/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Лэнг Рейлли

Секрет брата Бога

Грег Лумис

Бывший сотрудник спецслужб, а ныне адвокат Лэнг Рейлли приглашен в Лондон. Его давний знакомый, предприниматель и меценат сэр Ион Уизерсон-Уилби устраивает презентацию недавно найденных древних коптских рукописей. Предполагается, что свитки хранят в себе неизвестные ранее евангелические тексты. Ученый мир замер в ожидании сенсации. И она грянула… В самом начале презентации неизвестные врываются в зал, убивают охранника и похищают Уизерсона-Уилби вместе с рукописями. Лэнг кидается по горячему следу злоумышленников — и едва не расстается с жизнью. По всему видно, что тайной старых текстов заинтересовались очень серьезные люди. Но остановить Рейлли не может уже ничто, ибо риск — его вторая натура…

Грег Лумис

Секрет брата Бога

Памяти Линоры Холломэн.

Я лишился самого преданного своего читателя

Пролог

I

Ватикан
Август 1510 г.

Отец Симон наконец-то нашел ключ.

Собственно, не то чтобы именно нашел — скорее позаимствовал, взял без ведома хозяина и держал столько времени, сколько потребовалось для изготовления копии. Между прочим, это обошлось ох как недешево.

Лишний повод подозревать этого самого Буонарроти.

С какой стати простому ремесленнику, какому-то там живописцу пожаловали комнату с таким затейливым замком в двери? Пресвятой отец чрезмерно мирволит и другим ремесленникам, работающим на строительстве новой ватиканской базилики Святого Петра. Но таких сложных ключей нет ни у кого. Впрочем, мало у кого из них вообще есть ключи.

Действительно, зачем плотникам, каменщикам и прочему сброду запирать свои комнаты? У простолюдина может быть разве что запасная рубаха да овчина для защиты от непогоды, но мало кому из них придет в голову запирать свои «богатства» на ключ.

А вот Буонарроти не такой. Пять лет назад взял да и сбежал из своей жалкой мастерской на пьяцца Рустикуччи — место отнюдь не из тех, где селятся уважающие себя люди, — во Флоренцию. И вернулся, чтобы вновь заняться брошенным делом, лишь после оживленной переписки и личного требования самого папы Юлия II. И папа, вместо того чтобы примерно покарать наглеца, облагодетельствовал его особыми привилегиями.

А ведь Буонарроти, во-первых, известен вовсе не как живописец, а как скульптор.

Во-вторых, этот тип самого дурного нрава. Не он ли когда-то, еще будучи простым учеником, рассорился со своим учителем, знаменитым Гирландайо? Да и теперь не желает ни единого доброго слова сказать о прославленном Рафаэле, главном зодчем всего строительства. И что вовсе неслыханно — вместо того чтобы благоговейно принимать наставления от Его святейшества, он даже не просто возражает, а дерзает кричать и скандалить.

А ведь вспыльчивость Юлия известна всему свету. Наверное, добрая половина обитателей Ватикана сможет в любой момент похвастаться синяками, а то и шрамами от палок, которыми Его святейшество щедро награждает тех, кто ему не угодит. Так почему же он все спускает с рук этому маляру — взять хотя бы тот случай, когда он в буквальном смысле швырял с крыши брёвна в помазанного наместника Бога на земле?

И конечно же нельзя закрывать глаза на то, как верует, а вернее, не верует Буонарроти. Этот человек утверждает, что талантом своим обязан не Всеблагому Господу, а расположению планет на небе в день его рождения, тридцать восемь лет назад. Такие разговоры не подобают доброму христианину, а вот для язычника — в самый раз. К тому же у отца Симона всегда оставалось ощущение, что этот человек знает больше, чем говорит; что он обладает какими-то особыми знаниями, почерпнутыми не из церковного толкования Священного Писания, а из других источников — запретных, приобщение к которым и отвращало его от церкви. Если бы не Юлий, который отводил ему такую важную роль в своих планах, он давно уже познакомился бы с инквизицией.

Все это, взятое вместе и порознь, укрепляло подозрения отца Симона, и в конце концов он решил сделать дубликат ключа.

Он принадлежал к Конгрегации Преподобного собора Святого Петра[1], обеспечивающей практически все бытовые потребности Ватикана, так что никто не заподозрил бы неладного, увидев отца Симона в коридорах верхнего этажа восточного крыла базилики, где были поселены многие из мастеров, занятых на строительстве. Он имел доступ к любым помещениям.

Тем не менее отец Симон приостановился, немного не дойдя до нужной комнаты, и пристально всмотрелся в полумрак длинного коридора, куда почти не проникало яростное солнце римского лета. И лишь удостоверившись, что в этой части коридора никого нет, он вставил ключ в замочную скважину, немного повозился и распахнул дверь.

В первый миг он не увидел ничего необычного. У одной стены небольшой очаг, у другой — кровать. У изножья кровати стоял дубовый сундучок, обитый толстыми полосами меди; туда художник, несомненно, ежемесячно складывал по десять дукатов — грабительскую плату, которую он вытребовал у Его святейшества. Грубо сработанный стул, стол, заваленный кистями, горшками с краской и ступками для растирания пигментов.

А потом он замер, не веря своим глазам. Фигуры, изображавшие…

По спине отца Симона пробежали мурашки. Нет, это попросту не могло быть тем, о чем он подумал.

Не могло.

А если все же могло, то этот человек был в лучшем случае еретиком, в худшем же — демоном. Этот человек, который всегда называл себя лишь по имени — Микеланджело.

II

Джебель аль-Тариф
Неподалеку от Наг-Хаммади,
Верхний Египет
Декабрь 1945 г.

Мухаммед Альф аль-Салман и его брат Хассам Мустафа жаждали мести. И не только потому, что этого требовала фамильная честь: искренняя скорбь по убитому отцу превратилась у них в ненависть, тлеющую, словно уголья костра.

Но прежде всего — сабах, мягкая плодородная земля, которую необходимо добавить в сухой и безжизненный песок, чтобы на нем смогли взойти и вырасти посевы. Ради него они приехали сюда на двух старых верблюдах и принялись измельчать почву вокруг большого валуна.

Вдруг острое, как кинжал, лезвие мотыги Хассама наткнулось на что-то куда менее податливое, чем земля, но не столь твердое, как камень. Братья опустились на колени и принялись разгребать землю руками. Вскоре в яме показалось широкое горло глиняного горшка.

Хассам разогнулся и тщетно попытался стряхнуть с бороды пыль еще более пыльной рукой.

— Брат, неужели Аллах решил явить нам свою милость? Вдруг там сокровище? Сам подумай — что еще стали бы закапывать под скалой?

Мухаммед тоже выпрямился и сел на пятки. Как старший, именно он должен был принимать важные решения.

— А если там джинн?

С младенческих лет они вдоволь наслушались сказок о том, как в незапамятные времена герои заключали в кувшины побежденных злых духов. А тем глупцам, кому довелось потом освободить духа из заточения, оставалось потом горько сожалеть о своей опрометчивости.

Хассам перепачканным в земле узловатым пальцем указал на пятно совсем рядом с запечатанной горловиной:

— Посмотри, старший брат, там трещина. Если даже там и сидел джинн, то он давным-давно сбежал.

Мухаммед некоторое время обдумывал его слова. Да, пожалуй, джинна можно не бояться. Кто знает — вдруг и впрямь там сокровища? Поднявшись на ноги, он точным ударом мотыги снес верх горшка.

Обоим сразу стало ясно, что там нет ни джинна, ни сокровищ. В горшке оказались какие-то кожаные свертки. Тринадцать штук. Надежда на богатства исчезла так же быстро, как и вспыхнула. Братья принялись разворачивать свертки и в каждом обнаруживали хрустящие свитки папируса.

— Ничего не могу прочитать, — пожаловался Хассам, разглядывая лист, испещренный потускневшими, еле различимыми письменами.

— Еще бы, — фыркнул Мухаммед. — Ты же не умеешь читать.

— Но эти буквы совсем не похожи на те, которые я видел на рынке. Наверное, язык какой-то другой.

Мухаммед внимательно огляделся, но не увидел ничего, кроме однообразных сгорбленных барханов и растрескавшихся скал.

— Старые, очень старые бумаги.

— А ведь за старые вещи, бывает, дают много денег.

— Такие старые вещи запрещено оставлять у себя.

Оба не раз слышали о том, как такие же простые бедуины, как они сами, находили что-нибудь очень старое, но прежде чем они успевали отыскать подходы к каирским торговцам антиквариатом, находки попросту отбирали.

Хассам усмехнулся во весь рот, где почти не осталось зубов:

— Может, и запрещено, но ведь никто же не узнает.

Не говоря больше ни слова, они принялись совать свитки за пазухи своих необъятных халатов.

Глава 1

I

Британский музей
Блумсбери, Грейт-Расселл-стрит
Лондон
18:42
Наши дни

Лэнгфорд Рейлли был благодарен своему другу Джейкобу за то, что тот уговорил его купить смокинг для этого случая. Еще из окна такси он оценил обстановку и понял, что даже лучшая пиджачная пара была бы тут неуместна. Все мужчины были в вечерних костюмах, женщины — в платьях от самых знаменитых модельеров. «Диор», «Шанель», «Валентино» и другие, не столь прославленные дома моды были представлены здесь сшитыми специально для этого случая туалетами, каждый из которых, вкупе с сопутствующими драгоценностями, стоил не меньше хорошего коттеджа.

Все присутствовавшие были приглашены на самое важное из событий, какими мог похвастаться почтенный музей в не так давно начавшемся столетии. Лэнгу даже показалось, что он узнал парочку звезд телевидения или кино; имена их он, правда, не мог припомнить (да что там — и не знал никогда).

Ничего не поделаешь, такова жизнь бомонда — его представители приходят и уходят так быстро, что просто нет смысла захламлять память их именами. Стремительный взлет в зенит, неприятности с законом или недостаток политкорректности, реабилитация, портрет на обложке журнала «Пипл», потом отступление на первые полосы бульварных газетенок и в конце концов исчезновение с небосклона, который таким образом освобождался для будущих, никому пока еще не известных знаменитостей. Непродолжительный и полностью предсказуемый путь.

Выбравшись из такси, Лэнг посмотрел по сторонам. Классический фасад старейшего в мире публичного музея лишь смутно намекал понимающим на то, какие бесценные сокровища хранятся внутри. Уже много лет Рейлли обещал себе посвятить их осмотру целый день, а не два-три часа, которые ему порой удавалось выкроить из напряженного графика деловых поездок в Лондон.

Тут его деликатно хлопнули по спине:

— Хватит любоваться, а то как бы нам с тобой не пропустить эту чертову презентацию.

Лэнг обернулся и весело ухмыльнулся:

— Не волнуйся, шампанского и икры тут хватит на весь вечер.

За спиной у него стоял лондонский барристер[2] Джейкоб Аннулевиц — старинный друг и, как раньше говорили, наперсник. И, между прочим, бывший оперативник «Моссада».

Случайно уцелевший во время холокоста, унесшего его родителей, Джейкоб эмигрировал в Израиль, прямо со срочной службы попал в разведывательное управление и тогда же случайно познакомился с Лэнгом — здесь, в Лондоне. О причастности Джейкоба к разведке знали многие его коллеги из других стран, но мало кто был осведомлен о его основной специальности — взрывотехнике. Этот человек, знавший все тонкости своего дела и обладавший непоколебимым хладнокровием, мог и обезвредить тикающую часовую бомбу, и соорудить устройство, которое разнесло бы голову намеченной жертве, не повредив галстук.

Джейкоб улыбнулся в ответ, но скорчил недоверчивую мину:

— Ты это точно знаешь?

Лэнг взял Джейкоба под руку, и они влились в поток гостей музея.

— Во всяком случае, так мне сказал Ион.

Ион.

Сэр Ион Уизерсон-Уилби, предприниматель, инвестор и мультимиллиардер, избегавший Англии и ее грабительских налогов, предпочитал делать состояние в более подходящем для этого климате. Он возглавлял несколько благотворительных фондов. Лэнг был практикующим юристом и помимо этого тоже руководил благотворительным фондом, который спонсировала одна из самых богатых в мире и при этом практически никому не известная корпорация. Благотворительных организаций, способных успешно поддерживать свое существование, было совсем немного, и их главы непременно должны были познакомиться. Так и случилось, и они быстро стали если не друзьями, то по крайней мере хорошими приятелями.

Джейкоб высвободил локоть и оправил свой пояс-камербанд[3].

— Ну, этот парень должен знать. Как-никак, нынче вечером его бенефис. И все-таки что он нам собирается показать?

Лэнг обошел коротышку в смокинге и шотландском килте, который держал под руку женщину, закутанную в пышные и, по-видимому, очень дорогие меха. Из-под мехов сверкало бриллиантовое колье в несколько нитей. Стоило взглянуть на даму, как на память сразу приходила наряженная рождественская елка.

— Что-то из пропавшей библиотеки Наг-Хаммади.

Нетрудно было заметить, что у Джейкоба сразу пропал интерес к происходящему:

— Черт побери! Ты хочешь сказать, что я вырядился как клоун, чтобы посмотреть на то, чего не смогу даже прочитать? И ради этого мне придется целый вечер толкаться с такими же несчастными? Кроме того, я уверен, что они будут как две капли воды похожи на те фотографии, которые я уже видел много раз.

Лэнг остановился у входа и протянул охраннику в форме напечатанное на мелованном картоне приглашение.

— Ты о Свитках Мертвого моря?

— Думаешь, они будут чем-то различаться?

Они вошли под купол Большого двора — самое большое помещение Лондона.

— Свитки Мертвого моря — это клочки пергамента, которые находили в пещерах близ Хирбет-Кумрана с 1947 по 1955 год. Насколько мне известно, часть из них сейчас в Еврейском университете, а часть — в Иорданском музее истории Палестины. И пока политики и ученые разных стран несколько десятков лет выясняли отношения, доступ к рукописям был закрыт для всех.

Джейкоб громко фыркнул:

— Ох уж эти мне ученые! Неужели ты надеешься, что они согласятся поделиться друг с другом своими знаниями? Нет, они будут грызться, как поганые псы за обглоданную кость.

Жизненный опыт Лэнга полностью подтверждал это замечание.

— В общем, библиотека Наг-Хаммади состояла из полутора десятков свитков, завернутых в кожу, и хранилась в глиняном кувшине, который откопали в Египте два араба. Записи были сделаны по-коптски — на египетском языке, но греческими буквами. Неизвестно каким образом, но свитки, датируемые эпохой Коптского Египта — четвертым веком, — отлично сохранились. Арабы принес ли находку домой, и там их мать извела часть рукописей на растопку очага. У этих парней вроде бы были нелады с полицией — что-то связанное с местью за убийство отца; они боялись, что власти отберут эту находку, и сбыли то, что осталось, за бесценок торговцу антиквариатом из Каира.

Джейкоб то потирал руки, то засовывал их в карманы, то складывал за спиной, как это частенько бывает с курильщиками, когда обстоятельства вынуждают их временно отказаться от своего пристрастия. Ну а Лэнг втихомолку радовался тому, что повсюду висели таблички, извещавшие о запрете на курение, и его другу волей-неволей приходилось держать свою вонючую трубку в кармане. В конце концов Джейкоб взял с подноса у проходившего мимо официанта бокал с шампанским:

— И много осталось?

— Ты сейчас увидишь все. А сколько этих бесценных рукописей было в горшке, так никто и не знает.

Джейкоб, удовлетворенный качеством шампанского, облизал губы:

— Но хотя бы выяснили, что в них написано?

— Да. Это списки с оригиналов Евангелий, в том числе и не вошедших в Священное Писание. Например, Евангелие от Иуды. И то, что назвали Тайным евангелием от Иакова — потому что в нем содержатся откровения, которые Иисус втайне от всех сообщал Иакову. Ну и сама книга Иакова, или протоевангелие, в котором имеется много параллелей с Евангелиями от Луки и Матфея.

Джейкоб покрутил головой, высматривая следующий поднос с шампанским, но тут к ним протолкался сквозь толпу рослый мужчина с зачесанными назад серебряными волосами, опускавшимися до воротника сорочки.

— Лэнгфорд Рейлли! — воскликнул он, протягивая руку. — Я искренне рад, что вы нашли возможность выбраться на мою маленькую вечеринку!

— Ион! — Лэнг широко улыбнулся и с удовольствием пожал руку виновника торжества. — Ну как же я мог ее пропустить?

Тем более что у него все равно были дела в Лондоне.

Он повернулся к Джейкобу:

— Это мой друг Джейкоб Аннулевиц. Я решил, что присутствие еще одного гостя не создаст вам трудностей.

— Ни в коей мере, — отозвался Ион, встряхнув руку Джейкоба. — Немного больше разбавят шампанское водой, только и всего. Рассказывайте: как дела?

— Все по-старому, — сказал Лэнг. — Управляю фондом и стараюсь не утратить адвокатской квалификации.

— Все занимаетесь… как вы это назвали? Ах да, защитой преступников в белых воротничках. Заботитесь о том, чтобы богатые жулики вечно обеспечивали вас работой.

Джейкоб ловким движением поставил пустой бокал на поднос проходившего мимо официанта и подхватил полный. Ион и Лэнг последовали его примеру.

— Лучше представлять в суде богатых и влиятельных людей, — усмехнувшись, сказал Лэнг, — чем бедных и угнетенных. Они больше платят. Не знал, что вы связаны с антикварным бизнесом.

— Чистая случайность. Наткнулся на рукописи, которые, по-видимому, относятся к той части библиотеки Наг-Хаммади, что не попала в каирский Коптский музей. — Он пожал плечами и добавил с деланой скромностью: — Я решил, что в Британском музее для них будет самое подходящее место.

Более чем подходящее. За два века колониального владения Египтом британцы имели неограниченные возможности прибирать к рукам все лучшее, что находили там во время археологических раскопок. А в последние годы египетские власти все настойчивее требовали вернуть им хотя бы часть древностей — в первую очередь Розеттский камень и гигантское изваяние Рамзеса II.

Послышался звон колокольчика. Ион подвернулся на звук:

— Увы, скомандовали мой выход. Пора начинать презентацию.

— Надеюсь, вы не станете слишком сильно ее затягивать? — шутливо осведомился Лэнг.

— Насчет меня можете не волноваться; боюсь только, что не смогу поручиться на этот счет за своего музейного куратора. — Он круто повернулся, так что подошвы туфель, на которые пошла лучшая кожа, конечно же, не одного крокодила, скрипнули по полу. — Церемонии вроде этой устраивают в специальном выставочном зале, комната номер семьдесят — это не доходя до читального зала.

Лэнг и Джейкоб влились в толпу, которая медленно заполняла длинное и сравнительно узкое помещение. Стоявшие полукругом стойки с толстым красным бархатным шнуром отгораживали от публики большой стол, накрытый белой шелковой скатертью. За столом стояли, повернувшись к публике, Ион и величественный мужчина в очках. Лэнг решил, что это не кто иной, как велеречивый куратор.

Ион, улыбаясь, кивал знакомым, попадавшимся среди присутствующих. Потом поднял руку:

— Друзья мои, прошу уделить мне немного внимания!

Голоса сразу стали стихать, и не прошло и минуты, как в зале воцарилась тишина.

— Прежде всего, я хочу поблагодарить…

Вдруг где-то за его спиной раздался короткий резкий звук выстрела, который невозможно было спутать ни с чем другим.

Лэнг и Джейкоб переглянулись и принялись молча пробираться к противоположным стенам помещения.

Один из охранников показался в дверях, споткнулся и упал ничком, перевалившись через бархатное ограждение. Вокруг его головы сразу растеклась лужа крови.

Громко закричала какая-то женщина.

Ион попятился:

— Что за черт?!

В дверях возникли и сразу же рассыпались в обе стороны четверо мужчин. Лица были скрыты черными шапками-масками, в руках у всех пистолеты, направленные на публику.

Не издав ни звука, одними жестами они приказали людям (в том числе и двоим безоружным охранникам, таким же беспомощным, как и все остальные) отойти подальше. Ион и куратор тоже поспешно отступили от стола, насколько было возможно.

Вооруженные налетчики двигались ловко и четко, как танцовщики в балете. Двое держали гостей Иона под прицелом, а еще двое сняли со стола стеклянный ящик, засунули лежавшие под ним свитки в мешок для мусора и, пятясь задом, отступили за дверь. Вторая пара подхватила Иона под руки и, волоча его за собой, быстро последовала за ними.

Секунду-другую все ошарашенно молчали, а потом начался форменный бедлам. Все пытались отдавать какие-то команды, многие кинулись к неподвижно лежавшему охраннику. Из карманов лихорадочно извлекались мобильные. Впрочем, Лэнг сомневался, что в таком гвалте можно было что-то внятно сообщить или услышать.

Они с Джейкобом кивнули друг другу и поспешили вдоль стены к ближайшему выходу, ведущему в ту сторону, куда исчезли налетчики.

Лэнг свернул за угол и оказался в читальном зале, сохранившем облик Викторианской эпохи, когда за его столами работали такие люди, как Маркс, Ганди и Джордж Бернард Шоу. Стулья возвышались, словно часовые, возле дубовых столов, отбрасывая нечеткие тени в слабом свете бесчисленных окон, проделанных в основании купола.

На противоположной стороне зала Лэнг заметил какое-то движение. Не укрылось оно и от взгляда Джейкоба, который уже двигался в том направлении.

Не слишком хорошо понимая, что же следует делать, Рейлли пересек огромный круглый зал, стараясь по возможности укрываться за высокими спинками стульев, «зиг-зауэр Р226» калибра 9 мм, оставленный им на память о службе в Управлении, праздно лежал в ящике тумбочки, стоявшей возле кровати в квартире, находившейся далеко за океаном. Но даже догадайся он прихватить его с собой, что он мог бы поделать с одним пистолетом против четырех, да еще и с риском самому подстрелить Иона? И все же он не мог просто опустить руки в такой ситуации.

Навыки, усвоенные много лет назад, вернулись легко и незаметно — так человек не замечает на плечах старую, заношенную почти до дыр, но все же любимую куртку. Есть вещи, которые просто невозможно забыть. Двигаться спиной к стене, избегать пятен света, падавшего сверху, и стараться не оказываться на светлом фоне, где твое тело вырисовывается отчетливой силуэтной мишенью. Убитый охранник служил веским доказательством того, что похитители Иона взяли пистолеты не для того, чтобы пугать народ. Охранник был безоружен, и скорее всего, его пристрелили, только чтобы напугать присутствующих. Так что вряд ли они станут раздумывать, стоит ли убивать преследователей.

Прижимаясь спиной к стене, Лэнг наклонился и, осторожно приоткрыв дверь, заглянул в следующее помещение.

Египетская комната. Золотые безделушки, коптское искусство и посередине — тускло поблескивавшая металлическими частями в слабом свете дежурных лампочек реконструированная колесница, с полной упряжью и большим колчаном, откуда торчало несколько дротиков. Не хватало лишь лошадей да воина с возницей.

Лэнг проскользнул в зал.

Тут же прогремел выстрел, гулко раскатившийся в замкнутом пространстве. Штукатурка совсем рядом с его головой брызнула в разные стороны, и осколки, зажужжав, будто рассерженные пчелы, впились в его лицо.

Лэнг «рыбкой» кинулся под колесницу, на долю секунды опередив второй выстрел. Сверкнувшая в дальнем конце зала вспышка выдала местонахождение стрелка.

В эти секунды Лэнгу больше всего хотелось, чтобы египтяне не были столь искусны в деле строительства своих боевых орудий. На площадке колесницы могли поместиться стоя лишь два человека — возница и лучник или копейщик. Передок представлял собой хрупкую решетку. Античная боевая повозка строилась для быстрых атак и потому была очень легка. А следовательно, не предоставляла практически никакого укрытия от современного огнестрельного оружия. И человек с пистолетом это знал.

В зале было слишком темно для того, чтобы разглядеть противника, но шаги по мраморному полу Лэнг слышал вполне отчетливо, и эти шаги раздавались по другую сторону его эфемерного укрытия.

Он огляделся в поисках какого-нибудь еще места, где можно было бы спрятаться, чтобы не оказаться беспомощной жертвой. Ничего подходящего не было.

Нужно было что-то делать, причем немедленно.

Шаги остановились, и Лэнг сорвался с места. Выкатившись из-под колесницы, он стал на колени и толкнул почти невесомую повозку. Она послушно повалилась. Лэнг разглядел в полумраке, как мужчина инстинктивно вскинул руку, закрывая лицо.

Ту самую руку, в которой был зажат пистолет.

Прежде чем хрупкое сооружение успело грохнуться на пол, Лэнг протянул левую руку и выхватил из колчана один из остроконечных метательных дротиков. Молниеносно перекинув оружие в правую, он отвел руку за спину и метнул древнее оружие, хищно сверкнувшее в слабом ночном освещении.

Бронзовое острие вонзилось налетчику в живот. Он упал на колени и опустил руку с пистолетом. Лэнг услышал два совершенно несхожих звука — тот странный хруст, с каким мясник обрубает тяжелым секачом мясо с костей, и полный изумления не то возглас, не то выдох.

Налетчик выронил пистолет и с трудом поднялся на ноги, ухватившись обеими руками за торчавшее из живота длинное древко. Сквозь прорези маски было видно, как в его глазах промелькнуло выражение полного неверия в происходящее, он снова опустился на колени, будто решил помолиться, а потом рухнул ничком. Деревяшка, пережившая не одну тысячу лет, с громким хрустом сломалась.

Лэнг метнулся вперед, подхватил с пола пистолет и откатился в сторону, туда, где тени показались ему погуще, на случай, если поблизости окажется кто-нибудь из компаньонов противника.

С секунду не было слышно ни звука.

Затем появился Джейкоб, вооруженный кривой саблей с волнистым лезвием, какие любили древние египтяне. Он посмотрел на лежавшее на полу тело и перевернул его ногой.

— Сдается мне, что за последние тысячу-полторы лет это первый человек, убитый дротиком фараона.

Лэнг поднялся на ноги:

— Может, и так. Но нужно искать остальных. — Он взглянул на пистолет и лишь сейчас заметил, что в руке у него «вальтер РРК» — любимое оружие Джеймса Бонда. Устаревшее, небольшого калибра, зато удобное для того, чтобы скрытно носить его. — По крайней мере, мы теперь не с пустыми руками. Идем!

Джейкоб предостерегающе прикоснулся к локтю Лэнга.

— Только не пори горячку. Расклад пока что не в нашу пользу.

Быстро, но осторожно они пересекли экспозицию Древнего Египта и оказались в совершенно пустом, просторном помещении. Судя по широким воротам высотой до самого потолка, здесь был грузовой въезд. Лэнг толкнул маленькую дверь, прорезанную в большой створке, и с изумлением обнаружил, что она не заперта. Вероятно, этим самым путем налетчики и проникли в здание.

Чуть приоткрыв дверь, Рейлли выглянул на Монтегю-плейс — улицу, на которую музей выходил задним фасадом, — и сразу услышал звук мотора автомобиля, быстро отъезжавшего от тротуара в сторону окаймленной деревьями Рассел-сквер.

Темнота не позволила рассмотреть не только номер, но даже марку автомобиля, двигавшегося с выключенными фарами. Лэнг тяжело вздохнул, как спортсмен, отходящий от всплеска адреналина после проигранного забега.

— Они сперли этот поганый папирус, — проворчал Джейкоб, стискивая в зубах вожделенную трубку. — Только непонятно, какого рожна им надо от твоего друга Иона.

Лэнг повернулся и пошел обратно. Убитого следовало обыскать, даже несмотря на то, что Рейлли был уверен: они ничего не найдут.

— Боюсь, мы скоро это узнаем, — вздохнул он.

Как и следовало ожидать, на трупе ничего не нашлось. Почти ничего.

В одном из карманов обнаружился маленький измятый клочок бумаги. Погибший, вероятно, понятия не имел о его существовании. Лэнг аккуратно расправил его на гладком мраморном полу возле трупа и прищурился, всматриваясь в него при тусклом свете.

— Я-то думал, ты нашел его водительские права, — хмыкнул Джейкоб, глядя ему через плечо. — Или хотя бы карту медицинского страхования.

Лэнг протянул ему находку:

— Слишком темно, не прочесть. Может быть, какая-то квитанция?

Джейкоб снова фыркнул:

— На счет из забегаловки в Дорчестере вовсе не похоже. — Он наклонился и взял у Лэнга бумажку. — Похоже… похоже на клочок посадочного талона.

— Посадочного талона?

— Ну да. — Он покрутил бумажку, пытаясь получше разглядеть ее. — Слушай, тут можно разобрать и дату, и место в салоне.

— Отлично. Остается только подобрать нужный рейс. Вряд ли их будет больше пары тысяч.

Джейкоб вернул бумажку Лэнгу:

— Ты чертовски неблагодарен. Сам подумай, насколько это лучше, чем ничего, а?

Действительно лучше. Но ненамного.

II

17, Пол-стрит,
Вапинг, Лондон
19:06

Инспектор Дилэн Фитцвильям ожидал этого звонка со вчерашнего дня, когда получил извещение от службы иммиграционного контроля.

Этот американец, Лэнгфорд Рейлли, снова заявился в Лондон. Каждый визит мистера Рейлли сопровождался какими-нибудь страшными безобразиями, словно он тащил их за собой с той же неизбежностью, с какой высотный самолет оставляет за собой инверсионный след. Именно поэтому инспектор оставил постоянно действующий запрос — чтобы его ставили в известность всякий раз, когда паспорт мистера Рейлли окажется под сканером контроля в Хитроу или Гатуике, а также если мистера Рейлли вдруг опознает система идентификации лиц, под каким бы именем он ни явился. Как ни странно, мистер Рейлли всегда оказывался совершенно не причастным к преступлениям, случавшимся во время его визитов, и все же инспектор сохранял прежний порядок неизменным.

Вот и сейчас он вернулся, как, если верить поговорке, возвращается к своему хозяину фальшивая монета. И не исключено, что кому-то снова придется умереть.

Закончив обед и устраиваясь перед телевизором, Фитцвильям осмелился понадеяться, что, может быть, мистер Рейлли хоть на этот раз покинет Соединенное Королевство, не привлекая к своей персоне внимания полиции. В конце концов, Рейлли приехал, чтобы ознакомиться с деятельностью каких-то медицинских учреждений, финансируемых его фондом, а на этот вечер у него запланировано какое-то безобидное мероприятие в Британском музее. Так что шансы на то, что чертов янки уберется туда, откуда явился, прежде чем в Лондоне появится несколько новых трупов, определенно имелись.

Но эта надежда рассеялась как дым, едва зазвонил телефон.

Ограбление и похищение? Двое погибших — охранник музея и один из похитителей? И он совершенно не удивился, узнав, что со вторым из них разделался этот самый Рейлли. А сэра Иона Уизерсона-Уилби, судя по всему, похитили. Одного из самых известных филантропов страны… Пресса ухватится за это, словно за очередной скандал в Букингемском дворце. Разница лишь в том, что когда кто-нибудь из королевской семьи попадается на поведении, достойном самых низкопробных «евроотбросов», на полицию и то давят не так сильно, как это будет в данном случае. Инспектор почувствовал, что у него начинается мигрень, причиной которой мог быть только Лэнгфорд Рейлли.

Сокрушенно вздохнув, он поднялся и направился в гардеробную, пристроенную к прихожей. Там было хорошо слышно, как за гипсокартонной стеной опять ругаются Уилсоны, хозяева второй половины дома.

— Уходишь, дорогой? — спросила из кухни Шэндон Фитцвильям, его жена. — Когда тебя ждать?

— За час вряд ли управлюсь, — мрачно ответил он старинной семейной шуткой.

От того, что ему пришлось больше четверти часа ждать, пока подъедет машина, за рулем которой сидел Пател, его непосредственный подчиненный и личный водитель, настроение инспектора, понятно, не улучшилось. Как всегда, от Патела исходил сильнейший запах карри, из-за которого в крохотном «BMW» было просто нечем дышать. И еще хуже у него на душе сделалось, когда темное лицо молодого человека расплылось в широкой улыбке, как будто он был донельзя доволен тем, что прервал вечерний отдых своего начальника:

— В Британский музей, сэ-ар?

Фитцвильям проглотил просившийся на язык резкий ответ, так как хорошо знал: Патела никакой колкостью не прошибешь.

— Да, да. В музей.

Два квартала по Грейт-Рассел-сквер и Монтегю-плейс и вся Рассел-сквер были огорожены широкой желтой лентой. Сквер перед музеем был залит слепящим светом фар и прожекторов, а по бокам яростно переливались красным и синим мигалки полицейских машин. Так что о свершившемся преступлении из жителей Блумсберри могли не знать только слепые и глухие.

Внутри поставили кордон из полицейских, не позволявший никому из присутствовавших покинуть здание, — классический пример того, как в конюшне устанавливают усиленный караул после того, как лошадей свели. Двое полицейских, расположившихся за маленьким столиком под стеной огромного крытого двора, записывали фамилии и адреса возможных свидетелей, допрос которых должен был растянуться на несколько дней.

— Где мистер Рейлли? — спросил Фитцвильям у одного из констеблей, охранявших двери.

Тот указал пальцем:

— Вот он, сэр, совсем рядом.

Инспектор никогда еще не видел этого человека воочию, но хорошо помнил его лицо и по съемкам телекамер в Хитроу, и по запросу на розыск, поступившему к нему когда-то из-за границы. И сразу узнал его — он сидел возле коренастой рыжеволосой женщины в полицейской форме, записывавшей его слова.

Американец был не настолько высок ростом, как представлял его себе инспектор, — до двух метров ему порядком не хватало. Темные волосы с заметной проседью на висках. Его смокинг был, по всей видимости, сшит на заказ — очень уж хорошо сидел. Он спокойно, не спеша, отвечал на вопросы, похоже нисколько не переживая из-за того, что только что убил человека. Копьем, если те, кто докладывал Фитцвильяму, ничего не перепутали.

Стоявший рядом с ним адвокат-еврей Аннулевиц, невзирая на надписи, запрещающие курить, сжимал в зубах трубку. Невысокий, лысый и полноватый. Фитцвильям подумал, что отношения этих людей вряд ли ограничиваются общностью адвокатской профессии. Именно рядом с домом Аннулевица Рейлли однажды убил двух так и оставшихся неопознанными преступников. Инспектор не сомневался, что это было делом его рук, хотя доказать ничего не удалось. Через пару лет Рейлли умудрился удрать из служебного кабинета Аннулевица в Темпл-баре, оставив людей Фитцвильяма с длиннющим носом…

Лэнг как раз заканчивал в третий раз рассказывать о недавних событиях, когда к нему подошел человек в заметно поношенном твидовом пиджаке — единственный из присутствовавших мужчин, одетый не в смокинг и не в полицейскую форму.

— Инспектор Дилэн Фитцвильям, — представился незнакомец.

— Лэнг Рейлли, — ответил Лэнг, протягивая руку.

Инспектор взглянул так, будто боялся, что протянутая рука вот-вот взорвется, и засунул свои руки в карманы пиджака.

— Мне хотелось бы услышать от вас о событиях минувшего вечера.

Тон сказанного ясно давал понять, что это отнюдь не просьба, а приказ.

— С удовольствием, — сказал Лэнг. — Стол, за которым сидят ваши служащие, записывающие данные свидетелей, находился в помещении, расположенном возле читального зала. Ион стоял…

— Вы имеете в виду сэра Иона Уизерсона-Уилби?

И откуда у британцев такое почтение к титулам? Ведь, кроме пустых слов, от былой знати давно ничего не осталось, а ее представители — всего лишь лакомый кусочек для стервятников из желтой прессы.

Лэнг завершил свое повествование.

— Вас не затруднит пройти со мною в зал номер четыре, в экспозицию Древнего Египта?

И снова это была не просьба, а приказ.

Фотограф делал последние снимки мелового контура на полу. Уборщик с ведром и шваброй томился неподалеку, ожидая, когда можно будет ликвидировать темное пятно запекающейся крови. Обломки колесницы уже убрали — по всей вероятности, в реставрационные мастерские музея.

Фитцвильям задумчиво потирал подбородок:

— Значит, вы напали с копьем на человека, вооруженного пистолетом…

— У меня не было другого выхода.

— Но почему же вы не стали ждать полицию, как все остальные?

Опытное ухо Лэнга без труда уловило в этом вопросе оттенок обвинения.

— Потому что я не хотел, чтобы они похитили Иона. Сэра Иона.

— Но почему вы решили, что они уведут его куда-то за пределы здания?

Взгляд Лэнга остановился на фотографе, убиравшем в кофр свое хозяйство:

— Тогда зачем же им было уводить его отсюда?

— Но ведь они были вооружены. Что, по вашему мнению, вы могли против них предпринять?

Лэнга этот бесцельный допрос стал не на шутку раздражать.

— Спросите своих подчиненных, которые убрали то, что находилось в этом зале.

Ощутив вызов в ответе, Фитцвильям решил сменить тему:

— Давайте-ка взглянем на грузовые ворота. Вы не против?

Двери были широко распахнуты; снаружи несколько полицейских внимательно изучали проезжую часть и тротуары.

— Эти двери не из тех, которые можно запросто открыть изнутри, если они заперты, — заметил Фитцвильям.

Лэнг, установивший это гораздо раньше, ничего не сказал.

— Отсюда можно предположить, что они были не заперты, и, возможно, намеренно.

Лэнг снова промолчал. Фитцвильям опять потер подбородок:

— Что вы думаете на этот счет, мистер Рейлли?

— Жаль, что вы не можете расспросить охранника, которого они застрелили.

Инспектор расслабленно уронил руки:

— То есть?

— То есть — кто-то должен был их впустить. В этом случае убийство — единственный надежный способ застраховаться от опасности, что сообщник проболтается, кто они такие.

Фитцвильям медленно кивнул. Да, этот американец причинил ему немало хлопот, но глаз у него наметанный, ничего не скажешь.

— Полагаю, вы осмотрели убитого. Не попалось чего-нибудь такого, что помогло бы его опознать?

Лэнг непроизвольно сунул руку в карман и прикоснулся к скомканному кусочку плотной бумаги, половинке посадочного талона из самолета, если только это действительно был посадочный талон. И внезапно решил не говорить о нем. В те годы, когда он работал в Управлении, информация была основой основ — поделись ею с кем-нибудь, и можешь считать, что ты никогда ничего не знал.

— Ровным счетом ничего.

III

Гостиница «Нью-Мермейд инн»,
Хай-стрит,
Рай, Восточный Сассекс
На следующее утро

Дженни Фастинг никогда не могла понять, почему такой богатый человек, как Лэнгфорд Рейлли, останавливается в этой старинной гостинице. Низкие потолки, неровные полы, щелястые двери и помутневшие от старости стекла в похожих на решетки оконных переплетах. Как-то раз она даже набралась смелости и спросила его об этом, и он ответил, что если это обиталище устраивало Елизавету Тюдор, то и для него сойдет. С ним можно было бы согласиться, если бы не тот неоспоримый факт, что с тех пор, как добрая королева Бесс посещала Рай, чтобы выяснить причины перебоев в поставках рыбы, дом изрядно состарился. Тогда Рай был крупным портом и содержал большой рыболовный флот, но за прошедшие века устье реки занесло илом и все в корне изменилось. Когда сюда приезжала королева, гостиница была новехонькой, поскольку ее выстроили вместо прежней «Мермейд инн», сгоревшей вместе с доброй половиной города во время неожиданного налета французов. Впрочем, Дженни была готова поручиться, что на самом деле Елизавета I здесь вовсе не бывала.

Это было общей чертой, присущей всем янки, — они буквально обожествляли старину, даже разрушающиеся от ветхости старые дома. Янки. Она знала, что ее босс Лэнг Рейлли ни в коем случае не применял к себе это слово, а причиной тому были раздоры, происходившие в Америке более ста лет тому назад. Какое-то вторжение Северных штатов, а что американцы подразумевали под этим, известно только им самим[4].

Еще одной особенностью янки — э-э… американцев — было то, что они всегда спешили. Потому-то ее разбудил за полночь звонок из Лондона. Мистеру Рейлли потребовалось встретиться с нею в маленькой лаборатории, которую его фонд организовал в Рае для обслуживания других учреждений фонда, расположенных на Британских островах. Здесь содержание лаборатории обходится куда дешевле, чем в Лондоне, и автомобильное движение гораздо спокойнее. Что там говорить — главная улица в Рае до сих пор была вымощена булыжником, и вдоль нее тянулись дома, у которых лишь первые этажи были кирпичными, а вторые выставляли напоказ беленые стены с толстыми балками каркаса. Город словно мечтал о возвращении славной королевы.

Попроси Лэнг ее о встрече не в лаборатории, а где-то в другом месте, Дженни могла бы нафантазировать что-нибудь вроде романтического свидания. Конечно, во время двух прошлых встреч в поведении мистера Рейлли не было ничего сверх обычной вежливости, но ведь он был холостяком и весьма хорош собою. И очень богат. И не выказывал даже намека на интерес к скромной лаборантке, каковой была Дженни.

Она нервно запустила пальцы в мягкие волосы цвета лежалой соломы. Когда-нибудь она сделает операцию и наконец избавится от осточертевших очков с толстыми стеклами. Ну а пока придется выглядеть самой собою — лабораторной затворницей. Одинокой лабораторной затворницей.

К тому же не было ничего романтичного в том, что тебя заставляют вылезти из постели и вместо сна рассматривать под электронным микроскопом какой-то обрывок бумаги, чтобы к завтраку сделать его читаемую копию. Вообще-то это не ее работа. Ее работа — разгадывать биохимические загадки. Но мистер Рейлли — ее босс, и если он считает, что оборудование ценой в несколько сотен тысяч фунтов стерлингов нужно использовать для изучения клочка бумаги, значит, нужно поступить так, как он хочет. Обычный посадочный талон аэропорта. Зачем он может понадобиться? И даже если он зачем-то нужен, а его случайно порвали, разве не проще было бы позвонить в авиакомпанию и попросить восстановить его?

Но слово Рейлли — закон.

И поэтому она сидела в обеденном зале «Нью-Мермейд», потягивала чай, заваренный, если судить по вкусу, еще вчера, и ждала Лэнга Рейлли.

Он появился ровно в восемь часов, свежий и, по-видимому, отлично выспавшийся, сел за стол напротив нее, пожелал ей доброго утра и заказал у подошедшего хозяина копченую рыбу с яичницей.

Дженни всегда удивлялась, как некоторые, и Лэнг Рейлли в том числе, могли справиться в такую рань с прокопченной, сочащейся янтарным жиром рыбиной. Это блюдо было чисто английским, таким же, как пятичасовой чай, и все же вид и запах убитой рыбы за завтраком вызывали у нее самое настоящее отвращение. Ну почему бы ему не взять на завтрак, например, сосиски с картофельным пюре, как это водится у работяг? Но, несмотря на это ощущение, она будто зачарованная следила, как Рейлли умело извлек из рыбины хребет со всеми костями.

— Так что же вы выяснили? — спросил он.

Хотя она знала это совершенно точно и все помнила, но все же полезла в сумочку и вынула оттуда увеличенную копию:

— «Эгейские авиалинии», рейс 162, место 24-В. Либо двадцать третье, либо двадцать пятое число минувшего месяца. Слишком уж сильно затертая бумага, чтобы сказать наверняка.

Он протянул руку, чтобы взять бумагу:

— А что это за рейс, не удалось узнать?

Она покачала головой:

— С информационными службами «Эгейских авиалиний» в такую рань связаться не удалось, работают только автоответчики, но я с удовольствием…

Если бы Дженни была в силах распоряжаться подобными вещами, самое горячее место в аду досталось бы тем, кто изобрел автоинформатор, который своим безжизненным механическим голосом вещал что-то никому не нужное и отсылал в конце концов к другому, точно такому же издевательскому голосу.

Лэнг улыбнулся, продолжая уверенными движениями разделывать рыбу:

— В этом нет никакой необходимости. Вы сделали свою работу, и я вам очень признателен. Со следующим чеком вы получите небольшой сюрприз.

— О, мистер Рейлли, — воскликнула она, — мне совсем не нужно…

И осеклась на полуслове. Мужчина за соседним столом определенно прислушивался, пытаясь скрыть свое любопытство за раскрытым номером свежей «Таймс». А последние слова Дженни прозвучали совсем не так, как… как полагается сотруднице разговаривать со своим начальником. Она подумала о том, что мог представить себе любопытствующий сосед, и густо покраснела.

Лэнг вскинул руку, прерывая возражения:

— Не лишайте старичка удовольствия.

Удовольствия? Старичка? Да она бы все на свете отдала за… Дженни поймала себя на этой мысли, сделалась совсем пунцовой и после непростой борьбы с собой пробормотала:

— Большое спасибо.

Через пятнадцать минут Лэнг сидел у себя в номере и недоуменно рассматривал полученную от Дженни копию. После неоднократного переадресовывания с одного номера на другой он все же добрался до живого человека, который сообщил, что интересующий его рейс выполнялся самолетом «Аэробус 320–200» из Родоса в Афины. Нет, в «Эгейских авиалиниях» строго придерживаются политики конфиденциальности, которая категорически запрещает раскрывать имена пассажиров, занимавших то или иное место.

Лэнг тут же набрал номер в Соединенных Штатах и услышал сонное:

— Да…

— Джимми?

— Ну надо же — звонит в два часа ночи и не знает, туда ли попал!

Если бы личные качества были единственным достоянием Джимми Эджа, оставаться бы ему безработным. К счастью, он был помешан на компьютерах, да так, что не желал знать ничего остального. Но, теперь уже к несчастью, его способности имели наибольшее приложение в той сфере, которая категорически не одобряется законом. Проникновение в банковские сети и исправление записей в базах данных приносили ему куда больший доход, чем он мог бы получить от добропорядочного программирования по заказам корпораций. Во время расследования его дела Лэнгу удалось сговориться на сделку о признании вины — Джимми представил полный список своих жертв в обмен на условный срок. Прокурор, возмущенный снисходительностью суда, выл, словно раненый зверь, но деваться было некуда: как сказал представитель одной из крупнейших финансовых организаций, без помощи Джимми им пришлось бы наводить порядок в своих электронных архивах не один год, да и то без полной гарантии успеха.

— И вас тоже с добрым утром, — невозмутимо отозвался Лэнг. — У меня есть для вас работенка.

— Ну-ну, — проворчал Джимми, узнав наконец голос Лэнга. — Клиенты обычно обращаются ко мне в светлое время суток.

— Большинство ваших клиентов избегает света, хоть днем, хоть ночью, — парировал Лэнг. — У вас есть карандаш под рукой?

Не прошло и десяти минут, как Джимми перезвонил Лэнгу.

— Он пересел на самолет из Афин до Рима. И на этом все, — сообщил Джимми без какого-либо вступления. — Билет на фамилию Франджелли, адрес и телефон — римские. Контактный номер — предоплаченный сотовый телефон, адрес на Корсо, но в природе такого нет. Фамилия Франджелли в архивах «Эгейских авиалиний» или какой-нибудь еще крупной авиакомпании из тех, до которых я успел добраться, не встречается. Нет его ни в Гугле, ни в какой-либо из американских или европейских кредитных баз. По-моему, вы имеете дело с вымышленными именем и прочим.

— Контактный телефон относится к Родосу или Афинам?

— Одна и та же зона.

Лэнг на секунду задумался:

— Спасибо, Джимми. Я свяжусь с вами, если потребуется еще какая-то информация.

— Жду не дождусь.

Лэнг нажал на кнопку прекращения разговора и убрал смартфон в карман. Пассажир с выдуманным именем, перелет между двумя городами, не имевшими никакого отношения к местам, где у Лэнга были какие-либо интересы… Впрочем, информация сродни хорошему вину — с возрастом набирает качество и цену.

IV

Пьяцца деи Кавалъери ди Мальта,
Авентинский холм,
Рим
Через два часа

Двое мужчин бок о бок шли по дорожке, гравий поскрипывал у них под ногами. По обе стороны дорожки выстроились кипарисы, словно стрелка, указывая на расположенный примерно в миле отсюда Ватикан и создавая одну из знаменитейших оптических иллюзий Рима — деревья не полностью закрывали боковой обзор, и поэтому когда наблюдатель шел вперед по дорожке, казалось, будто базилика удаляется от него.

Уже много лет пьяцца была недоступна для широкой публики.

Ни один из собеседников не обращал внимания на изумительный вид.

— Что это за человек, из-за которого мы лишились одного из наших братьев? — спросил по-итальянски старший из двоих.

Спутник отвечал ему на том же языке, но акцент явственно давал понять, что итальянский для него не родной:

— По списку приглашенных мы установили, что это, скорее всего, некий Рейлли, американский адвокат и руководитель благотворительного фонда, названного, насколько известно, в память его погибшей сестры и племянника. Сразу после колледжа он поступил на военную службу. О дальнейшей жизни нет никаких сведений, кроме записей о выплате жалованья, и так вплоть до поступления на юридический факультет шесть лет назад.

Старший собеседник недоверчиво хмыкнул:

— Сомневаюсь, что так ловко обращаться с копьем его научили на юридическом факультете. И вряд ли в армии.

Младший кивнул:

— Братья из совета, видевшие его, говорят, что он движется, как профессионал, хорошо владеющий боевыми искусствами. К счастью, брат-распорядитель приставил кого-то лично следить за этим Рейлли. Он отправился на юг, в Рай, где, как мы установили, имеется маленькое предприятие его фонда. Как удалось узнать, он получил некоторые сведения о недавней поездке брата Луччи на Родос — из клочка посадочного талона. Он говорил об этом в столовом зале гостиницы.

Старший резко вскинул голову:

— Что еще он мог узнать из талона?

— Билет был куплен на вымышленное имя, никаких контактов проследить нельзя.

— Но Рейлли сумел выяснить, что этот полет имел место. Такой человек может оказаться опасным. Если он узнает о наших давних связях с островом, то нельзя исключить и выход на нас.

— Мы будем очень внимательно следить за ним, великий магистр.

Старший ненадолго задумался:

— А какая у него связь с Уизерсоном-Уилби?

— Насколько нам известно на сегодня, они знали друг друга только по своей благотворительной работе. К сожалению, более точного ответа я дать не могу.

— Учитывая то, насколько мало у вас было времени на сбор информации, вы справились вполне прилично, — с холодной улыбкой сказал старший.

— Наши братья есть везде и готовы помогать друг другу. Каковы будут ваши пожелания?

Тот, кого собеседник назвал великим магистром, задумался секунд на пятнадцать.

— Этот человек, Рейлли, может быть опасен. Позаботьтесь о нем.

Глава 2

I

Выдержка из сообщения «Лондон таймс»:

Жертва похищения забита насмерть камнями

Лондон — Скотленд-Ярд сегодня сообщил о страшной находке: возле собора Святого Павла обнаружено тело сэра Иона Уизерсона-Уилби, который был похищен накануне в ходе ограбления, когда он представлял публике свой дар Британскому музею, — нескольких древних рукописей, обнаруженных в Египте.

Источники в полиции, предпочитающие не называть своих имен, рассказали, что страшно избитый человек был, по всей видимости, выброшен из окна верхнего этажа и вскоре после этого скончался от ударов тупыми предметами, предположительно камнями, которыми был наполовину завален труп. Полиция расследует возможное значение створки раковины морского гребешка, найденной на теле жертвы и, возможно, оставленной убийцами.

В настоящее время проходит вскрытие. Если подтвердится, что жертва пережила падение с высоты и была убита камнями на мостовой, то можно будет с уверенностью сказать, что похищение и убийство известного филантропа были преднамеренными.

Инспектор Дилэн Фитцвильям заявил: «Я сомневаюсь, что ограбление было единственным мотивом. Поскольку рукописи связаны с убийством, их будет практически невозможно продать легальным образом».

Инспектор не исключил возможности того, что ограбление было заказным, — возможно, грабителей нанял какой-то коллекционер, пожелавший заполучить рукописи в свое безраздельное владение.

Британский музей отказался назвать хотя бы примерную стоимость похищенного.

Уизерсон-Уилби был похищен…

II

Авиакомпания «Дельта»,
рейс 1701
Гатуик — Атланта

Лэнг Рейлли перечитал заметку в третий раз. Она попалась ему на глаза лишь потому, что стюардессы не сразу принесли сегодняшний выпуск «Ю Эс Эй тудей» в салон первого класса «Боинга-777», совершающего первый рейс по своему кругу Атланта — Лондон — Атланта. Кстати, это было одной из причин, по которым Лэнг обычно летал в Великобританию на принадлежавшем фонду «Гольфстриме IV», — в знак протеста против недавних распоряжений лейбористского правительства, которое, вероятно из зависти к обеспеченным людям, велело повысить цену за место в первом классе до 250 долларов. Наверное, правительству не давали покоя успехи лиги борцов против конной охоты на лис. Но в этот раз демонстрация протеста не удалась. Подошло время ежегодного технического осмотра, и «Гольфстрим» был прикован к земле самое меньшее на неделю.

Стюардесса с заученной, словно нарисованной на лице, неподвижной улыбкой помахала перед его носом исходящим паром влажным полотенцем. Лэнг, не задумываясь, пробормотал: «Благодарю».

Взяв полотенце, Рейлли развернул его и накрыл им лицо — он еще застал те времена, когда парикмахеры так распаривали лица клиентов, перед тем как начать брить опасной бритвой, — и, немного посидев так, бросил полотенце на широкий подлокотник.

Он настолько углубился в раздумья, что даже не заметил, как другая стюардесса с точно такой же улыбкой забрала полотенце у него из-под руки.

Зачем понадобилось убивать Иона?

Если ограбление было затеяно для того, чтобы заполучить свитки, в убийстве не было никакого смысла. Если кому-то зачем-то понадобилось разделаться с Ионом, то зачем было забирать рукописи? Если Ион был соучастником ограбления, преступники могли захотеть устранить его ради своей безопасности, но зачем ему похищать то, что он дарит? Убийство Иона имело смысл только в том случае, если преступники боялись, что он их опознает. Лэнг напрягал память, как студент на выпускном экзамене. Может быть, Ион как-то показал, что узнает этих людей? Если такое и было, то Лэнг ничего не заметил.

Нет, все пришедшие ему в голову версии были ошибочными.

Единственной зацепкой был тот факт, что жертву сбросили с высоченного собора Святого Павла, а потом разбили ему голову камнем, как будто он мог выжить после падения. А единственной целью этого поступка могла быть только передача таким образом какого-то послания.

Но что значило это послание? И кому оно предназначалось?

Лэнг опустил шторку на иллюминаторе и откинул спинку кресла до упора. Вдруг да удастся вздремнуть до того, как обслуживающий персонал примется навязывать пассажирам издевательство над гастрономией, которое во всех авиакомпаниях эвфемистически называют легким завтраком (обедом, ужином — в зависимости от времени суток). В этой, с позволения сказать, еде не могло быть никакого смысла, кроме как доказать, что бывают повара и похуже английских.

Он закрыл глаза, но видение, в котором преступники под руки уволакивали Иона из зала, не желало исчезать. Ион не вырывался, не пытался драться, но было видно, что он шел не по своей воле. Лэнг попытался выкинуть мысль из головы, но она оказалась привязчивой, как попрошайки из делового центра Атланты.

Признав в конце концов поражение, Рейлли снова поднял спинку кресла и принялся листать книжку, купленную в аэропорту. Было очевидно, что, как обычно, он не сможет заснуть. Лэнг отлично отдавал себе отчет в том, что привычка бодрствовать во время полета совершенно бессмысленна. Если на высоте 37 000 футов случится что-нибудь серьезное, он не сможет поделать ровным счетом ничего, и неважно, будет он спать или сидеть с открытыми глазами.

Рейлли углубился в чтение, надеясь, что оно на некоторое время отгонит мысли об Ионе Уизерсоне-Уилби.

III

Парк-Плейс, Пичтри-роуд, 2660,
Атланта, Джорджия
Вечером того же дня

Поставив на пол единственный чемодан, Лэнг полез в карман за ключом от своей квартиры. Он хотел принять душ, переодеться и отправиться в приют для животных, где его нетерпеливо ждал Грампс, по всей вероятности, самый уродливый пес в мире.

Лэнг никак не мог понять, почему собака всегда так стремится покинуть это немыслимо роскошное, по собачьим меркам, жилье. Тем более что за каждое свое недолгое пребывание там он всегда поправлялся на фунт-другой.

Лэнг нащупал связку ключей. Привычным движением вставил ключ в замок, повернул его и толкнул дверь.

И тут же ощутил резкий запах газа и отчетливо услышал щелчок, больше всего похожий на звук, который издает зажигалка в руках курильщика, намеревающегося зажечь сигарету. Может быть, он увидел вспышку кремня, или ему показалось, но, так или иначе, она была.

Инстинктивно он подался назад и дернул дверь, закрывая ее. Но недостаточно быстро.

Взрыв полыхнул жаром, как раскаленное огненное чудовище, и попытался поглотить его, но лишь швырнул через холл и вмазал в противоположную стену с той же легкостью, с какой ребенок отбрасывает надоевшую тряпичную куклу.

Он уже не услышал хруста, с которым ломались его собственные кости.

IV

Больница имени Генри Грейди, травматическое и ожоговое отделение
Батлер-стрит,
Атланта, Джорджия
Через три недели

Лэнг умер.

В этом просто не могло быть сомнений.

Ведь иначе его не могли бы навещать люди, которых давно уже не было на свете.

С другой стороны, у мертвых ведь ничего не должно болеть, верно? А его боль и не думала прекращаться. Порой у него болело и горело огнем все тело, порой ему удавалось определить, что болит нога, или рука, или спина. Боль всегда была красной, она затуманивала его и без того тусклое зрение, словно завеса страдания, отделявшая его от остального мира, в котором он пребывал, — то ли реального, то ли эфемерного.

Единственной реальностью была боль. Она накатывалась и отступала, словно медленно сменяющиеся приливы и отливы. Иногда Лэнгу удавалось приподнять голову над ее поверхностью, и тогда он видел слепящий вселенский свет и чувствовал, как нестерпимые муки вновь смыкаются над ним. Она представляла собой безликую, беззвучную алость. А потом его вновь утаскивало в теплую, сырую потустороннюю черноту, о которой он с каких-то пор стал думать как об утробе — место, где не было никаких дурных ощущений, только благодатное тепло и такое чувство, будто он парит в космосе.

Там Лэнг и встречался с умершими.

Как в лихорадочном бреду, он видел свой отсек в здании франкфуртской станции Управления — мрачном прокопченном доме напротив железнодорожного вокзала, где прошла основная часть его служебной карьеры. Он окончил колледж и получил звание бакалавра гуманитарных наук, которое могло бы пригодиться лишь в том случае, если бы он решил всерьез учиться дальше и потом заниматься наукой и преподаванием. Когда он принялся искать работу, предложение Управления показалось ему очень заманчивым — рыскать по темным закоулкам восточноевропейских городов и раскрывать козни очаровательных шпионок…

Но вышел из него не Джеймс Бонд, а скорее Дилберт[5].

После нескольких месяцев подготовки Лэнга распределили не в оперативники, а в стратегическую разведку. И обязанности его заключались не в блестящих волнующих похождениях, а в ежедневном внимательном просмотре восточноевропейских газет и телепрограмм. Ему не приходилось бывать на вражеской территории — если не считать одного случая.

А потом он познакомился с Дон, женщиной, которая стала его любовью, его истинной подругой и единственной женой. После падения Империи зла[6] бюджет Управления сразу же сильно урезали, что повлекло за собой сокращение штатов. Впрочем, Дон очень радовалась тому, что он вышел в отставку и поступил на юридический факультет. С его стороны тут не было никакой жертвы. Он с готовностью пошел бы даже в ад, попроси она его об этом.

Вскоре его практика начала набирать обороты, а Дон, напротив, стала чахнуть. Она потеряла аппетит, стала быстро худеть и в конце концов отправилась к врачу — за смертным приговором. Лэнг день за днем наблюдал, как умирала женщина тридцати с небольшим лет; прошло немного времени, и стремительно разраставшиеся метастазы превратили ее в сморщенную старуху с хрупким скелетом, обтянутым сухой кожей, и крючковатыми, похожими на птичьи, лапами вместо рук. Он проводил рядом с нею все время, какое только мог урвать у прочих дел, давал ей обещания и строил планы, которым, как они оба отлично знали, не суждено было сбыться.

В момент смерти Лэнг сидел рядом с ее кроватью, и ее похолодевшее лицо дрожало и изламывалось в потоке слез, которые он не пытался сдерживать.

Дыра, в которую он рухнул тогда, была столь же черной, как и та, в которой он тонул сейчас.

Но Дон была рядом с ним. Не тот жалкий скелет, каким она была в последние дни, а красавица с идеальной фигурой, на которой он когда-то женился. Она что-то шептала, склонившись к его уху, сочувствовала его боли и не хотела расставаться с ним.

И ему тоже хотелось остаться вместе с нею.

Еще его навещали Джанет, его сестра, и Джефф, ее приемный сын. Они оба тоже были мертвы — их убили в Париже. Через пустоту до него доносился ее хохот и насмешки над непоследовательностью жизни. Джефф, как обычно, носил на голове бейсболку козырьком назад и был одет в мешковатые шорты, достававшие почти до щиколоток. Лучший друг Лэнга десяти лет от роду, постоянный соучастник в мятежах против установленного порядка.

Они оба совершенно явно были рады его видеть. Неужели мертвые способны радоваться?

И еще ему являлись живые люди. По крайней мере, он думал, что они живы.

Они приходили только в те моменты, когда Лэнг приподнимал голову над темной бездной, когда ему было так больно, что он еле различал их сквозь почти сомкнутые веки, которые не в силах был разомкнуть, и вовсе не слышал, хотя ему казалось, что губы у них шевелились, а значит, они что-то говорили.

Он был почти уверен, что некоторых из них вовсе не было здесь.

Фрэнсис, чернокожий священник, к приходу которого некогда принадлежала Джанет, и лучший друг Лэнга вероятнее был здесь, нежели не был. Увы, его молитвы принесли Лэнгу не больше пользы, чем Джанет и Джеффу. Но Лэнг ценил заботу Фрэнсиса, хотя посещение больных, скорее всего, входило в число многочисленных обязанностей священника.

Сара, секретарь Лэнга, приходила не так часто, за что Лэнг был ей признателен. И в первый, и во второй визиты она разрыдалась, да так, что женщине в белом пришлось увести ее. Во время следующих посещений она пыталась что-то говорить, но Лэнг ничего не слышал. Он смутно сознавал, что у него есть офис и адвокатская практика, которая требует определенного внимания, и что Сара, вероятно, приходит оттуда и туда же возвращается, но все это было, как ему казалось, очень-очень далеко от черных приливов, в которых он тонул.

Тем более что он, похоже, все-таки умер.

И еще к нему приходила Герт, которая — он был больше чем уверен — никак не могла быть здесь.

Через пару лет после смерти Дон, попав в Рим, Лэнг возобновил прерванные когда-то отношения с Герт Фукс, немкой, бывшей коллегой по Управлению.

Когда эта высокая блондинка, словно сошедшая с рекламного плаката, зазывающего туристов в ее родную Германию, проходила через толпу, мужчины застывали на месте и не могли оторвать от нее глаз, а у женщин разливалась желчь от ревности. Она взяла в Управлении длительный отпуск и приехала с Лэнгом в Атланту, где они прожили вместе немногим больше года. Лэнг мечтал о женитьбе и о семье, которую им с Дон так и не удалось создать. Но Герт эта перспектива совершенно не привлекала. Однажды она, ничего не объясняя, заявила, что возвращается на работу и уезжает в Европу. С тех пор они не виделись.

До сих пор. Если она на самом деле была здесь. В чем он сильно сомневался.

Другое дело, что в прошлом они больше подтрунивали друг над другом, чем выражали свои чувства. Если бы он мог, то рассказал бы ей, как сильно любил ее, несмотря даже на то, что пристрастие к романтическим излияниям не было присуще ни ему, ни ей.

Ну а теперь, наверное, уже поздно.

Во всяком случае, Герт — либо в виде призрака, либо в истинной плоти — появлялась в искаженном, словно сквозь линзу, поле его зрения, стояла в изножье кровати и что-то говорила, но его окружало полное безмолвие. Она ничуть не постарела с их последней встречи — Лэнг попросту не мог сосчитать, сколько прошло времени, — так что, но всей вероятности, она все же не была настоящей. Эту уверенность подкреплял ребенок, крепко державшийся за ее руку, маленький белобрысый мальчик с глазами цвета васильков.

В его лице Лэнгу мерещилось что-то знакомое, но истерзанный болью мозг наотрез отказался определить, что именно. Ребенок глядел на Лэнга с тем же любопытством, с каким мог бы рассматривать какое-нибудь насекомое, наколотое на булавку и спрятанное под стеклом.

Потом появлялся Белый ангел, и Герт с ребенком исчезали.

Белый ангел был женщиной с множеством лиц, но ее появление всегда предшествовало возвращению Лэнга в утробу.

Рейлли не имел никакого представления о том, как долго продолжались его сны-странствия между двумя призрачными мирами. Он знал только то, что однажды утром проснулся, по-настоящему проснулся. Лэнг слышал голоса и шаги за дверью; все эти звуки сливались в непонятную мешанину, но это были самые настоящие звуки. То, что он видел, не расплывалось и не изгибалось возле подернутых радужными переливами краев поля зрения. Он узнал запахи больницы — антисептики, крахмал и, конечно же, боль.

Отец Фрэнсис Нарумба при всех своих пастырских регалиях сидел на стуле возле кровати и читал, как разглядел Лэнг, спортивный раздел какой-то атлантской газеты.

— Как дела у «Брейвз»?[7] — спросил Лэнг. Это, насколько он помнил, были первые слова, которые он произнес с тех пор… м-м-м… с тех пор, как попал сюда.

Куда именно, он пока что не знал.

Фрэнсис вскинул голову. Судя по его виду, он так же удивился бы, если бы внезапно заговорила одна из икон в алтаре его церкви. А может быть, даже не так сильно.

— Слава тебе господи! Я уже боялся… — Он улыбнулся. — Debitum naturae.

Отдать долг природе — латинский эвфемизм, подразумевающий смерть.

Фрэнсис тоже являлся, по выражению Лэнга, жертвой гуманитарного образования. Одним из любимых развлечений Лэнга и священника было перебрасываться латинскими афоризмами.

— Debemur morti nos nostraque[8], — ответил Лэнг, изумившись тому, насколько легко пришли на язык эти слова.

Фрэнсис отложил газету, поднялся и встал возле кровати:

— Гораций был прав: мы и наши труды можем быть обречены смерти, но, судя по вашему виду, вы еще не готовы для этого.

Лэнг попытался сесть в постели, но сразу понял, что еще слишком слаб. К тому же он обнаружил, что в его левую ладонь воткнуты иголки сразу двух капельниц.

Фрэнсис осторожно уложил его обратно на подушки.

— Не торопитесь! Те hominem esse memento!

Эти слова Юлий Цезарь приказал рабу шептать ему на ухо, когда он после победоносных кампаний проезжал в триумфальной колеснице по улицам Рима: помни, Цезарь, что и ты смертен.

— Да, я всего лишь человек, но… сколько времени я здесь?

— Почти месяц.

— Мне нужно срочно ехать…

— Куда ехать? Пока что у вас не хватит сил даже на то, чтобы встать с постели.

— Что случилось? Я вернулся из Англии…

— Судя по всему, вы не закрыли газ на кухне. И, когда входили в квартиру, проскочила какая-то искра.

Лэнг без всякого труда вспомнил, как провел последний вечер перед отъездом в Лондон. Он отвез Грампса в собачий приют — вернее, в роскошную гостиницу для собак — и пообедал в тайском ресторане в обществе Алисии Уорнер, помощника прокурора штата и его постоянной подруги на протяжении почти всего последнего года. Их роман определенно шел на убыль. У Лэнга было такое ощущение, что они оба просто выполняют положенные формальности, прежде чем расстаться окончательно. То, что год назад ее похитили и использовали как приманку для того, чтобы завлечь Лэнга в смертельную ловушку, никак не способствовало развитию их отношений.

Лэнг без труда выбросил ее из головы.

— Грампс? — коротко спросил он.

Фрэнсис медленно покачал головой, даже не пытаясь скрыть улыбку:

— Я совершил подвиг христианского милосердия и взял его к себе. Он отплатил мне тем, что выл без передышки во время репетиции хора, кидался на председательницу комитета помощи женщинам и разбрасывал мусор в кухне, где готовят благотворительные обеды для нищих.

— Века гонений превратили нас в озлобленных еретиков. Vivit post funera virtus[9].

— Мои деяния переживут мою смерть, но епископа — вряд ли.

Лэнг хохотнул. Смех отозвался болью в ребрах, но больше ничего плохого не было. Фрэнсис не позволил выкинуть на улицу уродливого пса со скверным характером, а приютил его у себя, но все же не переставал жаловаться на его привычку кусать исподтишка.

И тут же он снова посерьезнел.

Плита… Вечером накануне отъезда Лэнг не пользовался ею, и, конечно же, он почуял бы запах газа, когда пришел домой, чтобы переодеться в дорогу. В таком случае…

— Вам повезло, — продолжал Фрэнсис. — Трудно понять почему, но ангелы заботятся о вас. Вы каким-то образом смогли прикрыть дверь квартиры, и она защитила вас от основного взрыва и спасла от ожогов, которые наверняка оказались бы смертельными. Так что вас почти не обожгло, зато у вас было много переломов и внутренних повреждений. К счастью, ваш череп оказался крепким и не раскололся, поэтому можно надеяться, что мозг не пострадал.

Лэнг слабо улыбнулся:

— Не знаю даже, как воспринимать ваши слова — как медицинский диагноз или оскорбление.

Священник взглянул на часы:

— Мне нужно бежать на дневную службу, но я еще вернусь вечером.

— Это обещание или угроза?

На этот раз засмеялся Фрэнсис:

— Вы поаккуратнее, а не то я закажу для вас еду у «Мануэля».

«Таверна Мануэля». Возможно, наихудший бар во всем городе, но друзья любили это место, невзирая на редкостно малосъедобную пищу. Хотя попади туда представители «Загат»[10], они, вероятно, вызвали бы самого шустрого водителя, лучше всего Михаэля Шумахера, чтобы поскорее уехать оттуда и никогда не возвращаться.

— Думаю, после здешней еды блюда от «Мануэля» покажутся замечательными.

Фрэнсис открыл дверь:

— Истинное чудо.

— Да, Фрэнсис!

Священник замер, держась за дверную ручку.

— Герт. Мне мерещились Дон, и Джанет, и Джефф, и много других людей, которые… которых больше нет. Но Герт… Она казалась мне реальной. Неужели она?..

Фрэнсис взглянул на него с каменным выражением лица, какое часто бывает у людей, не желающих выдавать какую-то тайну:

— Она вполне реальна.

— Но…

— Я уже опаздываю.

И Фрэнсис исчез.

Его стремительный уход почему-то больше всего походил на бегство.

V

Через два дня

Белый ангел принесла какую-то страшно неаппетитную на вид и совершенно не опознаваемую ни по вкусу, ни по запаху еду, подняла изголовье кровати и пристроила поднос на колени Лэнгу. Взглянув на пищу, он сразу затосковал по внутривенному питанию, трубку которого отсоединили от его руки лишь сегодня утром. И, конечно, он никак не мог понять энтузиазма, с которым она подала ему еду: какое-то непонятное мясо, о происхождении которого Лэнг боялся даже гадать, зеленая кашица, сделанная, вероятно, из варварски раздавленных бобов, и тошнотворная красная масса, которую, видимо, пытались выдать за желе.

Ему все же удалось обнаружить место, где кормили еще хуже, чем в самолетах.

Но тем не менее это была пища, которую он мог нормально есть, а не получать через пластиковую трубочку прямо в кровь.

— Доктор на обходе так порадовался за вас, — проворковала Белый ангел. — Вы поразительно быстро поправляетесь.

Слово «доктор» она произнесла с почтением, какое не всякий верующий вкладывает в слово «Бог».

Лэнг отодвинул поднос, изумившись тому, как много он съел:

— Это значит, что я могу ехать домой?

Она взглянула так, будто он ударил ее:

— Домой?

— Ну, знаете, такое место, где люди спят по ночам и хранят свои вещи. Обычно это бывает квартира или коттедж.

Медсестра взяла поднос:

— Я думаю, после нашего ожогово-травматического отделения вам еще придется полежать в частной клинике.

Больница Грейди финансировалась из муниципального бюджета. В отличие от большинства учреждений, находившихся в подчинении властей Атланты или округа Фултон, она как-то умудрялась выполнять свои функции — невзирая на постоянные перерасходы бюджета, обвинения в расизме со стороны представителей всех рас, полной никчемности администрации, на фоне которой даже знаменитые Ларри, Керли и Мо[11] показались бы светилами мудрости, и засилье бюрократии, способной выдержать любой, самый мощный ураган.

В общем, так или иначе, но отделение первичной травматологии и ожогов больницы Грейди было лучшим во всем штате. Здесь практиковались студенты медицинских факультетов колледжей Эмори и Морхауза.

Но каким бы высококвалифицированным ни был персонал больницы, Лэнг не намеревался оставаться здесь ни днем дольше необходимого. И конечно, не собирался прохлаждаться в частной клинике.

— Но мне…

Белый ангел вышла, держа поднос в одной руке, и Лэнгу осталось лишь рассматривать открытую дверь.

По-видимому, все было спланировано заранее. Через считаные секунды после ухода медсестры в дверях показался худощавый чернокожий мужчина, одетый в строгий костюм:

— Ну, мистер Рейлли, вы, кажись, оклемались.

Франклин Морз. Детектив Франклин Морз из атлантского управления полиции. Они с Лэнгом были давно знакомы.

— Кто наябедничал? Сиделка?

Морз устроился на стуле, с которого недавно поднялся Фрэнсис:

— Не слишком любезное начало разговора, мистер Рейлли.

— Я что-то не припомню между нами особенно дружеских бесед, детектив.

Морз вскочил со стула и принялся разглядывать листок назначений, висевший на двери. Он никогда не мог подолгу находиться в покое, вспомнил Лэнг. О его возрасте можно было только догадываться, а телосложением он походил на знаменитых бегунов-стайеров из Африки. Лэнг был готов поспорить на что угодно, что ему не единожды приходилось догонять преступников бегом.

Морз вновь повернулся к кровати.

— Вы, кажись, подзабыли, что мы с вами всякий раз встречаемся, когда творится какая-нибудь жесть. То парень с вашего балкона сиганет и разобьется в лепешку, то вам машину подзорвут, ну и типа того. От вас одного, мистер Рейлли, хлопот — как от всего остального округа. А теперь вам квартиру подзорвали…

Лэнг знал, что его собеседник отлично владел самым правильным английским языком, но почему-то обычно предпочитал уличный, почти подростковый жаргон.

— Газ. Мне сказали, что я оставил газ включенным.

Детектив снова упал на стул:

— Так вам сказали. Допустим. А теперь вы скажите — зачем, если уж такое дело, вам нужно было еще и цеплять к замку каминную зажигалку?

У Лэнга широко раскрылись глаза от удивления:

— Каминную зажигалку?

— Да, вы знаете — такая хрень… нажмешь на кнопку, и она поджигает дрова или что вам надо. В любом хозяйственном магазине навалом.

Лэнгу не пришлось долго гадать о причинах покушения:

— Вы нашли зажигалку?

— Пожарный дознаватель нашел. То, что от нее осталось. Какая-то б…дь пристроила ее так, чтобы она сработала, когда ключом откроют замок и толкнут дверь. А там… ба-бах! — объемный взрыв. Боюсь, у вас в квартире все погорело нафиг.

— Вы считаете, что кто-то пытался убить меня?

— Ну конечно, я не думаю, что это был первоапрельский розыгрыш. Хорошо еще, никого из ваших соседей не задело.

— Никто не пострадал?

— Кроме вас. Да, еще разлетелась в пыль коллекция хрусталя у одной леди этажом выше. Думаю, вы, как обычно, даже предположить не можете, кто на вас покушался.

Лэнг кивнул:

— Вы правы.

Морз снова пружинисто вскочил на ноги:

— Мистер Рейлли, мы же не в игрушки играем. Пока неизвестно, кто покушался на вас, но вряд ли они успокоятся на этом. И в следующий раз может пострадать кто-нибудь еще, кроме вас.

Лэнг повел рукой по сторонам:

— Если бы меня хотели убить наверняка, то более подходящего места и времени попросту быть не могло. Я был совершенно беспомощен.

Детектив повернулся к нему спиной и уставился в окно. Где-то внизу приглушенно завывала сирена «Скорой помощи», перебиваемая металлическим чавканьем ненасытного чрева мусоровоза.

— Потому-то я поставил на стрёме возле вашей палаты пару ребятишек.

— Детектив, я вам глубоко признателен.

Морз резко обернулся к нему:

— Мистер Рейлли, я ж вовсе не лично о вас забочусь. Я просто стараюсь сделать так, чтобы тут никого больше не убили.

Лэнг откинулся в объятия подушки:

— Как глубокомысленно!

Морз покачал головой:

— У вас, мистер Рейлли, прям-таки талант ставить подножки кому не надо. Я всего лишь хочу выяснить, кого вы разозлили на этот раз, пока на меня не свалился следующий жмурик.

— Я глубоко тронут.

Лэнг не сумел разгадать выражения взгляда, который бросил на него Морз.

— Запомните одно, мистер Рейлли, — тут вам не Додж-сити. Попробуйте только хотя бы на улице плюнуть — и я вас замету, так вы меня достали!

— Постараюсь учесть это.

— Я в этом и не сомневался, мистер Рейлли. — С этими словами Морз, не оглядываясь, стремительно вышел из палаты.

На тумбочке рядом с кроватью лежал пульт дистанционного управления телевизором. Чтобы взять его, Лэнгу пришлось напрячь все свои силы. По одному каналу — очередная из бесчисленных серий «Все любят Реймонда», по другому — «Семейка Адамс». Махровая глупость, разбавленная взрывами заранее записанного идиотского хохота. Игровое шоу, урок кулинарии. На двух круглосуточных каналах новостей — последние события из жизни кинозвезды, о которой Лэнг никогда не слышал.

Он выключил телевизор.

Получается, что он был прав, — газ открыл кто-то другой. Кто-то пытался убить его. Вероятнее всего — те самые люди, которые похитили и убили Иона. Они способны действовать быстро — разработали и осуществили план менее чем за сутки. На другом материке. Бесполезно сейчас даже гадать, кто они такие, но связи у них широкие. От этих мыслей Лэнгу совсем не полегчало.

Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Саре, попросить ее съездить к нему домой и привезти «зиг-зауэр». Но тут же убрал руку. Если Морз не соврал (а зачем ему было врать?), ныне пистолет представляет собой кусок оплавленного металла.

Нужно добыть новое оружие, и сделать это как можно быстрее. Не имея «пушки», он должен полагаться исключительно на полицейское управление Атланты, на этих «кистоунских копов», которые по ошибке застрелили девяностодвухлетнюю старуху, когда группа спецназа во время облавы на наркоторговцев вломилась не в тот дом, которые арестовали и жестоко избили профессора, приехавшего из другого города, чтобы прочесть курс лекций в колледже, за переход улицы в неположенном месте, и которые не берут трубку, когда им звонят на 911.

Нет уж, благодарю покорно.

Есть у него силы или нет, но он должен выбраться отсюда. Беда в том, что он почти буквально прикован к постели. Две иглы капельниц, воткнутые в вены тыльной стороны ладони, да еще и мочевой катетер. Отсоединить капельницы не составило бы для него труда, но как быть с трубкой?

Он потянулся было к кнопке звонка, чтобы вызвать медсестру, но его рука повисла в воздухе.

Наверное, у него снова начались галлюцинации.

Перед ним стояла Герт. Почти шести футов росту, со светлыми волосами, ниспадающими на плечи. С высокой крепкой грудью, осиной талией и точеными ногами — такой фигуре позавидовала бы почти любая двадцатилетняя девушка.

А рядом с нею, уставившись голубыми глазами на Лэнга, стоял тот самый маленький мальчик, который, как думал Лэнг, являлся ему во сне.

— Мне сообщили, что ты можешь умереть, — заявила Герт, остановившись в двери.

— Прости, что разочаровал тебя.

Ирония, адресованная Герт, всегда пропадала впустую. Это было особенностью ее немецкого характера.

— Почему разочаровал? Я очень рада.

— А я рад, что ты вернулась.

— Я вернулась, чтобы Манфред хотя бы увидел своего отца.

Она осторожно подтолкнула мальчика вперед.

— Своего отца?

— Лэнг, закрой рот. С отвисшей челюстью ты выглядишь очень непривлекательно.

Теперь Лэнгу стало ясно, почему лицо мальчика казалось ему знакомым. Он был просто маленькой, детской копией его самого.

Лэнг не мог отвести глаз от лица мальчика, который стоял возле кровати и в свою очередь рассматривал его так, будто пытался запомнить на всю жизнь.

— Но я… я не… ты никогда…

Герт опустилась на стул, порылась в сумке, которая могла бы заменить небольшой чемодан, и достала пачку «Мальборо».

— Я ушла, потому что забеременела. И мне вовсе не улыбалась свадьба на дуле пистолета.

Все время их знакомства Герт, будто нарочно, перевирала английские идиомы.

— Под дулом пистолета, — поправил ее Лэнг.

— Вот-вот, я и думала — как можно что-то устроить на дуле пистолета?

Лэнг нетерпеливо мотнул головой:

— Ты же знала, как я хотел, чтобы мы поженились. Поэтому мне было очень больно, когда ты меня покинула. Сама представь: я оглянулся, а тебя нет.

Он осекся, вспомнив свои тогдашние потрясение и тоску. Черт возьми, он же должен пылать яростью на эту женщину, так мало думающую о его чувствах. Он должен…

Пропади оно пропадом!

Лэнг был так счастлив оттого, что снова увидел ее, и так сильно изумлен тем, что его мечты о семье могут сделаться реальностью, притом что он давно уже отказался от них, что его радость просто не оставляла места для гнева. Он медленно покрутил головой, желая удостовериться, что все происходящее — не галлюцинации, вызванные очередной дозой обезболивающего.

Сын! Рейлли утратил надежду когда-либо вновь увидеть Герт или завести ребенка с какой-нибудь другой женщиной. И черт с ней, с болью, — ради того восторга, который охватил его, было бы не жаль сломать еще дюжину костей. Как ни странно, он, хотя и страстно желал обзавестись семьей, никогда не мог поверить в радости отцовства. Кормление по нескольку раз за ночь, рвота, грязные пеленки… А тут Лэнг в считаные секунды изменил образ мыслей, и этот поворот был куда удивительнее, чем у любого политика, вдруг начинающего вещать нечто диаметрально противоречащее тому, что он вчера называл своим кредо.

Нет, вы только посмотрите на этого пацана! Такой маленький, а уже видный собой, голубые глаза так и светятся умом. Лэнг тут же простил Герт боль, которую она причинила ему своим исчезновением, ее нежелание выйти за него замуж, да и вообще все, что она когда-либо выкинула или выкинет в будущем. Он знал, что это неразумно, но ему не было дела. Он сознавал: то, что возникло в нем внезапно, будто извлеченное из шляпы фокусника, было любовью к семье. И разве время сейчас для разумных рассуждений?

Не отдавая себе отчета, он потянулся к мальчику, чтобы прикоснуться к нему, удостовериться, что это не очередной мираж, внушенный ему болеутоляющими наркотиками. Трубки не дали закончить движение. И тогда мальчик, Манфред, сам подошел и прижался к нему. Лэнг ощутил прикосновение нежной детской кожи, почувствовал хрупкость тонких косточек, осознал, что это его плоть и кровь, и его переполнило счастье.

Как обычно, не обращая ни малейшего внимания на табличку, извещающую о том, что в больнице Грейди не курят, Герт зажгла сигарету и выдохнула большой клуб синего дыма. Лэнг, в его счастливом состоянии, и подумать не мог о том, чтобы отучать Герт от ее давней привычки или указывать на неуместность курения у него в палате.

Герт откинулась на спинку стула:

— Я ушла от тебя, потому что не хотела, чтобы ты узнал о моей беременности. Я хотела вернуться на работу…

— Тебе вовсе не нужно было этого делать, — перебил ее Лэнг.

Она кивнула и вновь глубоко затянулась:

— Я знаю. Но как подумаешь о женщинах из твоего дома… От безделья люди страшно глупеют. — Она затянулась. — А может быть, они с самого начала были дурами. В общем, когда я поняла, что у меня будет ребенок, я решила, что не стану просить тебя о помощи, не позволю считать, будто я не могу с чем-то справиться своими силами. Да и не хотела я делиться единственным, что осталось бы у меня от тебя.

— По твоему собственному желанию. — В тоне, которым он произнес эту фразу, не было ехидства, одно только радостное признание факта.

— Если бы ты не лежал при смерти, вряд ли мы с тобой когда-нибудь увиделись, — сказала она с совершенно несвойственной ей дрожью в голосе. — Я сделала большую глупость. Если ты захочешь, чтобы я ушла, я уйду.

Вместо ответа Лэнг выпустил сына и открыл ей объятья. Все так же, с сигаретой в руке, Герт подошла к кровати и обняла его. Лэнг ощутил смесь запахов табачного дыма, мыла и чуть заметного оттенка цветочных духов — те самые запахи, которые всегда ассоциировалась у него с нею. Мозг захлестнули воспоминания — Рим, Лондон, Севилья, Лангедок в глубине Франции. Бесчисленные опасности, с которыми им довелось сталкиваться. И бурный, необузданный, шумный секс. И того и другого ему не хватало почти в равной степени.

— Уйдешь? Посмей только подумать об этом, и я привяжу тебя к кровати, — широко улыбнувшись, ответил он.

Его ладони, словно по собственной воле, поползли по ее спине вниз, к бедрам.

Она осторожно высвободилась:

— Потом. Когда рядом не будет Манфреда.

Острая вспышка желания — первая за довольно-таки долгое время — все же не смогла заставить Лэнга полностью забыть о мальчике:

— От того, что он увидит, как родители радуются встрече, ничего плохого не будет.

Герт вскинула брови:

— Радуются? Да еще минута, и ты взял бы меня во всей одежде прямо на больничной койке.

Катетер все настойчивее напоминал о своем существовании, и Лэнгу осталось только признать, что Герт совершенно права.

Он откинулся на подушки:

— Скажи все-таки, что теперь у тебя на уме? Знаешь, мне очень хотелось бы рассчитывать на то, что на этот раз ты останешься со мною.

Он боялся заводить разговор о дальних перспективах. Как-никак, она уже дважды появлялась в его жизни и уходила из нее.

— Мы с Манфредом останемся здесь — по крайней мере до тех пор, пока тебя не выпишут из больницы. И, если ты захочешь, и после этого.

Лэнг не мог отвести взгляда от мальчика, его сына, который казался ему таким же чудесным, как те младенцы, которых держат на руках рубенсовские мадонны.

— Я не могу позволить себе такого долгого ожидания. Те, кто взорвал мой дом, обязательно попробуют что-нибудь еще. А я тут как утка в гнезде.

— Ты вовсе не похож на утку. — Герт посмотрела по сторонам — где бы погасить окурок, — сунула его в стоявший на тумбочке стакан и снова села на стул. — А в коридоре торчат какие-то парни, похожие на полицейских.

— Это и есть полицейские. Ты прожила в Атланте почти год. Решилась бы ты доверить свою жизнь местной полиции?

Герт покачала головой:

— Ты никогда им не доверял. Это была еще одна из причин, заставивших меня приехать.

Ее слова не были бравадой. Она не единожды спасала жизнь Лэнгу. Когда-то, выиграв женские соревнования Управления по стрельбе, Герт потребовала встречи с чемпионом-мужчиной. И посрамила его.

— У тебя есть оружие?

— Ты ведь не думаешь, что я собираюсь защищать тебя пилочкой для ногтей?

— А как же Манфред?

— Он некоторое время побудет у Фрэнсиса.

Фрэнсис опекал собаку Лэнга, а теперь еще и станет хранителем его сына. Священник сделал еще одно святое дело. А может быть — помог охранять заключенного.

Фрэнсис… Лэнг вдруг вспомнил, как странно его друг отреагировал, когда он рассказал, что ему в бреду являлась Герт.

— Фрэнсис, он…

— Он позвонил мне через несколько часов после того, как тебя забрали в больницу. Врачи были… э-э… не уверены в исходе.

Значит, Фрэнсис все это время поддерживал связь с Герт, понял Лэнг; вероятно, он даже знал о существовании Манфреда. Следовало взревновать, разозлиться на друга, который скрывал от него такие важные вещи. Но Лэнг не мог — он был слишком счастлив.

И слишком устал. Первые несколько дней после возвращения в реальный мир измотали его куда сильнее, чем он мог ожидать. Он, сколько мог, сопротивлялся земному тяготению, упорно пытавшемуся сомкнуть его веки.

А потом незаметно для себя провалился в сон.

VI

Парк-Плейс, Пичтри-роуд, 2660,
Атланта, Джорджия
Через месяц

Лэнг еще не был в своем прежнем жилище с тех пор, как произошел взрыв. Он решил восстанавливать его постепенно, начиная с крохотной кухни. Новую плиту, подвешивающуюся к стене, должны были доставить сегодня из магазина «Хоум депот», но пока не привезли.

Обслуживающая компания заменила стеклянную стену, сквозь которую открывался замечательный вид на главный проспект города — длинную асфальтовую ленту, окаймленную цветущими деревьями, которая, словно стрелка, указывала на деловые небоскребы центра города. Только этот вид и остался неизменным.

Сегодня Лэнг и Манфред впервые остались вдвоем. Конечно, и прежде бывало, что Герт отлучалась по каким-то делам, но она всегда находилась где-то поблизости, и если уходила, то ненадолго. И волнение от предстоящего общения с сыном обуревало Лэнга куда сильнее, нежели предчувствие того запустения, которое ему предстояло увидеть в обгоревшей квартире. Лэнг и его сын практически не были знакомы. Что, если малыш внезапно решит, что ему срочно нужно к маме? Что, если ему станет плохо, если на него вдруг навалится одна из тех детских хворей, что начинаются и заканчиваются с непредсказуемостью летней грозы? Среди его книг не было пособия «Отцовство для „чайников“».

Лэнг успел придумать множество причин (в том числе и очень убедительных), почему их с Манфредом не следовало оставлять вдвоем. Впрочем, у него сразу стало легче на душе, когда Герт отвергла их все и, удивленно вскинув брови, заметила, что дети не стеклянные и что Лэнгу предстоит еще долго наверстывать упущенное.

Впрочем, вся неуверенность Лэнга рассеялась, как только Манфред вложил ладошку в его руку и, глядя снизу вверх своими голубыми глазами, в которых отражалось только ожидание чего-нибудь хорошего, спросил:

— Куда мы пойдем? Можно Грампс пойдет с нами?

Да разве могло быть в отцовстве что-то трудное?

Неужели он не окажется привязан к родному сыну даже сильнее, чем к племяннику Джеффу? А ведь Джефф, когда Джанет усыновила его, был всего на год с небольшим старше, чем Манфред сейчас. И они накрепко подружились. С Манфредом все будет прекрасно. И с Лэнгом тоже.

Пахнущая горелым деревом и плесенью квартира сейчас больше всего походила на пещерное жилище первобытных людей. Стены закоптились так, будто здесь несколько поколений готовили пищу на кострах. Под ногами хрустело битое стекло, хотя крупные куски Лэнг отбрасывал в сторону костылем, зажатым под мышкой. Другой рукой он ухитрялся удерживать одновременно и второй костыль, и руку Манфреда.

Мальчик выразительно, словно актер на сцене, сморщил нос:

— Фати, здесь воняет.

— Папа, — ласково поправил его Лэнг. — В Америке говорят «папа».

Ведь у него оставалось всего три года для того, чтобы научить мальчика правильно говорить по-английски, прежде чем тот пойдет в школу.

Это будет лучшая из частных школ города. Его сын — умница, а Лэнг пользуется определенным влиянием. А потом он поступит в самый лучший колледж, хотя бы Гарвардский… Нет, пусть лучше это будет какой-нибудь из тех университетов, где изучают науку, а не готовят в политики. Пожалуй, что-нибудь здесь, на Юге. Например, университет Вандербилта или Дьюка. А потом — юридическая специализация, и он станет партнером Лэнга. Или, может быть, поработает годик-другой в одной из «юридических фабрик», где его научат скромности, а также тому, как втискивать в сутки двадцать пять оплачиваемых часов. Потом…

Если Герт останется с ним на все это время.

Ему на память сразу же пришел старинный фильм, где Бобби Бернс рассуждал о различиях в планах мышей и людей.

Между тем лицо мальчика немного помрачнело после этого замечания.

— Конечно, ты прав, — добавил, улыбнувшись, Лэнг. — Здесь и в самом деле плохо пахнет.

Потом он подумал о том, что могло статься с секретером, одним из немногих уцелевших шедевров мастерской Томаса Элфа, знаменитого мебельщика, жившего еще в то время, когда Америка была колонией. Секретер входил в пару-тройку вещей, которые Лэнг оставил себе, когда распродавал имущество после смерти Дон. В нем хранилась его небольшая коллекция старинных книг и кое-какой антиквариат. Они с Дон обнаружили этот секретер в одном из магазинов на Куинн-стрит, купили, заплатив втридорога, и поставили на почетное место в небольшом домике, который Лэнг тоже продал. Теперь от него, вероятно, осталась груда обгоревших досок.

Он вздохнул.

Барахло, как сказал как-то Фрэнсис, всего лишь барахло, предметы, которые мы, в конце концов, лишь берем взаймы на срок жизни, пытался успокоить себя Лэнг. Но это ему никак не удавалось. И, несмотря на печаль, он с радостью готов был пожертвовать хоть десятком квартир в Парк-плейс за то, что ему удалось узнать, что у него есть сын, наследник. А те, кто пытались убить его, еще пожалеют о том, что им это не удалось.

— Фат… Папа, а зачем нехорошие люди сожгли твой дом?

Хороший вопрос. Лэнг осторожно повернул своего маленького спутника лицом к двери спальни:

— Я и сам не знаю. Наверное, просто потому, что они нехорошие.

— Вот дерьмо! — важно проговорил Манфред, увидев, что творилось в комнате.

У Лэнга глаза на лоб полезли. Впрочем, он уже знал, что маленькие дети с трудом усваивают всякие «спасибо» и «пожалуйста», зато слова, которые не принято говорить в так называемом приличном обществе, запоминают с первого раза и на всю жизнь.

Но одернуть мальчика он был просто не в состоянии. Больше того, он обязательно улыбнулся бы, если бы не смотрел в этот момент на бесформенную кучу перекрученной проволоки, которую представляла собою его кровать с пружинным матрасом. Превозмогая боль, прострелившую его ногу от лодыжки до бедра, Лэнг присел и порылся в куче головешек рядом с кроватью. Как он и ожидал, «зиг-зауэр» оказался на месте. Пластмассовые накладки на его рукояти расплавились, превратив оружие в произведение современного искусства. Патроны в обойме взорвались, уничтожив патронник.

Разглядев другой кусок металла, Лэнг бросил погибшее оружие. Маленькая фотография Дон в серебряной рамке. Она чудесным образом уцелела, даже стекло не разбилось. Лэнг сдул с фотографии пыль и сунул ее в карман.

— Кто это? — спросил Манфред.

Лэнг снова вздохнул:

— Одна тетя, которую я знал очень-очень давно.

— Давнее, чем познакомился с мамой?

Лэнг собрался было соврать, но остановился. Вовсе ни к чему было начинать знакомство с сыном с неправды.

— Нет, с твоей мамой я познакомился еще раньше. Но было время…

Как рассказать трехлетнему о сложностях взаимоотношений между мужчиной и женщиной?

Никак.

— Правильно будет сказать: до того, как я полюбил твою маму.

Похоже, Манфреду это объяснение понравилось. Он обнял сидевшего на корточках Лэнга за плечи:

— Я люблю тебя, папа.

— А я — тебя, — ответил Лэнг и поднялся. Ему пришлось при этом крепко стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. — А все остальное неважно.

В дверь постучали.

Лэнг потрепал Манфреда по голове:

— Открой, пожалуйста. Наверное, это привезли плиту. Папа не может пока что быстро ходить.

Стараясь не обращать внимания на боль, Лэнг отправился следом за сыном. Еще с порога спальни он увидел двух коренастых мужчин с тележкой. Но предмет в фабричной упаковке, находившийся на тележке, был значительно больше размером, нежели заказанная настенная плита.

Лэнг, стоя перед дверью, смотрел, как доставщики снимали упаковку. Под ней оказалась здоровенная стационарная плита. Шесть газовых горелок, гриль, две духовки. Она попросту была размером со всю его кухню, если не больше.

— Куда занести? — осведомился один из грузчиков.

— Пожалуй, в столовую для рядового состава в Форт-Беннинге, — ответил Лэнг. — Это совсем не то, что я заказывал.

Второй из мужчин заглянул в бумаги и протянул лист Лэнгу:

— В заказе на доставку записано именно это.

Лэнг мысленно застонал.

Фирма «Хоум депот» родилась именно здесь, в Атланте, и выросла в крупнейшего в мире розничного поставщика бытовой техники и товаров для дома. Двое ее основателей давно уже отошли от дел. Одному из них принадлежал крупнейший аквариум города. Второй приобрел самый отвратительный нарыв на теле спорта — футбольную команду Атланты. Только необузданная фантазия и столь же неумеренная гордыня могли внушить ему мысль о том, что ему удастся вытащить команду хотя бы на самый средненький уровень, к которому она тщетно стремилась добрых сорок лет.

В городе ходили упорные слухи, что после отставки основателей качество обслуживания опустилось до того самого уровня, на котором пребывала футбольная команда.

— Мне все равно, что там написано, — возразил Лэнг. — Вы же сами видите, что она не войдет в мою кухню.

Человек с бумагой пожал плечами:

— Это вы выясняйте с магазином. А наше дело — притащить.

— Но ведь вы не можете оставить ее здесь?!

— Еще как можем. Вот чего мы не можем, так это тащить ее обратно без приказа оттуда, из магазина.

Лэнг закрыл дверь, оставив маленькую щелочку:

— Я не позволю внести ее сюда.

Не придавая ровно никакого значения тому, что клиент думает о почтовой службе США, доставщики молча сняли упаковку, забрали тележку и удалились, оставив здоровенную плиту в коридоре.

Лэнг открыл было рот, чтобы выругаться, но вовремя вспомнил, что рядом с ним маленький мальчик. Поэтому он вынул из кармана смартфон и набрал номер.

— Сара? У меня к вам просьба. Позвоните, пожалуйста, в «Хоум депот» и добейтесь разговора с кем-нибудь, у кого индекс умственного развития был бы пусть не 100, но хотя бы как комнатная температура — 20–30. Только не отрицательный…

На улице ожидало такси, которое должно было доставить его к Герт и внедорожнику, который он взял напрокат до тех пор, пока к нему не вернется прежняя подвижность. Лэнг терпеть не мог этих огромных пожирателей бензина, но более скромные по размеру машины не позволяли ему влезать туда с костылями. К тому же Лэнг пока что не мог управлять своим «Порше» с механической коробкой передач, и машине приходилось стоять без дела в гараже на Парк-Плейс. Он был настолько удручен тем, что не может сам заботиться о себе и вынужден полагаться на помощь других, что почти постоянно пребывал в дурном настроении, которое, впрочем, не распространялось на Манфреда. Лэнг с нетерпением ждал, когда же он снова сможет нормально передвигаться, чтобы начать играть с сыном, водить его на матчи «Брейвз» и заниматься всякими другими делами, какими занимаются молодые отцы.

Ну а пока что он оставался начеку. Кто пытался убить его, было пока неизвестно, однако вряд ли этот кто-то удовлетворится неудачным покушением. И тому, что его оставили в покое, могло быть только два объяснения: или они выжидали, пока он снизит бдительность, или по каким-то причинам потеряли его из вида.

Выйдя из больницы, он отправился для поправки здоровья в монастырь траппистов близ Конайерса, небольшого городка, расположенного восточнее Атланты. Помещение, выделенное ему, было поистине спартанским, пища — далеко не изысканной. Братия блюла молчание, и потому разговоры здесь были крайне редки и тоже не отличались занимательностью. Лэнг проводил там время в ожидании ежедневных визитов Герт и Манфреда. И все же он был благодарен Фрэнсису, которому пришлось потянуть за изрядное количество ниточек, чтобы устроить Лэнга туда, где тем, кто хоть сколько-нибудь знал его, не пришло бы в голову его искать.

Впрочем, любая организация, способная проследить его от Лондона до Атланты, должна иметь в своем распоряжении немало глаз и ушей. И о том, что он стал выходить на улицу, должно было стать известно. Эта мысль, мягко говоря, не успокаивала. После того как Лэнг покинул монастырь, они втроем — он, Герт и Манфред — жили в месте, которое Рейлли называл просто «ферма». Называть это довольно скромное по площади владение плантацией было бы не только неверно (возможно, даже с политической точки зрения), но и слишком претенциозно. Этот участок, находившийся в часе езды от южной границы Атланты, Лэнг купил несколько лет назад от имени фиктивной компании. Единственным строением на участке была каркасная бытовка площадью примерно в полторы сотни квадратных футов[12], не подключенная ни к стационарной телефонной линии, ни к кабельному телевидению. Даже мобильный работал там со сбоями, и к тому же далеко не всегда. Прекрасное убежище. А в соседях здесь были добрые старомодные сельские жители, те самые, которых издавна обзывают «красными шеями», очень серьезно относящиеся к чужому имуществу и праву собственности. У каждого из них под задним стеклом пикапа имелась стойка, где обязательно покоилась хотя бы одна винтовка или дробовик.

Грабители и домушники мудро старались не заниматься своими делами в округе Ламар.

Еще большим достоинством являлся десятиакровый[13] пруд. Манфред, похоже, никогда прежде не видел живой рыбы. Он визжал от восторга всякий раз, когда ему приходилось, при небольшом содействии Лэнга, вытаскивать на глинистый берег сверкающего на солнце, трепещущего окуня или леща. Правда, мальчик чистил свою добычу (к чему отец с самого начала пытался приучать его) с гораздо меньшим энтузиазмом. Ну а Герт стала радоваться еще больше, чем сын, когда у мужчин вошло в обычай выпускать пойманную рыбу обратно в воду. За это время все трое наелись рыбы вдосталь.

Грампс же напрочь забыл о привычке спать по двадцать три с половиной часа в сутки и радовался жизни на природе. Он даже демонстративно гонялся за кроликами, хотя сразу же усвоил, что они удирают от него без всякого труда. Пес повсюду следовал за Манфредом, Лэнгу же приходилось постоянно одергивать себя, чтобы не ревновать. Ведь как-никак именно Лэнг содержал псину все эти годы. Но, с другой стороны, какое же живое существо способно не влюбиться в сына Лэнга?

В общем и целом это было целительное пасторальное время, которое пошло на лечение, возобновление отношений с Герт и знакомство с сыном; ну а кости тем временем понемногу срастались и смещенные внутренние органы возвращались на место.

Это время закончилось минувшей ночью.

В который уже раз за свою жизнь Лэнг приятно изумился умению Герт приспосабливаться к обстоятельствам. Она приготовила классический местный обед — жареную курицу с вареным сладким картофелем и листовой капустой. Словно коренная уроженка Юга. Лэнг не мог понять, какое чувство в нем сильнее — восторг или изумление. Капусту обычно собирают уже после осенних заморозков, а ее приготовление сопровождается неприятным запахом, который частенько просто пропитывает весь дом. И прежде чем Лэнг успел восхититься тем, как они по-семейному сидят за столом, Герт поставила перед ним чугунную сковородку с кукурузным хлебцем из теста, замешенного на пахте. Возможно, он был не таким вкусным, как те, которые пекла мать Лэнга, но, безусловно, гораздо лучше, чем то, что он привык покупать в коробках.

Он собрался было спросить, где она овладела такими тонкостями южной кухни, но передумал и взял еще один ломоть хлеба.

Манфред, сидя на высоком стульчике, скептически разглядывал овощи:

— Это трава?

— Ты попробуй. Вкусно, — ответил Лэнг, накладывая в тарелку любимый соус из зеленого перца.

Окинув отца скептическим взглядом, мальчик сунул в рот лист, пожевал и взял второй.

— Что это? — спросил он, указывая на перечный соус.

— Это очень остро. Тебе не понравится.

Мальчик протянул руку:

— Дай.

Герт отложила вилку:

— Что нужно сказать по-английски, когда что-то просишь?

Манфред задумался на несколько секунд.

— Пожалуйста!

Герт посмотрела на Лэнга:

— Он не сможет съесть такого.

Рейлли, успевший в полной мере оценить целеустремленность сына, думал иначе. Он протянул мальчику бутылочку и с любопытством смотрел, как тот вытряхнул в тарелку несколько капель. А потом, не сводя с отца наполненных слезами глаз, принялся заталкивать капусту в рот.

— Точная копия отца, — сухо заметила Герт, — слишком упрям для того, чтобы признать ошибку.

Обычно эту черту характера приписывали ее соотечественникам. В самом деле — кто еще мог потерпеть разгромное поражение в одной войне и почти сразу же начать вторую такую же?

Лэнг обдумывал достойный ответ на это замечание, когда Грампс покинул свое любимое место возле стула Манфреда и с лаем устремился к двери.

— Снова учуял большую крысу? — спросила Герт.

Лэнг со всей доступной ему скоростью поднимался на ноги.

— Опоссума? Нет, не похоже.

Он шагнул вслед за Грампсом. В окне узкий полумесяц, словно диадема, лежал на темном бархате пруда. Лэнгу показалось, что отражение затмила тень, потом еще одна, потом еще одна тень, и все три сразу же снова слились с мраком.

Что за черт? Соседи здесь определенно не из тех, кто ходит в гости без приглашения. Но… Вот ведь незадача!

Такси, проклятое такси!

Кто-то упорно ждал, зная, что Лэнг рано или поздно вернется в свою квартиру. А после этого нужно было всего лишь проследить за такси до того места, где они встретились с Герт, и далее. В конце концов они сами привели врагов сюда. А Лэнгу в голову не пришло хотя бы раз оглянуться и попробовать узнать, нет ли за ними «хвоста».

Он опять пренебрег тем, чему его учили в Управлении. А ведь знал о многих случаях, когда после такого недосмотра возможности исправить ошибку попросту не оказывалось.

Лэнг, хромая, устремился через комнату, по дороге перевернув стол набок. Тарелки, стаканы и столовые приборы попадали на пол.

Герт была слишком опытна для того, чтобы в такой ситуации задавать какие-либо вопросы. Она молниеносно выхватила оцепеневшего от изумления Манфреда из его стульчика и метнулась с ним под эфемерную защиту опрокинутого стола. Через секунду к ним присоединился Лэнг.

И в то же мгновение на хрупкую постройку обрушился свинцовый град.

Щепки, осколки стекла, какие-то ошметки мебели взлетели в воздух, будто в хижине метался разгневанный полтергейст. Острые черенки фаянсовых тарелок подпрыгивали и приплясывали на полу под аккомпанемент очередей.

Лэнг выхватил Манфреда у Герт и, как мог, пытался закрыть мальчика своим телом.

Ругая себя за невнимательность, он не мог не вспомнить с благодарностью о прежнем владельце этого участка, который оставил в доме уродливый, но тяжелый и крепкий дубовый стол.

И, конечно, его бесила собственная беспомощность. До шкафа, где Лэнг держал двуствольное охотничье ружье, с которым он не столько охотился, сколько пугал оленей, совершавших набеги на зреющие в огороде овощи, было слишком далеко. Под таким ураганным огнем он просто не сможет целым пробраться к нему. А оружие Герт, вне всякого сомнения, находилось в ее сумке, которая сейчас валялась в спальне.

Наступила тишина, но Лэнг не сомневался, что она была всего лишь обманчивым штилем в сердце урагана. Нарушало ее лишь всхлипывание насмерть перепуганного мальчика, который вцепился в Лэнга так, будто мог упасть в бездонную пропасть.

Тишина была страшнее, чем предшествовавший ей обстрел.

Лэнг со всей возможной осторожностью разжал маленькие пальчики и передал дрожавшего всем телом мальчика Герт:

— Постарайся сделать так, чтобы он вел себя потише. А я попытаюсь добраться до дробовика, прежде чем они ворвутся в дом.

Она взяла сына и принялась нежно качать его.

— Вряд ли тебе это удастся.

Таков уж был оптимизм Герт.

Впрочем, Лэнг, не дожидаясь ее ответа, уже полз по-пластунски через комнату по усеянному острыми щепками и осколками полу.

— А чем еще прикажешь защищаться? Ложкой?

Последние пару футов Лэнг преодолел, уже стоя на ногах. Рывком распахнув дверь шкафа, он выхватил оттуда дробовик и едва успел вставить в стволы по патрону, как изрешеченная автоматными пулями дверь распахнулась.

Одним движением он извернулся и припал на колено, застонав от боли, которая от резкого движения пронзила все его тело.

В дверном проеме он видел лишь смутно вырисовывавшийся на черном фоне силуэт в камуфляжном костюме, с белым лицом и с оружием в руках.

Лэнг нажал на спусковой крючок. Силуэт покачнулся, а Лэнг тут же выстрелил из второго ствола. Два почти слившихся выстрела прогремели в тесном помещении так, что у Лэнга зазвенело в ушах. Глаза тут же защипало от дыма кордита.

Дверной проем опустел. Перекошенная дверь с громким скрипом качалась на единственной уцелевшей петле.

Лэнг вытащил стреляные гильзы, загнал в стволы новые патроны и, хрустя мусором, захромал к Герт и Манфреду.

И тут за дверью и окнами внезапно заиграло оранжевыми языками пляшущее пламя.

Можно было без лишних раздумий предсказать, что сейчас произойдет. «Коктейль Молотова» — бутылка с бензином, горлышко которой заткнуто тряпкой-фитилем, пропитанной тем же бензином. Когда бутылка с горящим фитилем разбивается, все, что находится поблизости, сразу же охватывает яростный огонь. Шестьдесят лет назад русские партизаны вполне успешно применяли это оружие против немецких танков.

А хижина горит много лучше любого танка.

Лэнг оглянулся по сторонам. Он не знал, что делать.

VII

Округ Ламар, Джорджия
Пятнадцатью минутами ранее

Ларри Хендерсон считал себя фермером, каким был и его отец, и отец его отца.

В дедулины дни здесь выращивали хлопок. Но, вернувшись с Первой мировой войны, дедуля узнал, что из-за нашествия хлопкового долгоносика и того, что в Техасе научились выращивать длинноволокнистый индийский хлопок, остался не у дел. Он пытался заняться выращиванием арахиса, сои и даже персиков, но ему удавалось лишь кое-как сводить концы с концами, и то в первую очередь благодаря правительственным субсидиям.

Потом БОЛЬШИЕ КОРПОРАЦИИ (Ларри всегда, хоть вслух, хоть мысленно, произносил эти слова так, будто они состояли из одних только заглавных букв) принялись тысячами акров скупать земли, на которых ничего не выращивали, и вскоре к ним перешла основная часть земель округа. Тогда и старая песня о том, что «кто-то не пашет, не сеет, а тех, кто их кормит, мир вовсе не ценит», обрела новый смысл.

К тому времени, когда папаша вошел в возраст, дедуля успел приспособиться к новой жизни. Они выращивали кукурузу. Добрую, сладкую кукурузу, которую питал ручей, протекавший неподалеку от дома. А потом, выгнав галлон-другой, папаша всегда говорил, что лучшего «чистого» не найти во всей центральной Джорджии, а если покупатели припозднятся, то можно будет назвать его и выдержанным.

Папаша продавал столько самогона, что мог без труда позволить себе каждые два года менять подержанный «Форд», на котором еженедельно ездил в Барнсвилль, Хокинсвилль и всякие другие «вилли», где у народа никогда не иссякала тяга к старой доброй «белой молнии», как называли напиток папашиного производства.

Ну а когда папашины дни подошли к концу, власть содружества баптистских проповедников и бутлегеров тоже заметно пошла на убыль, и в округе появилось спиртное. Люди перестали брать самогонку и стали покупать бурбон, водку и скотч. Виски, разрешенное правительством, с запечатанной пробкой. Кукурузный бизнес умер, как когда-то хлопковый, и нужно было выкручиваться по-новому.

Тогда-то Ларри и узнал о марихуане, дьявольской траве с пятипалыми листьями, за которую некоторые знающие люди из Атланты платили хорошие деньги.

Ручей поил это растение так же старательно, как и кукурузу. Зато оно требовало вполовину меньше забот. Росло себе и росло, как сорняк, которым и являлось.

Впрочем, забот с коноплей тоже было много, только совсем иного рода. Во времена дедули и папаши местный шериф постоянно ошивался вокруг, особенно когда подходило время выборов. Конечно, он не забывал за день, за два пустить слушок о том, куда собирается, так что люди успевали спрятать все, что нужно, в лесу и никто не страдал от этих рейдов. Впрочем, он пару раз арестовывал папашу, но сразу же отпускал. Ну и что из того? Попасть в тюрьму за изготовление хорошего виски вовсе не зазорно, а никаких законов, достойных назваться этим словом, папаша не нарушал.

Но с марихуаной было другое дело. Из-за нее случались серьезные неприятности.

Ларри продавал свои урожаи оптовым торговцам из Атланты. Их большим сверкающим автомобилям не хватало разве что табличек, которые сообщали бы, чем их хозяева зарабатывают на жизнь. Ему никогда не удавалось посмотреть им в глаза, потому что они ни днем ни ночью не снимали больших черных очков. А как можно вести дела, если не видишь глаз партнера?

До Ларри доходили слухи, что эти люди кого-то убивали из-за нескольких унций зелья. Он надеялся, что это всего лишь слухи, но что-то внутри подсказывало, что это не так.

А могли нагрянуть и чертовы ищейки из Управления по борьбе с наркотиками. Нагрянуть и устроить черт знает что. Ведь подстрелили же эти малахольные молодые Маккракены из-под Мейкона федерального агента. И сами себе, как говорится, накидали дерьма на вентилятор. Федералы застрелили одного из Маккракенов и конфисковали их ферму. И как, спрашивается, люди смогут жить честно, если власти у них землю отбирают? Никак не смогут, факт. Вот и Маккракены повадились с тех пор ездить по соседним фермам и воровать там марихуану. Случалось, что и весь урожай снимали. А кто из-за этого может пострадать, их нисколько не заботило.

Ларри не считал Маккракенов виноватыми, а вот федералам не следовало соваться в дела, которые должны решать местные власти, как это было в папашино время.

Но, как бы там ни было, Ларри именно из-за Маккракенов всегда держал под рукой заряженный старый папашин помповый «ремингтон» двенадцатого калибра. Со ствола давно уже стерлось воронение, а цевье столько раз передергивали, что оно болталось и, казалось, вот-вот отвалится. Но канал ствола не имел ни единой раковины и сверкал так же, как в тот день, когда ружье привезли из магазина «Сирс» в Барнсвилль, а затвор благодаря постоянной чистке действовал как новый.

Нынче ночью у Ларри появился повод порадоваться тому, что он хорошо заботится об оружии.

Мать смотрела свои реалити-шоу через спутниковую «тарелку» (народу в этих местах обитало немного, так что кабель прокладывать не стали). Он в кухне возился с неисправным карбюратором одного из своих маленьких тракторов и дегустировал по капельке «чистое», которое продолжал понемногу гнать для себя, когда откуда-то из-за лесной полосы, тянувшейся вдоль ручья, раздалась адская пальба. Выстрел-другой по ночам можно было услышать не так уж редко — обычно это значило, что кто-то вышел с фонарем и ружьем убить оленя, чтобы пополнить запасы мяса. Но то, что происходило сейчас, больше напоминало войну.

Ларри мог бы сказать себе, что это его не касается, вот только стреляли в той стороне, где у него росла добрая сотня кустов, которые должны были принести ему деньги для очередного взноса по закладной. Или купить матери что-нибудь хорошенькое.

Он сунул пинтовую бутылку в задний карман, взял «ремингтон», в другой карман всыпал пригоршню патронов с картечью.

— Пойдешь туда? — спросила жена, стоя в двери.

Дарлин, его жена — «мать», как он всегда называл ее, — вышла за него, бросив десятый класс, когда выяснилось, что она беременна. И родила Ларри-младшего. Это случилось более двадцати пяти лет назад. Ларри-младший уже два года как сложил голову в какой-то никому не ведомой дыре в Ираке. Дарлин-младшая уехала в колледж Южного университета Джорджии, чтобы стать первой в роду Хендерсонов обладательницей высшего образования. И это стало возможным лишь благодаря марихуане, которую Ларри не собирался уступать ни Маккракенам, ни любой другой сволочи.

Ларри кивнул:

— Схожу. Небось кто-то с перепою дурью мается.

Ни он, ни она не поверили в это ни на мгновение. Дарлин отступила в сторону и прикоснулась губами к щеке Ларри:

— Ты сам-то не лезь туда, ладно?

Он не мог не заметить страха в ее глазах:

— Обещаю.

Этому обещанию тоже никто из них не поверил.

Защищать свою землю — самое главное, что мужчина способен сделать для своей семьи. Потому-то прапрапрадед Хендерсон в далекой Пенсильвании написал карандашом свое имя на клочке бумаги, который приколол булавкой к воротнику домотканой рубахи, перед тем как броситься в атаку на холм, где стояли пушки янки, зная, что ему вряд ли доведется увидеть вновь красную глинистую землю Джорджии. Ради того же самого дедуля отморозил два пальца на ногах в снегу близ маленького бельгийского городка Бастонь, а папаша совершил два боевых выхода в смрадные джунгли Юго-Восточной Азии.

На долю Ларри — пока он был достаточно молод — войны не досталось, но если бы что-нибудь случилось, он обязательно пошел бы. Мужчина должен защищать свою землю, если враг вторгнется на нее или хотя бы погрозит вторжением.

Снаружи безмятежно стрекотали цикады да пара рогатых жаб звучными баритонами выводила в пруду песни, заманивая самок. Ларри взглянул на стоявший во дворе «Форд Гэлэкси», но, решив, что быстрее и, главное, незаметнее доберется до места на своих двоих, побежал рысцой на звуки стрельбы.

Через пару секунд он услышал за спиной шаги.

— Джарранто, — прошептал он, не оборачиваясь, — тебе вовсе незачем встревать в эту заваруху.

Джарранто забрел к нему с год назад в поисках работы, а Ларри тогда действительно выбивался из сил. Не мог же он написать в газете, что ему нужен помощник для ухода за «дурью», что растет около ручья. Ну а у Джарранто не было ни разрешения на работу, ни каких-нибудь других бумаг, так что можно было не бояться, что он продаст его властям.

У Джарранто была такая же темнокожая жена с большими наивными глазами. Беременная. Ларри не знал, да и не интересовался, откуда они пришли, хотя сильный мексиканский акцент нельзя было не распознать. Он отдал им старый домишко издольщика по другую сторону пруда, и пришелец стал вкалывать так же, как и Ларри, а может быть, еще усерднее. Он не задавал никаких вопросов, делал все, что нужно, и искренне обрадовался, когда хозяин дал ему часть денег, полученных от оптовиков из Атланты.

Ларри оглянулся на бегу и разглядел в лунном свете белую футболку и отблеск на старой курковой двустволке, которую выдал парню, чтобы тот стрелял белок, а при случае и оленя, если очень захочется мясного.

— Нечего тебе там делать, — повторил Ларри. — Смотри, сцапают федералы и вышлют. А Мария снова с пузом.

Света как раз хватило для того, чтобы Ларри смог разглядеть улыбку. Ответа он не услышал. Джарранто прилично говорил по-английски и все понимал, но когда с чем-то не соглашался, то прикидывался непонимающим и лишь вот так улыбался в ответ.

Впереди темнела стена из деревьев, но каждый из них знал лесок не хуже своей комнаты. Стараясь плескать потише, они вброд перешли через ручей и вышли к краю лесополосы как раз в тот момент, когда стрельба прекратилась.

— Черт! — прошипел сквозь зубы Ларри.

Джарранто призвал кого-то из святых, которых всегда поминал, когда оказывался в затруднении.

VIII

Округ Ламар, Джорджия

Лэнг крался вдоль стены, опираясь на дробовик, словно на костыль. Он знал, что оружие не поможет против зажигательных бомб, но не мог праздно стоять и ждать своей участи, когда его сын заходился в рыданиях от страха.

Однако вместо звона стекла, вслед за которым пол и стены сразу же должно было бы охватить пламя, он услышал неподалеку гулкий выстрел охотничьего ружья.

Его нельзя было ни с чем спутать. Выглянув в щель косо висевшей двери, он увидел человека, лежавшего посреди огненного пятна.

Затем сверкнула длинная вспышка очереди, но дуло автомата было нацелено не в сторону дома, а почему-то к лесной полосе, тянувшейся справа. В ответ почти одновременно, словно эхо откликнулось, справа и слева прогремели два выстрела.

Раздался крик и звук заработавшего автомобильного двигателя. Не включая света, мимо домика проехал темный внедорожник и, виляя задом и выкидывая из-под колес сыпучую землю, направился к колеям, которые служили здесь дорогой. От темной массы деревьев слева от Лэнга отделился человек с ружьем, уверенно прицелился вслед автомобилю и выстрелил. Внедорожник свернул и врезался в толстую сосну.

И наступила тишина, еще более поразительная после давешнего страшного грохота. Лэнг слышал только шипение разбитого радиатора машины и всхлипывания Манфреда, у которого больше не было сил рыдать.

Лэнг рискнул оглянуться посмотреть, что творится в глубине комнаты, которую они с Герт в шутку называли то гостиной, то столовой.

— Манфред цел?

— В полном порядке, — отозвалась Герт. — А что со мною, тебя совсем не интересует, да?

В пляшущем свете горящего на земле бензина, предназначавшегося для хижины, Лэнг увидел фигуру мужчины, который не спеша подошел к разбитому автомобилю и открыл дверь, откуда безжизненно рухнуло на землю тело водителя. Одновременно справа показался еще один мужчина, меньше ростом и не такой плечистый, как первый.

Лэнг поднял ружье:

— На вашем месте я не стал бы подходить ближе.

Более крупный из незнакомцев громко фыркнул — вероятно, это должно было означать смех, — демонстративно замедленным движением прислонил ружье к дереву и поднял руки:

— А я на вашем месте не забыл бы поблагодарить.

Его товарищ, тот, что находился справа; тоже положил ружье на землю и поднял руки. Оба направились к хижине.

Первый, не замедлив шага, переступил через лежавший возле двери труп. Он словно сошел с экрана кинотеатра, где показывали «Избавление»[14]. Ростом более шести футов и весом, вероятно, хорошо за двести фунтов, с выдубленным ветром и солнцем лицом. Даже из-под широкого козырька бейсболки с надписью «Джон Дир»[15] был виден блеск голубых глаз. Рыжеватая, с проседью, борода не закрывала растянутых в улыбке губ. Одет он был в изрядно потертый джинсовый комбинезон. Шел спокойно и уверенно, как будто пристрелить глубокой ночью двоих человек было для него обычным делом.

Стереотипы существуют. И много. Не зря же в жизни приходится то и дело встречаться с их воплощением.

Второй незнакомец, действительно оказавшийся заметно меньше, походил на латиноамериканца. Этот все время крутил головой, словно ожидал нападения в любое мгновение.

Высокий повернулся и склонился к лежавшему у него за спиной убитому. Потом выпрямился и носком ботинка перевернул тело:

— Нет, этого парня я не знаю.

Лэнг опустил ружье:

— Очень рад за вас.

За спиной он услышал шаги Герт, которая поспешила в спальню, где лежал в сумке ее пистолет.

Незнакомцы остановились возле двери:

— Не возражаете, если мы зайдем?

Лэнг отодвинулся в сторону, и они вошли. Высокий оглядел комнату. Хрупкий каркас и стены из чего-то вроде гипсокартона практически не задерживали пули.

— Похоже, кому-то очень не понравилось, что вы здесь живете.

Лэнг пожал плечами:

— Людям свойственно иметь врагов.

Мужчина в комбинезоне, продолжавший неспешно озираться по сторонам, кивнул с таким видом, будто услышал глубокое откровение:

— Это точно.

Тут в комнату вошла Герт, и его внимание полностью переключилось на нее. Он даже не пытался скрыть своего восхищения.

— Добр’в’чер, мэм.

Герт держала в руке «зиг-зауэр», Манфреда же, несмотря на бурный протест, оставила в другой комнате. Лэнг с великим облегчением увидел, как Грампс, совершенно невредимый, вынырнул из-за шкафчика с кухонными принадлежностями и поспешил на звук уже не испуганного, а просто недовольного рева Манфреда. Им удалось выбраться из передряги без потерь.

Герт рассматривала незнакомца так же пристально, как и он ее:

— Это вас мы должны благодарить за спасение?

Он поклонился всем туловищем от пояса и сделался похож на дрессированного медведя.

— Рад был помочь, мэм. — И добавил, протянув лапищу размером с хоккейную крагу: — Ларри Хендерсон. Сосед ваш.

— Добрый сосед, — уточнила с улыбкой Герт и, переложив пистолет в левую руку, вложила правую в лапищу Ларри.

Если Ларри и заметил оружие (а он не мог его не заметить), то не подал и виду. Может быть, в здешних местах принято, чтобы матери семейств выходили к гостям с пистолетами?

Низенький что-то сказал; Лэнг не понял его английского языка. Ларри кивнул:

— Он прав. Нужно затемно убрать все это безобразие.

Герт удивленно посмотрела на обоих по очереди.

— Убрать? А разве не нужно вызвать полицию?

Ларри снял бейсболку и смял ее в ладони — Лэнг предположил, что этот жест означал смущение, — попереминался с ноги на ногу, словно школьник, пойманный с поличным за передачей шпаргалки, и лишь после этого произнес:

— Знаете, мэм, не уверен, что это хорошая идея. Во-первых, у нас тут, знаете ли, телефона нет… — Он шаркнул по полу ботинком, подошва которого сошла бы за лопасть весла, перевел взгляд на Лэнга, словно искал ответа на незаданный вопрос, и продолжил: — Ну, в общем, я не стал бы лишний раз беспокоить власти, если вы понимаете, что я имею в виду. А ежели убирать, то убирать надо быстро. Добро б удар, и делу бы конец, и с плеч долой[16].

Как похоже на строчку из Шекспира! Но вряд ли. Впрочем, намек Лэнг отлично понял. Ларри занимался чем-то таким, чему любопытство стражей порядка, которые, конечно же, не ограничились бы осмотром только места происшествия, не пошло бы на пользу. Этот человек только что спас ему жизнь, застрелив двоих совершенно неизвестных ему людей, исключив их с острова, как сказали бы в популярном телесериале про людей, которые чем могут гадят друг другу в каких-то тропических краях. А теперь он просит, чуть ли не умоляет не втягивать в это дело копов.

— А если за ними кто-нибудь приедет? — осведомилась Герт.

Ларри покачал головой:

— Сомневаюсь я. Они все одеты вроде как по-армейски, и с русскими автоматами…

— «АК-47»?

— Они самые. И они не из наших краев, это уж точно. Какие-то пришлые издалека. Я сейчас трактор возьму и отволоку их машину подальше в лес, так, чтобы ее только с собаками можно было найти. А парней этих захороним еще лучше, чтобы их вообще не сыскать было, если кто и вздумает. Только сдается мне, что не вздумает никто.

В словах нового знакомого Лэнга имелась определенная логика. Если погибшие принадлежали к той же группе, которая расправилась с Ионом, в чем сомнений просто не было, вряд ли следовало ожидать, что кто-нибудь станет наводить справки насчет исчезнувших убийц. Эти, что уж там, недотепы с попыткой поджога и автоматическим оружием, которое легальными путями просто не попадает в страну, привлекли бы к себе внимание не только местной полиции, но и БАТО[17], и ФБР, и других государственных контор, названия которых редко можно встретить в прессе. А с тем, о чем думал Лэнг, не справилась бы даже куча учреждений, в аббревиатуры названий которых входили чуть ли не все буквы латинского алфавита.

Ларри в очередной раз обвел взглядом хижину:

— Я бы не советовал вам ночевать тут.

— А какой-нибудь отель найдется поблизости? — спросила Герт.

Ларри опять неуклюже поклонился.

— Мэм, ну зачем вам гостиница? Я буду счастлив, если вы переночуете у меня. Да и мать…

В комнату медленно вошел Манфред, державшийся за ошейник Грампса.

Ларри заулыбался во весь рот.

— Все, больше никаких разговоров. Мать будет просто счастлива, если к нам снова заглянет малыш.

Через несколько часов Герт, Лэнг и Манфред были обласканы, обихожены и каждую минуту слышали предложение чувствовать себя как дома в маленьком, но уютном жилище. Ларри и Джарранто отправились претворять в жизнь свои планы; Лэнг не рискнул спрашивать, что именно они намеревались сделать. В гостиной, которая здесь, как, вероятно, во всех подобных домах, выполняла роль столовой, одну стену почти целиком занимали полки с книгами, чего Лэнг никак не ожидал увидеть у своего нового друга и благодетеля. Присмотревшись к корешкам, он обнаружил недорогие и изрядно потрепанные тома Шекспира и Мильтона, нескольких поэтов-метафизиков, а также Шелли, Байрона и Китса. Выходит, кто-то в этой семье питал любовь не только к огнестрельному оружию, но и к серьезной литературе.

Он не услышал, как сзади тихо подошла Дарлин:

— Это книги дедули Ларри. Пока телевизоров не было, он каждый вечер читал. И папаша Ларри — тоже. А мой Ларри тоже все эти книжки прочитал, какие по два, а какие и по три раза.

В памяти Лэнга сразу всплыла фраза, которую произнес Ларри у него в разгромленной бытовке. Значит, он действительно процитировал Шекспира… Кажется, Макбет? Удивление, но-видимому, отразилось на лице Лэнга, потому что хозяйка кивнула:

— Ну да. Ларри не довелось учиться в колледже, но неграмотным его не назовешь.

Лэнг подумал о том, сколько выпускников колледжей вовсе не знали о существовании метафизической поэзии.

— Я много думала о том, что такое Тара и южное гостеприимство, — вступила в разговор Герт, любимой книгой которой была «Унесенные ветром». — Это просто…

Но ее прервал вернувшийся Ларри. Он, стоя на деревянном крылечке, счистил лопатой глину с ботинок и лишь после этого распахнул рамку с сеткой, защищавшей от москитов, которая летом заменяла дверь. Улыбнувшись, он достал из заднего кармана испачканного землей комбинезона полупустую бутылку с мутноватой жидкостью и протянул Лэнгу:

— Глотните. Для успокоения нервов.

Лэнг нерешительно взял бутылку, отвинтил крышку и понюхал. Содержимое бутылки по запаху больше всего походило на бензин.

— Что это?

— Наше «чистое», — сказал Ларри с такой гордостью, будто предлагал гостю пятидесятилетнее бордо. — У нас в семье его делают всю жизнь. — Он кивнул в сторону книжных полок: — И без всякого мяса болотных змей.

Лэнгу было страшновато пить, но он решил, что это будет невежливо по отношению к человеку, который не только спас их от верной смерти, но и приютил на ночь. Он приложил горлышко бутылки к губам и набрал в рот чуть-чуть — совсем чуть-чуть — напитка.

Так он и поверил, что без мяса болотных змей! Даже варево макбетовских ведьм не могло быть настолько ядовитым.

В первый миг ему захотелось сплюнуть, но он испугался, что жидкость вспыхнет и подожжет дом. Почувствовав, как на глаза навернулись слезы, он сглотнул обжигающий напиток. Ощущение было таким, будто по его пищеводу потек жидкий огонь.

Ларри наблюдал за ним с выражением артиста, показавшего свой лучший фокус и ожидающего аплодисментов.

— Ну как?

Лэнг вытер губы тыльной стороной ладони, глотнул воздуха, чтобы хоть немного пригасить пожар в желудке, и лишь после этого смог ответить:

— Нормально.

— Нормально?

— Ну да. Будь оно совсем хорошим, вы меня не угостили бы, а окажись оно хоть чуть похуже, мне настал бы конец.

IX

Пичтри-центр,
227, Пичтри-стрит,
Атланта, Джорджия
На следующее утро

Когда Лэнг открыл дверь и захромал в свой кабинет, Сара удивленно вскинула голову.

— Вы же должны отдыхать еще две недели, — строго заметила она. — Вы…

— Я иду навстречу своим клиентам.

После взрыва Лэнг пропустил множество судебных заседаний. Ненасильственный характер действий тех жуликов, махинаторов с ценными бумагами и прочих преступников в белых воротничках, которых представлял Рейлли, означал, что большинство из них могло получить освобождение под залог. А зачем думать о судах тому, кто вышел на свободу?

Когда же следом вошла Герт, Лэнг готов был услышать, как у Сары с громким стуком отвиснет челюсть. Но, к чести Сары, она отлично сумела скрыть свое изумление и сухо произнесла: «Здравствуйте».

Она никогда не испытывала к Герт большой симпатии. Хотя Герт всегда держалась с нею доброжелательно и вежливо, постоянная секретарша Лэнга почти не пыталась замаскировать свое неодобрение их союза. Рейлли подозревал, что тут не обходится и без ревности. После смерти Дон и до первого приезда Герт в Атланту седовласая матрона в значительной степени управляла личной жизнью Лэнга. Появление Герт оказалось ощутимым ударом по ее нерастраченному материнскому инстинкту.

Впрочем, как только Сара увидела Манфреда, все признаки недовольства как рукой сняло.

— И кто же это у нас такой? — заворковала она.

Манфред важно наклонил голову и протянул руку:

— Меня зовут Манфред Фукс.

— Манфред Рейлли, — поправил его Лэнг.

Глаза Сары широко раскрылись. Она взглянула на отца, на сына, снова на отца. Только слепой мог бы не заметить потрясающего сходства.

— Когда?.. Кто?.. Как?.. — задыхаясь, бормотала она.

— Некоторое время назад, Лэнг, обычным способом, — отрапортовала Герт.

— Но вы же не…

— Не была замужем? — улыбнулась Герт. — Для биологии это безразлично.

Но не для Сары. Лэнгу довольно часто казалось, что за долгие годы пребывания в лоне Южной баптистской церкви Сара приобрела привычку недовольно хмуриться, если кто слишком открыто радовался. Он так и не понял, правда это или нет, но сейчас, скрывая иронию, наблюдал, как ее религиозная суровость боролась с любовью к детям.

Любовь победила.

Сара выудила в сумке жевательную резинку в яркой целлофановой обертке и протянула ее Манфреду, который сначала поглядел на угощение, а потом на мать.

Герт явно была настроена принять это предложение мира:

— Что надо сказать?

— Данке… э-э… спасибо.

Но тут Сара отдернула руку с лакомством:

— Это нужно заработать. Ну-ка, подойди и обними бабушку Сару!

На какое-то время в противостоянии Герт и Сары наступило перемирие. Но тут же Лэнг подумал, что уделил этой маленькой драме более чем достаточно времени. Он пришел сюда с определенной целью, которая состояла отнюдь не в том, чтобы представить свою новую семью секретарше. Лэнг хромая добрался до своего кабинета и закрыл за собою дверь. Не обращая внимания на две стопки карточек-напоминаний о телефонных звонках, сел за стол, выдвинул средний ящик, запустил руку вглубь, пошарил там, и фальшивая задняя стенка открылась. Из потайного отделения Рейлли извлек потрепанную записную книжку. Пролистав страницы, он нашел то, что было нужно, взял телефонную трубку и набрал номер, начинавшийся с территориального кода округа Колумбия — 202.

Он знал, что на самом деле абонент, которому он звонил, может находиться в любой точке мира и связь с ним происходит через множество меняющихся каждый раз промежуточных соединений, благодаря чему звонок от человека, который был ему нужен, было совершенно невозможно отследить. В трубке прогудело раз, другой, третий, потом коротко пискнуло. Ни человеческого голоса, ни автоответчика. Лэнг набрал на клавиатуре свой номер и положил трубку.

Прошло не более двух минут, и Лэнга вызвала Сара. Судя по шуму в трубке, они с Герт и Манфредом отлично проводили время.

— Лэнг, на первой линии некий Беркли. Не говорит, кто и зачем, но очень хочет поговорить с вами. Соединить вас или сказать, что вы вышли?

Лэнг уже потянулся к телефонному аппарату, чтобы нажать кнопку соединения:

— Спасибо, я отвечу.

Он нажал кнопку первой линии:

— Майлс! Моя привратница пожаловалась, что ты отказался сказать, откуда ты и что тебе нужно.

Последовала коротенькая пауза, подтвердившая догадку Лэнга о том, что разговор проходит по длинной окольной цепочке.

— Лэнг, я, конечно, мог сказать. Но ведь, ты понимаешь, потом ее пришлось бы сразу же убить. Ну, как делишки, старина?

— Мне нужна кое-какая помощь.

Снова ответ Майлса прозвучал с короткой задержкой:

— Во хватил! А я-то надеялся, что ты позвонил, чтобы услышать мое мудрое мнение и получить дельный совет.

Лэнг улыбнулся. Майлс Беркли, как и в молодости, виртуозно валял дурака.

— Майлс, около двух месяцев назад во время приема в Британском музее похитили, а потом убили богатого английского филантропа Иона Уизерсона-Уилби.

— Вроде помню что-то. Слушай, кстати, а почему у этих британских богачей всегда двойные фамилии?

— Да по той же причине, по какой у южан вроде нас с тобой вместо имени и фамилии просто две фамилии. Лэнгфорд и Майлс, а не Джо и Фрэнк.

— Черт возьми! — воскликнул Майлс. — А я-то всю жизнь думал, что это отмазка, когда мать не может сообразить, кто из двоих отец ребенка.

Лэнг хохотнул:

— Итак, Майлс, мне нужна твоя помощь.

На этот раз пауза оказалась немного дольше.

— Лэнг, ты же знаешь, я сделаю для тебя все, что в моих силах, но начальство сильно не одобряет снабжение информацией людей без допуска. Пусть и бывших наших.

А также и весь остальной мир, в том числе и правительство США, кстати.

— Послушай-ка сначала, что мне нужно. Я уверен, что Иона убили из-за тех самых древних документов, которые он купил и преподнес в дар музею. Возможно, из-за того, что он знал содержание этих документов. Я хотел бы узнать, где он их раздобыл.

Еще одна продолжительная пауза.

— Лэнг, это же немного не из моей оперы.

— О, Майлс, давай не будем. Твои парни следят за крупными денежными переводами, как курица за единственным цыпленком. Так что если кто-то и сообщит в полицию о получении жирного куска от «Аль-Каиды», то это будешь только ты.

— Брось, все не так.

— Майлс, ложная скромность тебе не к лицу. Если бы те, кто должен этим заниматься, прислушивались к тебе…

— Ладно, ладно, я уже покраснел от твоих похвал.

Открылась дверь, в комнату вошел Манфред — и замер, ошеломленный видом сквозь стеклянную стену. Лэнг указал ему на вертолет, поднявшийся с крыши соседнего здания.

— Ну что, Майлс, поможешь мне?

— Официальным путем — нет. Зато хочу возобновить отношения со старым другом. Сто лет тебя не видел. Ты все еще с Герт?

Красотой Герт восхищалось едва ли не все Управление, а Лэнг оказался единственным представителем этого закрытого сообщества, которому удалось зайти в отношениях с Герт дальше приглашения на обед. И он нисколько не сомневался, что возобновление их связи после его выхода в отставку сделалось поводом для самых массовых сплетен.

— У нас все прекрасно. — Лэнг не мог отвести глаз от Манфреда, разглядывавшего город через окно. — Даже лучше, чем ты мог бы ожидать. Спасибо, что поинтересовался. Так, возвращаясь к Иону Уизерсону-Уилби…

— Я же сказал, что хочу возобновить отношения со старым другом. У тебя все тот же номер сотового?

Не прошло и получаса, как они втроем ехали во внедорожнике — за рулем сидела Герт — в отель, который должен был стать их домом на ближайшие несколько дней. Лэнг намеревался периодически менять место жительства, до тех пор пока опасность не исчезнет.

Герт была согласна с ним:

— И сколько же времени нам придется жить в гостиницах?

Перспектива подобных скитаний была, самое меньшее, непривлекательной. Особенно неприятно, думал Лэнг, будет смотреть, как его только что обретенный сын ломает голову, пытаясь понять, почему его вдруг заставили вести такую цыганскую жизнь. А тут еще и взятки, которые придется давать каждому дежурному портье и коридорному, чтобы позволили взять в номер Грампса.

— Пока не поймем, что делать, и не узнаем все, что требуется, чтобы разобраться с теми, кто пытался нас убить.

— Тебя, — поправила Герт. — Когда разнесли твою квартиру, нас с Манфредом даже в стране не было.

— Тем, кто разнес бытовку, не было дела до того, что я там не один.

Герт кивнула:

— Ну да. Как это говорится… Попали под горячую руку.

Лэнг указал на торговый центр, вытянувшийся вдоль правой стороны улицы:

— Сверни-ка сюда.

Герт послушно сманеврировала, припарковала автомобиль перпендикулярно к тротуару на расчерченной площадке и посмотрела на плакат, обещающий лучшие обжаренные ребрышки во всем городе.

— Проголодался?

Лэнг указал на другую неоновую вывеску, которая извещала: «Ломбард! Телевизоры! Электроника! Оружие!»

— Нет. Мне необходимо вооружиться.

Небольшая табличка на двери извещала, что а) помещение находится под видеонаблюдением; б) все оружие должно быть в чехлах или кобурах и в) принимаются карточки «Visa» и «Mastercard».

Лэнг открыл дверь. Негромко звякнул колокольчик. В стеклянном шкафу блестели дешевые украшения и часы. Одна стена была сплошь увешана разнообразными гитарами, трубами, тромбонами и еще какими-то музыкальными инструментами, названий которых Лэнг не знал. А напротив красовалась витрина с винтовками и охотничьими ружьями.

Из полутемной глубины помещения выступил человек:

— Доброе утро. Чем могу?.. — Он запнулся и всмотрелся в посетителя. — Лэнгфорд Рейлли! Как поживаете, советник?

Лэнг пожал чрезвычайно волосатую руку:

— В общем, ничего себе, Капуцин. А у вас, насколько я понимаю, тоже все в порядке?

— Можете не беспокоиться. С тех пор как вы меня вытащили, не было даже штрафов за неправильную стоянку. — Тут он заметил, что Лэнг передвигается с трудом: — А что у вас с ногой?

— Потому-то я и пришел к вам, чтобы напомнить, как вы обещали отплатить услугой за услугу.

Уильям Вестер по кличке Капуцин был когда-то клиентом Лэнга, поскольку являлся одним из крупнейших по масштабам деятельности скупщиков краденого.

Обвинения против Капуцина выдвинули очень основательные, связанные с деятельностью банды грабителей. В деле попросту не было слабых мест, поскольку пойманные взломщики наперебой выкладывали все про всех, надеясь, что за это им смягчат приговоры. Лэнгу оставалось только уповать на некомпетентность окружной прокуратуры Фултона. И его надежда сбылась: вещественные доказательства каким-то образом так перепутали, что оказалось невозможно установить, какой из жертв принадлежала та или иная вещь, и даже больше того, относительно части предметов обвинение просто не смогло доказать, что они вообще были украдены.

Принцип, гласящий, что лучше отпустить сотню преступников, чем посадить одного невиновного, в Атланте, округ Фултон, не только провозглашался, но, кажется, выполнялся на деле. Районный прокурор, наверное, сумел бы провалить дело по обвинению в убийстве даже против кровожадного Аттилы, предводителя гуннов.

— Да, я перед вами в долгу, это верно, — Капуцин кивал так энергично, будто голова у него была закреплена на пружине.

Лэнг подозревал, что его бывший клиент получил свое прозвище из-за сходства с обезьяной. Ведь известно же, что так называется одна из их пород. Из-за сильной сутулости его руки казались чрезмерно длинными, можно было подумать, что еще немного, и их хозяин сможет, не наклоняясь, коснуться пола. Волосы росли прямо от бровей, а глаза ни на секунду не оставались в покое и шарили по пространству, как будто постоянно что-то искали. Все видимые части тела поросли густыми черными волосами — тыльные стороны ладоней, предплечья, почти все лицо.

— Так что я пришел, чтобы попросить вернуть долг, — сказал Лэнг.

Снова голова дернулась, как у куклы:

— Да, конечно. Когда пожелаете.

— Мне нужна пушка, причем немедленно.

Улыбка тут же погасла в густой черной бороде. Собеседник Лэнга явно разрывался между чувством долга и боязнью возможных неприятностей:

— Даже и не знаю. Нет, конечно, я не стану тянуть, но ведь как по закону-то положено? Я ж могу лицензии лишиться.

Лэнг подошел к стеклянной витрине куда меньшего размера, чем та, где хранились безделушки.

— Посмотрим, что у вас есть. — Он ткнул пальцем: — Покажите мне вот этот девятимиллиметровый «браунинг HP 35».

— Хорошая вещь, — пропел Капуцин, заходя с другой стороны шкафчика и поворачивая ключ. — Тринадцать патронов…

— Я знаю, — нетерпеливо перебил его Лэнг, протягивая руку.

Прикосновение к оружию пробудило в нем воспоминания. Именно такой пистолет он получил, когда поступил на службу в Управление, и лишь со временем заменил его на «зиг-зауэр», который был легче и вмещал больше патронов. Лэнг оттянул затвор, поднял пистолет и посмотрел в дуло под светом ламп. Нарезка канала оказалась почти не стертой, механизм был чистым; очевидно, прежний владелец пистолета был убежден, что оружие может быть надежным только при хорошем уходе.

Отпущенный затвор встал на место с характерным четким звуком.

— Сколько?

Капуцин поджал губы и, подняв руку, почесал спину; Лэнг подумал, что это тоже типично обезьяний жест.

— Триста пятьдесят. Вам отдам за триста.

Лэнг готов был поклясться, что за это оружие ломбардщик заплатил не более ста пятидесяти, но у него не было ни времени, ни настроения торговаться.

— Идет. Только он нужен мне немедленно.

Капуцин достал бланк:

— БАТО должно дать подтверждение. Может, я получу его, пока вы будете в магазине, а может, и три дня пройдет.

Лэнг покачал головой:

— Возможно, через три дня меня уже не будет в стране.

— Никаких проблем. Вы только заполните форму и дайте мне чек с непроставленной датой. Даже если вам не дадут подтверждения, я не получу на ж… больших неприятностей.

Не показывая вида, насколько он рад согласию, Лэнг принялся заполнять форму.

— Не беспокойтесь. Будь я замешан в преступлениях, меня лишили бы права на адвокатскую практику.

— Но ведь даже адвокат может состоять на учете у психиатров, — невозмутимо ответил Капуцин.

Лэнг положил на прилавок три стодолларовые купюры и добавил еще пятьдесят:

— А это — компенсация за лишнее волнение.

Он направился к двери, но тут же остановился и взял в руку трость с бронзовым набалдашником — отличную старомодную трость для почтенного джентльмена.

— А это сколько?

— Еще двадцать пять, и она ваша.

Лэнг внимательно осмотрел трость и обнаружил, что набалдашник можно отделить от палки.

— Договорились!

Капуцин, не пересчитывая, сунул деньги в карман:

— А вы знаете, как можно быстрее всего спустить адвоката с дерева?

Нашел чем удивить.

— Обрезать веревку.

Что может быть лучше тупой бородатой шутки?

Положив «браунинг» в один карман, а коробку с патронами — в другой, Лэнг, опираясь на трость и тяжело хромая, вышел на улицу и с трудом, цепляясь обеими руками за ручки, влез на переднее сиденье машины.

— Ну вот, дело сделано. Поехали.

Герт не повернула головы:

— Как только я остановилась, под плакатом с жареными ребрышками припарковался белый «Шевроле».

— Ну и что? — спросил Лэнг, ухватившись за ремень безопасности. — Сюда много народу приезжает на ленч.

— Из машины никто не вышел.

Не поворачивая головы, Лэнг разглядел в зеркальце двоих мужчин на переднем сиденье. Они просто, ничего не делая, сидели в машине.

Лэнг отпустил незастегнутый ремень и снова неуклюже выбрался из машины:

— Подожди еще минутку.

— Уже недовольны? — осведомился из полутьмы Капуцин, когда Лэнг вернулся в ломбард.

Лэнг покачал головой:

— Еще одна просьба.

Хозяин ломбарда понял его с полуслова.

Когда Лэнг с теми же усилиями вернулся во внедорожник, Герт продолжала рассматривать «Шевроле».

— И что теперь?

— Подождем.

Ждать пришлось недолго. Из-за угла вывернул «Кадиллак» нездорового желтушно-зеленого цвета. По очертаниям и высоченным «плавникам» было видно, что это настоящий раритет образца пятидесятых годов. Капуцин ездил на ней все время, сколько Лэнг был с ним знаком.

Большой автомобиль остановился как раз позади «шеви», преградив ему выезд с парковочного места. Капуцин вышел и зашагал в забегаловку, где торговали жареным мясом.

— Поехали, — сказал Лэнг.

Не обращая внимания на крики из запертого на стоянке «Шевроле», Капуцин вошел в дверь, за которой торговали пресловутыми ребрышками, — обычный занятой человек, торопящийся купить себе завтрак навынос. Лэнг запомнил номерной знак на «Шевроле», хотя и был уверен, что это ничего ему не даст.

Только-только Герт собралась что-то сказать, как в кармане у Лэнга зазвонил сотовый телефон. Это был Майлс.

— Что-то ты долго возился, — укоризненно заметил Лэнг.

Майлс громко фыркнул:

— Знаешь, мое хозяйство занимается еще кое-чем, кроме твоих дел.

— Но ты сделал все, что мог.

— Как всегда. Куда прикажешь прислать письмишко?

Лэнг на мгновение задумался. Нежелание Майлса сообщать что-то важное по телефону было вполне объяснимо. Осуществляемая через спутники по всему миру, связь находилась под постоянным контролем. Поскольку таким образом осуществлялось уже свыше 90 процентов всей связи, то «Эшелон» — так называлась организация, которая этим занималась, используя одноименную программу, — в самом буквальном смысле подслушивал все переговоры в той части мира, которая отказалась от кабельной дальней телефонной связи. «Эшелон» располагался на севере Англии и обслуживал только англоговорящие страны. Ахиллесовой пятой всего проекта являлся огромный объем коммуникаций. Тысячи компьютеров были запрограммированы на запись всех сообщений, который другие машины вылавливали из общей массы по ключевым словам и фразам на сотне с лишним языков. И все же процесс дальнейшего анализа занимал чуть не целый день, а сами сообщения с ключевыми словами, случалось, искажались во время обработки так, что доходили до абонента в виде не поддающихся какой-либо расшифровке электронных завываний.

Так что Майлс был прав, решив не испытывать судьбу. Тем более что ключевые слова были никому не известны. А сообщение каких-либо сведений постороннему человеку могло повлечь за собой весьма строгий выговор. А в худшем случае и судебное дело.

— Ночной доставкой в мой офис. — Лэнг продиктовал адрес.

X

Мотель «Магнолия», Шоссе 41
Мариетта, Джорджия
Тем же вечером

Это был отнюдь не «Диснейленд-отель», и смотреть тут было не на что — комната с несильным, но стойким запахом дешевых духов наводила на мысль о том, что здесь останавливались по большей части не семьи, а недавно познакомившиеся парочки, не намеренные продолжать эти знакомства. Впечатление еще больше усиливала висевшая над столом единственного служащего засиженная мухами табличка с надписью: «Мы верим Богу, всем остальным — платить наличными». А истоптанный плохонький ковер на полу номера, обтрепанные покрывала на двух продавленных двуспальных кроватях подсказывали, что «Магнолия», расположенная на шоссе, по которому некогда проходило основное сообщение между Мариеттой и Атлантой, знала гораздо лучшие дни.

Но все эти приметы явной низкопробности перевешивались достоинствами иного плана: владелец гостиницы определенно предпочитал наличные, что при специализации его заведения в качестве дома свиданий было важно, и поэтому преследователи Лэнга не смогли бы проследить его по использованию кредитной карты. Такую возможность нельзя было исключить. Автомобильную стоянку устроили подальше от соглядатаев, внутри квартала из шлакоблочных домиков, что, несомненно, должно было повышать акции заведения в глазах неверных или опрометчивых супругов. И если судить по стонам, доносившимся сквозь хлипкие стены, дела здесь шли довольно бойко.

Лэнг достал бумажник и выложил на стойку несколько банкнот. Распорядитель же уставился на Герт с таким откровенным вожделением, что далеко не сразу заметил маленького мальчика, цепляющегося за ее руку.

Решив, по-видимому, что новые гости затевают какое-нибудь извращение, он вновь повернулся к Лэнгу:

— Шуметь не положено. «Дурь» запрещена. Ясно?

Лэнг покорно кивнул.

Войдя в номер, Герт первым делом поставила чемодан и принялась сдирать белье с одной из кроватей.

— Что ты делаешь? — спросил Лэнг.

Манфред, широко раскрыв глаза, смотрел, как его мать вытряхивала простыни.

— Стараюсь сделать так, чтобы в постелях не было никого живого, кроме тех, с кем можно разговаривать.

Лэнг решил, что ее опасения небеспочвенны.

Грампс, по-видимому, решил, что это новая игра, и залаял. Страстные вскрики за соседней дверью продолжались.

Лэнг опустился на колени и обнял пса, чтобы успокоить его. Конечно, маловероятно, чтобы из «Магнолии» могли выкинуть платежеспособных постояльцев, но лишний раз испытывать судьбу не следовало.

Убедившись, что в простынях не имеется нежелательной фауны, Герт уперла руки в боки и обвела комнату скептическим взглядом:

— Говоришь, всегда путешествуешь первым классом?

Лэнг в это время находился в крошечной ванной и пытался понять, можно ли без риска для здоровья искупать мальчика под этим душем. На пластиковой занавеске безмятежно разрослось пятно плесени, вокруг сливного отверстия бурело ржавое пятно.

— Когда ты в бегах, не всегда удается выбирать по вкусу.

— И сколько же времени мы будем бегать? — осведомилась Герт, просунув голову в ванную.

Лэнг промолчал. Ему самому очень хотелось бы знать ответ на этот вопрос.

Глава 3

I

Ческе-Будеёвице,
Чешская Республика
Через два дня

Увидев в дверях купе человека в форме, Лэнг понял, что поезд пересекает чешскую границу. За время поездки он выяснил, что спать в поезде так же трудно, как и в самолете. Сквозь закрывающиеся глаза он смотрел на тянувшуюся за окнами плоскую местность, Восточно-Европейскую равнину, раскинувшуюся к северу от Альп и Кавказа, которые, словно обоюдоострые стрелки, указывали одним концом на цивилизации Северной Европы, а другим — на утопавшую в роскоши Византию. В одну сторону шли готы, вестготы и вандалы, в другую скакали монголы на своих низкорослых лошадках и войска оттоманских султанов. Здесь проходили завоеватели от Цезаря до Гитлера, оставляя за собой лишь голые пустоши да извилистые реки.

Лэнг знал по-чешски всего несколько слов, но все же понял, что нужно было представителю власти, и, протянув ему паспорт с билетом, вернулся к своим мыслям. Они норовили разбежаться, и чтобы вернуть их в упорядоченное русло, Лэнгу пришлось с силой потереть ладонью лицо.

Утром, после ночевки в неописуемом мотеле, он съездил сдать тот внедорожник, которым они пользовались последние дни, и взял напрокат другой — в другой фирме. Искусство заметать следы было одним из краеугольных камней полученной в Управлении подготовки, которую он усвоил на всю жизнь. Потом Герт высадила его неподалеку от офиса и отправилась с Манфредом в один из магазинов-моллов, где, как большинство женщин, могла найти себе много увлекательных занятий.

Майлс был верен своему слову — дохромав до стола, Лэнг увидел там конверт, пришедший с ночной авиадоставкой. Прежде чем оторвать ленточку и вскрыть конверт, Лэнг прикрыл дверь. Внутри оказалась тонкая пачка бумаг — обычных банковских документов. Со счета «Интернейшнэл чаритиз, Лтд.» — одного из благотворительных фондов Иона — в «Банке Гернси» на номерной счет пражского «Чешского народного банка», принадлежащий некоему «Старожитництви Страхов», было переведено полтора миллиона фунтов стерлингов. Сравнительно скромная сумма — Майлс обычно отлавливал сотни миллионов, которые через подставные счета переправлялись террористам и поставщикам наркотиков.

К бланкам была приложена записка, написанная от руки каллиграфическим почерком Майлса:

«Прокрутил в компьютере все счета, контролируемые Уизерсоном-Уилби и его компаниями. Из платежей последнего года в обычные схемы не вписывается только этот. Желаю успехов. Майлс».

Лэнг отлично знал, что у каждого фонда или корпорации, как и у отдельных людей, имеются устойчивые привычки — в частности, в ведении банковских операций. Люди, к примеру, с относительной регулярностью вносят по кредитным картам платежи за коммунальные услуги и по ипотекам и так далее. Примерно так же поступают и корпорации. Даже благотворительные организации, такие как фонды, принадлежавшие Иону, расходовали на свои добрые дела более или менее одинаковые суммы денег. Компьютеры, не наделенные человеческими мозгами, не могли понять ничего такого, что не укладывалось бы в рамки, установленные для них программами, и попросту отвергали какие-то факты, или даты, или не совсем обычное представление информации, в чем, к своему сожалению, не единожды убеждались многие крупные американские корпорации. Лэнг даже не попытался понять, почему железяка могла выделить именно эту операцию. Возможно, перевод денег был связан со свитками из Наг-Хаммади, а возможно, и нет. Так или иначе, но никакой другой информацией, которая могла бы навести на след тех, кто убил его приятеля и уже дважды пытался убить его самого, Лэнг не располагал.

Когда он решил поехать в Прагу, Герт захотела отправиться вместе с ним. Они крепко поспорили. Герт вполне справедливо, пусть и безжалостно, напомнила, что дважды (если не больше) спасала ему жизнь. В профессиональной подготовке она не только не уступала ему, но и превосходила, поскольку прошла ее на несколько лет позже. Кроме того, Герт владела несколькими европейскими языками, в том числе парочкой славянских.

— Ну а что, — спросил Лэнг, — ты собираешься делать с Манфредом?

В этой поездке мальчик мог бы не только лишиться обоих родителей, но и сам оказаться жертвой убийц.

Лэнг тут же вспомнил, что в прошлом, если ему случалось подумать, будто он переубедил Герт, через некоторое время оказывалось, что она попросту перенесла завершение спора на потом. Но на сей раз она в буквальном смысле открыла рот и не нашлась, что ответить.

— Брать его с собой ни в коем случае нельзя, — продолжал Лэнг. — И, думаю, он не заслужил того, чтобы остаться сиротой.

— Но ведь у нас нет места…

— Никаких проблем, — заявил Лэнг тем самым тоном, каким обращался к суду с просьбой отклонить свидетельские показания, которые могли повредить его клиенту. — Можно найти такое место здесь, в Атланте, или же вы сможете вернуться в Германию, до тех пор пока не кончится вся эта заваруха.

В этот день у него не осталось никаких сомнений в том, что он взял верх в споре.

Что касается самого путешествия, то здесь имелись две проблемы (помимо обычных неудобств, сопровождающих полеты регулярными рейсами авиакомпаний). Во-первых, вывезти «браунинг» и боеприпасы к нему за границу — хоть на себе, хоть в багаже — будет очень непросто. Во-вторых, при взрыве и пожаре в его квартире погибли фальшивый паспорт и кредитная карточка, которыми он пользовался для таких случаев. Настоящие документы, к счастью, были заперты в банковском сейфе. Теперь он оказался вдвойне уязвим. Стоило внести свое имя в пассажирскую декларацию любой авиакомпании, и он мог бы с полной уверенностью считать, что отправил своим преследователям письмо за личной подписью, где указаны время и место вылета и назначения, — если, конечно, они обладали техникой и квалификацией, которые позволяли бы им проникать в почти незащищенные компьютерные сети авиакомпаний. Но в последнем у Лэнга сомнений не было.

Так что выбора не оставалось — нужно было брать «Гольфстрим IV», зарегистрированный за Фондом Джеффа и Джанет Холт, благотворительной организацией, которую Лэнг учредил на деньги, с великим риском для собственной жизни вытребованные им у убийц его сестры и ее приемного сына[18]. Основной объявленной целью фонда было оказание педиатрической медицинской помощи в слаборазвитых странах. Лэнг не получал жалованья, но без особого стеснения пользовался самым роскошным частным реактивным самолетом, какой только имелся в то время на рынке.

И, но стечению обстоятельств, этот самый самолет должен был завтра доставить в Нигерию группу медиков. Причем за одним из них следовало залететь в Мюнхен. Оттуда Лэнг мог без труда добраться поездом до Вены и дальше до Праги. Времени на это уйдет больше, зато билет на поезд можно купить без проверок по полицейским базам данных и вообще без предъявления документа. К тому же, пока он расплачивается наличными, его нельзя проследить и по кредитной карточке.

До отъезда оставалось сделать лишь одну вещь. Как всегда перед тем, как уехать на неопределенный срок по делу, исход которого трудно предсказать заранее, Лэнг отправился на кладбище. Такси остановилось у подножия пологого холма, откуда открывался вид на город. Водитель не выключил ни счетчик, ни мотор. Опираясь на трость, с завернутым в бумагу букетом цветов, Лэнг медленно поднялся по склону. Дон, Джанет и Джефф, самые родные люди, какие только были у него за время его взрослой жизни до недавних пор. Он никогда не мог до конца понять, зачем приходит сюда, оказываясь в подобных ситуациях, и на сей раз понимал еще меньше, чем обычно. Ему вдруг показалось, что, навещая свою прежнюю семью, он каким-то образом предает ту семью, которая появилась у него недавно. Неужели он ведет себя неправильно и потому-то не сказал Герт, куда отправился? Может быть, боялся оскорбить ее? Или считал, что поступил неправильно, отказавшись взять с собою Манфреда? Дон всю жизнь заботилась о нем и сейчас очень обрадовалась бы, будь у нее возможность узнать, что у него есть ребенок, которого не смогла дать ему она. Джанет постоянно твердила, что ему нужно снова жениться. Ну а Герт вовсе не из тех, кто склонен оглядываться на прошлое. Так откуда же угрызения совести?

Опустившись на колени, он снял с двух дюжин роз зеленую обертку и поставил цветы в вазы на надгробных плитах. Потом выпрямился, постоял несколько секунд, глядя на полированный гранит, и захромал вниз по склону.

В конце концов поезд остановился под сводами в громадном бетонном кубе — пражском железнодорожном вокзале. Это безликое массивное сооружение служило напоминанием о том времени, когда страна входила в коммунистический пояс, — ее столицу тогда застраивали зданиями, архитектуру которых Лэнг определял про себя как сталинский ампир. Выйдя из полутемного помещения, он увидел неплохо, если судить по виду, сохранившуюся «Шкоду» — чешскую подделку под «Ауди». На крыше у нее светились шашечки такси. Открыв багажник, Лэнг поставил свой единственный чемодан между валявшимся на дне домкратом и запасным колесом, которое если и знало лучшие времена, то когда-то очень давно.

Водитель, остававшийся в это время на своем месте, отложил газету и в последний раз затянулся сигаретой, набитой, судя по запаху, силосом. Еще ее запах напомнил Лэнгу те картонные трубки, что курили многие из перебежчиков из советского блока, которых ему доводилось допрашивать; они называли их папиросами. Дешевый зловонный табак не исчез вместе с советской империей. Зло, как правило, надолго переживает тех, кто его содеял.

— Отель «Континенталь», — сказал Лэнг, надеясь, что водитель поймет его.

Проехав мимо дряхлых на вид складов со ржавыми железными дверями, машина въехала на бульвар с четырехрядным движением, тянущийся вдоль плавно изгибавшейся Влтавы. Впереди Лэнг видел замок Пражский Град — единственную возвышенную точку на плоском ландшафте города. Над крепостными стенами, словно корона, виднелись устремленные в небо готические башни собора Святого Витта.

В памяти всплыло странное слово «дефенестрация». Лэнг ухмыльнулся.

В мае 1618 года более сотни дворян-протестантов явились во дворец, чтобы протестовать против восшествия на престол эрцгерцога Фердинанда Габсбурга, ревностного католика, который постоянно преследовал протестантов. Спор перешел в драку, во время которой двоих советников Фердинанда самым буквальным образом выбросили в окно — «fenestra» по-латыни — пятого этажа, но оба остались невредимыми.

«Заступничество ангелов!» — заголосили католики. «Нет, скотины из хлевов при замке», — возражали протестанты. Оба советника счастливо рухнули на большой воз со свежим, еще дымящимся навозом. Так началась Тридцатилетняя война, единственный серьезный конфликт из всех, какие мог вспомнить Лэнг, начавшийся в самом прямом смысле из-за кучи дерьма.

Миновав мост, такси остановилось перед зданием из стекла и железобетона, не уступавшим уродством железнодорожному вокзалу.

Лэнг протянул водителю несколько крон, снова сам открыл багажник, достал чемодан и захромал в отделанный панелями светлого дерева вестибюль. Слева располагался магазин, торгующий изделиями из стекла, справа — табачная лавка с кубинским табаком.

Лэнг встал в очередь за обвешанными фотоаппаратами японцами, желавшими поселиться в гостинице. Обернувшись, он увидел сквозь застекленную стену, как в такси, на котором он прибыл, сел другой пассажир, и машина отъехала от тротуара. Подождав еще несколько минут, он повернулся, покинул очередь и снова вышел на улицу. Волоча за собой чемодан, а другой опираясь на трость, он направился по Парижской улице на юг. Вокруг тянулись дома эпохи барокко — все первые этажи в них были заняты магазинами и ресторанчиками. Шум уличного движения постепенно стихал за спиной. Справа вырастала, приближаясь, остроугольная крыша Староновой синагоги, отмечавшей собой местонахождение гетто, где погромы начались за много столетий до рождения Адольфа Гитлера и наступления двадцатого века.

Миновав очередной квартал, он очутился на Староместской площади, окруженной трех- и четырехэтажными домами с пышно украшенными барочными фасадами, выкрашенными в спокойные пастельные тона. Лэнг пересек ее с севера на юг. Справа осталась древняя ратуша с «новой» башней, которую пристроили аж в середине четырнадцатого века. Перед ней уже собралась небольшая толпа, ожидавшая парада механических фигурок в астрономических часах.

Лэнг остановился, как и подобало бы туристу, оказавшемуся перед такой достопримечательностью, огляделся по сторонам и вошел в одно из многолюдных кафе. Там он уселся на стул, еще не остывший после предыдущего посетителя, и заказал «Пльзеньское». Чехия вообще славится пивом различных сортов, а ведь тот самый Пльзень, где впервые было сварено это популярное во всем мире пиво, находится всего в пятидесяти милях отсюда, вспомнил Лэнг.

Воспользовавшись выпавшими минутами, он огляделся по сторонам. Вероятно, внутренний облик заведения не изменился с тех пор, как Франц Кафка в похожем кафе писал свои романы про человека, превращающегося в таракана, и судебные процессы, в которых не предъявляют никаких обвинений.

Никто, похоже, не обращал на него особого внимания. Медленно потягивая пиво, Лэнг пробежал взглядом меню на английском языке и заказал хлебички с салями — сэндвич с особым, местным видом хлеба. Он ел не спеша, разглядывая толпу. Нет, ничей взгляд не задерживался на нем дольше, чем на любом другом посетителе. К тому времени, когда он покончил с едой и стряхнул крошки, посетители за каждым столом успели смениться самое меньшее по разу.

Ну вот, для того чтобы выяснить, нет ли за ним слежки, он сделал, пожалуй, все, что мог.

Но от предосторожностей отказываться нельзя. Лэнг вышел из кафе и свернул за угол. Там снова задержался, делая вид, будто рассматривает игрушки в витрине магазина, где четко отражались прохожие. Ни одно из лиц, мелькнувших в отражениях, не попадалось ему на глаза прежде. Лэнг вернулся на площадь и вошел в большой арочный подъезд выкрашенного в небесно-голубой цвет дома, расположенного на южной стороне.

Стоя под высокой сводчатой крышей портала, Рейлли думал, что уже пора бы отыскать пристанище. Вывеска на двери сообщала, что в подвале находится ресторан в стиле южных штатов — жареное мясо, по вечерам американский джаз-оркестр и блюз. Каменное крылечко справа вело к двери гостиницы, маленькую вывеску которой он заприметил, пока ел. Лэнг нажал кнопку лифта со старомодной кабиной, заслуживающей называться антиквариатом. Его свежепочиненные ноги нуждались в бережном обращении.

Ему сразу стало ясно, что некогда этот дом служил частным жильем. На каждом этаже комнаты расходились в стороны от центрального холла, так что не было нужды строить коридоры. Да, у них есть номера, сообщила на приличном английском языке дама, дежурившая за маленькой стойкой. Окна выходят на площадь. Господин желает посмотреть?

Через несколько минут Лэнг оказался в скромно обставленной комнате с высоким потолком и принялся рассматривать лежавшую там, как это водится во многих европейских городах, карту Праги, где были предусмотрительно отмечены места, представляющие интерес для туристов. Заведения под названием «Старожитництви Страхов» среди них не оказалось. Лэнг решил вернуться в вестибюль и поискать обладателя этого названия по компьютеру, который стоял у администратора.

Дама набрала слова и ткнула пальцем в экран:

— Это букинистический магазин на Малой Стране. — Она махнула рукой, будто Лэнг мог видеть сквозь стену. — Район на другом берегу реки, возле Карлова моста.

II

Пьяцца деи Кавальеры ди Мальта,
Авентинский холм, Рим
В это же время

Пожилой, прищурившись, посмотрел на экран компьютера через плечо младшего:

— Итак, Антонио, вы ничего не нашли?

Тот покачал головой:

— Ничего, великий магистр. Американский адвокат, женщина, ребенок, даже собака скрылись из виду сразу после посещения ломбарда. — Он отвернулся от экрана и взглянул в лицо своему собеседнику: — Если позволите, я выскажу свои предположения.

— Прошу.

— Нам известно, что в распоряжении этого Рейлли имеется частный самолет. — Он сделал паузу и пробежался пальцами по клавиатуре; на экране появилась фотография Лэнга, сделанная в Британском музее. — Еще нам известно, что этот самолет позавчера вылетел в Африку.

— В Африку? Я не…

Антонио полуумоляющим жестом вскинул руку:

— Если позволите, великий магистр…

Пожилой кивнул:

— Извини, что перебил.

— Самолет сделал одну посадку. В Мюнхене.

— И ты считаешь, что Рейлли был в этом самолете?

Теперь уже кивнул Антонио:

— Конечно, я не могу сейчас ничего сказать наверняка, но наши братья в Германии должны были снять копии со всех документов, касающихся этого самолета, которые были предъявлены властям. Мы должны получить сообщение не позже нынешней ночи.

— Может быть поздно. Если содержание этих книг станет известно, произойдет беда.

— Но мы ведь не знаем, существуют ли какие-нибудь их копии, — сказал Антонио, помолчав с минуту.

— Мы не имеем права исключить такую вероятность. Лучше устранить этого американца, чем узнать, что мы совершили ошибку, не сделав этого. Ради безопасности мы должны заткнуть рты всем, кто, помимо нас, может знать о содержании рукописей. Поэтому пришлось расправиться с англичанином. Необходимо продолжать наблюдение за магазином, где они были приобретены. Если он что-нибудь узнал, то непременно явится туда.

— Будет исполнено, великий магистр.

III

Прага
Через двадцать минут

Предвечернее солнце склонилось к горизонту, погрузив улицы в тень, так что Лэнгу было трудно читать напечатанные мелким шрифтом подписи на карте. Поэтому он обрадовался, убедившись, что не заблудился, когда, подняв глаза, увидел восточную входную башню, средневековое укрепление, защищавшее вход на Карлов мост со стороны центра города — Старого Мяста. Ему очень хотелось постоять несколько минут и полюбоваться скульптурными барельефами в готическом стиле, среди которых имелось изображение зимородка, личного герба жившего в четырнадцатом веке короля Вацлава, который остался в памяти народа как персонаж исполняемых до сих пор рождественских песнопений.

Но тут же перед его мысленным взором предстал как наяву Манфред, бьющийся в рыданиях от ужаса под градом пуль, дырявящих хрупкие стенки сельского домика. Нет, сейчас не время предаваться историческим изысканиям.

По мосту фланировали толпы туристов, почти поголовно фотографировавших статуи святых, выстроившиеся вдоль парапетов по обе стороны моста. Старинный мост, очень схожий с римским мостом Святого Ангела (вероятно, вдохновившим чешского архитектора), также был излюбленным местом фотографов, желавших запечатлеть оба берега Влтавы.

Но и рассматривать подражания Бернини Лэнгу тоже было некогда.

Сойдя с моста, он остановился и, опираясь на палку, принялся вновь изучать карту. До магазина, который был ему нужен, следовало пройти два квартала по Нерудовой улице и свернуть направо по Йозефской.

Улицы здесь были гораздо шире, чем в Старом Мясте, и по ним ездили автомобили, правда с трудом, поскольку вдоль тротуаров выстроились припаркованные машины. Дорога начала плавно подниматься к замку, который отсюда нельзя было разглядеть — его закрывали стены и крыши домов. Лэнг свернул направо и застыл на месте. Прямо напротив букинистического магазина стояли, прислонясь спинами к черному «Опелю Астра», двое мужчин. Один курил сигарету, второй читал газету. На короткой улочке имелась еще пара магазинов и несколько ресторанов, закрытых до начала вечернего нашествия посетителей. Вполне возможно, что эти люди кого-то ждали, но точно так же, как люди, сидевшие в машине перед ломбардом, привлекли к себе внимание Герт, так и сейчас в голове Лэнга словно включился громовой сигнал тревоги. Любое несоответствие — грязная, помятая машина в фешенебельном районе, нищий попрошайка в начищенных ботинках, — все не вписывающееся в окружающую обстановку сразу включало доведенные до рефлекторного состояния навыки, полученные во время учебы в Управлении.

Сразу сообразив, что, стоя неподвижно, он тоже будет привлекать к себе совершенно ненужное внимание, Лэнг сделал вид, будто читает меню, вывешенное в окне ресторана, а затем перешел улицу и не спеша пошел дальше. Если эти парни действительно наблюдают за магазином «Старожитництви Страхов», то войти туда незамеченным он никак не сможет. Проходя мимо, Рейлли обратил внимание на аккуратную табличку на чешском, немецком и английском языках. Если Лэнг на ходу правильно прочел ее сквозь стекло, которое, по всей видимости, в текущем тысячелетии еще ни разу не мыли, она сообщала, что в магазин впускают только по договоренности.

Лэнг совсем было собрался свернуть за первый попавшийся угол, но тут его взгляд упал на зеркальце стоявшего у тротуара «Рено Меган». Там он увидел не только себя, но и то, что один из стоявших отошел от «Опеля» и двигался следом за ним, не слишком быстро, но таким шагом, что должен был вскоре нагнать Лэнга.

Рейлли посмотрел по сторонам. На улице не было никого — только он и эти двое. Тяжесть «браунинга», лежавшего в кобуре, закрепленной на спине ниже пояса, немного успокаивала, однако на стрельбу в этой тихой части города, несомненно, сразу же примчится полиция. Связываться с местными копами было для него делом бесперспективным, поэтому нужно было попытаться преодолеть затруднения самостоятельно и без лишнего шума.

Между тем преследователь приближался. Лэнг уже видел краем глаза блики солнца, отражавшегося от выбритой до зеркального блеска головы и серьги в одном ухе, по чешской моде. Парень был крупный, за двести фунтов, причем, судя по бицепсам, распиравшим короткие рукава черной футболки, в основном этот вес приходился на мускулатуру.

Чуть-чуть прибавив шагу, Лэнг свернул за угол, тяжело опершись при этом на трость, и там остановился, обернулся и расслабил, по возможности, натруженные ноги.

Ждать пришлось недолго. Бритый тоже свернул за угол, высматривая спину Лэнга в нескольких шагах впереди себя. Чтобы обнаружить преследуемого, ему потребовались доли секунды.

Но и этого оказалось слишком много.

Со стремительностью высвобожденной часовой пружины Лэнг ринулся вперед и, вложив весь свой вес, нанес мощный удар тростью. Набалдашник попал точно туда, куда был нацелен, — под нос, туда, где лопнувшие с громким хрустом носовые хрящи срастаются с костью верхней челюсти.

Удар не был смертельным, он даже не мог изуродовать человека (если тот вовремя обратится к врачу), зато причинял сильнейшую боль. Пострадавшему предстояло почти без чувств обливаться слезами самое меньшее несколько секунд.

Бритый ухватился обеими руками за разбитое лицо и опустился на колени, дав возможность Лэнгу нанести еще один прицельный удар в скулу противника.

Громила рухнул на бок и замер, обливаясь слезами и тихо постанывая.

Поглядывая в сторону угла, чтобы не пропустить вероятного появления напарника побежденного, Лэнг присел на корточки и быстренько проверил карманы своего противника. Нащупав нож с выкидным лезвием, быстро переложил его к себе в карман. Никаких удостоверений личности, как он и ожидал, не оказалось. Лэнг совсем было изготовился выпрямиться, но вдруг нащупал в очередном кармане плотную бумагу. Он вытащил находку и взглянул.

Это была фотография, на которой был запечатлен он сам в смокинге.

Британский музей!

Но каким?..

Времени на размышления у него не оказалось.

Приятель бритого показался из-за угла и выругался от неожиданности, увидев своего напарника распростертым на тротуаре. Он был, пожалуй, даже крупнее бритого, причем настолько, что Лэнгу мимоходом пришла в голову мысль о том, что стероиды в обязательном порядке входят в меню чешского завтрака для чемпионов.

Несомненным было лишь одно — они любили ножи. По крайней мере, эта пара.

Послышался негромкий щелчок, и в лучах заходящего солнца сверкнуло шестидюймовое лезвие. Лэнг поспешно поднялся, опираясь на трость, а новый враг шагнул к нему, поигрывая ножом.

Движения Лэнга он принял за попытку убежать и что-то произнес. Лэнг не понимал его слов, но по тону понял, что они должны были значить что-то вроде: «Плыви сюда, рыбка. Сейчас я тебя выпотрошу».

Теперь Лэнгу стало ясно, что потраченные им двадцать пять долларов окупаются с очень большими процентами. Перехватив трость левой рукой за середину и отступая со всей скоростью, какую позволяли его неокрепшие ноги, он нажал на кнопку возле набалдашника.

При этом он не отрывал взгляда от противника — этого нельзя было делать ни в коем случае. Поэтому Лэнг увидел, как широко раскрылись у того глаза, когда из трости вылетел клинок длиной в добрых три с половиной фута. Что эта трость предназначена для того, чтобы скрывать шпагу, он понял в ту самую секунду, когда взял ее в руки в ломбарде у Капуцина.

Клинок со зловещим шипением разрубил воздух.

— Не ожидал? Думал легко справиться с инвалидом?

По-видимому, так оно и было.

Несомненно, здоровяк не желал ощутить в себе даже небольшой части тонкого острия. Он сделал пару быстрых шагов назад, резко повернулся и убежал.

Насколько успел разглядеть Лэнг, подонок так поставил машину, чтобы ничто не помешало уехать как можно быстрее.

Лэнг повернулся, чтобы побыстрее вернуться в гостиницу, но тут у него в кармане зазвонил смартфон. На экране высветился номер его офиса.

— Сара?

— Да, Лэнг, это я.

— Что случилось?

— «Хоум депот»… Я позвонила им, как вы велели, попросила их забрать большую плиту и доставить настенную.

Иисусе! Она ведь вполне могла отправить ему текстовое сообщение; собственно, в этом и заключалось главное достоинство смартфона. Но ведь это была Сара, сопротивлявшаяся всяким нововведениям, как вакцина — атакам вируса гриппа. Когда подобные устройства сменили прежние громоздкие телефоны с длинными антеннами, ему пришлось долго уламывать ее, уговаривать и даже прибегнуть к прямым угрозам — или она осваивает азы работы с компьютером, или он отправляет ее на пенсию. И все равно к электронной почте она относилась с большими подозрениями, опасалась своенравности электронных устройств, в особенности компьютеров, не верила в сохранность компьютерных файлов где бы то ни было, в том числе и на компакт-дисках. Все это, была убеждена она, не в состоянии надежно сберегать информацию — в отличие от старых добрых картонных скоросшивателей.

Сара подождала его ответа. Или, может быть, дала ему возможность тяжело вздохнуть.

— Я не вовремя?

— Нет, нет, просто у меня тут была встреча с… э-э… кое с кем. Значит, из «Хоум депот» должны были доставить настенную плиту — и?..

— Звонил сотрудник из управляющей компании вашего дома и жаловался, что коридор возле вашей квартиры перегорожен.

— Попробуйте договориться с тем, кто будет устанавливать плиту, чтобы он занес ее внутрь.

— Если бы все было так просто. Они оставили большую плиту и привезли вытяжку, которая идет в комплекте с нею. Я звонила в магазин. Там уверяют, что вы заказали именно это.

Лэнг снова тяжело вздохнул:

— И с кем вы разговаривали? С Фраем или Лори?

IV

Через тридцать минут

Если бы бритый с напарником знали о том, как чувствовал себя Лэнг, вернувшись в гостиницу, они могли бы считать, что хотя бы частично достигли своей цели. В еще не восстановившихся травмированных частях — а таковые преобладали в его теле — ныло, зудело или попросту болело. Рейлли преодолел желание растянуться на кровати, чтобы дать отдохнуть мышцам и суставам, и прямиком направился к столу администратора.

— Не могли бы вы помочь мне? — осведомился он.

— Конечно, — кивнула женщина. — Может быть, порекомендовать вам место для обеда? Или заказать на завтра такси, чтобы вы могли осмотреть город? — Она заговорщицки улыбнулась: — Или подобрать вам компанию на вечер?

— Нет, благодарю вас. — Лэнг указал на толстый том, который мог быть только телефонным справочником: — У меня есть хобби — я коллекционирую старинные книги. Знакомый рекомендовал мне магазин здесь, в Праге…

Не надеясь правильно выговорить сложное название, он записал его.

— А там, на вывеске, было написано, что они не принимают без предварительной договоренности. Не могли бы вы?..

Женщина вновь кивнула и подняла трубку старомодного дискового телефона.

Говорила она на незнакомом Лэнгу языке; он решил, что по-чешски. Ему удалось уловить лишь слово «американец», что во многих европейских странах воспринималось как «лох, которого можно развести на бабки». Потом она протянула ему трубку.

— Здравствуйте, — выжидательно произнес он.

— Мистер Рейлли?

Он не мог понять, кому принадлежит этот голос, говоривший по-английски лишь с небольшим акцентом, — мужчине или женщине.

— Кто же из моих клиентов был настолько любезен, что адресовал вас ко мне?

Лэнг внезапно решил говорить правду. Или, по крайней мере, держаться настолько близко к правде, насколько это можно было позволить.

— Ион Уизерсон-Уилби.

— Такое несчастье! Вы слышали?

Лэнг кивнул, как будто собеседник мог его разглядеть:

— Увы. Он упомянул о вашем магазине незадолго до… э-э… своей смерти. А мне очень хотелось бы посмотреть, не найдется ли у вас чего-нибудь интересного для меня.

— Вас интересует что-то конкретное или какой-то исторический период?

— Что-нибудь вроде того, что вы продали сэру Иону.

Последовала явственно уловимая пауза:

— Думаю, мы могли бы встретиться где-нибудь вне моего магазина.

— Я впервые в Праге. Так что выбор за вами.

— Как вы относитесь к кухне Нового Орлеана?

Странный вопрос.

— Неплохо, но…

— В подвале вашей гостиницы примерно через час, вас устроит? Чтобы поговорить, нужно успеть до девяти вечера. А потом, когда заиграет музыка, мы не услышим друг друга.

В трубке послышались частые гудки.

Но как человек, с которым он только что разговаривал, собирается узнать его при встрече? Он ведь даже не спросил имени человека, с которым намерен встретиться.

И лишь потом Лэнг вспомнил вывеску у лестницы в подвал возле входа в гостиницу: «жареное мясо, по вечерам американский джаз-оркестр и блюз». Несомненно, подходит под определение «кухня Нового Орлеана».

И джаз — тоже. Лэнгу нравился диксиленд — музыкальный стиль, взросший в городе, который раскинулся в излучине Миссисипи, городе, «где все легко», на богатой почве духовных песнопений, африканских ритмов и вольной импровизации.

Впрочем, он приехал в Прагу вовсе не ради музыки. Тем более что она начнется лишь через час после назначенного времени встречи.

Лэнг спустился по металлической спиральной лестнице и оказался в помещении, похожем на большую пещеру. Слева от входа располагалась небольшая эстрада, на которую вскоре должны были выйти музыканты. Лишь дойдя до подножия лестницы, Лэнг понял, что пещера вырублена в монолитной скале. Пока не было холодильников, в таких погребах подолгу хранили овощи. Но подвала такой величины он не видел еще никогда.

Как только Лэнг оказался внизу, к нему подскочил официант в белой куртке:

— Мистер Рейлли?

Лэнг кивнул.

— Сюда, пожалуйста.

Его проводили к единственному столику, за которым сидел посетитель. Пожилой человек поднял на него выцветшие почти до белизны голубые глаза и протянул руку:

— Извините, что не встаю, мистер Рейлли, но…

Только сейчас Лэнг обратил внимание на то, что его собеседник сидит в инвалидном кресле, да еще каком — чрезвычайно старомодном, плетенном из лозы, но, впрочем, казавшемся свежеотполированным.

Лэнг пожал руку, походившую на ощупь на старый высохший пергамент.

Старик улыбнулся, продемонстрировав темно-желтые зубы.

— Вам нравится мой раритет? — Он похлопал ладонью по подлокотнику. — Оно не моложе меня, а может, и старше. Сделано вручную еще в то время, когда люди гордились своими изделиями. Мне приятно думать об этом кресле как о моем «чиппендейле»[19] или «Бугатти». — Он жестом предложил Лэнгу сесть. — У меня, похоже, есть преимущество перед вами. Я знаю ваше имя, а вы моего — не знаете. — Он выпустил ладонь Лэнга. — На английский манер оно произносится Гавел Клаус.

Акцент букиниста был определенно британским.

— Вы прекрасно говорите по-английски.

Клаус откинулся на спинку кресла:

— А иначе и быть не могло. Я ведь значительную часть войны прожил в Англии — до убийства Гейдриха. А после гибели героев, скрывавшихся в церкви Святых Кирилла и Мефодия, и уничтожения деревни Лидице решил, что должен что-то делать. Меня перебросили самолетом, и я на парашюте спустился к партизанам.

Лэнгу пришлось напрячь память. Рейнхард Гейдрих, олицетворение истинного арийца, приближенный Гиммлера, был назначен «протектором Богемии». Его политика отличалась крайней жестокостью, однако он почему-то был уверен, что народ оккупированной Чехословакии любит его, и потому повсюду разъезжал в открытой машине. Закончилось это тем, что в мае 1942 года чех, незадолго до того сброшенный на парашюте с английского самолета в окрестностях Праги, швырнул на пассажирское сиденье изготовленную в Англии бомбу. Предполагалось, что это убийство подкрепит моральный дух народов оккупированной немцами Восточной Европы.

Убийц, попытавшихся укрыться в православной церкви, быстро отыскали. Они предпочли покончить с собой, нежели сдаться и обречь себя на страшные пытки. Немцы же, в отместку за смерть своего высокопоставленного чиновника, стерли с лица земли две чешские деревни и уничтожили всех их жителей — мужчин, женщин и детей.

Клаус поднял руку, подзывая официанта.

— Но вы приехали в Прагу, конечно же, не для того, чтобы слушать стариковские разглагольствования. Я рекомендовал бы рагу из лангустов. Знакомые, побывавшие в Новом Орлеане, говорят, что здесь его недурно готовят.

Знакомые Клауса ничуть не ошибались.

К тому времени, когда Клаус отложил вилку, помещение начало заполняться людьми. Лэнг ожидал, что слушать вечернюю программу придет молодежь, однако большинство посетителей было средних лет и старше.

Клаус допил остатки пива:

— Лучше бы нам перейти к делу, пока не появился оркестр. Так что же именно вас интересует?

— У вас имеется что-нибудь вроде тех рукописей, которые вы продали сэру Иону?

Клаус хохотнул; трудно было ожидать от столь хрупкого человека, да к тому же калеки, столь звучного басовитого смеха:

— Нет, думаю, что-то подобное осталось только в музеях.

— А что вы могли бы сказать о тех рукописях, которые продали? — спросил Лэнг, наклонившись к собеседнику через стол и понизив голос.

— Сказать? — Брови Клауса удивленно взметнулись вверх седыми дугами. — Это, несомненно, часть находки из Наг-Хаммади, эллинистический греческий язык, вернее, его коптский диалект…

Лэнг терпеть не мог перебивать собеседников, но сейчас ему очень хотелось узнать то, что нужно, прежде чем заполнятся соседние столики, заиграет музыка и нужно будет кричать, чтобы собеседник тебя услышал.

— Все это я знаю. Я хотел бы узнать, что там было написано и где вы их взяли.

— Думаю, вы понимаете, что поставщики — это важнейшая профессиональная тайна…

— Но копты… Чехия находится так далеко от Египта!

— А я не говорю, что нашел их в Праге. Но все же стоит обратиться к истории. Четвертый век — период, когда были созданы интересующие вас рукописи, — был временем быстрого упадка и краха Западной Римской империи. Тогда столицу перенесли в Равенну, оборонять которую было легче, чем Рим. Захватившие власть франкские вожди стали называть себя цезарями, хотя не являлись ни римлянами, ни вообще италийцами. На востоке в это время процветал Бизантиум, город Константина. Мистер Рейлли, вам известно, сколько времени существовала Византийская империя? — Честно говоря, Лэнг после колледжа ни разу об этом не думал и сейчас почувствовал себя студентом на экзамене. — От времени правления Константина, это середина четвертого века, до взятия Константинополя турками в 1453 году. Именно из-за падения империи Западу понадобилось искать новые пути на Восток. Если бы Византия устояла, Колумб не открыл бы Америку, направляясь в Индию.

Лэнг нетерпеливо поглядывал на людей, собиравшихся в ресторане. Гул голосов вокруг сделался ощутимо громче.

Клаус заметил нетерпение Лэнга:

— Короче говоря, мистер Рейлли, Бизантиум, который назывался потом Константинополем, а сейчас — Стамбулом, очень долго оставался столицей империи. Западная часть Римской империи приходила в упадок, а восточная, по культуре более греческая, нежели римская, процветала. После завоеваний Александра Македонского власть в Египте триста лет принадлежала греческой династии — вплоть до включения его в состав Римской империи. Потом он некоторое время входил в состав Византийской империи. Так что между Византией и Египтом существовали прочные культурные, а временами и политические связи. А в империю, между прочим, входила значительная часть территории Восточной Европы, она чуть ли не доходила до границ нынешней Чешской Республики. Когда на антикварный черный рынок тех давних времен попадали какие-то книги, их, естественно, предлагали каким-то богатым коллекционерам, а никого богаче империи в то время просто не было. Тем более что этот коллекционер не участвовал ни в каких договорах, касающихся прав на владение древним имуществом других стран. — Он пожал плечами. — Это всего лишь теория, но она вполне убедительно отвечает на ваш вопрос о том, каким образом коллекция, купленная сэром Ионом, оказалась у меня в руках.

Он помолчал несколько секунд и продолжил:

— Тексты из Наг-Хаммади писались коптскими, египетскими и греческими христианами, вероятно принадлежавшими к секте, которую мы сейчас знаем под именем гностиков. Где-то в 400 году от Рождества Христова папа римский Анастасий распространил пастырское письмо, в котором объявлял евангелия, не получившие одобрения на Никейском соборе 325 года, еретическими. Как вам известно, церковный канон признает только четыре евангелия. Все остальные подлежали уничтожению. Вероятно, гностики или какая-то часть секты решили не предавать эти копии огню, как от них требовали, а спрятать.

Лэнг сам объяснял все это Джейкобу в тот злополучный вечер в Британском музее, так что новостью для него сейчас были только точные даты. Но предмет разговора от этого не казался менее интересным. Он даже не замечал нараставшего в пещере шума.

— Так какое же из евангелий вы ему продали?

— Евангелие от Иакова.

— Иакова?

— Да, Иакова Праведного, брата Иисуса. Он был первым епископом Иерусалима.

В голове Лэнга тут же сложились два вопроса:

— Брата? Я не знал, что у Иисуса был брат.

Клаус улыбнулся, отчего по его лицу разбежалась сеть глубоких морщин:

— Значит, вы плохо читали Библию. У Христа было много родственников. Марк перечислил их в третьем стихе шестой главы.

— И все же я никогда об этом не слышал. Впрочем, меня воспитывали в лоне англиканской церкви.

— В таком случае вы могли и не знать этого. Дело в том, что упоминание родственников до сих пор причиняет церкви немало неудобств. Во-первых, как быть с догмой о вечной девственности Марии? Наличие нескольких детей никак с нею не стыкуется. Во-вторых, наличие братьев и сестер у Сына Бога влечет за собой некоторые неудобства.

Лэнг перестал замечать шум вокруг:

— Но как же церковь объясняет то, что сказано в Библии?

— Христианская церковь, даже на раннем этапе существования, отличалась искусством… как вы, американцы, выражаетесь?.. морочить головы. Да, церковники — мастера этого дела. Я думаю, стандартная аргументация по этому поводу выглядела примерно так: Иосиф, муж Марии, не упоминается ни в одном из евангелий, кроме как в тех частях, которые касаются рождения и детства Иисуса, так что, по всей вероятности, он умер, прежде чем Иисус повзрослел. Отсюда следует, что он был заметно старше Марии, которая была его второй женой, и пережил свою первую жену, от которой у него и были все остальные дети — сводные братья и сестры Иисуса.

— Довольно-таки неуклюжая отговорка. А теперь позвольте следующий вопрос: что говорилось в Евангелии от Иакова?

Калека пожал плечами:

— Не знаю. Я ведь сказал — оно было написано на коптском греческом, а я не знаю ни древнегреческого, ни древнеегипетского.

— В таком случае откуда?..

Клаус сунул пустую кружку проходившему мимо официанту.

— Откуда я знаю, что продал Уизерсону-Уилби подлинные документы? Уверяю вас, он тщательным образом изучил их, прежде чем покупать. Их происхождение оказалось безупречным, хотя и… — он замялся, подбирая слово, — не совсем обычным.

Несколько секунд Лэнг молчал, задумчиво оттискивая на скатерти кружочки днищем кружки.

— Мне очень хотелось бы узнать, что именно там говорилось.

Старик вновь улыбнулся; на сей раз его лицо так сморщилось, что ему позавидовала бы даже собака знаменитой китайской породы шарпей.

— В таком случае можно считать, что мне повезло. Я-то думал, что копия, которую я сделал, не будет иметь никакой ценности, кроме возможного удовлетворения от мысли, что когда-нибудь я, возможно, смогу все же взяться за ее перевод и тоже узнаю, что там написано.

Лэнг уставился на него. К счастью, он вовремя вспомнил о вечных насмешках Герт над его привычкой открывать рот от удивления.

Клаус рассмеялся — теперь тихонько, словно кто-то ворошил ногами сухие листья:

— Вижу, вы удивлены?

— Вернее будет сказать — ошеломлен.

— И сколько ваше ошеломление может стоить? Я ведь, как-никак, зарабатываю на жизнь продажей старых книг и рукописей.

— Конечно же, не столько, сколько вам заплатил сэр Ион. И я хотел бы сначала зайти к вам в магазин и посмотреть, насколько эта копия пригодна для дальнейшей работы.

Старик медленно покачал головой:

— Нет, в магазин я пускаю только старых знакомых, которых хорошо знаю. — Он поднял руку, исчерченную бледно-синими полосками вен. — В моих коллекциях есть и вещи не самого идеального прохождения.

— Вы хотели сказать, происхождения?

Клаус кивнул.

Этого еще не хватало. Значит, теперь Лэнг ведет дела с продавцом ворованных редких книг.

— Но я благоразумный человек. Продать копию — это все равно что…

— Найти деньги на мостовой.

— Именно. Найти на мостовой… скажем, пять тысяч долларов.

Лэнг скрестил руки на груди:

— Ну, не настолько я любопытен.

Клаус кивнул, понимая: дело дошло наконец до торга:

— А насколько?

— Долларов на тысячу.

— Ужин был отличным, мистер Рейлли. — Клаус оттолкнулся от стола, развернул кресло и покатил к лифту, бросив через плечо: — Многие музеи будут счастливы купить эту копию за столь разумную цену.

Итак, копия вдруг превратилась из вещи, которая может оказаться полезной для самообразования, в экспонат, о котором мечтают многие музеи. Впрочем, желание заработать приводило и к еще более эффектным превращениям.

Впрочем, Лэнг подозревал, что старик и до его появления подумывал о том, как бы, фигурально выражаясь, изготовить деньги с помощью ксерокса.

Твердо игнорируя удалявшееся по залу плетеное инвалидное кресло, Лэнг помахал официанту, предлагая принести счет. Впрочем, он уже готов был подняться и пойти вслед за букинистом, но Клаус сдался первым.

Он развернулся и вновь подкатил к столику:

— У нас, чехов, есть поговорка: упрямство мешает торговле.

Лэнг ухмыльнулся:

— А мы, американцы, говорим: у дурака деньги не задерживаются.

— Три с половиной тысячи.

— Полторы.

Сошлись на двух.

— Давайте деньги, и я позабочусь, чтобы вам доставили копию.

А ведь Лэнг только что сказал ему о дураке и деньгах…

Рейлли покачал головой:

— Скажите, где мы встретимся в следующий раз. Я взгляну на копию, и вы получите деньги. Как только банкомат выдаст их мне.

Клаус задумался, но всего лишь на мгновение:

— Знаете что, приходите с утра ко мне в магазин. С двумя тысячами долларов в кармане вы сразу попадаете в разряд старых знакомых.

Поднимаясь в номер, Лэнг живо представил себе Клауса, согнувшегося в темноте над маленьким ксероксом.

Официант, проворно менявший скатерть на столе, где только что сидели Лэнг и Клаус, наклонился и поднял с пола маленький кружок, размером с монету в один цент. Зажав его в кулаке, он прошел в мужскую комнату и открыл дверь в одну из кабинок. Находившийся там мужчина забрал находку и вручил официанту пачку чешских купюр.

V

Через несколько минут

Оказавшись в номере, Лэнг позвонил Герт. Он пытался убедить себя, что она и мальчик продолжают переезжать с места на место. На самом же деле ему хотелось поговорить с сыном. Лэнг думал, что ему и прежде доводилось испытывать одиночество, но никогда в жизни он не скучал ни по одному человеку так, как по маленькому Манфреду. Да, говорил он себе, я должен закончить дела в Праге как можно скорее и завтра к вечеру вернуться домой. Он понимал, что разговор могут подслушать компьютеры «Эшелона», но у него и без того не было сомнений в том, что те, кому он интересен, уже знают о его присутствии в Чехии.

— Лэнг? — Голос Герт звучал так ясно, будто их разделяла стена, а не половина мира. — Мы уже устали от переездов. Я решила навестить дедушку Манфреда.

Дедушка, Герхард Фукс, в прошлом видный деятель правительства Восточной Германии, был тем самым человеком, ради спасения которого Лэнг, работая в Управлении, предпринял единственную в жизни вылазку на территорию советского блока. Лишь несколько человек сейчас знали о том, что Фукс живет в курортном городке Баден-Баден. Герт, также хорошо знавшая о существовании «Эшелона» и возможности подслушивания, естественно, не стала называть никаких имен и адресов.

— А нужно? Я только-только начал знакомиться со своим сыном.

Лэнг пожалел об этих словах, как только они сорвались с языка. Если уж кто и мог квалифицированно судить о том, грозила ли им опасность в Атланте, то в первую очередь она.

— Нашим сыном, — поправила его Герт. — Нам будет лучше уехать. Безопаснее.

На это он не мог ничего возразить:

— Дай мне поговорить с ним.

Манфред подробно рассказал отцу о своих развлечениях с Грампсом и о недавнем походе в блинный ресторан, который, похоже, показался ребенку настоящим раем. Лэнгу оставалось лишь восхищаться отвагой матери, решившейся взять трехлетнего малыша в заведение, где всякие разноцветные липкие сладкие подливки не только находятся в пределах досягаемости, но и стоят открытые. Когда мальчик прервал свой захватывающий монолог, чтобы набрать в грудь воздуху, Лэнг в очередной раз убедился в том, что его сын умен не по годам (подобные уверения других отцов всегда вызывали у него крайне скептическую реакцию). Впрочем, ему и в голову не могло прийти, что он может ошибаться.

Герт отобрала трубку у Манфреда, которому, похоже, хотелось поговорить еще:

— Мы как раз сидим за ленчем с дядей Фэнси.

Дядя Фэнси. Трехлетний малыш никак не мог справиться с сочетанием согласных в имени Фрэнсис, ну а священник со свойственным ему добродушием согласился с новым прозвищем.

— Дай его сюда.

— Но ведь он здесь, а ты далеко!

Тевтонский буквализм Герт и постоянные затруднения, которые она испытывала при пользовании английскими идиомами, составляли ее неотъемлемый недостаток, который иногда раздражал Лэнга, но чаще умилял.

— Дай мне поговорить с ним.

— О, мой любимый еретик! — громыхнул в трубке долетевший через эфир бас Фрэнсиса. — Как дела?

— Отлично, — ответил Лэнг. — Надеюсь скоро оказаться дома. Мне нужен ваш совет.

— Порадуйте меня, скажите, что, наподобие Павла, увидели свет по дороге в Дамаск. Veritas praevalebit[20].

— Скорее, как Демосфен, хожу днем с фонарем в поисках хотя бы одного честного человека. Так что не торопитесь курить ладаном. Истина, которую я ищу, больше касается истории церкви, нежели религии… как мне кажется.

— Вы же знаете, я к вашим услугам в любое время… особенно если дело касается хорошего виски. — Голос опять сделался серьезным. — Я научился не задавать лишних вопросов, но Герт определенно считает, что ей и ребенку угрожает какая-то опасность.

Это было предложением объяснить, в чем дело. Но, согласившись это сделать, Лэнг мог подставить священника под удар тех самых людей, которые нанимают бритого и ему подобных типов. Так что Лэнг промолчал.

Но тот не понял намека:

— Вам может быть интересно, что меня пригласили в Рим на собор африканского и афроамериканского духовенства. Конечно, это чисто церковное мероприятие, но я подумал, что вам с Герт и Манфреду, конечно, было бы интересно поехать со мною. Тем более что вы хорошо знаете город…

— Благодарю вас, но в этот раз не получится. Герт собирается на несколько дней съездить к отцу.

— Замечательно! В таком случае вам ничего не мешает отправиться со мною. Думаю, она согласится доверить вас мне.

Лэнгу совершенно не хотелось обижать друга, но и объяснить внятно, почему он отказывается от совершенно искреннего и действительно довольно заманчивого предложения, он не мог:

— Фрэнсис, сейчас у меня очень много дел. Мы поговорим об этом, когда я вернусь. Возможно, завтра.

Тот даже не пытался скрыть разочарования.

— Впрочем, это все равно дело не ближайших дней. Возможно, вскоре что-то прояснится.

Впрочем, ответ на свой главный вопрос Лэнг уже получил — священник подтвердил, что у них будет возможность поговорить о том, что интересовало Лэнга. А интересовала его персона Иакова Праведного, о котором говорили как о брате Иисуса.

— Будем надеяться. Ну а сейчас, будьте добры, передайте трубку Герт.

Продолжение разговора оказалось почти бессодержательным, но добавило Лэнгу уверенности в том, что расставание с Манфредом и Герт оказалось для него чем-то вроде бреши в жизни. Он заснул почти сразу же после того, как закончил разговор, но все же успел напомнить себе о магазине игрушек, мимо которого проходил сегодня. Там, в витрине, он увидел кое-что такое, что могло бы заинтересовать выдающегося человека трех лет от роду.

VI

Йозефска, Мала Страна, Прага
8:12 следующего утра

Старинная ратушная площадь была почти пуста. Туристы еще спали. Так что, будь за Лэнгом слежка, он наверняка заметил бы ее. Все уличное движение воплощала встретившаяся Лэнгу на Карловом мосту женщина с повязанной алым шарфом головой; на руле велосипеда была закреплена корзина, заполненная багетами, распространявшими далеко вокруг аромат свежего хлеба.

Превозмогая ноющую боль в уставших накануне мышцах ног, Лэнг направился к букинистическому магазину кружным путем. Район только-только просыпался. Первые торговцы крутили рукояти, поднимая железные шторы своих витрин, рестораторы подметали и без того почти стерильные тротуары. Из подъезда одного из домов с роскошным фасадом в стиле барокко появилась женщина с детской коляской. Бритоголового видно не было. Стараясь избежать ненужного риска, Лэнг еще раз обошел квартал, на этот раз стараясь незаметно присматриваться к дверям и окнам.

В конце концов он остановился перед входом в магазин Клауса и в очередной раз огляделся по сторонам. Нажав кнопку, услышал за дверью громкий переливчатый звон. Прошла минута, потом другая. Лэнг позвонил еще раз — снова безрезультатно. Он отступил на пару шагов и посмотрел на окна второго этажа. Европейские торговцы часто живут в тех же домах, где держат свои магазины, — над ними. Возможно, старик еще не спустился вниз и не слышит звонка.

Без надежды на успех, скорее от понятного расстройства, Лэнг толкнул дверь набалдашником трости. К его удивлению, она приоткрылась на пару дюймов.

Клаус отнюдь не производил впечатления безалаберного человека, способного бросить дверь открытой. Лэнг переложил трость в левую руку и осторожно отрыл ею дверь полностью. Правой рукой он в это время сжимал рукоятку пистолета, который лежал в висевшей за спиной кобуре.

В помещении не было света, кроме того, что с трудом пробивался сквозь пыль, покрывавшую не мытое много лет стекло витрины, и позволял разглядеть лишь силуэты предметов — стол, прилавок, тянувшийся вдоль одной из стен, и, пожалуй, больше ничего. Лэнг пошарил левой рукой по стене и нащупал выключатель. Единственная лампочка, висевшая под потолком, не прибавила света, лишь разогнала тени по углам, где они и затаились в зловещей неподвижности. Предчувствуя недоброе, Лэнг вынул «браунинг» из кобуры и растерянно ухмыльнулся своему отражению в стеклянных дверцах десятка, если не больше, старомодных книжных шкафов, забитых книгами в кожаных переплетах. В комнате ощущался устойчивый запах давно не проветривавшегося помещения. К нему примешивался какой-то другой запах; он казался знакомым, но пока что не ассоциировался в памяти Лэнга ни с чем определенным.

Рейлли подошел к лестнице и всмотрелся в темноту, начинавшуюся с пятой ступени. В доме должен был иметься лифт — ведь калека должен был как-то подниматься наверх. Однако ничего похожего на лифт не имелось. Зато, приглядевшись повнимательнее, Лэнг разглядел на покрывавшей ступени пыли чуть заметные следы подошв.

Но каким образом?..

Лэнг подошел к наружной двери и выглянул. Рядом оказалась массивная дубовая дверь, обрамленная табличками с фамилиями жильцов с кнопками возле каждой из них. Ну конечно! Магазин имел вход с улицы, а в квартиру можно было попасть из соседнего подъезда при помощи лифта, которым пользовались все обитатели дома. Если Клаус действительно жил над магазином, он вполне мог подниматься в свою квартиру и спускаться оттуда на лифте, а в магазин попадать с улицы.

Ладно, пусть так. Но каким образом инвалид, передвигающийся в кресле-каталке, мог оставить следы обуви на лестнице?

Лэнг вернулся к лестнице, посетовав мысленно, что не запасся фонарем. Он осторожно поставил ногу на первую ступеньку, оперся на трость и перенес вторую ногу на следующую.

Рейлли поднимался медленно, а когда освещенная часть лестницы кончилась, пришлось двигаться еще медленнее, ощупывая темноту впереди рукой с пистолетом и опираясь на трость, чтобы втолкнуть себя на очередную ступеньку. Каждый шаг отдавался болью от бедер до лодыжек.

Ему не единожды хотелось подать голос, предупредить антиквара о своем прибытии. Как-никак, Клаус со всей определенностью дал понять, что хочет заполучить эти деньги. Но что-то — возможно, въевшаяся во все его существо подготовка, полученная в Управлении, а возможно, шестое чувство — удерживало его. Не стоило оповещать никого из находившихся в доме о том, что он здесь. А также запираться в тесной кабинке лифта.

В конце концов он добрался до маленькой лестничной площадки. Сквозь узкие щели с трех сторон двери пробивался тусклый свет. Лэнг приложил ухо к двери и прислушался. Тишина, лишь приглушенный звук проехавшего по улице автомобиля.

Лэнг осторожно приоткрыл дверь. Запах, который он уловил внизу, сделался сильнее.

Через полуоткрытую дверь Лэнг разглядел короткую прихожую с каменным полом, частично покрытым ковровой дорожкой в восточном стиле, остановился, дослал патрон в патронник пистолета, снял его с предохранителя и так же осторожно шагнул туда.

— Мистер Клаус! — позвал он вполголоса. — Мистер Клаус, добри день!

И снова ответа не последовало; лишь тишина, казалось, сгущалась все сильнее.

Ближайшая дверь из прихожей находилась слева. Заглянув туда, Лэнг увидел ванную комнату, сохранившуюся, возможно, с позапрошлого века. У одной стены ванна на высоких разлапистых ножках с обычным в Европе душем на гибком шланге, а у другой — унитаз со смывным бачком под потолком. Лэнг закрыл дверь и открыл следующую. Крохотная кухонька с миниатюрным холодильником, газовой плитой на две конфорки и микроволновой печью. Кроме этих предметов там с трудом помещался коротенький столик и столь же маленький шкаф без дверей, где стояли разнокалиберные тарелки. Сквозь кухню была видна часть столовой, по всей вероятности совмещенной с гостиной. Туда сквозь высокое, почти от пола до потолка, окно, прикрытое лишь для вида тюлевыми занавесками, почти беспрепятственно вливался яркий солнечный свет. Возможно, Клаус и заработал на сделке с Ионом приличные деньги, но потратил их определенно не на улучшение условий жизни.

Вытянув вперед руку с «браунингом», Лэнг прошел по растрескавшемуся линолеуму кухни и оказался в комнате. Клаус сидел в углу. Теперь Лэнг наконец-то понял, что это был за запах, который он не смог распознать, — запах крови.

Рубашка и брюки старого антиквара были пропитаны кровью. Ею же был залит истоптанный ковер. Кровь, вытекшая из перерезанного от уха до уха горла, уже потемнела и начала подсыхать.

Лэнг медленно повернулся, держа оружие наготове. Все горизонтальные поверхности занимали книги, рукописи и стопки чистой бумаги. И пыль.

Перекошенное кресло было прижато к большому дивану; Клаус отъехал на нем от стола то ли в тщетной попытке защититься, то ли в предсмертных судорогах, истекая кровью. Одно колесо слетело с оси и валялось совсем рядом с трупом.

Лэнг осмотрел комнату. Копии, ради которых он пришел сюда, могли лежать прямо на виду и все равно оставаться невидимыми. Для того чтобы перерыть все, что находилось в этой комнате, потребовалось бы несколько часов, если не дней. А ведь оставалась еще одна комната, дверь которой выходила в ту же прихожую, — по всей вероятности, хозяйская спальня, и магазин внизу. В том же, что у него нет этих самых часов, Лэнг был твердо уверен. Несколько телефонных звонков без ответа, сорванная встреча — и рано или поздно кто-нибудь явится сюда с визитом и сделает страшное открытие.

Рейлли шагнул к загроможденному столу и посмотрел на книгу. Это был, по всей вероятности, географический атлас на неизвестном ему языке. А из-под атласа выглядывали два свитка пергамента, скрепленные вместе резинкой.

Он так сосредоточился на осмотре комнаты, что не сразу уловил тихое поскрипывание паркета. Вскинув пистолет, он обернулся.

Поздно.

Могучая рука ударом ребра ладони выбила пистолет, и тот с грохотом отлетел в сторону. Чужое предплечье сдавило Лэнгу горло, перекрыв доступ воздуха. В другой руке сверкнул нож с длинным выкидным лезвием — вроде того, что был у бритоголового. Возможно, именно тот, которым расправились с Клаусом. Нападавший крепко прижал Лэнга к себе, так что пустить в ход лезвие, спрятанное в трости, было невозможно.

Рейлли удалось просунуть ладонь левой руки под душившее его предплечье. Правой рукой он пытался оттолкнуть нож. Но в этой борьбе трудно было надеяться на успех — слишком силен был противник.

Делать нечего — Лэнгу пришлось выпустить стискивающую его горло ручищу. Согнув собственную руку в локте, он попытался ударить туда, где должно было находиться солнечное сплетение противника. Живот оказался твердым от мускулов, словно доска. Нападавший негромко, сдавленно охнул, но еще сильнее сдавил горло.

Края поля зрения Лэнга помутнели — явный признак нехватки кислорода. Собственно, неясным оставалось только одно — будет ли он еще в сознании, когда ему перережут горло, как Клаусу, или успеет к тому времени лишиться чувств.

Так и будет, если он ничего не предпримет, причем немедленно. Но что предпринять?

VII

Международный аэропорт Хартсфилд-Джексон,
Атланта, Джорджия
20:31 по стандартному восточному времени
Накануне вечером

Герт наблюдала за мужчиной, который наблюдал за ней.

Она давно привыкла к тому, что мужчины пялятся на нее так, что порой не замечают происходящего вокруг. Но этот, в отличие от большинства, притворялся, что читает газету. Там, видимо, было что-то настолько интересное, что он не переворачивал страницы уже минут двадцать.

Она впервые обратила на него внимание, когда они с Манфредом вошли в ворота на посадку. Не в те, через которые проходили пассажиры нужного им рейса, а другие, выбранные чисто случайно. Это была мера предосторожности. Как раз для того, чтобы кто-нибудь вроде типа с газетой выдал себя. Она почти не сомневалась в том, что кто-нибудь обязательно будет ошиваться в зоне вылета до тех пор, пока она не сядет в самолет, направляющийся… Она скосила глаза на электронное табло возле стойки регистрации. Направляющийся в Париж.

Естественно, это было одним из множества мест, куда они с сыном не собирались отправиться этой ночью.

Посадка на самолет в Город света должна была начаться через семнадцать минут. Герт намеренно выбрала рейс ведущей авиакомпании Атланты, так как знала о ее уже легендарной неспособности отправить международный рейс вовремя. Для компании Юга, славящегося ленью и расхлябанностью, было естественным воспринимать опубликованное расписание как всего лишь ориентир. А пассажирам достаточно было уверенности в том, что самолет не вылетит и не прибудет раньше назначенного времени. А вот предсказать время задержки было не легче, чем угадать изменение тенденции на фондовом рынке или назвать имя новой звезды профессионального спорта, которую поймают на применении стероидов. Впрочем, Герт знала по собственному опыту, что лететь самолетом этой компании в другую страну с расчетом сделать там пересадку означало ночевку в каком-нибудь совершенно незапланированном месте.

Но никакой пересадки она не планировала, а выдуманная ею затея могла пройти только с большой и не слишком аккуратной компанией.

В промежутках между хриплыми объявлениями о различных причинах возможной задержки рейса на Париж она старалась развлекать уставшего Манфреда. Или, по крайней мере, делать так, чтобы он не раздражал пассажиров, и без того разозленных постоянными сбоями в работе авиакомпании и извинениями за них. Пока что хватало прогулок по залу и наблюдения в окна за огнями взлетающих самолетов. Когда она переходила с места на место, читатель газеты тоже передвигался так, чтобы видеть ее. Несколько раз он разговаривал по мобильному.

Герт очень сомневалась в том, что преследователей интересовала именно ее персона. Им был нужен Лэнг. Она была всего лишь одной из тех людей, с кем он, вероятнее всего, встретится, и потому за ней стоило следить на тот случай, если Лэнг «сорвется с поводка». Не исключено, что они не знали, где он находится, но в такое мало верилось. Из ее собственных наблюдений следовало, что организация, на которую работал усердный читатель газеты, должна была успешно внедриться в компьютерную сеть авиакомпании. Если так, то нет ничего удивительного в том, что они прислали человека с газетой приглядеть за ее отлетом после спорадической и не слишком умелой слежки, от которой она неоднократно уходила. Герт купила билет на свое настоящее имя. Чиновники Управления испытывали параноидальный страх перед возможной оглаской чего бы то ни было, и потому пользоваться фальшивыми документами при путешествиях не по служебным делам категорически возбранялось.

В конце концов поток извинений иссяк и объявили посадку пассажиров первого класса рейса на Париж. Держа Манфреда за руку, Герт закатила чемодан на транспортер. Как и следовало ожидать, контролер лишь мельком глянул на два посадочных талона, и Герт с сыном благополучно устроились в больших удобных креслах, расстояния между которыми вполне хватало для крупных взрослых пассажиров. Впрочем, через несколько минут в проходе появился мужчина. Он остановился возле Герт и посмотрел на билет, который держал в руке, на Герт и снова на билет.

— Простите, вы сидите на своих местах? — спросил он, причем по тону было ясно, что спрашивает он лишь для проформы, так как ответ ему известен.

Герт тоже уставилась в корешок талона, который держала в руке:

— Рейс один-семнадцать, места 2-А и 2-Б.

Тем временем подошел стюарт:

— Вы сели не в тот самолет, милочка. Мы летим в Париж.

Герт поднялась, всем своим видом демонстрируя изумление и смущение.

— О, простите, простите… — Она наклонилась, чтобы расстегнуть ремень на Манфреде, потом взяла с полки свою сумку. — Надеюсь, я не…

Чуть не лишившийся места пассажир как завороженный уставился на ее блузку, где не были застегнуты две верхние пуговицы:

— О, не переживайте. Надеюсь, вы тоже улетите благополучно.

Герт еще некоторое время стояла перед входом, пропуская пассажиров, тянувшихся в самолет, словно овцы в загон. Когда прошел последний, она с Манфредом вернулась в зону посадки. Как она и ожидала, шпиона с газетой уже не было.

Мать и сын не спеша прошли по залу к выходу на тот рейс, который был им нужен. Как и было предусмотрено планом Герт, его вылет тоже задержался.

Вот и говори после этого, что предсказуемость равносильна пунктуальности!

VIII

Прага

Лэнг пытался глотнуть хоть немного воздуха, чувствуя, как у него слабеют колени. Лезвие ножа с пугающей неотвратимостью приближалось к его горлу. Противник был заметно крупнее, а не залеченные до конца раны и контузия после взрыва еще сильнее уменьшали шансы Лэнга в этом поединке.

Рейлли подался назад. Человек, напавший на него сзади, инстинктивно переступил и выставил ногу вперед, чтобы удержать равновесие. И в это мгновение Лэнг изо всей оставшейся силы ударил каблуком по ступне своего врага.

Хрупкие кости плюсны хрустнули, словно сухие ветки.

Раздался пронзительный болезненный вскрик, и захват на горле Лэнга разжался. Громила отпустил свою жертву. У Рейлли подогнулись колени, и он упал, как тяжелый мешок.

Преодолев первое желание полежать и отдышаться, Лэнг перекатился по ковру в ту сторону, куда, как ему показалось, отлетел выбитый из его руки «браунинг». Яростный вопль за спиной заставил его оглянуться. На него уставился налитыми кровью поросячьими глазками его старый бритоголовый знакомый. Нос его был облеплен грязным пластырем. Он не мог наступить на поврежденную ногу и шел к своему врагу на коленях, размахивая ножом.

Так, на коленях, он и метнулся на Лэнга; лезвие, словно комета, сверкнуло в солнечном свете, падавшем из окна. Но Рейлли снова перекатился и, прежде чем бритоголовый смог нанести удар, оказался на ногах и сам стукнул его по голове сбоку.

С тем же успехом он мог бить не кулаком, а подушкой. Бритоголовый тряхнул головой, словно боксер, пропустивший чувствительный удар с правой, и продолжал наступать. При этом он что-то бормотал сквозь зубы. Лэнг мельком порадовался тому, что не знает языка. Ну а намерения человека с ножом были совершенно понятны.

Лэнг продолжал отступать, разыскивая глазами упавшее оружие, пока наконец не почувствовал лопатками стену. Ладонь коснулась спинки старого, как и все в этой комнате, стула. Лэнг взметнул его над собой и обрушил на голову врага. Бритоголовый даже не сделал попытки увернуться.

В отличие от хрупких предметов, используемых для киносъемок, стул не развалился, дерево даже не треснуло. А вот бритоголовый на секунду-другую растянулся ничком на полу, но тут же поднялся, опираясь на стол, и вновь двинулся вперед, волоча больную ногу.

Вот и сомневайся после этого в существовании безмозглого упорства.

Лэнг отступал вдоль стены, а бритоголовый продолжал наступать, описывая острием лезвия круги в воздухе. В конце концов Лэнг остановился. Нужно было дать противнику возможность приблизиться на расстояние удара. И когда дистанция сократилась до опасной, Лэнг, откинувшись корпусом назад, нанес правой ногой круговой удар, одинаковый и в дзюдо, и в джиу-джитсу, и, пожалуй, во всех остальных боевых искусствах, и подбил здоровую ногу бритоголового.

Верзила упал, словно подрубленное дерево, ухватившись в поисках опоры левой рукой за кресло Клауса. И кресло окончательно развалилось, словно мебель в ходе какой-нибудь сцены драки в салуне из второсортного вестерна. Труп несчастного букиниста грохнулся на пол, как сломанная кукла.

Но Лэнгу было не до оценки эмоционального содержания происходящего. Его противник был, похоже, неуязвим и сейчас вновь пытался подняться на ноги. Лэнг подумал было выскочить в кухню и отыскать там нож для себя, но выход преграждал противник. Оттуда, где находился Лэнг, можно было попасть только в спальню Клауса. Туда тоже нельзя было отступать — бритоголовый попросту выбрался бы в коридор и преспокойно разделался с Лэнгом.

И тут Лэнг наконец обнаружил искомое — рукоять «браунинга» торчала из-под складки ковра, сдвинувшегося во время схватки.

Бритоголовый тоже увидел пистолет. Он был ближе. Но раненая нога не позволяла ему двигаться быстро.

Так ли это на самом деле, должны были решить ближайшие мгновения. Если Лэнг не доберется до пистолета первым, он погиб.

Не глядя, Рейлли протянул руку назад, схватил со стола первую попавшуюся книгу и швырнул ее так, чтобы она пролетела вплотную справа от головы бритоголового. Рефлексы убийцы оказались в полном порядке. Он уклонился влево, прочь от пистолета. И Лэнг, словно ныряющий пловец, бросился на пол.

Падение в самом буквальном смысле вышибло из него дух. Перед глазами поплыли разноцветные пятна — его недолеченный организм протестовал против такого ужасного обращения с собой.

Стиснув пистолет двумя руками, Лэнг перекатился на спину, и в тот же миг бритоголовый кинулся на него с ножом.

Отдача дважды подбросила дуло «браунинга». Лэнг увидел, как медные гильзы, сверкая на солнце, описали в воздухе крутые дуги, и почуял запах пороха. А вот выстрелов он так и не услышал — вероятно, сознание выставило у него в мозгу какой-то блок, усилив одни чувства за счет других.

И еще Лэнг увидел, что бритоголовый сидит на полу, раскинув ноги. Нож лежал рядом с ним, но верзила не отрываясь смотрел себе на грудь, где быстро расплывались два пятна Роршаха[21], отчетливо видные даже на черной футболке. Затем он все же поднялся на трясущихся ногах, уставился на Лэнга со жгучей ненавистью, произнес что-то (по-чешски, решил Лэнг), сделал короткий шаг и во весь рост рухнул ничком на пол.

Лэнг поспешно откатился в сторону. Он был почти уверен, что этот человек сейчас снова встанет и нападет на него.

Уткнув дуло пистолета в сияющий скальп, Лэнг некоторое время прислушивался, пытаясь уловить звук дыхания, и лишь потом решился пощупать сонную артерию. Пульса не было.

Лэнг почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Уже не в первый раз подумал он о горькой иронии судьбы — все годы, которые он проработал в Управлении, Рейлли постоянно учился убивать людей, но ни разу не применил это умение. А после выхода в отставку он прикончил не менее полудюжины разных типов, всякий раз спасая собственную жизнь. И пусть убийства всякий раз оказывались единственным выходом из положения, он так и не смог к ним привыкнуть.

Загнав обратно в желудок рвавшийся наружу горький комок, Лэнг быстро осмотрел комнату. Кто-нибудь вполне мог услышать шум драки, выстрелы и вызвать полицию. Нужно было сматываться, и поживее. Он направился к двери, но остановился, заметив сразу две вещи.

Среди обломков кресла Клауса валялся кошелек — старомодная, похожая на мешочек вещица из тех, какие женщины носят в сумках, чтобы держать в них мелочь монетами. Лэнг, похоже, не видел его, когда пришел, но ведь у него не было времени, чтобы смотреть по сторонам. К тому же кошелек оказался пустым.

Но было и еще кое-что, чего Лэнг не видел прежде, — из сломанного подлокотника кресла торчал клок бумаги. Подлокотник оказался полым. А листок покрывали буквы, которые при беглом взгляде показались похожими на греческие. Возможно, Книга Иакова была у старого хитреца с собой и накануне вечером, но он не пожелал тогда расстаться с ней, так как намеревался наделать еще копий.

Лэнг в последний раз окинул взглядом комнату. Издалека доносились приближающиеся полицейские сирены. Он переступил через труп бритоголового. Убийство отвратительно, и все же Лэнг был очень рад, что 9-миллиметровые пули смогли остановить этого громилу.

Как ни странно, щепки от сломанного кресла не пристали к его одежде.

Глава 4

I

Дом приходского священника, католическая церковь Непорочного Зачатия,
Мартин Лютер Кинг-драйв, 48,
Атланта, Джорджия
8:34 вечера, через два дня

Лэнг подождал, пока домоправительница Фрэнсиса уберет со стола тарелки, оставшиеся после обеда. Как и следовало ожидать, Грампс отправился в кухню следом за ней.

— Вы уверены, что у вас не будет неприятностей из-за того, что вы поселили у себя меня и собаку?

Фрэнсис приостановился на полпути к шкафу, где обитала бутылка отличного односолодового виски:

— Не сомневаюсь, что епископ согласится, когда я скажу, что отступников полезно держать под присмотром. Если бы церковь в свое время получше присматривала за Лютером, мир сейчас был бы значительно лучше.

— Только потому, что вам случилось стать папистом.

Фрэнсис громко фыркнул и, подняв бутылку, показал Лэнгу этикетку:

— Именно так.

Лэнг проследовал за священником и бутылкой в маленький кабинет. В трех стенах не было окон, и их полностью занимали полки с книгами.

— Должен признаться, что искать меня здесь станут в самую последнюю очередь.

Фрэнсис взял серебряное ведерко, и кубики льда посыпались в стаканы.

— С этим не поспоришь. — И добавил, протягивая стакан Лэнгу: — А вы уверены, что вас действительно кто-то преследует? Что у вас не параноидальные видения, внушенные растревоженной фантазией?

Лэнг опустился в глубокое кожаное кресло:

— Не желаете съездить в мой деревенский домик и посчитать пробоины от пуль? Ну а закопченное пятно на месте моей квартиры вы должны были видеть своими глазами.

Фрэнсис тоже сел, отхлебнул из стакана и покачал головой:

— Да простится мне грубое выражение, но вы то и дело умудряетесь вляпаться в какое-нибудь дерьмо. Насколько я понимаю, Герт уехала именно поэтому?

Лэнг кивнул:

— Совершенно верно. Кроме того, мы ни в коем случае не хотим рисковать жизнью Манфреда.

Фрэнсис ненадолго задумался. За годы знакомства с Лэнгом он усвоил: если друг захочет чем-то поделиться с ним, то скажет сам, когда посчитает нужным.

— Из того, что вы сказали перед ужином, я понял, что вас интересует что-то связанное с Писанием и апостолами.

— Вероятно, да. В частности, с Иаковом. Он действительно был братом Иисуса?

Священник несколько секунд задумчиво разглядывал содержимое стакана, а потом поднялся и взял с полки потрепанную Библию.

— Это довольно спорный вопрос. У Матфея в главе 13, стихи 54–56, сказано… — Он открыл книгу: — «Придя в отечество Свое, учил их в синагоге их, так что они изумлялись и говорили: откуда у Него такая премудрость и силы? Не плотников ли Он сын? Не Его ли Мать называется Мария, и братья Его Иаков, и Иосий, и Симон, и Иуда? И сестры Его не все ли между нами?» Марк пишет почти то же самое в главе 6, стих 6. — Священник перевернул несколько страниц. — А у Луки, 2:7, сказано, что Он был первенцем у Марии; это можно рассматривать как намек на то, что у нее потом были и другие дети. Павел в Послании к галатам, глава 1, стихи 18 и 19, сообщает, что, когда он ходил в Иерусалим, не видел никого из апостолов, кроме Иакова, брата Господня.

Лэнг тоже приложился к своему стакану:

— Насколько я понимаю, для любителей перебирать четки это представляет сразу две проблемы: во-первых, из-за наличия неизвестно где родственников Бога и, во-вторых, из-за того, что это не согласуется с концепцией о вечной девственности Марии. Судя по тому, что мне удалось узнать, церковь относит всех этих родственников к первому браку Иосифа.

Фрэнсис вздохнул, вернул Библию на полку и снова сел:

— Vexata quaestio, спорный вопрос. Вполне возможно, что между ними действительно было сводное родство. Святой Иероним в четвертом веке объяснял, что они были двоюродными.

— Veritatem dies aperit[22], — усмехнулся Лэнг, подняв стакан.

Фрэнсис потряс свой стакан; кубики льда звонко перекатывались в хрустале.

— Время действительно может помочь выявиться правде, но этот вопрос так и не прояснился за две тысячи лет. Возможно также, что составители Евангелий выражались фигурально и, говоря о братьях и сестрах, подразумевали, что все мы дети Бога.

Лэнг поднялся с кресла, чтобы добавить виски в стакан.

— Первоначальные тексты Евангелий были написаны по-гречески, верно?

— Насколько мне известно, да.

— Я не знаю языка, но, если память мне не изменяет, родной брат у древних греков назывался adelphos. Двоюродный — anepsios. Если древний имел в виду кузена или сводного брата, он так и написал бы — прямо.

Глубокая вера Фрэнсиса и атеизм Лэнга порождали бесконечные, хотя и сугубо дружеские, споры между ними. Пожалуй, обсуждение религиозных разногласий занимало в их общении второе место после высказываний древних римлян. Каждый из них уважал ум своего друга, кроме того, оба профессионально владели искусством аргументации. И все же Лэнг очень внимательно следил за тем, чтобы не сказать чего-нибудь такого, что всерьез задело бы убеждения друга, и старался обходить те трудноразличимые моменты, за которыми Фрэнсис мог бы почувствовать обиду или опасность. Ну а священник, в свою очередь, никогда не пытался склонить Лэнга к какой-либо форме организованного почитания высших сил и умудрялся не лезть с поучениями по поводу тех сторон личной жизни друга, которые не могли пользоваться одобрением церкви и его личным как ее представителя. Благодаря пониманию этих границ их дружба была интересной и приятной для обоих.

Вслед за Лэнгом и Фрэнсис подлил себе виски.

— Я, конечно, не понимаю, какое отношение эти вопросы могут иметь к вашим неприятностям. Это очень давний диспут, в ходе которого, я уверен, на костры отправились толпы еретиков. Но мы ведь давно так не поступаем. И я буду чрезвычайно удивлен, если окажется, что вас пытались убить из-за гипотезы о родственных связях Иисуса. На такое не пойдет даже самый набожный человек.

Лэнг откинулся в кресле и закинул ногу на ногу.

— Ну конечно, если так, то моего приятеля Иона убили совершенно случайно.

Фрэнсис кивнул; свет заиграл в бусинках четок, висевших у него на шее.

— Это верно, но ведь тут дело касалось древних документов огромной рыночной ценности. И, кстати, вам не приходило в голову, что и его, и этого человека из Праги…

— Клауса.

— Да, Клауса… Что их могли убить из-за чего-то такого, о чем говорилось в этих бумагах?

— Потому-то я и хотел получить копию. Я подумал, что, если кто-то так стремится убивать тех, кто имел к документам какое-то касательство, в них должно говориться что-то такое, чего убийцы не желают выпустить на свет. И если мне удастся узнать, что именно, можно будет рассчитывать на то, что выяснится, кто они такие.

Этим методом он уже однажды воспользовался — с полным успехом. Секрет загадочной картины Пуссена, французского живописца семнадцатого века, вывел его на прячущуюся от всего мира организацию под названием «Пегас».

— Если вам удастся дожить до этого.

— Мне бы ваш оптимизм…

Фрэнсис задумчиво разглядывал стакан, решая, стоит ли налить себе третью порцию или лучше будет воздержаться.

— И вы располагаете копией этой книги?

— Она в моем личном банковском сейфе и будет там, покуда я не найду кого-нибудь, кто перевел бы ее. Я все же сделал еще одну копию.

Фрэнсис решил наконец, что еще капелька спиртного не повредит ему.

— Думаю, кто-нибудь из Эмори…

— Конечно. Но университет сейчас на летних каникулах. А я не намерен выпускать текст из рук, когда он не лежит в сейфе.

— Вы могли бы сделать еще несколько копий и послать кому-нибудь.

— И подвергнуть их смертельной опасности? Не забывайте, книга была в руках у двоих человек, и они оба мертвы. Поэтому-то я так внимательно слежу за ней.

Фрэнсис указал на бутылку. Лэнг отрицательно покачал головой.

— Значит, в ближайшее время вы не намерены заниматься поисками этих людей?

Рейлли сам ломал голову над тем, как взяться за поиски, но не видел реальных путей.

— Если у вас есть какие-то предложения, умоляю, не позволяйте смирению помешать вам их высказать.

— Смирение — из доблестей доминиканцев. Знаете что — поезжайте со мной в Рим. Я ведь говорил вам — я уезжаю на следующей неделе. Точнее, в воскресенье.

Лэнг открыл было рот, но священник вскинул руку, пресекая возражения.

— Подождите. — Он разогнул палец. — Прежде всего, вы можете смело прозакладывать свою бессмертную душу, что в Ватикане найдется человек, способный прочитать вашу книгу на коптском греческом. Второе. Вы сможете жить в Ватикане в одной комнате со мной. Вряд ли вам что-то может там угрожать, даже если люди, которых вы боитесь, смогут узнать, где вы находитесь.

Лэнг был далеко не в восторге от этой затеи, но не мог предложить ничего лучшего.

Через полчаса он лежал, глядя в потолок маленькой комнатки для гостей в доме священника и чувствуя, что ему будет приятно вновь вырваться из Атланты. Герт не было, он был лишен возможности почувствовать рядом с собой тепло ее тела, и из-за этого родной город казался ему опустевшим и чужим. Еще хуже было знать, что с первыми лучами солнца в комнату не ворвется Манфред, готовый к приключениям нового дня. Даже Грампс, растянувшийся возле кровати, мрачно смотрел в пространство. Лэнг был уверен, что пес думает об отсутствующем товарище по играм.

Герт и Манфред только что вошли в его жизнь. Прошло всего-то несколько недель. Слишком мало для того, чтобы можно было начать скучать после нескольких дней разлуки, неубедительно уговаривал он себя. Почувствовав, как в нем поднимается жалость к себе, Лэнг поспешил заменить ее гневом. Кто они, эти мерзавцы, из-за которых он вынужден жить врозь со своим сыном и возлюбленной? И что это за античная писанина, ради которой стоит убивать всех, к кому она попадает?

Что ж, в одном Фрэнсис все-таки прав: если уж на планете есть места, где обязательно должны найтись знатоки древней греческо-египетской письменности, одним из них будет Ватикан. Лэнг надеялся, что ему удастся выведать секрет Книги Иакова, прежде чем преследователи узнают, куда он отправился.

Он надеялся…

II

Авиакомпания «Дельта», рейс 1023
Воскресная ночь

Извечная нелюбовь Лэнга к воздушным путешествиям на сей раз усугублялась неудобствами, присущими эконом-классу. Ему не приходилось сталкиваться с ними с тех пор, как он уволился из Управления — там требовали, чтобы перелеты и поездки всегда совершались самым экономичным способом. По-видимому, католическая церковь исповедовала те же принципы. Единственная разница между теми временами и современностью состояла в том, что авиакомпании теперь не предлагали пассажирам с ограниченными средствами бесплатную выпивку, а, напротив, брали по пять долларов за напитки, которые разрешается употреблять только взрослым. Лэнг предложил было доплатить и взять для Фрэнсиса билет в первый класс, а не страдать в экономе, но священник указал, что если коллеги увидят, что он нежится в роскошном салоне, где расположение кресел рассчитано на нормальных взрослых пассажиров, это может быть воспринято как серьезный проступок против корпоративной этики. По тем же причинам исключался и принадлежащий фонду «Гольфстрим».

Единственным, пусть и весьма хлипким утешением во всем этом могло служить лишь вынужденное признание Фрэнсиса в том, что внутренняя политика играла в церковном мире столь же важную роль, что и в светском.

Они поужинали блюдом, которое, но словам стюардессы, называлось курятиной в винном соусе; кроме этого блюда имелось еще какое-то неописуемое мясо, поданное другим, вероятно менее привередливым пассажирам. Лэнг и Фрэнсис отложили оказавшиеся крайне малопригодными в борьбе против резинового мяса пластиковые вилки и ножики, которые получили повсеместное распространение после событий 11 сентября, и откинули спинки кресел, насколько это было возможно в тесноте эконом-класса. Лэнг открыл роман, купленный в аэропорту, и на первой же странице вспомнил, что уже читал его несколько лет назад. А сейчас просто не узнал его в новой обложке. Теперь ему оставалось лишь выбирать между заранее обреченными на неудачу попытками вздремнуть и просмотром по висевшему в проходе телевизору мультфильмов для маленьких детей и слабоумных взрослых.

Да, оказывается, он совсем позабыл, насколько тяжким может оказаться «экономичное» путешествие.

Лэнг обернулся к Фрэнсису, который, судя по его виду, был всем доволен:

— Ну, так, может быть, расскажете мне об Иакове?

Фрэнсис встряхнул головой и заморгал. Лэнг как-то совсем забыл, что его друг может заснуть.

— Иакове? Каком Иакове?

— Брате Иисуса. Если не ошибаюсь, его называли Иаковом Праведным.

Фрэнсис безуспешно попытался сдержать зевок и в конце концов все же зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью:

— И что же именно вы хотите узнать? У католической церкви и у вас, еретиков, очень серьезные разногласия во взглядах.

— Попробуйте рассказать мне правду.

Священник улыбнулся:

— Вам не откажешь в умении припереть к стенке. Как вы знаете, доктрина католической церкви состоит в том, что Мария была и на всю жизнь осталась девственницей, что полностью исключает возможность появления у Христа единоутробных сестер и братьев.

— И кто же выдвинул такую идею? — осведомился Лэнг.

Фрэнсис то ли пожал плечами, то ли попытался поудобнее устроиться в кресле.

— Трудно сказать. Вероятно, она была впервые сформулирована в легендарном тексте, известном как протоевангелие от Иакова, написанном во втором веке. Первые христиане, как и иудеи, считали все имеющее отношение к сексу нечистым. Они никак не могли допустить, что мать Спасителя была так же причастна к скверне, как и другие женщины. А будучи девственной, она не могла стать матерью так называемых братьев и сестер Иисуса.

— Я бы сказал, довольно заковыристый ход.

Фрэнсис кивнул:

— Возможно. Однако житейской вероятности здесь ничуть не меньше, чем в воскресении из мертвых.

Точно так же думал и сам Лэнг. А каким образом первым проповедникам новой религии удавалось сливать воедино свои разумы, наподобие того, как это делают герои сериала «Звездный путь»?

— Допустим. Но что все-таки представлял собой Иаков — как человек?

Вопрос позволил Фрэнсису выбраться на более твердую почву:

— Среди первых апостолов было два Иакова. Но о них всегда говорят как об Иакове сыне Зеведеевом, брате евангелиста Иоанна, и Иакове сыне Алфееве, или Иакове Младшем.

— Значит, Иаков Праведный не был апостолом?

— Кто-то ведь должен, как говорится в анекдоте, оставаться в лавке. Иисус был занят своим земным служением, а Иосиф, муж Марии, к тому времени умер. Но ведь нужно было и поддерживать семью.

Лэнг с изумлением поймал себя на том, что никогда не глядел на этот вопрос с практической точки зрения.

— Говоря конкретно… — Фрэнсис извлек из кармана маленькую Библию и принялся листать ее. — Да, вот, Иоанн, 7:2–5. Здесь прямо говорится, что «братья Его не веровали в Него». — Он вновь зашуршал страницами. — Марк, 3:20, 31–35, сообщает, что когда родственники услышали о том, что Он исцеляет больных, то пошли, чтобы взять Его. В народе говорили, что Иисус лишился рассудка. Осмелюсь предположить, что родне вовсе не улыбалось иметь в семье странствующего проповедника. И конечно, вы должны помнить, что погребали Его не родственники, а ближние ученики, хотя, по словам Иоанна, там могла присутствовать Его мать. Также возможно, что иметь среди родственников преступника, распятого за измену Риму, было в какой-то степени унизительно.

— Значит, Иаков не входил в число учеников, но все же стал первым епископом Иерусалима?

Фрэнсис почтительно убрал книжечку на место.

— Верно. Вы хотите знать, каким образом Иаков из брата — или сводного брата, — старающегося держаться подальше от не слишком респектабельного сородича, превратился в истового апостола? Думаю, что у этого были какие-то весьма драматические причины. Например, такие, как явление Христа после распятия Иакову и другим, о чем Павел рассказывает в первом послании Коринфянам, глава 15, стихи 3–8.

— Но почему именно Иаков? А не кто-то из первых двенадцати апостолов?

Фрэнсис покачал головой:

— Наверняка это было частью какого-то божественного плана.

— Неубедительный ответ, зато наверняка без греха. Валяйте дальше, Фрэнсис, это ведь далеко не все, верно?

Фрэнсис поджал губы:

— Уверен, что у церкви есть ответ на этот вопрос, но я могу только строить предположения… Что ж… Евангелия сообщают, что Христос избрал Петра для продолжения Своего служения, назвал его опорой церкви…

— Камнем, на который будет опираться церковь, — перебил Лэнг.

Фрэнсис закатил глаза:

— Как говорится, даже дьявол может цитировать Писание. Как бы там ни было, я исхожу из того, что Петр, по крайней мере вначале, был более чем занят проповедью христианства. И ему требовался помощник, который вел бы дела дома, в Иудее. А кто лучше подошел бы на эту роль, чем… чем родственник самого Иисуса?

— Допустим. А что еще вы можете сказать?

— Не знаю, насколько это вам поможет, но окончания этой истории нет. Во всяком случае, в Священном Писании. Новозаветное описание событий завершается Деяниями апостолов. Впрочем, имеются еще исторические свидетельства Иосифа Флавия.

— Иудейского историка, который стал римским гражданином?

— Да, его самого. Он сообщает, что Иаков столь усердно молился, что на коленях у него образовались мозоли, как у верблюда. Он также говорит об Иакове как о брате того, кто был распят и кого некоторые называют мессией. Лично я считаю, что это самое убедительное близкое по времени свидетельство, которое однозначно сообщает о реальном существовании Христа.

Лэнг вытянул ноги, вернее, сделал движение, которое можно было бы так назвать, будь здесь хоть немного больше места. Нет, сидеть здесь было решительно невозможно!

— Вы сказали, что описание событий завершается. А что же сталось с Иаковом?

Фрэнсис даже не попытался сдержать зевок:

— Принял мученическую кончину. Толпа побила его камнями возле Иерусалимского храма, а потом его затащили на самый верх и сбросили оттуда. Или в обратном порядке.

Лэнг резко выпрямился, позабыв о затекших ногах:

— Побили камнями и сбросили с высоты? Именно так убили Иона!

— Это наверняка совпадение.

Лэнг покачал головой:

— Мне так не кажется. Застрелить куда быстрее и проще. Кроме того, скажите — когда вы в последний раз слышали об убийстве побиванием камнями?

Фрэнсис поджал губы.

— Вы хотите сказать, что вашего знакомого убили точно так же, как и Иакова? Но зачем потребовались такие сложности?

— Если бы я это знал, то, вероятно, имел бы представление о том, кто мог его убить. — Лэнг несколько секунд помолчал и добавил: — А были случаи, когда кому-нибудь из святых мучеников перерезали горло?

Фрэнсис тоже на некоторое время замолчал, перебирая в памяти все те приемы, с помощью которых изобретательные древние отправляли первых христиан на встречу с их Богом.

— В голову приходит разве что Матфей. Его зарубили алебардой. Но…

Лэнг вновь задумался, вспоминая в подробностях то, что увидел в квартире несчастного пражского букиниста.

— Скажите, а кошелек не наводит вас ни на какие аналогии?

Священник, похоже, растерялся. Впрочем, он уже давно привык к тому, что его друг задает вопросы, которые в первый момент могут показаться бессмысленными.

— Кошелек?

— Ну да, такой, в каких женщины носят мелочь.

Фрэнсис задумчиво потер подбородок ладонью:

— Пожалуй, он тоже может иметь отношение к Святому Матфею.

Теперь уже Лэнг растерялся:

— Кошелек может иметь отношение к знаменитому святому?

— У всех святых имеются символы. Как правило, по несколько. В Средние века читать умели только священнослужители. Естественно, никто не знал, какие именно святые изображались на иконах или в скульптурах. Поэтому их всегда изображали с определенными атрибутами. Матфей был мытарем, вот его и снабдили кошелем. Но у него есть и другие символы — крылатый человек или копье.

Ни копья, ни крылатого человека в квартире Клауса не было.

В голове Лэнга шевелилось еще какое-то воспоминание — он где-то что-то читал… По многолетнему опыту Рейлли знал, что в подобных случаях нельзя прикладывать усилия. Рано или поздно нужное всплывет само.

Газетная публикация, та самая заметка в «Таймс», где сообщали о смерти Иона. Там упоминалось что-то такое, чему он не придал значения, какая-то странная мелочь…

Ракушка? Нет, какая-то особая ракушка… Морской гребешок!

Если кошелек не принадлежал старику, если убийца подбросил его как символ святого, которого убили так же, как и букиниста…

— А какой символ был у Иакова?

— Морская ракушка, та, что изображена на эмблеме нефтяной компании. Послушайте, я, конечно, понимаю ваш интерес к Иакову — ведь считается, что похитили именно его евангелие, — но откуда такой всплеск любопытства к святым вообще? На то, чтобы поверить, будто сейчас происходит обращение язычника, моего оптимизма определенно не хватает. Даже сам Господь признавал, что многие из его чудес пропадают втуне.

— Нет, я просто размышляю.

Фрэнсис вынул из-под головы до смешного маленькую подушечку и несколько раз с силой стукнул по ней кулаком в тщетной надежде сделать хоть чуть-чуть помягче.

— Ну что ж, размышляйте. А я, с вашего позволения, вздремну.

Через несколько минут Лэнг остался наедине со своими мыслями рядом с негромко похрапывавшим другом.

III

Международный аэропорт Леонардо да Винчи,
Фьюмичино
На следующее утро

Турбины «Боинга-757» смолкли. Лэнг, ощущавший себя таким же помятым, как и его костюм, поднялся и достал из шкафчика над головой свою единственную дорожную сумку. Фрэнсис потянулся и зевнул. Он определенно выглядел хорошо отдохнувшим. Сладкий сон невинности, подумал Лэнг. Через несколько минут они уже шагали по извилистым коридорам в вечной суете римского международного аэропорта. Женщина в униформе с безразличным выражением лица пропустила паспорта через сканер и поставила на них еле-еле различимые печати. Как и во всех странах Европейского союза, вместо таможенного досмотра они спокойно прошли через ворота для тех, кому нечего указывать в декларации.

А потом начались трудности — нужно было перебраться из одного терминала в другой, возле которого находилась железнодорожная станция, этакий ангар из гофрированной жести, накрывавший четыре железнодорожных пути. Поезда ходили только по одному маршруту, забронировать места заранее было невозможно. Лэнг и Фрэнсис загрузились в вагон вместе с группой американских студентов, которые разговаривали и смеялись слишком бодро и оживленно для раннего утра.

Фрэнсис в четвертый раз подряд посмотрел на билет:

— Не забудьте, нам нужно выходить в Трастевере, а не в Термини.

Термини был главным римским вокзалом. Станция Трастевере была предпоследней и располагалась совсем рядом с Ватиканом.

Лэнг пристроил свою сумку на полку и сел в одно из парных кресел:

— Да разве можно это забыть? Вы же начали напоминать об этом, как только мы сошли с самолета.

Фрэнсис уселся рядом с ним:

— Но как же мы узнаем, где выходить? Ведь ни я, ни вы не говорим по-итальянски.

Лэнг потер зудящие от недосыпания глаза:

— Будем смотреть в окно. На каждой станции будет большая вывеска с ее названием.

Терпение, напомнил себе он, вслушиваясь в тарахтение колес тронувшегося с места поезда. Фрэнсис никогда еще не был в Риме, не видел Ватикана. Священник волновался, как ребенок накануне Рождества.

Перед взглядом Лэнга за вагонными окнами мелькали развилки железной дороги с растущими между рельсами сорняками, ржавые вагоны и черные от грязи фасады домов, населенных беднотой. А в памяти вставала, как живая, Дон, его жена, ее восторженные вскрики при виде каждого полуразрушенного пакгауза, который она, конечно же, принимала за руины античного храма, а не за склад, построенный полвека назад и успевший разрушиться из-за бесхозяйственности. Это было единственное путешествие, которое они успели совершить до того, как врачи обнаружили в ее теле неумолимого убийцу. Через два года после ее смерти здесь же, в Риме, Лэнг возобновил отношения с Герт. Для всех остальных этот поезд был чисто пассажирским, но для Рейлли он вез громадный груз воспоминаний.

Кроме них двоих, в Трастевере не вышел никто. Вот и замечательно. И машин возле станции не было никаких, кроме маленького и изрядно потрепанного «Фиата» с ватиканскими номерами. Лэнг за всю жизнь так и не перестал удивляться тому, как богатейшая в мире организация пытается делать вид, что соблюдает, согласно заветам своего основателя, обет бедности. Во всяком случае, вне Святого города.

Зато внутри государства Святого Петра любой, кто выложит деньги за билет, позволяющий осмотреть часть его территории, мог полюбоваться богатствами, соответствующими валовому национальному продукту изрядной части третьего мира. А уж представить, что скрыто от посторонних взглядов, было способно только необузданное воображение.

Впрочем, скромность, которую церковь изображала, выбирая средства передвижения, не нашла продолжения в поведении водителя. Он был, вероятно, претендентом на участие в гонках «Формула 1». Лэнг изумлялся тому, что Фрэнсис совершенно спокойно разговаривал с водителем, пока «Фиат» мчался по узким улочкам района, бывшего в эпоху Возрождения рабочим районом Рима. Развешанная для просушки вчерашняя стирка полоскалась над крышей машины на легком утреннем ветерке, который должен был вскоре смениться безжалостной жарой. Хотя Рим вообще отличался особо близкими, почти родственными отношениями между соседями, Трастевере выделялся и здесь — местные обитатели неприязненно поглядывали даже на тех, кто обитал в отдаленных местах, скажем, в следующем квартале. Именно на эту особенность и ориентировался Лэнг, решив остановиться именно здесь во время своих поисков зловещего «Пегаса».

Под хор протестующих гудков «Фиат» проскочил через перекресток, напомнив Лэнгу о том, что римские водители воспринимают дорожные знаки — в частности «стоп» — в лучшем случае как намек, а не обязательное требование. Фрэнсис же, судя по всему, нисколько не сознавал грозившей им опасности и преспокойно болтал с сидевшим за рулем камикадзе в итальянском исполнении.

Если у Лэнга когда-либо и имелись сомнения насчет глубины веры своего друга, то сейчас их можно было смело отвергнуть.

Между тем гонки, в которые превращалось обычное уличное движение под влиянием избыточного тестостерона у римских водителей, продолжались. Лэнг отыскал на двери машины ручку и вцепился в нее, надеясь уцелеть и пытаясь не обращать внимания на разноголосый хор гудков, которыми на этих улицах пользовались значительно чаще, нежели тормозами.

Некоторое облегчение он почувствовал лишь после того, как маленькая машинка проскочила в нескольких дюймах от здоровенного автобуса и свернула на широкую, с двухсторонним движением, виа дель Кончилиацоне, упирающуюся в кольцо площади Святого Петра прямо перед фасадом базилики. Лэнг попал в папское государство Рим впервые после истории с наследием императора Юлиана — похождения, которое лишь чудом удалось завершить успехом в малоизвестном уголке некрополя, над которым и расположен Ватикан[23].

Буквально расталкивая паломников и туристов, «Фиат» пересек площадь и остановился перед шлагбаумом, расположенным слева от собора. Швейцарский гвардеец в своем пестром, неизменном с шестнадцатого века наряде внимательно просмотрел паспорта и сверил фамилии Лэнга и Фрэнсиса с отпечатанным списком.

Убедившись в том, что имеет дело с законными посетителями, он на секунду скрылся в караульной будке и вернулся с парой запечатанных в пластик бейджей.

— Следите за тем, чтобы они всегда были у вас на груди, — предупредил он по-английски с сильным акцентом и дал знак проезжать.

Через несколько минут Лэнга и Фрэнсиса проводили в находившуюся на втором этаже комнату, похожую на спальню студенческого общежития. Она располагалась, если мерить в привычных городских масштабах, на расстоянии примерно трех кварталов к востоку от базилики. Окно смотрело на ворота Святой Екатерины. Внизу расхаживали швейцарские гвардейцы.

— Наверное, где-то рядом их казарма, — заметил Лэнг.

Фрэнсис подошел и тоже выглянул в окно:

— Если верить путеводителю, то и казарма, и столовая, и плац, и оружейная. Через шесть лет у них юбилей — пятьсот лет существования гвардии. Так что они уже давно защищают пап.

Лэнг отступил от окна:

— А что это такое на самом деле — швейцарская гвардия?

Фрэнсис хохотнул:

— Если вы ищете работу, то лучше и не мечтайте. Знаете, какие у них требования? От девятнадцати до двадцати пяти лет, одинокий, с высокими моральными качествами, гражданин Швейцарии, явно исповедующий католическую веру.

Лэнг прищелкнул языком и покачал головой:

— Жаль. Форма у них — прямо как наживка для форели. И что, они в самом деле охраняют папу или нужны только для церемоний?

— В самом деле охраняют. Как наша Секретная служба — президента. Очень много их погибло, когда Карл V Испанский в 1527 году захватил Рим. Климент II умудрился поссориться с ним не на шутку. Сам папа только чудом не попал в плен. Испанцы три дня грабили, насиловали и жгли город.

— Ах, это доброе старое время, когда победителям можно было не беспокоиться о политкорректности…

Разговор прервал деликатный стук в полуоткрытую дверь:

— Отец Нарумба?

В двери стоял молодой, тоже чернокожий, мужчина в сутане:

— Прошу прощения, отец, но собор скоро начнется.

Фрэнсис взглянул на Лэнга:

— Очень кстати. А то мы уже исчерпали темы для беседы. Лэнг, вы?..

— Обо мне не беспокойтесь, — ответил Рейлли. — Вы же знаете, у меня тут тоже есть кое-какие дела.

Он решил, что прежде всего нужно потратить немного времени на то, чтобы сполоснуть лицо самой холодной водой, какую только удастся добыть из крана в маленькой ванной комнате. Повернувшись, чтобы выйти из ванной, Лэнг поскользнулся и удержался на ногах лишь потому, что ему посчастливилось ухватиться за вешалку для полотенец. Он растерянно оглянулся, желая понять, откуда же взялась на кафельном полу вода, и в следующую секунду почувствовал, как ему на щеку упала капля. Задрав голову, он обнаружил на потолке большое бурое мокрое пятно. Возможно, трубы здесь не ремонтировали с тех самых нор, когда в этом, по всей вероятности, очень старом, а вернее, древнем здании провели водопровод.

Смотря себе под ноги, Лэнг вернулся в спальню. Там он сменил рубашку, решив, что в измятых брюках можно походить еще денек, и вышел в коридор. И только тут до него дошло, что у него нет ключа от комнаты. А в двери — нет замка.

Лэнг так и не понял, то ли он просто растерялся, то ли почувствовал себя дураком. Но ведь он же находился в Ватикане, где полагалось больше думать о спасении души, чем о сохранении своего земного имущества.

Тем не менее Рейлли вернулся в комнату, чтобы проверить, не осталось ли там чего-нибудь ценного. В конце концов, предусмотрительность, кажется, никогда не считалась грехом.

Рискуя заблудиться в многомильном лабиринте коридоров, Лэнг возобновил прогулку. Воспоминания о событиях, связанных с тайной Юлиана, оказались верными — scavo archaelogica[24] находилась почти напротив того места, где швейцарец несколько минут назад проверял документы у них с Фрэнсисом.

Оглянувшись по сторонам, чтобы не оказаться жертвой обстоятельств, если кто-то еще неразумно решился доверить утреннему водителю автомобиль или еще какой-то механизм со столь же смертоносным потенциалом, он пересек узкий проезд и открыл дверь. За ней оказалась небольшая комната, разгороженная поперек невысокой стойкой, на которой были разложены иллюстрированные туристские проспекты, рассказывающие о Ватикане в целом, ватиканских музеях и расположенном внизу некрополе.

Седовласый мужчина в рубашке с короткими рукавами — первый, кого Лэнг увидел в Ватикане без церковного облачения, — поднял глаза от спортивной страницы «Репубблики»:

— Экскурсия по некрополю на английском языке только что ушла.

— Я пришел не ради экскурсии, но все равно благодарю за информацию.

Хозяин помещения нахмурился, как будто, не проявив интереса к древнеримскому кладбищу, Лэнг намеревался нанести ему личное оскорбление. Потом его глаза остановились на нагрудной карточке, которую Рейлли не забыл нацепить.

— В таком случае чем могу служить?

Судя по тону, он вовсе не намеревался оказывать никаких услуг, но все же Лэнг любезно улыбнулся:

— Мне порекомендовали заглянуть сюда, чтобы найти кого-нибудь, кто мог бы перевести текст на коптском греческом.

Было совершенно очевидно, что старик прикидывает, стоит ли ему отрываться от изучения результатов футбольных матчей ради того, чтобы угодить неведомо кому из ватиканских иерархов (а кто еще мог дать американцу такой совет?).

Осторожность перевесила, хотя и не до конца.

— Загляните в архивы, через дорогу. — Он ткнул пальцем в ту сторону, откуда Лэнг только что пришел. — Там должен быть отец Стрентеноплис.

Лэнг поблагодарил его и удалился.

Следующий встречный проводил Рейлли по короткому коридору до открытой двери. В комнате располагался письменный стол, на котором стоял монитор компьютера, окруженный стопками бумаг, а за столом сидел мужчина с бородой, закрывающей половину груди. Одет он был в простую черную рясу, без каких-либо регалий, кроме золотой цепи на шее.

Бородатый поднял глаза и улыбнулся, показав пожелтевшие от табака зубы.

— Входите. Входите, присаживайтесь. — Он указал на единственный деревянный стул.

В который уже раз Лэнг удивился тому, как легко европейцы узнают американцев. А может быть, они автоматически обращаются на английском языке к любому, кто выглядит так, будто недавно сошел с самолета.

— Отец Стрентеноплис? — спросил Лэнг.

Мужчина поднялся. Оказалось, что в нем заметно больше шести футов росту. Борода, начинавшаяся от самых глаз, была густо пронизана серебряными нитями. А кончик длинного носа покрывали красные прожилки, которые так часто предательски выдают пьяниц.

— Это я. — Он вновь указал Лэнгу на стул.

— Н-но… — У Лэнга чуть не отнялся язык, когда он увидел на груди священника крест необычной формы — с двумя дополнительными перекладинами. — Вы…

— Я из греческой церкви; вы называете ее ортодоксальной, а мы — православной. А кто, по-вашему, может читать по-гречески лучше грека, верно? А вы, наверное, удивлены тому, что встретили меня в самом сердце западной церкви, верно?

Лэнг сел:

— Да, верно.

Отец Стрентеноплис тоже сел на свое место.

— Мы живем в эпоху экуменизма! Хватит споров о том, сколько ангелов умещается на острие иглы. Вашему папе понадобился специалист по древнегреческому и коптскому диалекту, моему патриарху — знаток средневекового немецкого, чтобы прочесть еретика Лютера. По-моему, равноценный обмен, верно?

Лэнг кивнул — энтузиазм священника оказался заразительным:

— По-моему, тоже.

Грек бросил хитроватый взгляд на дверь и, сунув руку в ящик стола, извлек маленький кисет и папиросную бумагу. В первую секунду Лэнг подумал, что священник хочет свернуть самокрутку с марихуаной, но тут же успокоился — это был всего лишь табак. Священник ловко, одной рукой, сделал самокрутку, а левой придвинул табак и бумагу к Лэнгу.

Тот покачал головой:

— Нет, благодарю вас.

Священник зажег сигарету, и уверенность Лэнга в том, что его друг Джейкоб курит самый отвратительный табак, какой только существует в мире, сразу поколебалась.

— Так, значит, вы пришли, чтобы прочитать что-то по-древнегречески, верно?

Лэнг извлек из кармана рубашки несколько сложенных листков. Он взял с собой одну из двух копий.

— Я рассчитывал, что вы сможете перевести это.

Священник зажал самокрутку губами и всматривался в лист сквозь густые клубы дыма. Лэнгу пришло в голову, что, наверное, он то и дело подпаливает себе бороду. Потом грек расправил бумагу на столе, извлек откуда-то пару узких — специально для чтения — очков и пробежал глазами по первым двум страницам.

— Я никогда не видел этого текста. Это ведь то самое евангелие, с которым связано убийство человека в Англии, верно? О нем писали в газетах.

— Именно. Убили сэра Иона. А это Евангелие от Иакова.

Священник уставился на Лэнга поверх очков.

— Мне удалось узнать, где сэр Ион приобрел его. Продавец сделал копии.

Отец Стрентеноплис медленно кивнул, как будто отвечал на вопрос, который слышал только он один, потом выдохнул себе в бороду, откуда, словно из горящего кустарника, еще долго поднимались струйки дыма.

— Святой Иаков, первый епископ Иерусалимский, первый восточный епископ… Его больше почитают в нашей церкви, чем у вас, на Западе.

Лэнг поймал себя на том, что ему очень хочется помахать рукой, отгоняя зловонный дым.

— И вы в состоянии перевести то, что египтяне записали греческими буквами?

Он почувствовал себя по-настоящему счастливым, когда священник раздавил окурок в маленькой керамической пепельнице.

— Но я же грек, верно? К завтрашнему утру будет готово.

Лэнг вышел. Ему казалось, что для того, чтобы запах табака, который курил добрый священник, выветрился из его одежды, потребуется не одна неделя. Если это вообще был табак.

Когда Рейлли направился в отведенную им с Фрэнсисом комнату, у него в кармане прозвучал знакомый сигнал «блэкберри». Это могла быть только Сара.

— Лэнг? Жильцы вашего дома серьезно недовольны.

А с чего им быть довольными? Мало того, что квартира выделяется на фасаде черным пятном, так теперь он еще и загромоздил общий холл плитой, которую доставили ему по ошибке.

— Вы сделали, что я просил?

— Конечно. Я опротестовала расходы в компании кредитных карт. Как вы и предполагали, «Хоум депот» обратила на это внимание. Вчера они позвонили и пообещали вывезти плиту и вытяжку. А взамен доставить то, что вы заказывали.

Почему-то Лэнгу сразу стало ясно, что дело на этом не заканчивается:

— И?..

— Теперь у вас перед дверью стоят плита, вытяжка и биде.

IV

Ватикан

Лэнг вернулся в комнату тем же путем, каким уходил. После бессонной ночи узкая кровать казалась такой заманчивой. Но сначала…

Он вынул «блэкберри» и набрал номер Герт. Конечно, он никогда не забывал о существовании «Эшелона», но ведь вероятность того, что именно этот разговор будет выхвачен из общего потока и подвергнется детальному изучению, так невелика… Даже маловероятнее, чем то, что убийцы Иона сумели внедриться в эту систему.

На самом-то деле он отдавал себе отчет, что просто ищет оправдания, чтобы поговорить с сыном.

Манфред провел утро с матерью и дедом на прогулке в находившемся неподалеку Шварцвальде — Черном лесу. Лэнг улыбнулся, вспомнив, насколько сильно немцы любят бродить по лесу — без всякой причины, просто ради того, чтобы побыть там. Он сам не раз шутил, что обе мировые войны вполне могли начаться из-за того, что толпа слишком увлеченных туристов попросту заблудилась в Арденнских лесах и забрела на территорию соседней страны.

Да, было очень весело, но когда папа отвезет его к Грампсу?

Скоро, успокоил мальчика Лэнг.

Угадав детским чутьем самое уязвимое место, Манфред стал допытываться, когда именно это случится. На этот вопрос Лэнг ответить не мог. Герт пришла ему на выручку и взяла трубку:

— Мне тоже хотелось бы знать, когда ты сможешь приехать.

Лэнг подробно рассказал о том, что случилось со времени их последнего разговора.

— У тебя нет ни одной зацепки, — сказала она.

— Когда я завтра получу перевод, многое прояснится, — ответил Лэнг с оптимизмом, которого на деле вовсе не чувствовал.

В завершение разговора трубку вновь получил Манфред, но на сей раз он говорил о том, что Лэнг мог ему пообещать с относительной уверенностью в успехе.

Потом, нажав на кнопку отключения разговора, Рейлли некоторое время мрачно сидел на кровати. Когда он сможет вновь увидеться с сыном? Согласится ли Герт выйти за него замуж и тем самым сделать его полноценным отцом? Где они будут жить — ведь его дом уничтожен? Все это казалось ему гораздо важнее, чем какое-то древнее евангелие, которое составители Священного Писания решили в него не включать. Лэнгу не было нужно ровным счетом ничего, кроме возможности спокойно жить со своей столь неожиданно обретенной семьей.

Но до тех пор, пока кто-то стремится разделаться с ним, на спокойствие рассчитывать не приходится. Гнев на безымянных негодяев, угрожающих смертью не только ему, но и его сыну, делался все сильнее — еще и потому, что его было не на кого обратить. Единственными реальными зацепками были убийства Иона и Клауса, в каждом из которых просматривались библейские параллели. Кому, кроме группы каких-то религиозных фанатиков, могли понадобиться такие сложности для того, чтобы намекнуть на связь этих хладнокровных убийств с христианским мартирологом?

Разве что…

Его взгляд остановился на одном из двух маленьких комодов, стоявших у противоположной стены, — и все мысли вдруг сразу вышибло из головы. Ручки ящиков представляли собой гладкие круглые диски из меди или бронзы. Но один из них был чуть-чуть больше, чем остальные.

Заинтересовавшись всерьез, Лэнг присел на пол и принялся разглядывать то, что несколько минут назад представлялось ему обычным, ничем не примечательным куском металла. Потом выдвинул ящик. Каждая ручка крепилась изнутри винтом с широкой шайбой. Порывшись в карманах, Лэнг нашел десятицентовую монету, которая как раз подошла для шлица винта.

Через несколько секунд Лэнг пристально разглядывал лежавшую на его ладони металлическую пластинку, которая оказалась не сплошной, как остальные, а покрытой сетчатым узором. Подцепив ногтем чуть заметный выступ, Лэнг снял ажурную крышку. И ничуть не удивился, увидев миниатюрное подслушивающее устройство.

Он инстинктивно обвел взглядом комнату. «Жучок» могли установить когда угодно, а вот батарейки в таком крохотном аппарате вряд ли могли бы проработать более суток. И самым разумным предположением было то, что поставили его сюда те самые неведомые враги, о которых он только что думал с такой ненавистью. Рейлли подавил первый порыв раздавить устройство каблуком. Так поступать не стоило — это значило бы сообщить тем, кто его установил, о том, что их тайник открыт, после чего они, скорее всего, установили бы новый «жучок», который он уже мог бы и не найти.

Поэтому Лэнг аккуратно установил устройство на место. А потом взялся за скрупулезный обыск комнаты. Разобрал и вновь собрал телефон. Снял и поставил на место крышки всех трех электрических розеток. Его внимания удостоилась даже небольшая осветительная люстра. Мест, куда можно незаметно установить «жучок», существует не так уж много.

Удовлетворившись результатами осмотра, он снова взглянул на кровать. Нет, время для сна сейчас было неподходящим. Без замка в двери, да еще зная о том, что неизвестные ему враги уже узнали о том, где он находится, ложиться спать означало почти верную смерть. Лэнг зевнул во весь рот. Можно поставить один из этих комодов перед дверью… но что толку? Оружия у него все равно нет, и то, услышит он потенциальных убийц или нет, практически ничего не изменит.

А потом он вспомнил фразу, которую произнес Фрэнсис перед тем, как уйти.

Лэнг вновь вышел из комнаты, но теперь направился на восток, к воротам Святой Екатерины. Он пересек площадку, где видел из окна гвардейцев, и вошел в здание, отличавшееся от соседних только тем, что у него была плоская крыша, а не заостренная и покрытая черепицей, как у большинства ватиканских строений. Под потолком здесь проходили мощные балки, а вдоль всего помещения были расставлены длинные деревянные столы, отчего оно наводило на мысль о средневековом пиршественном зале. Несомненно, это была столовая. А напротив входа находилось помещение поменьше — нечто вроде сувенирной лавки, какую можно увидеть в классической американской аптеке, торгующей всем на свете. Лэнг выбрал себе кепку-бейсболку, украшенную кокардой в виде шлема и значка, который, как он надеялся, представлял собой эмблему швейцарской гвардии. Бейсболка была самой маленькой из имевшихся, и Лэнг надеялся, что она окажется не слишком велика для трехлетнего мальчика.

— А где здесь оружейная? — спросил Лэнг, расплачиваясь за покупку, у коротко стриженного молодого человека, стоявшего за прилавком.

Парень даже не поднял взгляда от монет, которые отсчитывал на сдачу:

— Выйти, повернуть налево. Вторая дверь, первая комната справа.

Оружейная оказалась футов пятидесяти в длину. Все стены здесь были увешаны алебардами, мечами и щитами. В открытой винтовочной пирамиде, тянувшейся посередине, оружия хватило бы для небольшой войны.

И, по всей вероятности, им действительно сражались в тех войнах, которые сотрясали Европу в первой половине минувшего века. В пирамиде стояли в основном неавтоматические винтовки «маузер» — самое распространенное оружие немецких пехотинцев во время Второй мировой войны. Наверху пирамиды красовался одинокий пистолет-пулемет «МГ1–40», использовавшийся в ту же эпоху.

Лэнг изумленно уставился на дальнюю стену, где в такой же пирамиде стояли древние бландербасы с фитильными замками и кремневые мушкеты. Современные швейцарские гвардейцы должны иметь свое собственное оружие, а не бегать за ним в арсенал, когда возникнет необходимость. И это было вполне разумно — в наше время стража вряд ли может опасаться, что Ватикан возьмет в осаду какой-нибудь европейский монарх. Сейчас даже короли вынуждены считаться с бюджетными ограничениями. Прежде чем начать наступательную войну, им пришлось бы сражаться с собственным парламентом за сокращение расходов на здравоохранение, на пособия по безработице, и уж конечно, депутаты вряд ли согласились бы урезать ту цепочку социальных благ, которую они обещали своим избирателям. Для их насущной задачи — охраны лично римского папы, а не всего папского государства, которое все же рухнуло во время объединения Италии в девятнадцатом веке, — уже не требуются ружья и другое громоздкое ручное вооружение. Нынешней гвардии требуется оружие легкое и пригодное для того, чтобы носить его скрыто. Именно такое Лэнг и намеревался «позаимствовать».

Вот только отобрать его у кого-нибудь из людей в смешной средневековой форме, конечно же, не удастся.

Тяжело вздохнув, он вышел из оружейной на улицу, где уже явственно становилось жарче. А эта жара будто сознательно стремилась еще сильнее сковать подвижность его никак не желавших восстановиться после травм мускулов, которые и без того оставались одеревеневшими от долгой неподвижности во время перелета.

Покинув Ватикан, он остановился купить бутылку воды и почти опустошил ее, не пройдя и двух кварталов. Недопитую бутылку он сунул в задний карман — Рим издревле снабжался водой через несколько мощных акведуков, и на каждой улице имелись специальные фонтанчики, где можно было набрать отличной питьевой воды.

В толпе на площади Святого Петра было совершенно невозможно понять, шла за ним слежка или нет.

Переходя через грязно-зеленый Тибр через мосты, перекинутые по острову Тиберине, Лэнг хорошо видел руины огромного театра Марцелла, вокруг которого спустя века после постройки возникло еврейское гетто — район, где обязаны были жить евреи, попадавшие в средневековый Рим; там их запирали на ночь. Здесь пешеходов было уже значительно меньше, и Лэнг получил возможность высматривать «хвост», якобы разглядывая старинные постройки. Он даже пару раз вернулся обратно, но, похоже, никого не заинтересовал своими маневрами.

Он надеялся, что память сохранила все нужные приметы, поскольку знал, что место, куда он направлялся, было не так уж легко отыскать. Путь по виа дель Портико был длиннее, зато позволял дополнительно провериться на предмет слежки.

Ориентируясь в основном по синагоге, самому высокому зданию этого района, Лэнг свернул на юг и снова вышел к реке. Оказываясь в этой части Рима, он всегда изумлялся тому, насколько здесь с каждым разом становится меньше евреев. Узкие извилистые улочки этого района, относившегося к древнейшим заселенным местам Рима, привлекали сюда молодых богачей. Ему оставалось только надеяться на то, что нужный ему человек все еще проживает по прежнему адресу. И что он вообще жив — ему ведь должно было уже перевалить за девяносто.

Свернув налево по широкой Лунготевере деи Ченчи и пройдя два квартала вдоль реки, Лэнг остановился, чтобы полюбоваться старинным зданием, сохранившим свой древний фасад, но, по-видимому, полностью перестроенным внутри. И снова никто не обратил внимания на его поведение. Еще два быстрых шага, и Лэнг оказался в узком переулке; его замыкал трехэтажный дом, который Рейлли хорошо помнил по прошлым временам.

Бросив взгляд на список жильцов, где возле каждой строки была кнопка звонка, Лэнг с великим облегчением увидел знакомую фамилию: Бенскаре. Надпись выцвела от времени, но ее еще вполне можно было прочитать. Лэнг нажал кнопку и подождал. Ответа не последовало. Он нажал опять — и снова безрезультатно.

Лэнг уже собрался было позвонить в третий раз, когда из вмонтированного в дверь динамика все же послышался надтреснутый голос. Говорили по-итальянски, так что слов он не понял, но решил, судя по интонации, что хозяин задал вопрос: «Кто там?»

— Виктор, это Лэнг Рейлли, — сказал он, склонившись вплотную к микрофону, чтобы не кричать. — У нас с вами были общие дела несколько лет назад.

С глухим металлическим щелчком открылся замок, и Лэнг вошел в дом. Облицованный мрамором вестибюль оказался невелик — он вмещал лишь двери двух нижних квартир и лестничную площадку. Лифта не было — настолько далеко реконструкция не зашла.

Тяжело опираясь на перила лестницы, чтобы дать хоть немного облегчения протестующим мышцам и суставам ног, Лэнг вскарабкался на верхний, третий этаж и постучал в видавшую виды деревянную дверь.

Дверь распахнулась, и Рейлли увидел перед собой маленького старичка, который благодаря ниспадавшим на плечи седым волосам казался похожим на эльфа. А в квартире все горизонтальные поверхности были заняты прожекторами, рефлекторами, отражающими зонтиками, треногами и прочим оборудованием и принадлежностями для фотосъемки. Да, этот человек явно продолжал работать, невзирая на то, что его возраст уже приближался к вековому рубежу. Это было куда поразительнее, чем даже карманный прибор, по которому можно общаться с кем угодно из любого уголка мира.

Лэнг знал, что профессиональный фотограф Виктор Бенскаре жил и работал в одной и той же квартире с 1922 года, того самого года, когда к власти в Италии пришел фашист с довольно худым тогда еще лицом — Бенито Муссолини. Во время войны Виктор нашел для себя прибыльное побочное ремесло — подделку документов. Он делал паспорта и для партизан, и для евреев, пытавшихся ускользнуть от отправки в лагеря смерти (по этому поводу Ватикан, находившийся на другой стороне реки, ко всеобщему изумлению, не сказал ни слова). Благодаря отсутствию у итальянских фашистов той одержимости, с которой их немецкие сотоварищи проводили в жизнь свои законы о расовой чистоте, своей славе лучшего в Риме фотографа-портретиста, нееврейскому имени и, вне всякого сомнения, щедрым и своевременным взяткам, позволившим ему кое-что подчистить и в муниципальных архивах, Виктор благополучно пережил холокост. После разгрома держав Оси его хобби расцвело пышным цветом. Он снабжал удостоверениями личности беженцев, лишившихся своих бумаг, равно как и тех, кто не мог позволить себе пользоваться настоящими документами, чтобы не оказаться под судом трибунала Союзников, разбиравшего военные преступления. Когда же Европа вернулась к своему обычному, относительно мирному существованию, он стал работать на каморру — чрезвычайно закрытую от посторонних неаполитанскую преступную организацию, далеко превосходившую по величине, могуществу и богатству своих более известных сицилийских конкурентов.

Во время холодной войны Виктор твердо придерживался нейтралитета и с равной готовностью делал и советские водительские права, и британские карты медицинского страхования. Лэнг не раз обращался к нему за паспортами и прочими документами для беглецов из восточноевропейского рая для рабочих, которых по каким-то причинам не могло или не хотело обеспечивать документами Управление.

Лэнг закрыл за собой дверь:

— Виктор! Вы нисколько не постарели!

Итальянец улыбнулся, продемонстрировав полный рот зубов, слишком ровных и белых для того, чтобы быть натуральными.

— Да и вы спагетти на уши вешать, как раньше. — Он подошел к двум стоявшим бок о бок креслам и принялся убирать с одного из них фотообъективы. — И вы прийти не потому, что портрет хотеть. — По-английски он говорил очень уверенно, хотя допускал массу ошибок. — И все равно приятно увидеть живым еще один старый друг. — Он наконец освободил кресло и указал на него приглашающим жестом. — Садиться, выпить стаканчик бароло.

Лэнг донельзя устал, и ему совершенно не хотелось алкоголя, но все же он согласился, чтобы не обижать хозяина. Виктор вышел из комнаты и, вернувшись с бутылкой вина и двумя стаканами, расчистил для себя второе кресло, тоже заваленное каким-то хламом, уселся и зажег сигарету. Табачный дым на сей раз показался Лэнгу вполне приемлемым на фоне едкого запаха химикалий, которым была пропитана квартира. Он глядел на постепенно сокращавшуюся сигарету и обсуждал с хозяином достоинства тосканского вина по сравнению с пьемонтским. Вскоре хозяин докурил; это означало, что время для светской беседы, обязательно предшествующей в Италии делам, истекло.

Как Лэнг и ожидал, Виктор тщательно раздавил окурок в пепельнице, откашлялся и спросил напрямик:

— Итак, что вы хотеть?

— Паспорт.

Мастер подделок кивнул:

— Будет.

— Сколько?

Фотограф пожал плечами, дескать, этот вопрос обсуждению не подлежит:

— Тысяча евро.

За время, прошедшее с тех пор, когда Лэнг и Бенскаре более или менее регулярно общались, старый лис заметно поднял цены.

— Заплачу, когда получу паспорт.

— Нет, — покачал головой Виктор, — как всегда. Половина сейчас, половина потом.

Лэнг сделал вид, будто сдается:

— Ладно. Но вы сделаете для меня еще одну вещь.

Итальянец вопросительно взглянул на него.

— Пушка. И патроны.

Старик взглянул на него широко раскрытыми глазами и для пущей выразительности высоко вскинул тонкие седые брови:

— Пушка? Невозможно! Вы же знать…

— Я знаю, что у вас обширные связи. А я готов хорошо заплатить.

Разговор сразу же вернулся в деловое русло:

— Хорошо — это как?

— Будет зависеть от оружия. Пистолет, желательно автоматический, такой, чтобы его можно было носить за поясом.

— Приходить завтра и, может…

Лэнг ни в коем случае не намеревался возвращаться в Ватикан безоружным.

— Виктор, или сегодня, или считайте, я к вам не обращался. Конечно, если вы не хотите этим заниматься… — Лэнг поднялся, всем своим видом показывая, что готов уйти.

Виктор с живостью, какую трудно ожидать от глубокого старика, тоже вскочил на ноги:

— Нет, нет! Вы идти на улица, смотреть старый церковь, Колоссео… Вы вернуться…

— Через два часа, — закончил за него Лэнг.

Как только Рейлли оказался снаружи, в желудке у него громко заурчало, напоминая, сколько времени прошло с тех пор, как он в прошлый раз что-то ел. В ту же самую секунду его ноздри уловили запах, доносившийся из расположенного поблизости ресторана. Там он и просидел полтора часа, наслаждаясь цветками цукини, заправленными моцареллой и анчоусами и обжаренными в дрожжевом тесте. За прошедшие годы он изрядно соскучился по римской кухне, в особенности по ее еврейской разновидности. Несмотря на усталость, он все же позволил себе выпить пива — piccolo, маленькую бутылочку.

Теперь ему требовались наличные, пожалуй, даже больше, чем он смог бы получить в банкомате по карточке.

Он пересек маленькую площадь и огляделся по сторонам. Пожилая женщина с детской коляской, два священника. В банк Лэнг вошел за несколько минут до того, как ему предстояло закрыться на обычный дневной перерыв, когда большая часть учреждений, музеев и даже церквей — не только в Риме, но и почти по всей Италии — закрываются до четырех часов дня. За несколько минут ему удалось объясниться с персоналом, озабоченным уже не своей работой, а мыслями о предстоящем обеде, и пробиться к лицу, занимавшему достаточно высокое положение для того, чтобы позвонить в Штаты и выяснить все, что нужно, относительно денежного перевода. Лэнг понимал, что перевод-то обязательно будет замечен «Эшелоном», но все же надеялся, что столь небольшая сумма не привлечет к себе ненужного внимания. Убрав в карман пачку евро, уже успевшую уменьшиться на сумму чаевых для обслуживавших его работников банка, Лэнг посмотрел на часы, убедился, что прошло уже шестнадцать минут сверх обговоренных двух часов, и вернулся в жилище Виктора.

На этот раз ему ответили после первого же сигнала.

Виктор, широко улыбнувшись, вручил Лэнгу бумажную сумку:

— Все, что вы хотеть!

Пакет оказался неожиданно тяжелым; Лэнг чуть не выронил его. Заглянув внутрь, он выпучил глаза от изумления: там лежал «кольт» калибра 0.45 модели 1911 года, тот самый «кольт», который находился на вооружении армии США чуть не шестьдесят лет.

— Автоматический, как вы просить! — осклабился Виктор и протянул запасную обойму: — А вот и много пуля!

— Да… Правда, я не ожидал, что вы спутаете меня с Джорджем Кастером[25].

— Кто есть Кастер?

— Парень, который не считал убитых индейцев.

Тяжелый пистолет был известен неточностью стрельбы. И, поскольку обойма вмещала только семь патронов, годился лишь для самого скоротечного боя. Главным же достоинством «кольта» было то, что его громадная пуля могла остановить, пожалуй, даже слона. Если стрелок сумеет попасть в него. Уже много лет это оружие привлекало скорее коллекционеров, а не людей, которым нужно было полагаться на оружие, чтобы сохранить жизнь.

Лэнг оттянул затвор и посмотрел в ствол. По крайней мере, нарезки были четкие, нестертые. Пушка вполне могла остаться с 1944 года, когда в Рим вошли американские войска. Джи-ай[26] тогда охотно расплачивались подобными вещами за спиртное или секс — две вещи, которые больше всего привлекают солдат на войне.

— И «чистый» со всех сторон, — сообщил Виктор.

— А мне все равно, пусть он будет зарегистрирован хоть на папу римского, — ответил Лэнг, отлично понимавший, что старик расхваливает свой товар, чтобы повысить цену. — Сколько?

— Всего две тысячи евро.

Лэнг пожал плечами и вернул пистолет Виктору:

— Нет, слишком дорого.

К счастью, старый мошенник не мог знать, насколько отчаянно и срочно Лэнгу требуется оружие. На руку Лэнгу должно было сыграть и то, что поставщик Виктора, несомненно, был заинтересован в оплате и не одобрил бы его возврата. И, если «кольт» не будет немедленно продан, Виктору вполне может грозить визит полиции по анонимному звонку с сообщением о том, что старый фотограф балуется безусловно запрещенным для европейцев оружием.

Виктор скрестил руки на груди:

— Лэнг, я ведь из кожи вылезти для вы.

— Ладно, полторы тысячи за все, включая паспорт.

Рейлли был вполне готов заплатить старику две тысячи, которые он просил. Дело было вовсе не в этом. Как и большинство итальянцев, Виктор обожал торговаться. И, если бы Лэнг без торга заплатил требуемую сумму, он сильно упал бы в глазах старика.

Через пятнадцать минут Рейлли, ощущая под рубашкой, за поясом, металлическую тяжесть пистолета, покинул квартиру фотографа. Перед этим Виктор сфотографировал его для паспорта, который никак не мог сделать раньше чем через сутки.

Лэнг возвращался в Ватикан самым прямым и коротким путем, на котором предстояло пересечь широкую, с движением в несколько полос, набережную Лунготевере-деи-Тебальди.

Несмотря на обычное для этого времени дня затишье, проезжая часть была заполнена автомобилями, автобусами и мотороллерами. В Риме существует неписаное правило перехода улиц: если водитель уверен, что пешеход видит его, то продолжает движение на той же безумной скорости, с какой тут ездят все, невзирая на ограничения. И поэтому опытный пешеход вступает на проезжую часть, глядя прямо перед собой, как будто не видит ничего, кроме нарисованной на асфальте «зебры».

Следуя этому правилу, Лэнг совсем было собрался сойти с тротуара, как вдруг в его мозгу раздался предупреждающий звоночек. Результат то ли подготовки в Управлении, то ли интуиции, то ли везения… В общем, то самое ощущение малозаметного несоответствия в окружающей обстановке, вроде открытой входной двери дома в богатом районе.

«Хвоста» за ним не было, это точно…

Он увидел их.

К нему приближались двое мужчин в рабочей одежде; один слева, второй справа, но оба шли так, что должны были подойти к переходу одновременно. В Риме всегда много строят и реставрируют, но стройки, как и офисы, в самое жаркое время дня прекращают работу. Маловероятно, чтобы эти двое попросту вышли прогуляться по полуденной жаре. И, что бросалось в глаза, поношенные спецовки обоих были чистыми, без следа желтой каменной пыли или похожего на копоть налета, остающегося после работы со старинной кладкой.

Уличная преступность в Риме практически полностью сводится к кражам из карманов и «на рывок» — выхватыванию сумочек, как правило, у женщин. Парни не походили на специалистов по таким вещам, тем более что преступники такого сорта крайне редко действуют парами.

Рука Лэнга сама собой потянулась к торчащему за поясом тяжелому пистолету. Нет, нельзя. На выстрелы сразу же примчатся полицейские или карабинеры, которых в Риме великое множество. Кроме того, в Европе даже иметь при себе пистолет — серьезное преступление, а Лэнгу вовсе не улыбалось попасть в тюрьму, где врагам будет проще простого добраться до него. И «рабочие» тоже понимали это. Один удар ножом, и они преспокойно вновь разойдутся по сторонам и скроются из виду, прежде чем кто-нибудь поймет, что случилось.

Откуда они, черт бы их побрал, объявились? И тут в памяти Лэнга мелькнули двое священников на площади. Как и большинство людей, он, видя людей в форменной одежде — хоть военных, хоть полицейских, хоть священников, — обращал внимание на форму, а не на лица. И не стал присматриваться к оказавшимся возле банка священникам в длинных широких рясах, под которыми ничего не стоит скрыть любую другую одежду, хотя бы эту.

Рейлли окинул взглядом улицу. По ней, несмотря на пору послеобеденного отдыха, сплошным потоком мчались машины. И, конечно, ни одного такси. А до ближайшей остановки автобуса нужно было пройти целый квартал. Ну а попытка перебежать улицу, вероятнее всего, окончилась бы столь же трагически, как и ожидание на месте. В Риме пешеходы делятся только на две категории — осторожные и мертвые.

Медленно повернувшись, как человек, не решивший толком, куда идти, Лэнг, прихрамывая, направился обратно, в гетто. Если уж придется стрелять, там у него будет шанс затеряться в лабиринте узких кривых улочек.

«Рабочие» повернули одновременно с ним, даже не пытаясь скрыть своих намерений.

Как Лэнг сказал бы во время своей службы в Управлении, он оказался в боевой обстановке.

V

Глоссберг,
Баден-Баден, Германия
В это же время

Герт подумала, что Манфред наверняка устал от прогулки. А может быть, расстроился после разговора с Лэнгом. Во всяком случае, мальчик куксился с самого утра. За завтраком отказывался от того, что с удовольствием ел каждый день. И любимые игрушки ему тоже явно надоели.

Герт даже позволила сыну посмотреть телевизор, что делала крайне редко. Как правило, она разрешала ему проводить лишь несколько минут перед этим устройством, которое, как она подозревала, предназначено для того, чтобы сушить людям мозги. А как еще можно объяснить то, что Герт видела в Штатах, где женщины целыми днями просиживают перед экранами, в то время как их мужья самым буквальным образом загоняют себя в гроб, зарабатывая деньги на удовлетворение их прихотей. А разведенные жены — хищные охотницы за новыми мужьями, немало таких жило в одном доме с Лэнгом, — не могли говорить ни о чем, кроме утреннего сериала, которому никогда не светила развязка.

Как это называлось? Что-то связанное с мытьем, хотя Герт, заставившая себя посмотреть несколько серий этой бессмыслицы, ни разу не видела, чтобы там кто-нибудь мылся. А может быть, со стиркой? Нет. Ну и неважно.

А во второй половине дня те же самые женщины смотрели программы, где учили готовить, хотя самое большее, на что они были способны по части обеда, это позвонить в ресторан и заказать столик.

Но и волшебный ящик не успокоил Манфреда.

Герт была заботливой и любящей матерью, но ни в малейшей мере не соглашалась с нелогичным утверждением о том, что ребенок должен не только повиноваться, но и иметь возможность «оторваться» как пожелает. Когда нужно было напомнить сыну о дисциплине, она делала это — иной раз при помощи шлепков. Это был эффективный, хотя и старомодный метод, который, к сожалению, оказался в противоречии с духом современной Америки.

Отец Герт оторвал взгляд от страниц «Зюддойче цайтунг».

— А почему бы вам не взять машину и не съездить в город? — осведомился он по-английски; Герт настаивала, чтобы в присутствии Манфреда все разговоры велись на этом языке. — Там обязательно найдется что-нибудь такое, что его развлечет.

Хотя Герт и не намеревалась идти на поводу у капризного ребенка, пусть даже своего собственного, она все же задумалась над предложением. Перепоручить хнычущего малыша кому-нибудь другому, пусть даже родному деду, она не могла — это было бы эгоизмом, от которого в Америке тоже давно отказались. Но из затеи мог бы выйти толк. Баден-Баден давно уже горделиво именует себя европейской столицей отпускников и действительно занимал такое положение в восемнадцатом-девятнадцатом веках, когда коронованные особы со всего континента, от Португалии до России, приезжали сюда принимать ванны из минеральной воды, которая считалась целебной. А слава этой воды восходила еще к первому веку и к основавшим город римлянам.

Потомки европейских монархов, безусловно, тосковали по тем временам, ну а туристы попроще все так же приезжали на воды, селились в гостиницах «Бель эпок» и играли в казино «Рококо», красовавшееся, словно прекрасный самоцвет, на зеленом бархате долины реки Оос. Кстати, реку, несмотря на ее живописность, в США назвали бы в лучшем случае ручьем.

Итак, что есть в городе?

Азартные игры.

И скачки. Лошади.

Манфред любил смотреть на лошадей во время утренних тренировок.

Герт взяла сына за руку:

— Собирайся, Манфред, мы едем смотреть лошадок.

Это предложение, да еще и намек на то, что они будут есть в американской закусочной, наконец-то подняли настроение малыша. Он даже не пожаловался, по своему обыкновению, на то, что ему придется ехать в детском кресле, которое занимало чуть ли не половину заднего сиденья в старом (чего нельзя было сказать по виду) «Фольксвагене».

Дорога вилась асфальтовой змеей между крутых, хотя и невысоких гор. Герт много ездила здесь, знала все повороты и сейчас вела машину совершенно автоматически. А мысли ее были заняты совсем другим.

Почему, спрашивала она себя, растить детей всегда приходится женщинам?

Да потому, что если доверить это дело мужчинам, ни один ребенок никогда не повзрослеет.

И все же несправедливо, что Лэнг развлекается в Риме, а она должна водить малыша смотреть на лошадок. Впрочем, она ведь сама лишила Лэнга возможности общаться с сыном, он не видел его первых шагов, не слышал его первых слов. Возможно, она слишком беспокоилась о своей независимости, слишком боялась, что ее свобода окажется стесненной.

На этих самых мыслях Герт заметила в зеркале заднего обзора большой «Мерседес». В этих местах всегда было много богачей, так что дорогими автомобилями здесь никого не удивишь. Но этот вовсю мигал фарами и гудел, требуя, чтобы его пропустили.

— Машинка гудит, — сообщил Манфред и, вывернувшись в своем сиденье, посмотрел в заднее окно.

И в этом тоже не было ничего удивительного. Богачи постоянно куда-то торопятся.

Но как его пропустить?

У асфальтовой ленты почти не было прямых участков, а обочин — и того меньше. Внешняя сторона каждого поворота ограничивалась хрупкими с виду металлическими отбойниками, а внутренняя — вертикально вздымающимися скалами.

Вдруг в машину ударило сзади, да так, что Герт чуть не выпустила руль из рук.

Манфред испуганно заплакал.

— Что за безумец? — возмутилась Герт, поспешно укрощая машину.

И тут же вспомнила изрешеченный автоматными пулями сельский домик Лэнга и черную пещеру, в которую превратилась его уютная квартира. Типа с газетой из атлантского аэропорта. Не могло быть никаких сомнений — те, кто желал смерти Лэнга, намеревались добраться до него через его сына. И через нее.

Но как?..

Ей захотелось наподдать себе, да посильнее. Нет ничего проще, чем хакнуть билетную систему любой авиакомпании. Врагам всего лишь требовалось убедиться, что они улетели во Франкфурт. В ее паспорте, который зарегистрировали на таможне, указано место постоянного жительства — Баден-Баден. Dumme Kuh![27] Жила и работала во Франкфурте — и чего ей стоило так и записать в паспорте? И, кстати, на работе ее могли снабдить документами с любыми адресами, и никто даже не подумал бы о каких-то никчемных правилах! И что получилось? Эти подлецы узнали ее адрес и сейчас пытаются заставить ее съехать с дороги и остановиться.

Подтверждение не заставило себя ждать — автомобиль содрогнулся от следующего толчка в задний бампер.

Перехватив руль левой рукой, она нашарила в лежавшей возле рычага передач сумке свой служебный «глок», за которым специально заехала во Франкфурт, — прежний из-за глупых таможенных правил пришлось оставить в Атланте. Вряд ли преследователи в «Мерседесе» догадываются, что она может быть вооружена. Если дать им пролезть слева, они столкнут ее на обочину…

Нет, они ведь тоже будут стрелять. Пока с нею в машине Манфред — никаких перестрелок.

Позвонить в полицию? Вряд ли она сможет оторвать взгляд от дороги на столько времени, сколько нужно, чтобы набрать номер. К тому же вряд ли здесь, среди гор, можно рассчитывать на устойчивую сотовую связь.

Думай!

С первых дней обучения в Управлении ей внушали, что для самозащиты можно использовать едва ли не любой предмет из существующих на свете. Герт открыла бардачок. Водительские документы и несколько дорожных карт. Гаечные ключи и монтировки? Они, естественно, в багажнике. Преследователи набросятся на нее, прежде чем она успеет хотя бы открыть его.

Она оторвала взгляд от дороги и оглядела салон «Фольксвагена».

И тут ей кое-что пришло в голову.

VI

Рим

Было ясно, что преследователи Лэнга вряд ли накинутся на него, забыв о всяких предосторожностях. Сначала они все же выберут подходящие место и момент. Лэнг свернул за угол и сразу же обнаружил тратторию, обычную для Италии маленькую забегаловку. Такие, как правило, содержала одна семья, и кормили там домашней едой, а не изысканными ресторанными блюдами. Перед входом стояло пять столиков; официант в переднике, заляпанном томатным соусом, расставлял на них стаканчики с салфетками.

Лэнг вспомнил о своем недавнем ленче, и его осенило.

— Dove il gabinetto?[28] — спросил он.

Официант забормотал что-то насчет того, что туалет только для посетителей, но Лэнг уже обогнул его и вошел внутрь.

А теперь оставалось положиться на везение. Если здесь, как и в большинстве подобных заведений, уборная представляет собой одну кабинку, которой по очереди пользуются посетители обоего пола, то в глубине здания должны находиться кухня и еще несколько столиков. Там может даже иметься черный ход на другую улицу.

С другой стороны, очень многое зависело от того, насколько хорошо преследователи ориентируются в этом районе. Допустим, они знают, что из траттории нет второго выхода… Тогда им нужно всего лишь немного подождать, чтобы их жертва вышла обратно на улицу.

Для того чтобы перехватить инициативу, их следовало заманить за собой.

Откинув занавеску, Лэнг шагнул в тесную кухню. Повар в покрытом пятнами жира белом халате, сосредоточенно жаривший артишоки на четырехконфорочной газовой плите, удивленно уставился на пришельца, вслед за которым ввалились двое парней в рабочих комбинезонах. Все присутствующие в кухне находились в лучшем случае на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Быстрым движением Лэнг схватил с плиты за длинную деревянную ручку кастрюльку, в которой что-то булькало, и выплеснул ее кипящее содержимое прямо в лицо ближнему из преследователей. Тот оглушительно заорал и схватился за лицо, как будто рассчитывал облегчить невыносимую боль, содрав ошпаренную кожу.

Лэнг, естественно, не успокоился на достигнутом, а грохнул тяжелой чугунной сковородкой по голове второго из своих врагов. Тот со стоном опустился на колени, а потом, постояв секунду, упал ничком на пол и затих.

Повар и официант, открыв глаза, следили за скоротечным боем. Лэнг же вернулся в главный зал. Там перед стеллажом с бутылками, за стойкой, на которой красовалось несколько машинок для считывания кредитных карт, стоял пожилой мужчина.

— Вам придется срочно менять сегодняшнее меню, — сказал на ходу Лэнг. — Кое-кто терпеть не может жареного.

VII

Баден-Баден

Следить одним глазом за дорогой, а вторым — за зеркалом заднего вида было непросто, но Герт справилась и с этим.

— Манфред, — сказала она самым спокойным тоном, какой был доступен ей (а ведь нужно было перекрыть рокот четырех потрепанных цилиндров «Фольксвагена», работавших на всю катушку), — отстегни ремень, вылези из кресла и ляг на пол.

— Мамочка… — попытался было возразить испуганный ребенок.

— Немедленно!

Когда Герт говорила таким тоном, подразумевавшим продолжение: «А не то я переброшу тебя через колено и отшлепаю», сыну сразу становилось ясно, что время споров закончилось. Ей же сейчас оставалось лишь надеяться на то, что пальчики трехлетнего малыша смогут справиться с защелкой.

«Мерседес» медленно выдвигался на левую полосу. Оттуда эта машина, чуть не вдвое превосходящая весом «Фольксваген», легко спихнет его с дороги. Возможно — через ограждение и с обрыва. Герт повернула руль налево и преградила преследователям путь, заработав еще один ощутимый удар в бампер. Одновременно она увидела в зеркале салона, что Манфред выбрался из кресла и скрылся под сиденьем.

Через несколько секунд предстоял резкий поворот направо, вокруг очередной скалы, где «Мерседес» должен был на мгновение потерять ее из виду.

А за поворотом начинался короткий прямой отрезок, в конце которого две дорожки отходили к спрятавшимся за высокими елями домам. Если бы ей удалось заставить «Мерседес» ненадолго сбавить скорость, возможно, удалось бы свернуть на эти дорожки. А там мог бы кто-нибудь оказаться дома, а если бы в доме оказался стационарный телефон, можно было бы позвонить в полицию. Или, по крайней мере, они с сыном могли бы спрятаться в лесу. Сплошное «если бы да кабы»…

Войдя в поворот, Герт, держа руль одной рукой, перегнулась через спинку сиденья и ухватилась за детское кресло. Штука, рассчитанная на то, чтобы спасти жизнь ребенка при аварии, весила, как ей показалось, добрую тонну. Мысли о том, какую участь преследователи могли готовить для нее и ее сына, добавили адреналина ей в кровь, и она выдернула кресло, словно пушинку.

Как раз в этот миг скала закрыла ее машину от «Мерседеса». Герт принялась быстро открывать окно. Стекло могло бы поспорить своей медлительностью с движением ледника. Однако оно открылось, и Герт лихорадочно вытолкнула наружу детское кресло и проводила его взглядом. Кресло упало на асфальт в то самое мгновение, когда громада «Мерседеса» показалась из-за скалы.

Результат оказался гораздо более впечатляющим, чем она могла рассчитывать. Внезапно увидев мчащийся на него предмет, водитель так резко нажал на тормоз, что машина клюнула носом. Из-за резкого торможения во время поворота на большой скорости автомобиль в долю секунды утратил сцепление шип с асфальтом.

Герт, даже и не заметившая, что затаила дыхание, выдохнула полной грудью, увидев, как нос большого седана кинуло вправо — слишком резко и далеко для того, чтобы водитель мог вовремя отреагировать. А человек, сидевший за рулем «Мерседеса», по всей видимости, впал в панику и действовал, повинуясь инстинкту, а не законам физики и правилам вождения. Вместо того чтобы прибавить газу и восстановить тем самым сцепление колес с дорогой, он вывернул руль против заноса. Автомобиль, который уже и без того несло по дороге, как дождевую каплю по оконному стеклу, попросту дернуло еще сильнее и швырнуло носом прямо на металлический отбойник. Герт отчетливо слышала протестующий скрежет металла.

Через несколько секунд место аварии скрылось за очередным пригорком, и тут же дорогу заволокло легким туманом.

Теперь Герт предстояло вернуться домой и как можно скорее приготовиться к отъезду. Но в данный момент они с Манфредом были в безопасности.

О чем она думала перед тем, как началась эта заваруха? Кажется, позавидовала тому, что у Лэнга не жизнь, а сплошные развлечения… А ведь он много раз говорил: поосторожнее с желаниями, они могут сбыться.

VIII

Ватикан
Через несколько минут

Поднявшись по лестнице на этаж, где располагалась отведенная им комната, Лэнг увидел, что широкий коридор полон священников. Они возбужденно переговаривались на разных языках, из которых Рейлли с ходу узнал самое меньшее четыре. И, насколько он мог судить, эпицентр волнения находился в той части коридора, где поселили их с Фрэнсисом. Испуганно подумав, что с его другом что-то могло случиться, Лэнг, будто бульдозер, врезался в толпу. Агрессивным напором он заметно превосходил собравшихся здесь святых отцов.

Пробившись в первые ряды, он снова поскользнулся и чуть не упал. Снова лужа! Трубы в Ватикане никуда не годились.

Но всеобщий интерес привлекала отнюдь не вода, небольшим ручейком изливавшаяся из-под двери комнаты соседей Лэнга и Фрэнсиса. Привстав на цыпочки, Лэнг увидел, как вода стекает по стене напротив двери. Эта самая струя смыла со стены белую штукатурку, явив свету спрятанную под ней фреску.

Могучий бородатый мужчина в библейских одеждах воздел руку со здоровенным камнем, собираясь швырнуть его. Его лицо было перекошено от ярости. Самой что ни на есть чистой, ничем не замутненной ярости. В другой руке он держал большой ключ. А вокруг него виднелись другие люди, тоже швырявшие большие и малые камни и прочую всячину.

А их мишенью был другой мужчина, в одиночестве прижимавшийся к стене дворца или замка. Одну руку он поднял, пытаясь прикрыть голову, а вторая — по всей вероятности, напрочь перебитая — висела, неестественно изогнутая. Однако его залитое кровью лицо сохраняло выражение безмятежности, совершенно не сочетавшееся со всей ситуацией. Рядом с ним валялись не только камни, но и, похоже, содержимое помойного ведра — черепки керамической посуды, палки и даже ракушки.

Лэнг совсем было собрался обратиться с вопросом к тем, кто стоял рядом с ним, как вдруг в просторном коридоре наступила мертвая тишина, как будто чья-то рука дернула невидимый выключатель. Все головы повернулись в одну сторону. В конце коридора стоял человек в алом кардинальском облачении. Священники расступились, словно морские воды, и он направился туда, где стоял Лэнг.

— Кардинал Бенетти, — прошептал Фрэнсис. — Личный секретарь Его святейшества.

Лэнг не заметил появления друга:

— Что?..

Фрэнсис поспешно приложил палец к губам — как раз вовремя, потому что кардинал заговорил.

— За эти стены не должно просочиться ни звука, — произнес он по-английски, а затем повторил эту фразу на французском, итальянском, немецком, испанском языках и закончил на латыни. — Я говорил с пресвятым отцом, — добавил он и, закрыв дверь, удалился туда же, откуда пришел.

— Что все это значит? — спросил Лэнг.

— Насколько я понял, нас всех недвусмысленно попросили не распространяться о находке, — ответил Фрэнсис.

— Знаете, вам совсем не к лицу прикидываться дурачком. Вы же понимаете, о чем я.

Фрэнсис кивнул на дверь их комнаты. Священники тем временем начали расходиться, как болельщики по окончании матча.

В комнате Лэнг и Фрэнсис уселись на своих кроватях.

— Ну и?… — произнес Лэнг.

Фрэнсис тяжело вздохнул и медленно покачал головой:

— Я и сам точно не знаю. В лучшем случае выпад против церковных догм, а в худшем — ересь.

Ни одно ни другое не волновало Лэнга ни в малейшей степени. Инквизиция, индульгенции, требование под страхом смерти признать, что земля является центром Вселенной — все это когда-то возникло и давным-давно ушло в небытие, оставив лишь более или менее заметное пятно от давно забытого экклезиастического помидора, размазавшегося по облачению церкви. Но нетрудно было понять, что Фрэнсис отнесся к происшествию как нельзя более серьезно. И начинать сейчас один из их извечных шутливых религиозных диспутов было бы по меньшей мере неразумно.

— Ладно, — сказал Лэнг, — давайте тогда начнем с этой картины, или фрески, или как еще ее назвать. Что на ней изображено?

Фрэнсис немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Помните нашу беседу в самолете о святых и их символах?

— Конечно. Это, между прочим, случилось не далее как минувшей ночью.

— Ну а что вы скажете об этой картине?

— По-моему, это больше всего похоже на первобытный вариант суда Линча.

Фрэнсис медленно кивнул:

— Я боюсь, увы, что именно это там и изображено.

Лэнг наклонился, развязывая туфли:

— И все же я не понимаю.

— Символы, Лэнг. Припомните, какой символ был у Иакова?

— Ракушка, створка морского гребешка. Вроде того, что валяется рядом с беднягой, которого побивают камнями… — Он вскинул голову и несколько секунд смотрел в пространство. — Святой Иаков! Ведь его же как раз и забросали камнями, верно? И все равно — какая тут может быть ересь?

— А вы заметили, что в руке у второго человека, того, что с камнем? — спросил Фрэнсис, уставившись в пол.

— Ключ, большой ключ. И что, он и его собирается бросить?

Фрэнсис с видимым трудом изобразил слабую улыбку:

— Вряд ли. Ключ — это символ святого Петра.

Лэнг так и замер со шнурками в руках.

— Святой Петр привел толпу, чтобы убить Иакова Праведного? Но это же просто чушь! Они оба были христианами.

Фрэнсис медленно кивнул:

— И все же я допускаю, что такое могло быть. Посудите сами: сразу после Распятия служение взяли на себя сподвижники Иисуса. Большинство из них считало христианство всего лишь сектой, разновидностью иудаизма. А это значило, что христианин должен быть евреем, быть обрезанным, соблюдать ограничения в пище и прочие законы. Иаков Праведный возражал против такого толкования и утверждал, что христианином может быть любой, независимо от племени, лишь бы он не ел кровоточащего мяса, принял крещение и воздерживался от блуда.

— Понятно, что он должен был взять верх. Разве что кое-кто не одобрил бы последней части.

Фрэнсис кивнул:

— Именно так. Как первый епископ Иерусалима, Иаков стоял над Петром и отдавал ему приказы. И, как подобает хорошему солдату, Петр отдал жизнь, повинуясь этим приказам, в какой-нибудь паре сотен ярдов от места, где мы с вами сидим.

— В таком случае получается, что сцену, в которой Петр возглавляет линчующую толпу, кто-то выдумал из головы.

Фрэнсис поднялся и направился в ванную.

— Трудно поверить, что кто-то вообще мог представить себе такое, — донесся до Лэнга его голос сквозь шум воды.

Лэнг повысил голос, чтобы собеседник слышал его:

— Спуститесь в Сикстинскую капеллу. Я что-то сомневаюсь, чтобы Микеланджело довелось видеть, как грешники падают в ад.

— По крайней мере, для этого сюжета имелась какая-то теологическая база.

— А для фрески — нет?

Из ванной показался Фрэнсис, вытиравший лицо полотенцем. Положив полотенце, он принялся отстегивать запонки, удерживающие на рубашке его форменный воротничок.

— Именно это и тревожит церковь. Фреска вполне может относиться к времени перестройки собора Святого Петра. И кто знает, какие ереси могли тогда существовать?

— А ведь в каждой ереси имеется какая-то доля истины. — Лэнг подложил под спину подушку и вытянулся на кровати. — Проблема возникла явно не сегодня. Кто-то ведь заштукатурил эту фреску. Почему бы просто не сделать этого еще раз?

— Думаю, что это было сделано еще в ту пору, когда не было ни газет, ни телевидения. А в наши дни вести молниеносно расходятся по свету, и, как бы ни требовал молчания пресвятой отец, новость об открытии неизвестной фрески выйдет наружу, тем более если она относится к периоду перестройки базилики. Между прочим, это значит, что ее автором может быть Рафаэль или Микеланджело. Такое не спрячешь. Кроме того, церковь давно уже перестала скрывать какие-то тайны от мира.

— Что ж, если так, скажите — когда Ватикан откроет секретные архивы?

— Они и так открыты для аккредитованных исследователей.

Под названием «аккредитованные исследователи» следовало понимать тех, в чьей верности церкви не могло быть сомнений. Но Лэнг понимал, что сейчас не время для споров.

— Все это можно бы повернуть удобным для вас образом, — бросил он подчеркнуто шутливым тоном.

Фрэнсис непонимающе взглянул на него.

— Ну, нечто вроде того, как церковь обезличила или пыталась уничтожить все римские памятники. Мрамор и железные балки для постройки «новой» базилики Святого Петра выламывали из Колизея. И сомневаюсь, что Траян лично распорядился поставить на вершине своей колонны изваяние святого Петра.

— Сомневаюсь, что Колизей дожил бы до наших дней, если бы церковь не решила сохранить его на всякий случай для каких-то своих нужд. Что же касается Траяна… Один из первых пап — если не ошибаюсь, Григорий I — был настолько растроган изображением того, как император утешал вдову одного из своих погибших солдат, что приказал не только сохранять колонну, но и молиться за то, чтобы душа Траяна избегла ада, куда отправляются души всех язычников.

Об этом Лэнг никогда не слышал.

— И?..

— И в центре города до сих пор стоит колонна Траяна, а Григорию явился в видении Господь и сказал, что исполнил молитву и освободил душу императора от адских мук, но не благословляет впредь молиться за души язычников.

Лэнгу показалось, что мрачность, напавшая на его друга после созерцания фрески, понемногу проходит.

— А вот если предположить — просто ради разговора, — что у изображения была какая-то реальная основа?

— Петр — основатель церкви. Такое допущение изменит больше, чем я способен себе представить. Первый из христианских святых окажется убийцей. Это же просто разорвет церковь на части. Ее консервативная часть ни за что не примет такого поворота. — Фрэнсис аккуратно положил воротничок и запонки на один из двух комодов. — Как только о фреске станет известно, скептики тут же поднимут свой обычный шум. Верующие упрутся. Для того чтобы убедить кого-то в том, что Петр был убийцей Иакова, нужно куда больше, чем вымышленная кем-то картина. А не знаете ли вы какого-нибудь места, где можно было бы пообедать?

Любопытство Лэнга отнюдь не было удовлетворено. Тем не менее он обрадовался возможности оставить тему, так угнетающе действовавшую на его друга:

— Насколько я помню, неподалеку от Пантеона есть отличный рыбный ресторан «Ла россетта». Не знаете, в Риме священникам делают скидку?

У него в кармане зазвонил смартфон.

Увидев, что звонит Герт, Лэнг сразу заволновался. Не такая она была женщина, чтобы звонить через несколько часов после того, как поговорила с ним, если для этого не возникло серьезных оснований.

— Да, — отрывисто бросил он.

Потом две минуты слушал то, что говорила Герт, сказал: «Согласен» — и нажал кнопку отбоя.

— Неприятности? — осведомился Фрэнсис, вглядевшись в его лицо.

— Можно сказать и так.

Будь на месте Герт какая-нибудь другая женщина, Лэнг уже места себе не находил бы от тревоги. Но Герт, даже попадая в серьезную беду, отнюдь не походила на обычную перепуганную дамочку. Такая характеристика подошла бы ей еще меньше, чем бюстгальтер второго размера. Она стреляла без промаха, а на занятиях рукопашным боем ей довольно скоро стало трудно находить в Управлении спарринг-партнеров, хоть женщин, хоть мужчин. Слишком уж часто ее противники получали серьезные травмы. И она не единожды спасала жизнь Лэнгу, о чем никогда не стеснялась напоминать. Определенно, Герт не стала бы звонить, чтобы тревожить его и отвлекать от серьезных дел. Не так они оба были обучены. Но при их обучении не учитывалось присутствие маленького ребенка. Его ребенка.

— И что же случилось? — спросил Фрэнсис.

— Ничего серьезного. Автомобильная авария.

— Почему же у вас такой встревоженный вид?

Потому что я очень встревожен, ответил Лэнг про себя.

— Вы уедете из Рима?

— Да, как только закончу кое-какие дела.

IX

Пьяцца деи Кавальеры ди Мальта,
Авентинский холм
Через три часа

Каждый день, под вечер, в Риме происходит одно и то же чудесное явление: перед тем как коснуться горизонта, солнце окрашивает ничем не примечательные дома в цвет, представляющий собой нечто среднее между сиеной и охрой. Такой цвет не повторяется в точности нигде больше, в чем признаются и Сиена, и Флоренция, и различные города, лежащие в холмах Тосканы и Умбрии. Их предзакатным часам либо не хватает желтого, либо в них слишком много красного… во всяком случае, такое мнение подтвердит любой коренной римлянин, если его спросить об этом.

Однако двоих мужчин, находившихся в комнате, из окон которой открывался один из лучших городских видов, нисколько не интересовали предзакатные краски. Они полностью сосредоточились на негромком шипении записывающего устройства, время от времени перебиваемом человеческими голосами.

— Фреску все же отыскали, — сказал младший. — А я совсем было решил, что она существует только в легендах.

Старший покачал головой:

— Очень некстати. Это лишь подтолкнет американца активнее взяться за перевод копий, которые у него есть, если только он еще не перевел их.

— А зачем ему мог понадобиться этот грек, Стрентеноплис, если не для того, чтобы перевести ему текст?

Старший ненадолго задумался.

— Присмотри за этим. И о греке позаботься. Только так, чтобы не оставить зацепки для полиции.

— А как быть с тем евреем, что делает фальшивые документы?

— За ним тоже присмотрите. Главное, чтобы у властей не было никаких улик. Американцу, без сомнения, нужны какие-то документы. Несмотря на то что он не должен там появиться, следите за эти местом. А его необходимо устранить любым способом. Единственное ограничение — это должно быть сделано вне Святого города. Не должно быть ни малейшей вероятности того, что содержание этого евангелия станет известно.

— Мы отыскали немку и ее ублюдка от американца. Скоро мне сообщат все подробности. Если удастся взять их в заложники, мы сможем вынудить Рейлли прийти к нам.

Пожилой поднялся:

— Ты делаешь святое дело. Благословляю тебя во имя Господа.

— Благодарю вас, великий магистр, — ответил младший, пытаясь подавить бурлящее в груди негодование.

Сегодня он потерял двоих славных рыцарей. У одного было страшно обожжено лицо, и, вероятно, ему предстояло остаться слепым на всю жизнь, а у второго был проломлен череп. И потеря наемников, которых призвали на помощь в Праге, была очень неприятна, и загадочное исчезновение в Америке человека, который отыскал убежище Лэнга в окрестностях Атланты. Но настоящих солдат, рыцарей, обладавших навыками, которые давали бы им хотя бы некоторые шансы на то, чтобы справиться с американцем, у него было немного. Да и таких, которым когда-либо доводилось пользоваться пистолетом или винтовкой, — тоже.

Приказы отдавать легко, а вот выполнить их иной раз куда труднее. И тут не важно, святое дело или нет.

X

Ватикан
На следующее утро

Почти все учреждения в Риме начинали работать в 9 или 9.30 утра без всякой оглядки на предстоящий дневной перерыв. Насколько мог судить Лэнг, Ватикан придерживался того же обычая.

Показав пропуск часовому, облаченному в форму, которую придумал для швейцарской гвардии Микеланджело, Лэнг прошел в археологическое управление и проследовал по коротенькому коридору до кабинета отца Стрентеноплиса. Дверь была закрыта. Лэнг коротко постучал, подождал немного, снова постучал и вновь не получил ответа.

Тогда он легонько толкнул дверь. Как и большинство помещений, которые ему доводилось видеть в Ватикане, кабинет не был снабжен замком. Дверь без всякого сопротивления открылась. Помещение выглядело точно так же, как и накануне. И пахло здесь точно так же. Лэнг не мог сказать, что именно курил священник, но вонь въелась в стены, как старая краска.

Лэнг подумал было порыться в бумагах, которыми был завален стол, но решил не делать этого. У него имелась еще одна копия евангелия, и ту, что он отдал священнику, можно было оставить у него. Ну а на то, что здесь окажется перевод, вряд ли стоило рассчитывать.

Вопрос, конечно, заключался в другом — где священник?

Лэнг вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и, сделав несколько шагов по коридору, остановился перед открытой дверью, где за столом, на очень высоком вращающемся кресле, сидела чрезвычайно низкорослая монахиня. Едва касаясь пола носками туфель, она с сосредоточенным видом, какой обычно бывает у людей, не слишком свободно владеющих компьютером, тыкала пальцами в клавиатуру.

Лэнг переступил через порог:

— Mi scusi, parla l'inglese?[29]

Женщина обернулась и одарила Лэнга такой сияющей улыбкой, какую он вряд ли видел у кого-нибудь старше семнадцати лет.

— Конечно, я говорю по-английски, но все равно спасибо, что спросили! Ваши соотечественники часто бывают уверены, что по-английски должны говорить все и повсюду, и, если их не понимают, думают, что их плохо слышно, и начинают кричать. Чем могу служить?

— Отец Стрентеноплис назначил мне встречу…

Монахиня неприязненно передернула плечами:

— Вы рано пришли. Он редко появляется раньше половины одиннадцатого.

Похоже, подозрение Лэнга о том, что грек — приверженец спиртного, подтверждалось.

— Мне очень нужно увидеться с ним. Я во второй половине дня улетаю…

Женщина повернулась вместе с креслом к монитору.

— Он у нас в командировке и живет в одной из квартир, которые Святой престол держит специально для таких целей. Телефона там нет… — Она хмуро поглядела на экран, как будто чувствовала себя виноватой в таком упущении. — Наши гости пользуются сотовыми телефонами.

Лэнг переступил с ноги на ногу:

— А его адрес вы знаете?

— Конечно! Мы держим всех наших гостей под колпаком. Ведь так говорят у вас в Америке — под колпаком? — Это выражение не употреблялось уже лет тридцать, но Лэнг не стал сообщать об этом монахине. — Ага! Вы знаете виа де Порта?

— К сожалению, нет.

— Когда выйдете с площади Святого Петра, поверните направо, на Порта-Кавалледжери. Это такая большая улица. Потом налево, по виа дель Крочифиссо. Де-Порта останется у вас слева. — Она оторвала от толстой пачки квадратик бумаги и что-то написала. — Вот. Вам нужна девятая квартира в доме тридцать семь. Просто, как съесть пирожок, как говорят у вас в Америке!

Лэнг поблагодарил и вышел, раздумывая на ходу, где любезная монахиня умудрилась почерпнуть столько безнадежно устаревших американских идиом.

Найти нужное место оказалось просто. Улица, на которой поселили отца Стрентеноплиса, представляла собой один из сохранившихся с древнеримских времен переулков и была настолько узка, что Лэнг сомневался, что солнце заглядывает сюда дольше чем на несколько минут в день. По нужному адресу находился бывший дворец, из-за высоких налогов социального государства переделанный в многоквартирный дом. В арочный портал с массивными деревянными дверями легко могла бы въехать карета вместе с конным эскортом. В одной из створок имелась дверца более скромного размера.

Лэнг посмотрел на ряд кнопок возле маленькой двери и нажал ту, возле которой красовался номер девять. Безрезультатно. Судя по всему, добрый священник чрезмерно заспался и не слышал звонка. И Лэнг решил попытаться пробиться к нему другим путем: принялся нажимать на все кнопки подряд.

Ответ, донесшийся из отчаянно хрипевшего динамика, невозможно было понять, даже владей он итальянским.

— Всем добрым людям самое время собираться на гулянку, — быстро проговорил Рейлли.

В двери щелкнуло, и электромеханический замок открылся. Кто-то ожидал посетителя, а связь и на самом деле одинаково плохо работала что снаружи, что внутри.

Лэнг оказался в сводчатом вестибюле с потолком еще выше, чем входные двери. Справа от него начиналась пологая мраморная лестница, которая заворачивала за старомодную кирпичную шахту лифта и скрывалась в темноте. А прямо раскинулся внутренний двор, или, вернее, внутренняя площадь, где некогда находился сад, укрытый от уличного шума и разнообразных запахов. Теперь же, вместо цветов и фонтанов, здесь разместилась стоянка для автомобилей жильцов. Поверх крыш «Фиатов» и «Фольксвагенов» Лэнг разглядел мужчину в комбинезоне, который появился на противоположной стороне двора, вне всякого сомнения, из дверей, которыми в лучшие времена пользовались слуги.

Лэнг решил поберечь все еще ноющие суставы и воспользовался лифтом. Правда, вслушиваясь в скрип и скрежет старой машины, он успел подумать, что, возможно, принял неверное решение, но все же лифт благополучно доставил его на четвертый этаж. Дверь, закряхтев, открылась, и он в свете слабенькой лампочки, спрятанной в бра, увидел прямо перед собою дверь с цифрой 9.

Постучав несколько раз, Лэнг так и не получил ответа. Он глубоко вздохнул, вспомнив залитую кровью комнату пражского антиквара, и дернул дверь. Заперто. Тогда он осмотрел замок. Сквозь щель разболтанной двери был хорошо виден язычок. Менее минуты возни с кредитной карточкой, и послышался щелчок.

— Отец Стрентеноплис! — негромко позвал Лэнг, открыв дверь.

Ни звука, если не считать гудения включенного на полную мощность кондиционера.

Задернутые занавески на единственном окне все же пропускали достаточно света, чтобы можно было ясно рассмотреть два потертых громоздких кресла, повернутых к коротенькому дивану. А между креслами и диваном стоял простой деревянный стол с ноутбуком «Компак» и стопкой различных бумаг. Единственным украшением в комнате оказалось распятие, висевшее над диваном. Два шага по крохотному коридорчику, и Лэнг оказался в спальне — одна неубранная кровать, маленькое трехногое бюро и скрытый занавеской альков. За кроватью находился вход в маленькую ванную — даже без двери. На краю раковины стояла начатая бутылочка краски для волос «Греческая формула». Пусть отец Стрентеноплис не застилал кровать, но о своей внешности он заботился.

А Лэнг вдруг ощутил себя настоящим взломщиком.

Пройдя через комнату, он отодвинул занавеску. Там на перекладине висело несколько ряс, два черных костюма, джинсы и пара коротеньких брюк-гольф. Под ними выстроились в идеальную линию две пары черных летних туфель, коричневые мокасины и кроссовки «Найк».

Лэнг собрался было задвинуть занавеску, как на полу что-то тускло блеснуло. Он наклонился и поднял крест на золотой цепочке — крест с дополнительной перекладиной. Греческий крест. Он нахмурился. Невозможно было поверить в то, что отец Стрентеноплис бросил его на пол. С крестом в руке Лэнг подошел ко второму окну в квартире, оно находилось рядом с кроватью. Присмотревшись, он увидел, что замок цепочки закрыт. Цепь была не расстегнута, а порвана.

Лэнг аккуратно положил крест и цепочку на бюро и прошел по коридорчику и крохотную кухню. На столике рядом с раковиной водопровода лежала большая горбушка батона-багета, кусок пекорино, сыра из овечьего молока, порезанный ломтиками персик — типичный итальянский завтрак. На двухконфорочной газовой плите стоял кофейник. Он оказался еще теплым на ощупь.

Отец Стрентеноплис не показался Лэнгу похожим на человека, способного уйти, покинув уже приготовленный завтрак. И, конечно, он не стал бы бросать в угол золотой крест.

Лэнг вернулся в гостиную и включил компьютер. Экран засветился, но и только. Никаких надписей, никаких изображений. Лэнг попробовал несколько известных ему процедур загрузки, но экран так и оставался безмятежно голубым. Неужели из него вынули жесткий диск?

Он принялся перелистывать бумаги, но вдруг вскинул голову и насторожился. На лестничной площадке послышались шаги. Он выхватил из-за пояса «кольт» и взвел затвор. Звук стих, и он перевел пистолет в положение полувзвода и поставил на предохранитель. Потом снова взялся за бумаги, но не мог прочесть ни одной из них.

Порванная цепочка, открытая краска для волос, брошенный завтрак… Все это наводило на мысль о том, что отец Стрентеноплис внезапно и в большой спешке покинул свою квартиру. Но почему?

Возможно, священник всего лишь отправился в Ватикан другой дорогой и Лэнг разминулся с ним. Возможно, но маловероятно. В любом случае нужно будет еще раз заглянуть в его ватиканский кабинет. Здесь больше делать нечего.

По крайней мере, никаких осмысленных действий Лэнг придумать не мог. А вот ощущение, что те, из-за кого или с чьей помощью добрый священник покинул свою обитель, остаются где-то рядом, у него было.

Он отправился пешком по лестнице, чтобы не оказаться беспомощной мишенью в тесной кабине лифта.

Там они его и поджидали.

Двое мужчин на площадке между этажами. Оба выглядели так, что им прямо с ходу можно было предложить попробовать себя в качестве профессиональных борцов-рестлеров. У обоих в руках были пистолеты с хорошо заметными глушителями. И оба держали их на вытянутых руках, словно боялись, что оружие может укусить.

Любители, решил Лэнг.

Но пуля любителя убивает так же верно, как и пуля профессионала.

И в очень тихих шагах, которые Лэнг услышал за своей спиной, не было ничего любительского. Взять свою жертву в клещи — вполне профессиональный прием.

— О, мистер Рейлли, — с заметным акцентом сказал по-английски один из тех, кто стоял внизу, — нам нужно с вами поговорить.

— Бросьте пистолеты в пролет, и будем говорить хоть весь день.

Говоривший улыбнулся. И улыбка отнюдь не располагала к нему.

— Держите руки так, чтобы я их видел.

Лэнг скорее ощущал, чем слышал, как задний приближался к нему. Ближе, чем подошел бы тот, кто намерен стрелять. Все понятно — они хотели отвлечь его разговором, чтобы задний мог подкрасться и схватить его со спины. А потом ему предстояло, по всей видимости, разделить участь множества святых мучеников.

Интересно, в святых когда-нибудь стреляли?

Вот тут-то Рейлли и обрадовался, что взвел затвор своего пистолета. С тех пор как он вышел из квартиры, у него не было такой возможности. Лэнг поднял левую руку, а правая, как будто немного отстав, нырнула за спину. Сейчас оставалось надеяться лишь на то, что они не знают о том, что он вооружен.

Выдернув «кольт» из-за пояса, Лэнг резко повернулся, вскидывая оружие. Поверх мушки он увидел два ошеломленных лица. Одно залилось красным в тот же миг, когда руку Лэнга с пистолетом подбросило отдачей. Удар нули оказался столь мощным, что человека кинуло в сторону, он перевалился через перила и с глухим чавкающим звуком грохнулся на пол внизу.

Грохот выстрела из ствола 0.45 калибра разнесся по лестнице, как раскаты близкой грозы, и на мгновение ошеломил остальных нападавших. Кто-то невидимый громко взвизгнул и захлопнул дверь.

Раздался звук, похожий на кашель, и что-то неприятно свистнуло над самым ухом Лэнга.

Левой рукой Лэнг схватил второго из тех, кто подкрадывался к нему со спины, резко дернул и спрятался за ним. Теперь у него имелся щит. Или, во всяком случае, так ему казалось.

Два пистолета кашлянули глушителями, и незнакомец начал оседать на пол.

Лэнг придерживал безжизненное тело врага, принявшего на себя предназначенные для него пули, и чувствовал, что теряет равновесие. А его пистолет хорошо годился для того, чтобы пугать, но не для прицельной стрельбы. У него оставалась лишь одна возможность — наполнить пространство свинцом и надеждой. Направив пистолет примерно туда, где находились оставшиеся враги, он опустошил обойму. Осколки штукатурки и камня полетели во все стороны, как шрапнель. Один из противников громко вскрикнул, выронил оружие и зажал ладонью руку, по которой вдруг заструилась кровь.

Лэнг был готов поклясться, что парня ранило осколком стены, а не пулей из его пистолета.

Четвертый бросился бежать. Раненый — следом за ним.

Лэнг оглянулся по сторонам. По лестничной клетке плавали облака порохового дыма. На ступеньках золотыми самородками блестели гильзы. Тип, которым он прикрылся, лежал на ступенях вниз головой и будто пытался достать оружие, которое выронил, умирая, — 9-миллиметровый пистолет «беретта». Еще один труп валялся на первом этаже. Кровь абстрактными узорами растекалась по полу и забрызгала стены.

Полицейским криминалистам хватит одного взгляда, чтобы понять, что тут произошло, а единственным человеком, у которого можно будет спросить о подробностях, окажется Лэнг. И он припустил вниз по лестнице со всей прытью, доступной его неокрепшим ногам. Ему оставалось совсем не так уж много, когда он услышал стремительно приближающийся пульсирующий вой сирен. Судя по всему, Лэнгу предстояло столкнуться с полицией в дверях.

Значит, нужно было переходить к плану Б.

Лэнг повернулся и поспешно побежал вверх по лестнице.

Через несколько минут лестничная клетка заполнилась народом. Фотограф ходил вокруг трупов, то и дело сверкая вспышкой. Двое полицейских в форме собирали с пола гильзы, отмечая стеклографом места, где они валялись. Мужчина в строгом костюме присел на корточки возле тела, вытянувшегося на ступеньках головою вниз. Второй надевал резиновые перчатки, чтобы поднять «беретту». Еще несколько человек в форме жались к стенкам и наблюдали за происходившим.

Инспектор Маниччи, руководивший всем этим столпотворением, смотрел на подчиненных с верхней лестничной площадки.

Суета приостановилась, когда сверху по лестнице спустился священник. Никто не обратил внимания на то, что полы его рясы волочились по ступеням, вместо того чтобы заканчиваться на уровне щиколоток, а ворот был заметно велик. И отсутствие четок, без которых редко удается увидеть любого священника, тоже осталось незамеченным. Все, как один, вежливо поклонились — почтение к церкви и ее представителям в крови у итальянцев, даже тех, кто никогда не посещает службу.

Увидев мертвое тело, священник замер, потрясенный, и, преклонив колени, забормотал вполголоса по-латыни.

Что мог святой отец говорить при таких обстоятельствах, кроме заупокойной молитвы? В первый момент полицейские растерянно переглянулись. А потом, один за одним, побросали сигареты и склонили головы.

Через несколько минут на темно-синем «Альфа-Ромео», сверкая мигалкой, подкатил заместитель старшего инспектора Фредерико Ханаратти. Его водитель поставил машину прямо перед дверями. Все равно ведь в ближайшее время никто оттуда не выйдет. Один из подчиненных в форме проводил начальника внутрь, на ходу рассказав, что они успели обнаружить. И что работу приостановил какой-то священник.

Инспектор пожал плечами и зашагал вверх по ступенькам. Сейчас он положит конец всяким задержкам, невзирая на причину — священник там или кто-то еще.

Но служителя церкви на месте уже не было.

— Допросите всех, кто находился в доме, — приказал Ханаратти, — включая священника.

Но того нигде не оказалось.

Через двадцать минут заместителю старшего инспектора доложили, что в доме имеется еще одна дверь, маленькая и незаметная. Она находится по другую сторону двора и выходит на соседнюю улицу.

И там, возле самого выхода, лежит ряса.

Глава 5

I

«Алиталия», рейс 171,
Рим — Атланта
Через четыре часа

Удобно расположившись в кресле салона первого класса, Лэнг не спеша попивал уже второй бокал игристого. Что ж, «Спуманте» более чем окупалось возможностью вытянуть ноги. Жизнь, которую он вел несколько последних дней, никак не сочеталась с полученной от хирурга рекомендацией не напрягаться и побольше отдыхать. Пошевеливая пальцами в теплых носках, которыми авиакомпания снабжала пассажиров первого класса, Лэнг смотрел сверху на нагромождения Альп и вспоминал последние часы, проведенные в Риме.

Покинув жилище отца Стрентеноплиса и избавившись от облачения священника, он поспешно направился в Ватикан, сделав лишь маленький крюк для того, чтобы выкинуть «кольт» с моста Виктора Эммануила в грязно-зеленый Тибр.

О том, чтобы зайти к Виктору за паспортом, нечего было и думать. Судя по всему, парни, с которыми он столкнулся вчера в гетто, заметили, как он либо входил в дом, либо выходил из него. А то, что они знали даже о разговоре со священником-греком, только укрепило опасения Лэнга. Ему нужно было отыскать возможность для перевода евангелия где-нибудь в другом месте, предпочтительно там, где его не попытаются убить.

На ходу он вытащил из кармана «блэкберри» и набрал записанный в память номер авиакомпании «Дельта». Там с неожиданной готовностью согласились забронировать ему билет на рейс «Алиталии», вылетающий сегодня вечером.

Едва он успел дать отбой, как телефон зазвонил, и на экране высветился номер его офиса.

— Сара?

— Да, Лэнг, это я. У вас все в порядке?

«Просто чудесно. За эти дни меня уже дважды пытались убить. Мне пришлось серьезно ошпарить одного кипящим маслом, разбить другому голову и одного вообще застрелить. И конечно, не нужно забывать, что из-за меня еще одному человеку перерезали горло, а священник исчез неведомо куда. Я как ходячая чума, если не хуже, но меня самого судьба пока что, кажется, щадит». Естественно, ничего этого он не сказал.

— Что случилось?

— Я подумала, что вам нужно знать, что этой ночью звонил Ларри Хендерсон. Сказал, что вы с ним знакомы. Он находится в мейконском центре предварительного заключения, и обвиняют его, как я поняла, сразу по нескольким статьям за выращивание марихуаны. В полицейском суде его уже признали виновным.

Ларри Хендерсон…

Имя казалось знакомым, но память никак не желала подсказать, когда и при каких обстоятельствах произошло это знакомство. Но Лэнг растерялся не только поэтому:

— Сара, но ведь я все еще на лечении и отменил несколько дел. Потом, я не практикую за пределами Атланты и, самое главное, никогда не имею дела с торговцами дурью. Никогда. И что же в этом парне особенного?

— Он просил напомнить вам о вашем загородном домике в округе Ламар.

Вот тут-то Лэнг и вспомнил, словно потерянный мячик выкатился из-под дивана прямо ему под ноги. Вот черт! Нет ничего хуже, чем когда ты в долгу у кого-то — в настоящем долгу — и этот кто-то приходит за платежом. Тем более когда вокруг тебя так и кишат убийцы, всерьез желающие разделаться с тобой.

С другой стороны…

— Сара, пусть кто-нибудь передаст мистеру Хендерсону, что я буду в Мейконе завтра. А вы свяжитесь с Управлением тюрем и договоритесь обо всем, что нужно.

На этом Лэнг прервал разговор и позвонил Герт:

— У тебя не изменились планы?

Когда Рейлли вернулся в Ватикан, чтобы уложить свои немногочисленные пожитки в единственную сумку, Фрэнсис ждал его, сидя на своей кровати и перебирая четки.

— Лэнг, во что вы ввязались? — спросил священник сразу же, как только тот вошел в комнату.

— Вы знаете об этом ровно столько же, сколько и я, — ответил Лэнг и, подойдя к комоду, вынул оттуда сложенные брюки. — А что случилось?

Фрэнсис замялся, как будто тщательно подбирал слова.

— Греческий православный священник, которого вы попросили перевести текст, тот, что приехал из Стамбула…

— Стрентеноплис.

— Да, отец Стрентеноплис. Его нашли час назад.

У Лэнга возникло ощущение, будто он пытается, не жуя, проглотить что-то очень большое, такое, что наверняка не пролезет в глотку.

— Нашли?

— В Тибре.

— Он упал в реку? — спросил Лэнг, хотя отлично знал, что это не так.

— Нет. Разве что если допустить, что он ходил по городу с привязанным к ногам стофунтовым якорем.

— Кто?.. Я хочу сказать, что невозможно среди бела дня бросить в реку человека с привязанным к ногам якорем так, чтобы этого никто не заметил. На улицах толпы народу. Кто-то должен был это увидеть.

Фрэнсис удивленно вскинул брови:

— А почему вы решили, что это было сделано среди бела дня?

Неостывший кофейник, несъеденый завтрак и приготовленный воротничок на комоде, подумал Лэнг.

— Я угадал?

Фрэнсис несколько раз кивнул:

— В полицию было множество звонков. Конечно, все путались с маркой грузовика, его цветом и даже в том, сколько человек там было.

— И конечно, никто не запомнил номера?

— О нет, как раз запомнили. Ватиканская служба безопасности сообщила, что полиция нашла брошенный грузовик. Его угнали накануне. — Фрэнсис пристально посмотрел на друга: — Лэнг, вы что-то недоговариваете мне.

Лэнг положил сумку на свою кровать и принялся перекладывать туда из комода рубашки и белье. Он был уверен, что его слова слушает не только Фрэнсис:

— Увы, дружище, довольно много. Считайте это моей заботой — я не желаю, чтобы с вами случилось то же, что и с отцом Стрентеноплисом. — Он замер с рубашкой в руке. — Якорь — это символ…

— Святого Клемента. Его выбросили за борт, привязав якорь к ногам.

Лэнг застегнул молнию на сумке:

— Жестоко, но эффективно. Даже если учесть, что Тибр не море, но футов десять в нем наберется. Увидимся, когда вы вернетесь домой.

— Вы возвращаетесь в Атланту?

Враги Лэнга, подслушивающие сейчас этот разговор, уже знают об этом или скоро узнают.

— Да — для начала.

Фрэнсис поднялся:

— Лэнг, прошу вас. Откажитесь от перевода этого евангелия. Оно не стоит жизни. Отдайте его тем, кому оно нужно. Хватит убийств, хватит…

Лэнг крепко обнял друга:

— Да, Фрэнсис, узнаю извечного миротворца. Беда в том, что я не знаю, кому его отдать, и вовсе не уверен, что он отзовет своих псов, если я послушаюсь вашего совета.

Мысли Лэнга прервало появление стюардессы, которая извлекла щипцами из коробки горячее влажное полотенце и протянула ему. Рейлли потер лицо и бросил полотенце на подлокотник, откуда его должны были вскоре забрать теми же щипцами.

Первая из трудностей состояла в том, что он не имел никакого представления, кто же прикладывает такие усилия, чтобы помешать ему прочесть Евангелие от Иакова. Напрашивался очевидный ответ — какая-то фанатическая секта католической церкви. Но какая именно? Он не смог бы перечислить все секты и тайные течения. «Пегас» можно было смело отбросить — слишком большие трудности ждали бы эту организацию в случае его насильственной смерти. Кроме того, «Пегас» пользовался услугами профессиональных убийц. А люди, покушавшиеся на его жизнь — по крайней мере в Праге и Риме, — профессионалами не были, чему можно было только радоваться. Пока что нельзя было понять, кто подготовил взрыв в его квартире — настоящий профессионал или какой-нибудь психически больной молокосос, которому не давали покоя лавры Тимоти Маквея[30]. За годы, прошедшие с тех пор, как этот безумец в Оклахоме убил в один миг свыше 150 человек, кто угодно и когда угодно может узнать в Интернете, как сделать взрывчатку из нескольких общедоступных химических элементов. А этот взрывник поступил по-другому: предпочел бытовой газ.

Нечего сказать, приятные размышления.

У него не было ни одной зацепки, вообще ничего, кроме непереведенного евангелия и надежды на то, что, прочитав его, можно будет вычислить тех, кто настолько сильно стремится не допустить обнародования этого текста, что готов убить и его, и всех, кто оказывается рядом.

Лэнг почти до предела откинул спинку кресла, нажал несколько кнопок и уставился на засветившийся экран, где разворачивалась какая-то бессмысленная комедия.

II

Мейкон,
округ Бибб, Джорджия
На следующий день

Как только Джерранто заметил человека во владениях Лэнга, Ларри Хендерсон подумал, что его ждут неприятности. Парень, одетый в совершенно новый джинсовый костюм — Ларри давно не видел такой новой одежды, — определенно явился из города. И сверкающие ботинки тоже новехонькие. На шее бинокль, фотокамера со здоровенным объективом, а в руках книга с фотографиями птиц. Он сказал, что увлекается птицами и приехал сюда, потому что слышал, будто возле ручья водится дятел особого вида.

Скажите на милость, кому придет в голову шляться в зарослях, где полно гремучих змей и щитомордников, чтобы посмотреть на какого-то дятла? Полная чушь.

Но потом, к несчастью для Ларри, выяснилось, что не такая уж это и чушь. Особенно если учесть, что этот тип шлялся совсем рядом с теми местами, которые Ларри совершенно не хотел показывать посторонним, — свежим урожаем марихуаны и неглубокими могилками, где лежали люди, погибшие во время штурма домика соседа, этого адвоката из Атланты.

Как только эта мысль пришла Ларри в голову, он понял, что история, которую рассказал пришелец, смердит сильнее, чем рыбина, неделю провалявшаяся на берегу.

И он оказался прав.

Через два дня нагрянули федералы, налезли, как муравьи из развороченного муравейника. Чтобы найти посевы, им понадобилось меньше минуты; похоже, они точно знали, где искать.

И Ларри оказался по уши в дерьме. Точнее говоря, в федеральном центре предварительного заключения в Мейконе.

Единственным просветом во всех этих неприятностях было то, что сосед, адвокат из Атланты Лэнг Рейлли, пообещал, что с радостью отдаст должок, если Ларри это потребуется. И как-то вечером, когда по телевизору не было ничего интересного, Ларри из чистого любопытства поискал его в Гугле. На Рейлли там оказалось аж пять или шесть страниц.

Адвокат отстоял бывшего мэра Атланты от всех обвинений в коррупции, так что тот отделался двумя годами за неуплату налогов. И еще у него были серьезные разногласия с какими-то суровыми людьми, потому что его неприятности не ограничивались налетом на домик в этой глуши, а у него еще и квартиру взорвали.

Ну, с кем там Рейлли был в такой ссоре, Ларри не касалось. Достаточно и того, что он сам недавно выручил Рейлли из большой беды и теперь просил вернуть долг.

Ларри сидел в столовой за ленчем, состоявшим из сэндвича, жареной картошки и клубничного желе, и вдруг к его столу подошли двое охранников.

— Хендерсон, к тебе пришли! — рявкнул во все горло один из них (говорить обычным тоном было бессмысленно — в гуле двух сотен голосов его не расслышали бы и на расстоянии вытянутой руки).

Напарник говорившего застегнул у Ларри на ногах тонкие браслеты; тот знал, что это делается всего лишь для проформы, но все равно покраснел от стыда. Ну а прочие заключенные, похоже, обратили внимание лишь на то, что Ларри оставил на столе недоеденную пищу.

Он откусил от сэндвича сколько смог и, жуя на ходу, последовал за охранником. Второй шел сзади. Свое желе Ларри и по доброй воле охотно уступил бы товарищам по несчастью, а вот картошки было по-настоящему жалко, несмотря даже на то, что за то не очень продолжительное время, что он провел здесь, ее давали в полдень уже пятый раз.

Они спустились в лифте, а затем пошли по длинному коридору через несколько дверей. Каждый раз, когда они проходили в очередную дверь, за спинами у них громко щелкал засов, и лишь после этого открывалась следующая дверь. В конце концов его ввели в маленькую — восемь на восемь футов — комнатенку, где помещались два стула, разделенные металлическим столом. На одном из стульев сидел Рейлли.

Лэнг встал и протянул заключенному руку. Охранники сняли с Ларри кандалы и вышли. В оранжевом комбинезоне вид у Ларри был поистине дурацким.

— Приветствую, Ларри. Как дела?

Ларри обвел взглядом комнату:

— Конечно, «тюрьма — отнюдь не камень стен», но все-таки противно.

Несомненно, Ричард Лавлейс[31]. Да, вот еще одно из преимуществ гуманитарного образования — безошибочно узнаешь даже английских «поэтов-кавалеров».

Впрочем, вопрос, конечно, он задал дурацкий. Лэнг решил начать заново:

— Похоже, у меня появилась возможность отплатить услугой за услугу.

— Боюсь, ничего тут не сделаешь. — Ларри опустился на стул одновременно с Лэнгом. — Вы небось сами догадались, что фараоны выгребли подчистую все, что было у нас в доме. Все, что мы с матерью скопили. Я не прошу милостыни, но…

Лэнг поднял руку:

— Ни о какой милостыне и речи быть не может. Я и вся моя семья перед вами в долгу, в очень большом долгу, и сейчас вы предоставили мне возможность его вернуть.

У Ларри немного полегчало на душе. Хендерсоны никогда не были богачами, но и нищенствовать им тоже не приходилось. Пусть адвокат был из Атланты, места настолько развращенного, что женщин там заставляли голышом танцевать в барах (по крайней мере, Ларри слышал о таком), но говорил Рейлли так, будто жизненные принципы у него были такие же, как у обитателей округа Ламар.

Лэнг вынул из портфеля стопку бумаг и положил на стол:

— Вот копия обвинительного заключения. Прежде всего, вы обвиняетесь в том, что выращивали марихуану с целью продажи. А отсюда еще несколько пунктов — перевозка для продажи, торговля и тому подобное.

На сердце Ларри вновь рухнула свинцовая гиря.

— Все так и было. Я виноват. Сколько мне сидеть?

Лэнг покачал головой и чуть заметно улыбнулся:

— Было это или не было, но вы не виноваты, пока этого не скажет суд. А теперь расскажите мне подробно, что и как произошло.

Ларри так и сделал. Начал он с любителя птичек, которого никак не решался связать напрямую со своими бедами, и закончил налетом полиции на свой дом.

— Вы можете точно вспомнить число, когда обнаружили этого человека в своих владениях?

Ларри задумчиво почесал подбородок:

— Вторник это был. Мать всегда делает завивку по вторникам. Точно, во вторник. Последний вторник перед тем, как меня арестовали.

Лэнг взглянул на бумаги, которые привез с собой:

— А обвинение вам предъявили через тринадцать дней после того, как вы встретились с этим любителем птичек.

— Вы думаете, что он имеет к этому какое-то отношение?

— Я думаю, самое прямое и непосредственное.

— Надо было пристрелить его, пока была возможность.

Судя по впечатлениям, которые Лэнг вынес из их краткого, но очень эффектного знакомства, Ларри говорил вполне серьезно.

Рейлли оперся локтями на стол и свел кончики пальцев.

— Если бы вы его пристрелили, ваши неприятности были бы несравненно серьезнее, чем сейчас.

— Но и ему тоже было бы не до веселья… Послушайте, так сколько времени я тут проторчу?

Лэнг раздул щеки и медленно выдохнул:

— Честно, даже не знаю, что и предположить. Если вас признают виновным, это одно, а если вы решите сотрудничать…

— Сотрудничать?

— Ребятам из Управления по борьбе с наркотиками наверняка очень захочется узнать, кому вы продавали товар, и все такое…

Ларри покачал головой. Среди Хендерсонов никогда не было предателей.

— Нет, этого не будет.

Лэнг поднялся и защелкнул портфель, показывая, что разговор заканчивается:

— Это, конечно, только вам решать. Но, каким бы ни оказался сценарий, до обсуждения срока заключения еще очень далеко.

— Но если я это сделал?..

Лэнг перегнулся через стол:

— Властям еще долго придется выяснять, действительно ли вы сделали то, в чем сознались, или нет. Сейчас же — маленький совет. Забудьте слова «я это сделал». А второе, наоборот, запомните: здесь, рядом с вами, обязательно найдутся люди, готовые заявить под присягой, что вы говорили все, что нужно следствию, лишь бы им смягчили за это приговор.

Дверь открылась. Ларри посмотрел на появившегося надзирателя, на Лэнга, который поднялся, чтобы уйти. Ларри не слишком поверил в предупреждение насчет того, что кто-то может пойти на лжесвидетельство, чтобы получить какую-то выгоду для себя. Если это правда, то здесь, наверное, собрались совсем уж никчемные люди.

— Лэнг…

Тот обернулся уже возле самой двери и вопросительно взглянул на арестованного.

— Если не слишком трудно, то, может быть, когда поедете в суд или куда еще… Если будет время…

Рейлли усмехнулся:

— Ларри, говорите прямо.

— Да я насчет матери. Она же у меня никогда не оставалась одна…

Лэнг громко хохотнул:

— Могу вас успокоить: и не останется. Мы с вами разговариваем, а Герт как раз сейчас устраивается в комнате, где раньше жил ваш сын, — до тех пор, пока все это не кончится.

Лэнг никогда еще не видел такого счастливого выражения на лице человека, одетого в тюремный комбинезон.

III

Округ Ламар, Джорджия
19:28, тот же день

Лэнгу нужно было пройтись. Он не рассчитал своих сил и объелся. Начал он с томатного желе, после чего ему подали добрую порцию овощей «прямо с грядки», домашний кукурузный хлеб, потом ветчину, поджаренную в собственном соку, и на закуску пирог-кобблер с персиками. Ощущая легкие угрызения совести, он оставил Герт и Дарлин убирать со стола (на этом настояла хозяйка, тогда как Герт смерила Лэнга недовольным взглядом). Манфред, естественно желавший отсрочить время сна, вызвался пойти вместе с ним, а это автоматически означало, что к компании присоединится Грампс, которого только сегодня забрали из приюта.

У прогулки, помимо удовольствия и стремления разогнать тяжесть в желудке, была еще одна цель. Лэнг неторопливо, но целеустремленно двигался вдоль грунтовой дороги, которая вела к шоссе. Времени он не жалел. Постоял, пока Манфред ловил нескольких ранних светлячков, появившихся, как только стало смеркаться, потом смотрел, как Грампс раскапывал попавшуюся нору, тщетно пытаясь поймать обитавшего там зверька. Остановились они, немного не доходя до дороги. Лэнг нисколько не удивился, увидев стоявший на обочине седан «Форд», в котором и без маркировки нетрудно было угадать полицейскую машину. Проводя крупные дела, Управление по борьбе с наркотиками надолго сохраняло наблюдение за местами, где жили подозреваемые, в надежде поймать и другую рыбу. По крайней мере, так они всегда объясняли свои действия.

Лэнг подозревал, что они могут руководствоваться и другими мотивами, в частности опасением, что собственности обвиняемого, которая подлежала конфискации в случае осуждения, может быть причинен серьезный ущерб.

Как бы там ни было, правоохранительные органы США, обладающие неограниченными ресурсами, будут охранять Герт и Манфреда, невзирая даже на то, что отец семейства, адвокат, может всерьез готовиться положить их на обе лопатки.

Лэнг ухмыльнулся. Нет, ну не замечательная ли это система, а?

Он мог поручиться, даже не видя никого, что в лесу поблизости, так, чтобы можно было следить за домом со всех сторон, скрываются и терпеливо кормят комаров и москитов еще несколько агентов.

Лэнг повернулся, взял Манфреда за руку и направился обратно. Именно в надежде на то, что федералы будут следить за фермой Ларри — ну хотя бы некоторое время, — он и уговорил Герт предложить Дарлин поселиться у нее. Ну, и на то, что те, кто так жаждет его смерти, вряд ли догадаются, что он вернется на то самое место, где его чуть не убили.

По крайней мере, у него будет немного времени, прежде чем они догадаются.

Уже в аэропорту Атланты он заметил «хвост» из двух человек и нарочно громко, так, чтобы они могли услышать, назвал таксисту нужный адрес, прежде чем усесться на заднее сиденье.

Потом таксист дважды заблудился, потому что плохо (как выяснилось) знал город и еще хуже понимал указания Лэнга. А тому оставалось лишь представлять себе растерянность «нянек», когда его машина вдруг поворачивала и мчалась в обратную сторону. Такие маневры водитель повторил несколько раз, причем без всяких видимых причин.

В общем, он порадовался, когда такси наконец-то остановилось перед церковью Фрэнсиса. «Шевроле» преследователей приткнулся к противоположному тротуару, прежде чем Лэнг выбрался из машины.

Расплатившись, Рейлли вошел в церковь, пересек ее и оказался в доме священника. Там он сразу направился в спальню Фрэнсиса и отыскал «браунинг», который спрятал перед отъездом в Рим. Потом взял ключи от видавшей виды «Тойоты», предоставленной приходом в пользование его другу, и, не выходя из дому, перешел в расположенный за церковью гараж.

Когда он удалялся на неприметной «Тойоте», «Шевроле» неподвижно стоял перед церковью.

Теперь оставалось надеяться, что Герт тоже удастся благополучно избавиться от слежки.

На следующее утро Лэнг взял напрокат автомобиль и отправился в Мейкон. По пути он остановился в Барнсвилле — центре округа — и через знакомого по учебе договорился об аренде кабинета под офис. Ему предстояло на некоторое время превратиться в провинциального юриста, имеющего только одного клиента.

Потом его мысли вернулись к нынешним событиям. Он вполуха слушал болтовню сына, который уговаривал его обязательно завтра пойти на пруд ловить рыбу. Лэнг отделывался двусмысленными ответами, а сам перебирал в памяти известные ему факты.

В Евангелии от Иакова имелось нечто такое, что кто-то чрезвычайно хотел скрыть. Так сильно хотел, что убивал ради этого направо и налево. Единственное указание на заинтересованных лиц могло содержаться в самом тексте евангелия. Чем дольше он будет тянуть с переводом, тем больше вероятность, что загадочные убийцы все же смогут разыскать его. И, что было гораздо хуже, росла вероятность того, что они отыщут его сына.

Но как же все-таки раздобыть текст документа в виде, годном для прочтения? В Интернете ему удалось найти лишь несколько университетов, где имелись специалисты по античному коптскому языку. А это значило, что любая поездка в какой-либо из этих университетов окажется предсказуемой. Лэнгу совершенно не хотелось, чтобы очередной жертвой стал какой-нибудь незнакомый ему профессор.

Он извлек из кармана «блэкберри» и вывел на экран расписание командировок фонда на две ближайшие недели. Обычные европейские и южноамериканские поездки пропустил сразу. Дамаск. Карачи. Стамбул.

Стамбул… Что-то было с ним связано…

A-а, вот что — кажется, именно оттуда православный патриарх отправил в Рим отца Стрентеноплиса. Лэнг смутно припоминал, что в эпоху Византийской империи патриархи были в Иерусалиме, Антиохии, Александрии и Константинополе. А сейчас? Он совсем было собрался позвонить Фрэнсису, но вспомнил, что как раз в это время священник должен находиться где-то над океаном между Римом и Атлантой. Поэтому он взял телефон обеими руками и, старательно прицеливаясь пальцем, набрал электронное письмо Саре.

Через час он лежал рядом с Герт в старинной кровати с пологом. Она не спала и ворочалась.

— Ты уверена, что Дарлин не против того, что мы тут расположились? — спросил Лэнг.

— Она расстроится, когда мы уедем. Точнее, расстроится, когда уедет Манфред.

С одной стороны, Рейлли считал само собой разумеющимся, что все восхищаются его замечательным сыном, но, с другой стороны, немного удивлялся тому, что немолодой женщине может нравиться, когда под ногами крутится малыш.

Как будто прочитав его мысли (такое случалось так часто, что Лэнгу становилось страшновато), Герт повернулась к нему:

— Дарлин просто счастлива, что рядом с ней кто-то есть, когда ее муж угодил в тюрьму. Она не оставалась в одиночестве с семнадцати лет. Да и с тех пор, как в доме последний раз был ребенок, прошло очень много времени.

Пожалуй, Лэнг недооценил силу материнского инстинкта.

Под дверь тонкой полоской просачивался свет, в котором Лэнг сумел разглядеть силуэт Герт. Она смотрела на него, опираясь локтем о подушку и положив щеку на ладонь:

— Она будет очень рада оставить его у себя…

Мягкая крученая подача.

— …Так что я могла бы помочь тебе отыскать тех, кто так надоедает его отцу.

Перемена темпа и атакующий удар навылет.

— А ты думаешь, это разумно — доверить трехлетнего малыша почти незнакомой женщине?

Герт немного помолчала, по-видимому подбирая слова.

— Я говорила с Дарлин. Она хорошая женщина. Не будь она такой, я заметила бы это. Кроме того, ты ведь сам сказал, что дом караулят федеральные агенты.

— Но ведь они здесь не для того, чтобы охранять Манфреда.

Герт изменила позу и опустила голову на подушку:

— Сколько времени нас не будет?

Лэнг не мог не заметить, что Герт говорила во множественном числе. Она уже приняла решение — ее сын останется здесь, на попечении Дарлин. Он же решил не указывать на это:

— Пока не знаю. Завтра должно кое-что проясниться. У меня назначен медицинский осмотр, а потом я забегу в офис и поговорю с Фрэнсисом. Вероятно, что-то прояснится.

Еще долго после того, как Герт, судя по ровному дыханию, заснула, Лэнг думал, почему же она так уверена, что его сыну будет хорошо с Дарлин. Оставалось полагаться на то, что мать ребенка уже поступала так за минувшие три года. А это в свою очередь наводило на не слишком приятные размышления.

IV

Бююкада, Принцевы острова,
Мраморное море, Турция
Через неделю

Призывы муэдзинов с балконов множества минаретов отчетливо разносились над водой, хотя сами мечети на фоне отдаленного анатолийского побережья казались чуть ли не иголками. Электронные усилители добавили громкости звучащим пять раз в день призывам к молитве, но, увы, не привнесли в эти душераздирающие завывания ни грана мелодичности.

Расположившись на корме парома, Лэнг смотрел на проплывавший мимо мыс Сераль и дворец Топкапы, где жили султаны Османской империи. И любовался видом, который открывался перед правителями Ближнего Востока на протяжении четырех с половиной веков — устьем бухты Золотой Рог, соединяющейся с Босфором, отделяющим Европу от Азии. Один город — две части света. Сейчас по проливу проходил сильно возвышавшийся над водой русский супертанкер. Он порожняком направлялся на север, к нефтяным месторождениям Черного моря.

Рейлли вспомнил о международных осложнениях, причиной которых эти суда служили на протяжении многих лет. Русские упорно не желали тратиться на местных лоцманов, но сдались после разлива нефти, случившегося из-за того, что их танкер сел на камни менее чем в миле от турецких берегов.

Принадлежащий фонду «Гольфстрим» доставил Герт и Лэнга к самой таможне, расположенной немного в стороне от главного терминала. Там они купили визы за шестьдесят долларов (можно было расплатиться также и евро, и турецкими лирами) и получили право покинуть аэропорт. Как они и ожидали, таможенного досмотра не было, так что и Лэнг, и Герт располагали оружием, а под рубашкой Лэнга была спрятана очередная копия Книги Иакова. Такси, где тоже можно было расплачиваться разной валютой, доставило их в Каракой; там из лабиринта причалов то и дело отходили паромы. В Стамбуле следовало передвигаться по воде, если только это было возможно — это позволяло избежать многолюдных улиц и тесных переулков. Лэнг обратил внимание на то, что примерно половина женщин закрывает головы — часть ограничивалась веселенькими пестрыми платками, а часть ходила в едва не волочащихся по полу мешковатых черных платьях с длинными рукавами; лица эти женщины прятали за чадрами, из-под которых виднелись одни только глаза.

— Тараканы! — прошипела Герт, даже не пытаясь скрыть презрения к женщинам, безропотно позволяющим мужчинами помыкать собой, как им угодно.

Девяносто процентов турок исповедуют ислам, преимущественно его суннитскую ветвь. Однако по конституции Турция является светским государством со свободой вероисповедания. В университетах не положено носить фески и другие одеяния, которые предписывает религия. Турция была единственной исламской демократической страной во всем мире, однако в последнее время она стала понемногу сдавать свои позиции. Новый президент постоянно демонстрировал свою преданность религии…

Тут его дернули за рукав:

— Пойдем посмотрим!

Следом за Герт Лэнг направился к носу, и почти сразу же гудок известил об окончании рейса. Лэнг видел белые двух- и трехэтажные дома, окружающие маленькую гавань, где стояли, вероятно, сотни лодок и лодочек, а почти такое же количество носилось по сапфировой воде, словно водяные жуки. Над всей этой сценой возвышались зеленые холмы, на которых ровными рядами, словно товары на магазинных полках, белели дома.

— Что-то я машин не вижу, — удивился Лэнг.

— А их здесь и нету, — пояснила Герт. — Они запрещены. Только полицейские и мусоровозы.

Герт, вероятно, читала путеводитель. А может быть, успела побывать здесь в прошлой жизни, в годы недоброй памяти холодной войны, с каким-нибудь заданием из тех, о которых ни она сама, ни Лэнг не хотели вспоминать. Ну а Лэнг впервые оказался в бывшей столице Восточной Римской, потом Византийской, а потом Османской империи. Архипелаг Принцевы острова получил свое название потому, что в шестом веке здесь построил дворец император Юстин II. Позднее здесь возникло множество монастырей, служивших заодно местом ссылки чрезмерно амбициозных членов правящих фамилий и провинившихся чиновников. При этом их частенько дополнительно ослепляли, отрезали носы или языки или кастрировали. Византийцы знали, как сделать так, чтобы ни опасный родственник, ни его потенциальные наследники больше не причиняли хлопот.

С распространением в конце девятнадцатого века пароходного сообщения с материком, острова с их пляжами и лесистыми холмами превратились в популярный курорт. Жили здесь и различные видные иностранцы, например Лев Троцкий.

Лэнг наконец-то обратил внимание на вереницу повозок, запряженных лошадьми и, по-видимому, ожидавших прибытия парома. Среди повозок и пешеходов мелькали велосипедисты.

— Надеюсь, на нас хватит повозки, — сказал он, следуя за торопившимися на берег пассажирами.

— Тебе было бы полезнее прокатиться на велосипеде, — усмехнулась Герт.

Лэнг взял ее под руку; они обогнули кучку непрерывно смеющихся девушек, по виду учениц старших классов. Все они были с непокрытыми головами.

— В другой раз, когда у меня будет чуть поменьше сломанных костей.

— Тогда, может быть, верхом?

— Я стараюсь не иметь дела ни с одним существом, которое было бы крупнее и глупее меня.

Как только они сошли с трапа, Лэнг приостановился, ошеломленный сложной смесью запахов — кофе, свежий хлеб, жареное оливковое масло, конский навоз и разнообразные сладости. Они с Герт оказались в поселке, состоявшем из магазинов, ресторанов, маленьких гостиниц и каких-то контор, назначение которых можно было понять, только зная турецкий язык. За столиками в локантах — кафе на открытом воздухе — посетители попивали из маленьких чашечек, похожих на песочные часы, сладкий фруктовый чай. Настроение у всех — и тех, кто только что сошел с парома, и тех, кто уже находился здесь, — было праздничным. Казалось, будто все тут говорили одновременно.

И еще можно было подумать, что приморский курорт, в самом сердце которого стоял сейчас Лэнг, вместил весь мир.

Держа под руку Герт и с чемоданом в другой руке, он начал протискиваться сквозь толпу добродушных отпускников к повозке, запряженной парой упитанных лошадей. Возница, одетый в джинсы и рубашку-гольф, размахивал табличкой с напечатанной на ней фамилией Лэнга.

Фрэнсис, устраивавший этот визит, позаботился обо всем.

— Монастырь Святого Георгия? — спросил на всякий случай Лэнг.

Возница кивнул, добавил что-то по-турецки и жестом предложил забираться в коляску. Лэнг не стал помогать Герт. Она наотрез отвергала любые попытки, пусть даже самые любезные, показать, что она, как женщина, нуждается в каком-то особом по сравнению с мужчинами отношении.

Без какого-то видимого сигнала возницы лошади тронулись с места и неспешно двинулись по улице; копыта отстукивали по мостовой бодрый синкопированный ритм. Потом, не замедляя хода, повозка покатила вверх по склону. В отсутствие современного самоходного транспорта дорога выглядела точно так же, как век, а может быть, и больше тому назад. Вид на море то и дело закрывали то большие виллы, то коттеджи поменьше, а то и чуть ли не лачуги, уже давно забывшие, когда их ремонтировали или хотя бы красили. Но и они были оплетены роскошными оранжевыми и лиловыми бугенвиллеями.

Возле каждого откоса возница давил на скрипучую рукоять тормоза, заставляя лошадей сбавить шаг. Вскоре они достигли вершины острова, узкого хребта, который, казалось, отвесно обрывался вниз. Турецкий берег чуть виднелся вдали пурпурной тенью. Другие острова казались изумрудами, разбросанными по безмятежному морю. Лэнг так засмотрелся, что даже не заметил, как вдруг усилился ветер, бивший ему в лицо. Но тут его рука сама собой стиснула борт коляски, и он вернулся к действительности. Между тем коляска устремилась под уклон с почти устрашающей скоростью и опасно раскачивалась, наклоняясь то к глубокой долине, простиравшейся внизу справа, то к пропасти глубиной в несколько сотен футов, на дне которой угрожающе торчали прибрежные скалы. Что это — местный обычай или их везет сумасшедший?

Лэнг наклонился к вознице. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, тот нагнулся, с громким рычанием выдернул металлическую чеку, и дышло вместе с упряжкой отделилось от коляски, которая продолжала сама собой катиться под гору. Потом возница соскочил на единственный клочок, где росла трава, и ловко перекатился. Лэнг увидел (а может быть, ему показалось), как он широко улыбнулся.

Больше прыгать было некуда. Разве что в пропасть.

Было ясно, что рассчитывать на то, что коляска свернет там, где невдалеке дорога исчезала за деревьями, не приходилось.

Как всегда бывало в тех случаях, когда события развивались слишком быстро, в голове у Лэнга они как будто замедлились.

Перед ним болталась ручка тормоза. Ухватившись за перекладину, отделявшую сиденье пассажиров от кучерского, Лэнг наклонился вперед. Но до ручки не дотянулся.

Изгиб дороги делался все ближе; гигантская пасть разевалась, чтобы поглотить коляску вместе с пассажирами. А коляска, несмотря на замедленность всего мира, продолжала разгоняться.

Поняв, что он делает, Герт крепко схватила его за ремень, чтобы Рейлли мог дальше податься вперед.

Лэнг скреб ногтями по деревянной рукояти, но, даже вытянувшись, насколько был способен, не мог обхватить ее.

Впереди дорога уходила в сторону, а прямо впереди зияла пропасть.

V

Бююкада
Несколькими минутами ранее

Инспектор национальной полиции Мустафа Азиз стоял за своим столом. Он уже давно пытался успокоить этого человека и наконец-то начал понимать, что тот говорил. Что-то вроде того, что его связали, заткнули рот и отволокли в лес. А перед этим выкинули из фаэтона, который его кормит. Он взял пассажира, который попросил отвезти его на один из местных пляжей, а потом тот достал нож и отобрал повозку.

Похоже, чего-то в этом рассказе недоставало. Во-первых, только сумасшедший мог решиться украсть повозку и лошадей на маленьком острове, где похищенное непременно найдут, причем очень скоро. Во-вторых, у хозяина лошадей не отобрали денег, которых, впрочем, было совсем немного. Поэтому такой обычный мотив, как деньги, отпадал. В-третьих, преступность на острове почти полностью сводилась к карманным и другим мелким кражам и крайне редким кражам со взломом.

Тут инспектор поморщился. Именно из-за почти полного отсутствия преступности ему и приходилось дослуживать последние годы перед пенсией в этом болоте, где вообще не было никакой политики, и охранять туристов и отпускников от любителей вырывать у женщин сумочки. От работы здесь, конечно, не надорвешься. Но и не восстановишь репутацию, которой в прошлом он заслуженно гордился.

Когда-то перед молодым Азизом открывалась многообещающая карьера и жизнь казалась восхитительной, как цветущий плодовый сад. А потом случилось то, что он всегда называл про себя делом Мохаммеда Садберка.

Садберк был политиком, причем достаточно заметным, так что когда жена сообщила о его исчезновении, за поиски взялась не только полиция безопасности, где служил Азиз, но и тайная полиция, и даже силы быстрого реагирования «Юнис». Политик, по слухам, собирался в инспекционную поездку по юго-востоку ст