/ Language: Русский / Genre:home_entertain

Блатные и уличные песни

Г. Семга

С начала лихих 90-х, после того, как были сняты почти все запреты, блатные песни стали неожиданно востребованы временем. Сегодня они имеют большую армию поклонников, для которых мы предлагаем сборник из 160 песен. Естественно, их героями являются «благородные разбойники», бунтари-бродяги, романтичные обитатели тюрем и их то преданные, то коварные боевые Подруги. Эти песни пел, поет и еще долгое время будет петь народ. Только вот слова обычно до конца никто не помнит. В этом случае, если вам с друзьями захочется исполнить что-то в стиле «романтиков с большой дороги», вашей шпаргалкой станет эта книга! На первой же странице вас ждет всем знакомая «Мурка» и ее сотоварищи…

Г. Ф. Сёмга

Блатные и уличные песни

МУРКА

Прибыла в Одессу банда из Амура,
В банде были урки, шулера.
Банда занималась черными делами,
И за ней следила Губчека.
В банде была баба, звали ее Мурка,
Сильная и ловкая была.
Даже злые урки — все боялись Мурки,
Воровскую жизнь она вела.
Дни сменяли ночи темного кошмара,
Много стало с банды залетать.
Ну как узнать скорее — кто же стал легавым,
Чтобы за измену покарать?
Раз пошли на дело, выпить захотелось,
Мы зашли в фартовый ресторан.
Вижу в зале бара — там танцует пара:
Мурка и какой-то юный франт.
Я к ней подбегаю, за руку хватаю,
Но она не хочет говорить.
И тогда малина Кольке-уркагану
Приказала Мурку погубить.
Мурка, в чем же дело? Что ты не имела?
Разве не хватало барахла?
Ну что тебя заставило спутаться с легавыми
И пойти работать в Губчека?
В темном переулке встретил Колька Мурку:
«Здравствуй, моя Мурка, и прощай,
Ты зашухарила нашу всю малину
И за это пулю получай!»
Вдруг раздался выстрел, Мурка зашаталась,
И на землю рухнула она.
Больше она не встанет, шухер не поднимет,
И о том узнают в Губчека!
Черный ворон крячет, мое сердце плачет,
Мое сердце плачет и болит…
В темном переулке, где гуляют урки,
Мурка окровавлена лежит…

НАМ ПЕЛ СОЛОВЕЙ

Луной озарены зеркальные воды,
Где, детка, сидели с тобою вдвоем.
Так тихо и нежно забилось сердечко,
Не мог я сказать ни о чем.
Поверь, дорогая, что я ведь не сокол,
Чтоб вечно на воле летать,
Чтоб вечно тобой любоваться, родная,
Любить и к груди прижимать.
Гуляй, моя детка, пока я на воле,
Пока я на воле — я твой.
А может случится, я буду в неволе,
Тобой завладеет другой.
И, может, умру за решеткой тюремной,
За крепким тюремным замком.
Меня похоронят на ближнем кладбище,
И ты не узнаешь о том.
Но, если поправлюсь и выйду на волю,
И будет в груди веселей,
Мы встретимся снова в той самой аллее,
Где, помнишь, нам пел соловей…

ПРОСТИ, ДОРОГАЯ

Ах! Пойте вы, клавиши, пойте!
Ах! Вы, звуки, неситесь быстрей…
Перед Богом страницу откройте
О несчастной вы жизни моей.
Не таким я на свет уродился,
Не таким родила меня мать.
Часто плакал в душе одиноко,
И душа моя знала покой.
И вот выпала доля мне злая:
Срок отбыл я в проклятой тюрьме,
Изнуренный болезнью, чахоткой,
Был я выпущен в третьей весне.
Злые люди завидовать стали,
Что судьба нас так рано свела,
А мы горя с тобою не знали,
И ты, детка, любила меня.
Наше счастье разбить порешили,
Нарушили семейный покой,
От тебя меня, детка, отняли…
Ах! Зачем я несчастный такой?
Я впервые с тобой повстречался
И увлекся твоей красотой.
Я жиганскою клятвой поклялся:
«Неразлучны мы, детка, с тобой!»
Я, как коршун, по свету скитался,
Для тебя все добычи искал:
Воровством, грабежом занимался,
А теперь за решетку попал.
Ты прости же, прости, дорогая,
Что ты в жизни обманута мной,
Что виновата жизнь воровская —
Свой конец ты нашла роковой.

СУДЬБА

Огни притона заманчиво мигали,
И джаз Утесова по-прежнему звучал.
Там за столом девицы совесть пропивали,
Мужчины пивом заливали свою грусть.
А в стороне сидел один парнишка,
Он был дитя с изысканной душой.
Он молодой, но жизнь его разбита.
Попал в притон, куда заброшен был судьбой.
Малютка рос, и мать его кормила,
Сама не съест — для сына сбережет,
С рукой протянутой у паперти стояла,
Дрожа от холода, в лохмотьях без пальто.
А вырос сын, с ворами он спознался,
Стал пить, кутить, ночами дома не бывать,
Стал посещать он притоны, балаганы
И позабыл свою старушку мать.
А мать больная в нетопленом подвале.
Болит у матери истерзанная грудь,
Болит у матери. Болеет о сыночке,
Не в силах руку за копейкой протянуть.
Вот шум и стук, и двери отворились,
Заходит сын, изысканно одет.
Упал на грудь, сказал: «Мамаша, здравствуй!»
И больше вымолвить он ничего не смог.
А мать больная на локте приподнялась:
«Зачем пришел ты душу мне терзать?
Тут без тебя уже немало слез пролито
И за тобой, сынок, придется проливать».
«О, мама, нет! Пришел просить прощенья!
О, мама, нет! Прошу тебя, прости!
Я вор, убийца, я весь обрызган кровью.
Я атаман разбойничьей семьи».
Наутро мать с того темного подвала
В гробу дубовом на кладбище снесли,
А ее сына с шайкою бандитов
За преступление к расстрелу повели.

ОТЕЦ ПРОКУРОР

Бледнея, заря озарила
Тот старый кладбищенский двор,
А там над сырою могилой
Рыдает молоденький вор:
«Ах, мамочка, милая мама,
Зачем ты так рано ушла?
На сердце мне тяжкую рану
Твоя смерть пером нанесла».
Склонились плакучие ивы,
Утешить пытаясь юнца.
Он вырос ребенком счастливым,
Хоть рос без отца-подлеца.
И вот на скамье подсудимых
Молоденький парень сидит
И голубыми глазами
На прокурора глядит.
А тот неуклонно и жестко
Толкает под вышку его.
Убийцу он видит в подростке
И что ему смерть одного.
К стене, мол, и без разговора:
«По мне и отца бы в тюрьму,
За то, что, мол, вырастил вора.
Таким с нами жить ни к чему!»
Парнишке в конце слово дали,
Все стихли, мол, что скажет вор?
И в зале слова прозвучали:
«Отец мой был ты, прокурор!»
Его увели, расстреляли
Под старой тюремной стеной.
А вечером судьи гуляли,
Грустил лишь один прокурор.
«Сын ты мой, милый сыночек…
Зачем ты так долго молчал?
Если б я знал, что ты сын мой,
Я бы тебя оправдал».
Бледнея, заря озарила
Тот старый кладбищенский двор,
А там над могилою сына
Повесился сам прокурор.

ДОРОГА

Ах, волюшка, добрая воля!
Ах, счастье мое далеко!
Свободы я, воли не вижу,
В тюрьме я сижу ни за что.
Вот слышим: этап назначают.
По камерам слухи идут.
Ах, братцы, куда отправляют?
Нас строить канал повезут.
Мы ехали долго и скорбно,
Вдруг поезд как вкопанный встал.
Кругом все леса да болота.
И здесь будем строить канал.
Дорогу построили быстро.
Дорога была широка,
А сколько костей на дороге?
Вся кровью она залита.
А кровь эта ала, кипуча —
По рельсам блестящим бежит.
За жизнь уркагана и вора
Другой будет счастливо жить.

ГЛАЗА ДИКОЙ СТРАСТИ

Как-то раз в саду
Девушку одну
Завлекал он песнями и лаской
И сказал, шутя:
«Девочка моя,
Девочка с глазами дикой страсти…»
Говорит она:
«Я хочу вина
И мечтаю о красивой паре.
Чем мне пить до дна,
Лучше уж одна.
И зачем мне нужен нищий парень».
Мальчик стал ходить,
По девочке грустить.
По ночам не спал, а все томился.
Чтоб с девчонкой жить,
С деньгами надо быть!
И тогда уж мальчик порешился:
Год он воровал
И наконец попал
В камеру с железною решеткой.
Письма получал,
С жадностью читал,
А писала та ему красотка:
«Все идут года,
Уж я не молода
И мечтаю о семейном счастье.
Больше никогда
Не пиши сюда —
Все равно не буду отвечать я!»
Года через три
Он вышел из тюрьмы,
Вышел из тюрьмы, из заточенья.
Долго он стоял,
Думал и гадал
И пришел к такому заключенью:
Ночью в три часа
Сладко спит она
И не слышит, как беда крадется.
Приоткрывши дверь,
Он стоял как зверь —
То нахмурится, то улыбнется.
Финский нож в руках.
Слышит он вдруг: «Ах!»
Нарушает тишину ночную.
Вся в крови она,
Бледна, как луна,
И запел он песенку такую:
«Завтра вот опять
Дадут лет двадцать пять
И увезут меня в края чужие.
Там пройдут года,
Вся молодость моя,
Но кого любил — в живых не будет».
Как-то раз в саду
Девушку одну
Завлекал он песнями и лаской
И сказал, шутя:
«Девочка моя,
Девочка с глазами дикой страсти…»

Я ВЕРНУСЬ

Ты не стой, у ворот поджидая,
Не смотри на дорогу с тоской…
Я вернусь, лишь когда подметает
Ветер листья, что дворник метлой.
И пойду по знакомой дорожке,
Где кончается старый наш сад,
И, быть может, в морозном окошке
Я увижу твой ласковый взгляд.
А, быть может, в суровую зиму
Я в окошко к тебе постучусь.
Дверь откроешь — меня не узнаешь.
Я к губам твоим нежно прильну.
Дверь откроешь — меня не узнаешь,
Я спрошу: «Как жила без меня,
Как растила любимого сына,
Как ты мужа с неволи ждала?»
А пока, а пока — до свиданья,
Расти сына, чтобы вырос большой…
Я вернусь, лишь когда подметает
Ветер листья, что дворник метлой.

ПОЛУГОЛАЯ КРАСА

А ты хохочешь, ты всё хохочешь…
Кто-то снял тебя в полный рост.
Хороводишься, с кем захочешь,
За семь тысяч отсюда верст.
А у меня (что у меня здесь?) —
снег да вьюга,
И мороз берет в тиски,
Но мне жарче, чем тебе на юге,
От ревности и от тоски.
Весь простуженный, обмороженный
Я сквозь ватник пронесу
Тело нежное, фото южное,
Полуголую твою красу.
А ты хохочешь, ты все хохочешь…
Кто-то снял тебя в полный рост.
Хорохоришься, с кем захочешь,
За семь тысяч отсюда верст.

КАТОРЖАНЕ

День и ночь над тайгою завывают метели.
Дикий Север суров, безнадежен и лют.
По глубоким снегам конвоиры в шинелях
В неизвестно куда заключенных ведут.
Красноярское небо над голодным этапом…
Молодым арестантам ветры песни поют.
Их ласкают бураны, утешают приклады,
А в далеком пути пить воды не дают.
«Ненаглядная мама, что за дяди в бушлатах
В оцепленье штыков всё идут и идут?»
«Это — дети России, это — в прошлом солдаты,
Защищали детей и седых стариков.
Это — дети России, это — в прошлом солдаты,
Что геройски разбили под Сталинградом врага».
По щекам каторжаней слезы катятся градом,
А в далеком пути пить воды не дают.
«Ненаглядная мама, что за дяди в бушлатах.
По угрюмым дорогам всё идут и идут?»
«Это — дети России, это — в прошлом солдаты,
Что геройски разбили у рейхстага врага».

К ГОЛУБОГЛАЗОЙ

Я пишу тебе, голубоглазая,
Может быть, последнее письмо.
Никому о нем ты не рассказывай —
Для тебя написано оно.

Суд идет, и наш процесс кончается,
И судья выносит приговор,
Но чему-то глупо улыбается
Старый ярославский прокурор.

И защита тоже улыбается,
Даже улыбается конвой.
Слышу: приговор наш отменяется,
Заменяют мне расстрел тюрьмой.

Слышу я, что ты, голубоглазая,
С фраерами начала гулять,
Слышу я, что ты, голубоглазая,
Рестораны стала посещать.

Так гуляй, гуляй, моя хорошая!
Отсижу я свой недолгий срок.
Пой, гитара, пой, подруга верная,
Мне не нужно больше ничего.

ПРОЩАЙ И ПОЗАБУДЬ

Прощай, Валёночек, мой маленький кутеночек!
Прощай, Валеночек, быть может, навсегда!
Я сел в кичман, а сам не знаю я — надолго ли…
Прощай, Валеночек, и позабудь меня!

Ты будь по-прежнему веселая, счастливая,
Из головы ты, детка, выкинь образ мой.
Найди по нраву себе мальчика хорошего
И полюби его всем сердцем и душой.

Меня ж прости, что сделал нехорошее.
Жаль, не могу тебя к своей груди прижать.
В последний раз забыл взглянуть
в глаза невинные,
В последний раз забыл обнять, поцеловать.

Прощай, Валеночек, мой маленький кутеночек!
Прощай, Валеночек, быть может, навсегда!
Я сел в кичман, а сам не знаю я — надолго ли.
Прощай, Валеночек, и позабудь меня!

РАЗЛУКА

Далеко-далеко спрятан Север далекий…
Каждый знает о том, что побеги невмочь,
Не под силу тайга с снегом самым глубоким,
Заполярная темная и холодная ночь.

Виноват я во всем! Сколько раз ты просила
Бросить кличку такую, что так гордо звучит.
Обманула судьба, нас тюрьма разлучила
И разбила о черный и холодный гранит.

Сердце мое с тобой встречи желает,
Но дороги к тебе я никак не найду.
Не в последний раз ты мальчишку ласкаешь…
Скоро, скоро этапом я на Север уйду.

Снова вора найдешь, а меня ты забудешь.
Так люби, дорогая, и теперь я непрочь,
Может быть, вечерком он тебе все расскажет
Про тайгу заполярную и холодную ночь.

Далеко-далеко спрятан Север далекий…
Каждый знает о том, что побеги невмочь,
Не под силу тайга с снегом самым глубоким,
Заполярная темная и холодная ночь.

МАМА ДОРОГАЯ

Здравствуй, мама дорогая, неужели
Не узнала ты родимого сынка?
В юности меня ты провожала,
дорогая мама,
А теперь встречаешь старика.

«Где ж, ты, сокол ясный мой, скитался?
Где ж, ты сокол ясный, пропадал?
Отчего домой не возвращался?
Жив был — почему же не писал?

Может быть, ты был зарыт землею
За Печорой, быстрою рекой?
И с тех пор болит мое сердечко,
Обливаюсь жгучей я слезой…»

Не был, мама, я зарыт землею,
А со смертью долго рядом жил.
В рудниках, на шахтах, дорогая мама,
Очень много горя пережил.

Лагерь наш, мамаша, был построен
За Печорой, быстрою рекой,
Думал о свободе, дорогая мама,
Обливаясь жгучею слезой.

Снова эти пыльные вагоны,
Снова стук колес, неровный бой,
Снова опустевшие перроны
И собак конвойных злобный вой.

Вот теперь срок отбыл и вернулся…
Видишь пред собою ты сынка.
В юности меня ты провожала,
дорогая мама,
А теперь встречаешь старика.

СЫН ВЕРНЕТСЯ…

Тает над заливом лед весною,
В городе деревья расцветут…
Только нас с тобою под конвоем
В лагеря на Север увезут.

Снова эти крытые вагоны
И колес неровный перебой,
Снова опустевшие перроны
И собак протяжный злобный вой.

Днем и ночью там по ним шагают
Часовых усталые шаги.
Вспомни, друг, как нас с тобой встречали
В лагерях угрюмые огни.

Я не знаю, что это такое,
Все забыли наши имена,
И никто не скажет, только мама
Скажет, что «у сына седина».

Скажет, что «мой сын еще вернется»,
А кто любит — долго будет ждать.
Может быть, когда-нибудь придется
Эту боль, как матери, узнать.

Расцветут утоптанные розы.
Сын вернется с лагеря домой.
На глазах непрошеные слезы
Потому, что сын совсем седой.

«Я по тебе соскучилась, Сережа,
Истосковалась по тебе, сыночек мой.
Ты пишешь мне, что ты скучаешь тоже,
А в сентябре воротишься домой.

Ты пишешь мне, что ты по горло занят,
А лагерь выглядит угрюмым и немым,
А здесь у нас в городе, в Рязани,
Вишневый сад расцвел, что белый дым.

Наступит день, и выгонят скотину.
Зазеленеет в поле сочная трава,
А под окном кудрявую рябину
Отец срубил по пьянке на дрова.

По бугоркам, по низким косогоркам
Плывет, качаясь, распутница-луна.
По вечерам поют девчата хором,
И по тебе скучает не одна.

Идешь домой, облепят словно мухи:
«Скажи-ка, тетя, когда придет Сергей?»
А у одной поблескивают слезы.
Любовь и страсть давно минувших дней.

Ну вот и все, писать тебе кончаю,
Ну до свиданья, сыночек дорогой!
До сентября, до скорого свиданья,
А в сентябре уж ты воротишься домой.»

Настал сентябрь, и пишет сын мамаше:
«Напрасно, маменька, ты ждешь меня домой.
Суд лагерей судил меня поновой,
И не увидеться уж больше нам с тобой.

В этап далекий нас скоро угоняют,
Где срок немалый мне придется коротать.
На Приамурских железных магистралях
Туннель глубокий придется мне копать.

Друзей, подруг, мамаша, мне не надо —
Друзья, подруги позабыли все меня.
Кирка с лопатой — родные мои братья,
А тачка — верная законная жена.

Придешь с работы усталый и разбитый,
А спать придется на каменном полу,
А часовой, паскуда, тварь, не скажет:
«Постой, сынок, соломки подстелю».

Прости ж, мамаша, за все мои ошибки,
За то, что я порой не слушался тебя.
Я думал, что тюрьма — всё это шутки,
И этой шуткой я погубил себя».

ПЕСНЯ О МИЛОЙ СВОБОДЕ

Вечер лишь только настанет,
С решки не сходит жиган,
Песня о милой свободе
Льется по всем корпусам.

Цирик на вышке кемарит,
Того и гляди упадет.
Ах! Эта песня жигана
Спать никому не дает.

Начальник в своем кабинете
Места себе не найдет.
Ах! Эта песня жигана
Всех за живое берет.

Черная роза — разлука,
Красная роза — конвой,
Желтая роза — измена,
Нас разлучают с тобой.

Мать по сыночку скучает,
Карточку сына возьмет
И материнской слезою
Все его фото зальет.

Снова поновой свобода,
Женщины, карты, вино.
Ах! Эта жизнь воровская —
Как это все нелегко.

ТЮРЬМА

Проснешься утром — город еще спит,
Не спит тюрьма, она давно проснулась,
А сердце так в груди болит,
Как будто пламень к сердцу прикоснулся.

Гляжу в окно, мне сильно сжало грудь,
Она болит от нестерпимой боли.
А небо синее чуть-чуть
Напомнит мне, что есть на свете воля.

И от тоски невольно запоешь,
Как будто этим душу обогреешь…
О, вечный страх, что ты в тюрьме умрешь!
А не умрешь — так с горя поседеешь.

Пойдешь гулять, а на тебя кричат,
Ты к этой брани понемногу привыкаешь
И, по привычке руки взяв назад,
Глаза невольно в землю опускаешь.

А если ты в строю заговоришь —
Тебя из строя выдернут клещами.
А вечерком они к тебе придут,
В холодный карцер вызовут с вещами.

И от тоски ты невольно запоешь,
Как будто этим душу обогреешь…
О, вечный страх, что ты в тюрьме умрешь!
А не умрешь, так с горя поседеешь.

ВЕРНОСТЬ

Нам вчера прислали из Угро дурную весть:
Нам вчера сказали, что Алешка вышел весь.
Как же так, ведь он еще вчера нам говорил:
«Вот сыграю свадьбу, и на недельку загудим».

Но не состоялся этот свадебный гудеж,
Потому что Лешке засадили в спину нож.
Потому что Лешка не в первый раз уже
Зашивает раны свои новые в душе.

Для кого ж он душу, как рубашку, залатал,
Чтобы в пьяной драке его убила сволота!
Если бы не это — мы б к нему на свадьбу шли,
А с ножом в лопатках мусора его нашли.

Что ж, поубивается девчонка, поревет,
Чуть-чуть посомневается, и слезы оботрет,
А потом без стука отворит другому дверь…
Ты прости, Алешка, —
ну все равно ж тебе теперь!

И однажды ночью ей приснится
страшный сон —
Будто к ним в квартиру вновь явился он:
«Замуж за другого ты вышла — не беда,
Но ведь это ж он меня ножом в лопатку, он тогда!»

И, проснувшись ночью, услыхав такую весть,
Побежит на кладбище, отыщет серый крест
И могильный камень окропит своей слезой…
«Ты прости, Алешка, ты забери меня с собой!

Я тогда не знала кто тебя убил,
А теперь вот знаю, и нету больше сил,
И ударом в сердце покончу дни свои».
И в одной могиле будут вместе спать они.

Мы их похороним — чего уж тут рыдать!
И в одной могиле они вместе будут спать.
Им людская радость вовсе не видна.
В памяти осталась только белая весна.

ЭТАП НА СЕВЕР

Этап на Север — срока огромные,
Кого ни спросишь, у всех — Указ.
Взгляни, взгляни в лицо мое суровое,
Взгляни, быть может, в последний раз.

А завтра скажут тебе, моя любимая,
Или напишет товарищ мой…
Не плачь, не плачь, моя подруга милая,
Я не вернусь уже домой.

А завтра я покину Пресню,
Уйду с этапом на Воркуту.
И под конвоем своей работой тяжкою,
Быть может, смерть себе найду.

Друзья накроют мой труп бушлатиком,
На холм высокий меня снесут
И похоронят душу мою жиганскую,
А сами грустно пропоют:

Этап на Север — срока огромные,
Кого ни спросишь, у всех — Указ.
Взгляни, взгляни в лицо мое суровое,
Взгляни, быть может, в последний раз.

ТАЙНА

Скучно и мрачно в больнице тюремной.
Сумрачный день сквозь решетку глядит.
Бедная Оля тихонько проснулась,
Видит — мамаша стоит:

«Бедная мама, прости, дорогая,
Дочку-воровку свою!
Я умираю так гордо и смело,
Тайну скрывая свою.

Он сплитовал, а меня задержали
И в уголовку меня привели.
Долго допрашивал агент из МУРа:
«С кем ты вчера на мокрухе была?»
Я отвечала так гордо и смело:
«Это душевная тайна моя!»

Били легавые, били наганом,
Бил и начальник в то время меня,
Я отвечала так гордо и смело:
«Это душевная тайна моя!»

Милая мама, прости, дорогая,
Скоро умру теперь я.
Если увидишь ты вора на воле,
То передай, что, любя, умерла».

НА БЕЛОМОР КАНАЛЕ

На Молдаванке музыка играет,
Кругом веселье пьяное шумит,
А за столом доходы пропивает
Пахан Одессы — Костя-инвалид.

Сидит пахан в отдельном кабинете,
Марусю поит розовым винцом,
А, между прочим, держит на примете
Ее вполне красивое лицо.

Он говорит, закуску подвигая,
Вином и матом сердце горяча:
«Послушай, Маша, девка дорогая!
Мы пропадем без Кольки-ширмача.

Живет ширмач на Беломор-канале,
Толкает тачку, стукает кайлой,
А фраера вдвойне богаче стали,
Кому же взяться опытной рукой?

Съезжай, Маруся, милая, дотуда!
И обеспечь фартовому побег.
И торопись, кудрявая, покуда
Не запропал хороший человек».

Маруся едет в поезде почтовом,
И вот она у лагерных ворот.
А в это время зорькою бубновой
Идет веселый лагерный развод.

Выходит Колька в кожаном реглане,
В липье военной, яркий блеск сапог.
В руках он держит разные бумаги,
А на груди — ударника значок.

«Ох, здравствуй, Маша, детка дорогая!
Привет Одессе, розовым садам!
Скажи ворам, что Колька вырастает
Героем трассы в пламени труда.

Еще скажи: он больше не ворует,
Блатную жизнь навеки завязал,
Он понял жизнь здесь новую, другую,
Которую дал Беломор-канал.

Прощай же, Маша, девка дорогая,
Одессе-маме передай привет!»
И вот уже Маруся на вокзале
Берет обратный литерный билет.

На Молдаванке музыка играет,
В пивной веселье пьяное шумит,
Маруся рюмку водки наливает,
Пахан такую речь ей говорит:

«У нас, жулья, суровые законы,
И по законам этим мы живем,
А если Колька честь свою уронит,
Мы ширмача попробуем пером!»

А в этот день на Беломор-канале
Шнопа решила марануть порча,
И рано утром зорькою бубновой
Не стало больше Кольки-ширмача…

РЕЧЕЧКА

Течет речка по песочечку,
А бережка крутые,
А в тюрьме сидят арестантики,
Парни молодые.

А в тюрьме той сыро, холодно,
Под ногой песочек,
А молодой жульман,
а молодой жульман
Начальничка просит:

«Ох, начальник, ты, начальничек,
Отпусти на волю.
Одна соскучилась, ох, замучилась
На свободе дроля».

«Я пущу тебя на волюшку —
Воровать, пить будешь,
А ты напейся воды холодненькой,
Про любовь забудешь».

Пил он воду, пил холодную,
Пил — не напивался.
А полюбил он шансонеточку,
С нею наслаждался.

Умер жульман, умер жульман,
Умерла и слава,
А лишь в степи ходит
конь вороненый,
Сбруя золотая.

Гроб несут, коня ведут,
Конь головку клонит,
А молодая шансонеточка
Жульмана хоронит.

«А я цыганка молодая,
Звать меня Маруся.
А дайте мне того
да начальничка —
Крови я напьюся!»

А течет речка по песочечку,
Моет золотишко.
А молодой жульман,
а молодой жульман
Заработал вышку.

ВОРОВСКАЯ ЛЮБОВЬ

Там в семье прокурора — материнская стража,
Жила дочка-красотка с золотою косой,
С голубыми глазами и по имени Нина,
Как отец, горделива и красива собой.

Было ей восемнадцать, никому не доступна,
И напрасно мальчишки увлекались-то ей.
Не подарит улыбки, не посмотрит, как надо,
И с каким-то презреньем все глядит на парней.

Но однажды на танце не шумливый,
но быстрый,
К ней прилично одетый паренек подошел.
Суеверный красавец из преступного мира
Поклонился он Нине и на танец увел.

Сколько чувства в них было,
сколько ласками грели!
Воровская любовь коротка, но сильна.
Не напишут романа про любовь уркагана,
Воровская любовь никому не нужна!

Но однажды во вторник,
в день дождливый, ненастный,
Завалил на бану он ее и себя,
И вот эта вот Нина, дочь прокурора,
На скамью подсудимых за жиганом пошла.

А за красным столом, одурманенный дымом,
Воду пил прокурор за стаканом стакан.
А на черной скамье, на скамье подсудимых,
Сидит дочь его Нина и молоденький вор.

На прощание он попросил у судейства
Попрощаться с своею молодою женой,
И уста их слилися в поцелуе едином,
Только горькие слезы проливал прокурор.

ИЗМЕНА

Когда с тобой мы встретились,
черемуха цвела,
И в парке тихо музыка играла.
А было мне тогда еще совсем немного лет,
Но дел уже наделал я не мало.

Лепил я скок за скоком, а наутро для тебя
Бросал хрусты налево и направо.
А ты меня любила и часто говорила:
«Житье блатное хуже, чем отрава!»

Но дни короче стали, и птицы улетали
Туда, где только солнышко смеется,
А с ними мое счастье улетело навсегда,
И понял я — оно уж не вернется.

Я помню, как с форшмаком
ты стояла на скверу,
Он был бухой, обняв тебя рукою,
Тянулся целоваться, просил тебя отдаться,
А ты в ответ кивала головою.

Во мне все помутилось, и сердце так забилось,
И я, как этот фраер, зашатался.
Не помню, как попал в кабак,
и там кутил, и водку пил,
И пьяными слезами обливался.

Однажды как-то ночью я встал вам на пути.
Узнав меня, ты сильно побледнела.
Его я попросил в сторонку отойти;
И сталь ножа зловеще заблестела.

Потом я только помню, как мелькали фонари,
И мусора в саду кругом свистели.
Всю ночь я прошатался у причалов до зари,
А в спину мне глаза твои глядели.

Любовь свою короткую хотел залить я водкою
И воровать боялся, как ни странно,
Но влип в исторью глупую,
и как-то опергруппою
Я взят был на бану у ресторана.

Сидел я в всесознайке, ждал от силы пятерик,
Когда внезапно вскрылось это дело…
Зашел ко мне шапиро, мой защитничек-старик,
Сказал: «Не миновать тебе расстрела!»

Потом меня постригли, костюмчик унесли,
На мне теперь тюремная одежда.
Квадратик неба синего и звездочка вдали
Сверкают мне, как слабая надежда.

А завтра мне зачтется мой последний приговор.
И снова, детка, встретимся с тобою.
А утром поведут меня на наш тюремный двор,
И там глаза навеки я закрою.

ИДУ ПО НЕВСКОМУ

Иду по Невскому проспекту,
Ко мне подходит урка свой,
И говорит он мне: «Анюта!
Легавый ходит за тобой!

Он целый день канает следом,
Тебя он не засек чуть-чуть.
Давай, вались, а я покеда
Его попробую макнуть».

Иду по Невскому проспекту
И оборачиваюсь, вслед,
Гляжу, за мной канает некто,
Одетый в кожаный жакет.

Так мы доходим до «Пассажа»,
Там есть хороший парадняк.
Не обернувшись к нему даже,
Я захожу в тот парадняк.

Кругом меня шумят трамваи,
Мой шум остался за спиной.
Дорогу солнцу преграждая,
Вскочила кожанка за мной.

Тут тормознулась я чего-то
И думаю о том, о сем,
А он зашел и курит с понтом,
Как будто ждет кого-нибудь.

Тут двери с шумом отворились,
Ворвалась кодла уркачей,
И всё тут хором встрепенулось
Навстречу гибели своей.

Он вынул ножик из кармана
И начал ловко им крутить,
Двоих из них задел по роже,
А трех заставил отступить.

А он стоял в углу прижатый,
Махал поломанным ножом.
По фене крикнул он: «Ребята!
Ведь я с легавкой не знаком!

Ведь я приехал издалека
Так все любимой объяснить».
Тут я его узнала — Леха!
В приютке вместе мы росли.

Его я долго не видала,
В тюрьме он десять лет звонил,
Его я сразу не узнала,
Но он любимой не забыл.

«Иду по Невскому проспекту,
Потом рассказывал он мне:
Гляжу, смотрю — Анюта это,
А может, снится наяву.

Малин я в Питере не знаю,
Ни с кем по фене ни гугу,
И за тобою я канаю,
А обратиться не могу!»

Недолго счастливы блатные,
Пришла беда — от урки весть.
И вот мы снова крепостные,
Он в Воркуте, а я вот здесь!

Иду по Невскому проспекту,
Ко мне подходит урка свой
И говорит он мне: «Анюта!
Легавый ходит за тобой.»

ДОЧЬ РЫБАКА

Шутки морские бывают порою жестоки.
Жил-был рыбак с черноокой дочуркой своей.
Выросла дочка на диво стройна и красива,
Крепко любил ее старый рыбак Тимофей.

Часто они выходили в открытое море,
Рыбу ловили, катали на лодке господ.
Так и росла, словно чайка на море,
Но и она от судьбы не ушла роковой.

Как-то зашли в эту хижину трое,
Трое красавцев, средь них был красавец один.
Этот красавец со злобной, ехидной улыбкой,
Пальцы в перстнях,
словно был он купеческий сын.

Юный красавец напился из кружки,
Кружку поставил, остаток она допила.
Так и пошло — полюбили друг друга на море
Юный красавец и славная дочь рыбака.

Часто порой он в лачугу стучался,
Она выходила, встречала дружка своего.
В лодку садились и в темную даль уплывали,
Волны морские им были притоном любви.

Старый рыбак поседел от тоски и печали:
«Катя, опомнись! Твой милый —
картежник и вор!
Если сказал я тебе «Берегись, Катерина!» —
Лучше убью, чем отдам я тебя на позор».

Катя смеяться и петь перестала,
Пала на личико смуглая тень.
Пальцы и губы она себе в кровь искусала,
Словно шальная ходила она целый день.

Как-то, вернувшись из города Гродно,
Крикнул: «Катюша, конец молодцу твоему!
В краже поймали и там же его расстреляли,
В краже поймали, туда и дорога ему!»

Катя по-быстрому шарф надевает.
Город был близок, и возле кафе одного
Кучу народа она там с трудом растолкала,
Бросилась к трупу, целует, ласкает его.

Юный красавец лежал неподвижно,
Алая кровь запеклась на широкой груди.
Вечером девушка, вся разодетая в черном,
Бросилась в море с высокой отвесной скалы.

ПЕРВЫЙ ВАЛЬС

Перебирая поблекшие карточки,
Я на память оставлю одну:
Эту девушку в ситцевом платьице,
Эту милую крошку свою.

Я хочу, чтобы ты меня встретила,
И не год уже этого жду,
Из-за стенок режимного лагеря
Я к тебе невредимый приду.

Я пройду по дороге нехоженой,
Буду сам на себя не похож.
Чем ты душу развеешь тревожную?
Как сама ты себя поведешь?

Может, с места ты медленно тронешься,
Тихо имя мое назовешь?
Или чайкой на грудь мою бросишься,
Целовать меня будешь без слез?

Я хочу, чтобы ты меня встретила,
Как и раньше, но только без слез,
Седины чтоб моей не заметила
И морщин, что я с зоны привез.

Не страшны мне законы тюремные
И не страшен тюремный конвой —
Все равно я по-твоему сделаю —
Этот вальс мы танцуем с тобой.

Я танцую, а слезы все катятся
Из твоих затуманенных глаз…
Я хочу, чтобы все меня поняли —
Первый вальс я танцую для вас!

ВОР

Золотится серенький дымок,
Тая в золотых лучах заката.
Песенку принес мне ветерок, мне ветерок,
Ту, что пела милая когда-то.

Жил в Одессе славный паренек,
Ездил он в Херсон за арбузами,
И в дали мелькал его челнок, его челнок,
С белыми, как чайка, парусами.

Арбузов он там не доставал,
Лазил тот парнишка по карманам,
Крупную валюту добывал, он добывал,
И водил девчат по ресторанам.

Но однажды этот паренек
Не вернулся в город свой родимый,
И напрасно девушка ждала, его ждала,
У причала в платье темно-синем.

Кто же познакомил, детка, нас с тобой,
Кто нам преподнес печаль-разлуку?
Кто на наше счастье и покой, о, Боже мой!
Поднял окровавленную руку.

Лагерь разлучил, детка, нас с тобой,
Прокурор нанес печаль-разлуку,
Суд на наше счастье и покой, о, Боже мой!
Поднял окровавленную руку.

Но в каком бы ни был я краю,
Обещаю бить легавых крепко,
Потому что волю я люблю, о да, люблю!
Но на воле вор бывает редко…

ХУЛИГАН

Споем, жиган, нам не гулять по воле
И не скучать в весенний праздник «Май».
Споем о том как девочку-пацанку
Ночным этапом угоняли в дальний край.

О, Боже ж мой! И кто тебя фалует?
Начальник лагеря иль старый уркаган?
А, может быть, ты подалась на волю,
И при побеге по тебе пальнул наган.

И ты упала, кровью обливаясь,
Упала прямо грудью на песок,
И по твоим кроваво-русым косам
Ступил чекиста, суки, кованый сапог.

О, Боже мой! Как хочется на волю!
Побыть на воле мне хоть несколько минут,
Забыть колонию, забыть ее законы,
И на тебя, моя пацаночка, взглянуть.

Не губите молодость, ребятушки!
Не влюбляйтесь в девок с юных лет.
Помните заветы родной матушки:
Берегите молодость навек!

Я молодость потратил, не жалеючи,
Я слишком очень рано полюбил,
И теперь я плачу, сожалеючи,
Белый свет становится не мил.

Раз осенней тихой, ясной ноченькой
С неба мелкий дождик моросил.
Шел я с пьянки пьяною походочкой,
Тихо плакал и о ней грустил.

В переулке пара показалася,
Не поверил я своим глазам:
Шла она, к другому прижималася,
И уста тянулися к устам.

Мигом хмель покинул мне головушку,
Из кармана вынул я наган,
Выстрелил семь раз в свою зазнобушку,
А в ответ услышал: «Хулиган!»

Эх, зачем былое вспоминается!
Эх, зачем тоска волнует грудь!
Пой, гитара, плачь, гитара милая.
Что было, того уж не вернуть…

НЕВОЛЯ

Кто не был в тюрьме, судить не может,
Скольких она ужасов полна,
А кто был — тот уж не поможет,
Буду дожидаться я конца.

Часовой! Ребенка успокойте,
Чтобы этот мальчик не рыдал.
Дверь темницы чуть-чуть приоткройте,
Чтобы он свободу увидал!

Я упал на нары, сердце сжалось,
Вспоминая дом, родную степь.
Из темницы снова раздавалось:
«Дверь откройте, я уже ослеп!»

Часовой! Ребенка успокойте,
Чтобы этот мальчик не рыдал.
Дверь темницы чуть-чуть приоткройте,
Чтобы он свободу увидал!

Часовой стоял и стоны слушал,
Словно сыч на дереве сухом,
И, как будто, рвал он наши души,
Наслаждаясь кровяным куском.

Часовой! Ребенка успокойте,
Чтобы этот мальчик не рыдал.
Дверь темницы чуть-чуть приоткройте,
Чтобы он свободу увидал!

ВЕСНА НАСТУПАЕТ

Весна наступает, как в сказке старинной,
И звезды вмазаны в голубой небосвод.
Как хочется слышать мне песнь соловьиную
И видеть богатые виды природ!

Так давай же подружимся с тобой хоть немного,
Отбитое сердце в душе не согреть.
Оно заблудилось, не зная дороги,
Так прошу: отвечай, отвечай поскорей.

Ответить не хочешь — пиши пару строчек.
А может, ты связана с кем-то другим,
А может. ты злишься и знаться не хочешь?
Так давай по-серьезному поговорим.

Не бери во внимание, что я каторжанин,
Мужские ведь чувства таятся в груди,
А я утомленный тоской и тревогой.
Осталось немного еще впереди…

Весна наступает, вся жизнь оживает,
И птички из дальних краев прилетят,
Но вечер весенний всю кровь будоражит,
И слышатся звонкие песни ребят.

Не бери во внимание, что я каторжанин,
Мужские ведь чувства таятся в груди,
А я утомленный тоской и тревогой.
Осталось немного еще впереди…

ГОЛУБИ

Голуби летят над нашей зоной,
Голубям преграды в мире нет.
Как бы мне хотелось с голубями
На родную землю улететь.

Но забор высокий не пускает,
И колючек несколько рядов.
Часовые с вышек наблюдают,
И собаки рвутся с поводов.

Вечер за решеткой догорает.
Солнце тает, словно уголек.
На тюремных нарах напевает
Молодой уставший паренек.

Он поет, как трудно жить без воли,
Без друзей и ласковых подруг.
В этой песне было столько горя,
Что тюрьма заслушалася вдруг.

Плачут в дальних камерах девчата,
Вспоминая молодость свою,
Как они когда-то и кому-то
Говорили ласково: «Люблю…»

Даже самый строгий надзиратель
У стены задумчиво стоит.
Только он один, паскуда, знает,
Что парнишке ночь осталось жить.

А наутро грянули засовы,
Повели парнишку на расстрел,
И последним было его слово:
«Приведите сына повидать!»

И по темным, узким коридорам
Пробежал мальчишка лет пяти,
Бросился на шею с криком:
«Папа! Ты меня с собою забери!»

Вы летите, голуби, летите,
Вы летите в дальние края,
Вы родимой матушке скажите,
Что нет больше сына и отца…

ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ

Вешние воды бегут с гор ручьями,
Птицы весенние песни поют.
Горькими хочется плакать слезами.
Только к чему? Все равно не поймут…

Разве поймут, что в тяжелой неволе
Самые юные годы прошли.
Вспомнишь о воле, взгрустнешь поневоле,
Сердце забьется, что птица в груди.

Плохо, мой друг, мы свободу любили,
Плохо ценили домашний уют.
Только сейчас мы вполне рассудили,
Что не для всех даже птицы поют.

Вспомнишь о воле: былое веселье,
Девичий стан, голубые глаза…
Только болит голова, как с похмелья,
И на глаза накатится слеза.

Годы пройдут, и ты выйдешь на волю,
Гордо расправишь усталую грудь,
Глянешь на лагерь презренно глазами,
Чуть улыбнешься и тронешься в путь.

Будешь бродить по российским просторам
И потихоньку начнешь забывать
Лагерь, окутан колючим забором,
Где приходилось так долго страдать.

СУДИЛИ ПАРНЯ

Шумел бушующий камыш,
Судили парня молодого,
Он был красив и молчалив,
Но в жизни сделал много злого.

Его хотели расстрелять,
Он попросил у судей слова.
Ему не смели отказать,
Нет прав на это у закона.

«Когда мне было десять лет,
Я с родаками распрощался,
Я стал курить и выпивать
И со шпаною я связался.

Однажды мы вошли в село,
Где люди тихо мирно спали,
Мы грабили один лишь дом
И света в нем не зажигали.

Когда же я зажег свечу…
Тоя такое там увидел…
О, Боже! Ты меня прости…
Я сам себя возненавидел.

Там на полу лежал отец.
Он был убит моей рукою.
Его уже остывший труп
Был залит собственною кровью.

А рядом с ним лежала мать
В груди с кинжалом, умирая…
С ее печальных грустных глаз
Слеза хрустальная упала.

А малолетняя сестра
В кроватке тихо умирала…
Она, как рыба без воды,
Свой алый ротик открывала.»

Шумел бушующий камыш,
Судили парня молодого,
Он был красив и молчалив,
Но в жизни сделал много злого.

НИТИ ПАМЯТИ

Передо мной остатки древней старины,
А нити памяти с прошедшим неразрывны,
Но только мне воспоминанья не нужны,
А все, что было между нами, мне противно.

Ты в дни удачи одевал меня в меха,
И я под елкой находила чувств презенты,
Но незаметно подошла ко мне беда,
И жизнь помчалась, будто в жуткой киноленте.

Шум кабаков, меха и платья-декольте
Пришлось сменить мне на сатиновую робу.
И за окном пейзажи вижу я не те,
А завтра снова гонят в дальнюю дорогу.

Но ты остался непричастен ни к чему.
Я лишь мечтала сохранить все наши чувства,
А для чего, теперь сама я не пойму,
Ведь без тебя в душе и в сердце стало пусто.

Мне все равно, я жду какого-то конца.
Забыть пытаюсь я конвой, этап и зоны,
Но для чего ж храню я образ подлеца?
Для чувства, видно, не написаны законы.

И если ты придешь когда-нибудь ко мне,
Блеснув беспечно вновь улыбкой златозубой…
Теперь не снишься ты мне даже и во сне,
И я, клянусь, что все, что было, позабуду!

А МНЕ ПЛЕВАТЬ

Я всю Россию прошагал,
В шалманах пил, в притонах спал,
Попал, братишки, в лагеря, а мне плевать!
А мне плевать на белый свет,
И до звонка мне скидки нет.
А, значит, мне свободы не видать!

Я медвежатник, крупный вор,
И срок пришил мне прокурор.
На всю катушку размотал, а мне плевать!
Меня не купишь за калач,
Я не какой-нибудь стукач,
А значит, век свободы не видать!

Стоит на стреме часовой,
Он охраняет мой покой.
Он для зека родная мать, а мне плевать!
Закажут гроб, взведут курок.
Короче жизнь — короче срок,
А значит, мне свободы не видать.

Я всю Россию прошагал,
В шалманах пил, в притонах спал,
Попал, братишки, в лагеря, а мне плевать!
А мне плевать на белый свет,
И до звонка мне скидки нет,
А значит, мне свободы не видать!

МЕСТЬ

Это было летом, в жаркую погоду,
Когда сидели мы под липкою в скверу.
В твоих глазах метался пьяный ветер,
И папироска чуть дымилася во рту.

Ты подошла ко мне похабною походочкой
И тихо на ухо шепнула мне: «Пойдем…»
А через час, споивши меня водочкой,
Ты завладела моим сердцем, как рублем.

Я не был вором, а ты была блатная,
Ты уркаганом сделала меня.
Ты познакомила с малиной и наганом,
Идти на мокрую не дрогнула рука.

Нас было пятеро фартовых ребятишечек,
И все барышники имели барыши.
Четверых к стеночке поставили по делу,
Меня ж надолго в тюрягу упекли.

Брючата-чарльстоны, колесики со скрипом
Я на халатик тюремный обменял.
За эти восемь лет я много горя принял,
И не один на мне волосик полинял.

Так что ж стоишь, краснеешь и бледнеешь?
А ты такая, как восемь лет назад,
С такой же гордо поднятой головою…
Так что ж, дешевка, опустила в землю взгляд?!

Вот мчится, мчится «Черный ворон»
По главной улице Тверской:
Стоит там домик трехэтажный,
Окрашен краской голубой…

Вот прохожу я в перво зало,
И что я вижу пред собой:
Сидит там злой начальник МУРа
И сам сердитый прокурор.

Вот прохожу я дальше в зало,
И что я вижу пред собой:
Там сидит моя милашка,
Она смеется надо мной:

«Ах, смейся, смейся ты, зазноба,
До освобожденья моего,
А на свободу когда выйду
Страшися гнева моего!

Тебе я руки поломаю
И набок голову сверну,
Тебя, халяву, я порежу,
А сам опять в кичман пойду.

Пускай тогда меня осудят
Хотя на пять, на десять лет,
Но я и тем доволен буду,
Тем, что тебя на свете нет!»

Тюрьма, тюрьма, какое слово!
Она позорна и страшна.
А для меня — совсем иное,
С тюрьмой я свыкся навсегда.

Привык я к камере тюремной,
Привык к висячему замку,
Привык к решетке я железной,
Привык к тюремному пайку.

Сменял такси на «Черный ворон»,
В Таганку еду отдыхать.
И на свободу мне не скоро —
Я получил со строгой пять.

НЕ ДЛЯ МЕНЯ

Опять зима, опять пурга
Метет, метелями звеня.
Сойти с ума, уйти в бега —
Теперь уж поздно для меня.

От злой тоски не матерись,
Сегодня ты без спирта пьян:
На материк, на материк
Ушел последний спецэтап.

Здесь невеселые дела,
Здесь горы дышат горячо,
И память давняя легла
Мне синей тушью на плечо.

Не для меня цветут сады,
Не для меня Днепр разлился.
Девчонка с черными бровями —
Она растет не для меня.

Опять зима, опять пурга
Метет, метелями звеня.
Сойти с ума, уйти в бега —
Теперь уж поздно для меня.

ЖИГАНКА

Я на свет родилася ребенком,
Десять лет я девчонкою была,
А когда миновало семнадцать,
Я ругалась, курила и пила.

Вспомню прошлое лето былое,
Когда честной девчонкой была.
Вспомню имя того хулигана,
Кому первому честь отдала.

Хулиганы все носят фуражки,
На фуражках у них ремешки.
Они носят пальто нараспашку,
А в карманах стальные ножи.

Я, жиганка, фасон не теряю,
Юбку-клеш по колено ношу.
С хулиганами часто бываю,
Хулиганов я очень люблю.

Как не вижу — по ним я скучаю,
Как увижу — боюсь подойти
Потому, что они хулиганы
И имеют стальные ножи.

А теперь я с вором, с хулиганом,
Куда хочешь, туда и пойди.
Заработаю денег задаром,
С хулиганами вместе пропью.

По ступенькам все ниже и ниже,
По ступенькам я низко сошла…
А родные по дочке скучают,
Вспоминают родное дитя.

Не ругайте меня, не браните —
Не любить я его не могла.
Как сумела, его полюбила,
Ему первому честь отдала.

ЧЕРНЫЙ ВОРОН

Окрестись, маманя, маленьким кресточком,
Помогают нам великие кресты.
Может, сына твоего, а может, дочку
Отобьют тогда Кремлевские часы.

А ну-ка, парень, подыми повыше ворот,
Подыми повыше ворот и держись.
Черный ворон, черный ворон, черный ворон
Переехал мою маленькую жизнь.

На глаза надвинутая кепка,
Рельсов убегающих пунктир.
Нам попутчиком с тобой на этой ветке
Будет только лишь строгий конвоир.

А ну-ка, парень, подыми повыше ворот,
Подыми повыше ворот и держись.
Ой, черный ворон, черный ворон, черный ворон
Переехал мою маленькую жизнь.

А если встретится красавица молодка,
Если вспомнишь отчий дом, родную мать,
Подыми повыше ворот и тихонько
Начинай ты эту песню напевать.

А ну-ка, парень, подыми повыше ворот,
Подыми повыше ворот и держись.
Ой, черный ворон, черный ворон, черный ворон
Переехал мою маленькую жизнь.

НЕ ЗАБУДУ

Окончен процесс, и нас выводили,
Ты что-то хотела мне взглядом сказать.
Взволновано губы мне что-то шептали,
Но сердце мое не могло отгадать.

Друзей осудили на разные сроки —
Лишили свободы на десять и пять,
А меня посчитали для жизни опасным
И вынесли приговор — меня расстрелять.

А друг мой Никола рыдал, как ребенок,
Ему было жалко бедняжку меня.
Я горько рыдаю, я горько страдаю —
Никто не воротит свободы назад.

И вот я сижу, дожидаюсь расстрела,
И думаю думу одну только я —
Увидеть старушку-мать свою перед смертью
И девушку ту, что меня полюбила.

Помню, помню, помню я,
Как меня мать любила.
И не раз, и не два
Она мне так говорила:

«Не ходи на тот конец,
Не водись с ворами!
Рыжих не воруй колец —
Скуют кандалами!

Сбреют длинный волос твой,
Аж по самой шее!
Поведет тебя конвой
По матушке Расее!

Будут все тогда смеяться,
Над тобою хохотать,
Сердце кровью обливаться,
И на нарах будешь спать!

Выдадут тебе халат,
Сумку с сухарями,
И зальешься ты тогда
Горячими слезами».

Я не крал, не воровал,
Я любил свободу!
Слишком много правды знал
И сказал народу:

«Не забуду мать родную
И отца-духарика.
Целый день по нем тоскую,
Не дождусь сухарика».

А дождешься передачки —
За три дня ее сжуешь,
Слюну проглотив, заплачешь
И поновой запоешь:

«Помню, помню, помню я,
Как меня мать любила.
И не раз, и не два
Она мне так говорила:

«Не ходи на тот конец,
Не водись с ворами!
Рыжих не воруй колец —
Скуют кандалами»!

Не забуду мать родную
И Серегу-пахана!
Целый день по нем тоскую.
Предо мной стоит стена!

Эту стенку мне не скушать,
Сквозь нее не убежать.
Надо было мать мне слушать
И с ворами не гулять!

Выдадут тебе халат,
Сумку с сухарями,
И зальешься ты тогда
Горячими слезами!

Помню, помню, помню я,
Как меня мать родила
И не раз, и не два
Она мне так говорила…

ЦЕПИ

Спускается солнце за степью,
Вдали колосится ковыль…
Холодные звонкие цепи
Взметают дорожную пыль.

Идут они с бритыми лбами,
Вдали шагая тяжело,
Ведь, видно, такая невзгода
Им всем теперь на роду.

И вот они, братцы, затянули
Про Русь, про Русь, про родную поют.
Лениво сгибают колени.
Две клячи телегу везут.

Спускается солнце за степью,
Вдали колосится ковыль…
Холодные звонкие цепи
Взметают дорожную пыль.

ЧУБЧИК

Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,
Развевайся, чубчик, по ветру!
Раньше, чубчик, я тебя любила,
И теперь забыть я не могу.

Бывало, надену шапку на затылок,
Пойду гулять с полночки до утру.
Из-под шапки чубчик так и вьется,
Так и вьется чубчик по ветру!

Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,
А ты не вейся по ветру!
А ты, карман, карманчик мой дырявый,
Вот ты не нра-, не нравишься вору!

Пройдет зима, настанет лето,
В саду цветочки пышно расцветут.
У меня, у бедного мальчонки,
Ручки да ножки цепями закуют.

Но я Сибирь, Сибирь я не боюся,
Сибирь — ведь тоже русская земля.
Развевайся, чубчик кучерявый,
Ты развевайся, провожай меня.

Чубчик, чубчик, чубчик, кучерявый,
А ты не вейся по ветру!
А ты, карман, карманчик мой дырявый,
А ты не нра-, не нравишься вору!

ЖИГАНСКАЯ СЛЕЗА

Я встретил девочку на пересылочке.
Она портовою пацаночкой была,
И ей понравилась улыбка жулика
И откровенные жиганские глаза.

И вот идет этап, и уезжаю я,
И уезжаю я, быть может, навсегда.
Но ты не плачь, не плачь, моя пацаночка,
Ведь я вернусь и заберу тебя.

Вот сроки кончились, вернулись жулики,
Вернулся он в свой край родной,
Но среди всех подруг он не находит вдруг
Ту синеглазую пацаночку свою.

Спросил — ответили: «С другим уехала,
С другим уехала, быть может, навсегда…»
И в жизни в первый раз у жулика из глаз
Скатилась крупная жиганская слеза.

ДЕВЧОНКА МОЛОДАЯ

Перебиты, поломаны крылья,
Дикой болью всю душу свело.
Кокаина серебряной пылью
Все дорожки мои замело.

Воровать я тогда не умела,
На базаре учили воры.
А за это им песни я пела,
Эти песни далекой поры.

Начинаются дни золотые
Воровской непроглядной любви.
Эх, вы кони мои, вороные,
Черны вороны, кони мои!

Устелю свои сани коврами,
В гривы алые ленты вплету.
Пролечу неразведанной далью
И тебя налету подхвачу.

Мы ушли от проклятой погони,
Перестань, моя крошка, рыдать.
Нас не выдадут черные кони,
Вороных уж теперь не догнать.

Я хожу и хожу, и не знаю —
Есть ли счастье на свете иль нет.
Я девчонка еще молодая,
Но душе моей тысячи лет.

КАТЯ

Полюбил Катю, поверил
И квартиру Кате снял.
Перед людями лицемерил,
Воровал, Кате таскал.

Но квартиры стало мало:
Платья мягкие, как пух,
Итальянские картинки
Захотелось Кате вдруг.

Захотелось Кате сразу
Шелк, и бархат, и фарфор,
Чтоб коляска воровская
С шиком ездила во двор.

«Это, Катя, денег стоит,
Если взять да посчитать…»
Катя плачет, Катя стонет,
Посылает воровать.

Раз осенней темной ночью
Я с базара прихожу
С разбитой головою,
Посинел и весь дрожу.

Прихожу я ближе к дому,
Начинаю я стучать:
«Что ж ты, Катя, не откроешь,
Перестала узнавать?»

А мне дворник отвечает:
«Я в квартиру не пущу,
Если будешь беспокоить,
Я в милицию сведу».

«Ах ты, Катя, где ты, Катя?
Может, Катя умерла?»
А мне дворник отвечает,
Что квартира занята,

Катя мебель и посуду
Всю с собою увезла…

КАРЬЕРА

Помню, в начале второй пятилетки
Стали давать паспорта.
Мне не хватило рабочей отметки,
И отказали тогда.

Что же мне делать со счастием медным?
Надо опять воровать.
Помню: решил я с товарищем верным
Банк городской обобрать.

Помню ту ночь, ленинградскую, темную.
Быстро в санях мы неслися вдвоем,
Лишь по углам фонари одиноко
Тусклым мерцали огнем.

В санях у нас под медвежею полостью
Желтый лежал чемодан.
Каждый из нас, из решившихся полностью,
Холодный нащупал наган.

Вот мы подъехали к зданью высокому,
Вышли и тихо пошли.
А сани с извозчиком быстро отъехали,
Снег заметал их следы.

Двое зашли в подворотню высокую,
Чтобы замки отпирать.
Третий остался на улице темной,
Чтобы на стреме стоять.

Вот мы зашли в помещенье знакомое —
Стулья, диваны, шкафы,
Денежный ящик с печальной истомою
Тупо смотрел с высоты.

Сверла английские, быстрые бестии,
Словно три шмеля в руках,
Вмиг просверлили четыре отверстия
В сердце стального замка.

Дверца открылась, как крышка у тачки.
Я не сводил с нее глаз.
Деньги советские ровными пачками
С полок глядели на нас.

Помню, досталась мне сумма немалая —
Ровно сто тысяч рублей.
Мы поклялись не замедлить с отвалом
И выехать в тот же день.

Прилично одетый, с красивым букетом,
В сером английском пальто.
Город в семь тридцать покинул с приветом,
И даже не глянул в окно.

Вот я очнулся на маленькой станции
С южным названьем подстать.
Город хороший, город пригожий —
Здесь я решил отдыхать.

Здесь на концерте я с ней познакомился,
Начал кутить и гулять.
Деньги мои все, к несчастию, кончились;
Надо опять воровать.

Деньги мои, словно снег, все растаяли —
Надо вернуться назад,
Вновь с головою браться за старое —
В хмурый и злой Ленинград.

Помню, подъехали к зданью знакомому,
Только с другой стороны.
Шли в этом доме не раз ограбления,
Знало о том ГПУ.

Сразу раздалось несколько выстрелов,
Раненный в грудь я упал.
И на последнем своем преступлении
Карьеру вора потерял.

Возьмите газету «Вечерняя Правда»,
Там на последнем листе
Все преступления Ленинграда
И приговоры в суде.

Жизнь поломатая, жизнь развеселая,
Кончилась ты под замком!..
Только вот старость, старуха горбатая,
Бродит под старым окном.

ПОБЕГ

За окном кудрявая белая акация,
Солнышко в окошечке, алым цветом лес.
У окна старушечка, лет уже немало.
С Воркуты далекой, ах, мать сыночка ждет.

Вот однажды вечером принесли ей весточку,
Сообщили матери, что в расцвете лет:
«Соблазнив приятеля, Ваш сыночек Витенька
Темной-темной ноченькой совершил побег».

Он ушел из лагеря в голубые дали,
Шел тайгой дремучею ночи напролет,
Чтоб увидеть мамочку и сестренку Танечку.
Шел тогда Витюшеньке двадцать первый год.

Вот однажды ноченькой постучал в окошечко.
Мать, увидев сына, думала, что это сон.
«Скоро расстреляют, дорогая мама!»
И, прижавшись к стенке, вдруг заплакал он.

Ты не плачь, старушечка, не грусти, не надо!
И слезами сына не вернешь назад.
Капельки хрустальные на ветвях березы
Тихо-тихо капали и роняли слезы.

ДОЛЯ

Где ты, юность моя? Где пора золотая?
Скучно, грустно, виски серебрит седина.
А в глазах огонек чуть блестит, догорая.
И в руках все по-прежнему рюмка вина.

Разве горе зальешь, разве юность вернется?
Не вернуть мне назад, что потеряно мной.
Да и та, что была, даже та отвернется,
Не заметив меня под моей сединой.

Может скажет она:
«Вы ошиблись, простите, I’m Sorry…»
Улыбнувшись лукаво, пройдет стороной.
Но ошибся ли я? Вы получше взгляните —
То ошиблась судьба, подшутив надо мной.

Много горя и бед мне на долю досталось
В диких дебрях тайги, в рудниках под землей.
И повсюду судьба надо мною смеялась,
Украшая виски роковой сединой.

Что ж ты смотришь мне вспять,
не смеешься уж больше,
Испугалась, наверное, седин серебра.
Знай, что это моя беспристрастная доля
В мои пышные кудри седины вплела.

Так играй, мой баян, мою душу терзая,
Не вернуть уж того, что потеряно мной.
Я дрожащей рукой свой бокал поднимаю,
Пью за тех, чьи виски серебрят сединой.

Где ты, юность моя? Где пора золотая?
Скучно, грустно, виски серебрит седина,
А в глазах огонек чуть блестит, догорая.
И в руках все по-прежнему рюмка вина.

БЕРЕЗЫ

Березы, березы, березы,
Вам плакать уж больше невмочь.
Горьки и скупы ваши слезы,
Как жизнь, уходящая прочь.

Вы плачете ранней весною,
Я ж плакал всю жизнь напролет,
И годы всей жизни со мною.
Вот мой наступает черед.

Я видел березы с этапа:
Вы ж плакали кровью тогда,
Но я, стиснув зубы, не плакал,
И нас унесли поезда.

Вагон, правда, мой не купейный,
И окна забиты на нем,
И нет в том вагоне забвенья
Ни утром, ни ночью, ни днем.

Состав наш умчался на Север,
Где нету российских берез,
И каждый во что-нибудь верил,
И каждый старался без слез.

Я помню березы на зоне.
Вы были и в этом краю.
А вечером в лагерном звоне
Вы жизнь украшали мою.

Мне грезились ночью березы,
Мне снились родные края.
Мне виделись матери слезы,
Больная старушка моя.

Вся жизнь словно сказка с березами…
Мне снятся кошмарные сны.
И с этими жуткими грезами
Мне не дожить до весны.

ЖИЗНЬ И ОТРАДА

Где-то пел соловей песнь любимой своей,
Ночь дышала весенней прохладой…
Дай гитару мне, друг, я тебе пропою,
Расскажу тебе жизнь и отраду.

Это было давно, уж прошли те года,
Шел этап, окруженный конвоем.
В незнакомых краях, далеко от родных,
Довелось повстречаться с тобою.

На разъезде одном ты ко мне подошла,
Вся в слезах, с голубыми глазами.
Дал мне строгий конвой попрощаться с тобой,
Попрощаться с родными краями.

Зубы белые в ряд, словно жемчуг горят,
Платье было на ней голубое.
«Ты на Север уйдешь», — прошептала она,
Так сказал ей начальник конвоя.

Вдруг раздался гудок, поезд тронул состав
 И тихонько пошел от вокзала.
Я рукой помахал, поцелуй ей послал,
Она вслед за вагоном бежала.

Проходили года, я писал иногда:
«Здравствуй, Валя, моя дорогая!
Я преступник и вор, у меня срок большой,
И меня ждет могила сырая…»

Пишет Валя в ответ, шлет сердечный привет:
«Здравствуй, Коля, родной мой, любимый!
Без тебя, милый мой, в жизни счастья мне нет,
Я уйду за тобою в могилу».

В предвещающий май я вернулся домой
И с трудом отыскал я избушку,
Со слезой обнимал я родного отца,
Со слезой целовал мать-старушку.

И тогда я спросил у родного отца:
«Где же Валя моя дорогая?»
У отца по щеке покатилась слеза,
Сердце сжалось, беду предвещая.

«Видишь, сын, вдалеке серый холмик стоит,
Серый холмик, поросший травою,
А под холмиком тем твоя Валя лежит,
Вот скончалася этой весною».

Я букетик цветов ей нарвал полевых
И пошел, спотыкаясь, рыдая.
Вот я отбыл свой срок и вернулся домой,
Здравствуй, Валя моя дорогая!

Где-то пел соловей песнь любимой своей,
Ночь дышала весенней прохладой.
На гитару свою я тебе, друг, пропел,
Рассказал тебе жизнь и отраду.

ЗУБ ЗОЛОТОЙ

Есть в саду ресторанчик публичный,
Ольге скучно и грустно одной.
Подошел паренек симпатичный,
Парень в кепи и зуб золотой.

«Разрешите, прелестная дама,
Одинокий нарушить покой?»
И придвинулся парень к ней ближе,
Парень в кепи и зуб золотой.

Ночь прошла так приятно и мило,
А под утро вернулись домой,
И с тех пор в глазах Ольги казался
Парень в кепи и зуб золотой.

И с тех пор он совсем изменился,
Объясниться искал он момент.
Но не знал, что любимая Ольга
В уголрозыске тайный агент.

Вот однажды начальник милиции
Отдал Ольге суровый наказ:
«Убить парня в семнадцатой камере,
А иначе погубит он вас».

Зашла в камеру пьяной походочкой
И прицел был дрожащей рукой,
Грянул выстрел, и рухнулся парень,
Парень в кепи и зуб золотой.

Он лежал так спокойно и мило,
Как бывало вечерней порой.
Только кепи у стенки валялось,
Пуля выбила зуб золотой.

КВАРТИРА БЕЗОБРАЗНАЯ

В одной квартирочке
пришлось мне побывать,
Картину безобразную
пришлось мне увидать,
Историю эту грязную,
Картину безобразную
Хочу вам в кратком виде рассказать.

Там нары деревянные, в углу они стоят.
На них, как окаянные, наркотики сидят.
Шушукают, сморкаются,
И в картах ковыряются,
Стараются друг друга обыграть.

А на левой половине
Спит сама хозяйка на перине,
Как сыр в масле катается,
И, как сапожник, лается
На грязных и оборванных ребят.

А дочка ее, Риммочка, красивая на вид,
Стройная, как куколка,
но злая, как бандит,
По номеру шатается
И грабить не стесняется
Зачуханных, занюханных ребят.

«Ах, черти вы ползучие,
на воле не бывать!
Ах, гады вы ползучие,
кто в штос велел играть?
К чему ж вы напиваетесь,
Коль палки добиваетесь —
Пора бы вам долги свои отдать!»

И так дом Румянцева
Сделан приютом оборванцев.
Для люда неимущего,
Курящего и пьющего,
Квартиры понастроили кругом.

ПО ДОСРОЧНОМУ

Так дай, гитарка, мне аккорд в последний раз.
Я с тайгою распрощаюся сейчас.
Уезжаю по досрочному домой,
Что даже с вышки улыбнулся часовой.

Сто двадцать месяцев в тайге я пропадал
И паровозного гудочка не слыхал,
Но вот и станция виднеется вдали.
Ты, шофер, там не забудь, притормози.

Машина стала. Оглядевшись, выхожу.
Выхожу, а сам на вывеску гляжу.
Буквы крупные, написано: «Буфет».
А на дорогу денег полон был кисет.

Слезал с машины, шоферу руку жал
И неуверенно за ручку двери взял.
Открываю, захожу и, в самый раз,
На меня смотрела сразу пара глаз.

От вина я разрумянился, как блин.
Слышу: «Ваши документы, гражданин!»
Вынимаю документы: «На, смотри!»
На часы взглянул попутно — было три.

Я такой, друзья, картины не встречал,
Чтоб чекист мне документы возвращал.
Он с улыбкою похлопал по плечу:
«Иди-ка, брат, тебя забрать я не хочу!»

Пути осталося километр один,
А через час я буду вольный гражданин.
А сопки скрылися, тайги уж не видать,
Скоро к дому будем, братцы, подъезжать.

Так дай, гитарка, мне аккорд в последний раз.
Я с тайгою распрощаюся сейчас.
По досрочному въезжаю я домой,
Что даже с вышки улыбнулся часовой.

Строил трассу, строил дамбу и канал,
Но такой красивой трассы не видал.
Хоть красива, но придется покидать.
Шофер, дай газу, чтобы годы наверстать.

Машина стала. Оглядевшись, выхожу.
Выхожу, а сам на вывеску гляжу.
Буквы крупные, написано: «Буфет».
А на дорогу денег полон был кисет.

ФОНАРИКИ

Когда качаются фонарики ночные,
Когда на улицу опасно выходить,
Я из пивной иду,
Я никого не жду,
Я никого уже не в силах полюбить.

Мне девки пятки целовали, как шальные,
С какой-то вдовушкой я пропил отчий дом,
И мой нахальный смех Всегда имел успех,
Но моя юность раскололась, как орех.

О, что ты, подлая дешевка, натворила!
Ты пятерых ребят легавым предала,
Ты четверых пришила пулей к стенке,
А я попал в кишлак
На долгие года.

Костюмчик новенький, колесики со скрипом
Я на тюремную пижаму променял.
За эти восемь лет
Я видел много бед,
И не один на мне волосик полинял.

Сижу на нарах, как король на именинах,
И пайку серого мечтаю получить.
Капель стучит в окно,
А мне уж все равно,
Я никого уже не в силах полюбить.

ГИТАРА

Предо мной стоит стена,
За стеной стоит она —
Воля несравненная моя.
Сколько можно ждать,
Но нельзя бежать —
Автоматы смотрят на меня.
Сколько можно ждать,
Но нельзя бежать —
Автоматы смотрят на меня.

А я хотел бы счас пройти
По всем дорогам, что бродил…
Девчонку за руку вести,
С которой ночи проводил.
Но ни к чему теперь слова,
Всему виной моя судьба.
И лишь гитара, верный друг,
Среди разлук.

Пишет сыну мать:
«Что же ты, сынок,
Третий год свиданку не берешь?»
Ну, а как же взять,
Дорогая мать?
Но я верю, ты меня поймешь.
Ну, а как же взять,
Дорогая мать?
Но я знаю, ты меня поймешь.

Начальник с нами был на ты,
Он говорил, что мы скоты.
Я возражал и вот итог —
Тяну я срок.
Куда не глянешь — комсомол,
Все падлы красные кругом,
И где ж мне правды отыскать,
Скажи мне, мать?

А я хотел бы счас пройти
По всем дорогам, что бродил…
Девчонку за руку вести,
С которой ночи проводил.
Но ни к чему теперь слова,
Всему виной моя судьба.
И лишь гитара, верный друг,
Среди разлук.

ПРО ЛЮБОВЬ

Друзья, расскажу вам о том, что случилось,
О том, что я слышал из зала суда:
Судили парнишку совсем молодого,
А в зале немая была тишина.

И вот, подсудимый, красавец-парнишка.
Судья задает ему строгий вопрос,
А он отвечает: «Подайте гитару!
Я песней отвечу на этот вопрос».

Подали гитару, и струны запели,
И голос понесся из зала суда.
Запел подсудимый, красавец-парнишка,
И в зале немая была тишина.

«Я встретил случайно в саду ту девчонку,
Шутя подозвал, и она подошла,
Смотрели картины, и так потихоньку,
Девчонка до дому меня довела.

Узнав ее адрес, свиданье назначил,
Она согласилась и тотчас пришла.
Мы с ней целовались, в любви объяснялись.
Она говорила: «Тебя я люблю».

Друзей позабыл я, навеки простился,
А был у меня ведь хороший дружок.
Его променял я на эту девчонку,
А он все не верил, понять все не мог.

Вот крикнул я другу: «Скажи еще слово…»
А он некрасиво ее обозвал.
Я выхватил ножик, и друг пошатнулся,
И, весь окровавлен, к ногам он упал.

Она закричала, и вдруг убежала,
На утро случайно ее увидал:
Она с кавалером выходит из ЗАГСа,
Свидетельство брака он мне показал.

Она повернулась, сказала: «Прощайте!»
И вдаль по аллее тихонько пошли.
Я выхватил ножик и вслед за той парой,
И вслед за той парою я побежал.

Нагнал на аллее, где с нею встречались,
Где с нею мы виделись несколько раз.
Я врезал ей ножик по самое сердце
И белое платье в крови увидал».

Друзья, расскажу вам о том, что случилось,
О том, что я слышал из зала суда:
Судили парнишку совсем молодого,
А в зале немая была тишина.

ПОМНЮ ДЕВУШКУ

Шум проверок и звон лагерей
Ни за что не забыть мне на свете.
Изо всех своих старых друзей
Помню девушку в синем берете.

И, людей не стесняясь, она
С ним готова была повстречаться.
Иль просто была влюблена,
Или жизнь заставляла влюбляться.

А когда угасал в зале свет,
И все взоры стремились на сцену,
И склонялся тот синий берет
На плечо молодому шатену.

Он красиво умел говорить,
Не собьешь его фальшью в ответе.
Да и нет, он не может любить
Заключенную в синем берете.

Быстро годы промчатся над ней,
Пролетят, как осенние ветры,
Мимо тюрем и спецлагарей,
Мимо девушки в синем берете.

А когда упадет с дуба лист,
Он отбудет свой срок наказанья,
И на скором уедет в Ростов,
И не скажет тебе: «До свиданья!»

Шум проверок и звон лагерей
Ни за что не забыть мне на свете.
Изо всех своих старых друзей
Помню девушку в синем берете.

ЛОДОЧКА

Наш домик под лодкою у речки,
Вода по камешкам течет.
Не работай! Карты, деньги, ха-ха!
В нашей жизни все это почет.

Ты плыви, моя лодочка блатная,
Куда тебя течением несет.
Воровская жисть такая, ха-ха!
Нигде и никогда не пропадешь!

Воровка никогда не станет прачкой,
А урка не подставит нож к груди.
Грязной тачкой руки пачкать, ха-ха!
Мы это дело перекурим как-нибудь!

НОЖКОЙ БОЛТАЯ

Ну что ты сидишь и сверкаешь коленями
Стройных, еще неизношенных ног?
Ждешь посетителя, ножкой болтая,
Смотришь на старый потертый порог.

Кудри твои так мятежно растрепаны,
Груди твои жаждут ласки, любви.
Сам я когда-то ласкал твои локоны.
Вспомни, как им сочинял я стихи.

Всех ты влекла красотою и юностью,
Каждый парнишка мечтал о тебе.
Всех ты манила красою и свежестью,
Шелестом платья манила к себе.

Ну что же случилось? Почему ты так дешево
Пылкость любви и себя продала?
Что же нашла в этой жизни хорошего:
Спать, раздеваться всегда догола.

С рожею пьяной, бродягой бездомным
Шампанским и водкой свой стыд заливать.
Сколько нечистого, грязного, темного
Можно в глазах у тебя увидать.

Вот он зашел и дымит своей трубкой,
В темном плаще портмоне ты берешь.
Все его мысли ты носишь под юбкой.
Ласку, любовь ты за грош продаешь.

Ну что же случилось, зачем ты так дешево
Пылкость любви и себя продаешь?
Что же случилось, зачем ты так дешево
Ласку, любовь и себя продаешь?

Ну что ты сидишь и сверкаешь коленями
Стройных, еще неизношенных ног?
Ждешь посетителя, ножкой болтая,
Смотришь на старый потертый порог…

Я ВСТРЕТИЛ ДЕВУШКУ

Я встретил девушку, такую милую,
Такую нежную, как никогда.
Вилася змейкою ленточка синяя,
И были слез полны ее глаза.

Она то плакала, а то смеялася,
И доверяла мне свои мечты,
Но пришло времечко, и мы рассталися
С любимой девушкой моей мечты.

Куда девалися глазенки карие?
Кому любовь свою ты отдаешь?
А я давно сижу в тюряге Киевской
И жду, когда ты мне письмо пришлешь.

Теперь, как никогда, домой мне хочется.
Теперь, как никогда, тебя люблю.
Лишь об одном прошу — останься верной мне
И сохрани ко мне любовь свою.

Я встретил девушку, такую милую,
Такую нежную, как никогда.
Вилася змейкою ленточка синяя,
И были слез полны ее глаза.

РАБОТА

Пожелтел и тает снова снег весной,
Все ожило и все вокруг поет.
Только нас с тобою ранним утром
На работу зорька поведет.

И теплу весеннему не рад,
Трезвого качает, как от водки.
Как хочется с себя сорвать бушлат,
 Разогнать конвой, погнуть решетки.

Солнце, парень, светит не для нас с тобой,
И все ожило не для нас, и все поет.
Только нас с тобою ранним утром
На работу зорька поведет.

И теплу весеннему не рад,
Трезвого качает, как от водки.
Как хочется с себя сорвать бушлат,
Разогнать конвой, погнуть решетки.

СЕДОЙ

Случай на севере был в отдаленном районе:
Срок в лагерях отбывал паренек молодой.
Всюду по зоне звучал его голос чудесный,
Все уважали и дали кликуху «Седой».

Как-то приходит к Седому письмо заказное,
Пишет Седому из дому родимая мать:
«Я заболела… О, горе какое, сыночек,
И не хотелось, не видя тебя, умирать».

Брови, глаза у Седого тотчас потемнели.
Все замечали, что голос Седого дрожал,
А на рассвете, когда все начальство явилось,
Всем объявили, что ночью Седой убежал.

Вот, через месяц к Седому письмо заказное,
 Пишет Седому из дому родимая мать:
«Я поправляюсь! О, счастье какое, сыночек,
И дождалась возвращенья родного отца!»

Слухи пошли, что Седого в побеге убили.
Горем убит, похоронен Седого отец,
Но никогда и никто из родных не узнает,
Где и когда похоронен был этот беглец.

ВОРКУТА — ЛЕНИНГРАД

Это было весною, зеленеющим маем,
Когда тундра надела свой зеленый наряд.
Мы бежали с тобою, опасаясь погони,
Чтобы нас не настигнул пистолета заряд.

Дождь нам капал на рыло и на дуло нагана,
ВОХРа нас окружила. «Руки в гору!» — кричат.
Но они просчитались. Окруженье пробито.
Кто на смерть смотрит прямо, пуля тех не берет.

По тундре, по железной дороге,
Где мчится скорый «Воркута — Ленинград»,
Мы бежали с тобою, опасаясь погони,
Чтобы нас не настигнул пистолета заряд.

Рано утром проснешься, на поверку построят,
Вызывают: «Васильев!» — и выходишь вперед…
 Это Клим Ворошилов и братишка Буденный
Даровали свободу — их так любит народ.

Мы теперь на свободе, о которой мечтали,
О которой так много в лагерях говорят.
Перед нами раскрыты необъятные дали,
Нас теперь не настигнет пистолета заряд.

По тундре, по железной дороге,
Где мчится скорый «Воркута — Ленинград»,
Мы бежали с тобою, опасаясь погони,
Чтобы нас не настигнул пистолета заряд.

Я ДОМОЙ ВОЗВРАЩУСЬ

Дни уходят один за другим,
Месяца улетают и годы.
Я недавно так был молодым
И веселым юнцом безбородым.

Но пришла и увяла весна,
Жизнь пошла по распутистым тропкам.
И теперь вот сижу у окна,
Постарел за тюремной решеткой.

А на воле осенняя стужа.
Рощи стонут под инеем синим.
Все равно я домой возвращусь,
И родные края меня примут.

Не по сердцу мне здесь ничего.
Край чужой, чужеземные дали…
Извели, измотали всего,
В сердце грубо, смеясь, наплевали.

Знаю, счастье мое впереди:
Грязь я смою, а грубость упрячу,
И прижмусь к материнской груди,
И тихонько от счастья заплачу…

Здравствуй, милая, добрая мать!
Обнимаю тебя и целую.
Может быть, опоздал целовать,
Не застав тебя дома живую.

ЧЕРНЫЕ КОНИ

Кони мчались, в снегу утопая,
Вспоминались прошедшие дни.
Ждет меня там моя дорогая.
Ой вы, кони, быстрее, мои!

Мы подъехали быстро и смело,
И из саней я вылез скорей,
Обнимая легкое девичье тело,
И на сердце мне стало теплей.

Чтоб сделать ее жизнь словно в сказке
Темной ночью я в банк проскользнул,
Набрал денег мешок под завязку
И с деньгами как в воду канул.

Восемь лет мы с ней жили как в сказке,
Но всему ведь бывает конец.
И всему тому, горе-несчастье,
Виноват, виноват лишь отец.

Как-то в карты старик проигрался,
Денег не было, чем уплатить.
У красотки занять постеснялся
И решил он меня заложить.

И вот меня вызывают,
Вызывают меня в ГПУ.
Областным меня судом судили
И послали меня в Колыму.

В Колыме я три года скитался,
В Колыме было там отдыхать.
Как-то раз я за зону прорвался,
Обманул часовых и бежать.

Вот приехал в родной городишко,
Вот мой дом, вот кони мои.
Я тихонько в конюшню пробрался,
Кони сразу узнали меня.

Узнали меня, дорогие,
Я им мордочки гладил в ответ.
А где ж хозяйка? А хозяйки дома нет.
Где же хозяйка? Хозяйки дома нет.

А хозяйка томилась в неволе,
Посадили хозяйку в тюрьму.
Ах вы, кони, вы черные кони!
Выручайте хозяйку свою!

Кони мчались, в снегу утопая,
Вспоминались прошедшие дни.
Ждет меня там моя дорогая.
Ой вы, кони, быстрее, мои!

ХОЧЕТСЯ ДОМОЙ

А на дворе хорошая погода,
В окошко светит месяц голубой.
А мне сидеть еще четыре года,
Душа болит, как хочется домой.

А лягу спать и что-то мне не спится,
А как усну — так милая приснится.
Там, далеко, на теплом нежном Юге,
Где в феврале цветут цветы.

А здесь пурга, тайга, зима и ветры,
А под окошком плачут и поют,
Тут начисляют хлеб на кубометры,
И по заслугам каждому дают.

Уж скоро год вот в этой самой жизни,
А с этой жизнью был я незнаком.
И на подобье хлопотливой пташки
По всем столам я лазил с котелком.

И вот теперь попал я в слабосилку,
Что ты не шлешь мне вкусную посылку.
Я не прошу, чтоб было пожирней.
Пришли немного черных сухарей!

Зайди к соседу к нашему, Егорке,
Он мне по воле должен шесть рублей.
Купи ты мне на два рубля махорки,
А на четыре — черных сухарей.

Писать кончаю, целую тебя в лобик,
Ты так и знай, что я живу, как бобик,
Привет от дальних лагерей,
От всех товарищей-друзей!
Целую нежно, твой Андрей!

ТАГАНКА

Цыганка с картами, дорога дальняя,
Дорога дальняя, казенный дом.
Быть может, старая тюрьма Центральная
Меня, несчастного, поновой ждет.

Таганка — все ночи, полные огня.
Таганка — зачем сгубила ты меня?
Таганка — я твой бессменный арестант,
Пропала молодость, талант в стенах твоих.

Прекрасно знаю я и без гадания:
Решетки толстые мне суждены…
Опять по пятницам пойдут свидания
И слезы горькие моей родни.

Таганка — все ночи, полные огня.
Таганка — зачем сгубила ты меня?
Таганка — я твой бессменный арестант,
Пропала молодость, талант в стенах твоих.

Иди, любимая, иди, хорошая,
Иди-ка, деточка, своей тропой.
Пускай останется глубокой тайною,
Что раз весна была для нас с тобой…

Таганка — все ночи, полные огня.
Таганка — зачем сгубила ты меня?
Таганка — я твой бессменный арестант,
Пропала молодость, талант в стенах твоих.

ТИШИНА

Ночи лунные, звезды чудные
Посылают нам море огней,
Но в окно мое не входил давно
Ни один из желанных лучей.

Вижу тень свою одинокую
И скрипучий тюремный топчан,
И давно мне грудь широкую
От душевных терзающих ран.

Тишина. Спит тюрьма.
Все предано забвению сна…
Лишь ночной часовой,
Лишь ночной часовой
Нарушает тюремный покой.

Утро хмурое, просыпаемся,
Слышим звоны кандальных цепей —
В путь неведомый направляется
Вереница сутулых людей.

Жизнь суровая и угрюмая,
Не видать тебя больше, рассвет,
И влачет душа обвиненная
Двадцать пять незаслуженных лет.

Тишина. Спит тюрьма.
Все предано забвению сна…
Лишь ночной часовой,
Лишь ночной часовой
Нарушает тюремный покой.

А унылые жены милые
Ждут мужей в непроглядной тоске,
И туман густой пеленой густой
Закрывает печально виски.

Руки женские протянулись.
И в надежде, и в муке они.
И по-прежнему очень медленно
Горемычные тянутся дни.

Тишина. Спит тюрьма.
Все предано забвению сна…
Лишь ночной часовой,
Лишь ночной часовой
Нарушает тюремный покой.

Эх, Россиюшка, земля-матушка,
Посмотри на своих сыновей:
Почему в глазах серебрит слеза?
Где же счастье твоих дочерей?

Отчего в сердцах столько горечи?
Почему так страдает страна?
Отчего закон стал бессовестный,
Расскажи, дорогая, сполна.

Тишина. Спит тюрьма.
Все предано забвению сна…
Лишь ночной часовой,
Лишь ночной часовой
Нарушает тюремный покой.

Тишина. Спит тюрьма.
Только дремлет на небе луна,
Словно хочет сказать,
Словно хочет сказать:
Не надо, не надо рыдать!

ПАХАН

Это было весною, зеленою порою.
У перрона стояли. Поезд наш подходил.
У перрона стояли и кентов поджидали,
Чтобы дело обстряпать, покутить, погулять.

Из седьмого вагона фраерок показался:
Шапка, сбитая набок, чемоданчик в руке.
Чемоданчик набитый,
в пасти фиксы сверкают,
И карманчик раздутый говорил о себе.

Мы за ним поканали, в переулке догнали,
Чемоданчик забрали и хотели бежать.
Только он был из шустрых,
быстро к стенке отпрянул,
И в руке его тускло заблестело перо.

«А вы, ребята, ошиблись, вы на урку нарвались,
Вы ж меня не узнали, я ваш бывший пахан.
Собирайте же кодлу, будем пить, веселиться!
Пусть весь город узнает, что вернулся пахан!»

К ЧЕРНОГЛАЗОЙ

Смолкли скрипы тюремных затворов,
В темной камере спать все легли.
Только слышно — за дверью дубовой
Надзирателя ходят шаги.

Он проходит походкою львиной,
Мимо камер ключами гремит.
Этот стон, этот сон подземельный
Истерзал он, измучил меня.

Сердце бьется, что в западне птица,
От тоски разрывается грудь.
Скоро утро, моя дорогая!
Ночь проходит, а мне не уснуть.

Слышно, музыка что-то играет.
Тот на воле, а я здесь, в тюрьме.
Там, на воле, моя дорогая…
Вспоминаешь ли ты обо мне?

Вспоминаешь ли ты наши встречи,
Эти, радости полные, дни?
Как хочу я обнять твои плечи,
Посмотреть в ясны очи твои!

Я терплю и нужду, и мученья,
Я надолго заброшен судьбой.
Долго мучиться мне в заключении,
Долго быть мне в разлуке с тобой.

Я мечтою к тебе улетаю,
Я зову — ты не слышишь меня…
Где ты, где ты, моя дорогая,
Черноглазая радость моя?..

НЕ ПЕЧАЛЬСЯ

Десять лет трудовых лагерей
Подарил я рабочему классу.
Там, где стынут лишь трупы зверей,
Я построил Амурскую трассу.

За вагоном проходит вагон
Мерным стуком по рельсовой стали.
По этапу идет эшелон
Из столицы в таежные дали.

Здесь на каждом вагоне забор,
Три доски вместо мягкой постели.
И, окутаны в сизый дымок,
Нам кивают угрюмые ели.

Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня.
Я приду раньше времени,
Дорогая моя!

Как бы ни был мой приговор строг,
Я приду на заветный порог
И, тоскуя по ласке твоей,
Я в окно постучусь.

Завернувшись в тулуп с головой,
Проезжаю снега да болота —
Здесь на каждой площадке конвой
Ощетинил свои пулеметы.

Там, где вязнут в снегах трактора,
Даже «Сталинцу» сил не хватало,
Эта песня под стук топора
Над тайгой одиноко звучала:

«Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня.
Я приду раньше времени,
Дорогая моя!

Как бы ни был мой приговор строг,
Я приду на заветный порог
И, тоскуя по ласке твоей,
Я в окно постучусь».

За вагоном проходит вагон,
С мерным стуком по рельсовой стали
По этапу идут эшелоны, друзья,
Из столицы в таежные дали.

Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня.
Я приду раньше времени,
Дорогая моя!

Как бы ни был мой приговор строг,
Я приду на заветный порог
И, тоскуя по ласке твоей,
Я в окно постучусь.

НА НАРЫ

Раз в Ростове-на-Дону
Я в первый раз попал в тюрьму,
На нары, понял, на нары, понял, на нары.

А за стеною фраера
Всю ночь гуляли до утра,
И шмары, понял, и шмары, понял, и шмары!

Но я, ребята, душою не поник,
Судьбу я взял за воротник.
Свобода, понял, свобода, понял, свобода!

Один вагон набит битком,
А я, как курва с котелком,
По шпалам, понял, по шпалам, понял, по шпалам!

Вот захожу я в магазин,
Ко мне подходит гражданин,
Легавый, понял, легавый, понял, легавый.

Он говорит: «Такую мать,
Попался снова ты опять!
Попался, ты понял, попался, ты понял, попался!»

Какой ж я был тогда дурак:
Надел ворованный пиджак
И шкары, понял, и шкары, понял, и шкары.

И вот опять передо мной
Всю ночь маячит часовой
С обрезом, понял, с обрезом, понял, с обрезом!

Сижу на нарах, блох ищу —
Картошку чистить не хочу!
Кошмары, понял, кошмары, понял, кошмары.

Один вагон набит битком,
А я, как курва с котелком,
По шпалам, понял,
хиляю по шпалам, хиляю по шпалам!

ТЫ УШЛА

Я прошел Сибирь в лапти обутый,
Слушал песни старых чабанов.
Надвигались сумерки ночные,
Ветер дул с Каспийских берегов.

Ты ушла, как в несказанной сказке,
Ты ушла, не вспомнив обо мне.
Я остался тосковать с гитарой,
Потому что ты ушла с другим.

Может, мне печалиться не надо,
Когда розы начинают цвесть.
Эти розы с молодого сада
Некому теперь мне преподнесть.

Эх, приморили, гады, приморили,
Отобрали волюшку мою…
Золотые кудри поседели,
Знать у края пропасти стою.

Я ТЕБЯ ВСПОМИНАЮ

Помню двор, занесенный белым снегом пушистым,
Ты стояла у дверцы голубого такси.
У тебя на ресницах серебрились снежинки,
Взгляд усталый, но нежный, говорил о любви.

Подошла ты к вагону, но уже было поздно —
Поезд тронулся с места. Север был впереди.
Ты бежала по шпалам, обливаясь слезами,
И, споткнувшись, упала на вагонном пути.

В Заполярье далеком я свой срок отбываю
И тебя, дорогую, вспоминаю всегда.
Пусть усталые годы пролетят без возврата,
Как из рек вытекает весною вода.

Помню двор, занесенный белым снегом пушистым,
Ты стояла у дверцы голубого такси.
У тебя на ресницах серебрились снежинки,
Взгляд усталый, но нежный, говорил о любви.

ПЕЙ ШАМПАНСКОЕ

Что так низко склонилась твоя голова,
Может, юность тебе еще снится.
Пей шампанское, друг, еще ночь впереди
Да и некуда нам торопиться.

Так давай посидим за дубовым столом,
Пусть пурга за окном вечно стонет.
Не горюй, милый друг, не грусти о былом,
А былое в груди не утонет.

Не смотри на меня, я простой человек,
Ни родных у меня, ни знакомых.
А заглянем в трущобу минувших времен —
Сколько дней там коварных бывало.

Знать и ты, друг, немало горя видал,
Если плачешь, вино наливая.
Вот послушай-ка, друг, все, что я испытал
В этой жизни проклятой, страдая.

Я родился на Волге в семье рыбака,
От семьи той следов не осталось.
Только мать беспредельно любила меня,
Но судьба мне ни к черту досталась.

Не взлюбил я в ту пору крестьянскую жизнь —
Ни косить, ни пахать, ни портняжить,
А с веселой толпой, под названьем «шпана»,
Убежал я по Волге бродяжить.

Вот и Волга-река, загудел пароход,
Мы там с братвой собирались.
И шампанское жгучее лилось вокруг,
С проститутками мы развлекались.

Верны мы были друг другу тогда,
На разбои ходили мы смело.
И однажды меня пригласили
На богатое, доходное дело.

И опять загуляла, запела братва,
Пела скрипка, баян и гитары.
Сколько баб молодых было тогда
В этот вечер хмельного угара.

Пела скрипка приволжский веселый мотив,
И баян с переливами лился.
Я не помню, друзья, как в тот вечер тогда
В молодую девчонку влюбился.

Ох и девка была! Словно розы цветок,
Словно в сказке ночная фиалка.
За один поцелуй я б полжизни отдал,
А за ласки и жизни не жалко.

Чтоб красивых любить — надо деньги иметь,
Я над этим задумался крепко.
И решил я тогда день и ночь воровать,
Чтоб с тобой, моя крошка, остаться.

День и ночь воровал, как царицу одел,
Бросал деньги направо, налево.
И в одну из ночей я так крепко сгорел,
И в ту ночь началась моя драма.

Коль случилась беда — открывай ворота!
Крикнул ей: «До свиданья, красотка!»
Здравствуй, камера-мать и старушка-тюрьма!
Здравствуй, цемент, замок и решетка!

Трудно было сидеть мне в Казанской тюрьме,
Сквозь решетку на волю взирая.
Только солнце одно улыбалося мне,
Мою душу младую терзая.

Разрывалась душа и болит голова:
Где она? Иль к другому прильнула?
Два раза передачку в тюрьму принесла,
А потом, как в воде утонула.

И решил я тогда: все равно отомщу
Я за эту большую обиду.
И про эти я дни никому не скажу,
Пускай сердце мое только знает.

Отсидел я тогда пять лет, не шутку, сказать.
Ну так что ж, не вернешь эти годы.
Вот опять выхожу на веселый простор
Долгожданной, веселой свободы.

Снова Волга-река, загудел пароход.
«Вылезай!» — мне сказали матросы.
И мне с детства знаком небосвод голубой.
Я увидел своими глазами.

Я искал ее ночью и днем
У того, кто идет иль едет.
Только сторож подсказал мне их дом,
Говорит: «Это наши соседи».

Утром встал с переполненной злобой в душе,
Выпил водки, чтоб слушались нервы.
Открываю калитку и вижу ее:
Подбоченясь стоит на пороге.

Вот она предо мною — тот же блеск в глазах,
В халате нарядном китайского шелка.
Только вместо гитары у нее на руках
Я увидел грудного младенца.

Не стерпела во мне тут жиганская кровь,
Вынул нож и всадил его словно в тесто.
Чтоб не слышать мне плача дитя,
Я быстрее ушел с того места.

Оттого и склонилась моя голова,
Оттого и ненастья мне снятся…
Пей шампанское, друг, уже ночка прошла.
Вот сейчас нам пора расставаться.
Пей шампанское, друг, уже ночка прошла.
Вот сейчас нам пора похмеляться.

НОЧЬ ОПУСТИЛАСЬ

Ночь опустилась над зоной,
Потухли в бараках огни,
А юноша тихо считает
Беды своей тяжкие дни.

Их много… Десяток годочков,
И надо считать да считать,
А хватит ли силы дождаться,
Чтоб снова обнять свою мать?

Девчонка, конечно, забудет,
Ведь что ей какой-то уркач?
В ночной тишине раздается
Утробный со всхлипами плач.

ЗАВЕТ

Не под звон гитары семиструнной,
А под крик тюремных сторожей
За решеткой толстой и чугунной
Встретился я с маменькой твоей.

Кем я был — тебе неинтересно,
В жизни ведь немало всех дорог,
Но по самой грязной и нечестной
Я пошел на воле, мой сынок.

А пока ты, сын, еще в проекте
И когда народишься на свет,
Может быть, умру я на проспекте,
А тебе оставлю свой завет.

Придержись за школьную скамейку,
Изучи шуршание страниц
И не льстись на легкую копейку,
Избегай накрашенных девиц.

А, бывало, урку обыграешь,
Урку же такого, как и сам,
А потом червонцы собираешь,
Едешь с проституткой в ресторан.

За дешево купленные деньги
Ты в ее объятиях уснешь,
А на утро рано-рано встанешь —
Денег нет, и воровать пойдешь.

Вот тогда ты вспомнишь про Танюшу,
Как ее ты нежно обнимал.
С горя ставил даму сто по кушу
И во цвет по новой проиграл.

На прощанье я скажу вам, урки:
Даму вы не ставьте никогда,
Вас на воле часто губят мурки,
Пять по кушу ставьте короля.

ИСПОВЕДЬ

Сейчас вам случай расскажу,
Своими видела глазами:
Судили девицу одну,
Она дитя была годами.

В суду Ростовском окружном
Толпа народу собиралась.
Судья, сидели все вокруг,
Они убийцу дожидались.

Подъехала карета в суд,
Раздался голос: «Выходите!
И вверх по лестнице крутой…
По сторонам вы не смотрите».

Блондинка, жгучие глаза,
Покорно голову склонила.
Блеснула искренно слеза,
Она лицо шарфом закрыла.

Она просила говорить,
И судьи ей не отказали,
Когда же кончила она,
Весь зал наполнен был слезами.

«Смотрите — всем я хороша.
Мой взор не охлажден годами.
Смотрите — вот моя душа,
Она открыта перед вами.

В каком-то непонятном сне
Он овладел, безумец, мною.
И тихо вкралась в душу мне
Любовь коварною змеею.

Среди товарищей своих
Он часто хвастался другою,
Он гнал и презирал меня,
Не дорожил, безумец, мною.

Однажды он ко мне пришел,
Я отомстить ему решила:
Вонзила в грудь ему кинжал…
О судьи, я его убила!

Рыдая, труп я обняла,
Во гневе — что ж я натворила.
Зачем мне жить, коль нет его…
О судьи, я его любила.

Я рассказала, что могла,
И говорить уже довольно.
Читайте ж приговор скорей,
А то и так уж сердцу больно».

Вдруг пошатнулася она
И слабый стон в груди раздался.
Так приговор в руках судьи,
Он непрочитанным остался.

ПРОЩАЙ

Ах, зачем эти горы высокие
Закрывают Восток голубой,
Ах, зачем этот Север далекий
Разделяет нас, детка, с тобой.

Далеко от родного я края,
Занесла меня злая судьба.
Хоть бы день, хоть бы час, дорогая,
Посмотреть бы я мог на тебя!

Сердце в груди моей бьется,
Пусть огонь не угаснет в груди.
Тяжелое время уходит,
И счастье нас ждет впереди.

Мы сегодня расстались с тобою:
Переброшен был в лагерь другой.
Среди зон, запорошенных вьюгой,
Мы навеки расстались с тобой.

Знаю я, что ты не изменишь —
Жизнь заставит тебя изменить.
Точно так же и ты не поверишь,
Что без женщины буду я жить.

В лагерях не имеем мы права
Откровенно друг друга любить.
Только с риском попасть под облаву
Можно ночью друг к другу ходить.

Так прощай! Прощай, прощай,
моя детка!
Не одна нам дорога с тобой.
Заключенные, детка родная,
Не владеют своею судьбой.

ВОЗЛЕ ДОМА

Возле дома белого, на краю села,
Белая черемуха пышно расцвела.

Белая, пушистая — прямо у ворот,
Прямо к той черемухе улица ведет.

Следы градом капают по щекам зека.
За решетку держится девичья рука.

А я завтра думаю совершить побег,
Может, счастье сбудется среди долгих лет.

Если счастье сбудется, я вернусь домой
И пройдусь по улице, улице родной.

Если любишь здорово, значит, будешь ждать.
Я готов за это жизнь свою отдать.

Возле дома белого, на краю села,
Белая черемуха пышно расцвела.

ПИСЬМО

Здравствуй, мать, прими привет от сына.
Пишет он тебе издалека.
Я живу, но жизнь моя разбита,
Одинока, нищенски горька.

Завезли меня в края чужие
С бестолковой буйной головой.
И разбили жизнь мою младую,
Разлучили, маменька, с тобой.

Жаль одно: сестренку не увижу,
И братишку очень я люблю.
И тебя, родная, не обижу,
На прощанье крепко руку жму.

И под елкой или под березой,
Я, наверно, свой приют найду.
Распрощаюсь с горькою судьбиной,
И к тебе, мама, не приду.

СУДЬБА-ЗЛОДЕЙКА

В осенний день, бродя как тень,
Зашел я в первоклассный ресторан,
Но там приют нашел холодный,
Посетитель я немодный,
У студента вечно пуст карман.

Официант — какой-то франт,
Сверкая белоснежными манжетами,
Он подошел, шепнул на ушко:
«Здесь, приятель, не пивнушка,
И таким, как ты, здесь места нет!»

А год спустя, за это мстя,
Я затесался в винный синдикат.
И подводя итог итогу,
Встал на ровную дорогу
И надел шкарята без заплат.

Официант, все тот же франт,
Сверкая белоснежными манжетами,
Он подошел ко мне учтиво,
Подает мне пару пива,
Предо мной вертится, как волчок.

Кричу: «Гарсон! Хелло, гарсон!»
В отдельный кабинет перехожу я.
Эх, подавайте мне артистов,
Скрипачей, саксофонистов,
Вот теперь себя я покажу!

Сегодня ты, а завтра я!
Судьба-злодейка ловит на аркан.
Сегодня пир даю я с водкой,
Ну а завтра за решеткой
Напеваю вечный «Шарабан»:

«Ах, шарабан мой — «американка»!
Какая ночь, какая пьянка!
Хотите — пейте, посуду бейте,
Мне все равно, мне все равно!»

СТУК КОЛЕС

А Вася Ржавый сел на буфер,
А были страшные толчки.
Оборвался под колесья,
Разодрало на куски.

А мы его похоронили,
А прямо тут же, по частям,
А потом заколесили
Вдоль по шпалам, по путям.

Сигнал. Гудок. Стук колес.
Пускай несет тебя по кочкам паровоз.
Ведь мы без дома, без гнезда,
Шатия беспризорная.

Эх судьба, моя судьба,
Ты как кошка черная!
А что ты, падла, бельмы пялишь?
Аль своих не узнаешь?
А ты мою сестренку Варьку
Мне ж напомнила до слез.

Ах Варя, Варя, моя Варя!
Вари нет уже в живых —
На каком-то полустанке
Паровозик раздавил.

Сигнал. Гудок. Стук колес.
Пускай несет тебя по кочкам паровоз.
Ведь мы без дома, без гнезда,
Шатия беспризорная.

Эх судьба, моя судьба,
Ты как кошка черная!
А как на Невской перспективе
Повстречался нам нэпман.
А мы его остановили: «Слушай, дядя!
Дай полтинник на шалман!»

А он ответил: «Нехеренто!
Так и так, мол, денег нет».
А мы ему антеллигентно
Наблевали за жилет.

Сигнал. Гудок. Стук колес.
Пускай несет тебя по кочкам паровоз.
Ведь мы без дома, без гнезда,
Шатия беспризорная.

Эх судьба, моя судьба,
Ты как кошка черная!

ПОЕЗД

В Красноярске тюрьма большая,
Народу в ней не перечесть.
Ограда каменная высока,
Через нее не перелезть.

И вот заходит тюрьмы начальник
И начинает выкликать:
«Рецидивисты, все собирайтесь,
Пора вас в лагерь отправлять».

Рецидивисты все собралися,
Сложили вещи подле ног,
А чья-то, чья-то мать-старушка
Стоит и плачет у ворот.

А сын заметил и сам заплакал,
И вытер слезы рукавом.
Сестренка тоже вытирала
Своим батистовым платком.

Вот поезд тронулся и помчался,
Помчался прямо на восток,
И до лихого Магадана
Остановиться он не мог.

СТАРАЯ ПЕСНЯ

Дорогая моя, вот мы снова в Одессе,
И наш город любимый все цветет и растет.
И в душе у меня снова старая песня,
Эту песню мы пели, эта песня живет.

Мы сроднились с тобой ранней тихой весной,
Ты была без работы, я работу имел.
Я свой хлеб добывал кровавой рукою
И делился с тобой после злых мокрых дел.

Полюбились тебе наши песни и нравы,
Наша горькая участь, наша злая судьба.
И подругою нашей назвалась ты по праву,
И другого пути ты найти не смогла.

Но однажды с тобою нам судьба изменила,
И на деле накрыла нас с тобою ЧК,
И пятнадцать агентов нас с тобой обложило,
И не дрогнуло сердце, и не выпал наган.

Дорогою судьбой заплатили чекисты
За свободу блатного и девчонки его,
И окрасились кровью восемь кожанок чистых,
Ожидал нас с тобою арестантский вагон.

Не поставил нас к стенке судья милосердный,
Он нам дал два червонца и строгий режим.
Ты осталась со мной, друг мой верный и нежный,
Увезли нас с тобою в дальний город Ильин.

ПИСЬМО К МАМЕ

Моя милая мама, я тебя не ругаю,
Что меня ты так рано под закон отдала.
Мы сегодня с друзьями в жизнь иную вступаем,
Так прошла незаметно золотая пора.

Незнакомые дяди грубо брали за ворот,
По ночам нас учили, как полы натирать,
А потом месяцами не пускали на волю…
Все науки познали, как людей убивать.

Это было весною, золотою порою,
Трое наших парнишек из-под стражи ушли.
На седьмом километре их собаки догнали,
Их солдаты связали, на расстрел повели.

Их поставили к стенке, повернули спиною.
Грянул залп с автоматов, и упали они,
И по трупам умерших, как по тряпкам ненужным,
Разрядив автоматы, три солдата прошли.

Над холмом, над обрывом крест стоит деревянный,
Его девочка нежно прижимает к груди…
Впереди не икона, а запретная зона,
А на вышке маячит полусонный чекист.

Моя милая мама, я тебя не ругаю,
Что меня ты так рано под закон отдала.
Мы сегодня с друзьями в жизнь иную вступаем —
Так прошла незаметно золотая пора.

ЗДРАВСТВУЙ, МАМА…

Здравствуй, мама и сестричка Нина!
Шлю я вам свой пламенный привет.
Расскажу я вам, что за картина,
дорогая мама,
Где пробыл я больше пяти лет.

Климат здесь, мамаша, очень строгий,
Дует сильный ветер в феврале.
И мороз, как будто волк голодный,
дорогая мама,
Отъедает пальцы на руке.

Но пройдут года, часы, минуты,
Отсижу я свой проклятый срок.
И тогда откроются дороги,
дорогая мама,
Что ведут в родимый уголок.

Но, а может все не получиться,
Может выйти все наоборот —
Заболею, и цинга сломает,
дорогая мама,
И с собой в могилку заберет.

И никто на свете не узнает,
Что сынок на севере зарыт,
Лишь весною зашумят бураны,
дорогая мама,
И звезда с землей заговорит.

ВОТ ОКОНЧИТСЯ СРОК

Из далеко колымского края
Шлю тебе я, родная, привет.
Как живешь ты, моя дорогая,
Напиши поскорее ответ.

Я живу близ Охотского моря,
Где кончается Дальний Восток.
И живу без нужды, и без горя,
Строю новый в стране городок.

Вот окончится срок приговора,
С Колымою и морем прощусь,
И на поезде в мягком вагоне
Я к тебе, дорогая, вернусь.

МАМА, Я ЖУЛИКА ЛЮБЛЮ

Жулик будет воровать,
А я буду продавать,
Мама, я жулика люблю! Одесса-мама!

Фрайер топает за мной,
А мне нравится блатной,
Мама, я жулика люблю!

Жулик, хоп!.. Жулик будет воровать,
А я буду продавать,
Мама, я жулика люблю!

Менты ходят, жулик спит,
А мое сердце так болит.
Мама, хоп, я жулика люблю!

Эх! Да что ты! Жулик будет,
да, воровать,
А я буду продавать,
Мама, я жулика люблю!

Где блатные, там и я,
Все блатные вдоль меня.
Мама, я жулика люблю! Хоп!

Эх! Жулик будет воровать,
А я буду продавать,
Мама, я жулика люблю!

Жулик мой в кандалах,
А я фрайера в шелках,
Мама, я жулика люблю!

Жулик, эх, жулик, да, будет воровать,
А я буду продавать,
Мама, я жулика люблю!

Фрайер будет мой страдать,
А я буду пропивать,
Мама, я жулика люблю! Эх!

Жулик будет воровать,
А я буду продавать,
Мама, я жулика люблю!

ГУЛЯТЬ БУДЕМ

Кабы знала бы,
Да не гуляла бы
Черным вечером да на бану!
Ох, кабы знала бы,
Да не давала бы
Чернобровому да уркану!

Ох, вышла я,
Да ножкой топнула,
А у милого
Терпенье лопнуло!

Ох, ночь будет,
Ураган будет!
А если сына я рожу —
уркаган будет!
Он красть будет,
Воровать будет,
А деньги матери своей
отдавать будет!

Патефон будет,
Самогон будет,
А первым гостем у нас
прокурор будет!
Прокурор будет.
Приговор будет,
А мне на то наплевать —
что потом будет!

Эх, пить будем
И гулять будем!
А как смерть придет —
помирать будем!

ДАН ГУДОК

В трюмах тесных и глубоких
А повезут нас в край далекий,
Как баранов.
Посчитают Петю с Ваней,
А потом погонят в баню
Да на всю ночку.

А дезинфектор, да не дай Бог!
А нету вшей — нагонит блох,
Ох, окаянных!
А нарядчики-тираны
А выгоняют да, но утром рано
На работу.

А утром ты в санчасть заглянешь,
А песню Лазаря затянешь.
Врешь, что знаешь…
Так, мол, так. Да, так, мол, этак…
А я болею да, но с малолеток,
Понимаешь…

Доктор скажет: «Не ленитесь!
А на работу да вы годитесь!
А на работу…»
И пойдешь ты на работу,
Опечаленный заботой,
А неохота…

Вот вам, братцы, всем урок,
А на обед уж дан гудок,
И мы собрались.
Отощавши, как шакалы,
А мы ползем через три шпалы,
Спотыкаясь.

А за мисочкой фасоли,
Ой, ты подумаешь о воле,
Как бывало…
Суп ты кушаешь с треской,
А пузо щупаешь с тоской —
Ох, как мало!

ТЮРЬМА НАС РАЗЛУЧИЛА

Мы встретились с тобой на Арсенальной,
Где стояла мрачная тюрьма.
Ты подошел и протянул мне руку,
Но я руки своей не подала.

Зачем меня так искренно ты любишь
И ждешь ты ласки от меня?
Мой милый друг, ты этим себя губишь,
Я не могу любить больше тебя.

Была пора, и я тебя любила,
Рискуя жизнью молодой.
Мой милый друг, тюрьма нас разлучила,
И мы навек рассталися с тобой.

Тюрьма, тюрьма, ты для меня не страшна,
А страшен только твой обряд:
Вокруг тебя там бродят часовые
И по углам фонарики горят.

НЕ ПЛАЧЬ, ЛЮБИМАЯ

Не плачь, любимая, моя несмелая,
Остаться верною, мне не клянись.
Ждут лагеря меня, метели белые.
Судьба-насмешница сломала жизнь.

Другого встретишь ты порою летнею,
Ему отдашься вся, как будто мне.
А я на Севере холодном, ветренном
Заплачу, брошенный, о той весне,

Когда встречались мы,
как два подснежника,
Купались юные в ночной росе.
Останься прежнею, останься нежною,
Останься гордою в своей красе.

Под автоматами душа ломается,
Смерть смотрит в спину мне
зрачком ствола.
Колючей проволокой свобода связана,
Надежда горькою слезой ушла.

Прощай любимая, моя желанная,
Мы далеки с тобой в своем пути.
Вернуть прошедшее просить не стану я,
Ты за любовь мою меня прости.

ЗАТО КРАСИВО

Люблю я водку, люблю я пиво.
Пускай коротко, зато красиво!
Люблю гитару и звон бокалов.
Обнял бы шмару, она бы сказала:

«Не ходи, милый, по бану пьяный —
Тебя зачалит любой легавый!»
Милая Мотя! Я не боюся:
Пускай зачалит — я отмахнуся!

Тук-тук в окошко: «Я твой коханый.»
С постели встала, дверь отворила,
Поцеловала, спать уложила.

Люблю я водку, люблю я пиво.
Пускай коротко, зато красиво!
Люблю гитару и звон бокалов.
Обнял бы шмару, она бы сказала:

«Не ходи, милый, по бану пьяный —
Тебя зачалит любой легавый!»
Милая Мотя! Я не боюся:
Пускай зачалит — я отмахнуся!

АХ, ЛЮБОВЬ

Ты помнишь чудный, ясный вечер мая
И луны сверкающий опал?
А помнишь, целовал тебя, родная,
Про любовь, про ласки толковал?

От любви окутан ароматом,
Заикался, плакал и бледнел.
Ах, любовь, ты сделала солдатом
Жулика, который прогорел.

И погорел он из-за этих глазок,
Погорел он через этих глаз!
Ах, судьба, ты знаешь много сказок,
Но такой узнать не привелось.

А теперь в окопе сером, длинном,
К сердцу прижимая автомат,
Вспоминает девушку любимую
Бывший урка — Родины солдат.

Где ты, дорогая, отзовися!
Бедный жулик плачет по тебе.
Ведь кругом нетлеющие листья
«Шевелятся» в прохладной полутьме.

А может, фраер в галстуке богатом,
Он тебя целует у ворот.
Но судьба смеется, и напрасно —
Жулик все равно домой придет.

И он придет с победой, громкой славой,
С орденами на блатной груди.
Но тогда на площади на главной
С букетами цветов его не жди.

Ты помнишь чудный, ясный вечер мая
И луны сверкающий опал?
А помнишь, целовал тебя, родная,
Про любовь, про ласки толковал?

А ПОКА ТЫ СО МНОЙ

Ты не бойся вора, детка милая!
Ворон ворону глаз зря не выклюет.
Ты со мной не лукавь — княжной сделаю.
А окажешься лягавой — не помилую!

Ох, глаза твои — неба синего!
Мы под стать голубей, всех красивее.
Это ж символ любви, знак единственный,
А не любишь — не зови, будь ты искренней.

Я любовь оценю высшей пробою,
А разлюбишь — не казню, не до гроба жить.
У вора любовь сильна, хоть короткая.
Между нас стоит стена да с решеткою.

А пока ты со мной — мне всё трын-трава!
Словом, будешь княжной, пусть идет молва!
Полюби же вора, вор — не пьяница.
На всю жизнь в кичмане не останется!

ЕХАЛА ДЕВЧОНКА

Шел «Столыпин» по центральной ветке,
В тройнике за черной грязной сеткой
Ехала девчонка из Кургана,
Пятерик везла до Магадана.

По соседству ехал с ней парнишка,
У него в конце этапа вышка.
Песня жизни для него уж спета,
Засылает ксиву, ждет ответа.

И ответила ему девчонка:
«Если хочешь ты ко мне на шконку,
Говори с конвоем, я согласна.
Я к твоей судьбе не безучастна».

Четвертак с сиреневою силой
Открывает дверь в отстойник к милой.
Это даже грех назвать развратом —
Счастье и любовь под автоматом.

А наутро прапорщик проснулся,
Подошел к девчонке, улыбнулся,
Руки протянул, к груди прижался…
Тут удар, и прапор окопался.

«Ах ты, сука! Не прощу профурам!»
Уцепился, фуфел он, за дуру.
Выстрелил в девчонку из нагана —
Не видать ей города Кургана.

В пересылке рапорт зачитали:
«Зечку при побеге расстреляли
Прапорщик погиб в геройской битве —
В тройнике у смертника на бритве».

Шел «Столыпин» по центральной ветке,
В тройнике за черной грязной сеткой
Ехала девчонка из Кургана,
Пятерик везла до Магадана.

ГРАММ УГЛЯ

На берегах Воркуты
Столбы уходят в туман.
Там живут зека,
Желтые, как банан.

Уголь воркутинских шахт
Ярким огнем горит.
И каждый грамм угля
Кровью зека обмыт.

Сталин издал закон,
Жестокий он, как дракон.
Тысячи душ поглощает он,
И ненасытен он.

Пишет сыночку мать:
«Сыночек любимый мой,
Знай, что Россия вся —
Это концлагерь большой.

На фронте погиб отец,
Больная лежит сестра.
Скоро умру и я,
Не повидав тебя».

ЛЮБО НА СВОБОДЕ

Выпьем за мировую!
Выпьем за жизнь блатную,
Рестораны, карты и вино!
Вспомним марьяну с бану,
Карманника Ивана.
На скок ходили мы давно.

Жулье Ивана знало,
С восторгом принимало.
Где ты, наш Ванюша, ни бывал!
В Харькове, в Ленинграде,
В Москве и Ашхабаде —
Всюду он покупки покупал.

Однажды дело двинул,
Пятьсот косых он вынул,
Долго караулил он бобра.
Купил себе машину,
Поймал красотку Зину,
С шумом выезжая со двора.

Долго он с ней катался,
Долго он наслаждался,
Но однажды к ним пришла беда:
Вместе со своей машиной,
Вместе с красоткой Зиной
Навернулся с нашего моста.

На трамвайной остановке:
Проходите — не смотрите!
С понтом на работу он спешит.
Шкары несет в портфеле,
Мастер в своем он деле —
Будет пить, пока не залетит.

Шкары эти надевает,
Когда жуликом бывает,
А когда ворует макинтош.
Когда грабит, раздевает:
Он перчатки надевает —
Нашего Ванюшу не возьмешь!

Когда в камеру заходит,
Разговор такой заводит:
«Любо на свободе, братцы, жить!
Свободу вы любите,
Свободой дорожите,
Научитесь вы ее ценить!»

Я ВСЕМ ЧУЖОЙ

Раз с тобой мы встретились, так слушай
Честные правдивые слова.
Ангелом не стал, а ты не лучше,
Ты осталась той, какой была.

Прошлое мое не вспоминаю —
От него теперь я далеко.
Что со мною было, ты не знаешь,
Рассказать об этом нелегко…

Воркута, Норильск, Урал, Печора…
Абакан — Тайшет и Братский ГЭС
Строил по путевкам прокурора,
Жил в палатках, «Дружбой» валил лес.

Говорила: «Брось свои забавы!
Грабить, хулиганить по ночам!»
Докатился до позорной славы.
Жаль, что я не внял твоим речам.

Десять лет, как в сказке, пролетело.
Я вернулся в город свой родной.
Человеком стал — не в этом дело,
Дело в том, что стал я всем чужой…

ВОЛНЫ ШУМЯТ

Волны Охотского моря шумят,
Белой пеной набегая.
Я вспоминаю твой взор, твой наряд,
Ласки твои, дорогая…

Бальное платье твое, как пена,
В зале шуршало, шумело.
Счастьем горели глаза у тебя.
Я обнимал твое тело.

Тело, которое счастье сулит,
Чувство любви возбуждая.
Имя твое в моем сердце лежит,
Лапка моя дорогая!

Был я на воле когда-то артист,
Теперь я рыбак в заключенье.
Пил я вино и тебя целовал,
Радость, мое развлеченье…

Волны Охотского моря шумят,
Белой пеной набегая.
Я вспоминаю твой взор, твой наряд,
Имя твое вспоминаю…

А для меня — одна Колыма,
Рядом Охотское море,
Грусть, одиночество, грусть и тоска,
И беспредельное горе…

БЕЛЬГИЙСКИЙ НАГАН

Я помню — носил восьмиклинку,
Пил водку, покуривал план,
Влюблен был в соседскую Зинку
И с нею ходил в ресторан.
Я шабер носил за голяшкой
Скрипучих своих хромачей,
Имел под рубахой тельняшку —
Подарок одесских бичей.

В Одессе, Ростове, Самаре
Фартовых знакомых имел,
И часто меня вспоминали,
Пока я на нарах сидел.
Прошел до конца от начала
Этапы большого пути,
И Зиночка мне изменяла,
Поскольку не мог к ней прийти.

Не жалко теперь почему-то
Того, что ушло навсегда…
Лишь помнит Ногайская бухта
Мои молодые года.
Как лихо носил восьмиклинку,
Пил водку, покуривал план,
И другу соседскую Зинку
Отдал за бельгийский наган.

И другу красавицу Зинку
Отдал за бельгийский наган.

ЧАС СУРОВЫЙ

На железный засов ворота закрыты,
Где преступники срок отбывают.
А там за кирпичной высокой, длинной стеной
Дом стоит и прохожих пугает.

В этом доме сидел паренек молодой,
Спать ложился на голые нары.
Засыпал он крепким мучительным сном,
Она снилась ему — всех дороже…

Она снилась ему, как в зеленом саду
Они вместе с любимой гуляют,
А их маленький Вовочка, крошечка-сын,
С веткой в ручках котенка гоняет.

Но недолго он спал этим радостным сном,
Приоткрылася с грохотом дверь.
Этот грохот его ото сна пробудил,
Получил он письмо от любимой.

Шлю проклятья я вам, судьи! Вам, палачи!
Не судите с плеча подсудимых!
Час, быть может, суровый настанет для вас!
И вас тоже разлучат с любимой!

ТЮРЬМА ЗАКРЫТАЯ

Поют гитары вам, и вам поет баян,
Что я вернусь к тебе таким, как был,
Но кровь кипучую с любовью жгучею
Я вьюгам северным всю подарил.

А там на волюшке поют соловушки,
Той песней звонкою пленя сердца.
Ты в легком платьице, моя хорошая,
Сидишь в объятиях у молодца.

Я на побег пошел той ночкой лунною,
Чтоб до тебя дойти, я убежал.
Еще раз свидеться, моя хорошая,
Чтоб ты увидела, каким я стал.

Но был я задержан той ночкою лунною
И соловей мне пел: «Скатертью путь!»
Отправят молодца в тюрьму закрытую,
Чтоб от побегов смог он отдохнуть.

ПЕСНЯ СТАРОГО ВОРА

Песня, словно грустный разговор,
Камеру заполнила, качаясь,
Пел ее угрюмый старый вор,
Пел, как будто с песнею прощался.

Пел про то, что молодость его
По этапам пыльным прошагала,
И как где-то в дальней стороне
Мать его так долго ожидала.

Пел, и замирали голоса,
А в глазах навертывались слезы,
Пел про то, что быстро жизнь прошла,
Пел еще про белые березы.

Голос тихо вздрогнул, вдруг осел,
Вор про мать запел, слезу глотая,
Он так жадно эту песню пел,
Что она неслась, преград не зная.

Пусть нас наши матери простят
За несчастну боль и за страданья,
Этой песни так слова звучат,
Как звучала б клятва покаянья.

Вор допел, но долго тишина
В тесной камере еще витала.
За окном уже пришла весна,
А в душе зима еще стояла.

С ОДЕССКОГО КИЧМАНА

С одесского кичмана,
С одесского кичмана
Бежали два уркана,
Бежали два уркана да с конвоя.
На Сонькиной малине
они остановились,
Они остановились отдохнуть.

Один — герой гражданский,
Махновец партизанский,
Добраться невредимым не успел,
Он весь в бинтах одетый
и водкой подогретый,
И песенку такую он запел:

«Товарищ, товарищ,
болят-таки мои раны,
Болят-таки мои раны в глыбоке.
Одна вот заживает,
Вторая нарывает,
А третья — засела в глыбоке.

Товарищ, товарищ,
закрой ты мое тело,
Зарой ты мое тело в глыбоке,
Покрой мою могилу,
Улыбку на уста мне,
Улыбку на уста мне сволоки.

Товарищ, товарищ,
скажи ты моей маме,
Что сын ее погибнул на войне
С винтовкою в рукою,
И с шашкою стальною,
И с песней на веселой на губе».

С одесского кичмана
Бежали два уркана,
Бежали два уркана с конвою.
На Сонькиной малине
они остановились,
Они остановились отдохнуть.

ГОП-СО-СМЫКОМ

Гоп-со-смыком,
Гоп-со-смыком — это буду я!
Братцы, посмотрите на меня:
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня!

Родился на Фурштадте
Гоп-со-смыком,
Он славился своим басистым криком,
А глотка у него здорова
И ревел он, как корова.
Вот каков был парень —
Гоп-со-смыком!

Сколько бы я, братцы, ни сидел,
Не было б минуты, чтоб не пел!
Заложу я руки в брюки
И пою романс от скуки,
Что же, братцы, делать —
столько дел!

Если я неправедно живу,
Попаду я к черту на луну.
А черти там, как в русской печке,
Жарят грешников на свечке —
С ними я полштофа долбану!

В раю я на работу тут же выйду,
Возьму с собою фомку, ломик, выдру.
Деньги нужны до зарезу —
К Богу в гардероб залезу.
Дай нам Бог иметь, что Бог имеет!

Иуда Скариот в раю живет,
Гроши бережет, не ест, не пьет.
Ох, падла буду, не забуду!
Покалечу я Иуду!
Знаю, где червонцы он кладет.

Родился на Фурштадте — там и сдохну!
Буду помирать, друзья, не охну!
Вот лишь бы только не забыться,
Перед смертью похмелиться,
А потом, как мумия, засохну.

АЛЕША, ША

Как-то раз по Ланжер