/ Language: Русский / Genre:prose_military

В Афганистане, в «Черном тюльпане»

Геннадий Васильев

Художественная повесть о походе объединенных сил Файзабадского полка и Кундузской дивизии на «Зуб» — укрепрайон с семью этажами обороны. В тяжелых условиях, усугубленных предательством, равнодушием руководства к жизни личного состава, голодом (кончился сухпай), солдаты выполнили свой долг. Укрепрайон был взят.

Васильев Геннадий Евгеньевич

В Афганистане, в «Черном тюльпане»

Узловатые петли потертой портупеи лежали на дощатом полу, неровном, сложенном из тонких, карликовых половиц — коротких досок из обшивки гранатных ящиков. Тут же блестели зеркальными боками консервные банки. Бумажные пачки патрон, похожие на пачки махорки, лежали в складках солдатского одеяла.

— Какое свинство! — Андрей Шульгин, лейтенант рейдовой роты отдельного файзабадского полка, прозванный уже «старым лейтенантом» за полугодовую задержку в звании, развел руками перед туго набитым вещевым мешком. — Скажите, пожалуйста, как можно воевать таким навьюченным? Как гоняться за босыми «духами»?

Немногословный Орлов усмехнулся, поправил на спине радиостанцию со скрюченной ревматической антенной, тронул пухлые подушечки перевязочных пакетов:

— Волка ноги кормят.

Со стен за сборами равнодушно следили плакаты, наклеенные вкривь вкось на картонных стенах вместо обоев. Плакатов было в изобилии в убогой тесной комнатенке, сооруженной из обшивки снарядных ящиков и коробочного картона в одном из углов большой брезентовой палатки. За отсутствием обойного материала навязчивой агитацией обклеили все стены командирского кубрика, и небрежно висели косо налепленные опрокинутые трибуны с опрокинутыми графинами и опрокинутым толстощеким оратором, читающим по невидимой, тоже опрокинутой бумажке:

«ЗАВТРА РАБОТАТЬ ЛУЧШЕ, ЧЕМ СЕГОДНЯ!

СЕГОДНЯ — ЛУЧШЕ, ЧЕМ ВЧЕРА!»

Опрокинутые золотые звезды держались крепко, не падали. Бумажные трибуны наплывали на честные бровастые лица, бесцеремонно падали на тучные фигуры в безупречных гуталиновых костюмах, и перевернутый на плакатах размах пятилеток сыпался вниз по чистой голубизне неба, как в песочных часах.

По плакатам изредка бежали косые, веселые, будто пьяные строчки шариковой пастой:

ЭКОНОМЬ САХАР, ПОДЛЕЦ!

ИНАЧЕ БУДЕШЬ ПИТЬ ТОЛЬКО ЧАЙ.

НЕ ДЕЛАЙТЕ ИЗ СНА КУЛЬТ!

МЫСЛЕЙ НЕТ — ОДНИ СЛЮНИ.

Кое-где виднелись и вовсе неприличные словечки, легкомысленно бежавшие по суровой простоте ленинских кепочек.

По толстокожим буквам помидорного цвета — «РЕШЕНИЯ ХХV СЪЕЗДА — В ЖИЗНЬ!» — бежала простенькая будничная мысль:

«В СОЮЗЕ ВОДКА БЕСПЛАТНАЯ. ТРИ РУБЛЯ — НЕ ДЕНЬГИ!»

А на пейзаже среди цветов и бабочек, с частоколом дымящих труб на горизонте, олицетворяющих союз природы и советской промышленности, только что появилась новая надпись:

«26 марта 1984 года. Вырвем у духов «Зуб».

Шульгин, только что намусоливший эту фразу, бросил ручку.

— Не получается из войны балета, — он натянул на плечи горную ветровку с капюшоном. — Что это за война, скажите пожалуйста! Бег в мешках!

Сдавленно взвизгнули лямки вещмешка, стянутые в узел.

— Ну, что это? — развел руками Шульгин. — Мы навьючены до отказа, по тридцать-сорок килограмм валим на плечи, а противник в одной рубашке до пят навыпуск. Он же, зараза, с одной пачкой патрон порхает вокруг нас. А мы броненосцы какие-то против этих козлов горных. И в чем толк — ноль…

Офицеры надели брюки, стянутые резинками на коленях и щиколотках. Нырнули в зеленую чешую бронежилетов. Набросили плащ-накидки. Сверху радиостанции. И венец всему — потрепанные русские ушанки со сваленным серым мехом. Фигуры потеряли изящество, огрубели, будто сработанные топором.

— Грациозен, как снежная баба, — Шульгин шагнул пару раз ватной походкой, неуклюже махнул рукой. — И вообще… Чувствую себя бабочкой, наколотой на булавку.

Ничто уже не задерживало офицеров в разоренной комнатке. Они в последний раз проверили снаряжение, уложили карты, достали по сигарете, размяли тонкие тугие тельца. Тоскливо повисла в воздухе газовая кисея дыма. Офицеры встали и вышли. Пухлый розовый палец с плаката ткнул их в спину:

«Работать лучше, чем вчера!..»

Указующий палец был без мозолей.

2.

В аэропорт рейдовые роты выдвигались пешком. Файзабадский полк стоял на излучине горной реки Кокчи уютной полковой деревенькой. Дымились трубы полковой баньки и пекарни, блестели, словно серебряные, покатые крыши клубного ангара, столовой, складов, хлопали на ветру белые простыни возле госпиталя. Полковая деревенька дышала завидным покоем.

Приятно было возвращаться сюда после изнуряющих рейдов к бражным застольям в прокуренных, тесных, самодельных каморках, где вместо скатертей стелились газеты, вместо тарелок гремели жестью консервные банки, а традиционные полсотки самогона наливались в необъятные солдатские кружки и терялись в их глубине мутной слезой.

Аэропорт, где размещалась вертолетная эскадрилья, сопровождающая все операции полка, стоял на другой стороне реки, и до его территории с полкового берега можно было добросить камнем через кипящие речные буруны. Но вдоль дороги, проложенной от полкового КПП до первого шлагбаума охраны аэропорта, лежал афганский кишлак.

Глухие дувалы кишлака выглядели угрюмо, неприветливо. Афганцы из кишлака держались всегда настороженно и гостеприимством не отличались.

Они жили на опасной черте водораздела этой затянувшейся войны, в нейтральной ее полосе, рискуя оказаться втянутыми на ту или другую сторону. Поэтому отношения с местными у полковых старожилов не складывались. Афганцы других отдаленных кишлаков были гораздо дружелюбнее, приветливее, любопытнее. Местные афганцы смотрели на «шурави» угрюмо.

И наши солдаты опасались проходить вдоль кишлака пешком, в одиночку, терпеливо дожидаясь попутных машин. Это было одно из неписаных полковых правил, продиктованных чувством самосохранения.

Сейчас солдаты шагали вдоль глинобитных дувалов огромной полковой массой, заполнившей каждый метр дороги, и могла эта масса выплеснуть столько огня, что снесло бы огненным смерчем, сравняло с землей любой враждебный кишлак. Страшна была эта масса своей военной мощью. Каждый понимал это, и каждый, слившийся с этой страшной мощью, чувствовал исходящую от нее грозную силу.

Армия, числившаяся в армаде советских войск сороковой…

Ограниченный контингент советских войск в Афганистане.

К сожалению, ограниченный…

За шлагбаумом аэропорта тянулись деревянные модули файзабадских летчиков и длинная взлетная полоса, похожая на обычную пыльную грунтовую дорогу. В Файзабаде взлетную полосу не мостили металлической чешуей или бетонными плитами, как это обычно делалось во многих афганских аэропортах. Все здесь было попроще, естественней…

Перед посадкой на вертолеты всех офицеров вызвали к «Первому». Такой неизменный позывной был на многих операциях у полкового командира, молодого коренастого подполковника с фамилией почти нарицательной — Сидоров. Он сменил недавно перемещенного в Баграм бывшего командира файзабадского полка подполковника Рохлина.

И сейчас стоял этот нарицательный Сидоров перед своими озабоченными офицерами, по-мужицки расставив ноги, набычив шею, переполненный какой-то шальной молодецкой удалью.

— Ну, что, товарищи офицеры, — ухмыльнулся Сидоров и выложил свою привычную формулировку, — пионеры, дипломаты на веревочках, — Сидоров крутанул кулаком, — сегодня мы, наконец, сделаем то, что еще никому не удавалось.

Сидоров нервно повел плечами, энергично прошел вдоль строя, дерзко глядя каждому в глаза.

— Начинаем штурм высоты, обозначенной «Зубом». Штурм самого укрепленного в нашей местности района с семью этажами обороны.

Сидоров сжал пальцы в кулак.

— Вы знаете, что взять боем этот укрепрайон безуспешно пытались все поколения сменного состава нашего полка. Три раза попытки обернулись трагически. Три раза наш полк понес тяжелые кровавые потери живыми, замечу всем, людями и неодушевленной техникой…

Упрямая складка пересекла лоб подполковника.

— Сегодня наступила наша очередь.

Сидоров круто развернулся через плечо и улыбнулся нервной полуулыбкой:

— И первый наш ход противнику очень не понравится. Я, подполковник Сидоров, принял командирское решение предварить нашу операцию неожиданной высадкой вертолетного десанта, который сегодня же, через несколько часов, соединится с десантами всего нашего полка и батальонов соседней кундузской дивизии. Соседи уже в воздухе.

Сидоров вздохнул.

— Так-то, товарищи офицеры. Противник привык к мысли, что мы не десантники, а пехота, приземленная к проходимым частям местности, которая с вертолетов с неба не сыплется, а всегда липнет животами к бронетехнике. Но сегодня, через 15 минут, ровно в 4.30 мы десантируемся без парашютов, без бронетехники, без артподготовки в самое неожиданное для духов место — в тыл вышеназванной высоты, обозначенной на карте отметкой 2.7. Рядом с указанной высотой на площадке, выбранной для десантирования, не имеется ни укреплений, ни близлежащих кишлаков, ни укрепившихся бандформирований. Разворачиваемся всем полком на чистой и обеззараженной от духов местности. Как на собственной ладони… В полной безопасности всему личному составу…

Сидоров подмигнул офицерам. Он гордился взвешенным оперативным планом, разработанным совместно со штабом кундузской дивизии.

Действительно, все прежние попытки штурмов вязли в первых боях на далеких подступах к высоте. Несколько пройденных с боями километров до «Зуба» обескровливали рейдовые роты, лишали их сил и боезапасов. Теперь же операция начиналась стремительным «ферзевым» броском через все поле игры, и это было в духе подполковника Сидорова, чувствующего себя не обставленным фигурами осторожным запуганным королем, а свободно фланирующим, наглым ферзем, которого всегда следует опасаться.

— Ну, что, пионеры, герои афганской революции, — усмехнулся Сидоров, — принимаемся за дело! Сегодня мы идем в гости к самому Басиру — главарю крупнейшей банды горного Бадахшана. И если мы его сделаем этого Басира, — Сидоров крутанул мощным кулаком, — этого некоронованного короля ближайших окрестностей, останется только разная мелочь на закуску…

Сидоров подошел к офицерам вплотную, хлопнул по плечу лейтенанта Орлова:

— Авангардная группа нашего десанта сформирована из лучших солдат передовой роты нашего полка. Эта группа обеспечит надежным прикрытием высадку всего полка. Командует группой лейтенант Алешин.

— Никак нет, — возразил лейтенант Орлов. — Командует группой лейтенант Шульгин.

— В чем дело? — недовольно спросил Сидоров, брови у него угрожающе поползли вниз.

— У лейтенанта Алешина сложные семейные обстоятельства, — пояснил Орлов. — Вместо командира взвода с группой пойдет замполит роты.

— Какие еще семейные обстоятельства? — рассердился Сидоров и рубанул наотмашку рукой, — у офицера на войне не может быть никаких семейных обстоятельств. Повторяю…

Он круто развернулся к строю.

— Чтобы все забыли на войне о любых семейных обстоятельствах. Что там еще случилось у Алешина?..

Орлов покачал головой.

— Разрешите доложить после операции. Я лично принял решение заменить лейтенанта Алешина замполитом роты. Свои доводы готов изложить в рапорте.

Лицо у Сидорова прояснилось.

— Если вы приняли командирское решение, — сказал он, разжимая кулак, — я согласен. Командир имеет право принимать решения. И никто не может их отменить, запомните, никто… Я лично уважаю самостоятельные решения своих командиров.

Сидоров коротко вздохнул, подошел к Шульгину, поправил на его плече свернувшуюся лямку вещевого мешка.

— Ну, давай, Шульгин, давай… Давай, певец наш модульный! Шлепайся на их «огороды». Хватит тебе своей гитарой политотделу нервы трепать, — Сидоров усмехнулся. — Действуй, Шульгин, на нервы душманам! Приказываю… При высадке десантной группы немедленно укрепиться на указанных позициях и в случае неожиданного приближения противника прикрыть огнем выброску основных сил полкового десанта. Хотя, — Сидоров покачал головой, — неожиданного приближения «духов» принципиально не ожидается.

Сидоров самоуверенно вздернул чисто выбритый подбородок и довольно ухмыльнулся:

— На этот раз все просчитано! Буквально все! До мелочей!

Модульным певцом командир назвал Шульгина не случайно. Шульгин в свободное время руководил полковым ансамблем и сочинял собственные песни, тут же разлетавшиеся в многочисленных записях по другим полкам. В полковом жилом модуле, в номерах штабных офицеров и женской половины полка кассеты с Шульгинскими песнями крутились чаще последних модных шлягеров.

Офицеры разошлись по своим ротам.

Выдвинулась шульгинская группа к первой паре вертолетов, которые уже вырулили на начало взлетной полосы. Эта первая пара «вертушек» должна была совершить будто бы обычный утренний облет прилегающей территории и, не привлекая внимания, незаметно сбросить в горах группу прикрытия. Через полчаса после закрепления группы прикрытия в ход запускалась вся грузная полковая машина вкупе с прилетающими соседями, которыми командовал лично сам дивизионный генерал, правда, с территории полка, из сидоровского кабинета по радиостанции и оперативной карте, играя роль «карандашного» командира.

До момента взлета оставались считанные минуты, и Шульгин готов был уже садиться в первый вертолет, как из-за модулей вертолетной эскадрильи вдруг вынырнул медсанбатовский УАЗик. Зеленая машина неслась прямо по взлетной полосе навстречу вертолетам, поднимая густую молочную пыль. УАЗик осадил со скрежетом у первой пары вертолетов, резко хлопнула дверь, и из клуба пыли вынырнула стройная фигурка девушки — медицинской сестры. Она одернула помявшийся в УАЗе халат и подошла к Шульгину напрямую, минуя десятки удивленных взглядов.

— Товарищ лейтенант, — начала она деловито и напряженно, — начальник медслужбы выговаривает вам за то, что вы отказались взять в состав группы санитара из медсанбата. Вы хоть понимаете, что нельзя лишаться такого специалиста в случае оказания первой медицинской помощи?

Шульгин развел руками:

— Елена Сергеевна, поймите, вертолет не резиновый… Лишний человек — обуза, а в первые минуты операции вообще нужны специалисты другого плана, — он кивнул на своих ребят, — мне огненная мощь нужна, стрелки и костоломы, — Шульгин пожал плечами, — а костоправы понадобятся немного после, а то и вовсе не понадобятся.

Шульгин потянул девушку за локоть в сторону от взлетной полосы, подальше от любопытных глаз и ушей.

— Елена, ты сошла с ума, — сказал он потеплевшим голосом. — Успокойся, все будет в порядке, поверь мне… Окопаемся, а всего через полчаса тысяча стволов окажется за спиной. Не переживай, пойми, это обычная операция, почти никакого риска, пустяки… Ну, что ты…

Девушка подняла голову, посмотрела Шульгину прямо в глаза, пытливо, встревожено:

— Андрей, а почему именно ты пошел вместо Алешина? Неужели для этого нет других командиров взводов? Ну, почему? — сдавленный стон застыл у нее на губах. — Почему ты все делаешь по-своему? Мы же договаривались, Андрей… Перед каждой операцией ты заходишь ко мне всего на одну минуту. Ты же мне обещал, — она взяла лейтенанта за руку, — всего на одну минуту… Как ты не понимаешь, бедовая моя голова! Я же все чувствую! И я скажу, что эта операция будет самой страшной из всех! Я ведь старшая операционная сестра нашего полка. На моих руках остывает солдатская кровь… И я очень многое чувствую, Андрей…

Она взяла лейтенанта за вторую руку, и так они и стояли на глазах у всего полка, у всех солдат, скосивших любопытствующие глаза, вытянувших шеи, у штабной группы офицеров, окружающих своего лихого командира и поглядывающих на них с удивленными лицами.

Женщины в Афганистане были на особом положении. Эту необъявленную войну, серьезное мужское дело, немногочисленные женщины — медсестры, машинистки, связистки, официантки — согрели душевным теплом, внесли в нее что-то домашнее, уютное.

— Метель-один, я, Первый, прием, — заскрипели вдруг ожившие микрофоны радиостанции Шульгина.

Первой Метелью был сам Шульгин. Он отнял руки от горячих ладоней девушки и сжал тангенту радиостанции:

— Первый, я, Метель-один…

— Время вышло, Метель-один. Начинай отсчет… Передай Елене Сергеевне, чтобы не волновалась. Передай ей, что все просчитано. Скажи ей, что я, Сидоров, за тебя лично отвечаю, как за родного сына. Так что, вперед, сынок…

Елена вдруг всхлипнула, не удержалась, припала на мгновение к груди лейтенанта. Ее аккуратно уложенные волосы упали тяжелой волной вниз по белоснежным складкам халата, по выгоревшей материи лейтенантского бронежилета.

— Я ничего не могу с собой поделать, Андрей, — зашептала она жалобно, сметая пальцами с ресниц горькую влагу слез, — я пойду к начальнику медслужбы, отпрошусь и буду сидеть у себя в комнате… Одна, перед темными шторами. Страшно как… Дай Бог вам всем вернуться…

Шульгин наклонился, тихо поцеловал ее густые, ароматные волосы, быстро развернулся и побежал к вертолетам. Солдаты замахали руками красивой печальной сестричке, оставленной их любимым лейтенантом.

Нехотя закружились с каким-то животным уханьем винты первого вертолета, у-у-у-у-ух, у-у-у-у-ух. Затем это филинское уханье стало частым, свистящим… И вертолет, рядом с которым стоял Андрей, оглядываясь на оставленную девушку, начал медленно и неудержимо свой разбег. Андрей сделал несколько шагов, держась за выставленный трап, не решаясь на последний рывок в эту дрожащую глубину десантного салона, и тут медицинская сестра решительно замахала рукой. Начавший свое неумолимое движение вертолет оторвался от лейтенанта, пошел вперед, содрогаясь мощью авиационных двигателей, а Шульгин развернулся в обратную сторону и побежал навстречу к медицинской сестре.

— Товарищ лейтенант, — выкрикнула она, — вы забыли это… Вы не взяли санитарную сумку.

Она сорвала с плеч походную аптечку с нашитым крестом, невинный предлог для краткой встречи, который забытой вещью прятался за ее спиной во время их быстрого разговора.

Шульгин поймал брошенную сумку.

— Это нам не пригодится! — крикнул он через плечо, и побежал ко второму вертолету, тоже набирающему скорость. Несколько рук подхватили его за тяжелую амуницию, и втащили в салон разгоняющейся машины.

3.

И еще одно женское сердце дрогнуло в это тревожное утро.

Задрожали руки неуемной дрожью. Так что вылетел серым воробьем из рук конверт с треугольной печатью.

Пэ-пэ… Восемьдесят девять девятьсот тридцать три.

Пэ-пэ, полевая почта.

Почему, собственно, полевая почта?

Где это, собственно?

Почему нет названия города в обратном адресе? Или хотя бы имени деревушки под раскидистыми ивами? Кулибино… Воробьево… Вересаевка… В болотах, в тайге, в дремучем лесу… Все равно где… Только не это пэ-пэ… Безымянная полевая почта…

Где же он все-таки служит?

Дрожащие пальцы вновь подняли серенький конверт.

Почему этот крохотный листок так долго добирался какими-то окольными путями? Почему в строчках короткого письма — зима? А за окном уже растаял последний снег.

Почему он так назойливо шутит? В каждой строчке, в каждом абзаце…

Почему так старательно твердит, что все у него хорошо?

Почему он ни на что не жалуется?

Как это страшно… когда все хорошо…

И отправился конверт в карман домашнего халата, а ноги — в тапочки… Зашуршали тапки, зашлепали. Женщина вышла из квартиры, спустилась этажом ниже. Залился соловьем дверной звонок соседской квартиры за дерматиновой обивкой.

— Извините, Сергей Иванович, — женщина смущенно пожала плечами. — Неудобно вас беспокоить. Но податься мне больше некуда, понимаете?..

Женщина сдавленно всхлипнула.

— С сыном что-то неладное…

Сергей Иванович взволнованно развел руками:

— Да что вы, голубушка, Анна Ивановна? Что случилось? Успокойтесь…

Но только успокоиться Анне Ивановне не удалось. Она достала конверт и протянула его соседу.

— Вот, пишет… Все у него хорошо…

— Ну, во-от, — облегченно вздохнул Сергей Иванович. — Все хорошо. А вы волнуетесь…

— Поэтому и волнуюсь, — вздрогнули плечи Анны Ивановны, — потому что знаю. Он у меня такой… Если пишет, что все у него хорошо, значит очень трудно ему. И потом адрес воинской части какой-то странный.

Анна Ивановна ткнула пальцем в нижний угол конверта.

— Посмотрите сами. Вы же военный человек. В военкомате работаете. Что это за адрес?

Сергей Иванович посмотрел на ломаный детский подчерк на конверте и вздрогнул. Отвел от конверта глаза. Руки у него растерянно потянулись к пуговицам домашней рубашки.

— Обычный адрес, — расстроено сказал он. — Сейчас у многих частей такие адреса. Для сохранения военной тайны.

Он взъерошил волосы.

— Ничего страшного. А сам-то он что про свою часть пишет?

Женщина опустила плечи.

— Пишет, что часть в каком-то степном районе. В Туркмении. Недалеко от какой-то границы. Закрытый район. Пишет, что ни души вокруг. Одни суслики. Маленькие, знаете, такие, шустрые, на кенгуру похожие. Он про этих сусликов целые истории рассказывает.

Женщина вздохнула:

— Нет там никаких сусликов.

— Ай-яй-яй, — сердито воскликнул Сергей Иванович. — Зря, вы мамаша, сыну не верите. Если пишет суслики, значит, есть суслики. А не какие-нибудь тигры или гиены. Ай-яй-яй…

Он поднялся с места и помахал конвертом.

— Напрасно вы волнуетесь, Анна Ивановна. У нас в армии самый крепкий порядок в таких частях. Дисциплина. Ответственность. Полевая почта! Это же понимать надо. Это вам не какое-нибудь паркетное заведение. Канцеля-ярия там, конто-ора там, скрепки-булавочки… Служба! Понимаете… Настоящим делом сын занят. Радоваться надо! Кем он у вас там служит?

Женщина развела руками:

— Пишет, что хлеборезом в хозяйственном взводе. Хлеб он там режет. Чепуха какая-то… Хлеб режет и режет целыми днями… Ни за что не поверю…

— Ай-яй-яй, Анна Ивановна, — вскричал Сергей Иванович. — Армия доверила вашему сыну самое дорогое — хлеб. Да вы знаете, что хлеб — всему голова. Вот генеральный секретарь партии лично пишет… Понимать же надо… такая высокая ответственность… Гордитесь, мамаша, гордитесь…

Он вдруг схватился за сердце. Кровь бросилась в лицо.

— Золотое у вас дите, — взволновано сказал он и вытащил из кармана пластинку с валидолом. — Хлеб режет для всей части. А вы…

Анна Ивановна смутилась. Подала соседу стакан воды. Вздохнула. Действительно, режет хлеб… Что ж тут такого?

Провалилось письмо в карман халата. Зашлепали тапочки по паркету. Скрипнула дверь, обитая дерматином.

Делом сын занят, делом…

Только какое же это дело?

Хлеб резать…

И почему сосед без валидола с ней не разговаривает?.. Э-эх…

А сосед за закрытой дверью вдруг ударил по столу кулаком.

— Ниночка, — крикнул он жене. — У нас водка есть? Есть водка?.. Ну, не праздник сегодня… Не праздник… Наоборот.

Он махнул рукой:

— Ладно, не ворчи… Хоть валерьянки налей полстакана. Кому война, а кому…

И опять кулак опустился на дрогнувший стол.

4.

Шульгин, неповоротливый, неуклюжий, сидел, наклонясь вперед, не в силах опереться на вещевой мешок за спиной, который подобно неудобному горбу скидывал его с узкой вертолетной скамьи десантного салона. Качались гудящие борта винтокрылой машины. Бортовые иллюминаторы то круто взлетали вверх, упираясь в пустое, бессмысленное небо, то падали вниз. Дрожали в солнечных полосах света бесчисленные пыльные точки. Кружились по днищу вертолета скомканные клочки бумаги. Плясала около щеки черная мушка автомата. Трепетала перед глазами тонкая нить антенны.

Один из летчиков в голубом комбинезоне, чисто выстиранном и выглаженном, элегантном, по сравнению с мешковатой формой пехоты, находился в десантном салоне. Улыбаясь, поглядывал в сторону напряженных солдат. Лениво вертел в руках кубик Рубика. Выстраивал грани снисходительно, почти не глядя, без интереса. Изредка посматривал в иллюминатор. Похоже, он не воспринимал всерьез ни эту операцию, ни эту афганскую войну.

Шульгину давно казалось, что многие летчики относятся ко всему происходящему на афганской земле как-то несерьезно, словно смотрят на все происходящее здесь из театрального партера. И хотя они видели смерть далеко не театральную, и тоже отправляли цинки с телами своих друзей, но и это не мешало им жить здесь обычной гражданской жизнью и даже делать в Афганистане совсем невоенный «бизнес».

И летели вместе с военными грузами, болтаясь в топливных баках, сотни бутылок «Столичной», «Русской», «Московской»… И в сравнении с той высокой ценой, которую монопольно поддерживали все летчики на своем внутреннем «водочном фронте», водка в Союзе казалась вовсе бесплатной. Отличалось отношение к этой войне у летчиков и у пехоты-матушки, хотя сам Шульгин отчетливо не понимал, чем же оно отличалось.

Он смотрел на чисто выбритого летчика, щеголяющего аккуратной модельной прической с пробором, безупречной чистоты летным комбинезоном, новенькими глянцевыми гражданскими туфлями, и думал о том, что срок службы летчиков в Афганистане вдвое короче, чем у пехоты — всего один год, да и тот чередуется многочисленными отпусками и отдыхами с реабилитациями да профилактиками.

Шульгин посмотрел на своих парней в замызганных, выгоревших бронежилетах. Кто-то из них, возможно, не переживет сегодняшнего дня.

Летчик виртуозно строил цветные грани кубика из полного хаоса красок, за несколько движений нанизывал друг на друга цветные полоски, и, выстроив полную гармонию цветов, вдруг смешивал все обратно в пестрый хаос.

И вдруг так же, в несколько мгновений, от чистой гармонии к хаосу, смешалось все в десантном салоне.

Встревоженный летчик вдруг замер в неудобной, напряженной позе.

Голубой комбинезон тучкой навис над мутным стеклом.

Летчик обернулся.

Его скучающий вид стерло, как губкой. По лицу, крупному, побагровевшему, пробежала злая усмешка. Летчик прокричал что-то беззвучно, коротко шевельнулись губы, растянулись, сложились, вытянулись трубочкой. Оглушительный рев винтов разорвал слова на скомканные слоги, пережевал, выплюнул твердые косточки звуков:

— Жар-р… точ-ч… р-рез-з…

Летчик рубанул ладонью по воздуху, ткнул кулаком в пыльное стекло. Грузные фигуры солдат зашевелились, потянулись к иллюминаторам. В круглых стеклянных экранчиках закачались русские шапки-ушанки.

Горы стремительно нарастали внизу. Снежные панамы на седых скалах менялись рыжими пятнами распаханных пашен. Белые клочки облаков цеплялись за крутые вершины. И там внизу посреди угрюмых камней пульсировали еле заметные и вроде бы безобидные вспышки. Слабые, жиденькие огоньки, искорки, гаснущие в одно мгновение.

Андрей понял усмешку летчика.

Посадочная площадка, намеченная штабом к высадке дивизионного десанта, тщательно подобранная среди многих возможных вариантов, вдруг оказалось под плотным огнем. Пулеметным, кинжальным, смертоносным.

Будто их специально встречали в точно определенном месте, в точно определенное время.

Эта мысль невольно мелькнула в сознании Шульгина.

Вертолет неожиданно заложило в глубокий вираж. Гулкая дробь вертолетных винтов провалилась в вязкую ватную яму. Левый борт взмыл почти вертикально. Солдаты посыпались от него, съезжая по стальному бугристому полу. Шульгин с хрустом вдавился в правый борт, ударившись лицом в стекло иллюминатора. Что-то тяжелое, теплое навалилось на ноги. Резко хлестнула по щеке антенна. Глухой болью отозвались в паху негнущиеся пластины бронежилета.

Вертолет медленно вышел из виража. Тут же лег на другой борт, заново перетряхивая свое гудящее нутро. Тело Шульгина съехало вниз. Ноги на мгновение стали легкими. Он едва успел ухватиться за скользкие дрожащие переборки. В иллюминаторе над ним нависло молочное небо.

Рядом с Андреем оказался летчик. Лицо летчика, еще недавно насмешливое и невозмутимое, пылало жаром. Из рассеченной губы текла кровь. Шульгин почему-то сравнил окровавленную щеку летчика с лопнувшим помидором. Где он видел такие раздавленные помидоры? Новый вираж вновь вдавил Андрея в переборки. Мелко дрожащий противный зуд обшивки передался телу. Летчик махал ему свободной рукой. Губы у него, узкие, посиневшие, растягивались и сжимались, как резиновые.

Шульгин придвинулся вплотную к искаженному лицу летчика, перекошенному злой маской, сумел перехватить у резинового рта жеваные обрывки слов:

— Нарва… и-ись на Дэ-Шэ-Ка-а. Не-е оторва-аться… Суши-и ве-есла. Буд…м садь…ся. Нос…м в задн…цу-у…

Шульгин метнулся к иллюминаторам. По мутным стеклам будто мазнуло грязью. Слоистый дым прижимался к стеклам, липкий и неотвязчивый. Сквозь дым вдруг мелькнуло серое пятно первого вертолета. Он летел, беспорядочно вращаясь и заваливаясь, то на один бок, то на другой. И если шульгинский вертолет все время нырял под пулеметные очереди, умно, грамотно меняя направление полета, то первая «вертушка» летела прямо навстречу пулям, словно слепая, и пули потрошили ее серебристое нутро, вырывая из обшивки крупные клочья.

Сердце у Шульгина болезненно сжалось. Словно огненные бичи невидимых пуль рвали его самого. Он понял, что вертолетному экипажу ведущего вертолета крепко досталось от первых очередей зенитного пулемета. Ведущий вертолет был неуправляем.

Он летел прямо на скалы, навстречу жалящим его огненным осам, увлекая в гибельную пропасть десять лучших солдат шульгинской группы.

Этих солдат-добровольцев лучшей рейдовой роты файзабадского полка Шульгин отбирал сам, и отвечал за них лично, как и за тех, которые сейчас прижались к переборкам за его спиной.

И сейчас десять отличных парней неотвратимо погибали на его глазах.

Они неслись навстречу неумолимой смерти, и никто не мог уже подать им руки в эту смертельную минуту. Шульгин вдруг вспомнил, как оторвался трап этого вертолета из его собственных рук всего двадцать минут назад под криком отчаянной Елены, и сердце его заныло в какой-то неизбывной тоске.

Борт летел, объятый черным дымом.

Скорее даже не летел, а стремительно падал.

Проваливался в ямы, клевал носом, судорожно вздрагивал…

И своей неизбежной гибелью все равно продолжал спасать своего ведомого.

Шульгин заметил, что их вертолет закрывается плотной дымной завесой, стелющейся за горящим вертолетом, от прицельного огня душманского ДэШэКа, время от времени выныривая из дыма для того, чтобы дать залп НУРСов, и залить горы свинцом носового пулемета. Сбитый ведущий не давал душманам расправиться со вторым экипажем. Погибая, он распустил большой черный шлейф, заботливо накрывая им живых своих братьев. Сквозь сизые клочья дыма из шульгинского иллюминатора было видно, как стремительно налетает земля, комковатая, рыжая, исполосованная темными бороздами.

— Пашня, — пронеслось в голове у Андрея. — Это наш последний шанс — шлепнуться в мягкую грязь, а не на камни. На камнях всех побьет в кровавое месиво. Господи, только бы упасть на пашню…

Мысли Андрея разбежались беспорядочно, и ему, повисшему со всеми в проваливающейся пустоте неба, так захотелось почувствовать коленями, локтями ласковую, пахучую перину земли, что застывшее сердце будто остановилось.

Шульгин закусил бесчувственные губы.

Сошлись на переносице упрямые нервные брови.

Сгустились сумерки.

Затаились солдаты в потемневшем салоне.

Первый вертолет налетел грудью на скалы со всего размаха. Огненный, огромный шар блеснул на мгновение, и выбросился над красным заревом зловещий, черный гриб, оставшийся дрожать и колыхаться гигантским смерчем-памятником над братской могилой русских парней.

Второй вертолет, неотрывно шедший в дымовом шлейфе, перед самым взрывом дал резкий крен в сторону и успел оторваться от страшной, несущей неминуемую смерть, взрывной волны. Эта волна только тряхнула борта, оторвав десант от переборок, сбив людей с ног.

И осталась беззащитной серебристая воздушная стрекоза в нескольких сотнях метров от беспощадного ДэШэКа.

И вновь поступил умно многоопытный летчик. Вместо того чтобы набирать спасительную вроде бы высоту, уходить в недосягаемое голубое пространство, медленно поднимая вверх тяжелое перегруженное брюхо, летчик направил машину камнем к земле, заваливая ее то на один борт, то на другой. Тяжелые пули ДэШэКа расстреливали только иссеченный винтами воздух. Земля летела навстречу с ужасающей быстротой. Перед самой высадкой летчик, дежуривший в салоне, открыл рывком десантный люк, и большим пальцем решительно ткнул вниз.

Шульгин понял решение экипажа. Обычная высадка десанта под прицельным огнем душман была невозможной. Остановившийся, зависший для посадки над землей борт расстреляли бы в одно мгновение. Взрыв топливных баков и боеприпасов мог бы разнести всю команду на куски. Поэтому десантироваться предстояло с летящего борта, несущегося над самой землей.

И Шульгин поднял руку вверх, призывая весь десант действовать по его примеру.

Быстрым движением сорвал Шульгин с плеч вещевой мешок.

Сжал его левой рукой.

Вещевой мешок, оставленный за плечами, мог в прыжке перевесить тело, зависнуть над головой и ударить в затылок при приземлении.

Правой рукой Шульгин сжал за цевье автомат.

Подойдя к дверному проему, Шульгин обернулся к десанту.

Махнул автоматом по направлению своего прыжка.

Не мешало в такой отчаянный момент напомнить, что прыгать с движущейся машины нужно только лицом в сторону движения.

Делай, как я!..

И Шульгин выпрыгнул из вертолета в сторону, подальше от винтов и понесся вниз, откинув от себя вещевой мешок.

Приземлившись налегке с одним автоматом, он перевернулся через правое плечо, пропахал в пашне глубокую борозду и замер, стараясь быстрее придти в себя, понять свое место в опасной круговерти боя.

Солдаты сыпались один за другим впереди него, а вертолет, замедливший свой полет, уже заметно вздрагивал от бивших в него прямых пулеметных очередей. Было ясно, что целым этому борту не выйти из смертельной зоны, и Шульгин перевел взгляд в сторону, откуда летели пулеметные очереди.

Крупнокалиберный ДэШэКа бил с соседнего хребта с 500-метрового расстояния, и Шульгин с удивлением заметил сооруженную вокруг ДэШэКа прочную каменную кладку, облепленную свежей глинистой землей с пашни. Больше сотни духов стреляли по вертолету и сброшенному десанту, надежно укрывшись среди каменных валунов. И шульгинские ребята, падавшие на пашню, как живые мишени в страшном тире, были бы их неизбежными жертвами, если бы не последнее решение командира их подбитого борта.

Он не бросил вертолет сразу.

Не оставил смертельно раненую машину.

Не отвернул в сторону, подальше от клокочущего огня.

Заложив свою винтокрылую птицу в последний вираж, он вывел вертолет на гибельную прямую между двумя высотами, между укрытыми за камнями торжествующими духами и беззащитно выброшенным на пашню десантом.

Весь летный экипаж по его приказу оставил борт через десантный салон, а командир подбитого вертолета пошел прямо в лоб в свою последнюю, смертельную атаку на обложенный камнями ДэШэКа.

Он упрямо летел на черные валуны, весь охваченный дымом, вздрагивающий от сотен очередей, кивающий от прямых попаданий, и тоже бил и бил по духам, вынося перед собой весь смертоносный боезапас.

Шульгин увидел, как рассыпались камни укрепления крупнокалиберного пулемета, как свалилась эта страшная машина с ножек своего станка, как выскочили из-под камней и бросились вверх по хребту духи, и как врезалась крылатая стрекоза в черные валуны, безобразно смявшись и рассыпавшись на сотни мелких осколков.

Так же знакомо блеснул огненный шар, и всю высоту душман накрыло облако черного едкого дыма.

Страшен был этот последний удар.

Обе высоты вздрогнули.

Потемнело небо, пеплом покрылись облака…

И долго-долго падали с небес искореженные куски металла.

Прямо перед Шульгиным вонзилась в землю смятая вертолетная лопасть. А душманская высота на мгновение замолчала, оглушенная, ослепленная, окруженная дымом, и этого непродолжительного затишья хватило шульгинским ребятам, чтобы раствориться в пашне, зарыться в нее, накидав перед головой и вокруг себя холмы свежевырытой земли.

Шульгин забросал землей счастливо упавшую к нему вертолетную лопасть, врылся под нее, и оказался за надежным бруствером, способным выдержать даже орудийный залп. Его КП в одно мгновение обрело замечательную неприступность, и теперь можно было спокойно позаботиться о связи с полком.

— Первый, я Метель-один, прием, — раздался в эфире его позывной.

— Первый на связи… Слышим, сынок, что у вас происходит, — послышался среди эфирного шороха тихий и горький голос командира. — К вам на помощь уже поднят весь состав боевых вертолетов. А теперь, докладывай о потерях, Метель.

И повисла в эфире тоскливая траурная черная пауза.

5.

Почернело, казалось, все… Черная завеса глухо закрывала царские врата храма Воскресения Словущего. Черный бархат окутывал аналои, черный сатин спадал рушниками с икон. И священник вышел тоже в черном. Только серебряные ленты струились по черной ризе и тусклым серебром блестели кресты из серебристой парчи.

Траур… Почему траур, жалобно забилось сердце Анны Ивановны, впервые зашедшей в храм в это великопостное утро. Гулким стоном отозвалась душа на суровую простоту храма.

Траур…

И когда она с трудом протянула к огню дрожащую свечу, слезы хлынули у нее бурным потоком.

Траур…

Что же все-таки с сыном? Что с ним, родной кровиночкой?..

Неужели что-то случилось?.. Что-то непоправимое, ужасное…

Траур…

И тут тенью легло рядом черное священническое облачение. И черные волны ризы колыхнулась возле подсвечника.

— Вам плохо? — священник участливо склонил голову. — Что-то случилось?..

Анна Ивановна попыталась сдержать слезы, но куда там… Сердце зашлось в бурном рыдании. И поплыли, размылись очертания подсвечника, деревянных окладов икон, аналоев. Подогнулись ноги. Так что едва успели церковные служащие подхватить Анну Ивановну и довести до лавочки возле стены.

И священник присел рядом. Привычно. Терпеливо. Будто знал, какие тревоги и горестные сомнения терзают материнское сердце.

— Не унывайте, — тихо вздыхал он. — Бог милостив. Он не даст тяготы свыше сил… Вы уж поверьте… Каждому Бог дает свой крест по силам… Не падайте духом…

Но как же не падать духом? Как терпеть? Как нести этот неведомый крест? И Анна Ивановна сбивчиво и торопливо рассказала о своих материнских страхах, о своих недоумениях, а батюшка медленно кивал седой бородой на каждое слово.

— Уповайте, милая, уповайте на Бога… Все ведь в руках Божиих. Что ни делается с нами, все промыслительно и не случайно. Вот и мирская поговорка гласит: что ни делается, то к лучшему…

Батюшка вздохнул:

— Воистину так… Что ни делается, все от Бога. И скорби от Бога, и тяготы, и лишения, и радости. А сын у вас хороший. Я вижу, как он вас бережет. А что сыну вашему нужно претерпеть, кто знает?.. Только Бог…

Колыхнулись отражения свечей в серебре нагрудного креста.

— Где он служит, скоро откроется. Только, может быть, лучше этого не знать. Не всякую правду можно снести…

Но только Анна Ивановна вскинула плечи:

— Что вы, что вы, батюшка?.. С правдой легче… Пусть будет любая, самая горькая правда… Неизвестность куда страшней…

И батюшка пытливо вгляделся в материнское лицо, вздохнул и накрыл рукой Голгофу на священническом кресте.

— Скоро вы узнаете, где ваш сын, — сказал он кротко. — Бог вам откроет.

Батюшка покачал головой.

— Материнское сердце крепкое, многое может снести. И вы держитесь, матушка, ибо материнской молитвой держится мир.

Священник протянул Анне Ивановне маленькую икону, которая обожгла руки холодом меди.

— Возьмите этот образ на молитвенную память. Через многие муки пронесли этот маленький образок. Соловецкие лагеря, ссылки, сталинские тюрьмы. Он даже почернел от испытанных горестей. Многие старцы передавали его из рук в руки. Мне он достался от духовного отца. Пусть он теперь вам душу согреет.

Медная иконка действительно быстро согрелась в руках у Анны Ивановны. И какое-то особое тепло пошло от нее еле уловимыми токами.

— И вот эту молитву возьмите, матушка, — протянул священник Анне Ивановне сложенный вчетверо машинописный листок, отпечатанный на простой газетной бумаге. — Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится…

Священник перекрестился.

— Читайте каждый день за спасение души вашего сына.

И добавил совсем тихо:

— Он у вас хороший. Душу свою спасет. Скоро его увидите…

6.

Прошла недолгая пауза в поединке между горсткой русских парней и бандой душман. Приготовившие мастерскую засаду, духи вдруг осознали свое позорное поражение за истекшие минуты скоротечного боя.

Авангардная группа, казалось бы, совершенно обреченных на смерть «шурави», несмотря на огненный мешок, устроенный для вертолетной пары, несмотря на уничтоженные, обращенные в пепел борта, все же закрепилась на плацу, ушла в землю, выставила стволы автоматов и пулеметов, и теперь только прямой рукопашной атакой можно было выцарапать этих упрямых русских из распаханной пашни. Но только душманы не любили рискованные рукопашные атаки против «шурави», особенно из авангардных групп. Да и как любить такие атаки, в которых русские дрались особенно ожесточенно, не на жизнь, а на смерть…

И даже эти потрепанные в жестоком огне, брошенные в полном одиночестве, оторванные от полка мальчишки в прямой рукопашной схватке представляли страшную силу. Шульгин понимал, что рукопашной схватки с духами вряд ли стоит опасаться. Но, предвидя ураган душманского огня, готовый обрушиться на них в отместку, приказал всей своей группе залечь на дно окопов. В сложившейся ситуации только ему одному и можно было сравнительно безопасно наблюдать за картиной боя из-за надежного бруствера вертолетной лопасти.

Действительно, душманы обрушили на них настоящий огненный шквал. Весенняя пашня закипела от горячего свинца. Воздух зазвенел от визгливого разноголосья летящих пуль. Клочья горьковатого, душного дыма неслись от останков павшего вертолета, все еще мешая духам вести настоящий, прицельный огонь.

Шульгин видел, как душманы пытаются поднять на станок смертоносный ДэШэКа, и только этот страшный объект и держал на прицеле своего автомата. 500-метровое расстояние было очень удобным для его «калашникова». Шульгин любил такой дуэльный барьер.

Поднимались над черными валунами, камнями разваленной кладки пестрые халаты душман, и летела неожиданная шульгинская очередь, короткая, всего в две пули. Шульгин перекатывался на другую сторону бруствера, а за каменной кладкой на другой стороне ущелья раздавались гортанные крики. Шульгинские пули, видимо, достигали своей цели.

Две пули — оптимальное число для автоматной очереди, этому Шульгина учил его первый «афганский» командир в учебном спецполку Туркестана, готовивший к отправке «за речку» пополнения солдат. «Третья пуля уже идет вразнос, отклоняется от цели — это лишняя трата боеприпасов, — учил его бывший ротный, — и к тому же длинная очередь — лишняя опасность засветить, открыть свое положение. Чем меньше времени ты на виду у противника, тем меньше времени даешь ему на прицеливание. Если укладываешься со своим выстрелом в 1–2 секунды, нормально… Припозднился немного, и ты — безнадежный «трупешник».

И Шульгин быстро выныривал из-за своего укрытия, стрелял, нырком уходил в землю и зычно выкрикивал команду «лежать» поднимающимся над окопами головам своих солдат. Участие всех его ребят в этой неравной огненной схватке было излишне.

Возможно, Шульгин вообще неправильно понимал смысл боевых действий в этой необычной войне без фронтов и правил. Для него важным значилось сохранить своих подчиненных в самой опасной ситуации. Вопреки всем жестоким обстоятельствам сохранить живыми, оставить в боевом строю, возвратить на «большую землю» к долгожданному солдатскому «дембелю».

Этот простой смысл так прочно вошел в сознание Шульгина, что невозможно было убедить его напрасно жертвовать жизнями своих ребят во имя взятия какой-либо безымянной высоты или какого-то важного афганского укрепления. Взятые высоты и укрепления все равно оставлялись обратно их хозяевам. Такие победы не имели в глазах Шульгина серьезной цены.

Шульгинская победа не измерялась количеством взятых высот, и все же в самые горячие места посылали старшим именно Шульгина. Возможно за то, что он умел обходиться минимальными потерями. Возможно, подобный смысл боевых действий в развязанной войне видели многие офицеры в Афганистане, но встречались среди них и бездумные растратчики чужих жизней.

— Метель-один, я Основа, прием, — раздался в эфире тонкий нервный голос начальника политотдела подполковника Старковского, постоянно взвинченного человека с неизменными претензиями ко всем офицерам полка и особенно к Шульгину. — Немедленно доложите о моральном состоянии личного состава.

Шульгин, только что поймавший в прорезь прицела поднимающихся духов и нажавший на курок с невольным рывком, выругался — очередь сорвалась. Он нехотя сжал тангенту и ответил:

— Основа, Метель-один… Докладываю… Моральное состояние группы на пределе. Вокруг нас гарь от сгоревших вертушек, до сих пор падает пепел… Сами не можем поднять головы. А теперь, извините, не до разговоров. Идет бой. Вынужден прервать связь. Прием.

— Метель-один, — зашипел в ларингофонах неприязненный голос, — приказываю немедленно поднять моральное состояние группы. Не забывайте о своем партийном долге. Вы — прежде всего политработник, замполит стрелковой роты… И это вам не просто шашкой перед носом махать…

Шульгин беззвучно выругался. Почему-то не чувствовал подполковник Старковский разительного несоответствия своих слов с обстановкой. Почему-то всегда говорил и действовал этот человек невпопад, словно стоял ко всем спиной. Намертво привязанный к каким-то неживым политпросветовским истинам, он пытался всю жизнь афганского полка подчинить букве своих машинописных инструкций.

Голос Старковского продолжал раздраженно бубнить инструкции по далекой связи, но Шульгин, прижавшийся щекой к деревянному цевью, не дыша, посылал пули по развалинам душманского укрепления. Как важно было не дать духам поднять этот чудовищный пулемет, из-за которого только что сознательно ушел из жизни, разнесенный пеплом прекрасный смелый человек.

Как жаль, что Шульгин не был с ним лично знаком. Как жаль, что никогда уже не сможет пожать ему руку. Жаль…

И шульгинские пули страстно жалили воздух жгучими жалами. Жаль, жаль…

За командира погибшего борта. Жаль…

За разнесенных в клочья ребят. Жаль…

За слезы матерей и жен. Жаль, жаль…

Душманы так и не смогли поставить на станок свой крупнокалиберный пулемет. Не успели залить свинцом единственный действующий ствол ушедшей в землю группы. Не сумели подойти ближе.

Слишком грамотно действовали свалившиеся из дымящейся «вертушки» русские парни. Ни один из них не подставился навстречу шквальному огню. Ни один не остался на прицелах китайских стволов больше секунды. А время уходило, и уже появились на утреннем горизонте черные точки боевых вертолетов файзабадской эскадрильи.

Налет этой разъяренной воздушной стаи в защитном зеленом камуфляже был ужасен.

Шульгин направил зеленую ракету в сторону душманской высоты и приказал своим ребятам немедленно выбросить оранжевые дымы.

— Земля, я — Воздух, вас наблюдаем прекрасно, — вышел на связь старший боевых «вертушек», — видим и ваши дымы, и направление атаки. А теперь ложитесь на самое дно, ребята. Будем разносить в клочья всю эту душманскую рвань. Командир приказал забросать их тяжелыми «капельками».

«Капельками» по связи назывались авиационные бомбы — самое мощное снаряжение винтокрылых машин. Андрей знал, как виртуозно могли кидать эти «капельки» воздушные снайперы файзабадской эскадрильи. Они кидали их не просто обычным полуслепым броском, а словно опытные игроки в классический гольф, метали летящую смерть точным броском-накатом в намеченную лунку. Таким броском они могли закинуть бомбу даже в открытую дверь глинобитного сарая. И Шульгин был свидетелем подобных снайперских попаданий. Он видел как, задыхаясь, бежали душманы, спасаясь от воздушных «акул», как падали бородатые чалмоносцы в черные проемы дверей, преследуемые пулеметной очередью, вздыхали, наверное, облегченно в темной спасительной глубине, и как летела за ними в самый зев распахнутой двери пузатая бомба. Дом поднимался на воздух, и гордо рассекала грудью поднятые обломки дома молнеподобная машина в пятнах зеленого камуфляжа.

Сейчас вся файзабадская эскадрилья камнем падала на враждебную высоту, и летели от нее черные точки «капелек», огненные хлопья ракет и тонкие нити пулеметных очередей, сея разрушение и смерть.

Шульгин видел, как вздыбилась земля вокруг душманских позиций, как поднялась в воздух стена мелких камней, кусков глины, кровавых лоскутов и обломков оружия, как разнесся по ущелью оглушительный гул, смешавшийся с человеческим воем. Даже шульгинские парни не выдержали и вылезли наверх, выставив чумазые лбы над земляными холмами окопов. Привычные к разным картинам войны с удивлением наблюдали они агонию банды и только досадно морщили лица на крики Шульгина, приказывавшего лечь в укрытия. Осколки летели через ущелье в их сторону, но солдаты только прижимались к земле от тонкого визга ввинчивающихся в пашню кусков железа, мелких камней, и, по-мальчишески, раскрыв рты, глядели на кровавый спектакль танцующих над высотой воздушных стрекоз.

За эскадрильей боевых вертолетов летели уже пары с десантами рейдовых рот. Штурмовой батальон майора Трофимова, укрепленный полковой разведывательной ротой, саперной группой и отделением химвзвода с огнеметами, выбрасывался вокруг Шульгина, вгрызаясь в каменные хребты. Горы оружия вставали вокруг десятка недавно беспомощных шульгинских стволов.

И уже завыли мины батальонной батареи. Поплыли облачки дыма над разрывами посреди развороченных камней. Гулкой дробью зарокотал крупнокалиберный «Утес». Пошли в полк координаты душманской высоты для полковой артиллерии. Повис над головами желтый шар первого пристрельного снаряда.

Русская пехота замела своей страшной «косой» по верхушкам афганских гор, по склонам весенних пашен, по уцелевшей с зимы жесткой соломе прошлогодней травы.

И обросли неуютные горы рыжими солдатскими бушлатами, серыми крылышками ушанок, выцветшей тканью вещевых мешков, и покатились вниз по склонам скомканные пустые пачки из-под дешевых сигарет, блестящие в масле пустые консервные банки, и клочья несвежих советских газет.

7.

— Богунов, поднимай ребят, — Шульгин выпрыгнул из своего окопа. — Посмотри-ка, они уже спят вповалку. Наелись земли, наглотались дыма, насмотрелись военных кошмаров и спокойно улеглись на боковую… Настоящая фронтовая голь…

Сержант Богунов выкинул из окопа вещмешок и перевалился через бруствер. Рыжеватые кудри в крошках земли выбились из-под шапки, разбежались по сержантскому лицу веснушки, пятная даже бычью шею на крупных плечах. Насмешливые глаза сержанта заблестели васильковым огнем.

— Что, салаги, разлеглись, как у тещи на именинах, — загрохотал его язвительный голос. — Хорошь давить харю… Голь перекатная… Собирай свою тряхомуть, пеньюары-аксессуары. Это что еще за хреновина?

Богунов пнул ногой пустую консервную банку.

— Вот он, пожалуйста, авангард файзабадского полка. Сожрали трехдневный паек без остатка. Отлежали бока… Выдрыхлись… И это вот — штурмовая гордость сороковой армии. Э-эх, братишки… Знаете, что у вас на рожах написано? Лучше переесть, чем недоспать…

Солдаты шульгинской группы с ворчанием и улыбками вылезали из окопов на пашню. Отряхивали бушлаты от налипшей глины. Растирали занемевшие в окопе колени.

Уже не пели над ними пули, не взвизгивали осколки над рыжими бороздами, не вздрагивала от взрывов земля. Банда была сметена с противоположной высоты лавиной дивизионного огня, и остатки банды панически бежали на другие, далекие от них укрепления. И выглянуло ласковое, вроде бы, солнце, согревая оставшихся в живых. Вытянулись парни на мягкой земле, разминая суставы.

— Поднимаемся, ребятки, — сказал Шульгин. — Хватит жизни радоваться. Идем собирать наших погибших. Скоро придет «Черный тюльпан» за их телами…

— Какие уж там тела? — вздохнул кто-то из солдат. — Одно месиво…

Повисла неловкая тишина.

И в этой напряженной тишине молчаливо собралась вся шульгинская группа, потянулась цепочкой за сержантом Богуновым в сторону недавней трагедии — черному кругу выжженной земли с останками взорвавшегося вертолета.

Далеко за пределами этого страшного круга начали встречаться куски вертолетной обшивки, клочья обугленных кабелей, окровавленные лоскуты одежды и то безымянное жуткое, что осталось от их боевых товарищей. Богунов первым поднял с сырой распаренной земли что-то бесформенное, обгоревшее, измазанное кровью и глиной:

— Как же это? — дрогнули его губы. — Товарищ лейтенант, как же это?..

Сморщилось лицо этого обычно насмешливого сержанта. Тоской налились васильковые глаза.

Шульгин раскатал на земле плащ-палатку. Заколол края шомполами, чтобы не слетала палатка под напорами ветра.

— Складываем все сюда, ребята. И старайтесь опознать хоть кого-нибудь. А то сами знаете, в «Черном тюльпане» не разбираются…

— Свалят в одну кучу, — подтвердил кто-то за спиной, — подсыплют песку в цинки и получай мама часть братской могилы…

— Каково матери сына на прощание не обнять? — вздохнул Матиевский, снайпер шульгинской группы, долговязый, сухощавый парень. — Моя мать написала, что если в случае моей гибели получит цинк, то гроб обязательно вскроет и сына на прощанье обнимет и расцелует. А тут что матери достанется?.. Эх, сука — жизнь…

— А моя мать даже не знает, что я в Афганистане — неожиданно сказал Осенев, маленький, едва достающий всем до плеча солдат.

Внешность у него была щуплая. От фамилии перешло ему редкое прозвище — «Осина». Но чаще всего звали его «Осенью».

— Ну, ты даешь! — удивился кто-то. — Тебе же домой скоро ехать, Осень!.. Дембель же на носу. Что ж ты в письмах строчил два года?

— Что в голову приходило, то и писал. Не хотел, чтобы мама волновалась. Сердце у нее очень слабое, — Осенев махнул маленькой аккуратной ладошкой. — Если она вот такое месиво вместо меня получит — не жить ей больше…

Солдаты вздохнули и безрадостно разошлись собирать останки своих товарищей. Они приносили Шульгину обгоревшие части тел, и по каким-то едва понятным приметам складывались погибшие ребята для последнего своего свидания с матерями и отцами, неожиданно пережившими своих детей.

Медленно переваливаясь, подошел к палатке Касымов, рослый узбек, выбранный в группу пулеметчиком за его слоновью силу. Он нес на стволе пулемета что-то окровавленное, брезгливо отстранив от себя подальше. Подойдя, бросил на палатку небрежным шлепком, подтолкнул концом ствола, грязно выматерился. Шульгин застыл в гневе. Он не успел ничего сказать, как рванулся к Касымову сержант Богунов и рывком приподнял грузного пулеметчика над землей. В следующую секунду Касымов ткнулся лицом в землю. Богунов прижал его тело коленом.

— Зарыл бы я тебя здесь, падла, — гневно захрипел голос сержанта. — Да жалко руки пачкать в дерьме. Ты что?.. Тухлое мясо, бросаешь, что ли?.. Что это тебе?.. Запаренная говядина?.. Ты у меня сейчас поймешь, какое это мясо…

Солдаты окружили лежащего Касымова.

— Брось его, Николай, — сказал потемневший лицом Осенев. — Этот тип в Ташкенте мясные туши рубил на рынке. Ему что братва наша павшая, что говядина — все едино. Мясник…

Злобно сопящий Касымов наконец освободился от железной хватки сержанта. На измазанном лице яростно вспыхнули желтые глазки:

— Пошли вы все, да-а… Умные, да-а? Что им теперь, — он махнул в сторону палатки, — они совсем трупы, да… А я, Касымов, живой, да-а… Живой, да-а… Зачем Касымову грязные шматки? Какая разница, кого как зароют? Кому легче, да-а?..

— А твоей матери легко будет получить фарш из десяти человек? — сказал Шульгин. — И откуда в тебе, Касымов, это толстокожее равнодушие? Неужели действительно ничего не понимаешь? Ребята за нас головы сложили. Они теперь не просто разорванные в клочья трупы. Все это теперь для всех святое! Понимаешь? Как можно не уважать останки погибших…

— Да чурка, она и есть чурка, — рявкнул Богунов. — Разве он поймет? Что ему объяснять?

Касымов вдруг чванливо выпятил толстые губы:

— Ничего, ничего, сержант… На дембель пойдешь, да-а… Тебя в Ташкенте хорошо встретят… На пересылка встретят… Тогда объяснишь, какой такой Эльдар Касымов чурка…

Богунов рванулся к Касымову ответить на угрозу, но железно повис Осенев на его замахнувшейся руке и поспешил встать между ними лейтенант Шульгин.

— Погорячились, хватит, — строго сказал он, — погибшим стыдно на вас смотреть. Они видят нас всех. Они теперь сверху смотрят на нас. Не забывайте этого… Мы пережили их незаслуженно… И будем теперь материться, драться, морды бить… Уходят всегда лучшие. А худшие остаются…

Шульгин резко отвернулся от возбужденных солдат и направился к обугленным вертолетным останкам, осунувшийся и злой. За ним потянулись солдаты, не поднимая лиц от сырой распаханной пашни.

— Выживает всякая срань… Это точно! — ворчал за спиной Богунов. — Сранье не тонет… И будет потом лапшу на уши вешать… Как на войне лепили человеческий фарша, а потом немытыми руками тушонку жрали, тьфу-у…

8.

Поднялись от пашни вертолеты с узлами мокрых от крови плащпалаток. Облетели вертушки поле боя в прощальном, траурном круге. Помахали шульгинской группе короткими крылышками. Прощай, «шурави»… И перестала существовать штурмовая группа.

Солдаты шульгинской группы присоединились к своим взводам. Шульгин отправился искать командира роты. «Метель» успела прочно окопаться на одной из высот.

На холмах свежевырытой земли блестели ружейным маслом стволы. Пахло гречневой кашей, запаренным в кипятке чаем. Сыпался песок с брустверов на зеленые простыни плащпалаток. И добродушные лица с брустверов приветствовали шульгинских ребят широчайшими улыбками.

— Пионерский привет мальчишам…

— Рады бачить гарных хлопцыв…

— Добро пожаловать домой, к мамочке с папочкой…

— Сержанту Богунову наше с кисточкой…

Шульгинских ребят хлопали по спинам, трепали за плечи, подталкивали, тянули за вещмешки. Бурно радовались оставшимся в живых. Старались заполучить их в свои вырытые окопы. Особенно хотелось удержать у себя Шульгина. Шульгин обычно не закреплялся ни за одним взводом. Взводные офицеры не могли оторваться от личного состава взводов, а Шульгин, как вольный человек, не прикрепленный ни к одному взводу, мог остаться с любой группой. Обычно в боевых порядках он располагался с авангардом или укреплял группу прикрытия. На привалах он мог остаться в любом окопе и везде принимался, как желанный гость. Сейчас солдаты спорили из-за него, и он не успевал перекинуться словом с одними, как над рыхлым бруствером свисала очередная голова:

— Товарищ лейтенант, вы у нас не были. У нас очень уютный окопчик. Не то, что развалюха у этих гробокопателей. Они же безрукие. Ну, кто так роет? Пукнуть негде…

В ответ неслось беззлобное:

— Вырыли ямищу — вшей кормить. Берлога медвежья, семь на восемь… Нет уж, товарищ лейтенант, оставайтесь с нами. У нас тут гостиница… Половички имеются, гляньте. Просто люкс…

Шульгин смеялся:

— Точно люкс… Метрополь. Хрустальные люстры. Зеркальные стены. Но я, пожалуй, загляну еще в Асторию…

Солдаты смеялись. Их лейтенант жил в Ленинграде и видел хорошие гостиницы.

Обстрел уже не беспокоил укрепившуюся роту. Солдаты устраивались на ночлег. Отделывали окопы с удобствами. Стелили на дно прошлогоднюю траву. Собирали сухой хворост для скудного костра. Скрипели ножи о консервную жесть, и катились вниз по склону пустые банки. Несло от «Метели» ароматным дымком, пряным запахом русской тушенки и крепким уксусом солдатского пота.

Шульгин остановился в окопе у старослужащих. Сержант Богунов лично оборудовал огромный окоп для шестерых человек. Стены окопа чем-то напоминали мебельное бюро. В квадратных нишах лежали гранатные «лимоны», рожки, снаряженные патронами, махорочные пачки боеприпасов. На дне окопа, ровном, утоптанном, лежала плащпалатка чистой скатертью, без единой складочки, без единой песчинки. Совершенно по-домашнему. Казалось, присмотрись и найдешь веник с совком в уголке. Солдаты деловито готовили ужин. Спокойно поглядывали по сторонам. Знали, сегодня лейтенанта у них никто не отнимет. Сегодня лейтенант непременно останется с ними.

Сегодня у «стариков» орловской роты, у старослужащих всего файзабадского полка, да, пожалуй, всей сороковой армии и всей Армии Советского Союза был свой собственный и долгожданный праздник. Сказочная ночь, чем-то похожая на новогоднюю. Ночь солдатского утешения. Ночь на 27 марта. Только салага может не знать, что завтра в Советском Союзе наступает День Приказа. Приказа, который на срочной службе ждут два долгих года, перебирая каждый день, как четки.

Сейчас в это вечернее время во всех округах лихорадочно крутились барабаны советских типографий, отпечатывая скупые и строгие слова последнего в службе сегодняшних «стариков» государственного приказа. Завтра, конечно, им не читать сокровенные строчки, но каждый, кто ранним утром в мирной тишине откроет почтовые ящики, с шорохом развернет газетную бумагу, раскроет полосы свежих газет — «Правды», «Комсомолки», «Труда», или их военной «Звездочки» — сразу уткнется глазами в ровный прямоугольник черного текста на самых парадных местах газетных передовиц.

«Приказ Министра Обороны СССР. Приказываю…»

Приказывай, дорогой, приказывай…

Непременно отпустить нас домой…

Вернуть к уставшим от тревоги матерям…

Возвратить к питающим надежды отцам…

Отдать нас любимым и ненаглядным, истосковавшимся по ласке…

Приказывай, дорогой…

Шульгин не мог не знать об этой знаменательной дате, и поэтому к «именинникам» пришел на всю ночь до рассвета.

Меднолицый Богунов, успевший докрасна загореть на первом весеннем солнце, привычными движениями вскрывал тушенку. Кожа на руках и лице была будто ошпаренная. Осенев, легкий, собранный, как сжатая пружина, резал хлеб аккуратными ломтиками и обязательно вдоль, по-граждански. Матиевский нырял в вещевой мешок по самые плечи, извлекал нехитрые походные деликатесы, стелил под консервы газеты, протирал ложки, неторопливо, с достоинством, будто это были ордена. На одной из ложек было написано: «Ищи, с…, мясо».

— Товарищ лейтенант, — сказал Богунов, смущенно кося глазами, — праздник сегодня солдатский. Вы же знаете! А какой праздник без этого?.. — Богунов смутился еще больше. — Без употребления в меру… Разрешите употребить…

— Самую малость, товарищ лейтенант, — подхватил Матиевский, — по маленькой песчиночке. Без злоупотребления. То есть, без вреда для службы. Все-таки Приказ! Наши солдатские именины. И мы, кажется, заслужили…

Осенев покраснел и тоже присоединился:

— Конечно, неудобно просить… Я понимаю все-таки, пить с подчиненными… Но день сегодня какой… Мы сегодня как породнились. И жизнью, и смертью, товарищ лейтенант. Мы теперь вроде, как крестники. И здесь никто и никогда не будет вам «тыкать» после выпитой кружки.

Шульгин улыбнулся:

— Да, все я понимаю, ребята. Бывают исключения. Я сегодня сам хочу помянуть наших ребят… Не дожили, мальчишки, всего одного дня… Одного дня до этого самого Приказа. Обидно… Страшные мы посылки собрали сегодня на «Большую землю». Тяжело будет родным и близким. Невыносимо тяжело. Да и всем нам сегодня крепко досталось. Живыми остались чудом. Хотя на этой войне и живым порою не легче, — Шульгин покачал головой. — То ли еще будет? Возможно, живые станут завидовать мертвым. Так что, доставайте вашу бражку зеленую. Я так понимаю, что она у вас с утра плещется во фляжках. Как вы только умудрились сварить ее, шустряки…

Действительно, десять дней подряд накануне операции целая бригада офицеров из политотдела и штаба переворачивала весь палаточный городок трофимовского батальона. Вытряхивали постели, солдатские тумбочки, каптерки, даже ящики с песком. Обшаривали ружейные пирамиды, гранатные ящики и патронные цинки. Прощупывали землю возле палаток, розыскивая солдатские бражные «схроны». Бригада не доверяла докладам ротных офицеров, заверявших, что на территории их подразделений недозволенные напитки отсутствуют.

Матиевский лукаво прищурил глаза:

— Смотрели-то политотделовские ищейки везде. Но вот в моторные отсеки боевых машин в автопарке заглянуть не догадались. А мы специально двигатели прогревали почаще, чтобы бражка сыграла побыстрее. И сейчас она у всех во фляжках. Между прочим, даже у вас. Мы вам ее еще в полку подменили. На случай шмона наших вещмешков. Хорошо, что вас за весь день на водичку не потянуло. То-то бы вы удивились…

Солдаты расхохотались, когда Шульгин оторопело вынул литровую фляжку из вещмешка и поспешно открутил крышку. Бражка брызнула из горлышка густой пеной, плеснув на всех теплыми пахучими брызгами.

— Всяких бойцов видел, — сказал Шульгин, — но таких несознательных впервые. Вы же подмочили репутацию политработнику. А если бы у меня сам командир полка попросил водички хлебнуть? А-а? Приедем в полк — всех отправлю на гауптвахту. Будете сидеть до первого вертолета на дембель.

Солдаты рассмеялись. Праздничный ужин был готов. Открытые фляжки шипели пузырящей брагой, стояли на расстеленных газетах открытые банки с подогретой кашей, тушенкой, и даже краснела глянцевыми боками редиска с полкового парника. Все поднялись и, молча, не чокаясь, подняли фляжки.

— За тех, кто не дожил до последнего приказа!

Солдаты замерли неподвижно, каменно. Фляжки застыли в руках.

— Кто знает, сколько осталось каждому из нас? — Шульгин задумчиво наклонил голову. — Хватит ли сил до конца? Вынесем ли все, что суждено? Эта операция тяжело началась и, наверняка, будет самой тяжелой из тех, которые мы перенесли.

Взгляд лейтенанта затуманился:

— Выпьем за погибших… За дорогих наших павших ребят, которых Родина словно злая мачеха нелюбимых пасынков послала в чужую страну. За наши потери…

Солдаты приподняли фляжки. Глотнули шипучую пену… Опустили вниз посеревшие лица.

Матиевский сплюнул:

— Новые солдаты будут получать вечные казенные квартиры.

— Хотелось, чтобы Родина все-таки помнила погибших ребят, — вздохнул Осенев, — а то ведь на памятниках павших афганцев до сих пор не пишут, где и за что погиб… Только по-граждански, годы жизни…

— Точно, Осень. Все в городе сразу узнают, что из Афганистана цинк пришел. Весь город сходится на похороны. Только глухие и слепые ничего не знают. А писать прямо нельзя… Кремлевские тайны… Нет никакой войны, нет никаких погибших, — раздраженно сказал Матиевский.

Когда все уселись на плащ-палатку, Матиевский придвинулся ближе к Шульгину, приглушенно пробормотал:

— У нас, товарищ лейтенант, сегодня и Приказ, и поминки, и именины. Словно заново родились. Было бы здорово собраться после этой войны за одним столом и посидеть, поговорить по душам… До самого рассвета… Товарищ лейтенант, приезжайте в гости, как брат… Вы наши жизни уберегли, — Матиевский вздохнул и добавил тихо, — наши матери вам обязаны…

— Ко мне первому приезжайте, — вмешался меднолицый Богунов, — я в Крыму, в своем доме живу. А в Крыму, между прочим, море… Знаете, что такое море? Слушайте, люди…

Богунов набрал полную грудь воздуха, взмахнул руками, но так ничего и не сказал.

Только закатились васильковые глаза за бруствер окопа. И захрипела шорохами эфира радиостанция.

— Метель-один, Метель-один, вызывает Большое хозяйство, прием!

«Большим хозяйством» называлась станция оперативного дежурного в полку, предназначенная для связи командира полка со службами, оставшимися на основной базе. Сейчас эта станция была в ведении дивизионного генерала. Шульгин пододвинул радиостанцию поближе с удивлением. Оперативный дежурный никогда не выходил на прямую связь с младшими офицерами.

— Большое хозяйство, Метель-один на связи.

— Метелюшка! — ворвался вдруг в эфир взволнованный женский голос. — Слава Богу, ты живой, бедовая моя головушка!..

9.

— Ленка, открой же ты, наконец, — звенели за дверью перебиваемые оглушительным стуком голоса санбатовских девчонок.

Они ввалились в комнату женского модуля растрепанные, взбудораженные.

— Ты что, дуреха, совсем ничего не знаешь, — затараторили они наперебой.

— Две «вертушки» сбиты…

— Только что ребят привезли для «Черного тюльпана»…

— Мамочки, ничего от них не осталось, одни кусочки… Никого не узнать!..

— Раненые тоже есть. Тяжелые. Вертолеты с ними в воздухе…

— Что там творится, что там творится!..

— Игорь Иванович, приказал тебя срочно в операционную вызвать…

— А ты с ума сошла!.. Занавесилась… Сидишь в темноте…

— Ой, что это с ней, девчонки?..

— Ты куда, ненормальная?..

Они разлетелись в стороны от рванувшейся к выходу Елены. Задрожали стены, и разорвались бумажные обои у косяков от хлопнувшей с треском двери. Упала со стола с жалобным звоном фарфоровая китайская чашка.

— Ой, бабы, ну мы и дуры старые, — глухим шепотом сказала одна из девчонок. — У Ленки же Шульгин на первой паре подорвался.

Елена летела, не разбирая дороги, ударяясь плечами о стены, проваливаясь на выбоинах дороги, разбивая ноги о камни. Лицо у нее пылало. В голове стоял страшный гул, сквозь который пульсировала ужасная мысль: он погиб, погиб, погиб… От этой кошмарной черной мысли не хотелось больше жить, слабело все тело, и сердце, казалось, немело и едва билось ледяными толчками.

Елена влетела в подземелье файзабадского морга с ввалившимися черными глазами, растрепанная, дрожащая, опустошенная. И когда горящий взгляд ее наткнулся на груды собранных шульгинских ребят, неловко прикрытые медсанбатовскими простынями, липкая хватка животного ужаса сжала ее остановившееся сердце. Белые стены качнулись и поплыли, меняя свой цвет на туманный сгущающийся мрак.

Она очнулась от резкого неприятного запаха нашатыря. Где-то рядом мальчишеский голос твердил упрямо и громко.

— Только вы их не перепутайте. Мы их еле опознали. Лейтенант велел мне лично за всем тут проследить. Сказал, голову снимет, если перепутают. Лейтенанта нашего все знают…

— Какого лейтенанта? — еле слышно прошептала слабая Елена, поднимаясь на колени и отталкиваясь от испуганного начальника медслужбы, нависшего над ней с нашатырем.

— Как это, какого лейтенанта? Нашего… Шульгина Андрея Николаевича. Он знаете, какой страшный, если что не так.

— Андрюша живой… Он живой, — жалобно всхлипнула Елена, не веря еще своему нежданному счастью.

— Ну, голубушка, — густым басом заворчал начальник медслужбы, лысоватый пожилой майор. — Да твой Шульгин с того света к тебе вернется. Приползет на одном характере. Это же гусар. Крепкий мужик. Добрая стена для любимой женщины. Повезло тебе с ним, Елена. Поднимайся, поднимайся. Нашла время в обмороки падать. Вон уже вертушки с ранеными садятся одна за другой, а у тебя еще инструмент не готов. Беги, беги, голубушка…

Он улыбался в рыжие пшеничные усы, глядя, как жизнь возвращается на мраморное, прекрасное лицо Елены, как наливаются упругой силой безжизненные, вялые руки.

— Я сейчас буду, готова, — тихо сказала Елена.

Поднялась, слегка пошатнувшись. Потерла виски и побежала к выходу, боясь оглядываться на ужасные окровавленные плащпалатки.

Следующие семнадцать часов Елена провела в страшном напряжении беспрерывных операций. Пять раз она ложилась сдавать кровь для ослабевших раненых. Пять раз вставала, и, отклоняя предложение хирургов идти отдыхать, вновь становилась к операционному столу. Врачи поглядывали на ее побелевшее как мел лицо с тревогой, но руки старшей операционной сестры двигались с такой отточенной быстротой, что хирурги только пожимали плечами и продолжали свое важное врачебное дело.

К вечеру даже у них, сильных мужиков, дрожали ноги, и когда последнего раненого переложили на носилки, один из хирургов сел прямо на кафельный пол, не в силах дойти до кушетки.

Аккуратная Елена спокойно прибрала операционную, сложила в боксы инструмент, и тихо спросила у мужчин, задремавших в приемной, сидящих на стульях, подобно расквашенному расползающемуся тесту:

— Кто знает, как можно связаться с ребятами в горах?

— Да что вы, Елена Сергеевна, — вяло ответил один из хирургов, — как с ними теперь свяжешься? Если только к оперативному дежурному обратиться. Но там сейчас генерал возле станции неотлучно пасется. Гиблое это дело. Совсем пропащее…

— Дежурный не поможет. Можно не обращаться. Он за связь головой отвечает. Ему за это по звездочке с каждого плеча могут оторвать.

— Игорь Иванович, — обратилась Елена к начальнику, — проводите меня к дежурному, я вас просто умоляю.

Голос ее задрожал.

— Что только для вас не сделаем, — сквозь дрему откликнулся начальник. — Золотая вы наша Елена Сергеевна. Поднимаюсь, иду, иду…

Но поднялся он не сразу, хотя и казалось ему самому, что он страшно спешит. С трудом оторвался он от кресла, медленно выпрямился, покачнулся и неуверенными шагами направился к выходу, часто и глубоко зевая. Елена отправилась за ним, сбросив на кушетку халат в брызгах потемневшей крови.

Они прошли через весь полк, притихший в темноте, мимо каменной громады клуба под черным металлическим шарообразным сводом, мимо спортивного городка с качающимися на ветру черными покрышками, мимо ангара солдатской столовой к штабному деревянному модулю. Перед модулем шумели на ветру зеленые кусты огромных роз, шуршал под ногами просеянный песок. Дежурный курил возле входа. Он тоже качался от усталости после этого горячего денька, страшной суматохи штабной оперативной работы.

— Здорово, капитан, — бодрым и немного фальшивым голосом сказал начальник медицинской службы. — Как там генерал дивизионный, всех довел до дрожи?

— Довел, как же, — отозвался оперативный. — В советской армии, что ни генерал, то зверь. Нечеловеческая какая-то порода. Крикнет, кровь леденеет. Хорошо, что наш командир — всего навсего подполковник. Замордовались бы мы с этими генералами…

— Вот что, товарищ капитан, — осторожно начал Игорь Иванович, — Помог бы ты нашей сестричке.

Дежурный расплылся в улыбке:

— Что за проблемы. Сейчас все порешаем. Я ее хорошо помню. На операции у ней лежал… В лучшем виде меня обработала…

Елена выступила вперед и сказала зазвеневшим в тишине, напряженным голосом:

— Товарищ капитан, я вас очень прошу… Вызовите для меня по связи Метель-один…

Она качнулась, когда дежурный раздраженно замахал руками.

— Да вы с ума сошли. Вы что… Это же оперативная связь…

Дежурный даже затряс головой, так что шапка съехала на плечо.

— Там же Сидоров-зверь на прямом проводе! Здесь генерал, понимаешь, бдит! Съедят нас сразу! Без закуси! Что вы, не понимаете?.. Вы в своем уме?..

Он махнул рукой и хотел было уже отвернуться от Елены, как она с силой вцепилась в его рукав.

— Это я не в своем уме? Забыли уже, совсем забыли… Вы сейчас, конечно, при своем уме и здоровыми ручищами на меня машете, а кто вас, бессознательного, с вертолета снимал? Кто тащил вас на операционный стол? Кто пулю из руки вырезал? Забыли, при своем-то уме… Это я вот, дура, артерии ваши нежные спасала, чтобы не одеревенела рука, не стала парализованной. А вы сейчас очень здорово машете… Своими здоровыми руками… Невозможно, нельзя… Съедят нас…

Елена захлебнулась от слез.

— Игорь Иванович, если этот болван бесчувственный еще раз на операционный стол попадет…

— Ну, Елена Сергеевна, — взмолился оперативный, — что вы сразу-то… Да я что? Да я то ничего… Мне себя не жаль… Честное слово! Пусть меня хоть десять раз снимают. Ради вас готов хоть к расстрелу через повешание…

Оперативный решительно развернулся в сторону штаба.

— Только тихо, на цыпочках и говорить шепотом. Может, генерал и не проснется. Спит, прямо, как медведь в лежке…

Они на цыпочках зашли в дежурную комнату. Елена села на перекошенный стул перед большим корпусом радиостанции. Взяла в руки нагретую коробочку с микрофоном. И зазвенел в эфире ее слабый печальный голосок:

— Метелюшка…

Заворочался в кресле тучный генерал. Заулыбался во сне. Видно женский голос направил его дрему прямо в домашние стены, к зеленому бархату штор, крахмальной чистоте скатертей, золотым абажурам с дрожащей бахромой… Эх-эх…

И ничто не нарушило краткий минутный разговор Елены с Андреем. Весь эфир замер в смущении. Только после их разговора, спустя минуту, раздался в наушниках голос командира полка:

— Капитан Черненко, я тебя за это хулиганство в эфире с дежурства должен снять. Но не снимаю… Объявляю выговор. Понял… А Елене Сергеевне передай мое личное извинение. За мою самонадеянность… За то, что я ее чуть было не оставил соломенной вдовой… Конец связи…

10.

Кому-то коньячок и осетринка
И пива запотевшего бокал.
А в речке Кокча водится маринка.
Костлявей рыбы в жизни не едал.

Тихие голоса еле слышно клокотали на дне окопа. Голоса не оперные, не манерные. Скрипучие, прокуренные.

А где-то даже женщин обнимают,

Которые не стоят ничего, ну, ни чека…

А в Файзабаде по ночам стреляют,

И пули пролетают сквозь окно…

Временами раздавался приглушенный смех. Кашель, а не смех. Шульгин, согревшийся, укрытый плащ-накидкой, не мог заснуть. Черное звездное небо давило своим ковшом. Но стоило отвернуться от звезд и закрыть глаза, как медленно наваливался ужас. Тот ужас, бояться которого раньше не хватало времени.

Шульгин с товарищами лежал на недавнем костровище. На теплой земле, где только что горел костер, на котором грели консервы и кипятили чай в металлических фляжках. Угли были выметены. Наброшена палатка. И лежали на горячем пятачке многоопытные солдаты, разметавшись под бушлатами, зная, что теплая от костра земля не скоро остынет под их телами. И Андрей ворочался с боку на бок, мучаясь и представляя, что какой-нибудь забытый уголек сейчас прожжет сухую ткань, и вновь вспыхнет и заискрится бушующий вездесущий огонь, подобный тому, пожравшему вертолет беспощадному пламени.

Шульгин отмахивался от этой совершенной глупости, беспокойно ворочался, но взгляд неожиданно натыкался на черные глинистые стены окопа, и перед глазами вставали обгоревшие и смрадно пахнущие останки погибших солдат в черных потеках свернувшейся крови.

Вот ракета пошла,
Начинаем мы работу.
Лезем прямо с борта
Под огонь их пулеметов.
Вот теперь поглядим,
Кто умеет воевать?
ДэШэКа, твою афгано мать.

Абсолютная нелепица лезла Андрею в душу. Красная, похожая на лопнувший помидор щека летчика. Тела солдат, катающиеся по бугристому днищу вертолета. Пустое дымное небо в иллюминаторах. Но самое страшное — расстеленная на пашне палатка, почерневшая от крови.

Шульгин и раньше знал, что погибшие ребята часто возвращаются к «афганцам» в кошмарных их снах. Знал, как невыносимо тяжелы эти удручающие свидания. Это мгновенная испарина у спящих солдат. Пропасть без дна. Долгая изнуряющая бессонница. Может поэтому, сколько бы Шульгин не закрывал глаза, сдавливая их до рези, — сон не шел.

Так что ты, кукушка, погоди
Отмерять чужую долю чью-то.
У солдата вечность впереди.
Ты ее со старостью не путай.

Андрей приподнялся. Разглядел длинную фигуру дежурного по окопу Матиевского. Тот продолжал бормотать песню, перемешивая слова с раздирающей скулы зевотой.

— Виноват, товарищ лейтенант… Я, наверно, мешаю, — раздался из темноты голос Матиевского. — А наши ребята любят. Они мгновенно засыпают под мою тягомотину. Говорят, что я не пою, а хрипло плачу. Говорят, лучше забыться сном, чем на мои вопли уши развешивать…

Шульгин махнул рукой:

— Пой дальше. Терпимые вопли.

Закурил. Привычно спрятал огонек в кулак. Здесь даже по крохотному сигаретному огоньку могла прийти в гости снайперская пуля. Запрокинул голову в небо. Надолго ли эта бессонница?

Со стороны полка из далекой непроглядной темноты послышался тяжелый гул. Константин угадал залп полковых гаубиц. Дыхание бога войны. Не спали артиллеристы. Начали обстрел соседних вершин. Сооружали вокруг полкового десанта огневой заслон. Если где-то рядом бродили «духи» враждебными ночными приведениями, то для них сейчас выпадет освежающий осколочный дождь.

Действительно, над соседними скалами повис первый прицельный осветительный снаряд. Желтый негаснущий шар. И через некоторое время на эти скалы посыпались снаряды. Протяжное эхо взрывов понеслось над вершинами. Ветер пахнул горьким дымом.

Солдаты на дне окопа спали невозмутимо крепко. Матиевский поглядывал вокруг с удовольствием.

— Какая приятная музыка! Дома по ней скучать буду. Что за ночь без взрывов, выстрелов? Из домашней подушки перья в ноздри полезут. Живот, конечно же, будет полный, аж вспучит его. Во рту котлета недожеванная, тьфу-у… — Матиевский сплюнул, — спать не захочется.

Над соседними скалами воздух рвало, как простыню. Беспокойно колыхались среди вспышек огня черные тени. Шульгин почему-то машинально нащупал рукой радиостанцию. Безотчетно пододвинул ее поближе. В груди шевельнулась неясная тревога, будто влажной холодной рукой провели по спине.

А в следующее мгновение он увидел прямо над своей головой вспыхнувший желтый светящийся грибок на невидимом парашютике. Такой же желтый немигающий шар горел несколько минут назад над соседними вершинами. Прицельный осветительный снаряд.

Шульгин рванул к себе радиостанцию и крикнул поверх спящей высоты так, что у Матиевского заложило уши:

— В окопы… Всем в окопы…

Матиевский ничком свалился вниз. А Шульгин наоборот высунулся наверх, и, натягивая наушники на голову, продолжал кричать зычно и раскатисто. Когда последнюю фигурку дежурных солдат слизало на дно окопов, и попрятались повсюду черные пятна голов, лейтенант и сам нырнул вниз, уткнувшись в теплые ожившие тела солдат. И вовремя. В то же мгновение вершина вздрогнула, и землистые стены окопа развернулись и осыпались вниз. С барабанным грохотом полетели на плащпалатку крупные комья земли. Засвистело, запело над головой звенящими струнами летящих осколков. Отозвалось со всех сторон лающей солдатской руганью.

Шульгин стряхнул с лица землю и немедленно вышел на связь:

— Первый. Я, Метель-один. Прием. Нахожусь под артобстрелом нашего полкового дивизиона. Прошу немедленного прекращения огня. Мои люди под обстрелом. Прикажите прекратить огонь. Я, Метель-один… Прием…

В наушниках тут же отозвался скрипящий сердитый голос:

— Первый на связи. Людей срочно в укрытие. Доложите о раненых. Пострадавшим оказать первую помощь. Как понял меня, прием…

Шульгин хотел ответить, что люди, слава Богу, в укрытии, что о раненых доложить невозможно, и что если хоть один ранен, или, не дай Бог… — то этим артиллеристам… Но в это время земля рядом вздрогнула, стены окопа вздыбились, поднялись в воздух и рухнули прямо на лежащих людей. Окоп смяло, как пустой бумажный стаканчик, сравняло с землей, завалило рваными дымящимися глыбами. Снаряд разорвался в полуметре от окопа. Из развороченной земли над бывшим окопом старослужащих торчала только погнутая безжизненная антенна.

11.

В дачной электричке Анна Ивановна, озябшая на сквозных весенних ветрах, долго не могла согреться. Дуло из оконных щелей пронзительно и сыро. Хлопало дверью в тамбуре. Тянуло по вагону прогорклым сигаретным дымом.

Но все это внезапно отодвинулось, ушло на второй план. Потому что послышалось позади в шорохе неудачной магнитофонной записи:

Вот ракета пошла.
Начинаем мы работу.
Лезем прямо с борта
Под огонь их пулеметов…

Анна Ивановна напряженно скосила глаза и увидела молодых лейтенантов в распахнутых шинелях. Обыкновенные лейтенанты, только загоревшие по-южному и с какой-то затаенной грустью в глазах.

Утро звезды прогонит,
Навеет неясный туман.
И неясный в тумане
Поднимется Афганистан.
Кишлаков, караванов далекий послышится гул…
И давно уж афганец сердитый костер наш задул…

— Что еще за Афганистан? — недоуменно подумала Анна Ивановна. — Где это? Это же, вроде бы, очень далеко, за туркменскими пустынями, за таджикскими горами, в неведомой русскому сердцу дали… Почему эти молоденькие лейтенанты так грустят над этой странной песней?

И Анна Ивановна хотела уже расспросить их, преодолевая смущение, как услышала за спиной чей-то мальчишеский голосок:

— А это у вас ордена? Настоящие? Можно потрогать… Ого-о-о!..

И послышался забытый звон наград, который Анна Ивановна когда-то слышала на груди своего отца.

— Это Красная Звезда? Ух ты!.. А эта с танком за что? За отвагу? Ого-о-о!.. Это тоже орден?

— Это солдатский орден, — послышался добродушный голос. — И тебе может достаться. Пойдешь в армию, а там «за речку» и получай свои награды…

— За какую речку?

— Это выражение такое… За речку — это за границу. В Афганистан…

— А что там?

— Война там, братишка…

И тут Анна Ивановна услышала басовитый кашель.

— Вы бы, товарищи, поменьше распространялись, — проскрипело с соседней лавки. — Все-таки, офицеры. При погонах, при звездах. Понимать должны. Советский Союз войн не развязывает… Мы демонстрируем только мирное сосуществование… Мы не агрессоры. Так-то вот! А ваша информация дискредитирует… И вообще… Вы бы запахнули шинельки-то. В вагоне не жарко…

И тут добродушный голос, отвечавший только что мальчугану, налился сталью.

— Это точно вы, папаша, заметили… Все мы мирно сосуществуем. Никакой войны нет… Ордена нам за строевую подготовку дали. За вытянутый на параде носочек. За подбородочки, скошенные на трибуну… И вот эту деревяшку, дядя, — лейтенант вдруг задрал брючину и стукнул костяшками пальцев о деревянный костыль, — я тоже на параде получил. Прямо на Красной площади…

Его пытались остановить, тянули за полу шинели, тряхнули за лейтенантский погон, но он все же закончил:

— Удобно вам всем ничего не знать… Глаза закрыли, уши заткнули… Нет войны…Ничего не видим, ничего не слышим. Ни цинковых гробов матери не получают, ни валяются в госпиталях калеки. Ничего такого нет? А эту деревяшку вам подарить на память?

Лейтенант стукнул ногой оглушительно громко на весь вагон и вдруг крутанул до отказа ручкой магнитофона:

Я тоскую по родной стране,
По ее рассветам и закатам.
На афганской выжженной земле
Спят тревожно русские солдаты…

И солидный басок зашипел:

— Да они же все пьяные… Доложить надо… Куда следует…

И горохом посыпались горячие реплики:

— Вовсе они не пьяные…

— С войны ребята едут…

— Настрадались… Правильно…. Чего молчать…

— Докладывать, гад, собрался… Стукач…

— По шее бы ему, толстомордому…

И мальчишеский голосок зазвенел восторженно:

— Я тоже за речку хочу… На войну… А я успею?..

И уставший голос отвечал:

— Если так дело пойдет, и ты успеешь… Ни конца, ни края не видать этой войне…

И еще один молодой женский голос спросил:

— А кто это так хорошо поет?

— Наши поют… Саша Кирсанов с группой «Каскад», Андрюша Шульгин из Файзабада. С Шульгиным я в одном полку служил. Это мой лучший друг. Если бы не он, навечно остался бы я на минном поле… Вытащил меня Андрей. От смерти спас, Андрюха… Вот такой парень!.. Вот такой!..

И Анна Ивановна живо представила себе энергичный мальчишеский жест большим пальцем. Кто такой этот Шульгин? Где этот Файзабад? Откуда вообще взялась эта неведомая, покрытая тайнами война? Кому и зачем она нужна? Мирно жили, мирно трудились… Кому захотелось нарушить эту мирную жизнь? Кому захотелось невероятных ужасов войны?

Застонало материнское сердце, внезапно похолодела кровь, и Анна Ивановна вдруг бессвязно подумала:

— Почему же все-таки полевая почта? Почему у сына нет нормального адреса?

И она уже хотела спросить у лейтенантов, знают ли они такую часть, пэ-пэ восемьдесят девять девятьсот тридцать три. Но не успела. Заскрипели тормоза электрички, мелькнули за окном полосатые столбики загородной платформы. Хлопнули двойные вагонные двери, отсекая парней с войны от мирных людей. И недопетой осталась песня:

У солдата вечность впереди,
Ты ее со старостью не путай…

12.

По дымящейся остывающей высоте бродили черные фигурки. Разгребали заваленные окопы. Вытаскивали из песчаных завалов засыпанные палатки. Плевались землей. Устало шаркали ногами.

Окоп с Шульгиным сначала обходили стороной. Слишком огромной казалась в темноте пахнущая гарью воронка. И, может быть, вообще до утра не обнаружили их братскую могилу, если бы земля вдруг не зашевелилась, и среди глинистых комков не показалась бы грязная растопыренная пятерня. Вслед за пятерней возник черный бугор плеча, и, наконец, черный ком головы. Тут же прозвучал рычащий, плюющийся голос:

— Похор-р-ронщики хреновы! Разули бы глаза, тьфу-у-у на вас! По живым людям ходите…

Богунов вывернул свое мощное тело из земли. На его голос со всех сторон сбежались товарищи. И хоть голос этот нещадно матерился, скрипел песком на зубах, плевался, сыпал проклятиями, ему несказанно обрадовались. Комья земли полетели во все стороны торопливо и яростно.

— Все живые, — сержант, часто отплевываясь, рыл землю руками, — все шевелились подо мной. Тьфу-у-у… И лейтенант живой. Подталкивал меня коленом… Тьфу-у… Ну, живучий, наш лейтенант! Везет нам с ним! Тьфу-у-у… Сколько раз хоронят, не похоронить. Тьфу-у, тьфу-у… Тащи их живее, ребята. И воды несите побольше. Наглотались земли по самое-самое… не балуйся… Тьфу-у, тьфу-у…

Вскоре откопали всех. Очумевших, оглохших, залепленных землей. Они сморкались, плевались, беспомощно жмурили глаза. Матиевский долго тряс головой. Потом прохрипел с кашлем:

— Лейтенант-то наш живой? Не вижу ни фига… Глаза, кажется, землей выдавило…

Шульгин отозвался с хрипом:

— Я, вроде, в порядке. Лучше не бывает… Слава Богу, дышу… Только в голове что-то гудит… Кажется, все живы, черви земляные, а-а? — повернулся он измазанным лицом к солдатам. — Как остальные? Потери есть? Командиру докладывали?

Из темноты донесся голос:

— Докладывали. Только что. Потерь нет. Кроме вас…

— Как это? — Шульгин поперхнулся. — Кроме нас?..

Голос виновато пояснил:

— Так вас же нигде не было. Вон ведь как вас аккуратно завалило. Ровным пластом. Мы же фонарями светили… Рядом пустая воронка, даже котелков не нашли… Вот и доложили… Думали, разнесло вас всех. Вдребезги… Подчистую… Как ребят с вертушки…

Шульгин затряс головой:

— Как это разнесло? Кого это вдребезги? Кого подчистую? На-ас?.. Да вы знаете, что сейчас?.. Да вы всех на уши…

Шульгин потрясенно замолчал. Потом нервно рассмеялся.

— Стоило выбираться с того света, чтобы узнать, что ты уже умер. Ну, вы даете, юноши? Радиостанцию, живо… И запомните, похоронщики. Не спешите хоронить своих. Всегда искать без устали. Искать до последнего… Не теряя надежды… Постучите по своим деревяшкам.

Принесли радиостанцию. Лейтенант сжал тангенту:

— Первый, я, Метель-один, прием. На связи Шульгин. Первый, я, Метель-один, прием…

В эфире раздался резкий ворчливый голос:

— Шульгин?.. Что за шутки? Кто докладывает? Я — Первый, прием.

Шульгин прокашлялся:

— Докладывает Шульгин. В моей группе потерь нет. Ни одной потери. Повторяю, ни одной потери. Все целы. Я, Метель-один, прием.

— Шульгин? То есть, как Шульгин? Как это все целы? Кто докладывает? Прием…

Долго в эфире стояла полная неразбериха. «Первый» все пережевывал слово «потери», хрустя им на зубах, как стеклом, пока Шульгин не взорвался:

— К еб… фени… все потери! Несколько человек завалило взрывом вместе со мной… Нажрались земли досыта, как шахтеры в забое… Сознание, кажется, потеряли… Теперь все в порядке. Вроде, ни у кого ни царапины… Возможно, только немного контужены… Словом, отделались испугом…

Голос в эфире крякнул:

— Теперь ясно. Теперь все понятно. Ну, и дела у вас! Все напасти на вас сыпятся, как из ведра. Держитесь, ребятки. Вопросы есть?

Шульгин ответил не спеша:

— Есть один вопрос… Кто был артнаводчиком, кто корректировал огонь отсюда, с нашей стороны. Очень интересно всем моим ребятам узнать эту фамилию.

Первый ответил нехотя, с недовольством:

— Огонь артиллерии корректировал лично командир артдивизиона. Он сейчас рядом со мной. Принимает непосредственное участие в операции.

Шульгин с хрустом сжал тангенту, желваки выступили на скулах:

— У меня просьба, товарищ «Первый», передать командиру дивизиона, а при встрече я скажу ему гораздо большее, что если он вышел в горы на пару дней, чтобы заработать орден на грудь, то пусть занимается делом по-настоящему. Здесь нужны профессионалы, а не чиновники.

Голос «Первого» стал сухим, неприязненным:

— Вы вдвое моложе командира дивизиона, товарищ лейтенант.

Шульгин ответил, твердо выделяя каждое слово:

— А мне кажется, на войне моложе тот, кто хуже воюет…

13.

Возвращалась с дачи Анна Ивановна под вечер. В сумерках запирала калитку на висячий замок. Спешила по утоптанной тропе на перрон. Вздрагивала от вечерней прохлады. Мягкие лапы ветвей цеплялись за одежду. Длинные тени сплетались в паутину сумерек. Остались позади весенние дачные хлопоты.

Как не хватало Анне Ивановне мужских рук в разросшемся за два года саду. Как ловко подрезал бы сын ветвистые яблони, выровнял кроны вишневых деревьев, распорядился бы по-мужски с кучами хвороста в саду. Истосковался сад по своему любимцу, давшему жизнь каждому деревцу, каждому кустику. Где ты, хозяин, поменявший лопату на штык? Где твои крепкие, заботливые руки? Когда обласкаешь ты зеленые косы раскидистых яблонь? Когда встряхнешь цветастый подол ранней сирени?

Анна Ивановна вздыхала, не таясь, и выпрямлялись под ногами повороты дачной тропы.

Показался перрон, полный дачного люда и жителей подмосковных окраин. Были среди прочих военные, только не офицеры, а молодцеватые худощавые пареньки с полосками на погонах. По соломенной букве К догадалась Анна Ивановна, что это курсанты какого-то московского училища.

Они громко перешептывались и заразительно смеялись, жизнерадостные и подвижные, как ртуть.

Когда в сумерках вспыхнули огни подходящей электрички, Анна Ивановна подошла поближе к путям. И зашипели сжатые тормоза, взвизгнули скандально запыленные двери. Повалил народ в обе стороны. Горохом посыпался стук каблуков. Курсанты не рванулись вместе со всеми, напротив, пропускали всех, встав по обе стороны дверей часовыми. Они и Анну Ивановну пропустили вперед и даже подтолкнули под локоток.

И когда Анна Ивановна уже проходила в вагон, нетерпеливо дернулся поездной состав. И с этим рывком вновь скандально взвизгнули двери и вдруг послышался жалобный тонкий крик, словно ребенку прижало пальцы.

Анна Ивановна резко обернулась и увидела, как замерла в проходе девушка в просторном плаще. Курсанты с трудом держали рвущиеся двери. А девушка, оказавшаяся между сжимающимимся створками обхватила большой живот, как обхватывают арбуз, и жалобно застонала тонким плачущим криком.

Анна Ивановна рванулась к девушке, подхватила ее за плечи и бережно втащила в тамбур. Курсанты отпустили сжимающиеся створки дверей и ухнули стекла с лязгом, дернулась электричка в неудержимом порыве и загудели электрические дуги.

— Что же вы, милая моя, — зашептала Анна Ивановна, — в таком положении путешествуете? Разве так можно?

Но девушка не отвечала. Она испуганно сжимала круглый живот и зевала от страха и напряжения.

— А ну-ка, парнишечки, помогите, — кивнула Анна Ивановна курсантам. — Освободите место в вагоне. Лавка нужна свободная. Видите, девушка в положении.

Курсанты понимающе переглянулись и рванули створки дверей. Анна Ивановна двинулась за ними, придерживая девушку за руку.

— Сюда, пожалуйста! — звонко крикнул худощавый курсант и замахал рукой. — Здесь свободно!

Девушка садилась медленно, будто внутри у нее было что-то хрустальное. Она испуганно гладила по выпуклой ткани плаща и не сводила глаз с оторванной в давке пуговицы.

— Нельзя вам ездить без провожатых, — укоризненно сказала Анна Ивановна. — Вы на каком месяце?

— Девятый пошел, — еле слышно прошептала девушка, и пшеничная прядка закрыла тонкую бровь.

— Ну вот, девятый пошел… А вы путешествуете без мужа, — покачала головой Анна Ивановна. — Он вас хоть проводил?

Девушка неопределенно повела плечом, и вдруг из зажмуренных глаз выступила жемчужная слеза.

— Понятно, — вздохнула Анна Ивановна, — мужа-то, наверное, и нет… Бывает… Время сейчас такое…

Но девушка упрямо закачала головой:

— Есть у меня муж! Есть! Очень хороший муж! Лучше всех! Санечка мой…

И опять колыхнулись в зажмуренных глазах жемчужные слезы.

— Да вы не волнуйтесь, — испугалась Анна Ивановна. — Есть муж, и слава Богу…. Наверное, работает… Проводить не смог…

Но девушка вновь закачала головой и сказал еле слышно.

— Он не работает… Он воюет…

И руки у нее бессильно разжались.

— Он в Афганистане…

И тут уже у Анны Ивановны перехватило горло. Опять Афганистан! Опять эта далекая неведомая страна. Что же это? Почему так часто рвет душу это огненное слово? Неужели так много уже связано в России с этой непонятной скрытой от всех войной?

И курсанты заметно подтянулись рядом с беременной молоденькой женщиной, подобрались, посерьезнели, и беспечные улыбки у них стерлись с лица. Курсанты, поди, знающие ребята, подумала Анна Ивановна. Наверное, они слышали гораздо больше других об этой необъявленной войне.

Анна Ивановна положила ладонь на руку девушки и стала поглаживать ее по-матерински, нежно и бережно.

— Ничего, моя милая, — она покачивала головой, — все пройдет, все уладится, останется только хорошее. Муж будет рядом. Возьмет тебя вот так за руки, успокоит. Что ж с того, что на войне… И с войны возвращаются живыми, невредимыми. Я отца своего дождалась с войны. Сына сейчас жду из армии. Доля наша такая женская — ждать…

Она говорила напевно, ласково, словно заговаривала боль. Но только текли жемчужные слезы по щекам девушки, и губы сжались в тонкую полосу.

— Больно, — вдруг прошептала она и сжала обеими руками низ живота. — Зачем я поехала? Заче-ем?.. Что же это?.. Ка-ак же та-ак…

Она потерла натянутый на животе плащик, и жалкая гримаса перекосила ее лицо.

Анна Ивановна переспросила с беспокойством:

— Девятый месяц уже пошел… — и кивнула головой в сторону тамбура. — Сильно тебя сжало там?..

Девушка пожала плечами.

— Не помню… Испугалась я. Створки поехали прямо на живот. А я слабая… О-ой…

Она вздрогнула и сжала ноги. Глаза у нее округлились от ужаса.

— Заче-ем я поехала?..

— Да что же ты? — сердито сказала Анна Ивановна — Чего ты боишься? Люди же кругом! Свои, советские… Считай, родные… Мы тебя не оставим. Ты прислушайся. Как у тебя болит, милая? Скажи мне, я ведь тоже рожала…

Девушка наклонилась к Анне Ивановне и прошептала:

— Весь низ живота уже ноет. Жмет по всему поясу, как змеей… Зачем я поехала…

Но Анна Ивановна перехватила девушке руку повыше локтя:

— Вот и хорошо, что поехала. В Москве рожать будешь. Сразу с вокзала и поедем в роддом.

И повернулась к курсантам.

— Вот что, мальчики! Задание к вам военное! От жены воюющего солдата. Идите в голову поезда прямо к машинисту. Доложите, что в поезде у женщины родовые схватки начались. Пусть вызовут по своей связи скорую прямо к перрону. Медлить нельзя, — Анна Ивановна махнула им рукой. — Скажите, муж у нее в Афганистане…

Девушка побледнела, закусила губы. А курсанты рванулись с места, подстегнутые ее слабым стоном.

— Он не солдат, — жалобно прошептала девушка.

— Кто не солдат? — наклонилась к ней Анна Ивановна.

— Мой муж не солдат. Он офицер, — еле слышно произнесла девушка, — командир взвода. Лейтенант Алешин.

14.

Неудачно начался день для авангардной роты файзабадского полка. Не успела «Метель» сняться с вчерашних позиций и продвинуться вперед на соседние высоты, навьюченная амуницией и боеприпасами, как тут же наткнулись орловские солдаты на хорошо укрепленные, обложенные валунами душманские укрытия. Встретивший их противник словно заранее знал, в каком направлении выйдут сегодня роты на боевые действия. Солдаты залегли под огнем, низко бреющим затылки. Начали вгрызаться в землю.

Недалеко от Шульгина замешкался молоденький младший сержант. Испуганно застыл и словно окаменел. Только и догадался перегнуться пополам и выставить навстречу летящим пулям напряженный мокрый лоб. Огонь душман немедленно перекинулся на эту скорченную ростовую мишень.

В сознании Шульгина промелькнули обрывки скомканных мыслей. Он вспомнил, что этот беспомощный младший сержант, недавно прибыл из учебной части Союза. Возможно, этот обстрел был самым первым в его короткой военной жизни. Уже рванувшись к нему, на бегу, Андрей подумал, что вообще не стоило брать его на такую сложную операцию. Лучше было бы оставить его в наряде, мести пыль между ротными палатками.

С первых дней прибытия в полк этот парень начал мочиться в постель. В Афганистане такое случалось. Подготовка младших командиров в учебных частях Союза оставляла желать лучшего. Приходили «из-за речки» физически слабые, немощные, незакаленные, зачастую парализованные страхом. Как правило, младших сержантов из союзных учебок тут же разжаловывали в рядовые. Некоторое время они еще носили лычки на погонах, но уже командовали ими старослужащие рейдовых рот, проявившие настоящий характер в боевых операциях. А позже и липовые сержантские лычки летели в мусорные баки. Афганская школа службы оказывалась надежнее напрасно потраченных шести месяцев учебы в союзных учебках.

Еще Шульгин вспомнил, что командир первого взвода Алешин написал рапорт о переводе и разжаловании этого горе-сержанта. Рапорт, подписанный командиром роты Орловым, утонул в штабной канцелярии.

И, конечно, давно уже не был ни для кого этот юный сержант начальником. Даже для самого себя. Но сейчас к нему со всех сторон сбегались люди.

Бежал долговязый Матиевский, размахивающий, словно коромыслом, снайперской винтовкой. Бежал ротный Алексей Орлов, прижимая рукой слетающую шапку. Бежал Богунов, грузно топая слоновьими сапогами. Бежал Шульгин, и антенна со свистом рассекала позади него воздух. Бежал взводный Алешин, скидывая на ходу лямки громоздкого вещевого мешка.

Что-то кричали вокруг солдаты солено и хлестко. Пули плясали вокруг бегущих злыми фонтанчиками. А одуревший сержант стоял по-прежнему неподвижно, нахохлившись и беспомощно разводя в стороны руками. По какой-то неведомой причине он не мог совершить простое разумное действие — лечь, вжаться в землю, припасть своим худым животом к спасительному гребню высоты.

Алешин оказался первым. Он прыгнул к сержанту легко и пружинисто, почти не касаясь кипящей от пуль земли. На лету выбросил руку и с хрустом ударил в плечо. Сержант охнул по-бабьи и отлетел далеко от Алешина в сторону…

В то же мгновение все бегущие рухнули вниз, покатились в разные стороны, распластались среди валунов, как ящерицы. Пули со злостью защелкали по камням, высекая россыпи щебня, побежали за катающимися телами, забрасывая их горячими песчаными ручейками.

Младшего сержанта отбросило за камни. Руки его беспомощно разлетелись. Он забормотал что-то жалостно. Вздохнул с протяжным всхлипом. Стал вскрикивать часто и тонко, по-женски. К нему немедля пополз Матиевский. И тут же сообщил с досадой:

— Ранен, салага! Нарвался все-таки, дурепа… Докладываю. Ранен.

Роковое слово быстро понеслось по цепочке и уже через несколько секунд раздалось в полковом эфире. Шульгин, почувствовавший и невольную досаду, и глухое раздражение, и жалость, тоже пополз к сержанту, царапая щеки о колючую солому. С другой стороны к раненому спешили ротный и Богунов. Алешин тоже пополз за всеми, но ротный остановил его жестом.

— Возвращайтесь во взвод, — приказал Орлов, — готовьте группу для эвакуации. Вызовите старшину роты. Здесь мы управимся сами…

Алешин развернулся в сторону холмиков свежевырытой земли. Несколько фонтанчиков вздыбленной пыли отметили его продвижение. Блеснули на другой стороне ущелья всполохи автоматного огня.

Орлов подобрался к раненому сержанту.

Незадачливый сержант вздрагивал, покачивался, и сквозь стоны изо рта толчками выливалась кровь. Не сразу обнаружилось и место ранения. Лишь после того, как стащили с него потрепанный бронежилет, грязный бушлат, разорвали китель и тельняшку, слипшиеся от крови, нашлась непростая рана. Пуля скользнула в тело возле ключицы, пробила легкие и вышла бугорком на спине, пройдя невидимый путь вдоль всего тела. Видно, зацепила она сержанта уже на лету, когда он был отброшен рукой лейтенанта Алешина. И, может, вовсе и не ему предназначалась эта пуля. Ладная фигура Алешина, или крепко сбитая, мужицкая фигура Орлова, были куда приметнее жалкого силуэта сержанта.

Матиевский обтягивал рану бинтами, едва успевая накрывать расползающиеся пятна крови, еле слышно бормотал:

— Что ж, ранен… Терпи. Могло быть и хуже. Голова хоть цела. Сердце в порядке. Выживешь, орел, не боись… У меня рука легкая. Не первого бинтую, — он кивнул в сторону офицеров. — Вон и Орлов был у меня на перевязке. И Богунов… Со счету я уже сбился… Понял…

Матиевский разорвал кончик бинта надвое, быстро затянул узелок, соорудил лохматый бантик.

— Думаешь, мне тебя жаль… Фига с два… Мне друзей своих жаль… Если бы что с Алешиным, или с ротным, или с Шульгиным случилось из-за такого салаги, как ты… Уж я бы тебе накрутил бинтов, член ты… Союза молодежи…

Матиевский повернулся к Шульгину.

— Я ведь отталкивал старшего лейтенанта Орлова, хотел задержать. Разве можно, чтобы ротные лично под пули кидались. Ну, и задержал, — он коснулся рукой рассеченной брови, — вот они следы зверского насилия. Шарахнул меня командир каменной ладошкой…

Орлов, собиравший остатки аптечки в вещевой мешок, усмехнулся:

— Не лезь под руку, солдат. На войне к раненому бегут те, кто ближе всех. Святое дело. Сам погибай, а товарища выручай. Случится тебе вот так же беспомощно валяться, будешь знать, что товарищи немедля на помощь придут.

Шульгин подмигнул Матиевскому:

— На себя лучше посмотри… Тоже член Союза молодежи… Ремень винтовки пулей пробит, в вещмешке дырки, на прикладе царапины пулевого происхождения. Да ты сам через пули, как через решето просочился.

— Ага, — хмыкнул за спиной неунывающий Богунов, — посмотрите на этого члена союза… Каблук на сапоге сорван… Кажется, пулей. Слизало, как корова языком. Веселенькое дело… А у вас, товарищ лейтенант, смотрите, антенну перебило над самой головой. Чуть ниже, и девятка в сердце… Придется антенну менять. Запасная есть?..

— Есть, запасная… Поменяем, сержант, не проблема. Главное сейчас — этого доходягу с того света вытащить.

Раненого сержантика перевязали добросовестно. Запеленали ему всю грудь. Шульгин достал из своей личной аптечки промедол, заглушили раненому боль уколом наркотика, выдававшегося специально для таких случаев. Аккуратно перетащили безвольное, бесчувственное тело на плащ-палатку.

Сержант уже бредил под дурманящим действием промедола. Слезящиеся глаза заплыли туманом. Губы, искусанные до крови, вдруг задергались в идиотской улыбке. Забыв о ранении, о боли, и даже о самой войне, раненый сержант вдруг фальшиво запел, перебивая несвязные слова песни идиотским смехом.

— Я-я в весе-еннем лесу-у… Ха-ха-а…

— Я тако-ой же, как все-е… Ха-ха-а… фу-у…

Он отталкивал руки склонившихся над ним офицеров, словно они причиняли ему щекотку, и даже порывался встать.

— Действует промедол, — спокойно заметил Орлов. — Если будет дергаться, на вторую пулю нарвется, салага. Надо его перетаскивать. Действуем, ребята…

Но не так просто было волочить под прицельным огнем душман беспокойно мечущееся тело раненого. Тащить по камням большую спеленатую куклу, не поднимая головы, плотно прижимаясь к земле. Минуты тянулись медленно. Свистел горячий свинец над головой, скалывая куски горной породы. Десятки враждебных глаз пристально следили за их действиями с противоположных высот через прицелы раскаленных стволов, а четверо взмокших парней вытягивали плащ-палатку с раненым сантиметр за сантиметром, тяжело дыша и выбиваясь из сил. Наконец они вытащили раненого на другой склон высоты. Уложили насколько можно удобнее и упали навзничь возле лихорадочно дрожащего тела.

15.

— Задание выполнено, — молодцевато отрапортовали курсанты.

Один из них, худощавый, с едва заметной полоской юношеских усов, радостно улыбнулся:

— Машина скорой помощи будет ждать на перроне, — курсант торжествующе взмахнул рукой. — Как только сказали, что у вас муж в Афганистане, все пошло, как по маслу.

Он оживленно сверкнул глазами.

— Бригадир поезда страшными матюками поднял всех на ноги. Ох, и ругался… Представляете!..

— Ну, скажешь тоже, — смущенно добавил второй, круглолицый курсант, — поругался бригадир немножко. Но там тоже сразу все поняли. Как только про Афганистан услышали. Сразу зашевелись…

Он смущенно потер крупный нос.

— Как по военной тревоге… Вы не волнуйтесь теперь. Все будет в порядке!

Вздрогнула полоска юношеских усов.

— Передайте мужу пламенный привет от курсантов высшего общевойскового училища.

Курсант откинул плечи назад, словно собирался отдать честь.

— Мы выпускаемся в этом году. Через четыре месяца станем командирами взводов. Может быть, даже доведется встретиться с вашим мужем. Как его фамилия?

— Лейтенант Алешин, — еле слышно прошептала девушка. — Он тоже сразу после военного училища ушел в Афганистан. Три месяца всего прослужил в учебной части, — девушка вдруг вздрогнула. — Может, его домой отпустят?.. Посмотреть на маленького… Разве нельзя отпустить?..

Курсанты переглянулись. Круглолицый бодро воскликнул:

— Конечно, отпустят. По семейным обстоятельствам! Обязаны дать отпуск! Вы ему срочную телеграмму дайте.

— Конечно, — оживилась девушка и обернулась к Анне Ивановне. — Телеграмму… Надо дать телеграмму! Срочную… Иначе могут не отпустить! Обязательно нужна телеграмма.

Она вцепилась в рукав Анны Ивановны неженской хваткой.

— Надо дать телеграмму…

— Обязательно дадим телеграмму, — успокоила ее Анна Ивановна. — Ты только не волнуйся. Сейчас отвезем тебя в родильный дом. Подождем от тебя новостей. И тут же телеграфируем твоему Алешину. Не беспокойся.

На перроне вокзала действительно прохаживались санитары с носилками. Курсанты издали замахали им рукой. Перед самой остановкой курсанты устроили в вагоне маленький переполох.

— Сначала выходит женщина… в положении, — решительно распорядился худощавый курсант, — все остаются на местах…

— Не создавайте давки, товарищи, — извиняющимся тоном добавил круглолицый курсант, — все успеют… Без паники…

Но никто и не торопился. По всему вагону уже пронеслась новость, что у пассажирки загородной электрички начались родовые схватки. И горячее слово Афганистан зашелестело горящей соломой. Многие вытягивали шеи, чтобы взглянуть на бледную, испуганную жену афганского офицера.

Санитары с ходу перешли в аллюр. Они щелкнули пружинами носилок, схватились за ручки:

— Добро пожаловать в столицу, — добродушно пробасил один из них. — Москва любит сюрпризы…

— Ложитесь, дамочка, — кивнул второй смешливым голосом, — карета, как говорится, подана к выходу.

Невысокий врач скорой помощи выглянул из-за квадратных спин санитаров:

— Осторожнее ложитесь, женщина. Присядьте сначала…

Курсанты бодро щелкнули каблуками.

— Разрешите вам помочь. Пожалуйста! Мы сопровождающие! Дайте нам тоже понести…

Девушка растерянно переводила глаза по окружавшим ее приветливым лицам.

— Давайте, юнкера, — раздался добродушный бас санитара. — Вы сзади, мы спереди. Все, как на войне… Выносим потерпевшую с поля боя… Взялись…

— Осторожнее, — протянул врач, — не дергайте… Плавнее, товарищи…

Но только ноша для четверых мужчин оказалась совсем легкой. Бледная девушка, обнимающая тугой живот, казалась невесомой.

Басистый санитар обернулся к ней на ходу:

— Ох, и легкая же вы, мамочка! Одно удовольствие вас транспортировать. Не волнуйтесь! Мы все, между прочим, военнообязанные. Боевых подруг в беде не оставляем. Пусть ваш муж не беспокоится.

— Ага, — рассмеялся второй санитар, — мы в переделках тоже бывали. Скорая помощь Советского Союза — это своего рода медицинский спецназ! Не бойтесь, милая мамочка! Рожайте Родине героя!

Врач покачал головой:

— Много разговоров. Смотрите под ноги. Не торопитесь. У нас еще есть время. От первых схваток до настоящих родов проходит несколько часов. Главное, чтобы воды не отошли раньше времени…

Анна Ивановна едва поспевала за рослыми санитарами. Она шла сбоку, слегка наклоняясь к девушке.

— Вот видишь, — улыбнулась она ей, — сколько вокруг людей хороших! В беде не оставят! А ты боялась!

— Разве это беда? — воскликнул насмешливый санитар. — Это, дамочка, замечу — удача ваша. Будете рожать в Москве — столице нашей Родины! Мы вас в лучший столичный роддом повезем.

— Действительно, в самый лучший, — подтвердил врач скорой помощи. — Мы уже связались с приемным отделением. Сам профессор Селиверстов согласился вас консультировать…

Врач скорой помощи вскинул брови:

— К Селиверстову всегда очереди, а для вас зеленая улица. Ради вашего мужа все стараются… Пусть он воюет в этом Афганистане спокойно!

Анна Ивановна не смогла удержать грустной улыбки, разве можно воевать спокойно?

В машине скорой помощи ей предложили откидной стульчик. Курсанты тоже поглядывали, нет ли свободных мест. Потом крикнули:

— Секундочку, пожалуйста…

И вдруг охапка тюльпанов легла на расстегнутый плащ. Распахнулись жарким пламенем алые лепестки. Девушка приподнялась, положила руку на живую зелень цветов, и впервые на ее побледневшее лицо лег румянец.

— Это вам от курсантов советской армии, — крикнул худощавый курсант. — Пусть родится настоящий богатырь!

Круглолицый курсант не нашел слов, он только застенчиво помахал рукой.

— Богатыря не надо, — запротестовал врач, — пусть родится нормальный парень. Нормальных рожать легче всего.

Почему-то никто не сомневался, что родится мальчик. Будто у воюющего в Афганистане офицера не могло родиться крохотной дочери. И даже Анна Ивановна почему-то не сомневалась что родится мальчишка.

И когда дежурная сестра приемного отделения сняла трубку внутренней связи и переспросила:

— Алешина? Родился мальчик? Да-а!.. Вес три шестьсот? Да-а!.. Рост пятьдесят пять? Да-а!.. Записываю… — Анна Ивановна не удивилась.

Сестра наклонила над столом красивую голову, торжественно откинула красный коленкор журнала регистрации и вывела аккуратную строчку в летописи лучшего родильного дома столицы. Анна Ивановна сама прочитала эту замечательную строчку, словно родной человек появился на свет.

Мальчик. Сын командира взвода Алешина. Может быть, будущий командир…

Через некоторое время от Алешиной, которую, как оказалось, звали Татьяной, пришел бумажный пакет.

«Простите за беспокойство, — извинялась Татьяна Алешина аккуратным детским подчерком, — даже не представляю, чтобы я без вас делала! Родила легко! Хоть и страшно боялась! Покричала совсем немножко. Санечка (я назвала сына Сашей в честь отца), кричал громче меня. Он такой голосистый! Если бы вы слышали, какой у него голос! Спасибо вам от всего сердца! Последняя моя просьба! Позвоните маме по этому телефону, — Алешина написала телефонный номер подмосковного города, — сообщите ей обо всем. И главное, — Алешина подчеркнула последнюю фразу дважды, — обязательно отправьте телеграмму в часть. Адрес указан на конверте».

Анна Ивановна посмотрела на серый, сложенный вчетверо конверт, стершийся на сгибах. Голубой треугольный штемпель стоял на обратной стороне. И в уголке торопливым мальчишеским подчерком, похожим на подчерк ее собственного сына, было написано:

«Полевая почта 89933. Алешину А.И.»

Гулкий набат ударил в виски. Полевая почта… Колыхнулся белый кафель приемного отделения. Восемьдесят девять девятьсот тридцать три… Все стремительно поплыло куда-то в сторону. И только стучал все громче и громче тревожный набат в такт страшным цифрам. Восемьдесят девять девятьсот тридцать три… Восемьдесят девять девятьсот тридцать три…

Анна Ивановна выронила конверт, который унесся куда-то в неизвестность, и тихо съехала вдоль кафельной стены на пол приемной.

16.

— Ну, вот и все… — задыхаясь, сказал Орлов. — Отвоевался, юноша.

Орлов бросил взгляд на спеленутого бинтами сержанта.

— Больше мы его в глаза не увидим. С таким ранением или спишут, или оставят в Союзе, — Орлов махнул рукой. — Ну, и слава Богу! На что там вообще смотрят, в стране Советов? Таких младенцев на войну посылают! Это же смертный приговор кто-то ему подписал!

— Да, действительно, кто-то его на смерть послал. И не его одного, — смахнул Шульгин пот со лба. — Верно замечено, командир. Кого попало шлют на войну. Простых пахарей бросают под пули. Я с ним толковал по прибытии. Он трактористом работал в селе. ПТУ у него за спиной.

Шульгин стянул с ног полусапожки и с наслаждением вытянул носки.

— Пахарь это… В тракторах разбирается, в сроках посева, в глубине запашки. В селе он на своем месте. Заматереет, хорошим мужиком станет. А на войне — это просто мишень ходячая. Такие бедолаги живут только до первого боя…

Орлов достал смятую пачку московской «Явы».

— Такие юноши со слабой нервной системой не для войны. Разве для них это смертное дело? — Орлов сжал кулак. — Опериться не успели, а им уже оружие в руки. Стреляй, коли, руби… На такую войну нужны добровольцы, — Орлов хлопнул кулаком по колену, — только добровольцы. Отборный состав спецвойск…

Посыпались крошки табака на плащ-палатку. Выплыла из-под пальцев полоска дыма.

— Подписал контракт, — Орлов снова рубанул ладонью, — и делай военное дело на совесть. Получай тройной оклад.

— Я что-о?.. Я бы пошел! — оживился Матиевский. — Люблю воевать, честное слово… Дышится мне на войне легко. Чувствую себя здесь на своем месте. Не то, что на гражданке, где простой человек, что ноль без палочки. Если бы хорошо платили, я бы точно пошел…

— А я бы не пошел, — возразил Богунов. — Дурак ты, Серега… Разве война — это дело? Пахать землю — это дело! Я, между прочим, тоже простой тракторист. Пахарь. И я вам скажу, что землю нужно пахать! С любовью и лаской! Понятно! А не окопами землю уродовать…

— Вот и паши, — засмеялся Матиевский. — А мне с винтовкой интереснее. Я оружие уважаю, — Матиевский погладил снайперскую винтовку. — И если бы кинули клич, да позвали на войну, набралось бы нас, добровольцев, с целую армию…

— А, может, и не набралось бы, — усмехнулся Шульгин. — Русские за деньги не воюют. Если уж воевать, то воевать надо за взгляды, за идею, а не за тройной оклад. И лучше всем народом, а не поодиночке.

— Некогда философствовать, прекращай базар, — оборвал всех Орлов. — Вон уже ребята из первого взвода на подходе. Передадим раненого для эвакуации и продолжаем войну.

Эвакуация раненого сержанта оказалась непростой. Еще вчера вертолеты садились на позиции прямо под обстрелом, и летчики низко брили воздух над душманскими позициями. Но на второй день вертушки уже ходили высоко над горами, недосягаемые для пулеметных очередей душман, и эффективность их собственного огня уже оказалась равной нулю, а посадка вертолета для раненого и вовсе была назначена в шести километрах от места боя. Видимо, командование эскадрильи, потерявшее две дорогих машины и лучших своих летчиков, решило позаботиться о безопасности. И присутствие вертолетов, парящих на недосягаемых высотах, оказалось теперь почти бесполезным.

Пришлось Орлову выделять из поредевшего состава роты специальную группу эвакуаторов во главе со старшиной роты. Прапорщик с невоенной фамилией Булочка принял эстафету с раненым, и вскоре пригибающиеся от тяжести силуэты спасательной группы скрылись за валунами.

С вертушкой, которая приняла раненого, сбросили солдатскую почту. Пухлые матерчатые мешки с письмами вручили Булочке под роспись. В «большом хозяйстве» почта выдавалась в штабном модуле, и дежурные по ротам часами стояли у крашеной фанеры почтового окошка, дожидаясь выдачи писем.

Обычно почта не доставлялась действующим на боевых операциях ротам, но для этого необычного рейда было сделано исключение.

Шульгин получил толстую кипу газет, в которых как всегда ничего не писалось об афганской войне. Получил лично в руки хрупкий слегка помятый конверт от своей удивительной Елены. Получил также свернутый вчетверо типографский бланк.

На листе было напечатано крупным шрифтом:

РАДИОГРАММА

Шульгин с удивлением развернул бланк и машинописные строчки, рассыпанные на листе, обожгли глаза.

МОСКВА 776 ПОЛЕВАЯ ПОЧТА 93933

АЛЕШИНУ АЛЕКС.ИВ. = ПОЗДРАВЛЯЕМ СЫНОМ АЛЕКСАНДРОМ ВСЕ БЛАГОПОЛУЧНО ЧУВСТВУЮТ СЕБЯ ХОРОШО ЖДЕМ ОТПУСК.

У Шульгина перехватило дыхание:

— Вот же молодец, Сашка, — вырвалось у него, и взлетел праздничным флажком лист радиограммы.

— Метель, я, Метель-один, — тут же прохрипел в эфире голос Шульгина. — Прошу собрать командиров взводов на совещание. Прошу всех немедленно в мой окоп.

— Что там у тебя случилось, Метель-один? — хмуро отозвался Орлов.

— Есть необходимость собраться, — уклончиво ответил Шульгин. — Все подробности на совещании.

Послышались далекие команды командиров взводов, оставлявших за себя сержантов старшими на позициях. Потянулись с разных сторон к высоте Шульгина серые бушлаты.

— Что случилось, замполит? — сердито спросил Орлов, перевалившись через бруствер окопа.

— Что у нас за чепэ? — взмахнул руками командир второго взвода Смиренский.

— Темнишь, замполит… Может, листовки получил от политотдела? — усмехнулся долговязый командир третьего взвода Моргун. — Так нам хватает листовок…

Алешин опустился в окоп последним, так что сразу стало тесно в квадратной ячейке глинистой земли. Смиренский недовольно сжал плечи, встряхнул каштановым чубом:

— Докладывай, замполит, не тяни…

— Докладываю, — воскликнул Шульгин, — в нашей роте действительно случилось происшествие. Чрезвычайное, но очень замечательное. Кто угадает…

— Сгорело что-то в полку? — свистнул лейтенант Моргун.

— Тьфу ты, скажешь, — отмахнулся Шульгин.

— Водку в полковой дукан привезли, — ахнул Смиренский.

— Не дождетесь, — рассмеялся Шульгин. — Чрезвычайное происшествие касается всех, но виноват в нем только один.

— Кто еще виноват? — повел бычьей шеей Орлов. — По существу докладывай, замполит.

— Виновник происшествия — лейтенант Алешин, — провозгласил Шульгин, и когда все взгляды упали на притихшего командира первого взвода, достал из-за пахухи бланк радиограммы. — Лейтенант Алешин виноват в рождении сына Александра! Родился в городе Москве. Мать с сыном чувствует себя хорошо. Все прошло благополучно. Ура, товарищи офицеры!

— Ура-а… — загремели голоса в окопе, и яростно захрустели лейтенантские ребра от жарких объятий.

— Дайте-ка мне тиснуть папашу, — кричал Моргун.

— И мне дайте, — кричал Смиренский.

— Поздравляю, — гаркнул в ухо Орлов. — В пятой роте пополнение! Мужик у нас, ребята!

Шульгин тряс Алешина за плечо:

— Наследник Александр! Вот это здорово! Сан-Саныч-младший! Не шутка! Первый пацан в пятой разгильдяйской…

— Качать надо папашу, — загудел Моргун.

— Куда его качать? — возразил Орлов, — его теперь беречь надо. Алешин — единственный папаша на всю роту.

— Метель, я, Первый, прием, — вдруг заскрипел эфир.

Орлов вывернул плечо в давке, нащупал тангенту радиостанции.

— Первый, Метель на связи, прием!

— Поздравляем вас с пополнением, — прохрипел голос Первого. — Лейтенанту Алешину объявляю благодарность. Молодец! Не бракодел! Не подвел армию! Настоящий мужчина! Ты, Орлов, не слишком выставляй теперь Алешина под огонь. У него важные семейные обстоятельства… Я теперь отлично понял какие… Одобряю ваши вчерашние действия! И еще… — голос командира полка дрогнул, — тут начальник политотдела передает… Не вздумайте отмечать… Никакой пьянки… Не теряйте там голову от радости!..

— Голову терять не собираемся, — недовольно ответил Орлов. — Пусть политотдел не беспокоится. Какие могут быть сейчас пьянки?..

Моргун сдавленно засмеялся за спиной Орлова.

— Кто о чем, а вшивый о бане…

— Все настроение испортили, тьфу-у… — сплюнул Смиренский.

И только Алешин промолчал. Он вообще выглядел потерявшим ту самую голову, о которой так беспокоился политотдел. Бессмысленная улыбка блуждала по его широкому открытому лицу, и молодой счастливый папаша растерянно мял в руках клочок бумаги с рубленым шрифтом РАДИОГРАММА…

Оставшись один, Шульгин вытащил из-за пазухи еще один плотный клочок бумаги. Грязные отпечатки легли на свежий тетрадочный лист. Андрей старательно вытер пальцы. Развернул захрустевший листок, и ему показалась, что от клеток ученической тетради пахнет чем-то родным.

Шульгин присел в окопе, оперся спиной о глинистую стену. Замер. Погрузился в горячие волны беглых, спешащих строчек, нежную, сладостную речь влюбленной Елены.

«Здравствуй, бедовая моя головушка!

Здравствуй, мой походно-полевой…

Как уютно называть тебя своим, как хорошо быть твоей подругой и как же нелегко ею быть…

Милый мой, я пытаюсь не роптать и не могу… Я пытаюсь не плакать, и все равно слезы льются из глаз… Я пытаюсь быть твоей боевой подругой, но у меня ничего не получается…

Я ничего не могла сказать тебе вчера, когда узнала, что почему-то именно ты командуешь первой группой этого ужасного десанта.

Нам, женщинам, нельзя вмешиваться в ваши мужские дела. Видно так нужно, чтобы ты брался за самое трудное, самое тяжелое, самое опасное — такая у тебя упрямая воловья натура тянуть самую непосильную ношу.

Но если бы ты только знал, как страшно мне, выбравшей самого лучшего из всех мужиков, наверное, себе на беду.

Нет, ты меня все же не слушай, я плачу, и все же… я верю, что ты все выдержишь. Ты все перенесешь, ты вернешься…

Ты не можешь не вернуться, если тебя так любят. Ты выдержишь все, если тебя так ждут, правда ведь…

Без тебя станет пусто в этом мире, одиноко среди многолюдных толп, опустеет мир, иссохнет моя душа, без тебя я не смогу жить.

Не смей забывать, родной мой, тебя ждут, тебя любят больше самой жизни. Тебя любят и ждут со всей силой этой отчаянной любви…

Твоя Елена».

Шульгин бережно поцеловал горькие строчки взволнованной Елены, положил конверт во внутренний карман поближе к сердцу, зная, что еще не раз перечтет он это письмо. И будет читать, пока не запомнит каждое слово, пока не сотрет бумагу до дыр. Он почувствовал вдруг, что проживет еще немало страшных дней этой необъявленной войны, пройдет сотни жестоких километров трудных военных дорог, и ему будет легче, чем другим, переносить все ужасы этой войны, потому что у него есть к кому возвращаться. Потому что где-то за закрытыми шторами, в тишине ждут его возвращения напряженно и мучительно, ждут с задавленным стоном и постоянной болью под израненным сердцем. Ждут, не пряча горьких морщин, не стыдясь поседевших волос. Ждут, отгоняя мучительный страх и страшную горечь одиночества.

17.

— Как вы думаете, Саша уже получил телеграмму? — Татьяна Алешина смущенно улыбалась Анне Ивановне через решетку приемного отделения.

Им разрешили встретиться под строгим секретом. Сестра приемного отделения прохаживалась за спиной Анны Ивановны с неприступным лицом. То что категорически запрещалось другим в целях строжайшей гигиены, было тайно позволено жене афганского офицера.

— Правда же, он уже знает? — взволнованно шептала Алешина.

— Конечно, знает, — убежденно сказала Анна Ивановна. — Я твою телеграмму сразу отнесла одному важному начальнику, работнику военкомата. Он мой сосед, живет под нами. Он от твоей телеграммы даже затрясся весь. Себя, говорит, не пожалею, немедленно будет телеграмма доставлена.

Анна Ивановна подняла к глазам уголок платка.

— У военных есть такая особая связь, похитрее нашей, телеграфной. Эсвэ называется. Сразу можно шифровку любую передать в штаб. А тут такое дело, — Анна Ивановна потерла глаза, — самое важное на свете! Человек родился!

Алешина счастливо вздохнула.

— Приняли телеграмму бесплатно, — продолжила Анна Ивановна. — Сказали, передадут без промедлений из рук в руки. Это же такая радость! Каждый возле нее погреется немножко!

У Алешиной выбилась из-под больничной косынки пшеничная прядь. И в глазах заплескались веселые искры.

— Правда, он обрадуется… — зашептала она. — А я так всего боялась, я же такая трусиха, ужас… Живот такой большой стал, а я такая маленькая. А он и не видел ничего. Ни живота, ни моих схваток…

Алешина шептала сбивчиво, плохо соображая, что она говорит, но какая-то очень важная мысль пробивалась в ее сознании.

— Я думаю… Мне кажется… — прошептала Алешина, — если теперь нас двое так сильно будут его ждать, то он тогда точно вернется…

Она перевела взгляд на побледневшее лицо Анны Ивановны и вдруг заметила влажные дорожки слез.

— Что же вы плачете… — испугалась она, — вы не верите?.. Правда…

— Что ты, что ты, — прошептала Анна Ивановна, — вы с маленьким Сашенькой обязательно дождетесь. Просто у нас с тобой теперь так много общего, — Анна Ивановна насухо вытерла глаза, — ты теперь мать, и я тоже. И обе мы ждем родных с войны…

Она развернула в руках последнее письмо своего сына.

— Вот, посмотри, — Анна Ивановна показала серый конвертик с голубым треугольником и неровными строчками мальчишеским подчерком:

Полевая почта

89933

Осеневу Е.Г.

— Господи, — ахнула Алешина, — адрес такой же… Как у Санечки… Мамочки… Значит, и вы тоже, — она ошеломленно приподняла узенькие плечики, — значит нам теперь вместе ждать! — она протянула сквозь решетку руки к Анне Ивановне. — А я сразу почувствовала, что вы будто своя, родная такая… Правда, правда… Я всем сердцем почувствовала. Мы теперь с вами родные! А знаете что… Давайте теперь вместе ждать!

Алешина подняла глаза вверх.

— Если мы будем все вместе ждать, — она вдруг всхлипнула, — они к нам обязательно вернутся!

18.

— Шульгин, принимайте незваных гостей, — раздался мягкий ватный голос капитана Шкловского, батальонного замполита, молодого тучного офицера с рыхлой фигурой и, казалось, немного укороченными ручками и ножками. Он вышагивал среди камней осторожной аккуратной походкой, взмахивая маленькими ручками, озабоченно глядя под ноги, подобно петербургской барышне, лавирующей посреди луж на городской мостовой.

— Мы к вам с подарками… Батальонная батарея не управляется, — слегка задыхаясь, сказал Шкловский. — С почтой сбросили двадцать ящиков с минами. Если оставить все в батарее, они с места не сдвинутся, вгонят их в землю по плечи эти мины. Трофимов приказал раздать всем поровну. Я вот для примера личному составу лично взялся нести одну мину.

Шкловский повернулся и показал торчащий из его худого вещмешка хвост мины.

— Давайте, товарищ лейтенант, проявляйте фронтовую солидарность, окажите помощь нашей карманной артиллерии.

Шкловский сделал серьезное лицо, словно стараясь обрести солидность, недостающую его молодому возрасту. Он вообще старался выдерживать дистанцию между собой и всеми офицерами батальона. Обращался со всеми подчеркнуто по-уставному, по званиям и на «вы», держался суховато и вежливо, редко улыбался и никогда не шутил. Не участвовал в перекурах, и даже на общих батальонных застольях, куда силком тащил его батальонный командир Трофимов обмывать ордена, звания или поминать погибших, он приносил с собой сок или пенистый лимонад в банках и, прикрывая ладонью кружку от крепких угощений ротных офицеров, пил только свой лимонад, глотая его с какой-то суровой важностью.

Может быть, батальонный комиссар опасался хоть на мгновение потерять свое начальственное положение среди офицеров, многие из которых были старше его по годам и жизненному опыту, может быть ревниво берег свой авторитет от пятен, а, может, просто не умел Шкловский быть искренним и естественным, но только велась всегда какая-то странная игра в субординацию между Шкловским и подчиненными, и все казалось в этой игре фальшивым.

— Утреннюю политинформацию проводили, товарищ лейтенант? — деловито спросил Шкловский, доставая из планшета чудом сохраненную в чистоте нарядную красную папку. — Я вас инструктировал, что если нет возможности во время операций проводить двухчасовые политические занятия, нет подобающих условий, то политинформация минут на десять — это мероприятие возможное и важное.

Шульгин поморщился, не зная, как ответить: соврать с легкостью, как лихо врали взводные о проводимой партполитработе, или ответить прямо, а значит грубо.

— Возможность трепаться есть всегда и везде, — наконец нехотя сказал Шульгин, — только хотя бы здесь в горах отдохнуть от лишней болтовни, товарищ капитан.

Шульгин неловко пожал плечами и посмотрел Шкловскому в глаза:

— Пустая трата времени — воздух сотрясать языком. Тут бы успеть оружие почистить, боеприпасы пересмотреть, портянки сменить. Да просто на спине посидеть перед тем, как на целый день такую вот ношу на шею кинуть.

Шульгин кивнул на туго набитые вещевые мешки.

Шкловский сердито поджал губы.

— Вы, товарищ лейтенант, между прочим, на самом плохом счету в нашем полку, как политический работник. Вы бы поменьше махали шашкой, а работали, как подобает коммунисту. Вы же не так давно из училища, весь теоретический курс партполитработы еще наизусть помните. А я не удивлюсь, если узнаю, что у вас партийное собрание не приводилось с нового года.

Шульгин усмехнулся. Партийное собрание в их роте не проводилось уже не три месяца, как наивно ужасался Шкловский, а больше года, хотя аккуратные и подробные липовые протоколы, заполненные ротным писарем по шаблону, регулярно сдавались в канцелярию батальона. Однако такой правды Шкловский не выдержал бы.

— Вы меня пригласите на ближайшее партийное собрание, товарищ лейтенант, — проворчал Шкловский сухо, — я выступлю с докладом о необходимости активной политической работы в боевых условиях. Жду вашего приглашения.

Шкловский выпрямился, скрестил короткие ручки на заметном животике, который едва стягивали пластины новенького чешского бронежилета. Он вызывающе поглядывал на Шульгина, будто ожидая немедленного приглашения на столь высоко ценимые им собрания.

Шульгин пожал плечами:

— Вряд ли вы расскажите нам, что-нибудь новое, товарищ капитан. Между прочим, на государственных экзаменах, которые я в военном училище сдавал не так давно, как вы точно заметили, мне именно такой вопрос и достался: партийно-политическая работа в боевых условиях. Интересное совпадение, не правда ли, товарищ капитан? Из сотни вопросов досталась именно та тема, которую уже через несколько месяцев пришлось проверять на практике.

Шкловский хмыкнул, взмахнул пухлой ладошкой с маленькой расческой, которую он словно фокусник вытащил из глубины многочисленных своих карманов:

— Интересно, товарищ лейтенант, что вы существенно подготовили к ответу, и как вас оценила государственная комиссия?

— А вы поглядите мой диплом, — ответил Шульгин, — в личном деле отдела кадров лежит оценочный лист. Государственный экзамен сдал на отлично. Я отвечал первым председателю экзаменационной комиссии, московскому генералу из ГЛАВПУРа. А вы сами знаете, во время «ГОСов» столичным генералам в училищах демонстрируют только самых сильных выпускников. Чтобы произвести на них неизгладимое впечатление.

Шульгин пододвинул к себе автомат, резким движением скинул крышку ствольной коробки, и стал разбирать оружие отточенными выверенными движениями, продолжая спокойно разговаривать с напряженным Шкловским.

— За сорок минут подготовки я переписал наизусть все, что читал когда-то в учебниках, и столько же написал от себя. Набросал свои соображения с разными характерными примерами из истории многих войн, которые вела Русь. Получилось конспективно что-то около десяти листов. Выступал полтора часа — самый длинный ответ на все «ГОСы». Комиссия не перебила ни разу. Генерал от удовольствия даже жмурился. Ротные офицеры под столом потирали ладони. Потом генерал встал, лично пожал мне руку и сказал: «Наконец-то, услышал то, что хотел услышать. Я всем вашим отличникам говорил — умно, правильно, но пусто, — не чувствуется души. Теория теорией, но нужно быть человеком. Теперь я спокоен, хоть одного человека училище выпускает».

Шульгин усмехнулся, продолжая протирать промасленной ветошью спусковой механизм.

— Предложил оставить меня на кафедре партийно-политической работы преподавателем. Наши офицеры чуть не окаменели. Потом ротный осмелился возразить. Если бы, говорит, товарищ генерал, вы все четыре года с этим отличником бились насмерть, вы бы ему только одно направление выдали — в рудники, на Колыму. Я, говорит, сам туда попрошусь, если он в училище останется.

Шульгин развел руками:

— На Колыму, правда, разнарядки не было. Но вот в Кушкинскую дивизию была одна разнарядочка. Говорят, дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут. Но вот я на Кушке был, а потом оказался еще дальше Кушки, и командую, как правило, небольшим отделением в группе прикрытия.

Шульгин кивнул в сторону прислушавшихся к разговору парней из авангардной группы.

— Если посмотрите мой учебный аттестат, обратите внимание, мог получить золотую медаль, но на последнем четвертом курсе срезали на экзамене по уставам. Сказали, нельзя ставить больше того, что вытворял все четыре года. Поставили троечку с натяжкой.

— Да, — крякнул Шкловский внушительно, — с уставами вы, действительно, не в ладах до сих пор. Просто удивляюсь, как вам удается сохранять авторитет среди личного состава. Не вижу никакого личного примера от вас. А личный пример для офицера — это все! — Шкловский качнулся, шевельнув завязанную на тесемках вещмешка мину, словно специально выставленную напоказ. — Ладно, товарищ лейтенант, не буду мешать распоряжаться с боеприпасами. Мины на этой операции нужны просто как воздух. Вчера мы бы ни на шаг не продвинулись, если бы не собственная батарея за спиной.

Шкловский присел в окопе, раскрыл свою папку и принялся листать густо исписанные страницы. Шульгин вызвал Богунова и показал ему на ящики с боеприпасами.

— Принимай подарки, сержант, от нашей батальонной артиллерии. Раздай каждому солдату минимум по одной мине, а там смотри индивидуально. У кого позволяет здоровье, тому нагрузка — вторая мина. Только предупреждаю, дембелей ни в коем случае не выделять, раздать всем поровну.

Богунов развел руками:

— Обижаете, товарищ лейтенант. Между прочим, это только в примерной разведроте, которой нам всегда глаза тычут, дембеля налегке в горах ходят. Всю тяжесть у них молодежь зеленая таскает. У наших дембелей таких барских замашек не наблюдается. Берем пример с родных офицеров, которые тоже носильщиков не держат, не то, что некоторые, — Богунов покосился на батальонного комиссара, сердито шуршащего газетами, вынутыми из тощего вещевого мешка.

— Некоторые вещмешки бумагой набивают, — хмыкнул Богунов, — питаются воздухом, а спят, наверное, под газетками.

Шульгин украдкой показал сержанту кулак. Богунов ловко выпрыгнул из окопа, не в силах спрятать нахальную улыбку. Вскоре загрохотал над окопами его зычный голос.

— Товарищ лейтенант, — обиженно и неприязненно заговорил Шкловский, — смотрю я на вас и просто удивляюсь. Вы разве не понимаете, что с подчиненными надо обращаться только на «вы». Это удерживает их от ответного тыканья, не провоцирует на хамство. И вообще, у вас какие-то легкие отношения с личным составом. Я бы даже сказал — панибратские. Не армия тут у вас, а какая-то партизанская вольница. Просто удивительно, как это солдаты еще подчиняются вам и сохраняют к вам уважение?

Шульгин внимательно посмотрел на Шкловского.

— А я товарищ капитан, удивляюсь другому. Вот мы с вами русские люди, кажется, и говорим по-русски, а языки у нас с вами разные…

19.

Их разговор перебила шумная веселая возня, которую устроил насмешливый Богунов вокруг ящиков с боеприпасами.

— Объясняю для непонятливых, — громко говорил Богунов, — чтобы потом не били себя в грудь ногами… К нам доставлены от любимой артиллерии подарочки, — Богунов покрутил миной над головой, — каждому по штучке, а для избранных — по две. Прошу разбирать без драки и по очереди. Хватит всем — жадных просим не волноваться.

— Ничего себе подарочки, — ворчал кто-то, — мало нам своих боеприпасов? На десять дней боев набрали, не разогнешься. Так еще от ленивых соседей перепадает.

— Тоже нашлись подарочки! Нет, чтобы жратвы подбросили, скоро паек кончается. А то эти железные окорочка не пожуешь, зубы обломаешь…

— Зато гантельки каждому! Ха-а… Физкультура для рейдовой роты. Вот, кончатся патроны, будем бегать за духами и по темечку их, паразитов, гантелечкой, по темечку…

Богунов критически оглядывал каждого подходящего, словно лошадь на базаре, похлопывал, пощупывал.

— Худоват, плоховат Ванеев. До второй мины не дорос. Получай одну. Кто следующий? Ага-а! Товарищ Матиевский. Каланча пожарная! Глаза завидущие, руки загребущие! Тебе за особую вредность характера две мины.

— Ох, и обижусь я на тебя когда-нибудь, гражданин начальничек, — огрызался Матиевский, — отрастил шею, из-под ушей сразу плечи начинаются. Щеки лопатами. И еще на стройных юношей обзывается. Телеса бегемотские…

Солдаты отмечали их перепалку дружным хохотом.

— Следующий, следующий… Недовольные жизнью и начальством злопыхают в сортирах, глубоко вдыхая тамошние ароматы. Осенев, подходи, не робей, тебе по росту положена только одна порция железятины.

— Плохо меряешь, сержант, — Осенев подобрался, нахмурился, — я потяну и вторую мину.

— Ты что, Осень, сдурел, — крикнул кто-то из солдат, — мало тебе пулемета для твоей комплекции.

— Ага… Он скоро миномет за спину повесит для равновесия.

— Ну, дает Осина. Гнет крепче железа!

Богунов развел руками:

— Коллектив не одобряет. И лейтенант приказал, всем по-справедливости. На килограмм живого веса строго по норме. Вот этому амбалу две мины, как слону припарка.

Богунов развернулся к подходящему Касымову. Гигантская фигура второго ротного пулеметчика нависла над снарядными ящиками.

— Что-то мы не торопимся, Эльдарчик? Захворали что ли?

— Ага… Болею. Ноги совсем натер… — угрюмо проворчал Касымов, еще не остывший от недавней стычки над окровавленной плащ-палаткой. — Две мины не понесу, сержант. Не ишак, Касымов. Давай одна мина. Две не надо… Не молодой уже.

— Что ты говоришь, — насмешливо всплеснул руками Богунов, — мы уже навоевамшись. За нами пора с оркестрами и цветами следом бегать. Вот вам еще один пионер с дипломатом на веревочке, как выражается наш комполка Сидоров.

— Чево-о такое сказал, да-а… Вообще мин брать не буду, — вдруг зло огрызнулся Касымов и как-то угрожающе осел на своих гигантских кривоватых ногах. — Не нанялся Касымов мины таскать. Мне пулемета хватит, да-а… Минометчики эти во-о-н сидят целый день на одном месте, да-а-а… А я с этой боеприпасой бегай сюда-туда…

Касымов сжал кулаки и напрягся, бегая взбешенными глазами по насмешливому лицу своего сержанта.

— Ты кулачки свои лучше разожми, Касым-джан, расслабься, — как-то задушевно заговорил Богунов, улыбаясь и смешливо подрагивая бровью. — Я кипящих чайников не боюсь. Покипишь, покипишь и перестанешь! — Богунов вдруг быстро наклонился к самому лицу Касымова так, что тот испуганно отпрянул назад, и прошептал тихо, чтобы не донеслось до офицеров, наблюдающих за ними издалека. — Не возьмешь мины, переломаю руки, дурак. Нечем будет сигаретку к губам поднести.

Касымов обмяк, с досадой схватил мины и как-то обреченно отошел в сторону, размахивая злосчастными боеприпасами, не замечая их чугунной тяжести.

20.

— Ну вот, товарищ лейтенант, — сказал Шкловский немного сдавленным голосом с сухим присвистом, — сплошные неуставные взаимоотношения. Все у вас в роте несерьезно, непрочно, все висит на волоске. Еще немного, и у нас на глазах случилось бы открытое неповиновение приказу… Воинское преступление, между прочим.

Шкловский закашлялся, достал из какого-то кармашка чистый носовой платок, аккуратно промакнул влажный лоб. Платок развернулся сияющей белизной, рванулся белым флажком на ветру из рук Шкловского.

— Я вас серьезно предупреждаю, — строго отчеканил Шкловский, скомкав в руках непослушный платок. — Наводите в роте настоящий дисциплинарный порядок. Партизанской вольнице должен быть положен конец. Солдаты должны обращаться к вам и к младшим командирам строго по-уставному. А вот с этими вашими смехуечками — один шаг до беды.

Шкловский развернул платок и принялся аккуратно складывать его в маленький квадратик, словно демонстрируя, как надо наводить во всем идеальный порядок. Шульгин наблюдал за ним с раздражением.

— Все-то вы правильно говорите, — сказал он тихо, царапая ногтями содранный скользящим ударом пули лак на прикладе автомата, — одна цитата из устава, другая из учебника, третья из газеты. А вот интересно было бы посмотреть, как бы вы сами поставили на место этого неуправляемого дембеля Касымова. Если бы оказались на месте сержанта Богунова. Или вы думаете Касымов — послушный пунктик из ваших идеальных параграфов. Вытянется в струнку, ручки по швам, глазки в переносицу, и пойдет строевым шагом по этим камням, ать-два-а…

Шульгин хмыкнул, непроизвольно погладил автоматный приклад, ласково и успокаивающе, как домашнюю кошку.

— Читать лекции с кафедры, либо сочинять инструкции — занятие нехитрое. Лекторов и инструкторов развелось у нас много. Даже чересчур много на душу населения. Вот если бы эти лекторы примеряли к себе все сказанное. Грузить других легче, чем нести самому. Да только грузить тоже надо с умом. Чтобы хребет не сломать…

Шкловский побагровел, задохнулся, сузил пожелтевшие от злости глаза:

— Сколько нужно грузить, столько и нагрузим, товарищ лейтенант. Не ваше дело. И понесете все, как миленькие. Не сломаетесь. Даже бегом побежите. Много стали размышлять. Лекции им не нравятся! — Шкловский вскинул пухлую ручонку с вытянутым указательным пальцем. — От лекций еще никому плохо не было! Может, вам, товарищ лейтенант, не только лекции, может вам… вообще наша идеология не нравится?

Шкловский поперхнулся, закашлялся, хватаясь за лямки вещевого мешка. Видимо, вещевой мешок хоть и с небольшой тяжестью мешал ему свободно дышать, душил его. Не привыкший к походной амуниции капитан Шкловский теребил лямки, пытаясь облегчить давящую на его тучную фигуру тяжесть.

— Мы перенесем этот принципиальный разговор в полк. Поговорим о нашей советской идеологии в более подходящих условиях. Например, в кабинете политотдела или на заседании партийной комиссии, товарищ лейтенант. Выясним, какая у вас идеология? А сейчас выделите для меня сопровождающих. Мне нужно пройти на позиции шестой роты, проверить там ход политической работы.

Он развернулся в сторону соседнего горного хребта, прищурил близорукие глаза, словно примеряя расстояние до окопов шестой роты, которая звалась в эфире «Подковой».

«Очень ты там нужен, проверяльщик», — подумал про себя Шульгин и невольно усмехнулся, представляя, как тяжко придется на склонах крутого ущелья тучному его начальнику с миной за потной спиной.

Шкловский повернулся к Шульгину:

— Долго мне ждать, ваших людей, товарищ лейтенант?..

21.

Все осталось прежним в стареньком храме Воскресения Словущего. Черные покрова на аналоях, черная завеса на царских вратах, покрытый ажурным покрывалом высокий крест. Только все же показалось Анне Ивановне, что стало немного светлее среди траурного убранства церкви. И лицо у священника показалось Анне Ивановне приветливее.

— Открыл вам Господь правду, — сказал священник с грустной улыбкой, — вижу, знаете теперь, где служит сын.

Анна Ивановна сбивчиво рассказала о событиях последних дней, а батюшка даже не удивился

— Все промыслительно у Господа, — сказал он спокойно. — Вы хотели знать, какой крест вам нести? И вот теперь видите свой крест. Нелегкий это крест, скажу я вам, но каждому крест дается по силам. И сыну вашему выпал нелегкий крест…

Батюшка замолчал, опустил глаза.

— Только он его пронесет с честью. Он его не бросит. Большой пример он покажет всем, я в этом уверен… Душу свою спасет, — батюшка накрыл рукой Голгофу серебрянного креста, — ибо сказано Серафимом Саровским, спаси душу свою, и вокруг тебя спасутся тысячи… Одна душа спасается, и сколько озаряется света в мире…

Анна Ивановна с облегчением улыбнулась.

— Так мой сын спасется, — она побоялась поднять глаза на серебрянный крест. — Спасется, правда?.. Вы так думаете?..

— Спасется, — вздохнул священник. — Душу свою спасет… Вы его скоро увидите. Молитесь, бодрствуйте… Мы уже стоим на пороге последних времен. Военные слухи стучатся в каждую дверь. Многие сегодня ждут страшных повесток. И эта война не последняя для несчастной России.

Он обернулся и пристально посмотрел на пламя горящих свечей:

— Будет гореть пламя войны незатухающим факелом. Ибо разбужен дух войны в людях. Это самое страшное…

Священник сосредоточенно перекрестился.

— Легко возмутить пламя военной вражды. Для этого требуются считанные дни. Но угасить это пламя трудно. Десятки лет пылает огонь военной брани.

Батюшка обернулся к Анне Ивановне.

— Знаете, как называют наши дети своих врагов в Афганистане?

Анна Ивановна покачала головой.

— Они их называют «духами». У наших детей душа еще не огрубела от пожара войны. Они остаются мальчишками. Поют песни. Едят мороженое из снега. Катаются с ледяных гор… Но видят они перед собой «духов» и сражаются с темной злобой, которую подняли против них самые страшные духи поднебесья.

Батюшка вздохнул, покачал головой.

— Это самая страшная стихия — война. Война обнажает человеческие души. На войне всплывает все потаенное из души, вся грязь, вся нечисть льется рекой…

Батюшка закрыл глаза.

— Сколько мерзости несет война!

Затрепетали свечи от порыва ветра, словно донесся до них ураган далекой войны. Анне Ивановне даже показалось, будто колыхнулись ризы на иконах. Закачались кисти черных покровов.

Батюшка положил горячую ладонь на похолодевшие руки Анны Ивановны.

— Не скорбите, не теряйте надежды. Наши дети вынесут все. Они останутся верными до конца.

Батюшка погладил материнские руки.

— Нелегко им, конечно. Они воюют там не только с иноземным врагом. Они воюют со всей нечистью в нашей жизни. А этой нечисти стало так много…

22.

— Вот еще что, товарищ лейтенант, — сердито сказал Шкловский, — хотелось бы знать, где тут у вас устроено отхожее место, — он невольно покраснел, поджал пухлые губы. — Надо немного оправиться перед выходом…

Шульгин развел руками:

— Степь вокруг большая… Специально сортиров не строим. Но удобнее вон за теми камнями. Оттуда ветром в сторону окопов не тянет.

Шкловский отвернул от Шульгина кислое лицо, направился к камням, на ходу снимая вещмешок с нелепо торчащей из него крыльчаткой мины. Вскоре он скрылся за камнями. А Шульгин вызвал Богунова и распорядился выделить группу для сопровождения батальонного замполита. Ткнул Богунову твердым кулаком по бронежилету, приказывая не балаганить при Шкловском, соблюдая по-возможности вообще полное молчание. Богунов понятливо закивал головой. Солдаты тоже прекрасно знали въедливый характер батальонного комиссара.

Шкловский вышел из-за камней, облегченно вздыхая и поправляя лямки вещевого мешка. Никто не обратил внимания, что черный хвост мины уже не торчал из тесемок мешка. Шкловский выпрямился, поправил лямки вещевого мешка, отряхнул полы новенького бушлата и махнул Шульгину пухлой пятерней:

— Задумайтесь, товарищ лейтенант. Искореняйте неуставные взаимоотношения! И крепче всего, — Шкловский сердито сдвинул брови и покачал розовым пальчиком, — блюдите дисциплину в подразделении.

Кто-то прыснул за спиной у Шкловского, екнул тихий голосок:

— Чего-о блюдите?..

Шкловский круто развернулся, и под его сухим взглядом каждый солдат сделал такое движение, словно хотел спрятаться один за другого.

Только рядовой Осенев безучастно сидел посреди всех в одной полосатой тельняшке прямо на скалистом склоне и тянул черную нитку из распоротого шва гимнастерки. Невидимая иголка в его руках выписывала восьмерку. Стягивался шов с каждым стежком. Обычное солдатское дело. Подлатать прорехи в штанах в минуты затишья. Но только Шкловскому почему-то ужасно не понравился скромный портняжка.

— А вы почему сидите, рядовой? — взорвался вдруг Шкловский. — Что вы себе позволяете? Почему в присутствии старшего офицера расселись, как эти… вольнонаемные… Вы что, издеваетесь?

Осенев поднял невинные глаза, оглянулся, словно искал кого-то третьего, пожал плечами.

— Вста-ать, — тонким голосом закричал Шкловский, — когда к вам обращается замполит батальона…

Осенев встал, и шитье свалилось с голых колен. Брови у него полезли вверх. Ухо задралось выше другого. На вытянутой шее показался грязный шнурок.

— Что это? — ткнул Шкловский пальцем в лицо Осеневу.

— Рядовой Осенев, — растерянно представился пулеметчик.

— Я вас не спрашиваю кто-о, я спрашиваю, что-о это? — зашипел Шкловский.

— Что что-о-о?.. — совершенно растерялся Осенев.

— Вот это что-о-о? — закипел Шкловский, рука потянулась к шее Осенева, пальцы вцепились в потертый шнурок. Затрещала в руках черная нитка, и над тельняшкой мелькнул крохотный нательный крест. Заблестела полустертая медь. Тонкие руки, распятые на кресте, разлетелись птичьим крылом. Золотой нимб воссиял над склоненной головой.

— Вот это что-о? — вскричал Шкловский. — А-а?.. Что это?.. Крестами обвешались! Комсомольцы хреновы… Вот она — гнилая идеология. Вот что развелось от сопливых размышлизмов! — Шкловский недоуменно посмотрел на медное распятие. — Христиане развелись! Поглядите на это безобразие! Политинформаций у них в подразделении нет, партсобраний нет, а христиане есть…

Шкловский гневно топнул ногой по камню.

— Снять немедленно!

— Не сниму, — тихо сказал Осенев.

Он потянул за лопнувшую нитку, перехватил крестик, зажал его крепко-накрепко в побелевших пальцах.

— Бросьте, я сказал, — взвизгнул Шкловский.

— Не брошу, — тихо ответил Осенев.

— Та-а-ак… — осевшим голосом прошептал замполит батальона. — Во-от оно… Во-от! Невыполнение приказа… Открытое неповиновение…

Он накрыл рукой заходившую ходуном грудь. Негодование душило его.

— Та-ак… Развели антимонии. Кресты нацепили, — Шкловский потер вспотевшей ладонью грудь. — А ну, выбросить эту дрянь! Это приказ!

Словно выстрел хлестнул над горами.

Осенев побледнел, пошатнулся, опустил голову, но только пальцы его сжались еще крепче вокруг креста.

— Это не приказ, — вдруг раздался спокойный голос Шульгина, — это издевательство…

Разъяренный Шкловский обернулся к Шульгину.

— Вы еще прикажите снять штаны, — усмехнулся Шульгин. — Рядовой Осенев — самый дисциплинированный солдат в роте. Отличник боевой и политической подготовки. Орденоносец. Неоднократно спасал товарищей в бою. Лучшего солдата нет ни в нашей роте, ни в нашем полку вообще. Я не знаю лучшего, по крайней мере…

— Так он у вас лучший? Этот вот Христосик лучший у вас? С этим крестом за пазухой? Ну, знаете ли… — прошипел Шкловский с ненавистью.

— То, что у него за пазухой, это его личное дело, — сказал Шульгин. — Вы можете этого целиком и полностью не одобрять. Но только Осенев все равно останется лучшим солдатом нашей роты. И этого от него не отнять. Как, впрочем, и креста у него не отнять. Так, Осенев?

Все повернулись к Осеневу. Он смутился, спрятал руку за спину, покраснел.

— Так точно, товарищ лейтенант!

— Та-а-а-к… — протянул Шкловский. — Такая, значит, позиция. Примиренческая. И нашим — здрасте, и вашим — пожалуйста… Прекра-асно… Защищаем средневековые пережитки. Замеча-ательно! Этого и следовало ожидать. Вот оно! Я всегда это говорил. И повторяю, — Шкловский повел вокруг ненавидящим взглядом. — Если есть вакуум воспитательной работы, нет политинформаций и партсобраний, то сознание немедленно заполняется дурью. Об этом говорил еще сам Ленин. Ну-у… Мы еще вернемся к этому вопросу. Обязательно вернемся. В самое ближайшее время… Мы еще встретимся и с вами, рядовой Осенев, и с вами, товарищ лейтенант. Ждите вызова в политотдел. Вам всем там вправят мозги на место. Вам придется круто изменить свои взгляды…

Шкловский резко развернулся через плечо, словно на строевом плацу, коротко кивнул Богунову:

— За мной!

И пошел впереди всех, аккуратно переставляя ноги через каменистые пороги.

23.

Тихий ропот поднялся за спиной Шульгина.

— Вот же привязался…

— Прицепился тоже…

— Взбеленился совсем…

— Крест ему помешал…

— Придрался к кресту, как этот…

Матиевский сплюнул под ноги:

— Моя бабушка говорит, что крест мешает только бесам…

— Вот именно, — подтвердил кто-то.

— И чем его наша рота не устраивает, — махнул кулаком Матиевский. — Воюем мы, кажется, лучше всех. Дай Бог каждому. От духов не бегаем. Пулям не кланяемся. Надо взять высоту, пожалуйста. Вот вам высота на ладошечке! Надо прикрыть отход полка, пожалуйста. Прикроем, драпайте… Надо отбить от духов колонну, — Матиевский крутанул локтем, — отобьем с печенками. Лучшая рота в полку! Что еще надо! Вцепился он в нас, как клещ…

— Ладно, — вздохнул Шульгин. — Хватит болтать.

— Так жалко же, — затянул Матиевский.

— Обойдемся без жалельщиков, — хмыкнул Шульгин. — Ты что, меня жалеешь? Осенева жалеешь? Хватит обсуждать командование. В армии это не полагается. Вот приеду к тебе в гости домой, тогда можешь крестить эту бестолковщину матюками… А в строю, дорогой мой, извольте помолчать…

— Есть, товарищ лейтенант, — козырнул Матиевский и ухмыльнулся. — Насчет гостей намек понял. Буду ждать вас дома с нетерпением.

Шульгин обернулся на оставшихся людей.

— Приготовиться к движению. Собрать вещмешки. Оправиться. Как только вернется группа Богунова всем построиться в походном порядке.

Солдаты зашевелились. Загремели банками в вещмешках. Плеснула вода во флягах. Защелкали патроны в снаряжаемых магазинах. Показались из дульных срезов скрученные жгуты замасленных бинтов.

Мимо Шульгина прошел угрюмый Касымов, поглядывая вокруг себя враждебным колючим взглядом. Касымов прошел близко, обиженно дыша и едко сплевывая под ноги желтой от табака слюной. На одном плече висел туго набитый вещевой мешок, самый объемный во всей их рейдовой роте. Касымов направился к отхожему месту, откуда недавно вынырнул Шкловский. Скрылся от всех за черными зубцами камней.

Матиевский с Шульгиным присели на камни. Привычно откинулись на вещевые мешки. Затянулись сигаретным дымком, Матиевский едким жгущим глаза солдатским «Памиром», который здесь в шутку называли «Покурил и помер», Шульгин ароматными ростовскими сигаретами «Наша марка», купленными на офицерское жалование в полковой лавке — «дукане».

— Это последний перекур, — заметил Шульгин, — как только вернется сопровождение из шестой роты, поднимаем людей. Продолжим войну, как по расписанию.

Шульгин прикрыл глаза.

— И чтобы в строю без разговоров… Отдыхайте лучше…

И Шульгин продемонстрировал удивительную способность мгновенно погружаться в безмятежный сон. Сошли со лба морщины. В недосказанной фразе замерли уголки губ. Провалились тени под закрытыми веками. Но только ненадолго застыли ресницы, и щека упокоилась на складках бушлата. Глаза Шульгина внезапно распахнулись. Он приподнялся, потер занемевшую шею.

— А вот и сопровождение. Легки ребята на помине…

Над колючим хворостом прошлогодней травы показалась помятая ушанка сержанта Богунова:

— Действуй строго по уставу, завоюешь честь и славу, — чеканил Богунов ядовитым голосом. — Представляете, товарищ лейтенант. Дожил. Мне только что вежливо предложили стать стукачом.

Богунов сжал квадратные кулаки.

— Сказали, что долг младшего командира докладывать о ненормальных явлениях в роте… Строго конфе-еде-енциально, тьфу-у-у… Не вышепчешь…

Богунов покачал головой:

— Ценная информация в обмен на досрочное увольнение… Нет, вы представляете?!

Матиевский покачал пальцем:

— Ну-у и-и?..

— Чего ну и?..

— Соглашение состоялось? Будем прощаться с уезжающим дембелем? Присядем на дорожку? А-а-а?

— Ах, ты, гад, — вскипел Богунов, — да чтобы я продался…

— Тише, — поморщился Шульгин. — Не время. Поднимайте людей. Выступаем. Пять минут на сборы.

— Всем оправиться, подготовиться к выходу, — крикнул Богунов группе, и колючий дымок перехваченной у Матиевского сигареты толчками взвился из открытого рта. — Все за собой собрать, орлы. После себя ничего не оставлять, особенно боеприпасы. А то попадаются еще всякие раззявы, теряющие магазины с патронами и даже гранаты.

Мимо них к камням полевого сортира пробежал Осенев, сосредоточенно сжимая в руках громоздкий пулемет.

— Правильно, Осенев, — подмигнул ему Богунов, — в Афганистане даже в сортире нужно держать палец на пусковом крючке. А то некоторые салабоны расслабляются, теряют бдительность.

Неулыбчивый Осенев посмотрел на сержанта с укором. Богунов поежился.

— Ну, железный парень…

Осенев зашел за камни. Через некоторое время до Шульгина донесся неясный шум из-за камней, приглушенное ворчание и гневные сдавленные крики. Еще через минуту из-за камней выкатилась глыбообразная туша Касымова с вцепившемся в него маленьким Осеневым.

— Нет, ты пойдешь! Пойдешь сам и поднимешь… — упрямо твердил посиневший от напряжения Осенев.

Он сжимал Касымова за узкий ворот бушлата, и гигантский Касымов тщетно пытался оторвать от себя сдавившие шею осеневские пальцы.

— Пошел ты-ы, — сдавленно хрипел Касымов, двигая воловьими плечами и шагая на Осенева, словно надеясь раздавить его тяжелой своей поступью, — са-ам лезь… Я тебе не ма-альчик. Лучше брось, по-хор-рошему говорю…

Однако Осенев висел на нем камнем, и глухо лязгали пулеметы, слетевшие с плеч и встрявшие между разгоряченными телами.

— Что такое? Не по-онял… — вскипел Богунов, пружиной оторвавшийся от земли.

Так же пружинисто вскочил за ним удивленный Шульгин. Поднялись с мест другие солдаты.

Касымов, заметивший это всеобщее движение, дико взревел, лягнул Осенева кованым каблуком, так что тот закусил побелевшие губы, и, оторвав от земли щуплое тело вместе с пулеметом и всей амуницией, швырнул его на жесткую щетину прошлогодней травы. Осенев пролетел несколько метров, ударился о землю, неловко подвернув плечо, но тут же вскочил и молча пошел на Касымова, оставив на земле врывшийся стволом в песок пулемет.

— Сам пойдешь и поднимешь, — упрямо шептал он, выставив перед собой маленькие расцарапанные кулачки.

Разъяренный Касымов, пробормотал что-то нечленораздельно на родном языке, давясь хриплыми гортанными звуками. Он ударил подходящего Осенева ногой с разворота тяжелым тупым движением, словно стряхивал с ноги застрявшее на ней ведро.

Осенев опять отлетел на несколько шагов, но также беззвучно поднялся, закусил окровавленные губы и также непреклонно пошел на озверевшего Касымова, сплевывая кровью и медленно выговаривая:

— По-ойдешь и поды-ымешь…

— Вы что, совсем охренели? — вскричал подбежавший Богунов, — сортир вы, что ли, не поделили, ненормальные…

— Он знает, что мы не поделили, — кивнул головой в сторону узбека Осенев. — И он сейчас сделает, как я сказал.

Осенев опять сделал решительное движение по направлению к Касымову, но Богунов уже придерживал его за плечи:

— Погоди-ка, Осень, дай мне лично с этим держимордой разобраться. Что он должен сделать?

— Он должен поднять выброшенные мины, — тихо сказал Осенев, вытирая кровь с разодранной щеки. — Он выбросил полученные мины со склона высоты. Облегчился, так сказать…

— Ах, ты-ы-ы… гад такой, — передернулся Богунов. — Облегчил свою задницу, зар-раза. Решил подарить душкам толовые заряды, чтобы на них подлетали наши машины с ребятами. Вот шку-у-ура!..

Он развернулся к взвинченному, напряженному Касымову, прижатому к камням подходящими со всех сторон солдатами.

— Знает, гад, что за нами по пятам духи ходят, все наши окопы обшаривают, — вскипая гневом выговорил побагровевший Богунов, — знает, что эти мины в их руки попадут, подлец…

— Лучше не подходи-и… — взревел с каким-то неожиданным остервенением сгорбившийся Касымов. — Сознательный больна, да-а-а… Все сознательные больна, да-а-а… Во-он, капитана Шкловский тоже больна сознательный, а свою мину с обрыва в ущелие бросил. Я сам видел, по-онял…

Касымов заметно дрожал в бессильной ярости.

— Капитана бросил… Ему ничего не скажут… Он начальник… А Касымов бросил, ему в морду пилюют… А я не ишак. Своего хватаит. Больше всех Касымов всегда тащит.

— Так вот, шкура, — отрубил Богунов, — полезешь за своими минами, и за миной капитана Шкловского. Немедленно полезешь. А Шкловскому мы эту мину поднесем на блюдечке. Лезь, чурка…

— А вот это видал? — выкинул перед собой сложенную кукишем пятерню дрожащий Касымов. Губы у него лихорадочно плясали, в глазах плескалось мутью поднятое бешенство.

— Фанерой полетишь, — шагнул к Касымову разгоряченный сержант.

Касымов взревел, сорвал ремень тяжелого пулемета, и вдруг легко кинул оружие на левую руку и правой заученно лязгнул затвором.

— Сам полетишь, с-сука, все-е полетите-е-е, все-е… — заорал он, бешено кося помутневшими глазами.

— Отста-авить, — раздался вдруг оглушающий возглас Шульгина. — Сержант Богунов, наза-ад. Рядовой Осенев в сторону.

Солдаты рассыпались по сторонам, пропуская своего лейтенанта и встревожено ежась под прицелом мощного пулемета, способного уложить всю их группу одной стрижущей очередью.

— Прекратить разговоры…

Шульгин шел к мечущемуся Касымову спокойным уверенным шагом, неуклонно сокращая небольшое расстояние между ними и закрывая солдат своей спиной.

— Н-не, подходи-и… — свистел голос пулеметчика, — Не подходи-и…

Но Шульгин шел навстречу черному зрачку пулеметного ствола, спокойно и сосредоточенно, и ни одна жилка не дрожала на его внешне спокойном лице.

Касымов угрожающе шипел что-то, сбиваясь на родной язык, тряслись на спусковом крючке пальцы, вздулись вены на мощной шее под распахнутым воротом, дрожащие ноги искали ускользающую под ними почву.

Шульгин дошел до пулеметчика, спокойно взялся правой рукой за пулеметный ствол и выдернул его легким движением из ослабевших рук тут же осевшего вниз Касымова.

— Приказ остается прежним, — негромко, но очень внятно сказал Шульгин. — Поднять из ущелья все мины.

— Не-е, — вяло возразил Касымов, безразлично глядя по сторонам опустевшим взглядом.

— Ну что ж! Нянчиться с тобой тоже не будем, — усмехнулся Шульгин и скомандовал резким решительным голосом:

— Приготовиться к выходу. Занять места в походном порядке. Приготовиться к движению.

Солдаты с шумом выстроились в одну колонну друг за другом, но не беспорядочно, а так, как всегда двигались на операциях по узким горным тропам. Каждый в этой живой цепочке знал, за кем он всегда должен следовать, и кто всегда должен следовать за ним.

— Порядок движения меняется, — скомандовал Шульгин, — рядовой Касымов освобождает свое место в колонне.

Головы солдат вопросительно обернулись к сидящему на земле пулеметчику.

— Касымов остается, — пояснил Шульгин. — Группа освобождается от солдата, не желающего выполнять свои служебные обязанности. Прощай, Касымов.

Шульгин резко махнул рукой немного растерявшимся солдатам:

— Сержант Богунов, приготовить группу к маршу.

Богунов пожал плечами и занял привычное место в голове группы. Шульгин обернулся к оторопевшему испуганному Касымову, кинул ему под ноги пулемет:

— Это тебе пригодится, Касымов. Скоро сюда заявятся гости. Принимай их с радушием. Можешь сам подарить им эти мины. До свидания!

Шульгин кивнул Богунову, и группа начала движение, оглядываясь на оставшегося товарища.

Они прошли уже половину горного хребта, то ныряя в расщелины камней, то выходя на открытое пространство, когда позади раздалось какое-то шумное жалостливое сопение. Группу догонял задыхающийся, потный Касымов. Бессильные слезы текли по его лицу, оставляя грязные полосы. В руках он держал за хвосты мины, похожие издалека на глушеную пузатую рыбу. Касымов боялся подойти к группе близко.

— Товарищ лейтенант, простили бы вы его, — раздался чей-то голос.

Шульгин обернулся, с любопытством прищуривая глаза. Голос принадлежал рядовому Осеневу.

24.

— Товарищ лейтенант, — бормотал за спиной Шульгина Матиевский, — здо-орово вы шагали на пулемет. Прямо как Матросов. Я аж глаза зажмурил. Это же одно движение пальчика, и море крови. Как вы та-ак смогли? Вы что совсем не боялись?

— А я детдомовский парень, Матиевский, — улыбнулся Шульгин, — мне, безотцовщине, восьмилетку пришлось в детдоме заканчивать. И детдом был, между прочим, имени упомянутого Матросова. Собрались в нем все педагогические ошибки города, непригодные для нормальных школ, — Шульгин наклонился к Матиевскому и понизил голос. — Так вот, Сережа, заметил я с малолетства, что трусы звереют, когда их начинают бояться. Если трус заметит, что его вдруг начинают бояться, пиши пропало. Обнаглевшего труса так заносит, что и не сразу остановишь.

Шульгин оперся автоматным прикладом на камни, легко запрыгнул на крутой валун, протянул Матиевскому шершавый пыльный приклад. Солдат ухватился за приклад, поставил ногу на камень и плавно всплыл наверх, вытащенный лейтенантом точным решительным движением. В Афганистане часто ходили такими боевыми парами, оглядываясь друг на друга, и вовремя подавая руку помощи, натренированно, заученно, помогая экономить силы.

— Важно не показывать страха, но и, конечно, важно диктовать свою волю, — добавил Шульгин, и пожал плечами, — по-моему, не такая уж и сложная штука.

Матиевский приглушенно захохотал.

— Ага. Все очень просто. Надо запомнить… Продиктовать волю, и не показывать страха… Ха-а… Да тут пять раз обделаешься, пока страх спрячешь… А про волю и слов-то нет…

— Метель-один, я, Метель, прием, — засвистели ларингофоны шульгинской радиостанции.

— Метель-один на связи, — отозвался Шульгин.

— Вижу вашу группу, подошли как раз к самовару, как там у вас?

— У нас все в порядке, — спокойно ответил Шульгин, умалчивая о недавнем происшествии.

— Метель-один, — захрипел эфир. — Срочно перейди на ротную частоту и слушай меня внимательно. Слушай внимательно, Метель-один. Все рейдовые группы «Метели» собрались у назначенных позиций. Присмотрись теперь. Видишь впереди нас чистое плато протяженностью более двух километров. Чистая скатерочка, а не плато. Посмотри на эту чудную картину. Ни одной складки на местности. Положение крайне сложное. Можешь представить, что произойдет, если на той стороне спрятался хоть один духовский ствол?

Шульгин обеспокоено осмотрел плато.

— Мы у них окажемся на ладони, Метель. Как в учебном тире. Нас расстреляют всех, просто шутя…

— Вот именно, Метель-один…

Шульгин озабоченно нахмурился. У ротного командира Алексея Орлова было блестящее чутье, присущее матерым, долго воевавшим солдатам. Орлов предвидел опасность, верно угадывая ее с первого взгляда, и нередко его замечательное чутье спасало роту. И тут ротный тоже не ошибался.

Ровное чистое плато лежало между ними и преследуемыми душманами. Ни одной складки, ни единого бугорка или камня не было заметно на гладкой поверхности этого страшного плато. Жуткой казалась эта распластанная пустыня для привыкших искать укрытия бывалых солдат. Несколько часов душманы почти не проявляли себя, и рейдовые роты двигались без всякой стрельбы, но видно было, здесь противник не упустит верный шанс отыграться за недавние потери.

— Да, — подтвердил Шульгин еще раз, — мрачное местечко. Плато гладкое, как скатерочка, ни одной складочки. Зацепиться не за что. Нужно посылать группу на фланги. Пусть сделают по соседним хребтам приличный крюк километров на двадцать. Нужно отправить взвод и ждать несколько часов, пока они будут обходить это плато.

— Хорошо соображаешь, замполит, — похвалил Орлов, — сразу видно тактическое мышление. Я точно так и доложил Первому. И, представь себе, получил выговор…

Появилась в эфире пауза, словно Орлов думал, как мягче передать разговор с командиром полка.

— В общем, замполит, сказали, что мы, пионеры, дипломаты на веревочках… На месте топчемся. Приказано прекратить разговоры… И перейти плато немедленной атакой в лобовую. Оснований для паники, по их мнению, не наблюдается.

— Прямо, так уж немедленно? — усомнился Шульгин. — А минометная батарея еще не подтянута, зря мы, что ли, тащим их боеприпасы. Что за спешка?

— Вот именно, шило какое-то чешется у них в одном месте, — заворчал Орлов, — то спят часами, эфир вымирает. То вперед, давай-давай, поддерживай темп наступления… В общем, замполит…

— Да, я все понял, Метель, — сказал Шульгин, — моих ребят нужно снова ставить в авангард. Задача ясна. Выходим на плато, не прекращая движения.

— Вот именно, — подтвердил Орлов. — Лейтенанта Алешина я не могу подставлять под удар. По известным обстоятельствам. А ты, замполит, везучий парень… Действуй, на свое усмотрение…

Шульгин махнул рукой остановившемуся Богунову.

— Сержант, пулеметчика в голову колонны, — он обернулся к встрепенувшемуся Осеневу, — Женя, ты пойдешь первым.

Оглянулся на Касымова, сжавшегося затравленно, ничего не сказал, отвел глаза.

— За пулеметчиком Осеневым следую я. Остальным следовать за нами и действовать по обстановке. Главная задача — пересечь это плато, — лейтенант улыбнулся. — Богунов с Касымовым прикрывает всех сзади. Давайте, парни! Снарядите запасные магазины. Пять минут для перекура. И выходим на плато… Все!

Он отрубил коротким словом все, оставшееся за спиной, словно махнул невидимым острым топориком, и повисла в воздухе недолговечная тишина, тут же в клочья разрываемая шорохом переворачиваемых вещевых мешков, лязгом снаряжаемых автоматных магазинов, шелестом разрываемых квадратных пакетиков патрон, похожих на мирные кубики дешевого грузинского чая.

Первым выступил на распаханную равнину Осенев, жмурясь от прямых коротких лучей яркого весеннего солнца. Он шагал деловитыми маленькими шагами, поправляя время от времени сползающий с плеча ремень пулемета, и в бесстрастных глазах его можно было прочесть только деловитую серьезность и сосредоточенность.

Десять шульгинских солдат один за другим вышли на плато. Прошли в немом молчании две сотни метров на глазах окопавшихся рот. Каждый из них ждал обстрела в любую минуту. Каждый чувствовал натянутыми нервами страшную опасность. Каждый понимал, что шаг за шагом приближаются они к невидимой грани предстоящего боя. И предчувствие многоопытного Орлова не обмануло…

Группа едва дошла до середины плаца, и только пересекла она какую-то невидимую черту, забил издалека гулкими молоточками тяжелый крупнокалиберный пулемет, взрывая фонтанчиками землю под ногами шульгинской группы. Он бил будто из далекого космоса, невидимый и невыявленный, но летели остриженные клочья травы под ногами шульгинских ребят, и пели звонкими осами гудящие в воздухе пули. В одну минуту распласталась по земле шульгинская группа, вжалась в землю с блеском мелькнувших лопатных штыков. Умели шульгинские солдаты окапываться на штык без всякой команды в несколько мгновений.

Слетели вещевые мешки со спин.

Засверкал черный глянец саперных лопаток.

Полетела россыпь земли на брустверы окопов.

Легли под руки запасные магазины, плотно набитые патронами.

Война началась…

Самым первым вынырнул из мелкого окопчика ствол осеневского пулемета.

— Начинаю огонь, товарищ лейтенант, — крикнул Осенев лейтенанту.

И тут же дробно застучал его пулемет, прикрывая свинцовым зонтиком окапывающуюся шульгинскую группу.

Хорошо стрелял аккуратный Осенев. Целился, не нервничая, сосредоточенно, без вздоха. Но страшно неравны были условия для двух встретившихся в бою пулеметчиков. Оружие Осенева, самое мощное для стрелковой роты, бьющее на полторы тысячи метров, здесь на плато оказалось бесполезным. Не доставали пули осеневского оружия до надежно обложенного камнями душманского крупнокалиберного пулемета. А пулемет этот выстригал косой прошлогоднюю траву над головами вжавшихся в землю шульгинских ребят.

— Не достаю, товарищ лейтенант, — задыхаясь, крикнул Осенев — Бесполезно. ДэШэКа бьет дальше моего. На предельной дальности. И почерк у этой душманской трещотки страшно знакомый…

Осенев приподнялся над бровкой выкопанной земли, и тут же хлестнула наотмашь по лицу россыпь мокрого песка от разрыва летящих пуль.

— Тот самый, товарищ лейтенант, — крикнул Осенев, — тот самый пулемет, который уложил вертолеты и наших ребят…

Шульгин тоже настороженно приподнялся над ровиком своего хлипкого укрытия. Действительно, очень знакомый гул был у бьющего непрестанной дробью мощного пулемета. Да и не могло быть у душман столько оружия, чтобы выставлять его для русских солдат, как на выставке.

— Точно, говоришь, Осенев, пулемет наверняка тот же самый, — сказал Шульгин. — И за станком наверняка стоит тот же самый гренадер…

— Значит, будем сводить старые счеты, — выкрикнул Осенев, перекрывая стучащие молоточком звуки ротного пулемета. — Коне-ец этому ДэШэКа… Действую… по своему усмотрению…

И в следующее мгновение Шульгин увидел словно пружиной вывернувшегося из земли Осенева, приседающего под тяжестью ротного пулемета. Добровольно вылезший из окопа Осенев летел по распаханной земле длинными метровыми шагами, не пригибаясь. Он вытянул бледное лицо навстречу скрывшемуся за далью неприступных метров противнику и бежал прямо на вскинутую жутким веером вереницу пуль. И беспощадные свинцовые осы, хлеставшие вокруг него жаркими жалами, чудом оставляли его невредимым и будто избегали его.

Пулеметные очереди вырывали вокруг него полосы, чертили ножами по рыхлому тесту земли, но Осенев переступал через эти разрытые горячим свинцом полосы, и бежал дальше, опустив голову с шапкой, и оторванное серое ухо шапки дрожало над его головой, колыхаясь от каждого шага.

— На-азад, — запоздало крикнул восхищенный Шульгин и затаил дыхание, как и многие следившие за стремительным броском ротного пулеметчика.

Смертельным риском сопровождался каждый шаг бегущего Осенева. Каждое мгновение можно было ожидать гулкого шлепка пули, пробивающей пластины солдатского бронежилета, но Осенев продолжал бежать, неуклюже выворачивая ноги из распаханной пашни.

— На-зад, — снова крикнул Шульгин, но уже никто не слышал его резких окриков. Поднимались над ровиками земли остальные парни шульгинской группы, выталкивали себя под огонь страшного пулемета, бросались вслед за пулеметчиком без всякой команды.

— На-зад, — кричал Шульгин, но уже и сам выкручивал тело в броске за бегущими солдатами навстречу гудящим пулям.

Так под его рокочущими гневными окриками пробежала вся группа несколько сотен метров и рухнула рядом с резко подкосившим бег пулеметчиком. Осенев словно издалека увидел незаметную узенькую складку земли, в которую падали теперь следом за ним все ребята из шульгинской группы. Они набивались в эту крохотную складку земли, молча и плотно.

— Осень, ка-акого хрена, — раздался из-под шевелящейся массы задыхающейся голос Богунова.

— Выбираю позицию для стрельбы, — хладнокровно ответил Осенев, выворачивая длинный ствол пулемета из-под хрипящих тел.

— ДэШэКа бьет на дальность две тысячи метров. Мой пулемет только на полторы тысячи. Значит, нужно уравнять условия. — Осенев выкинул ножки пулеметного ствола на рыхлую землю. — Вот теперь поглядим, кто умеет воевать…

В следующую минуту его пулемет зарокотал дробными очередями, и вся группа замерла в ожидании исхода этого страшного поединка.

ДэШеКа бил по Осеневу непрерывно длинными выгрызающими пласты земли очередями. Всплески влажной земли сыпались на прижавшиеся друг к другу тела солдат.

Осенев отвечал короткими точными очередями с удивительным спокойствием, словно повторял несложное упражнение для стрельбы в мирном тире.

Этот разговор между двумя стволами, истерично лающим и коротко возражающим, был слышен всему личному составу подобравшегося к плату полка.

Осенев лежал на шевелящейся под ним груде солдатских тел, среди которых с вывернутыми руками ерзал лейтенант Шульгин, и спокойно гасил жуткую огневую точку, свинцовое дыхание которой опаляло все это залитое солнцем плато.

И ДэШэКа замолчал. Его истеричный лай захлебнулся вдруг на вздохе, и если бы Шульгин мог видеть, сжатый острыми солдатскими локтями, то он навсегда запомнил бы взлетевшую над камнями душманскую чалму, пробитую пулями осеневского пулемета.

Умолк сиплый голос вражеского пулемета, и поднялась в атаку вся оставшаяся «Метель». Поднялись разом все орловские парни в каком-то единодушном порыве, не нуждавшемся в командах, и рослый Орлов, едва успевал за своими солдатами, зло хватая воздух оскаленным ртом.

Четыре взвода орловской рейдовой роты шумно пронеслись по глинистой пашне, размахивая хрипло рокочущими огнем стволами. Они перепрыгивали через узкую расщелину, в которой копошилась шульгинская группа, трамбующая в ужасной тесноте друг другу кости коленями и локтями.

— Полегче, сво-олочи, — беззлобно хрипел Матиевский, — Морду не трогайте. Греческий профиль попортите…

— Кишки выла-азят, — вторили ему сдавленные голоса.

— Куда каблуком, куда… ухи мои, у-ухи… — стонал чей-то голос под грузным Богуновым.

Ротный Орлов замедлил возле расщелины бег. Наклонился над клубком сцепившихся тел.

— Вот это замес? — рассмеялся он. — Где здесь Шульгин?

Шульгин с трудом вывернул плечо из-под чьих-то ног, протянул ротному дрожащую от напряжения руку.

— Тяни, командир, не вылезти самим.

Вскоре все парни сидели наверху, отряхиваясь от липкой грязи, размазывая рыжую глину по потным щекам.

— Отличная атака, ребята, — похвалил всех Орлов, — самое главное, без потерь. А шансов уцелеть у вас было немного.

Он весело подмигнул помятым солдатам и хлопнул Шульгина по плечу.

— Подтягивайтесь теперь за нами. Да не спешите. Отдыхайте теперь. Вы свое дело сделали. Рота уже на высоте.

Орлов махнул рукой в сторону высоты. Там уже хозяйничали разгоряченные солдаты орловской роты, с удивлением исследуя душманские укрепления и следы недавнего боя. Душманы изрыли всю высоту узкими щелями окопов, а пулеметное гнездо, господствующее еще недавно над равнинным платом, и вовсе выглядело абсолютно неприступным. Сверху оно было перекрыто метровым накатом бревен, залепленным засохшей отвердевшей глиной. И самое удивительное, за пулеметным гнездом на обратном склоне высоты спускалась вниз до самого ущелья узенькая траншея для безопасного отхода душманской группы. Все было продумано для долгой и крепкой обороны. Даже сооружены были стойла для лошадей и ослов в каменных укрытиях, и в кормушках осталось хрустящее сено. Очевидно, на животных спешно эвакуировалось смертоносное оружие. И считанных минут не хватило орловским парням, чтобы накрыть стремительной атакой всю банду. Успели душманы уйти в ущелье по вырытому для отхода траншейному ходу. Только остались после них груды дымящихся гильз, и два трупа в грязных стеганых халатах, окоченело выставивших к небу клочья косматых бород.

25.

— Прекращай перекур, — весело крикнул Богунов, счастливо разминая помятую грудь. — Опять повезло нам, дуракам. В жизни не видал такой дурацкой лапты. Горячий свинец вместо мячиков.

Он закряхтел, одергивая лямки вещевого мешка:

— Нормальные герои перед ДэШэКа зарываются в землю по самые макушки. Или ползут раком в обратную сторону с лайнерской скоростью. А мы вперед, как кенгуру, по кочкам шлепаем, прыгая через пули.

Богунов добродушно ткнул в плечо невозмутимого Осенева:

— Ну, ты, Робин Гуд. Сверли теперь на парадном кителе дырку для ордена. Начальство такие штуки высоко ценит.

Осенев сердито передернул плечом, и шумный Богунов недовольно поежился.

— Хотя вряд ли тебе, Осень, наградной подпишут в политотделе. Запамятовал. Диалогия у тебя не та. Не ихняя. Хотя мне такая диалогия больше нравится…

Богунов покачал головой.

— Жизнь положить за друга своего! Вот это настоящая диалогия!

Богунов обернулся по сторонам.

— Кстати, где этот наш второй пулеметчик? Где вечно кипящий Эльдар? Что-то давно не слышно этого крутого парня.

Богунов обвел всех шутливым взглядом, и недоуменно вытянулась его круглая медная физиономия.

— Не по-онял… Где-е этот Касымов? Что еще за хр-ренотень?

Солдаты встревожено переглянулись. Нахмурился Шульгин, недовольно прикусивший губы.

— Кто видел Касымова последним? — спросил он глухо севшим голосом.

Солдаты разводили руками.

— Когда окапывались в начале плато, он сзади меня сопел, — отозвался Матиевский, — тоже окапывался живой и здоровый, как бульдозер…

— Может, зацепило его позже, — предположил кто-то сочувственно.

— Может, уби-ило… — раздался чей-то вздох.

— Где он окапывался, Матиевский? — спросил Шульгин и решительно развернулся в обратную сторону, — За мной, бы-ыстро…

Матиевский закинул винтовку за спину, и вся группа поспешила за ним, встревожено галдя высокими мальчишескими голосами.

Ровики их неглубоких окопчиков, вырытые наспех под пулеметным огнем, виднелись в полукилометре, но страшной тишиной веяло от них…

— Э-эй, Ка-асымов… Эльда-ар, — кричали солдаты наперебой, спотыкаясь в спешке о борозды распаханной земли.

Каждый на мгновение представил себе худшее, и омрачились выражения недавно еще счастливых лиц.

Они нашли Касымова в самом дальнем окопе, почти заваленным осыпавшейся с бруствера землей. Он лежал на своем пулемете, так и не выставив его из окопчика для стрельбы. Правая рука, согнутая в локте упиралась в холодный желтый лоб.

Шульгин проворно спрыгнул в окоп. Бережно склонился над бесчувственной глыбой Касымова. Взялся за уткнувшееся в землю плечо, с трудом перевернул тяжелое грузное тело на бок. Касымов вяло завалился на мягкую рыхлую глину, дернулись толстые складки на щеках, и вдруг тяжелый вздох изменил безликое выражение его лица, и появилась на нем недовольная брюзгливая гримаса.

— Да он спи-ит, — догадался кто-то и коротко заматерился, — вот гад…

— Спит младенческим сном, — подтвердил Шульгин, продолжая вглядываться в набрякшее сонным недовольством лицо.

— Касымов, подъем, — вдруг резко выкрикнул лейтенант.

— Вставай, скотина, — загудели взволнованные голоса.

— Совесть потерял окончательно…

— Пакость такая…

Касымов лениво разлепил сонные глазки, поднял затекшую руку, оглядываясь вокруг недоуменным взглядом. Постепенно взгляд его осмыслился, и он вдруг понял всю нелепость и щекотливость ситуации, в которой оказался перед всей группой, осыпаемый гулкими хлестко стегущими возгласами возмущенных товарищей.

Тяжелой злобой загорелось вдруг его вялое лицо. Сузились черные злые глаза. Пулеметчик рывком приподнялся на одно колено, угрожающе сжал свои огромные кулаки.

— Да пошли вы все, — взорвался Касымов с бранью, — плева-ать я хотел на вас…

Поднялась над землей огромная фигура, нависла над Шульгиным.

Касымов сделал шаг навстречу Шульгину, будто надеясь испугать его своей рослостью, дернул дюжим плечом и, вдруг взлетела по кривой тяжелая касымовская рука. И так же неожиданно для него молнией развернулся Шульгин, автоматически хлестко ответив на удар жестким коротким встречным прямым.

От этого удара качнулась назад голова Касымова, руки разлетелись в стороны, весь он испуганно обмяк и в следующее мгновение взревел истошным жалким голосом.

Все болезненное унижение последних дней прорвалось в этом жалостном вое, смешавшись с мало знакомой ему резкой физической болью. Он обнял руками багровое лицо и закачался с тягучими причитаниями.

— Никто никогда не би-и-ил Касымова, — всхлипывая, ревел он надсаженным басом, — папа пальцем не бил, мама не бил, ни один человек не би-и-ил…

Сквозь пальцы Касымова, сжимавшие лицо, потекла вдруг обильная водянистая кровь. Она стекала под ноги частыми каплями, оставляя на пыльном солдатском бушлате черные полоски.

Солдаты с растерянностью переводили взгляды то на качающуюся гигантскую фигуру пулеметчика, то на побледневшего лейтенанта.

— Не-е ви-ижу, — истерично рыдал Касымов, отрывая от лица руки и пытаясь глядеть сквозь кровавую пелену на потемневшее небо, — я же ничего не ви-ижу…

Он размахивал окровавленными руками, размазывая кровь еще больше, и страшно было смотреть на его согнутую окровавленную фигуру, на исказившееся мукой лицо и кровавое месиво в черной глазнице правого глаза.

— Что-о здесь происходит? — раздался вдруг резкий оклик за спинами шульгинских солдат, и грубо проталкиваясь через солдатские спины, ворвался в узкий круг раскрасневшийся в гневе капитан Шкловский. — Не-емедленно доложить мне, что происходит? Лейтенант Шульгин, докладывайте! Теперь вы-ы от меня ничего не скроете…

— Я избил подчиненного, — доложил Шульгин бесцветным равнодушным голосом, поведя плечами, и сползла с плеча выгоревшая лямка автомата.

— Та-ак… — протянул Шкловский засвистевшим голосом. — Случилось, наконец-то. Я все-таки поймал вас за руку. Во-от они — проявились неуставные замашки. Вы-ышли боком, наконец.

Рыдающий Касымов сквозь кровавые слезы увидел Шкловского и, заметив сочувственную поддержку, взревел еще громче и жалобнее:

— Никто еще никогда не тро-огал Касымова. А это-от вот, зверюга, покалечил Касымова. Все они тут не любят Касымова. Чурка, говорят, чу-урка…

Касымов, растрогавшийся от жалости к себе и горечи обид, сотрясался в бурных рыданиях и, покачиваясь, демонстрировал всем жутко отекающий вздувающийся лиловый свой глаз.

— Не ви-ижу ничего, совсем не вижу…

— Ну-у, лейтенант Шульгин, — неприязненно зашипел Шкловский, притопывая нервно ногами комья сырой борозды. — Доигрались. Достукались. Вот к чему привело отсутствие элементарной дисциплины. Вот она ваша партизанская вольница. Теперь уж вам придется отвечать по зако-ону…

Он поперхнулся, словно не мог пережевать выплескиваемую злобу сухих слов.

— Это уже тяжелое воинское преступление. Это превышение власти. Нанесение тяжелого телесного увечья.

Шкловский резал колючими фразами, как ножом.

— Это неуставные взаимоотношения. Полное пренебрежение служебным долгом. Это всякое отсутствие политической работы. Это разведение религиозной дикости. Это садизм, наконец… Во-от, какой пример вы показали сейчас всему личному составу.

— Он действовал по обстоятельствам, — раздался из солдатской группы голос. Маленький Осенев, немного робея, протиснулся вперед. — Вы же ничего не знаете.

— А тут и знать нечего, юноша, — резко оборвал Осенева Шкловский, — тут все факты налицо. Вы бы помолчали! Вам за себя еще придется отвечать! А своего заступника нечего выгораживать. О себе побеспокойтесь. Обо всех обстоятельствах случившегося подробно напишет сам потерпевший.

Шкловский покровительственно махнул пухлой ручкой все еще трясущемуся в рыданиях Касымову.

— Идемте, со мной, голубчик. Мы вас эвакуируем в медсанбат. В политотделе напишете подробную жалобу. Обо всем. О всех безобразиях. А мы заведем уголовное дело, как полагается. Наказание последует жесточайшее. Обязательно. Есть еще законность в армии. Пойдемте… пойдемте…

Он подхватил вылезающего из окопа пулеметчика, обнял короткой ручкой за необъятную слоновью талию, и так они пошли, покачиваясь, в сторону штабных укреплений со звуками жалобных причитаний рыдающего Касымова и нежных отеческих уговоров Шкловского.

— Что-о теперь будет? — испуганно ахнул среди солдат чей-то взволнованный голос.

— Теперь Касымов такую телегу накатает…

— Навалит грязи по уши. Не отмоешься за всю жизнь.

— Нашелся информатор для политотдела…

— А за что судить-то лейтенанта? Я бы и не так этой сволочи врезал…

— Он замахивается, подлюка, а ты ему щечку подставляй…

— Прекратить разговоры, — Шульгин устало покачал головой, — хватит выть, как на похоронах. Я еще живой, не разжалованный и с должности пока не снят.

Лейтенант выпрямился, заставил себя улыбнуться.

— Для нас война еще продолжается. Переживать будем после… После того, как выполним свой долг.

Шульгин окинул солдат невидящим взглядом, махнул рукой в сторону удалявшихся Шкловского и Касымова:

— Это все полная чепуха… Нам не привыкать… Переживем как-нибудь… Пойдемте воевать, мальчики…

26.

— Принимайте новорожденного, — громко воскликнула старшая сестра, — кто ждет Алешину?

В ее огромных белых руках совсем потерялся маленький сверточек с красным пятнышком лица.

— Кто здесь встречает Алешину? — зычно крикнула она на весь зал.

Анна Ивановна заметила худенькую женщину, которая испуганно оторвала руки от лица.

— Мы встречаем, — нерешительно отозвалась она о себе во множественном числе.

Но только возле нее никого не было. И Анна Ивановна поспешно поднялась с деревянного кресла.

— Мы тоже встречаем, — почему-то тоже сказала она о себе во множественном числе.

И обе женщины смущенно посмотрели друг на друга.

— Ну, что же вы? Засмущались, гражданки, — пророкотала уверенным басом пышная сестра. — Радуйтесь, бабушки. Встречайте нового родственника! Вот вам мужичок с ноготок!

— А где же Танечка? — взволнованно спросила Анна Ивановна.

— Я здесь, — послышался тоненький голос Алешиной и сама она выплыла из-за широкой спины старшей сестры.

— Мужчины какие-нибудь будут из родственников? — вскинула голову старшая сестра. — Кому вручать младенца? Есть мужчины?..

— Здесь мужчины! — вдруг раздались звонкие голоса, и хлопнула входная дверь с треском.

Щелкнули гулкой дробью каблуки.

— Разрешите представиться… Курсанты высшего общевойскового училища… Воронин. Цветаев. Здравия желаем!

Блеснули соломенным цветом буквы К на погонах. Пролились светлые улыбки в праздничном фойе роддома. Взлетели ладони к вискам.

— Разрешите поздравить от имени курсантов военного училища…

— Да не ори ты, — послышался мягкий голос второго круглолицего курсанта. — Орет тоже… Разбудишь маленького…

— Ничего, ничего… — добродушно разулыбалась старшая сестра, — его пушкой не разбудишь. Они в таком возрасте не реагируют на шум. Так что, салютуйте, товарищи курсанты!

— Ура-а! — вздрогнула тонкая полоска усов. — Поздравляем от всего сердца…

— Поздравляем, — тихим эхом произнес второй.

Танечка всплеснула ладонями.

— Какие вы молодцы, ребята! Как же вы нас нашли?

Она повернулась к маме:

— Это же мои санитары, мамочка! Я тебе рассказывала. А это Анна Ивановна…

Она повернулась в сторону замершей солдатской матери. Мать Алешиной прижала ладони к щекам.

— Большое вам спасибо! Как же я вам благодарна! Родные вы мои…

Курсанты смущенно затрясли головами. Вытащили из-за спин одинаковые букеты красных роз.

— Что-о вы?.. Что-о вы?.. Ничего такого… Какие благодарности…

Один букет лег на руки Татьяны Алешиной, второй оказался в руках ее матери.

— Кому младенца вручать? — зычно сказала старшая сестра.

— Нам, — воскликнули курсанты хором. И протянули руки разом.

— Вот бравые молодцы, — усмехнулась старшая сестра и выбрала почему-то круглолицего. — Держите сына полка.

Тут же свернулось одеяло в неопытных курсантских руках, поползло складками, упал косой уголок на красный лобик. Мать Алешиной торопливо поправила на младенце одеяло и встала рядом, словно приклеенная к курсантскому плечу. Букет из ее худеньких рук птицей перелетел в мощные руки старшей сестры.

— Будьте здоровы, — кивнула сестра пышной прической. — Передавайте привет боевому папаше. Пусть возвращается с войны живым и невредимым!

— Постойте! Как же вас-то благодарить? — охнула мама Алешиной.

— А вот по-русски благодарите, — воскликнула сестра и распахнула свои крепкие руки.

Худенькая фигура матери стремительно подалась вперед и скрылась в широких объятиях.

Так же исчезла в объятьях сама Алешина. И даже худощавый курсант потерялся в складках накрахмаленного халата, прижался бритой щекой к мощному плечу старшей сестры.

— Спасибо вам!

— Будьте здоровы!

— Дай вам Бог счастья!

Круглолицый курсант не сводил глаз с маленького красного личика. Он стоял возле дверей с белоснежным конвертом в руках и тяжело дышал от напряжения.

— Давай, сынок, подержу, — улыбнулась Анна Ивановна, — ты уже весь мокрый. Что ж ты так испугался?

— Как вы нас нашли? — засмеялась Алешина.

— Секрет службы, — воскликнул худощавый курсант, а круглолицый курсант поправил. — Никаких секретов! Профессора Селиверстова вся Москва знает. Он у вас роды принимал. Вот мы и справились о выписке…

Во дворе роддома стояла блестящая бежевая волга с шашечками на крыше. Водитель призывно замахал руками:

— Проходите дамочки. Милости просим…

Курсанты поспешили объяснить.

— Это наше такси. Чтобы вам не ехать на электричке. Дядя Паша вас с ветерком довезет.

Худощавый курсант приоткрыл дверь.

— У дяди Паши племянник в нашем училище учится. Дядя Паша нас всегда выручает…

Второй курсант кивнул на багажник.

— Мы тут с ребятами еще небольшую посылку собрали. Вам же сейчас многое понадобится. Пригодится…

— Да что вы, ребята? — смущенно сказала Алешина. — Зачем же вы тратились?

— Никак нет, — засмеялся молодцеватый курсант, — вовсе мы не тратились! Дядя Паша сам вызвался помочь! А остальное с миру по нитке. Весь наш курс участвовал понемногу. Кто чем мог…

В багажнике лежала груда армейской тушенки, гречневой каши с мясом, сгущеного молока и даже связанная стопка новеньких армейских простыней из старшинской каптерки, выделенная по приказу старшины курсантской роты.

27.

Сбитая с укрепленных позиций, банда отчаянно цеплялась за каждую высоту. То исчезала в горном безмолвии, то неожиданно появлялась на флангах с вероломным треском очередей. Начались долгие выматывающие военные будни до кровавых мозолей на руках, и такие же бесконечные длинные ночи. Рейдовые роты терпеливо переходили с высоты на высоту, кружили по горам за петляющими душманами, без конца окапывались под огнем, тут же бросали обжитые окопы и вновь неслись по склонам горных высот.

Вскоре на тропах боевых действий стали находить измученных, сдыхающих ишаков. Даже терпеливые выносливые животные, казалось, не знавшие предела своим силам, беспомощно лежали на земле в мокрой испарине, хватали губами воздух и хрипло ревели.

Истертые ремнями бока их кровоточили. Вывернутые белки глаз жалобно косили на проходящих солдат. Брошенные бежавшими хозяевами, они не знали, что подорвали свои силы из-за этих упрямых русских солдат.

— Вот, бедолажные, — вздохнул над подыхающими животными сержант Богунов. — Запарились совсем животные. Видимо, тащили на них ДэШэКа и ящики с боеприпасами. Смотрите, бока до крови стерты…

Он потер пальцами растерзанные бока.

— Вот же изверги! Разве это люди?.. Звери!

— Да уж, похуже зверей…

— Звери, те с понятием…

Животные вздрагивали от судорог. Один из затравленных ишаков поднял морду и заревел истошным воплем.

— Тоже жить хотят, хоть и четыре ноги, — сказал Матиевский.

— Ага! Голова, два уха…

— Хвост, опять же…

Кто-то гладил ишаков по выступающим ребрам. Кто-то потер за ухом, как домашнюю кошку. Кто-то трогал грязную кисточку неподвижного хвоста.

— Кончай зоопарк, — раздался старшинский голос. — Их уже не поднять никакими молитвами. Загнали животных до смерти. Пристрелить надо. Есть желающие?..

Однако желающих пристреливать не нашлось. Все отвернулись от старшины, от его нахмуренного взгляда…

— Добренькие все какие, — заворчал старшина. — Му-усеньки… лапу-усеньки… Вы еще под хвостом погладьте у них. Может, им легче станет… Да, они сами просят их пристрелить… Смотрите…

И действительно, ишаки протянули слезящиеся морды и заревели слабыми голосами, и-а-а-а… Словно просили о последней милости. И старшина уже снял с плеча автомат, железно лязгнула скоба предохранителя, и дульный срез поднял свой жестокий зрачок, как вдруг наперерез автоматному стволу бросился щуплый Осенев.

— Стойте, — закричал он, — не надо так! Мы же лю-юди! Не на-адо!.. Они же живые еще! Они поднимутся… Вот увидите!..

И он припал к шее одного животного и что-то стал горячо шептать в опущенные лопушки ушей. И рука Осенева легла под живот ишака. А другая рука затормошила лохматую челку.

— Вставай, бедненький, ну-у-у… Вставай…

И удивительное дело, не знавший русской речи ишак будто понял горячие причитания Осенева. Будто почувствовал живительный ток ласковых слов, и задергался, закачался, задрыгал худыми ляжками, вытянул шею, подобрал передние ноги под себя и рывком встал, наконец, на свои шаткие копытца. И второй ишак тоже задергался, вспучивая бугры мышц, и ра-аз… выбросил коленца вперед и тоже закачался на шатких ногах.

— Ура-а-а, — закричали все вокруг. — Поднялись на все четыре… Пополнение прибыло… Заменщики в наших рядах… Теперь Осенев может на дембель ехать… Двое будут вместо него служить…

А старшина крякнул, озадаченно почесал затылок, и лямка автомата вернулась на плечо, а черный зрачок дульного среза уставился в снег. Прапорщик Булочка носил автомат, как и многие в роте Орлова, дулом вниз. Придерживая спусковую скобу пальцами так, чтобы в любую секунду вывернуть ствол в нужную сторону.

— Как он их поднял? — с удивлением крякнул Булочка. — Они же убитые были совсем. Не понимаю.

— Наверное, Осенев слово заветное знает, — улыбнулся Матиевский. — Эй, Осень, если я также окочурюсь, пошепчи надо мной… Лады…

— И надо мной тоже, — засмеялся кто-то.

— Только вот что, — решительно сказал старшина, — нам жрать уже нечего, а тут целых два рта. Да еще каких! Провалиться в них можно. Кто будет кормить этих оглоедов? Пушкин? Я лично отказываюсь…

— При чем здесь Пушкин, — засмеялся Богунов, — когда они пасутся сами. Они же колючку едят. Чего хочешь пережуют, смотрите…

Он сорвал пучок прошлогодней травы и сунул к мягким распаренным губам. И ослиные губы накрыли солому на протянутой ладони и покрыли ее вязкой слюной.

— Тьфу-у, — плюнул Богунов, — лижутся как…

И всем ужасно захотелось испытать, как лижутся благодарные ишаки, и полетели под самые ноздри сухая солома, тонкие пучки свежей травы из-под тающего снега, колючки на веточках.

— Жри-ите, жри-ите, поросята ушастые…

— Набивайте матрасы лохматые…

— Мы вас прокормим…

И опять почесал голову старшина и махнул рукой.

— Ну, если без пищевого довольствия и обмундирования не надо никакого, то пожалуйста… Я в таком случае не против. Жаль только, они в ногу ходить не умеют…

— Научим, — заголосили вокруг старшины.

— И в ногу ходить, и песни петь…

— И панаму носить…

И довольные ишаки лизали подставленные ладони и терлись ноздрями о грязные бронежилеты.

28.

Первое время ишаков придерживали с двух сторон. И даже сзади находилось кому подтолкнуть. И хотя мотало зверей из стороны в сторону, коленки ишачьи часто подгибались, и головы порой склонялись до самой тропы, но только верное плечо русского солдата не давало упасть. И животные поняли, что их больше не бросят, не оставят подыхать на снегу, не придавят вонючим от ружейной смазки железом, и к вечеру вислоухие ребята совсем воспряли силами. Они уже семенили коротеньким шажком все бодрей и бодрей, стригли ушами оживленно, частенько вздергивали худенькими шеями и радостно вскрикивали, иа-а-а…

Так что от этих криков поднималось эхо по всему ущелью и следом за ишачьим воплем раздавалось солдатское ржанье:

— Иа-а-а, — вторил Матиевский с надрывом, — иа-а-а… Почему я не осел?.. Почему не умею жрать солому? Очень кушать хочется.

Действительно, от выданного в полку сухого пайка остались крохи. Запасы сухого пайка должны были сбросить на вертолетах, но постоянный контакт с духами мешал приблизиться тонким серебристым «стрекозам», избегающим губительного огня ревущего среди скал оружия.

Еще раньше кончился паек у афганских «сорбоз». Рота Орлова разделила свой сухпай и честно отдала половину афганцам. Тыловая служба, которой было поручено обеспечение продовольствием всех рот, передала трехдневный паек для Орлова соседней роте, вышедшей на безопасную вертолетную площадку. Но эта соседняя рота шла теперь по другим хребтам. Они были разделены горами, километрами гор, душманскими заслонами и стеной кровопролитного огня. Им суждено было встретится только на шестой день операции, когда от сухпая орловской роты остались в чужих вещмешках только бесполезные подмоченные пакетики чая.

И зубы орловских ребят, молодые крепкие зубы, перекусывавшие медную проволоку, к этому времени у многих висели на ниточках. И когда солдаты хрипло кричали что-нибудь друг другу, эти желтые источенные лопаточки пошатывались в разные стороны.

— Ну, как они эту солому жрут? Скажите, на милость? — терзался Матиевский. — Как это им удается? Это же колючая смерть!

Он выплюнул кусок изжеванной соломы.

— Нет! Не хочу быть ишаком. Не хочу жрать солому. Хочу маленький шашлык из баранины. Во-от такой маленький…

Матиевский широко разбросил руки.

— О-о-о, дайте мне пожрать…

— Заткнись, — рявкнул сержант Богунов. — Приказываю! О жратве ни слова. Кто только заикнется о xарчаx, тому наряд вне очереди…

Но только мысли у всех были единственно о еде. И она представлялась всем в разнообразных салатах и намасленных блинах горкой, густыми щами и наваристым борщом, кулебяками и расстегаями, русскими пирогами с рыбой и прочим, от чего сосало под ложечкой и слабели ноги.

— Подлость какая, — ворчал Матиевский, — даже помечтать не дадут…

И мутный взгляд его ласкал худые бока ишаков.

— Интересно, из ишаков шашлык делают? Оч-чень интересно…

И даже ишакам становилось не по себе от его волчьего взгляда. Они быстрее семенили худыми ножками.

— Не смотри так, Сережка, — качал пальцем Осенев. — Нечего так смотреть. Нехорошо…

— А подыхать с голоду хорошо?

— А может, правда, попробуем ослятинки? А-а, ребята…

— А что?.. Конину едят… Собак едят… Даже змей жрут и не давятся…

— Вы сначала мною подавитесь, — огрызался Осенев. — Это же полезное животное.

— Вот именно полезное… Для желудка…

— Для пищеварения…

И уже Шульгин хотел прекратить прения, как вдруг один из ишаков, испуганный жадными взорами, соскользнул с натоптанной тропы и провалился в глубокий снег. Он сел в снег по самое брюхо, забарахтался в нем, словно в снежной каше. Тщетно били под животом худые копытца. И все вспомнили, что это был всего-навсего загнанный зверь, измученный на войне почти до смерти.

— Вот дурашка, — заворчал Матиевский и первым бросился в снег.

За ним бросились другие солдаты, и все они протянули руки под мокрым брюхом.

— И-и-и раз, — заревел Матиевский, — и-и-и два-а…

И солдаты рывками выдернули ишака из снежной ямы и вытолкнули его на твердый наст. Ишак лег на живот, завалился на бок, с облегчением вытягивая тощие ноги.

— Не боись, — зашумел Матиевский, — не съедим. Мы шутим. Мы ослов не жрем. Мы их только слушаем. У нас на Родине очень любят слушать ослов. И-и-а-а-а…

— Иа-а-а, — подхватил ишак и довольно затряс грязной челкой.

— Понимает, хоть и на четырех ногах, — засмеялся Матиевский. — Живи, живи, колбасный фарш. Живи, окорок. Отбивные в кляре…

Санитарный пакет, приколотый к бронежилету солдата булавкой, неожиданно прыгнул лягушкой и свалился на снег. Матиевский подхватил санпакет и с сожалением посмотрел на сломанный крючок. Только и осталась от лопнувшей булавки острая спица.

— Во-от, до чего доводит доброта, — махнул Матиевский сломанной булавкой и вдруг стремительно выгнул руку и уколол ишака в мокрый, покрытый снежным крошевом зад. Просто так. Для куража… Смеха ради…

От неожиданности животное нелепо подпрыгнуло, подобрало коленца под тощие ребра, лягнуло копытцами воздух и вдруг понеслось вперед по тропе, напрягая последние силы.

— Стой, дурное, куда?! — завопил Матиевский.

Но всполошившийся ишак только прибавил прыти. Он несся по утоптанной дорожке, мотая вислоухой головой, взбрыкивая, и хвост у него яростно хлестал по снегу.

— Вот же, осел, — кричал позади хлесткие голоса, — куда ж ты пре-есся?..

Но ишака уже вынесло впереди всех. Изредка он оборачивался, скаля желтые зубы, и даже холка у него встала дыбом. Матиевский выбрался из снежной западни и едва припал на одно колено от смеха, как вдруг блеснуло впереди режущим светом. Оглушающе лопнул воздух. Посыпались вокруг комья грязного снега, каменный град мелких осколков.

— Ложись, — запоздало крикнул Шульгин.

И вся шульгинская группа повалилась снопами на снег. Лицом вниз. Руками за голову. Матиевский снова скатился в снежную яму. Осенев прижал мокрый лоб к коленям. Шульгин закрылся вещевым мешком. Все случилось в одно мгновение. И только напряженный слух уловил за страшным взрывом жалкий отчаянный вопль погибшего животного.

Все выяснилось через несколько минут. Выяснилось, что отчаянный бросок животного по утоптанной душманами тропе, спас жизнь многим солдатам.

— Фугас, чтоб его… — плюнул в развороченную яму Богунов. — Вот это подарочек! Прямо для нас устроенный… Глядите, установлен непосредственно на тропе…

— Верняк… Завалило бы человек пять. Не меньше, — свистнул кто-то. — Многие бы в этой могилище полегли. Смотри, какой диаметр…

— От ишака совсем ничего не осталось, — развел руками Матиевский. — Даже копыт не соберешь. Лег грудью на амбразуру! Погиб смертью храбрых!

— Вечная память нашему ишаку!

— Пятерых бойцов спас!

— Хоть памятник ему ставь!

— А еще сожрать хотели…

— Точно полезное животное…

— Да это же все Осень, ребята… — ахнул кто-то. — Это же он этих ослов зачем-то на ноги поставил. Потащил их за нами. Будто знал, что пригодятся.

— Молодец, Осень. Спас ослов от расстрела. А они наши шкуры от осколков спасли…

— Второго осла берегите, ребята. Очень нужная эта вещь…

— Да не вещь, кулема! Живое существо, понял! Осе-ел!

— Дайте ему соломы, ребята! Мы теперь без этого осла ни шагу…

29.

На следующем привале Шульгин достал из вещевого мешка газеты, помятые, стершиеся на сгибах. Хотел почитать солдатам, что-нибудь подходящее. Перелистывал страницы, но нигде не мог найти чего-то нужного, способного тронуть душу голодных, измученных парней. Только в «Красной звезде» он нашел маленький сухой столбик в два пальца толщиной о каком-то безымянном успехе правительственных войск Бабрака Кармаля. И коротенькую приписку о содействии наших безымянных подразделений. Вообще, согласно этим газетам, ограниченный контингент советских войск в Афганистане занимался каким-то мирным строительством в этом забытом уголке света. Мирным строительством мирных школ, мирных электростанций и комбинатов.

И были эти солдаты с шатающимися зубами и почерневшими от бессонницы глазами, согласно газетным сообщениям какими-то каменщиками, плотниками, и малярами. И были они, наверное, плохими строителями. Потому что и об этом мирном строительстве в газетах почти ничего не писалось. Полное молчаливое забвение покрывало необъявленную войну. Дружно молчали и журналисты, и литераторы, и все шумное общество служителей пера и голубого экрана, послушно накинувшее платок на свой широкий рот. Это потом они с милостивого позволения властей зашумят об афганских событиях, с наслаждением вздымая всю грязную муть этой странной войны. Но во время самой войны не было в новостях ни этой войны, ни самих ее участников — измученных молодых ребят, заживо брошенных в жаркую топку кровопролитных боев.

Поэтому и платили солдаты всем этим газетам тем же равнодушием. И употребляли, как туалетную бумагу, несмотря на часто мелькающие на страницах знакомые всем портреты, облагороженные золотыми звездами.

Шульгин так и не нашел ничего подходящего среди многочисленных газетных полос. Только спасенному ишаку чем-то понравились хрустящие листы газетной бумаги. Он тщательно обнюхал плоские серые лица, ряды звезд на широкой груди, длинные шеренги делегаций, бесконечные полосы бледных трибун, лизнул сломанный на сгибе державный нос и вдруг смял губами газетные полосы. Рваные обрывки качнулись в уголках губ и вдруг медленно поползли в утробу.

— Батюшки, смотрите, жрет, — раздался чей-то вопль.

Но только ничего не смутило голодного ишака. Ни едкий вкус типографской краски, ни пресная жвачка газетной бумаги, ни взволнованные крики солдат. Он подобрал губами следующий газетный лист и потащил его неуклонно в утробу под восторженные крики орловских ребят.

— Во-от дает… Трескает… без соли и сахара!

— Даже чаем не запивает…

— Лопает, паразит, нашу политинформацию…

— Жрет политику партии вместе с трибунами…

Ишак прожевал газетный лист и снова потащил за угол скомканные ряды серых пиджаков. Глаза у него прикрылись от блаженства.

— Давай, давай, — азартно подначивали солдаты.

— Почему я не осел? — взвыл Матиевский, — почему мне эти газеты без надобности? Почему я не всеядный?

Он даже встал на корточки рядом с ишаком и попробовал жевать кусочек «Правды», но только выплюнул в сторону.

— Какая страшная гадость — эта наша «Правда»…

Ишак съел почти всю кипу газет с молчаливого согласия Шульгина, который не мешал солдатам развлекаться. Один только Осенев беспокоился.

— Может, хватит, ребята. Отравится же, бедняга, этой газетной баландой.

Но только ишаку вовсе не становилось плохо. Даже наоборот. Он повеселел, задрал голову и радостно взревел, и-и-а-а-а… Окинул взглядом рогочущих солдат и вдруг отчетливо выделил глазами Осенева. Короткими шажками подошел к взволнованному пулеметчику и неожиданно для всех сунул свою голову ему под мышку. И блаженно застыл.

Смех замер. Солдаты недоуменно уставились на замершего ишака, на его застывшую под мышкой Осенева морду, на кисточку хвоста, по-собачьи, хлеставшую по бокам.

— Любо-овь, ребята, — хохотнул Матиевский. — Что хотите думайте, но это любовь…

Но только никто уже не думал смеяться.

— Благодарная животная… С понятием! — протянул кто-то.

— Вот тебе и четыре ноги!

— Знает, что почем…

— Кстати, — задумчиво сказал старшина, — почему этот боец у нас без фамилии. Непорядок. Ноги имеются, голова имеется, прическа почти по уставу, а имени не имеется. Нужно дать бойцу фамилию.

— Ага, — радостно подхватили вокруг, — это же строевой осел пятой мотострелковой роты, подразделения горных стрелков. Политически грамотный боец. Во-он, сколько газет сожрал. Должен иметь анкетные данные…

Матиевский взмахнул руками:

— Национальность у него восточная. Следовательно, быть ему Абдуллой.

Громкий хохот перекрыл его слова.

— Ну, ты даешь, снайпер…

— Ты у осла между ног посмотри…

— У этого Абдуллы кое-какой принадлежности не хватает, чтобы быть мужиком…

Матиевский слегка нагнулся, растерянно открыл рот и хлопнул себя по шапке.

— Промашка вышла… Извиняюсь… Абдулла отменяется. Пусть будет Гюльчатай.

Уши названной Гюльчатай вздрогнули и согласно прижались. Она еще глубже сунула морду под мышку Осеневу, протяжно вздохнула и закрыла глаза.

30.

— Не верю я этому, Елена Сергеевна, голубушка, просто не ве-ерю, — тягуче бормотал начальник медслужбы, вытирая хрустящим вафельным полотенцем чисто вымытые после недавней хирургической операции руки. — Не мог Андрей Николаевич такое сотворить со своим солдатом. Не мо-ог.

Елена молчала, уткнувшись лицом в голубое стекло операционной.

— Зато какой у него удар! Фантастический… — отозвался один из молоденьких хирургов, посмеиваясь. — Семь швов наложили на бровь этого дюжего узбека. Еле-еле глаз спасли. Веки, как бумажные разлетелись. Это надо было кувалдой так с размаху долбануть. А Шульгин, говорят, всего один раз и приложился. Тяжелая же у него рука. И нрав, наверное, крутой. Туго придется его женушке, ежели под руку подвернется…

— Помолчали бы вы, голубчик, — раздраженно заметил майор. — Не по сути говорите. Дело вовсе не в фантастическом ударе. Дело в причине, в какой-то фантастической причине, которая вынудила Андрея Николаевича так поступить…

Он перевел дыхание с одышкой.

— Не так уж часто наши офицеры бьют своих солдат. И делают они это не ради удовольствия. А Шульгину вообще нет нужды применять физическую силу. Он и так обладает огромным, прямо магическим влиянием на своих подчиненных. Да он бровью шевельнет, и все исполняется. Ведь его любят, любят…

Майор нахмурился, озабоченно поглядел на застывшую ледяной статуей безмолвную Елену.

— Тут, по-моему, была не простая ситуация, на которую так бурно среагировал Андрей Николаевич. Тут был какой-то исключительный сложный случай. И мне кажется, я догадываюсь, в чем тут дело…

Оживающая Елена медленно развернулась в сторону лысеющего майора, грустно улыбающегося в густые пшеничные усы.

— Дело в том, дорогие мои, что у этого огромного великана, как там его… Касымова, в настоящее время идет ломка…

Елена удивленно повела бровью. Озадаченно вздрогнули другие врачи.

— Вы, молодежь, мало в этом разбираетесь. А я подобные признаки замечаю сразу. Я уже взял соответствующие анализы, но почти уже уверен, что молодой человек, поступивший к нам, несомненно, законченный наркоман.

— Во-от это сюрприз… — гулко воскликнул один из хирургов.

— А вы как будто впервые слышите, что Афганистан полон наркотиков, — майор сложил руки на животе.

— Здесь можно найти любой наркотик, на любой самый извращенный вкус. Но более распространенный и более доступный — это афганский «чарс». Любой солдат может обменять полную горсть этой дряни всего за пару чистых носков. Доступ наркотика на территорию полка также прост, как течение этой вот речки вдоль полкового ограждения.

Майор кивнул в сторону шумящей за стенами санбата горной реки.

— Видно, у этого парня не оказалось достаточного количества «чарса», чтобы утолять постоянную дневную потребность. Или он просто не смог пополнить запасы в боевых условиях. Вот и началась ломка. И отсюда непредсказуемое поведение. Я не удивлюсь, если он угрожал своим друзьям и Шульгину оружием. Ведь он был очень опасно вооружен. Он пулеметчик, не правда ли…

Елена согласно кивнула головой, вспоминая тяжело вооруженного Касымова при последнем своем свидании с Шульгиным на вертолетной площадке.

— И я представляю, как трудно было Андрею Николаевичу в наисложнейших боевых условиях справляться с этим здоровенным бугаем, ставшим совершенно неуправляемым в период ломки, — майор хрустнул сцепленными пальцами, посмотрел в посветлевшие глаза старшей медицинской сестры. — Возможно, этот удар, друзья, был не только заслуженным, но и совершенно оправданным… А вы говорите, тяжелая рука, крутой нрав, голубчик, — укоризненно заметил майор молодому хирургу.

— Да вы не сомневайтесь в своем Шульгине, золотая наша Елена Сергеевна, — заключил начальник медслужбы, — даже если вы не видите смысла в его поступках. В этом лейтенанте есть здоровая сердцевина, редкостно чистая для нашего извращенного времени. Кругом все так изгажено, а в нем эта нетронутая чистота. Это просто удивительно.

Елена вдруг горестно всхлипнула и, закусив побелевшие губы, опрометью бросилась из операционной, прижимая руки к гулко забившемуся сердцу.

— А вы, молодой человек, — обернулся майор к хирургу, — редкостно черствый чурбан… Поверхностный вы товарищ.

Елена зашла в темноту длинного коридора деревянного женского модуля, от которого рукавами распашонки отходили в стороны двери маленьких комнат. Она прислонилась к стене, только сейчас заметив, что забыла оставить в санбате свой белый халат, что волосы у нее разметались беспорядочными волнами, а на закушенных губах чувствуется приторный вкус крови. Она переводила дыхание в темноте и нелепо улыбалась, представляя себе ту страшную сцену, которую только что нарисовал замечательный врач Игорь Иванович. Как могла она усомниться в своем Андрее хоть на мгновение?

Елена вспомнила, как охватил ее леденящий страх, когда внезапно распахнулись двери санбата и ввалились суетливые офицеры политотдела, поддерживающие окровавленного солдата, когда они выставили под слепящие лампы страшное деформированное лицо и зло заявили, что именно Шульгин так зверски избил своего подчиненного.

Сердце Елены вдруг сжалось обречено, словно Шульгин неожиданно расколол льдину, на которой они тихо плыли вдвоем, и медленно разошлись друг от друга в разные стороны маленькие шаткие половинки… Неужели Шульгин оказался не тем, кого она себе представляла? Неужели все хорошее в нем оказалось ложью, а страшной сутью была вот эта стекающая с чужого лица пролитая Шульгиным кровь…

Елена вдруг рассмеялась тому радостному светлому чувству, которое вернулось к ней, после объяснения умницы Игоря Ивановича. Он словно увидел Шульгина перед этим чудовищным истеричным солдатом с изломанной психикой, вооруженным тяжелым пулеметом. Как хорошо, что Игорь Иванович так вовремя все объяснил! Боже мой, как страшно разочаровываться в любимом человеке!

Елена улыбалась и постепенно успокаивалась, переводя взволнованное дыхание и прислушиваясь к звукам, плывущим в тишину коридора из-за закрытых дверей.

Лились в коридор музыка, плеск воды, сердитое ворчание шипящих сковородок, глухой смех и невнятные звуки голосов. Звенело что-то тонко и печально. И чувствовалась в этой коридорной темноте какая-то строгая отстраненность от жизни, щедро льющейся рядом, за порогами фанерных дверей.

Она открыла дверь своей комнаты без стука и удивленно замерла на самом пороге.

Квадратный стол, стоявший в центре комнаты, сиял белоснежной праздничной скатертью, серебристыми искрами хрустальных бокалов, глянцевыми бликами от черного стекла шампанского, чудом оказавшегося здесь посреди скупого быта афганской войны. Вокруг стола раскачивались на стульях оживленные ее подруги и по-хозяйски развалился на стуле молодцеватый капитан с глубоко расстегнутым воротом новенькой полевой гимнастерки.

Увидев Елену он театрально распростер руки:

— Наконец-то! Ура-ура! Сказочная наша Елена Прекрасная! Как мы тебя здесь заждались! Ты все время спасаешь чужие жизни, забывая о своей личной. Наконец-то, ты с нами… Ура-а-а!

Со смехом приподнялись со стульев девушки.

— Леночка, потрясающе!..

— Какой у тебя отличный школьный товарищ!..

— Симпатичный тип!..

— Обаятелен, как Челентано, и щедр просто, как граф Монте-Кристо.

Елена скинула туфли, медленно подошла к праздничному столу, раздраженно обвела глазами многочисленные редкостные для Афганистана деликатесы:

— Поздравляю… Он уже успел всех вас подкупить. Быстро. Как это на него похоже… Евгений Кошевский в своем репертуаре. Он всегда всех подкупает. И как только у него хватает денег?

— Поэтому и хватает, Елена Премудрая, что я всегда всех подкупаю, — шутливо ответил капитан, и гостеприимно провел рукой над столом. — Но ты здесь полновластная хозяйка всему этому…

— Я вижу, ты тоже чувствуешь себя здесь хозяином, — холодно заметила Елена. — Я просто не понимаю, девочки, что здесь вообще происходит? — обратилась она сердито к подругам.

Глаза Елены потемнели.

— По-моему, мы договаривались, девочки, что во время боевых операций не может быть никаких застолий и никакого веселья. Это же пир во время чумы…

Девушки поежились под ее ледяным взглядом.

— Леночка, но это же твой школьный товарищ. Вы же столько лет не виделись. Или он врет?

— Нет, он не врет. Мы, действительно, к сожалению, одноклассники, — вздохнула Елена. — Но только он никогда не был мне товарищем. Никогда. Как ни старался. Он вообще никому не может быть товарищем. Он на это не способен…

Елена тронула пальцем праздничную скатерть, провела задумчиво линию вдоль полных тарелок.

— Он способен только покупать или продавать…

— Что ты говоришь? Леночка, — вскинул капитан красивые брови. — Это неправда. Ты это знаешь…

— Правда то, — невозмутимо продолжила Елена, — что он всю свою жизнь пытался купить меня. В начальных классах он делал это неумело: подкладывал мне мятые жвачки, импортные резинки, карандаши, игрушки. Но в старших классах у него был уже большой опыт, — Елена зябко повела плечами. — Мама работала директором городского рынка. Отец продвигался в обкоме партии. Весь бюджет городской «толкучки» принадлежал этой парочке. И они ничего не жалели для своего сыночка.

Елена отошла от стола, устало села на край кровати:

— И почему-то Евгений Кошевский с малых лет решил, что ему должно принадлежать только самое лучшее. На мою беду, я показалась ему лучшей из наших девчонок, — Елена печально усмехнулась. — Вот он и покупал меня, открыто и не стесняясь, как на рынке, не особенно торгуясь. Даже сейчас, скажи я, что мне нужно небо в алмазах, он достанет это просто незамедлительно…

— Разве это так плохо, что я для тебя готов на все, — кротко возразил притихший капитан.

— Плохо то, что для тебя это все-таки обычный торг, Евгений, — ответила Елена, снимая с плеч медицинский халат. — Плохо то, что тебе просто нужна красивая кукла с витрины, а не живой человек. Другие живут простыми, понятными чувствами. Дрожат на первом свидании. Всю жизнь хранят тепло первого поцелуя. Леденеют, ожидая ответа на свои признания. Умирают от неразделенной любви… А ты, Евгений Кошевский, всегда только торгуешься. Ты для всего подбираешь какую-то определенную цену.

Елена подошла к окну, повернулась ко всем спиной:

— Наверное, ты и сейчас пришел выторговывать меня, а не просто вспомнить школьную юность, детские наши шалости…

— Как тебе сказать, Елена, — растерянно ответил Кошевский.

— Свататься он приехал, Елена, — сердито сказала одна из подруг. — Он уже всему полку раззвонил, что приехал, мол, школьный друг за своей первой любовью с ветвями Гименея. Пижо-он… А мы тут уши развесили…

— Но, девочки, все было так хорошо, — обескуражено приподнялся над стулом капитан.

— Какие мы тебе девочки… — напустились на него подруги.

— Хватить травить…

— Мы не покупаемся…

Елена обернулась от окна, подошла к девушкам, придержала разозлившихся подруг за плечи:

— Оставьте его, девочки. Он вас не поймет. Он привык идти напролом. Вы думаете, он не знает, что я не одна? Что у меня есть Андрей? Думаете он не знает, что я никогда и ни за что на свете не оставлю Андрея?

Капитан вздрогнул, как от удара, и лицо у него болезненно сжалось.

— Он знает. Прекрасно знает. И все равно идет напролом. Вы не представляете, сколько зла он уже сделал нам с Андреем…

— Леночка, что ты?..

— Он знает Шульгина?

— Ой, девочки… Не может быть…

— Да, он знает Шульгина еще с суворовского училища, — кивнула Елена. — Кошевский был блестящим старшиной суворовской роты. Правофланговый всего суворовского училища. Прекрасный танцор и первый голос вокального ансамбля. Но только Шульгин всегда был лучше его… Хоть никогда не лез вперед…

Капитан опять вздрогнул, судорога пробежала по его побелевшим, стиснутым скулам.

— Ты опоздал, Кошевский, — Елена отвернулась от искаженного лица капитана. — Не будет никакого торга. Здесь тебе ничего не удастся купить. Не помогут ни твои звезды, ни твоя блестящая внешность, ни это редкое шампанское, ни твои набитые чеками карманы. Ты проторговался. Уходи, Евгений. И забери все это с собой.

Кошевский с напускным спокойствием подошел к столу, взялся за горлышки блестящих бутылок.

— И все-таки, позволю возразить, Елена Сергеевна, — он заносчиво дернул бровью. — Я всегда был и останусь лучшим. Вы просто не хотите этого видеть. И не хотите ни с чем считаться! И всему есть своя цена. И это ваше донкихотство когда-нибудь закончится.

Кошевский поднял шампанское и погрозил им.

— Вы протрезвеете, Елена Сергеевна, и окажетесь растрепанной дурой в какой-нибудь разбитом жалком коммунальном углу с вечной нуждой и неразрешимыми проблемами. А я вам предлагал блестящее будущее и незамутненные дымом горизонты…

Кошевский высокомерно повел бровью.

— Может быть, так и случится, как ты каркаешь, — устало улыбнулась Елена, — но только я вовсе не боюсь коммунальных углов. И я не буду рыдать о генерале Кошевском, или о партийном секретаре Кошевском, или кем ты еще там собираешься стать… Потому что за твое блестящее будущее тоже нужно заплатить немалую цену, — Елена задумчиво покачала головой.

— А не помочь ли вам собраться, товарищ капитан, — раздраженно зашумели подруги.

— Забирайте, забирайте свои конфеточки, икру красную, шпротики… Хорошо, что мы не притронулись…

— Не на таких напал, цену он всему знает…

Кошевский сердито бросил в дипломат помятую коробку конфет, узкие баночки с икрой и шпротами, твердый сервелат в мелких опилках. Выпрямил плечи, бросил прощальный взгляд на каменно застывшую Елену.

— А это что? — остановила она его взмахом руки, показывая на блестевший в углу японский двухкассетный магнитофон «Шарп», стоивший более тысячи твердых инвалютных чеков.

— Это был мой чистосердечный подарок, — заносчиво ответил Кошевский.

— Забирай, Евгений, — отчеканила Елена, — Брось свои старые штучки. Сколько раз ты оставлял у меня в углу свои дорогие подарки. Испытывал, не соблазнюсь ли? Не соблазнюсь. Ступай…

Кошевский вышел из комнаты и побрел по темноте длинного коридора, пошатываясь и хмурясь. Яркая лампочка на пороге деревянного крылечка ударила светом по глазам. Он остановился в растерянности.

— Припозднились, капитан, — раздался тусклый голос в стороне от крыльца, и Кошевский разглядел сидящего на скамье невысокого прапорщика, заведовавшего в полку продовольственным складом.

— Зашли еще в полдень засветло, вышли поздно затемно, видно выгорело что-то, — завистливо произнес прапорщик, потягивая едкий дым дешевых солдатских сигарет. — Тут у нас в полку очень интересуются, как там ваше сватовство с этой вашей первой любовью? Неужто не устояла?

Кошевский хмыкнул самодовольно, нарочито покачивая блестящим «Шарпом»:

— Я еще не встречал женщины, которая бы устояла перед блестящим будущим. Правда, Елена Сергеевна, немного ломается. Набивает цену, так сказать. Что ж, мы заплатим любую цену. Деньги и терпение у нас в избытке.

— Перед деньгами никто не устоит, — ухмыльнулся прапорщик. — Было бы денег много. Деньги — это сила. Вот только казус есть… Дружка ее не боитесь? Есть у нее один…

— Знаю, — раздраженно сказал Кошевский. — Этот дружок у меня давно стоит поперек горла. В свое время ему крепко попадало от меня. И еще достанется…

Кошевский рванул ворот кителя.

— Он у меня попляшет.

Прапорщик щелкнул языком:

— Правильно! Давно пора прижать им всем хвосты. Этим горлопанам из рейдовых рот… Пайки им подавай по полной норме, понимаешь. Ага-а… Ка-ак же… Разбежались… Чрезвычайно рад знакомству!

Кошевой развернулся вдруг к прапорщику с приторной улыбкой.

— Дорогой товарищ, а не погудеть ли нам с вами! Культурно посидеть за столом! Поговорить! Да мне еще нужно где-то переночевать, а то неудобно, сами понимаете, оставаться у невесты в первую же ночь. За ночлег плачу щедро, — капитан тряхнул дипломатом, в котором зазвенели бутылки, загремели банки.

— Деловой разговор, — немедленно отозвался прапорщик. — Очень уважаю деловых людей. В нашем полку деловых почти нет. Одна шелупонь голозадая…

— И еще такой деликатный вопросик, — изображая смущение, засмеялся Кошевский. — Может, завербуем на наш скромный ужин каких-нибудь платных девочек? Чеков хватит на всех, хоть на весь ваш женский персонал, — он выхватил из внутреннего кармана толстую пачку денег, обмахиваясь ими как веером, — организуем веселый мальчишник, прощание с холостяцкой жизнью.

Прапорщик угрюмо покосился на деньги, невесело повел плечами:

— А вот платных девочек у нас нету, сам бы платил каждый день, тоже денег хватает… Здесь другие порядки. Здесь все только по любви, — он недовольно кивнул в сторону женского модуля, — здесь все поголовно влюбленные в боевых офицеров из рейдовых рот. Мода у них на этих горластых драчунов со шрамами.

— Просто вы плохо вербуете, прапорщик, — засмеялся Кошевский. — Мало предприимчивости. Эти порядки надо менять. Надо выбивать из ваших женщин романтическую дурь. Между прочим, я могу перевестись в ваш полк на строительный объект. Я ведь замполит строительной части, а у вас планируется строить новый узел связи с каменным бункером для штаба. Это для меня выгодное задание. Можно многое провернуть. И, конечно, в свободное время перевербуем всех этих влюбленных дурочек. Будем искушать и искушаться…

Прапорщик довольно засмеялся хриплым лающим смехом, потер взмокшие ладони:

— Веселый вы человек, легко все у вас…

— Да, у нас все схвачено, — согласился Кошевский и побрел вслед за поднявшимся прапорщиком, украдкой тоскливо оглядываясь на заманчиво горящие огни женского модуля.

31.

— Давай посекретничаем, замполит, — махнул Орлов погасшей сигаретой, и когда Андрей опустился на край снятого бушлата, понизил голос. — Давно хочу спросить, Андрей Николаевич? Ты ничего не замечаешь? Тебе не кажется, что слишком много странного происходит за последние дни?

— Что именно? — вздрогнул Шульгин.

— Именно, последний фугас, — тихо ответил Орлов. — Ты когда-нибудь встречал фугас, поставленный в безлюдном месте, на узкой тропе, в полной глухомани? Встречал такие казусы, нет? Учитываешь? Как тебе нравится тихий, забытый Богом уголок, в котором случайно встречается свежезарытый фугас?

Орлов достал из планшета карту, развернул ее и ткнул желтым от табака ногтем в тонкую сеть коричневых линий.

— Хочу отметить, как профессионал. Так точно выставить фугас можно только в одном случае. Сразу догадаешься, замполит? Или подсказать?

— Если у них имеется такая же карта с планом операции, — ответил медленно Шульгин. — Тогда можно так точно установить фугас.

— Вот именно, — покачал головой Орлов.

Шульгин неуверенно пожал плечами.

— Все это как-то странно. Но все к этому фугасу лепится. Во-первых, наша высадка на их укрепленный валунами ДеШеКа…

— Во-вторых, — добавил Орлов, — это плато, через которое ты прошел с группой. Вас ждали тоже на заранее укрепленных позициях. В-третьих, — это мое чутье. Сердцем чувствую какой-то подвох. Так вот я скажу… Орлов потер небритую щеку. — Мне все время кажется, что не мы преследуем банду, а они идут за нами нога в ногу.

Орлов оглянулся по сторонам.

— Постоянный огневой контакт. Мне кажется, что все камни у духов пристреляны, по которым мы идем, не так ли, замполит? Они как будто знают, где мы будем в следующий момент. И готовят нам одну ловушку за другой.

— Да уж, ловушек хватает на этой операции, это верно, командир. Мы все время идем с бандой плечом к плечу. Такое ощущение, что душманы прекрасно знают направление нашего движения…

— Точно, замполит! Мы у них постоянно на мушке. Вот такое кино! Заметь, они ставят фугас именно там, где мы должны пройти по заранее проложенному на карте маршруту. У них, судя по всему, есть информация…

Орлов ударил кулаком по планшету.

— Мы настоящие ослы, замполит. И нас тянут на убой на веревочке. Понял!

— Да, очень странно! Странно и непонятно, — покачал головой Шульгин. — Но может ли такое быть вообще? Откуда у них, Алексей, такие точные сведения? Мы же советские люди! Советские солдаты! Неужели нас кто-то продал?

Орлов цыкнул Шульгину и смял карту рукой.

— А вот это и не исключено. Это как раз и можно предположить. Все продается, замполит. Да, не делай ты страшные глаза! Ты же знаешь, что мы сами покупаем у душман нужную информацию. Мы же на Востоке, замполит. А на Востоке все продается…

Орлов щелкнул пальцами.

— Мы платим за разведданные соляркой, мукой и даже афганями. Помнишь, в прошлом месяце мы выезжали в район Бахарака? Десять мешков муки и двести литров солярки в кузове, помнишь? Мы тогда купили точную информацию об установке восьми фугасов на маршруте Файзабад-Кундуз. Шесть фугасов с точными координатами. А два фугаса мы искали приблизительно. Помнишь?

— Помню, — вздохнул Шульгин. — Мы покупаем, потому что здесь все продажное. Но советский человек не продается, Алексей! Мы живем в другой стране. Мы воспитаны по-другому. Мы — советские люди. А советские люди неспособны на такое…

— Чепуха, — оборвал Орлов. — Советский человек меняется. Само время меняется. Что-то происходит в нашей армии и во всей стране. Мне кажется, что советское время уходит, замполит. Мы с тобой, наверное, последние советские мастодонты. И нас уже продают оптом и в розницу.

— Этого не может быть, — заскрипел зубами Шульгин. — Я не хочу в это верить…

— Тогда поверь своим глазам, замполит, — рассердился Орлов. — Смотри сюда… Мы сейчас должны идти по этому маршруту…

Он показал ногтем на красную линию.

— И я готов предсказать место следующей засады душман. Вот здесь…

Орлов обвел карандашом густое коричневое пятно.

— Здесь рота заходит в ущелье. И здесь от роты останутся рожки, да ножки. Понял… Но только я уже не собираюсь быть ослом, которого тянут на бойню. Пойдем-ка, замполит, проведем маленькую рекогносцировку.

Офицеры, не спеша, поднялись, бросили на плечи автоматные ремни и пошли вдоль отдыхающих солдат по узкому гребню высоты.

— Доставай свой бинокль, замполит. Я думаю, что ты поверишь восьмикратному увеличению настоящей действительности.

Они залегли в пожухлой от зимних морозов траве, достали бинокли и надолго приникли к серебру чистых стекол. Рыжие пашни с рытвинами проплыли перед глазами. Темные складки далеких гор настороженно замерли перед ними. Ничего не выдавало затаившейся засады. Но Орлов прощупывал горы сантиметр за сантиметром и, наконец, облегченно вздохнул:

— Вот, он, красавец…

— Какой красавец? Где? — вскинулся Шульгин.

— Дэшека, твою афгано… — выругался Орлов. — И снова в каменной амбразуре. Новый укрепрайон. Даю ориентир, замполит… Россыпь камней на склоне высоты, видишь? Бери влево двести метров. Свежая кладка камней с амбразурой для дэшека. В секторе обстрела крупнокалиберного пулемета все это ущелье. Вот так-то… Десять минут работы, и от нашей роты останется груда горячих трупов.

Орлов перевернулся на спину, ткнул Шульгина кулаком в бок.

— Вам тогда просто повезло, замполит, на плато. Вы залегли в расщелину посреди пашни. Удачная складка местности оказалась у вас под задом. А здесь просто страшное убойное пространство.

Шульгин окинул взглядом небольшое ущелье, и холодные мурашки пробежали по спине.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? — раздался сзади горячий шепот.

— Разрешаю, сержант Богунов, — сдержанно ответил Орлов. — Что там у вас!

— Приказ от Первого, товарищ старший лейтенант, — развел Богунов руками. — Немедленно прекратить привал и продолжать движение. Велено передать, что загорать будем в Сочах.

— Теперь все понял, замполит, — невесело сказал Орлов. — Нас гонят на убой…

— Понял, — вздохнул Шульгин. — Но как же так? Неужели, это правда?

— Какая правда? — растерянно спросил сержант Богунов. — Вы о чем, товарищ лейтенант?

— Да так, — отмахнулся Шульгин и повернулся к Орлову.

— Меняем тактику, сержант, — улыбнулся Орлов. — Что ни делается, все к лучшему. Но теперь меняется многое. Теперь не духи будут знать, где нас ждать, — Орлов сжал свой огромный мускулистый кулак. — Теперь мы всегда будем знать, где они нас ждут. И то, что мы — головная рота всей полковой колонны — просто замечательно. Правильно, сержант?

— Так точно, — выпалил Богунов. — Мы — лучшая рота файзабадского полка.

— И нас не возьмешь голыми руками! Правильно, сержант?

— Так точно! С голыми руками на ежа не сядешь!

Шульгин угрюмо покачал головой. Что-то невидимое рушилось у него на глазах. Что-то обваливалось, плыло под ногами. Хоть и стоял он на крепком граните горного Бадахшана.

32.

Неожиданный фланговый удар первого взвода лейтенанта Алешина ошеломил душман. Ослепшие шурави словно прозрели. Точные и выверенные броски штурмовых групп лавиной обрушились на духов. Бронежилеты русских солдат теперь вырастали прямо из-под земли. И смертоносный в засаде ДэШеКа даже не попытался вступить в бой. Словно с шахматной доски неожиданно исчезла ключевая фигура, которая сковывала силы русских. И душманы спешно оставляли одну засаду за другой, выскальзывая из клещей орловской роты по длинным прорытым щелям.

Рота Орлова полностью изменила тактику боя. Теперь орловские парни уже не следовали строго по красной нити, прочерченной на карте штабами отдельного файзабадского полка и кундузской дивизии. Орлов бросал взводы во фланги предполагаемых засад. Он посылал разведгруппы в обход, выжидал время и начинал атаку с двух-трех сторон. Снайперы Орлова теперь прощупывали каждый сантиметр предполагаемых засад, и одиночные выстрелы длинноствольных винтовок часто выигрывали бой до его наступления.

Ошеломленные душманы тоже сменили тактику. Днем они оставляли в стороне от боев часть своих банд, и ночью, когда уставшие советские парни устраивались на отдых, душманские резервы продолжали огневые налеты и дерзкие вылазки на позиции рейдовых рот. Порою они подбирались совсем близко, и ночная тьма наполнялась резкими гортанными криками, где афганские слова перемешивались… с разборчивым русским матом. Можно было даже беседовать с душманами на адской смеси крепких негазетных выражений.

Похолодало. Небо затянуло тяжелым свинцом. Вертушки вовсе не могли пробиться сквозь плотную шубу облаков. Пошел холодный дождь с хлопьями снега. Так что, согласно газетам, советские солдаты занимались в Афганистане «мирным строительством» в тяжелых погодных условиях.

Окопы теперь рылись в жидкой глине и тут же наполнялись водой и снегом. И солдаты лежали возле окопов, залепленные грязью, промокшие, простуженные, и падали в эти окопы под обстрелом, погружаясь по пояс в холодную студеную воду.

Управление полка отстало от роты Орлова. Видимо, не хотелось штабным лезть в туманную изморозь облаков из теплых обустроенных блиндажей. Штабное управление затихло в блиндажах под толстыми накатами возле жарких костров, и Шульгин видел в бинокль, как целый караван солдат, груженных набитыми вещмешками, скопился вокруг этих укреплений. И были в вещмешках домашние термоса, столовые наборы вилок и ножей, спальные мешки с простынями и прочее тряпье.

Оставив возле себя целую роту охраны, управление будто замерло в уютных норушках, и даже на связь выходил теперь только дежурный связист.

— Первый приказывает «Метели» продолжать движение.

— Первый приказывает «Метели» доложить о местонахождении.

— Первый приказывает «Метели» следовать заранее разработанному плану.

— Первый приказывает….

Но только все приказы Первого теперь преломлялись Орловым по-своему. И на все вопросы Первого он немногосложно отвечал:

— «Метель» действует согласно сложившейся обстановки.

И обстановка постепенно стала складываться в пользу «Метели».

— Ну, что Андрей Николаевич, — Орлов положил широкую ладонь на карту. — Кажется, мы изменили немного ход операции. Не так уже все плохо, не правда ли? Вот, что значит, верно угадать замыслы противника.

— Да, командир, — улыбнулся Шульгин. — Против нашей «Метели» воевать нелегко. Кажется, мы ломаем духам хребет…

— Ну, до этого еще далеко, — задумчиво произнес Орлов. — Пока что, замполит, мы только играем с душманами в кошки-мышки. Мы им только щекочем пятки. Это все пустяки, замполит. Настоящий хребет душман — это проклятый Зуб. Непокоренная высота с семью ярусами обороны. Если мы возьмем эту высоту, то хребет душман действительно будет сломан.

Орлов склонился над картой, вглядываясь в каждую черточку.

— Есть одна идея, замполит. Страшно интересная идея. У меня от нее даже мурашки бегут по спине. Смотри сюда… Смотри внимательно, какая интересная топография, — Орлов навис над тонкой бумагой в пятнах оружейного масла. — Мне кажется, Андрей, что этот мифический Зуб можно вырвать, если вот здесь, — Орлов ткнул карандашом в голубую линию на карте, — мы научимся летать…

Шульгин тоже склонился над картой.

— Видишь этот горный хребет, замполит. Длинная горная гряда тянется отсюда прямо к Зубу. Всего несколько километров до этого страшного укрепрайона. Напряги мышление, Андрей. Улавливаешь, тактический ход? В этой каменной полосе ахиллесова пята душман. Хребет выходит прямо в третий ярус обороны, вот здесь, — Орлов поставил крест на карте. — Это и есть ключ к решению задачи! Понял!

Орлов азартно хлопнул себя по колену.

— Если мы неожиданно оседлаем этот хребет и вдоль него пройдем к Зубу, понимаешь… Мы сядем им прямо на шею, замполит. И нас с этой шеи не удастся сбить никому, понял…

Шульгин удивленно покачал головой.

— Прекрасно понял, командир. Выйти на Зуб по узкой тропинке горного хребта. Сразу на третий ярус обороны. Избежать смертельной для нас атаки укрепрайона в лоб. Это же просто ход конем! Только вот вопрос, командир! Как мы перейдем на этот хребет?

Шульгин скептически поджал губы.

— Вот именно! В том-то все дело, замполит, — дернул щекой Орлов. — Чтобы выйти к этому хребту, нужно пересечь глубокое ущелье, по дну которого протекает ледяная горная река. Практически, это невозможно. Неосуществимо живому человек, не так ли? Это наши полковые стратеги учли… К тому же, — Орлов потер затылок, — духи, висящие у нас на хвосте, никогда не позволят нам сделать этого…

— Но духи уверены, что мы слепо следуем плану операции, — возразил Шульгин. — Они будут пасти нас завтра утром вот здесь… — Шульгин показал на красную линию движения роты. — Поэтому можно оставить небольшое прикрытие, чтобы изобразить ложное нахождение роты на своем месте согласно старого плана операции.

— Вот именно… А основные силы роты тремя штурмовыми группами стремительными бросками пересекут ущелье, форсируют водную преграду и закрепятся на противоположном хребте. Ну что?.. Твое мнение, замполит? Возможен такой план?

— Мое мнение такое, — Шульгин задумчиво потер лоб. — Лучше один раз форсировать ледяную речку и сбить духов с хвоста, чем постоянно быть у них на мушке. Это по-первых. Остальным ротам полка будет легче форсировать реку под нашим прикрытием… Это во-вторых…

— Вот именно… — усмехнулся Орлов. — Это для них будет плевое дело. Весь полк оставит духов по ту сторону реки. Они же не посмеют пересечь ущелье под нашими прицелами.

— Таким образом, — улыбнулся Шульгин, — вся операция будет выиграна. Вопреки всему. Здорово! Что тут еще скажешь? Я останусь с группой прикрытия. Это мое условие…

— А я выдвинусь с первым взводом Алешина.

— Нарушаем дивизионный план операции, командир…

— Вот именно! Нарушаем, замполит… Лучше сказать, действуем по сложившейся обстановке.

— Понял, командир… Будем считать, что мы были неожиданно сбиты в это проклятое ущелье силами превосходящего противника.

— Правильно, замполит. Были сбиты и неожиданно вышли на другой хребет. Овладели прекрасными командными высотами. Я уверен, наш штаб воспользуется этим преимуществом и отправит все роты вслед за нами. Мы же все-таки головная рота полковой колонны. Мы потянем за собой весь полк. Вот так!.. Осталось, замполит, самая малость… Переплюнуть эту речку. Собирай взводных и сержантский состав…

— Есть, командир!

Орлов звонко хлопнул Шульгина по спине. С шорохом полезла в планшет карта совместной операции десанта кундузской дивизии и отдельного файзабадского полка. Новые ноты легли на эту карту.

А между упомянутыми вершинами лежало ущелье такой страшной глубины и отвесности, что камень, сдвинутый с места, срывался и летел вниз так долго, что лень было наблюдать за его падением. Кроме того, блестела внизу серебристой нитью река, билась с шумом на порогах, хотя на вершинах не доносилось ни единого ее всплеска. И такие же крутые отвесные скалы поднимались на другом берегу и тоже упирались в седые клочья ленивых туч.

33.

Солдаты стали готовиться к опасному переходу с вечера. Дружно скрипели пружины снаряжаемых магазинов. С волчьим лязгом щелкали автоматные затворы. Шелестели липучки на бронежилетах. Богунов с улыбкой растирал щеки снегом.

— Жрать нечего, ребята, это плохая новость. Зато снега больше, чем нужно, это новость хорошая, — он с аппетитом лизнул снежный комок, зажмурился. — Вот оно — наше солдатское мороженое. Эй, Пантацид, беги-ка сюда.

Богунов махнул рукой санитару из медсанбата, которого зачислили в состав орловской роты в первый день операции.

— Где там твои поливитамины, которыми ты замучил добрых людей?

Санитар заворчал что-то неразборчивое и полез в свою здоровенную сумку. Он вынул большую жестяную банку, потряс ее:

— Полная совсем. Не жрете, паразиты. Вам Елена Сергеевна из санчасти специально дополнительный запас витамин выделила. С полным уважением. А вы уклоняетесь. Зубы у всех шатаются от авитаминоза.

— Какого еще аминоза! Я им пошатаюсь, — засмеялся Богунов и протянул руку за банкой. — Давай все сюда, Пантацид. Сейчас будем делать витаминное мороженое-драже. Потому что пустой снег жрать неинтересно. Только желудок обманывать. А вот так, смотри… И вкусно, и полезно.

Богунов взял полную горсть желтого драже и, высыпав в пригоршню холодного снега, слепил круглый запахший витаминами шар.

— Вот это солдатский пломбир. Ешь и радуйся, — оскалился Богунов. — Эх, братцы… С удовольствием залепил бы этим мороженым в морду тыловикам. Обленились, сволочи. Не могут паек доставить исхудавшим боевым волкам.

Сержант с аппетитом отхватил от мороженого кусок, затряс головой, зажмурил глаза:

— Наслаждение! Как на ялтинском пляже. В разгар сезона.

Тут же потянулись к санитару другие солдаты, зашумели:

— Ну-ка, Пантацид, давай. Сыпь свою желтую смерть…

— Всем поровну, ребята, не толкайся…

— Эй, кому эскимо, глазурованное окопной грязью?.. Кому сливочное с орехами…

Слепил такое же мороженое неулыбающийся Осенев. Откусил, сморщился болезненно и зашелся тяжелым грудным кашлем.

Матиевский хлопнул его рукой по спине:

— Ты что давишься, Осень? Поперхнулся, что ли?

Осенев махнул рукой:

— Случайно… Не в то горло пошло.

Усилием воли он заставил кашель умолкнуть, бросил под ноги свое «мороженое», поспешно наступил на него сапогом. Никто не заметил, что на белоснежном шаре алело пятно крови.

А Богунов, слизав с ладоней последние капли, стряхнул с бронежилета упавшие комья снега, повернулся к друзьям:

— Ну что, пионеры, полетим через ущелье на перепончатых крылышках?

Из окопов понеслись соленые реплики:

— На саночках…

— На горных лыжах…

— На собственных задницах…

Орлов пристал. Потер ладонью горячий лоб. Подошел к Богунову. Тот сворачивал скользкий, влажный от испарений плащ ОЗК. У каждого были эти широкие удобные резиновые плащи. Под ними спалось теплее и суше. И не только от дождя спасали они в непогоду. В сильный холод их можно было жечь вместо хвороста, поливая каплей солярки, и даже вскипятить на таком вонючем топливе чай в металлических фляжках. Орлов пнул ногой плотный резиновый ком.

— Кто здесь помянул задницу?

Из окопа приподнялся покрасневший Матиевский:

— Я, товарищ лейтенант. Вырвалось…

— За то, что вырвалось, объявляю благодарность, — Орлов посмотрел в удивленное лицо Матиевского, — потому что спускаться мы будем действительно вышеназванным способом.

Орлов показал в сторону ущелья:

— Все видят вон ту горную складку?

Недалеко от окопов от самой вершины тянулась вниз горная балка, засыпанная снегом. Отвесная снежная полоса спускалась до самой реки.

— Зрение у всех в порядке, — Орлов удовлетворенно хмыкнул. — А про срамное место вспомнил один снайпер Матиевский. Или никто в детстве не катался с горок на дощечках, на картонках? У всех были деньги на финские лыжи?

Орлов усмехнулся:

— Спускаться будем верхом на плащ-палатках и плащах от ОЗК. Весь спуск займет не больше пяти минут. Складка прикрыта с боков горной бахромой. Так что, наш отход будет скрытным. Теперь понятно, за что Матиевскому объявлена благодарность?

Солдаты оживленно зашевелились.

— Ну, Матиевский, даешь! Нижнее место у тебя сегодня заработало!

— Береги его. Оно у тебя с благодарностью.

— Смотри, не простуди. А то еще кашлять начнет…

34.

На рассвете Орлов собрал людей. Разделил на три рейдовые группы. Оставил в прикрытии Шульгина. Группа прикрытия получила необычный приказ: спокойно копать окопы, выбрасывая подальше пласты свежей земли, читать мокрые газеты, разворачивая обтрепанные поля на самом ветру, развешивать на шомполах подменное белье, чинить носки и делать все, что заблагорассудится, лишь бы скрыть намерение роты уйти с высоты. Получили задачу и другие группы, которые после спуска должны были стремительно форсировать реку и уйти вверх на штурм новых высот. Орлов коротко разъяснил сигналы и скрытую систему связи. Все радиостанции роты перешли на новую запасную частоту. Все приготовления, наконец, были закончены.

Первым резиновый плащ оседлал лейтенант Алешин. Пропустил зеленый капюшон между ног. Покачался из стороны в сторону. Оглянулся с улыбкой. Черные глаза Алешина сверкнули азартом. Веселая забава. Алешин оттолкнулся ногами от сугроба, погреб грязными сапожищами, как веслами, и медленно покатился вниз.

Сначала его тело проседало в снегу, но вскоре лейтенанта вытолкнуло на твердый наст и понесло вниз, швыряя из стороны в сторону. Алешин выбросил руку и показал оставшимся большой палец. Отличный спуск!

Тут же следом за ним плюхнулись в проторенную колею другие солдаты, перехватывая скользкие рукава плащей между ногами, и тоже покатились вниз. Тяжелые вещмешки загрохотали на спинах. Закачались на ветру крылья солдатских шапок. Запрыгали, приколотые к бронежилетам, подушечки санитарных пакетов.

Прыгнул в накатанную борозду и сам Орлов. Автомат повесил перед собой. Черная мушка вздрогнула и затряслась, заколотилась испуганно. Захлопали по снегу мокрые полы резинового плаща.

А Шульгин развернул пошире газету, будто хотел закрыть дырявыми на сгибах листами исчезающую роту. Остальные его солдаты деланно и серьезно стали разбрасывать саперными лопатками землю в разные стороны. Матиевский для пущей убедительности отошел в сторонку, развязал на штанах худые тесемки и обнажил пухлое розовое пятно в сторону гор.

Сержант Богунов собрал со всех шапки и выставил их качаться на суках над бровкой окопной земли. Осенев разобрал на палатке ротный пулемет и принялся спокойно протирать вороненые части масляной ветошью. Самый низкорослый, последний по ранжиру солдат орловской роты владел самым тяжелым длинноствольным оружием, не подходящим ему ни по росту, ни по весу. Дело было в упрямой осеневской воле. Когда прибывшему новичку хотели записать в личное оружие автомат Калашникова, Осенев неожиданно возразил. И потребовал пулемет. На дружные насмешки он вдруг подхватил стоявший возле пирамиды пулемет и начал крутить его вокруг оси словно в цирке, а потом поставил пулемет свечой дулом на лоб и держал вертикально до тех пор, пока старшина Булочка не снял оружие аккуратным уважительным движением. В маленьком хрупком теле таился сильный характер.

Орлов вышел на связь. Сообщил об удачном спуске обеих групп. Попросил обождать еще немного. Богунов тут же начал устраивать сюрпризы для «гостей» Он вырывал в глине ямки величиною с кулак, укладывал в них гранаты планкой вверх, осторожно вынимал чеку. Сверху, на готовые выпрыгнуть планки Богунов клал пачки с патронами. Затем, придерживая гранаты, засыпал ямки землей. Так делались в Афганистане самодельные взрывные ловушки. Стоило только сдвинуть в сторону лакомую приманку, и земля поднималась дыбом, рассеивая вместе со щебнем смертоносные осколки.

Богунов подбрасывал в руках пачки с патронами:

— Ох, и рады будут гости моему подарочку. Посмотрят, подумают, что за дурни, эти русские, вечно все теряют, забывают. А для душман это железное «печенье», — он кивнул на патроны, — слаще меда. Помните, товарищ лейтенант, душмана поймали в засаде. Весь боеприпас — всего семь патронов. А тут собирай подарки — не хочу… — Богунов забросил в снег колечко с железными усиками. — Я от природы щедрый: люблю так дарить, чтобы потом больше не просили.

Шульгин напоследок сделал шалаш из старой палатки. Не пожалел дырявое имущество. Шалаш тоже служил для отвода глаз.

— У нас все готово, товарищ лейтенант, — Богунов скомкал газету и подложил ее под небольшой костерчик, собранный из сырых сучьев. — Вот еще маленькая дымовушка. Потлеет немного, пока спускаться будем. Будто мы завтракать собрались. Осталось только решить, — сержант обернулся в сторону, — что нам делать с Гюльчатай?

Ослица дремала стоя, полузакрыв глаза, возле окопа Осенева. Все эти дни она ходила за пулеметчиком, как привязанная. Только во время боя она исчезала с глаз. Но стоило стихнуть свисту пуль, как негромкий рев Гюльчатай извещал, что ослица отправилась на поиски. Она успокаивалась только когда находила Осенева и прятала свою голову у него под мышкой. Вот и сейчас она сонно перебирала копытами возле ротного пулемета, уверенная в близости своего любимца.

— Придется ее оставить, — вздохнул Шульгин. — Что же мы ее волоком потащим? — Шульгин покачал головой. — Как вы себе представляете отход с ослицей на шее? Что это будет? Зоопарк…

— Товарищ лейтенант, — шепотом сказал Матиевский. — Тише, пожалуйста… Не разбудите ее. Пусть она маскирует позиции.

— Точно, — отозвался Богунов. — Пусть будет живой ориентир для душман. Подумают, что мы еще спим.

— Осенев, — негромко сказал Шульгин. — Слушай приказ. Гюльчатай оставляем на позициях. Для маскировки. Пусть спит по-мирному.

— Товарищ лейтенант, — жалобно прошептал Осенев. — Может, не надо оставлять. Может, не надо такой маскировки. Нельзя же та-ак…

Лицо у Осенева сжалось, мелко задрожали губы.

— Она же не выдержит, товарищ лейтенант. Сердце же у нее…

— Чего сердце, — зло прошипел Матиевский. — Какое у осла сердце? Дурак ты, Осенев…

— Сердце у нее не выдержит, — жалобно сказал Осенев.

— Во-о, дает, — сдавленно хохотнул Матиевский. — Сердце у осла не выдержит. Да это же осел… Иа-а-а… Во-о, дает…

Осенев растерянно вытянул шею. Лицо у него залилось краской. Ресницы затрепетали мотыльком.

— Товарищ лейтенант…

— Разговорчики, — сердито отрезал Шульгин. — Вы не представляете, Осенев, о чем просите! Вы видели это ущелье?

— Только ноги ломать, — убежденно сказал Богунов.

— Вот-вот, — кивнул головой Шульгин, — и ноги можно сломать, и головы не сносить. А нам нельзя будет даже оглянуться. Вы еще пожалеете, что нет крыльев за спиной. Даже и не просите…

Осенев опустил плечи, со слезами на глазах посмотрел на спящую Гюльчатай. Тяжелый вздох вырвался у него из груди.

— Во-от, это любовь, — опять хохотнул Матиевский.

Заскрипел микрофон радиостанции. Шульгин щелкнул тангентой.

— Все, орлы. Дождались. Получен приказ на отход. Теперь или грудь в крестах…

— Или голова в кустах, — добавил Богунов. — Только бы Гюльчатай не разбудить.

Звонкая тишина повисла над ущельем. Штурмовая группа лейтенанта Алешина успешно прошла по отмелям горную реку, проваливаясь в речные вымоины, выныривая, прижимаясь локоть к локтю, и с ходу врезалась в расщелины отвесных склонов. Стремительно поднялся в горы алешинский взвод, трясясь в лихорадочном ознобе от ледяной воды, вскарабкались солдаты по отвесным скалам, протерли горные кручи животом и, наконец, вцепились в хребет и перебили его острыми саперными лопатками. За взводом Алешина поднялись на хребет другие группы. Обложились вещевыми мешками. Обнажили черные спины лопаток. Взятая без боя высота оскалилась стволами русского оружия.

И началась самая страшная часть операции. Отход группы прикрытия. На боевых операциях именно эти, прикрывающие отход группы, чаще всего поливали своей кровью скаты высот. Их расстреливали в затылок. Косили очередями сверху вниз. Укладывали огнем навзничь, беспомощных, неспособных ответить на удар в спину. И если душманы точно угадывали время отхода прикрытия, то выходили из такой передряги живыми редкие счастливцы. Поэтому шульгинские солдаты подавили нервные вздохи. Бросили в душманскую сторону угрюмые взгляды. Залегли. Осторожно, один за другим спустились в снежную щель.

Осенев отходил последним. Медленно вылез он из окопа. Тихо взялся за ручку ротного пулемета. Беззвучно перевалил за сугроб, прикрывающий снежную расщелину. Но только он расстелил ОЗКа на снежной дорожке, как дикий ослиный рев прорезал горный воздух.

Богунов схватился за голову. Матиевский покатился лицом в снег. Шульгин машинально снял автомат с предохранителя.

Обиженный рев ослицы повис на самой высокой ноте.

Шульгин замахал руками.

— Вот же зар-раза! — зашипел он сердито. — Ну, что вы сидите?… Давайте ее сюда… Эту дурищу…

— Гюльчатай, — взмахнул руками Осенев и обрадованно присвистнул.

И тут же, разбивая снежный занос, в расщелину ворвалась Гюльчатай. Она с размаху ударилась о сидящего Богунова, свалила сержанта на бок, колени у нее подкосились, и ослица рухнула ничком прямо на расстеленный ОЗКа.

— Вали ее, ребята, вали-и-и, — вскричал Богунов, — не давайте ей встать. Тяни ее, тяни-и-и…..

— Живо-живо, орлы, — взвизгнул Матиевский.

— Вперед, молодцы, — скомандовал Шульгин.

— Мы не молодцы, мы трупы, — захохотал Богунов и прыгнул на свой ОЗКа.

Тут же следом за сержантом тронулся настоящий снежный поезд. Гюльчатай понеслась вниз на скользкой резине плаща, взбрыкивая коленками. Осенев прижимал ей голову, ухватившись за хрящи серых ушей. Шульгин прыгнул на свой плащ головой вниз и уже на ходу завертелся, устроиваясь удобней. Матиевский отталкивался от налетающих сугробов руками и яростно жмурил залепленные снегом глаза.

На их счастье снежная колея, разъезженная ротой, стала достаточно глубокой и скользкой. Серые фигуры солдат вместе с взбрыкивающей ослицей неслись по ней, как по водосточной трубе. Лица обжигало студеным ветром. Все в глазах размывалось, кружилось и опрокидывалось за спину.

Шульгин потерял тангенту радиостанции и безуспешно ловил ее, взлетающую перед глазами. Матиевский нервно скалил зубы и лупил по снегу свободной рукой. Кисточка ослиного хвоста взлетала у него перед глазами. Осенев прижимался к морде ревущей Гюльчатай, прятал в короткой шерсти блаженную улыбку. Богунов размазал по своему лицу усмешку, похожую на застывшую резиновую гримасу.

И чем ниже спускались они по снежной колее, тем ярче разливался румянец на солдатских щеках. Все-таки были они еще, в сущности, мальчишками. И совсем недавно, наверное, скатывались с ледяных русских горок на затертых дощечках.

«Метель», настоящая русская «Метель» неслась по снежному откосу афганских гор.

35.

— Капитан Кошевский здесь остановился? — мягкий бархатный голос просочился в небольшую комнату деревянного модуля. От стука в дверь задрожали длинные начищенные гильзы, подвешенные вокруг лампы под потолком. Тонкие тени понеслись по затертым обоям.

— Здесь он, товарищ майор. Туточки он… — растерянно забормотал заспанный прапорщик, зашарил под небритым подбородком рукой, пытаясь нащупать расстегнутые пуговицы. — Зараз разбужу…

— Расслабьтесь, прапорщик, — покровительственно лег бархатец голоса в темноту комнаты, — расслабьтесь… Капитан Кошевский отдыхает?..

— Так точно! Засиделись вчера трошки, — покраснел прапорщик. — Деловые были разговоры. На пользу службы, понимаешь…

— Знаю, знаю эти деловые разговоры, — засмеялся майор, хлопнул прапорщика по мятому полевому погончику. — Оставьте нас одних, прапорщик. Ненадолго. Через полчаса организуйте нам хороший завтрак. Поллитра за мной.

Он вытащил из планшета нарядную бутылку «Пшеничной». Усмехнулся судорожным движениям прапорщика, разом влетевшего в полусапожки и рванувшего за собой тонкую фанерную дверь.

— Вставайте, Кошевский, — сказал он вполголоса.

Кошевский долго тряс головой, потом картинно раскинул руки:

— Товарищ майор, вы как из-под земли…

— Это точно, товарищ капитан. Из-под земли. Разведслужба не может спать до пятых петухов. Вставайте, вставайте, мой дорогой. Я вам кое-что принес.

Майор расстегнул планшет, вынул объемную пачку афганей.

— Местная валюта. Афгани. Получайте свою долю, Евгений Михайлович. Здесь хватит еще на один «Шарп».

Кошевский протянул к деньгам руки, прошерстил указательным пальцем по торцу толстой пачки.

— Неплохо, товарищ майор. Надеюсь, вам тоже осталось.

— Не жалуюсь, — майор присел на табуретку. — Моя информация, ваши деловые связи. Все, как обычно…

— Не все, — с досадой сказал Кошевский. — Сошла моя рыба с крючка. Сорвалась…

— Это вы о ком? — улыбнулся майор. — О том лейтенантике? Пустяки. Сорвалась сегодня, завтра попадется. Это же не пуп земли. Тьфу-у… Подумаешь, какой-то замполит роты… Сотрете еще в порошок. С вашими-то связями…

Майор щелкнул пальцем по чистому стеклу «Пшеничной».

— Надо обмыть дельце. В целом, гладко все вышло. А за дружка вашего не волнуйтесь, Евгений Михайлович. Окрестим еще… Он сейчас из одной засады в другую попадает. Где-нибудь проколется, и ау-у-у… Приглашайте на поминки…

Кошевский ухмыльнулся.

— Мне его поминки сейчас нужны, майор. Просто позарез нужны. Вот где он у меня стоит, — Кошевский провел ладонью поперек горла. — Дышать нечем, майор. Как жаль, что сорвалось… Вот незадача…

— Что-нибудь придумаем, — хмыкнул майор. — Обязательно придумаем. Подставим еще голубчика. Не очухается. Главное, Евгений Михайлович, что мы все-таки остались с наваром… За информацию сегодня дорого платят.

Он слегка подтолкнул деньги Кошевскому. Кошевский накрыл деньги рукой и сказал с тоской:

— Денег мне хватает, майор. Деньги мне не нужны. Я с детства избалован деньгами. А здесь в этой мутной воде делать деньги необыкновенно легко. Если бы вы знали сколько через меня прошло всякого товара… Дизтопливо, боеприпасы, оружие, валюта… Да меня уже тошнит от денег. Возьмите их себе, майор.

Кошевой вдруг оттолкнул от себя пачку афганей.

— Правда, ваш товар самый специфичный. Очень необычный товар. Информацией я торгую редко. Но-о… — Кошевский легонько хлопнул по столу, — каждый делает деньги по-своему.

— Так точно, — улыбнулся майор и с видимым удовольствием забрал деньги обратно. — Информация вроде, как воздух… Не пощупать ее, ни на зуб попробовать. Я ничего не слышал, вы ничего не знаете. Но даже из воздуха можно делать деньги. Вы, Евгений Михайлович, большого полета человек. Рад был вам услужить. Вспорхнете наверх, вспомните обо мне. Возможно, в будущем, — майор понизил голос, — информация будет самым лучшим товаром…

— Не забуду, товарищ майор, — серьезно сказал Кошевский. — Такие люди, как вы, всегда нужны в хорошей команде. Вы правильно мыслите. Кто владеет информацией, тот владеет всем. Мой отец всегда говорил, что это ключ к успеху.

— Ваш отец — большой человек, — с жаром воскликнул майор. — На таких людях держится мир…

Кошевский закрыл глаза.

— Однако есть дураки, которые думают, что мир держится на правде. Какая чепуха, не правда ли? В чем правда, майор?

— Только в силе, — поднял майор крепкий кулак. — Правда только в силе. У кого сила, у того и правда…

36.

Рота Орлова перешла глубокое ущелье совершенно неожиданно не только для «духов», но и для многоопытных штабных стратегов файзабадского полка. Это казалось совершенно невозможным, невообразимым. Но это все-таки осуществилось. И только после переправы, которую группа прикрытия переходила по пояс в ледяной воде, поддерживая друг друга за руки, после того, как Шульгин со своими людьми одолел уже половину подъема, там, на месте недавней стоянки, раздались сухие гранатные взрывы. Богунов радостно потер ладони:

— Угостились все-таки моим печеньем. Что за олухи? Сколько раз угощаю, столько и хватают. Жадность фраера сгубила…

Матиевский отозвался за спиной

— А те, кто угостился, другим уже не расскажут.

Рота спешно закреплялась на рубеже захваченного горного хребта. Солдаты окапывались и весело перебрасывались колючими ежами слов.

— Лаптев, видели мы, каким ты лебедем спускался, — смеялся язвительный Богунов. — Только вот не пойму, что там у тебя белело ниже пояса?

— Колени белели, — угрюмо отвечал Мишка Лаптев, грузный молчаливый парень.

— Да что-то не похоже было на колени?

— Помочи слетели. Штаны задрались…

— Как же это они задрались прямо до плеч?

— Отстань, пожалуйста!..

— А у меня плащ-палатка вывернулось, — вступил в разговор Круглов, тонкие усики которого едва пробивались на губе.

— Завернулась и залепила всю харю. Обзор — ноль! Руки поднять боюсь — ОЗК между ног уплывет. Дышать нечем, на зубах грязная брезентуха аж скрипит. И хлещет, тварь, по ушам.

— Вот это удивительно, факт, — поддакивал Богунов, — удивительно, что на такой необъятный мордоворот хватило плащ-палатки, чтобы закрыть весь горизонт. Да она на твоей роже, что носовой платок. Я сам видел, что у тебя из-под нее щеки торчали, как лопаты. На метр, факт.

— Ванеев шапку потерял. Рот раскрыл, подбородок аж до коленей, и шапка долой…

— Зато Федотов в двух шапках приехал. Проезжает, глядь, ванеевский кепарик. Растрепанный, грязный — но вещь нужная. Подобрал, конечно. Хозяйственный. Зато теперь будет ходить в двух шапках.

— Дважды шапконосец…

— Шамшиев автомат потерял, что там шапка. Развернулся, хвать за автомат, а автомат-то мой. А свой прямо перед носом болтается. Не заметил маленько. Так нет же, зараза, тянет мой. Пришлось ногой его немного отодвинуть. По кумполу. Ничего башка. Твердая.

Хохот над горами стоял заразительный. Короткое захлебывающееся эхо разносило его по сторонам. Шульгин смеялся со всеми до слез. Рукой тронул письмо за пазухой. Не вылетело ли дорогой. Достал письмо, пробежал бегущие строчки глазами. Сразу потеплело на душе. Богунов заметил. Подмигнул другим:

— То-то я смотрю, товарищ лейтенант все время рукой за грудь держится. Думаю, с сердцем плохо. Думаю, не доедет. Потом, думаю, слишком крепко держится, наверное, там сухарики припрятаны. А оказывается, сухарики из бумаги. Вещь несъедобная. Факт.

Шульгин улыбнулся:

— То-то смотрю, Богунов на спуске зубы сжал. Губы даже посинели. Думал, ангины боится. Думаю, горлышко бережет. А он, оказывается, боялся язык потерять. Как же без языка? Вещь ценная, безразмерная. Без нее ни сапоги почистить, ни спину почесать.

Солдаты повалились на спину от смеха. Указывали на Богунова пальцами:

— Ты, Коля, не в то место лейтенанту языком полез. Промахнулся малость.

— Это тебе, Коля, не нас языком причесывать.

— Вяжи теперь свой орган речи узлом, Коленька.

А сухари, действительно, были на исходе. Еще перед спуском солдаты поделилось пайком с афганцами, и сейчас безуспешно рылись в вещевых мешках, пытаясь найти среди патронов, среди гранат и «дымовушек» куски сухарей и консервные банки.

— Со жратвой, хлопцы, совсем туго, — вздохнул Богунов, — предлагаю собрать, что осталось, и разделить по-братски, по-честному.

— Если делить, то лучше поровну.

Орлов приостановил смех:

— Правильно сержант говорит. Все продукты необходимо собрать. Собрать и передать сержантскому составу. Выдавать паек понемногу и поровну. В ближайшие два-три дня сухпая на предвидится. Погоды нет, и площадки для «вертушек» тоже нет. Так что, питание строго экономить.

— Ничего, товарищ лейтенант, отрежем язык у Богунова.

— Пусть поделится излишеством с неимущими…

— Это же роскошь! Языком сапоги чистить. А поделим, каждому достанется. По полкило на брата…

— Хороший у сержанта язычок. Чистая вырезка. Без костей.

Рота закрепилась на высоте. Заблокировала ущелье. Вскоре через него могли переходить другие роты. Многие солдаты орловской роты понимали, что, в сущности, им необыкновенно повезло. Не будь этого стремительного спуска и броска наверх под прикрытием надежных стрелков, роту до последнего встречали бы в засадах, преследовали на каждом перевале. И оказались бы они, в конце концов, беспомощными в каком-нибудь узком ущелье, накрытые огненным ливнем. Сколько раз приходилось Орлову попадать в подобные страшные ситуации, когда из нескольких десятков солдат оставались в живых единицы. Еще недавно под Бахараком был расстрелян весь файзабадский полк под командованием полковника Рохлина. Потерявшие командные высоты фазабадские батальоны полегли в узком ущелье. Несколько месяцев после той операции пополнялся полк людьми и техникой. А сам Рохлин был переведен в другой полк с понижением в должности. Как важно было в афганских горах владеть командными высотами. И солдаты сквозь смех, шутки тоже понимали, что пережили большую опасность.

— Метель, я Подкова, прием, — велись в эфире переговоры между соседними ротами. — Поздравляем, братишки! И как только все у вас получается, орлы? Летать, что ли, научились? Летучая рота файзабадского полка. Как вы там? Окопались, сошки окопные? Теперь с вашей помощью и мы на соседний хребет уходим. Опять остаетесь без сухого пайка. Мои ребята уже его полностью разгребли. Вы уж извините…

— Извинения не принимаются, Подкова. Подождите, мои изголодавшиеся орлята вырвут вам кишки… Оторвут ноги с копытами. Это надо же устроились… На двойном пайке войну ведут.

— Для первой Метели неважные новости, орлята. В полку завели на него уголовное дело. Особист, говорят, уже второй том пишет. И на личном фронте сообщают неладное. Елене Сергеевне сделал предложение какой-то красавец-капитан, замполит строительного отряда. Какой-то богатый стервец. Ходил к ней вечером с шампанским. Вышел, говорят, очень поздно. И утверждал, что ему ни в чем не бывает отказа. Тыловики, которые скидывали нам сухпай, издеваются. Воюйте подольше, говорят, ребятки. А мы всех ваших девочек перевербуем. Будет в полку сексуальная революция…

— Прекратить лишние разговоры по связи, — ворвался в эфир раздраженный голос полкового командира. — «Подкове» объявляю строгий выговор за болтовню. «Метель» тоже получит за самовольство. В полку будем разбирать ваши свободные маневры. В печенках у меня уже сидят дикорастущие лейтенанты. Переговоры вести только по строгой необходимости. Эфир беречь от мусора. Отбой связи…

Смеркалось. Шульгин устроился в окопе с Володей Булочкой. Старшина выбрасывал на бруствер жидкую глину, которая тут же стекала назад в окоп, ругался, счищал с черенка лопаты прилипшие комья, вновь вычерпывал из окопа глинистую кашу.

— Чтобы я опять спал в воде? — ворчал он в полголоса. — Чтобы я опять пускал сопли в грязной луже? Хватит с меня! Я не мальчик…

Из-под шапки выбивалась седая прядь. Лоб прорезали морщины. Такие же морщины разбегались у глаз. Руки тоже были в морщинах. Совсем немолодой человек.

— Что я, мальчик, а-а, Богунов?

Богунов ковырялся тут же на дне окопа.

— Что вы, това-арищ старшина! Конечно, не мальчик. Вы дедушка. Не знаю, как в других подразделениях, а у нас ротный — папа, замполит — мама, а вы — дедушка. В других ротах старшины, скажем так, чужие дяди. Для них солдаты в лучшем случае — дальние родственники. Вы один в нашем полку — настоящий дедушка.

— Люблю, чтобы был уют, — добродушно улыбаясь, ворчал Булочка. — Скамейку из земли копайте в окопе. Да повыше и поровнее. Если сегодня опять в окоп затечет, то хоть под ноги, а задница сухой останется.

Богунов, Матиевский, Осенев терпеливо возились с глиной, выкапывали на дне окопа что-то вроде скамейки. Она получалась влажная, скользкая, сырая, но вода стекала с нее, уходила вниз под ноги в широкую канаву.

— Вот это другое дело. А то выроют себе гроб с опарышами… Бронежилеты вывернем, уложим на эту скамеечку и будем сидеть на сухом. Как в Сочах!

— Товарищ старшина, голова-а у вас, — льстил Матиевский, — как у министра…

По щекам у Матиевского растекались полосы грязи. Руки потрескались и покраснели от ледяной воды.

Шульгин укреплял на бруствере край палатки. Прижимал тяжелыми камнями. Обкладывал брезентовую ткань землей, пробивал шомполами к земле, как гвоздями. Когда они усядутся в окопе, палатка накроет их логово, спрячет от ветра, укроет от дождя. Окопная мудрость.

Булочка прикурил сигарету. Капли дождя тут же упали на сухое, зашипели, затушили тлеющий уголек.

— Туфу, ты! Какое мерзкое местечко. Ниже облаков дожди, выше облаков слякоть. Ты, замполит, не переживай, — Булочка снизил голос, наклонившись к Шульгину. — Не такая у тебя Елена Сергеевна, чтобы терять честь перед первым попавшимся хлюстом. Хотя трудно за баб ручаться, — Булочка тяжело вздохнул, горько вытер влажное от дождя лицо. — Я вот, признаюсь тебе, Андрюша, своей супруге слепо верил. А вернулся раз с работы в неурочный час и застал ее в постели с какой-то сволочью. Выбросил эту сволочь в окно. Жене синяков наставил… Суды пошли, то-о, да се-е… Ну, и бросил все на свете, завербовался прапорщиком и в тот же год написал заявление о добровольном переводе в Афганистан. Так что, жизнь — не сахар…

— То-то ты, Володя, жизнь совсем не ценишь, — тихо заметил Шульгин, окидывая снежные вершины отсутствующим взглядом. — Бросаешься на операции вместе с нами, как мальчишка…

— Да чего ее ценить, эту жизнь. Как в настоящий момент. Мокро, слякотно, противно, и все в соплях…

— Зато у начальства сухо, — воткнулся в разговор Матиевский. — Лепешечки, наверное, сейчас пекут на сковородках. Сладкую какаву пьют ведрами…

— Не завидуй им, Сережа, — отозвался Шульгин. — У них на душе зато неуютно, а то и мерзко. Им ведь, Сережа, в горах страшно, даже если они тройным кольцом солдатских тел окружены, как мешками с песком. А так войны бояться — гораздо хуже, чем копаться в этой раскисшей глине.

Окоп, наконец, был готов. Стемнело. Небо затянулось грязными, серыми клубами. Выставив часового, все спустились в окоп. Расстелили на земляной скамейке сухие изнутри бронежилеты. Уселись. Сунули ноги в яму с ледяной водой, которую просто невозможно было вычерпать. Часовой накрыл их плащ-палаткой. Закрепил свободный конец тяжелыми камнями. Тут же забарабанило по брезентовой ткани, зашуршало, будто кто-то шлепал босыми ногами по газетным листам. Парни прижались друг к другу покрепче, уткнулись носами в мокрые мягкие плечи. И наступила ватная тишина. Только часовой чавкал сапогами, вытаскивая ноги из глинистой каши, и дождь своими влажными лапками стучал по матерчатой крыше.

Шульгин махом провалился в черный омутный сон. Сначала неясные тени кружились во тьме. Шульгин боялся, как бы не оформились эти зловещие тени в дымные клубы за иллюминатором, черные силуэты погибших парней. Но нет… Понемногу проступали из сонной дремоты какие-то кровати с костлявыми железными спинками, пузатая чугунная печь с раскаленным алым кругом, угли с пепельной бахромой, сухие портянки, свисающие с трубы и сам он, едва ли не обнимающий эту гудящую, дымящуюся печь. Даже колени жгло, и ладони ныли от жаркой острой боли.

Лейтенант двигал во сне ногами, и вода переливалась в сапогах, ухала и бормотала, как в горчичной ванной. Брезентовая палатка, накрывавшая их, потихоньку начала оседать, вдавилась сначала небольшой лоханочкой, потом углубилась, туго налилась водой, просела тяжелым брюшком. Камни и шомпола понемногу сдвинулись под тяжестью и незаметно поползли в окопную яму.

А Шульгину снился сухой, горячий, пляжный песок. Снилось, как сыплятся с шоколадной кожи песчаные струи, как вырастают по бокам теплые бугры, и все тело покрывается желтой пыльцой. Разбудил его скрипучий раздраженный шепот Булочки:

— Замполит, ти-ихо ты, ти-ихо… Что ты крутишься, как ерш на сковородке. Не шевели башкой, дорогушечка, — шептал он, — не дергайся, ради Бога. У нас на макушках уже ведер десять воды.

Действительно, палатка уже осела глубоко вниз огромным булькающим пузырем. Придавила всем головы. Вода просачивалась сквозь брезент, бежала по бровям, капала на руки. Спящие солдаты приросли к этому водяному брюху головами.

— Эй, орлы, хватит спать, — сдавленно прошептал Булочка, — приехали уже, дальше некуда. Пора корыто выплескивать наружу. Просыпайтесь, ребятки.

Вода прижала всем подбородки с груди. Очнулись Матиевский и Богунов.

— Какой еще козел это сверху? — заворчал Богунов.

Матиевский спросонья невнятно зашлепал губами.

— Что это, что-о… Бр-р-р…

— Ребятки, наверху вода, — коротко объяснил старшина. — Тихо-тихо… Не дергайтесь. Не крутитесь. Без резких движений. Давайте-ка дружно и потихоньку приподнимем ручками эту лохань и выплеснем ее за борт. Иначе купаться нам всем здесь по самое самое…

Все поднесли руки к тугой, упругой ткани. Вода заструилась по ладоням, потекла в рукава.

— И-и р-раз, потихоньку. И-и р-раз, — скомандовал старшина.

Солдаты приподняли тяжелую массу воды. Тут же заплескалось наверху, забурлило с шумом.

— Только потихоньку, р-ради Бога, потихо-оньку, — взмолился старшина, но было уже поздно.

Один из краев палатки за спиной соскользнул с шомполов, вырвался из-под камней и уплыл вниз. Тугое брюхо вздрогнуло в руках, качнулось и опрокинулось назад. Ухнули потоки воды. Хлынули на плечи, на спины, смывая всех с глиняной скамейки в общую ледяную лужу. Поплыли по воде шапки, сигареты, подушечки санитарных пакетов.

— Сварились, — закричал Богунов. — Кипяток, а не вода….

— Со-о-очи! — выпучив глаза, кричал Матиевский. — А сухо-то как! Особенно ниже пояса…

Они пытались выпрыгнуть из этой ямы с водой, но бруствер размылся и развалился под руками на рыхлые горсти. Богунов лег на бруствер животом, подтянул колени, но тело развернуло назад, только мелькнули в воздухе блестящие подковы полусапожек.

— Евпато-ория, — раздался из окопа богуновский вой.

Часовой испуганно метнулся к окопу, вгляделся в мутную кашу и вдруг согнулся в поясе и зажал рот руками. Его трясло от беззвучного, безудержного смеха. Он даже встал на колени. Зажмурил глаза. Зажал рот ладонью.

Все замерли. Перестали возиться.

— Вот же, подлюка! — губы у Матиевского свернулись трубочкой. — Смеется над нами? Ах ты, хмырь! Ну, мы тебя сейчас замочим!..

Матиевский подпрыгнул, ухватился за брючину часового:

— Иди-ка сюда, попарься с нами…

Часовой взвизгнул по-бабьи. Резво попятился. Бросился назад. Но сапоги разъехались по глине, и он коротко взмахнул руками и опрокинулся на спину. Только и успел охнуть. Друзья вежливо расступились. С брызгами шлепнулось в ледяную воду извивающееся тело. Часового тут же приподняли, поправили автомат, стряхнули с бровей жидкую грязь, кратко объяснили:

— Со-очи!

Часовой забормотал. Заохал. Стал шарить сослепу руками вокруг. Залепил Матиевскому по лицу грязной глинистой рукой. Задумался. Мазнул еще, будто проводя кистью. Матиевский вытянулся:

— Ах ты, жаба болотная! По чистому лицу грязными лапами. Ну-ка, ребята, во-он его из наших Сочей!

Богунов с Матиевским подхватили часового за локти, Шульгин с Булочкой подтолкнули его в спину, и все они со смехом вытолкали часового из окопа.

37.

На рассвете, зябком, молочном, четыре согнутые фигурки бегали гуськом по скользкой горной тропе. Запахивали поплотнее сырые негнущиеся бушлаты. Придерживали руками дрожащие челюсти. С завистью поглядывали на лежащих в окопах товарищей.

— Уг-грелись, зап-парились, — Матиевский, лязгая зубами, озирался по сторонам.

— Какое зап-парились? Ок-кочур-рились! — Богунов еле двигал губами. — Д-дух в-весь в-вышел.

Старшина ворчал сзади:

— Но-овый окоп надо было копать. Но-овый…

— Това-арищ старшина! К-какой окоп? М-мочи нет б-больше лежать в в-воде…

— Ножками, ножками шевелите, а не языками. Выше коленочки, ребятки. Сейчас от вас пар пойдет.

— Сейчас б-бу-у-дет к-как в Сочах!

Матиевский коротко хохотнул. Из окопов стали приподниматься головы.

— Эй, жеребцы, хва-атить ржа-ать…

— Подняться по-о-могите…

— Э-эй, ру-уку дайте…

Одеревеневшие языки замерзших солдат едва поворачивались во рту, речь получалась заторможенной, протяжной.

— Т-точно ок-кочурились! — Богунов сплюнул. — А н-ну-ка, навались на этих л-лежебок.

Матиевский и Богунов бросились в окопы. Шульгин с Булочкой начали вытягивать солдат за шиворот. Вытаскивали солдат скорченных, заледеневших, скособоченных.

— По-о-тише, го-о-лову оторвете, — полетели жалобные стоны.

— Красавцы, к-как на п-подбор, — посмеивался Матиевский, — к-ковбои, г-гангстеры, супермены, тьфу ты… к-коровы на льду.

Солдаты, вытащенные из окопов, стояли, не двигаясь, не шевелясь, в нелепых согнутых сонных позах калачиком. Они не могли выпрямить заледеневшие суставы.

— А ну-ка, паровозиком, детки, взялись за руки, — Матиевский заблестел глазами. — З-за ручки, з-за ручки…

Он подталкивал солдат друг к другу, как послушных кукол, вкладывал в застывшие руки неподвижные, костяные ладони.

— Д-держись покрепче, сейчас н-начнется веселый х-хоровод. Вспомним счастливое д-детство. К-как на Машины именины испекли мы к-каравай…

Матиевский встал в голове, потянул всю эту скорченную вереницу за собой. Солдаты дернулись. Кто-то тут же съехал на колени. Шульгин и Булочка помогли упавшим подняться, подтолкнули ребят в спину.

— Поехали, поехали, кривые, хромые, приплюснутые. Шевели ногами.

Потихоньку хоровод сдвинулся с места, закачался неуверенно из стороны в стороны, поплыл ручейком.

— Быстрее, ребятки, быстрее… Разгоняй кровь… — старшина тянул солдат за руки.

Лицо его раскраснелось, покрылось испариной.

— Сейчас будет т-тепло, — гаркнул Богунов, — п-поезд едет из М-мурманска в Сочи.

По пути к хороводу цепляли новых солдат. Устроили длинную живую волокушу. Матиевский скоморошничал. Повел всех змейкой, кружил, разгоняясь на крутые холмы, с силой тянул вниз, набирая скорость…

— Танец для одеревеневших и немножко охреневших. Шевелите ногами, тараканы беременные…

Солдаты едва волочили ноги, заплетались, тащились за Матиевским бочком, болезненно охали, вскрикивали. Но все же разогрела их эта карусель, вернула на щеки бледную грязно-розовую тень. Теперь уже Матиевский оставил их, вытирая пот со лба, уселся на землю, тяжело переводя дыхание.

— Во-от это другое дело! Расшевелились д-дистрофики. Д-давай теперь без локомотива.

Солдаты потихоньку развязали языки. Заворчали. Кто-то нервно рассмеялся:

— Э-эх, нету моей мамы с грелочкой.

— Тебе другая грелочка нужна… С этикеточкой…

— Да уж… Сейчас бы хоть простого чайку с дымком…

— А хорошая у нас лошадка-то на извозе…

— Копыта пулями сорваны…

— Только личиком не удалась…

Матиевский махнул кулаком:

— Но-но! Без пошлостей. А то пальцем ткну — полчаса подниматься будете.

— Хлопцы, а кто это ночью у нас ванны принимал?

— Хвойные.

— С мочалками.

— И с матюками.

— Товарищ Матиевский! Сергей Михайлович! Кто там кому спинку тер?

— С легким паром, Сергей Михайлович!

Матиевский сплюнул:

— Вот и делай из вас человеков. Тут же начинаете себя ногами в грудь стучать. Чтоб я до вас, калек, хоть раз дотронулся.

Прояснилось. Развело по сторонам липкие влажные сумерки. Острые хребты с клинышками одиноких скал очистились от туманной хмари. На горизонте угрюмой громадой выросла каменная пирамида, легендарный «Зуб»… Высота, обозначенная на карте точкой 2.700.

38.

— Елена Сергеевна, — длинная тень легла поперек тесного коридора деревянного модуля. — Что же вы меня так избегаете, Леночка? Я же не заразный…

Елена остановилась и подняла колючий недобрый взгляд на зеленые звезды капитанских погон.

— Леночка, ну не смотрите так, — Кошевский протяжно вздохнул, и немножко картинно провел рукой скорбным жестом. — Что плохого в том, что я не могу… не могу тебя забыть?..

Елена сделала короткий шаг, но капитан тоже шагнул в сторону, и обойти его оказалось невозможным.

— Неужели ты не дашь мне хотя бы высказаться, — жалобно прозвучал его бархатный голос.

— Высказывайся, — коротко приказала Елена, незаметно стиснув маленькие кулачки.

— Елена, это же глупо… это неразумно, — поправился капитан. — Ну, открой же, наконец, глаза. Посмотри на меня внимательно. Вот видишь, я уже капитан, — Кошевский скосил глаза на новенькие звездочки. — А ведь мне всего двадцать три года. Я меняю звания каждый год. Разве это тебе ни о чем не говорит?

— О чем это должно говорить? — сухо усмехнулась Елена.

— Вот, вот… — оживился Кошевский. — Ты же просто ничего не замечаешь, ты не анализируешь. А ведь я расту прямо на глазах. Это, смею заметить, стремительный рост. Я — очень перспективный офицер, Елена. Я уже на самом верху, — он показал глазами в фанерный потолок. — Ты знаешь, я не прозябаю в какой-то дыре. Я в Афганистане делаю большие дела, Леночка…

— Большое дело — ошиваться в тылу, — подала голос Елена.

— Вот тут ты опять ошибаешься, — с обидой вскричал Кошевский, — от тыла тоже зависит многое. Ты подумай сама, Леночка. Что можно сделать там, — он махнул рукой в сторону гор, — в грязной тесноте окопов? Что-о? Ничего! Там только лишения и смерть. А теперь посмотри на меня…

Кошевский нервно рванул пуговицу кителя, освобождая горло. Щеки его побагровели.

— Ты знаешь… Из Афганистана я уеду уже майором и сразу сяду на полковничью должность. Сразу же в двадцать пять лет. Ты только потрудись подумать. Ты знаешь, что мой отец большой человек в партии, а моя мать руководит областной торговлей. Они выведут меня на самый высокий уровень. Все уже спланировано. С боевой репутацией ветерана войны мне прямая дорога в народные депутаты и не просто в каком-нибудь райсовете, а сразу в кремлевский состав Верховного Совета. Поняла…

— Куда-а?.. С какой репутацией? — переспросила ошеломленная Елена. — С боевой?.. С боевой репутацией?..

— А ты что думала? — поддразнил ее Кошевский. — С репутацией ветерана войны! У меня уже есть, что показать людям! Вот это ты видела?

И он рывком вынул из внутреннего кармана что-то блестящее с бардовой эмалью и позолотой.

— Ордена, между прочим… Красной звезды… Красного знамени… За службу Родине двух степеней… Все настоящее… С удостоверениями… И за эту совместную операцию по разгрому Басира еще что-нибудь нацепят.

Он насупился и с важностью поглядывал на онемевшую Елену.

— За разгром Басира нацепят, — тихо переспросила она, — тебе нацепят, тебе, бездельнику, который проторчал несколько дней в женском модуле? — Лена зябко вздрогнула. — А ты знаешь, что нашим ребятам за эту же операцию ничего кроме взысканий не достанется…

— Это их дело, — сердито буркнул Кошевский. — Чужая глупость меня раздражает. А тебе советую пошире открыть глаза. Пойми ты, наконец! Со мной у тебя будет все, понимаешь, все-е… — Кошевский повел широким жестом вокруг. — У тебя будут машины. Будут дачи. Квартиры. Все на высшем уровне… Депутатские квартиры в Москве — это сотни квадратных метров. Дачи под Москвой — гектары чистого леса. И ты никогда не будешь думать о куске хлеба. А что у тебя будет с ними, с этими голодранцами?..

Кошевский показал пальцем под ноги.

— С ними у тебя будут одни проблемы… Предупреждаю, одни проблемы, Елена!.. Ну, что тебе, царственная женщина, делать в этой дыре с этими несчастными лапотниками. Хлебать пустые щи… Заметать по углам мусор… Считать копейки от получки до получки… Давиться в грязных автобусах… Смотреть на витрины голодными глазами… Это ведь прозябание, Елена! Нищета — это самое ужасное, самое страшное…

— Да нет, Женечка, — сказала Елена, — есть вещи гораздо страшнее. И гораздо ужаснее…

Она внутренне собралась и перевела взгляд с блестящих новеньких звездочек в переносицу красивых голубых глаз вальяжного Евгения.

— Гораздо страшнее другая нищета. Деньгами эту нищету не поправишь. Гораздо страшнее, дуxовная нищета. Cамое страшное, когда нет чести, которую ни у кого не возьмешь взаймы. Такая нищета страшнее, — Елена вздохнула. — Ты даже не представляешь, как мне, женщине, страшно, что мои дети в своем собственном отце не найдут примера мужского достоинства. Вот это действительно страшно…

Кошевский яростно замахал руками:

— Но это же просто… пустой пафос. Пустые, никчемные слова… О чем ты говоришь, Леночка? Честь… Достоинство… Да, что это с тобой, Лена? Вроде, ты и комсомолкой была никудышной. Откуда взялись эти дурацкие принципы? — капитан едко сощурился. — Смею доложить, достоинство у меня есть. У меня есть свое достоинство… Мы ведь, Елена Сергеевна, не жаждем власти. Мы к ней не рвемся. Мы и есть сама власть. Ты просто не хочешь, упрямо не желаешь видеть очевидного. В нашем обществе, смею заметить, нет равенства, о котором трубят газеты. Друг, товарищ, брат — это все сказки для простаков. Это просто лапша, которая вешается всем на уши. У нас есть государственная и партийная элита, и есть прочие… Кто эти прочие, задумайся?.. Это всякое мужичье, посредственности, винтики, инженеришки, офицеришки… Одним словом, толпа, с которой мы сделаем все, что угодно. У элиты, к которой я принадлежу, есть честь и достоинство, а у толпы нет ни чести, ни достоинства…

Кошевский решительно отрубил ладонью.

— О чем еще спорить? Ты лучше выбирай, Елена! Взвешивай все хорошенько! Или тебе оставаться с дырявым корытом в развалившейся лачуге. И день-деньской штопать рваные рубахи. Варить дешевые макароны. И вечно мыкать нужду… Или, милости просим, сразу во дворец. И просим пока по-хорошему…

— Вот ты как разошелся, — Елена вдруг рассмеялась. — Посмотрите-ка на него… Кошевский вообразил себя князем. Вершителем судеб… Властьимущим… — Елена покачала головой. — Сладко ели, это я заметила, да только — ворованное. Сладко пили — тоже ворованное. Мягко спали — опять на ворованном. Браво! — Елена захлопала в ладоши. — Удивил ты меня, Женька. Гордишься ворованным. И честь твоя такая же! Какая у вора может быть честь? Никакой! Это не честь? Это пустая спесь! А толпа, которую ты так презираешь, это ведь, Женечка, наш русский народ. Да только ты ему вовсе не хозяин. Ты просто паразит на шее народа. Насмешил ты меня, Кошевский… А ну-ка, посторонись, власть! А то у меня рука тяжелая, — Елена подняла сжатый кулачок и усмехнулась. — Хотя руки об тебя пачкать противно. Не дай Бог вляпаться в нашу власть…

Елена весело обошла оторопевшего Евгения и сбежала с крыльца деревянного модуля.

39.

Белые клочья тумана висели над каменной пирамидой, горделиво поднявшейся над всеми горными хребтами и перевалами. Снежные торосы лежали на ней старческими сединами. Черными злыми зрачками смотрели глазницы пещер. Длинные морщины узких траншей перерезали горную толщу.

Именно к этой угрюмой неприступной высоте и стремились все это время рейдовые роты, вычесывая душман из ее окрестностей и до последнего дня кружась вокруг заманчивой высоты. Роты вступали в перестрелку с бандами. Проводили маскировочные петлеобразные рейды. Продолжали ночевки в сырых глинистых окопах. Вели бои, обратившись спиной к этой страшной вершине.

Но петля постепенно сжималась. Крепкая, хорошо намыленная петля. И «Зуб» начал уже шататься.

На самой вершине этой мрачной высоты выступала черная изогнутая скала. Сальный, блестящий, будто промасленный камень, черный, как сажа, стоял на вершине этой гигантской высоты. Он был похож на изогнутый клык, отполированный дождями и ветром. Именно из-за этой скалы высота и получила своеобразное прозвище «Зуб».

Никогда еще русский солдат не ставил ногу на этот черный загадочный камень. Никогда еще не прикасался к нему руками, пропахшими порохом. Никогда не выбивал об него пыль плащевых палаток. Хотя не раз приближались к этой вершине роты файзабадского полка. Не раз поливались кровью камни ее подножья. Ураганным вихрем снарядов, ракет и пуль умывалась крутая вершина. Но все же оставалась она до сих пор целомудренно нетронутой. И не могли еще взять, покорить своей воле эту своенравную высоту атакующие войска.

В файзабадском полку даже просто участвовать в штурме легендарного «Зуба» считалось подвигом, а уж подняться на него, пройти все этажи обороны, взломать, разорвать непрерывную цепь окопов, траншей, пулеметных гнезд, пещерных дотов и укреплении, подняться вверх по отвесным скалам, цепляясь ногтями и зубами в гранит — это казалось просто невероятным и невозможным.

Издавна считалось, что там, наверху, в глубине этой каменной глыбы обширные богатые склады вооружений, питающие своими запасами все банды файзабадской провинции. Не могли же эти семь этажей обороны, испещренные пулеметными гнездами, блиндажами, узкими щелями, охранять голые камни. Внутри эта ощетинившаяся оружием, ежовая гора должна была быть золотой. В Афганистане нередко случалось обнаруживать хорошо охраняемые золотые запасы афганской оппозиции.

— Ну, что, замполит, — Орлов смял пустую пачку из-под сигарет и бросил ее под ноги, — дадим прикурить «духам». Хватит ходить вокруг, да около.

— А что, поступил приказ, командир? — озадаченно спросил Шульгин.

— В том то и дело, — с досадой крякнул Орлов и потер небритый подбородок, — в том то и дело, замполит, что никакого приказа нет. Согласно ранее разработанного плана операции мы еще два дня должны вычесывать душман вокруг высоты. Но если мы будет топтаться на одном месте, то душманы подтянут к высоте все свои силы, — Орлов махнул кулаком, — тогда каждый камень там станет крепостью. Некогда нам ждать, Андрей, некогда. Или сейчас, или никогда! Понял ты, замполит!

— Чего же тут непонятного? — покачал головой Шульгин. — Мы оторвались от духов. Мало того, нам удалось отрезать их от высоты. «Зуб» теперь не за их спиной, а за нашей. Мы уже гуляем дамками на их поле. Но если будем топтаться на месте, то «духи» действительно обойдут нас, и на этой высоте укроется хоть десять банд. Тогда не видать нам этого «Зуба»…

— Как своих ушей, — обрезал Орлов. — Или сейчас, или никогда. Решаем, замполит…

— Когда?

— Сейчас!

Шульгин почесал голову. Бросил взгляд на ротную радиостанцию, мигающую зеленым огоньком. Обернулся в сторону блиндажей штабного управления.

— Полное самоуправство получается, командир…

— Да уж, — хмыкнул Орлов. — Полнее некуда… А ты, замполит, посоветуйся с политотделом. Посовещайся, давай. Проведи дебаты… Партийное собрание организуй… Тьфу, ты… Давай, покаркай по связи…

Орлов потер замерзшие уши.

— Разок только каркни, замполит… И все банды будут знать о наших намерениях. Или тебе опять доказывать, что у них уши вот здесь, — Орлов сердито ткнул пальцем в радиостанцию. — Решаем, замполит!

Шульгин тряхнул вещевой мешок и вдруг улыбнулся:

— Сколько времени мы без сухого пайка?

— Третьи сутки…

— Еще двое суток без сухого пайка, — засмеялся Шульгин, — и нас придется эвакуировать из-под «Зуба» на носилках. У нас нет времени на лишние маневры. Если не атакуем сейчас с удобной позиции, то завтра никто вообще не поднимется из окопов. Третий день без жратвы… Кто еще способен шататься по горам в полном боевом снаряжении без крошки хлеба во рту?.. Что тут еще решать? Атакуем, а потом будем объясняться…

— Это речь не мальчика, — улыбнулся Орлов. — Только, замполит, если штурм не удастся…

— Я отвечаю вместе с тобой, — сердито сказал Шульгин. — У нас нет выбора. Дураку ясно. Только я уверен, что штурм удастся.

— И я так чувствую, замполит, — потер руки Орлов. — Чутье подсказывает, что на самом «Зубе» сейчас немного душман. Все их ударные силы участвовали в засадах все эти дни. Если они проинформированы о плане операции, то даже не предполагают, что мы сегодня пойдем на «Зуб». Тем более, что по связи поступают совсем другие приказы. Нам осталось только пообщаться с соседями.

Орлов кивнул ротному связисту и взял в руки протянутую тангенту станции.

— «Подкова», я «Метель», прием…

— «Подкова» на связи, — отозвалось в эфире.

— Как перебрались через речку твои железные парни? — спокойно спросил Орлов. — Не заржавели? Просушили уже штаны? Слушай меня, «Подкова»… Вы сейчас за моей спиной. И я на вас очень надеюсь. Мне сегодня понадобится крепкий тыл. Держите все ущелье на мушке. И еще напомню одну хорошую команду в нашем уставе, — Орлов сделал паузу и сказал членораздельно, — делай как я!

— Не понял, «Метель», не понял, прием, — заскрипел эфир.

— Потом поймешь «Подкова», — отрезал Орлов. — Потом все поймешь…

Он отпустил тангенту и повернулся к Шульгину:

— Слушай приказ…

Через пятнадцать минут хмурые, неразговорчивые солдаты уже выбирались из окопов и выходили на тропу, которая вела к «Зубу» по острому хребту. Узкая тропа зависала над горами тонкой ленточкой, шириною меньше ступни… Солдаты становились в затылок друг другу, как давно уже привыкли ходить по этим враждебным горам.

Молочные хлопья утреннего тумана лежали на горных хребтах, скрывая продвижение орловской «Метели». На этот раз Шульгин шел не в прикрытии, а усиливал своей группой боевые порядки первого взвода. Он шел рядом с Алешиным в голове колонны, сосредоточенно поглядывая на приближающиеся в тумане склоны мрачной высоты.

Сержант Богунов следовал сзади шаг в шаг, сгребая на ходу ладонью влажный снег, слизывая его с пальцев вместе с туманом. Матиевский хмуро поглядывал в сторону «Зуба», машинально обкусывал на руках грязные ногти. С пулеметом на плече бесшумно шагал сосредоточенный Осенев. Свободной рукой он временами стягивал маленький рот и украдкой вытирал кровь с ладони о грязную ткань бушлата.

Все солдаты «Метели» ступали неслышным, мягким, стелющимся кошачьим шагом. В другое время затлели бы в колонне огоньки сигарет, послышались бы глухие неразборчивые фразы, тупые удары прикладов по камням. Но сейчас в молочной гуще тумана двигались безмолвные призраки. Орловская «Метель» умела быть неслышной и тихой, как падающий с неба снег.

Медленно и осторожно двигалась цепочка людей, неслышно дыша в затылок друг другу. Глазами каждый был за десятки метров впереди себя, высчитывая каждую встречную рытвину, трещину, яму. Прошло полчаса незаметного движения в тумане. Иногда солдаты попадали в снежные заносы, проваливались по пояс в рыхлом снегу. Прокладывали новую тропу с колодцами протоптанных шагов. Снег шуршал предательски громко, поскрипывал с равнодушной издевкой. Солдаты поддерживали друг друга на сложных участках тропы, подталкивали в спину, упираясь в тугие бугры вещевых мешков, протягивали друг другу руки или приклады автоматов.

Каждое солдатское движение было отточенным и верным. Пальцы у каждого лежали на спусковых крючках. А авангардная группа шла с заранее досланным в патронник первым патроном.

«Зуб» должен был вот-вот показаться из тумана. Орлов приостановил роту. Немым жестом махнул рукой Богунову и Матиевскому. Помнивший утренний инструктаж, сержант молча кивнул головой и поднял вверх кулак с оттопыренным пальцем.

«Отлично, командир», — ответил ротному этой немой жест, и каждый в колонне вдруг повторил этот жест, словно желая поддержать рискующего ради всех сержанта. В следующую минуту исчезли в густом тумане широкие плечи, обтянутые автоматным ремнем. Мелькнула вслед за Богуновым высокая нескладная фигура снайпера Матиевского.

Шульгин пошел вслед за ними во второй паре вместе с Осеневым. Маленький Осенев, заметно осунувшийся за последние дни, скинул пулемет с плеча, и нес его, сжимая обеими руками, словно любимую куклу. Вскоре бронежилеты второй пары тоже растаяли в тумане грязными зелеными пятнами. Остановившаяся орловская рота замерла перед броском, который должны были обеспечить исчезнувшие в тумане ребята. Полуприсев на корточках, опираясь на горбы вещмешков, рота вслушивалась в тревожную утреннюю тишину.

Горная тропа, идущая по острию горного хребта, сорвалась в пропасть перед самым «3убом». Несколько метров оставалось до едва угадываемых в тумане отвесных скал атакуемой вершины.

Богунов закрепил автомат за спиной. Посмотрел на грязные заскорузлые ладони. Матиевский неслышно хлопнул его по плечу. Впереди них в трех метрах поднималась скалистая стена. Кое-где из трещин маленькими уродцами выглядывали карликовые кустики. Можно было в точном прыжке повиснуть на корнях этих кустов и начать восхождение к траншеям многоэтажной обороны. Богунов переглянулся с Матиевским. Оба, не сговариваясь, кивнули друг другу. В следующую минуту сержант отступил несколько шагов назад, разбежался и, взмахнув руками, взлетел в воздух, как хищная, серая птица. Через мгновение он висел на скале, уцепившись пальцами за одну из трещин. По-кошачьи изогнулось напрягшееся тело, и он гусеницей пополз вверх, осторожно подтягиваясь, опираясь носками горных полусапожек за едва различимые выступы. Вскоре в воздух взлетел Матиевский. Мелькнули над пропастью металлические подковы. По скале поползла вторая серая тень.

Тихой осыпью полетела вниз кисейная пыль, и вцепились солдатские пальцы в каменные ребра высоты, в острые щели и выступы, бородавками растущие на гладкой спине скалы.

Повезло первой паре атакующего авангарда. Они добрались до безлюдной траншеи незамеченными, тихо скатились на спасительное ее дно, и замерли на мгновение, тяжело переводя сорванное дыхание. Потом разошлись в разные стороны и залегли, прикрывая восхождение второй пары. Так же тихо и беспрепятственно перевалились через крутой бруствер Шульгин и Осенев, с расцарапанными до крови пальцами, беззвучно сопящие, зевающие от напряжения. Самое опасное для атаки препятствие удалось взять без единого выстрела.

Уже закрепившись в душманской траншее, Шульгин накрылся с радиостанцией под ватным бушлатом и шепотом вышел на связь:

— Метель, я, Метель один, все получилось, как задумано. Готовы вас прикрыть…

40.

— Шульгин уже в траншеях, — Орлов обернулся к окружавшим его взводным офицерам.

— Неплохое начало, — заметил Алешин, и черные глаза его зажглись веселым блеском.

— Так точно! Без шума и пыли, — радостно согласился командир второго взвода лейтенант Смиренский.

— Да, — хмыкнул Орлов. — мы сумели зацепиться за их позиции с первой попытки, — он притянул потуже к бушлату ремень радиостанции. — С этого хребта Шульгин сразу вышел где-то на третий ярус обороны. Он теперь внутри слоеного пирога. Духи могут быть и под ним, и над ним…

Орлов повернулся лицом к напряженно ожидающей колонне:

— Ну, что, мужики. Пора резать этот слоеный пирог. Покажем, на что мы способны! Поработаем во славу русского оружия!

Орлов поднял над головой руку и махнул ею по направлению высоты.

— Строго предупреждаю разных пижонов. Голову под пули не подставлять. Под очереди не бросаться. Не забывать о прикрытии, и вести прицельный огонь по реальному противнику, а не чесать свинцом пустой воздух с закрытыми глазами. С пижонами буду разбираться индивидуально.

Солдаты закивали головами. Они хорошо знали, что Орлов не любит хмельной азарт во время боя, презрительно называет «пижонами» всех, пренебрегающих опасностью, даже седых майоров и полковников, бравирующих храбростью. Вздрогнула колонна, ощетинившаяся стволами автоматов и пулеметов. Вся орловская рота по команде легко перешла на упругий стремительный бег. Бесшумно понеслась «Метель» по занесенным снегом камням.

С каким-то удивительным упорством пошли в атаку голодные истощенные люди. Они бежали, скалясь пожелтевшими шатающимися зубами. Пошатываясь, цепляясь руками за воздух. Неудержимые русские солдаты. Впервые авангард файзабадского полка дошел до третьего яруса страшного «Зуба». Того самого «Зуба», у подножья которого раньше гибли роты файзабадского полка, захлебывались кровью самые ожесточенные атаки.

Раньше полк упрямо и безрассудно атаковал в лоб. Шел к «Зубу», издалека поднимая автоматную трескотню и клубы пыли. Таранил камни прямыми атаками. А сейчас Орлов незаметно вывел роту на горную тропу, зависающую над ущельем. Вывел в тумане, невидимую и неслышную «Метель» прямо на середину «Зуба».

И бежали орловские солдаты, скалясь злыми улыбками. Чувствовали, что теперь уже точно доберутся до этой недосягаемой легендарной скалы и вытрут грязь своих изношенных сапог об этот хваленый загадочный «Зуб». По радиостанции вновь донеся голос Шульгина:

— Вижу приближение группы Алешина. Пусть разворачиваются цепью. Позиция у меня удобная. 3акрытая. Фронт атаки надежно прикрыт. Ждем вас в гости…

Алешин решительно крикнул взводу, скомандовав жестко, в полный голос:

— Цепью марш, орлы! Шире шаг. Поворачивайся. Бего-ом, ребята. Бего-ом! Волка ноги кормят…

— Метель, я, Первый… Что там у вас происходит? — раздался вдруг сердитый скрип в эфире. — Какой еще фронт у вас?.. Какие атаки?.. Что это такое?.. Немедленно доложить…

— Первый, Первый, плохо вас слышу… Первый, Первый, я, Метель… Плохо слышно… Прошу повторить… Я, Метель, прием, — забормотал скороговоркой Орлов, не давая вклиниться в связь. — Я, Метель… Прием, прием… Плохо слышно… Первый, я, Метель. Как слышите меня? Прием…

И замахал Орлов свободной рукой, будто стегал по воздуху невидимой плетью. Но солдат и не нужно было подгонять. Они летели легкой размашистой поступью, едва касаясь земли. Они понимали, что теперь «Зуб» нужно было брать самой резвой прытью. Теперь нужно было лететь на черные проемы душманских укреплений и щели узких траншей подобно ночной мошкаре на яркий свет фонарей. И мелькали изорванные локти. Пестрели рыжие от глины шапки. Тяжело ухали и гудели перетряхиваемые вещмешки. Разгулялась орловская «Метель». Пошла в прорыв.

Разгоряченный Орлов и не заметил, как нырнул в узкую глинистую траншею многоярусной обороны «Зуба», свернул направо. Побежал бочком, мелкими косыми шагами, выворачивая ступни. Завертел молниеносно головой. Взгляд выхватывал смутные тени разбегающихся внизу душман… Выше над головой уже открыла огонь шульгинская группа. Посыпались вниз дымящиеся пустые гильзы.

— Метель, я, Первый. Что за стрельба? Что у вас происходит? Немедленно доложить… Приказываю… а-а-аю…

Солдаты упрямо поднимались наверх к Шульгину, щедро поливая нависающие над окопами укрепления горячим свинцом. Они спешили, подталкивая друг друга, хватаясь за протянутые приклады, перепрыгивая пустоты и щели.

— Метель, я, Первый… Что у вас происходит… о-оди-ит…

Воздух разрывался от выстрелов и гулкого топота. Изредка вздрагивала вершина от взрывов гранат. Летели вниз клочья земли, осколки камней, лавой сыпался горячий песок. Катились под ноги пустые автоматные рожки. Иногда колесом пролетала сорвавшаяся чалма, разматывая на ходу грязный полотняный шлейф. Мелькали среди камней испуганные опустошенные душманские лица.

— Метель, я, Первый… Вы что?.. Охре-е-е…е-е-ли-и-и… Уши вам прочистить… и-исти-ить…

А орловские солдаты ныряли в мертвое пространство захваченных окопов, семенили по ним, согнувшись, отталкиваясь руками от земли. И горячий свинец из душманских стволов пролетал у них над головами, мочаля и тормоша земляные окопные брустверы.

— Что за стрельба-а-а? Какого… о-о-ого-о..

Солдаты ползли по дну траншей, как дождевые черви по земляным ходам. Терпеливо. Упрямо. Мертвая зона земляных укреплений, укрывавшая раньше «духов», теперь спасала их. Узкая окопная линия, непрерывно бегущая вдоль вершины серпантинной лентой, стала тем самым уязвимым швом «Зуба», который неторопливо и хладнокровно взрезал опытный командир Орлов.

— Немедленно доложить… Вы у меня… К едрени-и-и… е-ени-и…

И бессильно неслись сверху злобные пули, крошившие пустой воздух над окопами, обгладывая тугие горбы вещмешков, на мгновение поднимавшихся над бруствером… Дырявили пули серый мех мелькающих над траншеями солдатских шапок, пробивали мякоть ремней и деревянную плоть оружейных прикладов. Но под этим свинцовым ливнем чуть ниже была тишина и теплая ласковая глина, испещренная пятернями солдатских рук.

— Сейчас же-е-е… Сниму с должности-и-и… о-ости-и… Отстраню… а-аню-ю..

И чем выше поднимались солдаты, тем неувереннее и тише звучала автоматная канонада душман. Выстрелы становились реже и реже. Бои незаметно стих.

Когда Орлов поднялся на самый верхний ярус завоеванной высоты, только горячие груды автоматных и пулеметных гильз дымились повсюду. Лежали вокруг пустые патронташи. Гонял ветер грязные кровавые лоскуты от афганских рубах. Чернели под ногами втоптанные в землю резиновые подметки сапог. Дымный тлеющий запах гари пронизывал воздух. Сами душманы исчезли с вершины.

Они неслись теперь вниз по другой стороне высоты, прячась за стенами вырытой для отхода траншеи. Разгоряченные боем солдаты рванулись было за ними в узкую земляную щель, но Орлов решительно отозвал их назад. Ему важнее было сохранить своих людей. Ни один из орловских солдат в эти минуты скоротечного боя не был даже ранен.

«Метель» так стремительно заняла неприступную высоту, что даже соседние роты не успели начать свое наступательное движение. Одной роты хватило для взятия неприступных укреплений, сдерживавших раньше самый яростный натиск всех сил полка.

Прояснилось. Выплыло из белых хлопьев развалившегося тумана чистое ясное небо. Впервые за многие дни…

Орлов сжал тангенту радиостанции.

— Я, Метель… Докладываю Первому. Только что вышли по хребту на высоту 2.700. Сопротивление противника успешно подавлено. Все семь ярусов обороны «Зуба» у нас под ногами. Потерь нет. Прошу прощения, Первый, за плохую связь во время боя…

41.

— Во-от она какая — эта кость в горле, — восхищенно вздохнул Матиевский и погладил черный камень.

— Отполированная, гладкая, как эти… у кота под хвостом…

— Смотри-ка, черная-пречерная… Прямо воронье перо, — крякнул другой солдат.

— И блестит, как начищенный штык.

Солдаты обступили блестящую каменную глыбу, возвышающуюся на самой вершине покоренной высоты. Черные бока гигантского изогнутого камня отливали глянцем, и скользило по этому глянцу желтое пятно отражающегося солнца.

Солдаты разглядывали удивительный камень во все глаза. Слишком много легенд приходилось им слышать про эту вершину. Слишком часто смотрели они на этот страшный камень там, в полку, через колючую проволоку полкового ограждения, невольно поеживаясь и содрогаясь от мрачных мыслей.

— А может, рванем эту хреновину, ребята? — возбужденно предложил кто-то, и в толпе послышались одобрительные возгласы.

— Ну, уж нет, — решительно возразил Матиевский, разглядывая мутное отражение в черном зеркале камня. — Это уже не просто какой-то камень. Это исторический памятник. Монумент воинской славы. Самолет пролетит, — привет, шурави! Пароход проплывет, — привет, шурави! Ишак пробежит, — привет, шурави… Кстати, где там наша Гюльчатай? Где эта участница героического штурма? Плевали мы вместе с нашей ослицей на все душманские укрепления…

— Точно плевали!..

— Памятник, так памятник…

— Постамент имеется…

— Мамаев курган…

— Умыть его маленечко надо, — насмешливо крикнул кто-то и, не стесняясь присутствующих, тут же полил на камень из расстегнутых ватных штанов. Солдаты рассмеялись, и дружно зазвенели тугие струи о глянец страшного «Зуба, столько времени скалившегося на файзабадский полк.

— Что за народ! Ничего святого… Все опошлят, — махнул рукой Матиевский на возбужденных товарищей. — Никакой поэзии и романтики. Одни животные потребности.

— Что же это такое? — с обидой шумел за его спиной Богунов. — Обшарили всю эту проклятую гору. Заглянули в каждую щелочку. Прочесали каждый сантиметр… И хоть бы дырку от бублика нашли. Одни пустые гильзы…

Богунов с раздражением пнул грязную душманскую чалму, сердито махнул дымящим стволом автомата.

— Столько соплей наморозили за эти дни, и все даром. Нет никаких складов. Ни тебе оружия, ни тебе золота с лазуритом, ни каких-никаких ценных предметов. Хоть бы чашка какая китайская попалась бы на память…

— Ага, хоть бы крышка от унитаза нашлась лично для сержанта Богунова…

— С дырочкой…

— Да мне уже унитаз без надобности… Я уже в желудке дырку протер с голодухи, — зарычал Богунов. — Где эти склады с верблюжатиной? Где бочки с красной икрой? Где цистерны с водой животворящей? Здесь же вокруг из съедобных предметов один помет ишачий…

— О-ох, и безобразие, я вам скажу, — протянул низкорослый Круглов, развалившийся прямо на тающем снегу. — Завоевываешь, завоевываешь, и все впустую. Вечером уйдем отсюда, а за нами сюда обратно эта банда вернется, и опять «душки» уютно себе устроятся, — Круглов плюнул в сторону каменных укреплений. — Столько героических усилий… А результат войны — нуль.

— Это точно. Не воюем, а крутимся волчком. Как дурная собака за собственным хвостом, — заметил Богунов. — Хорошо хоть все целы на этот раз.

Шульгин лежал в одном из окопов. Вялыми механическими движениями снаряжал пустые магазины. Прислушивался к разговорам. Кровь медленно отливала от разгоряченного лица. Борозды пота стыли на красных щеках. Между бровей залегли глубокие морщины. На коленях лежало раскрытое письмо.

«…без тебя станет пусто в этом мире, одиноко среди многолюдных толп, опустеет мир, иссохнет моя душа, без тебя я не смогу жить…»

Шульгин вздохнул и задумался. Удивительно, что где-то есть мир и беззлобие, и никто никогда не слышал ни свиста пуль, ни визга осколков, и расцветает где-то беззаботная любовь со смешными страхами и опасениями, и живут рядом с этой мирной жизнью оцепеневшие в тревоге женщины, напряженно ожидающие возвращения своих любимых из страшных цепких когтей стерегущей их смерти.

«… Не смей забывать, родной мой, тебя ждут, тебя любят больше самой жизни. Тебя любят и ждут со всей силой этой отчаянной любви…»

В душе Шульгина, встревоженно звенели печальные слова несчастной Елены, которая не могла привыкнуть к частым и страшным разлукам. Шульгин вспомнил последние минуты прощанья на взлетной полосе файзабадского аэропорта, вспомнил оседающую под колесами медсанбатовского уазика белую пыль, горькие морщины в уголках ее потемневших глаз и обескровленные ее губы, которые своим цветом когда-то напоминали ему спелую вишню. Шульгин опять вздохнул и нахмурился, вспомнив последние странные вести. Неужели кто-то мог встать между ними? Неужели вообще это возможно? Неужели все, что таким удивительным цветом расцветало в их душах, так быстро ушло? Шульгин устало откинулся назад. Задрожали занемевшие кончики пальцев. Странно, конечно, было читать ее письмо и думать об их отношениях здесь, на вершине легендарного «Зуба», посреди горячих стреляных гильз, каждая из которых могла оставить в нем свое смертельное свинцовое жало.

В наушниках послышались шорохи, скрипы. Шульгин прислушался, подобрал рукой тангенту радиостанции.

— Метель-один. Метель-один, как слышно… Я, Основа, прием. Метель-один…

— Первая Метель на связи, прием, — Шульгин сразу узнал голос начальника политотдела. Низкий, глухой, монотонный голос вечно недовольного человека. Давно уже не слышен был этот голос в эфире за эти долгие дни. Шульгин невольно поежился.

— Метель-один. Приказываю немедленно объяснить… Без кривотолков… Без всяких выкрутасов… Что у вас там происходит? Как вы оказались на высоте 2.700? Кто вам приказывал? Кто вам уже не указ, товарищ лейтенант? Может быть, командир полка?.. Политотдел?.. Может, я вам не угодил?… Что вы себе позволяете? Что у вас в голове вообще? Есть что-то или как?.. Просто шапку носить…

Сердитый голос перебивал шорохи эфира и резал по нервам.

— Хватит, чувствую, с вами лояльничать. Первый строго спросит с Метели, а я спрошу с вас. Строго спрошу за самовольство… Дикорастущие какие-то лейтенанты… Несет вас куда-то… Без руля и ветрил… — голос зазвенел натянутой струной. — Вы замполит или где?.. У вас звание есть, или вам совсем нечего делать?.. Удивляюсь я вам… Форму носите, а кое-где пусто… Очень удивляюсь…

Голос захлебнулся от гнева. Грозная пауза повисла в эфире и снова прокатились по оперативной волне начальственные ноты.

— Мы с вами полностью разберемся, товарищ лейтенант, в Большом хозяйстве. По косточкам вас разложим… вдоль и поперек по-партийному. Кому вы служите и зачем? Не позволим вам уклоняться. Члену партии… А сейчас приказываю, — голос наполнился металлом, — приказываю оставить на высоте агитационные листовки. Рассыпать их в окопах. В укреплениях. На тропах. Контрпропаганда сейчас важнее всего. Это и есть партийно-политическая работа, если некоторые не понимают! Что неясно?.. Повторить вам или как? Прием…

Шульгин невольно усмехнулся. Он ожидал от начальника политотдела любые вопросы, вопросы о раненых, о настроении людей, о подробностях взятия «Зуба», но эта забота о бумажных листовках, совершенно не нужных ни душманам, неграмотным большей частью, ни мирным озабоченным неизбывной нуждой дехканам, ни его измотанным и голодным солдатам, неожиданно разозлила его.

— Очень сожалею, Основа, но у меня нет агитационных листовок, — с досадой ответил Шульгин.

— Как это нет? — захрипел сердитый голос в эфире. — Я же выдал вам лично на инструктаже целую пачку… Лично выдал, понимаешь… Больше тысячи штук. Чем вы там вообще занимаетесь? Замполит роты…

Шульгин взорвался:

— Если вам до сих пор не ясно, чем мы занимаемся, очень сожалею, Основа. У меня люди уже третьи сутки без сухих пайков. Это вас волнует? Третьи сутки люди на одной воде из талого снега. Это вам интересно? Что вы можете предложить на завтрак моим солдатам? Может, нам пришлось съесть эти листовки, товарищ подполковник…

Начальник политотдела захлебнулся от бешенства.

— Шульгин, вы мне запомните эти слова. Запомните и не забудете на всю жизнь. Вы у меня съедите кучу взысканий в приказе. Я вам лично скормлю партийные выговора вплоть до исключения из партии! Накушаетесь выговорами…

— Кормите прямо сейчас, Основа. Я поделюсь с личным составом. Думаю, каждому хватит досыта.

Эфир наполнился треском, клокотанием, шипением.

— Основа, я, Метель, — послышался хмурый голос Орлова, — прошу накормить и меня лично. Я отвечаю за своего офицера и все ваши «подарки» хочу принять первым по старшинству.

— Основа, я, Подкова, — к связи подключилась соседняя рота, — у нас тоже плоховато с питанием. Просим выдать и нам того же добра полным пайком.

— Основа, я, Береза, — ворвались в разговор разведчики, — у нас тоже вышли листовочки, очень большой дефицит в бумаге…

— Что вы себе позволяете? Хулиганы! — голос начальника политотдела взрывался сухими колючими осколками. — Мальчишки!.. Я с вами со всеми разберусь в полку. И разговор будет короткий. Из трех понятных вам слов. Я вам… Развели демагогию. Работать надо, заниматься делом… А вы, Шульгин, за эту провокацию ответите в первую очередь.

Подполковник Старковский вышел из связи.

Поставил точку.

Шульгина окружили взволнованные солдаты. Смущенно и сочувственно заулыбались ему.

— Товарищ лейтенант, опять неприятности?

— Опять вы им не угодили?

— Да нет, ребята, — лейтенант проглотил в горле комок, — все в порядке.

— Какое в порядке! — Матиевский возмущенно замахал руками, — вас тут взысканиями кормят — это, что ли, в порядке? Да мы все пойдем в политотдел…

— Да… Поломаете стулья, разнесете столы, — Шульгин улыбнулся. — Ладно. Мне не привыкать. А вы, ребята, под этот пресс головы не суйте. Иначе и вам такие ярлыки наклеят — не отмоетесь.

42.

Орловская рота уходила с «Зуба». Уходила, не спеша, гордо подняв головы. Солдаты оглядывались на черный камень. Махали ему рукой.

— Прощай, старик. — Матиевский кивнул камню с сожалением. — Жаль, что мы с тобой чаю на брудершафт не попили. Нету чая. А так бы погрели твои бока дымком.

— Пламенный привет «духам», — Богунов подмигнул «Зубу». — Оставлены для них подарочки. Спасибо, правда, от этих ребят не дождешься.

— Не шатайся, старик, — крикнул кто-то из отходящей цепи.

— Смотри, бока не простуди, — махнул рукой еще один солдат. — Не жарко тут у тебя. Сквозит…

— И не скалься больше, «Зуб» ты наш ненаглядный. А то опять тебе придется свинцовые «пломбы» ставить.

Орлов шагал рядом с Шульгиным. Широкий бронзовый лоб блестел на солнце. Глаза скрылись в прищуре, тонкие морщинки пробежали к вискам.

— Слышал, слышал… Крепко достал тебя начальник. Демагогами обозвал, — Орлов коротко рассмеялся, язвительно продекламировал, -

Он стратег
И даже тактик,
Словом, спец!
Сила воли,
Плюс характер.
Мо-ло-де-е-ец!..

Добавил серьезно:

— А ведь зарежет всем наградные. Будем носить ордена из г…на.

Шульгин упрямо взмахнул головой:

— Ничего… Останутся воспоминания дороже орденов. На таких высотах становится понятно, настоящий ты человек или так — видимость одна.

Шульгин улыбнулся, и Орлов также легко заулыбался ему в ответ.

— Да уж, ордена, конечно, не светят. Зато совесть чистая, это точно… А руки чешутся, зубы чьи-то посчитать…

Орлов усмехнулся в смоляные усы:

— Приложился бы я не к одной физиономии. Все эти политотделы вот уже где сидят, — Орлов приложился ладонью к заросшей черной щетиной шее.

— Армейские чиновники, — Орлов раздраженно сжал крепкий кулак. — Кому нужна эта тьма трепачей? Армии нужны трепачи? Ладно, вот ты, мой заместитель, ты непосредственно работаешь с людьми, ты мне помогаешь по любому вопросу, я тебя за себя оставить могу. Я бы от тебя вообще эту приставку «по политической части» снял бы вообще, к едрени… Ты мой заместитель по всем вопросам. Тебе можно все поручить. А сколько над тобой начальников-политотдельцев. Если считать их от батальона и дальше по армии, округу и до самой Москвы. Целая армия наберется. Ведь они же с людьми не работают. Они же только контролируют, инспектируют, проверяют. Птицы высокого полета. Ладно, если бы они решали проблемы своего недюжинного масштаба… Но они же проблем наших не знают вообще, а если и знают, то ничего не собираются делать.

Шульгин горько улыбнулся:

— Время сейчас такое. Все мы у них под колпаком. Не только армия, вся страна увязла в этой трясине. И сделать с этим ничего нельзя. Может, когда-нибудь найдется кто-нибудь на самом верху — добрый человек…

Орлов усмехнулся:

— Да уж… Найдется… Дождешься… Дождешься, пока всех не передушат, таких, как ты…

— Это кого передушат? — неожиданно раздался за спиной раскатистый голос Булочки.

— Это нашего-то замполита придушат?

Старшина рассмеялся, откинул голову назад. Черная прядь волос с проседью взметнулась вверх.

— Руки у них уже устали душить. Их холеные пальчики к такой работе уже не привычные. Силы у них не те. Вырождается их большевистская порода. Проходит, кажется, их время. Одно могу сказать точно, быть тебе, Шульгин, пока что вечным лейтенантом. В нашей армии тебе хода нет…

Старшина хмыкнул невесело и горько.

Орлов тронул Шульгина за плечо.

— Слушай, Андрей, будь ты с этими чиновниками дипломатом. Сам сказал, что время сейчас такое. Ну, и нацепи маску с идиотской улыбкой. Всем доволен. Ничего плохого не замечаю. Все вокруг замечательно! Слушаюсь! Так точно! Будет сделано! Поверь моему опыту, — Орлов сплюнул, — начальство любит блаженных.

Булочка тоже хлопнул Шульгина по бронежилету, подмигнул:

— Это точно! Умников у нас не любят. А дуракам везде у нас дорога! У нас же страна дураков… Дурак дураком погоняет… Под дурака надо косить, замполит. В целях маскировки… Петухом кукарекать, как Суворов при царском дворе. Ты, замполит, не переживай…

Булочка хохотнул, топнул сапогом по тропе:

— Нас голыми руками не возьмешь! Мы же пионеры, дипломаты на веревочках…

Булочка боднул Шульгина головой в плечо. Шульгин улыбнулся, растаяла складка между бровей:

— Что-то я не пойму? Вы меня утешаете, что ли? Вы меня воспитываете?.. Кто кого должен воспитывать? Что я сам не знаю… Нужна эта идиотская маска и голова, как у китайского болванчика, чтобы согласно кивать всему. Прекрасно понимаю…

Шульгин скорчил нелепую преданную физиономию. Закивал подбородком. Вытянул шею из плеч.

— Как ваше здоровье, ше-еф? Эти цветы я вырастил собственными руками, ше-е-еф!..

Голос задрожал натянутой струной… Шульгин брезгливо скривил губы.

— У нашего времени нет лица. Одна только маска. А мне хочется сохранить лицо. А тому, кто блаженно кивает головой, мне хочется плевать в слащавую морду.

43.

Всклокоченные рыжие шапки плыли впереди них. Тряслись жиденькие похудевшие вещмешки. Качались вороненые стволы. На провалившихся солдатских щеках пробилась щетина, стариковская, сизая. Солдаты покачивались. Выбрасывали в стороны руки. Роняли головы. С трудом выпрямляли ослабевшие колени. Сказывались голодные деньки.

Даже Шульгин изредка прикрывал глаза и минуту-другую скользил в сонной полудреме.

Орлов с тревогой поглядывал на свою притихшую «Метель».

После взятия «Зуба», после неудержимого порыва, на который ушли последние силы, двигались сейчас по козьей тропе истощенные тени с тяжелой ношей на худых плечах. Шли затылок в затылок неуверенными шагами. И каждый видел у другого выступающие голубые бугорки позвонков на шее. И тонкие посиневшие запястья, торчащие из широких рукавов. И дрожащие от напряжения колени. Нащупывали солдаты в карманах жалкие крошки от сухарей. Слизывали их с грязных ладоней. С досадой плевались тягучей слюной и с тоскою поглядывали на небо, ясное, искрящееся синевой.

Не верилось, что нельзя было сбросить с этого чистого безоблачного неба хоть по одному сухому пайку на десятерых. Не верилось. А небо оставалось безучастным к их мольбам.

Орлов несколько раз выходил на связь. Требовал продовольствия. Но каждый раз ему сухо и раздраженно отвечали, что рисковать больше «вертушками» нет возможности, что и так сбито две машины, что одна «вертушка» стоит около миллиона рублей, то есть дороже пайка для орловской роты в сотни тысяч раз. Словом, будет хлеб и будет песня тогда, когда они дойдут до нормальной посадочной площадки.

А до нормальной площадки были целые сутки перехода. Неимоверного по трудности перехода через то самое ущелье, по которому камень падает медленно, дробясь на куски, и лень смотреть вниз на его бесконечный полет.

Орлов опять поставил Шульгина в прикрытие. Подтягивать отстающих, выбивающихся из сил солдат. Рядом с Шульгиным по-прежнему держались неразлучные Матиевский и Богунов. Поругивались вполголоса.

— Знаю подходящую сказку, — Матиевский устало взмахнул рукой. — Поучительная сказка. Слушай, сержант. Летела как-то птица Симург с одним хлопцем на шее. А хлопец, хоть и из сказки, был очень хозяйственным. Вез он при себе пару корзин с мясом.

Богунов кивнул головой:

— Я теперь сильно люблю сказочки про жратву. Давай про жратву, Серега…

Матиевский скосил глазами.

— Жратва, конечно, натуральная. Большие такие куски мяса с кровью. Повернет птичка свою головенку, подмигнет, как условлено, хлопец ей в пасть чуть ли не с руками мясо заталкивает. Добросовестный парнишка…

— Вот это снабженец! Надежный тыл!

— В конце концов, мясо, конечно, кончилось. На то оно и мясо. Его всегда не хватает. А эта тварь порхающая все свою головенку поворачивает. Совести никакой…

— Где ж совесть у твари?..

— И что же ты думаешь, сержант? Парнишечка этот, тяпает от самого себя кусок и кормит этого людоеда, не помню, то ли бедром, то ли задней частью…

Матиевский замолчал. Богунов задумчиво поднял голову:

— Задняя часть слаще.

— И вот, что я думаю, — Матиевский серьезно поджал губы. — Тыл наш должен вот также хватануть кусок от ляжки, но накормить голодных ребят на передовой. А вместо этого мы ходим перед тылом на цыпочках, унижаемся, чтобы выпросить законный кусок хлеба.

Матиевский махнул длинным стволом винтовки.

— Конечно, на войне не любят тыловую братию. Но когда поворачиваешь голову, а в клюв тебе ничего не кладут, нервы не выдерживают.

У Богунова брови сошлись вместе:

— Не выдерживают нервы! Это точно! Вот товарищ лейтенант песни пишет про Афганистан. Про тыловую сволочь надо обязательно написать…

— Товарищ лейтенант, — Матиевский окликнул Шульгина, — народ просит, чтобы вы песню написали. И про взятие «3уба». И про тыловиков. Да чтобы позлее. Чтобы она у них костью встала в горле.

Шульгин улыбнулся:

— Попробую написать. Если доберемся до полка.

Покачивались в живой веренице худые, растрепанные солдатские фигуры. Хватались руками за воздух. Терли грязными пальцами слипающиеся глаза. С трудом двигали ватными ногами. На продавленных погонах терлись ремни запыленных автоматов. Вскоре первый солдат обессиленно присел на обочину тропы, откинул безвольно голову. Закрыл глаза. Затих, после протяжного вздоха.

— Эй, коллега, — Матиевский потряс его за плечо. — Вставай. До привала еще далеко.

Солдат дернулся, руки безвольно съехали вниз.

— Не могу, — едва шевельнулись губы на посеревшем безжизненном лице.

— Не падай духом, Лаптев. Не можешь, так поможем, — Шульгин потянул за лямки вещевого мешка. — Снимайте, ребята, что потяжелее. Этот готов…

Шульгин вывернул из-под рук Лаптева вещевой мешок, закинул себе на плечо. Матиевский подхватил автомат. Богунов расстегнул «липучки» на бронежилете, стянул его через голову Лаптева, как майку. Распахнул гимнастерку.

— Шагай теперь налегке, интурист, чтоб обо мне так заботились.

Сержант рывком приподнял Лаптева, поставил на ноги, слегка подтолкнул в спину.

— Давай, шлепай. Пионер снежных вершин…

Лаптев наклонился вперед, шагнул неуверенно, косо повел ртом, хватая воздух. Матиевский поддержал его за локоть.

— Вперед, дружище. Неси свою впалую грудь с достоинством.

Лаптев медленно поплелся по тропе, приседая вниз на каждом шагу.

— Вот и хорошо, — Богунов покрепче сжал его за талию. — Прекрасно шагаем. Так и до полка дойдем.

Сержант обернулся к Шульгину. Тихо сказал в сторону:

— Неважно идет. Долго не протянет. Скоро скопытится.

Шульгин кивнул головою. Им приходилось вытаскивать отстающих солдат. Часто помогала группа прикрытия уставшим и обессиленным дойти до привала. Но только крайне редко они снимали с солдат снаряжение, и не было еще случая, чтобы они забирали у отстающих оружие. И уж раздетые солдаты шли сами. Завидно было смотреть на их легкий шаг. Лаптев даже раздетый и лишенный оружия едва передвигал ногами.

С каждым шагом он все глубже кивал головой, будто качался легкий поплавок на коварных волнах. Выпуклые лаптевские глаза давно уже покрылись дымкой. Сознание его проваливалось в глухую дремотную темноту.

Шульгин заметил, что их маленькая группа все больше и больше отстает от роты. Все дальше удалялись пыльные спины солдат за поворотами горной тропы и становились далекими и чужими…

— Метель, я, Метель-один, — Шульгин вызвал Орлова по связи. — У меня на руках тяжелый. Начинаю сильно отставать. Прошу идти медленнее.

— Метель-один, — отозвался голос Орлова. — Понял тебя. И все же очень прошу, не снижать темпа. Если «духи» вернутся и зайдут к нам в спину, то сам понимаешь, какой будет расклад. Держись, замполит… Нам нужен темп… Останавливаться нельзя!..

Лаптев продолжал еще идти сам. Семенил куриным шагом. Но колени Лаптева уже начали ходить ходуном. Солдат обморочно шатался. Размахивал невесомыми руками. То заваливался на бок. То выныривал обратно на тропу. Хватал воздух перекошенным ртом. Выталкивал вперед грудь. Через расстегнутую гимнастерку было видно, как пульсировала на шее, трепетала тонкая голубая жилка.

И все же повело его куда-то далеко в сторону. И Богунов не успел подхватить его за руку. Нелепо взмахнули вверх ноги, и Лаптев рухнул на тропу, с хрустом ударившись ребрами о камни. Всхлипнул. Тихо забормотал протяжным плачущим голосом:

— Не-е могу-у бо-ольше… Не тро-о-гайте… Оста-а-вьте меня… Не пойду-у-у…

Богунов сердито и горячо закричал:

— Ты что, ошалел, солдат. Оставлять «духам» такие подарки… Еще чего…

Втроем они подняли Лаптева, поставили на ноги. Повели. Но идти такой кучкой по узкой тропе они не могли. Ноги Лаптева поминутно съезжали вниз, сбивали комья земли, камни. Гранитные гладыши неслись по отвесному склону, дробились, гулко грохотали по ущелью. Матиевский ворчал, уткнувшись губами в ухо Лаптева:

— Не позорься, солдат. Ты же налегке идешь. Это же пионерская прогулка. Шевели лаптями…

И Лаптев, казалось, услышал. Подобрал под себя ноги. Начал неуверенно в развалку выкидывать колени вперед. Пошел. Склонил голову на плечо. Прикрыл помутившиеся глаза.

Матиевский и Богунов поддерживали его за локти с обеих сторон. Так они прошли около получаса. Иногда срывались. Падали втроем на тропу, стараясь не скатиться в пропасть. Медленно поднимались, вяло и негромко ругаясь. Подталкивали Лаптева в спину, тащили за руки. Встряхивали, осаживали безвольное, заваливающееся тело на неподвижные ватные ноги. Лица солдат покрылись липкой испариной. Ссадины на щеках и бровях, полученные при падениях, начали кровоточить.

Но темп, ритм движения всей колонны они не сбивали. Лаптев иногда не успевал выдернуть из-под себя ноги, выкинуть их вперед, и по тропе волочились вывернутые каблуки, оставляя кривые длинные борозды. Иногда Лаптев оседал коленями на тропу. Но вновь вздернутый вверх, бессознательно выбрасывал коленцо за коленцем, опрокинув назад посеревшее лицо. Сознание возвращалось к нему проблесками.

Иногда он отстранял от себя товарищей и мутно оглядывался по сторонам. Удивлялся чему-то. Но шагнув вперед и навалившись грудью на воздух, вновь падал. Едва успевали его подхватывать… Долго, мучительно долго, без перерыва продолжалась эта канитель.

Впереди на извилистой скользкой горной тропе тоже начали оседать, приваливаться спиной к камням уставшие солдаты.

Они присаживались, безвольно опустив головы на колени. Расстегивали бронежилеты. Тяжело с надрывным хрипом ходили под бронежилетами худые ребра. Косили глаза. Лениво и сонно поглядывали в хвост колонны.

Но стоило Лаптеву ныряющим, утиным шагом подойти к ним поближе, как эти измученные фигуры выпрямлялись и устремлялись вперед. Вид Лаптева, нечеловечески истерзанный и угнетенный, подстегивал их как бичом. Понимали солдаты, что второго такого же Лаптева группа прикрытия не выдержит. Матиевский грозил им кулаком:

— Я вам пинками помогу, тараканы беременные. Я вам нарисую две подошвы на заднице. До старости синяки не отмоете.

Богунов кивал головой:

— Шевелите прутиками, зелень. Пока ноги не оторвал. Будете у меня на руках скакать, как страусы.

Отставшие беззлобно огрызались:

— Догоните сначала…

— Волокут одного доходягу — прямо пупки надорвали…

— Из штанов песок сыпется…

Матиевский дико вращал глазами. Богунов беззвучно хватал ртом. Ворочали во рту тоннами мата.

А Лаптев уже совсем перестал двигать ногами… Коленки у него изредка вздрагивали, проходила по бедрам короткая судорога, но, увы, это был уже не шаг. Эта нелепая жалкая лаптевская дрожь, изображавшая движение, только мешала Богунову и Матиевскому. Лаптев грузно вис у них на плечах, давил острыми локтями шею и бился болтающейся головой о виски, разбивая угловатыми скулами запекшиеся ссадины своих товарищей.

Матиевский и Богунов тоже начали делать передышки. Падали на тропу, как убитые. Лежали, не двигаясь, не поправляя вывернутые колени, затекшие руки. Успокаивали гулкое биение загнанного сердца. Вздыхали медленно, осторожно. При быстром вздохе, как нож в брюшину, кололо снизу вверх остро и беспощадно.

Шульгин шел, обернувшись спиной к тропе. Автомат держал наготове пальцами на спусковом крючке. Вглядывался в ближайшие хребты до рези в глазах. Старался вовремя заметить короткие стальные блики, солнечные зайчики от стволов душманских автоматов.

Иногда он сменял уставших товарищей, подхватывал Лаптева, и тогда уже Богунов или Матиевский пятились спиной к тропе и так же внимательно оглядывали тихие безмятежные горы в белых шапках подтаявшего снега.

44.

На одном из коротких привалов, когда Богунов и Матиевский лежали, уткнувшись носами в сгибы локтей, Лаптев вдруг приподнял голову. Шульгин, уловивший краем глаза движение, повернулся к нему. Лаптев равнодушно смотрел прямо сквозь Шульгина, пробивая его насквозь негнущимся взглядом. Спускалась с губ на подбородок розоватая слюна с кровью. Вокруг глаз расплывались радужные пятна. Лаптев вдруг улыбнулся, и застывшее, непослушное лицо его перекосилось в горькой гримасе. Что-то хмельное тронулось в глубине черных глаз.

Он приподнялся на локтях. Раскачиваясь в стороны, привстал на колени. Растопыренные пальцы упирались в землю. Трепетала, билась на шее тонкая голубая жилка. Лаптев уронил взгляд в пропасть. Задрожали длинные черные ресницы. Безумие плеснулось в уголках глаз.

Уставший Шульгин ободряюще махнул ему рукой. Даже обрадовался. Вроде бы ожил безнадежный. Очухался. И вдруг Шульгин не поверил себе…

Лаптев, не вставая на ноги, на коленях подполз к самому краю тропы. Неуклюже наклонился над обрывом. Согнулся еще ниже. И вдруг перекинул свое тяжелое тело вниз, оттолкнувшись сапогами от камней.

— Стой, — запоздало крикнул изумленный Шульгин.

Тропа, где только что находился Лаптев, опустела.

Остались только две длинные борозды от колен.

Через мгновение из пропасти донесся протяжный грохот и сдавленные стоны.

Шульгин, Матиевский, Богунов вскочили и едва не опрокинулись сами в пропасть, оскаленную остриями черных камней.

— Что за хр-ренотень? — в сердцах воскликнул Богунов.

— Кувыркнулся… — Матиевский с досадой махнул кулаком. — Прямо в гроб…

— Метель, я, Метель-один, прием, — Шульгин вышел на связь.

— Прошу немедленной остановки. У меня отставший сошел с тропы. Сорвался с высоты…

Лаптев, к счастью, упал недалеко. Он уткнулся телом в каменную глыбу метрах в трех от тропы. Ободрал бушлат на локтях. Хлебнул песка.

— Лапоть, ты, лапоть, — сердито ворчал Матиевский. — Икар ты наш файзабадский… Сейчас мы с Дедалом тебя вытащим. Устроим тебе разбор полетов.

Шульгин и Матиевский поспешили спуститься вниз. Осторожно съехали по песку на ободранных бронежилетах. Обессиленный Лаптев, заметив их приближение, обеспокоенно заворочался. Приоткрыл рот. С надрывом выдавил сквозь тягучую слюну:

— Не хочу-у-у… А-а-а!.. Не тро-о-гайте… Оста-а-вьте…

Когда его силком вытащили на тропу и поставили на ноги, он все еще продолжал бормотать бессвязно, обрывками, выдавливая обкусанные до крови на губах нелепые звуки. Никто не обращал внимания на его мычание.

— Дать бы ему сейчас сухарь в зубы, — Матиевский сглотнул слюну, — мгновенно бы человеком стал. Побежал бы мустангом впереди нас. С голодухи у него все это…

— Ничего, — Богунов злобно заскрежетал зубами. — Доберемся до полка, я там кого-нибудь накормлю сухарями. Наберу самых деревянных, — Богунов поднял сжатый кулак, — и буду толкать в харю так, что последний в зубах будет торчать, а на первом сухаре сидеть будет.

Матиевский захохотал:

— А ты, оказывается, садист!

— Ага… Гимназиев не кончали…

Сердито сопящий Богунов подталкивал Лаптева в плечо. Матиевский крепко сжимал руку Лаптева с другой стороны. Лаптев шагал покорно, безвольно мотая головой в разные стороны. Падение слегка отрезвило его. В затуманенных глазах, в глубине, едва тлел слабый лихорадочный огонек.

— Боевики хреновы! — Богунов язвительно сплюнул. — Кто в Афгане испытывает экспериментальную полевую форму? А-а, скажи, Серега?

— Работники тыла, — хохотнул Матиевский, — и штабные писаря…

— Точно… А мы выходим в горы в этом разодранном тряпье…

— Супермены, чтоб их… — крякнул Матиевский. — Прапорщик хозвзвода был приставлен к ордену за раненый пальчик. Месяц ходил, не снимая повязки, — Матиевский насмешливо присвистнул. — Ордена им дают за один только повоевавший ноготок. А воевать, конечно, приходится без них.

Шульгин с усталой улыбкой поглядывал на товарищей.

— Что-то вы сегодня разговорились… Это что — солдатский фольклор?

— Окопная правда, товарищ лейтенант. Проявите солидарность, напишите песню. Вы же можете!

— Будет вам песня, — Шульгин усмехнулся, — будет хлеб, будет и песня.

Лаптев, казалось, тоже прислушивался к разговору. Ступни у него разъезжались, выворачивались наружу, на лице появилась диковатая, бессмысленная улыбка. Иногда он жадно вдыхал в себя воздух, проглатывал вместе со слюной, морщился. С досадой тряс головой. Появилось в нем что-то новое незнакомое. То он выставлял вперед большое лопуховатое ухо, словно прислушиваясь к чему-то, то начинал жевать губы, бормотать что-то горячее и бессвязное. То неожиданно вздрагивал от каких-то непонятных внутренних мыслей.

Богунов и Матиевский держали его уже не так крепко, почувствовали упругость, какую-то упрямую волю в Лаптеве. И Лаптев воспользовался этим. Неожиданно он вырвался из рук товарищей. Оттолкнул их в сторону. Сделал несколько крепких шагов к краю обрыва. Повернул голову. Странное, мечтательное выражение появилось на его лице. Он занес ногу над обрывом и камнем рухнул вниз.

— А-ах, ты! — Богунов изумленно охнул. — Во-от, же идио-от!.. Вот, приду-урок!..

Богунов, не раздумывая, бросился к обрыву, лег на живот и ящерицей соскользнул вниз.

— Метель, я, Метель-один, прием, — Шульгин, еле сдерживая на зубах рвущуюся ругань, вышел на связь.

— Мой подопечный опять в пропасти. Нырнул самостоятельно. Боюсь, дело дрянь. Прошу остановки.

— Он что, с ума сошел? — раздался недоуменный голос Орлова.

— Похоже, что так. Думаю, что сошел, — Шульгин проглотил вставший в горле комок.

Лаптев и на этот раз упал недалеко. К счастью, обрыв оказался не слишком отвесным. Песчаный покатый склон. Богунов уже барахтался рядом с ним, прижимая Лаптева к песку. Тот взвизгивал истеричным голосистым бабьим голосом:

— Отпусти-и-и… Убью-ю… Зар-режу.

Лаптев целился пальцами в горло Богунову. Рвал богуновский воротник с треском. Скользил ногтями по лицу. Оставил на богуновских щеках грязные, наливающиеся кровью борозды. Выворачивался. Мутные пузырики пены вылезали из губ. Богунов молча и беззлобно срывал с себя худенькие пальцы, прижимал тонкие посиневшие кисти к земле.

— Что же ты делаешь, дурак?..

Богунов задрал подбородок вверх. По небритой щетине стекали черные густеющие капли крови.

— Товарищ лейтенант, так его не вытащить…

Шульгин кивнул головой, сердито сжал тангенту. Брови сошлись на переносице.

— Метель, я, Метель-один. Нужны веревки. Лаптева придется вязать. Ситуация сложная. Прикрытие само оказалось без прикрытия. Не дай Бог, объявятся «духи»…

— Метель-один. Я, Черпак, прием, — неожиданно ворвался в эфир хрипловатый голос.

— Какой, к собакам, Черпак? — отрывисто выкрикнул Шульгин. — Какой кретин лезет в связь?..

— Я не кретин, — ответил голос с достоинством. — Я старшина вверенной вам роты. И если некоторые забывают позывные своих подчиненных, то…

Шульгин засмеялся. Смягчился.

— Старшина, извини, то есть, тьфу ты, Черпак!..

— А парашютные стропы, между прочим, — продолжил старшина, — у одного меня, кретина, в этой колонне.

— Ладно, Черпак, не кипятись, — сказал повеселевший Шульгин. — Давай мириться. Двигай к нам быстрее, а то сержант Богунов еле сдерживает этого прыгуна.

Лаптев, загребая руками песок, пытался вылезти из-под Богунова. Взбрыкивал коленями. Сопел тяжело и упрямо. Сержант оттягивал его за плечи назад, вдавливал в песок, увертывался от взлетающих скрюченных пальцев. Тихо поругивался. Боялся оторваться от покатого склона. Знал, что стоит им обоим привстать, тут же поведет вниз, поплывет песок под коленями, опрокинутся назад плечи, и пойдут в глазах колесом горы, камни и белые полосы снега.

Булочка успел вовремя. Матиевский, не теряя минуты, подхватил конец добротной крепкой стропы и бросился на помощь Богунову, съезжая на ободранном бронежилете по зыбучему ненадежному песку. Вдвоем с сержантом они быстро пропустили веревку под мышками Лаптева, завязали на спине двойным узлом. Дернули потуже. Махнули рукой. Шульгин и Булочка уже сидели на тропе, откинув плечи назад и упираясь каблуками в камни-валуны.

Медленно поплыли в их руках ременные узлы. Вздернутый на парашютных стропах Лаптев беспомощно засучил ногами, закричал, роняя слюну:

— Отпустите-е… Га-ады… Зар-ре-ежу…

Каблуки бороздили в песке глубокие кривые канавки. Мутные белки выпученных глаз слезились. Появилось в лице что-то звериное, скалящееся. Верхняя губа, вздрагивая, ползла вверх.

Там наверху Шульгин и Булочка подхватили Лаптева за руки, втащили на тропу, рывком поставили на ноги. Вытерли с лица пот, перемешанный с грязью. Но Лаптев не думал успокаиваться. Ему навязчиво хотелось остаться одному, хотелось тишины и покоя. Хотелось лечь, сжаться в комок, затихнуть. Оторваться, наконец, от ненавистных товарищей, упрямо принуждавших его к движению.

И он с силой оттолкнул от себя Булочку. Двинул его острыми локтями с яростным протяжным рычанием. Булочка охнул, взмахнул руками и не удержал равновесия. Рухнул вниз. Затрещали лямки вещевого мешка. Гулко шлепнул автоматный приклад о камни. Донеслись снизу его гневные возгласы.

Шульгин, увернувшийся от локтей Лаптева, крепко обхватил его сзади, взвалил на себя, опрокинул на спину. Лаптев зарычал, завыл срывающимся голосом, кусая Шульгина за руки.

— Тише, тише, братишка… Спокойнее… Не дергайся. Не лезь раньше времени в могилу, — Шульгин с трудом увертывался от ударов Лаптева.

Тот, медленно размахиваясь, бил Шульгина локтями, пинал каблуками, рвал одежду, грыз до крови пальцы. Матиевский и Богунов вскарабкались на тропу, поспешили на помощь, прижали Лаптеву ноги, вывернули за спину руки. Булочка, тоже вылезший из пропасти, стал протягивать веревку вдоль тела, туго закрутил локти к бокам, связал вместе колени.

— Вот же паразит, — сердито ворчал он, затягивая концы веревки, — его тянут подальше от смерти, а он упирается. Смерть ему слаще жизни кажется.

Вскоре из дрожащего Лаптева получился спеленатый стропами кокон, плюющийся во все стороны, стонущий:

— Не хо-очу! Оста-авьте… Га-ады!..

Лаптев выдавливал из себя мат и угрозы, и по лицу его струились обильные грязные слезы. Упрямые товарищи, не желающие оставлять его в покое, выпустили из живого кокона четыре веревочных конца. Каждый взял в руки стропу, протянул через плечи. Стропы натянулись, и тело Лаптева повисло над тропой, закачалось над пропастью.

Осторожно двинулись вперед, стараясь ступать в такт друг другу. Левой, правой… Лаптев выталкивал ноги, выгибался. Шипел сквозь зубы:

— Га-ады… Задушу-у-у… Сво-о-лочи…

— Очень благодарный парень, — Булочка двинул рассеченной бровью.

— Ничего, оклемается, — отозвался Шульгин, — полежит в полку на чистых простынях, спрячет под подушку кусок хлеба, книжку почитает про любовь… Отойдет.

Шульгин еще не знал, что Лаптев уже никогда не сумеет ни читать, ни писать. Шульгин не знал, что мозг Лаптева от нечеловеческого перенапряжения навсегда утратил нормальные функции, и даже на материнские письма, которые он будет получать из родной деревни, придется отвечать ему, замполиту стрелковой роты. Уставший мозг Лаптева свернул на замкнутый круг пустых иллюзий.

Через два часа над одним из выступов горной тропы завис вертолет. Летчик не мог посадить машину на крохотный каменный пятачок, сильный ветер сносил ее в ущелье. И тогда летчик сделал то, что вошло в историю воздухоплавания этой необъявленной войны. Он зацепился передним колесом за кряжистый каменный валун, подал машину назад и удержал ее, трясущуюся под порывами ветра крупной зябкой дрожью, на одном месте. Гудящая стрекоза приклеилась к камню, будто насаженная на крючок. Связанного Лаптева забросили в открытую дверь зависшей машины. Кинули вслед вещмешок, бронежилет, оружие. Подсадили сопровождающего, тоже истощенного уставшего паренька, тут же уснувшего на дрожащем днище вертолета.

С лязгом хлопнула дверь. Вертолет готов был уже дать крен в сторону крутого обрыва, как вдруг резко подался в сторону люк и из вертолетного чрева стремительно выпрыгнул летчик в чистом голубом комбинезоне. Он подбежал к Шульгину и порывисто обнял его, по-медвежьи сграбастав крепкими руками. Смущенный Шульгин узнал в нем одного из уцелевших пилотов, с которыми он недавно горел в падающей винтокрылой машине.

— Ну, брат, хорошо, что встретились, — закричал летчик, стараясь покрыть рев гудящих двигателей. — Просто, здорово. А я отказался в профилакторий ехать. Отправляли медики. Да неудобно как-то оставлять поле боя. За битых — двух небитых дают. Вот воюю в небесном строю…

Он неопределенно махнул рукой в сторону облаков.

— Я твою девушку видел… Ту, которая тебя тогда провожала на взлетной полосе. Письмо нам передавала. Краса-авица, — лейтенант заулыбался блаженной глуповатой улыбкой.

— Сейчас к ней один тыловой хлюст пристраивается. Холеный такой. Говорят, генеральский любимчик из штаба. Так может, это… Может, ему морду набить?

Из кабины лейтенанту энергично замахали рукой, и он огорченно глянул на дрожащий салон вертолета.

— Ну, так как? Наладить ему фонарь под глазом? — крикнул он.

Но Шульгин сердито покачал головой.

— Сам разберусь, — ответил он тихо и, обняв, легонько подтолкнул лейтенанта к вертолету. — Давайте, летите, да не падайте больше… Никогда не падайте…

Винтокрылая машина резко отвалила в сторону от скал, ухнула вниз в пропасть. Медленно, нехотя развернулась она из глубокого виража и начала с трудом всплывать вверх из зловещего ущелья. Красивая серебристая птица медленно вылетала из каменной пятерни.

Крайне рискованной была эта посадка. С ближних хребтов можно было добросить до вертолета палкой. Просто чудом не оказалось поблизости душман, которые могли бы сбить уязвимую машину одной очередью.

Богунов помахал вертолету рукой:

— Эх, порожняком прилетела птица Симург. А могли бы, Христа ради, захватить мешочек с консервами. Не развалились бы.

Матиевский сплюнул:

— Откуда им знать про нашу голодуху. Это не их забота… Это забота тыловиков. А тем, конечно, недосуг. У них есть задачи поважнее. Наверное, протирают сейчас фланелькой свои боевые ордена.

— Точно, — рявкнул Богунов, — а в орденах отражаются красные мясистые рожи.

45.

— Ну, что, господин прапорщик, кажется опять проспали, — Кошевский приподнялся с мятой кровати, пошарил по столу в поисках сигарет.

Зазвенели опрокинутые кружки, посыпались на пол окурки.

— Точно говорят, не ищите вчерашний день, — капитан бросил пустую пачку на пол. — Кажется, прапорщик, у нас все кончилось… Ни курить, ни пить…

— Я сбегаю, — услужливо кивнул прапорщик, — мухой слетаю, товарищ капитан. Говорят же, водки не бывает много… Только мало, или слишком мало…

— Ну-у, нет, — сказал Кошевский нетвердым голосом, — хватит водки, я с утра не пью…

— Да кто ж пьет, — хихикнул прапорщик. — Мы ж только лечимся…

Кошевский потер виски обеими руками.

— Сколько же дней они без еды?..

— Кто ж они?

— Кто, кто-о?.. Дед Пихто-о?

— А-ах, эти? — прапорщик ухмыльнулся. — Голодранцы наши? Да уже три дня одну траву щипают из-под снега…

— Странно, — Кошевский поднял мутный взгляд, — очень странно… Как же они еще не передохли?

— Такой народ, — усмехнулся прапорщик, — живучий… Я вам по секрету скажу. Вообще-то им полагается паек для горных условий. Усиленное питание. Коробочки такие из картона. А в них, е-мае… чего только нет! И сгущенное молоко, и сухофрукты, и овощные консервы. Даже сухой спирт, чаю подогреть. Но только во-от им…

Прапорщик показал толстую фигу.

— Во-от им усиленное питание, голодранцам… Здесь тоже деловых людей хватает.

Прапорщик выпятил грудь.

— Умеем считать, что надо… Умеем списывать… Нолики добавлять… Эти голодранцы и на простом пайке побегают, как кенгуру. Между прочим…

Прапорщик хвастливо качнул плечом.

— За восемь дней операции знаете какая эк-кономия…

Прапорщик икнул и схватился за грудь пятерней.

— И выпить хватит, и закусить… А кое-кто купит себе дубленочку на файзабадском рынке. Во-о, как…

Кошевский хлопнул прапорщика по плечу.

— Значит, тоже ловите рыбку в мутной воде?..

— А-а, ка-ак же, — довольно протянул прапорщик. — Ловись рыбка и большая, и маленькая. Мы, правда, ловим помаленьку… Вот вам косяки идут… Завидую! Взяли бы меня к себе, товарищ капитан?

— Привлечем и вас в свое время, — засмеялся Кошевский. — Сейчас такие времена наступают, прапорщик, закачаешься. Такая будет ловля, рук не хватит…

— Это где? — встревожился прапорщик. — Где ловля будет?

— Там, — махнул рукой Кошевский на север. — Деловые люди скоро будут в цене. Скоро начнется великая перестройка, прапорщик. И тебя не забудем, пристроим рыбу ловить.

— Ага, — закивал прапорщик головой, — я вам пригожусь. Вам кителек почистить, Евгений Михайлович? Помялся немного мундирчик. Обтрухался чуточки. Я сейчас, сейчас…

Он подхватил с пола небрежно брошенный китель, стал стряхивать с него пепел.

— Давно пора уже большую рыбу ловить… А то уж руки тоскуют без настоящего дела. Прямо мочи нет…

Кошевский бросил взгляд на пыльные ботинки. Прапорщик тут же перехватил взгляд и заискрился весь:

— И ботиночки почистим, Евгений Михайлович. Айн момент… Будут сиять солнышком…

Кошевский довольно откинулся на подушки.

— Надеюсь, вас тут ценят, прапорщик?..

— А-а ка-ак же, — охнул прапорщик. — Еще как ценют. На самом лучшем счету в нашем штабе. Даже орден имеется, смешно сказать…

— Чего же тут смешного? — лениво спросил Кошевский.

— Да расскажу, не поверите… — прапорщик хихикнул и вытер ноздрю ладонью. — Как-то сдавали товар на рынке в Файзабаде. Сгущенное молоко, сахар и прочее… Пока деньги считал, зазевался. Тут у меня автоматик и сперли, сволочи. Я его к прилавку прислонил. Пацанва какая-то грязная под ногами вертелась. Отвернулся и фи-ить… Ищи-свищи-и… Я, конечно же, на связь… Так и так, докладываю… А мне велели, не доезжая до полка, стрельбу поднять. Чтобы изобразить нападение душман…

Прапорщик коротко хохотнул.

— Постреляли мы в воздух. Подняли трескотню. Даже полковую артиллерию привлекли. Шуму было-о, гро-охоту… Снарядов извели, тьма-а…

Прапорщик потер ладони.

— Ну, и что же в результате-то?.. Получил орден… Самый настоящий… За исключительные боевые заслуги… Во-о, ка-ак надо ордена зарабатывать…

— Молодец, — одобрил Кошевский. — Нам понадобятся люди с такими заслугами. Между прочим, боевые ордена в будущем будут хорошей вывеской для деловых людей.

46.

— Ты слышал, Ванюха, сегодня летим домой.

— Как летим? Крыша, что ли, поехала? Не может быть!

— Передали по радиостанции. Выходим на посадочную площадку, а там нас ждут «вертухаи» и фи-ить… домой…

— Повтори, повтори…

— Когда? Сегодня?..

— Не может быть?..

— Летим. Ей-богу, летим! Чтоб мне лопнуть!..

— Да ты и так уже сдулся. Не свистишь?

— Ребята, летим…

— Точно летим…

— Идем на посадочную, а там под винтами, и тю-тю…

— Привет «Зубу»!

Лихорадочная новость поднимала, будила на рассвете орловскую «Метель». Солдаты тормошили друг друга, натягивали на глаза оторванные меховые козырьки грязных ушанок, хлопали по плечам. Конец операции… Неделю они уже ходили по горам. И сегодня живыми, без ран, пусть истощенными, изнуренными, изнеможенными, но живыми полетят в полк. Да еще как полетят. Пассажирами десантных салонов. С музыкой. Животами вверх.

Солдаты улыбались. Растирали подзамерзшие за ночь щеки. Стряхивали иней с плащ-палаток.

— Может, и накормят напоследок.

— Не раскатывай губы…

— А, между прочим, по радиостанции обещали накормить.

— В полку пожрем.

— Серьезно. Говорили, на посадочной площадке будет ждать обед.

— На белой скатерти.

— С салфетками и слюнявчиками.

— И с танцами под бубен.

— И наш Осенев исполнит танец живота.

Раздался хохот. Слишком худым стал маленький пулеметчик для подобного танца. Осенев выглянул из окопа. На побледневшем усталом лице выступали заметенные пылью морщины. Глаза солдата глубоко провалились в черные проемы глазниц. Грудь его неожиданно свело в судороге. Усилием воли он расправил плечи, подавил у самых губ рвущийся из легких хрип, усмехнулся:

— Хватит трепаться. Какой из меня танцор?..

— Ничего, Осень, не переживай. Животом трясти легче, чем окопы копать.

— Хлопцы, домой летим.

Осенев откинул крышку ствольной коробки. Начал драить зубной щеткой закопченное нутро пулемета. Вздохнул:

— Что мне так не везет? Другие в армии и в длину, и в ширину прибавляют. А я ведь за два года так и не поправился. Как был метр шестьдесят, так и остался. Не поверят дома, что я, такой недомерок, на боевые операции ходил.

— Да, Осень, невидный ты парень, но ты не сомневайся, — отозвался кто-то. — Ты отвечай, что боевой опыт на метры не меряется, а сила воли не в килограммах взвешивается. А по этим параметрам ты у нас в роте самый большой великан.

Орлов собрал возле себя командиров. Шульгин пристроился рядом с ротным и принялся менять аккумуляторы на радиостанции. Взводный Алешин, лихорадочно блестя глазами, поглядывал по сторонам. На желтой коже блестели бисеринки пота. Нездоровая синева сгустилась вокруг глаз. Временами он зябко вздрагивал.

Старшина Булочка, самый старший среди присутствующих и самый младший по должности, снисходительно поглядывал на молодых лейтенантов и уважительно опускал взгляд на Орлова.

Щеголеватый Смиренский, командир второго взвода, уже успел тщательно вычистить обмундирование и сидел на камне, покачивая носком начищенного сапога.

Командир третьего взвода высоченный Моргун, тоже недавний выпускник военного училища, улыбался от уха до уха, влюбленно поглядывая на своего командира и с легкой насмешкой на остальных.

— Алешин пойдет первым. — Орлов с хрустом перекусил сухую соломинку. — Что-то ты неважно выглядишь сегодня.

— Трясет, не пойму чего-то… — Алешин повел плечами, плотнее запахнул овечью телогрейку, теплую трофейную вещицу. Однако сегодня его не грела и густая овечья шерсть.

— Постой-ка, — Орлов выкинул вперед сухую ладонь, коснулся липкого, распаренного лба Алешина.

— Да ты просто горишь, Сашка. Простуда у тебя, если не похуже. Может быть, и малярия. От нее, лихорадки заразной, тоже трясет хорошо.

— Ладно-ладно, не сахарный, не растаю, — через силу улыбнулся Алешин. — До вертолетной площадки спокойно дойду. Сил хватит…

Алешин упрямо сжал зубы.

— Ну что ж, Саша, пойдешь первым, — вздохнул задумавшийся Орлов. — Придется тебе выбирать дорогу всей роте. Спускаться будем без тропы, — Орлов сделал паузу, — на тропе нас могут ждать опомнившиеся «духи». Но мы и на этот раз окажемся там, где нас не ждут. Замечу, товарищи офицеры, что на этой операции душманы слишком хорошо знают наши планы, — Орлов нахмурился, внимательно посмотрел на оперативную карту. — Обратите внимание, когда мы действуем самостоятельно, душманы нас теряют и не наступают нам на пятки. Поэтому сегодня мы снова действуем по своему плану. Именно сегодня нам рисковать нельзя…

— Если нас перехватят, — сказал Шульгин, — рота ляжет на месте. Люди выдохлись. Многие на грани полного срыва физических сил. Больных очень много. Даже командиры уже начали сдавать. Я лично против энергичных действий.

— Вот именно, — согласился Орлов. — У нас уже нет сил ни атаковать, ни преследовать. Так что, никакого пижонства. Берегите людей. Хватит с нас одного Лаптева.

Он обвел всех потяжелевшим взглядом. Строго добавил:

— Радиосвязь на запасной частоте. Чтобы никто не трепался в эфире. Никакого базара по связи. Переправа через реку вот здесь, — Орлов ткнул карандашом в карту.

Смиренский слегка присвистнул.

— Далековато… В трех километрах от указанного штабом полка.

— Вот именно, — сердито сказал Орлов. — Там нас и будут ждать с засадой. Можете не сомневаться. А мы перейдем речку здесь. Видите отмели? Между ними бросим бревна. Каждому взводу срубить по несколько бревен в зеленке. Вот здесь и здесь, — карандаш Орлова скользнул по зеленым пятнам на карте. — Запомните время «Ч» — девять часов тридцать минут.

Орлов глянул на часы.

— Сверим часы. Порядок. В указанное время «Ч» личный состав всех взводов выходит из зеленки и устремляется в воду на полном ходу.

Орлов вытер испарину на лбу.

— Думаю, духи не успеют перебросить засаду в другое место. Надеюсь, у нас опять все получится. По местам, товарищи офицеры. И передайте всем. Идем домой. К обеду война закончится. Хватит с нас войны. Пусть напрягут последние силы.

Командиры приподнялись, пошли к людям. Орлов поймал Шульгина за рукав.

— Андрей, ты, как всегда, пойдешь в прикрытии. Возьми с собой своих верных телохранителей.

Сильно хлопнул Шульгина по плечу.

— Только далеко не отрывайся, замполит. Спускаться будем очень быстро. Покатимся перекати полем. А вот после переправы на подъеме вам снова придется попотеть. На подъеме к вертолетной площадке каждый второй уже будет доходягой. Люди будут сыпаться, как снопы. Ноги устанут пинать всех. Так что, замполит, на подъеме у тебя трудов хватит. Держи связь…

Шульгин улыбнулся:

— Ничего, командир! Прорвемся! Все-таки люди идут домой.

— Ну, давай… Ни пуха, ни пера!..

Вскоре «Метель» неслышно поднялась с места, и тихо растаяла в утренней дымке. Только и остались на высоте рыжие бугры свежевырытой земли, черные проемы окопов и грязные лоскуты бинтов.

47.

Орловская «Метель» действительно спустилась быстро и тихо. Группы следовали на спуске с высоты стремительными «челноками», прикрывая друг друга. Шульгин подолгу задерживался на последних высотах, блокируя опасные направления, а потом летел со своими бедовыми солдатами вниз, меряя распаханные склоны гигантскими шагами.

Грамотно отходила «Метель». То проваливалась невидимками в глубокие горные складки и расщелины. То летела поземкой по крутым склонам, не мешкая, не медля, не теряя ни единой минуты.

Шульгин скатывался по склонам, срывая полусапожками тяжелые комья земли. Грязь рыжими заплатами отпечаталась на коленях, локтях.

Матиевский густо размазал по лицу грязные полосы, и это полосатое лицо катилось вниз по склону страшным колобком.

Шумно дыша, бежал Богунов, приседая на крутых спусках, отталкиваясь прикладом от налетающих валунов. Глина отпечаталась у него на штанах раздавленными блинами.

Хозяйственный сержант заткнул дульный срез автомата кусочком бинта. Он знал, что если случайно ткнется ствол в глину, то не будет под неожиданным обстрелом спасительной секунды почистить оружие. Поэтому бережно смахивал он с автомата липкую глину после каждого броска вниз кубарем по пыльным склонам.

В назначенное время рота вышла к зеленке на берегу реки. Сошлись стрелки на часах у всех командиров, и тут же вылетели из зеленки солдаты с бревнами наперевес. Шлепнулись бревна на воду от отмели к отмели, легли брюхом в пенистую холодную воду. Солдаты привалили концы бревен камнями. И пошли, пошли по скользким бревнам, кто ползком на коленях, кто присядку, кто, оседлав бревно, опустив ноги прямо в ледяную воду.

Богунов пробежал по бревну, не сгибаясь, в полный рост. Застучали по дереву кованые каблуки. Добежал до середины. Скользнула вдруг вниз нога. Погрузилась в воду. Пронзило колено иголками. Едва успел присесть, шлепнулся на бревно так, что кряжистый ствол покачнулся, едва не уплыл из-под ног. Подоспевший Матиевский протянул ему приклад снайперовской винтовки.

Шульгин пробежал по бревну последним, балансируя в воздухе автоматом. На ходу он сумел несколько раз обернуться, бросив назад быстрый настороженный взгляд. К счастью, ни одна пуля не шлепнула вдогонку по бурлящей воде. Мирно прошла последняя переправа. Сумел Орлов быстро вывести роту без столкновения с бандами.