — сказал Каллендер. — А пока просто не ешьте крыжовника! И все будет прекрасно.

— Очень хорошо, — недовольно отозвался Льюис, засовывая платок обратно в карман. — Всего доброго.

Он повернулся и покинул заведение под вывеской «МЕЛКИЙ РЕМОНТ». За спиной у него Каллендер, пока никто не видит, схватил остатки пирога и запихал в рот.

Льюис отправился в вестибюль, к гардеробу, где потребовал смену одежды, а затем в душевые. Он вымылся, нарядился в изящный костюм и опрятный напудренный парик, став неотличимым от любого состоятельного молодого служащего из лучших лондонских контор, и вернулся в гардероб сдать одежду разносчика. Он также сдал и заплечный мешок, оставив только папку с шекспировскими заметками.

— Специалист третьего класса по сохранению литературы Льюис, — задумчиво протянул гардеробщик. — А ведь вас дожидается ваш непосредственный начальник. Наверху.

— Ага! Чашечка кофе мне не помешает, — сказал Льюис. Он сунул папку под мышку, небрежно напялил треуголку и отправился через вестибюль к очередной лестнице.

Добравшись до самого верха и миновав не менее трех потайных раздвижных панелей, он оказался в кофейне на Темз–стрит, расположенной непосредственно над лондонской штаб–квартирой «Доктор Зевс инкорпорейтед».

Кофейня была отделана в стиле эпохи Просвещения: вместо темных панелей, низких балок и толкающихся фермеров–овцеводов с пивными кружками из просмоленной кожи здесь были высокие потолки, стены, выкрашенные в белый цвет, и большие окна, в которые лился (слегка загрязняясь по пути) свет и воздух лондонского дня, — и толпились чиновники, политики и поэты, сплетничая над кофе в фарфоровых чашечках китайской работы.

Льюис проскользнул между столиков, кивая и улыбаясь. До него доносилась светская болтовня о последнем полотне Гейнсборо и о беспорядках в американских колониях. Три джентльмена в париках и изящных сюртуках нежной расцветки пасхальных яиц обсуждали последнее творение Гёте. Два краснолицых немолодых весельчака размышляли над падением иезуитов. Угрюмые мужчины в табачного цвета сукне обсуждали судьбу Вест–Индской компании. Еще кто–то, в бутылочно–зеленом жилете, настаивал, что Месмер — шарлатан. А в дальнем уединенном уголке джентльмен сатурнически хладнокровного склада оглядывал зал, и лицо его в равной степени отражало презрение и скуку.

«Аве, Ненний![28]» — передал Льюис.

Джентльмен повернул голову, заметил Льюиса и подавил зевок.

«Аве, Льюис».

Когда Льюис подошел к его столику и снял шляпу, джентльмен вытащил часы и со значением поглядел на них.

— К вашим услугам, сэр! — сказал Льюис громко. — Доктор Неннис? Полагаю, я имел удовольствие познакомиться с вами месяца два назад у мистера Диспатера.

— Полагаю, вы правы, сэр, — отвечал Ненний. — Не присядете ли? Мальчик сейчас принесет еще кофейник.

— Вы так добры, — отозвался Льюис, усаживаясь. Он показал собеседнику папку с пергаментом, триумфально поиграл бровями и положил папку у локтя Ненния. — Полагаю, сэр, вы собираете древности, не так ли? Если вы окажете мне любезность и изучите эти бумаги, думаю, многое в них привлечет ваше внимание.

«Ради бога, не преувеличивайте», — передал Ненний, однако вслух произнес всего лишь:

— В самом деле? Что ж, посглядим.

Он открыл папку и просмотрел ее содержимое, а официант между тем принес еще один кофейник и чашечку с блюдечком для Льюиса.

— Не угодно ли что–нибудь к кофе? Скажем, пирога? У Льюиса внезапно разыгрался аппетит.

— Нет ли у вас пирогов с яблоками?

— Да, сэр, — ответил официант, — я принесу вам прекрасный пирог, — и удалился.

— М–м–да–а–а–а, — протянул Ненний. — Очень интересно… превосходные образцы. Частная переписка, заметки, видимо, страница–другая черновиков… — Он поднял один листок и досадливо надул губы, так как за ним потянулись, приклеенные крыжовенной начинкой, еще два. — Реставраторам, однако, предстоит большая работа.

Льюис развел руками, извиняясь:

— Зато они у нас есть. Прежде чем я вышел на контакт, служанка ими печку растапливала. Бедный старик! Наверное, когда он все узнает, его хватит удар. Тем не менее «историю»…

— …«менять нельзя», — закончил за него Ненний. — Значит, кто–то должен получать от этого прибыль. Да? В целом, Льюис, неплохая работа.

Он закрыл папку и принялся изучать свои ноли, так как официант принес суховатый слоеный пирожок с яблоками и поставил его перед Льюисом. Официант удалился, и, как только Льюис с энтузиазмом вонзил вилку в румяную корочку, Ненний добавил:

— Однако же вас высылают. Отправляют на Чилтернские холмы.

— Мм! Очаровательная сельская местность, — отозвался Льюис, с удовлетворением отмечая, что никаких красных букв перед ним не вспыхнуло. Он отправил в рот еще кусочек. — Молю, откройте, за чем будем охотиться?

— Если добыча действительно существует, это греческий свиток или кодекс, которому от тысячи семисот до трех тысяч лет, — ответил Ненний. — С другой стороны, это может быть подделка. Из тех, какие стряпают на скорую руку и затем продают какому–нибудь впечатлительному юному британцу, который отправился в путешествие по Европе для завершения образования. Ваша задача — найти этот свиток, что само по себе может быть делом заковыристым, и заполучить его для Компании, что может оказаться еще труднее.

— И полагаю, определить, подлинный он или нет, — уточнил Льюис.

— Разумеется, разумеется. — Ненний достал папку телячьей кожи, практически неотличимую от той, которую дал ему Льюис, и ловко подменил их. — Путевые инструкции и письмо к нанимателю находятся здесь. Ученый ищет работу, отменные рекомендации, энциклопедические познания во всем, что касается классической древности, специалист по папирусу, пергаменту et cetera, а джентльмен, о котором идет речь, владеет обширной библиотекой. — Произнося последнее слово, Ненний улыбнулся.

— Проще простого! — ответил Льюис, не отвлекаясь от пирога. — Долгие часы напролет прочесывать великолепную классическую библиотеку? Вот это, я понимаю, назначение!

— Как славно, что вы относитесь к работе со своим всегдашним рвением, — протянул Ненний. — Однако, по правде говоря, мы не считаем, что ваша цель находится в библиотеке. Скорее всего, она в какой–нибудь шкатулке где–то в подземных ходах. Вероятно, в каком–нибудь алтаре.

— В подземных ходах? — Льюис озадаченно изогнул брови. — Куда меня, собственно, посылают?

— В Уест–Уайком, — ответил Ненний с легчайшим намеком на злорадство. — В имение барона ле Деспенсера.

— А, — вежливо отозвался Льюис, наколов на вилку еще кусочек слоеной корочки.

— Это тот самый барон ле Деспенсер, сэр Фрэнсис Дэшвуд,[29] — продолжал Ненний.

Кусочек пирога свалился у Льюиса с вилки.

— Прошу прощения? — выдавил он. Поспешно оглянувшись, Льюис подался вперед и понизил голос: — Конечно, вы не хотите сказать, что мой наниматель — тот сумасшедший с этим, как его…

— Печально знаменитым «Клубом адского пламени»? К сожалению, это именно он, — лениво ответил Ненний и отхлебнул кофе.

— Но я специалист по сохранению литературы, — напомнил Льюис.

— Я понимаю. А у Дэшвуда одно из самых обширных в мире собраний порнографической литературы, и древней, и современной. Я знаю некоторых наших оперативников, которые из шкуры бы выпрыгнули ради того, чтобы заглянуть в нее одним глазком, — сказал Ненний. — Вам понадобится время, чтобы отыскать свиток. Который, кстати, к общей теме собрания никак не относится. Может быть — а может быть, и нет, — он содержит рассказ о ритуалах, которые проводились во время Элевсинских мистерий.[30]

— Но ведь об Элевсинских мистериях мы знаем все! — сказал Льюис. — Я сам там был! И, позволю себе добавить, еще и сумел зафиксировать происходящее.

— Да, но ваши старые любительские голограммы — совсем не то, что Компания могла бы продать состоятельным коллекционерам, — возразил Ненний. — Он ждет вас пятнадцатого. У вас все прекрасно получится, я ничуть не сомневаюсь. Всего доброго, сэр, надеюсь, вы извините меня, у меня назначена встреча в «Шоколадном дереве».

Он поднялся, взял трость с серебряным набалдашником и зашагал прочь, оставив Льюиса платить по счету.

В предрассветных сумерках пятнадцатого числа того же месяца Льюис вышел из экипажа, поймал саквояж, который кинул ему кучер, и устало оглядел Хай–Уайком. Вид городка оправдывал его репутацию столицы британского стулопроизводства.

Неподалеку располагалась таверна, по виду которой можно было предположить, что внутри много темных панелей, низких балок и толкающихся фермеров–овцеводов с пивными кружками из просмоленной кожи. Но вряд ли можно было сказать, что она уже открыта и там подают завтрак. Льюис вздохнул и поплелся в Уест–Уайком.

Несмотря на все тревоги, по пути Льюис воодушевился. Дорога оказалась хорошая, без глинистых луж, пейзаж холмистый и лесистый, очень привлекательный в косых лучах зари. Начал утреннюю распевку птичий хор. Когда солнце наконец поднялось, в ответ ему высоко на холме сверкнул странный предмет — судя по всему, церковный шпиль, однако венчал его не крест, а золотой шар, словно отражение самого солнца.

Какой очаровательный неоклассицизм, подумал Льюис, но, подключившись к краеведческой базе данных, с удивлением обнаружил, что это действительно церковь Святого Лаврентия, которую «восстановил и улучшил» самолично сэр Фрэнсис Дэшвуд.

Птицы по–прежнему пели. В осенних лугах тут и там виднелись скачущие зайцы и пушистые овечки и то и дело попадались веселые пастухи. Кусты шиповника пламенели алыми плодами. Когда впереди наконец появилось поместье, оно тоже казалось солнечным и мирным — огромный палладианский[31] загородный дом из золотистого камня с белой отделкой.

Льюис внимательно просканировал окрестности в поисках подозрительных алтарей, камней, стоящих особняком, или хотя бы пары–тройки «ивовых людей».[32] Ничего такого не нашлось. Не обнаружилось и черных псов, которые выглядывали бы из–за деревьев. Разве что престарелый мопс, ковылявший по своим делам, остановился познакомиться с Льюисом, когда тот вошел в парк и направился к дому по широкой красивой аллее. Песик вызывающе покашлял в сторону Льюиса, а затем потерял к нему интерес и направился прочь по волнам опавших листьев.

В конце аллеи Льюис увидел величественный портик, причем классическая колоннада смотрелась в этом пейзаже до странности уютно. В ней, у двери в дом, высился, словно гигантский садовый гном, гипсовый Вакх. Вакх тоже смотрелся уютно. Льюис нервно улыбнулся ему и постучал в дверь.

Дожидаясь, пока ему откроют, он огляделся и увидел панели с картинами на классические сюжеты, в том числе Вакха, венчающего Ариадну. Льюис, запрокинув голову и разинув рот, изучал картину, когда дверь резко отворилась. Льюис опустил взгляд и обнаружил, что его встречает пожилой джентльмен, одетый чересчур роскошно для дворецкого.

— Вы не почтальон, — заметил джентльмен.

— Нет, сэр. К вашим услугам, сэр! — Льюис снял шляпу и поклонился. — Льюис Оуэнс. Дома ли лорд ле Деспенсер?

— Он дома, — ответил джентльмен. — Оуэнс? Вы будете библиотекарем?

— Надеюсь стать, сэр, — произнес Льюис, переступая порог и протягивая рекомендательное письмо.

Джентльмен принял письмо и рассеянно махнул рукой, приглашая Льюиса в дом; а сам тем временем сломал печать и изучил содержание письма. Льюис проскользнул мимо и поставил саквояж на пол в великолепном холле.

Он просканировал дом, однако не смог обнаружить никаких потоков возмущения смертного духа — только низкий гул, словно жужжание хорошо налаженного улья, и обрывки мыслей, принадлежавших смертным: «…нужно наконец посадить герани… уже не так сильно болит, скоро мне станет лучше… он просил запеченного зайца, а ты взяла и истратила всю… тьфу, пропасть, как же вывести это жирное пятно?.. а неплохо было бы сейчас чашечку шоколаду… так вот, он вложил все деньги в ячмень, но только…»

Льюису всегда было необычайно интересно наблюдать драмы смертных, даже самые заурядные, поэтому он даже вздрогнул, когда джентльмен отвлек его от раздумий, без предупреждения заявив:

— Vilia miretur vulgus; mihi flavus Apollo…

— Pocula Castalia plena ministret aqua,[33] — машинально продолжил Льюис.

Пожилой джентльмен улыбнулся:

— Вижу, ваш патрон в вас не ошибся. Приношу извинения, молодой человек; последний претендент, которого рассматривал сэр Фрэнсис, оказался некоторым образом самозванцем. Пол Уайтхед,[34] сэр, к вашим услугам.

— Уайтхед, автор «Манер» и других прославленных сатир! — воскликнул Льюис и низко поклонился. — Ах, сэр, какая честь…

Тут вмешался дворецкий — он стремительно вошел в холл, поспешно поправляя галстук.

— Извините меня, мистер Уайтхед, простите… этот джентльмен — ваш друг?

— Весьма вероятно, — ответил мистер Уайтхед, глядя на гостя в изумлении. — Неужели вы и правда читали что–то мое? Боже мой, сэр! А я думал, меня все забыли.

Он набрал в грудь воздуха, чтобы засмеяться, но вместо этого закашлялся — резким, мучительным кашлем. Дворецкий подбежал поддержать его под локоть, но он поднял руку.

— Все хорошо. Не обращайте внимания, Джон. Идемте, мистер Оуэнс, сэр Фрэнсис будет счастлив вас видеть.

Он провел Льюиса по великолепным комнатам — все они были отделаны в несколько старомодном стиле итальянского Возрождения, к тому же в них оказалось больше статуй, чем требовал хороший вкус.

— Насколько я понимаю, библиотека находится в некотором беспорядке, — деликатно заметил Льюис.

— Пожалуй, ее стоило бы снабдить хорошим каталогом, — ответил мистер Уайтхед. — У нас до этого так и не дошли руки, а сейчас, когда сюда привезли столько книг из Медменема…[35] вообще говоря, библиотека в плачевном состоянии.

Льюис прочистил горло.

— Это то самое… гм… прославленное аббатство?

— Аббатство Святого Франциска Уайкомского. — Пожилой джентльмен закатил глаза. — А оно прославленное? Не удивляюсь. Для тайного общества у нас поразительно много болтунов. Сейчас они уже не слишком увлекаются распутством. Однако, как говорится: «Как горлица, я в молодые года, тра–ля–ля–ля, готова была целоваться всегда, тра–ля–ля–ля»…[36]

Они вышли из дома в просторный сад, где неоклассическая тема продолжилась — храмы, арки, еще больше статуй, столпившихся вокруг озера. Однако на переднем плане на лужайке был водружен небольшой и несколько шаткий шатер из розового шелка.

Когда они приблизились, Льюис услышал мужской голос:

— Я бы не стал так поступать, Фрэнсис. За это великий тюрк почти наверняка прикажет отрубить тебе левую руку.

— Фрэнсис плохой! — послышался детский голосок.

— Мне кажется, Фрэнсис, у тебя появился библиотекарь, — сказал мистер Уайтхед и провел Льюиса вокруг шатра ко входу.

Внутри на турецком ковре стояло блюдо со сладостями и нарезанными апельсинами и сидели два крошечных ребенка и немолодой мужчина. На мужчине были халат и тюрбан.

— Что? — спросил мужчина. — А. Прошу вас, извините меня, мы играем в арабов.

— Ничего–ничего, — заверил Льюис.

— Позвольте представить вам мистера Льюиса Оуэнса, сэр Фрэнсис, — произнес мистер Уайтхед не без некоторой иронии. — Мистер Оуэнс — лорд ле Деспенсер, сэр Фрэнсис Дэшвуд.

Дальнейшие церемонии пришлось отложить, поскольку мальчик, которому ужасно хотелось сладостей, схватил полную горсть и быстрее молнии сунул в рот, из–за чего девочка пронзительно завизжала:

— Ну вот, папа, он все равно!..

— Позвольте представить моих детей. Фрэнсис и Франсис Дэшвуд. — Сэр Фрэнсис дважды хлопнул в ладоши, и из портика показалась няня. — Я всех называю в свою честь — очень по–римски, вы не находите? Миссис Уиллис, отведите детей обратно в гарем. Фанни, как нужно себя вести? Что мы должны делать, когда знакомимся с джентльменами из неверных?

Девочка накинула на голову покрывало, а потом поднялась на ноги и сделала неловкий реверанс. Няня подхватила мальчика, отработанным движением вытащила у него изо рта липкий сладкий ком и, невзирая на крики протеста, утащила малыша прочь. Девочка побежала за ней, лишь один раз наступив на волочившееся по земле покрывало.

— Не хотите ли сесть, мистер Оуэнс? — спросил сэр Фрэнсис, указывая место на ковре рядом с собой. Мистер Уайтхед уже сходил к портику и принес себе садовый стул.

— С благодарностью, сэр, — ответил Льюис и кое–как забрался в шатер.

Сэр Фрэнсис протянул ему блюдо, и Льюис взял себе дольку апельсина. Вблизи сэр Фрэнсис вовсе не был похож на легендарного распутника и богохульника: лицо у него оказалось добродушное, с проницательными глазами и безо всякого следа той одутловатой затуманенности, какая присуща давним пьяницам.

— Вот письмо, — сказал мистер Уайтхед, протягивая бумагу сэру Фрэнсису, который уставился в нее, держа в вытянутой руке.

— Что ж, сэр, вы пришли к нам с отменными рекомендациями, — заметил он, ознакомившись с письмом. — Представляется, что вы большой ученый.

— Доктор Франклин слишком добр, — ответил Льюис, изо всех сил изображая смущение.

— И у вас есть опыт восстановления старинных бумаг! Это великолепно — ведь некоторые сокровища моей коллекции, знаете ли, невероятно редки и, подобно смертной плоти, дряхлеют от времени. — Сэр Фрэнсис сунул письмо в карман и искоса поглядел на Льюиса. — Полагаю, вы… гм… осведомлены о природе библиотеки?

— О! — Льюис вспыхнул. — Да. Да, милорд, осведомлен.

— Не думаю, что вы такой уж благочестивей; в противном случае едва ли Франклин порекомендовал бы вас. Мистер Уильямс горько нас разочаровал, очень горько; будем надеяться, что его преемник добьется лучших результатов. — Сэр Фрэнсис взял дольку апельсина и впился в нее зубами. — Не сомневаюсь, вам приходилось слышать разные истории, — добавил он.

— Э–э–э… да.

Сэр Фрэнсис фыркнул.

— По большей части это дичайшие преувеличения. Впрочем, и на нашу долю выпадали некоторые услады, не так ли, Пол? Хорошая еда, хорошая выпивка, хорошая компания. Изведайте радость жизни, мой мальчик, пока вы в силах, ведь все мы так скоро увянем, словно летние цветы.

— И правда, скоро, — вздохнул мистер Уайтхед. — Хотя твердая вера в вечную загробную жизнь — большое утешение.

— Воистину, — с торжественным видом согласился сэр Фрэнсис. — Однако мы еще не совсем одряхлели, верно? Не далее как вчера вечером я думал, что пора бы нам устроить очередное собрание нашего ордена — встретиться кое с кем из братьев монахов. — Он искусно подмигнул Льюису. — Немножечко веселья и решительно ничего такого, чего бы следовало стыдиться. Пол знает одно почтенное заведение с весьма добросердечными, покладистыми девицами — все, как одна, очаровательны, скромны, никакой французской болезни, зато интеллектуальных достоинств в изобилии, представляете?

— Ах! Совсем как древнегреческие гетеры? — уточнил Льюис.

— Вот именно! — ответил сэр Фрэнсис, схватил его за руку и с энтузиазмом потряс. — Истинно так. А для мужчин наших лет, в конце концов, есть своя прелесть и в интеллектуальной беседе. Конечно, я не жду, что молодой человек мне поверит…

Он сунул в рот конфету и на четвереньках выполз из шатра.

— Идемте, — бодро сказал он. — Мы покажем вам библиотеку.

Итак, Льюис получил должность. Она оказалась донельзя необременительной; у него была очаровательная комната, свободное расписание и место за столом сэра Фрэнсиса. Во второй вечер у Льюиса возникли сложности с силлабабом,[37] в который добавили крыжовник, однако он сумел оставить без внимания сверкающие буквы и как ни в чем не бывало улыбался остротам хозяина дома.

А библиотека оказалась настоящей сокровищницей.

Она и вправду по большей части состояла из эротических произведений — скорее эклектичных, нежели извращенных. Льюис обнаружил великолепный экземпляр первого перевода «Камасутры» на английский. К тому же библиотеку, несомненно, давно пора было привести в порядок: «Путешествия Гулливера» бились за место на полке с трудами по Каббале или но архитектуре, или с «Книгой мучеников» Фокса, или с «Любовными элегиями» Овидия. Нашлись в библиотеке и несколько самых настоящих древних свитков и кодексов: «Вакханки» Еврипида второго века и примерно такие же старинные «Лягушки» Аристофана.

Но среди всего этого богатства затесались и фальшивки, самая занятная — алхимический трактат, якобы написанный Аристотелем; выполнены они были хорошо, их явно делал человек, у которого в распоряжении имелся изрядный запас очень старого папируса и который владел несколькими хитроумными рецептами изготовления аутентичных чернил. Льюис узнал руку одного фальсификатора, работавшего в прошлом веке и ориентировавшегося на рукописи Иоанна Евгеника.[38] Этот неизвестный русский был своего рода знаменитостью среди торговцев поддельными документами; Льюис, отметив, что в молодости сэр Фрэнсис побывал в России, предположил, что ему могли продать много фальшивок работы того же мастера.

В конце недели Льюис уселся за искусно спрятанный полевой передатчик и отправил сообщение:

«ДЭШВУДСКАЯ МИССИЯ ПРОТЕКАЕТ УСПЕШНО. ПОЛУЧИЛ ДОСТУП В БИБЛИОТЕКУ. ИНВЕСТОРАМ КОМПАНИИ БУДЕТ ИНТЕРЕСНО! ПОТРЕБУЕТСЯ ДВА РУЛОНЧИКА ПАПИРОФИКСА И ОДИН — ПЕРГАМЕНФИКСА. ПРОШУ ВЫСЛАТЬ БЛИЖАЙШЕЙ ПОЧТОЙ. ОДНАКО НИКАКИХ ПРИЗНАКОВ КВЧ ЗАГАДОЧНОГО ЭЛЕВСИНСКОГО СВИТКА КВЧ НЕ ОБНАРУЖЕНО. И ВООБЩЕ НИКАКИХ ОРГИЙ. ИНФОРМАТОР ОШИБСЯ?»

Час спустя пришел ответ — сверкающими желтыми буквами:

«ПАПИРОФИКС И ПЕРГАМЕНФИКС ВЫСЛАНЫ. ЛЬЮИС, ИЩИТЕ ВНИМАТЕЛЬНЕЕ».

— Великолепный бекон, милорд, — сказал Льюис за завтраком.

— А? — Сэр Фрэнсис отвлекся от созерцания няни, которая пыталась накормить его отпрыска кашкой. — А. Здесь хорошие свиньи.

Льюис задумался, как бы легко и непринужденно перейти от свиней к интересующему его предмету, но так и не смог ничего изобрести.

— Милорд, поскольку сегодня суббота, я попросил бы позволения не работать, чтобы прогуляться по парку, — произнес он.

— Что? Ах да, конечно! — отозвался сэр Фрэнсис. — Да, вам понравится. Человек с классическим образованием найдет там много достойного внимания, — добавил он, подмигнув так искусно, что его малютка–дочь была просто зачарована и прямо за столом принялась неистово практиковаться в подмигивании, пока няня не урезонила ее ледяным взглядом.

Льюис ускользнул после завтрака и надеялся плодотворно провести день, высматривая подозрительные места, где мог быть спрятан свиток, однако он дошел всего–навсего до храма Венеры, как перед ним словно из–под земли выскочил сэр Фрэнсис.

— Вот вы где! Мне пришло в голову, что вам, пожалуй, понадобится проводник, здесь есть что посмотреть! — радушно воскликнул он.

— Вы так добры, милорд, — проговорил Льюис, пытаясь скрыть раздражение.

— Что вы, что вы! — Сэр Фрэнсис с некоторым смущением откашлялся и продолжил: — Начнем! Храм Венеры. Обратите внимание на статую, сэр.

— На которую? — учтиво осведомился Льюис, поскольку ведущий к храму склон, устланный яркими осенними листьями, украшали добрых три десятка статуй: мальчики со щитами, всевозможные фигурки фавнов, нимф и амуров и что–то подозрительно похожее на садовых гномов.

— На саму Венеру, — сказал сэр Фрэнсис и повел Льюиса к вершине. — На ту, которая стоит в храме. Выполнена куда лучше, чем все эти мелкие фигуры, однако, клянусь Богом, я заполучил ее по бросовой цене. Одна гипсовая мастерская в Генуе разорилась и распродавала все изделия. Это, сэр, копия Венеры Медицейской; и неплохая, не правда ли?

— Весьма и весьма, — отозвался Льюис, гадая, не уводит ли его сэр Фрэнсис подальше от чего–то важного.

Сэр Фрэнсис сделал шаг назад и поднял руку, указывая на купол храма.

— А вон там — видите? Посмотрите внимательно. Различить отсюда довольно трудно, но на самом деле там Леда с Зевсом в обличье лебедя.

Льюис тоже сделал шаг назад и посмотрел.

— О, — проговорил он. — О да. Что же, вид у нее, несомненно… гм… счастливый.

— Мне кажется, скульптор превосходно передал сочетание экстатических спазмов и благоговения перед божеством, — заметил сэр Фрэнсис. — Жаль, что нельзя снять ее и поставить внизу, где ее было бы лучше видно, но… впрочем, возможно, это и к лучшему. Неловко показывать такое детям.

— Полагаю, неловко, да.

— А здесь у нас Венерина обитель, — продолжал сэр Фрэнсис. — А вон та статуя — Меркурий, видите? Ироническое напоминание для беспечного юношества. Обратите внимание на множество изящных намеков на Венерин прелестный портал блаженства, или, как его иногда называют, сами Врата Жизни, откуда вышли мы все.

— Будоражит воображение, милорд.

— А вот там, вдали, храм нимфы Дафны, — указал сэр Фрэнсис. — Надо бы немного подстричь лавры, чтобы более изысканно оттенить здание. Я построил его в дни увлечения друидизмом.

— Прошу прощения?

— Когда–то я собирался почитать деревья, — пояснил сэр Фрэнсис. — Обратился к Стакли — вы его знаете, он верховный друид — за посвящением и прочим. Мне, как водится, дали благословение посадить рощицу; но потом на меня разозлились и лишили благословения. Что за люди — ни малейшего чувства юмора!

— По крайней мере, в восемнадцатом веке, — пробормотал Льюис.

— Так или иначе, я не вижу, чему поклоняться в обычных деревьях, — продолжал сэр Фрэнсис. — Не слишком веселая компания, а? — Он пихнул Льюиса локтем. — И с франкмасонами то же самое — я всегда старался вести себя с ними как следует, но, право слово, никогда не мог сделать серьезное лицо! Полагаю, сэр, я вас ничем не обидел? — Ну что вы, ничуть.

— Должно быть, мне следовало сначала выяснить, христианин ли вы, — заметил сэр Фрэнсис.

— Честно говоря, я причисляю себя к язычникам, — признался Льюис. — Хотя среди моих друзей есть христиане.

— О, и среди моих тоже! Сам я никогда не смеялся над Христом, право слово; я не могу мириться с церковью как с институцией. Отвратительные, жестокие, самодовольные, алчные лицемеры! Однако посмотрите на мою церквушку вон там, на холме, — что вы о ней подумали, а, сэр?

— По правде говоря, я удивился, при чем тут золотой шар, — признался Льюис.

— Он олицетворяет солнце, — пояснил сэр Фрэнсис. — На мой взгляд, этот символ куда более подобает Свету Мира, разве не так? Однако кое–кто, разумеется, обиделся. Хотя, по всей видимости, я сам все испортил — ведь я устраиваю там веселые попойки, церковь, знаете ли, внутри пустая, одни скамьи. А потом я как–то раз выходил оттуда, поскользнулся и едва не сломал шею… Нехорошо, нехорошо! — Он принялся хихикать с притворным смущением. — А видели бы вы, какое лицо сделалось у нашего викария!

Они прошли немного дальше, и сэр Фрэнсис показал на озеро с лебедями и настоящей флотилией из маленьких корабликов, которые во время пиршеств разыгрывали морские сражения. («Хотя в последний раз начался пожар, всюду летали горящие ошметки, так что из пушек мы не палили уже давным–давно!») На островке посреди озера стояло еще одно нелепое зданьице, тоже окруженное толпой статуй.

— Немного похоже на храм Весты в Риме, — заметил Льюис. И поспешно добавил: — По крайней мере, до того, как он превратился в развалины.

— А! Значит, вы обратили внимание? — воскликнул сэр Фрэнсис. — Замечательно! Видите ли, я его так и задумал. Вы настоящий ученый, сэр. Я сам как–то раз зарисовал руины. В молодости нежно любил римскую классику. И до сих пор считаю, что их религия едва ли не самая разумная из всех, какие только придумывали люди.

— Вы знаете, мне это тоже приходило в голову, — сказал Льюис.

— Правда? — Сэр Фрэнсис повернулся к нему, определенно сияя. — Их боги, знаете ли, так похожи на нас — обычные люди, со своими недостатками и семейными раздорами. Одни довольно–таки страшные, зато другие просто очаровательны. Этот грязный глупый мир скорее был создан именно такими богами, чем неким далеким Совершенством, парящим в эфире. Или вы думаете иначе?

— Мне тоже всегда так казалось, — поддержал его Льюис, с тоской вспомнив своих предков–людей. Он пристально взглянул на сэра Фрэнсиса и решил забросить удочку. — Конечно, у простого смертного в античности не было особых надежд на загробную жизнь…

— Вовсе нет! — возразил сэр Фрэнсис. — А как тогда понимать Элевсинские мистерии?

Льюис набрал побольше воздуху и возблагодарил Меркурия, покровителя интриганов.

— А как их вообще можно понимать, милорд? Элевсинские ритуалы нам неизвестны, поскольку посвященные клялись хранить тайну, — заявил он.

— Ха! Я бы вам рассказал, чего стоят клятвы хранить тайну, — покачал головой сэр Фрэнсис. — Люди болтают, несмотря ни на какие обеты. Вечную жизнь смертным предложили задолго до того, как святой Павел с приятелями предъявили свои права на эту идею.

Истинная правда, подумал Льюис, припомнив процесс обретения бессмертия в Компании.

— Так говорят, милорд, но, увы, у нас нет ни малейших доказательств, не так ли?

— Может быть, и так, — мягко проговорил сэр Фрэнсис. — Если бы я сказал вам, что в Италии есть некие священные рощи, в которых по сей день пляшут сатиры, вы бы решили, что я сошел с ума; однако я видел нечто очень похожее. Ах, и нимф я тоже видел!

Льюис изо всех сил старался выглядеть человеком весьма многоопытным.

— Ну, если уж на то пошло, я бы мог показать вам парочку нимф даже здесь, в Англии, — сообщил он, попытавшись подмигнуть и толкнуть собеседника локтем.

Сэр Фрэнсис хлопнул его по спине:

— Не сомневаюсь! Нет, право, пора нам проводить очередное собрание ордена. Если хотите, я за вас поручусь.

— Ах, сэр, как вы добры!

— Ничуть, — ответил сэр Фрэнсис с видом глубочайшего удовольствия. — В наших рядах давно не хватает свежей крови. Я пошлю за Уайтхедом в Твикенхем, он все устроит.

Льюис поглядел на коробку с фрагментами и печально покачал головой. Порнографический папирус находися в ошеломляюще скверном состоянии, почти таком же, в каком впоследствии обнаружат свитки Мертвого моря, хотя здесь повреждения, судя по всему, были вызваны недавним актом насилия. Хуже того, некоторые мелкие клочки оказались чем–то склеены, и не крыжовенным вареньем. Льюиса замутило от внезапной догадки об обстоятельствах отъезда его непосредственного предшественника.

— Ну что же, посмотрим, удастся ли нам привести все в порядок, — пробормотал он себе под нос и принялся за крупные куски. — Три нимфы, пять сатиров и… может быть, лошадь? И флейтист? И много виноградных лоз. Три комплекта разрозненных, гм, частей. Фрагмент… утки?

Нахмурившись и прикусив язык от глубокой сосредоточенности, Льюис разглядывал кусочки всевозможных частей тела в самых невероятных положениях. Он начал собирать пазл со скоростью, на которую способен только киборг.

— Это сюда… он туда, она сюда и… Нет, по–моему, это анатомически невозможно — или нет? Ага. Но если эту ногу поднять вверх вот так… нет, это локоть… Ого, это же кентавр! Хорошо, так гораздо логичнее. Что же я раньше не сообразил!

Дверь в библиотеку открылась, впустив порыв сквозняка и сэра Фрэнсиса. Льюис прихлопнул растопыренными пальцами собранную сцену оргии, не дав ей разлететься по столу.

— Вот вы где, Оуэнс, — произнес сэр Фрэнсис. Говорил он как–то нерешительно.

Льюис вскинул на него взгляд, но сэр Фрэнсис не ответил на него, а стал, приближаясь к столу, пристально всматриваться в папирус.

— Ну что ж! Г–хм. Каким замечательным делом вы заняты! Да, состояние, в котором он находился, было поистине плачевным. Надо было мне давным–давно этим озаботиться. Однако же в последние годы я был занят тем, что самолично подносил дары Венере, а не читал о том, как это делали другие. Так ведь?

— Мудрое решение, милорд.

Сэр Фрэнсис выдвинул стул, сел к столу и некоторое время молча смотрел, как Льюис продолжает собирать обрывки.

— Помню, как я получил этот папирус, словно это было вчера, — проговорил сэр Фрэнсис. — Я осматривал Наксос. Проводником моим оказался человек очень сметливый, мог добыть все что угодно. Девушки — беленькие или черненькие, пухленькие или худенькие, под любое настроение, и самые лучшие дома, где можно было, знаете ли, выпить чего желаешь — и вина, и эликсиров покрепче. Захочешь посмотреть храмы — он и их разыщет, и, стоило мне лишь намекнуть, что меня интересуют древности, как, Богом клянусь, сэр, он показал мне…

— Одну лавчонку? — предположил Льюис, тщательно, тоненькой кисточкой, нанося папирофикс из простой баночки. Он совместил края двух фрагментов. Они соединились настолько идеально, что невозможно было различить, где их склеили. — Темную дверцу в дальнем конце извилистого переулка?

— Только поглядите! Право, сэр, вы настоящий книжный доктор!…Но нет, это была вовсе не лавчонка. Видел я подобные места — там ради прибыли так и рвутся продать юному недоумку, впервые путешествующему по Европе, подлинную Гомерову лиру или настоящие лавры Цезаря. Подлинников там нет, даже не сомневайтесь. Нет… это было совершенно другое место.

Льюис молчал, дожидаясь продолжения. Он поднял взгляд и увидел, что сэр Фрэнсис смотрит в окно, где осенний лес уже показывал черные ветви сквозь разлетающееся золото с багрянцем.

— Тот человек повел меня вверх, к вершине горы, — заговорил сэр Фрэнсис. — Горы из золотого камня, лишь слегка прикрытого зеленью, — там росли маленькие скрюченные каменные дубы и какая–то трава, которая благоухала на солнце. А какое было солнце! Белое, как бриллиант, ясное, жаркое. Солнце рассветного мира. Прозрачный воздух, а над головой голубой купол, такой глубокий, что в нем впору утонуть. Так вот, тропка была не шире козьей, и мы карабкались по ней добрый час, и как же я ругал проводника! А он все показывал на крошечный белый домик далеко вверху, одинокий и на вид заброшенный. Я шел за проводником и, можете представить себе, как был зол, когда мы наконец добрались до домика. Наверху оказалось немного лучше — там росло огромное старое фиговое дерево, которое отбрасывало приятную тень. Я бросился в прохладу, задыхаясь, и тут мимо пролетел орел — на уровне глаз, сэр, — а море далеко внизу превратилось в синюю дымку с крошечными крупинками кораблей, снующими туда–сюда. Я слышал доносившееся из дома бормотание, но больше никаких звуков — даже птичьи крики и жужжание насекомых и те стихли.

Было, знаєте ли, очень похоже на сон, и стало еще больше похоже, когда я поднялся на ноги и вошел в дом. Там, в прохладе и темноте, на меня посмотрела вереница древних лиц. Это были лишь головы статуй, выставленные в ряд на полке, но, честное слово, поначалу я принял их за живых людей, беседе которых я, вероятно, помешал. Мой проводник представил меня старику и его дочери. Он когда–то, очевидно, был ученым, копался в руинах, чтобы пополнить свою коллекцию, а теперь остался без гроша и, когда удавалось найти покупателей, распродавал лучшие образцы. Его дочь оказалась красавицей. Настоящая гречанка, гордая и сероглазая. Поднесла мне кружку холодной воды — с грацией Гебы. Так вот, мы решили заключить сделку. У меня был тугой кошелек — глупо, конечно, носить деньги при себе в такой стране, но юных идиотов хранит какое–то особое божество или кто–то в этом роде. Старик тут же продал мне свитки. Его дочь вынесла несколько расписных ваз, некоторые очень изящные, и я купил себе пару. Потом велел проводнику спросить, нет ли еще. Они перекинулись парой фраз — отец с девушкой, — и наконец она поманила нас за собой. Мы прошли через дом и очутились на заднем дворе. Там находился источник — он журчал по скале — и что–то вроде галереи, которая соединяла заднюю часть дома с гротом. Грот был затенен виноградной лозой, с которой свисали маленькие зеленые грозди. Благословенный покой. Чаровница–ахеянка повела меня в сумрак, и я уже решил проверить, не удастся ли сорвать поцелуй, и тут — клянусь жизнью и честью, сэр! — я узрел бога.

— Что же вы увидели? — заинтригованный, спросил Льюис.

— Думаю, когда–то это наверняка был небольшой храм, — ответил сэр Фрэнсис. — Я сразу почувствовал, что место это священно. В дальней части грота виднелся рельеф, вырезанный прямо в скале: Дионис со всей своей свитой из сатиров и нимф, спасающий Ариадну. Изображение очень грубое, но, сэр, право слово, художник был мастер портретов. Вакханты казались такими веселыми, что так и тянуло рассмеяться вместе с ними, — а это юное божество, одновременно и бессмертное, и человечное, которое так ласково улыбалось бедной девушке, — ведь ее соблазнили и бросили на острове! Дионис протягивал руку, чтобы спасти ее, и в сострадании своем даровал ей золотой венец вечной жизни. Сэр, это было откровение. Таким и должен быть бог, сказал я себе, — дикая радость плоти и крови! А поскольку он плоть и кровь, у него достанет щедрости спасти нас, жалких людишек, от смертной участи. Я был готов на все, лишь бы купить этот рельеф, но мне его не собирались отдавать. Ни в коем случае. Девушка привела меня, только чтобы показать несколько бронзовых фигурок — они лежали там на полу, так как в домике не хватало места. Я жестами показал, что хочу отколоть рельеф от стены; девушка прекрасно поняла, что я имею в виду, и наградила меня таким взглядом, что у меня кровь едва не застыла в жилах. Вы сочтете меня недоумком, сэр, но я расплакался. По ночам я никогда не смыкаю глаз, но так и вижу этот грот. Я много раз заказывал себе изображения этого бога у вполне приличных художников и купил несколько статуй и картин, но ни одна из них не может сравниться с ликом, который я видел тем солнечным утром в юности. И я не могу не верить в то, что тем утром на краткий миг я покинул пределы этого мира и вышел в царство невыразимого.

— Увлекательная история, милорд, — сказал Льюис. Он посмотрел на клочки бумаги на столе — обрывки давно умершей фантазии.

«Насколько у них другое восприятие, совсем не как у нас. Как бы мне хотелось…»

— Увы, я пришел сюда не для того, чтобы рассказать вам ее, — продолжал сэр Фрэнсис со смущенным видом. — Когда достигаешь моих лет, прошлое руководит настоящим; в свое время, мальчик мой, вы это поймете. Я… гм… не сумел устроить празднество. Так или иначе, празднество посвящения в орден у меня точно не получится. Пол болеет, а наш приятель доктор Франклин выражает сожаление, но сообщает, что у него дела: не сомневаюсь, он по–прежнему надеется получить какую–то выгоду из этой стычки с американцами.

— Прекрасно понимаю, — кивнул Льюис.

— Бьют слишком поглощен садоводством… Монтагю прислал письмо, что прибыл бы непременно, но должен развлекать гостя. Вы слышали об Омаи, дикаре из южных морей?[39] Его привез для забавы капитан Кук, и теперь он бывает в лучших домах. Я сказал: «Берите его с собой, мы примем в орден благородного дикаря!» Но похоже, сейчас у него каждая минута расписана — всякие приемы в саду… ну вот. Сами видите.

— Разумеется, — согласился Льюис. — Ну что ж, в другой раз.

— Да, конечно! По правде говоря, сэр… — Тут сэр Фрэнсис оглянулся на дверь и понизил голос: — Я подумал еще кое о чем — это было бы таинство даже для более избранного круга. Мы давно такого не устраивали; однако то и дело возникает необходимость, и я подумал, что вы настолько подходящий неверный…

Льюис, не веря своему везению, отложил кисточку и подался вперед.

— Это ведь не имеет никакого отношения к некоему обряду, о котором мы беседовали в саду, не так ли?

— Да! Да! Вы меня понимаете! — Лицо сэра Фрэнсиса просияло.

— Думаю, да, милорд. Доверьтесь мне, вы можете полагаться на мою сдержанность, — заявил Льюис, потирая нос.

— О, хорошо. Хотя, вы знаете… — Сэр Фрэнсис наклонился к нему и заговорил так тихо, что, не будь Льюис киборгом, он не разобрал бы ни словечка. — Вряд ли получится так… гм… весело, как службы в аббатстве. Возможно, сначала мы устроим небольшой обед, просто чтобы разогреться, но затем все станет достаточно серьезно. Надеюсь, вы не будете разочарованы.

— Уверен, что не буду, — ответил Льюис.

Когда сэр Фрэнсис удалился — несколько раз подмигнув, пихнув Льюиса в бок и сипло объявив, что следует хранить строжайшую тайну, — Льюис вскочил и станцевал чечетку.

На следующей неделе в поместье царила суета, которая стороннего наблюдателя не навела бы на мысль о чем–то необычном, однако обитатели дома понимали, что готовится нечто значительное. Сэр Фрэнсис отправил свою нынешнюю любовницу с детьми и няньками в Бат, обменявшись с ними на прощание множеством телячьих нежностей. В одну из ночей прибыли и гости — сводный брат сэра Фрэнсиса Джон и пожилой джентльмен, оказавшийся руководителем кафедры гражданского права.

Льюис, мирно склеивая древний эротико–акробатический этюд, между делом сканировал дом и по крупицам собирал сведения. Он выяснил, что швее задали много срочной работы, поскольку чей–то костюм не надевали три года и теперь он не налезал. С близлежащей фермы доставили поросенка, который набедокурил в огороде, о чем сокрушалась кухарка; затем сэр Фрэнсис спустился в кухню и заколол поросенка, довольно–таки неумело, судя по визгу бедного животного и по жалобам прачки, которой пришлось выводить пятна крови с хозяйской одежды. Садовника услали за чем–то с тачкой и лопатой, и он весь день отсутствовал, а по возвращении ворчал; лакей и дворецкий погрузили стол и несколько стульев на телегу и куда–то отвезли.

Льюис накладывал пергаменфикс на рукопись, претендующую на раскрытие тайн весталок, и вдруг заслышал звуки рожка, которые возвещали о прибытии экипажа. Льюис просканировал окрестности — да, по аллее ехала коляска с пятью… нет, с шестью смертными.

Он отложил кисточку и закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

Перезвон металлических ободов по щебенке — ужасно, зубодробительно четкий. Гулкий грохот копыт, замедлившийся до раздельного «цок–цок–цок», словно последние капли ливня, и контрапунктом — шарканье ног по мраморному полу внизу.

Бабах! Похоже, сэр Фрэнсис не умел обращаться с дверью и мог лишь распахивать ее настежь.

— Дамы! Дамы, мои чаровницы, мои красавицы, добро пожаловать, добро пожаловать все и каждая! Милая миссис Дигби, как давно мы не встречались! Как вы поживаете? Клянусь Венерой и ее сынишкой, дорогая, вы прямо цветете!

— Ха, милорд, благослови вас Бог, ну и мастер же вы льстить!

— Ну что вы, душенька. Сьюки! Красотка Бесс! Вот моя рука, дамы, соблаговолите сойти, подберите подол… И снова добро пожаловать… Ах, Джоан, и ты тоже приехала! Мы так по тебе скучали. Дай поцелую, любовь моя… А это кто? Новый розанчик в букете?

— Это наша юная мисс. Она с нами недавно. Мы решили, что она подойдет для… — Дама перешла на шепот, но Льюис разобрал слова: — Сами знаете для кого.

— Ага! — Сэр Фрэнсис тоже заговорил тише. — Позволь поцеловать тебя, прелестное дитя, без всякой задней мысли. Добро пожаловать! А где же мистер Уайтхед?

— Сейчас возьму шляпу и…

— Два слова на ушко, милорд. Он не в себе, в обморок падал, перепугал нас до смерти. Сьюки дала ему джину и привела в чувство, но он белехонек, будто…

— Знаю, душенька, знаю, но… А, вот вы где, Пол! Ну вы и негодяй — позволили себе лишиться чувств в карете, полной красавиц! Что? Право, вы словно лосось на нересте. Не можете дождаться ночи, да?

— Дайте–ка, голубчик, я вас под локоток…

— Глупости. Я превосходно себя чувствую…

— Бесс, бери его под другой локоток… Пойдем в кроватку, полежим немножко перед обедом, да, мой сладкий?

— Наверное, так лучше…

— Да, дадим этому необузданному жеребцу передохнуть перед следующим забегом. Джон! Попросите миссис Фиттон приготовить укрепляющий настой.

— Сию минуту, милорд.

Голоса зазвучали ближе — компания вошла в дом, — но приглушеннее и неразборчивее. Льюис отодвинул стул от стола и повертел головой, пока не нашел положение, в котором опять все слышал.

Сэр Фрэнсис снова шептал:

— Бедняга очень плох. Следовало сделать все раньше.

— Две недели назад, когда наезжал в Лондон, выглядел он получше. Вон благоверный моей сестры, он точно так же — на Рождество был здоровехонек, а в Богоявление уже и схоронили. Ну, станем уповать на лучшее, как говаривала моя матушка, милорд. Как вам девица?

— Под вуалью не видно, но вроде бы хорошенькая. Она изучила все… э–э–э?

— Да, милорд, и не сомневайтесь. Мальчик–то у вас есть?

— И превосходный! Скоро сами увидите.

— А, хорошо, а то ведь тот молодой джентльмен мне совсем не глянулся…

Льюис чихнул и сбился, к тому же со стола улетел кусочек весталок. «Тьфу, пропасть», — пробормотал библиотекарь. Он встал на четвереньки, чтобы вытащить обрывок, в очередной раз задумавшись, что же приключилось с его предшественником.

Однако всяческое беспокойство быстро улетучилось, сменившись надеждой и предвкушением праздника. За обедом будут лишь старики и прелестные сговорчивые дамы! Неужели его невезению конец — хотя бы на один–единственный вечер?

Он отреставрировал весталок и занялся приклеиванием корешка к экземпляру «Нового описания Мерриленда, или Земли Радости»,[40] когда в библиотеку вошел дворецкий сэра Фрэнсиса с перекинутым через руку плащом.

— Прошу прощения, сэр, но милорд просит вас выйти в сад. Вы должны надеть вот это. — Он развернул плащ, у которого оказался просторный капюшон.

— А, костюмированный бал, не так ли? — Льюис взял плащ и набросил его на плечи.

Капюшон тут же упал ему на глаза. Джон без тени улыбки поправил его.

— Если можно так выразиться, сэр. Вы могли бы выйти через восточную дверь.

— Бегу–бегу! Я сейчас, — отозвался Льюис и, сгорая от нетерпения, кинулся вниз.

В саду он увидел группу людей в таких же плащах, ближайший из которых его поприветствовал, — по голосу оказалось, что это сэр Фрэнсис:

— Это вы, юный Оуэнс? Мы тут как раз дожидаемся дам, благослови их Бог. А, вот и они!

И правда — из–за угла дома выходила процессия. Льюис увидел пять фигур в плащах, первая из них несла в высоко поднятой руке факел. Джентльмены низко поклонились. Льюис последовал их примеру.

— Богиня, — произнес сэр Фрэнсис. — Мы, смертные, с почтением приветствуем тебя, долгожданную. Молю, яви нам свою милость!

— Ты получишь мою милость, смертный, — ответствовала дама с пылающим факелом. — Приди ко мне в святилище, и я это, как его, приобщу тебя к моим таинствам.

— Улюлю! — еле слышно выдохнул профессор–юрист.

Он весело толкнул Льюиса под ребра. Локоть у него оказался довольно острый, и Льюису было больно. Однако все неприятности забылись, когда к нему приблизилась невысокая фигурка в плаще и взяла его за руку.

В пару каждому джентльмену досталась дама. Сэр Фрэнсис взял под руку факелоносицу и повел их в темноту торжественной процессией, словно компанию пожилых ряженых Гаев Фоксов. Стройная вереница распалась лишь однажды, когда один из джентльменов споткнулся и закашлялся; все остановились и подождали, пока он придет в себя, а затем двинулись дальше.

Льюис, ненадолго включив инфракрасное зрение, увидел, что процессия движется к высокому холму, на котором находилась церковь Золотого Шара. Внимание его сосредоточилось на девушке, которая шла рядом. Пальцы у нее были теплые, юная, премило сложенная, она ступала легко. Льюис гадал, какое у нее лицо.

Процессия не стала подниматься на холм, а обошла его вокруг. Льюису наконец удалось отвлечься от девушки настолько, чтобы заметить впереди еще одну церковь, словно вкопанную в холм. Когда они подошли ближе, Льюис увидел, что это всего лишь фасад из песчаника, выстроенный, чтобы замаскировать вход в туннель.

«Знаменитые Пещеры Адского Пламени!» — подумал Льюис, и сердце у него забилось чаще.

Они вошли в ворота и оказались в длинном туннеле, прорубленном в меловой породе; здесь им пришлось перестроиться и идти по одному. Льюис, к собственному изумлению, обнаружил, что сердце его стало колотиться еще сильнее — словно от самой настоящей паники; ему пришлось собрать все силы, чтобы не растолкать вереницу и не броситься прочь. Он просканировал породу над головой — сырой мел, весь в трещинах, того и гляди обвалится. Бояться этого места можно было по тысяче объективных причин, и нечего вызывать демонов из подсознания…

Шедшая за спиной миниатюрная девушка подалась вперед и пожала Льюису руку. Ему сразу стало легче.

Они постепенно спускались вглубь холма, минуя ниши, вырубленные в левой стене, а затем круто повернули — Льюису показалось, что они описали полный круг. Было темным–темно, только впереди горел факел, было тихо, и сыро, и холодно, как в могиле. Еще один длинный прямой спуск, затем запутанный лабиринт, в котором разве что киборг мог с легкостью ориентироваться. И наконец, впереди показался свет и Льюис уловил запах съестного.

Они вышли в просторный зал, озаренный пылающими факелами. У дальней стены совершенно неподвижно стояли четыре фигуры. На всех были черные покрывала, длинными прямыми складками ниспадавшие с макушки почти до самого пола. На всех были маски. Две — черные и безликие; две расписаны черным и золотым наподобие голов насекомых.

Посреди зала, совершенно неуместный, стоял стол, накрытый на десять персон.

— Сделаем перерыв в наших торжествах! Друзья мои, отужинаем в преисподней! Хотя я вам обещаю, что Танталовых мук вы не изведаете. Помните Тантала, а? В Аиде? Поняли, в чем соль?

— Какой вы, милорд, однако, затейник, — суховато заметила дама с факелом.

Она отбросила капюшон и оказалась грациозной женщиной среднего возраста с неестественно рыжими волосами цвета пламени. Но какой бы она ни была раскрашенной, напомаженной и задрапированной, в ней сохранился определенный шарм.

Все участники процессии сняли плащи, и Льюис заморгал от удивления. Все джентльмены, кроме него самого, были в белых камзолах и панталонах, а также в диковинных мягких шляпах синего и красного цвета с вышитыми спереди словами «любовь» и «дружба». Дамы оказались в белых открытых платьях, скроенных на древнегреческий манер, — все, кроме самой юной, которая, как и Льюис, была в обычной уличной одежде. Лицо ее, однако, по–прежнему скрывала вуаль.

— Холодно тут, — пожаловалась пышнотелая девица не самой первой молодости. — Почему нельзя было сделать то же самое в аббатстве? Там всегда так славно. Помните, как мы там веселились?

— Я понимаю, моя милая, тысяча извинений… — сказал сэр Фрэнсис. — К сожалению, в аббатстве уже не так удобно, как раньше…

— И нечего нам заниматься священными обрядами в непотребных местах, Сьюки Фостер, так что заткнулась бы ты, а? — одернула ее госпожа. Она бросила на сэра Фрэнсиса несколько озабоченный взгляд. — Голубчик, а подушечки мне под зад не найдется? На алтаре ведь холодно, да и жестко!

— Мы обо всем позаботились, дорогая Деметра, — заверил ее сэр Фрэнсис.

— Очень любезно с вашей стороны, владыка Гермес, — отвечала дама. Оглядев собравшихся, она заметила Льюиса. — Смотри–ка! Это тот самый?..

— Да, — подтвердил сэр Фрэнсис.

— Ну и красавчик же! — Деметра потрепала Льюиса по щеке.

— Может быть, мы сядем? — предложил старичок–профессор. — После такого перехода ногу у меня так и дергает.

— Да, прошу вас, — слабым голосом проговорил Уайтхед. Он был зеленовато–бледный и весь в поту, что омерзительно подчеркивал шутовской наряд. Льюис просканировал беднягу и поморщился: болезнь у смертного вступила в критическую стадию.

Все зашелестели, зашаркали и расселись. К своему огорчению, Льюис оказался очень далеко от миниатюрной девушки под вуалью. Фигуры в масках, которые до сей поры стояли неподвижно, словно статуи, пробудились к жизни и стали в жутковатом молчании прислуживать за столом. Из бокового прохода вынесли целого жареного поросенка, а также блюдо с фруктовой подливой, несколько караваев ячменного хлеба и устрицы. Из серебряных ваз разливали шоколад.

— А вина не будет? — разочарованно протянул профессор. Сэр Фрэнсис с мадам Деметрой наградили его одинаковыми укоризненными взглядами, и он смешался и пробормотал: — Ну да, простите, запамятовал.

Льюис, голодный, замерзший и подавленный, опрометчиво отхлебнул шоколада и тут же почувствовал прилив теоброминового воодушевления.

Они отобедали. Возможно, чтобы компенсировать отсутствие хмельного веселья, смертные принялись оглушительно гомонить, то и дело заливаясь хохотом и отпуская сальные шуточки, заставлявшие Льюиса краснеть из–за девушки под вуалью. Та сидела на дальнем конце стола и молчала почти все время, за исключением одного момента, когда она попробовала приподнять вуаль и мадам Деметра рявкнула:

— Эй, там! Тебе велено закрывать лицо!

— А как мне тогда поесть–то, чтоб меня черт побрал? — возразила девушка.

— Тряпку оттягивай вперед и бери по чуть–чуть, как положено леди, — объяснила ей Сьюки. — Я так и делала, когда была на твоем месте.

Девушка больше ничего не говорила, только сложила руки, изобразив статую скорби. Льюис, который допивал вторую чашку шоколада и чувствовал, что его нервы киборга уже определенно находятся под влиянием теобромина, страстно ее разглядывал. Он счел ее очаровательной. И задумался о том, нельзя ли спасти ее и вернуть на путь добродетели.

«Как бы это сделать? В бюджете вечно не хватает денег. Да и засмеют меня. А что, если пойти в игорный дом? Я умею считать карты. Это, конечно, запрещено, но ведь оперативники уровня кураторов постоянно так делают — зарабатывают себе на карманные расходы. Да и сам Ненний, кстати. Выиграть столько, чтобы выкупить ее и подарить ей, ну, скажем, лавку. Бедное дитя…»

— Мальчик мой, отведайте еще этой прекрасной свинины! — проревел сэр Фрэнсис и потянулся через весь стол, чтобы шлепнуть Льюису на тарелку кусок мяса. — Вы ведь даже не попробовали подливы! Она восхитительна!

— Спасибо! — закричал в ответ Льюис, отстраняясь, чтобы дать слуге плеснуть на мясо несколько ложек густого фруктового соуса.

Затем Льюис снова придвинулся к столу, взял ложку и принялся поглощать подливу, хотя и понимал, что надо бы поесть твердой пищи.

Однако не успел он положить ложку, как перед глазами вспыхнули красные буквы, пляшущие и искаженные, словно при мигрени: «НАБЛЮДАЕТСЯ ТОКСИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ».

— Великий Аполлон! — простонал Льюис. Взглянув в тарелку, он в промежутках между красными вспышками, заслонявшими обзор, различил в тягучей массе несколько крыжовенных зернышек. — Что я с собой сделал?!

Он сидел неподвижно и ждал, когда вспышки кончатся, но они не кончались; Льюис запоздало задумался, не вступил ли теобромин в какую–нибудь неположенную реакцию с той составляющей крыжовника, против которой возражало его органическое тело.

Можете себе представить, с каким ужасом он услышал «дзинь–дзинь–дзинь» ложечкой по бокалу и скрип кресла, когда сэр Фрэнсис поднялся на ноги и возвестил:

— Итак, мои милые! Итак, мои дорогие собратья по откровению! Оставим веселье! Начинаются священные дела!

— Улюлю! — взвизгнул старичок–профессор.

— Если можно, сэр, поуважительнее, — попросила мадам Деметра. — Случай–то торжественный, чтоб вы знали!

— Извините, дорогая, мой энтузиазм…

— …вполне понятен, — перебил сэр Фрэнсис. — Но нам следует помнить, что среди нас новообращенный, который, несмотря на молодость, явил подлинный дух… э–э–э… мистер Оуэнс, вам нехорошо?

Льюис открыл глаза и увидел стремительный круговорот лиц, которые смотрели на него в промежутки между вспыхивающими красными буквами.

— Нет–нет, что вы! — ответил он и выдавил нечто, как он надеялся, похожее на спокойную улыбку.

Улыбка задержалась на его лице дольше, чем он хотел, и Льюису показалось, что она, обернувшись кривой усмешкой, постепенно сползает набок.

— А, тогда хорошо, думаю, мы продолжим. Братья и сестры! Давайте вместе изопьем чашу, которая принесет нам бессмертие! — произнес сэр Фрэнсис, и Льюис обнаружил, что за спиной у него возник прислужник и, наклонившись, что–то ему дал.

Поморгав, Льюис увидел кратер для вина, современную копию, с Дионисом, спасающим Ариадну. Он взял его и отпил. Вода, ячмень, болотная мята… в сознание вплыли воспоминания, дремавшие полторы тысячи лет. Льюис отпил еще.

— Кикеон! — воскликнул он несколько громче, чем намеревался. — Вы даже рецепт соблюли! Прекрасно!

Последовала мертвая тишина, и Льюис понял, что все на него уставились. «Льюис, ты идиот!» — подумал он и кротко передал кратер сэру Фрэнсису. Все прочие пили молча. Когда опустевший кратер наконец поставили в центр стола, сэр Фрэнсис откашлялся.

— Время пришло. Вот мой кадуцей.

Это исторгло у профессора пронзительный смешок, но его быстро одернули сидевшие с обеих сторон дамы.

— Если вы не собираетесь относиться ко всему как положено, нечего было и приходить, — сурово заметила Бесс.

Льюис поглядел сквозь буквы и обнаружил, что сэр Фрэнсис вытащил откуда–то жезл и воздел его. Это и правда был кадуцей, очень искусно вырезанный, чешуйки обвивающих его змей позолочены, а глаза сделаны из граненых каменьев, которые блестели в свете факелов.

— Сейчас я говорю от имени Гермеса, служителя Зевса, — продолжал сэр Фрэнсис. — Я всего лишь исполнитель его бессмертной воли.

— А я — Деметра, богиня всего растущего, — с театральным жестом подхватила дама. — У–у–у, как я устала после богатого урожая, прям с ног сбилась! Усну. Я верю в Зевса, я знаю, что он не причинит вреда моей дорогой дочери Персефоне, которая гуляет по цветущей долине Нисы.

Сэр Фрэнсис знаком показал Льюису, что он должен встать. Льюис вскочил так поспешно, что его кресло с грохотом упало и сам он рухнул бы следом, если бы не прислужник в маске, который его поддержал. Девушка под вуалью тоже встала и вытащила из–за своего кресла корзину.

— Я Персефона, богиня весны, — провозгласила она. — Ух, чтоб меня, какой красивый цветок я там вижу, а уж большой–то! Ну–ка сорву!

Сэр Фрэнсис взял Льюиса под локоть и подвел к темному входу в очередной туннель, напротив того, в который они вошли. Персефона на цыпочках пошла следом, вытащив на ходу факел из держателя в стене. Они прошли несколько ярдов по туннелю и остановились. Персефона глубоко вдохнула и во всю силу своих легких закричала:

— У–ууууу! Какой злой бог влечет меня прочь от солнечного света? У–у–у, помогите, спасите, неужто никто не слышит моих горестных воплей? Зевс, отец мой, где ты?

— Быстро, — шепнул сэр Фрэнсис, и они поспешили во тьму, свернули за угол, за другой, третий, углубились в лабиринт, и Льюис услышал, что впереди шумит вода.

Они вышли в другой зал, поменьше, где стоял низкий каменный алтарь; Льюис едва не споткнулся о него, однако сэр Фрэнсис подхватил его, а под другую руку его взяла девушка. Им удалось войти в следующий коридор, и вскоре они оказались в третьем зале.

— Река Стикс! — объявил сэр Фрэнсис, взмахнув кадуцеем. — Далее Гермес в своих крылатых сандалиях уже не может вас вести. Прочь! Прочь улетает он! Прочь, на вершину Олимпа!

Раскинув руки и совершив балетный прыжок с грацией, поистине удивительной для мужчины его лет, — перед тем как коснуться пола, он умудрился скрестить лодыжки и приземлился так легко, что даже парик на макушке не шелохнулся, — сэр Фрэнсис повернулся и унесся прочь по коридору.

Льюис застыл на месте, глядя ему вслед. Девушка потянула его за рукав.

— Нам велено сесть в лодку, — сказала она.

Льюис обернулся посмотреть. Они стояли на берегу темной реки, которая текла через пещеру. На другом берегу виднелся вход в очередной темный туннель. Перед ними была привязана странного вида лодочка, украшенная изящным, хотя и страшноватым резным узором из черепов и скрещенных костей и выкрашенная черным с золотом.

— Ой, — вздохнул Льюис. — Ага, ну да. А где же Харон?

— Какой такой Харон? — спросила Персефона.

— Паромщик, — пояснил Льюис, жестом изобразив, как отталкиваются шестом.

— А–а–а. Никто мне ничего про паромщиков не говорил, наверно, это вы сами должны нас перевезти, — ответила девушка.

— Точно! Да! Тогда садимся, — сказал Льюис, обнаруживший, что красные вспышки становятся несколько слабее, однако теперь его отчего–то прбирает смех. — Вот моя рука, мадам! Йо–хо–хо и подымем якорь!

— Эй, там, вы часом не чокнутый? — прищурилась девушка сквозь вуаль.

— В полнейшем здравии, прекрасная Персефона! — Льюис прыгнул в лодку и схватился за шест. Он оттолкнулся от дна так сильно, что…

— Господи милосердный, мистер, вы чего?! Вы же…

Лодка вылетела на берег, и Льюис с оглушительным плеском рухнул навзничь в темную воду. Он, истерически хохоча, вынырнул и по–собачьи поплыл к лодке, парик жутковато покачивался на воде.

— Клянусь Аполлоном, я же едва не потонул в Стиксе! Ну, такое со мной впервые, только не зови меня мистером, знаешь ли, по–научному я называюсь просто мист…

Персефона воткнула факел в расщелину скалы, схватила его за ворот и выволокла на берег.

— Ты что, напился?! — свирепо спросила она.

— Вообще–то нет, это все горячий шоколад, он странно действует на нервную систему у нас, ки… у нас, Оуэнсов, — ответил Льюис, стуча зубами: вода была ледяная.

— У–у–у, конец твоим туфлям, и — ну–ка давай сюда этот треклятый шест, надо выудить твой парик. У, к чертям собачьим, надоела мне эта вуаль! — сказала Персефона и сорвала ее.

Льюис затаил дыхание.

Девушка была очень юная, бледная в свете факела, но с румянцем на щеках. Рыжие волосы, глаза не голубые и не зеленые, как обычно у рыжих, а черные, будто река, из которой она его вытащила. Сердце у Льюиса — вовсе не тот механизм, который перекачивал кровь киборга, — болезненно сжалось.

— Мендоса? — прошептал он.

— Че–го?! Что ты еще надумал? — скривилась она. — Неужто блевать нацелился? Видок у тебя такой, будто примерещилось чего!

— Я… ты… ты похожа на одну мою знакомую, — выдавил Льюис. — Я должен извиниться…

По проходу, который вел из пиршественного зала, раскатился гортанный вопль.

— Дитя–я–я–а–а–а–а мое! — выла мадам Деметра, несомненно позаимствовав эти обертоны у мистера Гаррика[41] в Друри–Лейн. — О–о–о–о–у–у–у–у, дитя–а–а мое! Ее похитили! У–у–у, помогите, помогите скорее! Где она, где?!

— Да провались она, — сказала Персефона. — Надо нам идти дальше. Ну давай вставай! Руку дать?

— Пожалуйста… — Льюис позволил ей поднять себя на ноги.

Он стоял, пошатываясь, и думал, неужели она ему мерещится, а девушка между тем сунула ему в онемевшую руку факел, взяла мокрый парик и подхватила корзину. Не дожидаясь его, она зашагала к темному проему. Взяв себя в руки, Льюис захлюпал следом.

Всего через несколько ярдов они оказались в последнем зале с единственным выходом — тем, через который они вошли. Это была маленькая комнатка, очень холодная и сырая и к тому же пустая, если не считать четырехугольного каменного предмета посредине. На одной его стороне виднелась резьба, и Льюис узнал римский саркофаг. Персефона уселась на саркофаг и принялась рыться в своей корзине.

— Хорошо бы тебе снять мокрое–то, — посоветовала она. И вытащила из корзины конец длинного белого полотнища. — Это не бог весть что, зато сухое.

Льюис непонимающе уставился на нее, пытаясь собраться с мыслями. Персефона вздохнула, поставила корзину и стала расстегивать ему жилет.

— Не ври, что не пил. Ну давай, голубчик, никто нам всю ночь возиться не даст, — сказала она. — Слышишь, идут!

— Я Геката, владычица ночи! Я знаю, где твоя дочь, госпожа Деметра!

— Скажи, молю!

— В общем, слышала я крики, понимаешь? Ну и говорю всевидящему Гелиосу, владыке Солнца: «Что за шум? — мол. — Вроде как девицу похищают?» А Гелиос и отвечает: «О, это похищают прекрасную Персефону! Это сделал владыка Аид!» Так и говорит, да!

— Не может быть!

— Да чтоб меня разорвало! Она в Подземном мире и скоро станет Царицей Мертвых!

— Дитя–а–а–а–а–а мое! О Зевс Всемогущий, утешь меня, успоко–ооой!

Льюис стоял как вкопанный и позволял девушке снимать с себя мокрую одежду, пока она не взялась за пояс панталон.

— Я… может, я лучше сам? — промямлил он, хватаясь за застежку и отстраняясь.

— Сам так сам, — равнодушно отозвалась девушка и принялась непринужденно раздеваться.

— Мадам, не тревожьтесь! — раскатился по туннелю мужской голос. — Такова воля всевидящего Зевса!

— Что–о–о–о–о–о? Какое вероломство! Не может быть!

— Ой, сейчас придут… — вздохнула Персефона.

Льюис, прыгая на одной ноге и стаскивая панталоны, обернулся, чтобы ответить, и едва не рухнул, поскольку девушка обнажилась с проворством, порожденным частыми тренировками, и теперь стояла себе, преспокойно причесываясь. Льюис уставился на нее. Девушка этого не заметила.

— Ну знаете, сэр, ужо небеса увидят, что и богиня умеет гневаться! А вот как лишу мир своих щедро–о–о–от! Лишу–лишу! Незрелые злаки зачахнут в полях и смертные перемрут с голоду!

— Приближаются! — воскликнул Льюис. — Боже мой, неужели они придут сюда?

— Не–а, дальше комнаты с алтарем не пойдут, — ответила Персефона. — Это священный грот. Тут ничего и нету, кроме священного свитка.

Льюис наконец сумел снять панталоны. Прижимая их к чреслам, он бочком, по–крабьи пробрался к корзине и принялся шарить в ней, пытаясь найти, чем прикрыться. Он извлек объемистую кипу газа, расшитого цветами.

— Котик, это мне, — сказала Персефона, протискиваясь мимо него, чтобы забрать одеяние.

Обнаженная грудь задела руку Льюиса. Его охватила такая бешеная страсть, что он выронил промокшие тряпки. Персефона поглядела вниз. Глаза ее расширились.

— …Бродить по бесплодному миру, безутешно оплакивая мою дорогую дочь! У–у–у, Зевсово вероломство!

— Прости, — произнесла Персефона. — И нечего смущаться. Слушай, были бы мы в другом месте, я бы для такого славного красавчика, как ты, ничего не пожалела, только здесь я не могу, это же святотатство будет.

— Правда святотатство? — разочарованно протянул Льюис.

— …Отдохну я под укромной сенью этой рощи и явлюсь в обличье старенькой нянюшки… Но тихо! Кто это идет к несчастной Деметре? По всему, это не меньше как царские дочки!

— Эгей, а это еще что за бедная старушка сидит возле нашего пруда? Радуйся, добрая госпожа. Ты пойдешь с нами домой и будешь нянчить нашего меньшого брата!

— А что, его лордство ничего не объяснил? — Персефона закатила глаза. — Я думала, тебе не впервой. — Она набросила расшитый газ на голову и, ловко потянув его вниз, задрапировалась с головы до ног.

Ну, да, только… это было давно, и… От растерянности «ТОКСИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ», похоже, лишь усилилась. Льюис крепко зажмурился и заставил себя собраться.

— Во–о–от я осталась одна со смертным младенцем и теперь могу воздать добром за добро! Вот! Вот! Поскорей! Еще разок суну в пла–а–амя, и он станет бессмертным…

— Боже мой, госпожа, вы же мне ребеночка спалите!

— Ну вот, неразумная смертная, погляди, что ты наделала! Чары разрушены…

— Мне нельзя, потому что я владычица Авернийская, — объяснила Персефона. — Негоже мне налево ходить, ежели я замужем за Владыкой Мертвых и все такое. Повяжи себе набедренную повязку, будь хорошим мальчиком, ладно? Я понимаю, тебе кажется, что так нечестно, раз уж его лордство и все прочие блудят направо и налево. Понимаешь, мы же ради мистера Уайтхеда стараемся.

— А, — сказал Льюис, смаргивая слезы, пока Персефона помогала ему прилаживать набедренную повязку, а потом накидывала на голову белое покрывало.

— Бедный старичок того и гляди концы отдаст, — объясняла Персефона. — А ведь такой славный джентльмен. Вот интересно, почему самые славные как раз и помирают? А если так, ему, понимаешь, будет уже не страшно…

— …воздвигнет мне хрраа–а–а–ам, и тогда мой божественный гнев уйме–е–е–ется! Мало того! Я дарую ему вечную жизнь за то, что он исполняет мои священные обряды!

— Благодарим тебя, милосердная богиня!

Затем послышался диалог между женским голосом и мужским хором:

— Что вы делали?

— Мы услаждали плоть, мы пили кикеон!

— Умерщвляли, а не услаждали, — машинально поправил Льюис.

— Что вы сделаете теперь?

— Мы возьмем отсюда то, что нужно!

— Что вы с ним сделаете?

— Мы положим его, куда нужно!

— Так идите же, смертные, взирайте на Священное Пламя! Умрите в пламени моих объятий — и живите вечно!

— Э–ге–ге–ге–гей!

— Вот повезло, что не придется на это смотреть, — заметила Персефона, усаживаясь на крышку саркофага. — Между нами, миссис Дигби уже совсем не девочка, и чуть представишь себе, как она лежит на алтаре, задрав коленки, так сразу волосы дыбом, правда?

— Полагаю, да, — отозвался Льюис и сел рядом.

По туннелям разнеслись звуки яростного плотского веселья. Персефона вертела большими пальцами.

— А откуда это ты знаешь про древних богов и все такое? — спросила она.

Льюис уставился в темноту сквозь зыбкую муть из красных букв и воспоминаний.

— Я найденыш, меня подбросили в одеяльце к подножию статуи Аполлона, — ответил он. — В Акве–Сулис.

— Это где?

— То есть в Бате. Это в Бате. Меня вырастили… — Льюис задумался, как бы объяснить, что такое корпорация, основанная в двадцать четвертом веке, члены которой способны путешествовать во времени и собирать брошенных детей, чтобы делать из них киборгов–оперативников. — Вырастили в семье одного состоятельного ученого, который не принадлежал ни к какой церкви. Но мне всегда были симпатичны древние боги.

— Ну и ну, — сказала Персефона. — А миссис Дигби все заучила со слов его лордства. Говорит, это такое утешение для бедных трудящихся девушек.

— Не надо тебе этим заниматься. — Льюис взял ее за руку. — Ты достойна лучшей жизни. Если бы я тебе помог — ну, начать собственное дело или…

— Все это пьяные обещания, голубчик, — перебила его Персефона, но голос ее звучал мягко. — Господи помилуй, да ты же всего–навсего наемный слуга, у тебя и денег–то своих нету. И жизнь у нас не то чтобы плохая, у миссис Дигби, знаешь ли, все по высшему разряду. Уж получше, чем судомойкой где–нибудь служить.

— Как жалко… — прошептал Льюис.

— Да ничего, ведь мы для этого и на свет появились, так ведь? — продолжала Персефона. Она склонила голову и прислушалась к буре, бушевавшей в комнате с алтарем. — Ага, вроде как пора гранат есть.

Она вытащила из корзины гранат и руками разломила его. Отколупнула зернышко и сунула в рот.

Льюис беспомощно глядел на нее. Она протянула плод ему.

— Хочешь?

— Да, — ответил Льюис. — Да, ради тебя. Хочу.

Он взял горсть рубиновых зерен и съел их, и кисло–сладкий сок потек у него по подбородку. Персефона вытерла его уголком своей вуали. Они прижались друг к другу, чтобы согреться на холодной крышке саркофага.

— Давай–давай, Пол!

— Браво, Уайтхед! Вот это я понимаю!

— Улюлю!

— Вот так, голубок, вот так, о–о–о! Боже, сколько в нем жизни–то! Во–от так. Дай я тебя обниму, отдохни, мой сладкий. Бояться нечего. Подумай о Елисейских полях… мой миленький, мой славненький…

— Хоп! Хо! Ха! Дух Уайтхеда воспарил в небеса!

— Хоть бы они не всю ночь резвились, — немного сердито сказала Персефона. — А чтоб меня, холодно–то как!

Она снова порылась в корзине и вытащила фляжку. Откупорив ее, она сделала изрядный глоток, вздохнула и вытерла губы тыльной стороной руки.

— Ничего нет лучше, чтобы прогнать озноб, — заявила она и передала фляжку Льюису.

Тот рассеянно отпил и вернул фляжку.

— Ой, — произнес он. — Это же был джин! По туннелям раскатилось радостное пение.

— А? Что ж еще?! Кажется, нам скоро пора…

— По–моему, джин плохо сочетается с теобромином, — слабым голосом проговорил Льюис.

— С чем, с чем?

Персефона повернулась к нему. Он завороженно смотрел, как она превращается в тень, потом в витраж, пронизанный солнцем. Она что–то ему говорила, она поднималась и брала его за руку, оставляя за собой размытый радужный след…

Он почувствовал легкий удар по затылку и прилив невыносимой радости. Он летел по туннелю и нес Персефону в объятиях, и преграда реки, переливающаяся нежными красками, мгновенно осталась позади. На лету он горланил древний гимн и слышал, как в Раю ему подпевает бессмертный хор.

— Эвоэ! Эвоэ! Иакх! Эвоэ![42]

Он оказался в пещере с алтарем, но теперь там сиял свет, царило лето и было уже вовсе не холодно, а, наоборот, жарко.

— Я вкусила зерно — и видите, что я вынесла на свет! — объявила Персефона.

Смертные попадали на колени, подползли ближе, плакали, смеялись, хватали его за руки.

— Божественный Иакх, подари нам надежду!

— Иакх! Мальчик Иакх явился!

— Иакх! Избавь нас от страха!

— Даруй нам бессмертие, Иакх!

Деметра с Персефоной радостно приветствовали друг друга, изысканно раскрывая объятия и выражая восторг, и Персефона сказала:

— Вот мой сын — Жизнь, порожденная Смертью!

— Прошу тебя, Иакх! — (Он посмотрел вниз в молящее лицо старика Уайтхеда, измученное, залитое потом.) — Не дай мне потеряться во тьме!

Несчастье смертного тронуло Льюиса до слез, он коснулся щеки старика и наобещал ему с три короба, он всем им наобещал с три короба и наговорил разной утешительной чуши, он болтал, что в голову взбредет. Он хотел коснуться Персефоны, но она куда–то делась, растворилась в золотом море лиц. Все было золотое. Все таяло в золотой музыке.

Льюис открыл глаза. Он посмотрел вверх, посмотрел вниз, посмотрел по сторонам. Предпринимать что–то более отчаянное ему пока не хотелось.

Он лежал в постели в комнате, которую отвел ему сэр Фрэнсис. Кто–то уложил его аккуратно, словно статую святого на гробницу, и по грудь укрыл стеганым одеялом. Кроме того, на него надели одну из его ночных рубашек. Видимо, было утро.

Льюис снова закрыл глаза и запустил самодиагностику. Тело достаточно определенно сообщило ему, что он вел себя крайне глупо. Оно намекнуло, что, если с ним еще хотя бы раз обойдутся так жестоко, Льюису придется залечь в регенерационный резервуар как минимум на полгода. Затем оно заявило, что ему сию секунду требуются сложные углеводы, а также по меньшей мере два литра жидкости, насыщенной кальцием, магнием и калием. Льюис снова открыл глаза и огляделся, нет ли поблизости чего–нибудь, соответствующего таким требованиям.

Лучше всего подходила вода на столике у кровати — в хрустальной вазе, где также находились несколько веток шиповника. Вода была дивно мокрая на вид. Льюис стал раздумывать, не удастся ли вытащить из вазы цветы и выпить воду, не учинив вопиющего беспорядка. Тело заявило, что на беспорядок ему наплевать. Льюис застонал и изготовился сесть.

Тут он услышал приближающиеся шаги — шли двое. Шаги сопровождались негромким звяканьем фарфора.

Дверь открылась, и в комнату просунул голову сэр Фрэнсис. Увидев, что Льюис пришел в себя, он прямо–таки просиял:

— Мистер Оуэнс! Хвала всем богам, вы наконец–то снова с нами! Вы… э… то есть… это ведь вы, мистер Оуэнс?

— Полагаю, да, — ответил Льюис. На него накинулись крошечные молнии головной боли.

Сэр Фрэнсис ворвался в комнату и махнул рукой дворецкому, чтобы тот тоже вошел. Взгляд Льюиса волей–неволей оказался прикован к накрытому подносу в руках дворецкого. Сэр Фрэнсис присел на край постели, уставясь на Льюиса не менее пристально.

— Вы что–нибудь помните, а?

— Не особенно, милорд, — ответил Льюис. — Это случайно не завтрак, нет?

Дворецкий поднял салфетку — под ней оказались кувшин, горшочек меду и блюдо мелкого печенья. Сэр Фрэнсис смущенно переплел пальцы.

— Это… мм… молоко, мед и… ах, самое похожее на амброзию, что только может приготовить моя кухарка. Мед у нас делосский, — добавил он, и в его голосе прозвучала странная просительность.

Льюис не без труда сел, хотя мозг у него так и шарахнулся от раскаленной докрасна изнанки черепа. Дворецкий поставил поднос ему на колени; Льюис взял кувшин, пренебрег стоящим рядом с ним хрустальным бокалом и залпом, не переводя духа, выпил две кварты молока. Сэр Фрэнсис глядел круглыми глазами, как Льюис по одному печеньицу заглатывает всю амброзию и, схватив ложку, приступает к меду.

— Восхитительно, — произнес Льюис, вспомнив об этикете. — Можно ли попросить еще немного?

— Все что угодно, — ответил сэр Фрэнсис и, не поворачиваясь, сделал знак Джону.

Льюис взял кувшин.

— Еще столько же молока, пожалуйста, и три–четыре буханки хлеба…

— Варенья, сэр?

— Нет! Нет, варенья не надо. Благодарю вас. Джон взял кувшин и поспешил прочь.

— Неудивительно, что у вас разыгрался аппетит, — заметил сэр Фрэнсис. — Мальчик мой, это был поразительный вечер. Все мы в великом долгу перед вами. В жизни не видел ничего подобного.

— Но… у меня сложилось впечатление, что вы… гм… уже проводили раньше определенные ритуалы, — сказал Льюис, выскребая ложкой мед со дна горшочка.

— Да, так и было. Но мы никогда не добивались таких замечательных результатов! — воскликнул сэр Фрэнсис — Насколько вы лучше своего предшественника! Он вообще не мог служить вместилищем божественного! Обращался с дамами крайне непочтительно. Я велел ему паковать багаж; впоследствии мы обнаружили, что он прихватил ложки. Верите ли — я поймал его на месте преступления, когда он садился в коляску с моим лучшим серебряным кофейником в саквояже! То ли дело вы. Какое поистине олимпийское спокойствие! Какая находчивость! Уайтхед выглядел просто бодрячком. «Как вы себя чувствуете, Пол?» — спросил я, и, честное слово, он ответил: «Ах, сэр, право, я готов взгромоздить гору Пелион на гору Осса и взобраться до самых небес!»

— Я счастлив, милорд, — осторожно проговорил Льюис. — Хотя, признаться, подробности вечера несколько стерлись у меня из памяти.

Весьма вероятно, сэр. Подозреваю, что вас там и вовсе не было! А? — Сэр Фрэнсис подмигнул. — Но я оставлю вас в покое; Джон приготовит вам одежду. Все вычищено и выстирано, только парик отдали мастеру причесать и напудрить. К сожалению, он был в плачевном состоянии. И я взял на себя смелость заказать вам новую пару башмаков, так как один из ваших, по всей видимости, утонул в Стиксе. Вы найдете их на дне гардероба.

— Новые башмаки? — удивился Льюис. — За ночь?

— За ночь? Ну что вы, нет! Вы проспали три дня! Настоящий Эндимион, — произнес сэр Фрэнсис. Он помедлил у двери, опустив взгляд. — Вы оказали мне великую услугу, такую великую, что я никогда не смогу ответить вам тем же. Я ваш должник, сэр.

Следующие несколько дней Льюис наслаждался непривычной роскошью безделья; слуги при нем вытягивались по струночке, глядели на него с благоговением и рвались принести все, чего бы ему ни захотелось. Это время Льюис употребил на то, чтобы привести в порядок свои воспоминания и разобраться в них, и обнаружил, мягко говоря, некоторые расхождения между тем, что восприняло его сознание, и тем, что запомнили его сверхчеловеческие органы чувств.

Это его необычайно огорчило, однако досаду несколько смягчило то обстоятельство, что задание Компании он так или иначе выполнил.

ЦЕЛЬ ДЭШВУДСКОЙ МИССИИ ДОСТИГНУТА,

— сообщил он по передатчику глубоко за полночь, уже не боясь, что его потревожит кто–нибудь из слуг. —

ПРИСУТСТВОВАЛ НА «ЭЛЕВСИНСКИХ РИТУАЛАХ» И МОГУ ДОЛОЖИТЬ, ЧТО ОНИ НЕ АУТЕНТИЧНЫ, ПОВТОРЯЮ, НЕ АУТЕНТИЧНЫ. ШИРОКОИЗВЕСТНЫЕ В ДРЕВНОСТИ ДЕТАЛИ ПОЗВОЛИЛИ СОЗДАТЬ ПРАВДОПОДОБНУЮ ПОДДЕЛКУ. СВИТОК–ИСТОЧНИК НЕ ОБНАРУЖЕН, НО ПОДОЗРЕВАЮ ФАЛЬСИФИКАТОРА РУКОПИСЕЙ ЕВГЕНИКА. ЖДУ ДАЛЬНЕЙШИХ РАСПОРЯЖЕНИЙ.

Он отправил сообщение и вздохнул с облегчением, однако почти сразу же в эфире возник ответ:

НЕОБХОДИМ СВИТОК–ИСТОЧНИК. КЛИЕНТ СДЕЛАЛ ВЫГОДНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ.

Льюис пожевал губу. И ответил:

НО ЭТО ПОДДЕЛКА.

НЕ ВАЖНО.

НО ОНА НЕ ОБМАНЕТ НИКОГО, КТО БЫВАЛ НА МИСТЕРИЯХ.

КЛИЕНТ — СМЕРТНЫЙ. НЕ РАЗБЕРЕТСЯ.

Некоторым образом оскорбленный в лучших чувствах, Льюис передал:

ПРИЕМ ПОДТВЕРЖДАЮ. СОДЕРЖАНИЕ ОПРОТЕСТОВЫВАЮ. ВАЛЕ.

Однако теперь он прекрасно знал, где находится цель его экспедиции.

С тяжелым сердцем Льюис паковал свой саквояж в предрассветные часы после вечера, когда общество сэра Фрэнсиса было ему особенно приятно. Он надел плащ, прокрался по темному дому и выскользнул в боковую дверь в сад. Льюис включил режим ночного зрения, и окрестности немедленно приобрели четкие очертания и окрасились в потусторонний ядовито–зеленый цвет. Помедлив лишь затем, чтобы спрятать саквояж в кустах рододендрона, Льюис отправился в лабиринт.

Шел он быстро, но все равно успел замерзнуть. Один раз над головой заверещала летучая мышь; Льюис поднял взгляд и увидел красный мазок, тающий среди деревьев. Один раз дорогу перебежала лиса, приостановившись и окинув его огненными глазами. Льюису не хватало рядом той девушки, и он думал о том, выставит ли он себя круглым дураком, если, вернувшись в Лондон, попробует ее разыскать. И о том, сможет ли спокойно наблюдать, как она стареет и умирает.

Эти размышления так его увлекли, что он чудом заметил идущего следом человека. Однако в конце концов затрудненное биение смертного сердца и дыхание, похожее на рев парового клапана, Отвлекли его от грез, и Льюис обернулся. Там, далеко позади, по дороге пробиралось алое размытое пятно. Темный фонарь пульсировал жаром. Браконьер? Льюис пожал плечами, прибавил шагу и наконец добрался до входа в Пещеры Адского Пламени.

Ворота были заперты; повозившись с минуту, Льюис открыл их с помощью застежки плаща. Снова борясь с паникой, он поспешил в стигийскую черноту, которую его ночное зрение делало еще более призрачной. Вынырнув из лабиринта в пиршественный зал, Льюис едва не закричал — ему померещилась замершая фигура, но оказалось, что это всего–навсего пара сервировочных столиков, поставленных на попа и завешенных клеенкой.

Пробормотав что–то себе под нос, Льюис двинулся дальше. Он даже удивился, не обнаружив в зале с алтарем остаточного свечения от раскаленного зада миссис Дигби. К реке Стикс он подошел в самом серьезном настроении, с величием Харона перебрался через нее в лодке, отталкиваясь шестом, и ступил на другой берег, даже не замочив ног. Там он заметил брошенную и втоптанную в мокрый мел вуаль Персефоны.

Он нагнулся и подобрал ее. И долго рассматривал, а потом бережно сложил и сунул под рубашку, поближе к сердцу.

Во внутреннем храме Льюис снял крышку с саркофага. Внутри оказался алебастровый ларец — в его очертаниях было что–то египетское. Льюис открыл ее и обнаружил кипарисовую шкатулку современной работы, расписанную фигурками танцующих менад. Внутри лежал свиток.

Льюис развернул его, быстро осмотрел и вздохнул. Так и есть — работа того русского искусника. «Позвольте ему хранить молчание, ему, наблюдавшему обряды, посвященные божественной Деметре и ее стройноногой дочери! И будьте свидетельницами, о фурии, что этот писец не нарушил обетов — ведь он раскрыл подлинную природу того, что видел, безмолвным пером…» Льюис положил свиток в шкатулку, сунул ее под мышку и направился обратно к свету звезд.

Он уже дошел до пиршественного зала, как вдруг услышал приближающиеся шаги. В панике он метнулся назад и нырнул в нишу в стене зала. Там он и застыл в полной неподвижности, когда в зал скользнул смертный.

Это был сэр Фрэнсис — он шарил по углам лучом фонаря.

Льюис затаил дыхание. «Не надо смотреть на меня, смертный… ты не увидишь меня, смертный…»

Под потолком пронеслась летучая мышь. Сэр Фрэнсис охнул и уронил фонарь, который, к несчастью, не погас — наоборот, от удара у него открылась заслонка. Помещение оказалось залито светом.

«Тьфу, пропасть».

Сэр Фрэнсис нагнулся за фонарем, выпрямился и посмотрел Льюису в лицо. Чуть опустив взгляд, он увидел шкатулку у Льюиса под мышкой.

— О господи, — вздохнул он. — Этого–то я и опасался.

Льюис собрался было забормотать извинения, но оказался совершенно не готов к тому, что случилось дальше. Разметав перед собой колкий гравий, сэр Фрэнсис с натугой опустился па колени.

— Молю тебя, — произнес он. — Кто ты? Аполлон? Гермес? В ту ночь я был уверен, что узнал тебя. Прости мои старые глаза, умоляю, когда–то я увидел бы тебя куда яснее.

— Я всего лишь вестник, — ответил Льюис, мысленно моля обоих богов о помощи.

— Как пожелаешь, владыка, — сказал сэр Фрэнсис, разве что не подмигнув. Он печально поглядел на шкатулку со свитком. — Ты его заберешь? Когда–то мы были просто праздные весельчаки–мальчишки, и если мы и совершили святотатство, то лишь по–мальчишески. Я ведь надеялся, что ты наконец явился, чтобы поселиться среди нас. Ты так нужен нам, бедным смертным.

— Но это вам больше не нужно. — И Льюис поднял шкатулку, задумавшись, удастся ли ему подмигнуть, не выронив ее.

— Пожалуй, действительно не нужно, — отозвался сэр Фрэнсис и обмяк. Он сложил руки в мольбе: — Прошу тебя, Сиятельный, скажи мне, умрет ли мой друг?

— Вы же понимаете, что это неизбежно, — ответил Льюис мягко, как только мог.

— Ах, Пол… — проговорил сэр Фрэнсис. Некоторое время он молчал, и по щеке его скатилась слеза. Он с надеждой взглянул на Льюиса. — Но ведь если ты здесь — это же знак! Боги не чужды доброте. Они позаботятся о нас. Все это правда, да? Мы окажемся в Раю и будем пировать на Елисейских полях, как пообещала нам Она!

— Верь в это, смертный, — сказал Льюис.

«Насколько я знаю, это вполне может быть правда».

Он опустил руку, словно благословляя, и коснулся головы сэра Фрэнсиса. Сосредоточившись, Льюис заставил свой пульс биться с частотой, которая должна была влиять на активность височной доли мозга смертного человека.

У сэра Фрэнсиса перехватило дух от наслаждения. Он слышал небесный хор, видел богов и познавал высочайшую истину, которую невозможно облечь в слова. От экстаза он впал в глубокий обморок.

Льюис взвалил его на плечи и поплелся прочь, долгой дорогой через ночные поля к большому особняку, где и сгрузил сэра Фрэнсиса наземь у подножия статуи Вакха. Он постоял над ним, опершись рукой о стену и переводя дыхание, а затем постучал — достаточно громко, чтобы разбудить слуг.

Задолго до того, как на стук вышли боязливые смертные, Льюис уже забрал свой саквояж из кустов и зашагал в сторону Лондона.

Не более чем через месяц по улицам одного лондонского квартала шел один разносчик. Улицы были грязные и людные — даже здесь, в довольно–таки фешенебельных местах. Безумный король восседал на троне, положение в Америке портилось день ото дня, весь мир был охвачен хаосом, готовым исторгнуть новую эпоху, и со стального сердитого неба спархивал предвестник зимы — первый снежок.

Одежда разносчика была поношенна и не слишком соответствовала погоде, и тем не менее держался он с благородством, которое при определенной живости воображения позволяло заподозрить, что он вполне может быть доблестным героем, вступившим, вероятно, в полосу невезения. И не просто героем, а даже предметом чьего–то страстного обожания.

Он снимал шляпу перед всеми встречными, а когда ему попадались прохожие, по виду которых можно было предположить, что они знают ответ, как бы между прочим интересовался, не подскажут ли они дорогу к заведению миссис Дигби.

Ведь он совсем как неразумные смертные все выискивал вокруг знаки того, что вселенная относится к нему милосердно.

Брайан Стэблфорд

Бессмертные атланты[43]

Признанный мастер твердой научной фантастики британский писатель Брайан Стэблфорд является автором более семидесяти пяти произведений, около пятидесяти из них — романы. Это «Колыбель Солнца» («Cradle of the Sun»), «Слепой шторм» («The Blind Storm»), «Дни славы» («The Days of Glory»), «В королевстве чудовищ» («In the Kingdom of the Beasts»), «День гнева» («Day of Wrath»), «Течение Алкиона» («The Halcyon Drift»), «Парадокс аборигенов» («The Paradox of the Sets»), «Царства Тартара» («The Realms of Tartarus»), «Империя страха» («The Empire of Fear»), «Ангел боли» («The Angel of Pain»), «Карнавал разрушения» («The Carnival of Destruction), «Кровь змеи» («Serpent's Blood»), «Наследуй Землю» («Inherit the Earth»), «Экспедиция «Омега»» («The Omega Expedition»), «Темный Арарат» («Dark Ararat»), «Комплекс Кассандры» («The Cassandra Complex»), «Фонтаны молодости» («The Fountains of Youth»), «Создатели бессмертия» («Architects of Emortality»), «Врата вечности» («The Gateway of Eternity»), «Полосы» («Streaking»), «Проклятие коралловой невесты» («Curse of the Coral Bride»), «Поцелуй козла» («Kiss the Goat») и другие. Многочисленные рассказы Стэблфорда представлены в сборниках «Сексуальная химия. Сардонические истории о генетической революции» («Sexual Chemistry: Sardonic Tales of the Genetic Revolution»), ««Саломея» и другие декадентские фантазии» («Salome and Other Decadent Fantasies»), «Небылицы и выдумки» («Fables and Fantasies»), ««Затруднения» и другие научно–фантастические рассказы» («Complications and Other Science Fiction Stories»), «Капризная муза» («The Wayward Muse») и ««Гены от дизайнера» и другие рассказы о биотехнологической революции» («Designer Genes and Other Stories: Tales of the Biotech Revolution»). Среди публицистических работ писателя следует отметить книгу «Социология научной фантастики» («The Sociology of Science Fiction») и «Третье тысячелетие. История мира с 2000 по 3000 годы» («The Third Millenium: A History of the World A. D. 2000–3000»), написанную в соавторстве с Дэвидом Лэнгфордом. Повесть Стэблфорда «Цветы зла» («Les Fleurs du Mal») вышла в финал премии «Хьюго» в 1994 году. Недавно были опубликованы романы «Камни Камелота» («The Stones of Саmelot») и «Новый Фауст — трагикомедия» («The New Faust at the Tragicomique»), а также несколько новых сборников: «Древо жизни» («The Tree of Life»), ««Призрак книжного магазина» и другие истории о привидениях» («The Haunted Bookshop and Other Apparitions») и ««Лекарство от любви» и другие рассказы о биотехнологической революции» («The Cure for Love and Other Tales of the Biotech Revolution»). Биолог и социолог no образованию, Стэблфорд живет в Рединге, Великобритания.

За последнее десятилетие Стэблфорд чаще других писателей затрагивал тему происходящей на наших глазах революции в биологии и генетике, изменяющей саму человеческую природу. Во многих произведениях он описывает следующий этап развития человеческого вида, например в рассказах «Нет контакта» («Out of Touch»), «Волшебная пуля» («The Magic Bullet»), «Век невинности» («Age of Innocence»), «Древо жизни» («The Tree of Life»), «Свирель Пана» («The Pipes of Рап»), «Скрытые намерения» («Hidden Agendas»), «Цвет зависти» («The Color of Envy»), в уже упоминавшихся «Цветах зла» и многих других. Ниже автор демонстрирует, как в будущем изгнанники смогут находить весьма необычные убежища — например, в вашей собственной крови.

Шейла не открывала дверь, если звонили в звонок, — к ней всегда приходили не те, кого она хотела бы видеть, а те, кому она изо всех сил старалась не попадаться на глаза. Последняя категория включала в себя множество людей — от выбивальщиков долгов и полицейских до дружков Даррена, начинающих торговцев наркотиками, и хахалей Трэйси — насильников–рецидивистов. Разумеется, никто из них не верил, что ее нет дома, а тот факт, что они не имеют права ломать дверь, их не очень–то останавливал. Одним словом, никто из них не входил без шума, так что Шейла была весьма удивлена, обнаружив у себя в столовой некоего седовласого господина — его появление не было ознаменовано ни ударами, ни треском ломающегося дерева.

— Я звонил, — произнес он, видимо желая объяснить сей невероятный факт, — но вы не ответили.

— Вероятно, — сказала она, не вставая с кресла и не делая движения в сторону телевизионного пульта, — это потому, что я не хотела вас впускать.

Хотя она и не притронулась к пульту, экран телевизора погас. Он не просто самопроизвольно перешел в режим ожидания, как это иногда случалось, а совсем выключился. Было одиннадцать утра, и Шейла сидела перед ящиком не столько для того, чтобы смотреть, сколько для того, чтобы скрасить одиночество. Но все равно она почувствовала легкое раздражение.

— Это вы сделали? — спросила она.

— Да, — подтвердил незнакомец. — Нам надо поговорить.

По манере выражаться Шейла заподозрила, что гость — один из ее бывших бойфрендов, большинство из которых она едва помнила, так как знакомства эти были мимолетными. Однако выглядел он по–другому. На нем был костюм с галстуком. Костюм был старомодным, поношенным — вполне возможно, что его купили в секонд–хенде, но все же это был костюм. К тому же гость был немолод — лет шестидесяти — и крайне худ, ни грамма жира. При его высоком росте он выглядел как скелет. Ей было бы легче поверить в его появление, если бы на нем был плащ с капюшоном и коса в руке. Но при себе у незнакомца оказался большой чемодан — такой большой, что Шейла удивилась: как это он умудрился пронести его через весь район, не будучи ограбленным.

— Что вам нужно? — резко спросила Шейла.

— Вы не та, кем считаете себя, Шейла, — последовал ответ, и она немедленно решила, что перед ней «религиозный псих». Мормоны и Свидетели Иеговы уже давно не появлялись здесь; существовало много мест, где было гораздо легче проводить миссионерскую работу, — например, Сомали или Ирак. Но она вполне допускала, что в мире есть люди, полагающиеся на защиту Господа даже в ее квартале.

— Все здесь именно те, кем себя считают, — возразила она. — Никто не питает иллюзий относительно себя. Это край света, и здесь бесполезно распинаться о вечной жизни.

— Я знал, что разговор предстоит непростой, — сказал высокий старик. — Нет смысла тратить время. Мне очень не хочется это делать, но так и впрямь будет лучше.

Поставив свой чемодан на пол, он внезапно набросился на Шейлу, заставил ее подняться и связал руки за спиной тонким, но необыкновенно прочным шнуром.

Она закричала изо всех сил, зная, что никто не обратит на ее крик внимания. Должно быть, старик это тоже знал, потому что не попытался заткнуть женщине рот. Он выбрал самый прочный стул, поставил его на середину комнаты и начал привязывать пленницу за ноги.

— Сейчас придет мой бойфренд, — крикнула Шейла. — Он вышибала. Он тебя по стенке размажет.

— У тебя нет бойфренда, Шейла, — сообщил ей седой человек. — У тебя не было ни с кем отношений дольше двух недель. Ты всегда говорила: это потому, что все мужики козлы, но сама–то подозревала, что дело в тебе, и была права. Ты действительно их отталкиваешь, и они тебя бросают, как бы ты ни старалась их удержать.

Он уже привязал Шейлу как следует, обмотав веревкой все тело; спина ее оказалась вплотную прижатой к спинке стула. Поэтому она решила, что незнакомец вряд ли собирается ее изнасиловать, но это ее отнюдь не успокоило. Изнасилование было ей понятно; она могла бы смириться с ним, пережить его.

— Но у меня есть сын, — сказала она. — Может, он и ниже тебя ростом, но он состоит в банде и весьма проворен. У него всегда с собой нож. Может быть, он уже дорос и до пушки, а если нет, кое–кто из его приятелей наверняка дорос.

— Все это верно, — с готовностью признал старик, — но ты упустила тот факт, что Даррен здесь больше не появляется, потому что ему так же неприятно с тобой общаться, как и остальным мужчинам в твоей жалкой жизни. Грубо говоря, ты ему отвратительна.

— Трэйси любит меня, — возразила Шейла, чувствуя настолько сильное желание убедить в этом незнакомца, что даже не обратила внимания на упоминание имени сына.

Саквояж уже был открыт, и высокий человек ловко извлекал оттуда какие–то предметы зловещего вида, походившие на оборудование химической лаборатории. Там были бутыли и кувшины, колбы и треноги, даже ступка с пестиком. Он вытащил также нечто напоминавшее пресловутую газовую зажигалку, зажигающуюся с одного прикосновения.

— Это тоже верно, — продолжал безжалостный палач. — В Трэйси много любви, так же как и в тебе, любви, вечно жаждущей лучшего объекта. Она тоже быстро расстается с парнями, так? Но еще не оставила надежды. Даррен для меня бесполезен, поскольку митохондриальные[44] придатки у мужчин атрофируются задолго до достижения половой зрелости. Но я мог бы пойти вместо тебя к Трэйси, и, вероятно, она оказалась бы более сговорчивой. Однако это было бы неспортивно. Она же еще ребенок, а ты имеешь право на свой шанс. Было бы просто несправедливо оставить тебя за бортом. Ее жизнь тоже навсегда изменится, когда ты пробудишься. И жизнь Даррена, хотя он вряд ли будет за это благодарен. Это было уже слишком.

— Что за чушь ты порешь, ублюдок тупой? — крикнула Шейла, понимая, что выдает себя — она потеряла присутствие духа, ему удалось запугать ее своими идиотскими речами.

— Мое имя — настоящее имя, а не то, что стоит в водительских правах, — Зармеродах, — сообщил высокий человек. — Прежде это тело принадлежало океанографу доктору Артуру Бейлиссу, но я смог избавить его от невероятно скучной возни с вонючей грязью, извлеченной со дна океана. ДНК–хищник, существовавшая в кристаллическом виде в моем воплощении — вирусе, понемногу вытеснила из клеток этого тела его ДНК, а затем установила новые связи между нейронами мозга. Головные боли были ужасны. Хотел бы я тебя утешить и сказать, что ты ничего подобного не испытаешь, но, увы, — хотя боль будет менее продолжительной, она будет более сильной. К сожалению, я не могу взять и скормить тебе дозу напичканной вирусами баланды, все не так просто. Твоя ДНК–хищник уже имеется в клетках этого тела, просто она находится в латентном состоянии, спрятанная в митохондриальных придатках, и ждет, пока ее активируют. Процесс активации весьма сложен, но его возможно провести при наличии необходимого сырья. У меня оно есть — хотя найти все компоненты было непросто. На то, чтобы запустить процесс, потребуется час, а через шесть месяцев после этого превращение завершится.

Шейла не поняла ни слова из этой тирады, но ей показалось, что она уловила суть.

— Превращение в кого? — воскликнула она, вспомнив Невероятного Халка[45] и мистера Хайда.

— О, не волнуйся насчет этого, — сказал он. — Ты будешь выглядеть как все люди. Волосы поседеют за одну ночь, но дряблые бока и целлюлит исчезнут. Супермоделью ты не станешь, зато проживешь тысячи лет. В каком–то смысле, ты уже прожила несколько тысяч лет, если вспомнить, что твое настоящее «я» скрыто в недрах твоих клеток. Твоя истинная личность принадлежит к числу бессмертных атлантов.

Шейла всегда считала, что вполне способна управляться с психопатами — она их достаточно повидала на своем веку, — но по горькому опыту она знала, что шизофреник, поглощенный своим бредом, — это совсем другое дело. Она снова начала кричать, еще более громко и отчаянно, чем прежде.

В соседних квартирах, думала она, ее крики слышит по крайней мере дюжина человек. Шансы на то, что кто–то из них отреагирует — любым способом, — были весьма ничтожны, ведь крики здесь были обычным явлением, и все же это была ее последняя надежда.

Доктор Артур Бейлисс, он же Зармеродах, очевидно, считал так же, потому что он запихнул ей в рот носовой платок и привязал кляп очередным куском своей необыкновенной бечевки.

А потом занялся таинственными препаратами.

Шейла понятия не имела, что за ингредиенты ее мучитель смешивал в своих колбах, но она бы не удивилась, скажи он ей, что среди них — кровь девственницы, гадючий яд и галлюциногенная слизь, выделяемая южноамериканскими жабами–агами. Шейла заметила, что старик толок в ступе шляпки поганок, какие–то ароматические коренья и пахучие цветы, и ожидала, что смесь эта так же смертоносна, как паслен, и так же опасна для рассудка, как самые мощные в мире наркотические грибы.

Работая, высокий человек продолжал говорить.

— Я бы с гораздо большей охотой действовал после твоего информированного согласия, — сообщил он, — хотя я больше не доктор наук и уж тем более не врач, но в данных обстоятельствах это непрактично. Твое ложное «я» никогда бы не согласилось отступить перед истинным, хотя ты и жалкое ничтожество и ведешь отвратительную жизнь — ведь такова природа личности, она эгоистична.

Он смолк, чтобы отобрать с помощью шпателя дозу какого–то красного порошка, затем насыпал его в колбу, содержимое которой уже бурлило на горелке. Старик не пользовался весами, но измерения явно были очень точными.

— Если бы у гусениц был выбор, — продолжал он, — они бы никогда не согласились стать бабочками. Тебе, вероятно, известно, что некоторым видам насекомых это и не нужно — это называется «педогенез». Вместо того чтобы превращаться в куколок и снова возрождаться к жизни в качестве взрослых особей, они «выращивают» у себя половые органы и размножаются еще в личиночном состоянии, иногда на протяжении нескольких поколений. Они способны передавать генетическую информацию, и их потомки смогут когда–нибудь осуществить метаморфозу, хотя это произойдет лишь в ответ на эффективное воздействие внешней среды. Тогда эти потомки, какими бы отдаленными они ни были, в конце концов станут теми, кем им предназначено было стать, и узнают свою истинную природу, свою славу и свою судьбу.

Он снова замолчал, на это раз для того, чтобы капнуть несколько капель жидкости из ступки, в которой была измельчена смесь растений, во вторую колбу, еще не нагретую.

— Именно так поступили бессмертные жители Атлантиды, — рассказывал старик, — когда их родина исчезла в глубинах океана и они поняли, что скоро утратят все свое культурное наследие. Они понимали, что следующее поколение и множество последующих поколений вернутся в каменный век и им потребуются тысячи лет на то, чтобы достигнуть приемлемого уровня цивилизации. Но они хотели дать своим потомкам шанс стать лучше, когда изменятся обстоятельства. И бессмертные спрятались — так надежно, как только смогли. Элита Атлантиды в совершенстве владела биотехнологиями, как ты видишь; они считали нашу неуклюжую технологию, основанную на металле, невероятно вульгарной, подходящей лишь для изнурительного труда рабов.

Он снова занялся своим делом и тщательно осмотрел какую–то пасту, которую смешивал, поднеся ложку к бледно–серым глазам. Микроскопа у него тоже не было.

— Как ты думаешь, что бы предприняла наша элита, — спросил он, — если бы растаяли антарктические льды и море затопило бы наши города, а метан, заключенный в замерзшей воде на дне океана, вырвался бы наружу, сделав атмосферу непригодной для дыхания? Я думаю, что они бы скрылись в подземных убежищах, закопались бы глубоко–глубоко и впали бы в спячку на тысячу или сотню тысяч лет, пока наши верные союзники — растения не насытили бы воздух кислородом. Но этого не произойдет; ты и я и другие бессмертные — когда мы найдем и вернем к жизни достаточное их число — позаботимся обо всем. Когда вы проснетесь, у вас будут знания и власть. Единственный путь к спасению мира — всем работать для общего дела и делать то, что необходимо, а это осуществимо лишь в том случае, если кто–то возьмет ситуацию под контроль и установит разумную систему рабства. Бессмертные смогут это сделать, когда их станет много. Это только начало.

Во время едва заметной паузы в монологе старик снял колбу с горелки и поставил на огонь другую.

— Как ты, вероятно, уже поняла, — произнес он, обводя жестом набор компонентов, над которыми он трудился, — процесс возрождения к жизни состоит из пяти стадий, для чего требуется пять различных препаратов, приготовленных непосредственно перед употреблением по тайному рецепту и принимаемых друг за другом. Не волнуйся, никаких уколов не будет, глотать гадость я тебя тоже не заставлю. Все, что от тебя требуется, — это вдохнуть пары. Это даже проще, чем курить крэк. Я понимаю, что процедура выглядит сложной, и все пойдет не так, если я допущу хоть малейшую ошибку в приготовлении или введении, но тебе придется мне довериться. Доктору Бейлиссу никогда ничего подобного делать не приходилось, а Зармеродаху — приходилось. И он не потерял навыка, несмотря на то что последние несколько тысяч лет провел в спячке на дне океана в виде кристаллического супервируса. Все почти готово. Тебе нечего бояться, Шейла; на самом деле…

Он внезапно замолчал — зазвонил дверной звонок. На лице старика промелькнуло озабоченное выражение, но затем он успокоился. Он знал имена ее детей, знал о ней больше, чем кто–либо имел право знать. И ему было известно, что она никогда не открывает на звонок.

Впервые за всю свою жизнь Шейла отчаянно захотела услышать звуки ударов ногой в дверь, треск ломающегося дерева и вышибаемых замков.

Но вместо этого она различила шаги нескольких человек, удалявшихся по коридору. Если бы она закричала, они бы, может, и не ушли, но во рту у нее был кляп.

— Отлично, — сказал человек с докторской степенью. — Мы можем спокойно приступить к делу.

Первый препарат, который высокий человек дал Шейле, просто поднеся к ее ноздрям полную его ложку, вызвал у нее приступ тошноты. Не то чтобы он отвратительно вонял — аромат был слабым и даже приятным, похожим на запах овсянки с сахаром, разогреваемой в микроволновке, — но он вызвал у нее такое головокружение, какого ей не доводилось испытывать никогда прежде.

Вторая смесь — горячая жидкость, которую старик налил на клочок ваты, оказалась еще более ядовитой. Сначала Шейле просто показалось, что ее щекочут — хотя ее никогда прежде не щекотали изнутри, в легких, печени и кишках. Затем щекотка сменилась покалыванием, как будто внутри у нее рос колючий куст, вонзая свои шипы в каждую клетку ее живой плоти. Она не знала, что можно выносить такую боль, не теряя сознания.

— Просто потерпи, — разглагольствовал тем временем Зармеродах. — Это пройдет. Твои клетки возвращаются к жизни, Шейла. Они так долго были полумертвыми — гораздо дольше, чем продолжается твоя ничтожная жизнь. Понимаешь, тело многоклеточного организма — это просто способ, с помощью которого единичные клетки создают новые единичные клетки. Секс и смерть — способы разубедить генетиков в том, что клетки способны к эволюции. Все клетки многоклеточных частично находятся в спячке — это необходимо, чтобы они могли выполнять свои особые физиологические функции, — но они могут быть разбужены, полностью или частично, если применить надлежащие меры.

Боль утихла, но не потому, что голос старика успокоил ее. Просто второй препарат закончил свою работу — безотказная кровеносная система разнесла его по всем клеткам тела Шейлы. Это произошло не сразу, но вот вторая фаза завершилась.

Шейла почувствовала себя лучше, но не так, как после окончания болезни или депрессии — то было всего лишь тупое облегчение, сравнимое с тем состоянием, какое бывает, когда прекратишь биться головой об стенку. Нет, она действительно почувствовала себя лучше — лучше, чем когда–либо. Это было очень странное чувство, незнакомое — но ей еще оставалось принять три препарата.

Бывший доктор наук оценивал ее состояние, устремив на нее зловещий, цепкий взгляд. Ему необходимо было тщательно следить за временем, и в этом он был так же искусен, как и в приготовлении своих снадобий. Третье было уже готово, он взял всю колбу и взболтал ее содержимое, чтобы из нее поднялись пары.

На этот раз эффект был наркотическим, или, по крайней мере, обезболивающим. Шейла почувствовала, что засыпает, но сознания не потеряла, и видений у нее не было. Состояние чем–то напоминало эйфорию, наступающую после инъекции героина — скорее даже, метамфетамина, хотя нет, это было нечто иное. Она ощущала эйфорию не только в сознании, не только всеми нервами — казалось, было возбуждено все ее существо, каждая клетка ее тела. Она почувствовала себя гораздо значительнее, чем прежде, гораздо более могущественной — но, увы, могущества этого оказалось недостаточно, чтобы разорвать путы, привязывавшие ее к стулу. Боль исчезла, но отупения не наступило, и возбуждения в обычном смысле этого слова — тоже, но что–то словно обещало унести ее далеко, туда, где боль не сможет ее достать.

К сожалению, обещание оказалось обманом. Шейла не убежала от боли, но перешла на другой уровень, где боль явилась в иной, незнакомой прежде форме. Четвертое снадобье — оно было таким горячим, что обожгло ей слизистые носа и бронхов, — оказалось настоящей отравой. Оно вызвало спазмы, от которых у нее едва не лопнул череп и все поплыло перед глазами; казалось, в ее плоть вонзались тысячи кинжалов. По телу Шейлы бежали волны мучительной боли, словно она была заключена внутри гигантского церковного колокола, по которому били железными молотами, но вибрация эта была беззвучной, как будто Шейла оглохла.

Несмотря на ужасную пытку, она различала каждое слово Зармеродаха.

— Вскоре ты почувствуешь себя собой, — сказал он. — Ты почувствуешь, как Шейла соскальзывает с тебя, подобно ненужному высохшему кокону. Ты сможешь познать свое истинное «я», свою сущность — ты не сразу дашь этому определение, но поймешь, что ты уже существуешь. Ты сможешь понять возможности, скрытые в тебе, — это не сила в примитивном смысле слова, но некое эстетическое чувство, чувствительность к превращениям гормонов и ферментов в твоем теле, экстаз митохондрий, триумф фагоцитов. Эта жуткая боль — просто родовая травма, необходимое потрясение. Когда она уйдет, ты почувствуешь, кто ты на самом деле и кем ты можешь в конце концов…

Последние слова замерли на его тонких губах — снова позвонили в дверь. На сей раз за звонком последовали удары кулаком. Но криков «Полиция!» не было; вместо этого пришельцы заорали: «Даррен! Мы знаем, что ты здесь!»

Парни за дверью не обладали дьявольской интуицией Зармеродаха. Их «знание» совершенно не соответствовало действительности. Где бы ни прятался Даррен, дома его не было.

Седовласый старик снова протянул руку к своей ложке, но рука эта начала дрожать, хотя и едва заметно. В этот момент в дверь заколотили ногами. Дверь была не настолько прочной, чтобы долго выдерживать такие удары. Она затрещала и вылетела, ударившись о стену коридора.

Зармеродах уже поднес ложку к носу Шейлы. Струйки пара плыли ей в ноздри. Она почувствовала необычный аромат — раньше он бы ей совсем не понравился, но сейчас, в этот момент, он почему–то показался ей самым замечательным в мире.

Время, казалось, замедлило свой бег. Дверь столовой медленно распахнулась, и парни ввалились в проем. Только у одного была пушка, остальные размахивали ножами, и все четверо были готовы к нападению.

Было что–то невыразимо комичное в том, как они застыли на месте, увидев сцену, развернувшуюся перед ними. У них отвалились челюсти, глаза буквально вылезли из орбит.

Разумеется, при других обстоятельствах они бы принялись угрожать Шейле оружием. Они бы пообещали избить ее, ударили бы ее по лицу, не потому, что она отказывалась сообщить им, где Даррен, но просто потому, что они были накачаны наркотой и не способны контролировать агрессию. Может быть, они бы ее изнасиловали, а потом сказали бы себе, что «преподали Даррену урок». Но когда они увидели Шейлу, связанную и беспомощную, очевидно подвергаемую пыткам со стороны человека в костюме, пусть даже пыткам с помощью ложки, у них включились другие рефлексы. Шейла была одной из них, а ее мучил жестокий бюрократ.

Высокому человеку каким–то образом удалось пройти по улицам, не привлекая к себе внимания и не будучи ограбленным, но теперь он внимание привлек.

Члены стаи бросились на чужака. Возможно, сначала они просто собирались избить его как следует — но у троих были ножи. Парень с пушкой не воспользовался ею — он, по крайней мере, сохранил остатки разума. Остальные не испытывали такого благоговения перед смертоносной силой своего оружия.

Это убийство, возможно, сошло бы за непредумышленное; сами преступники не соображали, что совершают уголовное преступление, — ни один из них не смог бы сформулировать свое намерение за те несколько секунд, что были в их распоряжении. И все же за эти секунды высокий человек был приговорен — самое большее, через десять он уже лежал на полу без сознания, а через сорок был уже практически покойником; к этому времени сердце его уже остановилось, и мозг перестал получать необходимое количество кислорода.

Ложка с содержавшейся в ней ароматической смесью выпала у него из пальцев.

Шейла была спасена буквально в последнюю минуту. Если бы она вдыхала эти пары еще десять секунд…

Шейла действительно была спасена, и она это понимала. Если бы она вдохнула необходимую дозу пятого препарата, она перестала бы быть собой и начала бы неотвратимо превращаться в кого–то другого.

Она никогда не верила, ни секунды, в то, что действительно станет одной из бессмертных атлантов, готовой принять командование над своими покорными рабами и возродить к жизни своих сестер. Она не собиралась захватывать власть над миром и спасать человечество от самоуничтожения путем установления милосердной диктатуры. Она была не настолько сумасшедшей… но она знала, что, каким бы психом или дураком ни был Зармеродах, он был чертовски прав в одном. Она действительно была не той, кем себя считала, — никогда. Внутри ее, скрытая среди нагромождения ее клеток, жила стройная, подтянутая, мыслящая женщина — и эта женщина смогла бы вырваться из плена, если бы четверо жалких соперников такой же жалкой банды Даррена не решили, что пришла его очередь погибнуть в их дурацкой и никчемной войне наркодилеров.

Шейла понятия не имела, кем могла быть эта скрытая в ней личность. Она не смогла бы дать ей имя. Но она знала одно, и в этом не могло быть сомнений: эту ужасную боль стоило вытерпеть, если бы только Зармеродах смог завершить свой ритуал.

Это был ритуал, решила она, какое–то оккультное действо, а не простое колдовство. Это была церемония инициации, символизирующая переход на другой уровень существования, подобная свадьбе или получению диплома, но только в миллион раз более значительная и эффективная.

Шейла знала: независимо от того, стала бы она бессмертной из Атлантиды или нет, кем–то она все же стала бы. Она превратилась бы из гусеницы в бабочку, а может быть, еще лучше — в стрекозу или осу со смертоносным жалом. Вдыхая пары пятого снадобья, она не видела ничего конкретно, но ощутила такую жажду прозрения, какой никогда не ощущала прежде, о которой она и не подозревала.

Но она упустила свой шанс — скорее всего, навсегда.

Когда полиция в конце концов появилась вслед за «скорой», которую Шейла вызвала, чтобы избавиться от тела, она рассказала обо всем, что произошло. Разумеется, она не назвала имена убийц, но полиции не потребовалось много времени, чтобы выяснить, кто кого убил и почему. Были собраны свидетельские показания, все рассказы объединились в одну картину, и полицейские пришли в ярость. Они так хотели посадить этих парней за нечто более серьезное, чем незаконное хранение оружия, а Шейлу — хотя бы за препятствие ходу следствия. Однако на этот раз серьезных обвинений повесить ни на кого не удалось, хотя убитый, прежде чем свихнуться, был уважаемым океанографом.

В конце концов тело увезли. Шейлу выперли из квартиры, которая превратилась в место преступления; лужи крови и «различные потенциально токсичные загрязнения» должен был тщательно убрать специальный отряд, прежде чем полиция сочтет ее «пригодной для заселения». Даррена найти не смогли, но работникам системы соцобеспечения удалось отыскать Трэйси, чтобы отправить ее вместе с матерью на «временное местопребывание» в захудалых меблирашках.

Примерно через двадцать минут, прежде чем Трэйси снова сбежала, чтобы найти себе более подходящее место для ночевки, Шейла сильно сжала ее в объятиях.

— Не беспокойся за меня, дорогая, — сказала она, хотя дочь и не думала беспокоиться, — со мной все в порядке, на самом деле. Но прежде чем ты уйдешь, я хочу сказать тебе, что я тебя очень люблю.

Она могла бы, конечно, сказать много больше. Она могла бы сказать, что дочь — это плоть от плоти ее, но плоть эта необыкновенная; и что если однажды в ее жизни появится загадочный человек, который когда–то копался в тине, извлеченной со дна далекого океана, и подхватил при этом заразную болезнь, от которой у него поехала крыша, то ей стоит проявить немного терпения. Ведь он может оказаться Зармеродахом, воплотившимся снова и героически пытающимся выполнить свою древнюю миссию точь–в–точь как тот придурок в бинтах из «Мумии», но более мирным образом. Но она, конечно, ничего подобного не сказала. Это прозвучало бы смешно, и Трэйси пропустила бы ее слова мимо ушей.

Тем не менее, когда Трэйси ушла и Шейла осталась одна в грязной комнате, вызывающей приступы клаустрофобии, с включенным для компании телевизором, она не могла не предаться размышлениям о том, существует ли хоть проблеск надежды, не только для нее, Трэйси или Даррена, но для всего мира, которому угрожает экологическая катастрофа.

В конце концов она решила, что лучше верить — надежда есть.

Пэт Кадиган

Ничего личного[46]

Пэт Кадиган родилась в Скенектади, штат Нью–Йорк, в настоящее время живет в Лондоне вместе со своей семьей. Ее первая профессиональная публикация состоялась в 1980 году, и с тех пор Кадиган считается одним из самых ярких молодых авторов своего поколения. Рассказ «Милый мальчик–гибрид» («Pretty Boy Crossover») попал в списки лучших научно–фантастических работ 1980–х годов, а рассказ «Ангел» («Angel») вошел в число финалистов премий «Хьюго», «Небьюла» и Всемирной премии фэнтези, став одним из немногих произведений, когда–либо удостаивавшихся такого довольно необычного признания. Малая проза Кадиган появлялась во многих наиболее известных журналах, включая «Omni», «Asimov's Science Fiction» и «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», а позднее была объединена в сборники «Узоры» («Pattems») и «Грязная работа. Рассказы» («Dirty Work: Stories»). Вышедший в 1987 году дебютный роман «Игроки с разумом» («Mindplayers») получил превосходные отзывы, а второй роман «Синнеры» («Synners»), опубликованный в 1991 году, был отмечен премией Артура Кларка, как и третий роман «Дураки» («Fools»), — кроме Кадиган только Чайна Мьевиль дважды завоевывал премию Артура Кларка. Среди других работ писательницы романы «Чай из пустой чашки» («Теа from an Empty Сир») и «Цифровой дервиш» («Dewish Is Digital»), а также антология «The Ultimate Cyberpunk», в которой она выступила в качестве составителя. Недавно вышел новый роман «Реальность была моим другом» («Reality Used to Be a Friend of Mine»). Произведения Кадиган публиковались в «The Year's Best Science Fiction» с первого по шестой и с девятого по тринадцатый выпуск.

В представленном ниже рассказе с напряженным сюжетом автор отправляет нас в путешествие по киберпространству, которое оказывается столь же опасным местом, как и реальный мир, если не более.

Детектив Руби Цун не смогла бы сказать точно, когда ею впервые овладел Страх. Это развивалось постепенно, неделями, а то и месяцами, с незаметностью любого из повседневных жизненных процессов — когда набираешь вес, седеешь или стареешь. Время шло и шло, пока однажды, проснувшись, обнаруживаешь, что ты полноватая, седеющая средних лет детектив из убойного отдела с двадцатью пятью годами стажа и тяжелым комком скверных предчувствий в желудке: Страхом.

Впрочем, это было достаточно известное ей чувство. Руби оно было хорошо знакомо в прошлом. Когда ждешь вердикта по инциденту, связанному со стрельбой по офицеру полиции. Когда поднимаешь взгляд от горы бумаг на столе и видишь перед собой офицера из отдела внутренних расследований с каменным лицом. Когда врач прокашливается и предлагает сесть, прежде чем сообщить результаты маммографии. Когда отвечаешь на вызов и обнаруживаешь, что это номер полицейского. Были еще и нескончаемые слухи, слухи, слухи: о сокращении бюджета, принудительной отставке всех, кто проработал более пятнадцати лет, о принудительных перемещениях из отдела в отдел, переводе на менее квалифицированную работу, продвижениях по службе, обманах, вызовах в суд, не говоря уже голоде, войне, эпидемиях, болезнях и смерти — словом, все как обычно.

Она ко многому из этого привыкла. Иного выхода тут не было, иначе заработаешь язву или свихнешься. Набравшись опыта, она поняла, о чем имеет смысл тревожиться, а на что можно наплевать, хотя бы временно. Иначе Страх целыми днями снедал бы ее изнутри, а по ночам сидел на груди и не давал дышать.

Последние десять лет из двадцати пяти она проработала в убойном отделе, и все эти годы у нее почти не имелось причин испытывать Страх. Не было смысла. Это же убойный отдел, и плохое тут просто обязано происходить, так чего же бояться? Сегодня кто–то умрет, завтра умрет другой, послезавтра еще кто–то, и так далее. Ничего личного, просто убойный отдел.

Ничего личного. Она долгое время относилась к работе именно так, и все шло прекрасно. Какими бы ни были причины очередного убийства, она могла быть абсолютно уверена, что к ней самой они не имеют никакого отношения. Какие бы серьезные проблемы ни привели к потере жизни, они не предназначались стать знамением, предупреждением или предсказанием в ее собственной жизни. Просто факты, мэм или сэр. Потом отмечаем время ухода и идем домой.

Ничего личного. В этом смысле она была абсолютно чиста. Но это не очень помогало. И ей казалось, будто она проглотила нечто размером и весом с хоккейную шайбу.

Никакая конкретная причина на ум не приходила. Она не была фигурантом расследования — во всяком случае, ей об этом не было известно, а она приучила себя не бояться того, о чем она не знает. Она не сделала ничего (в последнее время), что могло бы навлечь серьезное дисциплинарное взыскание. Не было ни медицинских обследований, результаты которых могли встревожить, ни каких–либо угроз. Ее сын Джейк и его жена Лита уютно устроились в пригороде Бостона, зарабатывая неприлично большие деньги на компьютерных программах, и растили детей в большом старинном доме в викторианском стиле, похожем на сказочный замок. Внуки регулярно слали ей письма по электронной почте, в основном шутки и свои отсканированные рисунки восковыми мелками. Были ли они действительно так счастливы, какими выглядели, — другой вопрос, но она твердо знала, что они не страдают. Но даже если бы она имела склонность беспокоиться за них, не имея на то оснований, все равно это беспокойство не ощущалось бы как Страх.

Она не понимала, когда в ней впервые поселился Страх, но почти такой же загадкой стало, как она ухитрилась этого не заметить. Со временем она поняла, что загадки в этом нет — она просто–напросто заталкивала его в глубины сознания и, будучи постоянно занятой, так и запихивала его все глубже в папку «Этим заняться потом», и там Страх постепенно стал настолько сильным, что игнорировать его стало уже невозможно.

А это возвращало ее к исходному вопросу: когда, черт побери, все началось? Когда ушла на пенсию ее напарница Рита Кастилло? Она не помнила, чтобы испытывала что–либо настолько неприятное, как Страх, когда Рита об этом объявила, или позднее, на прощальной вечеринке. Та проходила в баре для полицейских, празднование затянулось до двух часов ночи, и единственным необычным событием того вечера стало то, что Руби вернулась домой относительно трезвой. Не умышленно и не по какой–либо конкретной причине. Даже не нарочно — она выпила пару стаканчиков, после которых в голове приятно зашумело, но потом переключилась на диетическую колу. Какой–то новый сорт — кто–то дал ей попробовать, и ей понравилось. Кто? Точно, Томми Диченцо. Он уже пятнадцать лет как в завязке, а это своего рода рекорд в их округе.

Но Страх не зародился в тот вечер, он уже тогда был с ней. Не нынешний разбухший комок Страха, но задним числом она поняла, что ощутила тогда нечто странное и просто отказалась думать о легкой тревоге, которая уже вонзила зазубренный крюк в уязвимое место.

Но она не могла и отрицать, что тогда все–таки выпила. А когда выпьешь на прощальной вечеринке копа, становишься уязвим для самых разных неприятностей: дурных мыслей, скверных воспоминаний, плохих снов и паршивого состояния наутро. Конечно, знание об этом не всегда останавливало ее в прошлом. Слишком уж легко было отпустить тормоза, позволить себе увлечься моментом, всеми моментами, и неожиданно ты уже в полной заднице и гадаешь, как такое могло случиться. Впрочем, она не могла припомнить, когда ей в последний раз доводилось слышать, что кто–то остался трезвым случайно.

А не мог ли навлечь Страх тот девятилетний мальчик? Тот случай был весьма мерзким даже для такого ветерана, как она. Рита находилась в отпуске, и она работала одна, когда тело мальчика нашли в мусорном контейнере на южной стороне города — или в Южном городе, как его, похоже, сейчас все называют. Это неожиданное изменение названия ее озадачило, и она даже в шутку сказала Луи Леванту, сидевшему за соседним столом, что не получала извещения о переименовании этой части города. Луи взглянул на нее со смесью легкого удивления и веселья на бледном лице.

— Когда я там рос, мы его всегда называли Южным городом, — немного высокомерно сообщил он. — Наверное, наконец–то об этом узнали и все остальные.

Руби напомнила себе, что Луи примерно на двадцать лет моложе ее, а это означает, что ей пришлось забыть на два десятилетия истории больше, чем ему, и она не стала развивать эту тему.

В любом случае этот район, будь он южной стороной или Южным городом, не был рассадником преступлений. Он не считался таким крутым, как похожая на парк восточная часть города или обиталище среднего и рабочего класса на северной окраине, но все же котировался выше, чем восточный сектор. Убийство в Южном городе было событием, а то, что жертвой стал девятилетний мальчик, делало новость еще хуже. Но худшим оказалось то, что это было сексуальное преступление.

Она почему–то знала, что это окажется сексуальным преступлением, еще до того, как увидела тело — маленькое, обнаженное и искалеченное, — лежащее в мусоре на дне контейнера. Как раз то, что ей меньше всего хотелось бы расследовать, — убийство ребенка на сексуальной почве. Такое убийство отличалось чем–то особым для всех: зарядом истерики для религиозных фанатиков и сенсационными заголовками для прессы. И особой разновидностью ада для семьи жертвы, на которую с этих пор всегда будут отбрасывать тень его обстоятельства.

Во время своей короткой жизни мальчик был средним учеником, но со склонностью к механике — ему нравилось мастерить двигатели для моделей поездов и машин. Он говорил родителям, что хочет стать пилотом, когда вырастет. Если бы он погиб в результате несчастного случая, в аварии, свалился бы с крыши или как–нибудь еще столь же непримечательно, его запомнили бы как мальчика, так и не получившего шанс летать, — трагедия, как жаль, зажгите свечу. Вместо этого он навсегда запомнится по скандальной природе своей гибели. И общественная память будет связывать его не с детскими увлечениями вроде моделей поездов и машин, а с убившим его извращенцем.

Она ничего о нем не знала, когда впервые увидела, никаких подробностей насчет моделей и мечты о полетах — в тот момент она не знала даже его имени. Но уже знала все остальное, когда забралась в контейнер, сдерживаясь, чтобы ее не стошнило от вони мусора и кое–чего похуже, и надеясь, что надетые поверх одежды пластиковый комбинезон и сапоги не порвутся.

То был плохой день. Достаточно плохой, чтобы стать тем днем, когда внутри нее поселился Страх.

Но только и он не был тем днем.

Думая о нем, вспоминая то ужасное ощущение, которое она испытала, случайно наступив на лодыжку мертвого мальчика, она поняла, что Страх уже был с ней. В то время еще не столь тягостный, все еще достаточно небольшой, чтобы отступить перед лицом более срочных проблем, однако он уже точно обитал в ней.

Значит, причиной его стал Рики Карстейрс? Примерно за месяц до того мальчика она выходила из полицейского участка и увидела, как Рики заводят в участок двое полицейских в форме, и сразу же его узнала. Она понятия не имела, как ей такое удалось — Рики был худой, грязный и явно взвинченный, а она не видела его с тех пор, как они с Джейком учились вместе в седьмом классе, но она узнала его мгновенно, и это было неприятно.

— Это совершенно неправильно, — пояснила она, когда Рита поинтересовалась, с чего это у нее такое выражение, словно она только что обнаружила в откушенном яблоке половинку червяка. — Одноклассникам твоего ребенка полагается уехать и жить ничем не примечательной жизнью. И работать в офисе где–нибудь в Колумбусе, Чикаго или Далате.

— И это совершенно странно, — ответила Рита с легкой тревогой на пухлом лице. — А может, недостаточно странно… не знаю. Ты в последнее время много смотрела телевизор? Канал «Холлмарк» или наподобие того?

— Не важно, — отмахнулась она. — В моих словах было больше смысла до того, как я их произнесла.

Рита искренне рассмеялась, и на этом они тему закрыли и стали тянуть лямку дальше, гадая, что им принесет этот день. Наверное, очередного мертвеца.

Пугающий образ одного из старых школьных приятелей Джейка в наручниках застрял у нее в сознании скорее как курьез. Неприятно, но вовсе не легендарный «момент истины», не проверка реальности, не пробуждающий зов планеты Земля. Просто момент, когда она понадеялась, что бедняга Рики ее не узнал.

Так обитал ли в ней Страх уже тогда?

Она пыталась, но честно не могла вспомнить и решить — тот инцидент произошел слишком давно и длился всего минуту, — но все же пришла к выводу, что, скорее всего, обитал.

Маловероятно, поняла она, что ей когда–либо удастся вспомнить точный момент, когда что–то сдвинулось, сместилось или треснуло — во всяком случае, пошло не так, — и позволило ощущению чего–то неправильного проникнуть в нее и укорениться. И, насколько она знала, это даже может не иметь значения. В том случае, если она пребывает на первой стадии срыва, жертвами которых становятся многие полицейские. Вот–вот, как раз то, что ей нужно, — крушение поезда, снятое рапидом. Господи, да какой вообще смысл в этом медленно развивающемся срыве, если ты реально ничего не можешь с этим поделать, реально его предотвратить? И вообще паршиво, что все усилия тут бесполезны: каждый из ее знакомых копов, которому все же удалось преодолеть этот срыв, описывал его как неостановимый. Если уж ему суждено произойти, то почему бы не побыстрее? Быстро сорваться, так же быстро прийти в себя, и дело с концом. Она представила, как идет за помощью к психоаналитику из департамента: мол, разгоните мой процессор, док, а то на мне висит куча дел, а я не успеваю с ними справляться.

Ха–ха. Хорошая шутка, психоаналитик может даже посмеяться. Если только ей не придется объяснять, что такое разгон процессора. Достаточно ли он разбирается в компьютерах, чтобы оценить шутку? Черт, да она сама бы этого не знала, если бы не нахваталась кое–каких знаний от Джейка, который был технарем чуть ли не с пеленок.

Ее сознание вцепилось в идею поговорить с психоаналитиком и не отпускало ее. Почему бы и нет? Она уже делала это прежде. Да, тогда это было обязательным визитом — все копы, участвовавшие в инцидентах со стрельбой, обязаны посетить психоаналитика, — но у нее с этим не оказалось никаких проблем. Это принесло ей даже больше пользы, чем она ожидала. Все это время она знала, что нуждается в помощи, и если бы была честна перед собой, то призналась бы в этом. А жить, постоянно волоча за собой свинцовый груз Страха, — это даже не крайний предел допустимого напряга, считающегося нормальным для детектива из убойного отдела.

Чем больше она думала, тем более настоятельной казалась мысль поговорить с психоаналитиком департамента, потому что ни с кем другим она об этом не заговорила бы. Ни со своим лейтенантом, ни с Томми Диченцо, ни даже с Ритой.

Ну, с лейтенантом Остертагом она точно говорить не будет — это просто глупо. На протяжении всей своей карьеры у нее хватало здравого смысла никогда не верить в чушь типа моя–дверь–всегда–для–тебя–открыта из уст старшего офицера. Остертаг даже не потрудился сделать вид, что это якобы так.

С другой стороны, с Томми Диченцо она могла и поговорить, и рассчитывать на его молчание. Они вместе учились в академии полиции, и она выслушала от него немало откровенностей — как до, так и после того, как он бросил пить. Томми мог бы даже сказать, едет ли у нее крыша, или же это кризис среднего возраста, результат переутомления и низкой зарплаты. Но всякий раз, когда ей хотелось позвонить ему или пригласить выпить кофе, что–то ее останавливало.

При этом ее бесило, что она не может назвать ни единой веской причины почему. Черт, она не могла назвать даже паршивой причины. Не было никакой причины. Она просто не могла заставить себя поговорить с ним о Страхе, и все тут.

А Рита… Что ж, причин не говорить с ней хватало. Они были заняты, слишком заняты, чтобы уделять хоть какое–то время тому, что не относилось напрямую к папкам с делами, громоздящимся на их столах. Не то чтобы Рита не стала бы ее слушать. Но всякий раз, когда она представляла, как скажет: «Знаешь, Рита, меня в последнее время одолевает… дурацкое чувство, ощущение, будто я нахожусь в середине чего–то очень плохого, которое вскоре станет гораздо хуже», в ее голове возникал тот девятилетний мальчик, и она стискивала зубы.

Разумеется, она могла пойти к Рите хоть сейчас. Могла прийти в ее уютную квартирку на четвертом этаже, сесть с ней на балкончике в джунглях растений в кадках и за парой пива рассказать ей все. Да только она знала, что скажет Рита, потому что однажды она это уже сказала. Это было вечером накануне того дня, когда Рита подала документы на увольнение, — она пригласила Руби пообедать и первой сообщила ей эту новость.

— Я всегда планировала отпахать положенные двадцать лет и уволиться, пока я еще достаточно молода, чтобы наслаждаться жизнью, — поведала она, отрезая кусочек бифштекса с кровью. — Ты могла это сделать еще пять лет назад. Так сделай это сейчас, и у тебя все будет хорошо. Может быть, ты хочешь набрать тридцать лет стажа, но стоит ли тянуть лямку еще пять лет?

— Пять лет… — Руби пожала плечами. — Что такое пять лет? Практически моргнуть не успеешь.

— Тогда у тебя еще больше причин уволиться, — настаивала Рита. — Пока не стало поздно жить в свое удовольствие.

Внутренне ощетинившись, Руби уставилась на свой бифштекс. Почему она заказала так много еды, было выше ее понимания. Страх почти не оставил для нее места.

— Я и так живу.

— Работа — это не жизнь, — возразила Рита, энергично жуя и вытирая губы салфеткой. — Работа есть работа. Чем ты занимаешься, когда не работаешь?

— Общаюсь с внуками по электронной почте. Хожу по магазинам. Беру напрокат фильмы…

— Тебя когда–нибудь приглашали в кино? Или поужинать — только не я? — быстро добавила Рита, прежде чем она успела ответить. — Черт побери, подруга, а когда ты в последний раз трахалась?

Руби лишь испуганно моргнула, так и не поняв, вызван ли испуг самим вопросом или тем фактом, что она не знает ответа.

— Не знаю, слышала ли ты, — Рита подалась вперед и понизила голос, — но для людей нашего возраста есть другие развлечения, нежели выяснять различия между типами вибраторов.

— Да, но мое представление о сексе не включает сидение за клавиатурой. — Руби взглянула на подругу искоса.

— Зря, зато пальцы остаются проворными. — Рита рассмеялась. — Нет, я имела в виду не секс–чаты. А о том, чтобы встречаться с реальными людьми.

— Сайты знакомств? — скривилась Руби.

— Я тебя умоляю… — Рита скопировала выражение ее лица. — Социальные группы. Встречи людей со сходными интересами. Хобби, кинофестивали и тому подобная фигня. Ты знаешь, что у меня есть приятель? — Пауза. — И подружка.

— Звучит неплохо, — прокомментировала Руби. — Но не знаю, подходит ли мне такое.

— Так ведь и я не знала. И уж точно не искала специально. Это просто случилось. Так всегда бывает, когда не сидишь в четырех стенах, — события берут и случаются. Вот и тебе нужно попробовать.

— Да? Что ж. вот что я действительно хочу узнать, так это почему я до сих пор не знакома с теми, с кем ты встречаешься? — Руби скрестила на груди руки и напустила на себя суровость.

— Ну, одна из причин в том… и тут я должна быть совершенно честной… — Рита положила нож и вилку. — Я не была уверена, как ты отреагируешь.

Брови Руби поползли вверх.

— Что? Мы столько времени проработали вместе, и ты не знаешь, что я не гомофоб?

— Я имела в виду парня, — невозмутимо пояснила Рита.

— Проклятие. А я–то думала, что так хорошо это скрываю, — произнесла Руби с таким же невозмутимым лицом.

Рита рассмеялась и снова взяла нож и вилку.

— Так отойди от дел тоже. И тебе не придется скрывать то, чего тебе не хочется.

— Я над этим подумаю, — солгала Руби.

— А я повторю вопрос: чего ты ждешь? — Рита помолчала, выжидательно глядя на нее. Не дождавшись ответа, она продолжила: — Знаешь, а ведь тебя не повысят в должности. И тебе это известно, не так ли?

Руби наклонила голову, не найдя ответа.

— Я точно знала, что меня не повысят. — Рита сделала добрый глоток вина и снова вытерла рот салфеткой.

— Так ты из–за этого и решила уйти? Рита выразительно покачала головой:

— Я ведь говорила, что таким мой план был всегда — отработать свои двадцать лет и свалить. И им пришлось бы предложить мне чертовски заманчивое повышение, чтобы я захотела остаться.

— Да? И какое же? Начальник полиции? Комиссар?

— Пожизненный верховный диктатор. И не уверена, что я ответила бы «да». — Рита вздохнула. — А ты ради чего тянешь лямку? Хочешь стать лейтенантом?

— Я сдала экзамен.

— Я тоже. И еще сотни других копов до нас, и им тоже ничего не светит. — Лицо Риты неожиданно стало печальным. — Никогда не представляла тебя кадровым офицером.

— Или, может быть, надеялась, что я не такая? — уточнила Руби. — Лично я никогда об этом не думала. Я просто каждый день вставала и шла на работу.

— Так подумай об этом теперь, — настойчиво посоветовала Рита. — Подумай так, как никогда не думала о чем–либо другом. Стань серьезной — выше тебе уже не подняться. Чего бы ты ни ждала, это уже не наступит. Ты будешь только топтаться на месте.

— Моя работа — раскрывать убийства и отправлять виновных за решетку, — возразила Руби с легким напряжением в голосе. — Я не назвала бы это топтанием на месте.

— Для тебя лично это топтание. — Рита даже не подумала извиниться. — И на случай, если ты забыла, ты чего–то стоишь.

— Я хороший коп. Это многого стоит.

— Однако это не все, что ты есть. Хотя бы это тебе известно? Руби поерзала, более чем слегка раздраженная.

— Уйти в отставку молодым — это не для всякого, даже если ты так думаешь. Когда у тебя есть только молоток, все выглядит как гвоздь.

— Бога ради, ну ты и… — Рита резко выдохнула. — Именно это я и пыталась тебе сказать.

Они просидели какое–то время, уставившись друг на друга, и Руби поняла, что ее вскоре уже бывшая напарница раздражена, как и она, если даже не больше. Она попыталась найти какие–нибудь слова, чтобы разрядить ситуацию, пока не началась серьезная ссора, но Страх, обосновавшийся в ней, пожирал ее мозг. Руби поняла, что Страх — это фактически все, о чем она сейчас думает, он подобен неутихающей боли, и для чего–то иного внутри нее почти не осталось места.

Затем Рита откинулась на спинку кресла, а на ее круглом и пухлом лице отразилась тревога.

— Черт, что я делаю? Прости, Руби.

Подруга уставилась на нее с недоумением.

— Я говорю тебе, что у тебя нет никакой личной жизни, и при этом давлю на тебя так, словно пытаюсь добиться признания. — Она тряхнула головой, словно желая прояснить мысли. — Пожалуй, я уволилась как раз вовремя.

— Ну, а я буду делать карьеру дальше, — сказала Руби, коротко рассмеявшись. — Забудь. Мы ведь знаем, что все бывают напряжены, когда напарник уходит. И многое воспринимается странно, непропорционально.

Они доели обед — точнее, Рита доела свой, пока Руби упаковывали недоеденное с собой на вынос, — и рано расстались, все время улыбаясь, хотя улыбки получились немного печальными.

На этой точке их отношения и застыли: сглаженными, но не до конца. Если бы она пошла к Рите сейчас и рассказала о Страхе, с каждым днем становящемся чуть больше, чуть тяжелее и чуть более тревожащем, причем конца этому не предвиделось, Рита восприняла бы это как еще одно доказательство того, что была права насчет отставки.

И она действительно не хотела говорить об этом с Ритой, потому что не намеревалась уходить в отставку. Потому что в глубине души знала, что даже если последует совету Риты плюнуть на все, даже если сделает на шаг больше, продаст все, что у нее есть, и купит роскошный пляжный домик где–нибудь на Карибах, станет целыми днями нежиться на солнышке, не отказывать себе в изысканной еде и напитках, а также как следует трахаться каждую ночь с разными роскошными мужчинами и женщинами, отдельно и вместе, — несмотря на все это и миллион долларов в придачу, она ни на миг не сомневалась, что и тогда будет каждое утро просыпаться со Страхом, еще большим, тяжелым и неумолимым, чем накануне.

Если она пойдет к Рите, то придется все это ей сказать, а Руби этого не хотелось, потому что Рита этого не поймет. А если не скажет, то Рита снова начнет зудеть о том, чего она ждет. Вероятно, обвинит ее, что она ждет, пока Страх уйдет.

И тогда она будет вынуждена признаться: «Нет. Я жду, чтобы узнать. Я жду, пока то, чего я боюсь, не проявится». А в этом она еще окончательно не призналась даже себе самой.

— Кофе?

Голос пробился сквозь уже обычную для Руби комбинацию утренней сонливости и постоянного давления Страха, испугав ее и заставив слегка вздрогнуть. Она оторвала взгляд от раскрытой папки, на которую тупо смотрела, но не видела, и обнаружила возле стола молодого парня с большой кружкой в руке. Кружка явно была не из кофейного автомата в их участке.

— А я и не знала, что вы, ребята, доставляете заказы, — улыбнулась она, принимая у него кружку.

— Только никому об этом не рассказывайте, — попросил парень, — а то мне придется носить кофе для всех.

Ему было около тридцати, кожа лишь чуточку темнее, чтобы ее можно было назвать оливковой, переносица обрызгана веснушками, голова украшена зарослями косичек–дредов медового цвета, грозящими вот–вот спутаться. Ростом он превосходил Руби всего сантиметров на пять — метр семьдесят, от силы семьдесят пять, крепкого сложения.

— Это будет наш секрет, — заверила она, снимая крышку с кружки. Вместе с паром из нее вырвался аромат хорошо прожаренного кофе — не ее любимый, но критиковать она не собиралась. — Мне полагается вас знать?

— Когда зайдет лейтенант, он представит меня как вашего нового напарника.

— Понятно. — Руби присмотрелась к парню. — Перевели из полиции нравов?

Он покачал головой.

— Наркотики?

— А–а–а, — протянул он и улыбнулся краешком рта. — Наверное, непонятки из–за дредов.

Руби едва не вздрогнула, услышав это слово, и лишь через долю секунды поняла, что он имеет в виду.[47]

— Ясно, тогда это была работа каким–то тайным агентом. Правильно?

— Мошенничества и киберпреступления. Рафе Паско.

Он протянул руку, Руби ее пожала. Ладонь у него оказалась крепкая и сильная, но кожа гладкая и мягкая, как у женщины.

— Португалец? — попробовала угадать она.

— Вообще–то филиппинец. По отцовской линии. — Улыбнувшись, он присел на краешек ее стола. Хотя, как вы сами видите, это лишь часть истории. Даже по отцовской линии. — Улыбка стала чуть шире. — Возможно, как и у вас.

Руби пожала плечами:

— В моей семье у каждого своя история, и все их немного приукрашивали. Скажем, мой отец утверждал, что меня едва не назвали Ким Той О'Тул. А у меня даже веснушек нет.

— Значит, вы росли обделенной. — Он наклонил голову, чтобы взглянуть на папку у нее на столе. — Над чем вы сейчас работаете?

Ей тоже пришлось заглянуть в папку, чтобы вспомнить.

— А–а–а. Подозрительный утопленник. Жена заявила о пропаже мужа. Через три дня тело обнаружили на камнях под мостом Солдиерс Рок. По словам коронера, он уверен, что парня не просто вынесло из воды на камни — кто–то вытащил его, а потом бросил.

Были анонимные звонки с намеком, где можно найти тело? Руби покачала головой:

— Его нашли двое ребятишек и сказали родителям. Не могу понять, зачем кому–то понадобилось вытаскивать труп из реки, чтобы потом оставить на берегу.

— Может, убийца?

— А зачем ему было бы его вытаскивать?

— Ну, жена не может получить страховку, если тело не найдено. Например.

— Не исключено. — Руби скривилась. — Но вряд ли она его убила. Думаю, он покончил с собой, а жена пытается выставить это как убийство, чтобы не потерять страховку. Выплата не очень большая — двадцать пять тысяч. Маловато, чтобы пойти на убийство, но все же и не такая сумма, от которой просто так отказываются.

Паско задумчиво кивнул:

— А она случайно не бедствует?

Почему ты так решил? — нахмурилась Руби.

— Может, она очень нуждается в деньгах? Руби усмехнулась:

— Слушай, парень, покажи–ка мне того, кому не нужны двадцать пять тысяч. Особенно если они вот–вот упадут тебе в руки.

— Да, но если у нее дети, или если ее собираются выселить, или еще что–то, то жаль будет лишать ее этих денег.

Руби откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на Паско:

— Ты что, шутишь?

— Просто говорю.

— Уж больно ты много просто говоришь по делу, о котором я тебе только что рассказала. Ты всегда настолько глубоко погружаешься в дело, о котором едва услышал?

— Никуда я не погружаюсь, — слегка раздраженно ответил он. — Это наша обычная методика работы в отделе по борьбе с мошенничествами — рассмотреть ситуацию со всех сторон. Попытаться проникнуть в ход мыслей тех, кем мы занимаемся, понять их мотивы — действовали они отчаявшись или у них имелась какая–то причина, и тому подобное.

Руби пришлось прикусить язык, чтобы удержаться от едкого замечания насчет раздутого прессой метода создания психологических профилей преступников и прочих чрезвычайно популярных заблуждений. Пользы это никакой бы не принесло. Паско лишь ушел бы в оборону, а затем потратил массу усилий, пытаясь доказать, что она неправа, вместо того чтобы просто работать по текущим делам. И в конце концов он пойдет ко дну, пытаясь приспособить работу к своим методам.

До нее вдруг дошло, что она уже несколько секунд молча смотрит на него. Но не успела она придумать какой–нибудь нейтральный ответ, как вошел лейтенант Остертаг и махнул рукой, приглашая их в свой кабинет.

— Знаю, знаю — он парень чокнутый, — сказал лейтенант Руби, выпроводив Паско из кабинета. — У него… точно не скажу… два, три, а может, и четыре университетских диплома. Он работал в отделе мошенничеств и киберпреступлений с тех пор, как поступил на службу лет пять назад.

Руби кивнула:

— И кто–то решил, что из него выйдет хороший следователь убойного отдела.

— Очевидно, он им уже стал. Работая над двумя последними делами, он раскрыл два убийства, причем об одном из них никто в то время даже не знал.

— Рада за него. А ему кто–нибудь сказал, что все гениальные преступники остались для него в отделе киберпреступлений?

— Сейчас он работает над другим делом. Я ему разрешу рассказать тебе о нем. — Остертаг встал и открыл для Руби дверь, намекая, что совещание закончилось, но поймал ее за руку, прежде чем она ушла. — Ты в порядке?

Руби слегка отпрянула, удивленно взглянув на лейтенанта.

— Конечно. С чего бы мне не быть в порядке? Губы Остертага дрогнули.

— И ты не возражаешь, что этого парня дали тебе в напарники так скоро после ухода Риты?

Руби усмехнулась:

— Рита ушла в отставку, а не умерла. И я по ней не скорблю.

Лейтенант кивнул — чуточку нетерпеливо.

— Этот парень сильно отличается от того, к чему ты привыкла.

Руби наклонила голову и нахмурилась.

— Вы меня спрашиваете, не лучше ли мне будет работать с кем–то другим?

— Нет. — Лицо Остертага стало бесстрастным.

Так я и думала, — добродушно сказала Руби и направилась к своему столу.

Она решила дать Паско немного времени на обустройство его рабочего стола, может быть, на знакомство с другими детективами и уже потом спросить его о деле, которое он расследует. Вместо того чтобы занять освободившийся стол Риты, он обосновался за свободным столом возле колонны, служившей неофициальной доской объявлений для совсем неофициальных уведомлений и прочего, обычно карикатур (как правило, непристойных). То был странный выбор — на памяти Руби никто не выбирал этот стол, если был свободным другой, а сейчас пустовали целых два. Стол располагался неудобно — за ним приходилось сидеть или лицом к колонне, или спиной к ней. Если же его развернуть, он загораживал бы проход. Предыдущий лейтенант попробовал было заменить этот стол картотечными шкафами, но решение оказалось совершенно неудачным, и еще до конца того же дня стол вернули на место. Логичнее было бы убрать стол совсем, но где вы встречали служащих настолько глупых, чтобы добровольно отказаться от чего–либо? Кому–нибудь в мэрии могла прийти в голову неправильная мысль — мол, если у вас в комнате нет места для стола, то, возможно, есть и другие вещи, без которых вы можете обойтись.

Рафе Паско, очевидно, не догадывается, что выбрал самое паршивое место в комнате, решила Руби. Может быть, он сидел на похожем месте в своем прежнем отделе, где бы тот ни находился. Проводя все время за компьютером, он вполне мог не замечать или не обращать внимания на то, где сидит.

— Значит, новый парень достался тебе.

Томми Диченцо с бутылкой диетической колы в лапище уселся на стул возле ее стола. Он наклонил бутылку в сторону Руби, предлагая глотнуть. Руби отказалась.

— Рафе Паско. Из отдела киберпреступлений.

— Слыхал. — Томми взглянул через плечо. — Ты что, велела ему держаться подальше?

— Не успела. Он сам этот стол выбрал. — Со своего места она видела его очень хорошо. Паско тем временем достал из сумки блестящий черный лэптоп и поставил его на стол. — Вижу, он и свой комп притащил. Может, он решил, что за тем столом ему будут меньше мешать. И никто не сможет увидеть, как раскладывает на компе пасьянс.

Томми проследил за ее взглядом.

— Этот парень чокнутый. Никого не хочу обидеть, — быстро добавил он. — Кстати, как дела у Джейка?

— Хорошо, — рассмеялась Руби. — И он обидится, если ты не будешь называть его чокнутым. Как и он, полагаю. — Она указала подбородком в направлении Паско.

— Они живут в другом мире. — Томми демонстративно тяжело вздохнул. Затем его лицо внезапно стало серьезным. — Ты в порядке?

— Черт побери, — фыркнула Руби. — Ты знаешь, что ты уже второй, кто меня сегодня об этом спрашивает?

Серо–стальные брови Томми приподнялись.

— Да ну? Наверное, что–то случилось. — Он задумчиво посмотрел на нее. — Ты точно в порядке? Тебя ничто не тревожит?

После его слов Страх, похоже, снова пробудился и заворочался в ней, словно напоминая, что он никуда не делся и по–прежнему командует.

— Что, например? — уточнила она, надеясь, что небрежность ее тона не прозвучит фальшиво.

— Ну, например, то, что Рита уволилась. Руби медленно выдохнула.

— К этому надо привыкнуть. Я до сих пор ищу ее взглядом. Но полагаю, что это нормально.

— Ты не была готова к ее уходу. — Это был не вопрос.

— Нет, — признала она. — Но я с этим смирилась.

— Не сомневаюсь, — понимающе улыбнулся Томми. — Но все равно это застало тебя врасплох. Ты никогда не думала о ее отставке.

— Я была занята, — сказала она и внутренне сжалась. Как она могла такое ляпнуть? — Но знаешь, все вокруг… э–э–э… меняется. — Ну вот она это и сказала.

— Это точно. — Томми неуклюже встал. — Наша вселенная не статична.

— Пожалуй, да.

Руби смотрела, как он пошел знакомиться с Рафе Паско, гадая, почему его слова до сих пор отдаются эхом в ее голове. Может быть, то, что и он, и Остертаг всего за несколько минут спросили, в порядке ли она, добавило ситуации новый уровень странности.

Вызов пришел минут на двадцать раньше того часа, на который Руби — ради эксперимента — запланировала отправиться на обед. Чего и следовало ожидать, думала она, когда они с Паско ехали по адресу в восточный район города, ведь утро было спокойным. Всякий раз, когда выпадает спокойное утро, можно почти наверняка сказать, что обед придется пропустить. Конечно, с тех пор, как в ней поселился Страх, он оставил у нее в желудке мало места. Да и в голове тоже — она пропустила поворот направо, а из–за этого пришлось описать круг в три квартала по улицам с односторонним движением. Если Паско и заметил, то ничего не сказал. Наверное, она посадит его за руль на обратном пути.

Ее немного удивило, что патрульные машины заблокировали почти половину улицы, хотя там виднелось совсем немного зевак, а уличного движения почти не было. По этому адресу находился шестиэтажный многоквартирный дом, куда Руби уже приезжала прежде вместе с Ритой.

— Это действительно жилой дом или сквот? — уточнил Паско, когда они поднимались по щербатым бетонным ступенькам к входной двери.

— И то и другое, — ответила Руби. Она сама этого точно не знала.

У входа стоял молодой полицейский по фамилии Фрейли. Руби подумала, что выглядит он как двенадцатилетний мальчишка, несмотря на густые усы. Он открыл для них дверь с таким видом, как будто работал швейцаром.

Запах мочи в вестибюле ударил в ноздри. Она услышала, как за спиной резко перевел дыхание Паско.

— Прямо как парфюмерная лавка в аду, — угрюмо сообщила она. — Всегда удивлялась, почему гадят всегда обязательно возле входа? Почему нельзя потерпеть несколько секунд и добежать до задней двери?

— Метят свою территорию? — предположил Паско.

— Хороший ответ. — Впечатленная, Руби обернулась и взглянула на него.

В коридоре возле лестницы стояла еще один полицейский в форме — высокая темнокожая женщина по фамилии Десджин, одна из приятельниц Риты.

— Не хочется вас огорчать, — сказала она, — но преступление совершено на крыше, а лифта здесь нет.

Руби безропотно кивнула:

— Известно, кто это?

Лицо Десджин стало печальным.

— Девочка лет двенадцати или тринадцати. Никаких документов нет.

Руби поморщилась, ощущая, как в груди у нее закипает кислота:

— Отлично. Сексуальное преступление?

— Пока неизвестно. Но… гм… на крыше…

— Девочка местная? — спросила Руби.

— Точно не местная, — покачала головой Десджин. Руби взглянула на лестницу, затем на Паско:

— Можешь пойти первым, если полагаешь, что сможешь идти быстрее меня.

Паско коротко выдохнул.

— Я чокнутый, а не чемпион по бегу. — Он нахмурился. — Остертаг ведь это вам сказал, разве нет?

— Гм… да, — неуверенно подтвердила Руби, так и не поняв, прикалывается тот или нет. — Но пока мы не пошли наверх, хочу кое–что сказать.

— По дороге не разговариваем? — Он кивнул. — Полностью согласен.

Руби на краткое мгновение ощутила к нему теплоту. Потом это чувство задавил и уничтожил Страх, и она зашагала по лестнице.

Полицейский сержант Папуджан встретила их возле двери, ведущей на крышу.

— Парнишка с телескопом заметил тело и вызвал полицию, — рассказала она, пока они стояли, переводя дух. — Я послала двоих полицейских взять предварительные показания у парнишки и его очень обдолбанных родителей.

— Парнишка с телескопом. — Руби вздохнула. — Даже не знаю, можно ли такое назвать аргументом в пользу установки телекамер скрытого наблюдения или против этого.

Сержант с тревогой взглянула в небо:

— Хорошо бы ребята из лаборатории поторопились и поднялись сюда с палаткой, иначе нам придется иметь дело с обычным теленаблюдением. Меня удивляет, что над нами еще не кружат вертолеты с телекамерами.

Словно по заказу, вдалеке послышалось слабое жужжание вертолета. Один из трех других полицейских на крыше немедленно достал одеяло и накрыл тело, потом обернулся и вопросительно взглянул на Папуджан. Та кивнула в ответ и повернулась к Руби:

— Если у экспертов будут с этим проблемы, скажи им, пусть валят все на меня.

Руби махнула рукой:

— Тебе не о чем волноваться. Так никаких документов не обнаружено?

Сержант покачала курчавой головой:

— Ничего, если не считать талисманчика на браслете, на котором выгравировано «Бетти».

— Да, редкое имя в наши дни.

Руби взглянула на прикрытое одеялом тело. Она уже отдышалась после долгого подъема, но не могла заставить себя пройти еще двадцать футов к тому месту, где на пыльном гравии лежал труп.

— Слушай, это ведь тебе поручили другое дело с ребенком, — неожиданно вспомнила Папуджан. — Мальчик из мусорника.

Руби мысленно поморщилась: — Да.

— И теперь на тебя валят все дела по убитым детям?

Руби пожала плечами и перевела дыхание — Страх теперь едва ли не вибрировал где–то у нее в животе. «Уж не этого ли я боялась? — внезапно задумалась она. — Убитых детей?»

Когда она заставила себя направиться к жертве, ощущение было почти таким, как если бы она на каждом шагу выдирала ногу из стремительно твердеющего цемента. Паско шел рядом, вид у него был странно покорный.

— Видел когда–нибудь мертвого ребенка? — тихо спросила она.

— Видел, но не так, — ответил Паско нейтральным тоном.

— Это всегда ужасно, даже когда не ужасно. Так что держись.

Она присела возле тела и подняла одеяло. Девочка лежала лицом вверх, с полузакрытыми глазами и слегка раздвинув губы, из–за чего казалось, что она о чем–то задумалась. Если бы не бледность, она вполне могла бы о чем–то мечтать.

— Что ж, теперь понимаю, почему Десджин уверена, что девочка не местная, — сказала Руби.

— Потому что она японка? — предположил он.

— Ну, в этом районе живут и японцы, хотя не много, но я имела в виду одежду. — Руби сменила позу, пытаясь ослабить давление Страха на диафрагму. Ей пришло на ум, что, возможно, то, что она воспринимает как Страх, может в реальности оказаться физической проблемой. — Не дизайнерская, но точно из бутика. Такую продают в более дорогих пригородных универмагах. У меня есть внуки, — добавила она в ответ на слегка удивленное выражение лица Паско.

Опустив на место одеяло, она встала. Колени протестующе затрещали. Паско смотрел на укрытое тело, его гладкое темно–золотистое лицо выражало тревогу.

— Ты в порядке? — спросила Руби.

Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Я ведь говорила, что мертвый ребенок — это ужасно, даже когда…

— Думаю, это убийство связано с делом, над которым я как раз работаю.

— В самом деле? — Она скрыла удивление. — Значит, нам нужно сравнить записи. И быстро.

Он ответил не сразу, переведя взгляд с одеяла на нее, и на его лице появилось странное выражение, которое она не смогла распознать. В нем было нечто оборонительное, с немалой долей подозрительности.

— Конечно, — сказал он наконец, с энтузиазмом пациента зубоврачебного кабинета, соглашающегося на прочистку канала.

Руби ощутила смесь раздражения и любопытства, но ее быстро затопил Страх. Она никак не могла решить, нужно ли сказать ему что–нибудь ободряющее или воспользоваться своей властью, а подбодрить уже потом, когда она будет точно знать, что может рассчитывать на его сотрудничество.

Но тут появились криминалисты, избавив ее от необходимости думать о чем–либо, кроме практических действий. И о Страхе.

В конце дня Паско ухитрился уйти, так и не сказав ничего о своем деле. Конечно, вполне возможно, что он поступил так ненамеренно. А проведя большую часть дня в разговорах — или в попытках разговоров — с жильцами того здания, проверке результатов опросов соседей, в заглядывании через плечо коронера и все это время толкая перед собой Страх, точно гигантский валун в гору, она настолько устала, что это перестало ее заботить.

Она сделала запись в блокноте насчет Паско и потащилась домой, в свою квартирку, где лишь взглянула на невскрытую банку вегетарианского супа, прежде чем раздеться и рухнуть в кровать, оставив одежду валяться на полу.

3:11.

Цифры, светясь красной опасностью, выплыли из темноты и сфокусировались перед глазами. Прошло несколько секунд, прежде чем она сообразила, что смотрит на часы–радио на тумбочке возле постели.

Странно. Она никогда не просыпалась посреди ночи. Даже несмотря на то, что Страх с каждым днем неумолимо давил на нее все сильнее, она спала достаточно крепко, чтобы просыпаться легко и быстро. И она замерла, даже не дыша, вслушиваясь, не забрался ли кто–то в ее квартиру.

Прошла минута, другая. Ничего. Может быть, что–то случилось в соседней квартире или наверху, подумала она, продолжая слушать и едва дыша.

Ничего. Ничего, ровным счетом ничего. И может быть, действительно ничего не произошло. Ее могла разбудить сработавшая на улице автомобильная сигнализация, проехавшая неподалеку машина «скорой помощи» с включенной сиреной или какой–нибудь утыканный колонками «буммобиль» с врубленной на полную катушку громкостью. То, что она обычно не просыпалась среди ночи, вовсе не означало, что такого не может быть. Она медленно и глубоко вдохнула, легла на спину и так же медленно выдохнула.

Матрац под спиной ощущался как–то странно, и она поняла, что лежит в кровати не одна.

Она автоматически перевернулась на правый бок. На другой подушке лежала голова Рафе Паско. Он смотрел на нее с выражением глубокого сожаления.

Шок пронзил ее электрическим разрядом. Она отпрянула и завопила.

А в следующую секунду уже смотрела на пустое место рядом с собой, в ушах замирал ее сдавленный крик, а в окно струился дневной свет.

Снова вздрогнув, она выбралась из кровати и огляделась. В комнате не было никого, кроме нее. И никаких признаков, что кто–то лежал рядом с ней. Она взглянула на часы. 7:59.

Все еще потрясенная, она встала на колени и коснулась подушки в том месте, где якобы лежала голова Паско. Она все еще видела его мысленным взором и сожаление на его лице. А может быть, не сожаление, а скорее извинение. Он извинялся за то, что оказался в ее постели без приглашения? «Надеюсь, вы простите мое вторжение — звонить было слишком поздно, а ордер получать было некогда».

Подушка оказалась прохладной на ощупь. Конечно. Потому что ей все это приснилось.

Она уселась на краю кровати, бессознательно прижав руку к груди. То был какой–то безумный сон, и бешено колотящееся сердце только–только начало замедляться.

Она рискнула бросить взгляд через плечо на другую сторону кровати. Никого там нет. Никого, и в особенности там нет Рафе Паско. И вообще, с какой такой стати, черт побери, ей привиделся в собственной постели ее новый напарник? Почему именно он — из всех живущих на Земле? Только потому, что он новичок? Не говоря уже о том, что он молод и симпатичен? Она не думала, что он ее привлекает, но, очевидно, где–то в подсознании обитает грязная старуха, умоляющая об этом.

Что, если подумать, даже в каком–то смысле грустно.

— Боже или кто угодно, прошу тебя, убереги меня от такого, — пробормотала Руби и встала, чтобы потянуться. И ее немедленно затопила новая волна Страха, едва не лишив равновесия. Она стиснула зубы, на мгновение испугавшись, что ее сейчас стошнит. Но все же она сдержалась и тяжело побрела в ванную, чтобы встать под душ.

Когда Руби приплелась в участок, Паско уже сидел за столом. Руби обнаружила, что ей тяжело на него смотреть, и порадовалась тому, что он, очевидно, слишком поглощен чем–то в своем ноутбуке, чтобы обращать внимание на что–то иное. Наверное, таинственным делом, над которым работает и вроде бы не желает ей о нем рассказывать. «А нечего было пробалтываться, что оно может иметь отношение к делу, которым мы занялись вчера, — мысленно упрекнула она, все еще не глядя на него. — Теперь мне придется вытягивать из тебя подробности».

Потом она села на телефон, договариваясь о встрече с несколькими свидетелями, затем позвонила медэксперту насчет той японской девочки и запросила информацию из отдела розыска пропавших без вести по всем заявлениям, подходящим под описание той. И лишь около полудня до нее дошло, что он также очень старается не встретиться с ней взглядом.

Она с трудом вдохнула, и Страх словно вдохнул вместе с ней. «Может быть, он видел тот же сон, что и ты», — предположил голосок у нее в голове.

И, словно что–то ощутив, Паско взглянул на нее. Она кивнула в ответ, намереваясь отвернуться и найти еще какое–нибудь дело, которое необходимо сделать до того, как сможет с ним поговорить. Но вместо этого, к собственному удивлению, схватила блокнот и подошла к его столу.

— Расскажи–ка о том своем деле, — предложила она, подтянув свободный стул и усаживаясь. — И почему ты считаешь, что оно может быть как–то связано с вчерашней убитой девочкой.

— Уже известно, кто она? Руби покачала головой:

— Я все еще жду ответ из отдела по пропавшим без вести. И еще я позвонила в компанию, делающую те браслетики с талисманами, — выяснить, кто их продает в этом районе.

Паско нахмурился:

— Она могла купить его и в Интернете.

— Спасибо, утешил, — кисло поблагодарила она. — Если я вытяну пустышку, можешь начать с сайтов аукционов.

Паско рассеянно кивнул, потом развернул ноутбук, чтобы показать ей экран. Убитая девочка улыбалась со школьной фотографии — ее глаза блестели в ярком свете фотостудии, а чуть приоткрытые губы обнажали тонкую золотую проволочку вокруг передних зубов.

— Откуда у тебя это фото? — изумилась Руби.

— Это другая девочка.

— И кто же она — ее близнец?

— Пока не могу сказать. — Он слегка улыбнулся. — Эту девочку зовут Элис Накамура. Я расследовал дело о краже личности, связанное с ее родителями.

— Преступниками или жертвами?

— Если честно, мне это пока неясно. Они могут оказаться или теми, или другими. Или даже и теми, и другими.

— Не понимаю, — тряхнула головой Руби.

— Кража личности — вещь сложная и постоянно становится все сложнее.

— Если ты считаешь это объяснением, то оно паршивое. Паско чуть наклонил голову, соглашаясь.

— Это мягко сказано. Накамура впервые объявились, въехав в страну с Каймановых островов. Фактически же можно сказать, что там они внезапно возникли, потому что никаких следов их более раннего существования я не обнаружил.

— Может быть, они приехали из Японии через Кайманы? — предположила Руби.

— У родителей есть — были — американские паспорта.

— Ну, раз у них есть паспорта, то должны быть и карточки социального страхования, и свидетельства о рождении.

— И мы их проверили…

— Мы?

— Ну, та группа, в которой я работал, — чуть застенчиво пояснил он. — Это была операция государственного уровня, с федеральным допуском.

«Ну вот и жаргон начался», — подумала Руби, надеясь, что глаза у нее не остекленеют.

— Короче, мы проверили номера. Они были выданы в Нью–Йорке, как и их свидетельства о рождении. Но с этими номерами не было связано никакой активности — ни зарплат, ни налоговых удержаний, ни доходов, ни пособий. Если верить архивам, эти люди никогда не работали и никогда не платили налоги.

— Позвони в налоговую службу. Скажи, что у тебя есть наводка на несколько человек, никогда не плативших налогов. И они ими займутся.

— Пробовали и это, — еле заметно улыбнулся Паско. — Судя по архивам налоговой службы, у Накамура все в порядке. Но они так и не смогли отыскать копий их налоговых деклараций.

— Что–то это не похоже на ту налоговую службу, которую я знаю, — скептически заметила Руби.

Паско пожал плечами:

— Они ищут. Во всяком случае, так они сказали, когда я им звонил. И у меня возникло ощущение, что для них эта проблема совсем не приоритетная.

— А как насчет остального? Свидетельства о рождении? Ты сказал, что они были выданы в Нью–Йорке.

— Это не оригиналы свидетельств. Это заверенные нотариусом копии, заменяющие потерянные документы. Кое–какой информации не хватает — например, где конкретно родился каждый из них, в какой больнице, кто принимал роды, и, за исключением Элис, имена родителей.

Руби на секунду закатила глаза.

— Они что, участники программы защиты свидетелей?

— Я дам вам знать, если когда–либо получу четкий ответ на этот вопрос, — пообещал Паско, усмехнувшись, — но готов поспорить, что к этой программе они отношения не имеют.

— Я тоже. — Руби посидела несколько секунд, пытаясь осмыслить услышанное. Все выглядело какой–то ерундой. Не до конца заполненные свидетельства о рождении? И даже если поверить в сказанное о налоговой службе, все равно это совершенно невероятно. — Все равно не понимаю. В наши дни все компьютеризовано, а это означает, что все заархивировано и записано. Никто не может просто так взять и появиться ниоткуда, не говоря уже о целой семье.

— Жить автономно не противозаконно, — сказал Паско. — Некоторые так и живут. И вы удивитесь, как много таких автономщиков.

— Ты имеешь в виду — кормиться тем, что выращиваешь сам, вырабатывать для себя электричество и тому подобное? — Руби хохотнула. — Взгляни на фото. Эта девочка не из семьи, живущей автономно. Черт побери, у нее даже был свой врач–ортодонт.

— А я в этом не столь уверен. Накамура засветились у нас на радаре, образно говоря, когда въехали в страну. И как бы они ни маскировались до того, как уехали с Кайманов, что бы ни проделывали, лишь бы оставаться невидимками, здесь они этим уже не занимались. Они оставили четкий след, по которому мы легко прошли. Я обнаружил их в отеле возле аэропорта. Они прожили там неделю. А в это же время наша группа расследовала мошенническую деятельность в том же районе. И у нас создалось впечатление, что Накамура как–то с ней связаны.

— А что это была за другая деятельность? Паско поморщился:

— Еще одна кража личности. Если хотите, могу потом рассказать длинную версию, но короткая версия звучит так: обращайтесь аккуратно со счетами за коммунальные услуги и, если вам очень хочется оплачивать их по телефону, не пользуйтесь мобильником. — Он выдержал паузу и продолжил, когда она кивнула. — Короче говоря, у нас набралось достаточно улик, чтобы выписать ордер. Но когда полиция приехала к тому дому, он оказался заброшен. И единственное, что в нем нашли, — тело Элис Накамура в одной из спален. Рядом на полу лежали ее свидетельство о рождении, школьная фотография, читательский билет из библиотеки и паспорт.

— Как она умерла?

— По естественной причине. Сердечный приступ. Забыл, как называется это заболевание, но коронер сказал, что оно встречается у многих детей, стоящих в очереди на трансплантацию. Элис Накамура ни в одном из таких списков не значилась. И вообще, ее история болезни или медицинская карточка нигде не отыскались. К тому же выяснилось, что и паспорт у нее поддельный.

— Да, надежно у нас охраняют границы… — заметила Руби, моргнув.

— Подделка оказалась превосходной, но тем не менее подделкой. Потому что нигде не было зафиксировано, что она когда–либо подавала заявление о выдаче паспорта и уж тем более что она его получала. В отличие от ее родителей.

— Если это какая–то тайная организация, то самая бардачная и случайная из всех, о которых мне доводилось слышать, — заявила Руби, нахмурившись. — Не говоря уже о том, что все это лишено всякого смысла. Такое впечатление, что ты говорил на языке, который лишь звучит как английский, но все слова имеют совершенно другой смысл. Поэтому я ничего не поняла.

Наступило долгое молчание. Лицо Паско стало задумчивым (но не полным сожаления, как она снова мысленно отметила), можно сказать, созерцательным, как будто она затронула важную тему, которую следует обсуждать с осторожностью. Страх внутри нее резко толкнул где–то за грудиной.

— Уверен, что все выглядит именно так, если смотреть на ситуацию со стороны, — сказал он наконец. — Если вы не знаете системы, если не понимаете, как все работает или каковы правила, то она кажется бессмысленной. Примерно так, как иностранный язык воспринимается на слух набором бессмысленных звуков.

— Не таких уж и бессмысленных. Если послушать незнакомый язык хотя бы минуту, в его структуре начинаешь улавливать определенный смысл. И он распознается как система, даже если ты не знаком с его…

— Да ну? — Паско опять слегка улыбнулся. — Не доводилось слышать венгерский?

— Нет, — отмахнулась она, — зато я слышала кантонский и мандаринский диалекты китайского, причем одновременно и на полную громкость — когда ругались мои бабушка и дедушка. Но ты меня понял. Чтобы система, или что угодно, была совершенно непостижимой, она должна быть чем–то абсолютно… — Она запнулась, подыскивая слово. — Она должна быть абсолютно чужой. Полностью за пределами человеческого понимания. Сказанное невольно повторилось у нее в голове.

— Господи, — пробормотала она, массируя лоб, — о чем мы вообще разговариваем и почему?

Паско на секунду поджал губы.

— Вы говорили, что в моем деле есть много такого, что не имеет смысла.

— Вот тут ты прав, — с чувством подтвердила она и медленно выдохнула. — Полагаю, тут работает человеческий элемент.

— Не понял? — Теперь удивился он.

— Люди бесконечно эксцентричны, — пояснила она. — Они способны превратить в бардак даже хаос.

Паско удивил ее, громко и искренне расхохотавшись. Повернувшись, она увидела, что все в комнате уставились на них с любопытством.

— Спасибо, я буду здесь всю неделю, — сообщила она коллегам с некоторой робостью и снова повернулась к Паско, пытаясь заставить его побыстрее смолкнуть. Ее взгляд снова упал на экран ноутбука. — Слушай, а как насчет ее скобки? — спросила она.

— Ее — чего? — переспросил Паско, слегка запыхавшись и все еще посмеиваясь.

— Фиксирующие скобки на зубах, фиксаторы. — Руби постучала мизинцем по экрану. Тот оказался упругим. — Ты смог выяснить, какой врач это поставил?

— У нее не было фиксатора, и в доме его тоже не нашли, — ответил Паско, опять став серьезным.

— А как насчет ее родителей?

— Накамура снова скрылись.

— Свернулись из существования?

— Я тоже так сперва подумал, — согласился Паско, то ли не заметив, то ли проигнорировав ее тон. — Но вчера на крыше нашли ту девочку, а это заставило меня поверить, что они еще здесь. Во всяком случае, были до того момента. Но сейчас их в стране может уже не оказаться.

— Почему? Думаешь, они имеют какое–то отношение к смерти девочки?

— Непреднамеренное. Руби покачала головой:

— Преднамеренное, непреднамеренное… В любом случае — почему? Кто она для них? Потерянный близнец девочки, умершей от сердечного приступа? — Ее желудок резко скрутил Страх; она с трудом сглотнула и продолжила: — Кстати, как давно это было? Когда ты нашел Элис Накамура?

Паско помедлил с ответом, его лицо внезапно стало очень серьезным.

— Я ее не находил. То есть я лишь указал адрес. Меня там не было, когда полиция вошла в дом. Наша группа никогда не выезжает на такие операции. Думаю, другие копы побаиваются компьютерщиков с пистолетами.

— Но вы тоже копы.

— Правильно. Короче говоря… — Он повернул к себе ноутбук и нажал несколько клавиш. — Это было пять с половиной недель назад, почти шесть. — Он посмотрел на Руби. — Вам это что–то говорит?

Руби покачала головой.

— А тебе?

— Только то, что Накамура ухитрились очень надолго залечь на дно. Хотел бы я знать как. И где.

Руби захотелось спросить его кое–что на эту тему, но она не могла придумать, как сформулировать вопрос.

— А ты уверен, что та девочка — то есть Элис Накамура — умерла по естественной причине?

— Совершенно уверен. Кроме того, до смерти она не была и заброшенным ребенком. Или таким, с которым плохо обращались. О ней хорошо заботились. Просто она оказалась очень больна.

— Угу, — рассеянно кивнула Руби. — Тогда почему они уехали, оставив ее?

— Если они не хотели, чтобы их нашли, — а судя по их поведению, они этого не хотели, — то не могли взять с собой ее тело.

— Ладно, в этом есть логика. Но все равно остается вопрос, почему они не хотят, чтобы их нашли. Потому что замешаны в этой краже личности? Они члены тайной организации? Или что еще?

— Или потому, что они жертвы кражи личности, которым пришлось самим красть новые личности. Руби на секунду прикрыла глаза.

— Так, теперь мы снова вернулись к бессмыслице.

— Нет, такие случаи известны, — возразил Паско. — У некоторых людей, когда их личности оказывались украдены, вор причинял их репутации такой ущерб, что для них оказывалось буквально невозможно ее восстановить. И им приходилось начинать с нуля.

— Но зачем для этого красть еще чью–то личность? — не поняла Руби. — Почему бы не создать совершенно новую личность?

— Потому что вновь созданная личность рано или поздно будет прослежена до исходной точки. Лучше взять другую, с совершенно иным прошлым.

Руби упрямо покачала головой:

— И все равно такое можно проделать и с другой личностью. Паско покачал головой с тем же упрямством:

— Идея не в том, чтобы просто украсть чью–то личность, — украсть надо и все ее прошлое. Если я создаю новую личность, то мне действительно приходится во всех смыслах начинать с нуля. А это очень трудно. Зато мне будет легче, если я смогу опираться, скажем, на вашу безупречную кредитную историю.

— Значит, ты никогда не пытался украсть мою личность, — сухо усмехнулась Руби. — Иначе никогда не сказал бы такое.

— Я лишь привел пример. Руби медленно выдохнула:

— Пожалуй, съезжу я к коронеру. Спрошу, не расскажет ли он о том, как умерла близняшка Элис Накамура. Может быть, это подскажет нам что–нибудь о… ну, не знаю, хоть что–нибудь. И такое, что будет иметь смысл.

Она встала, чтобы вернуться к своем столу.

— Погодите… — Паско перехватил ее запястье. От контакта она вздрогнула, и он немедленно разжал пальцы. — А что, если она умерла тоже по естественным причинам?

— Господи, а у тебя действительно богатая фантазия. — Руби уперлась кулаками в бедра и взглянула на него с вызовом. — Это стало бы слишком большим совпадением.

— Естественные причины, — сказала ассистент коронера, прочитав заключение. Судя по удостоверению на груди, ее звали Шейла Сен–Пьер — полноватая женщина лет двадцати пяти с короткими торчащими светлыми волосами и в очках с ярко–красной оправой. Хотя она и не жевала резинку, Руби подсознательно ожидала услышать хлопок лопнувшего пузыря всякий раз, когда она открывала рот. — Аневризма аорты. Настоящая трагедия в таком юном возрасте.

— Вы уверены, что прочитали то заключение? — напряженно уточнила Руби.

— Неопознанное тело подростка азиатского типа, женского пола, привезено вчера с крыши здания в восточном районе, правильно? — Шейла протянула Руби планшет. — Убедитесь сами.

Руби несколько раз быстро пробежала глазами бланк и лишь потом смогла заставить себя успокоиться и проверить каждую деталь.

— Как у тринадцатилетней девочки могла оказаться гребаная аневризма? — вопросила она наконец, вернув планшет. — Коронер наверняка напутал. Где он? Я хочу, чтобы он повторил вскрытие.

— Вскрытие нельзя повторить или переделать, — заявила Шейла, поморщившись. — По–вашему, мы тут конструкторы «Лего» собираем? — Она переместила вес тела на правую ногу и скрестила руки на груди, прижав к ней планшет. — Второе независимое мнение вас устроит?

— Вполне. Где я могу его получить?

— Прямо здесь. Я ассистировала доктору Левиту во время этого вскрытия и все видела собственными глазами. Это была аневризма. Вопрос закрыт. Знаете, аневризма — одна из тех вещей, которые могут оказаться у любого, а человек об этом даже не подозревает. Она может быть у вас, может быть у меня. Мы можем жить день за днем, все хорошо, и вдруг — бум! Голова взрывается, и вы уже история. Или я. Или мы. Большинство людей даже не представляет, насколько тонкой может быть эта мембрана между жизнью и смертью. Но, с другой стороны, разве так не лучше? Меньше знаешь — спокойнее живешь. Кому хотелось бы жить в постоянном страхе?

Руби сверкнула на Шейлу глазами, но та уже отворачивалась, чтобы положить планшет на стоящий рядом металлический стол.

— Во всяком случае, не все новости плохие, — утешила она, держа двумя пальцами пластиковый пакетик. В нем лежал фиксатор для зубов. — Мы смогли установить личность девочки по картотеке ее дантиста.

— Я не видела этого в заключении! — рявкнула Руби. — Почему это в него не внесено? Кто она? И когда вы собирались мне это сказать, мать вашу?

Шейла бросила пакетик на стол.

— А на какой вопрос мне отвечать первым, мать вашу? Руби помолчала, затем взглянула на фиксатор:

— Откуда он вообще взялся? Я не видела его на месте преступления.

— А он там был. Просто его недостаточно внимательно искали, пока девочка не оказалась у нас на столе. Ее имя Бетти Мура…

— Адрес! — потребовала Руби. — И почему вы мне не позвонили?

— Я вам звонила, — сказала Шейла, демонстративно изображая терпение. — Вас не оказалось на рабочем месте, поэтому я оставила сообщение.

Руби едва сдержалась, чтобы не броситься к Шейле и начать ее трясти.

— Когда это было?

— Насколько я могу судить, как раз в то время, когда вы ехали сюда.

— Дайте мне эту информацию немедленно! — приказала Руби, но Шейла уже потянулась к планшету. Достав листок из–под бланка заключения, она протянула его Руби.

— Спасибо, — вежливо подсказала она, когда Руби вырвала листок.

— Не за что, — огрызнулась Руби через плечо, выбегая из комнаты.

На ветровом стекле красовалась штрафная квитанция — еще одна стычка в сражении, целью которого было превращение участка перед муниципальным комплексом в зону строгого запрета на парковку, и это означает никаких исключений, особенно для копов. Садясь за руль, Руби смяла квитанцию и швырнула ее на заднее сиденье. Адрес Бетти Мура она прикрепила к солнцезащитному козырьку. Адрес указывал на западный район города, что неудивительно, если учесть, как девочка была одета. Но что она делала на крыше в восточном районе? Что она вообще делала в восточном районе и как туда попала? И пусть даже она умерла своей смертью, но в последние часы ее жизни определенно произошло нечто необычное.

Она уже протянула руку, чтобы запустить двигатель, но остановилась. Сперва надо позвонить Рафе Паско, сказать, что у нее есть имя и адрес девочки и что она подхватит его по дороге.

Перед ее мысленным взором мелькнула голова Паско, лежащая на подушке рядом с ней; раздражение нахлынуло и было немедленно смыто вновь накатившей волной Страха. Она внезапно ощутила сильнейшее желание закрыть глаза, уронить голову на руль и просидеть так до следующего ледникового периода или тепловой смерти Вселенной — в зависимости от того, что наступит позднее.

Она сделала глубокий успокоительный вдох, поставила мобильник в гнездо на приборной панели, переключила его на громкую связь и набрала номер участка. Ответил Томми Диченцо, она попросила переключить ее на Паско.

— Не могу, Руби. Его нет, он уехал.

— Куда он поехал? — спросила она, но, едва слова сорвались с губ, она уже знала ответ.

— Позвонили из офиса коронера — они идентифицировали ту девочку с крыши по архивам дантиста. Он записал ее имя и адрес, а потом уехал.

— Он ничего не говорил о том, что сперва заедет за мной? — спросила она, уже зная, что Паско не говорил этого.

— Мне — нет, — ответил Томми после паузы. — Но у меня создалось впечатление, что он думал, что ты уже это знаешь, потому поехала к коронеру.

— Черт, — пробормотала она и завела машину. — Слушай, ты случайно не знаешь номер мобильника Паско? У меня его с собой нет.

— Подожди…

— Томми…

Но он уже положил трубку на стол. Она слышала фоновый шум дежурки: шаги, телефонные звонки и голос Томми, далекий и неразборчивый, задающий вопрос. Через несколько секунд он снова взял трубку.

— Ну, готова записывать?

— Погоди… — Она взяла ручку, торопливо осмотрелась, затем поднесла ручку к тыльной стороне другой руки. — Говори.

Он продиктовал ей номер и затем повторил.

— Спасибо, Томми, — поблагодарила она и отключилась, прежде чем он успел что–либо сказать. Набрала продиктованный номер и отъехала от тротуара, когда раздались сигналы вызова.

К ее отчаянию, телефон продолжал звонить. Ей показалось, что он прозвонил сотню раз до того момента, когда послышался щелчок приема вызова.

— Говорит Рафе Паско…

— Черт побери, Рафе, почему ты мне не позвонил до того, как…

— Я уехал на Багамы на две недели, — радостно продолжил голос, оборвав ее тираду, — и, как видите, не прихватил свой мобильник. Вы уж извините. Но можете позвонить моей домработнице и поболтать с ней, если хотите. Решайте сами. — Послышался еще один щелчок, и механический женский голос предложил записать сообщение после сигнала.

Руби ткнула в кнопку отбоя и позвонила еще раз. Все повторилось, и она снова, уже в ярости, нажала отбой. Этот Паско с ней в игрушки играет или он действительно забыл после отпуска поменять сообщение на автоответчике? В любом случае ей трудно будет сдержаться, чтобы не ударить его. Лавируя между машинами, она направилась к автостраде.

Она влилась в поток машин, текущий на автостраду с въездного пандуса, и тут ей пришло в голову: а с чего она так кипятится? Да, Паско оказался невнимательным, даже грубым, но он наверняка предположил, что она получила такую же информацию от коронера. Наверное, он решил, что она направится к дому Мура сразу от коронера.

Страх стиснул ее желудок мертвой хваткой, и она наполовину въехала на правую полосу. За спиной долго и громко ревел клаксон. Она сбросила скорость и заехала на правую полосу, пропуская машину сзади, и через секунду та промчалась мимо. Страх все не отпускал, затопляя ее целиком и не оставляя места даже для краткого испуга из–за того, что она едва не попала в аварию. Она еще больше сбросила скорость, намереваясь остановиться, но Страх не позволил нажать на тормоз.

— Какого черта, — процедила она, пока машина катилась вперед.

Похоже, Страх ожил в ней с интенсивностью, превосходящей все, что она испытывала прежде. Но сводящим с ума и ужасным во всем этом было то, что он не переходил в ужас или панику, чего, как сейчас поняла Руби, она от него ожидала. Она предполагала, что ее ждет логическая прогрессия — предчувствия станут тревогой, тревога станет страхом. Но такого не произошло. Она никогда даже не подозревала, что возможно испытывать так много страха. Так не должно быть. Потому что живет она не в статичной вселенной.

Тогда в какой же?

«А ведь я дождалась, — внезапно подумалось ей. — Я сломалась, и все развивается быстро, как мне и хотелось». Теперь ей следовало остановиться, позвонить Томми Диченцо и сказать, что ей нужна помощь.

Потом она нажала на акселератор, включила сигнал поворота и взглянула в зеркало заднего вида, возвращаясь на скоростную полосу.

Руби ехала по широким и чистым улицам западной части города. За окнами машины сменяли друг друга ухоженные дома. Западные районы она знала не так хорошо, как остальные части города, и планировка здесь была более свободная по сравнению с жесткой решеткой улиц на севере или логическими прогрессиями центра и южной части. Застройщики и подрядчики застолбили участки бывших лугов, разбили их на районы, назвали как–нибудь наподобие «Седельных холмов» или «Долины луговых цветов» и застроили двухэтажными ранчо для молодого среднего класса и особняками для нуворишей. Руби обращала на это мало внимания в те годы, когда рос Джейк. Ее не привлекала идея переехать в западную чась города из центра — это означало бы гробить по два часа в день на дорогу, а это время она предпочитала проводить с сыном. Район возле школы в центре был не очень современным по застройке, но и трущобами его тоже никто бы не назвал…

Она тряхнула головой, проясняя мысли. «Держи себя в руках», — приказала она себе и крепче сжала руль, словно это могло помочь. Она снова проверила адрес, закрепленный на козырьке, потом остановилась на углу и вывернула шею, чтобы прочесть дорожный указатель. Если бы жмоты из мэрии поставили GPS–навигацию во все полицейские машины, это решило бы кучу проблем. На перекрестке она свернула направо и тут же задумалась, не ошиблась ли. И не проезжала ли она уже по этой улице? Дома выглядели знакомыми.

Ну да, конечно же, они выглядят знакомыми, с раздражением поняла она, — они ведь одинаковые. Она поехала дальше, внимательно следя за указателями. Господи, если бы тут были похожи только дома — одинаковыми оказались и машины перед ними, и лужайки, и даже разбросанные на траве игрушки. Одинаковыми, но не совсем. Как Элис Накамура и Бетти Мура.

На очередном перекрестке она снова остановилась и едва не поехала дальше, но вовремя поняла, что улица слева — как раз та, которую она ищет. Когда она повернула, Страх вновь усилился, и она едва обратила внимание на женщину, толкающую коляску с двумя малышами–близнецами. Женщина и ее дети проводили Руби взглядами, на их ничем не примечательных лицах отразилось настороженное любопытство. Они были единственными пешеходами, которых Руби увидела на этих улицах, но Страх не оставил ей места, чтобы отметить даже это.

Дом семьи Мура не был современным особняком — скорее современной переделкой типа того большого старого дома викторианских времен, в котором жили Джейк и Лита с детьми.

Руби остановила машину возле тротуара, решив не парковать ее на подъездной дорожке, где уже стоял лоснящийся черный джип, блокированный не столь блестящей машиной Рафе Паско.

Руби сидела, глядя на дом, и внутри нее извивался Страх. Меньше всего ей хотелось входить туда. Или, точнее, ей следовало бы хотеть этого меньше всего. Страх, живущий в ней и проникший до кончиков пальцев и до пяток, угрожал стать еще сильнее, если она не войдет.

Двигаясь медленно и осторожно, она выбралась из машины и пошла по дорожке, задержавшись возле машины Паско, чтобы заглянуть в открытое водительское окно. В машине царила невозможная для копа или компьютерщика чистота — ни бумажек, ни старых оберток от бутербродов, ни пустых бумажных стаканчиков. Черт, даже коврики были чистыми, словно их только что пропылесосили. На заднем сиденье тоже ничего, разве что еще чище.

Она посмотрела на панель над перчаточным отделением, потом ее взгляд упал на рукоятку открывания багажника. Интересно, что она в нем найдет, если откроет? Портативный набор для чистки машины с ручным пылесосом? Картонный ящик, набитый папками с секретными бумагами? Или очередное чистое ничего?

Ничего в багажнике не будет. Все секретные данные покоятся в ноутбуке Паско, а его тот наверняка взял с собой. Она еще раз подумала, не открыть ли все–таки багажник, но потом отошла от машины, снова остановившись, чтобы заглянуть внутрь джипа. Окна у него были открыты, а двери не заперты — очевидно, Мура доверяли своим соседям и тем, кто приходил к ним в гости. Даже сигнализация была отключена.

На пассажирском сиденье лежала коробка для компакт–дисков, а из щели проигрывателя на приборной панели высовывался тонкий полумесяц диска. С зеркала заднего вида свисала короткая ниточка крошечных желтых и розовых бусинок с двумя ярко–розовыми миниатюрными игровыми костями на конце. Может быть, ее повесила Бетти Мура?

Руби направилась было к входной двери, но передумала, а вместо этого обошла гараж и попала в неогороженный задний двор.

И снова остановилась. Двор был пуст, если не считать качелей и ярко покрашенного детского городка с лесенками, перекладинами и канатами. За качелями располагался цементированный внутренний дворик с парой лежанок, под одной из них валялся пустой пластиковый стакан — наверняка сочтенный потерянным.

Руби неожиданно поняла, что выходящие во двор раздвижные стеклянные двери открыты, хотя сетчатая дверь перед ними была закрыта, а занавески задернуты. Она прокралась вдоль задней стены гаража и замерла возле открытой двери.

— …и уж тем более просить меня о защите, — услышала она голос Паско. — Обе девочки мертвы. Все закончится здесь.

— Но другие девочки… — начал мужской голос.

— Нет никаких других девочек, — твердо ответил Паско. — Они не ваши дочери.

Руби нахмурилась. Дочери? Значит, девочки и в самом деле были двойняшками?

— Но это так… — запротестовала было женщина.

— Вам не следует так думать, — возразил Паско. — Как только произошло расхождение, эти жизни — ваши, ваших детей, чьи угодно — для вас потеряны. И вести себя, словно это не так, все равно что зайти в дом соседей и завладеть всем, что у них есть. Включая их детей.

— Я ведь говорил, что мы пришли сюда не для того, чтобы похищать Бетти, — терпеливо сказал мужчина. — Я видел ее медицинскую карточку — тот человек мне ее показал. Он рассказал нам о ее аневризме. Сказал, что та почти наверняка убьет ее раньше, чем откажет сердце у Элис. И тогда мы сможем взять ее сердце для пересадки, зная, что Элис оно подойдет идеально…

— Какая же ты жестокая сволочь, — произнес второй мужской голос, точно такой же, что и первый.

«Сколько же человек в этой комнате?» — удивилась Руби.

— Она ведь все равно бы умерла, — возразил первый мужчина. — И ей никто бы не смог помочь…

— Черта с два не смог бы! Если бы мы про это узнали, то отвезли бы ее в больницу для срочной операции, — разгневанно произнесла женщина. — К вашему сведению, сейчас такие вещи умеют лечить. Или там, откуда вы заявились, медицина не столь продвинута?

— Это уже не имеет значения, — заявил Паско, повысив голос, чтобы его услышали все. — Потому что Элис все–таки умерла первой.

— Да, — с горечью подтвердила женщина сквозь слезы. Голос у нее был такой же, что и у только что говорившей разгневанной женщины, но у Руби возникло ощущение, что говорила другая.

— А вы знаете, почему так произошло? — спросил Паско строгим, почти отеческим голосом.

— Тот человек ошибся, — ответила плачущая женщина.

— Или солгал, — добавила разгневанная.

— Нет. Причиной стало то, что вы явились сюда и прихватили с собой Элис, — объяснил Паско. — Как только вы это сделали, все ставки, как здесь говорят, пролетели. В момент вашего появления здесь все нарушилось и спуталось, потому что вы не принадлежите этому миру. Вы здесь чужие, лишние. Перебор. Ваше появление прервало нормальный поток событий. Все настолько сильно изменилось, что возникли даже аномалии законов природы. Сегодня утром одна очень интересная женщина сказала мне: «Люди способны превратить в бардак даже хаос». Я не мог ей, разумеется, сказать, насколько она права, и я хохотал, не в силах остановиться. Она, наверное, подумала, что я сошел с ума.

Руби сжала губы, подумав, что он не мог быть безумнее, чем она сейчас. Просто она была гораздо больше сбита с толку.

Внезапно она услышала, как открывается входная дверь, затем раздались новые голоса, когда в дом вошли еще несколько человек. Да тут собирается большая вечеринка; жаль, что Паско не включил ее в список гостей.

— Ну, наконец–то, — услышала она его голос. — Я уже собирался еще раз звонить и выяснять, что с вами случилось.

— В здешних улицах легко запутаться, — ответила женщина. То был совершенно новый голос, но для Руби он показался странно знакомым. — Это ведь не аккуратные перекрестные улицы, как на севере, сам понимаешь.

— Можете жаловаться на что угодно, но только потом, — заявил Паско. — Я хочу покончить с этим как можно скорее.

— Насчет этого не уверен, — сказал другой мужчина. — Ты на улицу выглядывал?

Паско застонал:

— Что там еще?

— У тротуара стоит машина, как раз перед домом, — сообщил мужчина. — Не думаю, что это совпадение.

— О, черт, — процедил Паско.

Руби услышала, как он торопливо отходит от двери во двор — скорее всего, чтобы взглянуть через окно на машину, — а затем возвращается. Она расправила плечи и, отказавшись дать себе время на размышления, распахнула наружную сетчатую дверь и вошла в дом, откинув занавеску.

— Я зд… — Слова застряли у нее в горле, и она застыла на месте, все еще сжимая край занавески и уставившись на Рафе

Паско. И на мужчину, который выглядел как его старший, чуть более высокий брат. И на две совершенно одинаковые четы японцев, сидящих рядышком на длинной кушетке, выставив перед собой руки в наручниках. И на стоящую возле кушетки свою недавно ушедшую на пенсию напарницу Риту Кастильо.

— Так, только без паники, — сказал Паско то ли через десять минут, то ли через десять месяцев.

— Я и не паникую, — хрипло выдавила Руби.

Она медленно и с трудом вдохнула. Страх внутри нее больше не вибрировал, не корчился, не разбухал — он наконец–то обрел полную силу. Вот чего она так боялась все это время, день за днем. Зато сейчас, оказавшись со Страхом лицом к лицу, она понятия не имела, чем он был на самом деле.

— Могу заверить, что вам абсолютно ничего не угрожает, — добавил Паско.

— Знаю, — слабо отозвалась она.

— Нет, не знаете.

— Ну, хорошо, — согласилась Руби. Очевидно, он тут главный, поэтому она будет подчиняться добровольно, без возражений.

— Ощущение, которое вы сейчас испытываете, не имеет никакого отношения к вашей реальной безопасности, — продолжил Паско, говоря медленно и четко, словно пытался разговаривать с ней, стоя на краю высокого обрыва. «А может быть, такое испытываешь, приняв галлюциноген», — подумала она, глядя на две пары японцев–супругов. Очевидно, это и есть Мура и Накамура. Интересно, кто из них кто. — На самом деле это нечто вроде аллергической реакции.

— Да ну? — Она обвела взглядом комнату. Похоже, здесь все понимали, о чем он говорит, включая японцев. — И на что у меня аллергия?

— На какую–то особенность, присущую самой природе нарушения порядка.

«Боже, нет, — подумала она, — сейчас он скажет что–нибудь о «высшей силе». И я узнаю, что на самом деле все они из какой–то секты безумцев, а Паско у них главный. А я угодила в капкан, оказавшись в одном доме с ними». Она медленно перевела взгляд на Риту. Нет, Рита никогда не дала бы заманить себя в нечто подобное. Или дала бы?

Рита пошевелилась — ей стало слегка неудобно под взглядом Руби.

— Мы с вами знакомы? — спросила она наконец.

У Руби отпала челюсть. У нее возникло чувство, словно Рита дала ей пощечину.

— Нет, вы незнакомы, — сказал Паско, полуобернувшись. — Она знакома с женщиной, похожей на вас. Там, откуда вы пришли, вы никогда не встречались. А здесь вы напарницы.

— Ух ты! — воскликнула Рита, покачивая головой. — Меня все никак не перестают изумлять эти штучки типа «то, что могло бы случиться». — Она улыбнулась Руби и пожала плечами, извиняясь.

— А она откуда здесь взялась? — Руби хотела это знать. Ее голос немного окреп.

— Не важно, — ответил Паско. — Кстати, чем меньше вы будете знать, тем лучше будете себя чувствовать.

— В самом деле? — скептически вопросила Руби.

— Нет, — ответил он, смирившись с ситуацией. — Реально вы станете чувствовать себя не так плохо. Будет меньше страха. Ненамного меньше, но любое облегчение есть облегчение. Разве нет? — Он сделал шажок к ней. — А вы уже некоторое время чувствовали себя очень плохо, так ведь? Хотя поначалу все было не столь ужасно.

Руби промолчала.

— Только вы точно не уверены, когда это началось, — продолжил Паско, еще немного приблизившись. Руби не могла понять, почему он с ней так осторожен. Боится того, что она может сделать? — Зато это могу сказать я. Все началось, когда здесь появились Накамура. Якобы с Каймановых островов. Когда они шагнули из своего мира в этот. В ваш мир.

Руби глубоко вдохнула и выдохнула, желая снять напряжение. Она огляделась, заметила мягкое кресло напротив кушетки и оперлась на его спинку.

— Ладно, — сказала она Паско, — кто ты такой и что за ерунду ты несешь?

— Я коп, — ответил Паско, чуть помедлив.

— Нет, — возразила Руби с преувеличенным терпением, — это я коп. Попробуй снова.

— Это правда. Я действительно коп. Особого рода.

— Какого рода? Компьютерщик? Не из убойного отдела? Он снова помедлил, прежде чем ответить.

— Из отдела преступлений против личности и собственности. Они включают кражи личности, а в моей системе правопорядка это работа не для компьютерщиков.

Сейчас Руби больше всего на свете хотелось сесть, но она заставляла себя стоять. Чтобы вынудить Паско смотреть ей в глаза, как равный равному.

— Продолжай.

— Моя работа — следить за тем, чтобы люди, которые сожалеют о том, что может произойти, не увлеклись до такой степени, чтобы пойти на нечто противозаконное, пытаясь этого избежать. Даже если это означает не дать девочке получить для пересадки сердце, которое спасет ей жизнь.

Руби посмотрела на четверых японцев, сидящих на кушетке в наручниках. Они выглядели жалкими и злыми.

— Беспринципный поставщик незаконных товаров и услуг сумел убедить неких родителей, что они могут спасти жизнь своей дочери, если отправятся в место, где очень похожие родители живут жизнью, в которой события развивались чуть иначе. И где у их дочери, названной Бетти, а не Элис, не порок сердца, а недиагностированная аневризма.

Для Руби забрезжил свет понимания. Ей вспомнилась мысль о том, что она заперта в доме с безумными сектантами. Потом она взглянула на Риту. «Там, откуда вы пришли, вы никогда не встречались».

— Многие из моих дел гораздо проще, — продолжил Паско. — Те, кто хочет выиграть, а не проиграть — в карты, на бегах, в лотерею. Те, кто думает, что разбогатеют, если свернут налево, а не направо, скажут «да» вместо «нет». — Он развел руками. — Но мы, разумеется, не можем им этого позволить. Не можем допустить, чтобы они отняли что–либо у законных владельцев.

— И под «мы» ты подразумеваешь… — Руби подождала, но Паско не ответил. — Ладно, давай попробуем иначе: ты не можешь быть таким же копом, как я. Я местная, поэтому подчиняюсь тем же законам, которые защищаю. А ты — нет. Правильно?

— Правильно, но не совсем. Я обязан подчиняться этим законам, но, чтобы заставить их соблюдаться, я должен жить за пределами системы, на которую они распространяются.

Руби снова посмотрела на Риту. Точнее, на женщину, которую она приняла за Риту.

— А что можете рассказать вы? Он сказал, что вы оттуда, где мы никогда не встречались. Означает ли ваше нахождение здесь, что вы там больше не живете?

«Рита» кивнула:

— Кто–то украл мою личность, и я не смогла ее вернуть. Для меня все закончилось скверно.

— И все, что вы смогли сделать, — это стать кем–то вроде копа? — спросила Руби.

— Нам надо идти, — сказал высокий брат Паско, не дав женщине ответить.

Он мог оказаться альтернативной версией Паско, подумалось Руби, из того места, где она не встречалась и с ним. То ли это место, откуда пришла «Рита»? Она решила, что не хочет этого знать, и понадеялась, что никто из них не сочтет себя обязанным сообщить ей об этом.

— У нас еще есть время, — сообщил Паско, взглянув на часы. Похоже, это было очень сложное устройство. — Но нет смысла тянуть до последней минуты. Выведите их через гараж и посадите в джип…

— Куда вы их повезете? — спросила Руби, когда высокий Паско и «Рита» попросили японцев встать.

Похоже, вопрос Паско удивил, потому что ответил он через секунду–две:

— В суд. Нечто вроде суда.

— А–а–а… — протянула Руби. — Где им предъявят обвинение?

Он кивнул, и Руби поняла, что он лжет. Она понятия не имела, откуда это знает, но знала. И точно так же знала, что сейчас он солгал ей впервые. Но она выбросила это из головы, наблюдая, как японцев ведут к кухне.

— Подождите, — неожиданно сказала она. Все остановились и обернулись к ней. — Кто из вас Накамура?

Судя по реакции группы, она явно задала неправильный вопрос. Даже японцы выглядели испуганными, как будто она им чем–то угрожает.

— А разве это имеет значение? — осведомился Паско, помолчав.

— Пожалуй, нет.

И она поняла, что это действительно не имеет значения. Ни для нее, ни для кого–то, ни сейчас, ни когда–либо. Когда оказываешься вовлечен в кражу личности подобного рода, то от своей прежней личности, наверное, приходится отказываться полностью. Она не представляла, что это реально означает, но знала, что такое не может быть очень приятным.

Паско кивнул, и японцев вывели из комнаты. Руби услышала, как через несколько секунд открылась и закрылась дверь из кухни в гараж.

— Как ты узнал, что Накамура придут сюда? — спросила она Паско.

— Никак. Мне просто тупо повезло — когда я прибыл, они уже были здесь, вот я их и арестовал.

— И они не сопротивлялись, не пытались сбежать?

— А им некуда бежать. Здесь Накамура не могут выжить, если только не сумеют каким–либо образом заместить семью Мура.

— Тогда почему ты арестовал семью Мура?

— Они собирались разрешить Накамура заместить их здесь, а сами хотели перебраться туда, где их дочь не умерла.

Все эти перетасовки начали громоздиться в голове Руби, и она на секунду зажмурилась, отсекая цепочку мыслей, пока от них не закружилась голова.

— Ну хорошо, — сказала она. — А как насчет того главного преступника, который убедил Накамура отправиться сюда? Откуда мог он или она — не важно — знать об аневризме Бетти Мура?

Лицо Паско снова стало задумчивым, и она практически увидела, как он подбирает правильные слова:

— За пределами системы имеется доступ к определенным видам информации об элементах внутри нее. Снаружи видно то, что нельзя различить изнутри. К сожалению, если сделать эту информацию доступной внутри, то это кончится плохо. Это как яд. События начинают развиваться неправильно.

— И по этой причине Элис Накамура умерла раньше другой девочки?

— Это был дополнительный способствующий фактор, но он был связан с тем, что Накамура появились в мире, к которому не принадлежат. Как я уже говорил. — Паско подошел к двери во двор и запер ее. — А я имел в виду некоторые аномалии в пространстве и времени.

Руби, ничего не поняв, тряхнула головой.

— Именно так Бетти Мура и оказалась на крыше, — пояснил он. — Она просто появилась там оттуда, где в тот момент находилась. И шок от этого события, несомненно, спровоцировал разрыв аневризмы в мозге и убил ее.

— Господи, — пробормотала Руби, — вряд ли я включу это в свой отчет.

Неожиданно в ее сознании вспыхнуло воспоминание о Рафе Паско, лежащем в кровати вместе с ней. Как его голова лежит на подушке, а он смотрит на нее с глубоким сожалением. Мол, очень извиняюсь, что оказался здесь неизвестно откуда, предварительно не позвонив и не предупредив. Так это был не сон?

Он мог бы сказать, если бы она спросила, но Руби не была уверена, что хочет знать ответ на этот вопрос.

— Ничего, — сказал Паско. — Я включу. В отчет о немного другом деле, разумеется, и этот отчет получит другое начальство.

— Само собой. — У Руби заболели колени. Она наконец сдалась и присела на краешек кресла. — Следует ли мне считать, что вся информация о Накамура, которую ты показывал паспорта и прочее, — была сфабрикована?

— Я использовал их прежние реальные данные. Однако паспорт Элис не давал мне покоя. Это не подделка — они привезли его с собой, и я понятия не имею, почему они оставили возле тела и паспорт, и другие документы.

— У тебя ведь нет детей, — уточнила Руби.

— Нет, — подтвердил он с легким удивлением.

— Если бы были, то ты знал бы, почему они не могли оставить ее просто так, чтобы она попала в безымянную могилу.

Паско кивнул:

— Человеческий фактор. — Снаружи прозвучал клаксон. — Пора ехать. Или вы хотите остаться здесь?

Руби встала, огляделась.

— Что будет с этим домом? И со всем прочим в жизни семьи Мура?

— Образно говоря, у нас есть средства, чтобы заклеивать трещины и пятна на стенах, — сообщил Паско. — Их дочь только что найдена мертвой. Если они не вернутся сюда некоторое время, а потом решат не возвращаться совсем, то вряд ли кто сочтет это чрезвычайно странным.

— Но их родственники…

— Предстоит многое утрясти и уладить, — перебил ее Паско. — Даже если бы у меня имелось время, чтобы все подробно рассказать, я все равно бы не сделал этого. Потому что я и так подошел опасно близко к утечке информации, о которой здесь знать не должны. Я могу повредить системе. Я уже наверняка рассказал вам слишком много.

— И что вы со мной сделаете? Доставите в суд и меня?

— Только если вы сделаете то, чего делать не следует, — заверил он, проведя ее через дом к выходу.

— Ладно, но тогда скажи вот что. — Она положила руку на ручку двери, опередив его. — Что ты станешь делать, когда с Багамов вернется настоящий Рафе Паско?

Он уставился на нее с искренним изумлением:

— Что?

— Ты ведь именно так поступил, да? Дождался, пока он уехал в отпуск, а тогда одолжил его личность, чтобы работать по этому делу? — Видя, что Паско все еще тупо смотрит на нее, она рассказала об автоответчике его мобильного телефона.

— А, вот оно что. — Паско коротко рассмеялся. — Нет, я настоящий Рафе Паско. Я просто забыл поменять сообщение на автоответчике, когда вернулся из отпуска. А потом решил оставить то, что есть. Просто ради шутки. Это сбивает с толку разных навязчивых типов.

Руби решила, что это логично. Она открыла дверь и вышла. Паско вышел следом. Возле ее машины стоял маленький белый фургон; надпись на его боку утверждала, что он принадлежит «Пятизвездным электроуслугам, специалистам по перемонтажу», что, как решила Руби, тоже логично. На месте водителя сидела «Рита», барабаня пальцами по рулю. Высокий сидел во внедорожнике.

— Значит, на этом все? — спросила Руби, пока Паско запирал дверь. — Ты закроешь дело, а я отправлюсь домой, зная все, что узнала, и тебя это не волнует?

— Разве я не должен вам доверять? — спросил он.

— А должна ли я доверять тебе? — парировала она. — Могу ли я быть уверена, что ко мне не явится электрик, который тоже устроит мне полный перемонтаж?

— Я же сказал, — терпеливо повторил он, — проблемы могут возникнуть, только если вы используете то, что узнали, для чего–то незаконного. А вы этого делать не станете.

— А почему ты в этом так уверен, черт побери? — вопросила она.

Паско посмотрел ей в лицо — настолько сосредоточенно, что на лбу у него появились морщинки. Она уже собралась что–то сказать, когда произошло нечто.

Ее разум мгновенно распахнулся, и она увидела огромную панораму — все утраченные шансы, все упущенные возможности, целую жизнь неисправленных ошибок, неверных шагов и сомнений. Все это складывалось в одну большую картину возможно, в ту самую пресловутую большую картину, в пресловутый лес, который иногда не видишь из–за деревьев. Но сейчас она его видела, и целиком.

Впечатление оказалось слишком сильным. Сосредоточившись, она попыталась разглядеть отдельные части и сцены.

Отец Джейка, возвращающийся к жене, но не знающий, что Руби беременна, — она всегда была уверена, что ошибки тут не было, но теперь узнала, что был мир, в котором он знал и остался с ней, и мир, в котором он знал, но все равно ушел…

Подросший Джейк начинает интересоваться музыкой, а не компьютерами, подсаживается на наркотики вместе с Рики Карстейрсом, помогает Рики завязать с дурью, в шестнадцать лет знакомит ее со своим бойфрендом, женится на своем любовнике из колледжа, а не на Лите, усыновляет детей вместе со своим мужем Денисом, получает стипендию Родса, уезжает жить в Калифорнию вместо Бостона…

Маммограмма и результаты биопсии — анализы сделаны слишком поздно…

Она лишь ранит подозреваемого в деле Мартинеса, а не убивает его — она промахивается и получает пулю, а его убивает другой полицейский, комиссия по расследованию принимает решение не в ее пользу; она уходит в отставку через двадцать лет, вместо того чтоб остаться; работа ей надоедает, и она увольняется через десять лет; поступает в вечернюю школу, чтобы завершить образование и получить диплом…

Вердикты присяжных, обвинения вместо оправданий, и наоборот, она ловит Дарена Хайтауэра после первой жертвы, а не после седьмой…

Или решает пойти совсем на другую работу…

Или узнает обо всем этом задолго до сегодняшнего дня, когда она еще молода и полна энергии, ищет острые ситуации и рада, когда находит их. И убеждает себя, что использует их не для личной выгоды, а как силу для блага всеобщего. Как то, что спасает жизни, в буквальном и переносном смысле, разоблачает продажных и вознаграждает хороших и достойных. Даже один человек может переломить ход событий — разве не так всегда говорили? А возможности здесь простираются намного шире ее судьбы…

Правительство с совестью вместо повестки дня, школы и больницы вместо войн, ни бунтов, ни убийств, ни террора, ни Ли Харви Освальда, ни Джеймса Эрла Рея, ни Сирхана Сир–хана, ни 11 сентября…

И, может быть, ни девятилетнего мальчика, найденного голым и мертвым на свалке…

Она внезапно осознала, что стоит, тяжело прислонившись к стене дома и пытаясь не упасть, а Страх выворачивает ее наизнанку.

Рафе Паско кашлянул:

— Как вы себя чувствуете?

Она лишь взглянула на него, не в силах говорить.

— Вот откуда у меня такая уверенность, — продолжил он. — Из–за вашей э–э–э… аллергической реакции. Если в вашем мире случится любой «пробой», независимо от его масштаба, то вы его почувствуете. И вам станет плохо. А уж если вы попытаетесь что–то сделать… Ну, сами видите, что с вами стало, когда вы об этом только подумали.

— Отлично, — пробормотала она. — И что мне теперь делать? Стараться до конца жизни сохранять чистоту мыслей?

Паско немного смутился:

— Я не это имел в виду. Вы так себя чувствуете из–за текущих обстоятельств. Как только чужеродные элементы будут удалены из вашего мира, — он взглянул на джип, — вы начнете чувствовать себя лучше. Плохие ощущения начнут ослабевать.

— И сколько времени на это уйдет?

— У вас все будет в порядке.

— Это не ответ.

— Думаю, я уже ответил на достаточное количество вопросов. Он направился к своей машине, но она удержала его за руку:

— Всего один вопрос. Честно. Всего один.

Паско заколебался, словно решая, стряхнуть ли ее руку.

— Какой? — спросил он наконец.

— Эта моя так называемая аллергическая реакция. Она чем–то вызвана или это просто неизбежное зло? Наподобие сенной лихорадки или нечто вроде слабого места в организме?

— Нечто вроде слабого места. — Паско усмехнулся. — Иногда, если в линии жизни человека происходит отклонение, развивается определенная… чувствительность.

Руби покорно кивнула:

— Это еще один способ сказать, что я уже получила достаточное количество ответов?

Паско помедлил, прежде чем ответить:

— Все эти «могло быть», «могла бы сделать» и «если бы знать заранее», о которых вы думали.

— И все они уже произошли. — Слова сорвались с ее губ даже быстрее, чем она осознала, что хочет сказать.

— Я знаю, что вы ничего не сделаете, — сказал он, чуть понизив голос и приблизившись. — И помешает этому совесть, которая вас мучила и продолжает мучить, даже издалека. Даже гипотетически.

Руби поморщилась:

— Моя нечистая совесть? Причина действительно в ней?

— Не знаю, как это сказать иначе.

— Ясно. — Она вдохнула, понемногу приходя в себя. — Полагаю, это отучит меня зря тратить время на мысли о том, как все должно быть.

Паско нетерпеливо нахмурился:

— Не как должно или не должно. А просто как есть.

— Без вторых шансов?

— Без вторых, третьих, сотых, миллионных шансов, — поправил ее Паско. — Их может быть сколько угодно. Но без второго шанса надо воспользоваться первым.

Руби промолчала.

— Именно это отравляет систему и заставляет события развиваться неправильно. Вы живете внутри системы, внутри механизма. Он не предназначен для использования или манипулирования отдельным человеком. Для персонального восприятия. Это система, процесс. Ничего личного.

— Эй, а я думал, что время отправляться уже наступило, — нетерпеливо окликнул Паско мужчина из джипа.

Паско махнул ему и вновь повернулся к Руби:

— Увидимся завтра.

— Завтра? — удивилась она.

Но Паско уже садился в машину, и она не поняла, услышал ли он ее. И он уже дал ей достаточно ответов, подумала она, наблюдая за тем, как уезжают все три машины. Он уже дал ей достаточно ответов, и они увидятся завтра.

И как они будут общаться теперь, когда она знает то, что знает. Каково будет работать с ним? Действительно ли Страх развеется, если она будет видеть Паско каждый день, зная и помня? Или Страх останется с ней навсегда?

Паско дал ей достаточно ответов, и спросить некого.

Руби направилась к своей машине через лужайку возле дома, и ей показалось, что Страх уже начал понемногу стихать. Ну, это уже хоть что–то. Ее нечистая совесть… Она хмыкнула. Да уж, она никогда не подозревала, что нечто подобное станет в ней копиться. Время идет, однажды ты проснешься и обнаружишь, что ты полноватая, седеющая женщина средних лет, детектив из убойного отдела с двадцатипятилетним стажем и тяжким грузом нечистой совести и сожалений. А если захочешь узнать почему, если захочешь понять… что ж, тем хуже для тебя, потому что тебе уже дали слишком много ответов. Ничего личного.

Она завела машину и поехала прочь от пустого дома, по извилистым улицам, и дорогу из этого района оказалось найти не легче, чем дорогу сюда.

Элизабет Бир

Береговая линия[48]

Элизабет Бир родилась в Хартфорде, штат Коннектикут, в настоящее время живет в пустыне Мохаве, недалеко от Лас–Вегаса. В 2005 году Бир получила премию Джона Кэмпбелла как лучший молодой писатель. Ее рассказы появлялись в таких изданиях, как «Sci Fiction», «Interzone», «The 3rd Alternative», «Оп Spec» и других. Перу Бир принадлежат три популярных научно–фантастических романа: «Выкованная» («Hammered»), «Шрам» («Scardown») и «На связи с миром» («Worldwired»). А также ряд других произведений: романы «Карнавал» («Carnival»), «Глубинное течение» («Undertow»), «Пыль» («Dust»), «Виски и вода» («Whiskey and Water») и «Спутник волков» («А Companion to Wolves») (совместная работа с Сарой Монетт), и сборники рассказов «Цепи, которые ты отвергаешь» («The Chains That You Refuse») и «Новый Амстердам» («New Amsterdam»). Недавно вышли два новых романа писательницы «Чернила и сталь» («Ink & Steeh) и «Ад и Земля» («Hell & Earth»)

Это трогательная история о последних днях боевого робота, который обязан исполнить скорбный долг в память о погибшем экипаже…

Халцедония не могла плакать. Ее создавали не для слез. Но, возможно, они оказались бы похожими на вытянутые, холодные бусины из стекла, закаленного адским жаром, испепелявшим ее нутро.

Слезы катились бы, звеня, по ее коже, по плавящимся сенсорам, и падали бы в песок. И Халцедония собирала бы их для своей драгоценной коллекции безделушек и обломков, болтавшихся у нее под брюхом и отягощавших ее разбитый панцирь.

Люди решили бы, что она рыщет среди обломков кораблей в поисках трофеев. Если бы, конечно, явились за нею, чтобы забрать в ремонтный док. Халцедония была последним боевым роботом, с виду — трехногой сплющенной каплей, но размерами не уступавшей тяжелому танку. Два огромных манипулятора–ковша и третий, поменьше, растопыренные под орудийной башней, напоминали паучьи лапы, а похожие на сетку в противоударном стекле нити поликерамической брони оплетали корпус. Оставшаяся без экипажа, Халцедония ковыляла по пустынному пляжу, волоча за собой поврежденную взрывом конечность. Участь ее была предрешена.

Там–то, на берегу, она и повстречала Бельведера.

Накатывающие волны тянули за собой гальку и легкий ракушник. По гладкому песку Халцедонии передвигаться было куда легче. Покалеченный манипулятор, единственный уцелевший из двух задних, служил хорошей опорой, но когда речь шла не о подъеме или преодолении препятствий.

Хромая вдоль кромки воды, Халцедония обнаружила, что за ней наблюдают. Она не подняла головы: в ее шасси были вмонтированы сверхчувствительные сенсоры, немедленно засекшие худое тельце, скрючившееся за глыбой песчаника с наветренной стороны. Оптическая система была занята анализом прибывших с приливом спутанных в клубки водорослей, деревянных обломков, кусков пенопласта и обкатанного волнами разноцветного стекла.

Неизвестный внимательно следил за нею, но был безоружен, так что ее алгоритмы не усмотрели в нем угрозы.

Тем лучше. В конце концов, ей нравился валун с плоской верхушкой, за которым непрошеный гость прятался.

На следующий день он явился снова. То был хороший день; Халцедония разжилась лунным камнем и горным хрусталем, оранжевым керамическим осколком и отполированными до опалового блеска стекляшками.

— Ты чего тут собираешь?

— Бусины после кораблекрушения, — ответила Халцедония. В течение нескольких дней он подбирался все ближе, пока наконец открыто не увязался за роботом, словно чайка, выбирая ракушки из взбороненного манипулятором песка, которые тут же отправлял в лоскутный мешок. Источник питания, решила Халцедония. И действительно, он раскрыл одну из раковин складным ножом, который внезапно появился в его руке. Ее сенсоры проанализировали обломанное лезвие. Оружие, но для нее не опасное.

Разделался он с моллюском довольно ловко: вскрыл, высосал содержимое и выкинул раковину. Три секунды. Но пищи явно оказалось недостаточно. Энергозатраты были непропорционально велики по отношению к такому маленькому кусочку питательной субстанции.

Худое, щуплое тельце укрывали лохмотья. Он был слишком маленький. Вероятно, ребенок.

Халцедония ожидала, что он спросит: «После какого кораблекрушения?» — и тогда она широким жестом указала бы на побережье, где когда–то стоял город, и сказала бы: «Их тут много было». Но он ее удивил.

— И чего будешь с ними делать?!

Испачканной в песке ладонью он утер рот. Кулачок беззаботно сжимал нож.

— Когда соберу достаточное количество, сделаю ожерелья. — Халцедонию привлек блик света под гибким кораллом, зовущимся «пальцами мертвеца», и она приступила к трудоемкому процессу снижения корпуса, чтобы достать предмет, высчитывая верный угол, ведь гироскопы давно вышли из строя.

Предполагаемый ребенок глядел во все глаза.

— Не–а, — сказал он наконец. — Из такого ожерельев не выйдет.

— Почему?

Она опустилась еще на дециметр, балансируя на поврежденной конечности. Угроза падения была минимальна.

— Видал я, чего ты собираешь. Всё разное.

— Так и что?

Халцедония одолела еще несколько сантиметров. Гидравлика жалостно скулила. Однажды этим узлам и топливным клеткам придет конец, и она застынет на месте, изъедаемая коррозией, словно уродливая статуя. Приливы и отливы будут сменять друг друга, безучастные к ее разбитому и давно лишившемуся герметичности панцирю.

— Там не всё бусины.

Манипулятор раздвинул отростки коралла, и под ними обнаружилось настоящее сокровище: фигурка толстого весельчака из серо–голубого камня. Отверстий в фигурке не было. Покачиваясь, Халцедония выпрямилась и осмотрела находку в солнечных лучах на предмет изъянов в структуре камня, которых не обнаружила.

Из свободного манипулятора выехал алмазный наконечник дрели толщиной с волос, и Халцедония просверлила в статуэтке отверстие, сверху вниз. Потом продела скрученную проволоку, закрепила концы и подвесила к целой гирлянде безделушек, звякавших об искалеченное шасси.

— И что?

Ребенок поддел пальцем фигурку Будды и отпустил; та качнулась, зацепив соседний керамический осколок. Халцедония подняла корпус, чтобы мальчик не мог дотянуться.

— Бельведер я, — сказал он.

— Привет, — отозвалась она. — Я Халцедония.

На закате, когда пришла пора отлива, Бельведер прыгал и скакал вокруг, болтая без умолку и распугивая чаек, чтобы самому полакомиться моллюсками, раковины которых он загребал пригоршнями и промывал в воде, прежде чем проглотить их содержимое. Халцедония почти не обращала на него внимания, прочесывая фарами мелководье.

Через несколько шатких шагов она наткнулась на еще одну драгоценность. Спутанная цепочка с несколькими бусинами — яркие стекляшки, золотые и серебряные вкрапления…

И вновь Халцедония приступила к трудоемкому процессу снижения корпуса — и резко замерла, потому что Бельведер внезапно выскочил прямо перед нею и схватил цепочку. Пальцы у него были грязные, с обломанными ногтями. Халцедония едва удержала равновесие. Она уже собиралась отнять сокровище и закинуть ребенка подальше в море, но тот поднялся на цыпочки и вытянул что было сил руку, передавая находку роботу. В свете фар его тень расстилалась по песку черным профилем, повторяя каждую прядь на макушке и волоски бровей. Халцедония была изумлена.

— Лучше мне доставать эти штуки, — сказал Бельведер, когда ее тонкий манипулятор аккуратно сомкнулся на звеньях цепочки.

Она поднесла сокровище поближе к фарам. Отличный образец, семь сантиметров, четыре бусины, похожие на драгоценные камни. При движении раздался скрип, и из головных сочленений Халцедонии посыпалась ржавая крошка. Она добавила вещицу к своей коллекции и сказала:

— Дай мне сумку.

Мальчик потянулся к промокшей насквозь котомке, полной моллюсков. Вода капала с днища и струилась по голой ноге.

— Мою сумку?

— Дай ее мне.

Халцедония с усилием выпрямилась, насколько позволяла поврежденная конечность, и теперь возвышалась над ребенком на два с половиной метра. Халцедония протянула манипулятор и из архива файлов выудила программу вежливого обращения человеческих существ:

— Пожалуйста.

Грязные пальцы Бельведера нащупали узел, отвязали котомку с плечевого ремня и отдали Халцедонии. Манипулятор сомкнулся над ношей. Анализ показал, что волокна хлопковые, не из нейлона, так что Халцедония переложила сумку в большие манипуляторы и обдала маломощным микроволновым импульсом.

Она не должна была этого делать. Подобная активность опустошала ее топливные клетки, пополнить которые она уже не сможет. Но у нее оставалось последнее задание.

Она не должна была. Но не колебалась ни секунды.

Из сомкнутых манипуляторов поднимался пар, и щелкали, открывались раковины моллюсков, запекавшиеся в собственном соку во влажных листах водорослей, которыми было выложено дно сумки. Халцедония осторожно вернула котомку Бельведеру, стараясь не расплескать получившуюся похлебку.

— Аккуратно, — предупредила она. — Горячо.

Ребенок последовал ее совету и, опустившись рядом на песок, скрестил ноги. Под листом водоросли раскрытые раковины напоминали крохотные самоцветы: бледно–оранжевые, розовые, желтые, зеленые, голубые… Россыпи драгоценных камней на подушечке из прозрачно–зеленой ульвы, морского латука. Бельведер осторожно попробовал одного моллюска и остальных умял с великой скоростью и аппетитом, разбрасывая пустые раковины.

— Водоросли тоже ешь, — сказала Халцедония. — Они богаты питательными веществами.

Когда начался прилив, Халцедония продолжила поиски. Она походила на гигантского горбатого краба, лишившегося пяти конечностей. В лунном свете ее панцирь сиял, словно спинка насекомого, и болтавшиеся под брюхом путы с драгоценностями побрякивали, словно камушки, что перекатывают в ладони.

Ребенок шел за ней по пятам.

— Тебе надо поспать, — сказала Халцедония, когда Бельведер уселся на песчаной отмели, под возвышающимися, словно башни, глинистыми наносами.

Он ничего не ответил.

В динамиках зашипело, заклокотало, прежде чем Халцедония заговорила снова:

— Тебе надо взобраться наверх, уйти с пляжа, эти наносы неустойчивы. Сидеть под ними небезопасно.

Бельведер подобрался к краю насыпи, выпятил нижнюю губу:

— Ты же остаешься.

— У меня панцирь. И я не могу карабкаться. Раскачиваясь взад–вперед на двух больших манипуляторах,

Халцедония постаралась для пущей устойчивости врыть поврежденную конечность в песок как можно глубже.

— Но твой панцирь расколот.

— Это не важно, ты должен вскарабкаться наверх.

Она подняла Бельведера над головой. Тот задергался и заверещал. В испуге Халцедония решила, что причинила ему вред, но мальчишка, как оказалось, просто заливался смехом. Она посадила его на пологий склон недалеко от вершины наноса и осветила путь фарами:

— Лезь!

Бельведер взобрался наверх. И вернулся на следующее утро.

Под заботливым присмотром робота он начал набирать вес, хотя по–прежнему бегал в грязных лохмотьях. Халцедония ловила и жарила для него морских птиц, учила разводить костер, обшаривая свою огромную базу данных в поисках пособий по уходу за человеческим отпрыс