/ / Language: Русский / Genre:sci_history

Луки и арбалеты в бою

Григорий Панченко

С глубокой древности и до Средних веков метательное оружие играло на поле боя исключительную роль, не раз решая исход сражений. Именно персидские лучники расстреляли спартанцев при Фермопилах. Под парфянскими стрелами погиб победитель Спартака Красс со своими легионами. Английские стрелки истребили цвет французского рыцарства при Креси и Азенкуре. Лук был основным оружием и воинов Древнего Египта, и монгольской кавалерии, и японских самураев. А арбалетчики по праву считались элитой средневековой пехоты… Правда ли, что арбалетный «болт» пробивал любые доспехи? Каков был темп стрельбы из боевого лука в разных воинских культурах? Где, кроме Японии, широко использовалась практика уклонения от стрел и отбива или перехвата их в полете? Применялись ли на Руси кавалерийские арбалеты? На какое расстояние летят дальнобойные стрелы, сколько весят бронебойные и на что похожи «нестандартные боеприпасы» для различных типов метательного оружия? Богато иллюстрированная, энциклопедическая по охвату материала, эта книга восстанавливает полную историю метательного оружия, от пращи первобытного человека до мощных сборных луков и арбалетов Средневековья.

Литагент «Яуза»9382d88b-b5b7-102b-be5d-990e772e7ff5 Луки и арбалеты в бою Яуза: Эксмо Москва 2010 978-5-699-41276-1 УДК 355/359 ББК 68 П 16 Научно-популярное издание Издано в авторской редакции Ответственный редактор Н. Аничкин Художественный редактор С. Курбатов Технический редактор В. Кулагина Компьютерная верстка И. Кондратюк Корректор Е. Сырцова Оформление серии С. Курбатова © Панченко Г. К., 2010 © ООО «Издательство «Яуза», 2010 © ООО «Издательство «Эксмо», 2010

Григорий Константинович Панченко

Луки и арбалеты в бою

Сага о дальнем бое

Бой на дальней дистанции с применением метательного оружия – одно из наиболее узких мест в современном знании. Если же учесть, сколь много скопилось в этом вопросе «авторитетных мнений», опирающихся на устаревшие, неверно реконструированные, а иногда попросту вымышленные сведения…

Если учесть все это, то самое время взяться за данную тему всерьез! Постаравшись не слишком «зарываться» в археологию и реконструкторское дело. Во всяком случае, без крайней на то необходимости (она временами все-таки будет возникать).

Начнем с оружия самого, казалось бы, обычного – и при этом столь таинственного, что порой кажется, что тут в самом деле не обошлось без магии (или без фантастики). С самых обычных луков. Впрочем – обычных ли?

Первые стрелы

Лук – оружие очень древнее. Безусловно, лучная стрельба обрела уровень высокого искусства еще в каменном веке. Столь же безусловно, что тогда же она начала применяться не только для охотничьих, но и для воинских дел.

Но чего-то в этом не хватает. И когда лучники-воины из хотя бы сравнительно развитых цивилизаций мерились силами (пускай даже и не в бою) со своими «традиционными», «первобытными» коллегами – в общем-то сразу становилось ясно, чей уровень мастерства выше.

Наверно, едва ли не первый образец лука как оружия совершенства – это лук колесничного бойца, родившийся в едва ли не древнейшей из цивилизаций, даже в эпоху колесниц и бронзы широко применявшей «каменные» технологии. В том числе и для оружия (уж для стрельных-то наконечников – почти без исключений). Речь, конечно, идет о Египте.

Тутанхамон в «виртуальном» бою против нубийцев или эфиопов. Дабы не умалять славы фараона, он изображен на колеснице один, без возничего (что, конечно, вряд ли), зато с четвероногими «стражами колесницы». Колесницы становятся «подвижными платформами» для метких лучников с дальнобойным оружием (хорошо видно: лук сложнной конструкции, с роговыми и сухожильными «добавками» к минимум двум слоям древесины), пехота развивает и закрепляет успех, вся остальная военная премудрость – приложение к этому.

Колесничный лук не просто очень силен. Он еще и сложен по конструкции, требует дорогих материалов при изготовлении и особых навыков при стрельбе. Словом, оружие элитного класса: даже в тех социумах, где умелые стрелки не редкость. Говоря о подобных луках и о тактике колесничного боя, вполне понимаешь значение термина «воинская аристократия». Современные реконструкции все это отыграть не позволяют: тут требуются не просто тренировки с детства (без такого лучник-воин вообще немыслим), но особые тренировки с раннего детства. Включающие кроме лучной стрельбы еще и управление колесницей (мало ли, что возница есть – а вдруг его убьют?), и привычку к длительному бою в тяжелых доспехах (на щит возницы не всегда можно рассчитывать, на дальнобойность собственного лука в реальной битве – тоже).

В общем и целом колесничный лук выполняет функции снайперской винтовки и… пулемета: оружие поддержки пехоты. В норме это предполагает форму боя именно «от пехоты»: облегчить ей наступление, вовремя сманеврировать, уходя за ее построения или появляясь перед ними (что сплошь и рядом приводит к появлению «расчлененных» боевых порядков, требующих развитой тактики), прикрыть их с тыла или фланга, прижать к своей пехоте вражеские колесницы…

Да, таков оптимальный рисунок сражения. Часто он подталкивает к ошибочным заключениям даже ведущих оружиеведов:

«…Психологический шок, вызываемый атакой колесниц, исключительно велик, но только в первое время. Как хорошо известно из тысячелетней военной практики, эффект лобовой конной атаки состоит именно (и только) в психологическом шоке, в результате которого противник должен был расстроить ряды и побежать еще до соприкосновения с конницей. Твердая духом, сплоченная масса пехотинцев всегда выстаивала против конной атаки, вынуждая конницу поворачивать, поскольку кони на копья и щиты не лезут. Если пешие воины, даже без панцирей, в плотном построении, огражденном стеной щитов, не побегут, они легко одолеют колесничный отряд, не имеющий должной защиты: перебить коней и воинов в повозках стрелами и метательными копьями несложно на вполне безопасном расстоянии».

М. В. Горелик, Оружие древнего Востока

Ох… Насчет «несложно перебить на вполне безопасном расстоянии» – СЛОЖНО: лук колесничного бойца сохраняет убойную силу даже на такой дистанции, на которой стрелы обычных лучников падают излетно, почти неприцельно [1]. Между прочим, сам-то он разит прицельно, даже когда колесничные кони несутся галопом. Помимо сверхтренированности этому помогают… амортизаторы: дно стрелковой колесницы представляет собой плотную сетку туго натянутых ремней – идеальные рессоры!

В каком-то смысле колесница – идеальная платформа для ведения лучной стрельбы. Но вот насчет того, что лобовая атака сводится ТОЛЬКО к шокотерапии… Да, и для тяжелой конницы (более поздней: времен изобретения не только седла, но и стремян), и для колесниц такое «врезание» в непоколебленные ряды стойкой пехоты – грозное испытание. Однако… Невозможность его подтверждает не «тысячелетняя военная практика», а спортивные эксперименты, поставленные в наше время. Однако в них принимали участие совсем иные лошади (да и всадники)…

Представьте себе, допустим, такой отчет о гипотетическом эксперименте: «…По данным британского бэренбайтинга, якобы проводившегося вплоть до XIX в., два мастифа в схватке примерно равны одному среднему медведю. Рост мастифа известен: в холке он составляет примерно 1,5 роста королевского пуделя. Однако при проведении опыта выяснилось, что три королевских пуделя на одного медведя средней величины не лезут, норовя вместо этого удалиться на безопасное расстояние, многократно превышающее, с их точки зрения, дальность полета метательного копья и даже стрелы. Следовательно, по данным кинологии, все сведения и о боях с медведями (бэренбайтинге), и об охоте на медведей являются не более чем легендой».

Ассирийцы сумели применять не только колесничных, но и конных стрелков – однако как-то еще не вполне: поводья лошади лучника держит «возничий». При таких обстоятельствах невозможно использовать главную выгоду стрельбы на всем скаку: выстрел в момент «полного отрыва лошади от земли», т. е. без тряски

Колесничный стрелок на «стационарной позиции»: задачи, которые решает его лук, столь важны, что это оправдывает существование серьезной группы поддержки

Нет, в реконструктора-оружиеведа я камень не кину (и стрелу не пущу): он стал жертвой чужой ошибки, совершенной реконструкторами-конниками. Но перед нами очередной пример того, насколько фантастичной представляется древняя реальность, если смотреть на нее сквозь современный перископ.

Одна из лучших зарисовок «колеснично-пехотного» взаимодействия явлена на достаточно известном изображении, найденном в гробнице Тутанхамона. (В качестве бонуса прикладывается еще и «колеснично-собачье» взаимодействие: довольно экзотический и не обязательный компонент.) Правда, сам фараон-подросток в боевом «прикиде» смотрится донельзя комично: как мальчишка в прадедовской буденовке. Нет, на рисунке-то все выглядит до крайности благородно, мужественно и, видимо, достоверно с точки зрения воинской тактики (кроме рабов с опахалами, торжественно шествующих за несущейся вскачь колесницей; что поделать – без них фараону «западло» позировать перед объективами папирусных телекамер!). Вот только на биографию самого Тутанхамона эти эпизоды решительно не проецируются. Видимо, парнишка играет в кого-то из собственных военачальников или знаменитых предков: одного из Тутмосов, а может быть, и родного дедушку, грозного Аменхотепа III (или еще более грозного прадедушку Аменхотепа II, обследовав мумию которого, египтологи безусловно поверили: слова хронистов о том, что «лук его не мог натянуть никто в войске» – не формула придворной лести!). Вот эти фараоны уж точно выезжали в бой на колесницах, возможно, и с боевыми псами, так сказать, «у стремени» – но они делали это отнюдь не «понарошку»!

Итак, объект атаки – разрозненная, неорганизованная пехота. Стрелы обгоняют псов, псы обгоняют колесницы, а организованная пехота египтян то ли следует позади, закрепляет успех, то ли, может быть, все-таки наносит основной удар (согласно диспозиции «от Тутанхамона» она почти вынесена за кадр, чтобы ярче оттенить гипотетический подвиг юного фараона; но это, разумеется, очередная условность).

В других древних цивилизациях, разумеется, дело могло обстоять иным образом. Для этого даже не требуется «выход» за пределы цивилизации: в грандиозных египетских сражениях при Мегило, при Кадеше и т. п. армии сражались с армиями (тем самым повышая потребность в колесничных бойцах как лучниках особого класса). Но, например, щитоносный строй Эллады автоматически оттеснил искусство стрельбы на задний план.

Эллины, случалось, умело использовали в пехоте сочетание тяжелых щитоносцев и легковооруженных метких стрелков. Но последние были из числа «варваров»: например, союзных скифских племен

Эллины, стрелки(ударение) менее чем средние, тетиву натягивали не к плечу или уху, а к груди! Даже осваивая (временами) сложные и мощные скифские луки, они по возможности сохраняли «традиционный» рисунок стрельбы. Из этого вытекало много практических следствий и минимум одно мифологическое: пресловутая «одногрудость» амазонок – это их, эллинская и мужская, историческая реконструкция. Аналог хоббитских игрищ по-древнегречески. Сначала – миф (в котором амазонки, похоже, выглядели не безупречными красавицами с дальнобойными луками, а… звероподобными демоницами с «оружием каменного века»!), потом – его реалистическое осмысление, подбор соответствующей (осмыслению, а не мифу!) тактики боя… попытка «примерить» ее на амазонскую стать… После чего античные ролевики тут же приходили к выводу: чтобы стрелять из лука доступным им способом, женщине придется пойти на очень существенные жертвы!

* * *

Римская статуэтка, изображающая легковооруженного конного лучника, сраженного стрелой (римская изобразительная традиция фактически не допускает показа гибели «своих», пускай даже только союзников – так что это, видимо, враг-варвар, а стрела выпущена с римской стороны). Такие изображения приходится буквально «под микроскопом» выискивать среди великого множества других, показывающих гибель от меча или копья.

«…Иногда местность, где стоит город, бывает очень сухая, если она защищена горами и скалами; тогда гарнизон, расположенный на холмах укреплений, находит источники вне своих стен, внизу и, прикрывая их со своих бойниц и башен стрелами, достигающими до этих источников, дает возможность водоносам свободно ходить к ним за водой. Если же источник находится вне полета стрелы, но все же расположен на том же склоне, как и город, между городом и источником следует возвести маленькое укрепленьице, которое называют „бургом“, поставить там баллисты и поместить стрелков, чтобы защитить воду от врагов»

Это уже подход не греческий, а римский. Римляне, как известно, – тоже лучники прескверные, но хотя бы «от ума» осознававшие необходимость иметь при армии некое количество умелых лучников. На поле боя легионеров крепко поддерживали стрелки из союзнических войск, для которых лук являлся «национальным оружием». Но во всех случаях это были легковооруженные отряды, вспомогательные по своему статусу и по реальному вкладу в победу (или поражение).

Тем более странно, что на гладиаторскую арену лучники (сигиттарии) выходили в ОЧЕНЬ тяжелом вооружении: в чешуйчатых «скафандрах» и закрытых шлемах! А ведь выступали они преимущественно утром, в «смену легковооруженных». Добро бы речь о всадниках шла (римляне еще до знакомства с парфянами имели представление о восточной кавалерии, сочетающей неплохую бронированность с искусством лучной стрельбы), так ведь нет – пехотинцы… Луки же у них, по восточному образцу, сложносоставные, потенциально очень мощные, но… почти игрушечного размера! И стрелы им под стать. Наверно, специально для того, чтобы доспех не пробить, даже на ближней дистанции, уступающей расстоянию броска дротиком. Или чтобы у сигиттария не возникло соблазна сделать снайперский выстрел в направлении трибун, а конкретно – «президентской» (шучу, но не совсем) ложи?

Может быть, перед нами «постановочные» перестрелки, где и определенные меры безопасности предусматриваются, и результат отчасти «договорной»? Как будто не похоже…

Но как, интересно, определялся победитель при стрельбе из этих мухобоек? Может быть, по количеству стрел, засевших во вражеской броне (отскочившие – не в счет)? По первой ране? По первой СЕРЬЕЗНОЙ ране, лишающей возможности сражаться? Но при подобном соотношении лука и доспеха, чего доброго, за все утро не управишься.

Или управишься? Лук, конечно, маленький – но очень гибкий, упругий, со «взрывным» распрямлением. На дистанции фактически рукопашного боя он может потягаться даже с полным доспехом.

Но это уже отдельная тема: лук и броня.

Звон тетивы

«Как ты полагаешь, почему благородные рыцари так ненавидят арбалет? Я бы сказал – в этой их ненависти просматривается что-то личное, нет?…» – «Как же, слыхивали: дистанционное оружие – оружие трусов». – «Э, нет – тут сложнее. Против луков – заметь! – никто особо не возражает. Фокус в том, что у лучшего лука усилие на тетиве – сто фунтов, а у арбалета – тысяча». – «Ну и что с того?» – «А то, что лучник может свалить латника, лишь попав тому в щель забрала, в спайку панциря и тэдэ – высокое искусство, надо учиться с трехлетнего возраста, тогда, глядишь, годам к двадцати будешь на что-то годен. Арбалетчик же стреляет по контуру – куда ни попади, все навылет: месяц подготовки – и пятнадцатилетний подмастерье, сроду не державший в руках оружия, утрет рукавом сопли, приложится с сотни ярдов, и крышка знаменитому барону N, победителю сорока двух турниров, и прочая, и прочая…»

К. Еськов «Последний Кольценосец»

Римские лучники-гладиаторы в полном вооружении: стрельба фактически на дистанции рукопашного боя!

Ну, об арбалете будет разговор особый, а так-то ударения расставлены очень верно. За одним, пожалуй, исключением: «сто фунтов» (килограмм сорок) для современного спортивного лука и лучника-спортсмена мощность вправду запредельная, избыточная – но для лучника-воина, действующего в русле высокоразвитой многовековой традиции, это совершенно «пацанячий», смехотворно низкий рубеж! Тут автор «Последнего Кольценосца», кажется, не удержался: попробовал, говоря словами нынешних ролевиков, «отыграть», сделать мало-мальски постижимой хотя бы одну из реалий лучного боя. И напрасно! Потому что ВСЕ реалии лучного боя средневековых (и ранее) времен на полигонах абсолютно не отыгрываются, да и к современному олимпийскому спорту тем более неприложимы. Если уж приводить спортивную аналогию, то Робин Гуд на теперешних чемпионов должен был смотреть столь же отстраненно, как хоккейный вратарь на мастеров фигурного катания. Т. е. меньше ли у них нагрузки – отдельный вопрос; в любом случае все это совсем другой вид состязаний, даром что тоже на коньках.

Вот так стреляли самураи: по дальним целям  и на дистанции прямого выстрела

Усилие на тетиве у мощнейших из боевых луков – не под 40, а за 80 кг. Кстати, и собственный их вес порой составляет этак пуд с гаком (изрядным) – особенно если мы говорим о крупных цельнодеревянных конструкциях, вроде знаменитых longbow английских йоменов. Это ведь не рейка, а настоящий брус очень плотного (только-только в воде не тонет!) дерева, пусть и зауженный к перехвату посередине и к концам, но зато у основания «рогов» столь объемный, что рукой его там не охватишь.

(Так я написал в свое время. Материалы эти – и статьи, и глава в одной из оружиеведческих книг – были опубликованы, широко разошлись, не вызвали возражений у известных оружиеведов, но… Беру свои слова обратно. Во всяком случае, относительно веса лука (насчет силы его все остается по-прежнему). Вот что значит – без проверки положиться на чужие расчеты! А расчеты мне эти сделали, внеся в формулу… максимальный диаметр лука у основания «рогов». То место, где «рукой не охватишь».

Но лук, как известно, сужается и истончается к концам. Потому реальный вес самых массивных луков – в два с лишним раза меньше. Килограмм cемь-восемь. Тоже, кстати, немало: полтора – причем вот тут именно «с гаком» – очень тяжелых двуручных меча. Или, если брать средние величины – пара таких двуручников!

Вообще же средний вес для большого деревянного лука еще меньше: иногда даже 2–3 кг…)

Однако если не вес, то сила боевого натяжения такова, что совершенно исключалось «спортивное» прицеливание – с долгим выбором цели, долгим же удерживанием лука на весу, тщательным оттягиванием тетивы с хвостовиком стрелы к углу глаза. Весь процесс осуществлялся в темпе удара в челюсть: вскинул лук, противоположнонаправленным рывком обеих рук («на разрыв») натянул, пустил стрелу. А пока вы читали эту фразу – «вот уже и вторая стрела полетела…»

Нагрузки, как видим, тяжелоатлетические. А требующаяся точность – на уровне именно искусства, художественного мастерства.

Так как же целиться? «Элементарно, Ватсон!»: процесс прицеливания происходит в мозгу, по тому самому принципу, что описан у Булычева в «Умении кидать мяч». Нелегко? А вот для этого и надо учиться с трехлетнего возраста, да еще и талант от природы желательно иметь, как необходим он для минимально приличного уровня, скажем, музыканту.

По меркам самого что ни на есть большого спорта все эти требования – из разряда фантастики. Но вот такими «фантастическими персонажами» и предстают лучники любой из великих традиций: британской, скифской, монгольской (тут, правда, луки сложносоставные, полегче – но все остальное без изменений)…

А вдобавок продолжим аналогию с музыкой: вам, дорогой читатель, не кажется фантастическим персонаж вроде даже не Паганини, а любого профессионала-середнячка? Ведь это же совершенно ненаучно – выделывать ТАКОЕ при помощи клееного дерева и конского волоса (и в космическую эру ситуация не изменилась!), хранить в мозгу ТАКОЙ объем звуковой информации, ТАК упражняться с ТАКИХ малых лет… Представьте себе мир без музыки вообще или хотя бы без Высокой Музыки: кто из тамошних писателей-фантастов вообразит, что пальцы и память их соплеменников достаточны для участия в симфоническом концерте (а его вообразить – сумеют ли?)?

В эпоху Робин Гуда на такое никому бы воображения не хватило: это как раз был мир без Высокой Музыки. Ну а мы не вполне можем себе представить лучное искусство (да!) того мира.

Дополнительный «музыкальный» вывод: не отыгрывается, кроме искусства стрельбы, и мастерство изготовления луков. Так что все рассуждения реконструкторов о свойствах материала, форме, нагрузке и пр. заведомо передают лишь часть истины. Контуры скрипки Страдивари или Гварнери можно воссоздать до микрона, но звучать она будет как фанерный ящик. Тут требуется великая масса «ноу-хау»: режим и срок сушки (и для скрипки, и для лука – многие десятилетия: шедевр можно создать только из дерева, заготовленного еще при деде!), состав клея… опыт глаза и руки…

Кратко и сухо, частью даже опустив аргументацию, обратимся к потенциальным авторам художественных текстов (не только фантастики!), которые выводят на своих страницах стрелков из лука. Итак:

– Не вручайте луки девушкам и подросткам (обычно это делается, чтобы послать героев мужеска пола в первые ряды)! Вы уже поняли – нагрузка тут тяжелоатлетическая. К сожалению, слишком многие авторы считают, что для лучной стрельбы, сравнительно с рыцарскими искусствами боя, не требуется ни долгих изнурительных тренировок, ни большой физической силы, ни филигранной сложной техники – как, например, для искусства фехтования. Увы, даже часть историков продолжает так считать… лук им в руки, полк навстречу…

– С осторожностью наделяйте лучников мощными доспехами, «станковыми» щитами и вообще носимым багажом (включая даже по-настоящему большой запас стрел). Причина та же. Нет, все это порой имелось – но лишь в масштабе отряда: при наличии обоза, грамотном взаимодействии с «инженерными войсками»…

Вопреки распространенному мнению, европейский феодал обычно умел стрелять из лука «в быту» (например, на охоте). Но в бою он этим пользовался нечасто, особенно в бою конном. Впрочем, рисунок из французской рукописи начала XIV в. подтверждает: и такое было…

– Без энтузиазма хватайтесь за чужой лук, да и на «прадедовский» лук из родового хранилища особых надежд не возлагайте. Очень это индивидуальное оружие, оно вполне может оказаться вам «не по руке», даже если у вас будет время и полигон для того, чтобы осуществить пристрелку. К тому же «усталость материала» дает о себе знать: лук, в отличие от меча или скрипки, с годами стареет, теряет упругость.

Этот рисунок из другой французской рукописи первой половины XIII в. весьма убедительно демонстрирует, почему все-таки на европейских полях сражений кавалерийский лук находил лишь ограниченное применение: всадника, даже в облегченном рыцарском оснащении, обычно не удается остановить на дистанции стрельбы…

– Чтобы это старение не проявилось уж совсем быстро, избегайте хранить лук (особенно сложный!) с натянутой тетивой. Дополнительный вывод: при по-настоящему внезапном нападении вам придется худо – нужны не такие уж малые секунды, чтобы изготовить оружие к стрельбе. И вообще тут возникает масса дополнительных осложнений, особенно если лук: а) мощный; б) малознакомый; в) сложносоставной, композитный, со снятой тетивой сильно выгибающийся в обратном направлении. Вспомните историю с луком Одиссея: даже не по Олди, а по Гомеру!

– При всем этом в число достоинств умело сделанного лука, прежде всего именно сложного, входит способность не утрачивать боевые качества, пребывая с натянутой тетивой многие дни. Например, в условиях, промежуточных между походными и боевыми, когда снимать с лука тетиву слишком рискованно, а заново излаживать его к стрельбе (допустим, почти постоянно находясь в седле) – особенно сложно. По некоторым типам горитов, они же саадаки (если кто не знает – единая «упаковка», включающая чехол для лука и стрельный колчан), видно, что они предназначены как раз для такой длительной носки лука в боевом положении. Но все же не надо этим злоупотреблять, затягивая это положение на совсем уж долгий срок – особенно если в ходе этого срока предусмотрены значительные перемены влажности и температуры.

Ну и еще несколько слов о возможностях и, так сказать, невозможностях лука. Тут мне уж точно придется сокращать аргументацию, но поверьте – она есть, и все эти законы действительны даже для мира фэнтези. То есть там их можно и нарушать (допустим, при помощи магии), но тем более нужно знать: хотя бы для грамотного нарушения!

Какова максимальная скорострельность? В отдельных случаях и до 19 стрел в минуту, но это не для мощных луков; для них же – не свыше дюжины. Это, конечно, если стреляет мастер. Иногда говорят и о «семистрельном» рубеже – но рубежом он является либо для довольно ленивого «подмастерья», либо для современного реконструктора (английские реконструкторы-традиционалисты, пытающиеся как можно точнее определить боевые свойства тисовых луков, на своем опыте убедились: из лука 45-50-килограммовой мощности делать более шести выстрелов в минуту опасно для здоровья), либо… для современного же лучника-спортсмена, который сперва медленно и тщательно натягивает свой непристойно легкий лук, а потом, целясь, удерживает тетиву 6-10 секунд.

(Мастера боевого лука восприняли бы это описание как самый неполиткорректный из эстонских анекдотов. Но такие мастера вообще отличались от нынешних спортсменов – даже лучших, чемпионского уровня! – примерно как человек, говорящий на родном языке, отличается от старательного иностранца, выучившего этот язык в студенческие годы. А уж мощность современных спортивных луков – 22–25 кг у мужчин, 16–18 у женщин – для мастеров древних стилей боевой стрельбы совершенно смехотворна: даже мужской вариант покажется им в высшей степени «детским».)

Ну, конечно, когда счет шел не на минуты, а на долгие часы непрерывной стрельбы – «расценки» были другие. В этом смысле любопытны самурайские навыки, как отдельное качество формировавшие даже не меткость (да нет, о ней тоже помнили – но это особый случай), а именно «долгоиграющую» прицельную выносливость: многочасовую, вплоть до полных суток включительно! В чистом виде на поле боя или даже при обороне замка так стрелять не получалось, просто условий не было. Но в ходе состязаний – которые суть не спорт, но смесь религиозного действа (храмовых церемоний) с воинской медитацией – вошедшие в особый транс рекордсмены выпускали за сутки по 8-10 тысяч стрел. Правда, из несильных луков; правда, в цель попадало немногим более половины стрел; правда, мишень эта – не «яблочко», а длинная и широкая балка, находившаяся от стрелка в сотне с небольшим метров. Все это правда – но ведь и условия запредельные! В реальном бою это означало, что лучник может за час сделать этак четыре сотни вполне прицельных выстрелов, причем из более мощного лука и на более серьезную дистанцию. Фактически пара-тройка таких супермастеров (пусть даже их прикрывает целая команда щитоносцев: дело того стоит!) способна сорвать серьезную атаку или вести столь «тревожащий» огонь по вражеским укреплениям, что атаки оттуда и не последует.

В Англии или Монголии такие состязания-медитации не были в ходу – но мастерство лучников экстра-класса в боевых условиях уж никак не уступает самурайским вершинам. Фантастика? Нет, реальность!

А эффективная дальнобойность какова?

В данном случае перед нами охотничья стрельба «спецбоеприпасами» по плотным стаям птиц, летящим на пределе лучного выстрела. Но если перенестись из джунглей Южной Америки в «военное пространство» Евразии, то окажется, что так на предельной дистанции порой обстреливали вражеские отряды – особенно если удавалось организовать залповую стрельбу «по площадям»

Вообще-то стрела порой летит и под (в отдельных случаях – даже за) 800 м. В отдельных случаях – даже за 800, но это уже не облегченная версия хоть сколько-нибудь «пользовательной» стрелы, а специальная, изготовленная для состязаний, которые в некоторых воинских культурах появились задолго до возникновения современного спорта; о них еще скажем. Сегодняшнему луку из высокотехнологичных материалов и с массой сопутствующих прибамбасов (включая суперлегкую стрелу из углепластика) под силу и более чем километровая дистанция – но о какой-либо прицельности тут просто не может идти речь, даже для лучника «старой школы». Для нынешних стрелков речь об этом не идет уже на паре сотен метров.

В принципе, стреляя по дуге, «с навесом», в очень крупную цель – вроде вражеского лагеря, битком набитого народом, – можно попасть и на предельной дистанции. В монгольских источниках XIII века вроде бы зафиксирован выстрел в «335 альдов („маховых сажен“)», причем у монголов нет и не было в заводе сверхоблегченных «спортивных» стрел [2]. Что такое монгольский альд (он же альдан и алтан) XIII века? Не совсем ясно: в ту пору его мерили по-разному. Так что если пользоваться одними данными, это расстояние получается ближе к 536 м, чем к 535, зато по другим, более авторитетным – ближе к 714 м, чем к 713! При этом смысл надписи совершенно однозначен: имелась в виду стрельба не просто на дальность, но в цель!! Пусть эта цель была здоровенным валуном, «поражаемая площадь» которого превышала таковую у всадника вместе с лошадью (собственно, именно на этом валуне надпись и вырезана: нечто вроде «чемпионского автографа» по результатам масштабных состязаний, проходивших при множестве свидетелей и зафиксированных и в хрониках), все равно результат феноменальный до сомнительности!!!

Даже если это и правда, здесь все феноменально: и выстрел, и лук, и лучник. За пределами же уникальных достижений результаты скромнее. Но попасть во всадника и даже пехотинца на почти полукилометровой дистанции очень хорошему лучнику все-таки по силам. Правда, «мишень» при этом должна проявлять готовность к сотрудничеству, т. е. не ползти по-пластунски и не скакать во весь опор.

И должна она быть лишена брони, даже самой легкой. Стрела на излете ее, мало сказать, не пробьет, но и сама разлетится вдребезги! Дальнобойные стрелы – легкие, тонкие, почти хрупкие; бронебойные куда массивней – а потому их очень редко посылают дальше чем на 200–250 м.

Вот на таком расстоянии друг от друга обычно и располагаются замковые башни, палисады и пр. Тоже неплохо: дальше, чем прицельно бьет рядовой мушкет («мушкетер-снайпер» вас и на трех сотнях метров подстрелит). Другое дело, что обучаться такому мушкетеру нужно даже меньше, чем еськовскому арбалетчику, да и оружие у него «фабричное», массового изготовления. Да-да, дешевле, чем качественный лук!

Фотография 1889 г.: в доспехах прадедовских времен (по японской хронологии – эпохи Эдо), с необычно сложным для Японии колчаном за плечами (стрелы в нем расположены в три уровня). Лук тоже имеет несколько более сложный изгиб, чем обычные «о-юми», большие луки самураев, но это оружие того же класса: асимметричное, с относительно коротким нижним плечом для удобства стрельбы с коня. Конный самурай, облаченный в «о-ёрои» («большой», т. е. полный доспех), с о-юми управлялся виртуозно, однако стрелять мог преимущественно вперед-и-влево в секторе около 45о: «круговой» обстрел ему был гораздо менее доступен, чем настоящим восточным всадникам степей Евразии

Огнестрельное оружие (во всяком случае, ручное) в начале пути сильно уступает могучему луку. По-хорошему у нас лишь в XIX в. пуля всерьез превзошла стрелу – и если бы не супервиртуозность, которая требуется даже не от великого, но от мало-мальски сносного лучника…

А как обстоит дело с пробивной силой? Мы уже знаем, что латы надежно держат лучную стрелу (да и раннюю пулю). А вот кольчуга и панцирь – как?

По-разному, но в целом лучше, чем представляется тем, кто в детстве перечитался «Белого отряда». Кольчугу стрела пробивает не только вблизи, но при этом изрядно растрачивает энергию. Разного рода пластинчатые наборы (даже бригандина) не всегда хорошо показывают себя под «ливнем» стрел: уж одна-две капли найдут, куда просочиться. Но такая вот пластинчатая, чешуйчатая и т. п. «безрукавка» поверх кольчуги создает прикрытие, преодолимое лишь для лучших лучников. Особенно при наличии поножей, наколенников, закрытого шлема и щита.

В тюркоязычной хронике начала XVI в. «Бабур-наме» (доспехи именно такие, хотя переводчики – замечательные востоковеды, но, увы, совсем не оружиеведы, – регулярно используют термин «латы») мы неоднократно видим простреливание брони в уязвимых (относительно) местах, видим и «лобовое» ее пробивание. «‹Вражеский пехотинец› в упор пустил мне стрелу под мышку. Стрела пробила два листа моей калмыцкой кольчуги» (ох… Перевод, осуществленный в 1905 г. М. Салье, до сих пор остается наилучшим, но до какой же степени и он, и другие титаны востоковеденья равнодушны к оружейным вопросам! Нам, простым смертным, не владеющим средневековой версией чагатайского языка, остается только гадать, рассадил ли наконечник стрелы два звена кольчуги – или же пробил две пластины доспеха иного типа… Скорее второе: тот, кто при подобных обстоятельствах получает стрелу в кольчугу, уже не пишет мемуаров!); «Хорезмские йигиты сделали много смелых дел, не совершив ни в чем упущения. Они так хорошо метали стрелы, что не раз простреливали насквозь щит и кольчугу, а иногда даже две кольчуги» (хотелось бы знать: это действительно две кольчуги, одна поверх другой? Или кольчуга так называемого «двойного плетения», более плотной вязки? Или, наконец, доспех иного типа поверх кольчуги? Все эти предположения допустимы…). Однако все это – не такие уж частые исключения, потому они и фиксируются. В большинстве случаев свою функцию кольчуга все-таки выполняет, защищая и от клинкового оружия, и от стрелы. А если поверх кольчатого доспеха надеты «латы» – то тем более.

Зато постоянно указываются случаи, когда кто-то из участников боя получает смертельную стрелу в лицо (шлем на нем, похоже, был, но сколько-нибудь полная защита лица в Азии – на практике большая редкость, даже у полководцев); в шею на уровне верхнего позвонка (вот он-то, вступив в схватку поспешно, шлем с бармицей надеть не успел): «В первый день битвы в моего воспитателя Худай Берды попала стрела из самострела и он умер. Из-за того, что бой вели без доспехов, некоторые йигиты погибли и многие были ранены. У Ибрахима Сару был один превосходный лучник, который очень хорошо стрелял; другого такого стрелка не было видано. Именно он ранил большинство из наших. После занятия крепости я взял его к себе на службу».

Тут бой опять-таки идет у стен крепости, к которой передовые отряды подошли ускоренным маршем – из-за чего, вероятно, и не надели доспехов. Арбалетчик, по-видимому, стрелял как раз со стены. Интересно, что Бабур, кажется, склонен предполагать, что обычные доспехи защитили бы его опекуна и от арбалетной стрелы тоже – во всяком случае, не дав нанести смертельную рану! Столь же показательно и восхищение искусством вражеского лучника (с которым победитель затем поступил вполне по-рыцарски), хотя пущенные им стрелы в основном причиняли ранения, а не смерть – даже неодоспешенным противникам! Что ж, такова реальность скоротечного конного боя – а он был именно таков, пускай даже за спиной одной из сторон находились укрепления. В таких условиях лучнику слишком часто приходится стрелять или с чересчур большого, почти не прицельного расстояния, – или в круговерти общей схватки, почти наугад. Неудивительно, что лишь в редких случаях его стрелы по-настоящему «убойны», в отличие от стрел арбалетчика, который, однако, на глобальный расклад боя повлиял гораздо слабее!

«Мухаммед-Али-Мубашшир-бек был один из тех беков, которым я недавно начал оказывать почет; очень смелый, достойный и хороший был йигит. Без кольчуги он поехал вперед, к дороге, утыканной кольями. Ему выстрелили в ‹не будем называть этот орган столь же прямо и недвусмысленно, как то полтысячелетия назад сделал Бабур; читатели, видимо, и так догадаются›, и он тотчас же испустил дух.

Иллюстрации к рукописи „Бабур-наме“ были выполнены уже при внуке Бабура, но степень пробиваемости кольчуг лучной стрелой за это время не изменилась. В тексте говорится об опасности этой перестрелки у стен крепости даже для окольчуженных воинов – но также и о том, что определенной защитой такойт доспех все же служит

Мы шли быстро, на большинстве из нас не было кольчуг; одна-две стрелы пролетели мимо меня; Ахмед-Юсуф-бек волновался и все время говорил: „Вы идете совсем голый. Я видел, как две или три стрелы пролетели у вас над головой“. Я отвечал: „Будьте смелы! Немало таких стрел летало у меня над головой“.

Касим-бек, одетый в латы, нашел на правой стороне переправу через реку и с нашими людьми достиг другого берега. Когда он пустил коня, хезарейцы не могли устоять и побежали; йигиты, схватившиеся с хезарейцами врукопашную, бросились за ними, сбивая их с коней».

Да, это тоже вполне рыцарский стиль ведения боя: и пренебрежение достаточно реальной опасностью (Бабура кривая вывезла, а «достойного и хорошего йигита» – нет), и атака на конных лучников силами тяжеловооруженного отряда, стремящегося как можно скорее перейти к ближней схватке; причем предводитель этого отряда, облаченный в самые надежные доспехи, скачет впереди всех!

В общем-то для знающих людей всегда было ясно, что хрестоматийное противопоставление «западного» и «восточного» типа военных действий – не то чтобы совсем выдумка, но, политкорректно выражаясь, преувеличение кабинетных исследователей. А на поле боя, у переправы, у стен крепости всегда найдется место боевому маневру, демонстративной смелости (без которой даже воинская хитрость нереализуема), дальнему обстрелу – и стремительному натиску закованной в доспехи конницы, успех которой определяется силой колюще-рубящего оружия…

В данном случае бой идет у естественной преграды. Когда сражение шло за крепость, на авансцене появлялись в том числе и пешие стрелки, иные даже с арбалетами. Но на страницах «Бабур-наме» порой встречаются описания полевых сражений, когда какая-либо из сторон, желая вести как можно более меткую стрельбу, спешивается. Все-таки даже люди, с детства овладевающие искусством стрелять на скаку, не могут отменить объективную реальность: когда под ногами твердая неподвижная опора – прицельная дальность лучного выстрела заметно возрастает.

Другое дело, что даже в таких случаях лучный обстрел не обязательно приносит победу:

«Мы немедля двинулись в сторону противника. Когда начали летать стрелы, враги разом напали на наших передовых, разбили их, погнали назад и прижали к центральному отряду. Мы продвигались вперед, пуская стрелы; враги, немного постреляв, как будто приостановились. Один человек, стоявший напротив меня, что-то крикнул моим людям, сошел с коня и собирался пустить в меня стрелу; но так как мы наступали не останавливаясь, не смог устоять и, опять сев на коня, ускакал»

«Хайдар Кукельташ, который был главным столпом войска моголов, стоял во главе авангарда. Все его люди сошли с коней и принялись пускать стрелы. Много конных йигитов из Самарканда и Хисара, исполненных боевого рвения, погнали коней вперед, и все моголы, которые были под началом Хайдар-бека и спешились, попали под ноги лошадей. Когда Хайдар-бека взяли, моголы не смогли больше сражаться и их одолели. Множество моголов было истреблено».

Опять практически рыцарская атака. Что ж, используем как базовую модель именно ее.

Представьте летящую на вас лавину всадников в экипировке, соответствующей рыцарям если не XV в., то хотя бы рубежа XIII–XIV вв. (персонажи «Бабур-наме» экипированы, в общем, сходно). Стрелять по ним можно… ну, максимум метров с трехсот – иначе, даже при великом мастерстве и мощном луке, эффект будет мизерный. Строго говоря, он и с трехсот метров будет крайне невелик, лишь на двух сотнях ситуация изменится сколько-нибудь заметно. При этом, уверяю вас, на каждого надо потратить не одну стрелу. То есть кто-то, получивший очень удачное (не для себя) попадание, рухнет сразу – но другие будут по-прежнему скакать вперед, со стрелами, торчащими из щитов, отскакивающими от шлемов, неглубоко вонзившимися в доспехи. Выстрелы следуют друг за другом с интервалом – будем щедры – 5–6 секунд.

Ну и за сколько секунд конница, пусть даже тяжелая (зато в галоп коней пустившая только на простреливаемом участке), пролетит эти 300 метров? Теоретически вы успеете пустить 4–5 стрел (на практике же после третьей стрелы как бы не началась паника!). При равной численности этого хватит, чтобы нанести наступающим серьезный урон – но вряд ли позволит их совсем-совсем остановить…

Все знаменитые победы английских лучников (кстати, только Азенкур приходится на эпоху лат!) кроме высочайшего искусства стрельбы имеют в активе еще несколько дополнительных факторов. Полное отсутствие доспехов у самого врага (в Шотландии) или хотя бы частичное отсутствие – у вражеских коней. Крутой склон. Узкие, раскисшие от дождя дороги между раскисших от того же дождя полей и виноградников. Дебильное командование войсками противника (во Франции – почти всегда: это вообще «фирменный стиль» французского командования, регулярно проявляющийся и за пределами Средних веков). Собственную систему заграждений, хотя бы в виде наспех установленных кольев (тоже почти всегда).

Та же Столетняя война, но лучники не английские, а бургундские. Обратите внимание, как органично их строй сочетается с тяжеловооруженной пехотой и «инженерными сооружениями». А ведь у англичан все это было классом повыше (включая и искусство лучной стрельбы)

Под Азенкуром, между прочим, оказалось в наличии это ВСЕ (кроме отсутствия доспехов – но, право слово, в той ситуации чуть ли не лучше бы обойтись без них): французские военачальники постарались от души. К тому же и численное преимущество у французов было, как выясняется после внимательного анализа источников, уже не пятикратным, но всего лишь где-то двухкратным. Хотя трудно сказать, как бы развивались события даже при большем численном перевесе: ведь тяжелая рыцарская конница, выражаясь современным языком, увязла в грязи «по самые башни» – причем не где-нибудь, а прямо перед позициями лучников. И вот на такой дистанции стрелки из лука действительно смогли прицельно бить по уязвимым местам доспехов, да и «малоуязвимые» участки пробивать.

Но даже при сложившихся условиях израненные, поредевшие числом, лишившиеся большей части коней французские рыцари так-таки смогли прорваться к англичанам вплотную и вступить в ближний бой. Однако тут их встретили свежие, невредимые английские рыцари, да и сами лучники взялись за мечи, копья, боевые молоты.

А как обстояло дело в сражениях, где кавалерийский лук был задействован «в чистом виде»?

С рыцарями конные лучники обычно встречались на Востоке, причем опять-таки в основном до создания лат. Кавалерийский лук бывает очень силен и даже не обязательно «малогабаритен» – но, как правило, все же и он, и стрела поизящней пехотных (сложносоставные клееные восточные луки, короткие и упругие, предназначенные для конного боя, обычно весят в пределах 0,6–1,8 кг). Кроме того, как мы уже усвоили, в реальных условиях достаточно тряской скачки при ЛЮБОМ мастерстве дистанция эффективной стрельбы сокращается.

Здорово, конечно, маневрировать, осыпая тяжеловооруженных противников стрелами издали. Особенно лихо это выходит на книжных страницах – но малыми отрядами получится и во взаправдашней степи. А при встрече больших войск… да еще если бесконечно, «по-скифски» кружить нельзя, а надо в конце концов прикрывать свои города, стада, гавани…

Кавалерийское копье панцирного польского гусара достигало в длину порядка 5,5 м: почти на метр больше, чем у среднеевропейского рыцарского копья. Такой длины иногда хватало даже на то, чтобы без особых проблем достать пешего пикинера (потому что, вопреки устоявшемуся мнению, 6-метровые копья у этой категории воинов – БОЛЬШАЯ редкость, а 7-метровые – редкость СОВСЕМ большая), но не только для боя с пехотинцем это копье было предназначено, да и не для одной лишь таранной сшибки с себе подобным всадником. Дело в том, что такой дистанции хватало и чтобы татарин не пускал совсем уж прицельно самую опасную стрелу: тем последним выстрелом, который делается перед вступлением в ближний бой. И чтобы он не метал дротик-джерид или аркан – то есть не вообще (это делается на куда большем расстоянии), но столь же прицельно, хладнокровно, используя последние метры, на которых метательное оружие еще имеет выигрыш перед ударным.

Между прочим, длины гусарского копья хватало и для того, чтобы конный казак не мог эффективно пальнуть в «панцирника» из пистолета (либо, на татарский же манер, метнуть аркан, пустить стрелу), но совершенно не хватало на тот случай, когда пеший казак стрелял из мушкета. Так что, когда такие мушкеты во времена Хмельнитчины распространились достаточно широко… особенно когда к ним, мушкетам, «прилагались» полевые укрепления, союзная татарская конница и где-то пятикратное численное преимущество (трехкратного могло и не хватить)…

Время боевой охоты

Мы отвлеклись. Вернемся из постсредневекового восточноевропейского мира на настоящий Восток. В мир, где конные лучники воюют друг с другом и с рыцарями до изобретения лат и огнестрельного оружия.

«…Сарацинские лучники обрушили на них тысячи стрел, так что позади рыцарей, казалось, поднялись колышущиеся на ветру колосья. Чтобы защититься от этого смертоносного дождя, Жуанвиль снял с убитого сарацина кожаные доспехи и соорудил из них щит, благодаря которому в него самого попало только пять стрел, тогда как в его лошадь – пятнадцать ‹…›

…Через несколько минут неверные отступили, лишившись своих лучших бойцов; им снова пришлось проходить через пламя, но на сей раз, чтобы спастись. Однако, видя, что их не преследуют, они остановились на некотором расстоянии, а их лучники выступили вперед и обрушили на тамплиеров такое несметное количество стрел, что, казалось, будто позади них выросло колышущееся на ветру поле пшеницы. Этот смертоносный град принес больше потерь, чем рукопашный бой; почти все уцелевшие лошади теперь пали; только великому магистру и четверым или пятерым рыцарям удалось сохранить своих боевых коней, но и в их тела вонзилось множество стрел и дротиков. Тогда сарацины решили: настал удачный момент окончательно сразить непобедимых, и во второй раз толпой устремились на крестоносцев. В этом столкновении великий магистр, уже потерявший один глаз в прошлом сражении, теперь лишился второго; но, слепой и истекающий кровью, он пришпорил, лошадь, которая понесла его в самую гущу сарацин, где он разил наугад до тех пор, пока и он, и его конь, сраженные ударами, не рухнули наземь и больше уже не поднялись…»

(«Мемуары Жана сира де Жуанвиля, или История и хроника христианского короля Людовика Святого», 1248–1254 гг.)

При стычках друг с другом результаты, конечно, зависят от многих условий. А вот при столкновении с рыцарями выясняется, что войну восточная конница выиграть, как правило, может (за счет очень намного большей численности и постоянного восполнения резервов), а вот выиграть битву у нее (тоже при численном преимуществе!) не очень получается. Рыцарь от попавших в него стрел будет похож на ежика, конь его, прикрытый хотя бы боевой попоной, – на дикобраза, тем не менее к конным лучникам врага они сумеют прорваться, объяснить им все, что намеревались, и умереть последними. Причем зачастую – много лет спустя, от старости: из десятка истыкавших броню стрел лишь одна достанет до мяса, да и то не очень серьезно. В этом смысле удар стрелы, конечно, гораздо менее эффективен, чем удар копья.

Тюркский лучник XIV в. Апофеоз восточного кавалерийского стиля: сложный тугой лук, стрельба в исключающей тряску «безопорной фазе» и с максимальным поворотом назад – что позволяет эффективно использовать тактику «ложного бегства», обстреливая противника даже при отступлении

Другое дело, что на следующий день рыцарский конь сильно убавит резвость, а через неделю таких боев и ранений начнет всерьез сдавать и его хозяин. Так что, если у их противников еще останутся людские, конские, водные, продовольственные ресурсы… В ходе Крестовых походов они, как правило, оставались…

Не надо думать, что высокую «стрелостойкость» демонстрируют только рыцарские лошади. Любой конь, по-настоящему предназначенный для условий кавалерийской схватки, является довольно трудноубиваемым существом.

Вот как эта ситуация виделась Усаме ибн Мункызу, современнику и участнику (с «противоположной стороны») Третьего крестового похода. В его время давно уже был выработан «рабочий стандарт» чистокровной арабской лошади, однако, судя по всему, это были не совсем те изящные тонкокостные красавцы, которые у нефтяных шейхов считаются идеалом породы. Ибн Мункыз на своем веку не раз сходился в конной схватке с самыми разными противниками, так что ему поневоле приходилось высоко ценить коней, которые не сразу падают даже после таранного удара рыцарского копья, тем более от стрельных ран. В его воспоминаниях одна из глав, названная «Случаи с лошадьми», целиком посвящена именно этому вопросу. Она невелика и настолько насыщена колоритными подробностями, что уместно привести ее здесь целиком:

«Если уже упоминать о лошадях, то между ними есть терпеливые, как среди людей, а есть и слабые. В нашем войске, например, был один курд по имени Камиль аль-Маштуб, человек доблестный, благочестивый и достойный, да помилует его Аллах. У него была черная, стойкая, как верблюд, лошадь. Как-то он столкнулся в бою с франкским рыцарем, и тот ударил его лошадь в шейные связки. Шея лошади свернулась на сторону от силы удара, и копье, пройдя через основание шеи, пронзило бедро Камиля аль-Маштуба и вышло с другой стороны. Но ни лошадь, ни всадник не пошатнулись от этого удара. Я видел рану на бедре Камиля после того, как она затянулась и зажила. Эта рана казалась больше всех, какие только бывают.

Лошадь Камиля выздоровела, и он снова участвовал на ней в боях. Он встретился однажды в сражении с франкским рыцарем, и тот ударил его лошадь в лоб и пронзил его. Но лошадь не покачнулась и уцелела и после второй раны. Когда рана затянулась и кто-нибудь накладывал ладонь руки на лоб лошади там, где была рана, ладонь оказывалась одинаковой ширины с этой раной. Вот удивительный случай, происшедший с этой лошадью. Мой брат Изз ад-Даула Абу-ль-Хасан Али, да помилует его Аллах, купил ее у Камиля аль-Маштуба. Она стала тяжелой на бегу, и он отдал ее как залог дружбы, которая была у нас с одним франкским рыцарем из Кафартаба. Лошадь пробыла у него год и пала. Тогда он прислал к нам, требуя ее стоимость. „Ты купил эту лошадь, ездил на ней, и она пала у тебя, – сказали мы. – Как же ты требуешь за нее плату?“ – „Вы напоили ее чем-то, от чего умирают через год“, – ответил нам франк. Мы удивились его глупости и ограниченности его ума.

Однажды подо мной была ранена лошадь у Хомса. Удар пронзил ей сердце, и в нее попало множество стрел. Она вынесла меня с поля сражения, хотя кровь шла у нее из ноздрей, как из сита, а я ничего не подозревал. Лошадь довезла меня до моих товарищей и пала.

Другая лошадь получила подо мной три раны у Шейзара во время войны с Махмудом ибн Караджей. Я продолжал сражаться на ней и, клянусь Аллахом, не знал, что она ранена, так как ничего особенного в ней не заметил.

Что касается слабости лошадей и чувствительности их к ранам, то вот пример этому.

Войско Дамаска однажды обложило Хама. Этот город принадлежал тогда Салах ад-Дину ибн Айюбу аль-Ягысьяни, а Дамаск – Шихаб ад-Дину Махмуду ибн Бури ибн Тугтегину. Я был в Хама, когда враги подошли к городу с большими силами. Правителем Хама был Шихаб ад-Дин Ахмед, сын Салах ад-Дина; он находился тогда на Телль-Муджахид. Хаджиб Гази ат-Тули приехал к нему и сказал: „Наши пехотинцы разошлись, и их шлемы блестят среди палаток. Враги сейчас двинутся на наших людей и погубят их“. – „Отправляйся и вороти наших“, – сказал Шихаб ад-Дин. „Клянусь Аллахом, – ответил хаджиб, – никто не сможет их воротить, кроме тебя или такого-то“. – Он указывал на меня.

Шихаб ад-Дин сказал мне: „Ты выйдешь и воротишь их“. Я снял с одного из моих слуг кольчугу, которая была на нем, и надел ее. Затем я вышел и воротил сперва наших людей палицей. Подо мной была светло-гнедая лошадь, одна из самых породистых и рослых. Когда я воротил людей, враги уже двинулись на нас, и ни один всадник, кроме меня, не оставался вне стен Хама. Некоторые из них вошли в город, уверенные, что иначе их захватят в плен; другие спешились и были в моем отряде. Когда враги напали на нас, я осадил лошадь назад, повернувшись к ним лицом, а когда они отступили, я медленно последовал за ними вследствие тесноты и скопления людей. В ногу моей лошади попала стрела и пронзила ее. Лошадь упала вместе со мной, поднялась и снова упала. Я стал так сильно бить ее, что бойцы моего отряда сказали мне: „Войди в бастион, сядь на другую лошадь“. – „Клянусь Аллахом, – воскликнул я, – я не сойду с нее“. Я видел у этой лошади такую слабость, какой еще не видел ни у одной.

Вот пример выносливости лошадей.

Тирад ибн Вухейб, нумейрит, участвовал в сражении племени Бену Нумейр. Они убили Шамс ад-Даула Салима ибн Малика, правителя ар-Ракки, и овладели городом. Бой шел между ними и его братом Шихаб ад-Дином Маликом ибн Шамс ад-Даула. Под Тирадом ибн Вухейбом была породистая лошадь большой ценности. Она получила рану в бок, и кишки у нее вывалились. Тирад завязал их ремнем, чтобы лошадь не наступила на них и не разорвала, и продолжал сражаться до конца боя. Лошадь вернулась с ним в ар-Ракку и там пала».

Средневековый иранский рисунок: «смешались в кучу кони, люди»… У двух из четырех «попавших в кадр» стрелков луки отчетливо стального, более того, булатного цвета. Можно счесть это за художественную вольность (изображения подобных луков, прежде всего как оружия воинской элиты, иногда встречаются в иранской и моголо-индийской традиции), но… видимо, короткие луки элитного класса иногда бывали усилены булатной полосой. По крайней мере, в индийских оружейных коллекциях XIX в. они изредка обнаруживаются

Раз уж мы подняли такой вопрос, то самое время обсудить тему «лук и звери». Тем более что воинские навыки достаточно часто пересекаются с охотничьими. И не только в ранний «доармейский» период. В войске Чингисхана, где лучная стрельба наилучшим образом сочеталась со многими признаками армии чуть ли не современного типа, охота служила прекрасной тренировкой для реального боя. Более того: при добыче зверя монголы совершенствовали навыки, которые иначе как тактическими и не назовешь. Окружение, взаимодействие разных отрядов, оперативный обмен информацией (загонная охота разворачивается на огромном пространстве), ложные атаки и предоставление «противнику» пути (смертельно опасного!) для ложного бегства…

Это отмечают многие современники, как восточные, так и западные. Чжао Хун (вообще-то посол южнокитайского двора, но при этом не придворный чиновник, а служилый офицер из неспокойного пограничного округа, родом скорее всего степняк) в своем отчете «Мэн-да бэй-лу» («Полное описание монголов и татар») отмечает: «Татары рождаются и вырастают в седле. Само собою они выучиваются сражаться. С весны до зимы они гоняются и охотятся. Это и есть их средство к существованию. Поэтому у них нет пеших солдат, а все – конные воины. Когда они поднимают сразу даже несколько сот тысяч войск, у них почти не бывает никаких документов. От командующего до тысячника, сотника и десятника все осуществляют командование путем передачи устных приказов».

(Впоследствии Чжао Хун убедился, что навыки «командной игры» отрабатываются не только на облавной охоте, но именно она является мерилом всего. Когда Мухали, наместник Чингисана в Северном Китае (Чжао Хун именует его «го-ван», то есть «князь государства») заметил, что его гость не явился на конную игру в мяч – между ними состоялся разговор, который в отчете императорскому двору выглядит так: «„Сегодня играли в мяч. Почему ты не пришел?“ Я, ваш посол, ответил: „Я не знал вашей воли пригласить меня и поэтому не посмел прийти“. Тогда го-ван сказал: „Ты приехал в наше государство, следовательно, стал человеком одной с нами семьи. Приходи веселиться с нами всякий раз, когда бывает пир, игра в мяч или облава на зверей и выезд на охоту! Зачем еще нужно, чтобы приходил человек приглашать и звать!“ После этого го-ван громко расхохотался и оштрафовал вашего посла шестью чарками вина. К концу дня ваш посол неизбежно опьянел сильно» [3]).

Гильом Рубрук пишет почти о том же, только не удивляясь, как это монголы ухитряются обходиться без письменных приказов: «Когда они хотят охотиться на зверей, то собираются в большом количестве, окружают местность, про которую знают, что там находятся звери, и мало-помалу приближаются друг к другу, пока не замкнут зверей друг с другом, как бы в круге, и тогда пускают стрелы».

В «Ясе» Чингисхана все это тоже прописано недвусмысленно: «Когда нет войны с врагами, пусть учат сыновей, как гнать диких зверей, чтобы они навыкли к бою и обрели силу и выносливость и затем бросались на врага, как на диких животных, не щадя». Как видим, присутствует установка на то, чтобы каждый монгольский воин целенаправленно осваивал искусство ведения боя еще с детских лет, на примере облавной охоты. Неудивительно, что и в своих указаниях для военачальников Чингисхан словно придерживается инструкций, автоматически вытекающих из правил загонной охоты в конном строю – только с поправкой на пресловутые законы военного времени (хотя и футбольные тренеры, чувствуется, готовы были бы с таким требованием согласиться): «В случае же отступления все мы обязаны немедленно возвращаться в строй и занимать прежнее место. Голову с плеч тому, кто не вернется в строй или не займет своего первоначального места».

Ну и, конечно, такие охотничьи рейды позволяли заготовить продовольствие для армии. Тут, кроме самих охотников-воинов, действовала особая служба; впрочем, все монголы в достаточной мере владели искусством боевой лучной стрельбы, конной охоты и навыками «превращения» добычи в запасы провианта наряду с общим опустошением местности. Настолько, что когда какие-либо отряды этого НЕ делали, такое требовало специальных объяснений: «Когда они желают пойти на войну, то отправляют вперед передовых застрельщиков, у которых нет с собой ничего, кроме войлоков, лошадей и оружия. Они ничего не грабят, не жгут домов, не убивают зверей, а только ранят и умерщвляют людей, а если не могут иного, обращают их в бегство; все же они гораздо охотнее убивают, чем обращают в бегство…» (Плано Карпини)

Китайское изображение тренировки «на степной манер» (монгольский, киданьский, чжурчженьский): стрельба по бегущей собаке. Стрелы при этом используются тупые – не из гуманизма, а чтобы не приходилось сразу же «менять мишень». Характерный проворот лука в руке сразу после выстрела позволяет избежать удара тетивы по левому запястью; при другой технике стрельбы это место защищается специальным щитком-напульсником.

Даже через века после монгольского нашествия среднеазиатские Тимуриды (уже «моголы», а не монголы) подчеркивали чуть ли не полную равнозначность действий конных лучников во время облавной охоты и в бою, не забывая при этом сослаться на заветы «основоположника». Вот как описал эту реальность на рубеже XV–XVI вв. уже знакомый нам по наме своего имени Захир-ад-дин Мухаммад Бабур, основатель государства Великих Моголов: «Бойцы правого крыла стоят на правом крыле, левого крыла – на левом крыле, середины – в середине; все из рода в род стоят на местах, указанных в ярлыке Чингизхана. На правом и на левом крыле тот, чье значение больше, стоит ближе к краю. Относительно правого крыла постоянно происходили раздоры между родами Чарас и Бекчик. ‹…› Из-за того, кому выходить на край, они дрались, обнажая друг на друга сабли. В конце концов, кажется, решили, что когда в кругу для облавы выше будет стоять один, то в боевом строю на край будет выходить другой» («Бабур-наме»).

При Чингисхане в таких обстоятельствах затеять раздор, да еще и с применением оружия, можно было только один раз. Так что вектор дисциплинированности понятен, но понятен и уровень сохранившихся приоритетов.

Бабур был умелый воин и охотник, поэтому особенно ценны его «смешанные» воспоминания. Например, когда он описывает, как в полном воинском снаряжении охотился на кулана, на скаку издали подранил его из лука, а потом несколько раз с довольно близкого расстояния всаживал стрелы в грудную клетку, но тот после каждого попадания лишь слегка отяжелевал в беге (пришлось дорубать саблей) – то понимаешь, насколько трудноуязвим для лучника должен быть боевой конь, превосходящий дикого осла по всем параметрам. Пускай даже такой конь, в отличие от всадника, и не прикрыт доспехами; а ведь часто бывает прикрыт, даже в среднеазиатской или монгольской степи.

Самому Бабуру в бою регулярно приходилось стрелять по вражеским лошадям – и он специально выделяет те редчайшие случаи (всего два, причем один раз выстрел был сделан из арбалета), когда лошадь удавалось сразить с первой же стрелы. Ничего удивительного, если вспомнить воспоминания Усамы…

Регулярно у Бабура встречаются и описания одоспешенной конницы, причем эти конские доспехи (как, впрочем, и броня всадника) являлись в первую очередь «противострельной» защитой. Далеко не абсолютной, но достаточно серьезной. Другое дело, что после неудачного боя, бывало, приходилось делать выбор: оставаться под обстрелом скачущих следом легковооруженных вражеских лучников много дольше, чем это полезно для здоровья даже в броне – или повысить одновременно и скорость отступления, и уязвимость.

Впрочем, для того, чтобы хоть частично разоблачиться (особенно если всадник проделывал это вместе с лошадью), сперва все-таки следовало создать между собой и преследователями некий запас дистанции: «…Достигнув реки, мы вошли в воду, как были – в кольчугах и латах. Больше половины реки мы прошли прямо по дну, дальше, на полет стрелы, была глубокая вода; мы вели лошадей вплавь, в латах и в сбруе, и так перешли реку.

Выйдя из воды, мы срезали и побросали латы. Мы перебрались на северный берег и ушли от врага».

В данном случае под человеческими «латами» надо, видимо, понимать некие кольчато-пластинчатые наборы, носимые поверх кольчуги: юшман, ирано-тюркский «бегтер» (в русской, несколько отличающейся версии – «бахтерец») либо зерцальную безрукавку типа «шараина». В спешке все это, кроме юшмана, действительно легче было срезать, чем возиться, расстегивая ремни крепления (а в русском варианте, наоборот, срезать можно было только юшман: такой вот конфликт версий). А уж конские доспехи, тоже не «латы» в европейском смысле, при таких обстоятельствах точно было легче срезать, чем снять.

Один из вариантов персидской конной брони

(Из описания это не совсем ясно, но, похоже, Бабур со спутниками пересекли реку, так ни разу и не сойдя с седел. Включая участок, где на полет стрелы – скорее всего имеется в виду лишь дистанция верного выстрела, 200 + 50 м, – была глубокая вода. Это не фантастика: такие расстояния лошадь в полной броне под всадником в броне же действительно переплывает, причем подобные случаи отмечены и во время европейских войн XV в., когда оба участника заплыва, «верхний» и «нижний», облачены в настоящие латы. Впрочем, для огромного рыцарского коня эта нагрузка, включая 20–40 кг собственного доспеха, составляла меньший весовой процент…

Конечно, даже в боевых условиях это достаточно «смертельный номер» и к нему прибегают не от хорошей жизни, а только, если только иначе – никак. Тот же Бабур при описании разведочных действий, организации переправы и т. п. постоянно подчеркивает: реки переплывают на лошадях без брони, а если всадник и сам хоть как-то умеет плавать, то хорошо бы ему при этом не оставаться в седле, но хотя бы придерживаться за него, самостоятельно плывя рядом с конем.

А во время русско-польской битвы под Оршей атакующие польские латники переплывали реку верхом – Орша, надо сказать, далеко не Волга и даже не Днепр, – лишь потому, что брод оказался «переполнен» конницей, желавшей переправиться более традиционно, без полного отрыва от грунта)

В «Бабур-наме» есть сведенья и о другой броне, «естественной», прочность которой пришлось проверить на охоте уже во время похода в Индию: «…Шкура у носорога очень толстая. Если взять тугой лук, натянуть тетиву до подмышки и ловко наложить и пустить стрелу, то хорошо если она вонзится в шкуру носорога на четыре пальца. Однако говорят, будто стрела легко пробивает шкуру носорога в некоторых местах…»

Вот мы и вернулись к «звериной» теме.

Сразу скажем: для опаснейшей охоты-боя с грозным зверем (не о лани и даже не о благородном олене речь!) лук пригоден довольно мало. И даже не сам лук, а лучная стрела. Она ведь особа резвая и легкая; даже если мы говорим о ТЯЖЕЛЫХ стрелах, они, как правило, несоизмеримы с самыми ЛЕГКИМИ дротиками. Иначе полностью нивелируется дальнобойность, скорострельность и прочее, за что ценят лук.

(На самом деле стрелы, соизмеримые с копьями, все же есть. Однако это воистину «спецбоеприпасы», которые опять-таки заслуживают отдельного рассмотрения.)

Кроме того, закон сохранения энергии никто не отменял. И при всей тренированности лучника его рывок руками «на разрыв» аккумулирует куда меньше джоулей, чем удар боевым топором с размаха или удар тяжелым копьем – особенно всадническим, на всем скаку.

Как результат – стрела куда скорее, чем секирное лезвие или копейный наконечник, «тормозится» в плоти могучего зверя. Ее древко тоже гораздо менее способно послужить «колом, удерживающим вампира» (а за неимением таковых – медведя, льва, даже лошади!), чем древко охотничьей рогатины: оно просто переломится при судорожном движении звериных мышц, не сковав по-настоящему.

Носорога воины Бабура все-таки убили именно из луков, но – силами целого отряда, после долгого обстрела, окружив зверя массой всадников и истыкав стрелами так, что в результате Бабур даже толком не смог разобраться, где именно его кожаный панцирь пробивался легче. Однако после такого описания нетрудно понять, почему в Китае доспехи из носорожьей шкуры очень ценили, особо подчеркивая их стрелонепробиваемость. При человеческой анатомии способность стрелы все же вонзиться, пускай и на глубину четырех пальцев – не так уж и мало, но ведь для доспехов использовалась не сырая шкура, а прошедший долгую и сложную обработку материал, чья прочность значительно усилена соответствующей пропиткой, покрытием из специального лака, да обычно и перекрывающимися слоями кожаных пластин. От такой брони стрела если не срикошетирует, то сломается, особенно ударив в нее не под идеальным углом (а идеальный угол попадания в реальном бою маловероятен). Та же проблема, что и при попадании в стальные латы или прочный щит: тонкое древко в этих случаях испытывает слишком сильные вибрационные нагрузки.

(На степных просторах, в целом стимулирующих появление конных лучников, все-таки есть для них и частая помеха: сильный ветер, особенно когда он налетает рывками. Такая турбуленция запросто способна закружить, развеять, сбить с пути лучные стрелы, как буря – палую листву. А вот стрела мощного арбалета способна проникнуть через этот вихревой чехол, что китайцы в боях со степняками иногда умели использовать с толком.

Столь же сложно для лучной стрелы преодоление и других «природных стен»: кустарниковой чащи, травяной саванны… полуметровой толщи воды… Бывает и такое, причем не только при рыбной ловле или стрельбе по фэнтезийному монстру: например, хан Тохтамыш, еще не сыгравший роковой роли в истории Москвы и даже не пришедший к власти в Золотой Орде, в молодости, проиграв сражение, был вынужден кинуться в реку, едва успев сбросить доспехи – и спасся вплавь, даже ныряя, чтобы укрыться от стрел. Одна из стрел сквозь воду все-таки ранила его в руку, пробив ладонь…).

Моголо-индийская миниатюра к «Роману о Хамзе» (1580 г.). Стражники специально приготовили набор стрел для того, чтобы не дать диверсанту перебраться вплавь – но задремали…

Для противострельных доспехов на просторах Азии часто применяли «природные материалы» вроде моржовых бивней и… мамонтовой кости – причем о последней, использующейся племенами таежной зоны, средневековые китайские источники без особых эмоций сообщают как о роге или клыках ныне живущего зверя. В таежной зоне для этих целей использовался и менее экзотический природный материал: кедровые или лиственничные плашки. Китайцев это поражает, кажется, больше, чем использование мамонтовых бивней – кодекс «Тайпинхуаньюцзи» с удивлением фиксирует: «Что касается их оружия, то они много пользуются щитами, луками и стрелами. Их лошади одеты в щиты от брюха до ног. Еще делают щиты и привязывают их к обоим плечам, можно с пользою применять их. Щиты, чтобы отражать стрелы, делают так: расколов дерево, соединяют поперечиной; стрелы не могут прорвать». Кодекс «Таншу» вполне солидарен: «Конники прикрывают руки и ноги деревянными щитиками; еще на плечи накладывают круглые щитики, которые могли бы защищать от острия сабель и стрел».

Чем же заслужили такую честь деревянно-кожано-костяные конструкции? Они, даже после специальной обработки, удар секиры или меча держат все-таки хуже, чем стальная пластина (впрочем, технология очень долго не позволяла использовать для доспехов по-настоящему закаленную сталь – даже когда на клинки она вовсю шла!), но вот от не специфически бронебойной стрелы отлично могут сберечь. Равно как и от лезвия легкой сабли – «рассекающего», а не «раскалывающего».

(От всего этого и боевая кольчуга бережет сносно, особенно если про амортизирующий поддоспешник не забывать. Но в целом тычковые удары, даже удары стрел – это не для кольчуги. Особенно если наконечник стрелы, пусть даже не ограненный совсем уж по-бронебойному, изготовлен из закаленной стали. А в развитом Средневековье такая закалка, хотя бы поверхностная, перестала быть редкостью.)

Вернемся к нашим баранам, то есть носорогам. Собственно, что там носорог: вы когда-нибудь слышали, чтобы из лука убивали «крепкого на рану» хищника – тигра или белого (а хоть бы и бурого) медведя?! Нет, если тигр загодя выскочит на открытое место в сотне шагов перед гарцующим отрядом, то его успеют быстро и летально нашпиговать тучей стрел; но во всех остальных случаях… Собственно, и в остальных случаях может сорваться с тетивы десяток-другой стрел; треть из них, несмотря на стремительность тигриного броска, даже в цель попадет. Чего доброго, тигр случайно получит тяжелую рану – глядишь, даже умрет через пару дней. Это, безусловно, послужит стрелявшему в него лучнику (а также полудюжине его товарищей) великим утешением на том свете…

Больше всего в «Двух башнях» (фильме) меня шокировала сцена успешной стрельбы из луков – сла-абеньких, по полету стрелы видно – в гигантских, с лошадь ростом, и по-хищному вертких гиеноволков. Братья-зрители, актеры, режиссер, эльфы и орки – вы хоть понимаете, что такая тварь неизмеримо менее уязвима, чем тигр?! Хотя в следующей серии и вовсе появился эпизод, когда Леголас, взобравшись по сплошь утыканной стрелами туше мумака, как по крепостной стене (ха-ха! А ведь в Китае существовал такой метод штурма крепостей – только это были особые стрелы в человеческий рост, выпущенные из станковых арбалетов… Как говорят классики – «совсем другая история»!), занимает «стратегическую позицию» у него на затылке – и… Кто не видел, не поверит: одним выстрелом убивает колоссального мамонтозавра, пустив ему в этот самый затылок хлипенькую стрелу из по-прежнему сла-абенького и ле-егонького лука.

При концентрированном прицельном обстреле в конце концов никакая броня не спасает – ни человека, ни зверя

(Ну да, так, в затылок, убивали погонщики вышедших из повиновения индийских слонов: стальным клином, несколькими быстрыми ударами тяжелого молота. При чем тут стрела? И при чем тут мумак, у которого путь от поверхности затылка до спинного мозга минимум втрое больше, чем у индийского слона: туда пожарный багор отбойным молотком надо забивать! Ах, простите, забыл ПОДЛИННЫЙ первоисточник всех эпизодов этой мумакомахии: вот так же юный Скайуокер порхает на флаере вокруг шагающего транспортера, спутывает ему ноги, разит в уязвимые зоны, повергает наземь, мешая Империи нанести ответный удар… Но у него хоть «световой меч» был вместо лука!)

Может, стрела была отравлена? Да нет, все равно не выходит. К тому же это слишком особая тема, и мы подступимся к ней в другой главе.

Хотя, надо сказать, тема стрельного яда регулярно всплывает применительно к охоте. Даже тогда, когда этого яда скорее всего не было. Вот, например, история гибели византийского императора Иоанна Комнина – который не раз водил войска в бой, стрелял в таких боях из лука и сам оказывался под обстрелом, а смертельную рану получил, по иронии судьбы, на охоте, причем именно от стрелы, хотя и без лучного выстрела как такового:

«…Стоит рассказать и о том, как Иоанн умер. Однажды, выехав на охоту, встретил он огромного кабана, каких много питают земля киликийская и горы Тавра. Видя, что он наступает, царь, как рассказывают, взял в руку копье и ударил его. Но когда наконечник копья вонзился в грудь зверя, он, разъяренный ударом, сделал такой натиск вперед, что рука царя от сильного противодействия ему вместо прямого направления повернулась назад и нажалась на висевший у него за плечами колчан, наполненный стрелами. Через это у самого сгиба кости острием стрел произведена рана, и из раны вытекла кровавая пена. Тогда на рану наложили тонкую кожицу, которую обычно называют попросту стягивающим пластырем, то есть чтобы он стянул стенки разреза и закрыл рану для предотвращения воспаления и боли. Но впоследствии это-то и было причиной воспаления, потому что яд, с острия стрелы быв принят внутрь и сжат под кожицей, перешел в другие части тела. Впрочем, это произошло после, а тогда царь не чувствовал еще никакой боли, так что для него накрыт был стол и он сел обедать. В продолжение обеда стоявшие тут сыны врачебной науки, увидев пластырь, спросили о причине раны и убеждали царя тотчас снять с руки накладку. Но он сказал, что это средство затянет рану и что ему не представляется ничего, что могло бы произвести опухоль и воспаление. Однако ж, едва успел он заснуть после обеда, как вдруг поднялись острые боли и на руке явилась опухоль. Тогда сошлось все общество врачей и начало решать вопрос, что нужно делать. Одни признавали необходимым разрезать опухоль, другие находили ее еще не созревшей и советовали подождать, пока она сделается мягче. Но, видно, уже надлежало быть беде – и мнение в пользу операции пересилило. Когда опухоль разрезали, она сделалась еще больше, и рука была перевязана. С этой минуты душу царя начала уже потрясать мысль о смерти…»

(Иоанн Киннам «Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов»).

Лук с колчаном явно оказались у императора не случайно, хотя предназначались для другой дичи: вепрь – не мумак и не носорог, но все равно его уместнее останавливать копьем, чем стрелой, в этом-то Иоанн Комнин не ошибся. Судя по всему, стрелы были расположены наконечниками вниз – но руку ударило о колчан с такой силой, что он прорвался. Впрочем, расположение в колчане стрел каким-то общим правилам не повинуется: тут многое зависит от типа наконечников и оперения, от места подвески самого колчана и т. п.

А что можно сказать о причине трагического исхода? Видимо, только одно: «Руки мыть надо!» Но в XII в., которым датируется «Краткое обозрение» Киннама, этот совет вызвал бы серьезное удивление у всех: императора, ответственных за его охотничье снаряжение слуг и даже у синклита «сынов врачебной науки»…

Конунг, рыцарь, джигит и василевс

Смежные ремесла лучников

Читатели, будем надеяться, еще помнят цитату из «Последнего Кольценосца», в которой приводится мнение благородных рыцарей по поводу разных типов стрелкового оружия. Отметим: в этой среде иногда все-таки действительно было принято презирать лук как «оружие голодранцев» – но, с другой стороны, едва ли не чаще умение пользоваться луком входило в комплекс благородных искусств.

Английская миниатюра XII в. (фактически сразу за эпохой викингов), изображающая «датских» лучников. Для художника они действительно злобные голодранцы – особенно если учесть, что стреляют они по христианинскому святому Эдмунду. Но луки у них, похоже, тисовые – и в целом напоминают прототип английского longbow.

Еще в эпоху викингов (разумеется, мы понимаем условность этого термина и учитываем, что «викинг» – не нация, а профессия, более того: профессия, не слишком совместимая со службой в дружине конунга… если, конечно, конунг вместе со своей дружиной не отправляется «на заработки» в викингский поход…) получил распространение термин «idrottir» – «искусства», применяемый для обозначения этого комплекса единым блоком. Состав всего idrottir в какой-то степени менялся, но всегда включал такие виды idrott, как борьба, плавание (обычно – включая умение глубоко нырять, проплывать какое-то расстояние в доспехах и вести бой «на плаву»), умение владеть оружием (от меча до лука), верховая езда (включающая умение владеть оружием), ходьба на лыжах (без отрыва от него же)… А еще – стихосложение и, отдельно от этого, умение разбираться в скальдической поэзии (что куда труднее, чем ее сочинять!), игра на музыкальных инструментах и прочие искусства того же рода. Самые крутые из «новых шведских» (норвежских, исландских – нужное подчеркнуть) могли похвастаться даже знанием книжной, т. е. латинской, премудрости – что, как правило, иллюстрировало высокий политический рейтинг и/или финансовую состоятельность семьи, способной выписать из-за границы учителя-клирика, – а то и, трудно поверить в такую крутизну, умением играть в шахматы!

Конечно, освоить несколько idrott на высоком уровне обычно удавалось лишь представителям воинской элиты (она же – родовая аристократия). Например, конунг Харальд Хардрада, обращаясь к своей будущей супруге Елизавете Ярославне, информирует ее (а пожалуй, скорее потенциального тестя – Ярослава Мудрого) насчет своих успехов в восьми искусствах: езде верхом, плавании, ходьбе на лыжах, стрельбе, гребле, сложении стихов, игре на арфе, знании поэзии. Факт овладения последним названным idrott подтверждается самым текстом послания, представляющего собой скальдическую драппу из нескольких восьмистрочных вис. Герой «Саги об Оркнейцах» Кали Кальссон, желая подчеркнуть, что он ничем не уступает ярлу Регнвальду, называет целых девять искусств, в которых преуспел: игра в шахматы, знание рун, книжная грамотность, ювелирное дело, ходьба на лыжах, стрельба из лука, гребля, игра на арфе и сложение стихов. Умение владеть мечом, копьем и секирой в этот список, как видим, не включено: это скучная прозаическая обыденность, которой даже как-то странно хвалиться перед ярлом. То ли дело первое, четвертое и, что в нашем случае особенно важно, шестое из высоких искусств, доступных не каждому!

(Наш давний знакомец Бабур, представитель совсем иной воинской культуры, этот перечень оценил бы. Он, наравне с умением стрелять, рубиться и командовать войском в бою, постоянно описывает разного рода «правила обхождения», принятые в его кругу. Тут и умение подобающим образом одеваться, и навыки учтивой беседы, художественные вкусы, каллиграфия, умение рисовать и музицировать, «дар наматыванья чалмы»… то же умение играть в шахматы… В отдельных случаях – даже умение писать трактаты о стихотворных размерах, принятых в персидской, арабской и тюркской поэзии; во всяком случае, сам Бабур этим в свободное от военных дел время занимался.

Об одном из своих родичей он с огорчением говорит: «дар к стихосложению у него был, но он не развивал его»; о другом с определенным недовольством сообщает, что тот «сочинял стихи особого рода, в которые включал устрашающие слова и мысли», напоминающие скрытые проклятия. Это неудовольствие, в свою очередь, смог бы оценить образованный викинг: в скальдической поэзии существовали представления о ниде – строках, фактически заключающих в себе враждебную магию.

Поэтическое мастерство оценить трудно, тут слишком многое зависит от переводчика, но в Средние века классическая восточная поэзия достигала очень высокого уровня, и Бабур, если судить по его газелям и рубаи, был достойным ее представителем: президенты-падишахи современных стран Востока, конечно, тоже временами публикуют плоды вроде бы собственного литературного творчества, но – «не тот класс езды на поросенке!»; в искусстве лучника им тем более с Бабуром не равняться. А вот в шахматы он, возможно, сумел бы обыграть большинство таких президентов и даже ярла Регнвальда, однако современных мастеров вряд ли чему-то мог научить: это была еще совсем не та игра. Описание мастерства сильнейшего из известных Бабуру шахматистов выглядит довольно забавно: мол, большинство людей могут переставлять шахматные фигурки только правой рукой – но тот мастер так продвинулся в этом благородном искусстве, что умел играть двуручно!

Все эти описания как будто уводят нас слишком далеко в сторону. Но до чего же интересно узнать, какие «профессии» считались смежными с мастерством лучной стрельбы!)

Резьба на костяном ларце эпохи викингов: оборона укрепленного дома. Видно, что умелый лучник, даже когда он один, создает осаждающим массу проблем

В «Саге об Орваре Одде» (то есть об Одде по прозвищу «Стрела»: он действительно прославленный лучник и это свое прозвание не унаследовал, а честно заработал) о главном герое сперва говорится обобщенно: «Он научился всем искусствам, которыми мужчине полагается владеть», но из последующего становится ясно, что комплекс idrottir включал в себя борьбу (в нашем понимании – скорее рукопашный бой), участие в играх (главным образом включавших в себя элементы лапты, «хоккея на траве», футбола – и, конечно, все того же рукопашного боя, куда же без него… хорошо хоть в данном случае он не совмещался с игрой в шахматы или на арфе!), плавание, стрельбу на скаку – «а в перерывах между этими занятиями юноши беседовали с мудрыми людьми или говорили на иностранных языках».

«Сага об Орваре Одде», в отличие от «родовых» исландских саг, вообще-то довольно плотно насыщена «волшебными» описаниями и маловероятными событиями [4]. Однако когда дело доходит до описания стрельбы, фантастика отступает перед реализмом. Так что когда в одном из стрелковых эпизодов вдруг появляются странности, не лезущие ни в какие реалистические ворота (некое укрепление будто бы защищено колдовскими чарам, поэтому обстрел его не приносит никакого успеха – до тех пор, пока Одд не догадался использовать стрелы с каменными наконечниками: древнее оружие, против которого современная магия бессильна) – впору все-таки предположить, что это тоже фантастическое переосмысление реальных событий. Например, завуалированное признание высоких поражающих свойств каменного наконечника, которые проявляются абсолютно независимо от наличия (или отсутствия) магических заклинаний. В пору безраздельного господства металла этот факт, вполне реальный, был столь глубоко забыт, что и вправду мог потребовать для своего объяснения колдовства.

Но как бы там ни обстояло дело с колдовством или тем, что викинги принимали за него, гораздо интереснее упоминание о «стрельбе на скаку». Ведь скандинавы эпохи викингов, даже конца ее, вообще-то считаются «ездящей пехотой», для боя они обычно сходят с коней, да и для Западной Европы в целом это умение не слишком характерно. Однако, как видим, были и исключения.

Немногим позже европейский хронист, участник Первого крестового похода, описывал сельджукских конных лучников как род войска, «не известный никому из нас». Ну, может, вокруг него действительно собрались крестоносцы с достаточно узким кругозором, в жизни не видавшие хотя бы современных им венгров или византийцев; а возможно, просто ему самому, человеку смиренному и книжному, в военном деле много чего не было известно. В том числе – информация о «старых» воинских традициях европейского северо-запада, предрыцарских и раннерыцарских, но еще не совсем ушедших в прошлое…

Семейное дело императоров

Раз уж мы заговорили о византийцах… Многие из византийских авторов уделяют немалое внимание лучной стрельбе, преимущественно конной, иногда и с рассмотрением тактико-стратегических особенностей (потому что среди этих византийских авторов есть крупные военные чиновники и даже императоры). Порой среди этих разработок встречаются и специализированные трактаты по военному искусству.

В хронике Иоанна Скилицы (пожалуй, самая насыщенная иллюстрациями из византийских рукописей!) лук изображается главным образом как оружие осадных боев: в полевых сражениях мы его фактически не видим.

Прокопий Кесарийский, не с чужих слов описывая результаты победоносного для Византии похода против готов 536–540 гг., делает вывод, что основным успехом византийцы обязаны умелому использованию конных лучников. У готов «стреляющей» была только пехота, на тот момент почти презираемая часть войска, о грамотном взаимодействии с которой готская конница толком не заботилась; в результате византийские лучники, поддерживаемые действиями «ударных» сил, могли буквально расстреливать разные части готского войска попеременно.

Не менее успешно применялся византийский лук и против вандалов, и даже против персов (хотя по своему происхождению он, пожалуй, близок к персидскому: один из восточных вариантов, византийцами перенятый у врагов и союзников). Одержимый большим воодушевлением по поводу современности, Прокопий даже готов отказаться от традиционного для греческой культуры восхищения античностью:

«Тому, кто желает судить по справедливости, покажется совершенно очевидным, что нет ничего более мощного и грандиозного, чем те события, которые произошли в этих войнах. В ходе их были совершены дела, более достойные удивления, нежели все те, о которых нам известно по преданию, разве только кто-нибудь, читая наш рассказ, не отдаст предпочтения старым временам и не посчитает события своего времени не заслуживающими внимания. В самом деле, некоторые, например, называют нынешних воинов стрелками, в то время как самых древних величают ратоборцами, щитоносцами и другими возвышенными именами, полагая, что такая доблесть не дожила до нашего времени. Поспешно и без всякого опыта составляют они свое суждение. Им не приходит в голову мысль, что у гомеровских лучников, которым самое название их ремесла служило поруганием, не было ни коня, ни копья; щит не защищал их, и ничто другое не оберегало их тело. Они шли в бой пешими и для защиты были вынуждены либо брать щит товарища, либо укрываться за какой-нибудь надгробной стелой. В таком положении они не могли ни спастись, когда приходилось обращаться в бегство, ни преследовать убегающих врагов. Тем более они не могли открыто участвовать в битве, но, в то время как другие сражались, они, казалось, что-то творили украдкой. Кроме того, они нерадиво владели своим искусством: притянув тетиву к груди, они пускали стрелу слабую и совершенно безопасную для того, в кого она попадала. Таким было в прежние времена искусство стрельбы из лука. Нынешние же лучники идут в сражение, одетые в панцирь, с поножами до колен. С правой стороны у них свешиваются стрелы, с левой – меч. Есть среди них и такие, у которых имеется копье, а на ремне за плечами– короткий без рукояти щит, которым они могут закрывать лицо (видимо, скорее голову в целом. Этот „навесной“ щит, не предусматривавший перемещения в левую руку, находит соответствия у совершенно неожиданных народов: пеших лучников крайнего северо-востока Евразии! – Авт.) и шею. Они прекрасные наездники и могут без труда на полном скаку натягивать лук и пускать стрелы в обе стороны, как в бегущего от них, так и в преследующего их неприятеля. Лук они поднимают до лба, а тетиву натягивают до правого уха, отчего стрела пускается с такой мощью, что всегда поражает того, в кого попадает, и ни щит, ни панцирь не может отвратить ее стремительного удара. И все же есть люди, которые, пренебрегая всем этим, благоговеют перед древностью и дивятся ей, не отдавая дани новым изобретениям. Однако вопреки этому мнению в ходе этих войн произошли дела величайшие и достопамятные»

Эта фреска на стене Афонского монастыря выполнена уже в поздневизантийской традиции – но канон изображения «святого воина» восходит еще к тем временам, когда сложный лук был одним из главных предметов вооружения панцирного всадника.

Прокопий по «основной профессии» все-таки историк. Однако и в чисто военных трактатах эпохи ранневизантийского военного могущества звучат аналогичные ноты. В «Стратегиконе» Маврикия основное внимание уделяется действиям стреляющей конницы, причем в самых различных условиях: «…Плащи-накидки, сделанные из тряпок, должны быть просторны и с широкими рукавами, чтобы воины могли в случае дождя или сырой погоды накинуть их на себя, прикрыть панцирь с луком и сберегать таким образом свое вооружение, не будучи при этом стеснены действовать стрелами или копьем. Это необходимо при разведках, так как прикрытые ими панцири не видны неприятелю, а ударам стрел, конечно, будут сопротивляться». Но и другие категории лучников удостоены внимания, с первых же строк трактата:

«Как следовало бы вести одиночное обучение воинов

Надо, чтобы пехотинец умел быстро пускать стрелы из лука по римскому или по персидскому способу; это достигается быстрым выниманием стрелы (из колчана) и сильным натягиванием тетивы; все это нужно и полезно также и для всадников. Когда дело будет так поставлено, потому что тихо пускать стрелу бесполезно, надо перейти к стрельбе в какую-либо цель: пехотинцы чтобы стреляли с определенного расстояния или в копье (воткнутое в землю), или в другие какие-либо цели, всадники чтобы стреляли на скаку: вперед, назад, вправо и влево. Кроме того, им надо уметь вскакивать на лошадь, на скаку быстро выпускать одну стрелу за другой, вкладывать лук в колчан, если он достаточно обширен, или в другой футляр, разделенный для удобства на два отделения (то есть для стрел и для лука), и браться за копье, носимое за спиной, чтобы таким образом могли действовать им, имея лук в колчане. Затем, быстро закинув копье за спину, выхватывать лук. Очень полезно было бы, если всадники станут упражняться в этом даже на походах в мирное время, потому что и переходы будут делаться скорее, да и лошади меньше устанут».

Кажется, перед нами – идеал «стрелковой культуры». Но присмотревшись, замечаем, что лучники здесь не «природные», а «выученные»:

«Изо всей же прочей ромейской молодежи нужно отобрать самых воинственных и начиная с четырнадцатилетнего возраста обучать стрельбе из луков, приучать носить лук и колчан и два копья, чтобы, лишившись одного, могли действовать другим. Неумеющим стрелять давать слабые луки. Потому что если и не умеют, то со временем научатся, как это делать».Ранневизантийский рельеф, еще «с оглядкой» на древнеримскую систему верховой езды (стремена действительно покамест не вошли в обиход) и римский художественный канон (штаны в обиход уже вошли, но для художников оставались «неприличной», «варварской» одеждой). Но вот варварские же сложные луки как оружие всадников изображены уверенно!

Ранневизантийский рельеф, еще «с оглядкой» на древнеримскую систему верховой езды (стремена действительно покамест не вошли в обиход) и римский художественный канон (штаны в обиход уже вошли, но для художников оставались «неприличной», «варварской» одеждой). Но вот варварские же сложные луки как оружие всадников изображены уверенно!

Отсюда происходят и «нестыковки», которые для природных лучников (обучающихся стрелять и ездить верхом примерно в том же возрасте, в котором учатся ходить и говорит) просто не существуют. Например, несмотря на ранее упоминавшееся оснащение лучников и копьями со щитами тоже, в одной из глав все же следует уточнение: всадники первых двух линий должны быть вооружены только копьями, «остальные же средние – луками, если умеют стрелять из них, за исключением тех, которые со щитами, потому что невозможно как следует действовать оружием тому, кто, сидя на лошади, должен в левой руке держать щит и лук»

Особенно характерна непроизвольная обмолвка насчет «если умеют стрелять из них»: император Маврикий (или тот, кто выступал от его имени в качестве автора трактата), видать, отлично знал, каков на самом деле уровень «солдатского материала».

«…Что же касается до глубины строя, то я установлю ее, как и древние, в четыре всадника, потому что, если будет больше, чем в четыре, то остальные будут лишними и бесполезными. Так как от сзади стоящих не может быть, как в пешем строю, некоторого подталкивания, то протостаты по неволе будут стеснены, потому что лошади не могут, как пехотинцы, своей грудью продвигать вперед стоящих перед ними, стрелки же по необходимости должны будут бросать метательное оружие вверх через стоящих впереди них, вследствие чего действие его будет совершенно слабо. Кто же сомневается в этом, то пусть попробует на опыте».

(Пробовали, и не раз. Когда в качестве «пробовавших» были действительно представители традиционной лучной культуры, то они показывали результаты, прямо противоположные заключениям Маврикия. Правда, наблюдавшие за такими стрельбами представители цивилизованного мира усиленно щипали себя за все доступные части тела – но все равно с трудом могли поверить, что им это не снится: «В литературе описан ставший почти эталонным случай демонстрации стрелкового мастерства, который имел место в бассейне реки Ангары. Здесь один из тунгусских охотников, желая продемонстрировать перед зрителями свое умение, пускал вверх стрелу и, пока она падала вниз, сбивал ее другой. Из 10 выстрелов он попадал в цель до 8 раз» А. К. Нефедкин («Военное дело чукчей»).

А вот как дело обстояло у всадников. Голландец Николаас Витсен, во время путешествия в Россию времен Алексея Михайловича наблюдавший воинские искусства бурятов, фактически одного из монгольских племен, изумленно описывает свои впечатления: «…на лошади сидят низко (т. е. в современном понимании скорее „высоко“: с короткими стременами, но… в неглубоком маленьком седле с низкими луками. – Авт.), что они делают для того, чтобы легче поворачивать лук в направлении от врага, затем резко поворачиваются к нему для выстрела, но всегда стреляют вверх так, что стрела падает прямо сверху вниз, когда имеет наибольшую силу, как он мне наглядно показал и как это математически обосновывается. При спуске стрелы он держал оба глаза открытыми ‹…› и так умел рассчитывать время, что когда выстреливал вторую стрелу после первой, я видел несколько раз, как вторая почти касалась первой и обе стрелы падали одновременно, очень близко друг от друга. Поистине, я бы не поверил этому, если бы я этого не видел»).

«Стратегика» императора Никифора II Фоки тоже уделяет большое внимание действиям лучников: пеших, конных и «смешанных». В основном они относятся к категории «псилы», т. е. «лысые» (в смысле – лишенные доспехов) – но если в настоящую античность этот термин действительно употреблялся только для небронированных пехотинцев, ведущих бой на расстоянии, то теперь так временами именуются и всадники, причем полное отсутствие доспеха в любом случае не обязательно. Как вспомогательное оружие у лучников на поясе присутствует праща; современные исследователи осторожно предполагают, что это, видимо, перестраховка или дань традициям, потому что эффективно действовать пращой в тех условиях вроде бы нельзя – но император-полководец с этим вряд ли согласился бы: хорошее подспорье при осадных боях [5], позволяющее пользоваться вспомогательными дешевыми боеприпасами, не расходуя стрелы.

Стрельный боекомплект для Никифора – предмет особой заботы: «псилам» надлежит иметь два «первоочередных» колчана, на 40 и на 60 стрел, а если им предстояло вести целенаправленные действия по стрелковому прикрытию основных сил (для этого «лысые» располагались позади их, пуская стрелы по навесной траектории, что считал неприемлем Маврикий!), то выдавался еще один колчан, 50-стрельный. На то существовал специальный арсенал «императорских стрел», перевозимых во вьюках, чтобы не возиться на поле боя с обозными повозками: по 15 000 стрел на стандартный отряд из 300 лучников [6], каждому из которых полагалось иметь по два лука, четыре тетивы, легкий стрелковый щит (во время стрельбы не снимаемый с руки!), поясную пращу, а также поясной меч или секиру на случай ближнего боя.

Носил ли лучник, особенно пеший, все это с собой прямо во время боя? Пожалуй, да: именно все – кроме последнего, «императорского» колчана (и, может быть, запаса снарядов для пращи, даже «первичного»: этот вопрос как-то не прояснен). Для таких случаев в пехоте предусматривалась инструкция, согласно которой тысячникам надлежало «заранее разделить их (запасные стрелы. – Авт.) и связать по отдельности каждый пятидесяток, и сложить их во вместилища: существуют для этого ящики или бочонки. Назначить же из сверхкомплектных лучников и пращников из каждой отдельной сотни отряда мужей восемь либо десять для подноски лучникам стрел и совсем не обременять их собственным строем. Они же и воду из бурдюков могут принести, и сосуды для утоления жажды сражающихся. Других же пусть назначат для снабжения пращеметателей камнями».

Чувствуется подход профессионала (Никифор Фока императором отнюдь не родился, он попал на эту «должность» из победоносных полководцев): не следует солдатам покидать строй якобы «за боеприпасами» или «испить водицы», они ведь могут в строй и не вернуться, особенно прямо под обстрелом. Так что пусть этим займутся внестроевые формирования из числа «сверхкомплектных»…

Роль лучников в коннице тоже не забыта, но там они уже функционируют не как главная сила, но в качестве «огневой поддержки» тяжеловооруженных катафрактриев, бронированных до глаз и с защищенными лошадьми – так, «чтобы тела коня не было видно». Сами же конные лучники одоспешены «по возможности»: шлем с защитой лица им не положен (заузит «кругозор»!), а в остальном иногда почти так же, как катафрактрии, включая защиту коня – но это скорее для повышения живучести при бое метательным оружием, без сближения. По другим достаточно синхронным источникам известна длина лука (до 16-ти пядей, т. е. около 1,25 м), длина стрелы (около 70 см: не так уж и много – как видно, у византийских стрелков короток ход тетивы), количество колчанов (один) и стрел в нем (40–50).

В общем, действительно вспомогательный род войск. Правда, тут сказывается специфика действий против арабов, которые сами не такие уж и стрелки, но в союзных формированиях у них много «природных» конных лучников, с которыми «выученникам» не потягаться. Хотя – можно и потягаться: Никифор Фока советует вести стрельбу по быстрой, легкой вражеской коннице на предельных дистанциях, раня коней или хотя бы всерьез обозначая такую возможность (тогда эти «природные» всадники, очень дорожащие своими лошадьми, скорее всего не рискнут приблизиться…)

Какова же все-таки дистанция лучной стрельбы по-византийски? Не знаем… Император несколько раз говорит о «расстоянии лучного выстрела» как о совершенно привычной для современников мере расстояния, но ни разу не измеряет ее хотя бы в шагах. И другие авторы военных трактатов – тоже!

На протяжении нескольких веков одной из постоянных тем сделались вопросы противостояния «латинянам», традиционно использовавшим «ударную», а не стрелковую тактику конной атаки, переводящую бой на дистанцию копья. Если проанализировать собственно военные трактаты, то может показаться, что против таких действий найдена масса надежных «ключиков», на каждый из теоретически и практически возможных случаев. При чтении «гражданских источников» создается впечатление, что… это действительно удавалось довольно регулярно. Вот, например, что пишет Анна Комнина в «Алексиаде» – произведении, конечно, агиографическом (посвященном памяти ее отца, императора Алексея Комнина), но достаточно здравом, не скрывающем поражений:

«…Латиняне с длинными копьями наперевес поскакали на варваров. Но те стали метать стрелы не в кельтов, а в их коней; поражая своими копьями латинян, турки убили большинство из них, а остальных ранили и загнали в ров».

Анна, как столичная дама из наиблагороднейшей семьи, разумеется, не присутствует на поле боя, но имеет хорошие возможности опрашивать очевидцев. При этом различать «внешние» по отношению к Византии народы она не очень стремится. «Кельты», «германцы» и пр. для нее в целом синоним «северо-западных варваров» (а «скифы» – кочевников), но де-факто императору Алексею в основном приходилось иметь дело с сицилийскими норманнами и разноплеменными участниками Первого крестового похода. «Турки» же – это преимущественно выходцы из сельджукского султаната, для византийцев грозные соседи и союзники «с позиций силы», но в данном случае все-таки союзники.

Уже привычный лейтмотив: стремление «спéшить» рыцарей, перестреляв под ними коней. В другом византийском источнике сходная тактика называется «окрылением» вражеских лошадей: имеется в виду, что у лошадей по бокам словно вырастают крылья, состоящие из оперенных древков множества вонзившихся стрел – после чего рыцарская конница… нет, не то чтобы поголовно спешивается, но теряет стремительность.

Это, конечно, может и получиться. Особенно при использовании «природных» лучников и в благоприятных условиях: крестоносцы прибыли морем, у них далеко не всегда полный «боекомплект» (а при экстренной высадке, плавно перетекающей в сражение, ограничена возможность использовать даже те конные доспехи, которые все-таки есть), да и со сменными лошадьми проблема.

Срабатывает, хотя бы отчасти, подобный план и в другой битве:

«Император подозвал славного стрелка Георгия Пирра и других доблестных мужей, выделил большой отряд пельтастов и приказал им быстро последовать за Бриеном, но, настигнув его, не вступать в рукопашный бой, а непрерывным дождем стрел издали осыпать коней. Они сделали это и, приблизившись к кельтам, стали не переставая метать стрелы в их коней, так что всадники оказались в отчаянном положении. Ведь любой кельт, пока он сидит на коне, страшен своим натиском и видом, но стоит ему сойти с коня, как из-за большого щита и длинных шпор он становится неспособным к передвижению, беспомощным и теряет боевой пыл. Как я полагаю, именно на это и рассчитывал император, отдавая приказ поражать стрелами не всадников, а коней. И вот, кельтские кони стали падать на землю, а воины Бриена закружились на месте. От этого громадного круговорота поднялся до неба большой и плотный столб пыли, который можно сравнить лишь с павшей некогда на Египет кромешной тьмой: густая пыль застилала глаза и не давала узнать, откуда летят стрелы и кто их посылает».

Тут налицо определенные домыслы, точнее – использование общевизантийских штампов (насчет полной беспомощности спе#шенных рыцарей): возможно, участникам событий все виделось не совсем так, как предпочла истолковать их слова высокоученая принцесса. Однако и ей тоже ясно, что приемы, базирующиеся на лучном обстреле, не являются универсальными:

«Согласно приказу самодержца, войско Михаила не должно было целиком входить в устье клисуры, ему надо было расположить воинов снаружи отрядами, а затем, выбрав искусных стрелков из числа турок и савроматов, ввести их туда, однако запретить пускать в ход какое-либо оружие, кроме стрел. Когда они вошли в долину и на конях набросились на латинян, оставшиеся снаружи, одержимые воинским пылом, стали оспаривать друг у друга право войти в теснину. Боэмунд же, искусный военачальник, приказал своим воинам стоять сомкнутым строем, огородить себя щитами и не двигаться с места. Протостратор, со своей стороны, видя, что его воины один за другим исчезают и входят в проход, вошел туда и сам. Боэмунд увидел их и, говоря словами Гомера, „радостью вспыхнул, как лев, на добычу нежданно набредший“. Своими глазами видя воинов с протостратором Михаилом, Боэмунд со всем войском в неудержимом натиске набрасывается на них, и они тотчас обратили тыл».

В дальнейшем Анна опять-таки вынуждена слишком часто показывать, что даже максимальное использование преимуществ византийского (и союзнического) оружия вместе с вытекающей из него тактикой приводит к достаточно неопределенным результатам:

«Как я уже сказала, мой господин, кесарь, с опытными лучниками расположился на башнях, чтобы обстреливать варваров. Все они имели меткие и дальнометные луки – ведь все это были юноши, не уступавшие во владении луком гомеровскому Тевкру. А лук кесаря был воистину луком Аполлона. Кесарь не тянул тетиву к груди, как те гомеровские эллины, и не прилаживал стрелу к луку, чтобы показать, подобно им, свое охотничье искусство, но, как Геракл, слал смертельные стрелы из бессмертного лука и, наметив цель, поражал ее без промаха, стоило лишь ему захотеть. В любое время, в битвах и сражениях, он поражал любую цель и наносил рану именно в то место, в какое направлял стрелу. Он так сильно натягивал лук и так быстро слал стрелу, что превзошел, казалось, в стрельбе из лука и самого Тевкра, и обоих Аяксов. Но, глядя на латинян, которые, прикрываясь щитами и шлемами, дерзко и безрассудно подступали к городским стенам, он при всем своем искусстве, хотя и натягивал лук, и прилаживал стрелу к тетиве, однако, уважая святость дня и храня в душе приказ самодержца, нарочно метал стрелы не целясь, то с недолетом, то с перелетом.

Воздержавшись ради такого дня от меткой стрельбы в латинян, кесарь все же обратил свой лук против одного дерзкого и бесстыдного латинянина, который не только метал множество стрел в стоявших наверху, но и выкрикивал на своем языке какие-то дерзости. Не напрасно полетела стрела из рук кесаря; она пробила щит, прошла через чешуйчатый панцирь сквозь руку и вонзилась в бок».

Можно, конечно, завуалировать результат редкостно для «Алексиады» непомерными славословиями и ссылками на античную мифологию, причудливо сочетающуюся с церковным благочестием («святость дня», из-за которой будто бы приходится стрелять мимо – это Великий четверг Страстной недели). Можно сдобрить это и образцово-показательным описанием командирского подвига (тоже несколько сомнительного: уж очень высока пробивная сила. При стрельбе отнюдь не в упор стрела пронзает щит, чешуйчатый доспех, руку – и входит в грудную клетку? Разве что попадание феноменально удачно или щит с панцирем уж очень плохи). Но довольно трудно усомниться, что перед нами попытка скрыть неуспешные действия.

Нелегкая это мишень: одоспешенные щитоносные рыцари, пускай они даже еще не латники. С тем, чтобы попасть в контур, особых проблем не возникает, однако это на состязаниях выдают призы за меткость, на войне же иной счет. В большинстве случаев лучник из трех вышеназванных рубежей (пробитый щит, пробитый панцирь, глубокая рана) окажется вынужден удовольствоваться двумя, а то и одним. После чего ему останется только ссылаться на святость даты, исключающей намеренное кровопролитие. Ну, почти исключающей…

Тем не менее отметим: при всем уважении к эллинской мифологии выведенные в ней лучники (тянущие тетиву к груди) у византийцев по-прежнему не вызывают ни малейшего пиетета! Разве что для Геракла сделано исключение. Так ведь Геракла традиционно изображают со скифским луком: сложносоставным, сигмаобразным и в целом родственным тому оружию, которым пользовались и в Византии!

Вот еще одна цитата, довольно длинная, но очень насыщенная подробностями. На сей раз бой идет не с «внешними», а с «внутренними» врагами (у византийцев Алексея и Вриенния возникли чисто эстетические разногласия по поводу того, кто из них лучше смотрится на императорском троне). Дочернее восхищение Анны не мешает ей оценить достойные действия противника:

«Видя, что враги сбились в кучу и что подошел новый отряд турок, мой отец разбил войско на три части и приказал двум из них засесть в назначенных местах в засаде, а третьему отряду выступить против врагов. Такой план целиком принадлежал моему отцу Алексею.

Турки наступали, не построившись в фаланги, а разделившись на отдельные отряды, находившиеся на известном расстоянии друг от друга. Каждому отряду было приказано гнать коней на врагов и осыпать неприятеля дождем стрел. С ними следовал и изобретатель этого маневра – мой отец Алексей, который собрал из числа рассеявшихся столько воинов, сколько ему позволили обстоятельства. В этот момент один из окружавших Алексея „бессмертных“, человек храбрый и дерзкий, погнал вперед своего коня, вырвался из рядов и во весь опор понесся на Вриенния. Он с силой вонзает копье в грудь Вриенния. Но тот быстро извлек меч из ножен, обрубил копье, пока оно еще не успело впиться глубже, и со всего размаха нанес удар ранившему его воину. Вриенний попал в ключицу и отсек руку вместе со щитом.

Турки же, подходя один за другим, непрерывно осыпали войско тучей стрел. Воины Вриенния были ошеломлены неожиданным натиском, однако, собравшись и выстроив боевые порядки, они приняли тяжесть битвы, призывая друг друга к мужеству. Турки и мой отец после недолгого боя с противником стали изображать, будто они мало-помалу обращаются в бегство; постепенно заманивая врагов в засаду, они искусно увлекали их за собой. Достигнув первой засады, они повернулись и лицом к лицу встретили противника. По условному знаку из разных мест, словно рой ос, высыпали находившиеся в засаде всадники. Боевыми кликами, шумом и непрерывной стрельбой из луков они оглушили Вриенния и его воинов и ослепили их дождем падающих отовсюду стрел. Воины Вриенния не смогли устоять (все были уже изранены – и кони, и люди), они склонили значок к отступлению и предоставили врагу возможность наносить удары им в спину. Но Вриенний, хотя он был чрезвычайно утомлен битвой и враг с силой теснил его, проявил мужество и присутствие духа: направо и налево поражал он наступающих и одновременно умело и мужественно руководил отступлением».

В целом как будто получается, что василевс Алексей, первый из династии Комнинов, убедительно доказал выгоду тактики конных лучников в сочетании с тяжеловооруженными (но по византийской схеме тяжеловооруженными!) катафрактриями. Однако почему же тогда уже известный нам Иоанн Киннам (конечно, историк, но по основной профессии – военный) в своем «Кратком обозрении…». следующим образом описывает задачи, вставшие перед внуком Алексея, Мануилом, третьим из династии Комнинов:

«Главной заботой василевса Мануила, тотчас по вступлении его на престол, было прежде всего то, чтобы сколь можно более улучшить вооружение ромеев. Прежде они обыкновенно защищались круглыми щитами, по большей части носили колчаны и решали сражения стрелами, а Мануил научил их употреблять щиты до ног, действовать длинными копьями и приобретать как можно более искусства в верховой езде. Даже в свободное от войны время он старался готовить ромеев к войне и для того имел обыкновение нередко выезжать на коне и устраивать примерные сражения, ставя отряды войска один против другого. Действуя в этих случаях деревянными копьями, они таким образом приучались с ловкостью владеть оружием. Вследствие сего ромейский воин скоро превзошел и германского, и италийского копейщика. От таких упражнений не уклонялся и сам василевс, но становился в числе первых и действовал копьем, которое по долготе и величине с другими было несравнимо. ‹…› Этому во время своего приезда в Византию дивился, говорят, и сам Раймунд, по словам рассказчиков, настоящий Геркулес. Предполагая в тех вещах какую-нибудь хитрость, он подошел к царю и попросил у него то самое копье и тот самый щит, и только взяв их в руки и узнав, что они настоящие, с изумлением высказал причину, по которой просил их».

Что византийская тяжелая конница в прямом копейном столкновении превзошла рыцарскую – это, конечно, патриотическое преувеличение, которое вскоре не подтвердилось на исторической практике. Но вот что военная реформа Мануила использовала в качестве базового образца именно кавалерию рыцарского типа, а не своих собственных конных лучников – достоверный факт.

Раймунд же – это очередной из графов Тулузских, еще со времен Алексея имевших с Комнинами удачный опыт делового сотрудничества. Он действительно был человек богатырской силы, в этом сходятся многие хронисты; и уж если он собственноручно убедился, что тренировочное оружие не «надувное», то Мануила Комнина в самом деле можно счесть одним из лучших бойцов своего времени.

Надо думать, он знал, что делает, отказываясь от лука ради рыцарского копья.

«Верные» против «неверных»

«…Едва неверные приблизились к крестоносцам, как Жуанвиль и его рыцари, раненные и изувеченные, не сумевшие даже без посторонней помощи облачиться в доспехи, схватили луки и стрелы и стали из последних сил поддерживать лучников и арбалетчиков, расставленных таким образом, чтобы ударить туркам во фланг, и скоро смешали их ряды (разумеется, ряды „неверных“, а не своих лучников и арбалетчиков.) – Авт.; граф Гильом воспользовался этой сумятицей и ударил по ним. Турки не смогли вынести удара прославленных всадников на тяжелых скакунах фламандской породы. Они обратились в бегство, а крестоносцы преследовали их за пределами лагеря. Спастись сумели лишь всадники-арабы на своих быстроногих скакунах…».

Это уже знакомый нам мессир Жуанвиль (его воспоминания изложены как бы «от третьего лица»: обычная в то время практика). Достаточно характерный эпизод, показывающий, что даже во времена Людовика Святого [7] рыцари сохраняют умение стрелять из луков.

Столь же очевидно, почему они на поле боя занимаются этим лишь в исключительных случаях. По той же причине, по которой командир танка редко стреляет из автомата! Для Жуанвиля и его сподвижников, в ту минуту как бы представляющих собой «экипажи подбитых танков», это буквально жест отчаянья: последняя возможность с грехом пополам не проиграть еще одну битву в неуклонно проигрываемой войне…

Не совсем понятно, схватились ли рыцари за первые попавшиеся луки – или у каждого из них в шатре был свой лук, знакомый и проверенный, с «известными в лицо» стрелами. Все-таки речь не о рядовых ратниках: при каждом штат слуг и оруженосцы, так что даже если в сумятице чуть-чуть не проигранной битвы эта обслуга куда-то подевалась, запасное оружие может оказаться под рукой. В принципе тут и чужие луки применимы, как «общевойсковой ширпотреб»: бой почти ближний, основную стрелковую нагрузку несут профессионалы (рыцари могут их лишь «поддержать»), и вообще нужно продержаться лишь несколько минут, пока в дело не вступит тяжелая конница.

Те доспехи, в которые раненые рыцари не сумели облечься – тоже еще далеко не латы, от стрельных ран они берегут хорошо, но пока что не отлично. Однако Жуанвиль дожил до поры, когда один из его соотечественников смог без особого бахвальства утверждать: «Пускай в меня стреляют четверо самых лучших стрелков, они вреда мне этим никакого не причинят, когда на мне броня моя и шлем мой». Эта «броня моя», правда, опять-таки представляла собой еще не латы – потому что речь идет о начале XIV в., – но заметно сдвинулась в их направлении. Стрелы большинства европейских лучников (но не английских!) она и в самом деле держала уверенно.

…Из чего стрелял Ричард Львиное Сердце (который «разминулся» с Жуанвилем и Людовиком на четыре Крестовых похода, но уже был носителем сходного набора воинских качеств), еще скажем. Но вот о результатах стрельбы по нему скажем прямо сейчас. Несколько раз он, постоянно принимавший личное участие в битвах, после боя возвращался, утыканный сарацинскими стрелами буквально как еж – но невредимый: в лагере ему, помогая разоблачаться, вытаскивали эти стрелы из доспеха. Правда, облачен он был в доспех из категории двойных: особо прочный пластинчатый набор поверх полного кольчужного хауберка, длиннополого, длиннорукавного и дополненного чулками-поножами – а также, конечно, закрытым шлемом. Тяжело, но Ричарду было по силам и не такое.

А вот смертельную рану он получил уже в Европе, от арбалетной стрелы. Правда, арбалет был, похоже, не из самых сильных – едва ли мощнее сарацинского лука, – но именно в тот раз Ричард не надел доспехи. Врач же, извлекавший стрелу (сама по себе рана вовсе не являлась смертельной!), знал о правилах антисептики не больше, чем столпы медицины, лечившие василевса Иоанна Комнина…

* * *

Разумеется, у мусульман были свои представления о том, кого следует считать «неверными».

«…И пустил стрелу, которая сквозь броню пронзила не только грудь неверного, но даже и его сердце. Этот лучник родился под злосчастной звездой: не прошло и минуты, как он выпал из седла».

Это фраза из турецкой хроники XV в., описывающей один из эпизодов битвы за Венгрию. На ее страницах много упоминаний о победах над «неверными», в том числе и в поединках. О поражениях, понятное дело, почти не говорится, но ничейные результаты зафиксированы несколько раз: они, по мысли летописца, тоже служат во славу доблестных воителей, на равных сражавшихся с не менее доблестными противниками.

Однако победы совершаются на каком угодно оружии (сабля, клевец, копье, один особо эффектный поединок был выигран при помощи аркана), но только не при помощи лука.

Приведенная выше цитата – единственная, которую удалось обнаружить. Но она, хотя и снабженная отдельной иллюстрацией (потому что и в самом деле неординарный случай), в целом повествует о неудаче: турецкий отряд оказался оттеснен от совсем уже было взятого города, ему даже пришлось с потерями прорываться сквозь ряды венгерских рыцарей – и вот одного из «неверных» лучник сразил, что было сочтено экстраординарным событием.

Насколько можно понять, стрелял он с совсем близкого расстояния, а в таких случаях при удачном попадании стрела все-таки пробивает латы. Особенно если эта стрела выпущена из могучего композитного лука. Турки были большими мастерами в изготовлении таких луков и стрельбе из них. Турецкий лук в каком-то смысле вообще вершина совершенства: по сложности конструкции ему равных нет.

Тем не менее для «родившегося под злосчастной звездой» лучника этот бой закончился столь же печально, как и для сраженного им латника. Может быть, они вообще поквитались друг с другом «баш на баш»: летопись таких подробностей не сообщает, а миниатюра не подтверждает – но при схватке фактически на дистанции копья подобное случается…

«Баш на баш» по турецко-венгерской схеме. Поскольку иллюстрация турецкая, здесь показана лишь первая проловина этого «размена»

Это – турецкий лук. А что же арабский?

Как ни странно, он не ровня мощным композитным лукам. На то есть объективные причины: в аравийском климате качественный сложносоставной лук трудно изготовить и еще труднее сохранить. Разумеется, в пору великих арабских завоеваний воины Халифата брали на вооружение и луки тюркского типа, но с «родным» луком они в бою не слишком славились. А войны выигрывали чем угодно, но не метательным оружием. По крайней мере, не в первую очередь.

В «бедуинских» условиях, опасаясь лучного выстрела, арабские воители прятали под одеждой на уровне живота «сменную обувь»: сандалии, предназначенные для пешей ходьбы по пустыне. Их жесткая деревянная подошва с довольно большой вероятностью могла удержать стрелу, пущенную из «пустынного» лука, короткого и цельнодеревянного. Что до возможности попадания в часть тела, не прикрытую сандалиями – то стрелок, опасаясь промахнуться, обычно целил в наиболее широкую часть корпуса. Особенно – при выстрелах «навскидку». А много стрел подряд такой лучник выпустить вообще не успевал: противник или разрывал дистанцию, спасаясь бегством (чаще всего верхом, во весь опор), или столь же стремительно эту дистанцию сокращал, навязывая бой на не метательном оружии…

На поле боя, конечно, защищаются не сандалиями. Судя по многим сохранившимся в хрониках описаниях, облаченные в доспехи арабы при схватке с себе подобными противниками, примерно в равной степени опасаясь стрел и клинковых ударов (все это пускается в ход фактически на одинаковом расстоянии: «разреженного», но близкого боя!), в первую очередь закрывают щитами лица. Возможности получить стрелу (или рубящий удар) сквозь доспех они, похоже, не слишком-то опасаются.

Одно из описаний боя возле стен укрепления (опять!) рассказывает о ловушке (нечто вроде современной «растяжки», только без гранаты: еще не изобрели!), которую подстроили особо могучему воину, облаченному в максимально полный доспех, включающий в себя шлем с «инсталляциями» для полной защиты шеи и лица. Этот боец несколько раз успешно выбирался на вылазки, в клинковой схватке наносил осаждающим серьезный урон – и так длилось до тех пор, пока он, в очередной раз возвращаясь, не споткнулся о подстроенную ему ловушку и не упал лицом вверх. Когда он сел, опираясь на руки (то есть не имея возможности ни пустить в ход меч, ни прикрыть лицо щитом) и начал было вставать – двое поджидавших возле той «растяжки» воинов подскочили к нему вплотную и практически в упор пустили стрелы, метя в глазные отверстия маски-личины. Как это ни покажется странным, но отважные и хитроумные воины действительно не промахнулись, убив врага наповал…

Зато против неодоспешенного противника лук страшен, даже в бою «один против многих» – если у этих многих в ходу только оружие ближнего боя. Впрочем, в истории, которая сейчас будет приведена (она происходила не с отцом самого Усамы, это «семейная история» одного из его друзей, но ибн Мункыз пересказывает такие тексты без искажений), умелый лучник именуется «тюрк», то есть – сельджук. Но из-за «технической неисправности» (а как еще это назвать?) даже ему не удалось бы выйти победителем из неравного боя с «рэкетирами» (очень похоже!), если бы не помощь женской хитрости:

«…Вокруг было много бродяг, грабивших на дорогах, но отец ладил с ними, так как боялся их и пользовался иногда чем-нибудь, что они захватят. Однажды мы сидели в этой деревне; к нам подъехал на лошади молодой тюрк. С ним был верховой мул, несший дорожный мешок, на котором сидела девушка. Тюрк сошел с лошади, спустил на землю девушку и сказал: „Эй, молодцы, помогите мне снять мешок“. Мы подошли и сняли с ним мешок, и вдруг оказалось, что там одни золотые динары и драгоценности. Тюрк и девушка посидели у нас и поели, а потом он сказал: „Помогите мне поднять мешок“. Мы с ним подняли мешок, и он спросил: „Где дорога в Ан-бар?“ – „Дорога-то здесь, – сказал отец и показал ему дорогу, – да только на дороге шестьдесят бродяг, и я боюсь за тебя из-за них“. Но юноша стал смеяться над ним и сказал: „Стану я бояться бродяг!“ Мой отец оставил его и пошел к бродягам. Он рассказал им про юношу и про то, что он везет с собой.

Они вышли и встретили юношу на дороге. Когда он увидел их, то вытащил лук, приложил к нему стрелу и натянул его, собираясь выстрелить в них, но тетива лука оборвалась, и бродяги бросились на него. Он пустился бежать, а бродяги забрали мула, девушку и мешок. Девушка сказала им: „О молодцы, ради Аллаха, не позорьте меня, а дайте мне выкупить себя вместе с мулом ценой ожерелья из драгоценных камней, которое у тюрка. Оно стоит пятьсот динаров. Возьмите себе мешок и все, что в нем есть“. – „Мы согласны“, – ответили ей бродяги. „Пошлите со мной кого-нибудь, – сказала девушка, – чтобы я могла поговорить с тюрком и взять ожерелье“. Они послали с девушкой одного из своих для охраны; она подскакала к тюрку и сказала ему: „Я выкупила себя и мула ценой ожерелья, которое в голенище твоего левого сапога. Дай его мне“. – „Хорошо“, – сказал тюрк. Он отошел от них и снял сапог, и вдруг в нем оказалась тетива. Он натянул ее на лук и вернулся к бродягам. Они стали сражаться с ним, а он убивал их одного за другим, пока не перебил сорока трех человек. Вдруг он увидел среди оставшихся моегв отца. „И ты с ними! – воскликнул он. – Хочешь, я дам тебе твою долю стрел?“ – „Нет“, – отвечал отец. Юноша сказал тогда: „Возьми семнадцать оставшихся и отведи их к правителю города, чтобы он их повесил“. А бродяги до того перепугались, что побросали оружие. Тюрк погнал своего мула вместе со всем, что на нем было, и уехал».

* * *

Иранское изображение арабских лучников (и под стенами крепости, и на них!), скорее всего, учитывающее реально присущие им особенности: простой лук, конная стрельба не на всем скаку, широкие небронебойные наконечники и «мягкие» доспехи (возможно, надоспешное одеяние)

У иранцев, опять же лучников природных и прославленных, с кавалерийской стрельбой в ходе воинских сражений дело «вообще» обстояло просто замечательно, но когда начинаешь анализировать «частные случаи», возникают некоторые сомнения. Вот, например, как выглядит «поединок одиннадцати пар» по прославленной поэме «Шах-наме» согласно рукописи 1333 г. [8] (условия «поединка» таковы, что практически не отличаются от принятой в том пространстве-времени кавалерийской отрядной схватки в рассыпном строю: воины без всяких комплексов добивают раненых, целят в коней, в случае необходимости спешиваются или вновь вскакивают в седло…).

Первая схватка начинается с неудачного выстрела из лука и завершается удачным ударом клинка; во второй всадники сначала сходятся в копейном бою, после «боевой ничьей» приступают к перестрелке из луков (тоже безрезультатно), а затем, сблизившись, бьются булавами – до победного исхода; в третьей схватке единоборцы сразу сближаются на дистанцию, исключающую применение метательного оружия, потом они даже оказываются вынуждены спешиться и продолжить бой совсем уж «в обхватку». В четвертой, наконец, появляется меткий стрелок, который, делая много выстрелов, кружит вокруг своего менее искусного противника (оба хорошо защищены доспехами), буквально осыпает его стрелами – одна из которых в конце концов находит «лазейку» в набедренной броне, насквозь пронзает ногу и, сквозь нее, глубоко входит в тело коня; конь валится на всем скаку – и именно это падение, даже не стрельная рана, оказывается смертельным для всадника. Пятая схватка начинается с долгой и безуспешной перестрелки, а потом оба участника берутся за копья, равно пригодные для удара и броска. Шестая начинается похоже (долгая перестрелка, переходящая в сближение), только исход определяется не копейным ударом, но ударом булавы. Седьмая происходит исключительно на саблях (или, возможно, мечах: тут иранский текст допускает столь же множественные толкования, как и боевая реальность тех веков). Восьмой поединок начинается с боя на палицах, но обмен ударами не приносит кому-либо победы (редкий случай!), после чего бойцы разъезжаются, берутся за копья – и вот тут-то победителя удается выявить без труда. Девятый бой начинается с того, чем завершился восьмой, но попытка решить дело копьями оказывается безуспешной, противники берутся за луки – и повторяется уже знакомая история: один из стрелков намного превосходит другого. Он попадает в своего оппонента дважды, одна из стрел «пришивает» шлем к голове, эта рана не смертельна, но мешает воину продолжать бой – и противник, зайдя сбоку, с близкого расстояния прицельно всаживает ему еще одну, решающую стрелу в уязвимое место доспехов. Десятая схватка происходит на всех видах оружия, более-менее безрезультатно, потом противники берутся за «индийские клинки» (булат высшего качества!) – и когда один из них пропускает удар, его не в силах спасти даже доспех. В последнем, одиннадцатом, поединке воины сперва испробовали друг на друге многие виды оружия, прежде чем дело дошло до луков; в результате обмена выстрелами один из коней получает смертельную рану (на этот раз – сквозь собственную броню, а не сквозь ногу всадника), падает и при этом «зашибает» своего всадника тоже: не насмерть, но до утраты боеспособности. Противник великодушно предлагает ему сдаться, однако раненый вместо ответа мечет в него кинжал (по другому прочтению – дротик), промахивается – и получает смертельный бросок дротика в ответ…

Относительная эффективность разных видов оружия продемонстрирована весьма красноречиво. Лук в схватке тяжеловооруженных всадников – важный, но не единственный и даже не главный фактор победы. И ни разу эта победа не была одержана «с одной стрелы».

Правда, когда монголы обрушили на этот регион мощь не поединочных, даже не отрядных, а армейских операций, никого не спасли метательные кинжалы и индийские клинки. Луки, впрочем, тоже не спасли…

* * *

После того как монгольский «океан» схлынул, от него остались отдельные «моря». Они тоже представляли достаточную военную опасность, чтобы вызывать пристальный интерес у профессионалов самых разных стран.

Русский и татарский лучники рядом (по рисунку XVI в.). Во всяком случае боевая экипировка у них практически идентична

Одним из таких профессионалов следует назвать Алессандро Гваньини, итальянского «военспеца» на польской службе. Подытожил результаты он в своей книге «Хроника европейской Сарматии» (1578), одна из главок которой именуется «Про обычаи и жизнь татар»: обзор боевых экспедиций Крымского ханства, в отражениях которых Гваньини порой приходилось участвовать.

Приведем обширную цитату. Первый ее абзац во многом «пересказывает» известные сведенья, касающиеся еще настоящих монголов (в соответствующей главе мы узнаем, кого именно Гваньини цитирует, лишь слегка сделав поправку на свое время), но это не превращает «Хронику европейской Сарматии» в несамостоятельное произведение. Таковы нормы XVI в.: автор без комментариев вставляет в свой текст известные и легко узнаваемые цитаты, что означает созвучность приведенных там фактов его собственным наблюдениям. А уж если имеются какие-либо различия – то это прописывается прямо там же, «поверх» цитаты и вслед за ней:

«В бою они (крымские татары. – Авт.) нестойки, склонны отступать перед врагом, но как раз тогда их и следует больше всего опасаться, ибо когда они отступают, то оборачиваются назад и мастерски стреляют из лука. Потом, все разом остановившись и повернув назад, нападают на расстроившихся в ходе преследования врагов, сеют в их гущу стрелы и возобновляют битву. Поэтому они предпочитают биться в ровном поле, выстроив свои полки изогнутым боевым порядком, который люди военные обычно называют „Марсовой пляской“, чтобы их выстрелы лучше достигали врагов. Во время первой стычки их стрелы летят чаще, чем самый частый град, но потом стрельба приостанавливается. У них есть гетманы, или руководители всего войска, испытанные в рыцарских искусствах и прекрасно знающие свое дело. И если таковые погибают в бою или оказываются отрезаны от войска, тогда в войске творится великое замешательство, и татары не могут ни к общему согласию прийти, ни тем паче организованно приступить к битве с врагом…

Когда на конях сидят, то таким образом: едва-едва засовывают носки ног в стремена, чтобы как можно легче и быстрее поворачиваться в любую сторону для стрельбы из лука. Уронивши же что-либо на землю, татарин сразу же, без малейшего усилия упирает ногу в стремя, перегибается с коня и подбирает это. Они настолько умелы в таких делах, что и на полном скаку подобное проделывают; также могут, уклоняясь от вражеского копья, шустро свеситься на другой бок коня, лишь одной рукой и ногой придерживаясь. Так им нередко случается избежать неприятных оказий».

Кроме того, Гваньини сообщает о татарах, что те «стрелы со тщанием смазывают ядом» (с этим, правда, нет полной ясности). Соседними с крымской ордами он называет киргизских, абхазских и… черкасских татар (то есть Запорожскую Сечь, которая «увиделась» ему тоже ордой; что ж, татарский образ жизни там проступал даже более зримо, чем в тогдашней Абхазии, о которой Гваньини знал только по слухам). Татары-казаки, по его версии, «крещены Кириллом и Мефодием, говорят по-славянски, пользуются огнестрельным оружием», а больше почти ничем от прочих татар не отличаются; у них хорошо налажены связи с другими ордами, включая Крымскую и Заволжскую (Казанскую), причем заволжских татар «черкасы»… снабжают стрелами и прочим оружием. Трудно сказать, есть ли в последнем утверждении какая-то доля истины: торговые и прочие контакты, конечно, были, но их подробности доходили до Гваньини с фантастическими искажениями.

А вот что он видел своими глазами – так это боевой порядок крымско-татарского войска в походе. Ядро его составляли не лучники, а несколько сотен запорожцев-«черкас» с ружьями, шедшие особым подразделением, которому вдобавок были приданы десять малых полевых пушечек и пороховая казна, [9]– и вот за ними-то следовали собственно татары, которые «в походе движутся совсем хаотично, без всякого управления: кто куда хочет, туда и идет. Эти люди очень бедны, едва ли половина из них имеет луки. Панцирей или какого-либо стального доспеха и не спрашивай, только в сермягах и вывернутых шерстью наружу кожухах они словно дикие сатиры. А у кого нет стали даже на оружие, те берут конскую кость, обработают ее на манер оружия и с тем ездят (возможно, имеются в виду или востяные накладки на лук, или костяные наконечники стрел. И в том и в другом случае это неплохой материал для оружия. – Авт.). Ничем они не могут похвастаться, кроме своей быстроты и превеликой способности переносить всяческие невзгоды».

Это, конечно, «черный пиар», но отчасти и честное непонимание: европейскому взгляду такая орда представлялась то монолитной в своей чудовищной дисциплинированности «державой лучников», то нищим сбродом дикарей, не способных постичь прелести строевого шага.

А вот Михалон Литвин, современник и отчасти соотечественник, автор записок «О нравах татар, литовцев и москвитян», недостаточную вооруженность татар воспринимал совсем в ином ключе:

«Едва ли десятый из них или двадцатый вооружен был колчаном или дротиком, панцирей и того меньше… Зато никто из них не отправлялся без запаса свежих ремней, особенно когда предпринимались походы на наши земли, потому что тогда они более заботятся о ремнях, чтобы взять нас, нежели об оружии, чтобы защитить себя»

Руки на луке

Пальцы и кольца

В конце прош… нет, уже позапрошлого века изучением лука занимался немецкий ученый К. Вейле. Он, в частности, так писал о способах его натяжения:

«Нам, европейцам, довольно чуждо умение натягивать лук. „Почему же, – слышится мне вопрос читателя, – лук берется в левую руку, затем зажимают стрелу указательным и средним пальцами этой руки, насаживают ушко стрелы на середину тетивы и, наконец, оттягивают тетиву правой рукой к себе“. „Совершенно верно, – ответит вам на это каждый знаток дела, – но теперь будьте добры привести все сказанное в исполнение“. На моих лекциях это проделывали студенты иногда с надменной уверенностью, чаще же, однако, с явной робостью; оказывается, что и игрушечный лук уже едва знаком немецкому студенчеству, как я мог это обнаружить периодическими опросами.

Мне пришлось сотни и сотни раз наблюдать, как неопытные люди производили выстрел из лука. Обыкновенно стрелок придерживает стрелу справа от вертикально поставленного лука между концевыми суставами указательного и среднего пальцев левой руки, задний же конец стрелы и вместе с тем и тетиву он оттягивает большим пальцем и средней частью указательного пальца правой руки. Он, по крайней мере, желал бы так поступить, но, увы, уже при незначительном натяжении тетива и стрела выскальзывают из его рук, и последняя скоро бессильно падает на землю – этот „естественный“, или „европейский“, способ натяжения лука в настоящее время на самом деле оказывается совершенно нерациональным; он является лишь жалким остатком прежнего искусства; это неудобный метод, который человек тотчас же оставит, как только станет серьезно заниматься этим благородным искусством.

Мы должны быть благодарны исследованиям американца Морза и немца Феликса фон Лушана за их указания на лучшие способы натяжения лука; изучение этих способов, несомненно, возбудит развитие этого спорта и у нас. Применяя эти указания, очень легко добиться, при некотором упражнении, блестящих результатов в стрельбе из лука, как это видно уже из каждой попытки. Итак, вперед, за дело!

Способы натяжения лука по Вейле

Другие методы стрельбы из лука заключаются в следующем:

1. Основным правилом следует считать в данном случае то обстоятельство, что хорошие стрелки из лука пропускают стрелу обыкновенно между внутренним углом, образованным указательным и средним пальцами левой руки; следовательно, слева, а не справа, как у нас, от лука при его отвесном положении. Оперение стрелы не поранит левой руки.

2. Большой и указательный пальцы держат стрелу совершенно таким же образом, как это было уже показано при описании „европейского“, или „естественного“, способа; тетива оттягивается назад средним и безымянным пальцами; следовательно, обе группы пальцев работают совершенно независимо друг от друга. Этот способ употребляется некоторыми индейскими племенами.

3. Тетива натягивается указательным и средним пальцами; большой палец слегка прижимает стрелу, которая лежит, таким образом, между большим и указательным пальцами. Этот способ очень удобен для стрельбы в цель и потому оказывается чрезвычайно распространенным.

4. Большой палец правой руки совершенно не идет в дело. Тетива оттягивается назад тремя средними пальцами, причем между указательным и средним пальцами лежит стрела. Этот способ оказывается наиболее рациональным, так как стрела не требует никакого сознательного обращения. Он применялся в древности и современными спортивными стрелками и носил название „средиземноморского“ способа натяжения лука.

5. Большой палец правой руки загибается вокруг тетивы и оттягивает ее назад при помощи налегающего на его ноготь указательного пальца, который в то же время должен еще придерживать и стрелу. Как раз это и оказывается чрезвычайно трудным, между тем как само натягивание тетивы требует минимального усилия. Для большого пальца необходимо предохранительное кольцо, которое защищает внутреннюю сторону пальца от поранения при натягивании тетивы.

Этот способ употребляется во всей Азии, Турции, Персии и по всему Западному Судану и называется „монгольским“ способом стрельбы. В Китае эти кольца для большого пальца выточены из великолепного нефрита и служат фамильными драгоценностями, которые часто в продолжение целых тысячелетий переходят в наследство от отца к сыну.

6. Другой способ натягивания лука известен у племени вутэ Центрального Камеруна и у многих народов Среднего Судана. Стрелок вутэ надевает на среднюю часть правой кисти особое деревянное полукольцо с красивыми резными украшениями; незамкнутая часть кольца лежит со стороны мизинца. Левое запястье он также защищает красиво разукрашенной кожаной подушечкой. Натягивание лука происходит в тот момент, когда стрелок зацепляет среднюю часть тетивы за задний край деревянного полукольца правой руки и вместе с этим оттягивает тетиву и стрелу назад. Стрела здесь расположена совершенно так же, как и при „монгольском“ способе стрельбы. Вутэ стреляют таким способом на расстоянии нескольких сот метров. Присутствие кожаной подушечки здесь необходимо ввиду чрезвычайно слабого натяжения лука: благодаря этому тетива при выстреле отскакивает вперед с громадной силой и без этой подушечки могла бы легко поранить левую руку стрелка.

Наиболее подробные иллюстрации надевания тетивы на упругий лук приведены в книге Е. В. Черненко „Скифские лучники“ (1981) и раритетном издании Д. Н. Анучина „Лук и стрелы“ (1887). В данном случае изображения эллинские, но все лучники, кроме одного (и вот он-то как раз сгибает лук иначе), пользуются оружием скифского образца, широко распространившимся по тогдашней ойкумене

Вместо деревянного полукольца для правой руки как у вутэ, так и у жителей бассейна рек Нигер и Бенуэ употребляется чаще овальное замкнутое железное кольцо, которое со стороны мизинца продолжается в кинжал. Таким образом, оно соединяет в себе приспособление для натягивания лука и еще одно из ужаснейших оружий.

…Для пользы и понимания юношам, читающим Гомера в подлиннике или в переводе, я хочу здесь дать следующее пояснение. В 21-й песне „Одиссеи“, в знаменитой сцене, которая предшествует убийству женихов Пенелопы, говорится:

…А он, преисполненный страшных
Мыслей, великий осматривает лук.
Как певец, приобыкший
Цитрою звонкою владеть, начинать песнопение готовясь,
Строит ее и упругие струны на ней из овечьих
Светлых тонкотягучих кишок без труда напрягает —
Так без труда во мгновение лук непокорный напряг он.
Крепкую Правой рукой тетиву натянувши, он его
Щелкнул: она прожужжала как ласточка звонкая в небе.

(Перевод Жуковского. – Авт.)

Это натягивание является в действительности собственно надеванием тетивы на лук. Лук богоподобного страдальца пролежал 20 лет без употребления; его, несомненно, не сохраняли в натянутом состоянии. У составных луков, каким был лук Одиссея, после употребления всегда отвязывают тетиву по крайней мере с одной стороны, для того чтобы сохранить силу драгоценного оружия. При этом процессе всякий более или менее хороший лук принимает свое первоначальное распрямленное положение, то есть выгибается в противоположном направлении. Но не всегда легко снова привести лук в прежнее натянутое положение, даже и такой эластичный лук, как японский. При таком же неэластичном луке Одиссея, сделавшемся еще более твердым после столь долгого лежания без употребления, становятся вполне понятными все напрасные старания женихов Пенелопы. Только настоящий хозяин оружия, знающий все его особенности, мог исполнить этот процесс натяжения, сопряженный с затратой силы и ловкости.

Лишь только после того, как ему удалось достигнуть того, чего не могли сделать другие, наступает настоящий процесс натягивания тетивы в нашем обычном смысле.

К луку притиснув стрелу, тетиву с концом оперенным,
Сидя на месте своем, натянул и прицелился в кольца,
Выстрелил – быстро от первого все до последнего кольца,
Их не задев, пронзала стрела, заостренная медью.

Именно так следует объяснять себе это место „Одиссеи“. Уже и самое значение обоих греческих глаголов (ευταυΰω) и (τιτατΰω) совершенно ясно указывает на громадное различие процессов, происходящих до выстрела и во время его. В первом случае говорится о надевании тетивы на лук, во втором же о натягивании ее. При первом процессе работа требует почти всегда одинаковой затраты энергии, в последнем же случае размеры затрачиваемой силы зависят от желания стрелка. При умении можно оттянуть тетиву почти до собственного уха, но можно ограничиться 30 или 40 см. Даже самый слабый из женихов Пенелопы мог бы без всякого напряжения послать стрелу через ушко двенадцати тесно поставленных друг за другом топоров. Также и то обстоятельство, что Одиссей стрелял в сидячем положении, говорит в пользу нашего воззрения. При натягивании тетивы на лук нужно присесть на земле в таком положении, как это видно на изображении древнего скифа. Одиссей также сохранил это положение».

Снова надевание тетивы на лук «по греко-скифски» – и один из образцов греческого «зацепа»: бронзовые кольца для указательного и среднего или безымянного пальцев, между пкольцами – шипы, обращенные в сторону ладони. Анучин солидаризуется с мнением ученых XIX в., согласно которому это устройство применялось для надевания тетивы. Но скорее это приспособление для стрельбы из лука по «шестому» способу.

* * *

Остается только добавить, что положение пальцев на тетиве в целом несколько многообразнее, чем то представлялось Вейле и Морзу. Гораздо более распространены оказались и наладонные «зацепы» для тетивы, совсем не обязательно напоминающие кольца. К счастью, нам нет нужды объяснять все это «на пальцах»: тот читатель, который дошел до этих строк, уже наверняка ознакомился с прилагаемыми к тексту иллюстрациями.

Все же уточним: хотя в большинстве случаев такие наладонники применяются для особо мощных луков, иногда они могут быть использованы для оружия довольно умеренной силы. Это происходит в тех случаях, когда плавно, но синхронно деградирует (скажем мягче: снижается) искусство стрельбы и мастерство изготовления луков – но при этом потребность в боевой стрельбе все-таки сохраняется. Эту картину в XIX в. можно было наблюдать на периферии того региона, где бытовал способ вутэ: в городах-государствах йоруба, в Бенине. Данный процесс имел и еще одну сторону: чернокожие воины, компенсируя недостаточную «убойность» своих луков (даже сохранение наладонника позволяло им стрелять всего лишь довольно сносно – а в межплеменных конфликтах этого не хватало!), начали широко прибегать к использованию отравленных стрел…

Новая археология

…Не так давно, в 1988 г., в издательстве «Мысль» вышла книга чешских ученых Ренаты и Ярослава Малины «Прыжок в прошлое. Эксперимент раскрывает тайны древних эпох». В ней даются некоторые сведения о том, как археологи разных стран мира проводили эксперименты с разного рода копиями древних памятников материальной культуры человека. Там рассказывается, как могли древние люди каменными топорами валить лес, с помощью примитивных орудий обрабатывать землю, строить дома и т. д. Повествуется также и об испытаниях древних луков.

Но, честно говоря, прочтение этой книги, и раздела о луках в частности, оставило двойственное впечатление. С одной стороны, в книге действительно приводится много весьма полезных сведений, но с другой – иной раз натыкаешься на явные несуразицы. Трудно сказать, в чем здесь причина, но, очевидно, дело в не совсем верном переводе (жаль, что у нас не было под руками чешского оригинала). Мы сочли нужным привести полностью тот отрывок, который посвящен лукам, сохраняя при этом стиль перевода и снабжая текст нашими комментариями, которые мы сочли уместным сделать:

«С появлением лука значительно улучшилась техника охоты, что подтвердили и эксперименты. Именно здесь экспериментальной археологии очень помог индеец Иши (последний калифорнийский индеец, единственный оставшийся в живых из большого племени, согнанного золотоискателями со своего места, который, спасая жизнь, вынужден был выйти в начале XX в. в большой город; его выходили антропологи Альфред Л. Кребер и Томас Т. Уотерман, после чего он стал сторожем антропологического музея в Беркли. – Авт.). Он научил доктора Секстона Поупа искусству лучника, который его применил при проведении обширного сравнительного эксперимента. Он использовал несколько типов луков, изобретенных в разных местах и в разное время. Поуп тестировал дальность полета стрелы, силу, необходимую для натягивания тетивы, различные материалы, из которых были изготовлены детали лука и стрелы, силу удара и развитую силу пущенной стрелы.

Силу, необходимую для натягивания тетивы и пуска стрелы, он определял натягиванием тетивы на расстояние 71 см от центра внутреннего изгиба лука с помощью пружинных весов. Средний лучник не может натянуть тетиву больше чем на 73 см, что представляет собой примерно расстояние от вытянутой левой руки к изогнутой правой. Большая часть тестированных индейских луков требовала натягивания на расстояние 65 см. При пуске стрелы сотрудники Поупа применяли английский и сиуский методы. Индейцы сиу кладут все пальцы на тетиву, а стрелу пускают из сжатых большого и указательного пальцев. По английскому же способу тетиву натягивают указательным и безымянным пальцами, а стрела находится между указательным и средним пальцами. Большой палец свободен. Испытывали также луки апачей из орехового дерева, луки чейенов из ясеня, татарские и турецкие луки, сделанные из комбинаций различных материалов – рога, металла, дерева, сухожилий, полинезийского из твердого дерева, английские луки из тиса. Эксперименты с тисом показали, что у чуть покрасневшей древесины большая сопротивляемость, чем у белой. Но белая обладает чрезвычайной эластичностью и поддается изгибу в два раза больше, чем луки из других материалов.

Тетивы изготовили из льняной, хлопковой и шелковой пряжи, а также из овечьих кишок. Было установлено, что самые крепкие тетивы – ирландские льняные с сечением 3 мм, сплетенные из 60 скрученных волокон.

С некоторыми другими данными о применявшихся луках и результатами, которых достигли сотрудники Поупа, вы можете познакомиться из следующей таблицы» (графа этой таблицы под названием «Масса лука», безусловно, должна на самом деле звучать как «Усилие натяжения лука». – Авт.) [10]:

В тесте № 4 применили очень тяжелый (с большим усилием натяжения. – Авт.) лук с тетивой, скрученной из необработанной кожи. Один лучник не мог натянуть тетиву больше чем на 30 см. Поэтому в стрельбе участвовали два лучника: один из них лежал на спине, упираясь ногами в лук и обеими руками натягивая тетиву, а другой вкладывал стрелу. Действенность лука была слабой (что вполне понятно, ведь в этом случае стрела была по меньшей мере лишена направляющей, роль которой выполняет рука лучника. – Авт.). Но об этом луке, которому было сто лет, существует предание, что его первый хозяин мог одной рукой натягивать тетиву и стрелял на расстояние 400 м (см. выше, в цитате из профессора К. Вейле, где он рассуждает о луке Одиссея. – Авт.). Лук № 6, с самой большой дальностью полета стрелы, был изготовлен из рогов животных, орехового дерева, овечьих кишок и необработанной кожи. Самого дальнего полета достигла бамбуковая стрела с металлическим наконечником. Копии длинных английских луков были изготовлены из тиса. Тетивы у них натягивались легче, чем у других луков. Небольшое уменьшение длины лука привело к увеличению дальности полета стрелы.

Первые находки луков относятся к неолиту в Англии. Известный археолог Джон Т. Д. Кларк тестировал одну его копию длиной 190 см и установил, что стрела имела пробивную способность до 60 м (то есть, видимо, сохраняла пробивную способность на дистанции в 60 м. – Авт.).

Для всех луков сотрудники Поупа применяли стрелы из бамбука длиной от 63 до 74 см с oпepeнием из веток березы (видимо, из бересты. – Авт.). По примеру калифорнийских индейцев к наконечникам стрел крепились волокна кукурузы. Дальность полета таких стрел была больше, чем английских и обычных спортивных, соответственно на 10 и 20 %. Другие стрелы изготовляли из различных пород дерева, самым твердым из которых был орех, далее следовали ясень, сосна и ива. Исследователи доказали, что раскаленные камни с желобками представляют лучшее средство для выравнивания древка из тростника, но более твердые деревянные они вынуждены были нагревать и выравнивать в руках. Стрелы снабжали различными наконечниками: индейскими из обсидиана с ребрами и плоскими пирамидальной формы, а также тупыми деревянными и металлическими наконечниками.

Эти стрелы пускали при одинаковых условиях. Целью были сосновые доски толщиной 2 см и имитации тел животных (почему-то данные о стрельбе по доскам не приведены. – Авт.). Последние были сделаны из коробок без боковых стенок, набитых оленьими шкурами с зашитыми в них внутренностями животных. Стрелы с тупыми наконечниками отскакивали от этих мишеней, но пробивали тела небольших животных и останавливались только при попадании в кость, которую ломали. Стрелы с обсидиановыми и тяжелыми металлическими наконечниками пробивали имитированное тело животного. Ни один из гладких металлических наконечников не был столь эффективен, как обсидиановый, волнистое ретушированное острие которого буквально впивалось в мишень.

До нас дошли сведения об искусстве индейских лучников периода завоевания испанцами Флориды. Пленному индейцу конкистадоры пообещали свободу, если он на расстоянии 150 шагов пробьет кольчугу. Индеец пустил из своего лука тростниковую стрелу с кремневым наконечником, которая пробила кольчугу на глубину двух колец (сразу вспоминаются «две пластины кольчуги»! – Авт.). Испанцы ужаснулись и тут же сменили кольчуги на жилеты, подбитые войлоком (честно говоря, этот эпизод чем-то напоминает поговорку «Поменять шило на мыло». Как будто войлочный жилет нельзя прострелить из лука. Спрашивается, почему конкистадоры не защитились хотя бы чешуйчатыми доспехами, которые куда лучше противостоят луку? – Авт.) [11]. В XX в. экспериментаторы повторили этот опыт. Мишенью был манекен с кольчугой из булатной (дамасской) стали XVI в. Стрела со стальным наконечником, пущенная из лука весом 34 кг (с силой натяжения, равной 34 кг. – Авт.) с расстояния 75 м, пробила кольчугу и проникла в манекен на глубину 20 см.

Начало 1870-х: индейцы-апачи позируют фотографу. Их луки, зарекомендовавшие себя как опаснейшее боевое оружие, не производят впечатления ни размерами, ни конструкцией. Но так, как воины держат стрелы (одна на тетиве, три – в «лучной» руке), показывает: их козырь – многократная быстрая стрельба, почти в револьверном темпе и на более-менее револьверной дистанции

Последние испытания, целью которых было изучение пробивной способности стрел, экспериментаторы провели в природных условиях. Бегущий олень был убит ими одной стрелой, пущенной с расстояния 75 м. Стрела пробила грудь животного насквозь. Таким способом они убили восемь оленей. Двух взрослых медведей убили стрелами, попав в грудь и сердце с расстояния 60 и 40 м.

Секстон Поуп, врач по профессии, исследовал также действие стрелы и пули в теле животного. Пуля при проникновении в тело отрывает большой кусок ткани, который отчасти закупоривает рану, стрела же разрезает кожу и ткани, что ведет к быстрой потере крови и к смерти. Сильное кровотечение позволяет также быстрее найти раненое животное. Поэтому С. Поуп пришел к выводу, что лук является наиболее «гуманным» и спортивным оружием охоты, чем ружье.

Нет, он не Фауст, он другой…

Иногда случается так, что интересная и нужная информация обнаруживается как раз там, где ее меньше всего ожидаешь найти. Кроме того, бывает так, что крупные открытия или же просто дельные мысли подают иногда не маститые ученые, а люди, которые, казалось бы, весьма далеки от данного вопроса, но зато очень наблюдательны и обладают логическим мышлением, а главное – упорством в достижении цели. Иллюстрацией к тому может послужить один замечательный отрывок из книги Иоганна Петера Эккермана «Разговоры с Гете» (Эккерман в течение долгих лет был секретарем великого немецкого поэта Иоганна Вольфганга Гете). Здесь как раз идет очень подробный и обстоятельный разговор о луке. Приведем этот отрывок почти целиком:

«…Кстати, скажите мне, милейший, как вы с Дулэном проводите долгие часы в полях и в лесах?

– Находим какую-нибудь уединенную поляну и стреляем из лука, – отвечал я.

– Что ж, это, наверное, приятное занятие, – заметил Гете.

– Просто замечательное, оно помогает избавиться от всех земных недомоганий.

– Но скажите, ради Бога, – продолжал Гете, – как вам удалось здесь, в Веймаре, обзавестись луком и стрелами?

– Что касается стрел, я привез образец еще из Брабанта в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Там из лука стреляют все кому не лень. Даже в самом захудалом городишке имеется „общество лучников“. Как немцы ходят на кегельбан, так они собираются в какой-нибудь харчевне – обычно это бывает уже под вечер – и стреляют из лука; я с превеликим удовольствием наблюдал за их упражнениями. Это все были рослые люди, и, натягивая тетиву, они принимали удивительно живописные позы. Великолепно развитая мускулатура и меткость глаза тоже исключительная! Как правило, они стреляют с расстояния в шестьдесят-восемьдесят шагов по бумажной мишени, прилепленной к стене из сырой глины, стреляют быстро друг за другом и стрелы оставляют в стене. Из пятнадцати стрел пять нередко торчали в центре бумажного круга размером с талер, а остальные вблизи от него. Выстрелив по разу, каждый вытаскивал свою стрелу из мягкой стенки, и все начиналось сначала. Я до того увлекся стрельбой из лука, что мечтал ввести ее в Германии… Я не раз приценивался к луку, но меньше чем за двадцать франков никто мне его не уступал, а откуда было взять такую уйму денег бедному фельдъегерю? Пришлось мне ограничиться стрелой, компонентом наиболее важным и высокохудожественным, которую я приобрел в Брюсселе на фабрике за один франк и вместе с чертежом привез на родину в качестве единственного трофея…

Самое лучшее в этой стрельбе, – сказал я, – то, что она равномерно развивает тело и требует равномерного приложения всех сил. Левая рука, держащая лук, вытянута и напряжена, – главное, чтобы она не дрогнула. Правая, что держит стрелу и натягивает тетиву, должна быть не менее сильной. Ноги крепко уперты в землю, так как служат надежной опорой верхней части туловища. Глаз впивается в цель, мускулы шеи и затылка напряжены до предела. А какую радость испытываешь, когда стрела, свистя, вонзится в вожделенную цель! По-моему, ни одно физическое упражнение не может сравниться с этим.

– Для наших гимнастических заведений, – сказал Гете, – это было бы самое подходящее дело. А там, глядишь, лет через двадцать в Германии окажутся тысячи отличных стрелков… Итак, из Бравы привезли одну стрелу? Я бы хотел на нее глянуть.

– Она куда-то задевалась, – отвечал я, – но так хорошо сохранилась у меня в памяти, что мне удалось ее восстановить, и даже вместо одной целую дюжину. Это оказалось не очень просто, много я делал тщетных попыток, много раз ошибался, но, наверное, именно поэтому и многому научился. Первая трудность – сделать стержень стрелы так, чтобы он был прямым и не согнулся от времени, далее, сделать его легким, но крепким, иначе он разлетится, натолкнувшись на твердое тело. В качестве материала я брал тополь, потом сосну, потом березу, но все это оказалось непригодным, то есть было не тем, чем должно было быть. Затем я испробовал липу; отпилив для этой надобности кусок от прямого стройного ствола, я наконец нашел то, что искал. Липовый стержень благодаря очень тонким волокнам был легок и прочен. Теперь его надо было снабдить роговым наконечником; тут выяснилось, что не всякий рог мне годится и что резать надо из самой сердцевины, дабы его не расплющило при ударе о твердое тело. Но всего труднее было – так как это требовало наибольшей сноровки – приделать к стреле оперение. И сколько же я над ним мудрил, сколько перепортил материала, прежде чем мне это удалось!

Воспитание детей и подростков из благородных сословий по немецкой гравюре XVI в. В число „подобающих навыков“ входит и умение стрелять из лука, а заодно и надевать на него тетиву

– Перья ведь, кажется, не защемляют в стержне, а приклеивают, – сказал Гете.

– Да, – отвечал я, – причем накрепко и очень тщательно, так, чтобы казалось, будто они из него прорастают. Клей тоже выбрать непросто. Я убедился, что самое лучшее – это рыбий клей; сначала его вымочить в воде, потом подлить немного спирта и, держа над горячими углями, растворить до студенистого состояния. Да и перья не все пригодны для этой цели. Хороши маховые перья любой крупной птицы, но я считаю, что еще лучше красные из павлиньего крыла, большие перья индюка, не говоря уж о крепких, красивых перьях орла или дрофы.

– …Но скажите, где же вы наконец раздобыли лук?

– Сам смастерил, и даже не один, а несколько. Поначалу я опять-таки немало намучился. Потом стал советоваться со столярами и каретниками, перепробовал все виды древесных пород, у нас имеющихся, и наконец добился неплохого результата. При выборе древесины необходимо все время помнить, что лук должен легко натягиваться, быстро и сильно распрямляться, сохранив свою упругость. Для первой попытки я взял ясень, прямой, без сучков, ствол десятилетнего деревца толщиной в руку. Но, обрабатывая его, наткнулся на сердцевину, рыхлую и одновременно грубую, словом, для моей цели непригодную. Тогда мне посоветовали взять ствол, достаточно толстый для того, чтобы расклинить его на четыре части.

– Расклинить? – переспросил Гете. – А что это значит?

– Это технический термин каретников, – отвечал я, – и значит, собственно, „расщеплять“, но с помощью клина, забиваемого во всю длину ствола. Если ствол прямой, вернее, если его волокна идут прямо вверх, то и отдельные куски будут прямыми и, безусловно, годными для лука. Из искривленного ствола, поскольку клин идет по направлению волокон, никакого лука не сделаешь.

– А что, если распилить ствол на четыре куска? Ведь каждый из них обязательно будет прямым.

– Да, но если ствол хоть немного искривлен, пила перережет волокна, и для лука этот материал уже не сгодится.

– Понимаю, – сказал Гете, – такой лук неизбежно сломается. Но рассказывайте дальше. Мне очень интересно.

– Итак, – продолжал я, – второй лук я смастерил из куска расклиненного ясеня. На тыльной стороне этого лука ни одно волоконце не было повреждено, он был прочен и крепок, но, увы, натягивался не легко, а, напротив, очень туго. „Вы, наверное, взяли кусок ясеня-семенника, – сказал мне каретник, – а это самая неподатливая древесина, испробуйте-ка вязкий ясень, из тех, что растут под Хопфгартеном и Циммерном, и дело у вас пойдет на лад“. Из разговора с ним я узнал, что ясень ясеню рознь и что одна и та же древесная порода дает разную древесину, в зависимости от места и почвы, на которой произрастало дерево. Узнал я также, что эттерсбергская древесина не ценится как поделочный лесоматериал, тогда как древесина из окрестностей Норы славится своей прочностью, почему веймарские извозчики и стараются чинить свои экипажи в Норе. В ходе дальнейших своих усилий я уже и сам заприметил, что у деревьев, растущих на северных склонах, древесина тверже, а волокна располагаются прямее, чем у тех, что растут на южных. Да оно и понятно: на затененной северной стороне молодое дерево жадно тянется вверх, к солнцу, к свету, и волокна конечно же распрямляются. К тому же затененное местоположение способствует образованию более тонких волокон; мне это бросилось в глаза на деревьях, которые растут не в лесу, а свободно, так что одна их сторона постоянно подвержена воздействию солнца, другая же всегда остается в тени. Когда такой ствол лежит перед нами распиленный на куски, мы видим, что его сердцевина находится не посередке, а смещена к одной стороне. Происходит же это оттого, что годовые кольца с южной стороны ствола, постоянно согреваемой солнцем, развиваются сильнее, а значит, становятся шире. Поэтому, когда столяру или каретнику нужна прочная, но тонкая древесина, они обычно предпочитают брать северную, или, как они выражаются, „зимнюю“, сторону ствола.

– …Надо думать, вы сделали еще один лук, уже из вязкого ясеня?

– Совершенно верно, – отвечал я, – взяв для него аккуратно расклиненный „зимний“ кусок с тонкими волокнами. Этот лук легко натягивался и был достаточно упруг. Однако через несколько месяцев он искривился, стал менее эластичным. Для следующего лука я взял кусок молодого дуба, кстати сказать, и это очень неплохая древесина, но некоторое время спустя с ним произошло то же самое, затем я испробовал ствол грецкого ореха – этот материал был уже получше – и под конец ствол тонколиственного клена, и тут уж ничего лучшего желать не оставалось.

– Я знаю это дерево, – заметил Гете, – оно часто встречается в Геккене. Наверное, оно дает хорошую древесину. Но я редко видел даже самый молодой ствол этого клена без ветвей, а ведь для лука вам нужен ствол совершенно гладкий.

– На молодом стволе, – отвечал я, – действительно есть ветви, но когда дерево подрастет, эти ветви обрубают, если же оно стоит в чаще, они отпадают сами собой. Если дерево в момент, когда ему обрубили ветви, имевшее уже три-четыре дюйма в диаметре, продолжает расти так, что снаружи на него ежегодно нарастает новая древесина, то через пятьдесят-восемьдесят лет внутренняя его часть, в таком изобилии порождающая ветви, будет окружена слоем здоровой, без ветвей, древесины не менее чем в полфута толщиной. Такое дерево являет вашему взору крепкий и гладкий ствол, но что за коварство таится в его нутре, мы, конечно, не знаем. Поэтому рекомендуется выпилить из ствола толстый брус и уже от него отрезать внешнюю часть, то есть ту, что находится под корой, так называемую оболонь, и тогда у вас в руках окажется молодая, крепкая и наиболее пригодная для лука древесина.

– А я думал, – сказал Гете, – что для лука нужно не распиленное, а расколотое, или, как вы выражаетесь, расклиненное, дерево.

Этот стрелок – не английский йомен (даром что лук у него как раз такого типа), но… немецкий ландскнехт. Причем из эпохи если еще не мушкетов, то уж аркебуз-то точно.

– Если в него можно вогнать клин, это, безусловно, так. Ясень, дуб, грецкий орех расклинить немудрено, волокна в них грубые. Другое дело клен. Тончайшие его волокна срослись так тесно, что установить их направление, равно как и разделить их, невозможно, а разве что искромсать. Поэтому клен надо распиливать, что крепости лука нимало не повредит.

– …Но скажите мне следующее о вашем излюбленном луке. Я видел шотландские луки: одни – совершенно прямые, другие – с изогнутыми концами. Какие же, по-вашему, лучше?

– Мне думается, – отвечал я, – что лук со слегка заведенными назад концами пружинит сильнее. Поначалу я делал концы прямыми, потому что не умел сгибать их. Но, освоив это искусство, стал всегда загибать концы, я считаю, что лук с загнутыми концами не только выглядит красивее, но и силы ему прибавляется.

– А правда, что концы сгибают на жару?

– На влажном жару, – отвечал я. – Когда лук практически уже готов, упругость его распределена равномерно и он уже везде одинаково крепок, я опускаю один его конец дюймов эдак на шесть-семь в кипящую воду и целый час варю его. Затем я зажимаю этот размягченный и еще горячий конец между двух маленьких чурок, с внутренней стороны имеющих ту самую форму, которую я хочу придать изгибу лука, и оставляю его в этом зажиме не менее чем на сутки, чтобы он как следует высох; далее точно так же поступаю со вторым концом. Обработанные таким образом концы лука остаются неизменными, словно дерево от природы имело такой изгиб.

– А знаете, – сказал Гете с таинственной улыбкой, – у меня, кажется, имеется одна вещица, которая вас порадует. Что, если мы сейчас спустимся вниз и в руках у вас окажется настоящий башкирский лук?

– Башкирский лук! – воскликнул я вне себя от восторга. – Самый настоящий?

– Да, сумасбродный вы человек, самый настоящий, – сказал Гете. – Идемте…

Вот он, – сказал Гете. – …Да, он все еще такой же, каким был в тысяча восемьсот четырнадцатом году, когда мне торжественно преподнес его начальник башкирского отряда (разговор происходит в 1825 г. – Авт.). Ну, что скажете?

Я был счастлив, держа в руках любимое оружие. Лук был цел и невредим, даже тетива была еще достаточно натянута (надо полагать, лук хранился с надетой на него тетивой, что недопустимо для составных луков, наверняка Гете об этом просто не знал. – Авт.). Ощупав его, я обнаружил, что он не вовсе потерял упругость.

– Отличный лук, – сказал я. – В особенности хороша его форма, в будущем он послужит мне образцом.

– Из какого дерева он, по-вашему, сделан? – поинтересовался Гете.

– Как видите, лук весь покрыт тонким слоем березовой кожуры, дерево видно лишь на изогнутых концах. К тому же оно потемнело от времени, и не разберешь, что это такое, то ли молодой дуб, то ли орех, не знаю. Наверно, все-таки орех или схожая с ним порода, но не клен, волокна у него грубые, и оно, несомненно, было расклинено.

– А что, если вам сейчас его испробовать, – предложил Гете. – Вот и стрела. Но остерегайтесь ее железного наконечника, возможно, он отравлен.

Мы снова вышли в сад, и я натянул лук.

– По чему будете стрелять? – спросил Гете.

– Для начала в воздух, – отвечал я.

– Можно и так, – согласился он.

Я пустил стрелу в голубеющий воздух, к освещенным солнцем облакам. Она взвилась, потом наклонилась, со свистом понеслась вниз и вонзилась в землю.

– А теперь дайте мне попробовать, – сказал Гете…Он вставил стрелу и лук сразу взял правильно, но все-таки немного повозился, прежде чем отпустил тетиву. Гете прицелился вверх… Стрела взлетела невысоко и опустилась на землю…

– Еще разок! – сказал Гете.

Теперь он прицелился в горизонтальном направлении, вдоль песчаной дорожки. Шагов тридцать стрела продержалась в воздухе, потом засвистела и опустилась…

Я снова принес ему стрелу. Он попросил и меня выстрелить горизонтально, указав мне цель: отверстие в ставне на окне его рабочей комнаты. Я выпустил стрелу. Неподалеку от цели она засела в мягкой древесине, да так крепко, что я не мог ее вытащить.

– Пускай себе торчит, – сказал Гете. – В течение нескольких дней она будет служить мне напоминанием о наших забавах».

Сокровенные сказания

Время наконечников

Спешенный лучник из войска хана Хулагу, внука Чингисхана (по «Сборнику летописей» Рашид-ад-дина): эпизод взятия Багдада в 1258 г. И лук, и положение пальцев на тетиве типично монгольские. Примечательно, что сабля, подвешенная на одном уровне с колчаном, располагается «по-шашечному»: лезвием вверх (не ошибка художника и не случайность: на этой миниатюре так вооружены все пять попавших «в кадр» лучников, составляющие стрелковый отряд при стеноломном камнемете)

Монгольские лучники в коннице – своего рода эталон. Такой же, как английские лучники – в пехоте.

Эпоха великих монгольских завоеваний уже давно находится в фокусе российского оружиеведения, о ней написано много очень авторитетных (без малейшей иронии говорим!) исследований. Может быть, не стоило бы предлагать еще и свою трактовку, но… так уж получилось, что ни с одним из этих исследований не выходит солидаризоваться абсолютно, во всех вопросах. Равно как сами исследования (и исследователи) не во всем согласны друг с другом. Скажем, М. В. Горелик, по-видимому, все же слишком переоценивает тяжеловооруженность среднестатистического монгольского воина и степень непробиваемости его доспехов – что, конечно, «трансформирует» действия такого воина как конного лучника. А. И. Соловьев таких крайностей избегает – но реконструирует действия монгольских (и не только) лучников, исходя из своей концепции о плотной и «многорядной» конной фаланге, с чем опять-таки трудно согласиться. Ю. С. Худяков реконструирует облик средне– и тяжеловооруженного монгольского воина заметно иначе, чем Горелик – и, может быть, даже слишком иначе. А А. Н. Кирпичнков и последователи его школы как в свое время выдвинули постулат о практически полной легковооруженности монгольских лучников и «несамостоятельности» их военного искусства, так и продолжают его придерживаться вот уже почти полвека…

Так что попытаемся внести и свой вклад. Начнем с анализа первоисточников. Прежде всего с «Сокровенного сказания», древнейшего памятника монгольской литературы… и военного дела тоже: он увидел свет в 1240 году, в правление хана Угэдэя, посвящен истории Угэдэева отца, некоего Темучина по прозванию Чингисхан, а эта история отнюдь не связана с литературой как таковой.

В «Сокровенном сказании» много говорится о лучной стрельбе. В одном нарочито гиперболизированном пассаже, например, выстрел на дистанцию 900 алтанов описывается как «дальний», а на 500 алтанов – «рядовой». К счастью, контекст совершенно ясно дает понять, что перед нами именно и только гиперболизация (в духе обещаний «заткнуть за пояс» или «раскатать в блин») – а то бы пришлось усомниться и в других сведениях: мы ведь знаем, на сколько алтанов летит стрела при рекордно-феноменальном выстреле…

Если же говорить о реализме, то в «Сокровенном сказании» фактически нет описания по-настоящему выдающихся выстрелов (зато приведены, например, случаи особо выдающихся копейных ударов: это была куда большая диковинка, заслуживающая специального упоминания!). А то, что все-таки упомянуто, порой не понятно современному исследователю.

На большую дистанцию пускают стрелы, именуемые «шибийн-сумур»: обмен такими выстрелами зачастую происходит еще при сближении конных отрядов, когда для стрел другого типа противник недоступен. Но чем «шибийн-сумур» отличается от другой дальнобойной стрелы, именуемой «кейбур» («ветреница»), – неизвестно. Может быть, все-таки большей убойностью: летальный исход при попадании стрелы-ветреницы описан как что-то совсем уж необычное.

Для чего же «ветреница» вообще служит? Для тревожащего обстрела на предельном и запредельном расстоянии, когда сразить противника практически нереально, но можно постараться, например, легко ранить его самого или его лошадь, если оба они не защищены броней? Эти «легкие» раны, особенно когда они накапливаются, тоже могут стать серьезным фактором победы…

А вот стрела «анхуа» – мощная, бронебойная. Но опять же совершенно неизвестно, к какому именно типу она относится: разновидностей таких стрел у монголов было много… Хотя множество это довольно лукавое: сами стрелы с наконечниками хоть сколько-нибудь бронебойных достоинств в боекомплекте среднестатистического воина встречаются далеко не всегда, а когда они там все же есть, то в весьма малом количестве.

(Может быть, бронебойный тип этой стрелы легко «прочитывается» из названия – и это сразу ясно всем монгольским оружиеведам. Однако пока что их не удается обнаружить как класс. Если не ошибаюсь, единственный научный анализ названий монгольского оружия с точки зрения его функций был проведен свыше полувека назад венгерской исследовательницей Кэте Урай-Кехальми. Однако ее исследования, опубликованные на немецком языке, носили скорее филологический, чем оружиеведческий характер, да и несколько «языковых барьеров» уж слишком затрудняют связь с первоисточником. Так что даже в этих работах как-то не удалось обнаружить подробностей, связанных со стрельными и лучными конструкциями.)

Предельно легковооруженный монгольский лучник: он даже одежду со «стрелковой» руки спустил – а уж о доспехах речь вообще не идет!

Стрела типа «йори» именуется «гремучей». Возможно, это то, что называется «стрела-свистулька», у которой за наконечником размещена утолщенная костяная втулка биконической формы, снабженная отверстиями?

Голландец Николаас Витсен, оставивший по своим посольско-путевым впечатлениям 1664–1665 гг. записки «Путешествие в Московию» (мы их уже цитировали – и еще не раз к ним вернемся, прежде всего когда речь зайдет о лучниках Московии!), в дальнейшем связал свои интересы с Россией столь плотно, что одной книгой не ограничился: есть у него и исследования по истории Кавказа, и фундаментальный трактат «Noord en Oost Tartarye» – «Северная и Восточная Тартария». Эти научные труды сопровождались собиранием коллекций (к сожалению, ныне утерянных) «тартарского» оружия – в том числе оружия якутов, бурят и особенно калмыков, в ту пору являвшихся живыми носителями монгольской военной традиции, – а также сбором сведений, сообщаемых очевидцами-современниками. Есть в них и описания соответствующих стрел, которые «были с утолщенным передним концом, сделанным из кости, на них три или четыре свистульки, которые в воздухе очень громко свистят, что забавно слышать. ‹…› У них начальники военных отрядов выстреливают такие свистящие стрелы через головы своих отрядов, чтобы возбудить в них храбрость, а также для того, чтобы этим звуком в зависимости от направления, в котором они стреляют, отдавать приказы».

Что ж, это специфическое, но известное и по другим источникам использование «спецбоеприпасов». Польза его несомненна: голосовые команды непосредственно в ходе боя передать довольно сложно, а «начальник военного отряда», если он занимает свое место не зря, вполне может оценить изменение ситуации раньше своих подчиненных и немедленно обозначить новое «направление огня». Кроме того, Витсену, может, и было забавно слышать свистящий звук, но для обстреливаемого неприятеля, а особенно его лошади (если она не обучена специально) это элемент «психической атаки».

В том или ином виде «свистульки» бытовали во всей северо-восточной Евразии, они и до Японии добрались (правда, у самураев звук «шумящей стрелы» обычно служил сигналом для официального начала битвы). Уточним лишь, что собственно монгольские «свистунки» служили не только для информационно-пропагандистских целей. Такие втулки обычно венчают черенки стрел с самыми большими и широкими наконечниками, ни в коем случае не костяными. Эти наконечники – широкие трехлопастные или плоские лопаточковидные «срезни» и близкие к ним формы – могут наносить, особенно на близком расстоянии, сильнейшие удары: не пронзающие, а почти рубящие. Как и большинство других монгольских наконечников, они черешковые, то есть снабжены хвостовиком, вставляющимся в стрельное древко. Так что «свистунка» служила еще и муфтой, усиливающей торцевую часть древка стрелы и предохраняющей его от раскалывания при ударе.

(Трудно удержаться от того, чтобы не описать легенду о применении такой вот «информационной стрелы» более чем за тысячелетие до Чингисхана. Цитата довольно известная, хотя современные авторы обычно «передирают» ее друг у друга в сокращенном виде, а источником указывают, по чьей-то давней ошибке, китайский трактат под названием то «Шицзин», коий суть сборник гимнов, то «Шуцзин», посвященный гораздо более древней истории – тогда как речь должна идти о 56-й главе «Ши Цзи» – «Исторических записок» Сыма Цяня.

Итак, предыстория. У Модэ или Маодуня, будущего основателя хуннской кочевой империи, возникают проблемы с отцом, шаньюем-правителем народа хунну. Намереваясь отстранить Модэ от наследования, тот все же выделяет ему положенный по статусу «тумэ-не», десятитысячный отряд личного войска, но сын предполагает, что эти воины при случае могут его и «убрать». Ситуацию Модэ переменил вот каким образом:

«…Он сделал свистунку и начал упражнять своих людей в конном стрелянии из лука с таким приказом: всем, кто пустит стрелу не туда, куда свистунка полетит, отрубят голову. Модэ сам пустил свиггунку в своего аргамака. Некоторые из приближенных не смели стрелять, и Модэ немедленно не стрелявшим в аргамака отрубил головы. Спустя несколько времени Модэ опять пустил свистунку в любимую жену свою, некоторые из приближенных ужаснулись и не смели стрелять. Модэ и сим отрубил головы. Еще по прошествии некоторого времени Модэ выехал на охоту и пустил свистунку в шаньюева аргамака. Все приближенные тоже выпустили стрелы. Из сего Модз увидел, что он может употреблять своих приближенных. Следуя за отцом своим шаньюем Туманем на охоту, он пустил свистунку в Туманя; приближенные также пустили стрелы в шаньюя Туманя».

«Свистулька» монгольского образца

Хунну – предки гуннов, Модэ – предшественник Атиллы, отряд «тумэ-не» – прототип монгольского тумена; Чингисхан легенду о возвышении Модэ, похоже, знал и во многом «делал с него жизнь». Добавим только, что легендой тут является сюжет с фольклорным методом тройного испытания, а не самый факт использования свистящей стрелы, при помощи которой можно гарантированно «убрать» вражеского военачальника или рассеять вдруг появившийся на поле боя ударный отряд.)

Вернемся к «Сокровенному сказанию». Время от времени там попадается оборот «стрелять костяными стрелами», причем иногда в качестве такой стрелы называется «томар». Томары – «зубилообразные» наконечники стрел, они бывают и железными тоже, в ряде случаев их боевое применение несомненно, но костяной томар – классическое оружие охотника на пушную дичь: «ушибающее», ударно-дробящее без повреждения ценной шкурки. Может быть, смысл фразы насчет «стрельбы костяными стрелами» (судя по контексту, имеющей явное отношение именно к ВОЕННОМУ делу, но абсолютно неясной, даже из контекста: современники, видимо, должны были понимать этот намек без разъяснений) удастся расшифровать по одному из постановлений, принятому на курултае в урочище Далань-Даба? Этот «исторический съезд» состоялся уже при хане Угэдэе, через семь лет после смерти Чингисхана, но проходил под лозунгом «Решения бессмертного вождя и учителя – в жизнь!».

Одно из зафиксированных там постановлений звучало так: «Если тысячник опередит темника, впереди ехавшего, то вслед по нему стрелять тупыми стрелами». Похоже, это что-то среднее между дисциплинарным наказанием за нарушение субординации и… средством управления на поле боя, позволяющим мгновенно «отозвать назад» командира, прежде времени рванувшегося в атаку. Нечто вроде команды «фальшстарт!», аналог в самом прямом смысле жесткого (но не острого) окрика: обычный-то окрик в таких обстоятельствах может быть не услышан.

(Впору соотнести это «стрелоуправление» с использованием свистящих стрел!)

Если прототип этого правила и в самом деле появился еще при Чингисхане [12], то налицо довольно гуманное (скорее, впрочем, прагматическое) отношение к нарушителям дисциплины. Нам как-то привычнее видеть в монгольской армии такое: «Чингис-кан приказал: ‹…› когда войска находятся на войне, то если из десяти человек бежит один, или двое, или трое, или даже больше, то все они умерщвляются, и если бегут все десять, а не бегут другие сто, то все умерщвляются; и, говоря кратко, если они не отступают сообща, то все бегущие умерщвляются; точно так же, если один или двое, или больше смело вступают в бой, а десять других не следуют, то их также умерщвляют, а если из десяти попадают в плен один или больше, другие же товарищи не освобождают их, то они также умерщвляются».

Это, правда, нам известно из «привходящего источника: со слов Джованни Плано Карпини, который ездил к монголам уже в 1246 г., при Батые и только что избранном великим ханом Гуюке… при дворе которого, между прочим, наблюдал использование тупых стрел как „дисциплинарного средства“ против нарушителей, рискнувших без разрешения приблизиться к великокняжеским аппартаментам: „…Если кто-нибудь подходил к шатру за назначенные границы, то его подвергали бичеванию, если хватали; если же он бежал, то в него пускали стрелу без железного наконечника“.»

Данные о военном искусстве, оружии и тактике монголов Карпини собирал очень тщательно. Но на монгольских аналогах военных трибуналов ему присутствовать явно не пришлось (вся его поездка проходила по территории глубокого тыла и в относительно мирное время) – и, похоже, тут он «округлил» в наиболее страшную сторону рассказы переводчиков. Пожалуй, то, что ему довелось видеть собственными глазами, скорее подтверждает: в монгольском войске дисциплина поддерживалась при помощи не таких уж свирепых мер. Другое дело, что это не мешало совершенно бесчеловечному (хотя при этом, возможно, даже беззлобному) отношению ко всем, кто не свои

Впрочем, многочисленные цитаты из других, собственно монгольских источников (которые вроде бы должны убедить, что в державе Чингисидов законы «для внутреннего пользования» были мудры и гуманны), тоже рисуют не очень-то радужную картину. Да, система подбора командного состава в монгольском войске была продумана хорошо. Да, Чингисхан при назначении кого-либо на должность сотника или тысячника руководствовался не аристократическим происхождением кандидата, а его способностями как военачальника. Да, он однажды назначил на должность тысячника чабана Дегея; в другом случае на еще более ответственную должность был назначен некто Гучугур, мастер работы по дереву. (Неужели именно профессиональные навыки плотника и овцепаса оказались столь важны? Или это – «слившиеся с именем» указания на бывшие профессии Дегея и Гучугура, уже давно и успешно делающих военную карьеру? Апостола Матфея тоже порой именуют, по первой его специальности, «мытарем», но все-таки он больше известен не как крупный специалист в области сбора налогов, а совсем другими деяниями…). Да, от командира требовалось не только умение управлять подразделением в бою, но и забота о своих подчиненных. Чингисхан однажды сказал по этому поводу: «…Нет героя, подобного Сунгаю, нет в „тысячах“ (т. е. Полкáх) подобного ему человека. Однако поскольку он не знает усталости от похода, не чувствует ни жажды, ни колода, то и других людей из нукеров и воинов, находящихся при нем, всех считает подобными себе в перенесении тягостей, а они не имеют силы и твердости к перенесению. По этой причине не подобает ему начальствовать над войском. Подобает начальствовать войском тому, кто сам чувствует жажду и голод и соразмеряет это с положением других, идет в дороге с расчетом и не допускает войско терпеть голод и жажду, а четвероногих отощать. На этот смысл указывает: идите шагом слабейшего из нас».

Кстати, эта цитата из Ясы, часто фигурирующая во многих изданиях, тоже приводится не по первоисточнику (автор этих строк просмотрел, кажется, все фрагменты из «Ясы», переведенные на доступные языки, но как-то ее не обнаружил), а по Ю. Н. Рериху, который в приступах евразийства регулярно «округлял» в нужную сторону слова и деяния великого вождя и любимого руководителя…

Кольца для разных видов «монгольского» натягивания тетивы: китайское, персидское и один из вариантов корейского. По-настоящему перекликается с монгольской только корейская техника лучной стрельбы

Глупо отрицать: воевать монголы умели. Но это умение базировалось не только на справедливых (или хотя бы прагматических) «внутренних» воинских законах – тем более что «вовне» были обращены абсолютно иные качества.

Впрочем, и не на одной лишь лучной стрельбе. Хотя она и составляла важный компонент монгольских успехов.

К сожалению, как уже говорилось, по собственно монгольским источникам о ней не так уж много удается узнать. Известно, что открытые состязания происходили издавна и были гораздо ближе к боевым условиям, чем поздние «сур харвах». Победители в них получают звание «мэргэн» – «меткий», имеющее, в зависимости от результата, множество не совсем понятных уточнений-градаций: удивительно меткий, надежный меткий, старательный меткий (это уже похоже на утешительный приз!), набирающий силу меткий (для «юниоров»)…

Деталей состязаний не знаем. В XVIII в. у монголов считалось, что с абсолютной, не убывающей меткостью можно выпустить только 20 стрел подряд. В начале ХХ в. это количество упало до 4 (столько стрел теперь и выдают на состязаниях), и тогда же призы за стрельбу сделались куда меньше тех, которые получают борцы: сила начала цениться выше меткости.

Любопытно, что о временах Чингисхана опять-таки не знаем, но при его внуке Хубилае ситуация, наверно, оставалась сходной – и, как сообщает Марко Поло, «каждый воин в сражении имел шестьдесят стрел, тридцать маленьких – метать, и тридцать больших с железным широким наконечником; их бросают вблизи в лицо, в руки, перерезывают ими тетивы и много вреда наносят ими». Речь, конечно, во всех случаях идет о стрельбе из лука, дальней и ближней. Широкие асимметрично-ромбовидные наконечники обладали еще одной функцией: оснащенная ими стрела в каком-то смысле превращалась в «пулю со смещенным центром тяжести» – при попадании в цель краем ее словно бы заносило, «разворачивало», так что рана получалась довольно заглубленной.

Что касается «перерезания тетивы», то эта фраза, похоже, воспринимается слишком всерьез, провоцируя на неоправданные реконструкции. Да, в принципе такое могло и получиться, но в бою тетива вражеского лука (да и сам лук) слишком уж «накладывается» на силуэт самого лучника; и, конечно, стреляют по нему, а не по столь труднопопадаемой детали его оружия. Другое дело, что подобные стрелы действительно используются для перерезания разного рода тросов на… осадных сооружениях, причем именно при попытках предотвратить вражеский штурм: трос, удерживающий часть веса перекидных мостков – деталь позаметнее тетивы, он неподвижен, стрелять по нему можно с близкого расстояния из многих луков. И если несколько стрел его хотя бы надрежут – мостки, осевшие под тяжестью воинов, может как минимум перекосить. Тем самым сведется на нет долго готовившаяся штурмовая операция, так что игра стоит свеч.

Китайский рисунок: монгол стреляет с большим возвышением, чтобы стрела (судя по муфте за наконечником, как раз «свистулька»!) обрушилась на врага по навесной траектории – или просто чтобы ее свистящий полет длился как можно дольше

(В морских сражениях тоже часто приходится «бить по такелажу», в том числе и из метательного доогнестрельного оружия. Но это уж точно не про монгольские степи. Хотя… Ведь при Хубилае была предпринята попытка завоевания Японии, исход которой, конечно, определили не сражения на море – но…)

Возможно, Поло воспользовался образным персидским оборотом (иранский язык был ему знаком!): там действительно существуют фразы о перестреливании вражеской тетивы – но они сродни метафорам вроде выстрела на 900 алтанов. Не исключено и то, что рассказал-то он все реалистически – но ведь основную часть своей книги Поло не писал, а надиктовывал, записывал же ее (на другом языке!) некий Рустичиано, автор рыцарских романов и сам умелый вояка, однако на итальянский, а не монгольский лад. При таких обстоятельствах немудрено и переосмыслить что-то с ошибками, превратив «веревку» в тетиву.

Известен боекомплект «первоочередного» боевого колчана при Тимуре: там тоже хранилось обычно 30 стрел, надо полагать, хорошо знакомых и пристрелянных (правда, это данные об арсенале спешенных всадников). А в начале XVII в. у крымских татар (конечно, они уже не очень близкие, но прямые наследники монгольской традиции) обычное количество составляло от полутора дюжин до двух десятков. Может быть, это объем «меткой обоймы», по-разному снижающийся у разных носителей традиции?

Одна из разновидностей лука в «Сокровенном сказании» именуется «аланкир нума» – и судя по описанию этого лука получается, что он «сделан из дерева». Надо полагать, речь идет о простом луке, не усиленном роговыми и костными накладками – но, может быть, склеенном из двух слоев, хвойной и лиственной древесины? Иногда такое оружие применялось и в мире степных всадников, в общем-то гораздо более склонных использовать сложносоставные клееные луки.

Упоминается также «березовый», «берестяной» (надо думать, обтянутый берестой) лук вместе с аналогичным колчаном. Вообще и то, и другое для монгольских воинов более чем обычно, но тут контекст заставляет предполагать, что это какое-то оружие «диверсантов»: Чингисхан хвалит бдительность своих охранников, которые так чутко реагируют на любой ночной шорох, что даже с таким луком мимо них не прокрасться.

Зато название другого лука, «дабциту гор», означает и «лук с крышкой», и «лук с длинной тетивой»; возникает вопрос: это указание на некую разновидность горита – или все-таки самого лука? А если первое, то при чем тут длина тетивы?

Вопрос этот, пожалуй, разрешим. Монгольские луки обычно хранились отдельно от колчанов (а стрелы в самих колчанах располагались не единообразно), однако в ряде случаев практиковалось и совместное их ношение. Один из таких вариантов усложненного, дорогого горита включал в себя отделение для колчана «элитного класса», в котором стрелы располагались наконечниками вверх и прикрывались специальной покрышкой, которая в походном положении предохраняда их от ржавчины. В боевом положении, при откинутой крышке стрелок мог не глядя, на ощупь выбрать тип стрелы, наиболее подходящей для конкретного случая: срезень, трехлопастную, с широким кинжаловидным острием, с узким противокольчужным «шилом», с панциробойно ограненной «боеголовкой»… может быть, даже тупую «дисциплинарную»…

Упоминание об «элитном классе» тут не фигура речи: обычный лучник не обладал такой широтой выбора. Другое дело, что в монгольском войске стрелок высокого уровня обычно вскоре попадал в командный состав (не обязательно высокого уровня), но в результате этого вовсе не отходил от практики лучной стрельбы в боевых условиях!

При таком наборе боеприпасов сам лук, конечно, тоже был повышенного качества. Скорее всего не просто с положенной долей костяных и роговых накладок плюс оклейка сухожилиями, но еще и с жесткими концевыми вкладышами, у основания которых обычно расположены дополнительные упоры для тетивы [13]. Такие вкладыши, заметно увеличивая угол натягивания тетивы, в момент «рефлексивно-взрывного» распрямления лука вдобавок резко поддергивают ее вперед, придавая стреле дополнительный импульс. Тетива именно в подобных случаях употребляется жильная, способная упруго растягиваться (что далеко не для всех типов тетивы желательно!).

Похоже, эта ее способность к «удлиннению» на определенной фазе выстрела и дала название луку, столь же элитному, как колчан – точнее, определяемый колчаном набор стрел.

Железные лучники

Описаний, в которых прямо и недвусмысленно фигурирует пробитый стрелой доспех, нам не удалось найти. Скорее наоборот: человек, облаченный в полный (именно полный!) доспех, считает себя гарантированно неуязвимым (стрелой! О копье – отдельный разговор!) – во всяком случае, на одоспешенных участках.

Доспехи как таковые – опять-таки тема не отдельной главы, но отдельной книги. Все же чуть-чуть пройдемся по ним с «противострельной» точки зрения.

Фрагмент обширного иллюстрированного кодекса, созданного в Японии сразу после отражения войск Хубилая. В целом монголы облачены довольно разномастно: наборные панцири, кольчуги, но в основном – «мягкие» доспехи. Луки есть у всех, копья – у многих, вне зависимости от «железности». Все типы доспехов так или иначе оказываются уязвимы для монгольских стрел, хотя «мягкие», конечно, больше. В свою очередь и японцев броня защищает лищь отчасти: например, кольчужный лучник только что пригвоздил оставшемуся «за кадром» самураю ногу к лошадиному боку сквозь наколенник хиза-ёрои

В «Сокровенном сказании» упоминается, как Чжамуха, готовясь к битве, надевает сначала доспех из мягких материалов («хатангу дегель» – «кафтан, прочный, как закаленное железо»), а поверх него – «худесуту хуяг», ламеллярный или ламинарный доспех. А в описании облаченного для битвы Чингисхана фигурирует «обливающий» все тело доспех, в котором не найти места, чтобы «иглу, шило просунуть».

Похоже, перед нами опять-таки указание прежде всего на «противострельность»: стремление не оставить узкому бронебойному жалу никакой лазейки – а если оно все же смогло пробить «скорлупу» верхнего доспеха [14] (в элитных вариантах представлявшего собой тот или иной тип наборной брони из пластин действительно закаленного железа), то должно было увязнуть в нижнем. Разумеется, в рядовых доспехах использовался одинарный слой бронирования, из самых разных материалов, включая «природные». Не всегда легко понять, о чем речь, поскольку термин «прочный, как закаленное железо» и «легкий, но все же непробиваемый» сплошь и рядом бывал метафорой, относимой к боевому кафтану или усиленному халату. Впрочем, не такая уж и метафора, если этот «кафтан» был китайским доспехом (особенно после того, как в руки монголам стали попадать китайские арсеналы вместе с работающими на них мастерами), представляющим собой «бронепакет» слоеной кожи, по прочности соизмеримый с кевларом.

Но это уже «броня вообще», а не противострельная защита. Равно как и вопрос об использовании одоспешенных лошадей.

Ладно, скажем несколько слов и об этом, но – только в связи с лучной стрельбой. ВСЕ варианты «полного бронирования» (лошадь – от крупа до морды, всадник – от ступень до глаз; впрочем, такое сочетание «в одном комплекте» приходится скорее реконструировать, а то и домысливать: реально мы скорее видим очень плотно бронированных всадников на «голых» лошадях. А вот на лошадях прилично бронированных восседают воины в броне среднего типа, не полностью закрывающей лицо и руки) предполагали сохранение в боекомплекте лука и умения им пользоваться. Доля по-настоящему тяжеловооруженных всадников в монгольской армии и тактика их использования в ходе сражений – очень дискуссионный вопрос: тут мы почти полностью пребываем на территории несогласных друг с другом реконструкций. Доминирующим сейчас является мнение, что эта тактика была диаметрально противоположной той, которую применяло европейское рыцарство: тяжелая конница наносила удар не в начале сражения, а, наоборот, в финале, завершая битву. Противник на тот момент уже долго «обрабатывается» силами всего остального войска, в основном за счет лучной стрельбы (осуществляемой прежде всего легко– и средневооруженными всадниками), понес большие потери в людях и особенно конях, в значительной мере дезорганизован, но продолжает держаться. Тут у большинства кочевых армий и наступала «патовая ситуация», которая вполне могла стать переломным этапом: они, даже понеся минимальные потери, тоже дезорганизованы долгим боем, растратили силы коней и запас стрел (пускай хотя бы только тех, что с собой прямо сейчас: даже если при седле запасного коня, которого помощник держит где-то в тылу, и есть еще пара колчанов – поди доберись до них, не разваливая структуру боя). И если враг, даже почти проигрывающий, все-таки устоит, а то и перейдет в контрнаступление…

В армии Чингисхана с вопросами сохранения организованности обстояло лучше, чем где бы то ни было, что допускало и возможность «поэскадронного» отхода в ближний тыл (максимум – считаные километры: за соседним холмом) с тем, чтобы пересесть на свежих коней, довооружиться и вернуться на поле боя. Однако даже для такой армии этот момент достаточно неприятен. Вот тут и пригодится тяжелая кавалерия, немногочисленная (хотя тут кто как считает: Соловьев и Худяков, во многом не единомышленники, согласны насчет относительно малой доли тяжеловооруженных и их зачастую «не полной» бронированности – а вот Горелик полагает иначе), но составляющая ударный кулак всей армии.

Практически все реконструкторы склонны считать, что ее атака была решающей и могла коренным образом изменить ход сражения, причем панцирная кавалерия буквально врезалась в ослабленные вражеские ряды, нанося копейный удар (пускай он и не сродни встречному соударению взаимно атакующих всадников, как то практиковалось у рыцарства), а потом довершая дело клинками и булавами. После чего, когда противник, наконец, не выдерживал и обращался в бегство, начинался финальный этап: монголы активно преследовали отступавших, нанося им огромные потери, иногда даже большие, чем во время самой битвы. Это в основном осуществлялось уже силами легкой конницы, во время предшествующего боя выполнявшей в основном вспомогательные задачи, а потому сохранившей свежих коней.

Вполне логично. Этому не противоречит и тот факт, что монгольское наступательное вооружение по самому своему характеру предназначено для поражения слабозащищенного противника в бою на дальних дистанциях. Ведь количественно все равно преобладает средневооруженная конница (у всех врагов – тоже!), которой очень «по руке» стрелы с плоскими и широкими, до 4–5 см, наконечниками, предназначавшиеся для стрельбы по не защищенной доспехами цели, двуногой и особенно четвероногой. Как свидетельствует тот же Марко Поло: «В битвах с врагом берут верх вот как: убегать от врага не стыдятся, убегая, поворачиваются и стреляют. Коней своих приучили, как собак, ворочать во все стороны. Когда их гонят, на бегу дерутся, славно да сильно, так же точно, как бы стояли лицом к лицу с врагом; бегут назад и поворачиваются, стреляют метко, бьют и вражьих коней, и людей; враг думает, что они расстроены и побеждены, а сам проигрывает от того, что кони у него перестреляны, да и людей изрядно побито. Татары, как увидят, что перебили и вражьих коней, и людей, поворачивают назад и бьются славно, храбро, разоряют и побеждают врага».

«Среднетяжеловооруженная» монгольская конница по миниатюре XIV в.: у всех луки, у многих копья, но в ход их пустить не спешат, хотя кое-кто уже вступил в сабельный бой. Похоже, главным поражающим фактором опять оказывается стрельба.

Но если сама монгольская тяжелая конница, у которой защищены и кони, и люди, действительно должна была врезаться во вражеские ряды с копьями наперевес (а ведь, не забудем, луки на ее вооружении тоже сохраняются!), то отчего тогда у ВСЕХ конников, даже тяжеловооруженных, седла с низкими луками, не приспособленными для конной сшибки? И манера езды – тоже: на коротких стременах, с высоко поднятыми коленями, «лучная» а не «копейная». Положим, фронтальное столкновение на рыцарский манер и не предусматривалось; но все равно при таких обстоятельствах тяжеловооруженный батыр слишком легко может быть сброшен с лошади. Тогда имеет ли смысл вообще врезаться во вражеские ряды? И вообще, ставилась ли перед панцирными батырами такая цель?

Может быть, их высокая защищенность – «девайс» для лучной стрельбы? Будучи трудноуязвимыми, они подъезжают на сравнительно близкое расстояние и расстреливают врага прицельно, на выбор: им ведь, помимо прочего, не надо сложно маневрировать, носиться перед вражеским войском галопом, «сбивая прицел» неприятельским лучникам…

Ничего невероятного в этом нет: такая тактика была характерна для тяжеловооруженных разновидностей степной конницы на всех этапах ее существования, начиная со скифского включительно. Правда, даже тяжеловооруженные скифы еще не имели стремян, так что для них в принципе было почти невозможно «врезаться» во врага. Для монголов такая возможность закрыта не была. Но очень возможно, что даже тяжеловооруженные монгольские всадники и даже во время ближнего боя главным образом стреляли, «бросая» большие стрелы с широким наконечником вблизи в лицо, в руки и пр. А колоть и рубиться начинали лишь после того, как все возможности вести стрельбу оказывались исчерпаны.

Эта версия не противоречит описаниям тех, кто наблюдал тяжеловооруженных монголов «живьем». Из всех оставивших детальные воспоминания «западных» и «восточных» авторов, пожалуй, только Поло описывает копейно-клинковые этапы сражений часто, подробно, но… настолько одинаково… и настолько близко к канону рыцарских романов Рустичиано… что, кажется, это и есть Рустичиано, непрошено взявший на себя функции «редактора». Иследователи давно заметили: все, что происходит после вводных фраз типа «схватились они за мечи и палицы и бросились друг на друга», несет на себе стилистическую печать умелого литератора, знающего, как видится картина сражений потенциальным читателям, и не желающего обманывать их ожидания. Однако до перехода в ближний бой Поло удается сохранять контроль над текстом: «Забил накар (сигнальный барабан. – Авт.), и люди, не медля, бросились друг на друга. Схватились за луки и стали пускать стрелы. Переполнился весь воздух стрелами, словно дождем; много людей было смертельно поранено. За криками и воплями и грома нельзя было расслышать; воистину, видно было, что сошлись враги смертельные. Метали стрелы, пока их хватало; и много было мертвых и насмерть раненных». «Когда им приходится сражаться на открытой равнине, а враги находятся от них на расстоянии полета стрелы, то они… изгибают войско и носятся но кругу, чтобы вернее и удобнее стрелять во врага. Среди таким образом наступающих и отступающих соблюдается удивительный порядок. Правда, для этого у них есть опытные в сих делах вожатые, за которыми они следуют. Но если эти вожатые падут от вражеских стрел или вдруг от страха ошибутся в соблюдении строя, то всем войском овладевает такое замешательство, что они не в состоянии вернуться к порядку и стрелять во врага».

Как будто тут нет места «ударному кулаку» тяжеловооруженных как особому роду войск. Впрочем, он, конечно, существовал. Но, может быть, действовал не так, как ему «полагается».

А что тяжеловооруженные всадники делают в самом конце боя, когда сопротивление врага уже сломлено? Похоже, пересаживаются на запасных лошадей и принимают участие в преследовании, помогая легковооруженным и тем из средневооруженных, кто пока еще сохранил силы (ведь именно эта категория воинов принимает на себя основную тяжесть боя), при этом опять-таки работая как лучники! Во всяком случае, так уместнее всего интерпретировать изображения «предельно бронированные всадники на абсолютно неодоспешенных лошадях».

Есть датируемое 1236 г. описание битвы, где тяжелая монгольская конница показывается как более «железная» в смысле обмундирования, чем противостоящие ей северокитайские войска, и именно она решает исход боя, но при этом вроде бы ведет себя так же, как и вся остальная конница, лишь усиливая ее натиск. В сражении при городе Лю-си, где «стрелы и каменья (?!) как град сыпались», обе стороны «вместо железных доспехов употребляли стеганые или кожаные, в которых, когда намокнут от дождя, невыгодно пешим сражаться» [15]. Вечером сражение было прервано сильнейшей грозой. На рассвете «монгольские войска, будучи усилены железною конницею, окружили со всех сторон». Один из китайских генералов, уже получивший три раны от стрел, выбыл из строя, а другой, Цао-ю-вынь, признав, что после этой грозы шансов на победу не остается, «начал ужасно ругаться и убил верховую лошадь под собою, в знак, что он решился умереть», встал в ряды обреченной пехоты, вместе с ней принял натиск всей монгольской конницы и после ожесточенного сопротивления погиб.

Между прочим, соседи и современники так-таки отмечают способность монгольских луков пробивать самую различную броню. Надо думать, такие случаи частично пересекаются со снайперским попаданием небронебойных стрел в слабо защищенные доспехами участки тела («в лицо и руки»), каковые попадания, возможно, были на счету как раз тяжелой конницы. Но все же: «С ними очень опасно начинать бой, так как даже в небольших стычках с ними так много убитых и раненых, как у других в больших сражениях, Это является следствием их ловкости в стрельбе из лука, так как их стрелы пробивают почти все виды защитных средств и панцири» (Гайтон II, царь Армении в 1289–1308 гг.)

При этом сами монголы, кажется, оценивали защитные свойства своих панцирей более оптимистично. В монголо-китайском источнике «Тхай-цзун Чингисхан» («Жизнеописание Чингисхана») фигурирует такой эпизод: когда воины некоего стойбища второпях бросились на перехват врагам, угнавшим табун, и этот поспешный непродуманный набег возглавили (семейное дело!) несколько молодых сыновей хана, их мать Моналунь «чувствуя беспокойство, сказала: „Дети мои без доспехов поехали; едва ли одолеют неприятелей“. Она тотчас велела снохам взять доспехи и скакать вслед, но они не смогли догнать их. Сыновья ее в самом деле были побеждены и все убиты».

На редкость детальный персидский рисунок все того же XIV в.: финал сражения. Даже те монгольские воины, у которых полностью закрыто лицо (не маской-наличником, а краем шлема, примыкающего к оплечью доспеха почти вплотную, оставляя лишь узкую «смотровую щель»), сидят на «голых» лошадях и участвуют в перестрелке с отступающим противником, которая больше напоминает расстрел.

В аналогичном источнике, кратко именуемом «Ган-му», сообщается, что монгольский генерал Чжан-жеу при штурме китайского города Цзай-чжоу лично ходил на штурм стены, участвовал в ближнем бою и «был весь покрыт стрелами», но ни одна из них не нанесла ему сквозь броню серьезную рану. Зато несколько раньше он во время полевого боя получил рану в открытое лицо: «…Одна стрела попала в челюсть генерала и вышибла два зуба, но он, выдернув стрелу, продолжал сражаться» и одержал победу.

(Тем читателям, которые познают мир исключительно по «Википедии», не советуем оспаривать это описание: в «Википедии» есть «Бэньцао ган-му», а речь идет о «Сюй цы чжи тхун-цзянь ган-му».)

В открытое лицо или шею регулярно получают раны и фигуранты «Сокровенного сказания», причем высокопоставленные: те, кому по средствам полный доспех (включающий оплечье и маску-наличник) и которые его регулярно надевали – но, получается, не всегда.

В бою войск Чингисхана с могущественным и непокорным племенем кереитов победа была одержана благодаря тому, что молодой предводитель кереитов еще в самом начале схватки оказался сражен стрелой в лицо (в щеку). В другом сражении видный соратник Чингисхана Борхоул-нойон был ранен в шею «до позвонка», причем у его приближенных, кажется, создалось впечатление, что стрела отравлена, но битва складывалась так, что о перевязке не могло быть и речи, даже не было возможности сойти с коня. Тогда один из приближенных вскочил на круп позади ослабевшего от раны Борхоула и принялся отсасывать кровь, не давая ей загустеть.

(Яда на наконечнике, может, и не было, но вряд ли шея монгольского нойона и стрелы его врагов содержались в большей чистоте, чем руки лекарей византийского императора и английского короля.)

Да ведь и сам Чингисхан во время сражения при Койтене получил аналогичную рану (по «Сокровенному сказанию» – в шею, по менее реалистическому описанию «Ясы» – в рот), чуть не оказавшуюся смертельной. Ранил его, с огромного расстояния без промаха попав в незащищенное место, лучник по имени Чжиргоадай, который потом стал ближайшим соратником Чингисхана, получив прозвание Чжебе: именно за этот случай! Из описания абсолютно ясно, что так должна называться какая-то разновидность стрелы, но в классическом переводе С. А. Козина почему-то фигурирует пика. Может быть, стрела-чжебе снабжена наконечником такого типа, который подобает копью-пике: узким, граненым, проникающим? Как раз такой наконечник на бронебойной дистанции способен пронзить доспех, а на более далеком расстоянии, попав в промежуток между шлемом и панцирем (тут, конечно, кроме величайшего мастерства лучника нужно и везение), пронзить шею до позвонка – но, на сей раз при везении «попадаемого», все же не нанести смертельной раны…

В отрывке из «Ясы», относящемся к периоду, когда бывший Чжиргоадай уже давно «работал на генеральской должности», Чингисхан обращается к своему верному нойону крайне забавным образом: «Мой эластичный друг и сподвижник Чжебе!» По крайней мере, так это обращение выглядит в переводе. Трудно сказать, что имеется в виду: действительно числившиеся за Чжебе (который и в нойонах оставался великим лучником) умения мирно ладить со всеми коллегами по воинскому ремеслу – или… здесь идет речь о «взрывной» эластичности упруго распрямляющегося монгольского лука?

Если так, то понятие «гибкий политик» в лексиконе Чингисхана должно означать нечто противоположное современному!

Лук, стрела и военные хитрости

О роли и назначении тяжелой монгольской конницы можно спорить. Но никто не станет оспаривать тот факт, что наиболее эффективным наступательным оружием у монголов был лук (обобщающее название – «номо») со стрелами (столь же обобщающее название – «тумер булсуу»).

Спешенный монгольский воин в изображении иранского художника что-то уж слишком похож на иранца – но лук в любом случае не забыт, даже если сейчас время другого оружия.

Даже если и существовали разновидности, изготовленные целиком из дерева [16], все же типовые монгольские луки относились к типу сложносоставных: кость, рог, сухожильный слой, слои специально выдержанного дерева, иногда даже пластины завозного бамбука и шелковые нити. Различались они между собою как по месторасположениям усиливающих накладок (луки с серединной фронтальной накладкой, с серединной и плечевыми, с вкладышами-«ушами» на концах – и сочетающие в себе все эти признаки), так и по базовым размерам (так называемый «китайский тип» – больший, 1,2–1,4 м в высоту, с четко обозначенными плечами и длинными, практически прямыми «рогами», и ближневосточный – высотой не более 90 см, со слабо выделенной рукоятью и небольшими изогнутыми «рогами»). Впрочем, классификация эта весьма условна: можно насчитать много достаточно распространенных типов лука, из которых как минимум два обладают той или иной степенью асимметричности, хотя они не столь запредельно велики, чтобы и в симметричном виде оказаться неудобными для всадника. Надо полагать, в таком варианте конструкции имелось очередное «ноу-хау», для участников современных монгольских состязаний давно уже столь же загадочное, как для реконструкторов.

(Может быть, и вправду память о южных регионах и седой древности, когда приходилось учитывать неодинаковую гибкость цельного бамбукового ствола? Все же вряд ли: ведь асимметричность проявляется у сложных высокоразвитых луков, в процессе оружейной эволюции «возникая», а не «сохраняясь».)

Монгольские луки отличались огромной мощностью. Мы уже знаем, что даже если не говорить о рекордах, все-таки выпущенные из таких луков стрелы пролетали дистанцию в несколько сот метров, бездоспешного человека пробивали насквозь, прошивали кольчугу, да и в пластинчато-нашивных доспехах под такую стрелу все же лучше не подставляться (хотя лучник вроде Чжебе и не подставляющемуся найдет куда попасть).

Ранее мы уже приводили описание «монгольского» способа стрельбы из лука. Многие исследователи (даже и один из «открывателей», Морз) упоминали, что классическим признаком его вроде бы является «символический кукиш»: большой палец, собственно и натягивающий тетиву, слегка просовывается между указательным и средним пальцами, помогая удерживать стрелу. Интересно, что 60–70 лет назад советские этнографы пытались зафиксировать эту классику в Бурятии (еще одно монгольское племя, впрямую наследующее лучное искусство сородичей Чжебе!) – и ничего у них не вышло. Наоборот, создалось впечатление, что «кукиш» – некий редкий частный случай, потому что при натягивании тетивы тугого бурят-монгольского лука почти невозможно просунуть большой палец между указательным и средним!

Тем не менее по большому счету у бурят самый распространенный способ натягивания тетивы – действительно пятый, «монгольский», он применяется для самых тугих луков. Его преимущество буряты объясняли тем, что в этом случае рука «как бы укорочена, сильнее тянет тетиву и легче ее отпускает». Однако в целом описанная в те годы бурятская техника натягивания тетивы удивительно многообразна. Имел там распространение и «первичный», по вышеупомянутой классификации, способ, который используют не столько для слабых луков, сколько… ОЧЕНЬ сильные стрелки: с точки зрения бурят, этот способ противоположен «монгольскому», при нем рука получается «как будто бы длиннее, и эта длина мешает стрельбе».

Но это еще не все. В Бурятии оказался известен также четвертый, он же «средиземноморский» способ натягивания тетивы в трех– и двухпальцевой разновидности, с различными формами захвата стрелы указательным и средним пальцами. Правда, этот способ в основном считается подростковым.

Зафиксирован в Бурятии и еще один способ, вроде бы не попадающий в классификацию (а на самом деле, пожалуй, разновидность «монгольского»), при котором натягивание тетивы, по существу, производится всеми пальцами руки, а функцию захвата стрелы берут на себя большой и средний палец, придерживается же она боковой стороной указательного.

И даже это не все. Обнаружился у бурят даже последний, «шестой» способ: с использованием большого кольца-наладонника, полузамкнутого или замкнутого.

При такой пестроте смешно выглядит попытка приписать монголам только и исключительно «монгольский» способ натягивания лука. Который, кстати, и сам требует самых разных «девайсов» от кольца до наперстка или даже напалечника, а то и, в Японии, вовсе специальной перчатки (самурайская техника стрельбы – тоже разновидность «монгольской»!). Центральная и Северо-Восточная Азия породили множество техник лучной стрельбы, родственных и не совсем, монгольская – лишь одна из них. Допустим, входящая в число лучших. Но наивным было бы утверждение, будто войны можно выиграть только из-за нее.

Какова же все-таки была сила боевого натяжения монгольских луков, если даже ослабленный (а как иначе?) бурятский вариант ХХ в. иногда требовал для своего натяжения кольца-наладонника?

Можно согласиться с современными исследователями, считающими, что эта сила натяжения превышала 60 и, в отдельных случаях, даже 80 кг. Это больше, чем имеют этнографически зафиксированные образцы монгольских луков (бурятские и калмыцкие по этому параметру никто не исследовал), но известно, что мастерство изготовления таких луков упало еще в XVIII в. Но есть ли этому прямое подтверждение у старых авторов, современников монгольских завоеваний?

Кажется, недвусмысленные (увы, лишь для своих современников!) данные сообщает только Чжао Хун в своем описании монгольского оружия: «…Усилие, требующееся для натягивания тетивы лука, непременно бывает свыше одной ши. Ствол стрелы сделан из речной ивы. Сабли очень легки, тонки и изогнуты».

Судя по археологическим данным, древки монгольских стрел оклеивались тонким слоем бересты и изготовлялись из древесины березы, но и использование ивового черенка вполне допустимо. Куда труднее разобраться с «усилием, требующимся для натягивания тетивы лука».

«Ши» в старом Китае – мера объема, значение которой для той поры установлено довольно точно: 66,41 л. Но если речь идет о весе, соответствующем этому объему (тут «ши» переходит в «дань»), то здесь уже начинаются расхождения. Те данные, которые наука знает достаточно четко, датируются куда более ранней эпохой и составляют… всего лишь 29,96 кг (что же, интересно, бралось за эталон? Одна ши рисовой соломы?!).

Это несуразно малая величина, так что китайский посол (описывающий огромную, невиданную при императорском дворе силу монгольских луков) явно имел в виду другое значение ши. Если оно определялось «в водном эквиваленте» (самый простой и прямо-таки напрашивающийся вывод!), то это вполне укладывается в современные выводы. Не противоречит им и предположение, что Чжао Хун приравнивает «объемную» ши к той версии «весового» даня, которая была принята в более позднем Китае: 59,6816 кг. А ведь есть и еще один дань, маньчжурский, который в объемном эквиваленте соответствовал 103,54 л, в весовом же – 71,6 кг: эпоха не совсем та (так называемый «период Канси»: 1661–1722 г.), но воинская культура – довольно близкая: на стыке мира степных всадников и «правильной» китайской цивилизации… Притом оптимальная сила маньчжурских луков, согласно знаменитому трактату «Способы стрельбы из лука Ван Чжэннаня» [17], укладывается в пределы 22,08–33,12 кг, а желательная дистанция прицельной дальности – не свыше 270 м!

Поистине китайская грамота. При Мао весовой дань составлял ровно 50 кг, но мы в такие дали, пожалуй, забредать не будем. Лучше приведем несколько обширных цитат из уже не раз цитировавшегося нами «по мелочам» Плано Карпини – человека, который оставил, возможно, полнейшее и достовернейшее описание монгольского оружия и воинских искусств:

«Мужчины ничего вовсе не делают, за исключением стрел, а также имеют отчасти попечение о стадах; но они охотятся и упражняются в стрельбе, ибо все они от мала до велика суть хорошие стрелки, и дети их, когда им два или три года от роду, сразу же начинают ездить верхом, и управляют лошадьми, и скачут на них, и им дается лук сообразно их возрасту, и они учатся пускать стрелы, ибо они очень ловки, а также смелы.

Девушки и женщины ездят верхом и ловко скачут на конях, как мужчины. Мы также видели, как они носили колчаны и луки. И как мужчины, так и женщины могут ездить верхом долго и упорно. Стремена у них очень короткие, лошадей они очень берегут, мало того, они усиленно охраняют все имущество. Жены их все делают: полушубки, платья, башмаки, сапоги и все изделия из кожи, также они правят повозками и чинят их, вьючат верблюдов и во всех своих делах очень проворны и скоры. Все женщины носят штаны, а некоторые и стреляют, как мужчины».

«Оружие же все по меньшей мере должны иметь такое: два или три лука, или по меньшей мере один хороший (очевидно, такое количество луков предусмотрено или с запасом на случай поломки, или чтобы с гарантией всегда иметь один лук изготовленным к стрельбе, пока другие „отдыхают“ со спущенной тетивой, или, наконец, эти луки предназначены для разных целей. – Авт.), и три больших колчана, полных стрелами (похоже, в данном случае Карпини имел в виду не собственно колчаны, а некие вместительные футляры с запасом стрел на весь период кампании. – Авт.), один топор и веревки, чтобы тянуть орудия. Богатые же имеют мечи, острые в конце, режущие только с одной стороны и несколько кривые; у них есть также вооруженная лошадь, прикрытия для голеней, шлемы и латы. Некоторые имеют латы, а также прикрытия для лошадей из кожи, сделанные следующим образом:

Венгерская рукопись XIII в.: монголы на Ближнем Востоке сражаются с мусульманами. Изображения во многом условны, а способ натяжения лука вообще не монгольский – однако характерно, что монголы выступают как лучники, а их противники – как копейщики.

Длина их стрел составляет два фута, одну ладонь и два пальца, а так как футы различны, то мы приводим здесь меру геометрического фута: двенадцать зерен ячменя составляют поперечник пальца, а шестнадцать поперечников пальцев образуют геометрический фут (в пересчете на наши меры это составит около 80 см. – Авт.). Железные наконечники стрел весьма остры и режут с обеих сторон наподобие обоюдоострого меча; и они всегда носят при колчане напильники для изощрения стрел. Вышеупомянутые железные наконечники имеют острый хвост длиною в один палец, который вставляется в дерево. Щит у них сделан из ивовых или других прутьев, но мы не думаем, чтобы они носили его иначе как в лагере и для охраны императора и князей, да и то только ночью (судя по всему, это связано с тем, что в дневное время даже личные телохранители хана больше полагаются на луки – а вот после наступления темноты приходится учитывать возможность ближнего боя. – Авт.). Есть у них также и другие стрелы для стреляния птиц, зверей и безоружных (т. е. не защищенных доспехами. – Авт.) людей, в три пальца ширины. Есть у них далее и другие разнообразные стрелы для стреляния птиц и зверей.

Надо знать, что всякий раз, как они завидят врагов, они идут на них, и каждый бросает в своих противников три или четыре стрелы; и если они видят, что не могут их победить, то отступают вспять к своим; и это они делают ради обмана, чтобы враги преследовали их до тех мест; где они устроили засаду; и если их враги преследуют их до вышеупомянутой засады, они окружают их и таким образом ранят и убивают. Точно так же, если они видят, что против них имеется большое войско, они иногда отходят от него на один или два дня пути и тайно нападают на другую часть земли и разграбляют ее; при этом они убивают людей и разрушают и опустошают землю. А если они видят, что не могут сделать и этого, то отступают назад на десять или на двенадцать дней пути. Иногда также они пребывают в безопасном месте, пока войско их врагов не разделится, и тогда они приходят украдкой и опустошают всю землю. Ибо в войнах они весьма хитры, так как сражались с другими народами уже сорок лет и даже более.

Когда же они желают приступить к сражению, то располагают все войска так, как они должны сражаться. Вожди или начальники войска не вступают в бой, но стоят вдали против войска врагов и имеют рядом с собой на конях отроков, а также женщин и лошадей. Иногда они делают изображения людей и помещают их на лошадей; это они делают для того, чтобы заставить думать о большем количестве воюющих. Пред лицом врагов они посылают отряд пленных и других народов, которые находятся между ними; может быть, с ними идут и какие-нибудь татары. Другие отряды более храбрых людей они посылают далеко справа и слева, чтобы их не видали их противники, и таким образом окружают противников и замыкают в середину; и таким образом они начинают сражаться со всех сторон. И, хотя их иногда мало, противники их, которые окружены, воображают, что их много. А в особенности бывает это тогда, когда они видят тех, которые находятся при вожде или начальнике войска, отроков, женщин, лошадей и изображения людей, как сказано выше, которых они считают за воителей, и вследствие этого приходят в страх и замешательство. А если случайно противники удачно сражаются, то татары устраивают им дорогу для бегства, и как только те начнут бежать и отделяться друг от друга, они их преследуют и тогда, во время бегства, убивают больше, чем могут умертвить на войне.

Однако надо знать, что если можно обойтись иначе, они неохотно вступают в бой, но ранят и убивают людей и лошадей стрелами, а когда люди и лошади ослаблены стрелами, тогда они вступают с ними в бой».

«Укрепления они завоевывают следующим способом. Если встретится такая крепость, они окружают ее; мало того, иногда они так ограждают ее, что никто не может войти или выйти; при этом они весьма храбро сражаются орудиями и стрелами и ни на один день или на ночь не прекращают сражения, так что находящиеся на укреплениях не имеют отдыха; сами же татары отдыхают, так как они разделяют войска, и одно сменяет в бою другое, так что они не очень утомляются. И если они не могут овладеть укреплением таким способом, то бросают на него греческий огонь; мало того, они обычно берут иногда жир людей, которых убивают, и выливают его в растопленном виде на дома; и везде, где огонь попадает на этот жир, он горит, так сказать, неугасимо; все же его можно погасить, как говорят, налив вина или пива; если же он упадет на тело, то может быть погашен трением ладони руки».

«Все же желающие сражаться с ними должны иметь следующее оружие: хорошие и крепкие луки, баллисты (из текста совершенно ясно, что под этим словом Карпини подразумевает обычные, не станковые арбалеты. – Авт.), которых они очень боятся, достаточное количество стрел, палицу (dolabrum) из хорошего железа, или секиру с длинной ручкой (острия стрел для лука или баллисты должны, как у татар, когда они горячие, закаляться в воде, смешанной с солью, чтобы они имели силу пронзить их оружие), также мечи и копья с крючком, чтобы иметь возможность стаскивать их с седла, так как они весьма легко падают с него, ножики и двойные латы, так как стрелы их нелегко пронзают их, шлем и другое оружие для защиты тела и коня от оружия и стрел их. А если некоторые не вооружены так хорошо, как мы сказали, то они должны идти сзади других, как делают татары, и стрелять в них из луков или баллист. И не должно щадить денег на приготовление оружия, чтобы иметь возможность спасти душу, тело, свободу и все прочее. ‹…› Всякий, кто побежит, если не отступают все вместе, должен быть подвергнут тяжкому наказанию, так как тогда часть воюющих (татар) преследует бегущих и убивает их стрелами, а часть сражается с теми, кто остается, и таким образом приводятся в замешательство и подвергаются избиению и остающиеся, и бегущие».

«Если же какие-нибудь татары будут на войне сброшены со своих лошадей, то их тотчас следует брать в плен, потому что, будучи на земле, они сильно стреляют, ранят и убивают лошадей и людей. ‹…› Надо также знать, что вместе с ними в войске есть много таких, которые, если улучат удобное время и получат уверенность, что наши не убьют их, будут сражаться с ними, как сами сказали нам, изо всех частей войска, и причинят им больше зла, чем другие, являющиеся их сильными неприятелями.

В «китаизированной» монгольской династии Юань состязания лучников иногда преобретали откровенно парадный, дворцовый характер

Все это, написанное выше, мы сочли нужным привести только как лично видевшие и слышавшие это, и не для того, чтобы учить лиц сведущих, которые, служа в боевом войске, знают военные хитрости. Именно, мы уверены, что те, кто опытен и сведущ в этом, придумают и сделают много лучшего и более полезного; однако они получат возможность благодаря вышесказанному иметь случай и содержание для размышления».

«…Местоположение крепостей должно быть таково, чтобы их нельзя было завоевать орудиями и стрелами ‹…› крепости и города, не имеющие подобного положения, надлежит сильно укрепить глубокими и обнесенными стенами рвами и хорошо устроенными стенами; и надлежит иметь достаточное количество луков и стрел, камней и пращей. И должно тщательно остерегаться, чтобы не позволять татарам выставлять свои машины, но отражать их своими машинами; и если случайно, при помощи какой-нибудь выдумки или какой-нибудь хитрости, татары воздвигнут свои машины, то надо, если возможно, разрушать их своими машинами; должно также оказывать сопротивление при помощи баллист, пращей и орудий, чтобы они не приближались к городу».

Как видим, в каждом из воинских искусств, на индивидуальном или армейском уровне, присутствует некая толика лучной стрельбы. И в рассуждениях о том, как в принципе можно противостоять монголам, без этого тоже не обходится…

Итак, суммируем. Для монгольской тактики характерно сочетание обстрела из луков и конной атаки, причем обстрел всегда предшествует этой атаке, а иногда ее фактически «заменяет». Такое построение позволяло очень эффективно использовать традиционный кочевнический прием атаки рассыпным строем, что, в свою очередь давало возможность охватить противника с фронта и с флангов, накрывая его перекрестным обстрелом минимум с трех сторон.

Своих воинов монголы по возможности берегли, предпочитая подставлять под первый удар военнопленных или союзников – выжидая момент, когда неприятель глубоко вклинится в их построение. При этом своя конница, тяжелая и отчасти даже средняя, держалась в резерве – а легкая, возможно, выполняла роль «загонщиков».

Завершив охват вражеского войска, монголы начинали обстреливать его из луков, убивая легковооруженных воинов и коней под тяжеловооруженными всадниками (все-таки конская броня была мало у кого из них, к тому же не всегда она была полной и уж тем более не всегда – неуязвимой для бронебойных стрел), внося во вражеские ряды расстройство и панику, сами же при этом оставаясь недосягаемыми. Стрельба из луков велась не хаотично, а с точным расчетом, залпами, так что потери противника оказывались особенно велики.

Прием «притворное бегство» не является монополией степных конников, благодаря своей природной подвижности, могли применять этот прием гораздо чаще и эффективнее, чем кто бы то ни было. Кроме того, их мобильность позволяла им быстро менять направление главного удара, создавая локальный численный перевес в наиболее слабом месте вражеской обороны.

В бой на ближних дистанциях монголы вступали весьма неохотно. А если все же приходилось, то они старались любыми способами расстроить ряды противника: в основном – с помощью притворного бегства или же предоставляя возможность отступить по заранее намеченному монголами направлению, чтобы нанести наибольшие потери как раз в момент такого отхода.

Конный бой начинался, только когда вражеские воины и их кони уже были сильно ослаблены стрелами. Тогда монгольские конные лавы следовали одна за другой, поражая противников копьями и саблями, а также продолжая стрелять фактически в упор.

Основная тяжесть таких атак (а возможно – и обстрела) приходилась на действия средневооруженных конников. В какой момент подключались ударные подразделения тяжеловооруженной конницы и как они это делали – предмет дискуссий; но при всех обстоятельствах они, видимо, наносили удар по наиболее слабым местам во вражеских боевых порядках. Если противника все же не удавалось рассеять, атаки возобновлялись – и так до тех пор, пока враг не дрогнет.

Такая тактика требовала очень четкого взаимодействия между подразделениями, хорошего управления, а также выучки и строгой дисциплины. Все это, вопреки распространенному мнению, достигалось отнюдь не только (или даже не столько) за счет жестокого террора на «внутривидовом» уровне.

Рисунок 1760 г.: китайский полковник монгольского происхождения Канлинг Бадай. Нетрудно заметить, что его стойка базируется и на монгольской «позе лучника», и, одновременно, на цюань-шу – кулачном бое, «безоружной» части ушу

Сложные военные хитрости с использованием «технических средств» вроде посаженных на коней манекенов тоже могли использоваться как один из факторов победы, но роль их являлась не более чем вспомогательной, да и редкое это было дело. Карпини его именно поэтому и зафиксировал: как некую диковинку (предположительно к таким же диковинкам относится и его описание полного конского доспеха, а также «прилагающегося к нему» тяжеловооруженного всадника. Это не выдумка, но – оснащение гвардии, а не армии…). Наверно, даже и не стоило бы заводить здесь об этом разговор, но в последние годы уж очень распространилось мнение, будто монголы широко использовали «спецсредства» вроде дымовой завесы (!) или даже взрывающихся бомбочек (!!), причем «средством доставки» всего этого будто бы являлись лучные стрелы.

В наиболее экстремистской форме эта версия «требует» от монголов вести такой вот дымообразующий лучный обстрел даже не с земли, а из корзины воздушного шара (!!!). Будто бы это имело место по меньшей мере в битве при Легнице. Даже в «Википедии» (что поделаешь: раз уж многие читатели видят мир только по этому источнику – придется это учитывать!) под Легницей обнаружился… слава Тэнгри, не воздушный шар, но все-таки дымовая завеса.

Откуда информация?! Не из монгольских или польских хроник XIII в., конечно. И не из записей специально интересовавшихся предметом европейских очевидцев вроде Рубрука, Карпини или даже, ближе к теме, монаха Ц. де Бридия, который общался с польскими и татарскими участниками битвы под Легницей всего через шесть лет. Ноги всей этой истории растут из одного-единственного источника: «Annales seu cronicae incliti Regni Poloniae» («Анналы и хроники Королевства Польского»), автор которого, знаменитый польский историк Ян Длугош, писал этот труд фактически до последнего дня своей жизни, 19.05.1480. О XV в. Длугош говорит как современник и очевидец, повествуя о событиях более ранних времен, опирается на не всегда достоверные старые летописи, порой перемежающиеся легендами. То, что он на самом деле сообщает о битве под Легницей – в принципе сильно «легендизированная» версия, но все-таки нужно очень постараться, чтобы увидеть в ней сведенья о дымовой завесе и тем более воздушном шаре. Воображения людей XIII–XV вв на это явно не хватило, тут требуется наш современник:

«Татары же, когда поредели их шеренги, начали уже думать о бегстве. Была в татарском войске среди иных хоругвей одна гигантская, на которой виднелся такой знак: Х. На древке же той хоругви было подобие отвратительной черной головы с подбородком, укрытым порослью. Когда татары отступили и склонялись уже к побегу, знаменосец при том штандарте как можно сильнее потряс той головой, торчащей высоко на древке. Изошли из нее тотчас же и разошлись над всем польским войском пар, дым и туман с такой сильной вонью, что в силу ужасного и несносного смрада сражающиеся поляки едва ли не сомлели и, став едва живыми, оказались не способны к битве.

Известно, что татары с начала своего существования и до дня сегодняшнего использовали всегда в войнах и вне их искусства и умения ведовства, ворожения, предсказания и волшебства и их же применили они в сражении с поляками. И нет среди варварских народов другого такого, который больше верил бы в свои ворожбы, предсказания и волшебства, когда надо принять какое-либо решение. И вот татарское войско, полагая, что уже почти победивших поляков под воздействием дыма, тумана и смрада охватил великий страх и словно бы какое-то одеревенение, подымает ужасный крик, обращается против поляков и разбивает их ряды, которые до того были сомкнуты, и там, в великой резне, славно погиб сын моравского маркграфа Дипольда, князь Болеслав, прозванный Шепелка, с многими иными знаменитыми рыцарями, а магистр тевтонцев из Пруссии, Поппо, вместе со своими претерпел страшное поражение, и обращены оставшиеся поляки в бегство».

Что это было НА САМОМ ДЕЛЕ? Да ничего. Так через двести лет Средневековье воспринимает «оправдывающиеся» рассказы о причинах поражения. Может быть, слегка сдобренные смутными воспоминаниями о монгольской системе сигнализации на поле боя: знаменами, значками, отчего бы и не дымом…

Но вот чего тут точно нет, так это аэростата и боевых отравляющих веществ, изготовленных для монголов китайскими мастерами.

Равно как нет и монгольских стрел.

Бабур акбар!

Дело Чингисидов в той или иной степени продолжали (или пытались продолжить) многие. В том числе и Тимуриды. После самого Тимура самый яркий из них в военном отношении – безусловно, уже хорошо известный нам Бабур. Цитаты из его жизнеописания мы уже несколько раз приводили. Сделаем еще одну подборку, отражающую одновременно и «могольскую» специфику мироустройства, и лучную стрельбу, на которой это мироустройство во многом базировалось.

В конце концов, не часто попадается такой «взгляд изнутри»: жизнеописание, оставленное человеком, много воевавшим (собственно, весь тогдашний мир базировался на непрерывной череде больших и малых войн!), очень образованным и не склонным к излишней, в ущерб истине, героизации своих или чужих деяний.

«Шейбани-хан однажды ночью совершил нападение. Окружность лагеря была основательно укреплена сучьями и рвом. Шейбани-хан, подойдя, не мог ничего сделать. Стоя за рвом, его бойцы закричали, пустили горсть стрел и вернулись».

У индийских моголов искусство боевой лучной стрельбы культивировалось во всех воинских кругах, а в высшей аристократии – особенно!

«Когда ряды сблизились, враг начал заходить краем правого фланга нам в тыл; тут я повернул воинов к ним фронтом, и наш авангард, куда были записаны все йигиты, видавшие битвы и рубившиеся мечом, оказался на правой руке. Впереди нас не осталось ни одного человека. Хотя мы разбили и оттеснили людей, вышедших вперед, прижали их к центру, и дело дошло до того, что некоторые старые вельможи Шейбани-хана говорили ему: „надо уходить“, он стоял твердо.

Правый фланг врага, потеснив наш левый фланг, зашел нам в тыл. Так как наш авангард тоже остался на правой руке, то фронт оказался оголенным. Люди неприятеля напали на нас спереди и сзади и начали метать стрелы. У войска моголов, которое пришло нам на помощь, не было охоты сражаться. Бросив бой, они начали грабить наших людей и сбрасывать их с коней. Это было не один раз; таков всегдашний обычай презренных моголов: победив, они хватают добычу, а если их побеждают, они сбрасывают с коней своих же людей и тоже хватают добычу.

Мы несколько раз нападали на противника и с боем оттесняли его; несколько раз наши передовые ходили в наступление. Люди, которые зашли нам в тыл, приблизились и начали пускать стрелы прямо в наше знамя. Они окружили нас, и наши люди дрогнули. Великое искусство в бою – эта самая „тулгама“ (обход с фланга. – Авт.). Ни одного боя не бывает без „тулгама“. Вот еще один способ: передние и задние беки и нукеры, все вместе, мчатся во весь дух, пуская стрелы; отступая, они тоже в беспорядке, во весь опор скачут назад».

«…Еще был Феридун Хусейн мирза. Он с силой натягивал лук и хорошо пускал стрелы. Чтобы натянуть его лук, требовалась, говорят, сила в сорок батманов (Выяснить, сколько это составляет, невозможно. Значений батмана как меры веса довольно много, но все они зафиксированы минимум через век после Бабура. Самое старое из них – 10 фунтов, но тогда сила натяжения лука составит 160 кг, что нереально. Впрочем, Бабур ведь и сам не уверен: он говорит по слухам… – Авт.). Сам он был очень смел, но не был счастлив в бою: всюду, где он сражался, терпел поражение».

«…Еще был Ислим Барлас. Простой был человек, но прекрасно знал дело сокольничего. Многое он умел делать хорошо. ‹(Тут нам придется „изъять“ один фрагмент, которому место в другой главе! – Авт.)› На стрельбище он скакал с одного конца до другого, снимал лук, целился на всем скаку, стрелял и попадал в цель. Еще он привязывал кольцо к веревке длиной в кари (около 70 см. – Авт.) или полтора кари, а другой конец веревки прикреплял к палке, и сильно закручивал веревку. Покуда веревка раскручивалась, он пускал стрелу, и стрела пролетала через кольцо. Таких диковинных штук у него было много».

«Мухаммед-Сейид-Урус один из таких мастеров (воинов невысокого происхождения, тем не менее назначенных на командные должности – но и после этого принимающих личное участие в бою. – Авт.): лук у него был тугой, стрела – длинная; крепкий, хороший стрелок был»

«…Даже в безопасное время я ложился, не снимая халата и шапки. Поднявшись, я тотчас же подвязал меч и колчан и в тот же миг вскочил на коня. Знаменосец не успел даже подвязать туг (знамя. – Авт.); схватив туг в руку, он сел на коня. Мы направились прямо в ту сторону, откуда шел враг; в этом походе нам сопутствовало десять-пятнадцать человек. Когда мы подошли на полет стрелы, то столкнулись с разъездами неприятеля; в это время со мной было человек десять. Мы быстро поскакали, пуская стрелы, и, захватив передовых врага, двинулись дальше. Мы прогнали их еще на полет стрелы и подошли к центру их войска. Султан-Ахмед Тенбель и с ним человек сто воинов стояли, ожидая. Сам Тенбель еще с одним человеком немного выступил из рядов и стоял, крича: „Бей, бей!“, но большинство его людей повернулось боком и как будто раздумывало: „Бежать? Не бежать?“ К этому времени со мною осталось три человека: Дуст-Насыр, Мирза-Али-Кукельташ и Каримдад, сын Худайдада-туркмена. Я пустил стрелу, что была у меня на тетиве, в шлем Тенбеля и сунул руку в колчан. Хан, мой дядя, подарил мне новенький гушегир (в научных комментариях к переводу М. Салье значится, что „гушегир – приспособление для стрельбы из лука“: трудно было и ожидать чего-либо иного. По современным научным источникам установить значение этого термина не удалось. Это явно не „натяжное“ кольцо для большого пальца: о таких кольцах Бабур упоминает отдельно. Вероятнее всего – или „напульсник“, браслет на левую руку, защищающий от удара собственной тетивы, или специальное кольцо для большого пальца левой же руки, соединенное с желобом-направляющей для легких „спортивных“ стрел, которыми в бою не пользуются. – Авт.); он попался мне под руку. Мне стало жалко его выбросить; пока я снова кинул его в колчан, можно было бы послать две стрелы. Я наложил на тетиву стрелу и поехал вперед; те три человека остались позади. Один из двоих, что стояли напротив меня – это был Тенбель – тоже пошел вперед; между нами была широкая дорога. Я вышел на дорогу с одной стороны, он – с другой, и мы оказались лицом к лицу, так что я стоял правым боком к врагу, а Тенбель стоял правым боком к нам. Тенбель был в полном вооружении; не было только конских лат; у меня, кроме меча и колчана, не было. никакого оружия. Я пустил стрелу, что была у меня на тетиве, стараясь пригвоздить щит Тенбеля к ремням (по другой версии перевода – к пластинам панциря, надетого поверх кольчуги. – Авт.). В это время свистящая стрела насквозь пробила мне правое бедро. На голове у меня был подшлемник; Тенбель рубанул меня по голове; от удара мечом у меня помутилось в голове; хотя на подшлемнике не порвалось ни ниточки, на голове у меня оказалась широкая рана.

Я не приделал рукоятки к своему мечу; он был в ножнах (очередной случай полного непонимания переводчиком „оружейных“ подробностей. Видимо, эту фразу надо понимать так: „Я не вытащил заранее саблю из ножен и не подвесил ее к запястью за темляк“. В Польше и Московской Руси так саблю к руке подвешивали и при ближней стрельбе из лука, и при копейной атаке. При этом легкая сабля практически не мешала действовать другим оружием – а вот меч или палаш бы помешал. – Авт.). Вытащить меч не было времени; я остался один-одинешенек среди множества врагов. Стоять на месте было нельзя, и я повернул коня; еще один удар мечом попал по колчану со стрелами.

Когда я проехал семь-восемь шагов, ко мне присоединились те три человека. Тенбель ударил мечом также и Дуст-Насыра. Нас преследовали на протяжении полета стрелы.

„Спортивная“ стрельба из турецкого лука с использованием кольца на большой палец левой руки и прикрепленного к нему желоба: это помогает задействовать короткую и легкую стрелу. Возможно, так выглядел „гушангир“ Бабура?

Арык Хакана – большой поток и течет глубоко: перейти его можно не везде; бог помог, и мы вышли прямехонько к одной из переправ через арык. Лошадь Дуст-Насыра очень ослабла и, перейдя арык, упала. Остановившись и посадив его на одного из наших коней, мы поехали к Ошу вдоль возвышенности, что между Харабуком и Фарагина. Когда мы вышли на возвышенность, к нам присоединился Мазид-Тагай. Ему попала в ногу стрела, ниже колена. Хотя она и не прошла насквозь, Мазид Тагай добрался до Оша с большим трудом. Много добрых молодцов посбивали с коней; Насыр-бек, Мухаммед-Али-Мубашшир, Ходжа-Мухаммед-Али, Хусрау-Кукельташ, Нуман-Чухрс пали в этом походе. Так как нога у меня была ранена стрелой, то я шел с трудом, опираясь на палку (рана оказалась очень серьезной, с повреждением кости, что безусловно указывает на высокие боевые качества „свистящей стрелы“. – Авт.)».

«…На моих людей напал большой отряд врагов, конных и пеших, их подняли с того места и оттеснили в переулок. В это время подъехал я и тотчас же погнал своего коня на врагов; они не могли устоять и опрометью побежали. Когда мы выгнали их с улицы, пригнали на открытое место и взялись за мечи, моего коня ранили в ногу стрелой. Конь упал на колени и сбросил меня на землю, среди врагов. Я быстро поднялся и пустил стрелу. Под моим оруженосцем Кахилем был довольно плохой конь. Спешившись, он подвел его ко мне. Я сел. Поставив в том месте людей, я направился к другой улице. Султан-Мухаммед-Веис, увидев, какой плохой у меня конь, спешился и подвел ко мне своего коня Я сел на его коня. В это время Камбар-Али-бек, сын Касим-бека, раненый, прибыл от Джехангир-мирзы. Он сказал: „На Джехангир-мирзу напали!“ Оказавшись напротив ворот, я увидел, что Шейх-Баязид в фарджии, надетой поверх рубахи (фарджия – „бытовая“ куртка: т. е. Бабур подчеркивает, что его враг не успел надеть доспехи. – Авт.), въезжает в ворота с тремя или четырьмя всадниками. Я положил стрелу, лежавшую у меня на тетиве, выстрелил и чуть не попал ему в шею. Очень хорошо выстрелил! Шейх-Баязид поспешно въехал в ворота и. повернув направо, помчался по улице. Мы тоже бросились ему вслед. Мирза-Кули-Кукельташ хватил одного пехотинца палицей; другой пехотинец, когда Мирза-Кули проезжал мимо, направил на Ибрахим-бека стрелу.

Ибрахим-бек крикнул: „Хай! Хай!“ – и проехал мимо; тот в упор пустил мне стрелу под мышку. Стрела пробила два листа моей калмыцкой кольчуги. Стрелявший пустился бежать, я выстрелил ему в спину. В это время один пеший бежал по валу; я выстрелил и пригвоздил его шапку к зубцу стены. Шапка повисла, прибитая к зубцу; тюрбан его обвился вокруг руки. Другой конный проскакал мимо меня, к той улице, куда убежал Шейх-Баязид. Я кольнул его мечом в висок. Он уже падал с коня, но оперся об уличную стену и не упал. С большим трудом он убежал и спасся (Обратим внимание, что Бабур, так никого не сумев убить ни стрелой, ни клинком, все-таки считает, что провел этот бой очень хорошо. И он действительно прав: в тесной круговерти уличной схватки, когда приходится стрелять и рубить „навскидку“, почти не успевая увидеть противника, такие неприцельные действия помогают не только выжить, но даже и победить. – Авт.)».

«Оттого ли, что конь Ибрахим-бека был слаб, или оттого, что он сам был ранен, но он сказал мне: „Мой конь утомился!“ У Мухаммеда-Али-Мубашшира был нукер по имени Сулейман. При таких обстоятельствах, хотя никто его не заставлял, он спешился и отдал своего коня Ибрахим-беку. Очень благородное сделал дело!»

«Поставив людей в укрытие, я сам, пеший, взошел на какой-то пригорок и стоял на страже, как вдруг на один из холмов позади нас вскачь поднялось множество конных. Проверить, сколько их, не удалось. Мы сели на коней и пустились вперед. Преследователей было, верно, человек двадцать-двадцать пять, а нас – всего восемь, как уже упомянуто. Если бы мы сразу точно узнали, сколько их человек, то хорошо бы подрались с ними, но мы думали, что за этими преследователями идет еще другой отряд. Поэтому мы продолжали уходить. Бегущему войску, будь его и много, нельзя тягаться даже с немногочисленными преследователями. Ведь говорят: „Разбитому войску приличествует крик „хай“ (в данном случае – горестный возглас. – Авт.)!

Хан-Кули сказал: „Так не годится! Они заберут нас всех! Выберите двух хороших коней и скачите быстрей вдвоем с Мирза-Кули-Кукельташем. Может быть, сможете уйти“. Он говорил разумно: раз боя не вышло, то таким образом можно было бы спастись, – но согнать кого-нибудь сейчас с коня и оставить среди врагов было бы неблагородно.

В конце концов враги, один за другим, все отстали. Конь, на котором я ехал, был слаб. Хан-Кули, спешившись, отдал мне своего коня; я перескочил прямо со своей на его лошадь, а Хан-Кули сел на моего коня.

Между тем Дуст-Насыра и Абд-аль-Куддуса, сына Сиди Кара, которые остались сзади, сбили с коней. Хан-Кули тоже отстал; защищать его и оказывать ему помощь было не время.

Мы ехали дальше, куда везли сами кони. Чей конь не шел, тот отставал. Лошадь Дуст-бека, обессилев, отстала. Конь, что был подо мной, также начал слабеть. Камбар-Али спешился, отдал мне своего коня и, пересев на моего, отстал.

Ходжа-Хусейни был хромой. Отстав, он потащился к холмам. Остались я и Мирза-Кули-Кукельташ; кони уже не могли скакать, и мы трусили рысцой. Конь Мирза-Кули начал заметно слабеть. Я сказал: „Если брошу тебя, куда пойду? Едем! Живые или мертвые – будем вместе“. Я ехал и несколько раз оглядывался на Мирза-Кули; наконец, он сказал: „Мой конь притомился, он не может идти. Не беспокойтесь, глядя на меня; поезжайте, может быть, вам удастся уйти“.

Я оказался в трудном положении: Мирза-Кули тоже отстал, я остался один. В это время показалось двое врагов: одного звали Баба-Сайрами, другого – Бенде-Али. Они подъехали ко мне ближе; моя лошадь выбилась из сил. На расстоянии около куруха (примерно 2 км. – Авт.) была гора. По пути мне встретилась груда камней. Я подумал: „Конь утомился, до горы еще далеко. Куда пойду? В колчане у меня штук двадцать стрел. Сойду с коня и буду стрелять с этой груды камней, пока хватит стрел“. Еще мне пришло в голову, что, может быть, удастся добраться до горы: когда достигну ее, то заткну за пояс пучок стрел и вскарабкаюсь на гору. Я очень полагался на крепость своих ног.

Задумав такой план, я поехал дальше; мой конь не мог больше скакать быстро; преследователи приблизились на полет стрелы. Жалея стрелы, я не выстрелил, а те, остерегаясь, не подходили ближе и шли за мной на прежнем расстоянии. (Дальше события развивались так: преследователи не решились ни вступить с Бабуром в перестрелку, которая скорее всего закончилась бы гибелью для всех троих, ни вернуться к своему начальству без Бабура. Пришлось им… перейти к нему на службу! – Авт.)»

«…Смелый муж он был, Омар-шейх-мирза: дважды он вырывался впереди всех своих йигитов и бился мечом: один раз – у ворот Ахсы, другой раз – у ворот шарухии. Стрелы он метал посредственно, обладал сильным кулаком. Ни один йигит не мог не упасть от удара его кулака».

«Раньше он (один из высших аристократов. – Авт.) вел скверный образ жизни, но теперь раскаялся и обрел хороший путь. К писанию, к рисованию, к изготовлению стрел, наконечников стрел и колец для натягивания лука – ко всему его руки были ловки. Дарование к стихам у него тоже есть».

«Когда один афганец бросился на Баба Кашка с саблей, тот смело остановился, натянул лук, выстрелил в этого афганца и свалил его (смелость заключалась в том, что свалить всадника в хотя бы рядовых доспехах с одной стрелы очень трудно – и видимо, этот младший командир войска Бабура демонстративно подпустил афганца на близкое расстояние. В случае промаха он и сам бы оказался в большой опасности. – Авт.)».

Управляющий ордой

В той части российской оружиеведческой науки, которая занимается монгольским военным искусством, сложилась традиция без малейшего пиетета относиться к «первооткрывателю» темы М. П. Иванину, автору книги «О военном искусстве и завоеваниях монголо-татар и средне-азиятских народов при Чингис-хане и Тамерлане». Признаться, эту работу есть за что критиковать, если воспринимать ее как научное издание (а можно ли ее воспринимать иначе, если первое полное издание вышло под эгидой Военно-ученого комитета?). Да, Иванин необоснованно «свалил в кучу» множество сведений о Чингисе и Тимуре (Тамерлане), преувеличил их преемственность, без комментариев приводил в качестве научных доводов раскавыченные цитаты из Карпини, дополненные… своими собственными соображениями о действиях степной конницы. Все это так. Но! Но генерал-лейтенант Михаил Игнатьевич Иванин был востоковедом, если можно так сказать, практикующим. Участник Туркестанских военных походов, в частности Хивинской экспедиции 1839–1840 гг. В 1853 г. он, в чине полковника, был назначен советником во Временный совет для управления Внутренней (Букеевской) киргизской ордой [18], а потом и вовсе занял странную для современного слуха должность «Управляющего ордой». Участвовал в Крымской войне, но не собственно в Крыму, а на Кавказе, где шли военные действиях против турок. Все это – места и даты, где память о боевом луке и тактике практикующих лучников была не просто свежа, но прямо-таки жива (разве что турки на войне уже луком совсем не пользовались, но вот у кавказских горцев он, хотя и как «пережиток», все еще существовал, пускай даже в ограниченных пределах). А вышеупомянутое полное издание, которое генерал понемногу дорабатывал и пополнял всю жизнь, было опубликовано лишь в 1875 г. – но первые публикации увидели свет еще в 1846-м. Как раз тогда лук в последний раз упоминается как оружие казаков (правда, к интересам Иванина этот случай отношения не имеет: он имел место на дальневосточной окраине России, и казаками в данном случае, видимо, именуются получившие казачий статус аборигены со своим «родовым» оружием). В эту пору можно было поговорить с еще совсем не старыми калмыками, казахами и киргизами, которые юношами служили в иррегулярных российских частях опять-таки с родовым, родным и привычным с детства оружием: кавалерийским луком. Когда полковник Иванин работал «Управляющим ордой», эти люди тоже не успели стать стариками… Так что книга «О военном искусстве и завоеваниях монголо-татар и средне-азиатских народов…». в определенном смысле сродни трактату Гваньини «Хроника европейской Сарматии». В последний раз автор может дополнять старые цитаты своими рассуждениями, потому что эти рассуждения относятся к предмету, виденному и изученному на практике. Хотя бы отчасти. Мы, конечно, такого права не имеем, поэтому приведем цитаты из книги Иванина без изменений: «Войска Тамерлана состояли из пехоты и конницы. Впрочем, пехота его в дальних степных походах была снабжена лошадьми; конница или по крайней мере значительная часть ее в случае надобности была приучена сражаться в пешем строю, следовательно, соответствовала нашим драгунам; она спешивалась в тех случаях, когда надо было вернее или сильнее стрелять из лука, но, без сомнения, вообще действовала лучше на лошадях, чем в пешем строю». «Тамерлан требовал, чтобы во время войны простые конные воины, или легкая конница, имели для похода лук, колчан со стрелами, меч или палаш, пилу, шило, иглу, веревки (ременные), топор, 10 наконечников для стрел, мешок, турсук (бурдюк), две лошади; сверх того каждые 18 человек должны были иметь кибитку (шатер из войлока). Отборные воины, или тяжелая конница, были вооружены шлемами, латами, мечами, луком и стрелами; каждый из них должен был иметь по две лошади, и каждые 5 человек – по одной кибитке. Кроме того, были осадные отряды воинов, вооруженных палицами, секирами, саблями, а лошади их покрыты тигровыми кожами. Эти воины, вероятно, составляли телохранителей Тамерлана. Тысячники и эмиры кроме лично присвоенного им вооружения должны были возить с собой значительные запасы оружия для снабжения им простых воинов. Запасы эти перевозились на вьючных лошадях и верблюдах. Пехотный воин должен был иметь меч, лук, несколько стрел, но в случае предстоящих сражений число стрел предписывалось особым повелением. Пехота была только легкая. Закон Чингисхана, повелевавший перед выступлением в поход или перед сражением осматривать войска, их оружие и вообще все, что воины должны были иметь с собою, Тамерлан соблюдал во всей строгости». «Для сражения выбиралось обширное и ровное поле; отряд ставился по возможности в такое положение, чтобы солнце не било ему в глаза. При движении на неприятеля требовалась точная выдержка направления и сила удара; легкие войска подготовляли его своим метательным оружием. Сражение начиналось с метания стрел и дротиков войсками аванпостов, затем авангарда. Если по обстановке оказывалось необходимым поддержать последний, в дело вступал авангард одного из крыльев, далее по порядку, одна из половин этого крыла и потом другая; при дальнейшем развитии боя в него подобным же образом вступало другое крыло. Если все эти усилия оказывались недостаточными, эмир должен был с главными силами, т. е. с резервом, броситься на неприятеля сам с полной уверенностью, что девятая атака, по своей сокрушительной силе подобная девятому валу разъяренной морской стихии, доставит победу». «Кочевая жизнь развивает необычайную память местности и изумительную зоркость. Нынешний монгол или киргиз за 5–6 верст замечает человека, спрятавшегося за куст или камень и выглядывающего из-за них. Он на дальних расстояниях распознает дым от разложенного костра, пар кипящей воды и т. п. Различает животных, людей за 25 верст на равнине, зверей, когда воздух прозрачен. Слух у кочевых народов также гораздо тоньше, чем у оседлых. При этих условиях из кочевников легко образовать превосходную легкую конницу, тем более что они не требуют обучения верховой езде и умению обращаться с лошадью. При Чингис-хане и Тамерлане в военных действиях принимали участие мальчики начиная с 12 или 13 лет, так как уже в этом возрасте они были отличными стрелками из лука и вполне пригодными для действий малой войны, для службы при обозе, при заводных лошадях…».

Люди длинного лука

Первые победы

Так что сказать о луке?
Он в Англии сработан, лук,
Искуснейшие руки
Из тиса выгнули его,
Поэтому сердцем чистым
Мы любим наш тис смолистый
И землю тиса своего!

А. Конан Дойль. «Баллада лучников» из романа «Белый отряд»

Положим, тис не смолистый: это единственная из хвойных пород, не имеющая смолы (чем и объясняются уникальные свойства его древесины). И луки высшего класса английские мастера изготавливали все-таки из тех разновидностей тиса, которые растут в Испании. Но и собственно британский тис в дело шел. Цену ему англичане знали, пытались беречь свои рощи как «стратегическую ценность»: например, согласно Вестминстерскому статуту 1473 г. каждый торговый корабль, разгружающийся в английском порту, обязан был делать «взносы» привозным тисом: по четыре стволика, пригодных для изготовления лука, на один «тан» (единица торгового объема: большая бочка). Впоследствии этот взнос был увеличен до десяти тисовых стволиков-заготовок. Тем не менее довольно вскоре оказалось, что сберечь тисовые рощи все-таки не выходит, но это уже другая история.

Английские лучники хорошо проявили себя и на корабельной палубе

Едва ли не каждый из нас впервые узнает о замечательных свойствах longbow, длинного английского лука, именно из «Белого отряда» (который почти сразу сделался детским чтением, хотя сам Конан Дойль вообще-то создавал его как серьезный и, главное, исторически достоверный роман). Любопытно, что «Белый отряд» сразу же начали критиковать многие соотечественники, исследовавшие английский лук профессионально и отнюдь не только теоретически: среди них был и знаменитый Ральф Пейн-Галуэй, оружиевед и реконструктор, спортсмен, мастер лучной и арбалетной стрельбы – разумеется, в том смысле, в каком вообще мог быть мастером такой стрельбы современник Конан Дойля. Всем им казалось, что приведенные в книге данные непомерно завышены. Эти обвинения с удовольствием повторяют и более поздние специалисты.

Тем не менее автор «Белого отряда» сплошь и рядом оказывается гораздо ближе к истине, чем ему «следовало бы». Причина довольно проста: многие моменты, которые викторианским спортсменам и реконструкторам (современным тоже!) казались абсолютно невоспроизводимыми, на самом деле все-таки имели место быть. А фантастикой они выглядят лишь потому, что и вправду очень трудно воспроизвести то, что опирается на многовековую – прерванную! – традицию, включающую в себя бесчисленные «ноу-хау», боевые и ремесленные…

Однако фантастики вокруг английского лука тоже хватает. В этой главе мы попытаемся отсеять зерна от плевел.

Капитана отряда лучников (2-я пол. XV в.) не с первого взгляда отличишь от рыцаря: он облачен в полные латы, лишь слегка переделанные для удобства стрельбы

* * *

Прежде всего – когда «стартовал в историю» большой английский лук? Да, время его расцвета – эпоха Столетней войны, а упоминания о многочисленных отрядах лучников как о серьезной военной силе датируются 1330-ми гг. Но ведь это именно признание уже существующей реальности: эпоха расцвета, а не период становления.

Строго говоря, на самом-то деле английский лук доказывает свою зрелость задолго до Столетней войны: первая его победа – «Битва трех штандартов», она же битва при Норталлертоне (1138), в которой англо-норманны противостояли шотландцам. Даже битва при Халидон-Хилл (1333), опять-таки англо-шотландская, на тринадцать лет предшествовала знаменитой битве при Пуатье и, надо сказать, продемонстрировала ведущую роль английских лучников еще более наглядно, чем все их грядущие победы над французскими рыцарями…

Норманнские лучники различной степени бронированности на «гобелене из Байо»

Да, долгое время наиболее квалифицированные longbowmen («служилые» воины-стрелки из длинного лука [19]) набирались с территорий, пограничных между Англией и Уэльсом, – но ведь и это тоже время расцвета. Вольно же современным англичанам в пароксизме политкорректности называть свое «родовое» оружие уэльским! Раннесредневековые луки Уэльса, между прочим, на longbow разительно не похожи.

Однако если уж мы заговорили о длинном луке как о родовом английском оружии, то тут тоже есть масса сюрпризов. Считается, что на «гобелене из Байо» (подробнейшей, многофигурной и, главное, синхронной событиям изобразительной эпопеи норманнского завоевания Англии) лучники показаны сражающимися на обеих сторонах, но ничего похожего на longbow в их руках нет. Как сказать…

Легковооруженные стрелки с по-настоящему большими луками

Начнем с того, что на стороне англосаксонского короля Гарольда (точнее, Харальда: уместнее все же называть его в соответствии с «викингской традицией», пускай и в широком смысле) Годвинсона изображен лишь один cтрелок: с коротким луком, без брони и шлема, держащийся рядом с тяжеловооруженными воинами. А вот у Вильгельма Завоевателя лучников много (один из них, судя по экипировке, даже принадлежит к рыцарскому сословию), причем они, видимо, сгруппированы в отдельные отряды. И, еще более важно, некоторые из них вооружены такими луками, что выглядели бы вполне уместно на миниатюрах периода Столетней войны, показывающих расстрел англичанами французских рыцарей!

Не будем воспринимать все это так уж буквально: все-таки гобелен – не «стоп-кадр», особенно когда речь идет о вражеском войске. Битва при Гастингсе, принесшая победу Вильгельму Завоевателю, состоялась 14 октября 1066 г., а всего лишь 25 сентября 1066 г. те же войска короля Харальда в битве при Стамфорд Бридж разбили отряды его тезки Харальда Хардрады, последнего из «классических» конунгов-викингов, причем большую роль в победе сыграли англосаксонские лучники, сам Хардрада был сражен стрелой в горло. Но ведь и то, что победа при Гастингсе во многом была одержана при помощи лучников, – тоже факт, подтверждаемый многими источниками. Даже Харальд Годвинсон погиб почти так же, как только что побежденный им тезка: от стрелы, попавшей выше уровня брони – в глаз.

Англо-саксы засыпаны вражескими стрелами – а единственный лучник, сражающийся на стороне, буквально прячется за тяжеловооруженными

Если с Вильгельмом Завоевателем действительно пришли такие лучники – то, по-видимому, они являются наследниками-продолжателями все той же викингской традиции. Воины Вильгельма, конечно, уже заметно офранцужены – они скорее нормандцы, чем норманны, – но школу лучного боя точно освоили не во Франции. Можно предположить, что когда тяжеловооруженный норманнский хирд в совершенстве освоил верховую езду и стал рыцарским сословием, то оставшиеся пешими гестир, представители «младшей» норманнской дружины, а также примыкающая к ним категория йоменри – все они усилили и усовершенствовали метательное оружие дальнего боя, которое и раньше для них было более основным, чем для сражающихся в плотном щитоносном строю хирдманов. «Прежние» варианты норманнских луков, судя по луку из Хедебю (едва ли не единственная археологическая находка!), довольно большому числу дошедших до нас стрельных наконечников, некоторым образцам сохранившихся изображений и текстам саг, вполне подходят для такой эволюции. А йоменское сословие, «выписавшись» из дружинного строя и «вписавшись» в систему отношений феодализма, как раз и стало основной средой, порождающей пеших лучников…

Но этот этап еще не наступил. А пока что отметим: среди лучников Вильгельма на «гобелене из Байо» есть и один конный (нет, не тот, что в рыцарской броне!). Это может быть и продолжением «викингской» традиции idrottir, и сохранением части каролингских воинских традиций. Однако превращение пеших лучников в один из основных родов войска уж точно идет не от Каролингов.

Единственный конный лучник на всем гобелене

(Вопрос, конечно, «смежный» – но как в битве при Гастингсе обстояло дело с арбалетами? Во времена Конан Дойля и Пейн-Галуэя историки с уверенностью находили арбалетчиков в войсках Вильгельма Завоевателя, руководствуясь упоминаниями четырех хроник. К середине ХХ в. число упоминаний уменьшилось вдвое: если внимательней прочитать вышеупомянутые хроники, то получается, что в половине случаев речь могла идти и о луках. Прошло несколько десятилетий – и выяснилось, что при столь же внимательном прочтении двух оставшихся хронистов можно сделать аналогичные выводы.

А вообще-то арбалеты у норманнов-нормандцев, конечно, были. Но в том ключевом сражении их заметить не удается. Может быть, потому, что все его участники еще оставались слишком викингами…)

Если так, тогда понятно, отчего английские лучники задолго до Робин Гуда или сэра Найджела так хорошо вписываются в воинские структуры, несущие на себе отчетливую «викингскую» печать. Вот, к примеру, как описывается их деятельность в «Саге о Сверрире» (по привычной нам хронологии это как раз время действия «Айвенго»: упоминаемый в первых строках конунг Йон – английский король Джон Лэкланд, он же Иоанн Безземельный, посошники – одна из «партий» в раздирающей тогдашнюю Норвегию гражданской войне, а риббальды – английские лучники и есть: так назывались их наемные отряды):

«Йон, английский конунг, еще в начале лета прислал Сверриру конунгу сотню воинов, которых называли риббальдами. Они были быстроноги, словно олени, и к тому же превосходные лучники, храбрецы, каких мало, и не останавливались ни перед каким злодейством. Конунг послал их в Уппленд и поставил во главе них человека по имени Хиди. Он был братом Сигурда Косого. Люди отзывались о нем не слишком хорошо. Риббальды сошли вниз в Хаддингьядаль, миновали по верхней дороге Сокнадаль и спустились в Теламерк. Где бы они ни появлялись, они убивали и мужчин, и женщин, всех без разбору от мала до велика. Они уничтожали всю домашнюю скотину, собак и кошек, и все живое, что им ни попадалось. Они сжигали и все селения на своем пути. Но, если люди на них ополчались, они убегали в горы или на пустоши, а появлялись всегда лишь там, где их меньше всего ждали. Они приходили с разбоем в те селения, в которых никогда до того не видали войска, и учинили такую резню, подобной которой не помнил никто. Они пришли к Сверриру конунгу, когда он стоял со своим войском вокруг горы, и, не ведая страха, ходили на посошников и вступали с ними в перестрелку. Однажды посошники послали стрелу в одного из риббальдов, и он был убит на месте, а другие риббальды, увидев это, стали с громкими кличами то взбегать на гору, то сбегать вниз, осыпая посошников стрелами. Вскоре один из них настиг стрелой Викинга Вэвнира, и он тут же умер. Стрела угодила ему в горло с левой стороны. Это был могучий воин».

Хотя в этом фрагменте как будто фигурирует счет «один – один», налицо победа англичан: они потеряли одного рядового лучника, а у посошников сражен предводитель отряда, причем из контекста ясно, что этот отряд под обстрелом риббальдов вообще понес серьезный урон и оказался вынужден отступить.

Очередная английская миниатюра, изображающая расстрел викингами св. Эдмунда: викинг (по крайней мере, в представлении английского художника) вооружен почти longbow

Нравы комментировать не будем: века были не просто Средние, но прямо-таки плохие, плюс обстановка гражданской войны, да еще с участием иностранных наемников. Но, как видим, противник оказывается побежден не столько благодаря большей силе английских луков как таковых (перестрелка начинается на дистанции, доступной обеим сторонам), сколько за счет большей маневренности риббальдов, включая «маневр огнем», лучшего использования тех козырей, которые предоставляет местность, – и вообще лучшего класса командной игры, даром что на чужом поле.

Опять налицо смертельная рана в незащищенную зону. Или как минимум защищенную хуже, чем корпус и голова: пришлемная бармица и высокий ворот кольчуги, когда он есть, обладают резервом прочности, но… Это вообще характерно для многих викингских перестрелок: да, стрела пробивает и кольчугу, и даже кованый шлем (в той же «Саге о Сверрире» неоднократно приведены примеры таких попаданий), но все-таки гибельным чаще всего оказывается ранение выше уровня брони. Особенно если речь идет о гибели конунга, ярла и вообще представителя воинской аристократии, защищенного особенно надежными доспехами. Когда такой гибнет от стрелы, то практически всегда эта стрела попадает в лицо или шею: Стирбьорн Сильный, Магнус Голоногий, уже известные нам тезки-Харальды (английский король и норвежский конунг)…

Впрочем, на «пробиваемых» расстояниях и береглись больше, в том числе за счет собственного щита, щитов свиты или даже самой ее как коллективного живого щита. В таком случае умелый лучник мог с толком использовать момент, когда «группа поддержки» вражеского полководца расслабилась, полагаясь на недоступную (вроде бы!) для прицельного выстрела дистанцию.

Английские лучники смогли перевести эту игру на более высокий уровень. Причем в обоих смыслах: пробивания брони и меткого попадания в небронированную зону.

Хотя – раз уж мы упомянули Иоанна Безземельного, то тем более уместно проанализировать, как обстояло дело с лучной стрельбой в войсках Ричарда Львиное Сердце, тоже имевшего возможность опробовать лук с учетом «иностранного военного опыта», пускай не южного, но северного!

С удивлением отметим, что в Крестовых походах английских лучников, можно сказать, не видно. Даже если внимательней присмотреться не просто к крестоносному «интернационалу», но и к тем отрядам, которые действительно прибыли из Англии. Сам Ричард, очевидно, не зная, что рыцарю «не подобает» стрелять из лука, этим искусством владел весьма прилично [20], но… предпочитал арбалет, которым пользовался не «прилично», а прямо-таки мастерски. И в своих стрелковых отрядах использовал преимущественно арбалетчиков.

Может быть, по каким-то причинам отряды качественных лучников «не попали» в королевскую армию: принципы формирования феодального войска – отдельная и непростая история. Возможно, их не удавалось использовать в конкретных условиях Третьего крестового похода: постоянные марш-броски через обширные пустынные пространства вынуждали делать ставку на конницу. Не исключено, что Ричард осознанно стремился использовать преимущества арбалетов: такие преимущества действительно есть (равно как и недостатки), причем они неплохо проявляются как раз в противостоянии восточной коннице; но этот вопрос мы рассмотрим в соответствующей главе.

(Есть и еще одна возможность, которую мы рассмотрим как раз в этой главе, но не прямо сейчас…)

А что же противники крестоносцев? Может быть, враги заметили то, что не сочли нужным зафиксировать европейские хронисты?

Отчасти было такое, хотя, конечно, мусульманам было мудрено «вычислить» среди вражеских лучников именно англичан. Вот что пишет в своей «Книге назиданий» Усама… нет, не бен Ладен, а ибн Мункыз. Этот современник Ричарда Львиное Сердце, участник событий с восточной стороны, был очень нерядовым воином и военачальником, а вдобавок он известен как внимательный, правдивый хронист, сообщающий не только такие подробности, которые работают «на положительный имидж»:

«…Когда мы подъехали к крепости, то вдруг увидали восемь франкских рыцарей на дороге, проходящей над площадью: с возвышения нельзя было опуститься иначе, как по этой дороге. „Постой, – воскликнул Джум’а, – я покажу тебе, как с ними разделаюсь“. – „Это несправедливо, – возразил я, – мы поедем на них вместе“. – „Поезжай!“ – крикнул он. Мы бросились на них и обратили их в бегство. Потом мы вернулись, воображая, что совершили нечто такое, чего никто, кроме нас, не в состоянии сделать. Нас было двое, а мы обратили в бегство восемь франкских рыцарей!

Мы остановились опять на этом пригорке и смотрели на крепость, как вдруг какой-то человек неожиданно взобрался наверх по этому крутому подъему; у него в руках был лук и стрелы. Он стал пускать их в нас, а у нас не было к нему дороги. Мы бросились бежать и, клянусь Аллахом, не верили, что ускользнем от него благополучно и наши лошади останутся невредимы.‹…› Мы вернулись, и сердце мое болело из-за этого пешего воина, который обратил нас в бегство, так как у нас не было к нему дороги. И как это один пехотинец обратил нас в бегство, когда мы сами заставили бежать восемь франкских всадников!»

Дабы не сложилось впечатления, будто лучник (похоже, именно английский!) настолько превосходит рыцарей, все же обратим внимание, что нам, как и Усаме, трудно понять, почему восемь конных «франков» отступили без боя: может, у них была срочная задача, от выполнения которой они не сочли возможным уклоняться? (В других эпизодах Усама отнюдь не стремится создать впечатление, будто он в бою сто#ит четырех рыцарей: даже при схватках один на один особых побед не видно!) Кроме того, важная подробность: у ибн Мункыза и его спутника не было хода к пешему лучнику. Точнее, на крутом откосе у них не было возможности подскакать к нему стремительным галопом и с ходу зарубить – номер, конечно, смертельный, но он, видимо, сулил больше шансов уцелеть, чем длительное отступление «под огнем».

Наконец, маленький финальный штрих: этот лучник так ни в кого и не попал…

Тем не менее пеший стрелок явно показал себя грозным противником; а что оба врага все-таки сумели от него уйти – то ведь даже в самом начале между ними было изрядное расстояние, которое потом только увеличивалось (это вверх по тому холму нельзя было скакать во весь опор!).

Интересно, были ли луки у них самих? Почти наверняка – да (хотя в схватках тяжеловооруженных всадников Усама в основном описывает действия клинком и копьем); но попытка отстреливаться явно могла обойтись слишком дорого!

Справедливости ради отметим: тот же автор фиксирует применение лука (или все-таки арбалета? Вряд ли: обстановка требует многократной стрельбы, а условия крайне неподходящие для того, чтобы перезаряжать арбалет) не только простыми пехотинцами. Вот эпизод штурма «недоступной пещеры, как бы подвешенной в самой середине горы», где пытаются отсидеться остатки потерпевшего поражение мусульманского отряда:

«Один из их дьяволов-рыцарей пришел к Танкреду и сказал: „Сделай мне деревянный сундук. Я в него сяду, а вы спустите меня к врагам на цепях. Только прикрепите их получше к сундуку, чтобы их не разрубили мечом, иначе я упаду“. Ему сделали сундук и спустили на цепях в подвешенную пещеру. Он захватил ее и привел всех, кто там был, к Танкреду. Это произошло потому, что пещера была открытая, в ней не было местечка, где бы люди могли спрятаться. Этот франк пускал в них стрелы и всякий раз в кого-нибудь попадал, так как место было тесное, а людей было там очень много».

Очень интересное (не для осажденных!) описание стрельбы фактически на дистанции рукопашного боя. Упомянутый в этой цитате Танкред – предводитель сицилийских норманнов; «дьявол-рыцарь» явно из числа его соплеменников, да и сами эти «дьявольские штучки» вполне в норманнском, даже викингском стиле, нечто подобное мы видим в ряде саг. Англичане как будто вовсе ни при чем, но…

Незадолго до первых крестовых походов и во время них в Европе порой применялись, в общем, восточные луки

…Но этот эпизод, возможно, проясняет, отчего Ричард Львиное Сердце не уделял особого внимания соплеменным лучникам. Даже отдавая им должное, он, правнук Вильгельма Завоевателя, все еще ощущал себя норманном: не сицилийским, конечно – но «нормандско»-английским [21]! И весь цвет его рыцарства – тоже! Причем это ощущение не было одной лишь только феодально-родовой декларацией: в рыцарской среде продолжали культивироваться навыки воинов-универсалов. Книгу, пожалуй, в руках держал далеко не каждый, а вот лук и меч были куда привычней.

Но даже в те десятилетия пути рыцаря и лучника разошлись если и не полностью, то заметно. Дальнейшая история воинских искусств углубила этот разрыв.

Как охотничье оружие longbow применялся и в «женском» варианте

«Гроб», «еж» и «борона»

И все-таки Столетняя война – действительно «золотое время» английского лука. Хотя, конечно же, войны, и даже сражения, практически никогда не выигрывают одним только оружием как таковым. Уже неоднократно упоминались всяческие «дополнительные козыри», облегчавшие longbow большинство его побед. Особенно после того, как на смену кольчугам, и даже бригандинам (способным выдержать прямой удар, но уязвимым для стрел, низвергающихся сверху, по навесной траектории), пришли настоящие рыцарские латы.

В том-то и специфика «крупноблочных» наборов, что даже точечный удар высокой силы принимает на себя не отдельный элемент, а вся броня. В кольчатых или даже пластинчатых системах вся эта сила приходится воистину «в точку» – на считаные миллиметры стали, пусть даже хорошей. Разница – как между кирпичным сводом и отдельным кирпичом, который сам по себе держит нагрузку в десятки раз меньшую…

Именно по этой причине цельнокованые латы от обстрела лучников (любых!) берегли хорошо, что бы ни говорил дедушка А. Конан Дойль [22]. А если Милле Йовович на глазах у потрясенных зрителей кольчужный бюстгальтер все-таки прострелили – то он, ей-богу, именно для того и предназначался. Реальная Жанна д’Арк в той ситуации получила «привет» из арбалета, причем почти в упор – хотя, разумеется, не через столь смехотворную броню.

Скажем об этом несколько слов именно здесь. Хотя бы для того, чтобы окончательно прояснить соотношение сил между рыцарем, преимущественно французским, и умелым опытным лучником, преимущественно английским.

Перестрелка лучников и арбалетчиков. Масштаб дистанции, конечно, не соблюден – и остается только гадать, сумеют ли лучники воспользоваться большей скорострельностью – или арбалетчики выиграют за счет более высокой прицельной дальнобойности

Современные испытания подтверждают: тяжелая стрела из очень мощного лука способна пробить стальную пластину, прочность которой более-менее соответствует материалу рыцарских лат. Причем пробить при стрельбе не в упор, а со многих десятков метров. Пожалуй, даже более, чем с сотни. А если учесть недоступное нынешним реконструкторам мастерство изготовления лука и самой стрельбы [23] – то и намного более, чем с сотни. Но… это все равно что утопить в корыте гвоздь и сделать на основании этого вывод о «фантастичности» кораблей со стальным корпусом.

Потому что высокоразвитые латы – не установленная на мишени пластина. Даже если латник будет стоять неподвижно, «позируя» целящемуся в него лучнику, все равно на его доспехе чертовски мало участков, куда стрела может ударить по нормали: не уйдя в сторону, не срикошетировав, не потеряв направления или энергии, не рассредоточив эту энергию сразу на несколько деталей (тот самый «эффект кирпичного свода»). Причем вот на этих-то участках броня не облегчена, а совсем наоборот.

Хотите попасть в щель доспеха? Что ж, постарайтесь. Щелей этих весьма немного, да и расположены они так, что стреле очень трудно найти туда дорогу. Тем более что стрела, особенно при бое на приличной дистанции (которая и является козырем лучника), все-таки идет по довольно крутой дуге, ударяя не спереди, а заметно сверху. Некоторые типы раннего доспеха (не только бригандины) и в самом деле уязвимы для такого «навесного» обстрела, но высокоразвитые латы эпохи расцвета рыцарства – отнюдь нет! Столь излюбленное многими читателями, писателями, зрителями и режиссерами попадание стрелы в смотровую щель забрала было возможно лишь в условиях фактически ближнего боя: при всех других обстоятельствах тщательно продуманные обводы шлема не оставляли лучнику шанса на такой выстрел. К тому же везде, где можно, такие щели перекрыты «изнутри»: элементами кольчатой брони, дополняющими латный доспех. Ну, под прорезью забрала ничего подобного, разумеется, не разместишь, а вот в подмышечной пройме или в паху – запросто. Далеко не всякий выстрел или удар такая кольчуга могла остановить, но ослабить его – да, могла. А если учесть, что попадания туда и приходили чаще всего уже ослабленные: частичным отбивом, чиркнувшим по поверхности лат рикошетом…

Расход стрел в бою при всех обстоятельствах был огромный: судя по английским архивам, лучнику на кампанию обычно полагалось около 17 «cвязок стрел». Объем такой «связки» неизвестен, однако если она соответствует емкости более поздних, XVI в., колчанов с корабля «Мэри Роуз», то в ней должно быть 25–26 стрел (существовали и более крупные «чехлы для стрел», на 50–70 единиц хранения). Это, конечно, запас на войну, не на один бой, да еще и с учетом НЗ. Тем не менее во время сражений масштаба классической тройки (Креси, Пуатье, Азенкур) на каждого сраженного вражеского рыцаря приходилось по МНОГО десятков стрел.

Хотя это как раз не показатель: сейчас, в автоматную эру, на одного противника патронов требуется заметно больше. Более того, значительное количество «зря потраченных» стрел можно счесть даже достоинством длинного лука! Лучники знали, что их стрелы опасны и на больших дистанциях, – поэтому часто стреляли издали, по навесной траектории, малознакомыми стрелами, создавая большую «плотность огня». На более прицельном расстоянии им тоже случалось бить «навскидку», без совсем уж тщательного выцеливания уязвимых зон и без страха в решающий момент опоздать с выстрелом (что являлось проклятием арбалетчиков, а позднее и мушкетеров): лук скорострелен, запас стрел велик.

В общем, борьба с латником для стрелка требует такого же специального оружия и специальных навыков, как для фехтовальщика. И если английский лучник все же оказывался к такой борьбе способен (пускай и при учете всех «дополнительных козырей»!) – это, конечно, подтверждает высокий уровень его мастерства.

Мастерство это проявлялось и на уровне боевых построений, но о них как раз мало что известно. Англичане такие детали, сами собой разумеющиеся, описывать считали излишним; а описания пострадавших французов и нейтральных (а потому мало заинтересованных) фламандцев кратки и не всегда понятны.

Сочетание действий лучников и латников требовало особого строя – точнее, нескольких его вариантов

Довольно часто для описания боевого строя лучников (а бывает, что и строя всего английского войска, включающего в себя и лучников – а это, согласимся, далеко не одно и то же) используется старофранцузский термин «herce» или «erce». Что это такое – не совсем понятно. Вероятнее всего, форма сокращения от «herrison» (еж, дикобраз, шипастый плод каштана, а в некоторых значениях – борона или… щит), либо трансформация староанглийского «harrow» (а это уже точно борона).

Как считают большинство специалистов, правильнее принять версию «бороны». Но что это значит?

Раньше преобладала точка зрения, что французы стремились так подчеркнуть «ежистость», «шипастость» фронтальной линии, – и появилось несколько реконструкций, согласно которым построения лучников представляли собой множество узких «клиньев», выступающих перед общей линией. Потом возобладало мнение, что скорее имеется в виду общий контур бороны. А каков он? В ту пору – обычно трапециевиден, но бывал близок и к треугольнику, и к прямоугольнику.

Битва при Пуатье по хроникам Фруассара: несмотря на то, что один из рыцарей, возможно, сумеет отбить английскую стрелу мечом – исход сражения уже определился.

Возможно, строй лучников напоминал «открытую» (без широкого основания) равнобедренную трапецию, обращенную к противнику именно этим отсутствующим основанием? Не исключено: так удобно вести обстрел – и фронтально, и под углом с флангов. Вообще, многие описания действительно указывают на некие выступающие вперед и в стороны «крылья» английского строя, превращающие его в подобье воронки, куда гораздо легче войти, чем выбраться обратно…

Но есть версии, согласно которым подразумевается не периметр бороны, а вся ее «рабочая площадь». Тогда получается, что лучники или были выстроены в несколько параллельных линий (и это возможно, особенно при обороне холма – что как раз и имело место в большинстве победоносных для англичан сражений), или располагались малыми отрядами в шахматном порядке (тоже не исключено: такой строй удобен для расположившейся сзади своей конницы, позволяя перейти в контратаку, когда вражеские ряды смешаются под огнем лучников).

Помимо прочего один из вариантов перевода указывает не на ежа или борону, а на… гроб. В принципе он, конечно, тоже трапециевиден – по крайней мере, у изголовья…

Вариантов настолько много и они настолько не соответствуют, например, «зубчатому» строю времен все того же Ричарда Львиное Сердце (и не могут соответствовать: он состоял из пеших шитоносцев-копейщиков и арбалетчиков), что невольно закрадывается подозрение: может быть, мы напрасно пытаемся вычислить «конструкцию» на основе чисто эмоционального термина? Обстрел английских лучников, подкрепленный контратакой рыцарской конницы, вполне мог породить у уцелевших желание описать свои чувства образно. В духе «лечь в гроб», «напороться на борону», «сесть на ежа»…

Английские лучники, облаченные в латы, исполняют роль телохранителей короля

При внимательном анализе источников обнаруживается, что построения лучников были очень многообразны, зависели от конкретной местности, полководца, общего состава и численности войска (своего и вражеского). А что касается расположения перед строем своей конницы, то подобные вопросы решаются в рабочем порядке. Скорее уж вражеской пехоте приходилось как-то особенно о таком заботиться, потому что французские рыцари, случалось, могли ринуться в атаку прямо «по головам» собственных стрелков!

(Чтобы не увлекаться анифранцузской тональностью, признаем: когда французское командование в ходе военных действий грамотно использовало возможности своей тяжелой конницы и пехоты, включая собственных не таких уж слабых лучников, – англичанам оставалось уповать лишь на то, чтобы у французов не было хотя бы численного преимущества. В финале Столетней войны эти упования стали тщетными, а грамотные действия французской стороны сделались уже постоянной нормой – и нет ничего удивительного, что закончилась война именно победой Франции. Любопытно другое: знаменитый Бертран дю Геклен – рыцарь-воитель сильнейший, а коннетабль Франции и полководец, пожалуй, не более чем грамотный – еще за два поколения до Жанны д’Арк и даже до появления по-настоящему «противострельных» лат в целом сумел нащупать правильную стратегию военных действий против англичан. Во всяком случае, подвластные им города и замки он брал так эффективно, что вполне мог превратить Столетнюю войну примерно в Сорокапятилетнюю; не сбылось это по ряду причин, одной из которых стала смерть дю Геклена. Основную нагрузку при этих штурмах несли «стрелковые группы», состоящие из арбалетчиков и сильных лучников, максимально приближающихся к уровню английских.)

Бертран дю Геклен (под охраной французских лучников и под прицелом английского арбалетчика!) требует сдачи замка.

Между прочим, а точно ли все лучники были пехотинцами? Пожалуй, да. Хотя в документах времен Эдуарда III упоминаются и «хобеляры», то есть конные лучники (их обычно было не более 20 %), лошадь для них – транспортное средство. В отдельных, редких случаях они могли даже стрелять с коня, однако с коня стоящего, удерживаемого под уздцы: ни в коем случае не кавалерийская манера боя, скорее уж конь тут используется как «инженерное сооружение», передвижная «высота»…

Во времена так называемой Войны роз (Алой и Белой) лучники активно использовались обеими сторонами, во многих сражениях играли значительную роль… но что-то не видно ни одного боя, где их роль оказалась бы решающей. Может быть, потому, что это были уже английские сражения, причем опыт Столетней войны отлично запомнился. В результате никто из участников тех битв отнюдь не изъявил желания «подставиться» стрелкам по схеме Азенкура.

К XVI в., при Генрихе VIII, лучники в полевых сражениях скорее «присутствовали», чем активно применялись – но и осада крепости, и морской бой, и особенно морской десант без лучной стрельбы не обходились. Именно с учетом той военной специфики флагман королевского флота «Мэри Роуз» отправилась в свой последний рейс, имея на борту 415 моряков, 285 солдат, 36 тяжелых пушек, 42 легких и большие запасы ручного оружия, включая 137 луков и три с половиной тысячи стрел. Справедливости ради все-таки стоит заметить, что на корабль масштаба «Мэри Роуз» это не так уж много, тем более что судно отчасти выполняло функции плавучего арсенала, так что определенное количество луков предназначалось не для собственных «бортстрелков» или отправляющихся в десант «морпехов» (а можно и без кавычек: такие понятия, как десант и морская пехота, стали реальностью как раз во время парусного флота). Тем не менее боевой лук – оружие по-прежнему массовое.

Как лонгбоумены работали при осаде вражеской крепости в эпоху уже вполне развитой артиллерии, мы можем судить по разным источникам, в том числе и «визуальным»: например, огромной фреске из г. Коудрей (графство Сассекс) [24]. На этой фреске изображены события 1544 г.: осада войсками Генриха VIII некоего совершенно конкретного города. В оружиеведческой литературе разных стран, в том числе европейских, этот город временами именуется «Болонья», но лишь потому, что иные оружиеведы (и переводчики), многое зная о своем предмете, слабовато представляют себе общую военную историю, а то и географию. На самом деле, конечно, речь идет об осаде (успешной!) города Булонь-сюр-Мер, центральной крепости Булоньского графства, расположенной на берегу Ла-Манша. Фактически перед нами «сиквел» Столетней войны (как оказалось – короткий, всего трехлетний) – Генриха VIII интересовала не Булонь как таковая, а желание удержать за собой Кале, последнюю из французских территорий, еще остававшуюся английским владением. Это тоже удалось: Кале был утрачен Англией лишь через 14 лет, в эпоху «женского правления». Остается добавить, что как раз на последние сражения вышеупомянутого сиквела и отправлялась «Мэри Роуз», прежде чем затонуть с грузом луков на борту…

Вернемся к изображению штурма Булонь-сюр-Мер. Никаких подвигов не видно, так что в объективность верится; зато походный лагерь, система траншей, осадных сооружений и т. п. прорисованы очень подробно. Как считают специалисты, налицо не просто «батальное полотно», но взгляд участника событий с военно-инженерным образованием.

Основная тяжесть боевых действий ложится на артиллеристов, однако лучники – вторая по значимости сила, а мушкетеры – лишь третья. Лонгбоуменов заметно больше, чем мушкетеров, да и стрельбу они ведут с более отдаленной дистанции. Стоя неплотным, рассредоточенным строем (плохая мишень для артиллерии осажденных!), прицельно бьют по вражеским амбразурам, по верхней части стен, по сделанным артиллерией проломам, не давая высовываться; в ряде случаев пускают стрелы «с навесом», по закрытым целям, которые для солдат с ручным огнестрельным оружием заведомо недоступны; иногда, похоже, мечут огненные стрелы, пытаясь поджечь здания далеко внутри городской черты.

Эта деталь особенно важна. Найденные на «Мэри Роуз» длинные луки подразделяются на три основных типа, причем два из них довольно близки (современные реконструкции дают у них средний разброс боевой мощности в пределах 130–150 фунтов, в отдельных случаях и меньше, немногим за 100), а вот луки третьего типа, снабженные хорошо проработанной рукоятью, самые мощные (с боевым натяжением в 160–185 фунтов; учитывая, что некоторые способы обработки тиса невоспроизводимы в современных моделях, можно допустить, что «в реале» максимальная сила приближалась к 200-фунтовому рубежу), возможно, были предназначены для метания зажигательных стрел. Не исключительно, но главным образом.

Война между Йорками и Ланкастерами: в данном случае рыцари и лучники действуют соответственно против себе подобных

Насколько можно понять, в ходе булоньской осады стрелки из лука иногда как бы прикрывают ружейных стрелков: держа под обстрелом вражеские бойницы, позволяют мушкетерам подобраться к ним почти вплотную. А что касается фортификационной специфики XVI в., то лучники с ней освоились не хуже прочих – многие из них сноровисто перемещаются по траншеям…

Примечательно, что ни единого арбалетчика на этом грандиозном панно нет и в помине!

Но это – даже не совсем середина XVI в. А какова была судьба longbow в последующие десятилетия?

В годы правления Елизаветы I позиции его пошатнулись. Боеспособность лука не падала, просто мир менялся. Хотя и далеко не настолько, чтобы умелому лучнику не нашлось места в бою. Например, Френсис Дрейк на борту своих кораблей всегда держал таких лучников, которые могли открывать стрельбу намного раньше, чем заговорят корабельные пушки. В результате Дрейку случалось лишать вражеские корабли свободы маневра: испанцы, готовясь к бою на орудийной дистанции, еще не предпринимали мер безопасности – когда вдруг оказывалось, что кормщик и кто-то из лезущих на ванты матросов сражены стрелами. Само по себе это вряд ли бы решило исход морского боя, но за оставшиеся секунды (и даже десятки секунд) испанский корабль уже не успевал развернуться, принять выгодное положение для бортового залпа…

Осада Булонь-сюр-Мер: роль лучников еще достаточно весома

Да, лук становится оружием отборных стрелков, фактически выполняя функции снайперской винтовки. В этой «экологической нише» ему еще долго не будет достойной замены: мушкет и даже артиллерия (во всяком случае, корабельная) по-прежнему далеки от того, чтобы обеспечить снайперскую точность попадания на хотя бы немногих сотнях метров.

Английский городской праздник 1559 г. все еще не обходится без традиционных состязаний лучников.

Правда, во время боев с Непобедимой армадой лучный обстрел уже не вписывался в концепцию морского боя. Тем не менее когда в 1590 г. сэр Рождер Уильямс (опытнейший вояка, среди прочего – участник походов капитана Моргана) написал трактат «Рассуждения о войне в письмах», он несколько печалился о сокращении числа умелых лучников, опасался, что этот процесс может пойти дальше, но в целом смотрел в будущее со сдержанным оптимизмом.

«Двойное вооружение» и «взрывающиеся древки»

Итак, мы уже знаем, что даже в конце XVI в. англо-уэльский longbow, длинный лук, функционировал и как warbow, военный лук. Причем на этой должности его держали отнюдь не из милости и не в память о славном прошлом.

Когда же все-таки завершилась его воинская история?

Из книги в книгу кочует версия, будто последний раз английские лучники как полноценное военное – и воевавшее! – формирование отличились уже под командованием… герцога Веллингтона: во время битвы при Ватерлоо. Для того чтобы понять, что это не так, достаточно просто проанализировать диспозицию при Ватерлоо и задаться вопросом: где находился этот отряд, при каких обстоятельствах вступил в бой или хотя бы выдвинулся на поле боя, в каких документах он упоминается и кто из современников оставил об этом воспоминания?

Ответы во всех случаях будут «нулевые». Тем не менее эта легенда родилась не на пустом месте: как ни странно, герцог Веллингтон действительно имел некоторое отношение к вопросу. И эпоха наполеоновских войн – тоже.

А пока вернемся в эпоху «Трех мушкетеров». Д’Артаньян, готовясь сражаться с англичанами под Ла-Рошелью, вряд ли отдавал себе отчет: британская армия, с виду (и даже на самом деле) вполне могущественная, при этом пребывает в системном кризисе. Наиболее показательна тут даже не ла-рошельская кампания, завершившаяся для англичан неудачно, а несколько более ранняя попытка «доконать» традиционного врага, Испанию. После того, как предпринятая с моря атака на Кадис была позорно отбита, да и малые колониальные сражения заметного успеха не принесли, поневоле пришлось задуматься: отчего то, что в прошлом столетье удавалось (в определенной степени – при помощи боевого лука), теперь перестало получаться.

Один из ответов был налицо: «измена» длинному луку в пользу огнестрельного оружия. Конечно, главной причиной этому стало изменение всего социума: лучники-снайперы возможны только как «процент» с «основного капитала» многочисленных и довольно неплохих стрелков… а в XVI в. среда, порождающая таких стрелков, фактически ушла в прошлое. Собственно говоря, они даже и остались, особенно в английской глубинке – например, в графстве Ноттингем (как видно, оно не случайно считалось родиной Робина Гуда!): когда в 1627 г. это графство по требованию королевских чиновников выставило отряд, предназначенный для военной экспедиции во Францию, то оказалось, что полусотня ноттингемских стрелков состоит из тридцати восьми мушкетеров и двенадцати лучников. Но, как видно, это уже был именно «основной капитал», столь поуменьшившийся количественно и качественно, что там не осталось места снайперскому «проценту». Граф Уильям Бечер, ответственный за укомплектование экспедиционного корпуса, пришел к выводу, что лучники в этих войсках не нужны, потому что (внимание!) от них не будет пользы в осадных сражениях.

Как мы помним, еще недавно английским лучникам вполне находилось место в таких боях, это скорее для сражений на открытом пространстве они понемногу переставали использоваться. Но хотя трехлетний сиквел Столетней войны и набор ноттингемских стрелков находятся в пределах одной человеческой жизни – видимо, те лучники, боеспособность которых оценивал Уильям Бечер, уже не могли вести меткую и смертоносную стрельбу на ощутимо большем расстоянии, чем современные им мушкетеры. А без этого теряла смысл их все еще недостижимо высокая, по мушкетным меркам, скорострельность…

Конечно, тут дело не только в регрессе лучников как воинского сословия. Свой отпечаток наложило и совершенствование огнестрельного оружия: несколько улучшилась система заряжания, более надежным сделался ружейный замок (хотя у мушкетов по-прежнему преобладала фитильная «система зажигания»: колесцовый замок оставался достоянием пистолетов). В целом мушкет, по сравнению со временем Генриха VIII, к первой трети XVII в. стал не намного более мощным, но чуть более точным и ощутимо менее капризным. А главное – сравнительно недорогим.

Что еще более важно, такой мушкет не требовал особой квалификации. Да, на больших дистанциях даже лучший ружейный стрелок не мог потягаться с опытным лучником – зато средний стрелок на среднем расстоянии показывал уверенные результаты, вполне подходящие для воинской тактики XVII в. А лучника, даже среднего, по-прежнему приходилось учить долго: «курс молодого бойца» тут явно недостаточен – нужны регулярные тренировки с самого детства…

Тем не менее эта палка, как и лук, все-таки о двух концах. В первой трети XVII в. на территории Англии (о других британских «субъектах федерации» еще скажем), получается, еще существовали лучники воинского класса. Пусть королевский чиновник-граф действительно имел основания (поди теперь угадай, достаточно ли веские!) их забраковать, но ведь и ноттингемские власти неспроста включили лучников в стрелковый отряд наравне с мушкетерами. Они, власти, не были в этом решении одиноки: в Англии повсеместно зрело мнение, что раз уж лук как воинское оружие пока еще существует – грешно не воспользоваться этим фактом. Тем более что мушкеты, став проще и дешевле, все-таки оставались достаточно сложными (особенно для новобранцев из числа вчерашних крестьян), небезопасными в обращении и весьма дорогими.

Это английское общественное мнение, похоже, поддерживалось и «сверху», и «снизу». От провинции (в Норфолке офицеры средних чинов в 1626 г. подписали петицию о всемерном поддержании искусства лучной стрельбы, а также изготовления луков и стрел – в соответствии с действующим законодательством [25]) до столицы (год спустя лондонские олдермены обратились к Королевскому совету с аналогичной просьбой, которая выглядела особенно своевременной на фоне недавнего обращения Сообщества лучников, адресованного самим олдерменам вместе с лорд-мэром). А в 1629 г. король Карл I подписал документ, подтверждающий и обновляющий указ Генриха VIII.

Строго говоря, этот королевский интерес был созвучен веяньям эпохи не только потому, что в Англии длинный лук еще сохранял позиции. Конец XVI – начало XVII в. во многих странах проходили под девизом «Назад, к светлому прошлому!». Это касалось и военной тактики.

Как раз тогда в большом количестве начали переиздаваться труды античных классиков и основанные на них недавние «реконструкции». Например, разработки Николо Макиавелли, в которых присутствовали действительно небезынтересные соображения насчет того, как совместить «устройство» ряда доказавших свою эффективность античных пехотных построений с современными (на момент написания трактата) достижениями, включая и пороховое оружие – еще, правда, не мушкеты. Или того ближе: перевод на английский язык «Тактики» Элиана, опубликованный в 1616 г. и снабженный предисловием капитана Джона Бинэма. Это предисловие, как и саму «Тактику», капитан посвящает наследнику английского престола (то есть именно Карлу, на тот момент еще не королю), но помимо верноподданных чувств там содержатся и конкретные военные рекомендации. В частности, анализ некоторых сражений в Голландии, где Джон Бинэм имел возможность сопоставить действия лучников и мушкетеров. Капитан (по тем временам это не звание, а должность, причем фактически генеральская – так что в его военном опыте можно не сомневаться) особое внимание обращал на навесную стрельбу из луков, которая могла наносить противнику серьезный урон – тогда как мушкеты в такой ситуации были попросту бесполезны…

Вообще, военная мысль понемногу начинала воспринимать пикинеров (недавно ставших основной силой) как наследников македонской фаланги, а рондашеров, «воскресивших» тактику боя со щитом и коротким мечом, – как продолжателей дела римских легионеров. Последнее, наверно, англичанам показалось особенно обидным: ведь в реальных боестолкновениях лучше всего зарекомендовали себя как раз испанские рондашеры…

Лучники Вальхаузена: синтез того, что людям XVII в. представлялось древнеримской тактикой – и гораздо более близкого наследия.

Да, «на континенте» этот псевдовозврат к славному прошлому восприняли как призыв осваивать античные традиции. Примерно в эту же пору знаменитый теоретик и практик военного дела Иоганн Якоб фон Вальхаузен, то ли всерьез уверившись, что он реконструирует боевую тактику одновременно Юлия Цезаря и Александра Македонского, то ли имитируя такую уверенность «для юзеров» (скорее второе: он знал цену артиллерийскому и мушкетному огню – и в соответствующих главах воздавал им должное), создал капитальный труд по воинскому строю, перемещениям на поле боя и т. п., который действительно был принят к сведению самыми разными полководцами [26]. Лучную стрельбу Вальхаузен фактически игнорирует – она у римлян с македонцами и вправду котировалась лишь немногим выше, чем у немцев первой четверти XVII в., – но один раз все же уделяет ей внимание. Это происходит на страницах, описывающих учебно-тренировочный штурм крепости (!), причем луки подозрительно близки к английским…

Раз так, то самим англичанам тем более пристало искать образцы «светлого прошлого» в образцах воинской тактики времен Креси и Пуатье. И указ Карла I, подтверждающий распоряжение Генриха VIII, оказался вполне в духе веяний времени.

Надо сказать, что в этом законе (на самом-то деле, как видим, скорее XVI, чем XVII в.) звучали такие нотки, что это попахивало не правом на развитие лучной стрельбы, а вменением этого в обязанность. То, что было когда-то живым, естественным явлением, теперь раз за разом начинают насильственно реанимировать строгими государственными мерами. Фактически это означает, что процесс деградации боевого лука зашел даже дальше, чем представлялось королям и олдерменам…

Ниде в роли «человека с двойным вооружением»

Но некоторые из современников-энтузиастов продолжали считать, что это не так. И тут пришло время назвать человека, чья настойчивость едва не оказалась сильнее «производительных сил» вместе с «производственными отношениями». Это Уильям Ниде, автор трактата «Человек с двойным вооружением» (1625).

* * *

Что касается «двойного» вооружения, то в действительности оно было «тройным»: лук, пика (в комплекте с пикинерским «половинным» доспехом) и короткая мечевидная шпага (тоже стандартная принадлежность пикинеров). Таким названием Ниде стремился подчеркнуть, что в любой момент времени боец будет действовать обоеручно: эти навыки в Англии тех десятилетий высоко ценились даже применительно к шпажному фехтованию.

В оружиеведческих кругах существует стойкая тенденция считать Ниде прожектером и «кабинетным исследователем», вся деятельность которого будто бы свелась к написанию вышеназванного трактата. Эта точка зрения не справедлива по всем пунктам.

Начнем с того, что Ниде успешно демонстрировал свой стиль на практике, причем перед очень авторитетной комиссией. В 1624 г., за год до публикации трактата, в Сент-Джеймсском королевском парке, перед самим Карлом, тогда все еще наследником престола (король Иаков I тоже присутствовал на испытаниях, но скорее в роли «статусной» фигуры, он к таким вопросам был равнодушен), и отобранными им тремя сотнями зрителей, среди которых были опытные военачальники: Карл уже тогда интересовался военным делом в ущерб всем остальным занятиям, подобающим престолонаследнику. Через некоторое время эксперимент был повторен, причем неоднократно и опять-таки перед авторитетной «приемной комиссией». Эти повторные испытания проходили непосредственно на закрытой территории Артиллерийского двора, фактически секретном полигоне, что явно указывает на серьезность намерений.

Насколько можно судить по сохранившимся документам, все эти учебные стрельбы в сочетании с действиями, требующимися в пикинерском строю, увенчались полным успехом. Главным действующим лицом был сам Ниде. По-видимому, он выступал в качестве «играющего тренера»: с небольшой командой обученных им стрелков…

К сожалению, нам не известна сила использовавшихся луков, дистанция стрельб, размер мишеней и число попаданий «в яблочко». Однако современникам они известны были – и не показались чем-то косметическим.

Попробуем сделать хотя бы самые общие прикидки. Если размер лука соответствует тому, который изображен на иллюстрации к «Человеку с двойным вооружением», то оружие Ниде близко к самым легким и слабым образцам, найденным на «Мэри Роуз». Вполне логично: ведь лучникам «Мэри Роуз» Ниде годится как минимум во внуки, а все эти десятилетия лучная стрельба неуклонно стремилась к упадку. Значит, сила боевого натяжения – всего лишь 40–50 кг: величина поистине жалкая для стрелков времен Креси и Азенкура, но для современного спортивного лука непомерно высокая. Впрочем, некоторым из «традиционалистов» (реконструкторов, целенаправленно упражняющихся с луками, изготовленными по старым технологиям) она вполне по силам; речь, конечно, идет не о стрельбе с боевой меткостью, а о возможности натянуть лук и пустить стрелу более-менее в направлении цели. И, безусловно, современные традиционалисты проделывают это не в комплекте с пикой и без доспехов, пускай даже «половинных».

А как управлялся с пикой Уильям Ниде и вообще зачем ему потребовалось совмещать навыки лучника и пикинера?

Тут мы подходим к самому интересному. Дело в том, что 1620-е гг. – время, когда пикинеры все еще играли на поле боя важную роль, но уже перестали нести «основную нагрузку». Век, даже полвека назад плотные построения многочисленной, дисциплинированной и обученной пехоты с длинными пиками в руках были главной наступательной силой, резко потеснившей и латную конницу (впрочем, по крайней мере первые ряды пикинерской пехоты тоже были облачены в латы – обычно более полные, чем у солдат Ниде), и «полевые» отряды стрелков из всех видов оружия [27]. Но ко временам «Человека с двойным вооружением» к пикинерам давно «подобрали ключик» – и оказалось, что на поле боя этот пехотный строй все-таки достаточно уязвим. Особенно эта уязвимость проявлялась при попытках идти в атаку: град дальних пушечных и мушкетных выстрелов (меткости английского лука не требовалось: мимо такой мишени, как большой отряд в тесном строю, промахнуться трудно!), раз за разом повторяющиеся пистолетные залпы рейтарской конницы (тактика «караколирования», когда всадники, на близком расстоянии разрядив по пикинерам оружие, заворачивали, давая выстрелить следующему ряду)… Так что теперь пешим копейщиками большей частью приходилось держать оборону, причем не для себя, а для… мушкетеров – разумеется, своих. Эта категория стрелков успешно пользовалась пикинерами как живым и, главное, подвижным заслоном, за который можно спокойно укрыться для перезарядки оружия. А поскольку укрываться приходилось в основном от кавалерии, то такая живая стена, выставив частокол пик навстречу всадникам, сама несла серьезный урон от рейтарских пистолетов.

Уильям Ниде предложил вариант, который в тех условиях действительно выглядел оптимально. Его воины с двойным вооружением – не «лучники с пиками», а «пикинеры с луками», – заслон, способный хоть как-то стрелять. Может, и не на мушкетную дальность (сам Ниде и его ближайшие сподвижники, наверно, смогли бы и не такое – но ведь основной костяк строя заведомо должен был состоять из стрелков, подобных тем, которых в свое время забраковал Уильям Бечер) – но уж наверняка дальше, чем было по силам тогдашним кавалерийским пистолетам.

А почему бы не «разбавить» шеренгу пикинеров бойцами с огнестрельным оружием, ведь это делалось еще на заре подобных построений? Вот именно, что на заре: вскоре выяснилось, что такое «разбавление» имеет слишком много недостатков. Стрелки не смогут управляться одновременно и с пикой, так что рейтары будут встречены довольно-таки ослабленной копейной стеной, да еще разреженным жидким залпом, которого может и не хватить. Причем залп этот будет только один: перезарядить длинноствольное оружие в таком строю абсолютно невозможно.

В пользу лука мог сработать еще один фактор: уязвимость лошадей. Бронирование коня к XVII в. уже ушло в прошлое, лишь в отдельных случаях мог сохраняться неполный налобник или нагрудник. Боевой конь по-прежнему оставался зверем очень серьезным, свалить его одной стрелой, даже несколькими, было крайне сложной задачей – однако смертельного попадания и не требовалось: на раненой лошади очень трудно выполнять скоростные перестроения, которые требуются для «караколя».

Современники, знакомые с результатами огнестрельных и просто стрельных ранений, отмечали: конь, несмертельно раненный пулей, становится трудноуправляем главным образом в миг ранения – тогда как после попадания стрелы он продолжает бесноваться и после, до тех пор, пока у него в теле продолжает торчать эта стрела. Тут вдобавок следует учесть, что рейтары («массовое производство») являлись гораздо худшими наездниками, чем рыцари («штучный товар»), да и лошади их, по той же причине, не всегда были достаточно приучены к боевым условиям как таковым. Так что нормы, привычные во времена Усамы ибн Мункыза, Бабура или их европейских современников, уже не срабатывали.

Разумеется, если бы вместо всадников пришлось отражать атаку «коллег»-пикинеров (не имеющих на вооружении луков!) – на них обстрел тоже должен был подействовать. Такая пехота (к 1620-м гг. обычно защищенная в лучшем случае половинными латами), прежде чем сойтись с противником вплотную, поневоле пробыла бы в зоне обстрела ДОЛГО: каждый из «дважды вооруженных» успеет выпустить как минимум пару десятков стрел…

При всем том Ниде отнюдь не рассчитывал остановить противника одной только лучной стрельбой: на ближнем расстоянии решающим фактором оставалась стена выставленных пик. Лук в этом случае полагалось удерживать вместе с пикой единым хватом: вдобавок он и изначально был соединен с древком пики коротким тросиком, крепившимся к центральной части луковища и не мешавшим стрельбе.

Конечно, для перехода от метательного боя к копейному «дважды вооруженные» должны были овладеть комплексом специфических приемов (имеющих отношение скорее к строевой подготовке, чем к рукопашному бою), а на их левую руку в любом случае приходилась очень немалая нагрузка – но, видимо, она оказывалась им по силам. Во всяком случае, все эти строевые и боевые фазы в деталях были продемонстрированы королевской комиссии – и та оказалась вполне удовлетворена результатом.

А если враг – ослабленный, израненный, поуменьшившийся в числе – все-таки пробьется и сквозь щетину выставленных копий, его предполагалось встретить клинками: короткими, удобными для ближнего боя. Собственно, на этой фазе «дважды вооруженные» уже действовали подобно традиционным пикинерам, как мы знаем, тоже имевшим для такого случая клинковое оружие.

Ну-ка еще раз представим всю их тактику в комплексе. На дальней дистанции – обстрел, причем воин стоит к противнику левым боком и в любой момент готов пустить в ход колющее оружие. При сближении – действия этим длинномерным колющим оружием, которое удерживается вместе с луком (уже не стреляющим). В ближней схватке левая рука с пикой (или ее обломком) позволяет держать какую-то дистанцию, а правая выхватывает колюще-рубящий клинок.

Перед нами прототип… штыкового боя. Именно так действует пехота, когда мушкет наконец обзаводится штыком (а это произошло еще через много десятилетий). Причем на всех фазах, включая последнюю: вплоть до 2-й половины XVIII в. «правильный» штыковой бой предполагал наличие шпаги в правой руке. Конечно, сплошь и рядом мушкет с примкнутым штыком удерживался не «одной левой», а обеими руками – но это был «армейский ширпотреб», объяснявшийся полной недоступностью для солдатской массы навыков клинкового фехтования.

«Континентальное» виденье того, какое место длинный лук английского типа мог бы занимать в войнах XVI в. Разумеется, это чисто теоретическая модель: такая латная конница в открытом поле мгновено сметет построение лучников, не прикрытое хотя бы переносными укреплениями

Итак, как это ни покажется странным, тактика, основанная на возрождении английского лука, в чем-то предвосхитила общевойсковые достижения рубежа XVII–XVIII вв. И это «предвиденье» оказалось даже точнее, чем если бы оно опиралось только на эволюцию мушкета: ведь во времена Карла I самая мысль, что мушкет можно использовать и для стрельбы, и для укола, показалась бы абсолютной фантастикой…

Стало быть, мы выяснили: идеи Ниде не были прожектерством, они выдержали проверку экспериментом и получили наивысшее, королевское одобрение. За чем же дело стало?

За этим и стало: королевское одобрение, как оказалось – сомнительный подарок в условиях тогдашней Англии. До начала английской революции оставалось еще почти два десятилетия, но парламент уже начал понемногу блокировать действия короля в самых разных сферах. Прежде всего – в военной, где Карл I проявлял повышенную активность.

В 1625 г. проект Ниде был рассмотрен парламентом – и не то чтобы отклонен, нет, даже одобрен, но положен под сукно. В 1633 г. автор «Человека с двойным вооружением», так и не добившись толка, обратился в Королевский совет с просьбой наконец принять его метод хотя бы для городского ополчения. На сей раз он получил ответ не через восемь лет, а всего через месяц. Ответ этот был положительный: принятое постановление фактически предписывало местным властям начать организацию таких отрядов. Общее командование «людьми с двойным вооружением» возлагалось на самого Ниде (он именовался «лейтенантом», что по тем временам означало довольно крупную военную должность), заместителем должен был стать его сын, а младшими командирами – обученные ими помощники.

Предполагалось, что городские власти, совсем недавно почтительнейше жаловавшиеся королю на нехватку мушкетов и дороговизну их по сравнению со старым добрым longbow, ухватятся за это предложение обеими руками. А если учесть, что на тот момент уже действовал указ от 1629 г. (подтверждающий закон Генриха VIII), то никаких проблем как будто и возникнуть не могло.

Тем не менее через два года следует еще одно отчаянное обращение Ниде к королю, из которого становится известно, что проект военной реформы опять утоплен в массе мелких придирок и злоупотреблений, деньги на организацию отрядов с «двойным вооружением» не выделяются, а провинциальные власти, вдохновленные «дурным примером лондонского магистрата», откровенно саботируют королевское распоряжение и отказываются раздавать оружие даже тем, кого лейтенант все-таки сумел обучить. На это обращение следует ободряющий ответ – но дело, похоже, так и не сдвинулось с места. В 1637 г. Карлу I приходит послание уже не от самого Ниде, а от властей Ноттингема и Ньюкасла, в котором, помимо прочих вопросов, мимоходом затрагивается тема «двойного вооружения». Речь идет о том, что раз уж за все это время осуществить реформу, по не зависящим от кого-либо причинам, так и не удалось, а в данный момент все войско нового строя по-прежнему состоит лишь из самого лейтенанта и нескольких его учеников – то, может быть, его величество согласится считать это мероприятие окончательно провалившимся?

По-видимому, его величеству и в самом деле оставалось только согласиться…

Больше о проекте «Человек с двойным вооружением» ничего не слышно. Мы даже не знаем, участвовал ли Ниде или его ученики в битве при Поуик-Бридж (сентябрь 1642 г.), одном из первых сражений, которым началась эпоха Английской революции, – и единственном, где достоверно применялся английский longbow в варианте warbow. Лучники действовали на стороне королевских войск, и эта сторона в том сражении одержала решительную победу – но, по правде говоря, не благодаря лучникам, которые во время боя оставались на втором плане. Равно как и подразделения, вооруженные мушкетами…

* * *

Почти одновременно с Ниде за возрождение боевого longbow начал ратовать еще один энтузиаст, так и оставшийся анонимным. Речь идет об авторе трактата «A New Invention of Shooting Fire-Shafts in Long Bowes», то есть «Новый способ стрельбы огненными стрелами из длинных луков» (1628). Луки как таковые этого новатора не слишком интересовали: главное – боеприпасы к ним. При этом «Fire-Shaft» – не синоним известного с древности понятия «зажигательная стрела», а скорее нечто вроде «взрывающееся древко». Можно перевести название и как «Установка при помощи луков „огневого барьера“».

Древко стрелы должно было включать в себя трубку из очень тонкого листового металла («длиной десять дюймов или около того»), начиненную гремучей смесью из пороха, серы, селитры и камфары. Воспламенялась она при помощи фитиля наподобии мушкетного. Железный наконечник оснащен зубцами, что все-таки указывает на прямое родство с «прежними» типами зажигательных стрел, которые в основном предназначались для заякоривания в крышах, деревянных балках кровли, оконных рамах и т. п. при дальней, неприцельной навесной стрельбе по осажденному городу или, в лучшем случае, полевому укреплению.

Англичане успешно использовали и «традиционные» зажигательные стрелы – в том числе против укреплений, обороняемых с огнестрельным оружием

Да, этот тип боеприпасов не исчез даже после появления достаточно совершенных форм огнестрельного оружия. Абсолютно в те же годы выходит «Диалог канониров» Роберта Нортона, один из разделов которого посвящен «стрелам, кои снабжены зажигательной оболочкой или же несут на себе запас взрывчатых веществ»; аналогичные сведенья содержатся и в расширенном иллюстрированном труде того же автора «Канонир, или Полная артиллерийская практика». Однако в обоих случаях вопрос о «взрывчатых стрелах» рассматривается на последних страницах, посвященных… устройству фейерверков по случаю победы. А в трактате Фрэнсиса Мальтуса «Искусство устраивать фейерверки для войны и развлечения» речь идет не только о развлекательном, но и о боевом использовании «фейерверочных стрел» – вот только выстреливаться они должны исключительно из артиллерийских стволов!

Неизвестный английский сторонник «взрывающихся древков» проявляет гораздо большую широту взглядов: «Не тщусь я доказать, что лук способен заменить ружье или пушку, но утверждаю, что, будучи употребляемы совместно, они могут принести бо#льшую пользу». По его мнению, будущее – за пороховым оружием; но вот должно ли оно быть только огнестрельным? Не целесообразней ли иногда использовать метательное оружие, выстреливающее фугасно-боевые боеприпасы, которые могут оказаться столь же опасны для укреплений и для лат индивидуального бойца («половинных» пикинерских, «трехчетвертных» рейтарских, а в отдельных случаях даже полных) как артиллерийские снаряды?

Любопытно, что этот аноним знает об опытах Ниде, высоко их оценивает, но чувствуется, что автор «Человека с двойным вооружением» для него – словно бы «старик Державин». Стоит ли такое внимание уделять холодному оружию, то есть пике и «традиционной» лучной стреле?! На дворе ведь не XVI век, господа: мы живем в эпоху высоких технологий – и стрелам отныне надлежит быть только взрывающимися!

Может быть, именно в расчете на бризантно-зажигательное древко автор трактата и не уделял особого внимания типу наконечников, которые сохраняют форму, предназначенную для обстрела укреплений, даже в тех случаях, когда предполагается стрелять по вражеской коннице и пехоте?

* * *

Если же, не забывая о высоких технологиях XVII в., вспомнить все-таки и о луке как таковом – то окажется, что англичанам в ту пору угрожал самый настоящий сырьевой голод. Тис веками вырубали гораздо более бездумно, чем сейчас добывают нефть; и вот он едва ли не повсеместно исчез как в Британии, так и на европейской части континента! Более того: ведь мы уже знаем, что лучший материал для английских луков – испанский тис. Он как раз сведен не полностью, но… Ведь Испания теперь – стратегический противник!

Знаменитый «Белый отряд» (точнее, «Белая кампания»: совершенно конкретный этап Столетней войны, имевший место в 1360-х гг.) А. Конан Дойля как раз и посвящен «испанским играм»: основными противниками английских лучников являются не французы, а рыцари кастильского короля Энрике, сама же война идет за то, чтобы вернуть на кастильский престол изгнанного экс-короля Педро, получившего в народе ласковое прозвище Жестокий… И за оказание этой интернациональной помощи англичане ожидают для себя многого, в частности – беспрепятственных поставок из Испании стратегического сырья: тисовых стержней…

Однако подвиги Фрэнсиса Дрейка вышли английским лучникам боком: после них ситуация изменилась навсегда. Какое-то время еще сохранялись старые запасы, да и английский тис все же пригоден для изготовления луков – но тут как раз и он сошел на нет. А ясень, вяз, бук активно использовались лучных дел мастерами во всей остальной Европе, но англичане применяли эти породы лишь в крайнем случае, от отчаянья: по сравнению с тисом это все не более чем полуфабрикат. Кроме того, даже такая древесина обычно являлась завозной, причем издалека – в Западной Европе ее запасы исчерпывались по тем же причинам, по которым исчезал тис.

Ко временам «Нового способа стрельбы огненными стрелами…». и «Человека с двойным вооружением» потребность в лучной древесине уже заметно снизилась, но все-таки она продолжала оставаться стратегически важным сырьем, пускай и не первоочередного значения. Странно даже представить такое, но страна, довольно близко подошедшая к рубежу промышленной революции, оказывается в заметной зависимости не от угля или железа, а от ЭТОГО ресурса: в принципе возобновляемого, но требующего для своего возобновления как минимум многих десятилетий. А пока что этот фактор «имели в виду» дипломатические и торговые миссии, разведчики, землепроходцы…

Известно, что некоторые аспекты отношений с Австрией и балтийские интересы Англии учитывали наличие в этих краях сохранившихся тисовых рощ. Так что, если бы энтузиасты возрождения английского лука добились своего, – возможно, мир выглядел бы иначе.

Это, конечно, шутка, но какие-то основания для нее есть.

Шотландская интермедия

История применения боевого лука на Британских островах не завершилась в 1642 г. Но те луки, которые применялись позже этого, имеют не вполне однозначное родство с традиционным longbow. Речь идет о шотландских луках: оружии хайлендеров.

Все мы (во всяком случае, те, кто в детстве читал роман Вальтера Скотта «Квентин Дорвард»), с детства же знаем, что горцы-хайлендеры никогда не были особенно умелы в обращении с большим английским луком, зато очень рано освоили огнестрельное оружие – и именно с этим оружием отправлялись подрабатывыать «гастарбайтерами»-наемниками в страны континентальной Европы. Но кроме аркебуз и мушкетов шотландцы очень долго сохраняли также и боевой лук…

Прямо скажем: эти шотландские луки в основном относились к категории, в Англии именуемой «shortbow». То есть оружие иногда даже сложное, композитное, обладающее большой силой и меткостью – но реализующее эти качества главным образом на ближней и средней дистанции. Такой лук отнюдь не предназначен для того, чтобы посылать стрелы в по-настоящему далекую «мишень» или пробивать серьезные доспехи (даже вблизи).

Трудно сказать, в какой степени подобные луки наследовали гэльской традиции, единой для Ирландии и Шотландии. Средневековые изображения малочисленны, не единообразны и не слишком реалистичны; судя по зарисовкам XVI в. (сделанным главным образом на материке, в странах-работодателях), у ирландцев лук попроще. Но во всех случаях функции его совершенно иные, чем у английского длинного лука: тот на фоне аркебузы и раннего мушкета выглядит словно «магазинная винтовка» (по дальнобойности и скорострельности), а shortbow данного образца скорее является аналогом револьвера. То есть скорострельного оружия, позволяющего сделать несколько выстрелов при схождении с противником – и тем самым увеличить свои шансы, когда через несколько мгновений все-таки наступит время этого схождения: ближнего боя холодным оружием…

Мы уже знаем, что и ландскнехты, особенно при действиях мелкими группами, порой использовали аналогичную тактику: последний лучный выстрел – уже почти на дистанции удара двуручным мечом. А хайлендскому воинству, для которого достаточно характерна слабая оспешенность и, мягко говоря, не слишком совершенные линии боевого порядка (во всяком случае, если за этим не следил влиятельный работодатель вроде Людовика XI или XIII), этот стиль боя тем более приходился по душе.

Хайлендер: французская гравюра 1562 г. Тетива короткого лука снята – но он отнюдь не выгнулся в противоположную сторону, как «сделал бы» по-настоящему упругий композитный лук.

В таком вот амплуа шотландцы фигурируют и на полях сражений Тридцатилетней войны. Правда, лишь как вспомогательная сила – но ведь английские лучники на эту войну уже и вовсе не попали [28]. Некоторые источники фиксируют использование шотландских луков и позже, во время шотландских же клановых «разборок», которые войнами называть довольно трудно, но иногда все-таки приходится. Особенно в этом смысле «повезло» конфликту между условно-проанглийским кланом Кэмпбеллов и безусловно антианглийским кланом МакДональдов: там развернулись настоящие сражения, ставшие заметной частью Шотландской гражданской войны XVII в., а по хронологии и на время Английской революции накладывавшиеся. Лук как будто применяли только сторонники МакДональдов, клана совсем уж «дикого» даже по меркам того пространства-времени, а вдобавок еще и опиравшегося на помощь ирландских наемников. Эпизодически лук фигурирует в битвах при Типпермуре (1644) и Инверлохи (1645), которые партия МакДональдов выиграла примерно в стиле голливудского МакЛауда: короткими перебежками приблизиться к вражеским шеренгам, игнорируя их встречный огонь (враги как представители более «цивилизованных» кланов были вооружены мушкетами, но не очень умели ими пользоваться, особенно в строю), а потом дать залп из всего, что есть стреляющего, почти в упор – и, отбросив все это стреляющее (в основном все-таки тоже мушкеты, но есть и луки), броситься в атаку с палашами и клейморами наголо.

Против английских лучников XV в. подобная тактика не сработала бы, но в данном случае она с рук сошла. Правда, в последний раз.

Самое последнее из шотландских сражений, где упоминается лук, – это битва при Карбисдейле (1650). Однако она являлась эпизодом и английских революционных войн тоже, причем не просто хронологически, но и по сути, так что организована была лучше: до «маклаудовских» атак дело не дошло. Исход боя решили традиционные для XVII в. военные формирования, а лук применялся лишь на финальном этапе, когда затаившиеся в лесной засаде горцы, ударив с тыла по уже фактически смятым противникам [29], окончательно сломили их сопротивление.

Вроде бы лук как боевое оружие упоминается в тех краях и позже, но уже в обстоятельствах таких «разборок», которые на битвы совсем не похожи. Сколь ни цеплялись участвующие в этих конфликтах шотландские кланы за традиционное оружие, но все-таки мушкетов у них становилось все больше, навыки стрельбы тоже совершенствовались (пусть не вообще, но применительно к тем конкретным условиям). Так что из сохранившихся документов не очень ясно, применяли ли лук непосредственно в бою или лишь выступали с ним в поход против вражеского клана: когда дело доходило до столкновений, часть воинов хронически «не успевала» к месту действия. САМОЕ последнее из хайлендских сражений-разборок, где лучники (не вполне ясно, с какими луками, long– или short-) присутствовали (опять-таки не вполне ясно, довелось ли им стрелять), датируется 1688 г. В оружиеведческих легендах факт этой баталии иногда относят к… 1745–1746 гг., связывая ее с предысторией битвы при Каллодене, последнего из настоящих англо-шотландских сражений. Что ж, кланы, задействованные в распре 1688 г. (Кеппох, самая непримиримая линия все тех же МакДональдов – и клан МакИнтош, на тот момент слегка проанглийский), действительно сражались при Каллодене – как ни странно, даже не друг против друга, но плечом к плечу… да уж и МакЛауды там были: реальные, не голливудские… и чуть ли не диснеевские МакДаки… Тем не менее боевой лук в Шотландии уже сошел со сцены, даже у горцев.

Как бы там ни было, зафиксируем факт: во всех последних битвах, когда на территории Британских островов еще применялся лук, он оказывался оружием победителей. Правда, очень второстепенным и не решающим исход сражения.

Хайлендеры-участники Тридцатилетней войны

Конечно, повоевав вплоть до середины, даже до последней четверти XVII в., шотландский лук вовсе не исчез немедленно после этого. Но он сделался оружием совершенно иных слоев. Беднейшие категории вояк, при всем своем горском консерватизме, убедились: все-таки стрелять в бою из луков у них получается, лишь если противник это позволяет, а значит, пора переходить на мушкеты! Зато аристократы-лэрды, главы кланов, тут же «по контрасту» возлюбили древнее и благородное оружие…

С давних пор король Шотландии имеет право призвать, в качестве личной гвардии, именно клановых предводителей – причем нести эту воинскую службу они должны прежде всего как лучники. Этот обычай не вымер и в XVIII в., когда данное право переняла, пускай уже чисто формально, английская корона. Наоборот: членство в гвардии шотландских лучников стало почетным видом клубного движения.

Правда, этот подход не отменял боевые тренировки. Однако и они вскоре обретают «клубный» статус. За неимением фотографов лэрды гордо позируют художникам, сжимая в руках луки (иногда сохраняющие слабый сигмообразный изгиб, но при этом обычно уже длинные, тисовые, в английском стиле) и опираясь на мишени… сплошь и рядом столь большие и пробитые стрелами так далеко от «яблочка», что становится совершенно ясно – раз уж воин королевской гвардии не стыдится таких попаданий, то на поле боя ему лучше не показываться…

Самые последние

Английскому луку еще чуть-чуть довелось повоевать и после того, как шотландский лук отвоевался. Но уже не у себя дома и вообще не в Европе.

Судя по всему, такие лучники могли находить применение в дальних корабельных экспедициях (которые уже стали «фирменной маркой» Англии). Причем примерно в том же качестве, что и при Фрэнсисе Дрейке: как «снайперы», мастера прицельной стрельбы на дальнюю дистанцию! Возможность быстрой перезарядки оружия, конечно, тоже учитывалась: даже после введения кремнево-ударного замка и бумажных патронов мушкет лишь в совершенно исключительных случаях мог обеспечить три выстрела в минуту. Лучник, даже очень средних достоинств, по-прежнему «обгонял» мушкетера вдвое-втрое.

Выходит, даже через десятилетия после Ниде все-таки сохранялся достаточный «стартовый капитал», чтобы с него начислялись подобные «проценты»?! Похоже, что так и есть – хотя по-настоящему умелых лучников и вправду оставалось немного. Но, во всяком случае, Уильям Дампир (1651–1715), знаменитый мореплаватель, ученый, писатель и пират (в последней из профессий он как раз наименее преуспел) для своих экспедиций таких лучников находил. В том числе и для поздних экспедиций, имевших место во временном промежутке от 1699 до 1711 г.

Вроде бы не сохранилось сведений, чтобы из луков приходилось стрелять в ходе морских сражений, по вражеским пушкарям и рулевым – хотя в принципе Война за испанское наследство (1701–1714) предоставляла для этого возможности, пускай и меньшие, чем при Дрейке. Но, может быть, это именно «не сохранилось сведений». Мы ведь и про лучников Дампира (точнее, про одного из них) знаем лишь потому, что сам Дампир мельком упомянул о неком «лучном эпизоде» на американском побережье.

Эпизод этот поистине трагикомичен. Повстречавшись с индейцами, англичане вдруг осознали, что те воспринимают их как безоружных людей, на которых при случае спокойно можно и напасть. Назначение мушкетов, разумеется, краснокожим было неведомо – и даже после показательных стрельб (в мишень) индейцы совершенно «не включились», что им демонстрируют стрельбы. А стрелять в них на поражение было покамест не за что: опасность нападения оставалась чисто гипотетической.

Тогда было решено продемонстрировать туземцам возможности английского лука. Вот эту демонстрацию они очень хорошо поняли, особенно после того, как провели с лучником дружеские состязания и обнаружили, что он посылает стрелу ВДВОЕ дальше их. Увы, это подтолкнуло индейцев к выводу, будто лучник – единственный воин среди всех бледнолицых пришельцев. Поэтому они, несмотря на дружескую обстановку состязаний, внимательно наблюдали за ним – и едва лишь увидев, что он больше не держит в руках готовый к стрельбе лук, немедленно набросились на него толпой и убили. После чего уже без малейшего страха вознамерились проделать это со всеми остальными англичанами, «беззащитными». И были очень удивлены, обнаружив, что мушкетный залп сопровождается не просто грохотом, но и смертоносными ударами пуль…

Итак, боевой longbow продолжает существовать даже в XVIII в., по крайней мере, в начале его. Лучники высокого класса (такие, по сравнению с которыми не котируются даже индейцы, природные мастера боевого лука!) тоже не перевелись. Однако, видимо, это уже их лебединая песня.

Иногда вопрос о военном применении лука поднимался снова, но в совершенно неожиданном ракурсе. Так, одно из возникших возражений – это невозможность использовать longbow… в конном строю, как кавалерийский пистолет!

«Конный» лучник (кстати, французский): это отнюдь не кавалерия!

Тогдашняя Европа уже крепко подзабыла свой опыт общения с восточными всадниками, со всадниками же, применяющими большой асимметричный лук, европейцы и не успели познакомиться (воинская культура самураев все-таки большей частью оставалась «за кадром»). Но в данном случае этот опыт не помог бы: он не проецируется на технику стрельбы из английских луков, а ведь речь идет как раз о ней. За три века до того конные английские лучники, как мы знаем, стреляли в лучшем случае со стоящих лошадей. В XVIII в. всадники порой использовали длинный лук на охоте: так стреляли и графы, и браконьеры, но опять-таки со стоячей лошади (а чаще спешившись), на малой дистанции и, как правило, по «не серьезной» дичи вроде лани или косули – для конного боя в самом деле малоубедительно.

Важнее другое: длинный тисовый лук уже воспринимался как оружие, по дальности прицельного выстрела соизмеримое всего лишь с пистолетом. Даже если эта «соизмеримость» была в бо#льшую сторону, все равно речь вряд ли идет свыше чем о стометровой дистанции. Какое падение уровня…

Примерно в это же время у графов, браконьеров и нарождающихся как явление спортсменов начинают появляться роговые «наладонники» для правой руки: специальные пластины, помогающие удерживать тетиву при натяжении лука для выстрела. На свои пальцы при удержании тетивы лучник уже не очень может положиться.

(На всякий случай уточним: как знать – может, такие вспомогательные «девайсы» в XVIII в. не появились впервые: просто более ранние не сохранились до наших дней? И если так, то не исключено, что они-то могли использоваться для самых боевых луков, самых мощных, 200-фунтовых!)

Самый уязвимый этап для высокоразвитой школы лучной стрельбы – подготовка смены, требующая обучения с раннего детства и постоянных тренировок всю оставшуюся жизнь. Для того, чтобы стать лучником даже среднего уровня, надо буквально вырасти с луком в руках (а в «монгольском», степном варианте – еще и верхом на коне). Кремневый мушкет, карабин, пистолет все-таки предъявляют к своим адептам неизмеримо более мягкие требования. И в век эффективно действующего огнестрельного оружия (не забудем и артиллерию!) с каждым поколением находилось все меньше и меньше английских семей, которые хотели – и могли! – так выстраивать судьбы своих отпрысков…

Чем дальше от Англии, тем проще выглядел этот вопрос для тех, кто что-то знал о совсем недавней и, казалось бы, столь легко достижимой эффективности английского боевого лука, но не думал о «сопутствующих обстоятельствах». Так, в 1776 г. Бенджамин Франклин (пока еще не отец-основатель будущих США, но «всего лишь» знаменитый изобретатель и крупный государственный деятель) в письме генерал-майору Чарльзу Ли развивал идею военной реформы, которая пришлась бы по душе Уильяму Ниде. Причем тон письма заставляет думать, что с генералом (предком того самого Ли, который будет командовать войсками Юга во время Гражданской войны) все это уже обсуждалось и он готов поддержать Франклина: «…Я, как и Вы, считаю, что пика должна быть представлена в современной армии. Уместно было бы прибавить и лук со стрелами: это было хорошее оружие и отказ от него не назовешь мудрым шагом».

Лэрд Джеймс, граф Уэсмисский (портрет 1715 г.). Лук представляет собой слегка «хайлендизированную» вариацию longbow, но результат стрельбы привел бы в ужас любого профессионального longbowman-а

Право слово, по этому вопросу Франклину и Ли стоило бы не советоваться друг с другом, а пригласить в консультанты кого-нибудь из коренных американцев! Они в ту пору охотно поставляли бы «бледнолицым» луки со стрелами – особенно в обмен на ружья, порох и свинец.

Впрочем, стоит ли упрекать Франклина, если через двадцать два года, уже совсем на исходе XVIII в., некий Ричард Освальд Мейсон, эсквайр, опубликовал в Лондоне трактат с высокоученым и верноподданным латинско-английским названием «Pro aris et focis: прилагаемые на суд кабинета министров Его Величества рассуждения о причинах, которые существуют для того, чтобы во имя блага страны вернуть на вооружение длинный лук и пику»…

Это уже и в самом деле времена Джорджа Веллингтона, хотя еще и не битвы при Ватерлоо. Но Веллингтон, генерал-практик, о воскрешении пехотной пики уже не думал: ее эпоха прошла безвозвратно. Пистолет как кавалерийское оружие его вполне устраивал: для тогдашних условий боя трудно было придумать что-то радикально лучшее (калмыцкие и башкирские лучники из иррегулярных частей русской армии во время наполеоновских войн проявили себя сносно – но, скажем прямо, и не более того). О замене луками тогдашних армейских ружей Веллингтон тоже не думал и в этом «не думаньи» был, безусловно, прав. А вот о возможности вывести на поле боя некий спецконтингент лучников (не вместо обычных стрелков, а в дополнение к ним) – действительно подумывал: его военному чутью импонировала возможность уверенно и смертоносно попадать в ростовую мишень на дистанции, может, и не в четыреста, но хотя бы двести ярдов, делая при этом если не двенадцать, то по крайней мере семь выстрелов в минуту…

И тут Веллингтона ждало разочарование. Когда, по его приказу, начали собирать информацию об имеющихся в Великобритании лучниках – выяснилось, что стрелков, способных обеспечить такие результаты, уже не осталось. Ни в Англии, ни в Шотландии. Шотландская гвардия лучников в ту пору еще существовала: она, строго говоря, до сих пор существует. И составляющие ее предводители кланов (на настоящий момент их несколько более трехсот) время от времени встречаются на состязаниях, демонстрируя искусство лучной стрельбы.

Стрелок Шотландской гвардии лучников в 1822 г. В руках у него легкий longbow со спущенной тетивой: уже церемониальное оружие

Однако практикующие военачальники в 1815 г. уже не сочли уровень этого искусства достаточным, чтобы вернуть его на поле боя. А со столь же практикующими лучниками времен хотя бы экспедиций Дампира они разминулись. Всего-то на одно столетие – но это ведь тоже не так уж и мало…

Российские меридианы

Первозванные лучники

«…В книге Марии Семеновой „Волкодав“, главный герой которой по всем признакам является нашим идеализированным предком, мы, помимо всего прочего, встречаем описание веннского (читай – славянского) лука: „…высотой до груди стоящему человеку, спряженный добрым мастером из можжевельника и березы, оклеенный сухожилиями и рогом и повитый сверху берестой. Страшное оружие. Из таких вот и пробивают дубовую доску за двести шагов“. Приятно, когда человек знает, о чем пишет. И вдвойне приятно, если написано хорошо…»

(Б. Агрис и Д. Большакова «Снайперы без винтовки. Луки и арбалеты в истории и фэнтези». «Мир фантастики», декабрь 2003)

Ну, кому как. Я, например, приятственных чувств не испытал. Ни при чтении «Спаниеля»… пардон, «Волкодава», ни при анализе этой вот статьи в «Мире фантастики», базирующейся в первую очередь на реалиях, ей-богу, Diablo II.

Прежде всего береза – грубоватый ширпотреб (равно как и оклейка берестой). На изготовление луков эти материалы вовсю шли – но не элитных!

Кроме того, двуслойный деревянный лук – вещь действительно эффективная (для особо подходящих древесных пород, в первую очередь тиса, такие ухищрения со слоями не обязательны – однако не всегда у мастера есть доступ к подобной древесине!). В таежных краях он вообще преобладал над всеми основными конструкциями. И оптимальным было как раз сочетание лиственной и хвойной древесины: внешний слой – действительно береза (гибкость), а вот внутренний – отнюдь не можжевельник, но сосна, ель, иногда особым образом обработанная лиственница (жесткость). Концевые вставки можно бы и из черемухи сделать, по «лучным» свойствам приближающейся к кости. Это, конечно, если климат, континентально-таежный, препятствовал формированию многослойного клеенного «пирога» из дерева, кости, рога и сухожилий: то есть уже сделанный лук мог бы в таких условиях существовать, но его ведь сперва надо было просушивать этак с год, в особом температурном режиме – а как этого добиться в «волкодавьей» обстановке?

Охотники и воины за века, даже тысячелетия, сумели определить наилучшие «рецепты», не писателям тут что-то менять.

Трудно сказать, насколько достоверно летописные миниатюры изображают лучников (и не только!) домонгольской эпохи – но надо думать, все же сохраняется какая-то преемственность с прежними рисунками, созданными синхронно событиям

Потом, дистанция двести шагов – это заметно меньше, чем двести ярдов. А двухсотярдовое расстояние у английских longbowmen считалось «кандидатским минимумом» для эффективной стрельбы: с теми, кто на таком расстоянии не пробивает доску, вообще не разговаривали. «Докторская степень» наступала на 400 ярдах. И это, кстати, не предел.

(На такой дистанции требовалось не только попадать в мишень, но и пробивать ее. Мишень же была толщиной в дюйм и изготовлена из хорошо просушенной сосны.

А еще один показатель мастерского класса у английских лучников – умение поражать две такие мишени из сосновых досок, расставленные друг за другом на расстоянии, превышающем длину стрелы. При этом стрела должна прошить первую мишень не просто насквозь, но так, чтобы не завязнуть древком или оперением – а во вторую воткнуться глубоко, хотя тут уже сквозного пробивание не требовалось. К сожалению, о дистанции до такой вот сдвоенной мишени средневековые источники молчат, но стрельба велась явно не в упор.)

Так что Пекинесу… то есть Бультерьеру… ну, вы поняли… особенно хвастать нечем. Даже тем, что он, на мой вкус, скорее норманн, чем славянин: фрау Семенофф хронически одержима комплексом неполноценности перед Великим Скандинавским Мифом и всеми силами отчаянно «славянизирует» варягов. Но это, как говорили те же классики, опять-таки «совсем другая история». Современные же читатели вообще обычно изучают историю праотеческого лука по книге А. Ф. Медведева «Ручное метательное оружие…», 1966 г. издания… а не по первоисточнику (С. К. Богоявленский «Вооружение русских войск…»., Исторические записки АН СССР, вып. 4, 1938, М.)… sapienti sat…

В любом случае никакому варягу я не посоветовал бы стрелять из такого лука в прыжке с пируэтом, как время от времени ухитряется Волкодав. Все-таки лук – не винтовка, у которой для выстрела достаточно нажать на спуск; помимо «разрывного» движения рук в натяжении тетивы участвует все тело, включая (прежде всего!) опорную ногу. Ну и во что же она упирается в момент прыжка?

«Проблема опорной ноги» по валлийским рисункам XIII в.

Интересную параллель позволяют провести некоторые изображения из раннесредневекового Уэльса. Там лучники (легковооруженные, явно с невысоким воинским статусом – но именно воины) выходят на боевой стрелковый рубеж босиком, точнее – наполовину босиком: левая нога, при стрельбе из лука с особой силой упирающаяся в землю, обута в специальный башмак. Можно предположить, что это «требование местности»: лучники в какой-то степени столкнулись с той же проблемой, которая была характерна для… арбалетчиков, вернее, тех из них, которые пользовались ранними типами натяжных механизмов или даже вовсе обходились без оных (более подробно о технике натяжения арбалета – в другой главе). Известно, что такие арбалетчики старались давать бой на как можно более плотной почве. Зыбкий или мягкий грунт – болото, снег, толстый слой палой листвы, иногда и просто пахота, – даже будучи вполне пригоден для передвижения, мешал повторно заряжать арбалеты: оружие «вгрузало» в землю…

Но мы, кажется, опять отвлеклись. Вернемся из средневекового Уэльса и тем более из пространств славянской фэнтези в настоящую Древнюю Русь. Как там обстояли дела со стрельбой из лука?

В домонгольский период Русь луком на поле боя, конечно, пользовалась (главным образом – в коннице), но весьма умеренно. Это было вспомогательное оружие начала битвы и «огневой поддержки» натиска тяжелых копейщиков (тоже конных). Практически все более или менее значительные битвы не обходились без лучников и начинались с перестрелки, но… из великого перечня зафиксированных в летописях сражений известно лишь два, исход которых во многом определила перестрелка. Видимо, Русь не пошла бы ни по английскому пути, ни по монгольскому. В «доармейский» период лук, как классическое оружие засад, играл несколько большую роль, но к XI–XIII вв. стал постепенно отходить на второй план. Пожалуй, «вектор развития» был устремлен на создание очень своеобразной, максимально восточной, но при этом европейской по своему типу конницы как основного войска. Нет никаких оснований сомневаться, что на этом пути были возможны столь же впечатляющие результаты, как получились через несколько веков у тех же польских или венгерских гусар.

Однако вот тут НАСТОЯЩАЯ восточная конница державы чингисидов переломила нашу военную – и не только – историю. Огромную роль в этом сыграл кавалерийский лук. Но, безусловно, не сам по себе (рыцарское копье тоже страшно не само по себе!), а как один из факторов крайне специфической войсковой культуры, общей тактики боя и т. п. Ведь по чисто боевым качествам он не слишком отличался от оружия половцев и крымских либо волжских татар, с которыми вполне получалось воевать до и после монгольской катастрофы…

Вообще, боевой лук очень во многом – атрибут культуры. Хотя бы потому, что лучнику, дабы он состоялся как воин, требуется определенный достаток, досуг (правда, до отказа заполняемый тренировками), да уж и свобода. С другой стороны, уже состоявшийся как воин лучник – не одиночка, понятно, а «сословие» – и сам способен вполне эффективно отстоять эти свои привилегии…

* * *

Типологически древнерусский лук относится к категории скорее «сложных», чем «сложносоставных». В этом он близок к лукам соседних народов Восточной Европы. Его конструкция выяснена по археологическим материалам довольно хорошо. Составные части древнерусского лука имели специальные названия: середина лука называлась рукоятью, длинные упругие части по обе стороны от нее – рогами или плечами лука, а завершения с вырезами для петель тетивы – концами. Сторону лука, обращенную к цели во время стрельбы, называли спинкой, а обращенную к стрелку – внутренней стороной (или «животом», как у арабов). Места стыков отдельных деталей (основы с концами, накладок рукояти с плечами и т. д.) скрепляли обмоткой сухожильными нитями.

Тетива для луков свивалась из растительных волокон, шелковой нити и сыромятной кожи.

Сила средневековых луков была огромной, но применительно к древнерусскому луку ее толком не просчитывали. Надо думать, примерно как у соседей: оптимум от 20 до 40 кг, редкий труднодостижимый максимум – порядка 80 кг.

При стрельбе из лука широко использовались приспособления, предохраняющие руки лучника от повреждений: перчатки и наплечники, напульсники (щитки для запястья левой руки), костяные или роговые кольца для указательного пальца правой руки. Опять-таки нельзя сказать, что весь этот комплект характерен или вообще хорошо прослежен для древнерусских, московскорусских, новгородских, донских и запорожских луков. Вероятно, он не был единообразен. Вообще же тут много неясностей, а встречаются и неправомерные атрибуции (например, казацкое костяное колечко, найденное на месте битвы под Берестечком, поспешно объявили «лучным кольцом для большого пальца» – а это скорее всего просто бытовой перстенек).

Для удобства и сохранности лук носили подвешенным к поясу или на ремне через плечо в специальном футляре – налучье. Стрелы носили в отдельном футляре – колчане, оперением кверху, обычно до 20 стрел на колчан. На Руси стрелы обычно изготовляли из сосны, ели, березы. Длина их колебалась чаще всего в пределах от 75 до 90 см, толщина – от 7 до 10 мм. Поверхность древка стрелы должна быть ровной и гладкой, иначе стрелок серьезно поранит руку, так что древки обрабатывались с помощью костяных ножей-стругов и шлифовались брусками из песчаника.

Наконечники стрел крепились на древко двумя способами в зависимости от формы насада: втулки или черешка. Втульчатые наконечники надевались на древко «обжимом», черешковые вставлялись в его торец. На Руси в подавляющем большинстве случаев доминировал «степной», черешковый тип насадки, у западных соседей шире применялся втульчатый. И насадка, и забивка для прочности выполнялись на клею. Черешковые наконечники после насадки закреплялись обмоткой: прямо по клею, чтобы не раскололось древко. Поверх обмотки конец древка дополнительно оклеивался тонкой полоской бересты, чтобы негладкая обмотка не снижала скорость и не вызывала отклонений в полете.

Оперение стрелы чаще всего выполняли в дни пера. Перья подбирали так, чтобы их естественный изгиб был направлен в одну сторону и придавал стреле вращение, – тогда она летела устойчивее.

Наконечники стрел в зависимости от назначения имели самую разную форму: плоские и граненые, узкие и широкие, вильчатые двурогие (принято считать, что они применялись для охоты на водоплавающую птицу – но на миниатюрах к той же Радзивилловской летописи это один из ведущих типов для стрельбы по людям) и двушипные (такие не позволяли вырвать стрелу из тела, не разбередив раны). Стрелы с широкими режущими наконечниками назывались срезнями и в бою применялись против незащищенного (бездоспешного) человека и коня. Особые формы имели бронебойные наконечники, узкие и массивные, кованные из хотя бы поверхностно закаленной стали (для других типов это редкость): против кольчуг – шиловидные, против пластинчатых доспехов, щитов и шлемов – долотовидные и граненые.

А что мы можем сказать о дистанции стрельбы? Не вообще, а применительно к Древней Руси?

Одна из принятых в то время мер расстояния – приблизительных, оценочных, принципиально не имеющих точного значения – называлась «перестрел». Примерное значение этой меры можно расшифровать исходя из записей одного паломника, который оценивал «перестрелами» расстояние между некоторыми святынями, посещенными им во время путешествия в Святую землю.

Часть этих архитектурных памятников, находящихся на территории современного Израиля, сохранилась до наших дней; следовательно, сохраняется возможность «контрольного» измерения в современной системе отсчета.

Как и положено приблизительным мерам (впрочем, куда менее приблизительным, чем «конный переход», «путь каравана между двумя стоянками» и прочие средневековые оценки дистанции), расстояния, покрываемые «перестрелом», различались на 20–30 %. Но в среднем дистанция «перестрела» составляла около 250 м.

Это совсем мало с точки зрения длины общего полета стрелы, пущенной из средневекового лука (хотя и сравнимо с данными таблицы доктора Поупа), поэтому, вероятно, не является показателем дальнобойности. Для прицельного же выстрела в мишень, сравнимую по размерам с человеком, 250 м – вполне приличная дистанция; она превышает минимальные требования, предъявляемые к не прошедшим квалифицированную подготовку английским лучникам (такие «новобранцы» должны были поражать цель на расстоянии около 200 м), хотя и уступает примерно в полтора раза дистанции Прицельного выстрела, доступной лучникам высшей квалификации.

(Отметим, что современные спортсмены-лучники обучены прицельно стрелять на расстояние менее 100 м.)

Очевидно, такой «перестрел» есть именно расстояние, на котором обычно ведется перестрелка, притом что отдельным стрелкам доступны и более высокие показатели. Но доля таких стрелков в древнерусских дружинах скорее всего была невелика: все-таки среди всех описаний битв известно лишь два случая, когда стрельба из луков серьезно влияла на исход боя.

Интересно, что дистанции между отдельными близкорасположенными пунктами Святой земли иногда измерялись в бросках камня: рукой? из пращи? прицельно? на дальности полета?

Эта тема еще ждет своего исследователя…

Времена царей

В эпоху становления государственности Московской Руси лук изменился не то чтобы так уж принципиально, но все же стал более татарским. Даже на названиях это отразилось: теперь для всего лучного набора обычно использовался единый термин «саадак». Первоначальное его значение скорее соответствовало налучью-гориту, как правило, с гнездом для колчана. Но в описях, разрядных книгах и прочих бытовых (а потому и нелживых) документах так именуется весь комплект из лука в налучье и стрел в колчане.

Воины дворянской конницы по Герберштейну. Сабля, висящая на темляке, не мешает натягивать лук.

К этим документальным записям мы вернемся совсем вскоре: они весьма ценны. Но все же для полной картины не хватает «живых» описаний. А вот для этого требуются совсем иные традиции: не боевые (они-то у нас трансформировались, а не прерывались), но связанные со светской литературой или мемуаристикой. Так что первое время приходится довольствоваться воспоминаниями заезжих иностранцев. Среди них бывали всякие – в том числе зоркие, доброжелательные (или хотя бы умеющие сохранять взвешенность оценок) и сведущие в военном деле. Безусловно, один из таких – Сигизмунд Герберштейн, оставивший подробные записки по результатам своих поездок в Московию в 1517-м и 1526 г.

Вот та часть его записок, которая касается нашей темы:

«Лошади у них маленькие, холощенные, не подкованы; узда самая легкая; сидят они так низко, что колени их почти сходятся над седлом; седла маленькие и приспособлены с таким расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и стрелять из лука. Сидя на лошади, они так подтягивают ноги, что совсем не способны выдержать достаточно сильного удара копья или стрелы. К шпорам прибегают весьма немногие, а большинство пользуется плеткой, которая всегда висит на мизинце правой руки, так что в любой момент, когда нужно, они могут схватить ее и пустить в ход, а если дело опять дойдет до оружия (лука или сабли, которой они, впрочем, по их собственным словам, пользуются весьма редко), то они оставляют плетку и она свободно свисает с руки.

Обыкновенное их оружие – лук, стрелы (далее следует перечень оружия ближнего боя: топорик, кистень, сабля, несколько типов боевых ножей – многими признаками напоминающих прототип шашки! – а в некоторых версиях рукописи еще и копье: судя по его месту в списке, скорее небольшое копьецо. Эти пространные описания уводят нас слишком далеко в сторону от русского лука, который, согласно тем же описаниям, в русской коннице является главным оружием; кроме того, только он и является оружием непременным, тогда как далеко не у каждого всадника есть все предметы из остального списка. – Авт.). Далее, повод узды у них в употреблении длинный, с дырочкой на конце; они привязывают его к одному из пальцев левой руки, чтобы можно было схватить лук и, натянув его, выстрелить, не выпуская повода. Хотя они держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть одновременно, однако ловко и без всякого затруднения умеют пользоваться ими.

Лучник-московит использует „запасного“ коня как прикрытие от вражеских стрел. Сабля, висящая так, как показано на рисунке, однозначно помешала бы лучной стрельбе: видимо, темляк перенесен на левое запястье „для наглядности“, т. к. правая рука скрыта

Некоторые из более знатных носят панцирь, латы, сделанные искусно, как будто из чешуи (в некоторых версиях рукописи следует описание этих „лат“, сравниваемых с доспехом типа „корацин“: в данном случае имеется в виду дорогой вариант наборной брони из мелких элементов, состыкованных очень плотно и не позволяющих стреле „просочиться в щель“, но… не оптимальный против по-настоящему бронебойного оружия. – Авт.), и наручи; весьма у немногих есть шлем. ‹…› Некоторые носят шелковое платье, подбитое войлоком, для защиты от всяких ударов (оно может задержать обычную стрелу)…».

При описании боестолкновений Герберштейн не скрывает ни сильных, ни слабых сторон российского лучного войска. Например, при схватке с ливонским отрядом кавалерия московитов хотя и ничего не смогла поделать с тяжелой латной конницей (равно как и та с ней: всадники, находящиеся в разных весовых категориях, словно бы играли в кошки-мышки), сумела воспользоваться большей подвижностью, чтобы при помощи лучной стрельбы одержать победу над отрядом как таковым: «…При первом натиске ему (командиру ливонцев. – Авт.) удалось рассеять русских и обратить их в бегство. Но так как победители были слишком немногочисленны сравнительно с количеством врагов и к тому же обременены слишком тяжелым вооружением, так что не могли достаточно далеко преследовать врага, то московиты, поняв, в чем дело, и собравшись с духом, построились снова и решительно двинулись на пехоту Плеттенберга, которая в количестве около тысячи пятисот человек встретила их фалангой, и разбили ее, жестоко обстреливая из луков… ‹…› почти четыреста пехотинцев были жалким образом истреблены врагом, хотя конница неоднократно рассеивала и обращала в бегство московитов, но, будучи тяжеловооруженной, не могла преследовать легкого и многочисленного врага, а потому вернулась к пехоте».

А вот случай, когда под Казанью воевать с татарами по татарским правилам не получилось (правда, шестеро татар, выехавшие навстречу войску великого князя Василия Ивановича и его татарского вассала Ших-Али, видимо, относились к той категории, которую Гваньини называл «гетманами»): «Участники этой войны, люди, достойные доверия, рассказывали нам, что однажды шестеро татар выехали на поле к войску московита, и царь Ших-Али хотел напасть на них со ста пятьюдесятью татарскими всадниками, но начальник войска запретил ему это, выставил перед ним две тысячи всадников, лишив Ших-Али удобного случая отличиться. Они хотели окружить татар как бы кольцом, чтобы те не спаслись бегством, но татары расстроили этот план, прибегнув к такой хитрости: когда московиты наседали на них, они мало-помалу отступали и, отъехав немного дальше, останавливались. Так как московиты делали то же самое, то татары заметили их робость и, взявшись за луки, принялись пускать в них стрелы; когда те обратились в бегство, они преследовали их и ранили очень многих. Когда же московиты снова обратились против них, они стали понемногу отступать, снова останавливались, разыгрывая перед врагом притворное бегство. В это время две татарские лошади были убиты пушечным выстрелом, но всадников не задело, и остальные четверо вернули их к своим целыми и невредимыми на глазах двух тысяч московитов».

Полный комплект вооружения московского ратника XVI в.

Исаак Масса на страницах своей книги «Краткое известие о Московии» луков в эпоху начала Смутного времени почти не замечает: ну были они в составе церемониального убранства («дорогие луки и колчаны») роты крылатой гусарии Домарацкого, участвовавшей в парадном выезде в кортеже Лжедмитрия… А потом уже московский люд вышел на улицы «с луками, стрелами, ружьями, топорами, саблями, копьями и дубинами»… Так или иначе лук как боевое оружие ничего именно там и тогда не решил. Гораздо важнее символическая роль царского лука как знака всеобщей воинской мобилизации – когда Василий Шуйский объявил о своем выезде в боевой поход, это выглядело так: «Царь, помолившись во многих церквах в Москве, сел на лошадь перед Успенским собором, взял свой колчан и лук и выехал со всем двором».

Польский шляхтич Самуил Маскевич в те же годы был в России, участвовал в боях и вел дневник, на страницах которого буквально грохочет пальба из огнестрельного оружия самого разного рода, а вот стрельба из луков зафиксирована лишь однажды – зато очень по делу, не простыми стрелами: узнав, что в нижнем ярусе удерживаемой поляками башни находится склад с орудийными боеприпасами, «русские пустили туда две зажигательных стрелы, гранаты воспламенились, и вся башня запылала».

Петр Петрей в «Истории о Великом княжестве Московском» к собственно московитам недобр, зато жители Поволжья, мордва и черемисы, вызывают у него гораздо более теплые чувства: «Женщины так искусны и ловки, что стреляют из луков, как мужчины. Они приучают к стрельбе и своих детей сызмала и не прежде дают им обедать, пока они не попадут в поставленную для стрельбы цель или мету. Когда идут на неприятеля, вооружаются все, и мужчины и женщины, которые всегда встречают врага с такой же храбростью и отвагой, как и мужчины, стреляют назад и вперед себя в неприятеля…»

Татары Петрею если и не нравятся, то вызывают восхищение своими воинскими качествами – в известном уже ключе: «Оружие – луки, стрелы и кривые сабли… Когда дают сражение неприятелю, распределяют своих людей по отрядам, помещая в каждый отряд по 3 или по 4 тысячи человек. После того как первый пустит свои стрелы, едут другой и третий отряды; так и стреляют из луков поочередно, в каком порядке поставлены; когда же все выстрелят, отступают назад и потом вместе нападают на неприятеля… Разбитые и обращенные в бегство, они защищаются также стрельбой из луков до последней возможности; стреляют вперед и назад, так живо и ловко, что и в бегстве наносят такой же вред, как и в сражении…»

Впрочем, когда дело доходит до описания воинских качеств русских, Петрей «сквозь зубы» пару раз отпускает комплименты: «…в стрельбе из лука они метки и сильны, потому что занимаются ею с молодых лет ‹…› пистолеты и длинные фитильные ружья узнали недавно, но уже так ловки и привычны владеть этим оружием, что не уступят ни одному иностранцу». Зато потом описание меняет тональность: «…саблями и луками пользуются почти одинаковым образом: в руке, в которой между пальцами навита узда, они держат лук, а во рту стрелу, в правой руке саблю и привешенную плеть. Когда хотят стрелять, выпускают из руки саблю, привязанную к ней на шнурке, и так оставляют ее висеть. При первом нападении они стреляют все вместе, только большей частью издали, потому что с трудом подпускают неприятеля так близко, что могут достать его копьем. Выстрелив и не замечая, чтобы их стрелы нанесли такой вред неприятелю, что он очень ослабел, они обращаются в бегство и бегут без передышки…»

Что ж, возможно, в то время (1612) стойкость и управляемость московской конницы действительно ослабла. Англичанин Джильс Флетчер в 1591 г. характеризовал эти качества еще едче, из-за чего его сочинение «О государстве Русском» было одно время запрещено в… Англии, опасавшейся, что такая публикация может охладить торговые отношения. Однако за двадцать лет до него молодой шотландец Джордж Турбервиль изложил свои впечатления о Руси в стихотворной форме – и, хотя там порой звучит ирония (такой уж он был человек, Турбервиль, что подшучивал над всеми, включая себя), есть и высокая оценка конных лучников, приводящаяся с большим вниманием к деталям. При этом те самые качества, которые Петрей и Флетчер воспринимают как слабость у московитов (а у татар – как силу), Турбервиль оценивает более взвешенно:

«Казак их носит войлок, чтоб сохранить тепло,
Проста на лошадях уздечка и седло,
Удил же нет, уздечки, седла – все с шотландским так схоже,
Широкою попоною лошадей у русских накрывают тоже,
Колени седока от пота лошади хранит она,
Когда идет война, тогда короткие используются стремена.
И если русского преследует жестокий враг,
Он скачет прочь и, повернувшись (я никогда б не изогнулся так),
Направит на врага свой быстрый лук.
И падает преследователь вдруг.
Короткий лук их я сравню с турецким смело,
Из сухожилий и березы сделан он умело,
Так беспощаден их стрелы острейший наконечник,
Что враг любой не избежит с ним встречи».

Уже хорошо знакомый нам голландец Н. Витсен в своем «Путешествии в Московию» дает, кажется, единственное описание, в котором лучники вооружены «на старый манер», причем их экипировка отчетливо противопоставляется не только огнестрельному оружию, но и сабле: «…За нами следовал отряд с тридцатью лошадьми. Сперва мы решили, что это поляки и, навострив уши, схватились за ружья, но оказалось, что это были русские, которые направлялись в Печору, и нам их дали с собой как конвой. Они были вооружены саблями, карабинами, пистолетами, некоторые – луками и большими мечами».

Перестрелка лучников по так называемому «Лицевому своду»: подход к изображению другой, но в целом оружие и тактика боя сопоставимы с описаниями иностранцев

Очень интересные сведенья можно обнаружить в дневниках Патрика Гордона. Этот отважный шотландец, участвовавший в качестве «солдата удачи» во многих войнах (и не всегда на одной стороне), словно связывает две российские эпохи: в старости он был военным наставником Петра I, а задолго до этого успел повоевать на стороне Польши против «казаков и московитов»; впрочем, еще раньше он воевал и против Польши, хотя не на «московитской» стороне. В 1658–1660 гг. Гордон не раз имел возможность оценить, каковы в бою польские и казачьи лучники. Эта его оценка, правда, фактически одинакова и не так уж высока – но с тем, что лук остается боевым оружием, Гордон согласен.

Несколько раз он на близком расстоянии попадает под «смешанный» стрельно-пулевой обстрел и сохраняет жизнь лишь за счет быстроты перемешений, не давая многочисленным противникам как следует прицелиться: «Вблизи города поляки прекратили погоню, опасаясь пушек и мушкетеров… Мой мундир был во многих местах пробит пулями, и в оном торчало три стрелы. По милости Божьей я получил лишь одну легкую рану стрелою в правое бедро, хотя по мне было выпущено более сотни выстрелов, и притом вблизи»; «…одни пускали в меня стрелы, другие соскочили с коней и дали десяток или дюжину выстрелов из длинных ружей. Я кидался из стороны в сторону, не держась прямой дороги, и по милости Божьей не получил телесных повреждений, только две пули прошили кафтан».

А когда Гордон командует драгунами в бою против казачье-московитских войск (впрочем, из луков в этом сражении стреляют только казаки), ему приходится видеть и результаты массированной навесной стрельбы: «Тем временем казаки продолжали осыпать нас стрелами, коими многие были ранены, а иные убиты. Поскольку мы не открывали огня, они густо усеяли вершину вала… Тогда я приказал драгунам вести огонь по порядку, хорошенько целясь в столь видные мишени. Сие было исполнено с успехом: казаки убедились, что стоять на валу жарковато, и сошли вниз, так что едва виднелись их головы, да и тех немного. Пользуясь этим, я одним духом подступил на 30–40 шагов к их окопу ‹…› казаки лишь изредка показывались из-за вала, только пускали ввысь множество стрел, кои, падая, весьма нам досаждали. Однако пули их уже не причиняли большого вреда».

Польские «элеары», передовые застрельщики (прикрепленные за плечами крылья – ранговый знак, аналогичный гусарским крыльям). Во 2-й пол. XVII в. их функции на поле боя резко сократились – но еще много десятилетий не сходили на нет.

* * *

Документы финансовой и административной отчетности Московского царства тоже помогают понять, какую боевую нагрузку продолжает нести лук, соседствующий с пищалями и пистолями.

Дворянская конница Коломенского уезда в 1577 г. является на воинский смотр: из 279 человек 262 (94 %) вооружены саадаком и саблей, у 12 есть копья (из них у 4 это единственное оружие!); 163 (59 %) имеют те или иные доспехи (в основном «панцири», что по тем временам означало кольчатый доспех с плетением «на шип», более плотным, чем у традиционной кольчуги, и лучше способным держать татарскую стрелу!).

(Почему в коннице так мало копий? Потому, что на данном этапе фактически нет и конного строя. Лучная перестрелка переходит в сабельную рубку – или в отступление…)

Старорязанский стан и соседи в 1649 г. строят в степи укрепления против татар. 38 % ратников являются на эту «стройку феодализма» с оружием огненного боя (пищали, пистоли, карабины), у 63 % – саадак и сабля.

Похоже, что на каком-то этапе служилое сословие начинает слишком полагаться на самое новомодное из огнестрельных изобретений – пистолеты. В 1637 г. звучит начальственный окрик – инструкция дворянам, отправляемым на татарскую границу, содержит следующие пункты: «…Многие дворяне и дети боярские ездят на бой с одними пистоли, а к пистолям карабинов и долгих пищалей не держат, и тот короткий бой к татарскому бою без карабинов худ и короток; и которые ездят с пистоли, и они б вперед к тем пистолям держали карабины или пищали долгие, а с одним пистолем однолично никаков человек в полку не был. А которые ездят с саадаки, и у тех бы с саадаком было по пистоли. А которые люди будут с ними в полкех, и ездят с саадаки и лучною стрельбою владеют, и те б были в саадаках, а которые люди не будут за ними без саадаков, и у тех людей были б пищали долгие или карабины добрые».

Случалось и обратное. В рязанских станах по описям 1649 г. лишь треть дворян с огнестрельным оружием (предпочитают саадак!), а из их людей – две трети. Часто у дворян комплект «саадак и сабля» или «пистоли и сабля», а у «людей» (вооруженных слуг) – карабин и сабля, пищаль и сабля…

Согласно данным Переписной книги по Москве за 1638 г., народное ополчение, отряды которого в случае набега татар должны распределяться по своим местам у соответствующих стен и ворот, вооружено в основном пищалями и неметательным холодным оружием. А по данным за 1646 г. сводный полк подьячих всех приказов имел на вооружении в том числе и саадаки (вообще же он был оснащен пестро и разномастно). В Ростове 1676 г. с ополчением посадских людей была примерно та же картина, разве что много меньше доля огнестрельного оружия. Впрочем, эти переписи – аналог учебных тревог мирного времени…

Иногда оружие, в том числе метательное, выступало в качестве… крестьянской дани. В 1630-х дворянин Бунин жалуется на то, что его сосед Матюшка Боев ограбил принадлежащих Бунину крестьян, забрав у них положенный владельцу оброк: «лукы и с пищалями и с бердыши» (а в 1661 г. они с этим же отбивались от сборщиков податей).

Когда полки формируются против поляков, а не против татар, огнестрельному оружию уделяется большее внимание: им вооружены 87 % (только пищали и карабины, зато часть из них казнозарядные, есть и двуствольные, а одна «о шти зарядех, заправляется с казны»), 10 % являются с саадаками, а остальные черт-те с чем, фактически безоружные: обнищавщее люмпен-дворянство.

Рельеф на саркофаге короля Яна Казимира: польская контратака опрокидывает наступление запорожцев в битве под Берестечком (1651 г.). У пеших казаков – мушкеты, а вот всадник, похоже, был вооружен луком: колчан у него на боку мы видим точно, а при археологических раскопках на месте казачьего лагеря были обнаружены и стрелы

Зато на противоположном классовом полюсе – триумф феодализма: богатые бояре, и только они, являются к смотру в полном доспешном наборе и… с традиционным саадаком (всяческие пистоли унижают боярское достоинство).

Арбалетная симфония

– А вот смотри, король, арбалетчик с этой стены мог бы достать нас здесь, где мы сейчас стоим?

– Отчего же, – сказал Дьялваш, – для лука здесь, пожалуй, был бы очень хороший выстрел, а их цангры на треть дальше бьют.

Ю. Горишняя «Слепой боец»

Ручные баллисты

«Цангра» – это то, что в одном из ранних романов Олди именовалось «цагрой»: в нашей, земной реальности – разновидность раннесредневекового арбалета. Какое из названий более правильно? Пожалуй, первое, хотя по-византийски произносилось и так, и этак, и даже с двумя «г» («цаггра» или даже «тцаггра»), хотя первоисточник все-таки, вероятно, романский, даже точнее – старофранцузский: «сhancre».

А при чем тут вообще византийская версия? При том, что именно на латинско-византийском фронте этот арбалет впервые и «засветился» достаточно широко:

«Видя Мариана в полном вооружении, к нему тотчас же сбежались люди с оружием в руках. Мариан стал уговаривать латинян на их языке ничего не опасаться и не сражаться с единоверцами. Кто-то из латинян прострелил ему шлем из цангры.

Цангра – это варварский лук, совершенно неизвестный эллинам. Пользуясь им, не нужно правой рукой оттягивать тетиву, а левой подавать вперед лук; натягивающий это орудие, грозное и дальнометное, должен откинуться чуть ли не навзничь, упереться обеими ногами в изгиб лука, а руками изо всех сил оттягивать тетиву. К середине тетивы прикреплен желоб полуцилиндрической формы, длиной с большую стрелу; пересекая тетиву, он доходит до самой середины лука; из него-то и посылаются стрелы. Стрелы, которые в него вкладываются, очень коротки, но толсты и имеют тяжелые железные наконечники. Пущенная с огромной силой стрела, куда бы она ни попала, никогда не отскакивает назад, а насквозь пробивает и щит, и толстый панцирь и летит дальше. Вот насколько силен и неудержим полет этих стрел. Случалось, что такая стрела пробивала даже медную статую, а если она ударяется в стену большого города, то либо ее острие выходит по другую сторону, либо она целиком вонзается в толщу стены и там остается. Таким образом, кажется, что из этого лука стреляет сам дьявол. Тот, кто поражен его ударом, погибает несчастный, ничего не почувствовав и не успев понять, что его поразило.

И вот стрела, пущенная из цангры, попала в верхушку шлема и пробила его на лету, не задев даже волоска Мариана; провидение не допустило этого».

(Анна Комнина. Алексиада)

«Примитивный» и «полупримитивный» (с поясным крюком) способы натяжения сохранились на многие века: для не очень сильных арбалетов они применялись и после того, как были изобретены натяжные устройства

Насчет демонической эффективности арбалета, да еще столь примитивного – это, конечно, «дамские байки» (а может быть, наоборот: «солдатские страшилки», которые высокообразованная принцесса воспроизвела дословно). Насчет того, что это оружие «совершенно неизвестно эллинам» – то если эллинами считать древних греков, – следует признать: у них были кое-какие аналоги; если же под эллинами подразумеваются византийцы, то Анна опять-таки не права. Впервые цангра упоминается за много десятилетий до нее, в «Стратегиконе» Кекавмена. Открытым остается вопрос, можно ли отождествить автора этого труда с известным полководцем Кекавменом Катакалоном (может быть и нет: его «Стратегикон», вопреки названию – лишь отчасти трактат о военном искусстве, в основном он содержит назидательные разговоры «за жизнь»), но этот тип оружия ему знаком. Да и в еще более раннем, рубежа IX–X вв. трактате «Тактика Льва» упоминаются некие «соленарии»: по-видимому, тоже ранние арбалеты с деревянной дугой и элементарным спусковым механизмом, уже не «завозные», состоящие на вооружении византийцев. Эти соленарии упоминаются в том же разделе, где говорится о всякого рода метательных машинах, но сами они вроде бы оружие ручное, предназначенное для «стрелкового прикрытия» настоящих артиллерийских систем. «Вроде бы» – потому что автор трактата, император Лев VI Фило́соф, был достаточно «книжным мальчиком», а его трактат в основном представляет собой повторение книги великого воина Маврикия, несколько подправленное с учетом военных новинок. Соленарии – как раз из новинок, поэтому описаны они слегка невнятно…

Но первые арбалеты появились раньше Льва и даже Маврикия. Строго говоря, с них фактически начинается история метательных машин как таковых!

Готовый к стрельбе гастрафет по одной из современных версий: как считается сейчас, лук у него был, возможно, и композитный – но из «природных» материалов

Фотография «работающей модели» Шрамма со стальным луком: экспериментатор, навалившись животом на тыльник ложа, вдавливает выступающий перед луком «ствол» натяжного устройства, тем самым приводя гастрафет в боевое положение

Гастрафет, первая из метательных машин Древней Греции и, пожалуй, всего Средиземноморья (со Средиземьем не путать!). Стало быть, и всего Запада вообще, хотя регион включает в себя и такой вроде бы Восток, как Египет, Вавилон и Ассирия.

Корень «гастр» указывает именно на то, о чем вы подумали, исходя из этимологии слов «гастрит», «гастрономия» и пр. Живот. У оружиеведов до сих пор нет окончательно согласованной версии: не то существовал, хотя бы у некоторых вариантов, особый рычаг, на который наваливались животом, не то в живот упирались тыльником приклада, чтобы ухватиться за тетиву обеими руками и рывком на себя взвести ее. Второе более вероятно, но… может быть, лишь потому, что еще до Первой мировой войны великий немецкий реконструктор Э. Шрамм, артиллерийский офицер и филолог (!), воссоздал именно такую версию гастрафета, до сих пор не превзойденную и, главное, работающую. Так или иначе, перед нами – механизированный лук. Формально он, выходит, в баллисты «поступил» раньше, чем в арбалеты – но гастрафет являлся станковым оружием лишь в том смысле, что мог использоваться и в этом качестве тоже. В основном же это оружие ручное: правда, довольно тяжелое, так что стрелять лучше бы с опоры, но ведь он и использовался преимущественно в осадной войне, предполагающей всяческие прикрытия.

Сила гастрафета заметно меньше, чем у высокоразвитых ручных арбалетов (ведь натяжного механизма, строго говоря, нет, да и дуга не стальная… хотя Шрамм предполагал, что она должна быть как раз стальной!), габариты и вес – побольше, но не так чтобы очень.

Сам по себе он имел смысл только на фоне тогдашних и тамошних луков, весьма слабых и малоприцельных. Но послужил «стартовой площадкой» для всех остальных метательных машин античного мира, среди которых были вполне артиллерийские варианты. В основном, правда, из класса катапульт и «классических» баллист, торсионных, – но и баллисты с гибкой дугой тоже продолжали существовать и развиваться. Уже в римское время из них выработались настоящие арбалеты: как ручные, так и станковые. Собственно, термин «арбалет» – производное от их латинского названия «аркбаллиста», т. е. баллиста лучная, а не торсионная.

В уже известном нам трактате Вегеция «Краткое изложение военного дела» (IV в. н. э.: а первые гастрафеты появились в IV в. до н. э.!) эти луки-баллисты предстают уже как совершенно легитимное воинское оружие – в отличие от неких малопонятных и слегка подзабытых «манубаллист», которые, судя по названию, вроде бы тоже должны быть ручными, а не станковыми:

«Когда башни подвинуты, то пращники своими камнями, стрелки – дротиками, другие – из ручных баллист и арбалетов (arcuballista), копейщики – свинцовыми шарами и метательными дротиками (missilia) прогоняют людей со стены».

«…Против этого обычно осажденные защищаются при помощи баллист, онагров, скорпионов, арбалетов, фустибалов (стрелков), пращей. Баллиста натягивается при помощи канатов из жил; чем длиннее у нее плечи, т. е. чем она больше, тем дальше она посылает стрелу. Если она устроена по законам механики и управляется опытными людьми, которые раньше рассчитали ее силу, то она пробивает все, что поражает. Онагр бросает камни, и вес их пропорционален толщине и величине канатов: чем больше они будут, тем большие камни баллиста мечет, как удары молнии. Ни одно метательное орудие не является более сильным, чем эти два вида. Скорпионами называлось то, что теперь мы называем ручными баллистами; названы они были так потому, что маленькими и тонкими стрелками они наносят смерть. Описывать фустибалы, арбалеты и пращи я считаю излишним, так как они в ходу и теперь».

«Первый строй принципов (и второй – гастатов) обучается пользоваться этим оружием. Позади них были ферентарии (метатели дротиков) и легковооруженные отряды, которые мы теперь называем экскулькаторами (фурьерами) и арматурой; щитоносцы [те, которые] вооружены мечами и копьями со свинцовыми шарами, как теперь, кажется, вооружены почти все воины; были также стрелки со шлемами, панцырями и мечами, стрелами и луками, были пращники, которые при помощи ремней или метательных шестов бросали камни, были трагулярии, которые направляли свои стрелы при помощи ручных баллист или луков-баллист (арбалетов). Второй ряд был вооружен приблизительно так же».

Аркбаллиста времен Римской Империи (в данном случае – охотничий вариант)

Вариант манубаллисты как торсионного оружия (по Д. Баатцу: реконструкция 1999 г.). Для дальней и одновременно меткой стрельбы оружие такого веса придется класть на опору, но на близкой дистанции можно стрелять и с рук. Конечно, это получится главным образом при осаде: ядром, зажигательной стрелой с большим количеством горючего материала, тяжелой «пробивающей» стрелой сквозь станковый щит – или «пакетом» из нескольких стрел по отважившемуся на вылазку отряду осажденных.

Что такое «фустибалы» (точнее, «фустибулы») как устройства, а фустибулярии как военная профессия, мы еще скажем. Касательно загадочных «ручных баллист» есть мнение, что это все же были машины торсионного, а не арбалетного типа. Современные реконструкторы в попытках воссоздать их разделились на два лагеря, для доказательства правоты готовых чуть ли не буквально обстреливать друг друга из метательных машин. В общем, получается, что ручной торсионный аналог арбалета, если все-таки существовал, весом будет килограмм 14, не меньше – и с настолько тугим натяжением тетивы, что один человек без ворота не сможет подготовить его к выстрелу. А ворот в античном мире был принадлежностью станковых устройств.

Исходя из этого, а также из огромного для ручного оружия веса, наши современники склонны все же отказать ручным торсионным баллистам в праве на существование. Лично я бы с этим поспорил. Трудно быть уверенным, что римские системы натяжных воротов не могли выполняться в съемном варианте, да и для стрельбы в легионе могли подобрать специального тяжелоатлета (а для заряжания – другого: так что и без ворота есть шанс обойтись!). Да, выстрел получится нерядовой, но ведь и система тоже – «оружие специального назначения»: для особо мошных выстрелов, пробиваю легкие осадные сооружения; для особо дальних, делающихся со стены или башни по маячащему «за пределами досягаемости» противнику; для особых боеприпасов – вроде зажигательных стрел…

Есть и еще странные античные упоминания, не только у Вегеция. Чтобы увидеть, какие разногласия вызывает этот вопрос и насколько он важен для специалистов в «метательной» области, приведем цитату из уже не древних авторов, а современных:

«Арриан описывает упражнения кавалеристов в своем трактате „Тактика“ (около 137 г.). В нем всадники должны стрелять из неких стрелометов (машин – mechanea): „XLIII. Однако теперь, после этого, делаются многотипные метания либо легкими дротиками, либо еще и стрелами (ведь они не из лука запускаются, но из машины), либо камнями, бросаемыми из руки или из пращи в мишень, которая ставится в середине тех двух, о которых я уже сделал упоминание. И тут опять становится красиво, если б они сокрушили бы камнями мишень, которую случалось нелегко сокрушить“.

Чеведден считает, что это было некое подобие арбалетов, возможно, таких же, какие изображены на галло-римских рельефах. Баатц же говорит, что „mechanea“ Арриана могли представлять собой исключительно торсионные ручные стрелометы, считая, что во времена императора Адриана речь может идти только о них. Притом из контекста не ясно, то ли всадники должны стрелять верхом, то ли перед стрельбой предварительно спешиваться. Еще одно свидетельство есть у Аммиана Марцеллина: „XVI.2.5. Чтобы не получилось какой-либо задержки, Юлиан взял только катафрактариев и баллистариев, мало подходящих для охраны особы командующего, и, пройдя по этому пути, прибыл в Аутосиодор“.

Ballistarii, которые являлись частью мобильного отряда, организованного Юлианом для нанесения быстрого удара по алеманнам в 356 г., скорее всего не были прислугой осадных машин (иначе теряется смысл такого мобильного отряда), а имели на вооружении ручные метательные машины. Но из этого фрагмента не ясно, были ли они пехотинцами или всадниками. Чеведден считает их пехотинцами на лошадях, потому что ballistarii не смогли бы перезаряжать свое оружие верхом, т. к. римляне не знали стремян. Наиболее вероятно, что у них на вооружении были arcuballistae, похожие на те, что изображены на галло-римских рельефах, а не более тяжелые manuballistae. Таким образом, термин ballistarii используется здесь для обозначения арбалетчиков, а не артиллерийского расчета большого орудия и смысл термина изменился по сравнению с его более ранним классическим значением. Новое значение термина, которое он принял тогда, распространилось в Средневековье и обозначало именно арбалетчиков на многих языках Европы».

(«Ручные метательные машины Античности (гастрафет, манубаллиста, аркбаллиста)», А. Зорич, И. Каюмов)

По поводу упоминаний у Арриана и Аммиана в принципе можно сказать следующее: не исключено, что тяжелые, но все-таки ручные «стреляющие машины» всадники могли перезаряжать с упором в седло, и даже стрелять с таким упором (возможно, в седле был для этого специальный паз, совпадающий с выступом на прикладе, как то делалось для стрельбы с коня из «ручных мортирок» XVIII в.?) – конечно, лишь со смирно стоящей лошади. Зато фраза насчет «баллистариев, мало подходящих для охраны особы командующего», как раз и может означать, что они были не «мобильным отрядом», но именно прислугой осадных машин, которой найдется работа не в пути, а уже на месте прибытия…

Но это уже частности. Главное остается фактом: в ручном оружии восторжествовала «типичная» арбалетная схема

Преимущества дальнего боя

В художественной литературе отношение к арбалетам неоднозначное. Некоторые авторы, особенно из «фэнтезийщиков», предпочитают это оружие в упор не замечать. Кажется, по тем самым причинам, что так убедительно изложены у Еськова: см. прошлую главу. Возможна еще одна причина: фэнтези частенько норовит уж очень демонстративно отделить «мир меча и магии» от «мира машин» – и арбалет в результате оказывается отнесен как раз к машинному миру. Однако многие писатели его не гнушаются: очень уж хорошо вписан арбалет в реалии миров доиндустриальных, но городских и притом «западноевропейских» по общему колориту. Впрочем, и мирам восточноазиатской масти («параллельным» старому Китаю или Японии) он не чужд, да и в мире лесных (не только) охотников-воинов применение себе честное находит. Пожалуй, основной список общеупотребимых миров на этом и исчерпан.

У заряжающего – блочный ворот, у уже зарядившего на поясе висит натяжной крюк, которым он, видимо, и пользовался. Доспехи обоих арбалетчиков настолько вычурны, что хоть прямо сейчас в фэнтези; но это вина не средневековых оружейников, а средневекового художника

Ну и, разумеется, в самом «лучном» мире арбалет может применяться врагами. Именно как «бесчестное» оружие механического оверкилла (особенно хорошо оно смотрится в нечеловеческих лапах): вряд ли случайно при голливудском штурме Хельмовой Пади из арбалетов постреливали исключительно урук-хаи, которые вдобавок и сами есть порождение зловеще-технических экспериментов. При таком раскладе арбалетчики, конечно, просто обязаны в конце концов проиграть как лучникам, так и мечникам. Что они с успехом и делают.

Среди арбалетов были и такие, которые можно назвать первыми образцами достаточно унифицированного оружия. В случае тревоги они массово выдавались из городских арсеналов средне обученным стрелкам – и те на не слишком большой дистанции демонстрировали вполне приличные результаты

А еще есть компьютерные игры, в последние годы очень существенно повлиявшие если не на фантастику вообще, то на «оружейные» представления фантастов точно. Арбалетами они насыщены, но арбалет там – оружие неуклюжее, медлительное, малоубойное и малоупотребительное (все – отрицательные сравнения!). Особенно впечатляют арбалеты в Diablo II, разделяющиеся на «легкие» (небезошибочно скопированы с довольно тяжелых пехотных арбалетов века где-то XIV) и «тяжелые» (эти скопированы более точно – но с чего?! С «дробовых» арбалетов XVI–XVII вв., самых легких, применявшихся для охоты на птиц и четвероногую мелочь вроде зайцев!). Их возможности там устрашающе низки – как и луков; пожалуй, это постоянная особенность всех игр, чье поле неизбежно ограничено пространством экрана, позволяющим стрелять в цель на немногие десятки шагов, но никак не на многие сотни. В результате монстры успевают проскочить поражаемый участок прежде, чем с тетивы сорвется очередная стрела, – и все преимущества дальнего боя сходят на нет…

Вообще-то, вопреки легендам, скорострельность реальных арбалетов не так уж мала. Даже те из них, что натягиваются блочными воротами и – особенно! – «кранкелином», зубчато-реечной передачей, позволяют дать три прицельных выстрела в минуту. Это если и арбалет силен, и стрелок силен (да, речь не о мастерстве, а о физической силе, позволяющей быстро вращать ручку натяжного ворота). Если силен из них только первый – что ж, один выстрел в тридцать секунд тоже обеспечен.

А что такое «силен» применительно к арбалету? Ну, если мы говорим о тех его типах, что снабжены наиболее совершенными из натяжных механизмов (в нашем мире – это та самая реечная передача, храповик, действующий по принципу домкрата), то 250–300 кг – довольно рядовая сила мощной дуги. 400 кг – сила, даже для мощных арбалетов, большая: тут чаще всего идет речь о тяжелом оружии, стреляющем с опоры, хотя и не по-настоящему станковом. Но и с рук из такого арбалета стреляют, более того – САМЫЕ мощные из «ручных» арбалетов имели силу порядка 600 кг! Стрелять из них, конечно, могли только здоровеннейшие дяди: законы физики и в этом случае никто не отменял, отдача была лютая, как у «слонобойного» штуцера или вовсе противотанкового ружья (конечно, легкого). Так что даже такому дяде при малейшей возможности лучше бы опереть ложе на крепостную стену, на заменяющий сошки край осадного щита, поваленное дерево и т. д., и т. п. Однако все-таки мы по-прежнему говорим о ручном оружии, а не метательных машинах.

Тут надо хоть несколько слов сказать о распространенной путанице, связанной с «доспешными» и «полудоспешными» арбалетами. В относящихся к XV в. арсенальных описях многих городов Европы присутствуют такие термины, причем арбалеты первого типа относятся к числу более мощных (обычная сила натяжения – 300–500 кг) и довольно тяжелых (собственный вес – 8–9,5 кг). Любопытно, что дуга у них не всегда стальная: довольно часто – композитный или массивный тисовый лук с ленточной обмоткой из шейных сухожилий лошади или быка (эти сухожилия, поддерживающие массивную голову животного, обладают особой упругостью). «Полудоспешные» арбалеты примерно вдвое легче, а их сила натяжения обычно варьирует в пределах 200–300 кг. Конечно, в обоих случаях надо приплюсовать еще и вес кранкелина (чаще всего 1,5–2,5 кг), но… кранкелины чаще всего бывали универсальными, на разные типы арбалетов, а в городском гарнизоне, предназначенном для защиты своих укреплений, они и не к каждому арбалету прилагались. Например, по описи 1492–1493 гг небольшого немецкого городка Hermannstadt на 117 арбалетов (в основном «полудоспешных») приходилось лишь 15 кранкелинов. Конечно, полудоспешный арбалет можно натянуть и блочным воротом, и поясным крюком, но в данном случае подразумевались услуги «заряжающего», который будет обслуживать нескольких стрелков одновременно.

Натягивание арбалета при помощи кранкелина (реечно-редукторного ворота). Сам кранкелин стандартно удерживается на ложе арбалета веревочным кольцом.

Высокосовершенный кранкелин (вес – 1,624 кг, ход рейки – 31,2 см) последней четверти XV в. с нестандартной системой крепления к арбалетному ложу: вместо толстого веревочного кольца – пластина с прорезями для специального штифта. Три отверстия на разном уровне позволяли приладить это натяжное устройство практически к любому арбалету, «доспешному» и «полудоспешному»

Так все-таки – откуда такие термины? Предполагается ли, что лишь «доспешный» арбалет пробивает латы? В принципе, конечно, он сделает это успешнее – но дело не в том. В системе боевых эквивалентов такой арбалет приравнивался к полному латному доспеху; «полудоспешные», соответственно, шли два к одному. Так что перед нами просто мера боеспособности города: при взгляде на опись можно сразу определить, сколько стрелков, равных латникам (или просто латников), может выставлять тот или иной населенный пункт.

Вообще, сильный арбалет может сработать как ПТР: не против танков (по многим причинам, первой из которой станет отсутствие танков в Средневековье), но против «полевых укреплений». Хотя, конечно, лишь с близкого расстояния и тяжелой цельнокованой стрелой: из тех, что весят порядка 800 г.

Не случайно такие арбалеты и такие стрелы очень надолго, до самого XVII в. включительно, задержались там, где требовалось пробивать деревянный борт: например, на галерах. Это был один из важных козырей предабордажного боя – особенно если учесть, что на гребных судах сколько-нибудь мощную артиллерию невозможно расположить так, чтобы она обеспечивала бортовой залп. Зато арбалетчики при прохождении судов борт о борт действовали весьма успешно: их массивные стрелы поражали вражеских гребцов даже сквозь дощатое прикрытие. Доставалось и готовой к абордажу вражеской команде, собравшейся на палубе за аналогичными прикрытиями.

Разумеется, очень мощная тиковая обшивка могла удержать арбалетную стрелу: такую обшивку даже не всякая корабельная пушка пробивала. Но так можно защитить лишь «ключевые узлы», а не весь борт. Разве что речь идет о настоящей плавучей крепости: корабле-гиганте, которых на нормальную эскадру приходится максимум один-два.

Ранее мы упоминали «профессии» арбалетов в компьютерных играх и в фантастике. Но фантастики, собственно, и не требуется: спусковые устройства нашей родной Земли выглядели так, словно предназначались для инопланетных рук, право слово! Думаете, нажимать на спуск следовало привычным, естественным и вроде бы единственно возможным движением указательного пальца? Иногда – именно этим способом, но «естественность» его долгое время не была очевидна. В самых ранних арбалетах, похоже, спусковой механизм высвобождали чуть ли не всей кистью, таким движением, как передергивают затвор винтовки. Впоследствии у арбалетов появился спусковой рычаг (не крючок!), который следовало прижимать примерно так же, как нажимают ручной тормоз, укрепленный на руле велосипеда. В разных арбалетах разные стрелки делали это движением не назад, а назад-и-вверх, либо даже просто вверх: указательным пальцем, указательным и средним вместе, большим (!), мизинцем (!!)…

Да и приклад с хорошо выраженным плечевым упором земные арбалеты получили совсем уж поздно, под влиянием… мушкетов. До этого у арбалетчиков иная анатомия была, что ли?!

Если же серьезно, то натяжные устройства бывали еще более разными, чем устройства спусковые. Для сравнительно слабых арбалетов применялись те или иные типы рычагов, в основном накладных. Собственно, боевые версии этих приспособлений всегда выполнялись не зацело с самим оружием, перед выстрелом их отсоединяли; только в самых поздних из «классических» арбалетов появились «неотъемные» рычаги – но это произошло уже в то время, когда арбалет практически полностью сменил профессию с боевой на охотничью. В современных спортивно-охотничье-диверсионных моделях приняты и встроенные рычаги, и «переломные» системы, и тетивы-полиспасты с закрепленными на конце дуг колесиками-эксцентриками. Эти современные модели рассчитаны на жалкие десятки килограммов: без механизмов современному стрелку такое натяжение не осилить (позор!!!). Такие полиспасты с колесиками в духе «Рэмбо-2» – правда, там лук был (вдвойне позор!!!) – позволяют легко и быстро натягивать тетиву, но снижают меткость. Самые мощные из средневековых рычагов способны взвести 200-250-килограммовую – не по весу, понятно – дугу, причем заметно быстрее, чем ворот, хотя и сами требуют приложения большей силы.

Был еще поясной крюк (пояс, разумеется, тоже специальный: часть оружия!), иногда с присоединенным к нему тросиком и небольшим блоком, который, в свою очередь, перед натягиванием тетивы присоединялся к арбалету. Не понимаете? А насчет полиспаста, храповика и «козьей ноги» все понятно? Уж извините: инженерные подробности здесь обсуждать вряд ли уместно, см. иллюстрации! Словом, крюк накладывали на тетиву и с силой распрямлялись из полусогнутого положения. Арбалетную дугу мощностью 100–150 кг так можно было натянуть за несколько секунд.

«…В наиболее простом варианте его (натяжной крюк. – Авт.) цепляли рукой за тетиву, а левой ногой, вставляемой в стремя, оттягивали арбалет вниз, поддерживая его второй рукой. Такой способ изображен на миниатюре Велиславской Библии, хранящейся в Праге. Позднее появился крюк с двумя ручками. Воин тянул тетиву не одной, а двумя руками, прижав арбалет ногой к земле.

Более практичным было крепление крюка к кожаному поясу стрелка» (Ю. Шокарев, «Арбалет»).

Прорисовка с миниатюры Велиславской библии: если даже у одного из арбалетчиков, заряжающего оружие, крепление крюка к поясу и не изображено – то у другого именно такой крюк все-таки висит именно на поясе

Одинарный поясной крюк и простой веревочный блок поясного крепления (крюк цепляли за тетиву, а зацеп на конце троса крепился за штифт на ложе арбалета)

Нет, не получается. Крепление крюка к поясу было не «более практичным», а ЕДИНСТВЕННО ВОЗМОЖНЫМ. То, что на некоторых миниатюрах этого крепления «не видно», объясняется просто: это не фотография, а рисунок с высокой степенью условности. Никто и никогда «просто» рукой, одной или двумя, крюк не удерживал (не удержать!). И натяжное движение всегда производилось снизу вверх, напряжением становой тяги, мышц пресса и спины. А приподнимали арбалет не для того, чтобы опускать его «всего лишь» силой ноги, но потому, что таков был алгоритм натяжения: сначала зацепить тетиву за крюк, потом вставить ногу в стремя, вместе с арбалетом опустить ее, согнувшись, на землю – и лишь теперь распрямляться, используя силу всего тела…

Оружие малой для арбалета мощности порой натягивали и вообще безо всяких приспособлений – правда, с большей затратой собственных сил. Ступню (а иногда и обе ступни) – в арбалетное стремя (у примитивных арбалетов – на сам лук), обеими руками взяться за тетиву – и распрямляйся, пока тетива не встанет на зацеп. Вот так изготавливают к выстрелу те самые цангры (все-таки с буквой «н»). Если же переходить при этом не из полусогнутого положения в стоячее, а из полусидячего в лежачее – то и за 300 кг можно выжать (согласно китайским военным трактатам, мощность арбалетов доходит «до двенадцати даней», но не будем снова вычислять, какой из даней имеется в виду. Даже если самый маленький – все равно этого, наверно, хватит для натяжения манубаллисты!). Правда, особого выигрыша в скорости это не даст, зато потребует свободного пространства – что не всегда удобно в строю. И вообще это скорее китайская манера, а китайские арбалеты очень своеобразны, о них тоже разговор впереди.

Боевые рубежи

Какова же, при такой силе оружия, дистанция эффективной стрельбы?

Так сразу и не ответишь. Смотря чем, по кому и с какой целью.

Сразу оговоримся: по назначению арбалеты (не только стрелы, но и оружие как таковое) бывают дальнобойные и бывают бронебойные. Первые нужны, чтобы с максимально возможного расстояния дать первый залп по несущейся на вас чингисханообразной орде, а потом успеть максимальное число раз повторить такие залпы, прежде чем противник доскачет на лучный выстрел. Тоже классическая китайская традиция полевого боя; против монголов эпохи Чингисхана она не сработала, но против них ничего и ни у кого не срабатывало – дело тут не только в оружии.

Стрелы у арбалетов этой школы (да, речь опять-таки о школе боя, а не о самом оружии) почти лучные. Сравнительно легки, серьезной брони им не пробивать, летят далеко. Километровый рубеж для них преодолим, но для слаженного залпа, даже первого, все-таки предпочитают дистанцию не более 700 м.

Тяжелый боевой арбалет Японии – наследник китайских. Интересно, что в подписи к этой зарисовке он называется «о-юми»: точно так же, как большой самурайский лук

(Для такой залповой стрельбы «по площадям» в китайской армии использовали и большие луки, натягиваемые точно так же: ноги на лук, руки на тетиву – и распрямление до полулежачего положения; только теперь из него же и следовал выстрел. В этом случае система «человек + лук» как бы представляла собой арбалет. Можно даже предположить, что китайские арбалеты появились как дальнейшее развитие этой мысли…)

Практиковалась в таких случаях и снайперская стрельба, причем ей обычно были обучены высшие командиры – и выцеливать они тоже стремились в основном себе подобных. Вот как выглядит в одной из китайских хроник эпизод успешной (увы, лишь временно) обороны от войск Чингисхана города Чженчжоу: «Как скоро монгольские войска, приближавшиеся к городу, были отбиты, то генерал Цю-ю, пользуясь этим, выступил сражаться у моста и из тугого арбалета убил одного предводителя. Тогда неприятельские войска несколько отступили».

Монголы широко использовали опыт китайских специалистов, особенно при осаде укреплений – но учиться военному делу умели и сами. В том числе даже использованию арбалетов, хотя это им, природным лучникам, как бы «не положено». Вот другой, абсолютно кошмарный эпизод времен все тех же войн, в котором даже не хочется сочувствовать осажденным: «…Обе армии переправились, осадили внешний город и, взяв его, приблизились к земляным воротам. Городское правительство, согнав старых и малолетних, топило из них сало, что называли „баллистами из человеческого сала“. Ужасно было и слышать о том. ‹…› Нючженьский генерал Фу-чжури Чжун-лосо вышел ночью из западных ворот с пятьюстами лучшими солдатами, несущими снопы соломы, верхние концы которой обмакнуты были в сало. Они намерены были зажечь укрепления обеих армий и осадные орудия, но монголы скоро приметили это и засели в потаенном месте с сотнею тугих арбалетов; как скоро появился огонь, то немедленно пущены были стрелы. Нючженьские солдаты обращены в бегство и очень многие ранены…». («Ган-му»).

Видимо, то «потаенное место» располагалось далеко, за пределами прицельной стрельбы из монгольских луков – а ближе не было удобного места для засады. Кстати, городские власти, видимо, сперва намеревались использовать в качестве средства доставки не солдат (которые, оказавшись в соотношении с врагом полтысячи против сотни, доблестно бросились бежать, едва в их рядах появились раненые), а дальнобойные стрелы больших станковых арбалетов: на это указывает название «баллисты из человеческого сала»…

Но о станковых арбалетах – в одной из следующих не глав, но книг. Это все же метательные машины, а не ручное метательное оружие!

…Арбалеты европейской традиции – скорее бронебойные. У них другая сверхзадача: гарантированно сразить хорошо бронированного противника на совсем не обязательно предельном расстоянии.

Вес боеприпасов при этом пугающий: 160 г – стрела, конечно, тяжелая, но довольно рядовая. Даже и 400 г в высшей степени не максимум. Максимум – под 800, но это уже для тех арбалетов, что на грани превращения в станковые (или во «флотские»). Довольно часто стрела лишена оперения, но баланс и конфигурация древка рассчитаны так, чтобы в полете она не кувыркалась.

Понятно, что дальние выстрелы имеет смысл рассматривать лишь для «легких» разновидностей этих стрел, которые обычно все-таки заметно массивнее самых «тяжелых» стрел боевого лука. Такие стрелы в большом количестве сохранились во многих музейных фондах и частных оружейных коллекциях, так что можно провести статистический анализ.

Длина их обычно колеблется в пределах 30–40 см, абсолютное большинство – ближе к 40. Вес, как правило, 50–80 г, в большинстве случаев укладываясь в «вилку» 60–75; крайне редко встречаются и 35 – 40-граммовые, но при этом все-таки боевые. Иногда контуры арбалетной стрелы рассчитаны так, чтобы она могла обходиться без оперения, порой такие стрелы имеют «обычное» оперение, как лучные: из маховых перьев хищных птиц. Но чаще всего для них использовались двойные или тройные «стабилизаторы» (перьями это назвать трудно) из… тончайших деревянных планок, вроде современной фанеры. Такой стабилизатор (иногда он бывал и кожаным) обладал необходимой жесткостью.

Есть отдельная категория «легких стрел для тяжелых арбалетов». Эти арбалеты в основном предназначались для стрельбы с городских укреплений, а не использования в полевых сражениях – но при этом они остаются ручным метательным оружием, ни в коем случае не «станковым», довольно часто из них стреляли вообще без опоры. Их легкие стрелы «в норме» бывают длиной 50–65 см, обычно все же не свыше 60, а весом 100–150 г (наиболее часто – 120–135 г); и это при том, что их всячески стараются облегчить – даже оперение обычно делают из бумаги. Это уже многовато для дальнего выстрела, даже при учете большей мощности арбалетной дуги, но ВСЕ боеприпасы тяжелых «застенных» арбалетов в любом случае рассчитаны на достаточно бронебойное попадание.

(А охотничьи стрелы на «среднегабаритную» дичь вроде оленя? Они, конечно, изящней, легче, короче? Чем «застенные» – да, а вот по сравнению с просто боевыми – совсем не так! Среднестатистическая длина – очень ненамного, но больше, зато вес – заметно больше, 80 – 100 г. Броню охотничьим боеприпасам не пробивать, на многие сотни метров европейские охотники, привычные к лесистым угодьям, тоже не стреляют. Зато «обессиливающая» рана для зверя должна быть куда более широкой, желательно еще и с повреждением кости. Поэтому охотничьи стрелы могут оснащаться довольно развесистыми наконечниками, в том числе и обратной стреловидности.

Стрелы же на мелкую дичь, обладающую ценной шкуркой или красивым оперением, порой и вовсе представляют собой «летающие дубинки», колотушки с утолщенной головной частью древка и массивным тупым набалдашником…)

Итак, если брать легкую, но не сверхлегкую боевую стрелу и просто сильный, а не рекордный по своим показателям арбалет, то весь полет такой стрелы при дальнем выстреле составит метров 600. Причем на 450 м даже просто хороший стрелок (а не замечательный на грани феноменальности, как в случае с луком) уверенно попадет в человека, без проблем пробивая кольчугу, кожаную броню, легкий щит – словом, то, что для дальнобойной лучной стрелы неуязвимо по определению. Одной из задач «доспешных» арбалетов при обороне городских стен была прицельная стрельба по орудийной обслуге: именно на таком расстоянии. Среднестатистическую пушку XV в., чтобы она нанесла хоть какой-то ущерб, следовало подвести гораздо ближе 400 м, но при этом неприятель уже издали попадал в зону досягаемости арбалетов…

Мощный компактный арбалет находит себе применение и в достаточно ближнем бою, хотя к XV в. ему приходится конкурировать не только с луком и холодным оружием, но и с первыми образцами аркебуз и даже чем-то вроде зажигательных гранат

Так что эфемерность «преимущества» даже сильнейших лучников перед арбалетчиками на дальней дистанции совершенно очевидна. Другое дело, что в полевых сражениях Столетней войны англичане сплошь и рядом вели перестрелку с арбалетчиками на двух-трех сотнях метров, «забивая» их скорострельностью и бо#льшим боезапасом. Но это уже из обширного списка примеров дебильного командования, регулярно проявляемых французской стороной. А вот при обороне (или штурме) крепостей даже это командование не смогло заставить арбалет уступить луку!

Кстати, чтоб не было иллюзий насчет бронебойности: рыцарь в по-настоящему высокоразвитых латах XV в. – очень сложная мишень даже и для стрелка с мощнейшим пехотным арбалетом. Согласно «натурным» экспериментам, проведенным английскими исследователями, средней силы арбалет пробивал латы на дистанции до 100 м, 2,5-сантиметровую дубовую доску – на вдвое более далеком расстоянии, а при стрельбе в упор пробивал доску 9 см толщиной. Но если действительно бить «по контуру», не выбирая уязвимых мест, то сотня ярдов и впрямь почти максимальный рубеж для пробивания кирасы.

А это значит, что при отражении конной атаки арбалетчик успеет дать лишь один гарантированно опасный выстрел, а перед этим еще один дальний, сомнительной смертоносности – ну, пусть менее сомнительной, чем у лука. Так что вопросы насчет полевых укреплений и взаимодействия с другими родами войск для арбалетчиков тоже крайне актуальны. В случае недебильного командования (бывало и такое) они успешно решались – и тогда арбалет действительно становился одним из козырей победы.

Дальняя стрельба по навесной траектории могла сорвать почти любую конную атаку – особенно если вблизи были установлены «противокопытные заграждения»

Посмотрим, как это получалось во время, например, Третьего крестового похода, когда даже арбалетное стремя было еще не такой уж общепризнанной новинкой, а натяжные устройства тогда хотя уже и появились, но представляли собой первые, простейшие варианты поясных крюков (несколько десятилетий назад этот вопрос еще был дискуссионен, теперь же ясно, что натяжные крюки в ту пору, конечно, возникли, однако оставались совсем уж новинкой, гораздо менее общепризнанной, чем стремя).

Когда правивший Кипром «малый император» Исаак Комнин (да, из тех самых Комнинов) в бою за гавань Лимасола попытался воспрепятствовать высадке войск Ричарда Львиное Сердце, он разместил на берегу многочисленные отряды конных лучников очень грамотно: если бы это происходило во время Первого крестового похода, когда роль арбалета в ходе таких операций еще не была толком определена – крестоносцев могло ожидать только поражение. Но на дворе уже 1187 г., так что по греческим всадникам еще на подходе, точнее, на «подплыве» была открыта плотная арбалетная стрельба: с бортов подходящих к берегу кораблей, со шлюпок… пехотинцы, идущие к берегу вброд, начинали стрелять еще по грудь в воде – правда, вряд ли они смогли бы в этих условиях перезарядить оружие, но один залп им сделать удавалось… Конные лучники, попав под такой обстрел (прицельный, «бронебойный», наносящий тяжелый урон!) на такой дистанции, когда они сами могли своих противников обстрелять не очень-то прицельно, практически без надежды пробить защитное вооружение – отступили с потерями, не использовав шанс «подловить» врага в единственно уязвимый момент, на высадке. Что определило исход не только этой битвы, но и всей войны за Кипр…

У сицилийских норманнов еще в эпоху раннего рыцарства тяжеловооруженная конница подкреплялась организованными отрядами стрелков – лучников и арбалетчиков

Ко времени расцвета рыцарства арбалет в конном бою имел не такие уж малые возможности!

В ходе сухопутной кампании 1191 г., являвшейся продолжением все того же похода (только уже с другим противником: не «какой-то там» Комнин, а сам грозный Салах-ад-дин), арбалетчики очень хорошо проявили себя в ходе марша на Аскелон. Этот эпизод обычно именуют, по завершающему событию, «битвой при Арсуфе», что вряд ли справедливо. Да, у самого Арсуфа стрельба из арбалетов тоже весьма способствовала победе крестоносцев, но гораздо важнее не этот «разовый» подвиг, а действия на длительном тяжелом марше. Салах-ад-дин сделал все для того, чтобы этот переход стал для крестоносцев мучительным этапом, способным подорвать их силы; но… не получилось. Прежде всего из-за арбалетчиков, бдительно охраняющих периметр тянущейся вдоль побережья армии, ее фланги и арьергард. Коронный номер восточной конницы – внезапные атаки легковооруженных лучников, мгновенно наносящих удар по слабому месту, без труда уходящих от погони, и так раз за разом, день за днем – оказался сорван арбалетными… ну, может, не залпами, но рассыпной прицельной стрельбой. Много большая скорострельность арабских, тюркских, курдских лучников и их высокая маневренность за счет «хода конем» ничего не решали: при попытке атаковать сарацины на изрядном расстоянии попадали под перекрестный «огонь» арбалетчиков, несли при этом, пожалуй, небольшие потери – но и навредить крестоносцам не могли.

Сыпать частый дождь стрел с большой дистанции (хоть на основной объект атаки, хоть на арбалетное прикрытие) особого смысла не имело, тем паче что даже при такой тактике можно было получить в ответ несколько редких, но весомых «возражений» в виде арбалетных болтов. Сконцентрировать значительные силы, целенаправленно подавить прикрытие и все-таки прорваться к крестоносному войску? Но это противоречит тому, для чего предназначаются подобные отряды: тревожащее, изнуряющее «пощипывание» малыми силами. А основные силы тем временем собираются под Арсуфом. Чтобы, не размениваясь на множество мелких поражений, потерпеть там сразу крупное…

И, словно бы «контрольная» проверка на следующий год – операция по высадке в гавани осажденного мусульманами города, тогда называвшегося Иоппе, а сейчас Яффа. Это была работа посложнее, чем в Лимасоле: на берегу – войска все того же Салах-ад-дина, которые мало того, что грамотно расположены, но еще и не обращаются в бегство под арбалетным обстрелом. Однако пехота сумела закрепиться на самом краю берега, выстроившись «зубчатым строем», каждая единица-«зубец» которого состояла из четырех человек: двое одоспешенных копейщиков с большими щитами (пехотные варианты тех, которые ввел в своем войске Мануил Комнин: «от плеч до ног») и два арбалетчика. Пригнувшись, сомкнув щиты и уперев их в землю, первая пара выставляла копья и держала оборону, арбалетчик, расположившись сзади, стрелял сквозь «амбразуру» между их головами, второму же арбалетчику полагалось стрелять лишь в случае гибели первого. Пока первый стрелок жив, второй за его спиной натягивает попеременно оба арбалета, подает своему напарнику перезаряженное оружие и принимает у него разряженное.

Мусульманская конница атаковала этот строй, понесла потери от арбалетных болтов и копейных ударов, сама причинила урон лучной стрельбой в упор и оружием ближнего боя – но… несмотря на многократное численное превосходство, почти сразу же откатилась, так и не смяв боевое построение христиан. А с кораблей тем временем высаживалось пополнение, сходу вступало в схватку – так что эта битва опять-таки завершилась в пользу крестоносцев. (Другое дело, что на том фактически и закончился Крестовый поход, все достигнутые успехи которого вскоре ушли в песок.)

Почему же всадники Салах-ад-дина так оплошали? На этот счет существуют разные мнения, в основном сводящиеся к тому, что численное преимущество было не таким уж и значительным. Но скорее всего дело в том, что конница, способная обстрелять (пускай даже с дальнейшим вступлением в отчаянную схватку) и конница, способная смять противника с налета, при первом же схождении – это две абсолютно различные воинские формации. Полностью совместить их не удавалось ни византийцам, ни чингизидам.

Применялись ли арбалетчики «с той стороны»? Одно время даже бытовала теория, что арбалет и пришел-то в Европу после первых Крестовых походов, будучи «позаимствован» у мусульман. Теперь ясно, что он никогда не исчезал с римских времен. Но ведь и мусульманские цивилизации – в каком-то смысле наследники той же римской Ойкумены, хотя и восточной ее части. Так что арбалеты они знали, даже и пулевые. Но… в основном это было охотничье оружие. Или уж станковые конструкции, устанавливаемые на стенах.

Во всяком случае, если речь идет об исламском мире эпохи Крестовых походов. В других мусульманских краях арбалет более заметен.

«Внизу те, кто бежал, думали только о бегстве; время пускать стрелы или вести бой ушло. Я сам стрелял с ворот из самострела; некоторые мои приближенные тоже метали стрелы. Из-за ударов стрел сверху враги не смогли пройти дальше и отступили… В этот день, стоя у ворот Шейх-задэ, я метко сразил стрелой из самострела лошадь одного начальника конной сотни; эта стрела ее убила».

Это все тот же наш знакомец Бабур. Есть у него и другие упоминания об арбалетах и арбалетчиках. Помните, мы обещали привести один «вырезанный» фрагмент из описания подвигов простого человека по имени Ислим Барлас, который «многое умел делать хорошо»? Так вот, в числе этого «многого» – стрельба из арбалета: «Из самострела силой в тридцать-сорок батманов он насквозь пробивал доску».

Так что даже для всаднических культур арбалет не чужд. Более того: они могут одаривать им и пехотную армию! Например, китайский арбалет шэнь бигун («сверхъестественно сильный станковый лук»), принятый на вооружение в китайских войсках XI в. после долгого «безарбалетного» периода, пришел в императорскую армию как раз от «всаднической» культуры тангутов: вассальный тангутский князек Ли Хун доработал свое племенное оружие с учетом общекитайской специфики и предъявил его на суд императора.

Отряд испанских арбалетчиков во время взятия Гранады: часть арбалетов оснащена композитными дугами из дерева и рога, оклеенными сухожильными или берестяными лентами; для других характерны мощные тисовые дуги

Столь же успешно арбалет применяется и не в спешенных, но в по-настоящему кавалерийских сражениях. Н. Перумова в свое время многие «знатоки» сильно критиковали за конных арбалетчиков, и он их действительно описал не без ошибок, но – были такие. Из них составлялись задние ряды рыцарского «копья» (надо ли объяснять, что в данном случае это не оружие, а подразделение, «боевая единица»?): передние состояли из конных латников. При сближении с аналогичным «копьем» врага арбалетчики успевали дать дальний залп по навесной траектории (низвергающиеся по крутой дуге стрелы были очень опасны для бригандин – их крепящиеся «внахлест» пластины гораздо лучше держали удар спереди, чем сверху, – и для вражеских коней, которые даже в эпоху лат довольно редко были закрыты броней целиком: круп обычно оставался не защищен), а потом… Потом им хватало времени перезарядить оружие – чаще при помощи «козьей ноги», чем реечного ворота, – и дать следующий выстрел уже в упор, как раз тогда, когда на галопе сшибались копейщики первой линии обоих «копий». Понятно, стреляли не в спину своим рыцарям, а в промежутки между ними или в грудь тому из врагов, кто, выбив «спарринг-партнера» из седла, прорвался сквозь линию.

Третий раз перезарядить оружие в таком бою не получалось: приходилось выхватывать меч, а арбалет «брать на ремень» за спину, парировать им вражеское копье – да, был такой прием, даже просто бросать. Но первые два выстрела (особенно – второй!) вполне окупали эту тактику. С теми, кто скажет, что вот тут-то кавалерийский лук более применим, даже при меньшей бронебойности, спорить не стану: может, и более – но навыков нет, а их так просто не приобретешь, они тянут за собой базовые атрибуты цивилизации. Однако в смертельные мгновения перед вторым выстрелом конные арбалетчики показывали высший класс каскадерских спецэффектов – порой даже через плечо назад стреляли, если враг успевал сманеврировать (не фокус и не гипербола – а прием из одного учебника воинского искусства XV в.)!

Между прочим, учтите: арбалеты для конного боя в среднем послабее пехотных – но стрельба на галопе заметно увеличивает энергию удара стрелы (разумеется, не меткость; и, столь же разумеется, при стрельбе вперед, а не через плечо). Совокупная скорость схождения летящих навстречу друг другу всадников – где-то 30 м/с, даже на реальном поле боя, а не специально оборудованном ристалище. Это лишь вдвое меньше скорости выброса нетяжелой стрелы из очень мощного арбалета. Следовательно, ударит она в полтора раза сильнее, чем при стрельбе с места. Неплохо!

Пластинчатая пружина арбалета способна дать фору и цилиндрической пружине сколько-то сопоставимой мощности, и упруго-растяжимым тросам «резинового боя». Ни один из них не способен передать стреле – или чему уж там – запасенную энергию со столь же малыми потерями. Впрочем, нет: как показали современные исследования, один все-таки способен. Это – плоская резиновая трубка, играющая роль одновременно и дуги, и тетивы. Сконструированный на такой базе «арбалет» (арбалет ли?) может быть не только силен, но и чрезвычайно компактен, однако требования высоких технологий тут в самом прямом смысле берут конструкторов за горло. Причем эти требования должны предъявляться не только к материалу «тетивы», но и к стреле. Хотя бы потому, что такая «тетива» наилучшим образом работает с очень легкой стрелой. А чтобы такая стрела сохраняла необходимую прочность (даже не для пробивания доспеха!), ее нужно делать, допустим, из тонкостенной титановой трубки. Самое то для Средневековья!

Если бы Терминатор не имел в распоряжении помпового ружья – ему очень пригодился бы китайский магазинный арбалет времен «опиумных войн»: с обоймой на десять стрел (а в сдвоенном варианте – и на двадцать, выстреливавшихся за те же десять выстрелов!)!

До столь высоких технологий дело не дошло, но на излете Средневековья появились новые конструкции. Некоторые из типов арбалета обзавелись чем-то вроде ствола (с боковыми прорезями для тетивы), другие сделались до изумления компактны. Самые маленькие «баллестрино», пулевые арбалетики XVI в. – размером с дамский пистолет: и в карман их можно спрятать, и даже в эту книгу вложить! Причем арбалетики это сравнительно мощные, со «встроенным» храповиком! На дистанции даже в немногие десятки метров из них разве что по воробьям стрелять, но вот на дистанции шпажного выпада такая пулька при попадании в глаз или в висок убить может (как и пулька из дамского пистолетика). Сказал бы, что шпага надежней – но не скажу: при чем тут надежность, ведь не для самообороны и не для терроризма предназначался такой баллестрино, а для тренировочной стрельбы по мелким пташкам и комнатным мишеням.

Но «карманный» сверхмалый арбалетик – это все же экзотическая крайность. А вот малый арбалет, который можно, полностью готовый к выстрелу, носить под полой плаща – реалии «городских джунглей» XVI–XVII вв.

В это же время европейские арбалеты перестают быть военным оружием. Последний раз в бою они употреблялись во время датско-шведских войн конца XVII в. Но то были слабые охотничьи образцы, которые датчане применяли, лишь компенсируя нехватку ружей. Примерно тогда же (последнее десятилетие XVII в.) арбалеты фигурируют в военных арсеналах «короля-солнца» – но боя им увидеть уже не довелось…

Правда, по некоторым сведеньям, уже Наполеон, убедившись в малой пригодности гладкоствольных ружей для «снайперской стрельбы» (а ружья нарезные в то время были дороги, очень малоскорострельны и тоже не страдали излишней меткостью), достаточно всерьез задумался о перевооружении арбалетами хотя бы части стрелков. Почему бы и нет, раз уж Веллингтон подумывал о возрождении английских луков…

Известны и магазинные арбалеты: да-да, не только современно-спортивные, а старинные, вроде бы боевые. Опять-таки Китай, где они применялись вплоть до «Боксерского восстания» включительно. Описывать не буду – взгляните на иллюстрацию; лишь одно уточнение: спускового крючка нет потому, что «качание» ручки обеспечивает сразу все – и натяжение тетивы, и подачу стрелы (иногда – двух стрел одновременно!), и выстрел. Дальность стрельбы, прицельность, пробивная сила – очень малы; а убойный эффект куда выше, чем может показаться, – стрелы почти всегда отравлялись! Но все равно единственный «адресат» такого арбалета – слабоподготовленный новобранец, с близкого расстояния ведущий огонь по густой толпе. Во время многолюдного безобразия, которое в старом Китае принимали за уличный, а порой даже осадный бой, применение этого оружия было самой что ни на есть реальностью; при любых других обстоятельствах – скверно продуманной фантастикой.

Впрочем, кроме «многозарядной» стрельбы, применялась и «залповая»: из одного оружия, пучком коротких стрел. Для китайских станковых, «артиллерийских» арбалетов это была распространенная норма, но и для ручного оружия – тоже не единичное исключение!

Российские меридианы

К сожалению, вокруг этого оружия в отечественной литературе (особенно в популярной) сложилось немало неправильных представлений. Дело доходит до утверждений, что в русских войсках существовали многочисленные отряды профессиональных арбалетчиков. Бытует даже мнение, что русское войско применяло арбалеты в ходе Куликовской битвы.

Утверждать подобные вещи – это значит не понимать сущности ведения полевого боя русскими. В отличие от Западной Европы, на Руси XII–XV вв. (период наибольшего использования арбалетов) роль пехоты была менее значительна. Основу русского войска составляла конница, причем действовала она по восточной тактике, поскольку имела дело в основном с кочевыми народами. Русская конница всегда отличалась подвижностью и маневренностью и предпочитала для ведения дальнего боя легкое оружие – луки.

Арбалеты на Руси в основном использовались в крепостной и осадной войне.

Ю. Шокарев. Арбалет

Все тот же «Лицевой свод»: москвичи отстреливаются от осадивших город войск Тохтамыша. В оригинале арбалетные дуги того же желтоватого цвета, что и ложа – то есть, видимо, деревянные

Вообще-то в 1997 г. так можно было бы уже не писать и в издании 2001 г. не повторять. Что ж, поговорим о «неправильных представлениях», которых и в самом деле «сложилось немало».

Арбалет («самострел») появляется на Руси как будто не ранее XII столетия. Во всяком случае, тогда его замечают письменные источники. Но есть серьезное желание им не поверить, потому что САМОЕ первое упоминание (Никоновская летопись под 1159 г.) описывает арбалет как оружие уже привычное, вписавшееся в боевую традицию, более того – в традицию конного боя! Применяет этот самострел кто-то из воинов княжеской свиты, жертвой же становится «конкурирующий» князь, Изяслав Черниговский: «…Постигоша бежаща в борок и начаща сещи его по главе саблею, Ивор же Геденьевич удари его копием в плече, а другий прободе его копьем выше колена, инъ же удари его копьем в лядвии, бежащу же ему еще, и удариша его ис самострела в мышку. Он же спаде с коня своего».

Логика использования арбалета русскими всадниками (казалось бы, совершенно в нем не нуждавшимися, потому что у них были на вооружении отличные кавалерийские луки) более чем понятна, если вспомнить, что Бабур, тоже получив стрелу – лучную! – в подмышку, после этого спокойно пишет мемуары, мельком упомниая в них о достоинствах своего доспеха, пробитого, но все-таки сумевшего защитить. Между прочим, не факт, что князь Изяслав до попадания арбалетной стрелы получил хоть одну рану, кроме копейной повыше колена (о которой сказано «прободе»): все остальные удары приходятся на «зону доспеха»!

Пожалуй, стремление все-таки попасть арбалетной стрелов в ту же уязвимую зону, куда при других обстоятельствах целят из лука, указывает на сравнительно малую силу этого кавалерийского самострела. С другой стороны, мы ведь не знаем обстоятельств: тип наконечника, тип доспеха, расстояние… Хотя создается впечатление, что расстояние до «объекта» как раз невелико: примерно такое же, как у других воинов, уже пустивших в ход копья, а то и сабли.

Аналогичный случай Ипатьевская летопись помечает под 1162 г. Потом арбалет появляется в «Хронике Ливонии» Генриха Латвийского: как оружие, которого окрестные «славяне» изначально не знали, однако к моменту создания «Хроники» (1225–1227 гг.) уже позаимствовали у своих ливонских противников – причем не какие-то абстрактные прибалтийские славяне, но именно русские в 1223–1224 гг. применяли арбалеты при обороне Юрьева. И только в 1251 г. мы видим первое русское текстовое упоминание о самостреле как о бесспорно пехотном оружии. Оно фигурирует в перечне вооружения войска Даниила Галицкого «Щите же их яко зоря бе, шолом же их яко солнце всходящу, копием же их дрьжащим в руках яко трьсти мнози, стрелцем же обапол идущим и держащим в руках рожанци свое и наложившим на нъ стрелы противу ратным».

Прорисовка перестрелки лучников и арбалетчиков с листа 195 Раздивилловской летописи

В данном случае «рожанци» – это самострелы: термин как нельзя лучше соответствует внешнему виду арбалета с композитным луком при снятой по-походному тетиве. В таком случае концы его луковища загибаются верх, действительно напоминая рога. Стрелки Даниила Галицкого идут не «по-походному», а в полной боевой готовности (точнее, слегка парадной) – но это исключение, а название сформировано типичными случаями.

(Трудно сказать, как на Руси – а в Европе снимание с арбалета тетивы и, соответственно, оснащение его заново перед боем было серьезной проблемой! В за#мках и крепостях для этого существовали специальные станки, в полевых условиях применялась дополнительная, более длинная тетива со специальными зажимами – но для этого хорошо бы и натяжной механизм иметь, причем не какой-нибудь, а кранкелин. Бывало, что хорошо сработавшиеся кроманды арбалетчиков поочередно помогали друг другу, втроем-вчетвером разом осиливая одну мощную дугу.)

Древнейшие изображения российского арбалета мы находим на миниатюрах Радзивиловской летописи, но тут больше загадок, чем решений. В тексте об арбалетах нет ни слова; что касается времени написания миниатюр, то это уже позднее Средневековье, причем художник знако#м (хотя и не очень хорошо) с западноевропейскими реалиями, а насколько он повторяет летописные сюжеты из более ранних списков, большой вопрос. На листе 195, где изображены события 1152 г. (пехотный бой у стен Чернигова и последующая оборона города), присутствуют две миниатюры с участием арбалетчиков: каждый раз арбалет применяется только одной стороной – но разной! Стрелы-болты показаны лишь на одной из этих миниатюр, но они совершенно умопомрачительны: тупоносые летающие дубинки. Иллюстратор или видел их совсем мельком и очень давно… или, наоборот, даже слишком хорошо знает то, что хочет показать: охотничьи стрелы на пушную дичь (и при чем здесь усобицы меж русскими княжествами?!). Дуги у арбалетов, видимо, деревянные (может быть, обмотаны берестой или сухожилиями), стремя то изображено со знанием дела, то его вообще нет.

«Один арбалет оснащен стременем, а второй арбалетчик натягивает тетиву, упираясь ногой в дугу. При этом воин использует какое-то натяжное устройство, и по расположению его рук можно предположить, что он применяет ворот английского типа. На рисунке ворот не представлен, и, возможно, это связано с тем, что художник просто плохо представлял себе его устройство»

(Ю. Шокарев. «Арбалет»).

Последнее предположение абсолютно, даже избыточно верно. Настолько верно, что полностью обессмысливает предшествующее. Да, художник просто плохо представлял себе, как и чем натягивают арбалет, натягивают ли его хоть чем-то, за что цепляется тетива и как осуществляется спуск. Возможно, он вообще не видел арбалеты натянутыми: только висящими на стене оружейной…

На листе 233 изображены события, известные нам по «Слову о полку Игоревом»: 1185 г., бой на реке Каяле. Верхняя миниатюра показывает перестрелку конных лучников (русские и половцы неотличимы), на нижней спешившиеся воины добивают поверженных всадников (опять же не понять, кто есть кто, хотя по логике событий победители – половцы) – и один из этих всадников, приподнявшись над убитой лошадью, целится во врагов из «стременного» арбалета!

Кто бы он ни был: ратник князя Игоря или хана Кончака – все равно на Каяле сошлись носители всаднической культуры и соответствующего ей комплекса вооружения…

Конечно, можно предположить, что иллюстратор Радзивиловской летописи свои рисунки вообще не соотносил с текстом. Но тут вспоминается первое летописное упоминание об арбалете… и татищевский список несохранившейся летописи, повествующей об этом же сражении, на исходе которого половцы будто бы «въехали в русские ряды с луками и самострелами»… А ведь Татищеву и верить можно с опаской, и не верить с оглядкой!

Тем не менее, конечно, при штурме и обороне крепостей самострелы на Руси тоже применялись. Наверно, даже чаще, чем в полевых столкновениях. Об оборонительном применении арбалета можно судить по находкам наконечников от арбалетных болтов. При раскопках южнорусских городов и крепостей, погибших в результате монгольского нашествия, доля таких наконечников составляет 1,5–2% от общего числа обнаруженных наконечников стрел (другой вопрос, репрезентативна ли такая подборка. Ведь русские стреляли отнюдь не по своему городу!). Интересно, что при первом упоминании в Воскресенской летописи пушек на стенах Москвы описан меткий выстрел из самострела, а не из пушки! Речь идет об осаде Москвы войсками Тохтамыша в 1382 г.: «Един горожанин именем Адам москвитин бе суконник, иже бе над враты Фроловскими, приметив единого татарина нарочина и славна, напя самострел и испусти напрасну стрелу на него, ею же уязви его в сердце его гневливое и вскоре смерть ему нанесе».

Надо сказать, не совсем обычное имя и род занятий для русича! Можно предположить, что это был обитатель тогдашнего аналога «немецкой слободы» (купец?), оборонявший город вместе с москвичами. «Сукно» тех времен – привозная западноевропейская ткань.

При проведении археологических раскопок древнего Изяславля, разрушенного монголами в 1241 г., были обнаружены останки воина-арбалетчика, погибшего при защите воротной башни. То есть как раз арбалета при нем не было, но был поясной крюк.

Пресловутое колесико из крепости Вщиж и поясной крюк из Изяславля

Однако Изяславль расположен на Волыни, там могло ощущаться венгерское и польское влияние. А уж Новгород, где самострелы тоже присутствуют, торговал и обменивался «гостями» со всей Европой.

В Западной Европе со второй четверти XIII в., в связи с нарастанием мощности арбалетных луков, для натяжения тетивы начинают использоваться не только поясные крюки, но и шарнирные рычаги – прежде всего типа «козья нога». К сожалению, на территории Руси пока не обнаружено никаких остатков подобных приспособлений, но это еще не дает повода отрицать саму возможности их существования.

Но вот чего, по-видимому, на Руси никогда не было, так это арбалетов с «кранкединами», шестереночно-реечнымн механизмами натяжения тетивы. Многие отечественные историки же сих пор настаивают на их повсеместном распространении среди русских стрелков, утверждая даже, что подобные натягивающие устройства появились на Руси будто бы еще в первой четвери XIII столетия, то есть на добрых полтораста лет раньше, чем на Западе. В качестве доказательства обычно приводятся данные о раскопанном в 1940 г. на территории крепости Вщиж зубчатом колесике, которое было найдено в слоях первой половины XIII в. Вот его параметры: диаметр – 85 мм, толщина – 5–6 мм. По периметру это колесико усеяно мелкими, не более 1 мм в высоту, зубцами. Изготовлено оно из железа.

При первом же беспристрастном и хоть сколько-нибудь компетентном взгляде на этот предмету становится ясно, что никакого отношения к арбалетному вороту он не имеет. Начнем с того, что «шестерня» изготовлена весьма грубо, форма ее далека от по-настоящему круглой, и совершенно непонятно, как она могла бы нормально входить в зацепление с другими деталями ворота. А уж крошечная высота зацепляющих зубцов и небольшая толщина самого колесика заставляют предполагать, что, будь этот предмет действительно использован в натяжном устройстве, эти зубчики попросту срезались бы во время эксплуатации.

Чем же все-таки является это колесико? Понятия не имеем! Но если каждый неопознанный предмет считать принадлежностью арбалета, оружиеведение, безусловно, зайдет слишком далеко…

В Ипатьевской летописи под 1291 г. имеются упоминания о «великих и малых коловратных самострелах», но тут, несмотря на размерную дифференциацию, явно подразумевались осадные метательные машины (летописец упоминает их в единой фразе со стенобитными «пороками»): слово «коловрат» в данном случае скорее всего означает вороты канатно-блочного типа.

Кроме того, судя по находкам наконечников болтов, на Руси до XIV столетия наряду с втульчатыми наконечниками применялись и черешковые, явно предназначенные для стрел маломощных самострелов, которые вполне можно натянуть, даже не прибегая к помощи поясного крюка. А находят их в основном «по периферии»: на территориях западной, юго-западной и северо-западной Руси. Северо-западный путь проникновения арбалета сейчас считается наиболее вероятным.

Самострелы на Руси весьма активно использовались вплоть до второй половины XV столетия, и вот тут уже действительно в качестве оборонительного крепостного вооружения. Об этом можно судить по тому, что в Никоновской летописи под 1451 г. они упомянуты в числе «пристроя градного» после пушек и пищалей, но перед щитами, луками и стрелами.

В последний раз боевое применение самострелов было отмечено в 1486 г., после этого они, как принято считать, уступили место пищалям. Но это по летописям. Если же судить по разрядным спискам, переписным книгам и прочей отчетной документации, они бытовали еще долго – правда, из-за «татарского» колорита войн отступая от приграничных городов в тылы. Так, в перечне вооружения стрельцов Сумского острога от 1674 г указано: «119 пищалей, 125 копий, 6 рогатин, 10 лубья саадачного, 6 луков, 8 самострелов, а к ним по 25 стрел».

Во время Московского царства упоминаются самострелы «московского» и «псковского дела». Некоторые из самострелов охарактеризованы как «большие»: именно для них существует название «лук болтовый» (то есть термин «болт» на Руси употребляется лишь для стрелы, которая вылетает из почти станкового оружия?), другие – как «железные» (стальная дуга только у них?). Лишь насчет последних говорится, что они «с храпами». Предположительно и натяжной храповик, и арбалет в этом случае – завозные. Георг Перкамота, посол Ивана III к Миланскому герцогу, упоминая о московитском оружии, сообщил, что «…после того, как немцы совсем недавно завезли к ним самострел и мушкет, сыновья дворян освоили их так, что арбалеты, самострелы и мушкеты введены там и широко применяются». Оставим на совести переводчиков «мушкеты» (в 1486 г.! Это, конечно, имеются в виду некие огнестрельные «ручницы», отличные от пушек) и не совсем понятное разделение на «арбалеты» и «самострелы», а на совести посла – «недавно завезли»; но, возможно, в XV в. произошло нечто вроде нового открытия.

Все тот же «Лицевой свод»: момент гибели одного из приближенных Тохтамыша. В оригинале арбалетная дуга того же желтоватого цвета, что и ложе – то есть, видимо, деревянная

Однако уже к началу Петровской эпохи в обширнейшей оружейной князя В. В. Голицына значится только «один самострел водный, ценою 10 алтын» (что это значит?!). Несколько самострелов хранилось в Кремлевской оружейной палате; на одном из них (со стальной полосой, ложем, украшенным «черым рыбьим усом» и шелковой тетивой) пятнадцатилетний Петр I опробовал силы – и, как сообщают, сумел его натянуть (непонятно только, вручную или при помощи механизма)…

И еще один крайне необычный арбалет (?) Н. Витсен в 1664 г. обнаружил хотя и не в России, но рядом: в замке Нивен-Хойзен (всего 18 км от Печоры), ранее принадлежавшем Тевтонскому ордену: «Здесь хранится лук, из которого много лет назад был поражен один великий князь… Лук, о котором говорится выше, высотой 5 футов, очень тяжелый и сделан из толстого слоя рыбьих костей, наложенных друг на друга. Железяки, с помощью которой лук натягивали, нет. Когда восемь лет назад русские заняли замок и один из них спросил, почему этот лук должен висеть рядом с другими, никто не посмел ему сказать, что из этого лука 300 лет назад было поражено сердце их царя и что здесь празднуют этот день. Тогда русский забрал это железо и подковал им своих лошадей, а остаток бросил».

Надо думать, «железяка, с помощью которой лук натягивали» – это кранкелин. Сам «лук», выложенный моржовым бивнем, следовательно, является арбалетом: как минимум «доспешного» класса. Все остальные реалии тоже примерно просчитываются: в 1368 г. псковичи осаждали, но не взяли этот замок (правда, убит был не князь, а воевода Селило Скертовский), а в 1656–1661 гг. Россия вновь, до Кардисского мира, занимала эти территории…

Стрела поет

Срезень – тяжелая стрела, у которой вместо заостренного наконечника красуется вогнутое лезвие, формой напоминающее полумесяц. В полете такая стрела гудит наподобие шмеля, и звук этот, для земледельца знаменующий мирное начало лета, воину напоминает о смерти. Срезень с легкостью перерубает руку или ногу, но серповидное лезвие специально изогнуто по форме шеи. Именно в шею и ударила проклятая стрела Шамашкара. Сбоку ударила, так что не помогла даже завитая и умащенная маслом накладная борода.

С. Логинов «Свет в окошке», Москва, «Эксмо», 2003, с. 150–151.

«Вот он, наконечник-срезень, выемчатая лопатка в четыре пальца шириной, которым бьют неокольчуженного врага или крупного зверя на охоте. Он перекусывает при встрече кость, рубит, а не протыкает внутренности, а попади в плечо или руку – снесет напрочь, оправдывая свое название».

Г. Панченко «Число зверя», Харьков, «Рубикон», 1998, с. 180.

Эк нас обоих на срезни потянуло. У меня – правильней! Во-первых, срубить голову для лучного срезня – перебор по силе удара, а во-вторых – и по направлению: плоская лопатка такой стрелы ориентирована «поперек» земли (иные типы стрел в полете вращаются, как нарезные пули, но срезню – не положено). Вот арбалетный срезень на это способен, а болт с наконечником типа «ласточкин хвост» – тем более; и у них-то лезвие идет параллельно земле, т. е. поперек шеи. НО ЭТО НЕ БОЕВЫЕ СТРЕЛЫ! Во всяком случае, те, что экспонируются в одной из витрин Эрмитажа – откуда они, ей же богу, и перелетели прямиком на страницы «Света в окошке» (замечательный роман!). Охотничьи это стрелы, для стрельбы на близкой дистанции по могучему зверю. Кабана или оленя они валят не хуже жакана: рассекая ребра или лопатку, широко надрубая легкие…

Чтобы не хвастаться, сразу скажу: я и сам в этой своей повести малость преувеличил эффективность лучной стрельбы (обычно срезню не до перерубаний – ему бы чиркнуть вдоль тела, нанести длинную обессиливающую рану).

Итак, речь – о стрелковых боеприпасах доогнестрельной поры. Стрела – она, как правило, и в Африке стрела, потому любое «отклонение от нормы» сразу привлекает читательское (и писательское) внимание. Легче всего заработать дополнительные очки на нестандартных наконечниках. Ну, срезень. Ну, томар – дробяще-ломающий, притупленный и массивный, как зубило. Зазубрины невозвратных шипов… нет, это уже привычно. Угловатая огранка бронебойного острия… тоже привычно, пожалуй. Хотя – малоизвестная деталь: угол схождения к острию многих из подобных наконечников подобран такой, что твердое препятствие пробивается с наибольшим для него уроном (попади не в броню, а в кость – та треснет страшными брызгами оскольчатого перелома). Сопромат и высшую математику древние кузнецы не изучали – но и не на одной интуиции держались: экспериментального материала, конечно, хватало.

Отравленные стрелы? Заслуживают отдельного подраздела – хотя бы потому, что с ними тоже связано преизрядное количество ошибок. А впрочем, именно поэтому несколько слов о них можно сказать и прямо сейчас:

– Иногда отравляющего эффекта можно достичь и без яда. Например, бронзовый наконечник, оставшись в ране (а иные из них крепились на древке очень слабо, чтобы «сняться» при первой попытке вытаскивания), очень скоро, в тот же день начинает окисляться так, что спасти может или операция, или ампутация.

– Очень многие авторы как отравливают единожды стрелы своих героев, так и носят их потом (вместе с героями) в таком виде долго-долго: в походно-полевых условиях, да еще, как правило, в открытом колчане… Нет, носить-то их так и в самом деле можно, и рана от такой стрелы, пожалуй, будет заживать хуже, чем от совсем не отравленной. Но вот о сколько-нибудь быстром действии яда, проявляющемся прямо на поле боя, следует забыть. Разве что яд какой-то совсем магический или хотя бы «закреплен» от распада фэнтезийными средствами. Без них даже кураре очень скоро ослабнет. Он, кстати, чрезвычайно чувствителен к влажности – настолько, что в дождливо-туманный день лучше смазывать стрелу не просто перед охотой или боем, но прямо перед выстрелом: разумеется, если вы хотите, чтобы жертва именно свалилась как подкошенная даже от несмертельной раны… А вообще-то яд (и жидкий, и кашицеобразный) в походе надо носить не на наконечниках стрел, а во флаконе с притертой крышкой. Причем тот яд, который должен убивать, попадая в кровь, преспокойно можно пить: и тот же кураре, и змеиный яд при попадании в желудочно-кишечный тракт вполне безобидны.

– Изготовлением стрельных ядов могут заниматься не только туземные знахари, но и европейские алхимики. Кстати, стойкость таких ядов куда выше, чем биологических. Может, при попадании стрелы в руку или пятку они не свалят вот так сразу, за доли секунды (разве что именно в той пятке укрылась душа!) – но дело свое сделают, причем тоже очень быстро. Зато и «подзарядки» не требуют, т. к. высыхать на стрельных наконечниках могут без утраты боевых свойств. Соли свинца, сурьмы, меди, да и мышьяка, конечно; цианиды и роданиды (не обязательно калия – хоть той же меди)…

– Кстати, о несмертельных ранах. Если вы как автор озабочены вышесказанным (т. е. мгновенным поражающим эффектом), все-таки озаботьтесь ранить своего врага довольно глубоко, да еще и поближе к жизненно важным органам. Правда, можно сделать это совсем уж тонкой и легкой стрелой: например, стрелкой духового сарбакана, которая немногим толще велосипедной спицы. Но из того же сарбакана на месте кладут лишь мелкую дичь. Если же требуется проделать такое с опасным врагом (особенно – двуногим и вооруженным) – то бьют из засады, с минимальной дистанции, метров с шести, доставляя яд непосредственно в область сердца и легких или к «ключевым узлам» головы и шеи: да, на таком расстоянии человеческое тело пробивает и плевок.

Вернемся к более традиционным типам доогнестрельных боеприпасов. Арбалетную стрелу традиционно называют «болт», причем уже не только в англоязычной литературе. Об отличии болта от лучной стрелы достаточно говорилось в прошлых главах. Еще кое-что напоследок: болт, как правило, стандартизирован, он – один из первых предметов массового производства, в арсенальных хранилищах собраны тысячи максимально одинаковых готовых стрел, типовых наконечников, вымеренных и вывешенных заготовок для древков… Лучники тоже высоко ценят одинаковость своих боеприпасов, но если для современных спортсменов это прямо-таки свет в окошке, то для лучников-воинов старой школы характерен чуть иной подход. Да, все их стрелы должны быть подходящими для их лука, т. е. почти стандартными, но при этом каждую из них стрелок «узнает в лицо», а также по имени и по голосу! Ему твердо известно, чего от нее ждать, на какой дистанции, при каком ветре и влажности… Часть фантастических достижений таких лучников базируется именно на подобном знании! Для залповой стрельбы на пределе поражения, когда особой меткости все равно не достичь, – стрелы из запасных чехлов, «ширпотребовские», везомые в обозных телегах; а когда враг приблизился – свои, знакомые…

Мастер-изготовитель зажигательных болтов

Внешность обманчива: два крайних болта, самых устрашающих – охотничьи; а средние, довольно скромные – «легкие стрелы для тяжелых арбалетов», способные на 400 и более м. пробивать кольчуги

В прошлом разделе речь шла также об арбалетных пульках и дроби. Стреляющие этим арбалеты у оружиеведов традиционно называются баллестрами (или «баллестрино», если совсем уж малы). Их тоже много видов. Сам удивляюсь почему, но все они использовались ТОЛЬКО для охоты: от птиц до косули! Не было попыток ни стрелять ядрышками в бою (конечно, такой снаряд «тормозится» броней, плотью и даже воздухом куда больше, чем стрела, – но хоть в городских распрях, где расстояния малы, а доспехов нет, могли ведь они применяться!), ни забрасывать из них во вражеские укрепления уже известные типы зажигательных снарядов. Зажигательные стрелы – не то: они, конечно, применялись, но не для баллестров же…

Художественная литература такими ограничениями не связана – но, дорогие писатели: вводя в средневековые реалии «арбалетный гранатомет», будьте осторожны. Из чего-то ведь исходила наша реальность, пренебрегшая этим вариантом аж до… Первой мировой войны! Тогдашние арбалеты-гранатометы, учтите, были слишком громоздки для стрельбы с рук, а гранату они посылали на десятки метров. Может, в этом все дело: то, что подходит для окопной войны («мертвая зона» между ручным броском и минометным выстрелом!), не очень хорошо при штурме замка.

Ведь Китай пошел своим путем: ядрышки тамошних баллестров (свинцовые и керамические) использовались в «гражданских разборках». На войну их, правда, и там не пустили.

Стреляли такими снарядиками и из луков (со специально обустроенными тетивами), тоже на охоте по мелкой дичи. Но вот камнестрельный лук и в боях, кажется, применялся! Правда, не в «фэнтезийную» эпоху: наш Кавказ, эпоха Шамиля-первого (не Басаева) и Хаджи-Мурата. И вроде бы только для «тревожащего» огня по окнам-бойницам, позволяющего экономить ружейные пули. Но все-таки! Мелкий камушек такой лук, говорят, посылал на 200 м, вблизи же бил камнями размером с гусиное яйцо…

Лучная «пулька» на охоте употребляется для стрельбы по животным размерами от воробья до лисицы

(Это утверждение содержалось в нескольких моих журнальных статьях, три года назад оно вошло и в опубликованную книгу. Тем не менее придется его несколько откорректировать. После более внимательного анализа тех же первоисточников – старых публикаций, описывающих кавказские, горские межклановые войны – выяснилось, что на 200 м такой лук посылал довольно серьезные камни, при попадании способные контузить или даже убить. Но такая дистанция получалась при выстреле не с земли, а с… боевой площадки каменной родовой башни!)

Арбалетно-ружейная стрельба зажигательными болтами, которые на стрелы уже совсем не похожи…

Кроме того, стреляющие «ядрышком» луки были довольно широко распространены в Индии: как телохранительское оружие (это-то понятно) и… боевое (может быть, потому, что в таком климате многие сражаются без доспехов?)

А рогатка – со снабженной упором в предплечье рукоятью, с четырьмя резиновыми тяжами, со специальной скобой на «кармашке» для снаряда (металлический шарик), допускающей кулачный хват, – бьет на… 250 м! В США даже общенациональные чемпионаты проводятся; на них, безопасности ради, вместо цельнолитых шариков используются полые баллончики с водой (а если пренебречь безопасностью, то можно их и зажигательной смесью наполнить!). Так что не зря Лазарчук в «Ином небе» дал рогатку в руки главному герою, который не юный хулиган, а матерый диверсант!

Сапковский же в одном из романов «ведьмачьего» цикла решил применить боевые арбалеты, бьющие какими-то стрелопульками: неоперенными снарядиками размером с гвоздь, которые при попадании вонзаются так, что целиком исчезают в теле – видно только входное отверстие. При этом называются они «бельтами» (хотя это, кажется, вольность переводчика, имевшего в виду арбалетные болты). В принципе такое возможно – но опять-таки скорее для «гражданской самообороны» или разбойного нападения, а не для перестрелок на боевых дистанциях.

Стоп. Это уже идет обсуждение ситуаций, когда мало того, что лук не лук, но и стрела уже совсем не стрела. А чем еще все-таки может быть стрела, хотя бы формально оставаясь сама собой?

Может – копьем: тонким и сравнительно легким, но почти трехметровой длины. Причем это стрела лучная! Применялась и применяется она (в бассейне Амазонки) для стрельбы по… рыбе. «Рыбные» стрелы бывают и короткими, облегченными, но – для стрельбы по водной живности, держащейся совсем неглубоко. А эта трехметровая пика при стрельбе почти «в упор» (считая за таковой поверхность реки) мгновенно пронизывает водную толщу на глубину, близкую к длине своего древка, и прицельно накалывает добычу. Как там насчет перестрелки с себе подобными – трудно сказать, но для борьбы с монстрами этот вариант, наверно, приемлем. Не обязательно даже в воде: такой «гарпун» оптимально сохраняет точность и силу на малой, но коварной за счет сопротивления среды дистанции.

Может – «авиационной пулей» (точнее – чем-то вроде неразрывной бомбочки): острый, тяжелый, компактный стержень, не выстреливаемый, а сбрасываемый с большой высоты. В таком случае это скорее «кассетное» оружие, для него должны существовать некие обоймы, позволяющие осуществлять сброс десятков стрел одновременно. Во время детства боевой авиации эти устройства довольно широко использовались для работы по наземным целям. Может – артиллерийским снарядом. В эпоху самых-самых первых европейских пушек (ну, не только пушек: там было много причудливо-переходных конструкций, иные из которых вплотную приближались к ручному оружию) ядро еще не доказало своих преимуществ перед стрелой. Между прочим, в «артиллерийских» версиях осадных арбалетов оно таких преимуществ действительно не имело. Огнестрельное оружие все-таки вскоре от использования стрел отошло, но попробовать их успело. То как небольшие «летающие тараны» для стрельбы по станковым щитам и замковым воротам (а замковые стены и ядрам долгое время были недоступны: ситуация изменилась лишь на подступах к XVI веку!), то даже при ведении огня по живой силе, но огонь этот был весьма ближний и велся как минимум из-за полевых укреплений.

Амазонский индеец стреляет по… водяной черепахе! Нет, она не летит над его головой, но плывет примерно на метровой глубине метрах в десяти-пятнадцати от берега: просто стрела-копье должна обрушиться на нее отвесно (иначе при любых обстоятельствах вода помешает!) и с такой силой, что глубоко пробьет панцирь

Снарядом, выстреливаемым из мушкета, стрела тоже может быть. В московских арсеналах такие фиксируются уже при Петре. Например, опись 1690 г. обнаруживает «780 стрел скорострельных мушкетных».

Первая треть XIV в.: одно из самых ранних изображений европейской пушки. Как видим, стреляет она отнюдь не ядром! Любопытно, что пушкарь, судя по «гербовым» наплечникам – не простой ратник, но рыцарь

Такие стрелы не только в оружейных хранились. Годом раньше в следственном деле об одном из стрельцов появляется допросная запись: «…Как под Девичьим монастырем отведывали из мушкетов стрел железных, и в то время у него Оброски попортило руку».

(Почему все-таки эти стрелы называются «скорострельными»? Скорее всего это не указание на быстроту перезарядки: так в то время именовались… системы залпового огня. Например, «5 скорострельных ружей на 36 пуль каждое» – это 180 мушкетов на пяти станках.)

Какое-то отношение к этому имеют и «мушкетные гранаты». Сейчас-то ружейное гранатометание не представляет собой экзотики, а вот во время «стрел скорострельных мушкетных» это было нечто диковинное. Тем не менее именно тогда «гость» Петр Микляев, посланный за границу (в Голландию) для закупки оружия, сообщил своему московскому начальству, что в Германии появились новые мушкетные гранаты: «полет имеют на восемьдесят сажен». Многовато для того, что в ту пору могло именоваться «гранатой». Не исключено, что это какой-то аналог… «взрывающегося древка»: того, которое так и не приняли на вооружение в Англии.

Так что снарядом для подствольного (то есть скорее – ствольного) гранатомета стрела тоже может быть.

Может – ракетой. Собственно, даже классическая ракета сохраняет стреловидность, а в первые ракетные века довольно часто «сопла» просто крепили к древку мощной стрелы над оперением. Ближе к наконечнику крепилась дополнительная емкость, чаще уже не с «ракетной», а просто с зажигательной смесью. Иногда это даже была не какая-то особая смесь, а просмоленная пакля, как на лучно-арбалетных «огненных стрелах». Аналогична и дальность полета – сотни метров, не тысячи, – и наконечники: жуткие зазубрины предназначены совсем не для того, чтобы стрелу (или ракету) было тяжело вытащить из раны, да хоть бы и из деревянной стены. Эти зубцы позволяли «зажигалкам» удерживаться на крышах, причем не крепостных башен, а зданий внутренней застройки. Пущенные издали, по крутой дуге, они неприцельно падали на осажденный город и, если повезет (не осажденным!), зацеплялись этими зубцами достаточно надолго, чтобы пламя успевало перекинуться со стрелы на домовые кровли.

Бр-р-р, недостаточно рыцарственно для типовой фэнтези!

Европейские стрелы-ракеты из трактата 1555 г. Это их «лебединая песня»: уже и тогда существовали ракеты куда более современного облика!

Китайский трактат 1621 г.: стрелы-ракеты и детали устройства для залповой стрельбы. Дальность полета этих «огненных стрел» – 400 м: меньше, чем может обеспечить мощный лук. Точность, даже при залпе, тоже не слишком высока…

Использовались ли стрелы-ракеты в полевом бою? На Востоке случалось, хотя в общем-то для них требуется цель, по которой промахнуться не легче, чем по осажденному городу. Но – бывало. Огромные массы пехоты в тесном построении, место дислокации вражеской конницы (именно место дислокации отряда, а не отдельные всадники!)… И все равно противника удавалось скорее рассеять, чем перебить. Короче говоря, это оружие применимо в основном против армии, которая не столько хорошо умеет сражаться в плотном строю, сколько категорически не умеет сохранять боеспособность без такого строя.

Любопытно, что, судя по ряду китайско-корейских трактатов, активный интерес к таким «ракетострелам» (иногда – залповым, в духе «катюши»!) возобновляется, после долгой паузы, в XVI–XVII вв. Это очень напоминает поиск «асимметричного ответа» на вызов начинающей проникать в регион полноценной европейской артиллерии. В реальной истории «асимметричность» отнюдь не помогла сравнять шансы… И снова: стоп. Это вновь начинается уровень, за которым стрела перестает быть стрелой.

А как обстояло дело со стрелами в каменном веке? Арбалетов, ракет и прочего, понятно, не существует – только луки. Наконечники стрел – кремень и обсидиан (где есть). Как эти стрелы проявят себя против доспехов, если контакт с одоспешенным миром все-таки состоится? Случилось ведь это в Америке все того же XVI в.! «Выносим за скобки»: неметаллические доспехи и щиты там были, что-то вроде армий – тоже, так что конкистадоры, как и монголы, побеждали не только оружием как таковым.

Для деревянного щита, войлочной или кожаной брони обсидиановый наконечник, чтоб не искать других слов, страшен: за счет естественного микропильчатого края он «вгрызается» в цель лучше стального. Кольчугу (нет, не латы и даже не пластинчатый набор) он тоже пробьет без труда, но… лишь при попадании по нормали: при любых других углах попросту разобьется.

В общем-то это действительно и для европейских стрел с металлическими остриями, но не так критично. В индейской же Америке складывалась парадоксальная картина: облаченный в кольчугу идальго шутя выдерживает полсотни попаданий – а пятьдесят первая стрела, угодив под нужным углом, не то что слегка повреждает кольчатый доспех, но пронзает его, как бумагу. С понятным результатом… А ведь у конкистадоров зачастую и не было ничего, кроме кольчуг: имей они средства на латы – вообще остались бы дома!

Не дура, но и не совсем пуля

(«Нестандартное» метательное оружие)

Смертельный плевок

…Наемники варвары, никудышные в рукопашном бою, но страшные вот так, на расстоянии, своими длиннющими духовыми трубками, стреляющими отравленной колючкой.

А. и Б. Стругацкие «Трудно быть богом»

Дю Бартас покосился на тряпку, под которой лежала вынутая мною колючка, потер лоб, задумался.

– При зрелом размышлении, а также учитывая, что этот, гм-м, сарбакан, без сомнения, является оружием… Однако же, друг мой, насколько сие оружие благородно?

Я с трудом смог удержаться от улыбки.

– Касики, сиречь вожди племен, кои пользуются этими «дудочками», еще полвека назад были возведены Его Католическим Величеством во дворянство. Так что в Новом Свете – это оружие рыцарей.

А. Валентинов «Небеса ликуют»

Между прочим, достойный шевалье мог бы и не так глубоко задумываться. То есть «Графиню Монсоро» он по вполне уважительным причинам не читал (на дворе – середина XVII в.!), но очень модные в ней сарбаканы – не выдумка Дюма. И со времен описываемых в «Графине…» событий из моды они отнюдь не вышли. Ни в Европе вообще, ни во Франции.

Сарбакан к бою готов! На бедре – колчан, на груди – сумочка с «запасными обоймами»: плотно закупоренным отрезком бамбука, полным кашицеобразного яда

«Духовое ружье» (сарбакан) было завезено в Европу еще в начале эпохи Великих географических открытий и сразу же стало любимой «игрушкой» самых разных слоев общества. Оно использовалось и для забавы, и для отработки навыков прицеливания, иногда даже – как средство тайной связи (пульки сарбакана порой скатывались из секретных записок, которые таким образом можно было беззвучно «переправить» в окно или прямо в руки адресату). Как развлекательно-игровой снаряд эта «плевательная трубка» бытует до сих пор, прежде всего – у подростков. Но все-таки мало кто из подростков, даже успев вырасти, представляет ее возможности как боевого или охотничьего оружия.

Первое и главное. Почему-то все, ну прямо-таки все обожают стрелять из сарбакана колючками, сорванными со ствола ближайшей пальмы или ветки ближайшего куста. Напрасно! Надо делать очень ровную и чрезвычайно тщательно обработанную стрелку длиной сантиметров 15–20, иногда даже 30, толщиной – поменьше вязальной спицы; надо обматывать ее черенок близ середины специальным уплотнителем, чтобы как следует прилегала к стволу; надо кропотливо заострять наконечник, порой даже делать на нем надрезы перед острием, чтобы он обламывался в ране (ну и, соответственно, чтобы яд, скапливающийся прежде всего в глубине этих надрезов, без помехи мог делать свое дело)… Попроще, чем изготовление лучных стрел, но тоже целая история.

Хотя вообще-то «снаряд» сарбакана может напоминать собой не спицу, а, извините за выражение, тампакс. Но это уже оружие исключительно «межчеловеческих» отношений, причем – только совсем ближнего боя, городского, уличного, даже скорее коридорного. Плотный короткий жгут волокнистого (не обязательно ватного) «тела», пропитанного ядом, – и торчащее из него тройное игольчатое жало в виде мини-остроги. Вот этот наконечник, разумеется, кованый. А стрела-спица обычно обходится без металла на острие.

… Это все еще «первое и главное». Переходим ко второму. В нашей реальности сарбакан отмечен прежде всего в индонезийско-малайском и пр. регионе – а также в регионе южноамериканском. Сарбакан Старого Света чуть-чуть мощнее и удобней в обращении, потому что снабжен (ну, не всегда – но часто) раструбом-нагубником. Именно он-то и попал в Европу на еще только-только постсредневековом этапе. Современные читатели «Графини Монсоро», наверно, никак не могут понять: через какой раструб один из ее героев ухитряется издавать замогильные звуки, смущая королевскую душу. А это – воронка нагубника. В стреляющих бузиной или рябиной «харкалках» нынешних тинейджеров ничего подобного не имеется, но ведь они – деградировавший тип «оружия», для смертоубийства не предназначенный (и слава богу!).

Неожиданная подробность: для изготовления лучших типов сарбакана требуется ОЧЕНЬ высокий уровень… кузнечного мастерства. Ничего удивительного: представим себе, легко ли просверлить по длине трехметровый шест твердого и упругого дерева, да так, чтобы канал был идеально ровным!

Вот таковы габариты мощного сарбакана(далеко не максимальные: бывает и 11 футов!). Конец его в данном случае еще и снабжен копейным наконечником…

«Боевой» выстрел из такого сарбакана осуществляется сильным и резким выдохом: не реберным, а диафрагмальным. По-индейски, без нагубника, стреляют иначе: следует плотно обжать его губами и закупорить отверстие языком, а затем мощным, но плавным выдохом (тоже за счет диафрагмы) до отказа надувают щеки – и за миг до этого самого «отказа» убирают язык.

(Вы, дорогой читатель, в отрочестве обходились без таких ухищрений? Но – спорим на что угодно! – вы из своей тогдашней «харкалки» ни одного конкистадора не застрелили, да и ягуаров скорее всего на вашем счету немного.)

«Заряд в стволе»: стрелка вкладывается сквозь мундштук (обычно костяной) в тонкостенную гладкую трубку (обычно это какой-либо вид тростника), которая, в свою очередь, вправлена в очень твердое древко, даже при столь невыголном соотношении «длина/диаметр» не гнущееся от собственного веса

…Пробивать броню из сарбакана, кажется, еще ни один фантаст не пробовал. А те же конкистадоры (доспехов у них, как мы уже знаем, катастрофически не хватало) обычно норовили прикрывать себя и своих коней специальными «халатами», выкроенными из… одеял. Полной гарантии это прикрытие не давало, но все-таки позволяло сохранять немало «хитпойнтов». Правда, все же поменьше, чем в Diablo, где индейско-пигмейского вида дикарята (куда смотрят адепты политкорректности?!) бьют по вам залпами почти в упор, но ухитряются лишь минимально испортить самочувствие…

Но все-таки, если без шуток: какова боевая дистанция такой стрельбы?

Наиболее полные данные появились после того, как во время Второй мировой войны американские и австралийские инструкторы проверяли возможность привлечения даякских племен Индонезии к партизанской борьбе против оккупировавших острова японцев. Даяки действовали, естественно, своим традиционным оружием, из которого в джунглевой войне лучше всего показали себя сарбаканы.

На расстоянии 20–25 м духовая стрелка уверенно поражала цель размером с апельсин, вонзаясь в нее достаточно глубоко. На дистанции порядка 35 м (а дальше в джунглях не стреляют) она пробивала армейскую униформу – но в том, собственно, не было нужды, так как меткость сохранялась достаточная, чтобы на выбор попадать в части тела, не прикрытые плотной одеждой. Собственно, на такой дистанции мастер сарбакана попадает даже в летящую (плавно летящую) птицу…

Максимальная дальность выстрела не проверялась – и даяки, и инструкторы подходили к делу пр