/ Language: Русский / Genre:nonf_publicism / Series: Всё о Санкт-Петербурге

Течет река Мойка... От Фонтанки до Невского проспекта

Георгий Зуев

Представляемая вниманию читателей книга включает хроники реки Мойки от ее истока до Зеленого моста на Невском проспекте. Повествование идет о дворцах, особняках и известных доходных домах, стоящих на набережных. Вас также ждут малоизвестные страницы из жизни людей, обитавших в разные годы в этой местности. Автор искренне надеется, что собранные им исторические материалы о многоликом образе пятикилометровой реки, ее мостах, прилегающих улицах и окрестностях помогут читателям, увлеченным отечественной историей и неравнодушным к судьбе Северной столицы, лучше узнать ее прошлое.

Георгий Зуев

Течет река Мойка...

От Фонтанки до Невского проспекта

Посвящается Наталии Георгиевне Цветновой, любимой дочери, помощнице, верному другу и великой труженице

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Серия «Все о Санкт-Петербурге» выпускается с 2003 года

От автора

Во все времена Санкт-Петербург считался не только городом помпезных дворцов, уникальных парков, садов и скверов, но и своеобразным музеем многочисленных рек и рукотворных каналов, с перекинутыми через их русло изящными мостами.

Реки и каналы петровского «парадиза» играли существенную роль в жизни его горожан и не только приносили реальную пользу в сугубо утилитарном плане, являясь дешевыми и удобными транспортными коммуникациями и источниками водоснабжения, но и оказались эффективными дренажными устройствами.

К числу подобных естественных столичных водоемов причислялась и старинная речка Мья, вытекавшая тогда из непроходимых болот в районе будущего Марсова поля. В то время даже Петр I не предполагал, что эта небольшая грязная река станет впоследствии одним из ведущих водоемов Северной Венеции и даже предопределит особый характер застройки Центрального района города. Вся последующая «биография» Мойки тесно свяжется с ростом и развитием новой российской столицы, а ее судьба наполнится необычными эпохальными историческими событиями. Она многократно и последовательно изменяла свой облик, повинуясь веяниям времени, архитектурной моде при возведении зданий на ее набережных и вкусам их жителей, но при том всегда сохраняла свои природную индивидуальность и величие.

С набережной Мойки, с домами, расположенными на ней, переплелись судьбы многих поколений выдающихся россиян – деятелей отечественной культуры и политики, военачальников, ученых, известных промышленников и предпринимателей. Все здесь пронизано историей – многослойной и противоречивой, порой запутанной, а зачастую забытой потомками. Иногда она бывала сложной и трагической, но во все времена многокрасочной, освященной нелегкими судьбами наших земляков. Поколение петербуржцев XXI столетия в силу разных причин, к сожалению, мало знает об историческом прошлом набережной старейшей столичной реки, некогда нареченной Мьей, о людях, живших на ее берегах, творивших историю России и своим трудом возвеличивших город Петра. Знакомство с современным внешним обликом старого городского водоема и его историческими набережными невозможно без приобщения к незримому миру былого.

Утро на набережной Мойки. Фото И. Наровлянского, 1960-е гг.

В сегодняшнее суматошное, порой непостижимое для стариков время на гранитных набережных старой городской речки продолжают достойно смотреться, как и положено старожилам заповедных мест, громады великокняжеских дворцов, бывших сановных особняков и великолепных доходных домов. Здесь по-прежнему царит атмосфера некоего неизъяснимого душевного покоя, домашнего уюта и дивного очарования. Петербургский художник М.В. Добужинский рекомендовал посетителям этих заповедных мест: «Всегда гулять в одиночестве. Ходите чаще всего пешком… Только одиночество во время прогулки раскрывает вам душу и глаза. Вы можете забрести в незнакомые места, остановиться, заглянуть в какой-нибудь двор и много увидеть».

А наш современник писатель Вячеслав Недошивин любителям экскурсий по историческим местам Петербурга дает еще более точные рекомендации: «По этому городу нужно ходить на цыпочках, а если разговаривать – то шепотом. Этого, разумеется, никто не делает: ни туристы, ни уж тем более шумная и растрепанная молодежь, перелетающая с улицы на улицу. Я думаю, это – временно.

Мойка. У Певческого моста. Фото И. Наровлянского, 1960-е гг.

Рано или поздно, если захотят всмотреться в город, прислушаться к его камням, они все равно перейдут с безумной побежки, с привычного ора на почти беззвучный шепот и очарованный шаг. Иначе ведь не понять этого чуда, этой необъятной гранитной иконописи, с которой можно слой за слоем, как это делают терпеливые реставраторы, „смывать“ историю за историей. Вообще историю – в прямом смысле этого слова…»

Мойка до сих пор остается одним из любимых романтических мест жителей Петербурга и его гостей. На каждом участке ее набережной обнаруживаются яркие свидетельства таланта и неподражаемого мастерства великих отечественных зодчих и мастеровых. В наши дни, даже при всех временных утратах, неизбежных при ремонтных работах и периодических перестройках, древние набережные реки Мойки продолжают оставаться заветным заповедным местом Петрополя, официально обозначенным правительством города как «историческая пешеходная охранная зона».

Река Мойка играет исключительную роль в эстетическом облике Петербурга. Ее набережные на всем протяжении, во все эпохи изумляли не только наших земляков, но и приезжающих в Россию иностранцев. Спокойное течение реки, ее знаменитые гранитные набережные с чугунными решетками и четкие силуэты мостов сделали старинный водоем одним из главных элементов в художественной композиции русской столицы.

Тот, кто хотя бы один раз побывал на заповедных набережных реки Мойки, навсегда запомнил удивительную гармонию архитектурных сооружений разных эпох и завораживающее спокойное течение воды в ней. Познавшие подобную красоту позже признавались, что картина увиденного не отпускала их долгие годы. Невольно хотелось приходить сюда снова и снова.

Оказавшись после Октябрьского переворота 1917 года в эмиграции, петербуржцы, остро тоскуя по оставленной Родине, со слезами на глазах вспоминали наряду с другими любимыми уголками родного города тихую волшебную Мойку. Известный поэт-эмигрант, искренний патриот Санкт-Петербурга Николай Агнивцев в 1920-х годах писал в Берлине о том, что его не отпускало на чужбине:

Как бьется сердце! И в печали,
На миг былое возвратив,
Передо мной взлетают дали!
Санкт-Петербургских перспектив!..
И, перерезавши кварталы,
Всплывают вдруг из темноты
Санкт-Петербургские каналы,
Санкт-Петербургские мосты!

В начале 60-х годов прошлого столетия мне пришлось в качестве советника работать в международной организации при Европейском отделении ООН в Женеве. В тот период там еще служили бывшие высокопоставленные особы, эмигрировавшие с первой волной беженцев из Советской России в 1918–1920-х годах. Они, как правило, занимали должности переводчиков, технических служащих и мелких клерков. В заседании некоторых экспертных совещаний мне тогда, в частности, помогал блестящий синхронный переводчик князь Святополк-Мирский, а машинисткой в главном офисе Европейского отделения ООН еще работала старая княгиня Нарышкина.

При встречах со мной эмигранты всегда с ностальгией вспоминали оставленный Петроград и любимые места бывшей столицы России. К моему удивлению, на вопрос, что производило на них наиболее сильное впечатление в оставленном городе, большинство русских эмигрантов, словно сговорившись, почти всегда упоминали любимую ими Мойку, с ее спокойной водой, тихими набережными и замечательными мостами с изящными чугунными решетками – традиционным местом встреч в их первых романтических рандеву. По их мнению, красавица Мойка и ее набережные были прекрасны при любой погоде, в любое время года.

Течет река Мойка

В предлагаемой вниманию читателей книге повествуется об одной из старинных рек Санкт-Петербурга, ее исторических набережных, дворцах, особняках и известных доходных домах. В некоторых случаях я привожу малоизвестные страницы из жизнеописаний людей, обитавших в разные годы в этой местности.

Автор искренне надеется, что собранные им исторические материалы об одном из протяженных естественных столичных водоемов и его окрестностях помогут читателям, увлеченным отечественной историей и неравнодушным к судьбе любимого города, лучше узнать его прошлое.

Основным принципом отбора объектов, персоналий и эпизодов стала не формальная их принадлежность к конкретному городскому району, а весомая историческая и культурологическая значимость.

Многоликий образ набережных пятикилометровой реки нашего города, мостов и прилегающих улиц представлен уникальными историческими иллюстрациями из отечественных архивов и фотоматериалами работы петербургского фотографа Дмитрия Сергеевича Цветнова, удачно запечатлевшего современный облик Мойки.

Многообразие исторических объектов, расположенных на набережных Мойки, и не менее интересных строений, возведенных в непосредственной близости от них, побудило автора изложить собранные о реке Мойке материалы в двух книгах. Представляемая вниманию читателей первая книга включает исторические хроники реки Мьи от места ее истока до Зеленого моста на Невском проспекте.

«Из тьмы лесов, из топи блат…»

Закрепившись на отвоеванном участке побережья Финского залива после Северной войны, Петр I мечтал заложить в дельте Невы новый российский город с прекрасными площадями, широкими прямыми улицами и возведенными на них каменными домами «сплошною фасадою, в один ряд красной линии».

Молодого царя совершенно не пугала опасная близость весьма агрессивных и еще достаточно могущественных противников – шведов, чей самоуверенный король угрожал тогда россиянам, что построенные ими на обетованных отвоеванных новгородских землях русские города в самое ближайшее время будут им не только взяты «на шпагу», но и разрушены до основания. Не останавливала Петра Алексеевича в деле реализации своей мечты и полная непригодность для строительства города отвоеванных «отчих» территорий, покрытых вековыми гиблыми болотами, немыслимыми топями и непроходимыми густыми лесами. По утрам и вечерам едкий густой туман плотной пеленой окутывал эти опасные земли и бездонные топи, заросшие осокой и низкорослым кустарником на мшистых болотных кочках. Однако Петр I, завороженный близостью моря, не оставлял мысли о возведении здесь его блистательного и величественного «парадиза» – новой российской столицы на берегах широкой Невы. Относившийся к Петербургу как к любимой женщине поэт-эмигрант Николай Агнивцев жил и дышал этим городом, боготворил его. В далеком изгнании он с гордостью писал о «серебряно-призрачном городе туманов»:

Москва и Киев задрожали,
Когда Петр, в треске финских скал,
Ногой из золота и стали
Болото Невское попрал!..
И взвыли плети!.. и в два счета —
Движеньем Царской длани – вдруг —
Из грязи Невского болота
Взлетел Ампирный Петербург.

Петр Великий на строительстве Петербурга. Неизвестный художник. 1830-е гг.

Русский император успевал всем заниматься, во все вникать и все контролировать. Сам решал, где какому зданию быть, и лично утверждал все городские проекты.

В Россию чередой потянулись вереницы талантливых заморских зодчих, таких как Доменико Трезини из Швейцарии, Георги Иоганн Матарнови из Германии, Николо Минетти из Италии, фон Звичи из Голландии и многие другие. В 1716 году в Петербург приехал из Парижа зодчий Жан-Батист-Александр Леблон, ставший любимцем Петра I и оставивший весьма заметный след в новой русской столице своими работами.

Предусмотренная царем дренажная система стала эффективным способом ликвидации обширных болот и топей со зловонной стоячей водой и в конечном итоге позволяла строителям приступать к возведению на месте бывшей трясины первых служебных и жилых зданий.

План Санкт-Петербурга в царствование Петра I

В течение всего XVIII столетия от начала основания Петербурга следуют один за другим царские указы, планы и проекты о постройке в новой столице больших и малых каналов, очистке и расширении заиленных, загрязненных русел мелких речек. Именно с помощью работ по очистке и расширению русла ижоро-финской реки Муи – узкого мутного древнего ручья, вытекавшего из огромного непроходимого болота, располагавшегося в начале XVIII века на месте сегодняшних Марсового поля, Михайловского сада и Русского музея, и ее соседки – Глухой речки, или Кривуши, так же неторопливо вытекавшей из не менее громадной топи, раскинувшейся в районе современных площадей Искусств и Конюшенной, удалось тогда осушить значительные территории.

Кроме дренажных функций реки и каналы должны были в некоторой степени ослабить напор водной стихии при регулярных наводнениях в устье Невы и стать удобными дешевыми транспортными водными магистралями. К слову сказать, император отнюдь не понаслышке знал о мощи регулярных водных катастроф, обрушивавшихся на его «парадиз», и их разрушительности.

После наводнения 1706 года Петр I в письме А.Д. Меншикову рассказывал: «Третьего дня ветром вест-зюйд такую волну нагнало, какой, сказывают, не бывало. У меня в хоромах было сверху пола 21 дюйм и по городу и на другой стороне улицы свободно ездили на лодках…» В дальнейшем царь пережил не одну стихийную водную катастрофу, обусловленную тем, что в восточной части Финского залива, чаще осенью, случаются наибольшие подъемы уровня воды при проходящих над Балтикой циклонах. В их центре давление обычно бывает ниже, вследствие чего циклоны втягивают в себя с большой площади моря огромные массы воды и, двигаясь в восточном направлении, переносят их за собой. Когда циклон ослабевает, вода растекается во все стороны со скоростью до 50–60 км/ч, образуя при этом так называемую «длинную волну» высотой до трех метров, а при сильном ветре – даже до пяти. Следуя по мелководью Невской губы, эта волна словно закупоривает Неву. Отсюда наводнения, одно из них, случившееся в 1703 году, нанесло огромный ущерб Северной столице России и сопровождалось массовой гибелью ее населения. Подъем воды регистрировался тогда почти на три метра выше ординара.

Наводнение в Петербурге. Немецкая гравюра

Свое первое наводнение новый столичный город испытал через три месяца после официального рождения, в ночь с 19 на 20 августа 1703 года. Поднявшаяся более чем на два метра вода унесла тогда почти весь строительный материал, заготовленный для возведения Петропавловской крепости. Командующий русской армией князь А.И. Репнин рапортовал царю: «Зело, государь, у нас жестока погода с моря… жители здешние сказывают, в нынешнем времени всегда то место заливает».

Благоустройство и преобразование мутной, узкой и застойной речки Муи, вытекавшей небольшим ручьем из непроходимого болота, начались по указу Петра I в 1704 году. Обширные топи тогда вплотную подступали к заболоченному массиву, на котором по повелению царя выписанные из-за рубежа специалисты садово-паркового искусства и ландшафтной архитектуры создавали первый Летний сад – летнюю резиденцию императора Петра Алексеевича. Постоянное затопление строительной площадки вынуждало тогда приостанавливать начатые работы. Русло водовода не только успешно углубили и расширили, но и прокопали участок от устья Муи до Безымянного ерика (Фонтанки), соединив тогда таким образом обе реки.

Исток Мойки из Фонтанки. Пантелеймоновский цепной мост через Фонтанку. Михайловский замок и Летний сад. Литография Ф. Кнорре. 1824 г.

Для этого в 1711 году специально проложили прямой рукотворный канал между этими водоемами. Тогда же прорыли от Большой Невы к Мойке Лебяжью канавку и Красный канал, русло которого проходило вдоль западной границы будущего Марсова поля и соединяло Неву с Мьей (Мойкой). В результате оперативно проведенных по распоряжению Петра I гидротехнических работ была не только осушена огромная территория будущего Летнего сада, но и облагорожена река Мья, превратившаяся из замухрышки в прекрасную глубокую столичную реку с широкими берегами, пригодную для судоходства. Царь лично провел по облагороженному руслу водоема первое судно и остался весьма доволен качеством работы. Первый же историк Северной Венеции – А.И. Богданов, ранее крайне нелицеприятно отзывавшийся о грязной и заиленной зловонной Муи, теперь с восторгом писал о ней: «Сия река от прежней ее нечистоты, понеже она была глухой протокой, себе сквозного течения не имела, вычищена до настоящей глубины и сваями обита на подобии канала, в коем ныне вода глубиной довольна, что иные по ней всякие суда с великим грузом ходят свободно и сию реку более может всяк почесть за нарочно сделанный канал».

Кстати, несколько слов о личности первого историка, написавшего книгу о Петербурге. А.И. Богданов – бывший рабочий-печатник, талантливый самоучка-самородок, много лет служивший в библиотеке столичной Академии наук. В 1751 году он завершает работу над книгой, посвященной истории основания и развития новой российской столицы, основанной Петром I. Скромность автора капитального труда и отсутствие надежды на его публикацию заставляет его написать: «Сие мое историческое описание, якобы не весьма надобное, но впредь будущему роду может и услужительно потребуется». Книгу издали лишь в 1779 году под заголовком «Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга, от начала заведения его, с 1703 по 1751 г.». Замечательная книга А.И. Богданова в наше время является библиографической редкостью.

В тексте именного указа Петра I о работах по расчистке реки Мьи содержалось и повеление о первых примитивных проектах по облагораживанию старого водоема: сооружении земляных откосов, укрепленных по низу шпунтовым рядом, выше которого закладывалась массивная булыжная берма – горизонтальная площадка на откосе берегов, придающая им весомую устойчивость и защищавшую их от размыва. Планами Петра I тогда же предусматривалось упрощенное временное оформление набережных реки – устройство узких деревянных набережных по всему течению водоема и незамысловатых деревянных парапетов. Однако, по отзывам очевидцев тех далеких времен, первые набережные тогдашней Мойки скорее напоминали «небольшие проселочные тропки», тянущиеся вдоль Мьи.

Петербургский градоначальник Б.Х. Миних

К работам по расчистке и благоустройству водоема привлекались военнослужащие столичного гарнизона, вольнонаемные люди и крепостные крестьяне. Рабочим часто приходилось на некоторых участках русла реки засыпать пустоты в грунте и промоины. В иных местах землекопы вынимали из русла реки значительное количество грунта, достигая установленных ширины и глубины водоема. На особо заболоченных, зыбких участках почвы, плывунах, в границах утвержденного царем проекта глубины реки и ширины ее берегов перед выемкой земли требовалось укреплять болотистые места деревянными щитами, выкачивать воду и лишь после этого приступать к основным земляным работам.

Рытье обновленного русла Мьи нередко осложнялось обнаружением в нем крупных валунов, оставшихся в этих местах после прохождения северного ледника, несшего с собой со Скандинавии песок, глину и огромные камни из кристаллических пород. Углубляя и расширяя русло реки и выравнивая ее берега, рабочие также сталкивались с оставшимися в земле огромными пнями деревьев, кои с превеликими трудностями и усилиями приходилось вручную выкорчевывать из грунта.

Рабочий проект расчистки реки Мьи предусматривал не только прокладку более широкого и глубокого пятикилометрового городского водоема, но и основательную подсыпку вынутой из старого русла землей левого берега водной протоки для строительства на нем небольшого летнего деревянного дворца для императрицы Екатерины I.

После смерти императора в 1725 году городское хозяйство приходило в упадок. Петербургский градоначальник Б.Х. Миних в своем докладе Сенату отмечал, что «при Фонтанной и Мье речках и при каналах сваи, доски, брусья и щиты испортило и многие погнили и землю водою вымывает, от того водоемы заносит… и речки в такую худобу приходят, что занесло вполовину, отчего проход и мелким судам весьма с трудностью...»

Активность отцов города в делах о заботе старинной речки в начале нового XIX века еще более снизилась. В одной из газетных публикаций той поры отмечалось, что «если ранее вода в Мойке была подобна по чистоте и вкусу Невской, то столетие спустя вновь превратилась в протоку с грязной, мутной и дурно пахнущей водой». В связи с этим в 1874 году даже последовало строжайшее запрещение водовозам брать воду для питья и приготовления пищи из реки Мойки.

До основания Санкт-Петербурга река носила ижорское название Муя («грязная»), в 1719–1797 годах водоем уже официально именовали Мьей. Современное название Мойка, вытеснившее прежнее, появилось несколько позже как переосмысленный вариант труднопроизносимого «Мья». Происхождение различных наименований реки, протекающей через центральную часть Петербурга и официально, вплоть до 1709 года, являющейся южной границей новой столицы Российской империи, имеет несколько версий, высказывавшихся в разные года столичными историками. А.И. Богданов, считавший, что «сея речка названа Мойкой от прежней ее нечистоты…» По его мнению, как, впрочем, и с точки зрения иных знатоков топонимики, название реки происходит от глагола «мыть». Были даже попытки связать это наименование с построенными на набережных Мойки общественными банями.

Согласимся, что подобное умозаключение не лишено традиционной национальной любви русских людей к мытью в банях, а слово «баня» на Руси означало «мыть, чистить тело водой». Первые жители Северной столицы любили повторять, что «без Питербурха да без бани, нам как телу без души», «В бане мыться – заново родиться», «Баня – мать вторая, кости распарит, все тело поправит».

Сразу же после основания города Петр I издал указ о строительстве общественных бань и о введении специального денежного сбора с их владельцев. Плату же для содержателей общественных бань устанавливала городская управа. У входа в каждую баню находился сборщик, собиравший «банную плату». Мыло и веники приносили с собой либо приобретали в бане. Малоимущий же люд обычно собирал обмылки и парился «опарышами», подобранными в мыльнях. Мыться приходили семьями, чтобы одни стерегли одежду, пока другие парились и мылись.

А.Э. Девиер, генерал-полицмейстер Петербурга

«Достаточные» же столичные жители платили при входе в баню «сторожевые» деньги, и банщик во время помывки надежно охранял их платье.

Очередным указом генерал-полицмейстера столицы А.Э. Девиера от 2 марта 1720 года категорически запрещалось «подлому люду строить собственные домовые бани». Для них специально возводились «мыльни на берегу реки Мьи (Мойки) за Финской слободою, числом до 30, из коих половина назначалась для мужчин, а другая, отдельная, для женщин».

В архивных документах сохранилась запись, сделанная рукой самого российского императора: «Где можно, при банях завести цырульни, дабы людей приохотить к бритью бороды, также держать мозольных мастеров добрых».

Заморские гости новой русской столицы с изумлением описывали этот варварский русский обычай и со страхом наблюдали, как, исхлестав себя в парилке березовым веником, горожане бросались в воды Мойки, а зимой в любые морозы окунались в ледяную прорубь. Датский же посол при дворе Петра I Юст Юль в 1709 году писал на родину, что в российской империи «первый доктор – это русская баня».

Оппоненты историка А.И. Богданова и его единомышленников полагали, что название «Мойка» произошло от прежнего наименования реки Мья и возможного звукового сходства ижорского слова «мья» и русских «мыть», «мою», «мойка». По их мнению, самое же название «Мья» дублирует древнее ижорско-финское значение «Муя».

Известные отечественные знатоки топонимики К.С. Горбачевич и Е.П. Хабло в популярной книге «Почему так названы?» отмечали, что «есть документальные свидетельства преобразования названия „Муя“ в „Мойка“. На старых шведских картах XVII века левый приток Невы, называемый сейчас рекой Мойкой, обозначен как „пиени муя йоки“. По-русски это значит: „маленькая муя река“. В русских писцовых книгах данная же река именовалась „Мья“.

Относительно исходного названия „Муя“ следует сказать, что небольшие болотные речки Ижорской земли нередко носили такое имя. Вероятно, оно связано с финским словом „мую“ (грязь, слякоть). Вспомним, что наша Мойка продолжительный период времени была грязной болотной речкой».

На его исторических набережных по сие время возвышаются выдающиеся по своей художественной значимости творения великих зодчих. На набережных реки Мойки на каждом шагу обнаруживаются яркие свидетельства их таланта и индивидуального мастерства. Река постепенно становилась органической частью Центрального района Петербурга, приобретала свой особый неповторимый колорит и блестящий архитектурный облик. Начиная со времен основания новой русской столицы во все годы с особой тщательностью проводились планировка береговой линии Мойки, прорисовки каждого ее изгиба, работа, способствующая удивительному композиционному завершению старинного водоема. Его набережные и в наши дни украшают величественные ансамбли, причисленные мировыми экспертами к совершенным архитектурным сооружениям XVIII–XIX столетий.

Знаменитые зодчие разместили на набережных реки Мойки уникальные дворцовые здания, аристократические особняки и жилые дома, создав удивительную многоплановую композицию, раскрывающуюся по мере течения водоема к своему устью.

Длина реки составляет 4,67 км, ширина весьма неравномерна – от 20 до 40 м, глубина на разных участках колеблется от 2,1 до 3,2 м. На протяжении почти пяти километров она спокойна, неторопливо несет свои воды через центральные районы Петербурга. Скорость течения на отдельных участках – неодинакова. Если в районе между Лебяжьей канавкой и каналом Грибоедова она составляет 8,3 кубометра воды в секунду, то на участке между Зимней канавкой и Адмиралтейским каналом ее величина достигает 10,3 кубометра. Между Ново-Адмиралтейским каналом и речкой Пряжкой скорость течения Мойки увеличивается уже до 11,3 кубометра воды в секунду.

В 1771–1715 годах по распоряжению Петра I прорыли Лебяжий канал, который не только ограничил территорию Летнего сада с запада, но и соединил Мойку с Большой Невой.

В 1711 году на земельном участке, отведенном сразу же после основания новой столицы капитан-командору Шхельтингу, русский император построил свой первый Зимний дворец и распорядился прорыть канал, ограничивающий дворцовый участок с запада и соединяющий Неву с рекой Мойкой (Зимняя канавка). В те же годы от набережной Невы к Мойке, вдоль западной границы будущего Марсова поля, отходил (ныне засыпанный) Красный канал.

Берега реки Мойки стали постепенно осваиваться уже в первые годы строительства нового столичного города. В начале жилые строения появились на правом берегу Мойки в 1705 году, вскоре после постройки Адмиралтейства. Это были, как правило, небольшие деревянные дома, возведенные на участке между Невской першпективой и Исаакиевской площадью. Их заселяли главным образом морские офицеры, корабельные мастера и иные работники Адмиралтейской верфи.

5 (16) ноября 1704 года, вскоре после основания новой столицы Петр I заложил на южном берегу Невы судостроительную верфь – Санкт-Петербургское, или Главное, Адмиралтейство. Архивные документы утверждают, что строилась она по проекту и при непосредственном участии самого российского императора. Сегодня в Центральном военно-морском музее нашего города хранится старинная гравюра с собственноручной подписью Петра I: «Сей верфь делать государственными работниками или подрядом как лучше и построить по сему».

Царь сумел разместить на сравнительно небольшом земельном участке необходимые и взаимосвязанные кораблестроительные производства.

В начале 20-х годов XVIII века в устье реки Мойки построили адмиралтейские склады для хранения и выдержки лесоматериалов, мастерские по строительству шлюпок, корабельного рангоута и блоков.

В развитии идеи российского императора о превращении новой столицы в Северную Венецию, для удобства транспортировки строительных материалов на верфь и склады, в 1720 году специально прорыли Адмиралтейский канал, по которому на верфь доставляли лес из «магазейнов» – складов, проводили для завершающей оснастки боевые галеры из Галерного двора.

В 1717–1719 годах, почти под прямым углом к Адмиралтейскому каналу, через территорию современной площади Труда проложили еще один рукотворный водоем – Крюков канал. В Государственном архиве сохранился документ XVIII века, удостоверяющий факт приемки нового канала: «Урочище Крюков канал, который проведен из Большой Невы, мимо Новой Голландии в Мойку речку, звание свое имеет по сему, что с первых лет был здесь при Санкт-Петербурге знатный подрядчик посадский человек, прозванием Семен Крюков, которого государь Петр Великий знал довольно, и оный подрядчик выше описанный канал делал, от чего и именование получил».

Кстати, должен отметить, что после опустошительных грандиозных пожаров 1736–1737 годов на набережных Мойки Комиссией о каменном строении Санкт-Петербурга при разработке проекта планировки части города между Мойкой и Фонтанкой было решено продлить Крюков канал от Мойки до реки Фонтанки по прямой линии. Продление диктовалось необходимостью расселения в этих местах значительного числа погорельцев – морских офицеров и адмиралтейских служащих. В те трагические дни настоятельно потребовалось эффективное гидротехническое сооружение, чтобы быстро осушить заболоченную местность, отведенную погорельцам, и получить надежную дешевую водную магистраль для доставки необходимых строительных материалов и продуктов питания. Причиной страшных пожаров, уничтоживших почти все строения на набережных реки Мойки, по мнению Комиссии, стала невероятная скученность на них деревянных зданий: «…порой между домами даже один человек проходил с трудом».

Для погорельцев – адмиралтейских служащих – отвели участок за Мойкой, вдоль Глухой речки (впоследствии – Екатерининского канала) от Вознесенского моста до пересечения с нынешним руслом Крюкова канала. Значительная площадь земельного участка, предназначенного для заселения погорельцев с набережных Мойки, тогда представляла собой совершенно неосвоенный и сильно заболоченный лес. Проект его осушения и последующего освоения 20 апреля 1738 года утвердила императрица Анна Иоанновна, а в начале 40-х годов XVIII века на осушенном участке уже приступили к строительным работам.

Князь А.Д. Меншиков, первый генерал-губернатор Петербурга

В непосредственной близости от набережных Мойки, в Адмиралтейской части города, одной из первых возвели деревянную церковь Преподобного Исаакия Долматского. Кстати, день памяти святого – 30 мая по старому стилю, совпадал с днем рождения основателя Петербурга. В этом храме в 1712 году Петр I венчался с Екатериной Алексеевной – будущей императрицей Екатериной I.

От первого Зимнего царского дворца – дома «корабельного мастера» Петра Михайлова, до Потешного поля (Марсова), между Невой и Мойкой протянулись одноэтажные деревянные дома с огородами, принадлежащие жителям Немецкой и Греческой слобод.

За строительство домов в столице, в том числе и первых строений на набережных реки Мойки, за городское хозяйство отвечал первый генерал-губернатор столицы «светлейший князь» А.Д. Меншиков.

В 1703–1706 годах Канцелярией городовых дел ведал Р.В. Брюс. Все строительные работы в тот период находились под его контролем. В 1723 году эта организация была преобразована в Канцелярию от строений. В ее состав вошли столичные архитекторы, скульпторы, живописцы и резчики. Ее руководитель отвечал за планировку города, сооружение и ремонт каналов, за состояние больших и малых рек, а также набережных, мостов, заготовку и доставку строительных материалов, заключение контрактов с зодчими, подрядчиками, за работы по отделке зданий, разработку типовых «образцовых» строительных проектов, оплату всех строительных работ и наем рабочей силы.

Под руководством этой организации Северная столица с самого начала строилась по планам и проектам, а не хаотично. Подобного планового возведения зданий в новой столице Европа не знала. Ее города возводились постепенно, иногда целыми столетиями. С самого своего рождения Санкт-Петербург приобрел собственный оригинальный и неповторимый вид.

Согласно историческому описанию города Санкт-Петербурга, составленному русским историком и архивариусом А.И. Богдановым, к периоду 1716–1717 годов в первых домах по набережной реки Мойки жили русские и иностранные специалисты различного ранга. Дома представляли собой деревянные постройки из положенных друг на друга бревен, которые обычно обтесывали лишь внутри. Крыши жилых зданий либо покрывали тонкой еловой щепой, либо же досками длиной 10–12 футов, уложенными рядами и закрепленными парой поперечных реек. Кто хотел лучше защититься от дождя, тот, как правило, укладывал под доски большие куски березовой коры. Иные же клали поверх щепы большие четырех угольные куски дерна. Очевидцы вспоминали, что пока он был свеж, крыша дома походила на цветущий зеленый луг.

Любопытно отметить, что дарственная на земельный участок по набережной реки Мойки в те годы обязывала владельцев «отделать деревом» берега водоема. Обычно тогда обустройство берегов реки, строительство на них жилых построек сопровождалось вырубкой близлежащих лесных массивов. Однако царским указом категорически запрещалось рубить дуб, клен и липу. В случае же нахождения выделенного участка застройки в зоне произрастания подобных сортов деревьев «их надлежало бережно вырывать из земли и пересаживать в приусадебные сады и огороды».

Петровский указ от 3 сентября 1716 года требовал, чтобы жители набережной реки Мьи «против своего двора по утрам, покамест люди по улице не будут ходить… с мостовой всякий сор сметали, и каменье, которые из своего места выломятся, поправляли, и чтоб по улице отнюдь никакого сору не было…»

Не выполнявших этих обязательных правил сурово наказывали: штрафовали «по две деньги с сажени в ширину их двора». Особенно строго наказывали тех, кто сбрасывал в русло речки мусор и разные нечистоты. За подобные поступки виновных публично били кнутом, а в отдельных случаях, «чтоб было неповадно другим», ссылали на вечные каторжные работы.

Правда, заметим, идеальной чистоты на набережных водоема тогда все же не было, но во все времена детище Петра Великого – реанимированная им река Мойка – оставалось объектом, в котором по его распоряжению с 1717 года неукоснительно действовали правила, предохраняющие набережные старейшей столичной реки от загрязнения городскими отбросами. А как отмечали современники, уборка территорий водоемов в петровские времена являлась делом весьма нелегким. Мостовых в полном смысле этого слова длительное время на набережных реки фактически не существовало. В первый же год после ввода в строй очищенного, углубленного и расчищенного водоема его набережные лишь выстилались хворостом, и только во второй половине XVIII столетия на них появились первые пешеходные настилы из толстых сосновых досок. Петербуржцы, обосновавшиеся на набережной Мойки, так же как и те, кто жил на набережных новых столичных каналов, постоянно жаловались: «Когда один только день идет дождик, то уже нигде нет прохода и на всяком шагу вязнешь в грязи».

Заметим, что в те годы в новой столице катастрофически не хватало камня для мощения улиц и набережных, поэтому по указу Петра I от 24 сентября 1714 года все приезжающие в Санкт-Петербург должны были привозить с собой камни: «30 камней весом не менее 10 фунтов каждый, а на лодках – того же веса 10 камней, на возах – 3 камня по 5 фунтов…» За каждый не довезенный до города камень на ослушника царева указа накладывался денежный штраф.

Вслед за этим последовал еще один необычный указ. В связи с тем что в петровское время набережные столичных рек и каналов мостили не только камнем, но и довольно быстро портящимся деревом, царь повелел: «Чтоб с сего времени впредь скобами и гвоздями, чем сапоги мужские и женские подбиваются, никто бы не торговал и у себя их не имел; так же и никто, какого бы чину кто ни был, с таким подбоем сапогов и башмаков не носили. А ежли у кого с таким подбоем явятся сапоги или башмаки, и те жестоко будут штрафованы, а купеческие люди, которые скобы и гвозди держать будут, сосланы будут на каторгу, а имение их взято будет…»

Первоначально берега Мойки укрепляли сваями – на каждую сажень по три сваи, за которыми закладывали щиты, сбитые из досок. Однако годы и регулярные наводнения быстро разрушали деревянные набережные водоема и его прибрежную защиту. Приходилось довольно часто не только укреплять берега реки и ее набережные, но и проводить работы по очистке водовода. В 1736–1737 годах вновь проводились капитальные работы по углублению дна Мойки, выпрямлению ее берегов и укреплению их новыми деревянными щитами. Однако сильнейшее наводнение 10 сентября 1777 года в считанные часы буквально разметало деревянные береговые опоры, массивные щиты и нарушило возможность проезда по обеим сторонам водоема. Городской голова и отцы Санкт-Петербурга вынуждены были наконец единодушно решить вопрос о сооружении каменных набережных реки.

И все же, несмотря на практическую целесообразность и государственную необходимость подобного решения, набережные Мойки с деревянными ограждениями просуществовали вплоть до конца 1790-х годов. Работы же по сооружению ее гранитных набережных начались лишь после окончания строительства каменных парапетов левого берега Невы, Фонтанки и Екатерининского канала. Берега Мойки постепенно облицовывались камнем лишь в период 1798–1810 годов. Проект новой гранитной набережной реки подготовил в конце XVIII столетия известный военный инженер и архитектор И.К. Герард, а работами по облицовке камнем Мойки непосредственно руководил знаменитый столичный мастер Самсон Суханов. Он являлся не только блестящим техническим исполнителем, но и обладал недюжинным художественным даром. Камнерез-умелец всегда привносил в проект нечто свое, оригинальное, превращавшее результат его труда в совершенное произведение.

По своему подобию и общему характеру гранитный облик этого водоема мало чем отличается от набережных реки Фонтанки и Екатерининского канала, однако в отличие от них переброшенные через Мойку деревянные мосты тогда были заменены не каменными, а чугунными, более изящными по своему архитектурному оформлению и оригинальному в техническом отношении сооружениями. При их постройке использовались различные, весьма необычные конструктивные схемы, в создании которых принимали участие талантливые мостостроители и известные петербургские зодчие. Благодаря этому мосты реки Мойки стали уникальным художественным украшением Центральной части столичного города.

Правда, к досаде руководителя облицовочных работ, сравнительно небольшая ширина свободных проездов по обоим берегам реки не позволила проектировщикам соорудить более широкие и пологие лестницы – сходы к воде. Но зато чугунные ограждения Мойки и ее мостов оказались произведениями искусства – изящными по своему рисунку и более сложными по характеру исполнения. Теперь бывшая ижорская речка Муя стала украшением знаменитого исторического района Санкт-Петербурга.

Облик исторических набережных реки Мойки постепенно складывался на протяжении более трех веков. В наши дни он воспринимается как единое целое. Четкость ритма, обилие шедевров зодчества, необычная «лепота» и благообразность живописной панорамы, архитектурного решения строений делают его стройным и гармоничным неповторимым ансамблем. Выдающимися шедеврами зодчества набережные этой реки начинают обустраиваться после страшных и опустошительных пожаров конца первой половины XVIII века.

Губительные пожары, охватившие русскую столицу во времена правления Анны Иоанновны, в 1736–1737 годах уничтожили всю центральную часть Адмиралтейской части, заполненную в те годы скучной бессистемной деревянной застройкой. Полностью тогда выгорели морские слободы на берегах реки Мойки.

11 августа 1736 года внезапно загорелся деревянный особняк на Мойке у Зеленого (Полицейского) моста. Виновником возгорания здания оказался прислужник персидского посланника, куривший трубку рядом с кучей сухого сена. Туда попала искра, и пламя мгновенно охватило деревянные стены старого дома. В полицейском рапорте тогда указывалось, что менее чем за восемь часов разбушевавшийся пожар уничтожил все деревянные жилые здания от Зеленого моста до Вознесенского проспекта.

Пожар 1736 года уничтожил своеобразную доминанту города, расположенную на тогдашней южной границе Санкт-Петербурга, – двухэтажное здание Гостиного двора, возведенного в 1719 году по проекту столичного зодчего Г. Матарнови. Помпезное строение торгового комплекса, четырехугольное в плане, с таким же внутренним двором, покатой черепичной крышей с башней и высоким шпилем находилось на углу Першпективной дороги (Невского проспекта) и набережной Мойки. Полыхавший на ее набережной пожар не пощадил и этот Гостиный двор, он полностью выгорел.

Пожар в Петербурге в 1737 г. Немецкая гравюра

Гигантский пожар 24 июня 1737 года, вспыхнувший сразу в двух местах набережной реки Мойки, также оставил после себя новое огромное пепелище, простирающееся от истока Мойки до Зеленого моста на Невской першпективе. Сгорели более тысячи строений и несколько сотен их жителей. В том же году обратились в пепел почти все дома, расположенные на набережных Мойки от Полицейского (Зеленого) моста до Крюкова канала. Полагали, что причиной возгорания стали умышленные поджоги зданий. В порядке профилактики подобных случаев руководство города разделило Петербург на несколько частей «для обнаружения поджигателей» и в каждой части провело перепись жителей. Петербургские газеты опубликовали любопытный материал, в котором утверждалось, что оперативные действия полиции позволили обнаружить в процессе переписи истинных виновников пожаров, понесших заслуженную кару. На чердаках нескольких жилых зданий полиция обнаружила горшки с легковоспламеняющимися веществами.

После опустошительных пожаров на Мойке погорельцы – морские офицеры, мастера Адмиралтейской верфи – переселились в Коломну, территория которой находилась между Мойкой, Фонтанкой, Пряжкой и Крюковым каналом.

Южная граница российской столицы теперь указом императрицы передвинулась с берегов реки Мойки к набережным реки Фонтанки. На уничтоженных же огнем набережных Мойки многое необходимо было отстраивать заново.

П.М. Еропкин, главный архитектор Комиссии о Санкт-Петербургском строении

Взирая на безжалостное пламя, пожирающее здания на набережных Мойки, императрица была потрясена и напугана. В 1737 году последовал указ Анны Иоановны о запрещении строительства деревянных домов в центре столицы. Для упорядочения городской застройки после пожаров 1736–1737 годов Сенат решил своим распоряжением создать Комиссию о Санкт-Петербургском строении во главе с генералом Б.-Х. Минихом. В обязанности вошедших в нее видных столичных зодчих – М.Е. Еропкина, И.К. Коробова, М.Г. Земцова входила разработка нового генерального плана Петербурга, по которому прежде всего застраивались «погорелые места».

Застройка набережных реки Мьи, по решению Комиссии о строении 1737 года должна была «от Конюшенного двора до Невской проспективы вестись по набережной „единою фасадаю“, а от Зеленого до Синего моста, где дворовые места находятся пространные, на оных строить покои, отступя от улицы саженей 20 или сколько кто пожелает, внутри дворов, а с улицы делать ворота и ограды каменные, или в той ограде делать решетки и обсаживать деревьями». Решением Комиссии также оговаривалось: «А от Синего моста до двора господина генерал-кригскомиссара князя М.М. Голицина, подле Поцелуева моста, вести строительство в линию, без садов на улицу от того же двора князя М.М. Голицына вниз до Чухонской речки. Выводить на набережную Мьи каменные стены или решетчатые заборы… и чтобы наличного к речке Мье деревянного строения вновь отнюдь ничего не строили».

По указу императрицы Анна Иоанновны в Санкт-Петербурге временно приостановили в 1737 году строительство дворцовых и казенных зданий и построек, а для облегчения строительных работ, ведущихся погорельцами, царица строго повелела установить умеренные цены на все строительные материалы.

В начале второй половины XVIII века на опустошенных огнем набережных реки Мойки развернулось интенсивное строительство. Однако при этом социальный состав новоселов значительно изменился, так же как и тип новостроек. Вдоль берегов водоема теперь в основном возводились парадные помпезные особняки петербургской аристократии. Некоторые уцелевшие при пожаре каменные дома на Мойке перестраивали. Первоначальные скромные «набережные покои» меняли свое назначение, превращаясь в великокняжеские дворцы. Владельцами иных новых каменных особняков на Мойке становились люди известных дворянских фамилий, древних боярских родов. Роскошные дома, родовые особняки дворцового типа для них возводили знаменитые зодчие, имена и деяния коих вошли в анналы шедевров архитектуры.

В числе прочих актуальных рабочих вопросов Комиссия обязывалась следить за противопожарной безопасностью новостроек. Архитектор П.М. Еропкин составил специальную памятку для будущих домовладельцев, упомянув об их конкретных задачах и обязанностях: «Како быть строению, как по улицам, так и во дворах… и учинить тому строению… особливо твердый план и чертеж, дабы всяк впредь по тому надежно строить и поступать мог». Комиссии также надлежало осмотреть во всех дворах деревянные строения и в случае тесноты и опасности распространения пожара назначить их «сломку».

Один из членов Комиссии – архитектор М.Г. Земцов – разработал несколько вариантов типовых («образцовых») жилых одноэтажных строений «на погребах». Теперь при отведении Комиссией участка владелец обязан был представить для утверждения детальный план здания и его фасада. После же утверждения проекта будущий владелец дома давал подписку о том, что «на том месте оное наличное каменное строение строить со всякой крепостью и предостойностью и погреба делать со сводами и у тех погребов главные наружные двери железные, и у палат рундуки и лестницы каменные, и то строение закладывать и производить под присмотром и показанием архитектора Земцова, а сверх тех апробированных плана и фасада лишнего строения и на дворе служб… не строить под опасением штрафа».

Подобные требования не только предусматривали обеспечение противопожарной безопасности, но и способствовали «регулярству» нового здания.

Облик набережных реки Мойки постепенно менялся. Вырастали многоэтажные дворцовые ансамбли, роскошные особняки столичной элиты, состоятельных городских предпринимателей и деловых людей, а несколько позже и красивые доходные многоэтажные дома с коммерческими дорогими квартирами «под солидных жильцов».

Ко второй половине XIX – началу ХХ века набережные водоема приобретают статус привилегированного престижного роскошного участка столичного города. Из 116 зданий, возведенных на берегах Мойки, 27 занимали строения весьма солидных министерств. Шесть строений построили для православных и иноверческих храмов и соборов. В 25 представительных домах расположились крупные отечественные банки, акционерные общества и солидные деловые конторы финансовых и общественных предпринимателей. В 19 роскошных особняках и дворцовых строениях расположились представители дома Романовых, придворная знать и известные представители высокопоставленной аристократической элиты.

Одним из первых величественных сооружений на Мойке в конце 30-х годов XVIII века стал дворец известного дипломата графа К.Г. Левенвольде, возведенный архитектором Ф.Б. Растрелли на том месте, где ныне располагается основной корпус Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена.

В середине XVIII столетия на левом берегу реки по проекту зодчего Н.Ф. Гербеля возвели каменные корпуса придворных конюшен, а на участке теперешнего жилого дома № 12 тогда же возвели роскошный трехэтажный особняк на подвалах из камня кабинет-секретаря и ближайшего сподвижника Петра I А.И. Черкасова. Каменные службы этого здания с открытыми двухъярусными аркадами сохранились до наших дней.

Неподалеку от Красного моста на набережной реки Мойки на огромном земельном участке после пожаров 1736–1737 годов возвел свой фамильный особняк сенатор граф П.И. Мусин-Пушкин, соратник А.П. Волынского, боровшегося против немецкого засилья в столице. Графу вырезали язык и сослали на каторгу в Сибирь. Позже через конфискованную у него усадьбу проложили новую улицу, названную тогда Средней перспективной магистралью, проходившую в те годы от Адмиралтейства до Мойки.

Князь А.П. Волынский, кабинет-секретарь императрицы Анны Иоанновны

На участке нынешнего дома № 61 на Большой Морской улице, проходящей по правому берегу реки Мойки, в собственном каменном доме длительное время жил и в 1765 году скончался знаменитый русский академик М.В. Ломоносов.

На левом берегу реки во второй половине XVIII века располагался небольшой двухэтажный каменный особняк, принадлежавший генерал-фельдмаршалу графу П.И. Шувалову, инициатору важных военных и экономических преобразований в Российской империи. Много позже этим участком, с построенным на нем дворцом, владел князь Феликс Юсупов граф Сумароков-Эльстон – убийца Григория Распутина.

В 1750–1753 годах зодчий Ф.Б. Растрелли на участке нынешнего дома № 50 построил огромный двухэтажный особняк с каменными же флигелями, обрамляющими парадный двор дома, для состоятельного столичного предпринимателя Штегельмана, а в 1754 году тот же зодчий завершил на углу Невской першпективы и левого берега Мойки строительство роскошного дворца «именитого человека» и коммерсанта С.Г. Строгонова.

В 1766 году по проекту архитекторов А.Ф. Кокоринова и Вален-Деламота на набережной реки Мойки возводятся дворец и обширный сад для президента Академии наук, гетмана Украины графа К.Г. Разумовского и представительное жилое здание дворцового типа с обширным участком земли на углу будущей Гороховой улицы и набережной Мойки для бывшего денщика Петра Великого, ставшего затем российским фельдмаршалом, А.Б. Бутурлина. Это лишь краткий, неполный перечень великолепных каменных строений, возведенных для знатных лиц на набережных реки Мойки после пожаров в 1736–1737 годах, уничтоживших на них почти все деревянные постройки. С каждым годом столичные газеты с радостью сообщали обывателям Петербурга о постройке того или иного нового здания на Мойке для представителей элиты или богатого предпринимателя.

Генерал-фельдмаршал К.Г. Разумовский, президент Академии наук

Со второй половины XIX столетия набережные Мойки в XVIII–XIX веках славились своим порядком, чистотой и ухоженностью. Жилой фонд содержался всегда в идеальном порядке и чистоте. За его благополучием обычно следили опытные управляющие домами, домовладельцы, швейцары и дворники. Все здания всегда были своевременно выкрашены и отремонтированы. Большинство парадных подъездов имели красивые навесные козырьки от дождя и снега. По краю тротуара всегда устанавливались фигурные металлические или каменные тумбы, предохраняющие пешеходов от возможных наездов на них лихих извозчиков и грузовых телег. Подъезды и парадные двери, изготовленные из полированных ценных пород дерева, украшали начищенными до блеска медными или бронзовыми решетками и дорогими фигурными дверными ручками, ослепительно сиявшими в лучах солнца. У парадных дверей большинства домов набережных Мойки всегда стояли представительные швейцары благообразной внешности, облаченные в красивое форменное обмундирование (ливрею и фуражку с золотым позументом).

Управляющий домом на Мойке – фигура особая. Его нанимали по договору с обязательным условием «ответственности за все по дому упущения и беспорядки и принятия на свой счет и страх все могущие последовать от того взыскания, налагаемые административными и судейскими властями». Как правило, это были энергичные профессионалы, надежные и предприимчивые люди, наделенные немалыми правами.

Муниципальные власти особо внимательно следили за поддержанием достойного порядка не только в элитных домах, расположенных на набережных реки Мойки, но и на территории, примыкающей к ним.

В справочной книге «Для господ домовладельцев и управляющих» содержались все официальные постановления городской думы, относящиеся к хозяевам строений и руководителям государственных учреждений. Домовладелец и его управляющий отвечали перед властями за все, что нарушало общественные правила, несли строгую административную и даже уголовную ответственность за возможные упущения и нарушения.

Неширокие, уютные набережные водоема и живописные перспективы его отрезков придавали Мойке строгую классическую прелесть. Однако если здания, подступавшие к берегам реки, во все времена, вплоть до революционных событий 1917 года, содержались в образцовом порядке, то о самом водоеме и его берегах этого сказать нельзя. Петербургская пресса регулярно писала о бедственном положении реки Мойки. Обращая внимание городской управы на очередное состояние реки Мойки, журналисты писали о периодическом обмелении русла «заиленного» водоема, осыпании с его набережных гранитной облицовки, падении ее в воду и смывании отдельных плит проливным дождем. Перила ограждения реки с годами также разрушались, проседали и нуждались в срочном ремонте. Время не щадило и мостовые набережных реки – они постепенно разрушались, а их отдельные элементы периодически вообще исчезали с проезжей части.

Критика столичной прессы оказывалась иногда результативной. В XIX – начале ХХ столетия очередные заседания городской управы специально включали в повестку дня вопросы об очистке реки Мойки на определенных участках, углублении ее русла, восстановлении по нему судоходства и увеличении водотока, нормализующего его санитарное состояние.

На особых заседаниях санкт-петербургской городской думы в начале ХХ века неоднократно обсуждались вопросы не только о капитальном ремонте набережных реки Мойки, но и об основательных работах по полной переделке ее гранитной облицовки.

Городская дума приняла официальное решение о капитальном ремонте набережной реки, но и выделила для этого необходимые ассигнования. Получив огромные деньги на капитальные работы по ремонту набережных водоема, государственные чиновники выставили подряды на торги. Подрядные работы достались малоопытным и технически безграмотным «предпринимателям», умеющим заполучить подряд, но не способным обеспечить надлежащее качество работ.

Несостоятельность ремонтных капитальных работ на набережной Мойки в начале ХХ столетия, произведенных подрядчиком-мошенником, была обнаружена лишь после того, когда подряд был завершен, одобрен и принят «компетентной» комиссией Государственной думы.

Городская же техническая компетентная экспертиза признала работы не отвечающими условиям заключенного подряда. Качество ремонта оказалось настолько скверным и недоброкачественным, что плиты и камни через некоторое время стали пластами отваливаться от стен реставрированных набережных, ибо техническая лабораторная экспертиза установила, что цемент в строительном растворе полностью отсутствовал. Работы же проводились либо при полном исключении обязательного контроля со стороны заказчика, либо при весьма поверхностном формальном надзоре за отдельными этапами капитального ремонта на набережных реки Мойки. Судебная палата единодушно признала виновными всех представителей заказчика и подрядчика. В газетных публикациях журналисты и гласные городской думы проанализировали причины подобного казнокрадства и мздоимства и пришли к выводу, «что раньше взяточничество в основном приписывалось мелким служащим. Теперь же высшие чиновники научились умело составлять сметы на строительные подряды, завышая объемы работ и ставя подрядчику условиями о необходимости поделиться деньгами с чиновником». Звучит вполне актуально и в наше время. Мздоимство оказалось бессмертным, несмотря ни на что.

Участь реки Мойки омрачалась не только продажностью ее государственных опекунов. Начиная со второй половины XIX века в Санкт-Петербурге периодически возникали инициативные ассоциации, их учредителями бывали не только весьма предприимчивые деловые люди, хорошие психологи, желающие быстро и легко разбогатеть, но и авторитетные в деловых и общественных кругах специалисты. Наиболее солидной и активной организацией подобного рода являлась в те времена ассоциация, созданная группой акционеров одной из строительных компаний, возглавляемой инженер-полковником Н.И. Мюссардом и его заместителями – архитектором Н.Л. Бенуа и инженером-технологом по вопросам городской канализации и водоснабжению А.Ф. Буровым. «Новые русские» бизнесмены того далекого времени в городской думе и муниципальных организациях не раз заявляли о катастрофическом положении столичных каналов и малых рек, в том числе и Мойки. По их мнению, «набережные и тротуары этих водоемов довольно узки, а их стены, перила и спуски к воде длительное время не ремонтировались и практически разрушились. Судоходство по этим водным городским магистралям теперь якобы осуществляется лишь в самом незначительном объеме и никак не вознаграждает население столичного города за все существующие неудобства». Авторы проекта предлагали глобально пересмотреть существующую планировку Санкт-Петербурга и засыпать все многочисленные водоемы – городские каналы и реки, постоянно заражающие воздух зловоньем от застоя скопившихся за долгие годы ила и отбросов.

Авторы проекта, названного гласными городской думы «достроительным вандализмом», пытались убедить население и руководство Петербурга, что надеяться на устранение столь далеко зашедших разрушений внутренних водных магистралей средствами города совершенно невозможно. Предприимчивые специалисты, в числе которых особым красноречием выделялся известный столичный архитектор Н.Л. Бенуа, уверенно заявляли, что длительное отсутствие регулярного ремонта и очистки водоемов нанесло им слишком серьезные повреждения и ликвидация их потребует огромных денежных средств.

Концессионеры авторитетно полагали, что в данной ситуации единственным выходом может быть только утверждение их радикального проекта, в котором ими предлагалось оперативно засыпать разрушенные временем и бесхозяйственностью властей городские водоемы. В дальнейшем оказалось, что эта лихая группа градостроительных вандалов намеревалась после засыпки рек и каналов добиться получения в престижном месте города в безвозмездное пользование земли для организации и выгодной эксплуатации на ней конно-железной дороги с рельсовыми путями.

Новоявленные радетели конца XIX века благосклонно предлагали отцам города выгодный, по их мнению, проект: «Их новая фирма, получив землю, становится во главе доходной компании – конно-железной дороги столицы и, прикрывая грехи нерадивых чиновников, облагораживает антисанитарную территорию Центрального района Санкт-Петербурга». Целесообразность своих предложений господа Н.Л. Бенуа и Н.И. Мюссард усиливали рядом чувствительных патриотических лозунгов по организации доступного простому народу транспорта, разбивку озелененного бульвара для отдыха горожан, с красивым фонтаном, лавками и скамейками для простолюдинов, не имеющих возможности летом выехать на дачи.

К чести заседателей городской думы, этот авантюрный проект «концессионеров» единодушно отвергли, сохранили исторические водоемы и обязали чиновников государственных ведомств впредь «проводить регулярную очистку русла старинных рек и каналов и своевременные ремонтные работы по приведению их стенок и набережных в надлежащий вид».

В своем выступлении гласный петербургской думы Иван Ильич Глазунов, дядя знаменитого русского композитора, тогда решительно заявил: «Неужели для того, чтобы гг. Мюссард, Бенуа и К° получили возможность устроить в свою пользу на засыпанных исторических водоемах разные торговые заведения, провести на всем их протяжении линию конно-железной дороги и пользоваться ею для своей огромной выгоды 50 лет, город лишится прекрасной дренажной системы, осушившей огромную болотистую территорию нашей столицы? Подобное предприятие по засыпке рек и каналов прежде всего могло быть выгодно для господ составителей этого авантюрного проекта, а не для Петербурга и его жителей».

В думе тогда не раздалось решительно ни одного голоса в защиту проекта, так много сулившего его предприимчивым разработчикам. Проект единодушно отвергла и петербургская общественность, разглядевшая в его осуществлении лишь нанесение городу огромного вреда.

На этот раз попытку градостроительного вандализма решительно пресекли. Старинные рукотворные водоемы Санкт-Петербурга и его краса и гордость – река Мойка, по-прежнему наперекор судьбе степенно несут воды в Большую Неву.

Вместе с тем следует отметить, что еще долго, вплоть до 1917 года, гласными городской думы будут рассматриваться все новые и новые «прожекты» засыпки столичных каналов и рек. Однако в конечном итоге все они отклонялись, ибо преследовали ту же цель, что и проекты их предшественников, – получить по дешевке престижный участок городской земли и в дальнейшем с выгодой для себя эксплуатировать его.

В 1893 году камер-юнкер Р.Ф. фон Гартман предложил засыпать Екатерининский канал и русло реки Мойки и проложить на засыпанной площади скоростную дорогу на сваях, соединив ее с железнодорожными линиями Балтийского, Варшавского и Николаевского вокзалов. Главную станцию автор проекта предлагал обустроить на месте Банковского моста. Городская дума не поддержала эту идею, требующую «разгрома центральной части столицы и уничтожения ценных исторических сооружений».

В 1895 году Я. Ганеман разработал и представил на рассмотрение городской думы новый проект засыпки каналов и реки Мойки для прокладки вдоль старого русла водоемов электрической железной дороги. Этот проект как «не разработанный в техническом отношении» также решительно отвергли.

В 1901 году гражданский инженер П.И. Балинский и американский инженер М.А. Вернер представили в Министерство внутренних дел еще один проект, рассмотренный в Комиссии о новых железных дорогах при Министерстве финансов. По этому проекту в столице предполагалось построить метрополитен на насыпях и эстакадах, расположенных на высоте от 5 до 10 м над уровнем городских улиц. «Большое кольцо» метрополитена предполагалось протянуть по Сенной площади, набережным Екатерининского и Крюкова каналов, по набережной реки Мойки с выходом на Неву. По узкому железнодорожному пути над Невой поезда метрополитена должны были попадать на Васильевский остров по 12-й линии, пересекать Петровский, Крестовский и Каменный острова и продолжать путь по Выборгской стороне.

Согласно замыслам авторов проекта, линии «большого кольца» пересекали территорию Большой и Малой Охты и в районе Александро-Невской лавры возвращались на левый берег Невы. Длина всей дороги, по расчетам П.И. Балинского и его компаньона, должна была составить 95,5 версты. Предполагалось, что поезда будут следовать каждые 2–3 минуты со скоростью 43–76 км/ч.

Стоимость строительных работ, по расчетам проектировщиков этой линии метрополитена, составляла 190 миллионов рублей. Под эстакадами скоростной железной дороги авторы проекта предлагали разместить всевозможные склады и магазины. Проект нашел поддержку петербургского градоначальника, члена Государственного совета Н.В. Клейгельса. Однако городской голова П.И. Лелянов, гласный городской думы В.А. Тройницкий и представитель Святейшего синода действительный статский советник К.И. Дылевский указали, что проект нарушает предусмотренные строительные нормативы, запрещающие установление каких-либо объектов, в том числе и предусмотренных проектом столбов ближе чем на 40 метров от церковных зданий и сооружений.

Председатель Комиссии о северных железных и водных путях и торговле Петербургского порта при городской думе Н.А. Архангельский также усмотрел в проекте ряд моментов, нарушающих интересы города. Оказалось, что проект Балинского и Вернера поступил на рассмотрение после того, как дума уже утвердила строительство на территории столицы сети электрических дорог (трамвайного движения). Кроме того, проведение скоростной дороги по территории исторических районов Санкт-Петербурга на уровне второго и третьего этажей жилых зданий не только затемнило бы улицы и жилые помещения в домах, но и ухудшило бы условия проживания в них горожан. Невыносимые грохот и шум от непрерывного движения пассажирских поездов в непосредственной близости от жилых строений могли бы привести к их преждевременному разрушению от постоянного сотрясения и резкому обесцениванию квартир. Комиссия посчитала представленный проект «убыточным для жителей столичного города» и единогласно отвергла его.

И наконец, в начале ХХ столетия возник план продолжения Большой Морской улицы по набережной Мойки до Невы, где она должна была встретиться с продолжением Английской набережной. Знаток Петербурга Л.И. Бройтман в монографии, посвященной истории одной из интереснейших центральных улиц столичного города, в этой связи писала: «Предполагалось уничтожить склады „Новой Голландии“ и судостроительный завод „Новое Адмиралтейство“. Оба освободившихся острова собирались разбить на участки и пустить их в продажу, а Крюков и Ново-Адмиралтейский каналы засыпать. К счастью, план этот не выполнен и Большая Морская улица по-прежнему завершается у чудесного и романтического островка Новой Голландии, окруженного водоемами».

Вероятно, к благополучному завершению очередной авантюры следует добавить, что ее провал сохранил нам не менее романтическую реку Мойку с ее историческими набережными, ибо последующими планами бизнесменов предполагалось засыпать этот водоем и устроить на его месте широкий городской проспект, названный именем одного из представителей царствующего дома Романовых.

К началу ХХ столетия архитектурный облик реки Мойки и ее набережных сформировался окончательно и выглядел примерно так, как он смотрится в наши дни.

В период Великой Отечественной войны в бывших дворцовых зданиях располагались штабы созданной армии народного ополчения, военные госпитали. Особняки набережных Мойки жестоко страдали от вражеских бомбардировок и артиллерийских обстрелов.

После войны разрушенные исторические здания восстанавливались. Набережные реконструировались и благоустраивались. Менялось их дорожное покрытие, расширялись зоны озеленения. Периодически очищалось русло древней реки.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» регулярно информировала жителей города об очистных работах на Мойке. В октябре 1999 года корреспондент газеты Нина Федорова опубликовала свой репортаж с набережной реки: «7 октября 1999 года „Ленводхоз“ приступил к профилактическим работам на Мойке. Земснаряды двинулись вниз по течению, выгребая со дна реки накопившийся за долгие годы слой илистых отложений. Один из земснарядов не смог войти в русло реки Мойки. Его осадка оказалась 1,7 метра, а глубина реки составляла всего 1,4 метра. Тогда самый большой земснаряд отправили к устью водоема для начала работ вверх по течению Мойки. Однако у Поцелуева моста, преодолев две трети русла водоема, тяжелое очистное сооружение вновь застряло. Второй же малый земснаряд продолжал успешно работать в верховьях реки. Илистые и мусорные отложения, осевшие за последние десятилетия, представляли собой довольно толстый слой органических веществ и металлических предметов, а сама Мойка значительно обмелела за этот период».

Технические возможности нашей эпохи позволяют не только очистить русло древнего водоема от отложений на ее дне, но и вернуть ее основные параметры, заложенные по распоряжению Петра Великого при работах на Мойке в период строительства новой столицы России.

На исторических набережных реки, ставшей органической частью Санкт-Петербурга, по-прежнему стоят красивые дома. Для нового строительства здесь давно уже нет места.

Мойка и ее набережные сегодня официально признаны заповедной уникальной зоной города Петра Великого и находятся под государственной охраной.

«Чугун решеток и мосты»

Река Мойка на своем почти пятикилометровом пути пересекается со многими улицами, проспектами и площадями. Ее берега в створах большинства из них соединены мостами. В общей сложности в разные годы над водоемом построено 14 разнообразных мостов, считающихся памятниками отечественной архитектуры. Первоначально первые деревянные мосты реки Мойки не имели названий. Их часто называли именами строителей-подрядчиков или именитых купцов, содержащих поблизости лавки или питейные заведения. В этом отношении Мойка оказалась единственным столичным водоемом, через который некогда проложили деревянные мосты, имевшие «цветные» названия. Подобных сооружений оказалось четыре. Это Желтый мост (ныне Певческий), Зеленый (позднее Полицейский), Красный (на Гороховой улице) и Синий (на Исаакиевской площади). В XVIII столетии эти первые деревянные мосты для отличия друг от друга специально окрасили в разные яркие цвета. После ликвидации старых мостовых сооружений, переброшенных через Мойку, и возведения на их месте металлических конструкций Красный, Синий и Зеленый мосты сохранили до наших дней свои необычные названия.

В топонимике Северной столицы уцелели названия многих уникальных мостовых сооружений реки Мойки. Их классические силуэты, удивительные переплетения отлитых из чугуна решеток ограждений являются удачным дополнением к архитектурным шедеврам – зданиям на берегах исторического водоема. Мосты через Мойку представляют собой интерес и в техническом отношении.

В конце XVIII столетия отечественные инженеры-мостостроители начали применять металл в наиболее ответственных несущих деталях мостов. В первой трети XIX века происходит дальнейшее совершенствование переправ, возводимых на Мойке. В отечественном мостостроении XIX века особую роль сыграли новые конструктивные и композиционные приемы, связанные с использованием новых строительных материалов – чугуна и железа.

Фрагмент детали решетки набережной реки Мойки

Россия вступила в стадию промышленной революции несколько позже, чем более развитые страны Европы. Однако успехи русской промышленности в те годы, особенно металлургической, расцвет науки, формирование отечественных строительных кадров и архитекторов – все это способствовало ускоренному развитию мостостроения в стране. Металлические детали и конструкции мостов – железные арки, плиты настилов, перила и осветительные приборы – изготавливались в те годы на Сестрорецком оружейном заводе под руководством инженера Карла Шпекле и на уральских заводах Н.Н. Демидова.

В XIX веке на Мойке появились первые чугунные мосты, открывшие новую эпоху в истории русского мостостроения. Прочность чугуна позволила придать их аркам совершенно иные пропорции, сделать подобные детали пологими и более тонкими. Создателем первых отечественных мостов из чугуна стал архитектор-инженер Василий Иванович Гесте, стремившийся строить их «с надлежащей прочностью и красотою». Ему принадлежит авторство первых чугунных транспортных мостов на Мойке (Зеленого, Красного, Синего и Поцелуева). Возведенный В.И. Гесте в 1806 году, на пересечении Невского проспекта с Мойкой, первый мост (Зеленый) из чугунных блоков оказался настолько прочным и долговечным, что продолжает служить и в наши дни.

В своем оригинальном проекте столичный градостроитель использовал техническое рационализаторское предложение английского инженера Р. Фултона, опубликовавшего в 1796 году в техническом издательстве Лондона чертеж подобной конструкции моста. Следует отметить, что сам Фултон свое проектное предложение тогда не реализовал. Доработанная же русским мостостроителем конструкция отечественных чугунных мостов оказалась достаточно надежной, экономичной и несложной для монтажа деталей.

В 1807 году столичный Технический комитет утвердил проект Гесте в качестве первого в истории России типового металлического моста.

«Образцовая» конструкция металлического сооружения В.И. Гесте составлялась из пустотелых чугунных кессонов (блоков) клиновидной формы, заготовленных предварительно для серии подобных сооружений, скрепляемых затем болтами и гайками.

Чугунные блоки, кессоны, или, иначе, тюбинги, представляли собой отлитые из металла полые ящики стандартного размера – 2,8 × 1, 53 × 0,38 м, толщиной 2,5 см. Швы между ними заполнялись своеобразной замазкой, составленной из серы, нашатыря и чугунных опилок в соотношении 1:1:16.

Позже, в 1820–1830-х годах, в Петербурге возвели еще несколько чугунных мостов, проекты которых разработали инженеры-путейцы, профессора столичного Института инженеров путей сообщения, открытого в 1809 году (П. Базен, Г. Треттер, Е. Адам и др.). «Художественная газета» 1 сентября 1840 года писала, что чугунные мосты «по своей легкости и изяществу соответствуют общей красоте столицы», а «их упрощенный до возможности рисунок, составляя приятную противоположность с тяжелыми, гранитными набережными, отличается своим оригинальным и вместе с тем превосходным стилем».

Силуэты большинства мостов пятикилометрового русла Мойки удивительно естественно и точно вписывались в местный ландшафт и разноплановый городской пейзаж.

Исторические мостовые сооружения реки Мойки благополучно дожили до XXI столетия благодаря постоянной заботе о них многих поколений отечественных специалистов.

Во второй половине XVIII столетия на месте нынешнего Инженерного замка находился деревянный Летний дворец императрицы Елизаветы Петровны, по повелению коей ее любимую резиденцию тогда соединили незамысловатым деревянным пешеходным мостом для перехода дочери Петра Великого в любимую резиденцию своего знаменитого батюшки – Летний сад.

Первый Инженерный мост

Главные ворота этого «парадиза» Петра Великого располагались непосредственно на противоположном берегу реки Мьи. Мост через будущую Мойку сооружали по проекту Ф.Б. Растрелли, и назвали «Летним переходным мостом». Его оригинальность заключалась тогда в том, что он стал первым крытым мостовым сооружением столичного города.

Через пятьдесят лет, при реализации многопланового проекта архитектора К.И. Росси по перепланировке района, прилегающего к площади Искусств и Михайловскому замку, по проекту инженеров П.П. Базена и Э.К. Клапейрона в 1828–1829 годах на месте старого деревянного соорудили новый однопролетный чугунный изящный мост, также названный первоначально «Летним». Как и мосты инженера В.И. Гесте, разработчика своеобразных чугунных мостовых сооружений, новый Летний мост через Мойку также состоял из полых чугунных секций, скрепленных болтами. В отличие же от ранее сооружавшихся сборных металлических мостов стены и днища чугунных секций, образующих пролетное строение Летнего моста, были прорезаны специальными проемами, значительно уменьшившими вес его свода.

Иным отличием Летнего чугунного моста стало то, что его конструкция опиралась на гранитные стены набережных Мойки и не имела устоев. Тротуары же для пешеходов, несущие небольшую нагрузку, вынесли за пределы проезжей части моста и надежно укрепили металлическими кронштейнами.

Его основные конструкции изготовили на двух столичных литейных предприятиях – в цехах Александровского чугунолитейного завода и мастерских машиностроительной фирмы Берда. Введенный в 1829 году в самом начале реки Мойки новый металлический мост переименовали в Инженерный, а начиная с 1832 года он стал официально называться Первым Инженерным.

В те времена это мостовое сооружение в длину составляло 20,05 м, при ширине пролета 9,5 м. Его новое название связано с одновременным переименованием резиденции императора Павла I – Михайловского замка в Инженерный (в 1823 году в помещениях Михайловского замка разместили Главное инженерное училище).

Уникальный мост кроме своих технических достоинств отнесен к числу ценнейших памятников отечественной архитектуры. Его боковые стенки украшены литыми чугунными щитами с изображением военных атрибутов – античных щитов и боевых шлемов.

Решетка, отлитая из чугуна по рисунку архитектора Л.И. Шарлеманя, являет собой набор старинных римских коротких копий-дротиков, соединенных между собой горизонтальными тягами. Устои решетки набережной Мойки представлены ликторскими пучками – символом власти представителей особой стражи в Древнем Риме. На них укреплены щиты и мечи с изображением головы горгоны Медузы, поверженной героем древнегреческого эпоса Персеем. Кстати, несколько раньше, в 1826 году, аналогичная решетка с подобным рисунком была установлена у южной границы Летнего сада, на левом берегу реки Мойки – на месте гранитных брустверов с орудиями, охранявшими резиденцию императора Павла I – Михайловский замок.

Первый Инженерный мост через Мойку достаточно интенсивно эксплуатировался более 120 лет, без капитального ремонта. В 1946 году техническая плановая комиссия обнаружила в нем целый ряд прогрессирующих дефектов, связанных со значительной деформацией пролетного строения и просадкой мостовых опор. Движение по Первому Инженерному мосту тогда закрыли. Через пять лет состояние основных мостовых конструкций стало критическим и его признали угрожающим.

Нижне-Лебяжий и Первый Садовый мосты

В 1952–1954 годах по проекту ленинградского инженера Б.Б. Левина провели капитальные работы по реконструкции моста. Его чугунный массивный пролет тогда успешно заменили металлической рамной системой со стальным ригелем и железобетонными «ногами». Опоры Первого Инженерного моста также капитально отремонтировали, укрепив в их основании добавочные наклонные сваи. После окончания работ мостовое сооружение вновь признали вполне пригодным для проезда по нему тяжелых грузовых машин. В 1955 году на нем полностью реставрировали все архитектурные детали и восстановили в прежнем виде старинные фонари и торшеры.

В 1820-х годах в связи с сооружением Михайловского дворца все прилегающие к нему территории подверглись основательной перепланировке. Садовую магистраль, доходившую в те годы лишь до Итальянской улицы, продолжили до Марсова поля. Вдоль южной границы Летнего сада проложили новый проезд к реке Фонтанке и построили Нижне-Лебяжий мост.

Каменный однопролетный Нижне-Лебяжий мост, облицованный финским гранитом, соорудили по проекту инженера П. Базена в 1835–1837 годах в месте впадения Лебяжьей канавки в реку Мойку. Длина этого сооружения составляла 19,55 м, ширина – 19,85 м. Первый же деревянный одноименный мост балочной системы построили на свайном основании в некотором отдалении от места сооружения его будущего каменного собрата. Деревянная переправа через Лебяжий канал напоминала известные мостовые сооружения арочного типа с пологим сводом и деревянными перилами. Опоры и пролетное строение украшала также деревянная дощатая обшивка, раскрашенная под дикий камень.

Новый каменный мост передвинули к устью Лебяжьего канала и, начав стройку в декабре 1836 года, завершили ее через шесть месяцев. Мост получился однопролетным, арочным с кирпичным массивным сводом и опорами из бутовой кладки на свайных ростверках (нижней части мостового фундамента, распределяющей нагрузку на основание). Фасады каменного моста и его опоры облицевали гранитом.

Рекордные сроки возведения мостового сооружения стали тогда основанием для многочисленных шуток и острот в адрес горе-строителей, завершивших свою работу в духе: «Поспешишь – людей насмешишь!»

Дело в том, что сразу же после завершения строительных работ и снятия опалубки (кружал) кирпичный свод каменного моста дал трещину, заметно увеличившуюся на протяжении последующих шести лет. К 1842 году трещина стала больше на 25 см. Компетентная комиссия зафиксировала «раскрытие швов» в основании гранитных арок. Попытки ликвидировать дефект забивкой в раскрытые швы гранитных щек мостового сооружения специальных медных клиньев оказались безрезультатными. Через четыре года все забитые клинья разом выпали из гнезд, а кирпичный свод моста еще больше осел и стал интенсивно крошиться. Отдельные массивные кирпичные блоки начали срываться со стенок и падать в воду при любом незначительном сотрясении массивной конструкции свода.

Проект основательной реконструкции разрушенного каменного Нижне-Лебяжьего моста подготовили к марту 1847 года. Через год строительные работы благополучно завершили, но через два года в кирпичном своде мостового сооружения вновь обнаружили нежелательные дефекты. Кладка по непонятным причинам стала вновь интенсивно разрушаться и частями обрушиваться в воду канала. С годами процесс разрушения моста нарастал и его состояние, по мнению технической комиссии, достигло опасной критической точки. В начале 1920-х годов Нижне-Лебяжий мост во избежание катастрофы закрыли для движения. Мосту снова срочно потребовался основательный ремонт. Теперь работы велись по проекту инженеров-мостостроителей Б.Ф. Васильева и А.Л. Саларева, заменивших в 1925 году кирпичный свод прочным железобетонным коробового сечения. Боковые поверхности сооружения облицевали плитами гранита, реставрировали его чугунные перила, сохранив их исторический вид и рисунок в ряду ажурных чугунных секций-панелей. Сегодня этот мост не только радует петербуржцев и гостей города своими формами и архитектурными деталями, но и обеспечивает довольно напряженную транспортную связь нескольких частей Северной столицы.

Ансамбль красивейших мостовых сооружений располагается на участке Инженерного замка, Марсового поля и Михайловского сада. Они гармонично сочетаются с гранитными набережными водоема и строгими очертаниями величественных зданий.

В «кильватерном строю» подобных переправ через реку Мойку помимо Первого Инженерного и Нижне-Лебяжьего мостов находятся также Садовый, Мало-Конюшенный, Театральный и Большой Конюшенный мосты.

Все они после перестройки в конце XVIII – начале XIX века стали однотипными и украсились красивыми фонарями, своим внешним видом резко отличавшимися от старых. Появились светильники самых разнообразных форм из стекла, а каркасы для фонарей стали ковать из железа. Фонари на мостах Мойки – уникальные произведения искусства и непременные элементы архитектурного убранства набережных этого городского водоема. Из предмета сугубо утилитарного они превратились в архитектурные предметы малых форм, тесно связанные с окружающей средой. Подобная органичная связь архитектурного убранства окружающих исторических строений особенно проявлена в соседстве с Инженерным мостом и его фонарями, сооруженными в 1828–1829 годах в непосредственной близости от Инженерного замка. Этот мост и осветительные фонари на нем – своеобразный памятник Отечественной войны 1812 года, о чем убедительно свидетельствуют использованные для их оформления воинские доспехи и оружие – шлемы, щиты, копья и боевые топоры. По мнению создателей моста и его фонарей инженера П.П. Базена и архитектора К.И. Росси, сооружения должны были напоминать последующим поколениям россиян о ратных подвигах соотечественников, «покрытых славою двенадцатого года». В гранитную прямоугольную опорную тумбу вмонтирован пучок из шести скрещенных боевых копий, перевитых посредине венком. На остриях копий укреплен красивый шестигранный застекленный фонарь.

Вблизи Инженерного замка можно видеть еще один мост через Мойку – Садовый, с фонарями и решетками, украшенными элементами воинского снаряжения. Всем казалось, что этот мост построен одновременно с Инженерным. Очень уж их фонари схожи друг с другом. И действительно, фонари – близнецы. Одинаковое основание фонарей – гранитный прямоугольник, схожие торшеры в виде связки из вертикально поставленных остроконечных копий с римским штандартом посредине.

Подобное архитектурное оформление Садовый мост получил в 1907–1912 годах, при его капитальной перестройке.

Первый же Садовый (бывший Михайловский) мост через Мойку возвели в 1710-х годах на месте пересечения реки с нынешней Садовой улицей. Тогда он был деревянным и имел подъемную среднюю часть, позволяющую пропускать шедшие по водоему мачтовые суда.

При сооружении на Мойке гранитных набережных в 1798–1810-х годах Первый Садовый мост перестроили в однопролетный, деревянный с каменными опорами. В 1835–1837 годах через Мойку по Садовой улице построили однопролетный каменный арочный мост по проекту инженеров П.П. Базена, А.Д. Готмана и И.Ф. Буттаца.

В связи со значительным увеличением нагрузок на пролет каменного Садового моста (по Садовой улице через мост проложили трамвайные пути) архитектор Л.А. Ильин в 1907–1908 годах полностью перестроил его, заменив старый свод металлическими фермами и повторив архитектурные мотивы оформления чугунных мостовых сооружений первой трети XIX столетия – литые чугунные ограждения из круглых ажурных щитов и перекрещивающихся копий. По мнению краеведа Б.И. Антонова, «рисунок решетки перестроенного Садового моста повторял известные очертания нижней части ворот у здания Русского музея, спроектированных Карлом Росси». Построенный в традициях русского классического зодчества первой половины XIX века Садовый мост по праву входит в исторический ансамбль окружающих его памятников архитектуры и садового паркового искусства – Летнего и Михайловского садов, набережной Мойки и Инженерного замка. Сегодняшний Садовый мост, расположенный в створе одноименной улицы, имеет длину 33,8 м и ширину 20,4 м.

Второй Садовый мост. Дом Адамини

В 1876 году в створе проезда через Марсово поле, на северо-западной границе Михайловского сада, через Мойку перебросили однопролетный металлический мост на массивных чугунных сваях, по которому тогда наладили регулярное движение петербургской конки. Мост располагался напротив Садового моста, находящегося у противоположной границы садового участка, и был на девять метров длиннее своего старшего собрата. Его длина составляла 42,8 м, а ширина – 20 м. Его назвали Вторым Садовым мостом.

В 1933 году это мостовое сооружение перестроили в трехпролетное деревянное для организации по нему трамвайного движения, кольцо которого тогда было на Конюшенной площади.

В 1967 году Второй Садовый мост капитально переделали в соответствии с проектом инженера Е.А. Болтунова и архитектора Л.А. Носкова. Он стал однопролетным, с трехшарнирной железобетонной рамой и облицованными гранитом опорами. При разработке нового проекта авторы сумели придать внешний вид, типичный для объекта эпохи классицизма, оборудовав его соответствующими классическими торшерами «под старину» и литыми оригинальными перилами.

Существует одна небезынтересная историческая подробность установки на Втором Садовом мосту старинных металлических перил образца первой половины XIX века.

В 1814 году собрание Правительствующего сената приняло решение построить триумфальную арку для торжественной встречи в столице российской гвардии, победительницы наполеоновской Франции. Сооружение триумфальных ворот тогда доверили зодчему Дж. Кваренги, подготовившему проект однопролетной арки из дерева и алебастра с фигурами воинов и крылатой богини Славы, венчающей победителей лавровым венком. Деревянные оштукатуренные ворота с декоративными воинскими деталями возвели очень быстро – за один месяц, в 180 метрах от реки Екатерингофки. Торжественная встреча воинов-победителей завершилась, площадь опустела, Триумфальные ворота со временем ветшали и постепенно разрушались. Через 10 лет они даже стали представлять реальную угрозу для пешеходов и транспорта. Их решили снести, но генерал-губернатор М.А. Милорадович – участник войны с Наполеоном, сумел добиться у царя «высочайшего рескрипта», гласившего: «Триумфальные ворота на Петергофской дороге, в свое время наскоро из дерева и алебастра построенные, соорудить из мрамора, гранита и меди». Проект подготовил зодчий В.П. Стасов. Новые (Нарвские) триумфальные ворота установили на Петергофской дороге, близ моста через речку Таракановку. После благополучного завершения строительных операций в 1833 году вокруг исторического памятника воинской славы производились работы по приведению старой Нарвской площади в должный порядок. По проекту реконструкции близлежащих участков и их последующего благоустройства ряд городских объектов подлежал сносу. Старую речку Таракановку тогда засыпали, а переброшенный через ее русло старинный мост разобрали и вместе с красивой, художественно оформленной решеткой с символами воинской славы сдали в переплавку. Однако авторы проекта перестройки и реставрации мостового сооружения в створе Марсового поля, осуществленного в 1967 году, сумели создать точную копию исчезнувшего моста через засыпанную часть реки Таракановки у Нарвских триумфальных ворот. Вид исторических перил воссоздали по старым фотографиям благодаря таланту литейщиков трамвайного парка им. М.И. Калинина. Теперь копия старинной утраченной решетки украшает реставрированный Второй Садовый мост вблизи строгой композиции нескольких мостов, объединенных под общим названием «трехколенный» мост.

Автор же подлинной решетки, установленной на мосту через речку Таракановку, к сожалению, остается неизвестным. По мнению компетентных специалистов допускается, что творцом этого шедевра вполне мог быть известный русский архитектор Василий Петрович Стасов – автор Нарвских триумфальных ворот.

Второй Садовый транспортный мост работал с полной нагрузкой, если не сказать более. За два года до начала XXI столетия бетон его настила катастрофически просел, появились дыры под трамвайным полотном. В процессе реконструкции и сложного капитального ремонта рабочие демонтировали все опасные аварийные элементы этого технического сооружения, усилили пролеты и мостовые балки, полностью восстановили его историческое обветшавшее убранство и 23 октября 1999 года завершили обновление моста.

В месте слияния Екатерининского канала и реки Мойки в 1829–1831 годах по проекту инженеров-мостостроителей Е.А. Адама и Г.М.. Треттера был сооружен «трехколенный» мост, соединивший разделенные рекой и каналом территории. В исторической литературе он также назывался «трехаркным», «тройным» и «трехарочным».

Идею сооружения вблизи Императорских конюшен на Мойке подобного оригинального тройного моста-площади приписывают столичному главному зодчему К.И. Росси. В те годы, в период окончания работ по прокладке Екатерининского канала и его истока из реки Мойки, существовало несколько проектов по возведению над этими водоемами новых мостов. Однако после споров и обсуждений специалисты все же остановились на наиболее технически надежном и архитектурно приемлемом для центра столичного города проекте «тройного моста». И действительно, этот прекрасный ансамбль до сих пор является уникальным архитектурным сооружением мирового значения, отнесенным к числу шедевров мостостроения. Раньше, до начала 20-х годов XIX столетия, в непосредственной близости от Царицына луга находились два деревянных подъемных моста: Мало-Конюшенный и Перво-Конюшенный. Последний, соединявший берега реки Мойки, в 1770-х годах стал именоваться Театральным, так как вблизи него, на Царицыном лугу (Марсовом поле), в те годы находился деревянный Вольный Российский театр, в котором, кстати, состоялись премьеры комедий Д.И. Фонвизина «Недоросль» и «Бригадир». Автор книги «Российского театра актеры» Кира Куликова писала: «Внешний вид театра был неказист. Стоял он, по указанию современников, на том же Царицыном лугу. В качестве новых русских артистов сюда были привезены воспитанники московского „Воспитательного дома“. Первая же немецкая театральная труппа, привезенная в Россию заводчиком и негоциантом Карлом Книппером, также участвовала в спектаклях этого театрального заведения».

Мало-Конюшенный мост. Акварель художника В. Парамонова

Екатерина II распорядилась перестроить здание довольно ветхого театра, и 10 октября 1781 года в нем прошел первый спектакль. В письме одного из современников сохранилось описание того, давно не существующего, театрального здания на Царицыном лугу: «Театр построен в новом роде, совершенно еще неизвестном здешнем крае. Сцена очень высока и обширна, а зала, предназначенная для зрителей, образует три четверти круга…»

Со временем здание театра ветшало, постепенно разрушалось, зияло одиночными провалами и пустотами разломанных дверных и оконных проемов. Охотник до военных парадов и смотров российский император Павел I, как-то проезжая на очередной смотр мимо старого театра, с раздражением спросил у своего адъютанта: «А это что за развалина?» и получил четкий ответ своего подчиненного: «Остатки театрального здания… Ваше Величество!» Глаза царя впились в побледневшего молодого офицера и Павел изрек свое решение: «К утру чтобы этого безобразия более здесь не было!» Распоряжение императора выполнили безоговорочно. Это произошло в 1797 году. Здание первого российского драматического театра снесли до основания, поскольку оно мешало приверженцу прусской военной муштры проводить строевые занятия и воинские парады на огромном Марсовом поле.

Возведенный в 1831 году «трехколенный» мост по существу является комбинацией двух современных мостов: Мало-Конюшенного (через реку Мойку) и Театрального (через Екатерининский канал). В комбинацию двух основных мостов включен также третий, ложный, или «фальшивый», мост, находящийся у здания Главных императорских конюшен. Его соорудили по чисто архитектурным соображениям. Арка, оформляющая его фасад со стороны Екатерининского канала, стала повторением очертаний соседней арки Театрального моста. Вместе они образовали симметричную красивую архитектурную композицию. Чугунные арки, составленные из отдельных секций (кессонов), скрепленных между собой болтами, перекрывают пролет между гранитными устоями моста. Сооружая «трехколенный» мост, его строители умело использовали в конструктивном и декоративном отношениях возможности, предоставляемые металлом. Литые чугунные ограждения мостов составляют непрерывный ряд коротких дротиков, украшенный накладными золочеными барельефами с изображением пальметт и масками головы горгоны Медузы. Дополнительную прочность перилам придают равномерно расставленные снаружи фигурные кронштейны.

Все металлические элементы моста изготовлены в Санкт-Петербурге и на Александровском Олонецком заводе.

Мало-Конюшенный (через Мойку) и Театральный (через Екатерининский канал) мосты декорированы одинаковыми невысокими чугунными торшерами на прямоугольных гранитных полированных основаниях. Каждый торшер венчает чугунная чаша, в которую помещен матовый шарообразный светильник, накрытый чугунной крышкой. Считается, что проект оформления этих двух замечательных мостов выполнил сам Карл Иванович Росси в 1824 году.

Установленные в 1831 году фонарные столбы первоначально были достаточно высокими, но после нескольких падений с них в воду фонарщиков генерал-губернатор столицы П.К. Эссен обратился с просьбой в Главное управление путей сообщения – «укоротить фонари на мосту». Было принято особое обращение к проектировщикам «не делать мостовые фонари столь высокими, ибо они превращают работу фонарщика в опасное занятие: недавно один из них, зажигая фонарь, не удержался и упал в Мойку». Замечание учли и фонарные столбы на Большом и Мало-Конюшенном мостах переделали.

Время и события начала ХХ века наложили отпечаток на архитектурное оформление Мало-Конюшенного и Театрального мостов. Большинство перильных ограждений, их орнаменты, маски и пальметты были частично повреждены, частично исчезли, фонари на мостах утрачены. В 1936 году, во время капитального ремонта мостов, их проезжую часть покрыли диабазом, тротуары асфальтировали и отделили от проезжей части довольно высоким поребриком.

В 1953 году на мостах по проекту архитектора А.Л. Ротача полностью восстановили торшеры, фонари и решетки ограждений. В 1999 году оба старинных моста отремонтировали, работами руководил инженер-мостостроитель Б. Брудно.

Длина Мало-Конюшеного моста через реку Мойку 33 м, ширина – 15,62 м. Длина Театрального моста через Екатерининский канал равняется 23 м, а ширина – 15,5 м.

Этот мост по-прежнему является уникальным сооружением и прекрасно вписывается в исторический ансамбль центра Санкт-Петербурга. В настоящее время он находится под охраной государства как архитектурный памятник первой половины XIX века.

В створе восточной части Конюшенной площади расположен построенный через Екатерининский канал в 1907 году Новоконюшенный мост. В период с 1907 по 1917 год он носил название моста Храма Вознесения Господня, начиная с 1917 года официально числился мостом-перекрытием. В мае 1975 года по решению Ленгорисполкома мост стал называться мостом Гриневицкого, в честь террориста партии «Народная воля» убийцы императора Александра II. Современное же название мост получил лишь в январе 1998 года.

Длина Новоконюшенного моста составляет 21 м, ширина – 34,4 м. При постройке в 1907 году металлический пролет моста оборудовали изящной фигурной решеткой. В 1967 году чугунный пролет заменен железобетонным.

В самом начале XVIII века через Мойку на стыке с Мошковым переулком перебросили деревянный мост. В то время набережная правого берега реки Мойки от Царицына луга до Мошкова переулка в народе именовалась Греческой, да и сам деревянный мост через водоем тогда назывался Греческим. Необычное наименование объяснить нетрудно, тогда на северном берегу реки Мойки располагалась небольшая слободка, заселенная греками, неплохими мастеровыми Адмиралтейской верфи. Упомянутый же Мошков переулок пролегал от Дворцовой набережной до реки Мойки. Официальное название переулка утвердили в 1746 году. Оно связано с именем сына денщика Петра Великого гофинтенданта императрицы Екатерины I Петра Ивановича Мошкова, получившего здесь солидный земельный надел и построившего на нем барский особняк со службами.

В царствование императрицы Елизаветы Петровны балочный деревянный Большой Конюшенный мост обшили досками, раскрашенными под дикий камень. Его ограждениями в те годы являлись массивные деревянные балясины, закрепленные между солидными, деревянными же прямоугольными стойками. Б.И. Антонов в своей книге пишет, что проектировщиком и строителем этого, одного из первых деревянных мостов в новой столице в 1753 году являлся голландский строитель Герман ван Болес.

В 1828 году известные российские инженеры-мостостроители Е.А. Адам и Г.М. Треттер вместо деревянного Большого Конюшенного спроектировали и возвели новый однопролетный мост из чугунных тюбингов. 6 декабря 1828 года обновленный Большой Конюшенный мост торжественно открыли для движения по нему пешеходов и гужевого транспорта.

Большой Конюшенный мост. На левом берегу – Императорские конюшни

Б.И. Антонов приводит оценки нового моста через Мойку и его техническую характеристику, данную при завершении всех видов работ по его реконструкции одним из авторов проекта Е.А. Адамом: «…быки составлены из старых камней от ломки набережных и остатков прежних работ по Суворовскому мосту, но был произведен подбор их по цвету и по высоте… Что касается до внешних узоров – карнизов, фризов, кронштейнов, решеток и пр., то справедливость требует, чтобы я засвидетельствовал… отличное искусство, с которым оные отлиты в казенном литейном заводе…»

Сохранившийся до нашего времени Большой Конюшенный мост является по своей сути однопролетным арочным сооружением. Его чугунная арка надежно закреплена на береговых устоях, облицованных тесаными гранитными блоками правильной формы. Основанием для них служат деревянные ростверки – нижняя часть фундамента моста, распределяющая нагрузку на свайное основание.

В его декоративном оформлении широко использовано художественное чугунное литье. Закрытые металлическими листами щековые поверхности чугунных арок украшены растительным орнаментом.

В рисунке чугунных перил и ограждений преобладают часто расставленные дротики с накладной металлической арматурой из переплетенных венков, пронзенных копьевидными шестами с острыми наконечниками.

В 1935 году, по проекту инженеров М.И. Жданова и А.Д. Саперштейна Большой Конюшенный мост усилили – над его чугунным сводом тогда уложили дополнительный железобетонный свод, позаботившись о сохранении внешних первоначальных форм старинного моста.

И наконец, в 1951 году под руководством архитектора А.Л. Ротача провели целый комплекс реставрационных работ, касающихся торшеров, фонарей и решеток ограждения этого моста-ветерана на реке Мойке.

Следуя сегодня от Большого Конюшенного моста по правому берегу водоема, вниз по его течению реки, вы обязательно перейдите через один из трех мостов Зимней канавки – Второй Зимний мост. Он переброшен на правом берегу Мойки и является фактическим продолжением ее набережной.

Второй Зимний мост. Слева – дом Аракчеева

В 1964 году взамен незатейливого деревянного пешеходного перехода, выделяющегося своей непрезентабельностью в ансамбле придворных строений, расположенных в непосредственной близости к Дворцовой площади, возвели прекрасный железобетонный мост с красивой гранитной облицовкой. Авторы этого проекта – инженер-мостостроитель В.С. Ксенофонтов и зодчий Л.А. Носков, сумевшие блестяще стилизовать его облик (гранитные парапеты, рустованный замок и форму арки) под стиль конца XVIII – середины XIX столетия – пору возведения через Зимнюю канавку Эрмитажного и Первого Зимнего мостов.

Палитра «цветных» мостов реки Мойки

Выше уже упоминалось, что Мойка является единственной рекой Санкт-Петербурга, через которую перекинуты мосты, имеющие «цветные» названия. Их возвели разные специалисты, в разное время. Это Желтый (ныне Певческий) у Дворцовой площади, Зеленый (позднее Полицейский) на углу реки Мойки и Невского проспекта, Красный – на пересечении Гороховой улицы с набережной Мойки и наконец, самый широкий мост нашего города Синий – на Исаакиевской площади.

Свои «цветные» названия они получили в соответствии с постановлением Комиссии о Санкт-Петербургском строении в 1738 году. Это распоряжение неукоснительно выполнили, и выкрашенные в яркие веселые цвета мостовые сооружения через реку Мойку служили тогда для ориентации столичных обывателей и иностранных гостей столицы. Три цветных моста на Мойке по-прежнему сохраняют названия, данные им по повелению императрицы Анны Иоанновны в 1738 году, и считаются «цветными». Сегодня Зеленый, Красный и Синий мосты регулярно окрашиваются в свои «фамильные» цвета.

Пройдя через Второй Зимний мост и следуя дальше по набережной Мойки, вы увидите, что у Дворцовой площади, а точнее у бывшей площади Гвардейского штаба, реку пересекает довольно широкий Певческий мост (его ширина составляет более 70 м) с удивительными перилами и их заградительными металлическими решетками в виде изящного, замысловатого кружевного рисунка.

Певческий (Желтый) мост связывает набережную Мойки с Дворцовой площадью. Отсюда открывается величественная перспектива главной площади Северной столицы – Дворцовой, с ее уникальными зданиями и памятниками: Адмиралтейство с его золотым шпилем, Зимний дворец, здание Главного штаба и триумфальный монумент победы России в Отечественной войне 1812 года – громадная каменная Александровская колонна (общей высотой 47,5 м, установленная на пьедестале без всякого крепления).

Певческий мост. Дворцовая площадь. Акварель художника В. Парамонова

В этом месте реки Мойки на ее берег выходят боковой фасад здания Главного штаба и часть служебного корпуса Министерства иностранных дел.

Название моста обусловлено его местоположением в непосредственной близости от находящейся здесь Певческой капеллы.

Широкий Певческий мост фактически является продолжением Дворцовой площади. Это мостовое сооружение и здания, окружающие центральную площадь Санкт-Петербурга, хотя и были построены в разное время разными зодчими, ныне составляют единый уникальный архитектурный ансамбль.

История существующего Певческого моста восходит к 30-м годам XIX столетия – времени окончательного архитектурного формирования Дворцовой площади столичного города. В период 1818–1829 годов все старые дома, возведенные здесь ранее в полном соответствии с генеральным проектом зодчего К. Росси, снесли, перестроили в единый ансамбль зданий Главного штаба и министерств на набережной Мойки. Возведенная по проекту Росси величественная Триумфальная арка объединила все строения Дворцовой площади в одно целое. Для церемониального прохода гвардейских полков, участвовавших в торжественном открытии монумента Александровской колонны в 1834 году по проекту архитектора О. Монферрана, на Дворцовую площадь через Мойку перебросили деревянный мост. Его устои и перила тогда выкрасили в яркий желтый цвет. Некоторое время в официальных документах столицы он назывался Желтым мостом. Мост возводился как временный, но проходили годы, а его не сносили и не делали попыток соорудить вместо примитивной переправы долговечное мостовое сооружение по новым технологиям с обликом, соответствующим ансамблю Дворцовой площади.

В числе первых государственных российских деятелей, обратившихся с рапортом на имя императора Николая I о замене старого деревянного Желтого моста капитальным металлическим сооружением, был министр финансов граф Е.В. Канкрин. В письменном обращении к царю он предложил соорудить на месте старого Желтого моста новый металлический, во всю ширину Дворцовой площади, сократив при этом ширину реки Мойки до 17 м. Техническая комиссия, в составе известных архитекторов В.П. Стасова, Д. Адамини и инженер-полковника Е.А. Адама, подтвердила, что «ширину отверстия нового моста целесообразно довести до десяти саженей, при условии принятия надлежащих мер, исключающих просадку фундаментов зданий, стоящих на набережной Мойки». Николай I утвердил предложенный ими проект Певческого моста и определил сроки и порядок его сооружения. Одновременно с этим царь своим указом уточнил перечень основных заводов-изготовителей и поставщиков необходимых деталей и различных приспособлений для сооружения нового металлического моста на Мойке.

27 июля 1839 года столичная газета «Северная пчела» с восторгом писала: «В прошедшую субботу 22 июля происходила торжественная закладка Певческого моста на Мойке, у Дворцовой площади между зданиями Гвардейского штаба и Министерства иностранных дел. Мост сей безусловно послужит довершением великолепной Дворцовой площади. Он воздвигается из чугуна, на гранитных устоях и будет один из самых красивых в столице. Сооружение его возложено на генерал-майора Адама. Отливка чугунных частей и украшений производится на казенном Александровском заводе».

Рисунок решетки Певческого моста

К строительству нового моста приступили в 1839 году и завершили работы в 1840 году. Мост в соответствии с его соседством со зданием Придворного Певческого корпуса, а позже Певческой капеллы официально назвали Певческим. Николай I выразил желание лично опробовать крепость нового мостового сооружения. 24 ноября 1840 года, в три часа дня, царский экипаж торжественно пересек Мойку по Певческому мосту. Император остался весьма доволен новым городским объектом и дал милостивое разрешение на его постоянную эксплуатацию.

Петербургские газеты тогда писали, что «новый однопролетный арочный мост, возведенный по проекту инженера-мостостроителя Е.А. Адама вместо деревянного „Желтого“ моста, состоит из чугунных коробок (кессонов), скрепленных между собой металлическими болтами и гайками. Устои моста – каменные, облицованные гранитом, возведены на свайных ростверках. В качестве перильных ограждений на новом Певческом мосту установлены литые чугунные решетки, поистине „сказочной красоты“». К сожалению, автор этого «чуда» остался до сих пор неизвестен. Современники полагали, что создателем проекта замысловатого кружевного чугунного рисунка перильных мостовых ограждений мог быть либо В.П. Стасов, либо К.И. Росси.

Сложный и весьма изящный завораживающий рисунок перил Певческого моста изготовлен не по рисункам автора проекта инженера-мостостроителя Адама, а по совершенно иным художественным наброскам. Это был, по мнению экспертов тех лет, «мастерски выполненный рисунок, сочетавший растительный и геометрический орнаменты с набором колец единого диаметра». Решетка Певческого моста вызывала у всех искреннее восхищение филигранной работой неизвестного художника, кружевной рисунок которого отличался великолепными пропорциями, тончайшей проработкой всех деталей и их строгим сочетанием.

«Художественная газета» осенью 1840 года писала о новом мостовом сооружении вблизи Дворцовой площади: «Этот мост по своей легкости и изяществу соответствует общей красоте столицы… Его упрощенный до возможности рисунок, составляя приятную противоположность с тяжелыми, гранитными набережными, отличается своим оригинальным и вместе с тем превосходным стилем». Одновременно с введением в строй Певческого моста рабочие завершили строительство здания Штаба гвардии, возведенного по проекту зодчего А.П. Брюллова на участке снесенного здания, в коем происходило строевое обучение солдат, – старого экзерциргауза. Эти два объекта окончательно завершили формирование восточной границы Дворцовой площади и центрального участка набережной реки Мойки. Легкий, ажурный силуэт Певческого моста гармонично вписался в общую панораму главной столичной площади – Дворцовой.

Вместе с тем для многих осталась непонятной причина отсутствия на Певческом мосту осветительных фонарей, предусмотренных автором его проекта и даже утвержденных Николаем I, их нет до сего времени.

Небезынтересно также заметить, что сразу же после ввода в строй этого мостового сооружения на Мойке Певческий мост стал «головной болью» его создателей и членов городской управы в связи с регулярным исчезновением с этого ответственного и сложного технического объекта крепежных деталей (болтов и гаек), соединяющих между собой чугунные блоки и наиболее важные узлы моста.

Оперативное расследование установило, что болты и гайки Певческого моста почему-то особенно приглянулись местным обывателям округи, открывшим настоящий сезон охоты на них для своих хозяйственных надобностей. Только за один год после открытия моста местные умельцы отвернули 50 металлических болтов и 27 огромных гаек, скрепляющих узлы этого сооружения на Мойке. Причем при их допросе было установлено, что подобные «террористические» операции проводились ими «без какого-либо дурного умысла» и они совершенно не представляли себе всех возможных трагических последствий своих деяний. В общем, как в рассказе А.П. Чехова «Злоумышленник».

Полиция Петербурга оперативно разыскала и строго наказала всех виновных, предотвратив тем самым дальнейшие хищения крепежа мостового сооружения.

Почти через сорок лет Певческий мост вошел в историю одного из очередных неудачных покушений на российского императора Александра II. 2 апреля 1879 года в непосредственной близости от него была совершена повторная попытка убийства «царя-освободителя» по приговору русской террористической организации «Земля и воля».

В 1878 году в России и ее столице происходит целый ряд политических убийств и открытых вооруженных столкновений полиции и революционеров-террористов. Утром 2 апреля 1879 года государь возвращался с очередной прогулки по столице, не спеша перешел Певческий мост и на набережной правого берега реки Мойки встретил человека, вежливо поклонившегося ему. Этот прохожий, его облик и выражение лица показались императору весьма необычными. Именно это заставило царя обернуться. Увиденное, по-видимому, испугало царя, ибо прохожий направил на него тяжелый боевой револьвер. По рассказам очевидцев, государь даже несколько раз прокричал: «Спасите меня!» и на его призыв из комендантского подъезда якобы выскочил гренадер дворцовой роты, повалил стрелявшего человека на землю и связал ремнем. Позже в народе судачили, что фельдфебель, спасший царя, произведен в офицеры. Другие приписывали факт спасения царя некоему жандармскому офицеру, сбившему преступника наземь и обезоружившему злодея.

Александра II доставили во дворец, где он побеседовал в Белом зале с собравшимися там поданными. Десятиминутное непрекращающееся «ура» в зале, восторг и слезы радости на глазах подданных царя.

На допросе цареубийцы в доме градоначальника на Гороховой улице выяснилось, что в тот день у Певческого моста на императора Александра II неудачно покушался террорист, член революционной организации «Земля и воля» А.К. Соловьев, 30 лет, по профессии учитель, недовольный существующим порядком в стране и методами ее управления. Ежедневной слежкой за царем террорист досконально изучил привычный маршрут его утренних пешеходных прогулок и устроил засаду у Певческого моста на Мойке.

Зеленый (Полицейский) мост. 1806 г.

В нескольких сотнях метров вниз по течению Мойки, в створе Невской перспективы, в 1717–1718 годах соорудили деревянный подъемный мост, названный 1735 году по цвету своей окраски Зеленым.

В 1786 году пустующий участок между Большой Морской улицей и набережной реки Мойки пожаловали столичному генерал-полицмейстеру Н.И. Чичерину, построившему на нем громадный дом. Примерно с этого времени перестроенный деревянный мост на Мойке стали официально именовать Полицейским. Однако следует отметить, что еще очень долго петербуржцы в приватных беседах и даже в разного рода газетных объявлениях о продаже домов, мебели, музыкальных инструментов, животных и своих крепостных людей продолжали называть старый мост Зеленым.

Ранее уже упоминалось, что в начале XIX столетия после облицовки набережных Мойки гранитом известный городской архитектор и инженер-мостостроитель В.И. Гесте разработал оригинальный проект однотипных по конструкции металлических мостов из отдельных чугунных секций, скрепленных болтами, в совокупности образующих прочный свод.

Полицейский (Зеленый) мост на Мойке в створе Невского проспекта стал одним из первых чугунных мостов инженера И.И. Гесте, возведенных им в разные годы на реках и каналах Северной столицы.

Современники этого замечательного специалиста с удовлетворением отмечали не только надежность и высокие технические качества чугунных мостов, но и необычную легкость их конструкций, изящество, простоту изготовления и сборки. В столичных газетах появились восторженные сообщения об установке первого чугунного моста на Мойке. Корреспондент одной из них тогда писал, что «чугун есть природный материал России, всего более способный противостоять действию нашего северного климата». И действительно, испытание временем подтвердило практичность и целесообразность подобных конструкций и их пригодность для эксплуатации в условиях большого города. Кроме того, все единодушно отмечали полное соответствие нового строительного материала архитектурным формам мостов, не повторяющим конфигурации, приемлемые для образцов деревянного и каменного мостостроения.

Чугунный однопролетный, на каменных опорах Зеленый мост украшали четыре гранитных обелиска с фонарями на кронштейнах. Каждый гранитный обелиск завершался золоченым шаром. Тротуары нового моста тогда выложили гранитными плитами и отделили от проезжей части несложной оградой из металлических прутьев между парапетными гранитными тумбами.

Движение по центральной магистрали города – Невскому проспекту, с каждый годом возрастало и настоятельно требовало расширения мостового пролета. Эту задачу реализовали в 1842 году в полном соответствии с проектом инженера А.Д. Готмана, сумевшего устроить тротуары на консолях и установить глухие гранитные парапеты. Тогда же заменили гранитные фонарные обелиски более легкими чугунными столбами с четырехгранными стеклянными фонарями.

В 1844 году на Зеленом мосту заменили настил. Впервые в России его проезжую часть выложили из асфальтовых кубиков. Вот как описывала это событие одна из столичных газет: «Асфальт, вылитый в кубическую форму, выдерживает самую жесткую пробу, потому что едва ли где бывает более езды, как по Полицейскому мосту». Прокладка на Невском проспекте сначала путей для конки, а позже трамвайных составов заставила городскую управу выделить финансовые средства не только на расширение пролета моста, но и на укрепление его прочности.

Невский проспект у Полицейского моста

В 1904–1907 годах мост не только расширили до современных размеров, но и добавили по пять рядов чугунных коробчатых арок вместе с необходимым расширением мостовых опор. Перестроечный проект Полицейского моста подготовила группа столичных инженеров-мостостроителей в составе В.А. Берса, А.Л. Станового. Одновременно с этим архитектор Л.А. Ильин разработал оригинальный проект нового художественного оформления мостового сооружения через Мойку. Его металлические фасадные арки зодчий украсил орнаментальными деталями и удачно включил в архитектурную композицию моста железные торшеры с позолотой и шестигранными стеклянными фонарями. В итоге перестроечных работ Полицейский (Зеленый) мост явил собой городской объект весьма высокого архитектурного качества и поражал всех легкостью пролетного строения, умеренной пологостью свода и изяществом художественного декора.

Зеленый мост значительно пострадал в период страшного бедствия, обрушившегося на столицу в 1736–1737 годах, когда Петербург охватил опустошительный пожар. Немецкий исследователь, путешественник, этнограф и историк Иоганн Готлиб Георги – академик Санкт-Петербургской академии наук, рассказывал: «Величайший пожар учинился 11 августа 1736 года. В полдень загорелся дом на Мойке возле Зеленого моста. Пламя распространялось чрезвычайно быстро и вскоре охватило многие деревянные строения вкупе с деревянным мостом. Яростью своею пожар испепелил множество обывательских домов вплоть до Синего моста».

Этот мост на Мойке за годы своего существования в столичном городе оказался невольным свидетелем невероятных исторических событий и политических изменений. Он периодически страдал вместе с жителями города, пережил годы кровопролитных войн и революционных потрясений. На нем устраивались засады из отборных гвардейских частей, расстреливающих народные демонстрации, двигающиеся на поклон к царю-батюшке 9 января 1905 года. После Октябрьского переворота 1917 года его переименовали, и до 1997 года он назывался Народным мостом.

В 1997 году ему вернули первоначальное название, он снова называется Зеленым мостом. Справедливости ради следует отметить, что в годы существования советского государства мост находился под бдительным надзором компетентных специалистов и не был обделен периодическими профилактическими ремонтными работами.

Б.И. Антонов в 2002 году писал, «что в 1938 году Народный (Зеленый) мост испытывал значительную транспортную нагрузку. Кроме автомобилей по нему проходили многочисленные трамвайные маршруты (вплоть до 1950-х годов). Для предохранения мостового сооружения от так называемой электрохимической коррозии блуждающими токами свод Зеленого моста под трамвайными путями надежно изолировали двумя слоями рубероида между рядами прослойки смазки по 30 мм, а всю его проезжую часть и тротуары покрыли тогда асфальтом».

В 1951 году при производстве плановых ремонтных работ на Зеленом мосту восстановили утраченные к этому времени шестигранные стеклянные фонари, а позже (в 1961 и 1965 гг.) произвели основательную реставрацию его канделябров и фонарей.

Сегодня Зеленый мост, длиной 39,8 м и шириной 38,67 м, первое чугунное сооружение талантливого архитектора и мостостроителя В.И. Гесте, по-прежнему в строю и продолжает служить Петербургу на самой напряженной его магистрали – Невском проспекте.

После успешного завершения в 1823 году перестройки старого здания Адмиралтейства по проекту зодчего А.Д. Захарова решено было в ближайшее время проложить в соответствии с восьмым пунктом строительного реестра Комиссии о Санкт-Петербургском строении«вторую от Адмиралтейства проспективную улицу, что идет через Мойку-реку, и впредь именовать ее Среднею проспективою». По мнению руководителя Комиссии архитектора П.М. Еропкина, «трехлучевая композиция столицы» закрепит за Адмиралтейством его градостроительное значение. Прибавленная к двум проложенным ранее «проспективам» (в начале XVIII столетия) – Большому (Невскому проспекту) и Вознесенскому, «Средняя проспектива» завершила окончательное формирование знаменитого петербургского трезубца, составленного этими тремя прямолинейными лучами-магистралями.

Прилагательное «проспективная», или, позже, «перспективная», в названиях каждой из трех этих улиц означало, что они являлись сквозными городскими магистралями, проложенными от Адмиралтейства сугубо по прямой линии.

В 1738 году улицу «Среднюю проспективу» включили в специальный реестр по «…улицам, каналам, мостам Адмиралтейского острова, с означением как оные впредь именовать».

За время своего существования эта одна из старейших центральных магистралей города неоднократно переименовывалась. В середине XVIII века она называлась Адмиралтейской улицей. В 1756 году, когда иноземный негоциант Гаррах-Горохов возвел здесь свой каменный дом с лавкой, ее неофициально стали называть Гороховой. Длительное время на старых картах и планах Санкт-Петербурга улица обозначалась то Адмиралтейской, то Гороховой.

Кстати, в книге «Родовые прозвания и титулы России и слияние иноземцев с русскими» (СПб., 1886) историк Е.П. Карнович отмечал: «При Петре Великом в числе служащих иноземцев находился Гаррах, которого переделали на Горох, а затем в Горохова, и от него получила свое название улица в Петербурге».

Революционные события 1917 года и конец ХХ столетия внесли свои коррективы в название этой улицы. Первые годы советской власти она называлась Комиссаровской, затем, до середины 1990-х годов, значилась улицей Ф.Э. Дзержинского – главы Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, в конце 1990-х годов улице возвращено ее историческое название – Гороховая.

Красный мост

В период начала прокладки Среднеперспективной улицы «для удобства передвижения по ней» вынуждены были соорудить первые деревянные мосты через Фонтанку (Новый мост), реку Кривушу (Средний мост) и один из цветных мостов через Мойку, названный Красным. Кстати, тогда через Мойку не только навели переправу, но и одновременно провели на ней целый ряд важных работ: расширили и углубили ее русло, очистили от ила и загрязнений, а берега укрепили сваями и деревянными щитами. По окончании очистных мероприятий и комплекса технических работ в столичных газетах появилось следующее сообщение: «После очистки русла Мойки вода в ней стала видом ясная и чистая, ко вкушению преизрядная».

Теперь на Среднюю перспективу потоком шли городские обыватели, чтобы в свое удовольствие попариться в прекрасной казенной бане, обустроенной по всем российским канонам в доме купца Кусовникова у Красного моста на набережной реки Мойки. Парились истово, по-старинному, причем семьями, не опасаясь сенатского запрета «ходить в торговые бани мужскому и женскому полу вместе».

Красный мост. 1814 г. Неизвестный художник

Заметим, что первый деревянный мост на пересечении реки Мойки и Средней перспективы построили уже в 1717 году, и по цвету своей первоначальной окраски он назывался Белым. В 1737 году после грандиозного пожара на Мойке, в котором пострадало и это мостовое сооружение, его основательно переделали. Тогда по проекту голландца Германа ван Болеса возвели по сути новый деревянный мост. Его средний разводной пролет допускал зазор шириной 70–80 см, позволяющий пропускать небольшие мачтовые суда. Подобное устройство прикрывалось массивными деревянными щитами. Должен отметить, что подобные проекты и идея мостостроителя Германа ван Болеса не смогли в дальнейшем получить особого признания и распространения на водоемах столичного города. Начиная с 1803 года мост стал именоваться Красным, ибо с этого времени его постоянно красили в яркий красный цвет, так он называется по сию пору.

В 1806 году городская дума приняла предложение архитектора и инженера-мостостроителя В.И. Гесте построить на Мойке ряд однотипных мостов, у которых вместо каменных сводов предполагалось использовать чугунные пустотелые коробчатые секции. Подобное новшество в мостостроении позволило автору проектов уменьшить высоту арок и, естественно, крутизну въезда на мост. Гесте тогда удалось реализовать свои оригинальные разработки при строительстве шести прекрасных мостов, в том числе четырех «цветных» – Желтого (Певческого), Зеленого, Красного и Синего.

Красный мост возвели в 1808–1814 годах. Большинство его металлических конструкций изготавливали в те годы знаменитые уральские заводы Н.Н. Демидова. При возведении чугунного Красного моста талантливый инженер и архитектор сумел одновременно привести его фонари в соответствие с новыми архитектурными ансамблями набережной старинного водоема. Одноарочный, на каменных опорах, облицованный гранитом, Красный мост (длина 42 м, ширина 16,8 м) был прекрасно оформлен. Его архитектурное решение, разработанное автором проекта, с четырьмя гранитными обелисками и укрепленными на них фонарями с чугунной решеткой, соответствующей рисунку набережной Мойки, и сегодня отличается своей изящной композицией и пропорциями.

Техническая контрольная проверка состояния мостового сооружения, проведенная специалистами в 1953 году, установила, что за период с 1924 по 1950-е годы происходила постепенная прогрессирующая деформация мостовых опор и пролетного строения Красного моста. Результатом подобных негативных процессов стали раскрытие швов в стенках чугунных коробок, появление глубоких трещин в вертикальных ребрах коробок и в их днищах.

Экспертная комиссия, ознакомившись с актами периодических контрольных осмотров основных компонентов мостового сооружения признала состояние Красного моста аварийным, подлежащим немедленной реконструкции. Проект его ремонта и реконструкции разработал инженер В.В. Блажевич. Процесс реконструкции Красного моста проходил в период с 1953 по 1954 год.

Рисунок решетки Красного моста

В ходе работ старые чугунные своды заменили новыми сварными металлическими арками. Гранитные обелиски с полированными бронзовыми позолоченными шарами и реставрированными четырехгранными стеклянными фонарями на обелисках были полностью восстановлены и сохранены в авторском архитектурном оформлении. По окончании ремонтных работ фасады моста вновь окрасили в традиционный красный цвет.

Красочная череда мостов с «цветными» названиями, возведенными на Мойке, завершается Синим мостом, расположенным на Исаакиевской площади, в створе Вознесенского проспекта – одной из трех прямых «проспектив», прорезающих город от Адмиралтейства. Синий, названный по цвету своей традиционной исторической окраски, является самым широким мостом не только в нашем городе, но и в мире. При длине 35 м этот мировой рекордсмен имеет ширину 99,95 м. Небезынтересно заметить, что его немалая ширина обусловлена не только техническими или эксплуатационными соображениями, но и прежде всего архитектурной целесообразностью компоновки Исаакиевской площади. В соответствии с планом Санкт-Петербурга 1717 года первый деревянный мост на этом месте перебросили через русло реки Мойки (Мьи) уже в 1716 году. Позже деревянные Синие мосты в створе Вознесенской улицы неоднократно перестраивались и реконструировались. На них обновляли деревянные пролеты, перильные ограждения и опоры.

В 1737 году деревянный Синий мост на Исаакиевской площади перестроили довольно основательно. Автором нового деревянного подъемного моста стал голландец Герман ван Болес. В 1797–1810 годах на реке Мойке проводились работы по облицовке стенок набережной гранитом. В этот период на месте разобранного старого Синего моста возвели новое деревянное трехпролетное мостовое сооружение на прочных каменных опорах, традиционно окрашенных в яркий синий цвет.

В 1805 году инженер-архитектор В.И. Гесте разработал уникальный проект однопролетного широкого арочного моста из чугунных пустотелых отливок, образующих в сборе прочный арочный свод мостового сооружения над водоемом. Постановлением городской управы в те годы было решено постепенно заменить все деревянные мосты над Мойкой чугунными. В этот список включили и мосты с «цветными» названиями. Очередь Синего моста на капитальную реконструкцию по проекту инженера В. Гесте подошла в 1818 году. Тогда деревянное мостовое сооружение заменили постоянным Синим мостом с чугунным коробчатым арочным пролетным строением и массивными каменными опорами, облицованными гранитными плитами. Проект реконструкции Синего моста в те годы подготовили отечественные инженеры-мостостроители П.П. Базен и В.Е. Гесте. Правда, первоначально новый мост оказался более узким, чем нынешний, его ширина тогда составляла 41 м.

Синий мост

Капитальную перестройку Синего моста вторично были вынуждены провести в 1843 году в связи с постройкой Мариинского дворца на Исаакиевской площади – свадебного подарка императора Николая I своей любимой дочери Марии. Место для презента предложил придворный зодчий А.И. Штакеншнейдер, поскольку из окон будущего Мариинского дворца открывался волшебный обзор практически всей Исаакиевской площади с ее величественными зданиями и собором.

Строительные работы по возведению дворца начались в 1842 году, при этом боковые части старого дворца графа Чернышева снесли, а фасад, выходящий на историческую часть площади, удлинили. Часть реки Мойки, протекавшей в непосредственной близости от нового дворца, оригинально скрыли под удлиненным мостовым сооружением, сделав его и часть водоема незаметными. Многие даже стали называть Синий мост невидимкой. Проект нового, почти стометрового, широкого моста, ставшего практически продолжением Исаакиевской площади, тогда разработали инженеры Е.А. Адам, А.Д. Готман и С.С. Завалишин. Им удачно удалось расширить Синий мост в сторону Красного моста на Мойке, пристроить новые дополнительные чугунные арки и заменить старые массивные гранитные обелиски более изящными, легкими конструкциями из чугуна. Именно тогда Синий мост, ставший продолжением одной из красивейших столичных площадей, достиг своих современных размеров.

Судьба чугунных мостов инженера-мостостроителя В.Е. Гесте сложилась одинаково, они благополучно и надежно продержались в течение последних 80–90 лет. Только сейчас в их несущих элементах обнаружили значительные дефекты и повреждения.

При плановом техническом осмотре Синего моста, проведенного экспертами в 1925 году, обнаружили довольно широкие сквозные трещины в чугунных полых коробках свода, в их нижней части, многочисленные разрывы металлических болтов и просадку свода моста на 20–25 см. Правда, осмотр мостовых устоев не выявил в них каких-либо существенных дефектов. Ремонт Синего моста провели в 1929–1930-х годах. Работами предусматривалась полная замена пролетного строения, всей низовой части мостового сооружения на Исаакиевской площади. Проект ленинградских инженеров О.Е. Бугаевой и В.В. Чеботарева позволил, сохранив старые мостовые опоры, заменить чугунный дефектный свод железобетонным. По окончании капитального ремонта Синего моста на нем установили отреставрированные перильные ограждения.

Бывая на правом берегу набережной Мойки у Синего моста, обратите внимание на оригинальный четырехгранный гранитный обелиск, увенчанный трезубцем Нептуна и врезанный в гранитную облицовку набережной реки. Это – Водомерный столб, установленный здесь в 1971 году. Проект Водомерного столба подготовили инженер П.С. Панфилов и архитектор В.А. Петров. Своим основанием столб уходит глубоко в воду, и по его отметкам в любое время можно определить уровень воды в реке в тот или иной день. На поверхности гранитного обелиска, между прочим, нанесены уровни подъема воды в период наиболее опасных петербургских наводнений, имевших место в 1824, 1903, 1924, 1955 и 1967 годах.

Обелиск-футшток у Синего моста

Широкий Синий мост на Исаакиевской площади не относится к архитектурным жемчужинам города. Он довольно прост и оборудован чугунными перилами, повторяющими неброский рисунок ограждений набережных реки Мойки. Он не только естественно органически входит в ансамбль Исаакиевской площади, но и всего созвездия гранитных набережных старой Мойки.

Синий – самый широкий мост в мире, но кроме этого оставил для потомков печальную историческую память, ибо на рубеже XVIII–XIX столетий являлся местом самой бойкой «столичной биржи труда». В воспоминаниях обывателей тех далеких лет упоминается, что «рано утром весь мост и набережные Мойки, прилегающие к нему, заполнялись людьми. Это были пильщики, строители, каменотесы, плотники, собиравшиеся здесь в надежде получить какой-либо заработок».

Кроме того, Синий мост некогда являлся и главным рынком купли и продажи крепостных людей. Обычаи на этом мосту были рыночными и весьма дикими. К человеческому товару здесь относились особенно придирчиво. Как правило, крепостного внимательно оглядывали, щупали его мускулы, осматривали зубы, как у лошадей, истово торговались, поминая Господа. Здесь, на фоне царского дворца и величественного Исаакиевского собора, брата разлучали с сестрой, а родителей с детьми. Существовала определенная такса на рабов Божьих – здоровый мальчик 12–16 лет продавался за 50–100 рублей, а молодого сильного человека можно было купить здесь за 200–300 рублей. Известный государственный деятель и будущий декабрист Н.И. Тургенев, бежавший за границу и приговоренный Николаем I к вечной каторге, писал: «Известно, что прежде, лет за сорок перед сим, торг сей простирался до того, что в Санкт-Петербург привозили людей барками для продажи. И многих из них от пристани водили к Синему мосту – немому свидетелю одной из самых позорнейших страниц нашей истории, периода дворянско-крепостнического Петербурга».

Пройдя под широким Синим мостом на Исаакиевской площади, русло Мойки делает небольшой плавный изгиб и на оси Фонарного переулка пролегает под небольшим Фонарным мостом, соединяющим Почтамтский переулок с Фонарным. Этот сегодняшний транспортный мост раньше был пешеходным деревянным, возведенным в створе Фонарного переулка в 1906 году. Большинство петербургских историков считали, что раньше, в середине XVIII столетия, на этом месте существовало деревянное трехпролетное подъемное мостовое сооружение, называемое Материальным мостом. Вблизи его, впрочем, так же как и у других мостов, расположенных в створе улиц и переулков Мойки тех лет, выгружали строительные материалы, доставляемые по воде на «пятно застройки», отведенное императорским указом для погорельцев с берегов Мойки после трагических пожаров 1736–1737 годов.

В начале второй половины XIX века переулок официально стал называться Фонарным. В разные годы существовали и иные суждения о столь необычном названии столичного переулка, в створе которого некогда перебросили пешеходный Фонарный мост через Мойку. Историк Санкт-Петербурга П.Н. Столпянский в статье «Старый Петербург и его исторический план», опубликованной в журнале «Зодчий» в 1913 году, писал по этому поводу, что название «Фонарный на самом деле произошло от так называемого злачного питейного заведения, обслуживающего главным образом местных фонарщиков и рабочих фонарных заведений Коломенской части». Иные же знатоки истории этой части столичного города, полемизируя с ним, полагали, что название переулка и моста имело довольно «двусмысленное, пикантное значение», и они были отчасти правы, говоря, что к концу XIX столетия в Фонарном переулке сконцентрировалось огромное число публичных домов, гостеприимные подъезды коих освещались яркими призывными красными фонарями.

Пешеходный мост, переброшенный через Мойку в 1905 году, снесли в 1973 году, а на его месте возвели одноименное мостовое железобетонное сооружение длиной 30 м и шириной 20 м. Автора ми проекта железобетонного Фонарного моста были инженер-мостостроитель Л.Н. Соболев и архитектор Л.А. Носков.

Далее вниз по течению Мойки, на оси Прачечного переулка, через водоем перекинут пешеходный висячий мостик, названный Почтамтским. Свое название он получил из-за находящегося в его непосредственной близости столичного Главного почтамта. До него в конце XVIII столетия на этом месте существовал деревянный четырехпролетный мост балочной системы на деревянных свайных опорах, обшитых сосновыми досками, раскрашенными под камень. Через 25 лет по инициативе главноуправляющего путей сообщения и публичных зданий герцога Александра Вюртенбергского деревянный мост разобрали и на его месте через Мойку построили цепной висячий пешеходный мостик. Следует заметить, что это было одно из первых столичных цепных висячих мостовых строений, отличавшихся оригинальностью конструкции, удивительной простотой проектного решения и необычной легкостью и изяществом своих пропорций. Вначале он назывался Малым цепным (вероятно, по сравнению с большим цепным Пантелеймоновским), затем Прачечным (по соседству с ним находился Прачечный переулок) и, наконец, Почтамтским.

Висячий пешеходный цепной мост, возведенный через Мойку в месте слияния ее набережной с Большой Морской улицей, построили в период 1823–1824 годов по проекту инженера Г.М. Треттера, немецкого специалиста, находящегося по контракту на русской службе, и столичного мостостроителя В.А. Христиановича.

В соответствии с техническим решением автора проекта Почтамтского цепного висячего однопролетного моста его опоры, выложенные из бута и гранита, представляли собой единое целое с гранитными стенками набережных реки. Основанием же для них служили свайные ростверки. Обелиски и сдерживающие их с противоположной стороны чугунные красивые дуги закреплялись на опорах моста анкерными болтами, упрятанными в кладке опор. Гладкие чугунные обелиски, завершенные золочеными шарами, и веерообразные чугунные решетки надежно поддерживали на цепях легкое пролетное деревянное строение Почтамтского моста. Авторы этого проекта предусмотрели разработку оригинальной конструкции специальных шарнирных замков, надежно скрепляющих кованые металлические цепи и подвешенное к ним деревянное пролетное строение с обелисками-пилонами.

Почтамтский пешеходный цепной мостик

Для ограждения висячего, цепного Почтамтского моста на заводе Берда заказали изящную кованую решетку, которая в сочетании с бронзированными розетками в стыке цепей и в элементах решетки украсила мостовое сооружение через Мойку и вызывала восхищение не только жителей Петербурга, но и его многочисленных гостей. К сожалению, после очередного ремонта Почтамтского моста, в 1902 году, кованый шедевр бесследно исчез с мостового сооружения и его заменили простенькой, весьма примитивной облегченной решеткой.

Значительная величина пролета Почтамтского моста и небольшая стрела провисания постепенно вызывали негативные, необратимые сдвиги в конструкциях мостового сооружения. При переходе через него появилось довольно ощутимое раскачивание моста над поверхностью воды.

В соответствии с единодушным заключением технической комиссии об аварийном состоянии Почтамтского моста городская управа вынуждена была закрыть по нему движение пешеходов. В 1905 году, согласно проекту инженера Б.Б. Бальди, под его пролетное строение тогда подвели две прочные свайные опоры, превратившие уже бывший цепной висячий мост в обычный пешеходный трехпролетный переход через Мойку.

Сохраненные массивные цепи и чугунные обелиски стали теперь лишь декоративным украшением былого Почтамтского моста.

В 1956 году, по инициативе ленинградского инженера П.П. Степанова, по модели Научно-реставрационных мастерских в литейном цехе трамвайного парка им. М.И. Калинина изготовили форму и отлили точную копию решетки Почтамтского моста образца 1824 года. В 1983 году провели очередную реставрацию этого моста.

В 1738 году в створе Никольской (ныне Глинки) улицы через Мойку построили первый деревянный пешеходный мост, раскрашенный в разные цвета. Разноцветная яркая окраска стала поводом для его первоначального названия Цветной.

Поцелуев мост

При отделке гранитом берегов и набережных водоема в 1758 го ду мост переделали в трехпролетный, хотя и деревянный, но с каменными прочными опорами. С этого момента Цветной мост стал транспортным по своему функциональному назначению и был переименован в Поцелуев.

Авторы книги о названиях улиц, площадей, рек и мостов нашего города К.С. Горбачевич и Е.П. Хабло считают, что«пожалуй, ни об одном из названий в Петербурге не было высказано столько всевозможных предположений, сколько накопилось в отношении этого любопытного моста». Говорили, что он служил местом прощаний в те времена, когда граница города доходила до реки Мойки. До сих пор живут романтические придания о Поцелуевом мосте, как о священном месте первых любовных свиданиях и незабываемых поцелуях наших далеких предков. Существовали также версии столь необычного названия этого старого питерского моста на Мойке, связанные с рядом амурных веселых и печальных ситуаций, таких как сердечное прощание моряков флотского экипажа со своими возлюбленными перед уходом в длительные дальние плавания или на войну. Говорят, что в старые годы этот мост покровительствовал всем влюбленным и защищал их в трудные периоды жизни.

Поэт Н.Я. Агнивцев в эмиграции вспоминал:

Ужели вы не любовались
На сфинксов дивную чету?
Ужели вы не целовались
На Поцелуевом мосту?

Однако большинство исследователей считают, что происхождение названия моста на самом деле не столь уж поэтично. Оказалось, что свое наименование мост получил от находившегося на левом берегу реки Мойки, на углу ее набережной и Никольской улицы, обыкновенного питерского кабака в доме купца Поцелуева, назвавшего свое доходное питейное заведение «Поцелуй».

В 1816 году деревянный Поцелуев мост снесли и на его месте довольно быстро, за три летних месяца, построили чугунный, однопролетный транспортный арочный мост по проекту все того же инженера В.И. Гесте. Поставленный на новые гранитные устои чугунный Поцелуев мост огражден решеткой, схожей по своему рисунку с решеткой набережной Мойки. На четырех гранитных обелисках с золоченными бронзовыми шарами наверху, закрепленных по сторонам моста, приладили фигурные кронштейны со светильниками, закрытыми матовыми стеклами. Форма фонарей Поцелуева моста отличается от большинства светильников, установленных в этот период на мостах рек и каналов Санкт-Петербурга. Фонари Поцелуева моста напоминают по форме четырехгранную опрокинутую усеченную пирамиду.

Газеты Петербурга в летний сезон 1816 года внимательно следили за строительством на Мойке нового чугунного моста. «Северная почта», например, 12 августа 1816 года с удовлетворением сообщала: «Ящики, из коих он состоит, отлиты за 2637 верст отсюда, на Пермских заводах г. тайного советника Демидова. Величиной, отделкою и красотою, равно и как и скоростью построения, превосходит он другие здесь доселе воздвигнутые мосты… Таковые мосты, коим подобных в таковом числе нет ни в одной столице Европы…»

Через восемь лет, 7 ноября 1824 года, во время сильнейшего наводнения пострадали не только люди, но были и повреждены многие мосты, в числе которых оказался и Поцелуев.

Очевидцем этого страшного наводнения стал писатель А.С. Грибоедов. В своих очерках «Частные случаи петербургского наводнения» писатель вспоминал: «На другой день поутру я пошел осматривать следствия стихийного разрушения. Кашин и Поцелуев мосты были сдвинуты с места. Я поворотил вдоль Пряжки. Храповицкий мост отторгнут от мостовых укреплений, неспособный к переезду. Я все же перешел через него, и возле дома графини Бобринской, среди улицы очутился мост с Галерного канала… Я воротился опять к Храповицкому мосту и вдоль Пряжки, с ее изрытой набережной, дошел до другого моста, который накануне отправило вдоль по Офицерской. Бертов мост тоже исчез…»

В 1907–1908 годах в связи со значительным увеличением транспортного движения и на период прокладки трамвайных путей по Поцелуевому мосту его капитально перестроили по проекту инженера А.И. Пшеницкого. Чугунные несущие конструкции заменили железными, а сам мост расширили за счет тротуаров, вынесенных на консоли. Внешнее архитектурное оформление сохранили в прежнем виде, за исключением новых осветительных фонарей с красивыми металлическими кронштейнами, установленными по каменным обелискам, схожим во многом с рисунком и элементами Красного моста на Мойке.

После окончания ремонтных работ на Поцелуевом мосту его длина составила 41,5 м, а ширина – 23,5 м.

Поцелуев и Краснофлотский мосты. Акварель художника В. Парамонова

В непосредственной близости от этого моста, ниже по течению Мойки, расположен Краснофлотский пешеходный мост, сооруженный на месте существовавшего здесь с конца XIX столетия СтароКоночного моста, разобранного в 30-х годах прошлого века.

В 1959–1960 годах по проекту ленинградского инженера-мостостроителя А.А. Куликова и архитектора Л.А. Носкова на Мойке соорудили металлический однопролетный пешеходный мост-теплопровод длиной 29,8 м, шириной 2,8 м. Его название связано с расположенными на набережной реки Морскими казармами.

Пролетное строение Краснофлотского моста сформировано из двух массивных сварных металлических рам, скрепленных поперечными связями. Железобетонные опоры мостового сооружения облицованы гранитом, по краям моста на гранитных тумбах установлены металлические фигурные торшеры с подвешенными к ним фонарями. Опорами Краснофлотского моста служат гранитные стенки набережной Мойки. Являясь по существу пешеходным сооружением, мост сконструирован для переброски через реку теплофикационных труб. Покрытием же Краснофлотского моста служат железобетонная плита, специальная рулонная теплоизоляция и асфальтобетонная смесь.

На заключительном этапе своего пятикилометрового течения Мойка проходит мимо величественного здания дворца великого князя Алексея Александровича, брата императора Александра III. Здесь, в створе Алексеевской улицы, переименованной в 1923 году в улицу Писарева, неподалеку от знаменитой Новой Голландии, через реку переброшен Храповицкий мост. Здесь еще в петровские времена по императорскому указу соорудили деревянный многопролетный балочный мост с разводным пролетом. Тогда вблизи моста на Мье-реке находился двор Наума Акимовича Синявина, сподвижника Петра I и участника Северной войны. Он командовал днепровской флотилией и российским галерным флотом.

Построенный в середине XVIII века вблизи двора вице-адмирала Наума Синявина деревянный мост через реку Мью первоначально назывался Галерным, Корабельным и даже Желтым – по цвету своей окраски. Однако все упорно его называли Синявин мост. Власти смирились с «самовольством» народа и стали в документах называть его именем Синявина. Историк Петербурга Л.И. Бройтман, знакомясь с архивными документами, обнаружила название «Синявин мост» официально указанное на плане города 1806 года.

Фрагмент Краснофлотского пешеходного моста

В 70-х годах XVIII века мост на Мойке основательно перестроили, после чего он стал именоваться Храповицким, по имени одного из секретарей Екатерины II полковника Василия Ивановича Храповицкого, автора известных «Памятных записок», содержащих детальную информацию по истории России последней четверти XVIII столетия. Его особняк тогда располагался вблизи перестроенного Синявина моста.

Современный же Храповицкий мост построили в 1965–1967 годах по проекту инженера Е.А. Болтунова и архитектора Л.А. Носкова. Его пролетное строение сооружено из предварительно напряженного железобетона консольно-балочной конструкции. Мостовые опоры тогда облицевали гранитом. Длина нового мостового сооружения составила 43,4 м, а ширина – 20 м.

Первый деревянный многопролетный балочный Храповицкий мост с разводными пролетами. К.Ф. Кнаппе. 1798 г.

Вид через Мойку на мост Храповицкого и дворец Бобринского

За Храповицким мостом многокилометровый путь реки Мойки по пределам Центрального района нашего города завершается и она впадает в Большую Неву. Почти у самого своего устья старинный водоем Санкт-Петербурга дает начало небольшой городской речке, ранее называемой Чухонкой, а затем Пряжкой. Практически на отметке истока из реки Мойки через Пряжку перебросили Матисов мост, соединяющий левый берег Мойки с Матисовым островом. Мост и остров названы по имени финского мельника Матиса, жившего во время Северной войны на острове и в начале XVIII столетия своевременно предупредившего русского царя Петра I об опасной вылазке шведских войск. В качестве награды за военные заслуги ему милостиво пожаловали в вечное владение целый остров, впоследствии получивший его имя.

Мост Храповицкого, в центре снимка – дом коменданта тюрьмы Новой Голландии

В 1737 году на месте современного моста построили деревянный балочный мост. В 1839 году он был заменен деревянным трехпролетным арочным мостовым сооружением на каменных устоях по проекту инженеров А.Д. Готмана и А.Ф. Буттаца, названным тогда Сухариным мостом. В 1935 году уже у Матисова моста деревянные арки заменили металлическими.

В конце ХХ столетия Матисов мост подвергся капитальной перестройке. Старый мост разобрали, деревянные сваи заменили железобетонными, опоры облицевали камнем, поставили прочные металлические арки пролетов. На Матисовом мосту даже появились изящные чугунные ограждения, гранитные тумбы и парапеты.

В 2000 году новый транспортный Матисов мост торжественно открыли для эксплуатации. Нынешняя его длина составляет 39,7 м, ширина – 10,5 м.

Мосты реки Мойки являются неотъемлемой частью архитектурного облика не только ее набережных, но и города в целом. Ансамбль этих прекрасных сооружений сегодня относится к историческим памятникам отечественной и мировой архитектуры. В их художественном оформлении участвовали знаменитые зодчие, художники и дизайнеры, привнося в их облик влияние самых разных архитектурных стилей и художественных направлений.

Волшебное ожерелье мостовых сооружений реки Мойки бывает неповторимо прекрасным в любое время года, при любой погоде. Несомненно, к реке Мойке и ее мостам можно отнести полное ностальгии стихотворение русского поэта-эмигранта Н.Я. Агнивцева о блистательном Санкт-Петербурге, опубликованное в Берлине в 1923 году:

Как бьется сердце! И в печали,
На миг былое возвратив,
Передо мной взлетают дали
Санкт-Петербургских перспектив!

И перерезавши кварталы,
Всплывают вдруг из темноты
Санкт-Петербургские каналы,
Санкт-Петербургские мосты.

Пусть апельсинные аллеи
Лучистым золотом горят,
Мне петербургский дождь милее,
Чем солнце тысячи Гранад…

У истоков Мойки

Массовые пожары, бушевавшие в центре Северной столицы в 1736–1737 годах, уничтожили большое количество деревянных строений по обоим берегам реки Мьи. В этот трагический период по распоряжению императрицы Анны Иоанновны активизировалась деятельность столичной Городовой канцелярии, ведавшей делами строительства Санкт-Петербурга. По инициативе ее руководителя князя А.М. Черкасского создается градостроительная Комиссия по упорядочению планировки города и разработке новых правил и проектов по возведению на пепелище каменных жилых и муниципальных правительственных зданий.

Тогда началась активная застройка набережных Мойки каменными зданиями, сформировавшими прекрасные архитектурные ансамбли. Их возведение сочеталось с работами по углублению русла реки и укреплению ее берегов и набережных гранитом. На Мойке постепенно вырастали особняки столичной знати и дворцы представителей императорского дома. Над их воплощением трудились известные российские зодчие и строители.

Князь А.М. Черкасский

Особая роль в создании на Мойке архитектурных ансамблей и отдельных замечательных зданий принадлежит чиновникам-градостроителям XVIII столетия Петру Еропкину и Алексею Квасову, возглавившим «Комиссию о каменном строении Санкт-Петербурга» и четко сформировавшими в 1768 году основную задачу архитекторам и их заказчикам: «Придать Петербургу такое великолепие, которое бы соответствовало столице столь пространного государства».

Императрица Анна Иоанновна

Если бы один из героев романа писателя А.С. Грибоедова «Горе от ума» полковник Скалозуб, высказавшийся о сожженной Москве 1812 года, увидел похорошевшую набережную реки Мойки, то повторил был свою фразу: «Пожар способствовал ей сильно к украшенью…»

Воистину в период правления императриц Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны в ту «послепожарную» пору набережные старинной реки, от ее истока до устья, словно по волшебству, приобретали «свой стройный строгий вид».

Известно, что в застройке набережных реки Мойки значительную роль играют отдельные выдающиеся по своему художественному смыслу здания и целые архитектурные комплексы, такие как Инженерный замок, ансамбль Летнего сада и Марсова поля, комплекс зданий Конюшенного ведомства, строения Главного штаба и палаццо великих князей – Строгановский и Юсуповский дворцы, ансамбль зданий Исаакиевской площади, Новая Голландия и многие другие. Эффект от подобных сооружений на Мойке во многом зависит от их неразрывной связи с набережными, мостами, живописными спусками к воде и открывающимися на поворотах русла реки перспективами. Проект главного архитектора «Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга» предусматривал возможное спрямление реки на отдельных ее участках, однако подобные работы тогда к великому счастью не были выполнены. Естественные изгибы русла Мойки и сегодня поражают нас своей живописностью и красотой неожиданно открывающихся перспектив.

Возведенные на набережных Мойки жилые и общественные здания известных зодчих значительно изменили первоначальный облик берегов реки.

После сооружения гранитных набережных водоема началась сплошная застройка Мойки. Особая роль в ней принадлежит сооружениям и ансамблям, созданным в конце XVIII – начале XIX столетия, в период расцвета русского классицизма. И в наши дни представляют не только историческую, но и художественную ценность. Расположенные в центральном престижном районе столицы дома и особняки заселялись известными знатными лицами Петербурга. На берегах Мойки появились фешенебельные гостиницы, конторы известных банков, богатых промышленников и дорогостоящие комфортабельные доходные жилые дома, где снимали квартиры выдающиеся деятели отечественной культуры, науки и техники, известные представители столичных государственных и военных учреждений.

В этой исторической части Санкт-Петербурга за несколько веков удивительно переплелись жизни и судьбы великих российских государственных деятелей, политиков, военачальников и представителей российской культуры.

Мойка на всем своем протяжении богата памятными местами. В украшении знаменитой петербургской реки и ее архитектурном оформлении участвовали знаменитые зодчие – К.Б. Растрелли, В.И. Баженов, А.Ф. Кокоринов, Ж.-Б. Вален-Деламот, В. Бренна, К.И. Росси, Дж. Кваренги, С.И. Чевакинский, В.П. Стасов, О. Монферран и многие другие.

В своем начале река Мойка, проходит через исторические ансамбли Санкт-Петербурга: Летний и Михайловский сады, Михайловский замок, Марсово поле, с расположенными на его границах Мраморным дворцом, бывшими казармами Павловского полка, домами вблизи Лебяжьей канавки, принадлежавшими И.И. Бецкому и графу Н.И. Салтыкову.

Летний сад

Замысел создания в Петербурге Летнего сада принадлежит основателю города Петру I. В 1704 году царь приказал разбить для себя большой сад, подобный знаменитым европейским паркам тех лет.

Государь сам выбрал место для своего летнего дворца и первого сада в новой столице. Земельный участок на левом берегу являлся достаточно обжитым местом. Еще в 60-х годах XVII столетия здесь располагалось шведское поселение, а позже шведский король пожаловал эти земли майору Конау, обустроившему на дарованном участке свое имение – мызу с садом. Выбранное императором место для Летнего сада по сути оказалось островом, территория которого с севера омывалась водами Невы, с юга – рекой Мойкой, на востоке границей будущего сада оказался правый берег вытекающей из Невы реки Фонтанки (Безымянного Ерика). С западной же стороны сада, там, где из болота когда-то вытекала небольшая речка Лебединка, в 1711 году прорыли от Невы до Мойки Лебяжий канал, названный позже Лебяжьей канавкой.

Территория будущего Марсова поля оказалась не только навсегда отделенной от Летнего сада, но и была довольно быстро осушена.

Считается, что план Первого Летнего сада набросал сам Петр I, познакомившийся в заграничных поездках с Великим посольством со знаменитыми садами Голландии и немецкого княжества. Согласно утвержденному царем плану, от берега Невы до середины огромного земельного участка тогда обустроили парадный регулярный парк с четким, геометрически правильным расположением аллей, боскетов, партеров. Украшением сада служили разнообразные фонтаны, водоемы, замысловатые садовые сооружения и декоративная скульптура.

Лебяжья канавка. Фото 1979 г.

Лебяжья канавка. Летний сад. Фото 1979 г.

Второй Летний сад, или, как он тогда назывался, «огород», с плодовыми деревьями, ягодными кустарниками, теплицами и цветочными оранжереями занимал всю оставшуюся часть Летнего сада, оканчивающегося на правом берегу реки Мойки. На левом же берегу Мойки (реки Мьи), на будущем участке Михайловского замка и одноименного сада располагался Третий Летний сад со строениями для дворцовых служащих, царской охраны и сторожей. Здесь же обустроили так называемые «фряжские итальянские погреба» для хранения запаса заморских вин и разносолов для царского стола. К западу от винных и продуктовых складов, на левом берегу Мойки, напротив будущей южной границы Марсова поля, разбили сад для Екатерины I и в первой четверти XVIII века построили по повелению Петра I великолепный деревянный дворец, известный под названием «Царицыны золотые хоромы». Черепичную крышу здания украшал высокий золотой шпиль, а стены царского дворца в некоторых залах во всю их высоту обили кусками позолоченной кожи.

Парадный фасад дворца Екатерины I выходил на акваторию реки Мьи на отрезке водоема, где позже, в 1825 году, архитектор К.И. Росси построил небольшой парковый павильон-пристань.

«Золотые хоромы» Екатерины I окружал Третий Летний сад, или, как его в народе чаще называли, «сад за речкой Мьей». По сравнению с петровским «парадизом» он больше всего напоминал боярскую усадьбу тех далеких времен, с огородом, фруктовыми деревьями и парниками, в коих царица даже пыталась выращивать заморские фрукты – ананасы и бананы. По ее распоряжению в Третьем Летнем саду выкопали несколько прудов для разведения и содержания живой рыбы разных пород, вылавливаемой к царскому столу. Аллеи сада, проложенные на участке, вели к хозяйственным постройкам, конюшням, амбарам и домам садовников и прислуги. По берегам Мойки и Фонтанки царица распорядилась проложить «променад» – дорогу для пеших прогулок и наплавной мостик через Мойку, по которому Екатерина I проходила на Царицын луг и в оба Летних сада.

Отметим, что позже, в годы правления страстной охотницы императрицы Анны Леопольдовны, Третий Летний сад переделали в полном соответствии с ее увлечением. Огород и фруктовый сад тогда перенесли за Фонтанку, на Литейную улицу, а на освобожденном участке двоюродная сестра Петра Великого задумала устроить «ягд-гартен» – полигон для «гоньбы и стреляния оленей, кабанов и зайцев».

В период царствования Елизаветы Петровны по ее указу в 1745 году архитектор Ф.Б. Растрелли на берегу Мойки построил «мыльню» (императорскую баню) – «с круглым салоном, фонтаном и парадными покоями для отдыха».

Вид на Лебяжью канавку, дом И.И. Бецкого и Летний сад. 1820 г.

Занятый важными государственными делами, воевавший и строивший новую столицу император не забывал и свою летнюю резиденцию, «дорогой сердцу парадиз», – Летний сад. Он потребовал наладить регулярную доставку цветов и цветочных семян из подмосковного Измайлова, да «не помалу, а больше тех, кои пахнут». Указывал выслать «в Петербург огородных семян, кореньев, а також тринадцать малых ребят для обучения огородной науке». Со всей России и из Западной Европы в Летний сад привозили саженцы многолетних лип, кедра и пихты, коренья белых лилий, кусты душистой сирени, луковицы голландских тюльпанов и семена лекарственных трав. Осенью 1706 года, перед первым походом на Выборг, царь приказывает привезти из Гамбурга каштановые деревья, а из Любека – кусты сирени и цветочные семена.

В полном соответствии с канонами регулярного парка, Летний сад разбивался согласно строго геометрической планировке. Проложенные на его территории прямые и радиальные аллеи разделяли все парковое пространство на множество отдельных площадок, так называемых боскетов, обрамленных со всех сторон деревьями. В саду выкопали несколько водоемов, имевших определенные геометрические очертания, обустроили прекрасные цветники с разросшимися кустами роз, ярких лилий, тюльпанов, нарциссов и иных невиданных цветов. Правила регулярного стиля требовали также обязательной художественной стрижки садовых деревьев, придания их кронам самых причудливых форм. Рассаженные вдоль садовых аллей и вокруг открытых площадок аккуратно подстриженные деревья образовывали своеобразные стены-шпалеры, высота которых могла достигать трех метров.

Летний сад в нескольких местах пересекали «огибные дороги» – длинные крытые коридоры из деревянных каркасов с привязанными к ним стволами молодых лип. В подобных аллеях было так темно, что они даже днем подсвечивались подвешенными фонарями.

В некоторых боскетах посетителей сада поражали яркие соцветия необычных цветов, в других – устанавливались непривычные для глаза россиян заморские морские скульптуры. Неподалеку от главной центральной аллеи Летнего сада, в боскете больших размеров, по повелению царя вырыли огромный овальной формы пруд, в центре которого был небольшой островок с красивой беседкой в виде китайской пагоды. Существует легенда, что остров мог посещать только император, когда он хотел в одиночестве поразмыслить над той или иной государственной проблемой. Перевозчиком императора служил один из придворных карликов, ловко управляющий предоставленным в его распоряжение небольшим челном.

К работам в Летнем саду русский царь привлекал известных столичных зодчих И. Матвеева, Д. Трезини, А. Шлютера, Ж.-Б. Леблона, М.Г. Земцова, а также замечательных садоводов Яна Роозена и Илью Сурьмина. Кстати, большинство сохранившихся до наших времен аллей Летнего сада созданы великим Яном Роозеном, служившим в царском «парадизе» 13 лет.

Особую красоту Летнему саду придавали многочисленные фонтаны, созданные на его территории в разное время по проектам зарубежных мастеров. Это были первые российские водометы, отличавшиеся друг от друга своими конструктивными особенностями, размерами, формой и отделкой. В качестве отделочных материалов тогда широко использовали местный и зарубежный камень: разноцветный мрамор, пудостский камень, тосненскую плиту, гранит ракушечник и туф. Без любимых водометов Петр I не мыслил настоящего сада, способного успешно конкурировать со знаменитыми парками Версаля и европейскими садами. Уже в 1705 году государь приказал зодчему Ивану Матвееву «учинить изготовление свай, колеса великого и також двух с пальцами и несколько шестерен», ибо «сие надобно для возникновения воды к фонтанам» и при этом просил «весною перебить тое речку, которая идет мимо моего двора». Речь тогда шла о Безымянном Ерике, будущей Фонтанке. К устному распоряжению царь тогда приложил собственноручный чертеж водоподъемного устройства.

Летний сад при Петре I. Художник А. Бенуа. 1902 г.

Весной 1706 года задание императора было исполнено и начата установка первых фонтанов Летнего сада. Правда, конструктивные заготовки Петра Алексеевича для подачи воды из реки оказались маломощными. Струи воды не поднимались на должную высоту, и императору пришлось искать варианты механических устройств, способных во много раз увеличить напор воды и высоту ее подъема над поверхностью фонтана. В 1717 году, находясь в Англии, русский царь специально купил изобретенный англичанином Томасом Соверном мощный паровой насос. Его-то и решили использовать для подачи воды из реки к петровским водометам Летнего сада.

В сопроводительном письме об удачной покупке в Англии Петр указывал тогда обер-комиссару столицы князю Алексею Михайловичу Черкасскому, руководившему строительными работами в летней столичной резиденции императора: «Присланную медную машину, которая гонит огнем воду, вели скорее собирать у фонтанны Летнего дома по чертежу мастера, который с тою машиною прислан, дабы я при возвращении своему увидел ее действо».

Таким образом, благодаря настойчивым поискам царя Петра одно из значительных мировых достижений начала XVIII столетия – паровой насос англичанина Соверна – впервые в мире был опробован и нашел практическое применение в новой российской столице для эффективной работы замечательных фонтанов Летнего сада.

Позже, чтобы увеличить запас воды для многочисленных фонтанов, установленных в разные годы в петровском «парадизе», в 1718 году по повелению Петра I приступили к прокладке канала, соединенного с рекой Лигой. Вода из канала поступала в открытые пруды-накопители, расположенные на Бассейной улице (ныне – Некрасова). Из накопителей вода по трубам направлялась к специальным водовзводным башням, устроенным на реке Фонтанке.

Количество фонтанов и их варианты в саду с годами увеличивались. Петровские водометы богато украшались не только разными сортами камня, но и вазами, позолоченными фигурами в виде человеческого лица, или головы животных, срезанных как маска сзади (маскарон). Отделку фонтанов обычно завершали особой красоты чаши водоемов, вырезанные из разных пород ценного мрамора, редких морских раковин и некоторых необычных сортов иных природных и искусственных материалов. Самыми первыми и наиболее красивыми в Летнем саду являлись фонтаны его главной аллеи. Первым от набережной Невы считается одноструйный водомет, облицованный итальянским белым мрамором с чашей, напоминавшей изящную шахматную доску, выложенную мраморными плитами черного и белого цветов. Этот первый фонтан мастера построили на так называемой «дамской» площадке сада, предназначенной для императрицы и ее фрейлины.

В теплое время года в Летнем саду каждую неделю проходили гуляния, на которые обязаны были являться жители столицы высшего и среднего сословий. Царский указ гласил: «…позволено… всякому чину входить, кроме тех, кои в серых кафтанах, а паче с бородами, оных пущать запрещено».

В день гуляний в саду устраивались танцы. Танцевали на «дамской» площадке. Во время танцев дам угощали чаем, «кофеем», медом и миндальным молоком. Кавалеры пили пиво и заморское вино.

Более сложным и массивным по своей конструкции оказался многоструйный фонтан на следующей главной аллее, названной «шкиперской». Вблизи него обычно накрывались столы, где император принимал близких друзей и знатных гостей. С ними он не только вел деловые и светские беседы, но и пил пиво, играя в шашки, и выкуривал одну из своих любимых трубок.

Границей Первого парадного Летнего сада, отделяющей его от Второго сада, или «огорода», являлся поперечный канал, проходящий от реки Фонтанки до Лебяжьей канавки параллельно Неве и Мойке.

Через «Поперешний» канал перекинули мостик, на котором соорудили «водометы-шутихи». Вступивший на мост, заранее не предупрежденный о его коварном устройстве, внезапно с ног до головы обливался мощными струями холодной воды.

Во Втором саду, несмотря на то что он считался хозяйственным – со своими огородом, оранжереями и теплицами, также существовали беседки, затейливые крытые аллеи и фонтаны. Один из высоких водометов тогда даже обустроили в середине Карпиева пруда.

Замечательным сюрпризом Второго сада являлся «Лабиринт Эзоповых басен». Петр не отставал от короля Франции, у которого в Версальском парке уже существовал этот аттракцион – непременная принадлежность регулярного сада. Работу по его проектированию царь поручил в 1719 году своему любимцу Ж.-Б. Леблону. Однако в том же году Леблон умер и работу продолжил российский зодчий М.Г. Земцов, спроектировавший лабиринт не хуже французского. Правда, работы по его сооружению затянулись на 10 лет, но аттракцион по своему великолепию и сложности удался на славу, садовая затея русского императора стала не только развлекательным объектом, но и своеобразным общеобразовательным центром Летнего сада.

Его затейливые изгибы, посыпанные песком дорожки, укрытые стрижеными стенками зеленых кустарников, трельяжные ниши с небольшими бассейнами-фонтанами были уставлены свинцовыми позолоченными фигурами птиц и зверей, отлитых в натуральную величину. Мохнатые, пернатые, чешуйчатые и у всех из пасти, клюва, рта бьют струи прозрачной воды. Каждая скульптура была иллюстрацией одной из басен древнегреческого поэта и в то же время символизировала одно из исторических событий того времени. Например: змей, грызущий наковальню, – Карл XII, тщетно пытавшийся победить русских; курица, защищающая своих цыплят от ястреба, – русская армия, охраняющая родину от шведов, а лев в клетке – поверженная Швеция.

Венера Таврическая

Для тех, кто не читал любимых басен Петра I и не знал их смысла, у каждого фонтана расставили таблички с подробными толкованиями каждой басни. Вход в зеленый лабиринт украшала фигура древнегреческого баснописца Эзопа.

Проектируя лабиринт, М.Г. Земцов подготовил эскизы персонажей эзоповых басен для ваяния скульптур и следил за качеством отливок фигур из свинца.

Число фонтанов Летнего сада с каждым годом увеличивалось. Если в 1725 году в нем насчитывалось 23 водомета, то несколькими годами позже их число увеличилось до 50.

Особым украшением сада стали многочисленные мраморные статуи и бюсты, приобретенные Петром I в Италии. Сад украсили работы таких известнейших мастеров декоративной скульптуры, как Д. Бонацца, П. Баратта, А. Тарсиа, Д. Зорзони, А. Коррадини и многих других великих итальянских мастеров. При жизни Петра I в саду насчитывалось около двухсот мраморных скульптур, среди которых находилась и мраморная Венера, коей государь особенно дорожил, выставляя в дни многолюдных празднеств около нее гвардейского часового.

Беломраморная статуя прекрасной обнаженной женщины, изящной, стройной, со слегка повернутой гордой головой, была установлена на высоком пьедестале. Скульптура полтора тысячелетия пролежала в римской земле, до тех пор пока в конце XVIII столетия итальянцы, рывшие котлован для здания, не обнаружили этот шедевр «с отшибленной головой и без рук». Эту античную скульптуру приобрел в Риме Юрий Кологривов, доверенное лицо царя в Италии, и он же отдал ее для реставрации местному известному скульптору. Весть о приобретении «мраморной статуи Венус» весьма порадовала русского императора, ибо эта античная скульптура могла стать главным украшением его «парадиза». Однако случилось непредвиденное. Римские власти, узнав о сделке по приобретению древней скульптуры, конфисковали ее и арестовали продавца античного раритета, ибо указ папы Климента XI категорически запрещал вывозить из страны любые произведения древнеримской империи. Сообщая о случившемся Петру I, расстроенный Кологривов тогда слезно писал царю: «Лучше я умру, чем моим трудом им владеть». По распоряжению Петра I в Рим на помощь Кологривову прибыл находившийся тогда в Италии дипломат С. Рагузинский, придумавший замечательный план дальнейших действий. В обмен на античную статую Венеры россиянин предложил папе мощи католической Святой Бригитты, обнаруженные русскими солдатами в одном из соборов взятого в бою Ревеля. Папе пришлось согласиться на подобный «бартер» и отдать «языческого идола» в обмен на столь чтимые католиками мощи святой Бригитты. Ни словом не упоминая о сей странной сделке, папа Климент XI распорядился «в угодность русскому царю» подарить статую. Старательно упакованную в ящик скульптуру со всеми предосторожностями доставили в Петербург и установили в Летнем саду. Ныне Венера хранится в Эрмитаже и известна под названием Венеры Таврической, ибо в конце XVIII века она была подарена Екатериной II князю Потемкину, который хранил Венеру в своем Таврическом дворце, давшем античной скульптуре ее позднее название.

Приобретением и заказом скульптур в Венеции и Риме занималась целая группа российских ценителей мастерства итальянских скульпторов того времени, доверенные российского императора: Юрий Кологривов, Савва Рагузинский и Петр Беклемишев. Им не только доверялась работа по отбору подобных произведений искусства, но и поручалось выполнять особые заказы Петра I и его государственных деятелей, связанные с пропагандой военной мощи России, ее побед в войнах, успехи в организации флота и становлении страны в качестве сильной морской державы.

Аллегорическая группа «Мир и Изобилие»

В память славной победы России над Швецией в затяжной Северной войне талантливый итальянский скульптор П. Баратта изваял из мрамора для русского царя замечательную скульптурную группу «Мир и Изобилие», или «Ништадтский мир». Длившаяся двадцать один год война завершилась блестящей победой русских. Россия вернула свои исконные земли на берегах Невы и Финского залива. Договор о мире подписали в финском городе Ништадте. Скульптурная группа из белого каррарского мрамора – своеобразный апофеоз одного из важнейших мировых событий в период царствования Петра Великого. Замечательная работа П. Баратта изображает две фигуры богинь – Изобилия и Славы. Первую из них – богиню Изобилия – исполнитель отождествлял с Россией. Правой рукой она гасит горящей факел – аллегорический конец войны. В левой руке богиня держит рог изобилия – символ экономической мощи Российского государства. Богиня Слава украшает лавровым венком голову победительницы. У ног богинь скульптор изобразил трофеи военных побед и поверженного льва – аллегорию некогда могущественной Швеции. В лапах льва – картуш, на коем высечено латинское изречение: «Велик и тот, кто дает, и тот, кто принимает, но самый великий тот, кто то и другое совершить может».

Военная мощь России и победоносное завершение ею Северной войны символизирует так же выполненная венецианцем Пьетро Баратто мраморная статуя «Слава». Последующие специальные заказы талантливым итальянским скульпторам пополнили коллекцию Летнего сада прекрасными мраморными статуями, их аллегорические смыслы должны были служить прославлению России, ее императора, русской армии и флота, их полководцев и адмиралов. К подобным социально-политическим заказам следует, по-видимому, отнести мраморные изваяния «Миневра», «Милосердие», «Мореплавание», «Правосудие», «Изобилие» и «Архитектура».

«Правосудие»

Бюст «Внимание»

Беломраморное «Мореплавание» изображает полную сил молодую женщину с компасом и географической картой в руках, на которой явственно проступают четкие контуры Скандинавского полуострова и Финского залива. На месте же новой российской столицы Петербурга в сиянии лучей восходит диск солнца.

Доставленная на берега Невы морским путем из Венеции мраморная статуя «Архитектура» в явно аллегорической форме прославляла невиданный темп строительства Северной столицы и деяния русского царя в сфере градостроительства. Перед зрителями предстает энергичная молодая особа с чертежом, циркулем и лекалом – инструментами зодчего и строителя.

Летний сад постепенно превращался в уникальный музей садово-парковой скульптуры XVIII столетия, в котором кроме садовников работали специалисты по расстановке скульптур. Именно труд подобных специалистов позволил тогда столь замечательно дополнить убранство Летнего сада многочисленными скульптурами, доставленными из Италии, и наглядно продемонстрировать, что они являются одним из важнейших элементов художественного оформления «парадиза» Петра Великого.

«Истина»

В ансамбле Летнего сада XVIII столетия статуи и бюсты кроме аллегорического содержания разделялись по своей тематике на две группы: исторического и мифологического назначения. К первой категории относились скульптурные портреты исторических лиц и государственных деятелей – Александра Македонского, Марка Аврелия, польского короля Яна Собесского. Вторая же категория из персонажей античной мифологии также весьма удачно пополнила перечень садовой скульптуры: Минерва, Беллона, Немезида, Эвтерпа, Флора, Меркурий, Вакх и другие изваяния подобной классической тематики. Весьма примечательная скульптурная серия венецианского мастера Джованни Бонацца, аллегорически передающая время суток, достойно украшала Летний сад в XVIII столетии. «Аврора» – богиня утренней зари, веселый молодой «Полдень», утомленный «Закат» и таинственная «Ночь», окутанная звездным покрывалом.

Серия мраморных статуй, блиставших в «парадизе» русского царя, олицетворявших музы искусств, к сожалению, со временем значительно поредела. Для нас история оставила всего трех муз работы итальянских мастеров братьев Джузеппе и Паоло Гропелли: «Эвтерпу» – покровительницу лирической песни, музу комедии «Талию» и музу танцев «Терпсихору».

«Юность»

Боковая аллея, проложенная от четвертой площадки Летнего сада в сторону Фонтанки, приводила к прямоугольному павильону с красивым куполом, завершенным шестигранным фонариком, с колоннами и статуями – одному из интересных сооружений и украшений сада, названному его автором «Гротом». Кстати, точное место его возведения сегодня известно каждому, кто когда-либо побывал в современном Летнем саду нашего города. Все, вероятно, восхищались работой зодчего К.И. России, построившего в глубине сада, на берегу Фонтанки, Кофейный домик – ценный памятник русской садово-парковой архитектуры первой четверти XIX века. Этот небольшой павильон возведен в результате перестройки в 1826 году петровского «Грота», на его основании и месте. К.И. Росси сохранил не только старый фундамент, но и стены «Грота» и весь его простой прямоугольный план, но при этом уничтожил купол над центральным залом и пышную обработку фасада в стиле барокко. Его возведение началось в 1713 году по проекту, разработанному зодчим А. Шлютером. Правда, стройка затянулась на несколько лет, а его возведение стало делом нескольких известных столичных зодчих. После смерти в 1714 году архитектора и скульптора Андреаса Шлютера постройкой «Грота» руководил его ученик И. Матарнови, далее зодчие Н. Микетти и Ж.-Б. Леблон, а достраивал и окончательно декорировал его интерьеры талантливый русский архитектор, представитель раннего барокко Михаил Григорьевич Земцов.

Летний сад и «Грот». Вид с Фонтанки. Гравюра Ходжеса. Середина XVIII в.

«Грот» строился в итоге более десяти лет, до 1725 года, так же долго, как и петровский «Лабиринт», поэтому русский император при своей жизни не смог увидеть в готовом виде ни одного из двух задуманных им объектов Летнего сада.

Архивные документы все же сохранили нам описания внешнего и внутреннего вида этого любопытного садового сооружения. Три его зала группировались между собой массивными арочными проемами и отделаны серым ноздреватым камнем (туфом), большими перламутровыми раковинами из Средиземного моря, разноцветными природными каменьями и толченым стеклом.

Над его центральным проемом располагался высокий стеклянный купол, под которым бил оригинальный фонтан с позолоченной фигурой Нептуна в колеснице с впряженными в нее морскими коньками. Довершали внутренний декор «Грота» мраморные барельефы, статуи и мраморные бюсты. Здесь же располагался оригинальный водяной орган, работавший при включенном фонтане. В глубокой тишине мрачноватого «Грота» начинала внезапно звучать негромкая мелодичная музыка, напоминавшая перезвон колокольчиков.

Одновременно с музыкой из кусков облицовочного туфа, раковин и веток кораллов начинали вырываться искрящиеся струйки воды.

Внешне «Грот» выглядел весьма нарядно. Углы кирпичных стен украшала замысловатая рустовка. Дверные и оконные проемы обрамляли изящные гирлянды. Крышу здания дополняли мраморные фигуры «Терпсихоры», «Флоры», «Сибиллы», «Фортуны» и некоторых иных богинь римской мифологии.

К великому сожалению, «Грот», названный «диковинкой» Северной столицы, также как петровский «Лабиринт» и знаменитые фонтаны Летнего сада, безжалостно разрушило великое наводнение 1777 года. Длительное время, до 1826 года, он еще существовал в Летнем саду, превратившись в склад битых мраморных скульптур и садового инвентаря.

В первые годы существования Летнего сада его многочисленные сооружения, площадки и аллеи непосредственно подступали к левому берегу Невы. В тот период набережная здесь отсутствовала. Входом же в сад служила пристань, специально обустроенная на берегу реки. У ее причалов тогда возвели три дубовые галереи для гостей. Во время празднеств и гуляний в них обычно накрывались столы и даже устраивались танцы. Центральная дубовая галерея, прекрасно декорированная внутри, располагалась в створе главной (центральной) аллеи Летнего сада. С нее открывался изумительный вид на перспективу далеко пролегавшего зеленого коридора главной аллеи с ее фонтанами, мраморными статуями и высокими зелеными шпалерами.

В исторических записках камер-юнкера герцога Гольштейн-Готторпского Ф.В. Берхгольца подробно рассказывается о впечатлении, произведенном на него «парадизом» Петра Великого. Голштинский дворянин Фридрих Вильгельм фон Берхгольц хорошо знал Петербург первой половины XVIII столетия. Он стал одним из первых свидетелей сооружения Петром I Летнего сада, произведшего на него сильное впечатление, нашедшее отражение в его исторических дневниках 1721–1725 годов. Вот, что писал тогда молодой голштинец о любимом детище русского царя: «Сад этот имеет продолговатую форму; с восточной стороны к нему примыкает Летний дворец царя, с южной – оранжерея, с западной – большой красивый луг (на котором, при всех праздниках, обыкновенно стоит в строю гвардия), а с северной он омывается Невою…

Центральная аллея Летнего сада

У воды стоят три длинные открытые галереи, из которых длиннейшая – средняя, где всегда при больших торжествах, пока еще не начинались танцы, ставился стол со сластями. В обеих других помещаются только столы с холодным кушаньем. В средней галерее находится мраморная статуя Венеры, которою царь до того дорожит, что приказывает ставить к ней для охранения часового.

Против этой галереи – аллея самая широкая во всем саду: в ней устроены красивые фонтаны, бьющие довольно высоко. Вода в них проводится в бассейны из канала с помощью большой колесной машины, отчего в ней никогда не может быть недостатка. У первого фонтана – место, где обыкновенно царица бывает со своими дамами, а далее, у другого, стоят три или четыре стола, за которыми пьют и курят табак…

Вправо от этой круглой и разделенной четырьмя аллеями площадки с одной стороны стоит прекрасная статуя с покрытым лицом, у подножия которой течет или, лучше сказать, бьет вода со всех концов, а с другой находится большой птичник, где многие птицы частью свободно расхаживают, частью заперты в размещенных вокруг него небольших клетках. Там есть орлы, черные аисты, журавли и многие другие редкие птицы.

Тут же содержатся, впрочем, и некоторые четвероногие животные, как, например, очень большой еж… Кроме того, там есть еще синяя лисица, несколько соболей и пр. В высоком домике с восточной стороны множество прекрасных редких голубей…

На другой стороне фонтана, против упомянутой статуи, устроена в куще деревьев небольшая беседка, окруженная со всех сторон водою, где обыкновенно проводит время царь.

На воде плавает здесь большое количество самых редких уток и гусей, которые до того ручные, что позволяют кормить себя из рук. По берегу вокруг расставлены маленькие домики, где они, вероятно, запираются на ночь. Здесь же красуется вполне снаряженный кораблик, на котором иногда потешается шут царя.

Против большого птичника устроен еще, в виде водопада, красиво вызолоченный мраморный фонтан, украшенный многими позолоченными сосудами. Это место (где находится также и оранжерея), бесспорно, одно из лучших в саду. Все оно обсажено кустарником и окружено решеткой…

Далее отсюда, вправо, стоит большая сплетенная из стальной проволоки клетка с круглым верхом, наполненная всякого рода маленькими птицами, которые целыми группами летают и садятся на посаженные внутри ее деревца…

Кроме того, в этом саду находится приятная рощица и устроено еще несколько фонтанов. Одним словом, там есть все, чего только можно желать для увеселительного сада…»

Не менее восторженно отзывался в XVIII столетии о петровском Летнем саде прогрессивный государственный и церковный деятель, сподвижник Петра I Феофан Прокопович: «…дом царский на брезе полуденном Невы, при самом ея на помянутые струи разделении построенный, и при нем вертоград образцом италианским насаженный, с прекрасными архитектурными гульбищами и холодниками, дивную являет красоту и пловущих по реке увеселяет».

Кстати, упомянутая камер-юнкером Берхгольцом Венера, при которой по распряжению Петра I постоянно пребывал для охраны вооруженный гвардеец, действительно не почиталась большинством россиян XVIII столетия. Они даже прозвали ее «Срамной девкой» или «Белой дьяволицей» и в отсутствие охраны могли наплевать на мрамор или даже повредить ее.

Прошли столетия, и оказалось, что добропорядочные советские граждане, передовики производства и строители нового общества продолжали традиционное негативное российское отношение к обнаженной античной скульптуре. После социалистической революции Венера стала всенародным объектом обозрения в Эрмитаже. Однако возмущение революционных пролетарских масс оказалось настолько высоким, что власти Петрограда вынуждены были установить около древнего экспоната специальный вооруженный пост охраны. В двадцатых годах прошлого столетия ее в отличие от петровских времен охранял не гвардеец Преображенского полка, а революционный матрос с маузером и трехлинейной винтовкой.

Летний дворец Петра I

Знаток городского фольклора Н.А. Синдаловский писал, что периодически для наведения революционного порядка балтийский матрос вскакивал с табурета и грозно восклицал в адрес возмущавшихся пролетариев: «А ну! Кто руки у бабы обломал? Ноги повыдергиваю!»

Практически одновременно с закладкой Летнего сада началось и строительство Летнего дворца Петра I. Историк Петербурга М.И. Пыляев в своей книге «Старый Петербург» приводит текст указа Петра I о постройке своей летней резиденции: «На Летнем дворце в палатах штукатурную работу делать вновь между окнами верхними и нижними, как баудиректор даст: фреджи делать так, как начата лестница, которую в сенях сделать столярную работу, дубом, как шар; круглую лестницу, что на переходе, сделать голландским манером, с перилами из дуба же; в поварне выкласть плитками стены и на верху сделать другую поварню и также плитками выкласть; железо, которое в поставках, медью окрыть; в огороде сделать грот с погребами и ватер-кунтом, о чем пропорцию взять у баудиректора, о котором ему приказали; оранжереи отделать по тексту, каков даст он же, баудиректор». В углу текста указа рукою государя начертана резолюция: «Чтоб сделать нынешним летом».

Летний дворец Петра I возвели на месте усадебного здания шведского майора Конау. В походном журнале царя имеется запись, датированная 18 августа 1710 года: «В Петербурге, на Летнем дворе… почали бить сваи под каменное здание» – Летний дворец Петра I, единственное сооружение, сохранившееся в саду до наших дней из построек начала XVIII столетия. Каменный летний дом для императора проектировал и строил швейцарец Доменико Трезини, приехавший в новую столицу в год ее основания. Это он возвел Петропавловский собор, здание Двенадцати коллегий на Васильевском острове и многие другие первые столичные строения, к сожалению, не сохраненные нашими предками.

В отличие от дворцовых построек монархов Западной Европы, возведенных в регулярных парках, дворцовое здание русского царя не занимало подобающее императору центральное место и не являлось композиционным средоточием Летнего сада. По распоряжению Петра I архитектор Трезини возвел дворец в северо-восточной части обширного сада. При этом здание с трех сторон окружала вода: с севера Нева, с востока Фонтанка, а с юга искусственно вырытый водоем, так называемый «гаванец», или «ковш», в который с реки Фонтанки к парадному входу дворца могли входить и причаливать небольшие речные суда. Своей западной стороной Летний дворец выходил в сад, и из его окон открывалась панорама зеленого «парадиза».

По существу небольшой царский Летний дворец сразу же строился не как представительное парадное здание, а как приватное уединенное место отдыха и личных занятий монарха и его семьи. В нем Петр I со своим семейством жил каждое лето, вплоть до своей кончины в 1725 году.

Находясь в отъезде, император постоянно интересовался ходом и результатами строительства своего Летнего дворца. Непосредственная близость строительной площадки от солидных водоемов, естественно, вносила свои сложности в реализацию установленных царем плановых сроков. Александр Меншиков с беспокойством сообщал Петру в письмах «…под Ваши полаты из фундамента воду выливают, для чего нарочно из Москвы свою машину я привести велел, однако по сие время вылить не могут». С большими трудностями давались работы по укреплению берегов и сооружению подпорных стенок с восточной и южной сторон дворца и попытки установки прочных причалов. И все же к следующей весне стройку сумели завершить. В петровском Журнале появилась короткая запись царского секретаря: «Господин Шаутбенахт перешол в Летний дом 17 апреля 1712 года».

Кстати, достаточно эффективные средства борьбы строителей с подземными водами были обнаружены во время ремонтных работ, проводившихся на территории Летнего дворца в 1928 году. Ленинградский архитектор П. Сотов отмечал в своей докладной записке: «Разобрана гранитная набережная, возведенная Фельтеном, после чего обнаружена, по всей вероятности, прежняя набережная дворца из песочного известкового камня. Эта кладка сливается с плоскостью дворцовой стены, причем ниже ее цоколя идут сначала ряды кирпичной кладки, высотою около метра, а затем ряды известняка…»

Своей довольно несложной архитектурой и отделкой новостройка напоминала большинство ранних столичных особняков именитых лиц города, построенных тогда на строгий голландский манер, с высокой четырехскатной крышей и рустовкой углов фасада. Однако при всей кажущейся скромности в ней присутствовала особая изысканность, праздничность и легкость. Летний дворец, окрашенный в светло-желтый цвет, с многочисленными застекленными окнами, с узким фризом из дубовых веток и сказочными мифологическими рельефами, выглядел всегда изящно и празднично. Медные водостоки на углах его крыши в виде крылатых дракончиков не только оживляли фасад дворца, но и, безусловно, украшали его.

На кровле царской летней резиденции в 1714 году установили первый столичный флюгер особой конструкции, показывавший не только направление ветра, но и его силу, измеряемую по отклонению от вертикали под давлением ветрового потока металлической пластинки. Флюгер механически связывался с особым прибором внутри здания, регистрирующим показания направления и силы ветра. Прибор был заказан Петром I в Дрездене у придворного механика прусского курфюрста. Флюгер украшало золоченое изображение Георгия Победоносца, поражающего копьем змея. Он всегда поворачивался так, что всадник постоянно оказывался «скачущим по ветру».

Один из фасадных барельефов Летнего дворца, посвященных событиям Северной войны

Верной поклонницей «парадиза» Петра Великого и его Летнего дворца во все времена оставалась Анна Ахматова. В самые тяжелые годы своей жизни она с тоской вспоминала волшебную музыку старого сада и золотой образ Георгия Победоносца на кровле Летнего дворца. Однажды, работая над очередными стихами, вошедшими в ее «Поэму без героя», Ахматова напишет:

…В Летнем тонко пела флюгарка
И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком плыл.

Вместе с золотым флюгером размещенные на стенах Летнего дворца рельефы с образами древних античных мифов придавали зданию особые торжественность и строгость.

Самый большой и пышный рельеф над входом во дворец изображал восседающую среди мортир, пушек, неприятельских поверженных знамен и иных трофеев богиню войны и мудрости, покровительницу наук и законов – Минерву. Два Амура до сих пор поддерживают над ней царскую корону, олицетворяющую военную мощь и победы России.

Плафон «Триумф Минервы» в кабинете Летнего дворца Петра I

В первом этаже здания, над его окнами, были также укреплены многочисленные барельефы, прославляющие Россию и ее подвиги на суше и в море. Во дворце на каждом этаже зодчий Трезини разместил по семь небольших комнат и две поварни. На обоих этажах все покои расположены одинаково – анфиладой. Обращает на себя внимание отделка помещений редкими породами дерева и уникальными изразцами. Большую историческую и художественную ценность представляют живописные полотна дворца, редкие элементы прикладного искусства и мебель.

Зеленый кабинет императора в Летнем дворце

Покои Петра I находились в нижнем этаже, а на втором располагались Екатерина I и дети. Первая комната на первом этаже от передней направо считалась приемной императора. Рядом с приемной находилась большая комната – «Ассамблея», в которой проходили знаменитые вечерние ассамблеи.

Тронный зал Летнего дворца

Анфилада помещений второго этажа Летнего дворца

Во втором этаже располагались приемная императрицы, тронный зал и кухня с русской печью, в которой Екатерина Алексеевна сама регулярно пекла своему супругу его любимые пироги.

Во дворце появилась и первая система канализации. Помои из кухни и сливные воды из туалетов удалялись по трубам в Фонтанку. Вода в здание подавалась по трубам насосами.

Подсобных помещений, кроме поварен, во дворце не было, поскольку вдоль Фонтанки одновременно с Летним дворцом тогда же построили двухэтажные каменные палаты, соединенные с летним домом царя крытой каменной галерей. В соответствии с их планом они практически являлись копией дворца: строгое геометрическое анфиладное расположение комнат, полная аналогия планировки второго этажа царского дворца. Новое здание оказалось по площади в три раза больше, чем дворец, и имело название «Людские покои». В нем жили люди, обслуживающие царский двор. Однако архивные находки 60–70-х годов прошлого столетия (О.Н. Кузнецова и др.) позволили уточнить истинное служебное назначение этого здания. Как явствовало из описи, в нем, оказывается, располагалась канцелярия кабинет-секретаря А. Макарова, здесь обитал князь Федор Прозоровский, ведавший имуществом Екатерины I, размещались караульные солдаты, стрелки, матросы, столяр, портные, голландский часовщик и т. п. В некоторых комнатах хранились привезенные из-за границы ящики «с голландскими картинами» и изразцами, с китайской посудой, «с кроватями и к ним уборы», судовыми припасами, «с платьями государыни». О.Н. Кузнецова отмечает, что «наряду с этим из описи видно, что по характеру использования некоторые комнаты были фактически дворцовыми, как и одноэтажная галерея, соединявшая „покои“». Например, упоминается большой зал, где находился Янтарный кабинет – подарок Фридриха, короля прусского, Петру I. Большая уникальная коллекция янтаря была одной из диковинок, и, видимо, ее часто показывали гостям. Одну из комнат занимали «раритеты». В описи не говорится, какие именно редкости, однако надо полагать, что речь шла об анатомической коллекции Рюйша, крупнейшего голландского анатома, собравшего в течение всей своей жизни свыше 800 препаратов. Эту коллекцию Петр приобрел во время заграничной поездки в 1717 году…

Но главное, что стало известно из описи, – это место нахождения библиотеки Петра I. До сих пор знали, что она размещалась на «летнем дворе», но где именно, оставалось загадкой, так как ни одно из помещений дворца не могло вместить столь обширное собрание книг. Благодаря описи, о которой говорилось выше, и сохранившейся в архиве «подрядной» столяра Семенова, удалось установить, что для библиотеки царя, оказывается, было отведено три комнаты верхнего этажа.

По приказу Петра для библиотеки в мастерской столяра Семенова изготовили специальные шкафы разных размеров и форм. Здесь были шкафы с застекленными и глухими дверцами, угловые и стенные, для больших и маленьких книг. Посреди самой вместительной комнаты стоял длинный, в полторы сажени, стол с ящиками для хранения старинных планов и чертежей.

Библиотека Петра насчитывала более 2000 уникальных томов. Из людских покоев книги впоследствии перевезли в палаты Кикина – так создавалась первая в России общественная библиотека, от которой ведет свое начала нынешняя Библиотека Академии наук.

Интересно, что Галерея, соединившая «Людские покои» с дворцом, также состояла из отдельных обустроенных жилых комнат, следующих друг за другом. Оказывается, летом в них проживали дочери Петра и Екатерины – Анна и Елизавета и даже дети царевича Алексея – Петр и Наталья. Позже в помещениях Галереи жил Петр II и располагался архив придворной конторы.

В 1721–1726 годах на территории Первого Летнего сада, на углу берега Невы и Лебяжьей канавки, напротив Летнего дворца Петра I, построили Летний дворец Екатерины I, называемый «Новые палаты». Его начал проектировать зодчий Доменико Трезини, а завершил проект и осуществил строительство здания М.Г. Земцов. Полагают, что основной план постройки составлял сам Петр I.

Правда, вторая супруга русского императора – Екатерина I – прожила в новом палаццо всего один год, ибо в 1727 году скончалась. Однако новый дворец все же стал интересным историческим объектом Летнего сада в связи с тем, что к нему пристроили «Зал славных торжеств». В 1725 году императорский дом готовился к торжественной церемонии бракосочетания старшей дочери русского царя Анны Петровны с герцогом Голштинским. В связи с предстоящими празднествами Петр I незадолго до своей кончины приказал талантливому русскому зодчему М.Г. Земцову «с поспешностью построить „Залу славных торжествований“» – здание дворцового типа, предназначаемое для особо важных государственных случаев. Придворный архитектор возвел его за четыре месяца на подсыпанном берегу Невы, рядом с дворцом императрицы. Свадебная церемония, к сожалению, совпала с драматическим событием в истории России – смертью основателя новой столицы императора Петра Первого. Свадьба Анны Петровны все же состоялась в мае 1725 года, хотя и была омрачена трауром по российскому государю. Единственным торжественным действием в этот день стали залпы из пушек с яхты «Анна», вставшей на якорь напротив «Зала славных торжеств».

М.Г. Земцов построил прекрасный деревянный особняк на каменном фундаменте. Его фасады расчленяли колонны коринфского ордера с гирляндами, имели строгие пропорции и выглядели весьма празднично. Сама «зала» полностью отвечала своему предназначению, была богато декорирована затейливой изящной резьбой, прекрасной художественной росписью работы французского художника Луи Каравака и ценными петровскими шпалерами.

Кроме роскошной «залы» зодчий предусмотрел в здании четыре уютные комнаты, прекрасно украшенные и обставленные замечательной дворцовой мебелью. Из одной из них можно было подняться по изящной резной дубовой лестнице в так называемый «Фонарь», венчающий высокую крышу, и обозреть прекрасную панораму Невы и Летнего сада.

Парадный вход зодчий украсил не только мраморными скульптурами, но и высоким двухмаршевым крыльцом с пышно отделанной балюстрадой и элегантными цветочными вазами.

Одним из увлечений царя Петра являлось коллекционирование картин крупных мастеров живописи XVII – начала XVIII столетия. Среди приобретенных русским царем полотен находились произведения европейских художников Рубенса, Рембрандта, Ван Дейка, Сальма и иных талантливых живописцев Западной Европы. За год до смерти Петр I задумал сформировать в России коллекцию полотен знаменитых русских художников, прославляющих крупнейшие успехи отечественного оружия, и даже успел официально заказать им несколько тематических произведений. Отрадно отметить, что все заказанные императором картины русские художники не только блестяще выполнили, но и установили в торжественной «зале» построенного зодчим М.Г. Земцовым дворца.

Среди них оказались полотна «Куликовская битва» А.А. Матвеева, «Полтавская баталия» И.И. Никитина и «Гангутское сражение» И. Адольского.

Камер-юнкер Берхгольц не преминул оставить в своем знаменитом дневнике запись о довольно оригинальном посещении этого первого художественного музея в России и собственном впечатлении от этой картинной выставки: «Гуляя по саду, мы посмотрели сквозь окна на картины, находящиеся в галерее, где, оказывается, есть превосходные и драгоценные произведения знаменитейших мастеров».

Однако следует отметить, что Анна Петровна и ее супруг-голштинец сравнительно недолго жили во дворце, ибо вскоре уехали к себе в Голштинию. В начале же правления императрицы Анна Иоанновны, в 1730 году, «Залу славных торжествований» разобрали и перенесли к набережным реки Мойки.

На заднем плане – декоративная порфировая ваза и Михайловский замок

После столь поспешного демонтажа и сборки творения зодчего Земцова облик этого замечательного архитектурного ансамбля Летнего сада потерял свой первоначальный величественный вид, а его прежние богато оформленные интерьеры поблекли, утратив царственное великолепие. В заключение этой весьма драматической истории одного из архитектурных шедевров талантливого российского зодчего М.Г. Земцова уместно упомянуть, что на месте снесенной «Залы славных торжествований» Анна Иоанновна распорядилась построить для себя одноэтажный деревянный дворец в 28 комнат и одного большого парадного зала. Императрица наказала зодчему Ф.Б. Растрелли не только срочно спроектировать главный фасад дворцового здания и обратить его к Неве, но и обязательно предусмотреть, чтобы площадка и ступеньки его крыльца выполняли функцию причала для парадных императорских яхт и иных речных судов. Здание возвели в невиданно короткие сроки, всего за два месяца.

В 1747 году по повелению новой императрицы Елизаветы Петровны дворец племянницы Петра I и курляндской герцогини разобрали и срочно перевезли в Екатерингоф.

Пройдя период своего наивысшего расцвета, Летний сад постепенно терял свою пышность и изменял первоначальный облик. Летняя царская резиденция Петра I существовала в саду примерно до середины XVIII столетия. Позже здание приспособили под правительственные дачи императорских сановников, пребывание коих там и последующие ремонтные работы дворца заканчивались, как правило, «отдельными исключениями» его первоначального облика.

Русский историк М.И. Пыляев в своем «Старом Петербурге» отмечает, что Летний дворец в царствование императора Александра I в летнее время служил в качестве жилища в 1815 году военному министру князю Горчакову, в следующем году в нем жил бывший министр юстиции князь Лобанов-Ростовский, в 1822 году – военный генерал, губернатор, граф Милорадович, а после него – министр финансов граф Канкрин.

В саду теперь властвовал «пейзажный стиль», значительно менявший общий вид детища Петра Великого. Деревья не подстригались, исчезали по указу новых правителей живые изгороди, некоторые породы деревьев и кустарников. Закрывались оранжереи, исчезали фонтаны. Кроны оставшихся деревьев буйно разрастались, парадные аллеи затенялись.

Огромный непоправимый ущерб Летнему саду нанесло наводнение в сентябре 1777 года. Тогда высочайший подъем воды в Неве сопровождался порывами ветра ураганной силы, разрушающего на своем пути все и вся. Любимый петровский «Огород» – Летний сад, был в одночасье уничтожен. Буря и вода полностью уничтожили уникальную систему петровских фонтанов. Значительно пострадали мраморные статуи сада. Ураган ломал деревья, сносил беседки и многие сооружения «парадиза» Петра Великого.

При ликвидации последствий этой катастрофы проводились работы по посадке молодых деревьев и кустов, расчищались аллеи сада, но при этом все разрушенные в нем архитектурные сооружения, объекты и фонтаны не восстанавливались больше никогда. Многие водоемы Летнего сада и «Поперешный» канал от Фонтанки до Лебяжьей канавки засыпали. Летний сад тогда практически утратил большинство элементов регулярного сада петровской эпохи и превращался в модный в то время пейзажный парк.

В связи с работами по возведению гранитных набережных Невы, начатыми в 1763 году, все прибрежные к реке постройки, «Галереи», дворцовые здания и так называемые «Людские покои» Летнего сада по императорскому указу тогда тоже снесли. На подсыпанном берегу Невы до наших дней сохранился лишь Летний дворец Петра I.

Решетка Летнего сада со стороны Невы

Грунт под существующей ныне набережной у Летнего сада подсыпной. Ширина насыпного берега составляет 50 м.

Изящная красивая решетка парка, отделившая Летний сад от проезжей части набережной Невы, возведена по проекту русского архитектора, представителя раннего классицизма XVIII века Ю.М. Фельтена и столичного зодчего П.Е. Егорова в 1784 году. Ее сооружение продолжалось четырнадцать лет и явилось значительным событием в жизни Северной столицы, ибо она оказалась в числе лучших мировых образцов архитектурного искусства.

В ее сооружении участвовали известные отечественные мастера-каменотесы, кузнецы, модельщики, позолотчики и литейщики. Ограда Летнего сада со стороны Невы составлена из тридцати шести фундаментальных гранитных колонн, увенчанных декоративными вазами и урнами, поставленных на массивный цоколь из серого финского гранита. Между колоннами закреплены ажурные железные кованые звенья решеток, сработанных тульскими кузнецами с присущими им вкусом и мастерством в 1773–1777 годах на заводе купца Денисова.

Фрагмент решетки Летнего сада

Гранитные столбы-колонны вытесаны мастерами-камнетесами из села Путилова, что находилось в предместьях Санкт-Петербурга. Близ этого населенного пригорода располагались знаменитые каменоломни, и основной промысел местных жителей издавна был связан с художественной обработкой гранита.

Следует отметить, что гранитные вазы и урны на столбах ворот и оград в первом варианте авторского проекта не предусматривались, их изготовили позже и установили на столбах только в 1784 году.

Вначале авторство этой изумительной решетки приписывалось лишь одному архитектору Фельтену, подписавшему смету на ее постройку. Однако позже было документально подтверждено активное непосредственное участие в проектировании и установке исторической ограды Летнего сада и петербургского зодчего П.Е. Егорова. Ограда – один из шедевров отечественного классицизма тех далеких времен, она с ее орнаментальными украшениями из золоченой бронзы всегда поражала своей удивительной красотой и считалась неким чудом не только в глазах наших соотечественников, но и зарубежных гостей, пытавшихся неоднократно даже купить ее за баснословные деньги. Классическая благородная простота этого сооружения изумительно выглядит в сочетании зеленого старинного Летнего сада и широкой глади Невы. Во все времена она буквально зачаровывала своих почитателей. В 1824 году русский ученый-минеролог Д.И. Соколов справедливо писал о решетке-шедевре: «Набережная Петербурга и решетка Летнего сада могут быть причислены к чудесам мира», а поэт К.Н. Батюшков отмечал: «Взгляните на решетку Летнего сада, которая отражается зеленью высоких лип, вязов и дубов! Какая легкость и какая стройность в ее рисунке. Я видел славную решетку Тюльерийского замка, отягченную, раздавленную, так сказать, украшениями – пиками, касками, трофеями. Она безобразна в сравнении с этой».

Чайный домик

В 70-х годах XVIII столетия и в первой половине XIX века в Петербурге успешно работала целая династия зодчих из французского Руана. Во главе с отцом – Жаном-Батистом Боде, прозванным в России Шарлеманем, в столице трудились его четверо сыновей – Жозеф (Иосиф), Жан-Мишель (Иван), Луи-Анри (Людовик) и Шарль (Карл). Братья в разные годы окончили Петербургскую Академию художеств. И каждый из них занял достойное место в истории российского зодчества. Вторым после старшего брата Иосифа Академию художеств закончил в 1806 году с золотой медалью II степени Людовик Шарлемань, представивший выпускной комиссии проект естественнонаучного музея. Архитектор Людовик Шарлемань после учебы стал работать архитектурным помощником зодчего Л. Руска, заведовал у него чертежной мастерской и помогал при постройке объектов своего патрона, представившего своего помощника к званию архитектора. После отъезда Л. Руска из России, Л. Шарлемань с архитектором А.А. Михайловым занимался перестройкой «Петербургского училища женских сирот 1812 года» на 10-й линии Васильевского острова, за что был награжден бриллиантовым перстнем. С каждым годом известность и число петербургских объектов этого талантливого мастера увеличивались. Он регулярно получал ответственные государственные и частные заказы, блестящее выполнение каждого становилось событием.

В ограде Летнего сада до 1930 г. стояла часовня в память спасения Александра II при покушении на него Каракозова. На углу Лебяжьей канавки возвышается дворец принца Ольденбургского (бывший особняк графа Бецкого). Фото конца XIX в.

В Летнем саду сохранились три работы Л. Шарлеманя, носящие камерный характер: завершающие веерообразные дополнения к решетке Летнего сада со стороны Невы, уникальная решетка с южной стороны сада и деревянный павильон с дорическими колонными – «Чайный домик», соответствующий старой атмосфере садового комплекса.

В 1830 году Л.И. Шарлемань выполнил макет для изготовления двух завершающих звеньев по сторонам ограды на набережной Невы.

Замечательные веерообразные решетки этого зодчего сочетаются с уникальными звеньями ограды его известных предшественников. Полуоткрытые металлические ажурные «веера» Шарлеманя не только не внесли даже малую толику фальши в ансамбль ограды-шедевра, но и во многом смягчили резкий переход от строгих вертикалей каменных колонн и многочисленных пик к естественно закругленным линиям находящихся неподалеку гранитных мостиков.

Первоначально ограда имела трое ворот. Затем в 1867 году центральные ворота сняли и на их месте возвели мраморную часовню в память о «чудесном спасении государя Александра II». В советские времена, в 1930-е годы, часовню снесли, чтобы вновь установить третьи центральные ворота, но, к сожалению, их поиски тогда не увенчались успехом. Поэтому пришлось закрыть образовавшийся проем вновь изготовленным звеном исторической ограды, а двое ворот, сохранившихся для симметрии, тогда аккуратно сместили к центру.

Ограда же со стороны реки Мойки сооружена позже, в 1826 году. Ее автор тот же Л.И. Шарлемань. Она значительно скромнее решетки Летнего сада со стороны реки Невы, но смотрится довольно солидно и даже воинственно, ибо автор ее проекта украсил ограду предметами военного триумфа – рядами копий, скрещенных мечей, щитов, топоров, голов поверженной горгоны Медузы. Кстати, подобная же военная тематика в изобилии украшает и решетки ближайших мостовых сооружений, переброшенных через реку Мойку, превращая эту часть столичного города в единый архитектурный ансамбль.

Чугунная ограда сада на правом берегу Мойки была отлита на петербургском Александровском заводе в 1827 году.

Ограда Летнего сада со стороны Мойки

У молодежи в дореволюционные времена существовала традиция назначать встречи друг с другом и рандеву с барышнями не у парадной решетки Летнего сада, а у менее величественной ее южной ограды, на Мойке. При этом место встречи обозначалось коротко: «Встретимся у Шарлеманя».

Напротив центральных ворот южной ограды с колоннами, чьи навершия украшены изображениями чугунных орлов, на берегу Карпиева пруда, в 1839 году установили прекрасную декоративную вазу из темно-красного полированного порфира – подарок царю Николаю I от шведского короля Карла XI. Вазу создали мастера шведского города Эльфдалена из местного порфира. Ее искусно собрали из пяти отдельных, выточенных на станке деталей – верхней шейки, средней части, нижней шейки, валика и плинта. Высота вазы вместе с прямоугольным пьедесталом составляет 4 м 85 см. Подарок шведского короля установили в Летнем саду 10 сентября 1839 года. Каменный презент из Швеции входит в комплект замечательных декоративных скульптурных украшений петровского «парадиза».

Всю Ленинградскую блокаду ваза из шведского порфира оставалась не укрытой и незащищенной. В те дни немецкая авиация регулярно «утюжила» Летний сад мощными фугасными бомбами, его территория с немецкой пунктуальностью, буквально строго по часам, обстреливалась дальнобойными снарядами, от которых страдали деревья и сооружения этого далеко не военного городского объекта. Порфировая же ваза, словно заговоренная, каждый раз оставалась неповрежденной. (Недавно ее повредили морозы – замерзшая вода, вазу сняли для восстановления.)

Новый XIX век внес еще более значительные изменения в первоначальный облик Летнего сада. В нем появлялись новые сооружения и монументы. Вместо разрушенного наводнением 1777 года знаменитого «Грота» архитектор К. Росси в 1826 году на старом фундаменте построил знаменитый павильон «Кофейного домика», переименованный во второй половине ХХ столетия в садовый Павильон Росси. Окрашенное в желтый цвет с белыми затейливыми барельефами, изготовленными по эскизам скульптора В.И. Демут-Малиновского, здание Кофейного домика до событий 1917–1918 годов было известной столичной кондитерской, где люди, гуляющие по саду, могли с удовольствием выпить чашечку горячего шоколада, какао или ароматного кофе и полакомиться фирменными пирожными ее владельца – веселого итальянца Джузеппе Пьяццо.

Кофейный домик в Летнем саду. Гравюра второй четверти XIX в.

Фасады Кофейного домика К.И. Росси оформил довольно строго и просто, значительную же роль в их украшении играет в основном декоративная скульптура ваятеля В.И. Демут-Малиновского – маски на пилонах, гирлянды и венки на аттике здания и богатый лепной фриз. Стены зала здания завершены фризом, украшенным растительным орнаментом и гладким карнизом без лепной декорации.

В 1925 году при производстве ремонтных работ в Летнем саду под Кофейным домиком рабочие обнаружили подземные туннели, предназначение которых так и осталось нераскрытым.

В 1827 году в Летнем саду по проекту архитектора Л.И. Шарлеманя построен небольшой Чайный домик – единственная деревянная постройка начала XIX столетия, дошедшая до нашего времени.

Два его прямоугольные в плане помещения, связанные балюстрадой и дорическими колоннами, резными украшениями из дерева, предназначались для кладовых, а открытая средняя часть одно время служила посетителям Летнего сада надежным убежищем от дождя.

В оформлении его фасадов использовались мотивы аналогичные для монументальных каменных сооружений русского классицизма.

В 1855 году в одной из куртин, неподалеку от центральной аллеи, торжественно открыли бронзовый памятник баснописцу И.А. Крылову. Идея установки этого монумента относится к 1844 году, тогда начались первые добровольные пожертвования для его сооружения на Васильевском острове, среди зданий столичного университета. Николай I категорически отказал отвести подобный участок для установки монумента, считая его «слишком почетными для баснописца». После многочасовых дебатов члены «устроительного комитета» наконец единодушно решили, что более лучшего места, чем петровский Летний сад, где некогда существовал знаменитый «Лабиринт» баснописца Эзопа, для памятника И.А. Крылову вряд ли можно найти. Николай I милостиво согласился с подобным решением.

В объявленном конкурсе на изготовление макета монумента баснописцу в 1848 году участвовали известные скульпторы – А.И. Теребенев, Н.С. Пименов, И.П. Витали, П.К. Клодт и П.А. Ставассер. Конкурсное жюри единодушно отдало свое предпочтение скульптору Петру Карловичу Клодту, представившему на конкурс лучший макет памятника. Модель монумента и его отливку выполнили в 1851–1853 годах, а в 1854 году приступили к работам по установке его на выбранном месте Летнего сада. 12 мая 1855 года скульптуру наконец установили на пьедестале из темно-серого сердобольского гранита, украшенном прекрасными горельефами и композициями, подготовленными автором памятника по эскизам художника А.А. Агина на сюжеты наиболее знаменитых басен Ивана Андреевича Крылова.

В отдельные периоды «Огород» Петра Великого сотрясали природные катаклизмы, после которых приходилось все начинать сначала. Мы уже упоминали о страшном наводнении в сентябре 1777 года. Тогда сад, его строения и классическое оформление вода и ураган снесли до основания.

Через 47 лет, в 1824 году, новая катастрофа опустошила «парадиз». В наше время на фасаде Летнего дворца Петра I можно увидеть старинную бронзовую доску, демонстрирующую уровень подъема воды на территории Летнего сада во время самого страшного наводнения, о котором Пушкин писал в поэме «Медный всадник»:

Памятник И.А. Крылову в Летнем саду

…Часовой
Стоял у сада! Караула
Снять не успели. Той порой
Верхи деревьев буря гнула
И рыла корни их волной.

Летний дворец затопило до середины окон первого этажа. Вновь в саду кучи вырванных и переломанных деревьев, опрокинутые и покалеченные мраморные статуи во всех аллеях. Территория некогда прекрасного сада завалена мусором, бревнами и даже крестами с городских погостов.

Потребовалось три года, чтобы 12 апреля 1827 года столичные обыватели смогли прочитать в газете «Северная пчела» радостное известие: «Летний сад обновлен самым приятным и удобным образом. Грунт поднят для уничтожения сырости и изглаживания рытвин, произведенных наводнением. Дороги во всех аллеях наново вымощены, пруд очищен и в большом каменном гроте устроен Кофейный дом, убранный великолепно».

В Летнем дворце Петр I лично принимал посетителей и знакомился с их письменными просьбами. Свидетели тех времен отмечали, что на прием к Петру Алексеевичу мог приходить всякий. В здании Летнего дворца также проходили государственные совещания министров под руководством императора. Об одном из них осталось свидетельство про своевременно предотвращенное покушение на жизнь Петра I. Царь имел обыкновение провожать участников совещания до приемной комнаты. Каким-то образом во время одного из заседаний государя в посетительской оказался человек, принятый дворцовой прислугой за подьячего некой отраслевой столичной коллегии. Вероятно, поэтому ему разрешили дождаться в приемном помещении конца совещания и выхода императора. Возвращаясь в зал заседаний, Петр заметил следующего за ним посетителя с пакетом, обернутым холстиной. В этой ситуации бдительность проявил один из адъютантов царя, он решительно преградил дорогу подозрительному гостю и схватил его за руку, в которой он держал подозрительный сверток. Из холстины выпал нож длиной в четверть аршина, припасенный для убийства Петра I. Допрошенный посетитель сразу же признался в попытке совершить это злодеяние по воле старообрядческой общины, преследуемой тогда русским царем.

Террориста-раскольника казнили, а старообрядцев Петр I обязал после этого случая постоянно носить на спинах пришитый лоскут желтого или красного сукна.

Через 150 лет на территории Летнего сада произошло первое из семи покушений на Александра II. Ни один русский император XIX столетия не сделал столько добрых дел для российского народа и ни за одним не охотились столь настойчиво и продолжительно, как за царем-освободителем. Его последним проектом стала «Реформа об отмене крепостного права», на нем рукой государя было начертано: «Быть по сему». Одновременно с ним по его воле тогда же подготовили и другие важные либеральные реформы: земскую, судебную, военную и цензурную.

В трагический для него день 1 марта 1881 года царь подписал документ о созыве всероссийского земства, которое по существу должно было ограничить власть самодержавия и ввести в действие долгожданную Конституцию. Последнее, седьмое, покушение на жизнь Александра II завершило его плодотворную деятельность. На набережной Екатерининского канала, неподалеку от реки Мойки, царь был убит бомбой террористической бригады «Народной воли» в составе Софьи Перовской, Николая Рысакова и Игнатия Гриневицкого. Седьмое покушение стало заключительным актом борьбы радикально-настроенных революционеров-террористов с главой государства.

Их «кредо» так излагалось в стихотворении одного из членов организации «Народной воли»:

Не прощать никого!
Не щадить ничего!
Смерть за смерть! Кровь за кровь!
Месть за казни!
И чего ж ждать теперь?
Если царь – дикий зверь,
Затравим мы его без боязни.

Утром 4 апреля 1866 года, царь прогуливался в Летнем саду в компании с герцогом Лейхтенбергским и принцессой Марией Баденской. При выходе из сада в царя почти в упор выстрелил из пистолета молодой человек. Пуля пролетела мимо головы Александра II. Якобы стоявший тут же крестьянин Костромской губернии Осип Комиссаров успел решительным ударом по руке убийцы отвести в сторону двуствольный пистолет террориста. Покушавшийся на царя бросился бежать, но был задержан полицейскими в районе Прачечного моста, соединявшего Дворцовую набережную с Гагаринской (ныне – Кутузовской). Преступника обезоружили. Подоспевшая толпа народа принялась избивать стрелка, кричавшего при этом: «Дурачье! Ведь для вас же, а вы не понимаете!»

Подошедший император решил, что на него покушался поляк, борющийся за освобождение своей Родины, но в ответ услышал от покушавшегося, что он русский, а стрелял в царя, обманувшего свой народ, не выполнившего своего обещания крестьянам о раздаче земельных наделов.

Следственная комиссия под председательством графа Михаила Николаевича Муравьева (кличка Вешатель), быстро установила, что на государя покушался студент Московского университета 25-летний дворянин Пензенской губернии, член террористической организации «Ад» Дмитрий Владимирович Каракозов. Оказывается, он тщательно изучил традиционные маршруты Александра II и остановил свой выбор на наиболее удобном месте для убийства монарха – Летнем саду. Стрелял он практически в упор, но промахнулся.

В дневниковой записи Александр II тогда отметил: «Гулял с Марусей и Колей пешком в Летнем саду. Выстрелили из пистолета, мимо… Убийцу схватили… Общее участие. Я домой – в Казанский собор. Ура! – вся гвардия в Белом зале – имя Осип Комиссаров».

Вечером 4 апреля все улицы Петербурга заполнили толпы ликующего народа, выкрикивающего угрозы и проклятия в адрес Д.В. Каракозова и благодарные слова спасителю царя – крестьянину Осипу Комиссарову. Раздавалось громкое пение «Боже, царя храни». Император всех благодарил, усердно молился, неоднократно напоминая, что его «Бог спас».

3 сентября 1866 года по приговору суда Д.В. Каракозова повесили на Смоленском поле Васильевского острова.

24 октября суд вынес смертный приговор руководителю московской террористической организации «Ад» Н.И. Ишутину. Остальных членов этой организации отправили в ссылку. В последний момент Н.И. Ишутину, стоявшему на эшафоте с петлей на шее, зачитали царское помилование, казнь заменили пожизненной каторгой в Сибири, где он и умер.

Крестьянина Осипа Комиссарова император произвел в дворянство, дворянское собрание Костромской губернии в складчину купило ему имение. Его все приглашали в гости, обильно угощали и поили вдосталь горячительными напитками, приведшими спасителя царя сначала к белой горячке, а затем к самоубийству.

Костромские дворяне на похоронах спасителя царя якобы говорили между собой, что «это Каракозов тем же путем, которым он „прошел“ сам, вытащил Комиссарова на тот свет».

На месте покушения на Александра II вскоре сняли замечательные центральные ворота Летнего сада и в их проеме возвели сначала деревянную, а через год мраморную часовню, установив на ее стене мраморную же доску с текстом: «Не прикасайся к помазаннику моему».

Он умер там, где родился

Третий Летний сад, ставший личной резиденцией жены Петра I Екатерины, располагался в первой четверти XVIII века на территории, называемой в период пребывания на ней шведов «Перузиной». Участок ограничивался пределами границ от левого берега реки Мойки (в те времена Мьи) до «Першпективной дороги» (Невского проспекта) и от Безымянного Ерика (Фонтанки) до Кривуши (канал Грибоедова). В годы правления императрицы Екатерины I здесь размещались царские продуктовые склады, винные погреба, фруктовый сад и разного типа огороды. Одновременно с Летним дворцом Петра I, построенным в Первом Летнем саду, в Третьем возвели «Золотые хоромы царицы». 11 июля 1721 года камер-юнкер Берхгольц из свиты герцога Голштинского писал в дневнике о Третьем Летнем саде: «Сад разведен недавно, и поэтому в нем ничего еще нет, кроме уже довольно больших фруктовых деревьев. Здесь же вырыты пять рядом расположенных прудов для содержания живой рыбы, привозимой к царскому столу. По распоряжению царицы в оранжереях и парниках садовник Эклибэн успешно выращивал бананы и ананасы».

В период правления Анны Иоанновны Третий Летний сад по ее распоряжению превратили в «ягд-гартен» («охотничий сад») – в территорию для «гоньбы и стреляния оленей, кабанов, зайцев». Родственница царя Петра оказалась страстной охотницей и иногда даже стреляла из окон дворцового особняка по совершенно ручным косулям, подходившим к зданию за своим любимым лакомством – куском булки или хлеба.

От «ягд-гартена» к Мойке проходил зеленый замысловатый коридор-лабиринт. В 1745 году на берегу реки возвели императорскую баню, или, как она официально числилась в дворцовых описях, «мыльню». Кстати, в списке работ по саду Анны Иоанновны, составленном зодчим Ф.Б. Растрелли, имеется об этом запись: «На берегу Мойки в новом саду я построил большое здание бань с круглым салоном и фонтаном в несколько струй, с парадными комнатами для отдыха». В центре сада обустроили качели, карусели и горки, приспособленные для зимнего и летнего катания.

Ф.Б. Растрелли

Незадолго до своей кончины Анна Иоанновна приказала архитектору Ф.Б. Растрелли приступить к возведению у истока реки Мойки из Фонтанки нового Летнего императорского дворца. В своем указе племянница Петра I распорядилась: «Строить дворец на левом берегу Мьи с крайней поспешностью». Однако здание нового дворцового комплекса все же заложили лишь 24 июня 1741 года.

По проекту архитектора Растрелли на указанном императрицей Анной Иоанновной месте, в 1745 году завершили возведение прекрасного деревянного Летнего дворца для Елизаветы Петровны. Для своего времени это было поистине грандиозное строение. Из Летнего сада Петра I открывался замечательный вид на прекрасный новый дворец, возникший к югу от «парадиза» Петра Великого, на левом берегу реки Мойки.

Дворец окрасили в светло-розовые цвета, на фоне которых контрастно выделялись белые резные наличники и вертикальные стенные выступы встроенных пилястр. Подобный цвет фасадов зданий преобладал в столичном городе первой половины XVIII столетия.

Цокольный этаж дворцового комплекса, облицованный гранитом зеленоватого оттенка, прекрасно контрастировал с розовым цветом фасада здания.

Главный фасад дворца Растрелли обратил к Мойке, выделив особо его центральную часть роскошно отделанным двухсветным Большим парадным залом. В него вели широкие марши красивой лестницы.

Императрица Елизавета Петровна

По распоряжению императрицы Елизаветы Петровны Растрелли превратил «ягд-гартен» в регулярный европейский парк, проложив крестообразными аллеи и устроив яркие узорчатые клумбы. Так же как и в Летнем саду Петра I, в парке Елизаветы Петровны насадили и фигурно подстригли деревья и кусты, расставили на аллеях мраморные скульптуры, построили несколько живописных необычных беседок и павильонов. Растрелли сумел придать своему детищу присущие его вкусу и стилю работы пышность и грандиозность.

Перед парадным фасадом дворца по эскизу зодчего соорудили золоченый фонтан и разбили портерный цветник, на аллеях которого установили мраморные изваяния. Вдоль левого берега реки Мойки посадили шеренгу лавровых деревьев, кроны коих подстригли под конус.

Широкая зеленая аллея из белоствольных берез тогда соединяла южный парадный двор с Невской перспективой. Этот замечательный шедевр русского зодчества XVIII века, его неповторимую по красоте территорию оберегала не менее замечательная ограда из кованых решеток с золочеными орлами, царскими коронами.

Н.Р. Левина и Ю.И. Кирцидели в книге «По этим улицам, по этим берегам…» (2010 г.) упоминали, что «неподалеку от дворца стоял Эрмитаж (невысокий, на уровне первого этажа дворца). Там были, как свидетельствует Якоб Штелин, „исключительно религиозные или библейские картины“. Некоторые из них сохранились до наших дней и находятся сейчас в Государственном Эрмитаже и Павловском дворце».

Летний дворец Елизаветы Петровны просуществовал у истока реки Мойки сравнительно недолго, всего 51 год. В нем искусно обустроили 160 прекрасных покоев, декорированных замечательным богемскими зеркалами, мраморными скульптурными украшениями и картинами кисти знаменитых художников. Однако за этот срок русский шедевр стал свидетелем многих исторических событий и необычных перемен в российском обществе.

Императорский Летний дворец на Мойке. Гравюра художника Махаева. XVIII в.

Здесь в 1762 году прошли пышные торжества по случаю заключения мира с Пруссией после завершения Семилетней войны 1756–1763 годов.

В замечательном Летнем дворце на Мойке в 1754 году родился и провел младенческие годы сын императора Петра III и императрицы Екатерины II наследник престола Павел I.

В день появления на свет великого князя императрица Елизавета Петровна решительно забрала ребенка от матери и до шести лет сама занималась его воспитанием. Затем она препоручила наследника попечению графа Никиты Ивановича Панина, позже тот станет одним из лидеров дворцового переворота 1762 года, отстранившего от власти законного императора Петра III – отца его воспитанника.

Однако, справедливости ради, следует отметить, что Никита Иванович, человек высокой культуры, оказался блестящим педагогом, ибо его подопечный к своему совершеннолетию получил прекрасное образование, свободно говорил на нескольких иностранных языках, прочитал массу полезных книг, блестяще владел своей речью, мог поддержать любую беседу, связанную с актуальными вопросами зарубежного и отечественного искусства и архитектуры. Наставником великого князя в Законе Божьем пригласили архимандрита Троице-Сергиевой лавры Платона (в миру Левшина – известного проповедника и будущего митрополита Московского, совершившего впоследствии обряд венчания цесаревича Павла с будущей великой княгиней Натальей Алексеевной).

Петр III

Екатерина II

Отца великий князь Павел Петрович лишился в возрасте восьми лет. До юношеского возраста Павел Петрович не общался со своей матерью, стеснялся и даже боялся ее. У удаленного со всем семейством в Гатчину Павла Петровича с годами резко менялись характер и отношение к людям. Современники единодушно свидетельствуют, что великий князь стал отличаться крайней нервной раздражительностью по любым пустякам и приступами сильнейшего гнева. Негативные черты характера Павла Петровича в годы его правления способствовали пополнению рядов его противников и росту уровня недовольства им в обществе.

Екатерина II остановилась после вступления на престол во дворце на Мойке, и в его Большом зале принимала официальные поздравления дипломатического корпуса.

Павел Петрович

В стенах этого дворца в 1762 году императрица Екатерина II услышала сообщение об убийстве в Ропше свергнутого с трона в результате переворота, организованного ею, своего супруга Петра III.

В феврале 1796 года Екатерининский летний дворец по распоряжению нового монарха – императора Павла «за ветхостью и нецелесообразностью» снесли, а на освободившемся месте возвели дворец для нового царя. Весьма подозрительный, мнительный, боявшийся покушений Павел Петрович опасался жить в Зимнем дворце, там ему постоянно мерещились дворцовые заговоры. Император регулярно заявлял своим приближенным: «Хочу умереть там, где родился».

Однако в Петербурге существовала и иная версия-легенда появления на берегу Мойки укрепленного замкового сооружения. Утверждали, что однажды в полночь часовому, стоявшему на посту в карауле при Летнем дворце Елизаветы Петровны, явился архангел Михаил и повелел передать будущему императору Павлу, что деревянный дворец должен быть разобран, а на его месте построен новый с храмом, нареченный Михайловским. Услышав от солдата о повелении архангела Михаила, император будто бы тогда сказал: «Я знаю. Воля его будет исполнена». И исполнил.

По его приказу у истока реки Мойки на месте снесенного дворца императрицы Елизаветы Петровны началось строительство нового царского палаццо, а точнее замка-крепости со рвами, подъемными мостами и естественными водными преградами-реками, Мойкой и Фонтанкой, делающими местопребывание блюстителя престола неприступным для любого рода мятежников и злоумышленников.

Естественно, у нового российского реформатора имелись собственные представления об архитектурном обновлении российской столицы. В соответствии с ними Павел I решил кроме военной провести и строительную реформу Санкт-Петербурга, создав в столице единый парадный центр, коим, по его мнению, должна была стать ансамблевая застройка этого участка города.

Составление проекта этого ансамбля император возложил на выдающегося российского архитектора В.И. Баженова, приступившего, несмотря на свое болезненное состояние, к работе и даже успевшего разработать в 1792 году проект ценнейшего памятника отечественной архитектуры XVIII–XIX столетий Михайловского замка. Прогрессирующий недуг, к сожалению, не позволил старому архитектору присутствовать при закладке своего монументального сооружения 26 февраля 1797 года. Газеты Петербурга тогда восторженно писали, как сам император Павел I заложил замок под мощный аккомпанемент пушечных салютных залпов со стен Петропавловской крепости.

В.И. Баженов

Для торжественной церемонии закладки замка специально изготовили из куска итальянского мрамора закладной камень с выбитой на нем надписью «В лето 1797-е месяца февраля в 26 день положено основание сему зданию Михайловского замка…»

Кроме того, для участников церемонии приготовили кирпичи из полированной яшмы с вензелями персон дома Романовых. По рисунку зодчего Винченцо Бренны изготовили серебряный молоток, лопатки и вызолоченные блюда с золотыми и серебряными монетами всех достоинств. При церемонии закладки архитектор Егор Соколов поднес закладную известь императору, а Винченцо Бренна – императрице. Великим князьям и княжнам строительный раствор подал чиновник интендантской службы Григорий Баженов – однофамилец архитектора Василия Ивановича Баженова.

К строительству Михайловского замка прикомандировали архитекторов И. Гирша и Г. Пильникова и каменных дел мастеров Луиджи и Джованни Руска. Общее же руководство строительством Михайловского замка император поручил Винценцо Бренне. Роль чертежника при нем тогда исполнял молодой Карл Росси.

4 марта 1797 года, перед отъездом на коронацию в Москву, Павел I повелевает: «Строение Михайловского дворца поручить беспосредственно нашему архитектору коллежскому советнику Бренне».

В. Бренна

Дальнейшее осуществление проекта В.И. Баженова проходило уже под руководством В. Бренны, тот был не только архитектором, но и незаурядным художником-декоратором, что, по всей вероятности, и позволило ему внести значительную долю своего творческого участия в проект мэтра В.И. Баженова, главным образом в оформлении замковых интерьеров.

Павел I, принимавший активное участие в проектировании замка-крепости, приказывал безоговорочно вносить в проект свои замечания и не всегда понятные зодчим предложения. Предложенная императором восьмиугольная форма внутреннего замкового двора, вероятно, должна была постоянно напоминать всем, что он является гроссмейстером Мальтийского ордена (мальтийская звезда имела восьмиугольную форму). Декораторам замка при отделке помещений император приказывал использовать понятные лишь ему одному замысловатые символы и аллегории.

В приказном порядке строители тогда соорудили в восточной части фасада замка широкую парадную лестницу, ведущую в «никуда». Справа же от нее, по распоряжению монарха, поставили роскошные дворцовые двери в небольшую караульную комнату.

В конечном итоге общее грандиозное творческое решение задуманного В.И. Баженовым архитектурного ансамбля удалось на славу и поразительно удачно связало замок с его ближайшим окружением. Историк архитектуры и критик В.Я. Курбатов весьма лестно охарактеризовал возведенный на Мойке новый архитектурный комплекс: «Загадочный, блестящий и торжественный Михайловский замок был задуман совсем особенно, – так, как никакое здание в то время не было строено…»

Павел I лично контролировал ход строительных работ. Перед «Особой экспедицией для строения» император поставил трудную задачу – завершить все работы по замку вчерне к 1797 году. Всем занятым на строительстве приходилось трудиться круглосуточно, несмотря на погоду и температуру воздуха, в темное время суток работали при свете факелов.

Царь приказал увеличить число работающих на возведении своего замка до шести тысяч человек. Такой темп работ заставил ускорить подвоз строительных материалов. Их изыскивали везде – разбирали старые загородные дворцовые здания, брали мрамор и гранит со строительной площадки Исаакиевского собора, опустошали декоративное убранство Таврического и иных дворцовых особняков.

7 декабря 1796 года своим указом Павел I распорядился: «Для наиспешнейшего строения Михайловского замка дозволяем мы употребить из наличных материалов, припасов и инструментов в Пелле и Царском Селе находящиеся, какие только из оных к сему быть годны, употребляя уже и те, которые в деле в Пелле были». Его выполнили очень быстро, не достроенный И.Е. Старовым дворец в Пелле разобрали до основания на строительные материалы.

14 февраля 1797 года президент Академии художеств А.И. Мусин-Пушкин, выполняя волю императора, распорядился «нужные к строению Михайловского дворца колонны из граниту, порфирные доски и прочее, из числа находящихся в Академии художеств, отпустить по требованию надворного советника и архитектора Бренны».

Работы без задержки шли днем и ночью. «Санкт-Петербургские ведомости» печатают информацию для желающих выполнить земляные, каменные, плотницкие и иные работы, а также для всех, кто способен поставить необходимые строительные материалы для замка.

Павел I отменил пошлину на привозимые из «чужих краев» вещи, предназначенные для отделки интерьеров Михайловского замка.

Император не задумываясь позволял варварски изымать творения выдающихся мастеров из императорских дворцов. При реставрации интерьеров замка, проводившейся после Великой Отечественной войны, художники сделали целый ряд интересных открытий, одно из них – в Большом Тронном зале. В 1953 году в нем реставрировали два живописных плафона. Сложную работу выполняли художники А.Н. Виноградов, Б.Н. Воронин, В.Г. Корбан, Н.М. Синяков, А.Н. Ступин под руководством Я.А. Козакова. На плафонах, натянутых на подрамники и установленных на потолке, были изображены аллегорические композиции, прославляющие могущественное и миролюбивое государство. Один из плафонов, «Аллегория Победы», символизировал воцарение мира после блестящей победы над врагами. А второй – «Аллегория Мира», продолжал развивать предыдущий сюжет и демонстрировал символы мирной жизни: процветание торговли и мореплавания, всеобщее изобилие и благоденствие. Оба плафона находились в столь запущенном и поврежденном состоянии (лак потемнел, красочный слой отставал от основы), что их пришлось снять с подрамников и на специальных реставрационных столах восстановить красочный слой и грунт, очистить и антисептировать тыльную поверхность основы, а затем укрепить плафоны на новом холсте. В ходе завершающего этапа реставрационных работ художники обратили внимание на грубую обрезку холста по краям плафонов. У всех сложилось впечатление, что обе старинные композиции ранее являлись частью какого-то одного огромного плафона, из которого их спешно и довольно грубо вырезали, приспособив к размерам гнезд потолка Большого Тронного зала Михайловского замка. Предположение реставраторов полностью подтвердилось руководителем работ художником Я.А. Казаковым, обнаружившим после расчисток холстов, что на обоих плафонах под вензелями Павла I находились ранее написанные вензеля императрицы Елизаветы Петровны.

Сотрудница Государственной инспекции по охране памятников В.Н. Кузовникова установила, что плафоны «Аллегория Победы» и «Аллегория Мира» первоначально являлись боковыми картинами одной огромной живописной композиции «Аллегория блаженства царствования императрицы Елизаветы Петровны», написанной в 1753–1754 годах по эскизам и при непосредственном участии знаменитого художника Д. Валериани для украшения потолка Большого зала в Екатерининском дворце. В 1800 году живописную композицию перевезли в Михайловский замок и применили для украшения его интерьеров.

После официального экспертного заключения об истинном происхождении картин решили изготовить для Михайловского замка их копии, а отреставрированные подлинники возвратить в Екатерининский дворец и использовать при восстановлении декоративного оформления его Большого зала.

Сегодня оригиналы, обнаруженные реставраторами Михайловского замка, можно увидеть в композиции воссозданного плафона Большого зала Екатерининского дворца. Потолок же Большого Тронного зала Михайловского замка теперь украшают копии, выполненные художниками Я.А. Казаковым, В.Г. Корбаном, Ю.Ф. Шитовым, Л.Е. Сазоновым и Б.Н. Лебедевым.

8 ноября 1800 года под грандиозный пушечный салют и колокольный звон всех храмов Северной столицы состоялось торжественное освящение построенного замка – доминирующего сооружения всего исторического ансамбля между Мойкой и Невской першпективой.

Взору петербуржцев предстал квадратный в плане, с внутренним восьмиугольным двором, монументальный, красновато-коричневого цвета Михайловский замок, расположенный у истока реки Мойки из Фонтанки. К главному фасаду здания вела кленовая аллея. Каждый из четырех фасадов Михайловского замка был неповторим и решен весьма своеобразно. Особо сложным и богато украшенным оказался юго-восточный фасад, прорезанный парадным Воскресенским въездом во внутренний двор замка. По своему центру этот фасад облицован мрамором и пышно декорирован мраморными колоннами, обелисками и скульптурой. Фриз над колоннадой изготовлен из шокшинского порфира. Барельеф в тимпане фронтона на тему «История заносит на свои скрижали славу России» изготовил скульптор П. Стаджи.

По бокам парадного въезда во внутренний восьмиугольный двор расположили два мраморных обелиска с рельефными изображениями старинных боевых воинских доспехов. Над колоннами из розового мрамора укреплен фриз со священной надписью, призванной охранять дом от злых людей: «Дому твоему подобает Святыня Господня в долготу дней».

Фасад, обращенный на левый берег реки Мойки, в сторону петровского Летнего сада, оформили в художественном отношении не хуже парадной главной стороны здания.

Два выступающих ризалита (часть здания, выступающая за основную линию фасада) по сторонам его центральной части, увенчанной высоким аттиком (стенкой над карнизом), связаны здесь колоннадой из парных дорических колонн розоватого олонецкого мрамора. Колонны поддерживают просторную открытую террасу на уровне второго этажа. Широкая замечательная гранитная лестница, ведущая в сад перед Мойкой, украшена величественными статуями Геркулеса и Флоры, установленными на высоких пьедесталах.

Ф.Я. Алексеев. Вид на Михайловский замок и площадь Коннетабля

Вся территория Михайловского замка по повелению Павла I была окружена водой и по сути стала изолированным от города островом. Кроме солидных естественных водных преград – рек Мойки и Фонтанки – его стены окружали рукотворные каналы. Вдоль западного и южного фасадов специально прорыли довольно глубокие и достаточно широкие водоемы с подъемными мостами. Наиболее внушительным по своим размерам являлся Воскресенский канал, отделявший от города главный фасад замка – парадный, с Воскресенскими воротами, ведущими в Замковый восьмиугольный дворик. Через Воскресенские ворота на территорию Михайловского замка тогда имели право проезжать лишь члены императорской семьи и иностранные дипломаты.

В 1798 году выполнялась облицовка каналов, окружавших Михайловский замок и площадь Коннетабеля. 30 апреля 1798 года петрозаводские купцы отец и сын Ефим и Филипп Бекреневы обязались «отделать берега канав вокруг Михайловского дворца и парадные места. В первом случае диким камнем, а вокруг плац-парадного места – тосненскою цокольною плитой из всех собственных материалов». 2 августа 1799 года Ефим Бекренев подрядился «отделать канал между дворцом и Летним садом диким камнем», т. е. берега реки Мойки напротив Михайловского замка. Он обязался «в 1800 году в октябре месяце все означенные в том контракте работы кончить».

Парадный фасад замка ориентирован на территорию площади Коннетабеля (плац-парад главнокомандующего армией), на которой проходили регулярные воинские учения и парады – столь любимое занятие Павла I. В центре этого плац-парада по повелению императора в 1800 году установили бронзовый монумент Петра I, сидящего на коне. Модель памятника изготовил Бартоломео Карло Растрелли (замечательный ваятель и отец знаменитого российского зодчего), еще при жизни самого Петра Великого, но его отливку из бронзы выполнили в царствование его дочери Елизаветы Петровны в 1745–1747 годах. Затем последовал продолжительный период забвения памятника (52 года). Все эти годы, оказывается, подыскивали для него достойное место в столице. По повелению императора Павла I бронзовый монумент установили перед парадным въездом в Михайловский замок.

Сначала монумент предполагали поставить на стрелке Васильевского острова перед зданием Двенадцати коллегий. Позже сын скульптора – зодчий Франческо Бартоломео Растрелли предлагал водрузить его в центре площади перед Зимним дворцом и окружить колоннадой. В царствование Екатерины Великой конную статую Петра I даже хотели увезти на Украину, в Полтаву – город великой победы русского оружия над Швецией. Затем памятник подарили князю Г.А. Потемкину-Таврическому, пожелавшему установить его либо перед своим новым дворцом, либо в своем дворцовом саду. Однако и этот замысел не был осуществлен и конная статуя царя Петра почти до конца XVIII столетия оставалась на хранении под деревянным навесом вблизи Троицкого моста. И даже Павел I через два года после своей коронации первоначально указом повелел отправить памятник прадеду в Кронштадт, дабы возвести монумент «при входе в кронштадтский канал Петра I Великого». Однако буквально через шесть месяцев, 3 марта 1799 года, Павел Петрович повелел адмиралу Г.Г. Кушелеву «монумент государю императору Петру I, коей повелено прежде было перевезти в Кронштадт для постановления тамо при канале Петра Первого Великого… поставить на наружном дворе Михайловского замка, о чем и дано повеление статскому советнику архитектору Брено».

Получив распоряжение Павла I Бренна сразу же разработал проект пьедестала для памятника и составил смету расходов для его изготовления на общую сумму 68 631 руб., выделенную обергофмейстером графом И.А. Тизенгаузеном, ответственным за руководство «главного управления по всем частям» Михайловского замка. Однако уже 1 ноября 1799 года Павел I признал проект пьедестала весьма дорогостоящим и отклонил представленную ему смету расходов, наложив на ней высочайшую резолюцию: «Составить новый проект и сколько можно в ценах сделать уменьшение».

28 января 1800 года Бренна представил императору новый, вдвое уменьшенный по расходу проект сметы. На нем Павел I кроме утверждающей визы «быть по сему» начертал свои пожелания: изготовить пьедестал из сердобольского гранита, а отдельные его части, и в частности четыре пилястры, – из белого и цветного рускольского мрамора. Он предлагал также «искусно» использовать розовый тивдийский мрамор и черный итальянский. На фоне черного мрамора на лицевой стороне должна была якобы хорошо читаться увенченная короной надпись в обрамлении гирлянд и лавровых ветвей, отлитых в бронзе. На боковых же сторонах пьедестала Бренна предлагал укрепить барельефы, высеченные из итальянского мрамора: один о битве под Полтавой, а другой – под Нарвой.

Однако и этот новый вариант пьедестала Павел I отклонил и повелел адмиралу Кушелеву препроводить к президенту Академии художеств А.С. Строгонову «рисунок пьедесталу под монумент государя императора Петра Великого против Михайловского замка, который по тягости своей не нравиться, с тем чтобы сделать полегче несколько различных рисунков в Академии художеств, которые были однако не весьма дороги, и со сметами препроводить на усмотрение государю императору».

6 февраля 1800 года Совет Академии художеств постановил: «…сделать рисунок господам адъюнкт-ректорам Гордееву, Мартосу и профессорам Волкову и Козловскому». Практически президент Академии художеств А.С. Строгонов открыл конкурс работ рисунков для украшения пьедестала памятника Петру Великому у Михайловского замка. Его победителем оказался профессор Ф.И. Волков.

Кстати, одновременно с распоряжением президенту Академии художеств Павел I через адмирала Кушелева указал графу А.С. Строгонову «об отмене у пьедестала носу корабля, под статуей императора Петра Великого». Государь также распорядился начертать на лицевой стороне пьедестала слова «Прадеду правнук», а в барельефах изобразить Полтавскую баталию и взятие на абордаж шведских фрегатов при Гангуте. Сами же барельефы Павел I рекомендовал отлить в бронзе.

22 марта 1800 года сооружение пьедестала «с постановкою на место» конной статуи поручили «архитектурии помощнику Лариону Шестикову». Тивдийский мрамор обязался поставить крестьянин Василий Одинцов, а гранит – «ржевский купец Иван Одинцов» и «петрозаводский купец Федор Бекренев».

Барельефы к пьедесталу монумента начали тогда же лепить ученики профессора М.И. Козловского – И. Теребенев, В. Демут-Малиновский и И. Моисеев, а уже 28 апреля 1800 года «медного литейного и чеканного дела мастер» В.П. Екимов взялся «отлить из воску, а потом отлить из меди и вычеканить оба барельефа». Пьедестал соорудили довольно быстро, в июле 1800 года он был завершен. Но внезапно его установка приостановилась, задерживая тем самым монтаж на нем конной фигуры Петра I. Никто, оказывается, не знал, каким образом ориентировать памятник – «лицом к Михайловскому замку или по въезду в оный». Пришлось обратиться к заказчику всех работ и получить окончательные указания Павла I на установку монумента перед Михайловским замком. В создании скульптурного убранства постамента также принимал участие академик Академии художеств скульптор Пьер Анжи. 15 октября 1800 года он обязался «для пьедестала под монумент государя императора Петра Первого сделать модель венку и отлить из меди, а потом как оный, так и отлитые орлы с короною, трофеи и слова вызолотить своим червонным золотом».

Мастеру Екимову пришлось провести сложные реставрационные работы самого монумента: «У лошади брюхо и некоторые дыры заделать, две кисти вновь отлить, вычеканить и на место поставить». Чтобы конная статуя прочно удерживалась на постаменте, мастеру Ефимову пришлось залить полости ног лошади свинцом, «коего потребовалось более двенадцати пудов».

Кроме того, при установке монумента на пьедестал от него начали отваливаться куски и Евдокимову пришлось закреплять их и «недоконченную чеканку окончить, всю лошадь отделать, дабы вставленные куски не отличались, и весь монумент вычистить и покрыть своим колером».

Памятник Петру I

20 ноября 1800 года отвечающий за всю работу помощник архитектора Ларион Шестиков доложил в Академию художеств, что «означенный пьедестал на показанное место утвержден и приставленным к тому смотрителем уже принят».

Памятник Петру I с краткой надписью на высоком цоколе: «Прадеду правнук» красив по силуэту и благодаря довольно высокому пьедесталу прекрасно и четко вырисовывается на фоне неба. Светлый оттенок мрамора цоколя выигрышно контрастирует со старинной темной бронзой монумента Петру I. Сам пьедестал исторического памятника облицован олонецким мрамором и украшен бронзовыми барельефами под девизами «Полтавская баталия» и «Битва при Гангуте», а также аллегорической композицией с военными трофеями. Их авторами, как уже упоминалось выше, стали скульпторы И.И. Теребенев, В.И. Демут-Малиновский и И. Моисеев, работавшие под руководством знаменитого столичного скульптора М.И. Козловского.

Петербургский историк фольклора Н.А. Синдаловский упоминает о легенде, имевшей хождение среди горожан, о том, что к памятнику Петра Великого, отъезжающего на своем боевом коне от парадных ворот Михайловского замка, якобы из дворца Павла I прорыт тайный подземный ход, коим император, вероятно, не успел воспользоваться в ту далекую трагическую ночь 1801 года.

Великолепными оказались и внутренние апартаменты Михайловского замка. В отделке его помещений участвовали такие талантливые скульпторы, как П. Стаджи, П. Трискорни, живописцы Д. Скотт, А. Виги, Я. Меттенлетер и многие другие. К сожалению, первоначальную отделку до наших дней сохранили только главная лестница Михайловского замка, Тронный зал, Рафаэльевская галерея, Овальный и Церковный залы.

Тогда же всех поражали роскошные анфилады просторных залов со стенами, облицованными благородным мрамором. Скульптурная и лепная отделка помещений, изысканная и уникальная мебель, старинные гобелены и живопись придавали замку особую торжественность.

Парадная лестница, вырубленная из гранита, выглядела торжественной и вела на второй этаж дворца между величественными колоннами из полированного серого сибирского мрамора и подводила к роскошным дверям из полированного красного дерева с позолоченными бронзовыми накладками. Двери вели в парадные дворцовые покои. За проходной аванзалой, украшенной историческими картинами русских живописцев В.К. Шебуева и Г.И. Угрюмова, следовала тронная зала двенадцати сажен в длину, обтянутая зеленым бархатом с ткаными золотыми узорами. На возвышении находился трон, обшитый красным бархатом, затканный золотом и с золотыми гербами Российской империи и принадлежащих ей Казанского, Астраханского, Сибирского и иных царств.

Далее располагалась величественная галерея Лаокоон, драпированная великолепными историческими гобеленами и украшенная мраморными статуями. Из галереи гости сначала попадали в гостиную с мебелью, отделанной бархатом и позолотой, а из нее – в мраморную залу огромных размеров, где обычно дежурили кавалеры Мальтийского ордена.

На втором этаже замка также находилась Тронная зала с удивительным роскошным плафоном, расписанным итальянским художником Карло Скотти, и замечательными люстрами из массивного серебра.

Дверь из этой залы вела во внутренние роскошные покои императрицы. Примечательным дворцовым местом Михайловского замка считалась Рафаэлевская галерея. Одну из стен этого зала покрывали редкие ковры с вытканными на них копиями лучших картин итальянского живописца и архитектора, представителя искусства Высокого Возрождения Рафаэля Санти. Не все знают, что Павел Петрович являлся большим поклонником и знатоком как отечественного, так и зарубежного искусства и за свою короткую жизнь собрал великолепную коллекцию редких картин. Даже в его небольшой и скромно обставленной спальне с солдатской походной кроватью стены были увешены картинами знаменитых европейских живописцев.

Павел I торопился с переездом в своей любимый замок и въехал со своей многочисленной семьей в помещения с недостаточно просохшей штукатуркой. Не все дворцовые комнаты были окончательно декорированы и отделаны. Очевидцы, побывавшие на первом императорском балу в Михайловском замке, впоследствии воспоминали, что увиденное там могло быть уподоблено некоему фантастическому зрелищу: «Тысячи зажженных восковых свечей способствовали образованию в залах сплошной пелены тумана от испарений с еще не просохших отделанных стен. Везде была густая мгла, отсвет зажженных свечей слабо мерцал и тускло освещал помещения. Гостей можно было с большим трудом различать в конце каждой залы, они как тени двигались в потемках».

Заказчики перебрались из Зимнего дворца в новостройку 1 февраля 1801 года. Однако замок по-прежнему оставался сырым, холодным и малопригодным для проживания в нем.

Описавшего по поручению императора структуру всех помещений Михайловского замка историка и писателя Августа Коцебу поразило тогда состояние новой резиденции императора Павла I: «Ничто не может быть вреднее для здоровья, как это жилище. Всюду виднелись следы разрушающей сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь, поддерживаемый в двух каминах, полосы льда в дюйм толщиною и шириною в несколько ладоней. В комнатах императора и императрицы сырость до некоторой степени была устранена тем, что стены были отделаны деревом; но все остальные терпели жестоко». Коцебу дает объективную характеристику чрезмерно усложненной внутренней планировки замка: «Почти все должны были подъезжать к боковой двери и совершать длинное путешествие вверх и вниз по лестницам, прежде чем дойти до места своего назначения».

В помещения замка со стороны подъездного парадного двора вели четыре каменные лестницы: слева – Парадная с широкими маршами, следующая – в церковь, третья – в кардегардную и последняя – в жилые покои. В.К. Шуйскому, автору монографии о зодчем Винцченцо Бренна, удалось впервые атрибутировать назначения большинства помещений замка: «В первом этаже разместились наследник престола Александр Павлович с супругой, в юго-западной части – великий князь Николай Павлович, в юго-восточной со стороны Фонтанки – обер-шталмейстер И.И. Кутайсов, и всю северо-западную часть заняли апартаменты императора Павла I. Обер-гофмаршал А.Л. Нарышкин занимал помещение части дворца со стороны плац-парадного двора. Жилые комнаты императора Павла I располагались на втором этаже замка по левую руку от церкви и имели сообщение с внутренними комнатами его супруги. К ним примыкали со стороны двора парадные залы.

С другой стороны церковного зала, ближе к плац-парадной площади, находились апартаменты великого князя Константина Павловича. Они простирались до Воскресенского, или Белого, зала, который открывал анфиладу парадных апартаментов, доходящих до угла Летнего сада и реки Мойки. Только в юго-восточном углу помещалось несколько фрейлинских комнат, примыкавших к небольшому театру. Третий этаж предназначался для великих княжон».

В своем замке-крепости русский император Павел I прожил всего 40 дней. В ночь на 12 марта 1801 года, с ведома его сына, будущего императора Александра I, заговорщики довольно свободно проникли через все заслоны замка в Парадную спальню императора и убили его. По-иному стали оценивать и надпись-оберег на парадном фронтоне замка. В ней оказалось сорок семь букв, равных числу лет убитого императора. Рождались многочисленные легенды о периодическом звучании в помещениях замка голоса самого Петра Великого, жалеющего убиенного правнука. Позже некоторых стал пугать и призрак самого Павла Петровича.

Придворные в страхе покидали замок. Работы в нем приостановили, а все ценное из дворцовых помещений постепенно перевозилось в старые императорские дворцы и дворцовые особняки великих князей. Михайловский замок на долгое время предали забвению.

В 1829 году здание по императорскому указу передали Инженерному военному ведомству, разместившему в нем Николаевское инженерное училище, где воспитывалась целая плеяда известных военных инженеров и ученых, называвших теперь свою «альма-матер» Инженерным замком. Инженерному военному ведомству, разместившемуся в стенах бывшего Михайловского замка, естественно, мешала его анфиладная планировка, и оно начинает ее постоянно изменять. При этом администрация военного учебного заведения руководствовалась лишь своими узкими профессиональными задачами и проблемами. В 1822 году интенсивно изменялась внутренняя планировка здания. В его исторических залах и галереях ставились перегородки, устраивались дополнительные проходы, золоченая лепка при ремонте забеливалась, а местами либо уничтожалась, либо покрывалась толстым слоем штукатурки.

В 1840-х годах в столице оформлялись музейные залы Нового Эрмитажа, для чего широко использовался натуральный мрамор многих интерьеров Михайловского замка. В последующие годы разграбление и переделка исторических интерьеров здания продолжались.

В 1871 году столичный зодчий К.А. Ухтомский обустраивает в бывшей Парадной спальне Михайловского замка Малую церковь Инженерного училища. Помещение Большой Замковой церкви тогда разделили перекрытиями на три отдельные комнаты. В знаменитую галерею Лаокоона в 1891–1895 годах встроили лестницу.

В 1917–1918 годах в бывшем замке размещались разнообразные советские учреждения и продолжало работать инженерное училище.

В годы Великой Отечественной войны Михайловский замок значительно пострадал. От попавшей в его восточную часть тяжелой авиабомбы полностью была разрушена Парадная столовая со всей скульптурной и лепной отделкой. Крыша здания тогда превратилась буквально в решето, настолько была пробита разнокалиберными осколками. Кровля здания теперь постоянно протекала. В помещениях стояла невероятная сырость, губившая декор старинных залов, лепную и художественную отделку помещений. Ленинградские реставраторы, проведя под руководством специалистов института «Ленпроект» огромную многолетнюю работу по реставрации и ремонту исторического здания, сумели все же восстановить это уникальное здание, практически вернув ему первозданный вид. Сегодня Инженерный замок является филиалом Русского музея.

Столетия значительно изменили не только интерьеры, но и планировку Михайловского замка. Внешний же его вид изменился незначительно. Издалека сегодня можно увидеть золоченый шпиль его домашней церкви Архистратига Михаила – одной из главных доминант панорамы Северной столицы. Правда, в первой половине XIX столетия каналы вдоль его западного и южного фасадов засыпали, но к 300-летию Санкт-Петербурга фрагментарно восстановили главный Воскресенский канал вблизи Парадных ворот замка и воссоздали старинный гранитный трехарочный мост через него.

Ансамбль Михайловского дворца

Удаляясь от места своего истока, река Мойка через несколько сотен метров пересекает Садовую улицу, проходящую в границах центральной части Северной столицы от Марсова поля до площади Репина (бывшей Калинкинской).

Далее воды Мойки выходят на просторы Марсова поля и одного из красивейших садов Петербурга – Михайловского, составной части архитектурного городского ансамбля зодчего Карла Росси.

Отметим, что почти до конца XVIII столетия последний северный участок Садовой улицы (от Марсова поля до Итальянской улицы) еще не существовал. На этом месте в те времена располагался зеленый массив Третьего Летнего сада.

В 1819 году российский император Александр I, выполняя волю убиенного батюшки, утвердил проект зодчего Карла Росси, предложившего не только возвести дворец для младшего сына Павла Петровича – великого князя Михаила Павловича, но и разбить целый ряд важных городских улиц и площадь перед будущим великокняжеским палаццо.

История возведения Михайловского дворца и его замечательного сада на Мойке началась за двадцать лет до их появления в центре Санкт-Петербурга. Идея постройки дворцово-паркового ансамбля для своего младшего отпрыска принадлежала императору Павлу I. В 1798 году, обрадованный полученным известием о появлении на свет великого князя Михаила Павловича, царь тут же повелел министру двора ежегодно откладывать на постройку великокняжеского дворца для своего младшего сына несколько сотен тысяч рублей. По исполнении великому князю двадцати лет Александр I беспрекословно выполнил волю отца. К этому времени, кстати, собралась вполне подходящая сумма для строительства задуманного Павлом Петровичем великокняжеского дворца – почти девять миллионов рублей.

Александр I

Разработкой его проекта занялся знаменитый столичный зодчий Карл Росси. Вначале на семейном совете решили возвести дворцово-парковый ансамбль на месте особняка графа Чернышева на набережной Мойки у Синего моста или на земле усадьбы графа Воронцова, что на Садовой улице. Однако после многодневных размышлений остановились все же на заброшенном участке Третьего Летнего сада с его полуразрушенными парниками и оранжереями. Этот значительный по своим размерам земельный участок располагался в границах реки Мойки, Екатерининского канала, Большой Итальянской и будущей Садовой улиц.

Архитектор Росси вместе с указом Александра I тогда получил трудное, но весьма заманчивое для зодчего задание – построить центральный столичный архитектурный ансамбль.

По авторитетному мнению ленинградского доктора архитектуры М.З. Тарановской: «Карл Росси создавая проект Михайловского дворца, развивает принципиально новые архитектурно-планировочные идеи. К традиционному тогда заданию зодчий подошел как к крупнейшей проблеме формирования парадного центра города. Он создал ансамбль целого района от Невского проспекта до Суворовской площади на берегу Невы.

Перепланировав огромную территорию вокруг будущего дворца, Росси организовал перед ним площадь, от которой прорезал сквозь толщу застройки новую Михайловскую улицу к Невскому проспекту (позже улица Бродского), проложил перед дворцом параллельно его главному фасаду Инженерную улицу, соединившую площадь с Екатерининским каналом (каналом Грибоедова) и Фонтанкой, а через Симеоновский мост (позже Белинского) – с Литейным проспектом. И площадь, и улицы зодчий застраивает единым ансамблем. Но это еще не все. Росси продолжает Садовую улицу через территорию Инженерного замка и Марсова поля. Тем самым Садовая улица превращается в одну из главных проезжих столичных магистралей, пронизывающих городской центр и связывающую петербургскую сторону и Коломну…

У берега Мойки, по оси Марсова поля, архитектор возводит прекрасный сад и парковый павильон дворца. Как второй план, в окружении пышной зелени сада, вписывается в ансамбль Марсова поля и сам Михайловский дворец. Его монументальный фасад, выходящий в парк, издали завершает перспективу от Невы».

Тонко продуманная градостроительная система, созданная Росси вокруг Михайловского дворца, была, по мнению той же М.З. Тарановской, «практична и отвечала всем художественным требованиям».

Торжественная закладка дворцового здания состоялась 17 апреля 1819 года. Столичные газеты по этому случаю писали: «Император Александр I и великий князь Михаил Павлович торжественно заложили в основание фундамента дворца каменный ковчег с серебряными монетами, отчеканенными в 1819 году, и памятную серебряную доску».

К. Росси

Основные строительные работы Карл Росси завершил к 1823 году. Через три года были окончены практически все внутренние отделочные операции и завершено полное оформление интерьеров всех дворцовых помещений. После торжественного богослужения по случаю окончания строительства Михайловского дворца и его освящения великий князь Михаил Павлович и его супруга великая княгиня Елена Павловна переехали в него из Зимнего дворца на постоянное жительство.

Великий князь Михаил Павлович

Великий князь Михаил Павлович избрал военную карьеру, зарекомендовав себя на службе в армии весьма положительно. Командуя гвардейским корпусом в войне с Турцией, он в 1828 году штурмом овладел непреступной вражеской крепостью Браилов. Тогда из металла одной из захваченных турецких пушек по заказу офицеров гвардейской артиллерии отлили бюст великого князя.

Являясь руководителем Артиллерийского ведомства России, Михаил Павлович организовал первое отечественное Артиллерийское военное училище. Много лет великий князь руководил Пажеским корпусом и всеми сухопутными кадетскими военными учебными заведениями. Со временем созданное им Артиллерийское училище преобразовали в Михайловскую артиллерийскую академию. В советское время это прославленное высшее военное учебное заведение стало именоваться Артиллерийской академией им. М.И. Калинина – известного «всесоюзного старосты». Правда, 17 ноября 1995 года российские газеты опубликовали Указ Президента Б.Н. Ельцина, который восстановил историческую справедливость: «…в целях возрождения исторических традиций российской армии и в связи со 175-летием со дня образования первого в России артиллерийского высшего учебного заведения постановлено переименовать военную артиллерийскую академию им. М.И. Калинина в Михайловскую артиллерийскую академию».

Современники великого князя считали Михаила Павловича персоной сложной и противоречивой. Знаменитый мемуарист Ф.Ф. Вигель рассказывал, что «у современников о нем сложились весьма разноречивые суждения. Ничего ни письменного, ни печатного он с малолетства не любил. Но при достаточном уме, с живым воображением любил он играть в слова и в солдатики: каламбуры его были известны всей России. От гражданской службы имел совершенное отвращение, пренебрегал ею и полагал, что военный порядок достаточен для государственного управления. Он создал для себя идеал совершенства строевой службы и не мог понять, как все подчиненные его не стремятся к тому. Перед фронтом он был беспощаден, а в частной жизни бывал добросердечен, сострадателен, щедр, особенно к жертвам своим офицерам и солдатам».

Великая княгиня Елена Павловна

Князь же П.В. Долгоруков вспоминал: «Михаил Павлович, не имевший ни серьезного ума, ни рассудка, был подобно братьям своим Константину и Николаю Павловичам человеком грубым, пошлым, ненавидел книги и умных людей и являл в себе смесь азиатского хана, австрийского капрала и французского парикмахера-каламбуриста».

В то же время окружающие единодушно отмечали его необыкновенную щедрость и готовность помочь нуждающимся людям. Великий князь всегда бывал чрезвычайно остроумным, и его меткие высказывания обычно становились достоянием светского общества.

Приезд в Россию его нареченной невесты – принцессы Фридерики-Шарлотты-Марии Вюртембургской, вызвал крайнее недовольство и возмущение Михаила Павловича, наотрез отказавшегося венчаться с ней. Великого князя смущало то, что его невеста оказалась слишком образована, талантлива и рассудительна. После длительных и весьма настойчивых уговоров ему все же пришлось обвенчаться с принцессой из королевства на юго-западе Германии. Торжественное бракосочетание состоялось 8 февраля 1824 года в храме Зимнего дворца.

Супруга Михаила Павловича, после крещения ставшая именоваться Еленой Павловной, действительно получила блестящее европейское образование в Париже. Особый интерес и способности она проявила в освоении точных и естественных наук, свободно владела европейскими языками. Проживая в России, великая княгиня Елена Павловна упорно продолжала интересоваться наукой. На официальной церемонии ее представления в Зимнем дворце она сумела блестяще обсудить ту или иную серьезную проблему с каждым из двухсот присутствующих на церемонии гостей – политиков, военачальников, ученых, историков, писателей, музыкантов и дипломатов.

Присутствующий на приеме российский император Николай I, восхищенный своей невесткой, ее знаниями и эрудицией, теперь, представляя Елену Павловну, всегда с гордостью заявлял всем: «Это – ученый нашей семьи».

После переезда в Михайловский дворец Елена Павловна превратила его в научный и культурный салон. Она стала душой и «режиссером» великолепных дворцовых праздников, музыкальных и литературных вечеров и веселых балов.

После смерти Михаила Павловича в 1849 году великая княгиня превращает дворец в своеобразный столичный культурный центр. Современники с уважением вспоминали, что «сюда съезжалось все именитое и выдающееся в обществе». «Четверги» великой княгини, по мнению свидетелей тех лет, «представляли собою явление совершенно новое и необыкновенное». Обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев в своих воспоминаниях отмечал: «На вечерах великой княгини встречались государственные люди с учеными, литераторами, художниками». «Четверги» иногда посещал даже император Николай I, весьма уважительно относящийся к своей «ученой» невестке.

Появлялись в ее салоне и представители столичного дипломатического корпуса, в толпе которых всегда выделялась весьма колоритная персона будущего «железного» канцлера Германии Отто фон Бисмарка, тогда еще прусского посланника при русском дворе.

Позднее салон Елены Павловны в Михайловском дворце стали посещать император Александр II, императрица Мария Александровна и иные члены императорской фамилии.

В период Крымской войны великая княгиня основала Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия и призвала российских женщин помогать больным и раненым воинам.

Одним из последних патриотических деяний Елены Павловны стало создание в 1885 году в Петербурге первого учебного института совершенствования врачей, получившего ее имя. Клинический институт торжественно открыли уже после смерти великой княгини.

28 апреля 2004 года в сквере Санкт-Петербургской медицинской академии последипломного образования установили памятник ее основательнице – великой княгине Елене Павловне.

По тем временам постройка Михайловского дворца обошлась казне в довольно значительную сумму – 7,6 миллионов рублей. Автор проекта зодчий Карл Росси удостоился царского подарка. Император подарил ему перстень с бриллиантом, выделил участок земли для постройки собственного особняка за счет казны и одновременно пожаловал зодчему орден Св. Владимира III степени.

Столичные жители и иностранные гости с восхищением обозревали сказочный дворец. Газеты и журналы публиковали восторженные оценки нового великолепного дворцового сооружения. Популярный петербургский журнал «Отечественные записки» в 1825 году с восторгом писал: «По величию наружного вида дворец сей послужит украшением Петербурга, а по изящности вкуса внутренней отделки оного может считаться в числе лучших европейских дворцов.

Это роскошь воображения, которую искусство умело, так сказать, разлить на все части всего здания. Там залы, которых стены отделаны под палевый и лазоревый мрамор, лоснятся, как стекло, и украшаются во всю высоту широкими зеркалами, в которых отражаются во множестве видов и драгоценные бронзы и пышная мебель. Двери из карельской березы под лаком, с резьбой и позолотою, и отделки карнизов и потолков лепною работою и живописью, довершают убранство. Белая под мрамор с колоннами зала представляет на стене ряд исторических изображений.

Гирлянды как будто живых цветов вплелись и вьются по стенам белым как снег. Только что недостает аромата фиалкам и розам, а на потолке, который блещет золотом и как радуга пестреет цветами, столь легко начертаны прелестные гении и нимфы… Яркие золотистые и малиновые штофы устилают стены комнат, полы из розового дерева, анажу и гебенового. Нельзя умолчать о превосходных обоях комнат в нижнем этаже. По синей, по оранжевой ткани блестят серебристые и золотые цветы, а там стены целой комнаты составлены из лиловых атласных подушек, со шнурами и кистями, складенных одна на другой. Это не иное что как обои; но сбористый атлас, выпуклость подушек и кисти представлены столь живо, что, кажется, чувствуешь мягкость их, и зрение, утомленное блеском, как бы отдыхает на них».

Главный фасад Михайловского дворца

И еще одно из воспоминаний, воссоздающих многое из того, что не сохранилось в творении Карла Росси, упоминается архитектором М.З. Тарановской: «…Почивальня убрана голубым штофом с разводами белых цветов. Над позлащенною кроватью раскидываются голубые занавеси и поднимаются кверху сборами, составляя в вышине балдахин, страусовыми перьями украшенный… И в несколько часов невозможно обозреть богатства и красоты сего просторного дворца. Надобно видеть сей дворец при солнечном сиянии, когда сама природа помогает очарованию искусства. Но когда ночной мрак скроет от глаз природу, то такое еще новое зрелище представляется при блеске вечерних огней в сих чертогах, куда Скотти своею кистью, как волшебным жезлом, собрал граций и сильфидов».

Английский ученый А.-Б. Гренвиль, побывавший в Петербурге, тогда же писал, что «Михайловский дворец является триумфом новейшей архитектуры и не только превосходит все, виденное в Тюильри и других королевских дворцах континента, но является положительно единственным в своем роде».

Монументальное здание Михайловского дворца стало последней дворцовой усадьбой в центре Северной столицы. Хотя оно и размещено Росси в глубине прямоугольного парадного двора, тем не менее осталось открытым для пространства новой муниципальной Михайловской площади и прекрасно вписалось в нее и в формировавшиеся вблизи дворца городские застройки. Площадь, названную тогда Михайловской, украшало не только удивительное по своей красоте здание дворца, но и его великолепная чугунная ограда, считавшаяся одним из шедевров архитектора К.И. Росси.

Ее ажурная решетка, составленная из высоких копий с золочеными остриями, прекрасно гармонирует с тяжелым массивным гранитным цоколем. Главные ворота дворцовой ограды привлекают внимание кружевным выразительным рисунком створок и калиток. В центре ворота с четырехгранными пилонами увенчаны золоченой изысканной арматурой.

Цокольный этаж центрального дворцового корпуса архитектор Росси украсил горизонтальными рустами, выгодно подчеркивающими строгий вертикальный ритм восьми коринфских колонн, поднятых на аркаду первого этажа дворцового здания. Боковые крылья фасада зодчий оформил трехчетвертными коринфскими колоннами и замечательным скульптурным фризом из сорока четырех барельефов скульпторов В.И. Демут-Малиновского и С.С. Пименова.

Ограда Михайловского дворца

Садовый фасад Михайловского дворца

Здание дворца великого князя Михаила Павловича украшает опоясывающий все монументальное сооружение антаблемент, художественно проработанный и прорисованный.

Рельефные скульптурные композиции, арматура в нишах фасада арочной формы над окнами первого этажа, скульптурные группы фронтонов, фриз и уже упоминавшиеся сорок четыре горельефных панно мастерски исполнили скульпторы В.И. Демут-Малиновский и С.С. Пименов по эскизам зодчего К.И. Росси.

В отличие от центрального корпуса на служебных зданиях художественная лепка практически отсутствует, а их фасады искусно подчеркиваются лишь полуколоннами дорического ордера.

Садовый фасад Михайловского дворца не менее прекрасен и тоже художественно оформлен. Величественная двенадцатиколонная лоджия на высокой рустованной аркаде придает ему строгость и грандиозную царственность. В нем Росси сумел удачно совместить дворцовое строение с пышным пейзажным парком.

Все это в совокупности высоко характеризует творца удивительного ансамбля – великого зодчего К.И. Росси, предусмотревшего при планировании Михайловского дворца и общие градостроительные задачи, и планировку замечательного Михайловского пейзажного сада, и детали внутренней отделки палаццо.

Карл Иванович Росси славился среди мэтров от архитектуры как виртуоз отделки дворцовых помещений. При украшении интерьеров дворца великого князя Михаила Павловича знаменитый зодчий превзошел самого себя. Отделка помещений поражала не только своим великолепием, но и невероятной гармонией. Архитектурные и скульптурные элементы, живопись плафонов и стен, мебель, бронза, хрусталь, фарфор и декоративные ткани в каждом из дворцовых помещений удивительно сочетались друг с другом и всегда «подходили» к конкретному месту.

Кроме архитектора Карла Росси Михайловский дворец декорировали ведущие специалисты Санкт-Петербурга – талантливые скульпторы С. Пименов и В. Демут-Малиновский, художники Д.-Б. Скотти, А. Виги, Б. Медичи, П. Скотти и Ф. Брюлло, мраморщик Я. Щенников, резчики Ф. Степанов и В. Захаров, паркетчик С. Тарасов, мастера-мебельщики В. Бобков, И. Боуман, А. Тур и лепщики Н. и С. Саегины.

Один из залов Михайловского дворца

Внутренняя отделка помещений и дворцовое убранство обошлись казне намного дороже огромного корпуса здания со всем его техническим оборудованием. Помещения Михайловского дворца декорировались и отделывались неимоверно дорогими уникальными отделочными материалами, ценнейшими сортами редчайших пород дерева, мрамора и бронзы.

Анфилада дворцовых помещений второго этажа

Например, дворцовые полы устилались даже не просто паркетом редких сортов дерева, а драгоценных – красного, чефразового, сахарданового, фиолетового, черного и пальмового…

Личные покои великокняжеской семьи располагались на первом этаже здания и состояли из шести комнат. Рядом с ними в юго-восточном углу дворца размещался «Арсенал» Михаила Павловича с уникальной коллекцией оружия и военных русских мундиров. Одно время в «Арсенале» находился необычный подарок, врученный Николаем I своему героическому брату – руководителю Артиллерийского ведомства в России и создателю первого в стране Артиллерийского военного училища, это – три боевые пушки, решившие по приказу великого князя исход выступления декабристов на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.

Николай I в те дни был растерян и напуган. Он не знал, на преданность каких воинских частей можно рассчитывать. Новый царь опасался в случае кровопролития за свою участь, которая, по его собственному признанию, «была бы более, чем сомнительна».

Тогда великий князь Михаил Павлович распорядился доставить на площадь артиллерию. Три орудия он приказал установить у Адмиралтейства, неподалеку от строившегося Исаакиевского собора; одно – у Конногвардейского манежа, остальные пушки находились в резерве на Адмиралтейской площади.

К восставшим войскам Михаил Павлович направил начальника гвардейской артиллерии генерала И.О. Сухозанета с ультиматумом: «Сложить оружие или подвергнуться смертоносному обстрелу картечью». А.А. Бестужев вспоминал: «Бездействие поразило оцепенением, умы, дух упал, ибо тот, кто на этом поприще раз остановился, уже побежден наполовину. Сверх того, пронзительный ветер леденил кровь в жилах солдат и офицеров, стоявших так долго на открытом месте. Атаки на нас и стрельба наша прекратились; „ура“ солдат становились реже и слабее. День смеркался. Вдруг мы увидели, что полки, стоявшие против нас, расступились на две стороны, и батарея артиллерии стала между ними с разверстыми зевами, тускло освещаемая серым мерцанием сумерок…

Первая пушка грянула, картечь рассыпалась, одни пули ударили в мостовую и подняли рикошетом снег и пыль столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта, третьи с визгом пронеслись над головами и нашли своих жертв в народе, лепившимся между колонн сенатского дома и на крышах соседних зданий. Другой и третий выстрелы повалили кучу солдат и черни… С пятым или шестым выстрелом колонна дрогнула…» Стрельба продолжалась вдоль узкой Галерной улицы, забитой бежавшими. Картечь догоняла всех. Мертвые тела солдат и народа валялись на каждом шагу. Пули не щадили никого.

После «очищения» площади картечью началась облава на участников восстания.

Торжественно вручая брату боевые пушки, Николай I сказал Михаилу Павловичу: «Самое удивительное в этой истории то, что нас с тобой тогда не пристрелили».

Кстати, со временем эти «исторические» орудия смерти незаметно куда-то исчезли из Михайловского дворца.

В дворцовом бельэтаже располагались прекрасные парадные залы, гостиные и кабинеты. Все они в соответствии с проектом Карла Росси составляли торжественную, беспрерывную анфиладу роскошных помещений, проходящих по всему периметру дворцового корпуса. Бальные залы и помещения для официальных приемов следовали от вестибюля на западной части и завершались на северной стороне дворца.

Карл Росси предусмотрел также многочисленные узкие внутренние коридоры вдоль всей линии парадных залов с боковыми дверями, предназначенными для дворцовой прислуги и лакеев.

Великолепная большая парадная лестница Михайловского дворца, занимающая высоту средней части главного здания, с ее невероятным эффектом огромного раскрытого пространства, безусловно, играла важную роль в интерьерах творения зодчего.

Парадная лестница и вестибюль Михайловского дворца

Первый марш лестницы спроектирован довольно широким и пологим, затем он разделяется на два марша, ведущих на обходную галерею антресольного этажа дворца.

Одна из двух лестниц – «Сервизная», вела на антресольный этаж восточной части дворца в расположенные там великокняжеские кладовые. Вторая – «Церковная», завершалась комнатами для прислуги, находящимися непосредственно над покоями великого князя. Здесь же располагалась и домовая церковь, освященная во имя архангела Михаила. Дворцовый храм по своей архитектуре напоминал греческую базилику. На северной стороне первого этажа зодчий предусмотрел несколько запасных (гостевых) комнат.

Хозяйственные помещения вместе с полным комплексом дворцовой поварни располагались в «погребном» этаже здания.

Белоснежная колоннада из колонн коринфского ордера искусно отделяет галерею от лестницы и тем самым усиливает их пространственную связь. Весь комплекс декоративной отделки дворцовой лестницы создает у зрителя ощущение простора и праздничности, одновременно поражая своим величием.

Карлу Ивановичу удалось рационально сгруппировать вокруг дворцовой лестницы парадные помещения Михайловского дворца: столовый и танцевальный залы, гостиные и кабинеты. Одна из трех гостиных – Белоколонный зал, соседствующий с парадной лестницей, – чудо, сохранившееся до наших дней в первозданном виде, является своего рода мемориалом великого Росси. В нем даже уцелели блестящая роспись плафона и уникальная мебель, изготовленная по эскизам Карла Ивановича Росси.

Планировка и художественное оформление Белого зала выглядели настолько красиво и впечатляюще, что Александр I даже решил заказать знаменитому резчику Ивану Тарасову модель этого уникального дворцового зала для подарка английскому королю Георгу IV. Специальным императорским указом отмечалось: «На при готовление модели с большой белой гостиной комнаты… для отправления оной к королю английскому, выдать… архитектору Росси пять тысяч рублей на задатки художникам и мастерам».

Михайловский замок. Белоколонный зал

Петербургский краевед и издатель А.И. Фролов отмечал, что «модель Белого зала поручили доставить в Лондон резчику Ивану Тарасову. Король Англии по достоинству оценил подарок и наградил мастера Большой Королевской медалью на голубой ленте „в знак особого благоволения“». Любопытно, что по возращении домой медаль конфисковал капитан корабля из-за неоплаченного Тарасовым проездного билета. Конфликт удалось разрешить только с помощью придворного банкира барона Штиглица, тот заплатил десять фунтов стерлингов за Ивана Тарасова. Впоследствии генерал-лейтенант Селявин добился у государя разрешения на ношение резчиком Тарасовым «аглицкой медали».

Парковый павильон-пристань Михайловского сада

Планировку сада, названного, как и дворец, Михайловским, завершили в 1825 году зодчие К.И. Росси, А.А. Менелас и И. Иванов совместно с известным столичным садоводом Д. Бушем, придав ему пейзажный характер, предусмотрев на его территории неглубокий живописный пруд с изящным металлическим мостиком и разбив извилистые дорожки, огибающие открытый зеленый луг перед садовым фасадом дворца. Площадь Михайловского сада заняла обширное пространство в границах Садовой улицы, Екатерининского канала и левого берега реки Мойки, к которой от просторного зеленого луга спускалась широкая каменная лестница.

В 1825 году на северной границе Михайловского сада, на левом берегу Мойки, архитектор К.И. Росси построил изящный павильон-пристань с двумя гранитными лестницами, ведущими к водоему. Здание павильона зодчий расположил асимметрично по отношению к Михайловскому дворцу, на оси, пересекающей Марсово поле в направлении Суворовской площади.

Парковый павильон Росси включает два квадратных в плане помещения, связанных между собой красивой колоннадой. К саду обращен полукруглый выступ, прорезанный пятью аркадами. Стройная колоннада из дорических колонн ведет на полуциркульную террасу со спуском на территорию Михайловского сада.

Павильон Росси на берегу Мойки обращается на себя внимание соразмерностью своих пропорций, строгостью форм, изяществом деталей, безусловным сочетанием с рекой Мойки и планировкой Михайловского сада. Внутри павильона до наших дней сохранилась первоначальная роспись потолков. Со стороны Мойки гранитная терраса павильона ограждена красивой чугунной решеткой, изготовленной по рисунку Карла Ивановича Росси на Александровском чугунолитейном заводе. В 1957 году историческую решетку отреставрировали, а в 1959 году берега Мойки вдоль участка Михайловского сада облицевали гранитом и укрепили низкой подпорной стенкой.

Территория дворцово-парковой усадьбы со стороны Садовой улицы обнесена чугунной оградой, аналогичной ограде Михайловского замка.

Михайловский сад – одно из красивейших мест отдыха Северной столицы. Он занимает площадь в десять гектаров. Может показаться странным, но здесь всегда царствует удивительная тишина, хотя рядом с ним находятся довольно шумный Невский проспект и оживленная Садовая улица. Считают, что секрет подобной тишины и уединенности объясняется его местоположением, ибо от постоянного городского шума просторы сада отделяются массивными стенами Михайловского дворца и соседствующего с ним здания Государственного музея этнографии.

Из-за непосредственного соседства с двумя известными городскими водоемами – рекой Мойкой и Екатерининским (ныне Грибоедова) каналом – воздух сада в жаркие летние дни всегда свеж. Высокие старые деревья с раскидистыми зелеными кронами создают тень на извилистых аллеях этого замечательного места в центре Петербурга. Украшением Михайловского сада считались широкие изумрудные газоны и два рукотворных пруда, соединенных между собой маленьким чугунным мостиком. Правда, один из прудов сада в начале XX столетия, в период строительства здания Этнографического музея, засыпали. Сегодня здесь близ берега существующего в Михайловском саду пруда проходит парковая аллея. В одном месте она несколько горбится. Сохранившиеся остатки чугунных арок и гранитные тумбы, удерживающие металлические перила, свидетельствуют, что когда-то здесь был небольшой мост.

В Михайловском саду часто устраивались организованные для гостей великого князя увеселительные мероприятия. Сохранились мемуары жителя нашего города, описавшего одно из них: «В 1839 году во время бала сад и дворец превратили в своеобразную выставку петербургского садоводства. К балу были свезены все цветы из павловских и ораниенбаумских оранжерей на двухстах возах и пяти барках, которые вел за собой особый пароход. Подходили они к пристани Михайловского сада. Все во дворце цвело и благоухало, а такого обилия редких и многоцветных растений не случалось видеть… Из сада сияла фантастическая иллюминация, с чудным видом на Марсово поле и Неву». Подобные описания праздников в Михайловском саду периодически печатались и в столичных газетах и журналах.

Начиная с 1898 года, после превращения дворца в Музей русской живописи и скульптуры, изменилась и судьба замечательного сада – он стал доступен для широкой публики, поступив в ведение городской думы, взявшей под свое начало все работы по содержанию Михайловского сада, уходу за ним и осуществлению в нем необходимых реставрационных работ.

Правда, наступившая разруха после 1917 года и отсутствие необходимых финансов вскоре превратили замечательный сад на берегу реки Мойки в запущенный и неухоженный зеленый массив. В начале 1924 года Михайловский сад частично восстановили – посадили новые деревья, очистили водоемы и отремонтировали чугунную ограду перед Садовой улицей.

Однако уже в ноябре того же 1924 года на сад обрушилось стихийное бедствие – грандиозное осеннее наводнение разрушило сад, повалило столетние деревья, размыло ухоженные газоны и полностью уничтожило садовые дорожки.

На одной из аллей Михайловского сада, неподалеку от павильона-пристани Карла Росси, гуляющие горожане и гости Ленинграда в конце 1920-х годов стали свидетелями появления в соседстве с двумя старыми парковыми дубами необычного засохшего дерева. Странность его заключалась в том, что на темных обрезанных ветвях и высохшем стволе садового ветерана различались четкие силуэты каких-то семи сказочных персонажей. Тайну появления в Михайловском саду необыкновенной скульптурной группы, вырезанной на ветвях засохшего дуба, помог разгадать журналисту Б.К. Пукинскому старейший искусствовед-библиограф О.Э. Вольценбург, лично познакомившийся с автором этой работы, вырезавшим в течение летнего периода 1929 года на стволе и ветвях погибшего столетнего дуба столь необычную и интересную композицию. Обратимся к рассказу О.Э. Вольценбурга: «К стволу соседнего дерева, – вспоминал он, – был прикреплен небольшой лист бумаги. На нем схематично излагалась идея задуманной скульптурной композиции, которая должна была запечатлеть три этапа жизни русского народа: крепостное право, борьба с угнетателями, торжество добра и справедливости. Для осуществления этого замысла с разрешения администрации сада им был использован засохший к тому времени дуб. Автор столь необычного и оригинального произведения – А.П. Соловьев.

Решетка Михайловского сада

Он родился в 1904 году в деревне Костыри Рославльского уезда на Смоленщине. Батрачил, был пастухом. Зимой 1918 года Соловьев в Москве, где он проходил военную службу, во время выборов в Моссовет, слепил из снега у Никитских ворот интересную скульптурную группу на тему: „Кто может выбирать в Совет“. Тогда талантливого паренька приняли на скульптурный факультет ВХУТЕМАСа.

В 1929 году Соловьев проходил практику в Ленинграде. С наступлением лета работал в Михайловском саду, где и создал столь оригинальное произведение. Не закончив художественного образования, Соловьев уехал в Подмосковье и стал работать в лесничестве».

Это монументальный образец – «Дерево свободы», стал первой и единственной работой народного скульптора. Над Михайловским садом проносились бури, на него обрушивались невероятные наводнения, валившие столетние деревья парка, но «Дерево свободы» уцелело.

Значительный урон Михайловскому саду нанесла война. Бомбардировки и артиллерийские обстрелы разрушили садовое хозяйство. Сегодня, прогуливаясь по старинному саду среди столетних деревьев, еще можно увидеть следы тяжелых ранений и повреждений от осколков снарядов и немецких авиабомб.

Михайловский сад на берегу Мойки и здание дворца без значительных изменений существовали вплоть до 1890 года, когда в нем организовали знаменитый Музей русского искусства. Доктор архитектуры М.З. Тарановская в 1978 году с искренним сожалением писала, «когда в нем был организован музей, плачевно сознавать об искажении этого выдающегося сооружения Карла Росси. Придворный архитектор В.Ф. Свиньин, проект которого получил даже первую премию на конкурсе Академии художеств, практически разрушил восточное крыло Михайловского дворца вместе с прекрасным манежем и построил там громоздкое здание музея Александра III – нынешнего Музея этнографии. Свиньин пытался подражать великому Росси в деталях, но исказил объемно-пространственную композицию площади и дворца, возведя сооружения, неуместно спорящие с ними. Фасады главного корпуса дворца, к счастью, не были повреждены, но большая часть знаменитых интерьеров была уничтожена. Погибла отделка самых крупных помещений – танцевального зала, столовой и ряда гостиных. Исчезла почти вся отделка стен жилых комнат второго этажа. И лишь парадная лестница и белоколонный зал как живые свидетели повествуют о былом великолепии и изысканности интерьеров…»

Гений русской классической архитектуры Карл Иванович Росси, развивая прогрессивные традиции отечественного зодчества по-иному, чем его предшественники, подошел к проблеме городского ансамбля и открыл этим новую страницу в истории градостроительства. Взявшись за возведение дворцово-паркового ансамбля для великого князя Михаила Павловича, он создал замечательный проект, формирующий парадный центр Санкт-Петербурга. Реализации этой замечательной идеи архитектор отдал пятнадцать лет своей творческой жизни.

Судьба не баловала последнего русского классика и великого мастера, построившего в столице грандиозные ансамбли времен Александра I и Николая I, в значительной степени определившие исторический облик Петербурга.

Имея отношение к громадным суммам денег, занимая ответственные посты в архитектурно-строительных ведомствах, Росси отличался абсолютной честностью и последние годы жил и умер в нищете.

В 1842 году он похоронил любимую супругу и старшего сына – талантливого архитектора, выпускника Российской Академии художеств. Семейные дела и воспитание десяти детей легли на плечи Карла Ивановича, остро ощущавшего хроническую нехватку денежных средств. Отставленный Николаем I от больших работ, создатель многочисленных монументальных ампирных столичных ансамблей Карл Росси вынужден был поселиться в Коломне, на Козьем болоте, в доме адмирала и члена Адмиралтейств-коллегии Алексея Федотовича Клокачева, сдававшего квартиры отставным чиновникам и обедневшим дворянам. Великий Росси жил в квартире, ранее занимаемой родителями не менее великого А.С. Пушкина, отправленного Александром I в свою первую ссылку на юг.

Незадолго до своей смерти зодчий вынужден был обратиться с просьбой к министру Императорского двора о материальной помощи: «В течение 53-летней добросовестно проведенной мною службы под моим распоряжением и надзором построено каменных зданий более нежели на 60 миллионов рублей. Проживая на свете 71 год, я с горестью вижу приближение минуты, которая разлучит меня с семейством навсегда. По чувству родительскому, я желал бы оставить моим детям, долженствующим остаться без руководителя и подпоры, дела мои незапутанными и потому с упованием на доброту сердца вашего сиятельства я обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой об исходатайствовании мне у государя императора весьма на короткий срок заимообразно из кабинета 4000 рублей».

6 апреля 1849 года Карл Иванович скончался, заразившись холерой, эпидемия которой косила петербуржцев. Это печальное событие прошло в столице как-то незаметно. Правда, «Северная пчела» через три дня после смерти великого зодчего все же опубликовала небольшой формальный некролог: «6-го числа сего месяца скончался здесь в Санкт-Петербурге известный архитектор, коллежский советник К.И. Росси, построивший здания в здешней столице, между прочим Михайловский и Елагин дворцы, Главный штаб, Александринский театр с флигелями по Театральной улице и построивший Императорскую Публичную библиотеку».

Средств на похороны знаменитого зодчего не нашлось. Знакомым пришлось обратиться за государственным пособием. Несовершеннолетние дети остались без средств. После длительных прошений и хождений по различным столичным департаментам сиротам архитектора выделили небольшой пенсион.

Карла Ивановича Росси похоронили на Волковом кладбище, но в 1940 году его прах перезахоронили в Некрополе Александро-Невской лавры.

От Пустого луга до Марсова поля

Одним из знаменитых архитектурных памятников Северной столицы, связанных с ее удивительной историей, считается естественный партер Марсова поля. Впрочем, под этим названием подразумевается не только огромный квадрат земли в центре Санкт-Петербурга, но и величественный ансамбль исторических зданий, возведенных на его границах в разные эпохи.

Правый берег Мойки между Первым и Вторым Садовыми мостами является южной границей Марсова поля. Северная же его граница сегодня обозначена грандиозным зданием Мраморного дворца вкупе с его массивным служебным корпусом, небольшой площадью с памятником полководцу Александру Васильевичу Суворову и домами, некогда принадлежавшими Ивану Ивановичу Бецкому и графу Николаю Ивановичу Салтыкову.

Западная граница Марсова поля огорожена архитектурным массивом казарм лейб-гвардии Павловского полка, возведенных по проекту зодчего В.П. Стасова, и примыкающими к ним домами Апраксина и Адамини.

Наконец, на противоположной от Павловских казарм восточной границе Марсова поля его замыкает неширокая Лебяжья канавка, проходящая от Мойки до набережной Невы.

Благодаря четырем пограничным частям, каждая из которых является завершенным архитектурным шедевром, этот старинный городской объект, по мнению А.Г. Раскина, «воспринимается как гигантская диорама; осматривая ее, мы словно читаем архитектурную летопись, первые страницы которой заполнялись в начале XVIII столетия».

Летний сад напоминает о той поре, когда начал создаваться город-порт Петербург, вскоре ставший новой столицей России. Марсово поле входило в состав царской резиденции, включавшей несколько садов, называвшихся «летними».

Панорама Марсова поля

На протяжении более чем трех столетий эта огромная городская площадь неоднократно меняла названия и внешний облик.

В первые годы XVIII века на месте Марсова поля располагалось огромное топкое болото, из которого тогда вытекали две небольшие речки – Муя (Мья) и Кривуша. Для осушения болотистой местности по распоряжению Петра I в 1711 году на месте небольшой реки Лебедянки прорыли Лебяжий канал, а под руководством генерал-поручика Ф.В. Баура в том же году углубили дно илистой речки Мьи и одновременно соединили ее русло каналом с Безымянным Ериком (будущей Фонтанкой).

В 1718 году вблизи речки Мьи прорыли два канала: Красный (вдоль западной границы будущего Марсова поля) и Зимнюю канавку, на берегу которой планировали возвести в новой столице первый Зимний дворец для Петра I. Прокладку Красного канала, проходящего между Невой и Мойкой, завершили довольно основательным «ковшом» в районе будущего Мраморного дворца, оборудовав у левого берега Невы рукотворную бухту необходимым причальным и стояночным оборудованием для морских яхт и небольших судов.

Тогда он являлся самым широким каналом новой столицы. Красный канал оказался эффективным гидротехническим сооружением, позволившим довольно быстро осушить ограниченную территорию заболоченного «Пустого луга» – будущего Марсова поля. Дата прокладки этого рукотворного широкого водоема уточняется до наших дней, однако большинство исследователей все же полагают, что Красный канал прорыли по повелению Петра I не ранее 1720 года. Просуществовала же эта водная магистраль на западной границе Марсова поля весьма недолго, менее полувека. Основной причиной его засыпки явилось строительство на западной кромке поля жилых и казарменных зданий.

После ликвидации болота и гибельных топей к западу от образовавшегося обширного луга, названного вначале «Пустым», по приказу Петра I начались работы по его облагораживанию.

Площадь луга тщательно разровняли, расчистили и засеяли травой. На «Пустом лугу» даже проложили несколько аллей, предназначенных «для пеших прогулок, верховой езды и катания в колясках». После серьезных гидротехнических работ осушенный «Пустой луг» по существу становится островом, окруженным со всех сторон водами двух рек и двух каналов. Теперь на его территорию можно было проехать или пройти по наведенным над водостоками мостам.

Вскоре основатель Петербурга Петр I стал использовать «Пустой луг» для регулярных воинских смотров и народных гуляний в праздники, с обязательными красочными фейерверками, названными народом «потешными огнями».

Император любил наблюдать за зрелищем военных парадов гвардейских воинских частей и особенно его ветеранов, двух потешных полков – Преображенского и Семеновского.

В 1721 году в связи с празднованием Ништадтского мира на лугу специально воздвигли роскошную триумфальную арку, а аллеи украсили разноцветными декорациями. Отсюда – второе название осушенного огромного луга – «Потешное поле».

Позже, после строительства на левом берегу Мойки Летнего дворца для Екатерины I, поле переименовали в третий раз. В официальных государственных бумагах оно теперь называлось «Царским лугом».

Наследники Петра Великого, начиная с Павла I, приспособили поле исключительно для военных парадов и строевой подготовки солдат и офицеров. При этом воинская муштра нередко сочеталась на этом поле с показательными экзекуциями проштрафившихся нижних чинов.

Военные учения на Марсовом поле. Б. Патерсон. 1807 г.

Парад на Царицыном лугу (Марсовом поле) в 1831 г. Г.Г. Чернецов. 1831–1837 гг.

Справедливости ради, следует отметить, что «Марсово поле», названное так в годы правления Павла I, все же продолжало оставаться не только местом воинских парадов и учений, но и народных гуляний, в которых традиционно участвовали все столичные сословия. Особенно ярко украшалось это место города во время масленицы.

Писатель граф Владимир Александрович Сологуб в своих метких зарисовках быта и жизни горожан писал, что «Николай I имел привычку на масленицу во время качелей въезжать на Марсово поле и объезжать шагом весь квадрат. Однажды, среди общего ликования подгулявшего народа, толпа крестьянских детей подбежала к его саням и, не зная государя, запищала: „Дедушка, покатай нас, дедушка!“ Стоявшие подле будочники кинулись было разгонять детей, но государь грозно на них крикнул и, рассадив сколько уместилось детей в санях, обвез их вокруг Марсова поля».

Народные гуляния на Марсовом поле. Гравюра на дереве А. Даугеля. 1869 г.

Масленица предшествовала длительному Великому посту, вероятно, поэтому в ее период гуляли с особым размахом, «про запас». Накануне праздника на Марсовом поле начинали строить карусели, балаганы, горки для катания на санках. Обычно в период народных гуляний на Марсовом поле выступали в балаганах известные артисты цирка, в том числе знаменитые Владимир и Анатолий Дуровы.

Н.Р. Левина и Ю.И. Кирцидели в своей книге приводят замечательные воспоминания петербуржцев об этом древнем славянском празднике: «Масленица наступила… Принаряженные и приглаженные по тротуарам двигаются сплошные массы серого люда, направляющегося на Марсово поле… На площади пестреет тысячеголовая толпа. Десятки медных труб и турецких барабанов фальшиво наигрывают общеизвестные русские песни. Там и сям заливаются шарманщики. Сплошными рядами раскинуты холщовые шатры, где разносчики бойко торгуют вяземскими пряниками и кедровыми орехами…

Марсово поле. Народные гуляния на Масленицу. Начало ХХ в.

Около раешника всегда толпа разной молодежи, преимущественно школьников и гимназистов.

Посмотреть народное гулянье приезжают и воспитанницы Смольного института. Смолянки объезжают вокруг Марсово поле и возвращаются домой.

Народ толпится шпалерами, заглядывая в окна карет…»

В своих замечательных воспоминаниях художник М.В. Добужинский красочно описал народное гулянье на Марсовом поле: «Приближаясь к Марсову полю, где стояли балаганы, уже с Цепного моста и даже раньше, с Пантелеймоновской, я слышал, как в звонком морозном воздухе стоял над площадью весенний человеческий гул и целое море звуков – и гудки, и писк свистулек, и заунывная тянучка шарманки, и гармонь, и удар каких-то бубен, и отдельные выкрики, – все это так тянуло к себе, и я изо всех сил торопил мою няню попасть туда поскорей. Балаганы уже виднелись за голыми деревьями Летнего сада – эти высокие желтые дощатые бараки тянулись в два ряда вдоль всего Марсова поля, и на всех развивались трехцветные флаги, а за балаганами высились вертящиеся круглые качели и стояли ледяные горы, тоже с флажками наверху».

Сын Павла I – император Александр I, сохранив Марсово поле для периодических народных гуляний, решительно отобрал его у «отцов города» и передал в ведение военных, считая с этого времени его основной функцией проведение военных смотров, учений столичных гвардейских полков и парадов.

8 декабря 1796 года скончался полководец Петр Александрович Румянцев-Задунайский. В ознаменование его воинских побед в Русско-турецкой войне 1768–1773 годов император Павел Петрович соизволил увековечить доблестную память полководца. В начале 1798 года появился указ Павла I о разработке проекта памятного обелиска военачальнику: «На сооружение в память побед генерал-фельдмаршала Румянцева-Задунайского обелиска, предполагаемого быть на площади между Летним садом и Ломбардом, повелеваем исчисленную сумму 82 441 рубль отпускать в распоряжение нашего гофмаршала графа Тизенгаузена, сколь он ея когда потребует». Проект монумента император поручил разработать архитектору Винченцо Бренна.

Продавцы сбитня на Марсовом поле. Фото К. Буллы. Начало ХХ в.

В 1799 году на северной границе Марсова поля по проекту зодчего В. Бренны возвели красивый строгий обелиск в честь побед русского оружия под командованием выдающегося полководца генерал-фельдмаршала Петра Александровича Румянцева-Задунайского. Высота гранитного обелиска составляла 21,3 метра. На его отполированной поверхности золотом сверкала короткая четкая надпись – «Румянцева победам», а на вершине пирамиды на золоченном шаре горделиво восседал золотой орел.

Фельдмаршал П.А. Румянцев-Задунайский

Памятник, сооруженный В. Бренной, – Румянцевский обелиск, стал одним из шедевров монументального искусства. В те чение 1798 года в столице изготовили все составные элементы монумента и в начале 1799 года, собрав их воедино, воздвигли на Марсовом поле, там, где позднее установили монумент генералиссимусу А.В. Суворову. Он представлял собой искусно построенную композицию со ступенчатым, сложного профиля основанием и устремленным ввысь гладким обелиском. Стройность и легкость обелиска подчеркивались тем, что зодчий отделил его от гранитного основания, установив на четырех граненых камнях. Сам обелиск вытесан из сердобольского гранита, а пьедестал – из розового тивдийского и серого рускольского мраморов Олонецкого края. Барельефы с изображением военных турецких трофеев выполнены из белого итальянского мрамора, а цоколь – из сердобольского гранита. Весь памятник прекрасно решен в подборе цвета, а его элементы естественно совмещены друг с другом.

Граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский, согласно легенде, являлся сыном императора Петра I и его любовницы, красавицы Марии Андреевны Матвеевой, пожалованной императрицей Елизаветой в статс-дамы, а Екатериной II – в гофмейстерины.

Петр Александрович Румянцев-Задунайский проявил себя не только как талантливый военачальник, но и как генерал-губернатор Малороссии, старавшийся гибко и мудро искоренить украинский сепаратизм. В 1768 году в войне с Турцией одерживал победы над противником, превышающим его не только своей численностью, но и вооружением. В 1770 году, командуя 25-тысячным русским корпусом, он наголову разбил 80-тысячную турецкую армию при Ларге, а 21 июля того же года одержал победу над турками при Кагуле, причем противник в десять раз превышал по своей численности русское войско. После этой знаменитой битвы Петр Александрович продолжал преследование турецкой армии и сходу захватил Измаил, Аккерман, Браилов, Исакчу и Бендеры.

Впервые применяя в наступлении сочетание военного каре, колонн и легких батальонов, положивших начало зарождению новой эффективной тактики колонн и рассыпного строя, генерал-фельдмаршал Румянцев-Задунайский в 1774 году, командуя 50-тысячным корпусом, выступил против 150-тысячной турецкой армии, которая, избегая боя, укрылась на высотах у Шумлы. Генерал Румянцев с частью своего корпуса обошел противника и перерезал визирю путь на Андрианополь. Общая паника в рядах турок заставила визиря принять навязанные русскими мирные условия. После заключения России с Турцией исторического Кучук-Кайнарджийского мирного договора Екатерина II пожаловала графу П.А. Румянцеву звание фельдмаршала, высокие государственные награды и прибавление к его фамилии наименования «Задунайского».

Памятный обелиск фельдмаршалу П.А. Румянцеву-Задунайскому на Марсовом поле

Спустя два года на противоположной (южной) стороне Марсова поля, на правом берегу реки Мойки, торжественно установили величественный монумент другому героическому полководцу России, одержавшему многие исторические победы в величайших мировых битвах, – Александру Васильевичу Суворову, графу Рымникскому, князю Италийскому и генералиссимусу.

А.В. Суворов

Во время Русско-турецких войн (1768–1774 и 1787–1791 гг.) А.В. Суворов одержал победы при Козлудже и Рымнике. В 1799 году он блестяще провел Италийский и Швей царский походы, разбив французские войска на реках Адда и Треббия и при Нови, а затем, перейдя с войсками Швейцарские Альпы, умело вышел из окружения. Полководец создал способы и приемы ведения войны и боя, воспитания и обучения войск, во многом опередив свое время. Стратегия А.В. Суворова всегда носила наступательный характер, направленный на задачу полного разгрома противника в полевом сражении. Генералиссимус в течение всей своей службы не проиграл ни одной битвы.

Монумент выполнен в мастерской талантливого российского скульптора М.И. Козловского.

Памятник «Марсу российскому» – одно из лучших произведений русской скульптуры периода полного утверждения отечественного классицизма, для которого было свойственно обращение к искусству Древней Греции и Древнего Рима.

Проект монумента одобрили в декабре 1799 года, а отливку памятника в бронзе провел известный литейщик В.П. Екимов. Открытие монумента произошло 5 мая 1801 года, в годовщину смерти полководца.

Скульптор создал аллегорический образ генералиссимуса и лишь в чертах лица сохранил некоторое портретное сходство с великим полководцем. В разработке проекта пьедестала из блоков мрамора вишневого цвета принимал участие архитектор А.Н. Воронихин. Правда, пострадавший от морозов постамент пришлось заменить новым по старому авторскому эскизу, из розового гранита.

Памятник генералиссимусу А.В. Суворову

Бронзовый щит на пьедестале с надписью «Князь Италийский, граф Суворов-Рымникский. 1801» поддерживают фигуры Славы, отлитые по модели скульптора Ф.Г. Гордеева.

Практически весь XIX век Марсово поле, принадлежащее Военному ведомству, являлось центральным плац-парадом и главным столичным местом военных смотров, строевых учений и показательных парадов гвардейских подразделений петербургского гарнизона. Рассказывая о Марсовом поле, А.Г. Раскин даже привел старую солдатскую поговорку: «Вот лето наступило, теперь манеж отдохнет, а Царицыну лугу достанется работы!»

В 1818 году столичные газеты сообщили новость о «перемещении» на Марсовом поле монументов фельдмаршала П.М. Румянцева-Задунайского и генералиссимуса А.В. Суворова.

Сооружая площадь между служебным корпусом Мраморного дворца и домом Салтыковых на левом берегу Невы, архитектор К.И. Росси переместил Румянцевский обелиск на Васильевский остров, на площадь между Академией художеств и Первым кадетским корпусом, где некогда учился знаменитый генерал-фельдмаршал. При установке монумента на новом месте Росси несколько изменил его композицию. Обелиск тогда установили на гранитном стилобате со ступенями. Его пьедестал из серого рускольского мрамора украшают барельефы с изображением воинских доспехов и бронзовые венки с гирляндами.

Уже в первое десятилетие после установки памятника часть бронзовых украшений Румянцевского обелиска украли, а его некоторые составные элементы повредили. В 1809 году реставрацией памятника занимался архитектор А.Н. Воронихин. Исчезнувшие детали заново отлил из меди мастер Екимов.

Освободившееся место, где ранее располагался обелиск «Румянцева победам», занял памятник «Марсу российскому» – генералисимусу А.В. Суворову. Одновременно с этим на западной кромке Марсова поля завершилось строительство впечатляющего архитектурного ансамбля – казарм лейб-гвардии Павловского полка.

Регулярные воинские красочные парады во все времена привлекали множество зрителей, кои в иные обычные дни не жаловали самого Марсова поля. Покрытое мелким песком и многолетней лежалой пылью, оно при сильных порывах ветра в одночасье превращалось «в бурю в пустыне» и полностью скрывалось «в тучах песка».

Художники конца XVIII – начала XIX столетия любили изображать жанровые эпизоды экзерциции отдельных групп солдат и величественные сцены торжественных майских парадов на Марсовом поле знаменитых гвардейских полков столичного гарнизона. Наиболее известной считается картина художника Григория Григорьевича Чернецова «Парад на Царицыном лугу», документально изобразившего многотысячные воинские соединения, построенные для парада на Марсовом поле, и зрителей, приглашенных на очередное торжество, – российских сановников, дипломатов, военачальников и отдельных представителей высшего столичного общества. На переднем плане своего полотна художник изобразил группу знаменитых русских литераторов – И.А. Крылова, В.А. Жуковского, Н.И. Гне дича и А.С. Пушкина.

И.А. Крылов, А.С. Пушкин, В.А. Жуковский и Н.И. Гнедич. Этюд Г. Чернецова. 1832 г.

Свои впечатления от зрелища знаменитых майских парадов на Марсовом поле Александр Сергеевич не преминул с восторгом передать своим читателям во вступлении к «Медному всаднику»:

Люблю воинственную живость
Потешных Марсовых полей,
Пехотных ратей и коней
Однообразную красивость.
В их стройно зыблемом строю
Лоскутья сих знамен победных,
Сиянье шапок этих медных,
Насквозь простреленных в бою.

Военные парады всегда проходили в строгих рамках распорядка и утвержденного царем ритуала. Полагаю, читателям будет интересно ознакомиться с традиционными майскими военными парадами, подробно описанных в мемуарах и дневниках нескольких поколений коренных петербуржцев и иностранцев – гостей столицы.

В 1846 году жена английского посла леди Блумфилд после посещения очередного майского парада восторженно писала в своем дневнике: «Я видела чудное зрелище: Император Николай делал смотр 40 тысячам войска на Марсовом поле. День был прекрасный и ясный, и у меня было отличное место у окна, во дворце принца Ольденбургского. В час дня все войска выстроились и государь со свитой, в состав которой вошли все военные дипломатического корпуса, и мой муж в том числе, подъехал верхом к строю; войска закричали „Ура!“ и звук такого множества голосов потрясал воздух. Государь тогда подъехал к Летнему саду и все войска дефилировали перед ним: сперва легкая артиллерия, затем пехота, за нею кавалерия, сопровождаемая тяжелой артиллерией…

Ровное волнение штыков походило на колышущееся поле ржи под легким ветерком, а яркий блеск касок и яркие цвета мундиров кавалерии рябили в глазах».

Ритуал майских парадов сохранился до начала ХХ столетия. Полвека спустя офицер русской гвардии, а позже генерал-лейтенант советской армии граф А.А. Игнатьев, сохранивший в банках Франции для СССР 225 миллионов рублей золотом, принадлежащих России, и автор известных воспоминаний «Пятьдесят лет в строю», так описал военный парад в начале ХХ века на Марсовом поле: «Заключительным аккордом зимнего военного сезона в Петербурге являлся майский парад, не производившийся со времен Александра II и возобновившийся с первого же года царствования Николая II.

Мне довелось его видеть, будучи еще камер-пажом императрицы, из царской ложи на Марсовом поле, расположенной близ Летнего сада. Позади этой ложи, вдоль канавки, строились открытые трибуны во всю длину поля для зрителей, доступные из-за высокой цены на места только людям с хорошим достатком, главным образом дамам, желающим пощеголять весенними туалетами последней парижской моды.

После объезда войск царь остановился перед царской ложей, имея за спиной и несколько сбоку только трубача из собственного конвоя – в алом чекмене, на сером коне. Две алые полоски двух казачьих сотен конвоя открывали прохождение войск. Командовавший ими полковник барон Мейендорф, отпустивший красивую седеющую бороду и подражавший всем ухватам природного казака, лихо, во всю прыть, заезжал после прохождения и опускал перед царем свою красивую казачью шашку.

За конвоем, печатая шаг, проходили батальоны Павловского военного училища, потом сводный батальон, первой ротой которого всегда бывала пажеская рота, вызывавшая своими касками воспоминания о давно забытой эпохе.

Затем наступал перерыв – на середину поля выходил оркестр Преображенцев, и начиналось прохождение гвардии… Красноватый оттенок мундиров Преображенского полка сменялся синеватым оттенком Семеновского, белыми кантами Измайловского и зелеными – егерей.

Однообразие формы нарушал только Павловский полк, проходивший в конусообразных медных касках эпохи Фридриха Прусского с ружьями наперевес.

В артиллерии, следовавшей за пехотой, бросались в глаза образцовые запряжки из рослых откормленных коней, подобранных по мастям с чисто русским вкусом: первые батареи на рыжих конях, вторые – на гнедых, третьи на вороных.

После минутного перерыва, на краю поля, со стороны Инженерного замка, появлялась блиставшая на солнце подвижная золотая конная масса… – первая гвардейская кирасирская дивизия.

Перед царской ложей выстраивался на серых конях хор трубачей кавалергардского полка, игравшего полковой марш, и торжественно проходил шагом лейб-эскадрон в развернутом строю, на первом взводе всегда на лихом коне ехал Маннергейм…

Серебристые линии кавалергардов на гнедых конях сменялись золотыми линиями конной гвардии на могучих вороных, серебристыми линиями кирасир на караковых конях и вновь золотистыми линиями кирасир на рыжих. Вслед за ними появлялись красивые линии донских чубатых лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев, пролетавших обыкновенно наметом.

Во главе второй дивизии проходили мрачные конногренадеры, в касках с гардами из черного конского волоса, а за ними на светло-рыжих конях – легкие синеватые и красноватые линии улан…

Красно-серебристое пятно гвардейских драгун на гнедых конях было предвестником самого эффектного момента парада – прохождения царскосельских гусар. По сигналу „галоп“ на тебя летела линия красных доломанов…

Перед этой конной массой выезжал на середину поля сам генерал-инспектор кавалерии, Николай Николаевич. Он высоко поднимал шашку в воздух. Все на мгновение стихало… Шашка опускалась и по этому знаку земля начинала дрожать под копытами пятитысячной конной массы, мчавшейся к Летнему саду. Эта лавина останавливалась в десяти шагах от царя. Так оканчивался этот красивый спектакль».

Идеолог «Мира искусства» художник Александр Николаевич Бенуа считал военные майские парады на Царицыном лугу «апофеозом военного великолепия».

В конце XVIII века на Марсовом поле возвели деревянный Малый театр, пожалуй, одно из первых русских театральных зданий. В книге «Российского театра первые актеры» ее автор Кира Куликова отмечала, что предприниматель и промышленник Карл Книппер тогда привез в Россию немецкую труппу, разместившуюся в неказистом деревянном театре на Царицыном лугу. Русские роли в нем поручались воспитанникам московского Воспитательного дома. После нескольких спектаклей по распоряжению Екатерины II здание театра в октябре 1781 году перестроили. В нем тогда состоялось первое российское представление. Один из современников и зрителей спектаклей театра на Царицыном лугу писал в своем дневнике: «Театр построен в новом роде, совершенно еще неизвестном в здешнем крае. Сцена очень высока и обширна, а зала, предназначенная для зрителей, образует три четверти круга. Лож не имеется, но кроме паркета и партера со скамейками сделаны три яруса балкона, возвышающихся один над другим и окружающих залу без всяких промежутков. Живопись очень красива, и вид весьма хорош, когда при входе видели зрителей, сидящих, как в древности, амфитеатрально…»

Иван Афанасьевич Дмитриевский, актер Вольного Российского театра на Царицыном лугу, был не только замечательным театральным педагогом, но стал впоследствии полновластным руководителем труппы. Благодаря его таланту и энергии в 1782 году в театре прошли первые постановки русских комедий Д.Г. Фонвизина «Бригадир» и «Недоросль». В репертуаре Вольного Российского театра с успехом прошла одна из пьес Екатерины II и впервые на русском языке были поставлены комедия Бомарше «Севильский цирюльник» и несколько комедий Мольера. В 1797 году Царицын луг переименовали в Марсово поле, а театр по приказанию Павла I снесли.

Деревянный театр на Царицыном лугу. Рисунок Дж. Кваренги

Позднее на Марсовом поле возникали различные спортивные сооружения и проходили необычные соревнования. Считают, что первым спортсменом Марсова поля стал в 1893 году знаменитый русский клоун Дуров, предложивший иностранному коллеге клоуну Бенетти устроить на Марсовом поле состязание колясок, запряженных свиньями.

Здесь же организовали скачки с препятствиями. Позже газеты писали о проводимых на Марсовом поле гонках на римских колесницах, состязаниях в рысистых бегах на беговых дрожках, так называемых «американках».

В 1908 году на Марсовом поле возвели большой велотрек, а в 1910 году, по проекту зодчего Е.Ф. Шретера, построили здание «Скейтинг-ринга» из железобетона, предназначенное для популярного тогда катания на роликовых коньках. Строение оказалось настолько высоким, что заслонило собой значительную часть фасада ансамбля Павловских гвардейских казарм – главного украшения Марсова поля.

Популярные в Европе «Скейтинг-ринги» в начале 1910-х годов стали массовым спортивным увлечением многих петербуржцев, причем не только молодежи, но и довольно солидных отцов семей и женщин бальзаковского возраста. Петербуржцы надели роликовые коньки. Английские инструкторы давали всем бесплатные уроки езды на роликах. Под «Скейтинг-ринги» в столице превращали помещения кинотеатров и даже некоторые театральные залы.

«Скейтинг-ринг» на Марсовом поле. Фото начала ХХ в.

Режиссер Н.В. Петров в своих воспоминаниях отмечал, что «Мейерхольд не умел кататься на роликах, но очень хотел попробовать что это такое. Через какие-нибудь полчаса после того как мы пришли, все бросили кататься и смотрели, как Всеволод Эмильевич обучается катанию на роликах. Из такого, казалось бы, бытового пустяка он умудрился создать любопытнейшее театральное представление, причем окружавшие его зрители были глубочайшим образом убеждены, что он великолепно владеет роликами и, как прекрасный эксцентрический актер, демонстрирует свое якобы неумение кататься».

Однако следует отметить, что в 1912 году все «Скейтинг-ринги» начали пустовать, а затем эти заведения, в том числе и железобетонный гигант на Марсовом поле, закрылись одно за другим и были снесены.

В Петербурге с давних времен успехом у публики пользовались разного рода панорамы – картины больших размеров с объемным первым планом. Они обычно помещались на стене специально возведенного круглого здания с верхним светом. Зритель, находящийся внутри здания панорамы, получал иллюзию реального пространства по всему кругу горизонта.

В их изготовлении нередко участвовали известные художники и талантливые декораторы. В 1909 году на Марсовом поле открылась панорама Севастопольской обороны, созданная русским живописцем-баталистом, профессором Академии художеств Францем Алексеевичем Рубо.

Ко дню солнечного затмения 4 апреля 1912 года на Марсовом поле специально соорудили небольшой павильон, где все желающие могли за небольшую плату наблюдать в телескоп прохождение дневного светила сквозь тень Луны.

Вплоть до 1917 года Марсово поле оставалось популярной ареной самых разнообразных спортивных состязаний даже мирового уровня. В частности, здесь проходили конькобежные соревнования на первенство мира. Между прочим, территория бывшего «Пустого луга» стала местом одного из первых хоккейных российских матчей.

В конце 20-х годов XIX века в Петербурге появилась традиция торговых Вербных недель, проходящих, как правило, под открытым весенним небом накануне великого христианского праздника Пасхи в различных частях столичного города, в том числе и на Марсовом поле.

Марсово поле. 1910 г.

Весенние базары на Марсовом поле в период Вербной недели посещались в основном горожанами средней руки и бедной частью населения Петербурга, а особенно детьми. Они всегда находили для себя на прилавках, наскоро сбитых из досок, игрушечные домики, вырезанных из дерева лошадок, крашенные яркие пасхальные яйца, куклы, фигурки животных и незамысловатые дешевые сласти, особенно пряники, леденцы и халву.

Базар на Марсовом поле на Вербной неделе. 1895 г.

Удивительно, но Октябрьский переворот 1917 года не принес особых ограничений и перемен в Вербную неделю, так же как не мог новый режим отменить самой весны и ее основного признака – расцветающей раньше всех вербы.

Мало того, число Вербных базаров в советском городе даже увеличилось. Правда, справедливости ради, следует отметить, что на уличных базарах и на Марсовом поле несколько изменился ранее существовавший ассортимент предлагаемых покупателям товаров. Газета «Петроградский голос» сообщала, что «на смену пряникам, халве и лошадкам теперь пришли книги, реквизированные у буржуев, буржуйская посуда и ее разная домашняя утварь». От царского времени на прилавках тогда осталась лишь популярная детская игрушка с традиционным народным названием «американские жители». Конструкция ее была несложной. В прозрачной стеклянной пробирке, заполненной обычной водой и заткнутой сверху резинкой, плавал стеклянный пучеглазый чертик с хвостиком и рожками. Ребенок, становившийся обладателем этой игрушки, нажимал пальцем на резиновую пленку и житель пробирки начинал нырять, подниматься кверху и забавно вращаться. Правда, несознательные смелые мальчишки с окраин Северной столицы, продававшие игрушку на Вербном базаре Марсова поля, переименовали «американского жителя» и в 1918 году, громко выкрикивая призывы о покупке своего товара, они теперь выразительно указывали руками на ворох игрушек и с гордостью объявляли потенциальным покупателям: «А вот – большевик в банке!»

В первое десятилетие ХХ века Петербург интенсивно застраивался многоэтажными домами. Не хватало мест для строительных площадок. В столичную управу поступали весьма сомнительные предложения о засыпке городских каналов и постройке на их месте огромных зданий и трамвайных линий. К счастью, благодаря профессионализму и дальновидности гласных городской думы все эти спекулятивные проекты единодушно заблокировали. Многих тогда привлекали и просторы огромного и пустынного Марсова поля, на котором, по мнению городских предпринимателей и архитекторов, можно было построить гигантские жилые дома и даже новый императорский театр для балетных и оперных спектаклей на две тысячи зрителей.

В 1906 году у зодчих возникла новая идея возвести в центре пустынного тогда поля массивное здание Государственной думы.

К счастью, и это предложение не было реализовано. Однако в те предреволюционные годы никто не мог предугадать, что на Марсовом поле все же вскоре развернутся строительные работы, единогласно поддержанные большинством жителей Петрограда, свергнувших с престола последнего русского царя.

23 марта (5 апреля) 1917 года на Марсовом поле состоялись торжественные похороны погибших во время Февральской «бескровной» революции. В отрытую в центре поля огромную братскую могилу под прощальные выстрелы с бастиона Петропавловской крепости опустили 180 гробов.

Возбужденные легкой победой над самодержавием и тиранией народные массы вначале потребовали захоронить погибших на Дворцовой площади, а перед оплотом проклятого самодержавия – Зимним дворцом, установить величественный памятник. Толпы жителей Петрограда, солдат и матросов, собравшихся на исторической площади города, не мешкая приступили к рытью братской могилы неподалеку от Александровской колонны, которую вначале даже попытались общими усилиями свалить с пьедестала «как ненавистный символ проклятого прошлого».

Заступником площади и исторического памятника стал писатель Максим Горький, явившийся с депутацией интеллигенции в Петроградский совет и убедивший его функционеров захоронить погибших в дни Февральской революции на Марсовом поле – месте, где в дни восстания проходили манифестации и митинги.

Процедура захоронения жертв Февральской революции состоялась почти два месяца спустя, ибо необходимо было вынуть более двухсот кубометров промерзшей земли, изготовить около 190 оцинкованных гробов, опознать убитых и подготовить в деталях всю процедуру похорон. В соответствии с документами в четырех братских могилах захоронено 184 человека (по 46 в каждой).

Ритуал захоронения каждого убитого сопровождался пушечным выстрелом с крепости и был лишен религиозного характера. Духовенству решением Петросовета запретили присутствовать в этот день на Марсовом поле.

5 апреля 1917 года (по новому стилю) Исполком Петросовета объявил нерабочим днем. Магазины закрылись. Трамвайное движение остановилось.

Петроградские газеты тогда писали: «Улицы города заполонили колонны демонстрантов с красными знаменами и транспарантами. Сопровождающие колонны духовые оркестры играют траурные марши. Везде красный цвет – красные платки на головах женщин, пурпурные повязки на рукавах, банты в петлицах, красные ленты через плечо у распорядителей колонн, огромное количество ярко красных знамен.

Организованные похоронные процессии двигались к Марсо ву полю районными колоннами, каждая по своему маршруту от места, где находились тела убитых. Так, колонна Выборгского района выходила от часовни Военно-медицинской академии, Невского – от Николаевского военного госпиталя на Суворовском проспекте, а Петроградского – от часовни Петропавловской больницы. Время начала движения от сборных пунктов колонн было разнесено от 8 часов до 13 часов 30 минут.

Могилы в промерзшей земле вырыли саперы-подрывники накануне ночью при свете костров и факелов. Их окружили невысокой оградой, увитой траурными лентами и красными флагами.

Каждому гробу, опускаемому в могилу, салютовала Петропавловская крепость выстрелом из артиллерийского орудия.

Шествие к Марсову полю продолжалось до позднего вечера. Мимо могил погибших прошло более 800 тысяч человек…»

Известный французский посол в России Морис Палеолог, находившийся в это время в столице, отмечал в своем дневнике: «Впервые великий национальный акт совершается без участия церкви. Всего несколько дней назад эти тысячи крестьян, рабочих и солдат не могли пройти мимо малейшей иконы на улице без того, чтобы не остановиться, не снять фуражку и не осенить груди широким крестным знамением. А какой контраст сегодня! Но приходится ли этому удивляться? В калейдоскопе идей русский всегда ищет крайних».

После похорон на Марсовом поле при стечении народа заложили памятник на братских могилах. Однако в этот день еще даже не существовало его проекта, имелось лишь всеобщее твердое мнение, что он должен быть величественным и грандиозным.

Общество петроградских архитекторов-художников объявило в газетах о предстоящем конкурсе на лучший проект.

В поступивших одиннадцати эскизах большинство из них не удовлетворило конкурсную комиссию, представленную зодчими, художниками и литераторами России: И.А. Фоминым, А.Н. Бенуа, К.С. Петровым-Водкиным, М.В. Добужинским, И.Я. Билибиным, А.А. Блоком, А.М. Горьким и А.В. Луначарским. Конкурсанты, проигнорировав масштабы Марсова поля, пытались возвести грандиозное сооружение.

Один предлагал памятник в виде четырехгранной металлической гигантской пирамиды с фигурой женщины с развернутым знаменем в руках на ее вершине – символом свободы русского народа. Другой претендент предложил построить монумент в виде гигантского куба, опирающегося углами на перевернутые усеченные пирамиды. Поразил конкурсное жюри и проект памятника жертвам Февральского переворота в виде высочайшей четырехъярусной башни со встроенными в каждый ярус внутренними помещениями.

Комиссии пришлось также оценить «оригинальный» проект одного из конкурсантов, явного подражателя О. Монферрану. Он предложил возвести каменную колонну высотой 32 метра, уступающую размером лишь Александрийскому столпу. Большинство представленных на конкурс «монументов-гигантов» не только бы не вписались в облик Марсова поля и окружающих его исторических зданий, но и исказили бы его уникальный облик.

Конкурсная комиссия отметила проект молодого зодчего Льва Владимировича Руднева – ученика зодчих Л.Н. Бенуа и И.А. Фомина, представившего свой проект под девизом «Готовые камни». Архитектор сумел представить на конкурс не только прекрасное художественное решение монумента, но и предложить готовый материал для памятника. На Сальном буяне – небольшом островке вблизи устья реки Пряжки, в XIX веке по проекту зодчего Ж.-Ф. Тома де Томона возвели каменные амбары из массивных блоков гранита, в 1913 году здания амбаров Тома де Томона пришлось разобрать для расширения производственных площадей расположенной вблизи буяна судоверфи.

Огромные гранитные глыбы от снесенных амбаров остались лежать на территории буяна. Памятник, возведенный из них, полностью соответствовал сложившемуся ранее историческому ансамблю Марсова поля. Архитектор Л.Ф. Руднев сумел готовыми темными гранитными блоками искусно замкнуть квадратную площадку захоронения жертв Февральской революции 1917 года и образовать своеобразный траурный монументальный четырехугольник, все стороны которого прерываются в середине широкими проходами. По сторонам каждого десятиметрового прохода зодчий заложил массивные гранитные кубы с высеченными на них эпитафиями. Главный элемент архитектурной композиции – внутреннее пространство. Низкие горизонтальные гранитные плиты удачно акцентируют центр огромной территории.

В наше время известный историк Петербурга А.Г. Раскин справедливо и образно заметил, что «в истории искусства есть такие свершения, которые по праву называются „звездными“. К ним относится и вдохновленный проект Руднева…». Сложенный, как в детском строительном конструкторе, из четырехгранных гранитных кубов памятник – шедевр молодой советской архитектуры. Эти старые камни, четыре ступенчатые стены-стелы, ограничивающие гранитный квадрат, по сию пору удивляют и поражают зрителей, посетивших Марсово поле.

Естественно, что памятник жертвам Февральской революции, открытый 7 ноября 1919 года, изменил традиционное назначение Марсова поля. Поэтому архитектор Л.Н. Бенуа предложил разбить на нем обширный сквер ««партерного типа», украсив его кустарником и газонами, без высоких раскидистых деревьев.

Памятник жертвам Февральской революции 1917 г. на Марсовом поле

Идею Л.Н. Бенуа воплотил в жизнь зодчий И.А. Фомин. Он сумел не только создать в центре Марсова поля партерный сквер, но и естественно вписал его в окружающее городское пространство.

Братское захоронение на Марсовом поле превратилось в центр политических митингов и революционных манифестаций рабочих, солдат и матросов.

Политические противники большевиков без энтузиазма отнеслись к мемориальному захоронению на Марсовом поле.

В 1920-х годах монархист Шульгин, живя в Париже, писал в своих воспоминаниях о посещении Марсово поля: «1925 год. Я пошел на Марсово поле. Передо мной была огромная площадь, вся засыпанная снегом. По тропиночке в снегу я пошел к чему-то посреди площади. Это то место, где впервые были отпразднованы так называемые „собачьи похороны“. Здесь были зарыты без креста и молитвы так называемые „жертвы революции“. Около ста человек, погибших во время Февральского переворота, причем в число попавших героев, говорят, попали всякие старушки, никому не ведомые китайцы и прочие личности, случайно погибшие во время перестрелки. Теперь им поставлен памятник. Если это можно назвать памятником. Квадрат из стен, вышиной в человеческий рост, сложенный из больших гранитных камней. На этих стенах высечен всякий вздор в назидание потомству. Язвительной насмешкой, издевательством звучат эти высокопарные слова на тему о том, что здесь лежащие погибли, дав народу свободу, достаток, счастье и все блага земные. Миллионы казненных, десятки миллионов погибших от голода, доведение страны до пределов ужаса и бедствия».

На плитах мемориала вы сечены стихи, полные революционного пафоса, сочиненные в размере гекзаметра советским государственным и партийным деятелем А.В. Луна чарским, одно их них посвящалось памяти погибших в феврале 1917 года:

Не зная имен
Всех героев борьбы
За свободу
Кто кровь свою отдал
Род человеческий
Чтит безыменных
Всем им в память
И честь
Этот камень
На долгие годы
Поставлен

Позже, начиная с 1918 и до 1933 года, здесь периодически возникали именные захоронения советских военнослужащих и некоторых партийных функционеров. В 1918 году на Марсовом поле похоронили убитых эсерами комиссара по делам пропаганды и агитации Петрограда Володарского (Моисея Марковича Гольдштейна) и председателя Петроградского ЧК Моисея Соломоновича Урицкого, а также расстрелянного белогвардейцами в Ярославле в 1918 году председателя губисполкома Семена Михайловича Нахимсона.

В 1919 году на Марсовом поле был погребен погибший в бою герой Гражданской войны Александр Семенович Раков, в 1920 году – похоронили члена ВЦИК Семена Петровича Воскова.

Последним здесь похоронили рабочего Путиловского завода и секретаря Ленинград ского городского комитета партии Ивана Ивановича Газа, участника Февральской и Ок тябрьской революций, и командира бронепоезда в период Гражданской войны. Захоронение было произведено в 1933 году.

Фрагмент памятника жертвам Февральской революции 1917 г. на Марсовом поле

Первого мая 1920 года в Петрограде прошел Общероссийский коммунистический субботник. В этот день проводились работы по благоустройству Марсова поля. Под звуки оркестров 16 тысяч рабочих и работниц, учащихся и студентов, солдат и матросов, по плану академика И.А. Фомина и чертежам ландшафтного архитектора Р.Ф. Катцера, разметившего колышками аллеи и газоны, приступили к работам по созданию зеленой оправы для монумента на площади (ее в те годы на несколько лет переименовали в площадь Памяти жертв революции. В этот день участники субботника посадили 60 тысяч кустов и деревьев, проложили дорожки, посадили газоны. 19 июля того же года Марсово поле посетила делегация II конгресса Коминтерна во главе с В.И. Лени ным, возложившая венок на братское захоронение. Взору делегатов предстала не «пустыня Сахара» с песчаной бурей, а зеленеющие подстриженные газоны и распустившиеся кусты молодой сирени.

Марсово поле. Вечный огонь у памятника жертвам Февральской революции 1917 г.

Со временем унылый и пыльный военный парадный плац обрел облик партерного сада.

В 1957 году, в дни празднования 40-летия Октябрьской революции, в центре гранитного монумента на Марсовом поле зажгли первый в нашей стране Вечный огонь, пламя доставили от топки мартена Кировского завода, а от пламени с Марсова поля впоследствии возгорелся Вечный огонь у Кремлевской стены на Могиле Неизвестного Солдата, на братском захоронении жертв ленинградской блокады на Пискаревском кладбище и других мемориалах нашего города и городов-героев России.

Архитектурный ансамбль строений северной границы Марсова поля

Застройка северной и западной частей Марсова поля продолжалась в течение XVIII–XIX столетий.ж

В 1714 году в северо-западной части осушенного Большого луга в соответствии с указом Петра I о регулярной почтовой связи между Москвой и Петербургом появляется первый в новой столице Почтовый двор, или «Почт-гаус». По проекту Доменико Трезини на месте будущего Мраморного дворца рабочие возвели квадратное в плане мазанковое двухэтажное здание с большим внутренним двором. На нем обычно ставили лошадей и подводы. Скромное строение выполняло несколько важных государственных функций.

Прежде всего в здании разместилась первая столичная почта, для организации которой из Данцига тогда специально пригласили опытного почтмейстера Генриха Краусса. Правда, в 1716 году его обвинили во взяточничестве, выгнали со службы, а на его место назначили Фридриха Аша, прославившегося перлюстрацией почтовых корреспонденций, вероятно, не из личного любопытства, а исполняя роль цензора. В обязанности почтмейстера кроме специфических операций, касающихся почтамтских дел, входили достаточно широкие и весьма ответственные задачи администратора первой столичной гостиницы, располагавшейся на втором этаже «Почт-гауса». Ему же приходилось контролировать и работу фешенебельной по тем временам ресторации, открытой по распоряжению царя в первом этаже здания Почтового двора.

По указу Петра I ежедневно в 12 часов на галерею, окружавшую Почтовый двор, выходили двенадцать музыкантов и своей громкой игрой на духовых инструментах оповещали горожан о наступлении полудня.

Почтовый двор

Почтовый двор – прообраз Главного столичного Почтамта – занимался не только приемом и отправкой почты в Москву, Ригу и иные российские города, но и заграницу. В 1716 году император своим указом учредил военно-полевую почту, а в 1720 году – так называемую «ординарную», предназначенную для отправления срочных государственных указов и распоряжений. В портовом ковше Красного канала на левом берегу Невы швартовались два императорских почтовых фрегата для налаженной связи по морю между Санкт-Петербургом, Данцигом и Любеком.

В Петербурге почту разносили посыльные – первые столичные почтальоны, работа которых являлась довольно сложным делом. Трудность ее заключалась в том, что улицы новой столицы не имели ни названий, ни номеров на домах. На почтовом конверте тогда обычно обозначались только фамилия, имя, звание или должность адресата. Поэтому первым почтальонам нашего города приходилось превращаться в поисковиков хозяина письма, совершать дальние переходы по городу и неоднократно опрашивать многих живущих в той или иной местности города людей, возможно, знающих искомого им человека. Посыльные не получали тогда жалованья за свою работу, их нелегкий труд обычно компенсировался теми, кто получал из их рук почту.

Условия работы петербургских почтальонов несколько улучшились только в конце 30-х годов XVIII столетия. Своим указом императрица Анна Иоанновна тогда возложила на «Комиссию о Санкт-Петербургском строении» обязанность официального наименования улиц и проспектов Северной столицы.

В 1768 году Екатерина II повелела генерал-полицмейстеру Петербурга унифицировать эту важную работу: «Прикажи на концах каждой улицы и каждого переулка привешивать доску с именем той улицы или переулка на русском и немецком языках; у каких же улиц и переулков нет еще имен, то изволь оные окрестить».

Табличка на стене Старого Эрмитажа

На фасадах домов тогда появились мраморные доски с названием улицы, номером городской части и квартала. Одна из подобных екатерининских мраморных досок сохранилась до наших дней по соседству с Марсовым полем и Мойкой на здании Старого Эрмитажа со стороны набережной Зимней канавки. Сегодня на ней можно прочитать: «Первая Адмиралтейская часть, Первый квартал. Почтовая. Potsсhtowaja». В 1803 году мраморные доски заменили сначала металлическими, а затем эмалированными.

С 1834 года дома нумеровались по одной улице, начиналась нумерация от Адмиралтейства. Четные номера домов шли по правой стороне, нечетные – по левой. Писали их черной краской на жестяных табличках, окрашенных в светло-желтый цвет. На них кроме номера дома обозначалось имя хозяина здания. По распоряжению генерал-полицейместера таблички навешивались либо над воротами строения, либо над его главным входом.

В 1858 году изменился порядок обозначения четной и нечетной сторон городских магистралей. Четной стала теперь левая сторона, а нечетной – правая. Подобное правило сохраняется и в наши дни. На набережных рек и каналов и параллельных им улицах нумерация домов возрастает по течению водоема.

В 1718 году появился указ Петра I об ассамблеях, обязывающих знатных людей столицы – дворян, купцов, приказчиков, старших мастеров и иностранцев, с женами и дочками являться на них и устраивать приемы у себя в домах поочередно дважды в неделю для наведения деловых контактов друг с другом, разрешения насущных задач и деликатных разговоров. Столичные ассамблеи начинались обычно около четырех-пяти часов пополудни и завершались к десяти часам вечера.

Об ассамблеях знатные люди города извещались барабанным боем и громким криком глашатаев.

Петр I не только лично утверждал список гостей, но и сам присутствовал на ассамблеях вместе с семьей.

Хозяин дома – дворянин, государственный деятель или богатый купец – выделял для ассамблеи четыре приличные комнаты, обеспечивал их освещением, отоплением, хлеб-солью и различными развлечениями – играми и танцами. В репертуар подобных вечеров тогда входили обязательные церемониальные танцы (менуэт, полонез), а также инглез, алеманд, контраданс.

Петр подобными мероприятиями изменял общественную жизнь, решительно вводил новые обычаи и нравы, превращал Северную столицу в центр отечественной культуры.

Наиболее представительными в ту пору являлись ассамблеи в специально обустроенных помещениях Почтового двора. На них всегда бывали Петр I и Екатерина I, приходящие, как правило, пешком из Летнего сада, по специальной крытой галерее, проложенной по левому берегу Невы. На ассамблеи мужчины в обязательном порядке приходили вместе с дамами – равные с равными, но указом императора женщины должны были «вести себя деликатно, достойно, со всеми правилами светского этикета и политеса». Правила утверждались самим императором, требовавшим их неукоснительного исполнения. Государю приходилось поучать подданных: «Замечено, что жены и девицы, на ассамблеях являющиеся, не зная политесу и правил одежды иностранной, яко кикиморы одеты бывают.

Одев робы и фижмы из атласу белого на грязное исподнее, потеют гораздо, отчего зело гнусный запах распространяется, приводя в смятение гостей иностранных.

Указую: впредь перед ассамблеей мыться в бане с мылом со тщением и не только за чистотою верхней робы, но и за исподним такоже следить усердно, дабы гнусным видом своим не позорить жен российских».

Правда, отдавая должное Петру Великому, учредившему образцовые ассамблеи в зале «Почт-гауса», отмечу, что многие иностранцы не любили останавливаться в гостинице этого столичного официального учреждения. Камер-юнкер герцога Гольштейн-Готторпского барон Ф. Берхгольц, например, считал, что «в его время на этом Почтовом дворе стоять было неудобно, потому что все должны были выбираться оттуда, когда царь давал там празднества; это случалось нередко зимой и в очень дурную погоду».

24 марта 1716 года именно на этот Почтовый двор из Италии прибыли отец и сын Растрелли. Зарегистрировавший их приезд в столицу почтмейстер тогда и предположить не мог, что 16-летний Франческо Бартоломео Растрелли через пять лет станет ведущим зодчим Северной столицы.

Историк Петербурга М.И. Пыляев утверждает, что «неподалеку от Почтового двора располагалось здание, в котором содержался живой слон – подарок русскому царю Петру от персидского шаха Гуссейна». Вот, что писал он по этому поводу в своей книге «Старый Петербург»: «Против Почтового двора было устроено особенное помещение для привезенного в первый раз в Россию, в подарок от персидского шаха слона; место, где он стоял, называлось „Зверовой двор“. Вебер говорит, что его привезли в Петербург в апреле 1714 года и прежде всего заставили поклониться до земли перед дворцом. Персиянин, приведший слона, рассказывал, что когда он с ним прибыл на корабль в Астрахань, то слон возбудил такое любопытство, что сотни людей провожали его более сорока верст, а по пути в селах и деревнях крестьяне принимали слона за божество, становились на колени и выстилали его путь полотнищами разной материи».

В Петербурге за царским подарком подрядили ухаживать отставного вахмистра драгунского полка Гаврилу Бабаецова, регулярно обкрадывавшего бедное животное. Для питания и содержания слона, в год драгуну выдавали «пшена соропчинского (то бишь риса) – 250 пудов, масла коровьева – 48 пудов, патоки тож, калачей по 40 штук на день, сена – 1600 пудов, соли – 8 пудов, свечей – 2500, вина простого (то бишь водки) – 315 ведер, ренского – 315 бутылок». Начальство все же прознало, что драгун бессовестно ограничивал животное в питании и непотребно использовал его в своих корыстных целях. При допросе с пристрастием после смерти слона «оный драгун Гаврила Бабаецов признался, что он де действительно был повинен в том, что якобы употребил сам 4 ведра с полуведром оное вино, да по праздникам, невзирая на сильный мороз и лютую непогоду, водил животное к знатным вельможам „на поздравления“, чем он, якобы зарабатывал себе на жизнь». Несмотря на несносную жизнь в Санкт-Петербурге, слон прожил три года. Позже из него сделали чучело и выставили на обозрение в Кунсткамере.

Пожар 1737 года уничтожил Почтовый двор и находящееся перед ним здание слоновника. Кстати, в нем после смерти слона до пожара находился известный Готторпский глобус, подаренный Петру I Голштинским герцогом. Историк М.И. Пыляев пишет, что «в Петербург привезли его с большим затруднением, ибо по огромности его надобно было расчищать новые дороги, вырубать леса, при чем многие из рабочих лишились жизни. Глобус имел 7 1/2 сажен в поперечнике, внутри него стоял стол и скамья, на которой могли свободно помещаться двенадцать человек; глобус приводился в движение механизмом, приделанным к столу».

Этот знаменитый подарок по своей сути являлся первым планетарием, ибо внутренняя поверхность глобуса изображала небесную сферу и люди, сидящие на скамье внутри него, могли знакомиться со звездами.

В 1726 году Готторпский глобус расположили в башне Кунсткамеры. Он пострадал во время пожара, но был отреставрирован.

24 июня 1737 года сильнейший пожар, вспыхнувший сразу в двух местах, бушевал от истока Мойки до Зеленого моста. Сгорело больше тысячи домов, в их числе оказался и Почтовый двор на северо-западной окраине Марсова поля. Выжженное место, где ранее располагался первый петербургский Почтамт, расчистили, а этот участок Марсова поля тогда назвали «Верхней набережной площадью». Новая столичная площадка, ставшая продолжением Потешного (Марсова) поля, довольно долго пустовала и лишь в 1768 году по велению Екатерины II на ее территории приступили к строительству необычного дворца. Его проект разработал придворный архитектор Антонио Ринальди, предложивший русской императрице построить величественное здание дворцового типа на массивном гранитном цоколе и облицевать его стены разными сортами природного мрамора и гранита.

Мраморный дворец возводился в период, когда проходил переход от замысловатых форм архитектуры барокко к величественному стилю классицизма. В облике главного, восточного фасада здания еще заметны элементы барокко, а его боковые фасады, строгие и скупые, уже отмечены чертами классицизма.

Известный зодчий А. Ринальди не имел соперников в умении подбирать и применять при строительстве самые разнообразные и даже необычные строительные материалы. Императрица одобрила представленный на утверждение проект. Вначале этот объект в строительных документах официально именовался «Каменным домом у почтовой пристани». Некоторая таинственность царского заказа, вероятно, скрывала замысел Екатерины Алексеевны – подарить роскошный дворец своему любовнику, графу Григорию Григорьевичу Орлову. Российская история не без основания подозревает Орлова и императрицу Екатерину II в сговоре в убийстве мужа – (Карла Петра Ульриха).

Детство и юность Петра III прошли в Пруссии, рано осиротев он воспитывался под патронажем гофмаршала Брюлера. Атмосфера грубости и унижений, которым подвергался ребенок, наказания за малейший проступок, сделали будущего императора грубым и злым. Вначале молодого герцога готовили к занятию шведского престола, однако планы родственников изменились и Карла привезли в Россию. За двадцать лет пребывания в Петербурге своим легкомыслием и своенравием претендент на русскую корону сумел разочаровать и озлобить многих, особенно представителей высших слоев столичного общества и русской гвардии. Убитый братьями Орловыми в Ропше император Петр III приходился внуком двух великих государственников, таким образом, мог бы являться претендентом и на русский, и на шведский престол.

Всех братьев Орловых – участников государственного заговора, щедро наградили. Г.Г. Орлова пожаловали высоким придворным званием действительного камергера с «жалованием по чину».

Граф Г.Г. Орлов

Братья Орловы получили по 800 душ крестьян и по 50 тысяч рублей. В день коронации Екатерины II Орловых возвели в графское достоинство, а старший брат Григорий Григорьевич в одночасье становится генерал-поручиком и генерал-адъютантом. Через год их сиятельство граф Григорий Орлов принимает из рук своей возлюбленной высшую награду Российской империи – орден Св. Андрея Первозванного, осыпанный алмазами.

Совершенно открыто Екатерина II и Григорий Орлов жили вместе в Зимнем дворце, несмотря на то что у новоиспеченного графа имелась неплохая недвижимость под Петербургом (в Ропше и Гатчине), а также «Штегельмановский дом» на Мойке с обсерваторией и огромной библиотекой, купленной у М.В. Ломоносова. Незадолго до переворота у любовников родился сын, получивший в наследство графский титул отца и фамилию Бобринский.

Граф Григорий Орлов – человек широкой русской натуры, подарил Екатерине II «сувенир», вошедший в историю Золотой кладовой России под именем «Орлов». То был величайший в мире алмаз в 189,62 карата, оцененный ювелирами в конце XIX столетия в 2 399 410 золотых рублей. Он благополучно сохранился до наших дней и украшает собой традиционный знак императорской власти – царский скипетр, хранящийся сегодня в знаменитой Оружейной палате Московского Кремля.

Торжественная закладка здания Мраморного дворца состоялась 10 октября 1769 года. Как и положено для строений подобного рода, в его основании заложили мраморный ларец с монетами различного достоинства. Руководство всеми строительными работами императрица поручила полковнику-артиллеристу М.И. Мордвинову. Надзор за строительством дворца осуществляли автор проекта Антонио Ринальди и архитектор Петр Егоров. Ежедневно на стройке были заняты не только сто каменщиков и иных мастеровых, но и отряд артиллерийских фузилеров из военного соединения полковника Мордвинова. На стройке нередко можно было видеть и саму императрицу, регулярно поощрявшую лучших специалистов. По Неве к почтовой пристани регулярно доставлялись строительные материалы – плиты разноцветного мрамора и отполированного карельского гранита. Плиты обрабатывались на местах их добычи или непосредственно на строительной площадке.

Мраморный дворец. Южный фасад

В 1769 году завершились все строительные работы «в кирпиче» – возвели стены, своды и фундамент здания. С 1774 года приступили к отделке наружных и внутренних стен мрамором и гранитом. Параллельно с ними производилось художественно-декоративное оформление отдельных дворцовых помещений. Перед полным завершением всего комплекса намеченных строительных работ находящийся на лесах автор проекта А. Ринальди внезапно сорвался и упал вниз, получив при падении тяжелые травмы. Не дождавшись окончания всех работ, знаменитый зодчий вынужден был покинуть Россию и вернуться в Италию.

Мраморный дворец. Северный фасад

Мраморный дворец относится к наиболее выдающимся памятникам зодчества русского классицизма. Его фасады облицованы естественным камнем – гранитом и 32 сортами природного мрамора из Карелии, Урала и Италии. В России, в частности, поиски залежей мрамора увенчались небывалым в ее истории успехом. Обнаруженные богатые месторождения отечественного мрамора по качеству не уступали итальянскому.

Массивное здание дворца располагалось на участке, имеющем в плане форму неправильного четырехугольника. Его главный фасад ориентирован в сторону небольшого дворцового садика, ибо тогда еще вдоль восточной границы участка проходил широкий Красный канал, соединявший Неву с Мойкой.

После возведения на лугу служебного корпуса дворца, Красный канал засыпали, а главное здание соединили со служебным по набережной Невы и Миллионной улице высокой кованной железной решеткой со столбами розового гранита, завершенными изящными вазами из белого мрамора.

Если фасады дворца, выходящие на набережную Невы, Миллионную и в Мраморный переулок, выглядели всегда довольно строго и сдержанно, то основной – Главный фасад, обращенный к петровскому Летнему саду, выглядел парадно и имел довольно сложную и весьма оригинальную художественно-декоративную обработку. Центр фасада и его боковые ризалиты украшены не пилястрами, а колоннами. Между выступами (ризалитами) находился парадный дворцовый двор. В то время его отделили от набережной Красного канала солидной декоративной стеной, облицованной розовым гранитом. В ее центре возвели парадные ворота, богато украшенные бронзовыми позолоченными розетками.

Мраморный дворец. Вестибюль

Перед торжественным завершением строительства Мраморного дворца над его входом закрепили величественную надпись «Здание благодарности», на карнизе, венчающем главный дворцовый (восточный) корпус, искусно обустроили небольшую башенку с часами, а по обеим сторонам поставили аллегорические фигуры Верности и Щедрости, изготовленные скульптором Ф.И. Шубиным из белого итальянского мрамора.

Антонио Ринальди предусмотрел для своего величественного сооружения весьма надежную крышу. А.И. Фролову – главе издательства «Глагол», удалось обнаружить подтверждение подобной надежности и долговечности дворцовой кровли. Оказалось, что «для обустройства кровли Мраморного дворца в Сестрорецке специально изготовили медные листы. Подгонка и пайка листов была произведена столь тщательно, что здание на протяжении 150 лет не знало никаких протечек. После ремонта в советское время в 1931 году они появились».

Высокий цокольный этаж дворцового сооружения облицевали розовато-серым, а стены второго и третьего этажей здания – светло-серым отполированным сердобольским гранитом.

Изящные пилястры коринфского ордера – декоративное украшение фасадов дворца, каменщики вытесали из бледно-розового тивдийского мрамора.

Мраморный дворец. Интерьер Парадной лестницы

Из отечественных цветных мраморов изготовлены фриз, аттик и подоконные филенки с изящными гирляндами. При этом заметим, что достигнутый мастерами высочайший художественный эффект облицовки дворца основан на умелом сочетании тональности природного мрамора и гранита.

За входными дверями дворца открывается прекрасный вестибюль с Парадной лестницей, размещенной строго в средней части главного корпуса. На площадке первого этажа Парадной лестницы укреплен мраморный портрет А. Ринальди, выполненный скульптором Ф.И. Шубиным.

Лестница роскошно отделана натуральным и искусственным серым мрамором. В стенных нишах Парадной лестницы установлены работы Ф.И. Шубина из белого мрамора, символизирующие детство («Утро»), юность («День»), зрелость («Вечер») и старость человека («Ночь»), а также скульптурные аллегорические изображения, олицетворяющие осеннее и весеннее равноденствие.

На первом этаже здания размещались хозяйственные помещения и церковь, освященная во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы.

Парадные апартаменты дворца располагались в бельэтаже здания. В них проходили с Парадной лестницы через Переднюю. Миновав Большую столовую, гости попадали в главный зал дворца – Мраморный, облицованный цветным природным мрамором во всю высоту стен. В дополнение к полированному многоцветному мрамору это помещение декорировали золоченой лепкой вокруг плафона, бронзовыми золочеными рамами и капителями пилястр. Прекрасным украшением Мраморного зала дворца являются и замечательные по своему архитектурному замыслу и убранству печь и камин. Печь облицевали лиловым фаянсом, а камин выложили из красного камня. Он служил замечательным основанием для скульптурной композиции Ф.И. Шубина «Диана и Эндимион». Золоченые украшения окон, дверей и камина главного зала дворца в совокупности с занавесями из голубого бархата, обивкой канапе и кресел, зеркалами, часами, каменными вазами, люстрами и жирандолями завершали декоративную отделку этого прекрасного дворцового помещения. Немаловажную роль в общем декоре Мраморного зала занимали также круглые мраморные барельефы скульптора М.И. Козловского.

За главным дворцовым Мраморным залом следовал так называемый Орловский зал, воспевающий воинскую и государственную деятельность братьев Орловых: Ивана, Алексея, Григория, Федора и Владимира. Их деяния изображались в барельефах из белого греческого мрамора, вмонтированных в лепные фигурные рамы работы скульптора Ф.И. Шубина.

С юга к этому залу примыкали личные покои Григория Орлова, начинавшиеся Парадной спальней, отделанной в стиле рококо. Со спальней граничил внутренний садик с пятью яблонями, пятью вишнями и красивым беломраморным фонтаном.

Не менее заманчивой для посетителей оказывалась дворцовая картинная галерея, заполненная редчайшими шедеврами мировой живописи – творениями Рембрандта, Тициана, Рафаэля, Корреджо, Пуссена. В коллекции Григория Орлова хранилось также 99 портретов работы живописцев А.П. Антропова, Георга Кристоф Гроота, А. Ван Дейка и других знаменитых художников.

Картинная галерея переходила в Колонный зал дворца, потолок которого украшал исторический плафон С. Торелли «Спасение Троянского флота».

В юго-западной части дворца располагались две графские бани – Греческая и Турецкая.

В северо-западной части бельэтажа, за парадными залом, обустроили запасные (гостевые) помещения: кабинет, спальню, будуар и гостиную.

Третий этаж здания занимали многочисленные жилые покои, гостиные для игры в карты, библиотека и диванная, оформленная в китайском стиле.

Григорию Орлову так и не удалось пожить в Мраморном дворце. После смерти графа Екатерина II выкупила Мраморный дворец у его наследников вместе со Служебным домом. Дворцовое здание с 1795 по 1796 год являлось местом заточения плененного вождя польских повстанцев – Тадеуша Костюшки, освобожденного из-под ареста императором Павлом I под его честное слово не воевать более против русских.

Великая княгиня Анна Федоровна

В 1796 году Екатерина II подарила Мраморный дворец своему внуку – 16-летнему великому князю Константину Павловичу, в день его женитьбы на 14-летней принцессе Саксен-Заафельд-Кобургской (в православии Анна Федоровна). Молодой супруг вел себя безобразно, издевался над своей юной подругой жизни, допуская рукоприкладство, и продолжал играть в любимые игры еще не ушедшего детства. А.И. Фролов – наш современник, при подготовке к изданию своей книги о великих княжеских дворцах обнаружил необычные увлечения Константина Павловича, одно из них «…стрельба в помещениях Мраморного дворца из пушки живыми крысами». Проделки великого князя настолько надоели императрице, что в один из дней она с позором выдворила его из дворца.

В дальнейшем Мраморный дворец становится наследственным владением некоторых российских великих князей.

В 1797 году по приглашению Павла I в Мраморном дворце поселился его давний приятель и бывший король Польши Станислав Август Понятовский, прибывший со своим двором и свитой общей численностью в 250 человек. Архитектору В. Бренна по распоряжению Павла I даже пришлось в срочном порядке перестраивать детище зодчего А. Ринальди. Не прожив и года в дворцовых покоях, бывший владыка Королевства Польского тихо скончался и был похоронен в костеле Святой Екатерины на Невской перспективе.

Экс-король Польши Станислав-Август Понятовский. Портрет работы Э. Лебрена

Великий князь Константин Павлович

С 1798 по 1831 год дворцом вновь владел повзрослевший великий князь Константин Павлович, делавший уже не очень успешную военную карьеру, продолжавший «проказничать» и преподносить своим поведением довольно печальные и неблаговидные сюрпризы своему брату – императору Александру I. Дело дошло до того, что российский монарх вынужден был даже разрешить начать расследование уголовного дела, в котором, по слухам, был замешен Константин Павлович.

В 1832 году Николай I передает творение Ринальди в наследственное владение своему второму сыну, великому князю Константину Николаевичу. Мраморный дворец по решению нового хозяина архитектор А.П. Брюллов внутри перестроил – создал новые интерьеры в историко-романтическом духе. Перекрытие Мраморного зала приподняли на один этаж, его освещение теперь стало двух уровневым. Рядом с этим залом в северной части обустроили парадную столовую.

Кабинет великого князя Константина Николаевича соседствовал теперь с дворцовой библиотекой, из которой имелся выход в Зимний сад, переделанный зодчим Брюлловым из висячего фруктового сада архитектора А. Ринальди.

Великий князь Константин Николаевич

Сад теперь соседствовал с прекрасным концертным залом, в котором проходили выступления знаменитых российских музыкантов и композиторов.

Великая княгиня Александра Иосифовна

В дополнение к дворцовым греческой и турецкой баням Брюллов устроил во дворце роскошную великокняжескую ванную комнату античного стиля.

Помещение, в котором располагался арсенал великого князя Константина Павловича, Брюллов переделал в уютный зал в готическом стиле для танцев и музыкальных вечеров. В нем установили прекрасный концертный орган, изготовленный знаменитым немецким мастером-органистом Г. Метцелем.

В ходе перестроечных работ некоторые плафоны, барельефы и элементы художественно-декоративного оформления дворцовых помещений частично изменили места, предназначенные для них во времена придворного зодчего А. Ринальди.

Восстановительные и реконструкционные работы в Мраморном дворце завершились Брюлловым в 1849 году. Великий князь Константин Николаевич и его супруга Александра Иосифовна переехали в него на постоянное жительство. С этого периода Мраморный дворец стал официально именоваться «Константиновским».

Об этой оригинальной великокняжеской паре сохранились воспоминания фрейлины императрицы А.Ф. Тютчевой. О Константине Николаевиче она, в частности, писала: «В обществе слывет свирепым славянофилом, говорящим только по-русски и намеренно пренебрегающим всеми формами европейской цивилизации». Характеристика же его супруги прозвучала в ее мемуарах мягче: «Она очень красива и напоминает портреты Марии Стюарт. Портит ее голос, гортанный и хриплый, кроме того, она плохо говорит по-французски, манеры ее недостаточно изысканны для того положения, которое она занимает».

После первых лет влюбленности в свою молодую супругу Константин Николаевич охладел к ней и завел себе любовницу – балерину Анну Васильевну Кузнецову, родившую великому князю четверых детей. Российский император пожаловал всем им отчество «Константиновичи», фамилию – «Князевы» и возвел в личное дворянство.

Веселый и остроумный великий князь любил в кругу близких друзей шутить на сей счет: «Здесь (во дворце) у меня законная жена, а в Петербурге – казенная».

Генерал-адмирал Константин Николаевич, ставший в 1853 году шефом российского флота, много сделал для его строительства и могущества. Это он стал автором нового Морского устава и отменил на флоте телесные наказания матросов. Знаменитые форменные тельняшки русских моряков – его личное нововведение в форменную одежду рядового состава российского флота.

Аргументированно и настойчиво великий князь добивался замены парусных военных кораблей паровыми. В течение 16 лет он возглавлял Государственный совет, командовал лейб-гвардии Финляндским полком, работал председателем Комитета по крестьянскому вопросу и принимал самое активное участие в подготовке исторического акта об отмене крепостного права в империи.

Проходили годы, законная семья великого князя увеличилась. Великая княгиня Александра Иосифовна подарила супругу шестерых детей: дочерей – Ольгу, Веру и сыновей – Николая, Дмитрия, Вячеслава и Константина. Приходилось специально перестраивать Константиновский дворец, обустраивать детские комнаты и столовые. Великий князь, любивший технику, следил за промышленными новинками и не упускал возможности их внедрения в свое дворцовое хозяйство.

Великий князь Константин Константинович

Константин Николаевич одним из первых в роде Романовых обзавелся в Мраморном дворце собственной электростанцией, позволившей не только освещать помещения знаменитого дворца, установить первые электрические лифты, но и давать энергию фонарям Марсова поля. В 1883 году в дворцовых апартаментах установили телефонную связь.

Великий князь Константин Николаевич скоропостижно скончался в своем дворце в 1892 году. Супруга пережила мужа почти на двадцать лет и скончалась на восемьдесят втором году жизни в 1911 году.

После смерти родителей Константиновский дворец перешел ко второму сыну этой великокняжеской четы, великому князю Константину Константиновичу – человеку военному, генералу от инфантерии и инспектору всех военных учреждений Российской империи, любившему литературу и поэзию. Да и сам Константин Константинович являлся талантливым поэтом.

В литературной среде он, кроме того, славился лучшими переводами Шекспира на русский язык. Свои произведения обычно подписывал псевдонимом «К. Р.». Многие его стихи взяты за основу известных русских романсов, созданных композиторами П.И. Чайковским, А. Рубинштейном, И.А. Глазуновым. Константин Константинович являлся автором нескольких замечательных театральных пьес, среди которых особенно удачной оказалась драма «Царь Иудейский».

Великая княгиня Елизавета Маврикиевна

До революционного переворота 1917 года в Российской империи повсеместно звучали романсы «Колокола», «Растворил я окно», «Умер бедняга» и многие другие произведения. Однако большинство слушателей и певцов не догадывались, что автором строк лирических музыкальных произведений, считавшихся народными, являлся командир лейб-гвардии Преображенского полка, великий князь Константин Романов – поэт-аристократ.

Великий князь с 1889 года возглавлял Российскую Академию наук, являясь ее бессменным президентом, избирался председателем Русских Археологического и Географического обществ. Он был женат на принцессе Саксен-Альтенбургской, герцогине Саксонской, в православии – Елизавете Маврикиевне.

Первая мировая война стала для великокняжеской четы чередой семейных трагедий: на фронте погибли ее сыновья и родственники, в 1915 году умер Константин Константинович, его похоронили в Петропавловском соборе.

В годы Первой мировой войны и до начала Февральской революции с разрешения великокняжеского семейства в помещениях дворца был развернут госпиталь для раненых офицеров русской армии.

В годы революционных переворотов вдова Константина Константиновича выехала вместе с некоторыми членами семьи в Швецию, а затем из нее на свою родину – в Германию, в город Альтенбург, близ Лейпцига.

Сыновей великого князя Ивана, Константина и Игоря зверски убили большевики в Алапаевске.

Интерьер Мраморного дворца

В период Февральской революции 1917 года в цокольном этаже Мраморного дворца премьер-министр Временного правительства А.Ф. Керенский разместил Министерство труда. Тогда же он подготовил официальный договор о приобретении у наследников великого князя всего дворцового здания за десять миллионов рублей. Правда, этой коммерческой операции помешал второй (большевистский) государственный переворот в октябре 1917 года, большевики национализировали дворец.

После отъезда советского правительства из Петрограда Мраморный дворец официально передали Академии истории материальной культуры им. академика Н.Я. Марра. Академию его имени в 1936 году ликвидировали, а в Мраморном дворце торжественно открыли филиал Всесоюзного музея В.И. Ленина. В реконструкции дворца тогда участвовали известные зодчие Н.Е. Лансере и Д.А. Васильев, между прочим, сохранившие потомкам знаменитую дворцовую Парадную лестницу, Мраморный зал и законсервировавшие до лучших времен художественную отделку некоторых исторических дворцовых помещений.

В ноябре 1937 года перед главным входом музея под звуки «Интернационала» торжественно водрузили на постамент исторический военный броневик с надписью на его борту – «Враг капитала». В апреле 1917 года с него выступал В.И. Ленин у Финляндского вокзала с призывом народа к вооруженному восстанию.

В 1992 году, после распада СССР, броневик включили в экспозицию городского Артиллерийского музея, а на освободившийся постамент водрузили памятник-скиталец, конную скульптуру Александра III работы П.П. Трубецкого.

Броневик перед главным входом Мраморного дворца. Фото 1960 г.

Первоначально монумент установили в 1909 году на Знаменской площади, вблизи Московского вокзала. Н.А. Синдаловский, известный знаток петербургского фольклора, в своей книге «По Петербургу» утверждает, что «появление в Северной столице этого памятника, якобы, раскололо общество на два лагеря. Либералы ликовали при виде карикатуры на царя, реакционеры были взбешены. В городской думе даже обсуждался вопрос о немедленном снятии памятника», а по городу разошлась эпиграмма:

На площади комод,
На комоде бегемот,
На бегемоте обормот,
На обормоте шапочка,
Какого дурака этот папочка?

Памятник убрали в 1937 году, оказывается, он мешал трамвайному движению. Его надежно и надолго упрятали во дворе Русского музея (бывшего дворца великого князя Михаила Павловича). На место своей полувековой ссылки памятник прибыл со множественными пулевыми отметинами из наганов и трехлинеек, восторженные свободные пролетарии даже сорвали бронзовую уздечку при неоднократных неудачных попытках сдвинуть могучую лошадь и ее седока с пьедестала.

В первые месяцы Великой Отечественной войны ссыльного русского императора все же укрыли толстым слоем песка и солидным бревенчатым накатом. Мало кто знает, что во время одного из авианалетов бомба попала в укрытие памятника Александру III. Мощный взрыв превратил бревенчатый настил в щепки, но совершенно не повредил монумент.

Памятник Александру III перед входом в Мраморный дворец. 2011 г.

В период перестройки памятник Александру III установили перед входом в Мраморный дворец.

В 1780 году, за пять лет до завершения строительства Мраморного дворца, по повелению Екатерины II архитектор П.Е. Егоров приступил к реализации другого проекта – возведению двухэтажного Служебного корпуса дворца графа Г.Г. Орлова. Здание своими фасадами обращено к набережной Невы, Марсову полю, по всей Суворовской площади и парадному пространству небольшого дворцового сада. Советую обратить внимание на замечательную гармоничность и соразмерность архитектуры этого здания, занимающего ответственное место в ансамбле Марсова поля и набережной Невы.

Время возведения Служебного корпуса Мраморного дворца совпало с императорским указом о засыпке широкого русла Красного канала, соединявшего Мойку с Невой. Его единственный мост перенесли на соседствующую с ним Зимнюю канавку, также проложенную от Невы к Мойке. Впоследствии на засыпанной протоке выстроилась ровная линия известных исторических петербургских зданий.

2 мая 1844 года Николай I утвердил составленный зодчим А.П. Брюлловым проект перестройки двухэтажного Служебного корпуса Мраморного дворца в новое, более солидное по своим габаритам трехэтажное здание.

Александр Павлович Брюллов – яркий представитель архитектуры позднего классицизма, не только возвел над постройкой архитектора А.П. Егорова основательный третий этаж, но и обработал его фасады пилястрами – плоскими вертикальными выступами прямоугольного сечения на поверхности стен обновленного здания. После дополнительной архитектурной обработки Служебный корпус приобрел несомненное сходство с Мраморным дворцом. Его фасад, обращенный в сторону Летнего сада, Брюллов украсил изящным лепным фризом высотой около двух метров, скомплектованным из четырех художественных барельефов, выполненных русским скульптором, представителем позднего классицизма Петром Карловичем Клодтом на тему «Служение лошади человеку». Каждое из четырех анималистических художественных произведений отмечен изумительной точностью передачи натурных наблюдений великого скульптора. Петр Карлович помимо украшения восточного фасада Служебного корпуса лепными изображениями его любимых коней также блестяще выполнил заказ для двух боковых фронтонов того же фасада – барельефные изображения тритонов, трубящих в морские раковины, дельфинов и ростр.

Служебный корпус Мраморного дворца

В советское время, в период 1932–1933 годов, над Служебным корпусом надстроили четвертый этаж. Его помещения занимал один из крупнейших вузов России – Северо-Западный заочный политехнических институт.

Северную кромку Марсова поля замыкают три удивительных исторических объекта, возведенных в разные годы в конце XVIII – начале XIX столетия: Суворовская площадь, особняк внебрачного сына генерал-фельдмаршала И.Ю. Трубецкого – И.И. Бецкого и дом графа Н.И. Салтыкова. Интереснейшие памятники гражданского зодчества конца XVIII столетия играют важную роль в ансамбле Марсова поля и набережной Невы.

Дома со временем частично перестраивались, периодически менялся их внешний облик. К счастью последующих поколений города, внешний вид многих исторических зданий Северной столицы до их переделок прекрасно сохранился на рисунках и гравюрах русских и иностранных художников конца XVIII – начала XIX века.

В недавно опубликованном художественном альбоме «Старый Петербург: столица и окрестности», подготовленном авторами-составителями Г.Б. Васильевой, К.В. Житорчук и А.М. Павеликиной в 2011 году, представлены малоизвестные произведения живописи и графики с видами Санкт-Петербурга и его окрестностей XVIII – середины XIX столетия. Среди них в альбоме представлены рисунки итальянского художника и скульптора-декоратора Доменико Фаличи Ламони, представляющие редчайшие изображения Петербурга периода царствования Екатерины II. Он был приглашен из города Мудзано итальянской Швейцарии для работы в качестве помощника зодчего А. Ринальди. В альбоме воспроизведен рисунок «Набережная Невы у Летнего сада» – работа, благодаря которой сегодня мы можем представить как выглядели здания, возведенные в конце 1780-х годов на северной границе Марсова поля.

Северный фасад домов президента Академии художеств И.И. Бецкого и фельдмаршала графа Н.И. Салтыкова, Мраморного дворца. Набережные Невы у Летнего сада. Рисунок Д.Ф. Ламони. Конец 1780-х гг.

Рисунок изображает панораму Верхней (Дворцовой) набережной от Лебяжьей канавки в сторону Мраморного дворца с домами президента Академии художеств И.И. Бецкого, фельдмаршала графа Н.И. Салтыкова и дворца графа Г.Г. Орлова.

На доме И.И. Бецкого, сооруженного после 1784 года, прекрасно видны два фасада здания. Северный фасад, оказывается, в те времена украшали великолепный картуш на аттике здания и красивый высокий портал в центре третьего этажа. А на крыше бокового фасада, выходящего на Лебяжью канавку, горожане тогда впервые увидели столичное архитектурное чудо – висячий сад.

Не менее интересным выглядел в конце 80-х годов XVIII столетия и второй дом, принадлежащий тогда еще не фельдмаршалу графу Н.И. Салтыкову, а княгине Е.П. Барятинской. Между этим зданием и Мраморным дворцом тогда еще не существовала Суворовская площадь и не был построен Служебный корпус дворца. Пройдут годы, и эта прекрасная архитектурная панорама изменится – здания перестроят, надстроят и уберут с фасадов изящные «архитектурные излишества».

Авторы альбома заметили, что в конце XVIII столетия художники позволяли себе допускать в рисунках некоторые перспективные неточности. И действительно, Д.Ф. Ламони значительно сократил расстояние между Мраморным дворцом и домом Н.И. Салтыкова. Один из авторов-составителей альбома К.В. Житорчук предположил, что подобная оплошность художника могла произойти из-за того, что «рисунок исполнен не с натуры, а позже, уже в итальянской Швейцарии, после 1792 года».

Дома Н.И. Салтыкова и И.И. Бецкого. Вид с Марсова поля. 2011 г.

Часть детально продуманного градостроительного плана архитектора Карла Росси – небольшая (Суворовская) площадь с перенесением в ее центр с правого берега Мойки памятника А.В. Суворову, великолепно дополнила архитектурный ансамбль бывшего Царского луга. Зодчий прекрасно вписал новую городскую площадь между домом графа Салтыкова и служебным корпусом Мраморного дворца. Плавно переходя от Марсова поля к Дворцовой набережной, пространство этого вновь созданного в начале XIX века столичного объекта связало Марсово поле с набережной Невы.

Дом фельдмаршала графа Николая Ивановича Салтыкова имеет интересную судьбу. Меняя периодически наружный облик, особняк всегда сохранял индивидуальность. О нем довольно часто писали и дом был связан с жизнью выдающихся деятелей русской культуры. На его флагштоке периодически появлялись флаги различных иностранных государств, размещавших в его стенах свои дипломатические миссии.

Строительство особняка относится к периоду 1784–1788 годов. Первым хозяином здания стал петербургский купец Ф.И. Гротен – владелец так называемого «пустопорожнего места». Именно по его просьбе Джакомо Кваренги подготовил проект особняка и осуществил его строительство, завершенное в 1788 году. Здание обращено фасадами на Дворцовую набережную, Суворовскую площадь и Марсово поле. Участок Кваренги застроил по периметру и предусмотрел при этом внутренний двор. Фасад здания со стороны набережной Невы прекрасно сохранил свою первоначальную архитектурную обработку. В период завершения строительства дома к его стене, обращенной теперь на Суворовскую площадь, примыкал сад, занимавший все пространство будущего детища зодчего К.И. Росси.

Интересно, что тогда особняк генерал-фельдмаршала Салтыкова был, оказывается, архитектурно связан со своим визави – служебным корпусом Мраморного дворца, построенного в то же время по проекту зодчего П.Е. Егорова. Однако расположенный между ними сад практически полностью закрывал обращенные друг к другу стены зданий. Когда же по генеральному проекту К.И. Росси решено было разбить небольшую предмостную площадь, сад, естественно, вырубили и взору жителей Северной столицы открылось заметное архитектурное сходство двух противоположных фасадов зданий. Расположенные на флангах вновь созданной площади, эти дома стали своеобразными пропилеями, оформляющими вход в архитектурный ансамбль Марсова поля.

На ранее глухом фасаде фельдмаршальского здания, обращенном, на пространство новой площади, пробили оконные проемы и провели работы по архитектурной обработке этой части здания.

Некоторые внутренние помещения дома Салтыкова – вестибюль, парадная лестница и прекрасный Белый зал – сохранили свою старинную отделку, типичную для отечественной архитектуры 20–50-х годов XIX века.

Расположенные по оси главного корпуса, вестибюль и лестница, выполнены с применением свободно поставленных колонн и пилястр, декорирующих плоскости стен.

Великолепна архитектурная отделка парадной лестницы, на которой простенки между высокими полуциркульными окнами обработаны трехчетвертными коринфскими колоннами. В некоторых внутренних помещениях особняка до сих пор сохраняются отдельные детали первоначальной художественной отделки, типичной для первой четверти XIX столетия: старинные лепные карнизы, изящные камины и поразительные по своей красоте скульптурные панно с крылатыми женскими фигурами, амурами и иными изображениями, модными в то время.

К архитектурным шедеврам, бесспорно, относится и роскошно оформленный Белый зал особняка графа Салтыкова, украшенный коринфскими колоннами, увенчанными скульптурными фигурами.

За время своего существования здание претерпело значительные перестройки, изменившие его первоначальный внешний и внутренний облик. Относительно хорошо сохранился фасад, выходящий на Неву. В 1843–1844 годы очередной хозяин дома произвел частичную реконструкцию интерьеров. В 1881 году перестроили корпус по северной границе Марсова поля. У особняка многократно менялись владельцы и арендаторы. Первый владелец дома, возведенного вблизи Суворовской площади, купец Ф.И. Гротен в 1790 году продал свою новостройку лифляндцу Т.Т. Сиверсу, а тот через три года, в 1793 году, перепродал его княгине Екатерине Петровне Барятинской, урожденной принцессе Гольштейн-Бек. Новая владелица дома, известная фрейлина двора Екатерины II, слыла первой столичной красавицей и являлась дочерью принца Петра Гольштейн-Бекского, приверженца свергнутого Петра III. В возрасте двенадцати лет она вместе с родителями находилась на одной из галер, сопровождавших супруга будущей российской императрицы Екатерины Великой во время его панического бегства в Кронштадт.

Выйдя в 1767 году замуж за князя И.С. Барятинского, княгиня блистала в столичном свете, имея великое множество любовных романов. Ее любовная связь с Андреем Разумовским пришла к логическому завершению – разрыву с мужем.

Однако ветреница, осуждаемая петербургским высшим обществом, согласно указу Екатерины II не только сопровождала в Париж своего мужа, возглавлявшего русское посольство, но и присутствовала на коронации Людовика XVI. Затем, накупив парижские наряды, княгиня вернулась в столицу. Поселившись отдельно от супруга в приобретенном доме и продолжая считаться первой придворной красавицей, она по-прежнему вела разгульную жизнь. Жила на широкую ногу, хлебосольно и весело. О ее приемах и театральных представлениях писали газеты и с восхищением говорил весь петербургский бомонд.

Один из ее современников так отзывался тогда о княгине: «Чрезвычайно грациозная, с удивительной талией, выразительными чертами лица, величавая и непринужденная в движениях, но вместе с тем немного манерная, она была очень любезна и даже свободна в обращении; выражаясь легко и красиво, она усвоила в разговоре тон парижских модниц своего времени, какую-то смесь философии с чувствительностью и неподдельным кокетством».

А если верить известному поэту того времени князю И.М. Долгорукову, а не верить ему нет оснований, Екатерина Петровна «с ее богатством, именем, а более того мягкостью характера и любезными свойствами сердца привлекала к себе весь аристократический город. Она жила пышно и вместе с тем приятно, со всеми была вежлива, благосклонна и примерно гостеприимна».

Имея несколько домов в Северной столице, Екатерина Петровна периодически меняла свое местожительство или продавала разонравившуюся недвижимость. Купленный у Т.Т. Сиверса дом у Суворовской площади княгиня решила сдавать в аренду, однако охотников на это не находилось, ибо в городе стали вдруг распространяться нелепые слухи, что в здании якобы поселился призрак самого Петра Великого, водившего по комнатам молодую особу и при этом громким голосом ругавшего ее всевозможными матерными словами. Симпатизирующая княгине Екатерине Петровне императрица Екатерина II приобрела у нее этот особняк и в феврале 1796 года подарила его фельдмаршалу графу Николаю Ивановичу Салтыкову в благодарность за воспитание своих внуков, великих князей Александра и Константина.

Генерал-аншеф граф Николай Иванович Салтыков, ставший хозяином дома на Неве у Марсова поля, свою военную карьеру завершил в начале 1770-х годов и с этого времени по указу Екатерины II состоял на службе при дворе наследника Павла Петровича. Не имевший опыта придворной службы, Николай Иванович не только сохранил завидные отношения с императрицей, но и завоевал любовь и дружбу Павла Петровича. Подобная придворная карьера, по мнению современников генерал-аншефа, являлась следствием отнюдь не его высоких полководческих качеств, а склонности к придворным интригам.

Светлейший князь, фельдмаршал Н.И. Салтыков

Взойдя на престол, Павел I сделал его фельдмаршалом. В 1783 году императрица назначает Николая Ивановича воспитателем своих внуков Александра и Константина, составив для него специальную инструкцию. Император Александр I в 1812 году назначил фельдмаршала Н.И. Салтыкова председателем Государственного совета и Комитета министров, в дополнение к этому даровал ему титул светлейшего князя. Его супругой была Наталья Владимировна, урожденная княгиня Долгорукова, скомпрометировавшая светлейшего князя перед императором своим невероятным даже по тем временам поступком. Дело в том, что с годами княгиня не только потеряла свою привлекательность, но и начисто облысела. Чтобы скрыть ужасный дефект от окружающих, она посадила своего парикмахера в железную клетку, установленную вблизи ее домашнего туалета. Цирюльника выпускали из заточения только на период операции по укладке парика барыни.

Через три года (!) своего унизительного заточения «придворный» крепостной куафер сбежал.

Княгиня обратилась в полицию с требованием разыскать и вернуть беглого крепостного. Дело со всеми подробностями возмутительного поведения княгини дошло до императора Александра I, тот приказал прекратить поиск крепостного человека Салтыковой, а ей сообщить, что ее слуга утопился.

Фельдмаршал и светлейший князь Н.И. Салтыков скончался в 1816 году. В официальном извещении о его смерти «Русский инвалид» упоминал, что «гроб с телом покойного находится в его втором доме на Большой Морской улице, 33».

Дом на Неве у Марсова поля перешел по наследству младшему сыну покойного фельдмаршала – Сергею Николаевичу Салтыкову, женившемуся на фрейлине императрицы Екатерине Васильевне, в девичестве Долгоруковой. Супружеская жизнь бывшей фрейлины с сыном светлейшего князя сложилась настолько неудачно, что даже сам Александр I предложил Екатерине Васильевне развестись с супругом. Однако благочестивая и богобоязненная княгиня вынуждена была отклонить это предложение и терпеливо нести свой тяжкий крест до кончины мужа в 1828 году. В день смерти князя С.Н. Салтыкова, 27 апреля, столичный почт-директор К.Я. Булгаков не преминул известить московского брата не только об уходе из жизни князя, но и об отсутствии его духовного завещания. В письме петербургский почтмейстер по этому поводу, в частности, писал: «Князь Сергей Николаевич Салтыков умер вчера. Духовной не сделал; следовательно, жена его получит только седьмую часть с имения, а он, говорят, хотел оставить ей все, пока был жив. Все жалеют о княгине Салтыковой. Да и подлинно, хоть бы муж ей дом оставил…»

Дом, о котором упоминал в письме своему московскому брату почт-директор К.Я. Булгаков, являлся знаменитым зданием, подаренным фельдмаршалу Н.И. Салтыкову императрицей Екатериной II. После смерти бездетного фельдмаршала дом на Марсовом поле перешел по наследству его племяннику. Оставшаяся «бездомной» вдова приобрела у дочери министра финансов графа Д.А. Гурьева – М.Д. Гурьевой (жены министра иностранных дел графа К.В. Несельроде), дом на набережной Невы, расположенный в двух шагах от дворца, в котором Екатерина Васильевна продолжала свою придворную службу. В 1835 году она даже была пожалована сначала в статс-дамы, а несколько позже в гофмейстерины при императрице Марии Александровне – супруге царя Александра II.

Дом светлейшего князя Н.И. Салтыкова. Австрийское посольство. Гравюра Л. Тюмлинга. 1830 г.

В своей книге «Дома и люди» историк Петербурга А.А. Иванов приводит сведения о дальнейшей жизни княгини Е.В. Салтыковой и ее прекрасных душевных качествах: «Отличавшаяся острым язычком и не страдавшая чрезмерным добродушием А.Ф. Тютчева, говоря в своем дневнике о Е.В. Салтыковой, употребляет выражение „матушка Гусыня“ и утверждает, что ее „ничто так не подавляет и не смущает, как торжественная глупость, вроде глупости мамаши Салтыковой“. Это не мешало княгине быть доброй (но не особенно счастливой) женщиной; сама же Тютчева, описывая свое первое впечатление при дворе в качестве фрейлины, отмечает, что именно Салтыкова была к ней очень приветлива и добра».

В поместье Салтыковке на реке Охте княгиня на свои средства построила богадельню для бедных, а по проекту архитектора В.П. Львова – каменную церковь во имя своей небесной покровительницы Св. Екатерины и завещала на богоугодные дела особый капитал.

Церковь, богадельню и захоронение княгини Е.В. Салтыковой в 1960 году снесли, оставив на месте разгрома пустое место.

С 1826 года особняк сдавался внаем австрийскому посольству, возглавляемому в те годы графом Карлом-Людвигом Фикельмоном, женатым в 1821 году на внучке фельдмаршала М.И. Кутузова – Дарье Федоровне, урожденной Тизенгаузен. В середине 1831 года в дом переехала ее мать – дочь полководца Елизавета Михайловна Хитрово, и оставалась в нем вплоть до своей кончины.

Д.Ф. Фикельмон. Художник П.Ф. Соколов. 1836 г.

Пожалованная во фрейлины во времена царствования Павла I, она тогда с достоинством защитила себя от ухаживаний императора и замужества по принуждению. Фрейлина вышла замуж по взаимной любви в годы правления Александра I. 6 июня 1892 года в возрасте девятнадцати лет она обвенчалась в придворной церкви Павловска со штабс-капитаном инженерных войск Фердинандом (Федором Ивановичем) Тизенгаузеном. В счастливом браке, одобренном Михаилом Илларионовичем Кутузовым, рождались любимые дочери. Елизавета Михайловна была заботливой матерью и сумела дать детям отличное воспитание и образование. Судьба военных бывает трагичной. 20 ноября (2 декабря) 1805 года в сражении под Аустерлицем муж Елизаветы Михайловны – Ф. Тизенгаузен со знаменем в руках повел в бой один из отступающих русских батальонов и пал смертью храбрых. Этот героический эпизод впоследствии послужил материалом Л.Н. Толстому для описания сцены смертельного ранения князя Андрея Болконского в романе «Война и мир». Все последующие годы после гибели супруга тоска, слезы и безысходное отчаяние становятся горестным уделом Елизаветы Михайловны.

Кутузов, горячо любивший дочь и переживавший гибель любимого зятя, узнав о ее поездке в Ревель, где похоронили Ф. Тизенгаузена, написал дочери: «Милый друг, Лизонька; я еду по твоим следам. Слышу, что ты поехала в Ревель. Жаль, душенька, что ты там будешь много плакать. Сделаем лучше так: без меня не плакать никогда, а со мною вместе».

Е.М. Хитрово. Художник П.Ф. Соколов. 1838 г.

Через шесть лет Елизавета Михайловна выходит замуж вторично за генерал-майора Николая Федоровича Хитрово. Зять не понравился М.И. Кутузову, ибо он по состоянию здоровья не участвовал в сражениях Отечественной войны 1812 года. В письме любимой дочери фельдмаршал из действующей армии иронично спрашивал ее: «Что поделывает Хитрово со своим несчастным здоровьем?»

В 1815 году Н.Ф. Хитрово назначается русским поверенным в делах во Флоренции, куда он отправился вместе с семьей. Дом Хитрово во Флоренции был гостеприимным. Многие русские в те годы побывали в нем и познакомились с русской посланницей.

Вот что записал в своем дневнике один из гостей Елизаветы Михайловны: «Она скорее некрасива, чем красива, но очень романтически настроена, не мажется, в моде, хорошо играет трагедию и горюет о своем первом муже, покойном графе Тизенгаузене… а также о своем славном старике отце Кутузове… Словом, все в этом открытом доме преувеличено, хотя и вполне прилично».

Близость к дипломатической службе и жизни европейских дворов не прерывалась у дочери М.И. Кутузова и после смерти мужа.

3 июня 1821 года шестнадцатилетняя младшая дочь Елизаветы Михайловны – Долли, выходит замуж за австрийского посланника при Королевстве обеих Сицилий в Неаполе – графа Шарля Луи Фикельмона, опытного европейского дипломата, он был старше своей невесты почти на тридцать лет. Бабушка Долли Хитрово – Екатерина Ильинична Кутузова в январе 1821 года неожиданно получила письмо жениха ее внучки: «Княгиня, нет на свете для меня ничего более счастливого и более лестного, чем событие, которое накладывает на меня, княгиня, обязанность вам писать: я исполняю ее с величайшей поспешностью. Ваша дочь и ваша внучка одним своим совместно сказанным словом только что закрепили мое счастье, и мое сердце едва может выдержать испытанное мною волнение. Я удивлен, найдя у них обеих такие соединения достоинств, столько очарования, добродетелей, естественности и простоты. Неодолимая сила увлекла меня к новому существованию. Теперь его единственной целью будет счастье той, чью судьбу доверила мне ее мать. Все дни моей жизни будут ей посвящены, и поскольку воля сердца могущественна, я надеюсь на ее и мое счастье.

Как военный, я горжусь больше, чем могу это выразить, тем, что мне вручена рука внучки маршала Кутузова и я имею честь принадлежать вашей семье…»

Выйдя замуж, Дарья Федоровна Фикельмон довольно долго жила вместе с сестрой и матерью в Неаполе.

В 1829 году австрийский посол в России граф Шарль Луи Фикельмон и его супруга Дарья Федоровна приехали в Петербург и обосновались в посольском доме, арендованном у наследников князя Салтыкова. Вскоре к ним присоединилась и мать Долли – Елизавета Михайловна Хитрово с дочерью Екатериной Федоровной Тизенгаузен.

Здесь начался новый период жизни любимой дочери и внучки прославленного фельдмаршала Кутузова, оставившей заметный след в русской истории, литературе и общественно-политической жизни Северной столицы.

По отзывам современников, «…дамы эти были на редкость образованными и просвещенными, одаренными разнообразными способностями. Долли Фикельмон на дипломатическом поприще решительно затмила своего супруга и даже иногда сама сочиняла для него дипломатические депеши». Вежливая и благовоспитанная, она не выносила скуки и посредственности, поэтому создала в столице блестящий салон, собиравший петербургских знаменитостей и известных политических деятелей.

В бывшем доме светлейшего князя Салтыкова, а тогда австрийского посольства, образовался литературно-политический салон с политическими и литературными центрами. Их полезную общественную деятельность по достоинству ценили дипломаты и литераторы, в числе последних был и А.С. Пушкин. Здесь стали бывать знаменитые и интересные люди. Визитеры знакомились с последними российскими и европейскими новостями. Салон Елизаветы Михайловны вел прием обычно от часу до четырех пополудни, а чета Фикельмонов принимала гостей вечером.

«Вся животрепещущая жизнь европейская и русская, политическая, литературная и общественная, имела верные отголоски в этих двух родственных салонах, – писал П.А. Вяземский, называя их «всемирной, изустной, разговорной газетой», и продолжал: – А какая была непринужденность, терпимость, вежливая, и себя и других уважающая свобода в этих разнообразных и разноречивых разговорах».

В числе постоянных гостей салона Елизаветы Михайловны Хитрово бывали известные писатели П.А. Вяземский, В.А. Жуковский, И.И. Козлов, А.И. Тургенев, В.А. Сологуб и А.С. Пушкин.

Тот же П.А. Вяземский вспоминал: «Не нужно было читать газеты, как у афинян, которые также не нуждались в газетах, а жили, учились, мудрствовали и умственно наслаждались. В двух этих салонах можно было запастись сведениями о всех вопросах дня, начиная от политической брошюры и парламентской речи французского или английского оратора и кончая романом или драматическим творением одного из любимцев той литературной эпохи. Были тут и обозрения текущих событий; был и Premier Petersburg с суждениями своими, а иногда и осуждениями, был и легкий фельетон нравописательный и живописный. А что всего лучше – это всемирная, изустная разговорная газета, издаваемая по направлению и под редакцией двух любезных и милых женщин. Подобных изданий не скоро найдешь».

Говоря о Елизавете Михайловне, по-видимому, следует согласиться с мнением Вяземского, весьма точно и образно охарактеризовавшего эту необычную женщину: «Она была неизменный, твердый, безусловный друг друзей своих. Друзей своих любить немудрено, но в ней дружба возвышалась до степени доблести. Где и когда нужно было, она за них ратовала, отстаивала, не жалея себя, не опасаясь для себя неблагоприятных последствий, личных пожертвований от этой битвы не за себя, а за другого…»

Отношение же Елизаветы Михайловны к Пушкину было особенным, исключительным. Она питала к нему «самую нежную, страстную дружбу». Русского поэта связывали с дочерью великого русского полководца дружеские отношения. Друзья Пушкина отмечали, что «ему, с детства лишенному постоянной материнской доброты, встречи с ней бывали необходимы, но как всякая чрезмерность, даже самая высокая по чувствам, иногда трогала, иногда казалась утомительной. Сказывалась и разница в возрасте. Елизавета Михайловна годилась поэту в матери, а ей хотелось и более нежных чувств…» В переписке с ней Александр Сергеевич всегда находил тактичный отход от тем, которые он считал неуместными в их отношениях, и с искренней благодарностью воспринимал ее советы и информацию, касающуюся его профессиональных литературных и общественных интересов.

Ее дочь Долли по существу могла бы быть вполне довольна своей участью. У нее любящий муж, заботливые мать и сестра. В ее салон приходят добрые друзья, известные люди, такие как А.С. Пушкин и П.А. Вяземский, но и ее постоянно тревожит непонятная печаль, о которой она вспоминает в своем дневнике: «Влияние севера на настроение человека должно быть очень сильным, потому что посреди такого счастливого существования, как мое, я испытываю постоянную потребность бороться со своей грустью и меланхолией». Беседы на раутах у графини Д.Ф. Фикельмон А.С. Пушкин называл «приветливыми и увлекательными».

После того как сыновья Екатерины Андреевны Карамзиной ввели в салон Фикельмонов молодого кавалергардского офицера Ж. Дантеса посещения Пушкиным этого дома становятся неприятным и мучительным делом. Д.Ф. Фикельмон записала в своем дневнике: «Вскоре Дантес, забывая деликатность благоразумного человека, вопреки всем светским приличиям, обнаружил на глазах всего общества проявления восхищения, совершенно недопустимые по отношению к замужней женщине… он был решителен довести ее до крайности». Дневник Фикельмон свидетельствует о напряженной гнетущей атмосфере сплетен, интриг и ненависти, окружающей Пушкина в последние месяцы его жизни. Александр Сергеевич далеко не всегда мог владеть своими эмоциями, и на одном из светских раутов в салоне Фикельмон 16 ноября 1836 года произошло очередное столкновение поэта с Дантесом.

7 января 1837 года А.С. Пушкин нанес Фикельмонам последний визит. Хозяйка салона, в день его гибели напишет в своем дневнике: «Сегодня Россия потеряла своего дорогого, горячо любимого поэта Пушкина, этот прекрасный талант, полный творческого духа и силы! И какая печальная и мучительная катастрофа заставила угаснуть этот прекрасный сияющий светоч, которому как будто предназначено было все сильнее и сильнее освещать все, что его окружало, и который, казалось, имел перед собой еще долгие годы!..»

Смерть Пушкина привела Долли Фикельмон к душевному расстройству. Появились невралгические боли, заставившие внучку фельдмаршала Кутузова весной 1838 года навсегда покинуть Отечество, не дождавшись отставки супруга. Ее мать Елизавета Михайловна скончалась в особняке светлейшего князя Салтыкова 3 мая 1839 года на 56-м году жизни. П.А. Вяземский, вернувшийся из-за границы, писал по этому поводу: «Не стало у меня внимательной, доброй приятельницы, вырвано главное звено, которым держалась золотая цепь, связывающая сочувственный и дружеский кружок. Опустел, замер один из петербургских салонов, и так уже редких в то время».

Особняк Салтыковых неоднократно арендовался у владельцев европейскими посланниками для своих дипломатических представительств.

Австрийская дипломатическая миссия арендовала особняк у наследников князя Салтыкова до 1855 года. В период с 1858 по 1862 год в этом здании располагалось датское посольство. Затем с 1863 до начала 1918 года в его помещениях находилась дипломатическая миссия Великобритании.

30 августа 1918 года в вестибюле Главного штаба выстрелом из пистолета был убит председатель петроградской ЧК Моисей Соломонович Урицкий.

Сколь странно бы это сегодня ни звучало, но многие считали тогда, что Урицкий – не самый худший представитель Чрезвычайной комиссии. В.М. Бузинов в своей книге писал о нем, что «он был от природы даже скорее несколько сентиментален. Кровь лилась в Петрограде не всегда по его распоряжению. Существует даже мнение, что он хотел даже упорядочить красный террор, что был против того, чтобы людей резали без всяких на то оснований». Известные авторы перестроечной поры Г. Нилин и Р. Медведев писали о том, что Урицкий предотвратил развертывание в Петрограде красного террора после убийства Володарского в июне 1918 года. Он протестовал против садистских методов допроса в ЧК, чем вызвал специальное решение фракции коммунистов конфедерации ЧК, предложившей ЦК партии «отозвать Урицкого с его поста в Петроградской ЧК и заменить его более стойким и решительным товарищем, способным твердо и неуклонно провести тактику беспощадного пресечения и борьбы с враждебными элементами, губящими советскую власть и революцию…»

Урицкого убил двадцатидвухлетний петроградский поэт Леонид Акимович Каннегисер, совершая акт мщения за своего невинно расстрелянного приятеля в стенах Чрезвычайной комиссии на Гороховой улице, 2. Его арестовали и расстреляли, причислив молодого поэта к членам «Союза спасения Родины и Революции».

После покушения не только по Петрограду, но и по всей России прошла волна репрессий под лозунгами: «Они убивают личностей, мы убьем классы», «За каждого нашего вождя – тысячи ваших голов»…

Церемония прощания с Урицким проходила в Таврическом дворце, переименованном во Дворец Урицкого. Дворцовую площадь в тот же день переименовали в площадь Урицкого. Толпы народа на похоронах выкрикивали: «Позор! Смерть!» В первую ночь после убийства Урицкого в Петрограде расстреляли 500 человек. Петроградская «Красная газета» гневно писала: «Сотнями будем мы добивать врагов. Пусть будут это тысячи, пусть они захлебнутся в собственной крови. За кровь Урицкого пусть прольются потоки крови – больше крови, столько, сколько возможно!»

Совет народных комиссаров опубликовал решение о красном терроре. В день гибели Урицкого он сразу же начался в Петрограде. Президиум Петросовета распорядился «организовать аресты среди буржуазии, офицерства, студенчества и чиновничества…»

Дома бывшей имперской столицы окутала атмосфера страха, арестов и расстрелов. И они не заставили себя ждать.

В ночь на 31 августа 1918 года вооруженные чекисты ворвались в особняк князя Салтыкова, занимаемого с 1863 года посольством Великобритании. По распоряжению Ф.Э. Дзержинского операцию захвата иностранной дипломатической миссии и производства там незаконного обыска поручили тогда петроградскому чекисту С.Л. Геллеру. Группу чекистов под его командованием на главной лестнице посольского дома встретил с револьвером в руках капитан Ф. Кроми и тут же был застрелен. В оправдание вероломного убийства английского дипломата, защищавшего посольство, та же «Красная газета» позже утверждала, что первым якобы выстрелил англичанин.

Получив сообщение о возмутительном нападении чекистов на британское посольство, его разграбление, разрушение и убийство капитана Кроми, защищавшего дипломатическую миссию в Петрограде, министр иностранных дел Великобритании в сентябре 1918 года направил официальную ноту наркому иностранных дел РСФСР Г.В. Чичерину, в которой потребовал «немедленного расследования инцидента и жестокого наказания всех ответственных за подобное нарушение международной конвенции о неприкосновенности иностранных дипломатических миссий и тех, кто в нем непосредственно участвовал».

Руководитель вооруженного отряда петроградской Чрезвычайной комиссии С.Л. Геллер по распоряжению своего руководства вынужден был дать письменные показания по поводу инцидента в Британском посольстве, случившегося в бывшем особняке фельдмаршала и светлейшего князя А.И. Салтыкова на набережной Невы у Марсова поля. Авторам путеводителя по Петербургу историкам Агеевым удалось ознакомиться и даже опубликовать этот исторический документ в своей книге со всеми его стилистическими и орфографическими погрешностями: «Когда мне было предписано тов. Дзержинским захватить посольство и произвести там обыск, то мною наскоро было собрано человек 10 комиссаров и разведчиков и мы туда поехали. Быстро войдя в парадный вход при чем рядом со мной шел тов. Шейнкман. Расставив у нижних дверей поднялись на верх свернули в левую дверь и по коридору на лево вошли в канцелярию. Когда я просил их поднять руки вверх, то в это время Шейнкман быстро выбежал из комнаты и тотчас же раздался сзади меня на коридоре выстрел и крик Шейнкмана: „Я ранен, спасите меня“, с этим криком он вбежал ко мне в комнату, где я стоял с револьвером в руке. В это время на коридоре продолжалась стрельба и я бросился в коридор, где видел, что из темного угла коридора бегут люди. Впереди бежал человек с приподнятым воротником, кажется в кепке. Я выстрелил, в это время человек упал. В тот момент я не знал упал ли он от моего выстрела или вообще от выстрелов, но в это время раздался крик: „Не стреляйте, свои“. Я вернулся в комнату где успокаивал Шейнкмана. Ко мне в комнату стали вводить задержанных в других комнатах и я приступил к обыску и первому устному допросу… Вечером в комиссии у меня был разговор с тов. Бальбеко. Он мне сказал, что кажется моя пуля уложила нашего сотрудника из Москвы… Судя по всему Бартновского ранил я…»

Авторы путеводителя по Петербургу, опубликованного в 2005 году, также сообщили, что «во время налета был убит чекист Иенсон (или Янсон). Позже Геллера уволили из ЧК за случайное ранение сотрудника, разгульный образ жизни и различные махинации с конфискованным золотом и драгоценностями. Ему порекомендовали отправиться на фронт, но он не внял совету. В октябре 1919 года Геллера арестовали, а 10 января 1920 г. приговорили к расстрелу».

В доме генерал-фельдмаршала князя Н.И. Салтыкова в 1919 году открыли Коммунистический политико-просветительный институт имени Н.К. Крупской, ставший впоследствии Институтом культуры. Это высшее учебное заведение готовило специалистов в области культурно-просветительной работы, библиотечно-библиографического дела. Сразу же после завершения Великой Отечественной войны впервые в истории этого вуза в нем организовали аспирантуру по подготовке научных и педагогических кадров книговедов. Из стен института вышло немало высококвалифицированных специалистов, разрабатывающих проблемы истории отечественной и зарубежной книги, и организаторов библиотечного дела в Петрограде, Ленинграде и Петербурге. Сегодня этот вуз Петербурга преобразован в Государственный университет культуры и искусства, который располагается не только в бывшем особняке светлейшего князя Салтыкова, но и в соседнем с ним здании, некогда принадлежавшем Ивану Ивановичу Бецкому, – старинном доме, обращенном южным фасадом на Марсово поле.

Этот дом замыкает квартал, расположенный между нынешней Суворовской площадью и Летним садом с его Лебяжьим каналом на северной границе Марсова поля. Об этом строении, так же как и соседнем доме графа Салтыкова, столичные газеты писали довольно часто, а в аристократических салонах Петербурга периодически возникали самые разнообразные легенды и истории о происхождении хозяина этого необычного особняка. Однако справедливости ради, следует заметить, что ныне существующий каменный дом Бецкого, оказывается, не являлся первым зданием, возведенным на этом участке.

В 1750 году, после того как дотла сгорел известный «Оперный дом» на Невском проспекте, было решено построить новое здание театра на углу Невы и Лебяжьего канала. Двухэтажное деревянное здание по проекту зодчего Ф.Б. Растрелли построили довольно быстро. По своему внешнему виду и внутренней отделке оно во много раз превосходило сгоревшее в пожаре здание старого столичного театра у Полицейского (Зеленого) моста на Мойке.

И.И. Бецкой. Художник А. Рослин. 1777 г.

Зрителей поражала богатая декоративная отделка нового «Оперного дома» на берегу Лебяжьего канала на северной границе Царицына луга (Марсова поля). Партер зрительного зала выглядел роскошно и величественно. В проекте Растрелли предусматривались пышно отделанные и искусно украшенные театральные ложи в два яруса. Особым великолепием и богатой отделкой выделялась императорская ложа, с тремя отделанными золотом креслами. Небольшой зрительный зал для менее знатных особ меблировали достаточно удобными деревянными стульями и скамейками. В отличие от сгоревшего театра новый «Оперный дом» называли «Большим театром», он считался придворным, и его посещение в те времена знатной публикой было бесплатным. В нем обычно гастролировали знаменитые французские и итальянские оперные и балетные труппы.

В 1757 году «Оперный дом» передали в аренду итальянской труппе, после чего вход в него стал по театральным билетам. Подобное «новшество» петербургские театралы приняли весьма спокойно, а представители столичного бомонда теперь даже стали абонировать театральные ложи на весь сезон. Особой популярностью у зрителей пользовались комические оперы и одноактные балеты. Театр часто посещали царская семья, светская публика и состоятельные столичные предприниматели. «Оперный дом» отличался довольно высоким уровнем сценографии и богатыми сценическими костюмами. Его деревянное здание было достаточно просторным и удобным как для артистов, так и для зрителей. С годами его популярность и посещаемость все же стали снижаться и в 1763 году театр прекратил свое существование, а его итальянская труппа вернулась на родину.

До 1770 года здание пустовало, а затем, в течение двух лет его приспособили для офицеров и служителей придворного ведомства. В 1772 году по указу Екатерины II деревянное двухэтажное строение «Оперного дома» на углу набережной Невы и Лебяжьева канала снесли. На освободившемся месте в 1788 году Иван Иванович Бецкой, вельможа и общественный деятель времен Екатерины II, занимавший пост президента Академии художеств и другие высокие государственные должности, построил необычное для тех времен здание, выходящее своими фасадами на набережную Невы, Лебяжий канал и Царицын луг (Марсово поле). Особняк дворцового типа поразил жителей столицы своим висячим садом, разбитым весьма искусно над вторым этажом здания. Изящные башенные надстройки ограничили необычный садовый участок.

Дом действительного тайного советника И.И. Бецкого в плане образовывал правильный четырехугольник с довольно обширным внутренним двором с расположенными в нем служебными флигелями. Южный фасад здания, выходящий на Марсово поле, первоначально был двухэтажным с двумя боковыми башнями и красивым висячим садом. Фасад северного корпуса практически сохранил свой первоначальный облик до нашего времени. Примыкавший к дому дворовый одноэтажный флигель, граничивший с особняком графа Салтыкова, впоследствии надстроили двумя дополнительными этажами.

Зодчий этого старинного особняка до сих пор остается неизвестным. Полагали, на основании характера обработки фасадов дома в ранней классической манере, что автором проекта вполне мог быть Ж.-Б. Вален-Деламот. Однако это предположение недостоверное, поскольку в этот период талантливый французский архитектор, завершив свою деятельность в России, уже покинул ее пределы. Существовала и иная гипотеза, приписывающая авторство проекта жилого дома И.И. Бецкого архитектору И.Е. Старову, приглашенному в 1784 году на должность главного зодчего «Канцелярии от строений, домов и садов ее величества». А воз главлял эту Канцелярию в то время деятельный талантливый советник Иван Иванович Бецкой – человек художественно одаренный и тогда занимавший должность президента Академии художеств.

Из версий авторства проекта этого особняка среди большинства искусствоведов и историков архитектуры доминирует гипотеза в пользу архитектора И.Е. Старова. Ее сторонники убежденно считают, что идея возведения столь необычного здания с висячим садом могла принадлежать будущему его владельцу, прожившему много лет в Европе и располагавшему сведениями о всех архитектурных новинках в странах Западной Европы. Глава «Канцелярии от строений, домов и садов» в империи вполне мог привлечь к реализации замысла по возведению собственного дворцового особняка своего подчиненного и приятеля – талантливого зодчего Старова.

Хозяин особняка вошел в историю государства Российского замечательными делами по реформированию народного образования и патриотического воспитания молодежи в век «просвещенного абсолютизма». По инициативе и содействии И.И. Бецкого в Петербурге открывались новые учебные заведения, работавшие по его программам и конкретным рекомендациям. Талантливый педагог и методист, он стал инициатором женского образования в России. В конце его жизни в Северной столице активно функционировали многочисленные учебные заведения, воспитательные дома и реформированные кадетские корпуса.

Иван Иванович Бецкой – внебрачный сын русского генерал-фельдмаршала Ивана Юрьевича Трубецкого. От отца ребенок унаследовал сокращенную, без первого слога, княжескую фамилию. Будущий российский вельможа и любимец Екатерины II появился на свет вследствие любовного романа между взятым шведами в плен русским князем и фельдмаршалом и молодой шведской баронессой. Юный Иван Бецкой воспитывался в Стокгольме матерью, служил в датском кавалерийском полку и успешно делал военную карьеру. Однако травма после падения с лошади на очередных кавалерийских учениях вынудила его оставить военную службу.

В 1727 году Иван Иванович Бецкой приезжает в Россию к отцу и по протекции фельдмаршала поступает на службу в Коллегию иностранных дел. Благодаря придворным контактам и высокому положению отца при императорском дворе Бецкой вскоре становится приближенным к свите русской императрицы Елизаветы Петровны. Недоброжелательное отношение к нему канцлера А.П. Бестужева заставляют Ивана Ивановича не только выйти в отставку, но и в 1774 году надолго покинуть Россию. Пятнадцать лет он жил во Франции, изучая труды философов, писателей и шедевры искусства великих художников и писателей.

В Париже Бецкой близко познакомился с известными европейскими просветителями и учеными – философом-материалистом Дени Дидро, основателем и редактором «Энциклопедии или Толкового словаря наук, искусств и ремесел»; французским писателем и философом Жан Жаком Руссо, братьями Якобом и Вильгельмом Гримм.

По возвращении в Россию И.И. Бецкой разработал проект реформы народного образования в империи. Екатерина II утвердила его. Основой реформы И.И. Бецкой считал, что «самые мудрые законы без добрых нравов не сделают государство счастливым и что нравы должны быть впечатлеваемы на заре жизни». В своей программе Бецкой перечислил добродетели, которые следовало обязательно прививать детям: вера в Бога, благонравие, дружелюбие, бережливость, опрятность, терпение и т. д. Он рекомендовал поощрять детскую резвость, живость и тягу к забавам и играм, считая, что это и «есть главное средство к умножению здоровья и укреплению телесного сложения».

Он разработал прекрасную систему игр и заданий, чтобы «упражнять детей в различных мастерствах и рукоделиях». По его инициативе в столице учредили Смольный институт (1764 г.), Академию художеств (1764 г.), реорганизовали Сухопутный шляхетный кадетский корпус (1766 г.). В 1770 году по предложению И.И. Бецкого в Петербурге на Мойке открыли Воспитательный дом для сирот и «безродных» младенцев. В 1848 году во дворе этого дома на набережной Мойки, 48, торжественно установили бюст И.И. Бецкого, а его бронзовая фигура была помещена среди скульптурной группы известных российских деятелей второй половины XVIII столетия в основании знаменитого памятника Екатерине II, установленного в 1873 году в сквере на площади Островского в Петербурге.

Император Петр III не только вызволил политического беженца из зарубежной ссылки, но и своим именным указом назначил Иван Ивановича Бецкого главным директором «Канцелярии строений и домов». После государственного переворота 28 июня 1762 года и восшествия на престол Екатерины II Иван Иванович вновь становится приближенным ко двору. Столь быстрый и высокий карьерный рост Бецкого стал тогда поводом для появления в высших аристократических кругах столицы самых невероятных слухов и предположений, многие отмечали разительное внешнее сходство Бецкого с Екатериной Алексеевной. В Петербурге и на аристократических раутах поползли сплетни об истинном отце новой императрицы, которая своим указом 3 марта 1763 года назначила действительного тайного советника И.И. Бецкого управляющим Академией художеств. Однако Бецкой в отличие от фаворитов императрицы не воспользовался ее доброжелательным отношением к своей персоне. Не встревал в государственные дела и политические проблемы, а занимался важными социальными делами, проблемами совершенствования образования и воспитания молодежи, совмещая эту ответственную деятельность с работой руководителя «Канцелярии от строений, домов и садов».

По распоряжению Екатерины II Бецкой в 1768 году назначается главным руководителем работ по перестройке и отделке Зимнего дворца. В том же году, 15 мая, императрица «изустно повелела» И.И. Бецкому: «На площади, между Невой, Адмиралтейством и домом Правительствующего сената, во славу блаженные памяти императора Петра Великого поставить монумент».

Идея о постановке памятника Петру I у императрицы зародилась еще в 1765 году, когда она приказала русскому посланнику в Париже князю Голицыну найти опытного и талантливого ваятеля. Князь выбрал французского скульптора Этьена Мориса Фальконе, создавшего в 1766–1778 годах памятник Петру I («Медный всадник»).

И.И. Бецкой руководил этой работой от периода изыскания годного для постамента камня в Лахте, доставки его по воде в столицу, отливки бронзового монумента и до церемониала его открытия на столичной площади 7 августа 1782 года.

Ему также пришлось руководить работами по отделке набережных Невы и столичных каналов гранитом, по установке уникальной решетки Летнего сада.

Руководя столичной Академий художеств, он открывает при ней воспитательное училище. По инициативе И.И. Бецкого в 1764 году указом Екатерины II в Петербурге создается первое в России специальное женское учебное заведение (Императорское Воспитательное общество благородных девиц – Смольный институт), в нем запрещались телесные наказания.

В это закрытое учебное заведение – пансион принимались девочки из семей потомственных дворян с пятилетнего возраста. Их обучали и воспитывали, готовя к будущей светской и семейной жизни. Ежегодный прием в институт воспитанниц не превышал тогда тридцати человек. Девочки распределялись на четыре возрастные группы, каждая из которых при этом имела определенный цвет форменного платья: младшая – кофейный, следующая – голубой, далее – серый и старшая – белый. Каждая возрастная подгруппа обучалась в течение трех лет.

В программу обучения девочек в возрасте от 5 до 9 лет входили: Закон Божий, арифметика, рисование, танцы, русский, французский, немецкий и итальянский языки.

Вторая группа воспитанниц, в возрасте от 9 до 12 лет, кроме перечисленных предметов изучала историю, географию и практическое домоводство. После достижения двенадцатилетнего возраста и до пятнадцати лет смолянки овладевали основами физики, архитектуры, словесности, отечественной и зарубежной истории.

Выпускная г