/ Language: Русский / Genre:love_contemporary

Нежный фрукт

Галина Куликова

Личная жизнь профессора Грушина решительно не задалась. Он не умеет покорять женщин и страдает оттого, что ни разу не был женат. Друзья и родственники изо всех сил пытаются помочь ему обрести семейное счастье. Доведенный до отчаяния, Грушин соглашается жениться вслепую на библиотекарше из небольшого городка. Он никогда ее не видел и знает лишь то, что бедняжке тоже страшно не везет в любви. Что выйдет из этой затеи, не знают ни он, ни она. Однако результат оказывается сногсшибательным!

ruru FB Editor v2.0 18 February 2010 b278e34c-2b9e-23de-9820-11b1e2d8b4d5 1.0 Нежный фрукт / Галина Куликова АСТ Москва 2009 978-5-17-063839-0

Галина Куликова

Нежный фрукт

Глава 1

– Обожаю фильмы в стиле «нуар», – сказала Элина с мечтательным выражением лица и закурила сигарету, эффектно втянув щеки. – Они такие мрачные и феерические!

На пару секунд она сделалась похожей на Марлен Дитрих. Правда, Грушин этого не оценил. Он смотрел мимо, разглядывая улицу, которая лежала перед ним в теплой дымке.

Парочка сидела на веранде летнего кафе, в глубине, под тентом. Время от времени сюда залетал ветерок, чтобы взъерошить волосы и разметать салфетки.

– Ты смотрел «Призрачную леди»? – спросила Элина, следя за тем, чтобы огонек восторга в ее глазах казался искренним. – Такая мощная режиссура.

– Не смотрел, – признался Грушин, отрываясь от наблюдения за воробьями, которые устроили коллективную драку под липами. – Я больше люблю комедии. Особенно с Бурвилем.

– Серьезно? – удивилась Элина и натужно улыбнулась.

Она попыталась вспомнить хоть одну картину с Бурвилем и не смогла. Тем для разговора больше не было. За час, который прошел с начала ужина, все заготовленные темы оказались исчерпаны. Ни одна не сработала, как надо. Грушин оставался таким же скованным, как в самом начале их знакомства. Надеяться на то, что он сам найдет выход из положения, было так же глупо, как ждать снегопада посреди августовской жары.

– Слушай, а над чем ты сейчас работаешь? – поинтересовалась Элина, испытывая страстное желание схватить со стола сахарницу и треснуть Грушина по его умной голове. Если уж ей не удается его заинтересовать, то хотя бы вывести из себя. – Я знаю, что ты известный ученый, физик. Но чем конкретно ты занимаешься, даже представления не имею.

Грушин обратил к ней просветлевшее лицо и, бросив в свой чай один за другим шесть кусочков сахара, охотно ответил:

– Если не вдаваться в подробности, а говорить попросту, то я занимаюсь компьютерным моделированием образования и эволюции дефектной структуры материалов и радиационно-стимулированных фазовых превращений.

– А! – сказала Элина, выпустив дым в сторону изящным облачком.

У нее был отличный маникюр; ногти, покрытые свежим лаком, блестели и притягивали к себе взгляд. Этот алый лак должен был возбуждать Грушина, но, по правде сказать, он его пугал. Красные ногти, высокие каблуки, чересчур откровенные взгляды... Все это в его представлении было связано с женщинами-вамп, делающими из мужчин марионеток.

– Куда-то наш официант пропал, – заметила Элина, озабоченно повертев головой. – Пойду поищу его. Очень хочется мороженого. Так жарко, ты не находишь?

Она вскочила и метнулась по проходу к двери, ведущей непосредственно в кафе, находящееся под крышей. Однако, очутившись внутри, вместо того чтобы звать официанта, Элина достала мобильный телефон и быстро набрала номер.

– Костик, ты сволочь! – выпалила она, когда услышала в трубке знакомый голос. – Ты сказал, что Грушин любит фильмы «нуар». Я как дура смотрела все эти «Просыпаюсь с криком» и «Они живут ночью», заучивала фамилии режиссеров, а оказалось, что твой дружок сходит с ума по дешевым французским комедиям!

– Но послушай, Элина...

– Что – Элина? – передразнила она. – Немедленно скажи мне, что ему близко.

– Кроме работы?

– Может быть, вы куда-нибудь вместе ездили, что-то делали. Футбол, бокс, дайвинг... Китайская философия, наконец! Мне нужно его чем-то зацепить.

– Ну... В прошлом году мы ездили на рыбалку...

– Отлично! – воскликнула Элина и прервала разговор. Засунула телефон в сумочку и вернулась за столик, улыбаясь самым обольстительным образом.

– Ты разминулась с официантом, – сообщил Грушин, вертя в руках чайную ложку. – Я заказал для тебя пломбир с орехами.

– Мой самый любимый сорт, – соврала Элина. – Ты такой внимательный, Дима.

При этом она подумала, что испокон веков женщины врали мужчинам, и все лишь для того, чтобы понравиться. Почему-то всяким делам, кроме любовных, вранье вредит. Но если речь идет о соблазнении, без коварства и подтасовок не обойтись.

От неожиданной похвалы Грушин пошел пятнами, сделавшись похожим на больного корью. Его дама снова закурила, отмахнувшись от наевшейся сладкого, опьяневшей осы.

На Элине было узкое платье с глубоким вырезом. Платье означало, что она рассчитывает на нечто большее, чем формальный ужин. Грушин надел костюм – не какой-нибудь праздничный, а вполне обычный, серийный. Вероятно, это была своего рода защита от нападения.

– Слушай, у меня предложение, – начала Элина, придав лицу лукавое выражение. – Что, если нам с тобой заделаться рыболовами и махнуть в выходные на водохранилище? Вдвоем. Только ты и я. Возьмем удочки, котелок, спички...

– Я не могу рвануть, – поспешно перебил Грушин. – У меня научная конференция на носу.

Ловить рыбу он не любил. Когда улов бился, спасая свою жизнь, Грушин преисполнялся жалости, снимал его с крючка и отпускал на волю. На ладонях после этого оставалось клейкое серебро – напоминание о едва не совершенном убийстве.

– Однажды я поймала вот такого карася! – Элина не желала отступаться от своей идеи и продолжала «рыбную тему».

Для нее Грушин тоже был крупной рыбой. С большой умной головой и смешно оттопыренными ушами, он сидел напротив и изо всех сил старался соответствовать моменту. Его можно было обнаружить в толпе в два счета благодаря белым волосам, выстриженным почти под корень и придававшим ему вид инопланетянина. Когда Грушин думал, он хмурился, и подчиненные в институте называли это выражение лица «умри все живое». Чтобы выглядеть дружелюбным, ему приходилось широко улыбаться. Он считал это дело довольно утомительным и не улыбался почти никогда.

Элине было обидно, что она уже подсекла Грушина – в конце концов, это их третье свидание! – уже подставила сачок, а он все продолжал бить хвостом и норовил ускользнуть. Отложив вилку в сторону, он признался:

– Я больше люблю наблюдать за птицами.

Внутри у Элины все клокотало. Однако она попыталась превратить свое тяжкое недоумение в радостное изумление:

– Надо же! А я не могу отличить жаворонка от кукушки. Может быть, свозишь меня на природу, и мы вместе послушаем птичий щебет?

Грушин представил лес, себя в резиновых сапогах, идущего по тропинке с длинной палкой в руке. И Элину, которая, конечно же, будет спотыкаться, проваливаться в ямы, царапаться о шипы боярышника или дикой малины... И все для того, чтобы он обратил на нее внимание. Он должен будет вызволять ее, заматывать царапины бинтом и, разумеется, утешать. Перед его глазами встала картина утешения Элины в диком лесу, и по спине немедленно поползли предательские мурашки. Когда от него ждали мужских поступков, Грушин цепенел.

– В этом году слишком много клещей, – быстро ответил он. – Главный санитарный врач города даже по телевизору предупреждал, чтобы никто не совался в лес без особой нужды.

Элина хмуро посмотрела на него и сказала:

– Прости, мне нужно в дамскую комнату.

Она резко встала, уронив на пол салфетку, которую еще недавно с такой тщательностью устраивала на коленях. Потом быстро пошла между столиками, и Грушин, наблюдая за ней, отметил, какой деловой и хваткой Элина казалась со стороны – даже в этом своем фантастическом платье. Когда женщине приходится самой держать судьбу за глотку, у нее почему-то не получается выглядеть обольстительной.

Как только Элина исчезла из поля зрения, он достал из кармана мобильный телефон и пробежал пальцами по кнопкам. Официант, который хотел было убрать со стола пустые стаканы, бросил лишь один взгляд на его лицо и проскочил мимо. Со стороны Грушин всегда выглядел сердитым, а когда сосредотачивался, люди вообще боялись к нему подходить. Сотрудники института благоговели перед ним. Ни у кого и мысли не возникало, что в отношениях с женщинами профессор Грушин – настоящая шляпа.

Когда ему наконец ответили, он прикрыл телефон ладонью и быстро сказал:

– Костик, это я. Мы сидим в кафе, и все катится к чертям собачьим!

– К каким это чертям?! – возмущенно спросил Костик. – Ты в своем уме? Женщина однозначно хочет завести с тобой близкие отношения, а ты, значит, опять на попятный?

Константин Белоусов, друг грушинского детства, а ныне репортер крупной московской газеты, на недавнем мальчишнике взял на себя обязательство Грушина женить. «Слыханное ли дело, чтобы такой клад пропадал даром?» – возмущался он. Сам Белоусов был весельчаком и пронырой, знал все на свете новости и на спор мог обольстить любую женщину, если только она не вызывала у него рвотного рефлекса.

– Костик, я не могу. – Грушин понизил голос, чтобы его уж точно никто не мог услышать. – Она хочет, чтобы я вез ее в лес. Или на рыбалку. Это ужасно.

– И что в этом ужасного? Не хочешь на рыбалку, вези ее домой. Дай ей выпить вина и жди, что будет. Она сама все сделает, Димыч, уверяю тебя!

– Все происходит слишком стремительно, – выпалил Грушин.

– Прекрати нюнить, – рассердился Белоусов. – Вы два раза были в компании, и ты поджал хвост, объяснив это тем, что не можешь ухаживать за женщиной на людях. Отлично! Теперь тебе устроили свидание тет-а-тет. Элине ты нравишься, в этом нет никаких сомнений...

– Почему у нее такое страшное имя?! – шепотом закричал Грушин. – Элина! Почему она не Маша и не Лена?!

– Можно подумать, с Леной дела пошли бы веселее, – ехидно заметил Костик. – Вот что: постарайся расслабиться и отпустить ситуацию. Сам ничего не предпринимай. Соглашайся на все, что она предложит.

– На все?!

– Чего это ты так всполошился? Можно подумать, она собирается тебя кастрировать. Очень интеллигентная женщина, ни в каких зверствах замечена не была.

– Думаешь, ее надо пригласить домой? – с сомнением спросил Грушин. – Тогда она начнет осматривать обстановку и критиковать мой вкус. И ей точно не понравится диван. Диван ее просто убьет.

Грушин воровато огляделся по сторонам, проверяя, не возвращается ли та, о ком они говорили.

– С какой стати? – оторопел Костик.

– Диван очень старый. Кот подрал обивку, и из подлокотников торчат нитки. Если эта Элина действует с дальним прицелом, диван ее наверняка возмутит.

– Ты хоть сам понимаешь, что несешь?! Ты хочешь жениться, да?

– Да.

– Тебе нашли подходящую женщину, потому что ты сам оказался на это не способен, так?

– Так.

– И что ты после этого делаешь? Называешь ее «эта Элина» и думаешь о каком-то диване, который может ей не понравиться!

– Я ее боюсь, – признался Грушин. – Я не дееспособен.

– Страх парализует только сусликов, – заявил Белоусов. – А ты мужчина. Постарайся расслабиться. Дыши глубоко и ровно. На все, что она скажет, отвечай улыбкой. Соглашайся с любыми ее предложениями. Поверь, если ты действительно хочешь жениться, у тебя нет выбора.

Отключив связь, Грушин залпом выпил стакан минералки. Газ ударил ему в нос, и на глазах выступили слезы. Умом он понимал, что Костик прав и что нужно перешагнуть через свой страх. Он прикинул, как будут развиваться события. Элина напросится к нему домой, они как следует выпьют, алкоголь вскружит им в голову, и тогда... Грушин позеленел, покрылся крупными мурашками и стал похож на пупырчатый весенний огурец. Мысль сблизиться с Элиной настолько ввергала его в транс. Это была совершенно чужая женщина. Запах ее духов ассоциировался у него с детством, с воспитательницей детского сада, которую он боялся до икоты.

Тем временем Элина в дамской комнате припудрила нос и критическим взором оглядела свое отражение в большом зеркале. Все было при ней. Да, она немного сухощава, ну и что? Зато выглядит свежей и здоровой, и вообще на семь лет младше сорокалетнего Грушина! Элина подкрасила губы, убрала в сумочку помаду и достала мобильный телефон. Задумчиво взвесила на ладони. Потом вышла из туалета, но на веранду не вернулась. А вместо этого во второй раз набрала номер Белоусова, который являлся, так сказать, устроителем ее предполагаемого личного счастья.

Белоусов откликнулся мгновенно и заинтересованно спросил:

– Ну что? Подвижки есть?

– Костик, это невероятно, – призналась Элина. – Он не просто не делает попытки сблизиться, он не делает ничего! Вернее, сопротивляется.

– Он тебя боится.

– И что?!

– Возьми его железной рукой за горло, – посоветовал Костик, который сам не терпел никакого диктата и насилия.

– Костик, ты знаешь: я женщина решительная и давно уже рассталась с комплексами. Но твой Грушин мне не по зубам.

– Брось, Элина. Ты имеешь дело с одинокой душой, которая только и ждет, чтобы ее приручили. У Димыча есть все, что тебе нужно: ум, обаяние, ученая степень и квартира в хорошем районе.

– Но тактика железной руки не работает! Может быть, мне прикинуться дурочкой?

– Не вздумай. Очаровательной может быть лишь та глупышка, которая не подозревает о своей глупости. Кроме того, Грушину никогда не нравились бестолковые женщины.

– А какие ему нравились? – с живым любопытством спросила Элина.

Она стояла возле полотняной ширмы, отделявшей зал от служебных помещений, и изо всех сил прижимала телефон к уху. Сновавшие мимо официанты посматривали на нее с любопытством.

– Так какие женщины ему нравятся?

– Ну...

– Только не говори мне, что он девственник.

– Да что ты! – возмутился Костик. – Я лично знаю одну даму, с которой у него был бурный роман.

– И какая она?

Элина вся обратилась в слух. Ей страсть как не хотелось выпускать из рук знаменитого физика, который ездил по всему миру с лекциями и подолгу жил за границей.

– Какая, какая, – пробурчал Костик, уже пожалев, что сболтнул лишнее.

Первая любовь Грушина ему совсем не импонировала. Она носила роскошное имя Жанна, обладала пышными формами и ходила с мечтательным видом. От нее постоянно пахло мылом и стиральным порошком, но, несмотря на избыточную чистоплотность, она вполне могла появиться на людях в рваных чулках или в юбке с оторванным краем. Однажды, когда они большой компанией справляли Новый год, Жанна вплыла в ресторан в блузке, надетой наизнанку. Грушин вел себя как ни в чем ни бывало. Все дамы решили, что он настоящий джентльмен, и только Костик был уверен, что его друг попросту ничего не заметил.

– Она... М-м... Она всегда знала, чего хочет, – увильнул от ответа хитрый Белоусов. – Эта женщина не признавала слова «нет». Так что взбодрись и действуй.

Элина тяжело вздохнула и спрятала телефон в сумочку. Выйдя на веранду, она нашла глазами Грушина. Он сидел с байроническим видом и прихлебывал чай, мутный от невероятного количества сахара. Увидев свою спутницу, растянул губы в улыбке, которой вполне можно было напугать какого-нибудь впечатлительного младенца, и сказал:

– Отличный был ужин, правда? Жаль, что он уже закончился.

«Еще бы на часы посмотрел демонстративно, – сердито подумала Элина. – Господи, ну и как с ним быть?» Она чувствовала, что Грушин не испытывает к ней неприязни. И точно знала, что он готов создать семью. Так почему бы все же не попробовать довести дело до конца? Если он такой робкий, придется отбросить сантименты и действовать решительно.

Грушин тем временем вспомнил о том, что говорил ему Костик, и стал повторять про себя: «Расслабиться. Дышать глубоко и ровно. На все, что скажет Элина, отвечать улыбкой. Соглашаться с любыми ее предложениями».

– Да, ужин был замечательный, – сказала она. – Вообще вечер удался на славу. Прямо не хочется, чтобы он заканчивался.

Она пристально посмотрела на Грушина. Тот сидел с ясной улыбкой на лице и шумно дышал. Ни одна тень не омрачала его чело.

– Может быть, нам стоит его продолжить? – шагнула навстречу своему счастью Элина.

Счастье в лице Грушина сделало очередной глубокий вдох, потом полный выдох и ответило:

– Можно и продолжить.

Элина едва верила своим ушам. Неужели победа?

– У тебя дома есть кофе? – быстро спросила она, чтобы закрепить успех. – Или заедем в магазин? Можно заодно купить бутылочку шампанского. Ты любишь шампанское?

– Мне по душе коньяк, – признался Грушин, стараясь не встречаться с Элиной глазами.

«Еще лучше, – подумала та. – Шампанским его вряд ли проймешь. Тут, действительно, нужно коечто покрепче».

Расплатившись по счету, оба принялись усердно собираться, хотя, в сущности, собирать было особо нечего. Грушин проверил, на месте ли его мобильный, а Элина бросила в сумочку зажигалку и сигареты. Потом она приблизилась и решительным жестом взяла Грушина под руку. Это было уже явным нарушением его личного пространства, однако он выстоял.

Недолго думая, они поймали такси и, не заезжая ни в какие магазины, отправились прямо к Грушину домой. В машине Элина ликовала. Грушин устроился рядом с ней на заднем сиденье, и хотя они не держались за руки, все же это была определенная близость. Настораживала только странная, законсервированная улыбка, не сходившая с его лица.

Элина почему-то была уверена, что стоит им оказаться наедине, и все пойдет как по маслу. Она возьмет инициативу в свои руки, и Грушин капитулирует. Он еще будет ей благодарен!

Грушин, в свою очередь, был весь нацелен на коньяк. Он точно знал, что без коньяка у него ничего не получится. Он вспомнил Жанну и попытался восстановить в памяти момент, когда на него накатывала волна желания. Черт его знает, почему это происходило. Кажется, потому, что Жанна ничего от него не ждала. Она все время витала в облаках и была настроена благожелательно по отношению ко всему на свете. Любовь? Отлично. А если не любовь, то кино по телевизору. Тоже неплохо! Это ее добродушное приятие любого развития событий словно снимало с Грушина ответственность. Кроме того, Жанна не обращала внимания на антураж, на то, соответствовал ли Грушин ее представлениям о романтическом герое. Если честно, он почти никогда ничему такому не соответствовал. Он просто не умел.

Женщины казались ему существами особенными, настолько отличными от него самого, что оторопь брала. Еще ни разу он не сумел разгадать ни одну из них. Женщины жили в странном мире эмоций, бесплодных мечтаний и бесконечных обид. Логика их поступков, ход их мыслей приводили Грушина в замешательство. Однако он все же был мужчиной. И его бесконечно привлекала женственность. Все эти ухищрения, предпринятые ради того, чтобы нравиться: и скользкий шелк, и тесемки, и кружевные штучки, выглядывающие из-под одежды, и перламутровые пуговицы, и завитые локоны... А еще ароматы, от которых в груди становится тесно.

Элина рассматривала грядущее соблазнение Грушина как четкую задачу из разряда тех, которые она вписывала в своей ежедневник. Она внимательным взором окинула дом, возле которого остановилось такси, и пока они ждали лифта, с интересом оглядывала подъезд. Грушин с прилипшей к лицу улыбкой невпопад отвечал на ее вопросы.

«Наверное, нужно было поменять постельное белье, – лихорадочно думал он. – Экономка уверяет, что белье должно быть накрахмалено до хруста. Или лучше вообще не тащить Элину в спальню? Диван, подранный поганцем котом, вполне сгодится для соблазнения».

Больше всего пугало то, что придется что-то говорить. Прежде чем начать действовать. Придется смотреть ей в глаза. Глаза у Элины были какими-то уж очень практичными. Нет, в глаза смотреть не хочется. Может быть, чтобы не встречаться взглядами, сразу погасить свет? Но что она в таком случае подумает?

Грушин решил положиться на судьбу и вставил ключ в замочную скважину. Замок что-то недовольно проскрипел, но все-таки открылся. Хозяин квартиры переступил порог первым, попав в чернильную тьму коридора. Тьма пахла лавандой. Как, впрочем, и все его зимние вещи, включая шапки, наполненные атласными пакетиками с травой. Этот запах напоминал ему не о лете, а о приходящей экономке, которая была одержима борьбой с молью.

Элина вошла в темноту вслед за Грушиным и ненатурально хихикнула, сразу же наступив ему на ногу. Всей кожей он почувствовал, что вот тутто и следует начать действовать. Схватить ее в охапку, долго страстно целовать, а потом вести в комнату, срывая по дороге одежду и бросая ее прямо на пол...

Эти мысли пронеслись в голове Грушина, словно ночной экспресс. Он протянул руку и включил свет. И поспешно сказал, когда Элина попыталась снять туфли:

– Можешь не разуваться. У меня нет тапок твоего размера. Да и вообще...

– А у меня ноги устали, – сказала та задорно и все-таки разулась.

Взору Грушина явились пальцы с алыми ногтями. Если ему и раньше было не по себе, то сейчас он растерялся окончательно. Женщина с босыми ногами и в нарядном платье выглядела слишком... интимно.

Элина первой прошла в комнату и теперь, не стесняясь, разглядывала обстановку, как будто попала в какую-нибудь галерею, где экспонаты выставлены для всеобщего обозрения. Грушин любил простор, поэтому ограничился минимумом мебели. Самым массивным предметом интерьера был старый сервант, напичканный бабушкиной посудой с облупленной золотой каймой.

– У тебя чудесный вид из окна, – заключила Элина. – А где твой кот? Ты говорил, у тебя есть кот.

– Наверное, где-то спит, – предположил Грушин. – Если уж он спрячется, его ни за что не найдешь. Вообще-то это не мой кот, а моего друга. Друг уехал работать за границу, на два года. Кота он оставил мне на время. Честно говоря, поганец меня недолюбливает. Мне кажется, он думает, что я украл его у хозяина и держу у себя силой.

– Кис-кис, – позвала Элина без энтузиазма. – Котик, котик! Как его зовут?

– Ганимед Ванильный Дым, – сообщил Грушин. – А попросту – Ганя. Это тайский кот, красивый, как кошачий бог.

– Ганя, Ганя! – елейным голоском повторила Элина.

На самом деле кот был ей без надобности. Больше всего на свете ей хотелось заняться Грушиным. Он находился почти что у нее в руках. Почти что.

– Если его звать, он ни за что не придет. Из вредности, – сообщил Грушин. – Хочешь, я принесу тебе теплые носки?

– Ты с ума сошел, – засмеялась Элина. – На улице такая жара. И у тебя пушистый ковер к тому же. – Она посмотрела на свои маленькие ступни и пошевелила пальцами. – Давай-ка лучше выпьем немного коньяка.

Грушин встретил ее предложение тревожным оживлением. Он принес из бара приземистую бутылку и две коньячные рюмки, опасно держа их за ножки одной рукой. Подтащил к дивану журнальный столик и водрузил все принесенное на салфетку.

– На закуску будет лимон, – сообщил он. – Но если ты не наелась за ужином, я могу сделать чтонибудь посущественнее.

Элина сказала, что лимона будет вполне достаточно, и пока Грушин возился на кухне, забралась на диван с ногами. Подлокотники были изодраны в клочья. Судя по всему, Ганимед Ванильный Дым приложил немало усилий, чтобы диван выглядел столь экзотично. Элина стала прикидывать, с чего начать наступление на Грушина. Ясное дело, им нужно поцеловаться. Но как поцеловать мужчину, который напоминает продукт, замороженный для длительного хранения? Одна надежда на коньяк.

Однако вскоре стало ясно, что надежде этой не суждено оправдаться. Они сидели на диване довольно далеко друг от друга, и когда Элина, покрутив попой, попыталась сократить между ними расстояние, Грушин неожиданно встрепенулся и с места в карьер принялся повествовать о своей недавней поездке в Канаду.

– Полет проходил нормально, – докладывал он, вцепившись в тему всеми тридцатью двумя зубами. – Стюардессы были очень милыми, и еду в самолете предлагали вполне приличную. А на сладкое давали кекс. Ты любишь кексы?

– Мг-м, – мурлыкнула Элина и отвоевала у их отчужденности еще сантиметров двадцать.

– А я вообще сладкое не ем, но тут меня просто разобрало. Я съел один кекс, потом съел кекс своего соседа. Это мой коллега Пожарский, мы летели с ним вместе. Потом стюардесса предложила мне еще один кекс, я съел и его тоже...

Кексы вылетали из него, словно пули из парабеллума. Внезапный приступ говорливости объяснялся паникой, которая накатила на Грушина в тот момент, когда он понял: вот оно! Сейчас это должно свершиться. Соединение тел, слияние губ и все такое, что расписано жизнью в каждом любовном сценарии. Он протянул руку, схватил со столика рюмку и опрокинул в себя приличную порцию коньяка. Несколько секунд спустя его обдало жаром, который бросился к щекам, окрасив их рубиновым цветом.

Элина тоже взяла рюмку, но сделала лишь небольшой глоток и поставила ее на место.

– А что было дальше? – спросила она, придвигаясь еще ближе и пытаясь глядеть Грушину прямо в глаза.

Это оказалось делом затруднительным, потому что его взгляд метался взад и вперед по комнате, и лишь иногда пробегал по лицу гостьи. Та ждала, когда этот взгляд затуманится от коньяка. На самом деле, когда Грушин чего-то боялся, он никогда не пьянел. Вследствие сложных химических реакций в его организме алкоголь под действием ужаса превращался в простую воду. Он мог пить до полной отключки и быть все таким же рассудительным и зажатым, как обычно.

Улучив момент, Элина положила руку на колено Грушина, и тот мгновенно взвился, как будто она прижала к его коже раскаленную кочергу. На второй попытке ей удалось, рассмеявшись, привалиться к объекту атаки плечом, но он выскользнул, как мурена.

В конце концов, Грушин ей так надоел, что она не выдержала:

– Слушай, Дима, я очень хочу установить с тобой близкие отношения.

Она понятия не имела, какое впечатление произведет на Грушина слово «секс», сказанное в лоб, поэтому решила не рисковать.

Грушин тут же вознамерился уточнить: «Насколько близкие?» – но вместо этого глупо спросил:

– Да?

– Да, – твердо ответила Элина и взяла его за галстук.

Он тотчас почувствовал себя конем, которого ведут в стойло. Хотел взбрыкнуть, но потом передумал и позволил ей развязать узел. Воротник рубашки распахнулся, и Элина провела по шее Грушина указательным пальцем. По телу тут же побежали мурашки. Ничего общего с вожделением они не имели. Насколько он помнил, перед тем как устанавливать предельно близкие отношения с Жанной, он каким-то образом отключал мозг. Ладони делались влажными, в ушах грохотала кровь. Тело становилось тяжелым, а сам он – весьма настырным в проявлении чувств. Сейчас он не испытывал ничего подобного.

«Мне нужно было жениться на Жанне», – подумал Грушин, чувствуя отвращение к самому себе. Жанну он не любил. Это была страсть, не подкрепленная ничем – ни человеческой симпатией, ни жалостью, ни уважением. Жанна была просто объектом его физического влечения. Когда страсть утихала, он всеми силами стремился сохранить чувство близости, но ничего не выходило. Жанна оставалась неинтересной ему, с ней не хотелось общаться – делиться впечатлениями, обсуждать планы. Тем не менее его мужская природа отчего-то откликалась на жар ее тела.

Что касается Элины, то здесь он терпел фиаско. Он не испытывал по отношению к ней ничего, кроме неудобства. Тем временем гостья всерьез принялась за пуговицы его рубашки. Пока Грушин, прикрыв глаза, сопел, пытаясь вызвать в себе все те реакции, которые просто обязаны были происходить, она расстегнула рубашку до самого низа и положила обе ладони на его обнаженную грудь.

– Я не суслик, – неожиданно сказал Грушин и посмотрел на нее трагическим взором.

– Слава богу, – пробормотала Элина. – Не в моем стиле соблазнять мелких грызунов, помешанных на кукурузе.

Она взяла Грушина за шею правой рукой и притянула его голову к себе, чтобы сподручней было целоваться. Ее губы нашли его губы, а ее язык вражеским дозором проскользнул в его рот. Грушин дернулся и попытался отклониться. Элина усилила нажим. А когда он все же вырвался, она помимо воли применила прием, которому ее научили на курсах самозащиты. Заломила ему руку, повалила лицом вниз и наступила коленкой на хребет.

– Отпусти меня, – прогудел Грушин ватным голосом куда-то в обивку дивана.

– Только если ты будешь лежать смирно, – пообещала та, ослабила хватку и одним сильным движением перевернула его лицом вверх.

Он выглядел встрепанным и беззащитным. Посмеиваясь, Элина нависла сверху, собираясь снова целовать его. Он видел, как приближается к нему ее плотоядный рот и глаза, полные азартного нетерпения. Элина тем временем вошла в раж. Она уже чувствовала сладкий вкус победы, уже мысленно развешивала свои платья в гардеробе Грушина, как вдруг... Кто-то подкрался и укусил ее за ногу. Конечно, не кто-то, а Ганя, выбравшийся из своего укрытия и явившийся разведать обстановку. Маленькая босая нога, которая ерзала по краю дивана, показалась ему очень завлекательной мишенью, поэтому он встал на задние лапы, поймал ее когтями и для верности укусил.

Это было так неожиданно и так больно, что Элина закричала:

– А-а-а!

Одновременно она изо всех сил дрыгнула ногой, подскочив вверх и приземлившись всем своим весом Грушину на живот. Тот пропустил удар, и из него мгновенно вышел весь воздух. Элина успела увидеть кремовую тень, метнувшуюся в спальню. Ганимед Ванильный Дым удрал с места преступления, от восторга распушив хвост.

Нога была расцарапана капитально. Кошачьи когти оставили глубокие следы, из которых сочилась кровь. Кое-как отдышавшись, растрепанный и измятый Грушин бросился за аптечкой. Элина заплакала. Схватив ее за ногу сильными руками, он принялся промывать царапины антисептиком и заклеивать лейкопластырем.

– Я вытряхну этого паршивца из его шкурки, – пообещал он мрачным тоном, стоя на коленях перед диваном. – Я отучу его кусать гостей исподтишка.

У Элины потекла тушь и, на взгляд Грушина, она наконец-то стала выглядеть по-человечески. Он почувствовал, что может даже утешить ее. Перестав изображать из себя доктора Айболита, он потянул ее за руку и стащил на ковер. Она уткнулась носом ему в грудь. Они стали целоваться короткими заходами – потому что Элина все еще всхлипывала и ей необходимо было время от времени хватать ртом воздух. Ей уже казалось, что все начинает образовываться; что в Грушине, старательно обнимавшем ее, что-то такое разгорается, какая-то маленькая искорка. Желание немедленно разжечь из этой искорки пламя заставило Элину занять главенствующее положение. Она обняла его за талию, сделала очередной рывок и перекатила так, чтобы оказаться сверху. Волосы почти занавесили ей лицо, однако сквозь них ей вдруг почудилось некое движение. Она мотнула головой, сдула прядь с лица... и увидела Ганю, который с журнального столика готовился прыгнуть прямо ей на голову. Мерзавец уже весь подобрался, и глаза его горели самурайским огнем.

Элина пискнула, и Грушин принял этот писк за страстный призыв. Поэтому попытался изобразить поцелуй, который не далее как вчера видел в кино – длинный, ввинчивающийся, сопровождаемый мычанием и сжиманием находящегося рядом тела. По его мнению, дама должна была умереть от восторга.

К его невероятному изумлению дама с неожиданной силой вырвалась из его объятий, перекатилась по полу, встала на четвереньки и прямо на четвереньках побежала по ковру прочь.

– Я, конечно, понимаю, что далеко не Аполлон, – пробормотал Грушин, – но я старался изо всех сил.

– Он сейчас прыгнет! – крикнула Элина через плечо.

Грушин быстро обернулся и увидел Ганю. Кот был в охотничьем настроении – его синие глаза горели, как два топаза, а хвост быстро стучал по журнальному столику.

– Вот гадина! – воскликнул Грушин, ловко поднялся на ноги и метнулся к наглому животному.

Животное немедленно спрыгнуло со стола и, сверкая лапами, бросилось наутек. Момент был упущен.

– У тебя просто бойцовский кот, – сказала Элина. – Не понимаю, почему ты его сразу не нашел и не запер в другой комнате. Наверняка он не в первый раз выкидывает такие фортели.

Она уже поднялась на ноги и даже закурила сигарету. Довольно нервно, надо сказать.

– Я не знал, где он прячется, – мрачно ответил Грушин. – Кроме того, уверяю тебя, я до сих пор никогда не валялся по полу, тем более с гостями. Да и гости у меня бывают нечасто.

С каждым годом Грушин все острее ощущал свое одиночество, свою отдельность от всего остального мира. Ему жизненно необходима была живая душа, чье присутствие рядом прогнало бы тот неприятный холод, который стал все чаще охватывать его, особенно по ночам в пустой постели. Удивительное дело. В детстве, когда ты спишь один, ты испытываешь боязнь, в юности – свободу, в молодости – умиротворение после дневных дел и кутежей. Но вот наступает зрелость, и с каждым днем одинокая постель становится все холоднее, и порой ночь нагоняет такую тоску, что хоть волком вой. Чтобы унять эту гложущую тоску, Грушин решил во что бы то ни стало жениться. Элина была одним из немногих реальных шансов. И вот сейчас этот шанс ускользал от него.

– Глупо, если мы поссоримся из-за кота, – сказал он беспомощно.

Элина хмыкнула и бросила на него косой взгляд. Грушин неожиданно представил, что эта женщина останется с ним навсегда. Здесь, в этой квартире. Он вообразил, как сидит за рабочим столом и отвечает на письма, щелкая компьютерной «мышью», а Элина возится на кухне с кастрюльками. Именно в этот миг Грушин отчетливо понял, что ее присутствие не спасет его от одиночества. Они будут рядом, и это все. Рядом и по отдельности.

– Нет, мы не станем ссориться из-за кота, – заверила его Элина, прикончив одну сигарету и сразу же принимаясь за вторую.

Она видела, что ее гипотетический жених подозрительно быстро остыл. Или он вовсе не зажигался, а зажглась она сама? Хотя, по правде говоря, ничего особенного она не испытала, поцеловавшись с ним. Она, скорее, проводила военную операцию, которая окончилась отводом войск на прежние позиции.

– Не представляю, что нашло на этого кота. Вообще-то он очень умный, – продолжал оправдываться Грушин, скорее уже по инерции.

Зыркнув на него, Элина плюхнулась на диван, вытянула заклеенную пластырем ногу и, внимательно разглядывая ее, спросила:

– У нас ничего не получается, ведь правда?

Грушин налил себе полный стакан минералки и залпом выпил.

– Не знаю, что еще тут можно было сделать, – обреченно ответил он. – Кажется, мы старались изо всех сил. Но, к сожалению, чувства – это химия.

– Чушь! – Элина выдохнула дым длинной тонкой струей, напоминавшей след самолета. – Это у тебя на работе – химия, физика и прочие штукидрюки. Секс вполне может быть осознанным и при этом очень приятным. Не понимаю, что тебя останавливает. Если, конечно, с тобой все в порядке.

Она посмотрела на него исподлобья, и у Грушина немедленно заалели уши. Вероятно, оттого, что она усомнилась в его мужественности.

– Со мной все в порядке, – сказал он сдавленным голосом.

– А мне так не кажется. В порядке – это когда после поцелуев хочется лечь в постель, – резко заметила Элина. – А если исступленно целуешься и не чувствуешь прилива страсти, значит, у тебя есть проблемы. Советую их как-нибудь решить, пока не поздно. А то так и будешь жить с котом. Хотя у тебя даже кот чужой!

Последние слова она договаривала уже на пути к двери. Грушин пошел за ней в коридор, понимая, что ее вряд ли что-нибудь остановит. Хватать ее в охапку после всего сказанного было глупо. Если у него и на этот раз ничего не получится, она просто втопчет его в грязь. Говорят, некоторые женщины становятся совершенно безжалостными, если их женские чары не срабатывают. Элина наверняка из таких.

Необходимость быть на высоте мгновенно лишила Грушина воли. Он тупо смотрел, как его гостья надевает босоножки и подкрашивает губы перед зеркалом. Возможно, она медлила, потому что ждала, что он станет ее удерживать. Грушин не предпринял ровным счетом ничего. Вместо этого он сказал:

– Я отвезу тебя.

– Нет уж, большое спасибо. Я сыта твоим обществом по горло. – Элина повернулась и посмотрела на него с усмешкой: – Пока, завидный жених, – сказала она. – Надеюсь, кому-нибудь с тобой повезет больше.

Дверь хлопнула, и Грушин остался стоять на коврике в совершенном отупении. И только когда в комнате зазвонил телефон, он очнулся и заперся на замок. Да уж, Элины ему больше не видать, как своих ушей. Грушин неожиданно осознал, насколько великодушным было ее последнее заявление. Ведь она могла выдать какуюнибудь колкость, которая воткнулась бы если не в его сердце, то уж в мозг-то обязательно. А она ограничилась легкой насмешкой. Грушин кое-как проглотил эту насмешку, состроив кислую физиономию.

Телефон продолжал звонить – истерично и настойчиво, как будто ему надрывали душу. Грушин поспешил в комнату и снял трубку.

– Это врач, – сказала трубка знакомым шершавым басом. – Вам скорая помощь не нужна?

– Нужна, – ответил Грушин, поискав в себе чувство юмора и не обнаружив его. – От меня сбежала очередная женщина.

– Мнэ-м, – озадачился бас. – А что ты с ней делал?

– Целовал. Все, как положено. Правда, мне кот помешал, сволочь... Кот меня просто доконал. Укусил ее за ногу в самый ответственный момент.

– Когда наступает ответственный момент, помешать влюбленному может только выстрел в голову. Выходит, ты не влюблен. А раз так, то нечего жалеть о том, что женщина сбежала.

Бас принадлежал Антону Русаку, еще одному старому другу Грушина, который принимал живое участие в процессе поиска подходящей жены для невезучего товарища.

– Вообще-то я у тебя под дверью стою, – сообщил он. – Откроешь?

Грушин удивленно посмотрел на телефонную трубку, брякнул ее на аппарат и двинулся в коридор.

– Что это за шуточки? – спросил он сердито, распахнув дверь и увидев Русака, замершего со скорбным видом в обнимку с бутылкой вина. – Почему это у тебя на морде столько сочувствия? Я что, переломал ноги или покрылся язвами?

– Я видел, как Элина вышла из подъезда, – коротко ответил Антон.

– Она была очень злая?

– Ну... Не слишком добрая. А чего ты хочешь от укушенной женщины?

– Но это же не я ее укусил!

– Да уж лучше бы ты.

Антон перешагнул через порог и сразу заполнил всю прихожую. Он и вправду был врачом. Своими могучими габаритами он наводил священный ужас на пациентов, и они слушались его беспрекословно. У Антона были добрые глаза, мягкие губы и кривой, сломанный в нескольких местах нос. Дело в том, что еще мальчишкой он был помешан на драках и мечтал стать профессиональным боксером. Под давлением мамы и двух впечатлительных бабушек мечту свою он предал и стал врачомтерапевтом.

В настоящий момент Антон работал на трех работах, чтобы содержать жену, двух близнецов и молодую любовницу. «Молодая любовница» не имела определенного имени и лица. Это было звание, которое присуждалось по очереди то хорошенькой медсестре, то девушке из сберкассы, то прелестной автомобилистке, застрявшей на дороге, а то и пациентке, которую донимал упорный кашель.

– Вот ты врач, – сразу же переходя к наболевшему, спросил Грушин. – Скажи, как люди влюбляются друг в друга? Что должно произойти, чтобы отказало дыхание, голова закружилась, а сердце готово было выскочить из груди?

– Ну, с сердцем ты, дружок, поосторожней. Все же тебе не пятнадцать лет. А насчет любви есть много разных теорий, и ни одна не заслуживает доверия. Я, если честно, ни разу от женщины голову не терял. Даже от Катьки. Страсть испытываю, все, как положено. А так, чтобы дышать и не надышаться... Нет. Мне всегда к вечеру хочется слинять – и от жены, и от баб своих, какими бы они замечательными ни были.

– А что, если все это выдумки? – с надеждой спросил Грушин. – Про любовь? Есть только страсть! Она проходит, и ничего не остается.

– А чего ты, собственно, ищешь? – спросил Антон, сняв огромные штиблеты и проходя в комнату.

– Родственную душу, что же еще?

– Может быть, тебе записаться в шахматную секцию, и дело с концом? Мужчине, у которого есть любимая работа и экономка, жениться не обязательно.

Грушин упал на диван и заложил руки за голову:

– Я чувствую себя дураком, – признался он. – Мне хочется иметь жену. Ну, хотя бы ненадолго. Для порядка. Мне надоело, что обо мне шушукаются. – И передразнил: – «Представляете, он ни разу не был женат! Хи-хи-хи!»

Антон посмотрел на друга озадаченно и осторожно поставил на журнальный столик бутылку вина.

– По-моему, ты придаешь пересудам слишком большое значение. Общественное мнение – это такая сволочная вещь, скажу я тебе! Все, что в твоей жизни появляется хорошего, оно тотчас обгадит.

Из спальни, задрав хвост трубой, вышел Ганимед Ванильный Дым и проследовал к гостю. Потерся о его штаны, оставив на них несколько шерстинок, потом немного подумал и повалился на бок.

– Видели его? – спросил Грушин с негодованием. – Развалился, ваше величество. Кто гостей кусает? Гад.

– Да ладно тебе, – заступился за кота Антон.

– Может, он мне всю жизнь сломал, – сказал Грушин.

Прозвучало это, впрочем, совершенно неубедительно. Кот широко зевнул, показав сахарные клыки, и сладко потянулся.

– Давай выпьем благородного чилийского вина! – предложил Антон. – Хотя, вижу, ты уже пил коньяк. Тогда я сам выпью благородного чилийского...

Он не успел договорить, потому что в дверь позвонили.

– Если вернулась Элина, я спрячусь в шкафу, – тотчас пообещал добрый друг. Посмотрел на шкаф, немного подумал и уточнил: – Нет, я просто уйду. Как будто очень тороплюсь к пациенту.

Кот, заслышав звонок, ничуть не обеспокоился. А зря. Потому что как только Грушин открыл дверь, вместе со сквозняком в квартиру ворвался сначала женский голос, а вслед за ним энергичное существо трех лет от роду, которое бурей пронеслось по коридору, влетело в комнату, мигом оценило обстановку и животом кинулось на кота.

Кот вывернулся буквально в последнюю секунду и брызнул вон из комнаты, издав задушенный крик. Существо встало на ноги и протянуло маленькую жадную длань к бокалу с вином.

– Эй, полегче, дружок! – воскликнул Антон и схватил бокал первым. Часть вина выплеснулась и закапала его светлые штаны. – Ну вот, испортил дядю. Как тебя зовут?

– Мася.

– Мася? Это Маша, что ли? Выходит, ты девочка? – удивился Антон.

Ребенок был белокур и кучеряв, словно Амур, с ангельским ротиком и шкодливыми глазами.

– Или Мася – это твое прозвище? – продолжал допытываться Антон.

Его собственных близнецов, Тимку и Риммку, до сознательного возраста дорастила теща, и он не слишком хорошо умел обращаться с такими маленькими детьми. На ребенке был джинсовый комбинезон, и Антон подумал, что стиль «унисекс» добрался и до младенцев.

Тем временем в коридоре шел бурный обмен охами, ахами и поцелуями.

– Это моя двоюродная племянница приехала! – радостно сообщил Грушин, входя в комнату и сияя лицом. – Прошу любить и жаловать – Лена. А это – ее дочка Маша. А это, девочки, мой друг Антон.

Рядом с Грушиным возникла женщина лет тридцати. У нее было ясное и открытое лицо человека, который ждет от жизни приключений, неожиданностей, чудес, даже неприятностей, но только не ударов под дых. Такие люди обычно морозоустойчивы и добры. Лена оказалась еще и необычайно женственной. В незатейливом сарафане, со светлыми волосами, собранными в маленький «хвостик», она казалась воплощением свежести и грации.

Антон Русак стоял возле дивана в полный рост, смотрел на двоюродную племянницу Грушина затуманенным взором и чувствовал, что его сердце щемит от ужаса и восторга. Непонятно, почему он ощущал восторг и ужас, но тем не менее это было именно так.

– Очень приятно познакомиться. Господи, Маша! – воскликнула Лена и всплеснула руками.

Маша лежала под журнальным столом и собирала в рот крошки от печенья заодно с мелким мусором. Ганимед Ванильный Дым залег на пороге спальни и внимательно наблюдал за ее манипуляциями. Антон наклонился и одним махом вытащил девчонку из-под стола.

– В ваших руках она кажется пушинкой, – пробормотала Лена, принимая счастливую дочку. – А по мне, так она тяжелая, как чугунок.

Предмет их обсуждения увлеченно жевал – судя по задумчивому виду, что-то несъедобное.

– Наверное, она голодная, – предположил Грушин и тут же спохватился: – У меня есть творог и суп с курицей. Кажется, Евдокия Никитична обещала оставить блинчики с мясом, но я еще не проверял.

– Блинтик! – потребовал ребенок, подпрыгивая на руках у матери. Потянулся и попытался схватить двоюродного дядю за нос.

– Машка сегодня перегуляла, – извиняющимся тоном сообщила Лена. – Дорога все-таки, поезд. Мы из Орехова, – добавила она специально для Антона, который продолжал смотреть на нее неотрывно, словно заколдованный. – Честно говоря, я думала, Дим, что ты куда-то уехал – звонила тебе, звонила...

– Я мобильный выключил, – признался Грушин и со значением посмотрел на друга.

Стало ясно, что отключение телефона было связано со свиданием, и он строил далеко идущие планы. Антон на его слова никак не отреагировал и продолжал таращиться на гостью. Когда Машка попыталась слопать лимон, служивший закуской под коньяк, вся компания под предводительством Грушина отправилась на кухню добывать ребенку пропитание. Мужчины открыли холодильник и принялись инспектировать его содержимое. Лена усадила Машку на стул, поворковала с ней немного, после чего сказала:

– Надо ее накормить и уложить поскорее в постель. Дим, ты нас пустишь в спальню, как обычно, да? А уж потом я приму душ, переоденусь и посидим, поболтаем. Ой, я никакие твои планы не нарушила? – спохватилась она неожиданно. – Все же мы без звонка, а у тебя личная жизнь...

– У меня нет личной жизни, – пожал плечами Грушин с фальшивой веселостью. – Я же говорил: можешь приезжать, когда вздумается. Вы с Машкой скрашиваете мое жуткое одиночество.

– Ну, не стоит прибедняться, – пробормотала Лена и посмотрела на него повнимательнее. – Дим, подожди. У тебя что, личная драма?

– Откуда ты знаешь?! Это ты ей рассказал? – накинулся Грушин на Антона.

– Господи, ну когда бы я успел? – возмутился тот, наблюдая за тем, как Лена ловко выкладывает блинчики из пластикового контейнера на тарелку и облизывает пальцы.

– Твой друг тут ни при чем. Я сама догадалась.

Грушин почувствовал, как у него запылали щеки.

– Такое впечатление, что у женщин внутри есть особый индикатор, который реагирует на мужские интонации, – проворчал он.

– Ты мне расскажешь? – спросила Лена сочувственно.

– Да нечего тут рассказывать! – вспылил Грушин, и внезапно глаза его расширились от ужаса: – Ай! Лена! Смотри, что делает Машка!

За те пять минут, которые ушли у взрослых на поиски еды, Машка успела сползти со стула, утопить в кошачьей миске с водой пачку салфеток, размазать по полу горчицу и вывалить из шкафчика на пол крупы и другие бакалейные товары.

Антон думал, что Лена сейчас закричит: «Маша, вот я тебя накажу! Кто тебе разрешил безобразничать?!» Вместо этого та засмеялась и пообещала:

– Сейчас все уберу. Жаль, она горчицу не попробовала, была бы ей впредь наука.

Катька постоянно орала на детей, и Антон так к этому привык, что сейчас здорово удивился. Впрочем, удивлялся он недолго, потому что все мысли как-то уж очень быстро вылетали у него из головы. Он наблюдал за Леной, и ощущение глупой радости разрасталось в его груди. В тот миг, когда она только вошла в комнату, он взглянул на нее и внезапно понял, что мир уже никогда не будет таким, как прежде. Это было страшное и одновременно волшебное ощущение. Может быть, Лена понимала, что произвела на Антона сокрушительное впечатление, а может быть, и нет. По крайней мере, она ничего такого не показывала и вела себя самым обычным образом.

Они втроем отмывали Машку от горчицы, манной крупы и китайского чая, который маленькая шкода высыпала себе на голову из большой золотой пачки. От куриного супа девчонка отказалась наотрез, расковыряла два блина и принялась хныкать.

– Точно – перегуляла, – сокрушалась Лена, усаживая дочку на колени и прижимая к себе.

– Может, ей снотворного дать? – предложил добрый дядя Грушин. – Мне прописали для экстренных случаев.

– Ты что, спятил? – тотчас возмутился Антон. – Маленького ребенка таблетками травить. Как тебе такая глупость только в голову пришла? Молока теплого с ложкой меду – самое милое дело.

– Ладно, ладно, – пошел тот на попятный. – Ты врач, тебе виднее.

– Вы врач? – спросила Лена с живым интересом. – Ого, какая замечательная профессия. Я в детстве мечтала стать врачом. Но вот как-то не сложилось.

– А кем же вы работаете? – спросил Антон, испытав мощный прилив нежности, который запросто мог изменить соотношение добра и зла на целой планете.

– Я художник, работаю в рекламном агентстве.

Лена посмотрела прямо на Антона карими глазами с золотыми крапинками, и тот застыл, околдованный. Только теперь Грушин заметил, что с его другом творится что-то неладное. Когда Лена отправилась укладывать малышку в постель, он вывел его в гостиную и толкнул рукой в грудь, заставив опуститься на диван. И шепотом возмутился, нависнув сверху:

– Ты что, с ума сошел?! У тебя жена и двое детей!

– Ну и что? – удивленно спросил тот.

– И еще любовница.

– Наплевать.

– А у Лены, между прочим, есть муж. У нее кольцо на пальце, ты разве слепой?

– Какая разница, кто у кого есть? – жарким шепотом возразил Антон. – Человек не может быть заложником обстоятельств.

– Я не позволю тебе морочить голову моей племяннице, – стоял на своем Грушин. – Кроме того, ее муж тебя просто убьет. Да нет, что я говорю? Она сама никогда ничего такого себе не позволит!

– Дим, если ты думаешь, что я положил на нее глаз, то ты ошибаешься. – Антон раздул ноздри.

– Нет? – удивился тот.

– Нет. Я просто... – Он мечтательно уставился в пространство. – Ты знаешь, я просто офигел. Мне нравится смотреть на Лену, разговаривать с ней...

Грушин некоторое время сопел, глядя на него, потом заявил:

– Значит, так. Отправляйся-ка ты, дружок, домой. Уже поздно, всем пора баиньки.

– Нет, Дим, я никуда не пойду, – решительно заявил Антон. – Я буду спать здесь, на диване.

– На диване буду спать я.

– Тогда я лягу на ковре. Бросишь мне какуюнибудь подстилку...

– На подстилке у меня кот спит, – сердито сказал Грушин. – Слушай, ну что ты выдумываешь? Баб тебе, что ли, мало? У тебя раз в квартал – новый флирт.

– Я не собираюсь флиртовать с твоей племянницей.

– А что тогда?

– Я не знаю. Просто хочу быть с ней рядом.

– Она приехала всего на два дня. Когда у тебя дежурство?

– Дим, ты не понимаешь. Для меня все изменилось. Слушай, – неожиданно встрепенулся он. – Ты меня сегодня спрашивал, как это бывает. Ну, между мужчиной и женщиной. Так вот: это искра! Она проскакивает сразу, и все. И ты понимаешь, что это навсегда.

Грушин прикинул, что «навсегда» – это недели на две, и сразу же успокоился.

– Думаю, невзирая на «искру», тебе все же лучше отправиться домой, – решил он. – Приглашаю тебя завтра на обед. Или на ужин. Поговорю с Леной, выясню, какие у нее планы, и тебе позвоню.

– Обещаешь? – Антон выглядел таким серьезным, что пришлось пообещать.

Выставив друга за дверь, озадаченный Грушин отправился на кухню. «Это просто не может быть правдой, – думал он, вспенивая средство для мытья посуды. – Так не бывает». Он прожил на свете достаточно долго, чтобы не верить во всякую романтическую чушь. На него тоже порой находили приступы безумства. Но это всегда были именно приступы. Помнится, на научной конференции в Лондоне его покорила девушка, разносившая прохладительные напитки. Подавая стакан, она наклонилась, обдав его запахом своей кожи, он вспотел, упустил нить доклада и два часа ерзал, высматривая ее со своего места. После конференции его с ней познакомили, и он выглядел дурак дураком, хотя она отнеслась к нему довольно благосклонно. Друзья пинали его под столом ногами, и он пригласил девушку в бар. Она согласилась, и во время свидания Грушин едва не окочурился от страха. Он так боялся оскандалиться, что дальше пары коктейлей дело просто не двинулось. Но если бы даже все получилось, он точно не готов был оставаться в Лондоне, или звать ее в Москву, или вообще делать что-то, что изменило бы его жизнь. Да, она ему понравилась, но не до такой же степени, чтобы спать на подстилке! «Нет, Антон, конечно, преувеличивает», – решил он. И в этот момент в кухню вошла Лена.

Она была зареванной и несчастной. Полотенце выпало у Грушина из рук.

– С Машкой что-то случилось?! – воскликнул он. – Она заболела? Может быть, вернуть Антона?

– С Машкой все в порядке, – ответила Лена, отодрав от рулона бумажное полотенце и вытерев нос. – Это со мной что-то случилось.

Она бухнулась на табуретку и положила ногу на ногу, покачав огромным шлепанцем, не подходившим ей по размеру. Женских тапок в доме не водилось. Кроме экономкиных, посягнуть на которые никому не приходило в голову. Они стояли на специальном коврике и выглядели на удивление грозно.

– И что с тобой случилось? Ты ушла укладывать ребенка, а вернулась в слезах!

Грушин ожидал услышать все, что угодно, но только не то, что услышал.

– Дима, этот твой друг...

– Да?

– Это мой мужчина.

– Прости, пожалуйста, в каком смысле – твой?

Грушин до такой степени ошалел, что даже не сообразил сесть напротив Лены, а так и остался стоять посреди кухни с грозно нахмуренными бровями.

– В том смысле, что он – мужчина, которого я искала всю свою жизнь.

– Я не знал, что ты искала мужчину, – проворчал Грушин, лихорадочно прокручивая в памяти сцену приезда Лены. В ней не было ничего драматического, это точно. – Мне казалось, что когда женщина выходит замуж, это как раз и означает, что она нашла своего мужчину.

– Ты прямо как ребенок, – проворчала она и попросила: – Налей мне, пожалуйста, чаю.

– Пусть я ребенок! – вспылил Грушин. – Объясни мне, ребенку неразумному, что происходит? Меня что, природа обделила мозгами?! Я что, ничего не понимаю в этой жизни?!

Выдав свою гневную тираду, он включил электрический чайник и бухнул на стол две большие кружки с сердечками. Для него подобное проявление эмоций было абсолютно нетипичным, однако Лена не обратила на это внимания. Для нее сейчас не было ничего важнее собственных переживаний.

– Не кричи, ты разбудишь Машку.

Пристыженный Грушин разлил кипяток по чашкам, опустил в каждую по пакетику чая и принялся истово дергать за веревочки, чтобы чай поскорее заварился.

– Скажи мне, что ты пошутила, – шепотом продолжил он, придвигая к племяннице сахарницу. – Что это просто порыв, который к утру пройдет.

– К сожалению, это не порыв. Поэтому я так расстроилась. – Лена отхлебнула чаю и нервно спросила: – У тебя ведь есть сигареты для гостей? Можно, я покурю? Мне просто необходим глоток дыма.

Грушин молча встал, добыл из шкафчика хрустальную пепельницу, пачку сигарет и ярко-желтую зажигалку, украденную кем-то из друзей в кафе под названием «Желток».

– Кури на здоровье, – разрешил он, прикрыв кухонную дверь и распахнув окно. – Только, пожалуйста, не уходи от темы.

Он подал ей сигарету и выбил из зажигалки слабый огонек.

– Это не тема, – обиженно сказала Лена, блеснув свежими слезами. – Это моя жизнь. Как только я увидела Антона, – имя это она произнесла так бережно и нежно, словно оно было живым, – я ощутила укол в сердце. Так бывает только один раз в жизни, Дима, понимаешь?

– Откуда ты знаешь? – Грушин так разозлился, что снова повысил голос. Ему казалось, что его водят за нос. – Случилось один раз, случится и второй.

– Нет, не случится. Я чувствую это вот тут, – Лена приложила руку к груди. – В тот момент, когда ты встречаешь свою половинку, все твое существо устремляется ей навстречу. Ему навстречу! И... И я не знаю, что мне теперь делать.

– Ты собираешься предать мужа? – спросил Грушин злобно. Хотя с ее мужем он не дружил и не испытывал по отношению к нему мужской солидарности, такая возможность его страшно рассердила.

– При чем здесь муж?! Мы говорим сейчас о гораздо более важных вещах, чем ячейка общества. Моя жизнь сегодня изменилась раз и навсегда, потому что теперь я знаю, точно знаю, что на свете есть человек, который предназначен мне судьбой!

– Разве ты создавала свою ячейку не по любви?

– Вроде бы по любви. Откуда мне было знать, что бывает еще другая любовь? Не могла же я слепо верить всем этим книжкам и фильмам... Но судьба, оказывается, существует! И эта поездка... Как снег на голову. Начальница попросила встретиться с клиентом. Она в курсе, что мне есть, у кого остановиться в Москве. Лешка всегда охотно остается с дочкой... Но тут отказался. А я все равно поехала... – Она прервала свою скороговорку и вскинула влажные глаза: – Дима, а Антон про меня ничего не говорил?

– Говорил, – отрывисто бросил Грушин. – Не смотри на меня, как на удава. – То же самое примерно говорил. Что встретил свою судьбу... В твоем лице. Что теперь должен постоянно видеть тебя... Ла-ла-ла... Что никуда отсюда не уйдет и готов спать на коврике. Я его еле-еле выгнал. Он вырвал у меня обещание, что мы пригласим его завтра на обед. Или на ужин. А еще лучше – на завтрак. Чтобы прямо с утра...

Лена вспыхнула, ее окатило сначала жаркой волной, а потом бросило в холод. Кожа ее мгновенно покрылась мурашками восторга.

– Нет, правда? Ты не врешь?

Она вскочила и закружилась по кухне, пища, как мышь.

– Ты сожжешь мебель. От твоей сигареты искры летят.

– Господи, зачем ты его прогнал?! – воскликнула Лена, плюхнувшись обратно.

– Чтобы он немного остыл.

– Это ничего не изменит, уверяю тебя. Я уже позвонила мужу и сказала, что, когда вернусь, у нас с ним будет серьезный разговор о нашем браке.

– Отлично! Мудрое решение, – саркастически заметил Грушин. – И, главное, очень хорошо продуманное. Слушай, в тебе просто взыграли остатки юности.

– Нет, Дима, это никакие не остатки. Это судьба.

– Ты с Антоном даже не целовалась. Может быть, у него пахнет изо рта. – Грушин хлебал чай, не чувствуя вкуса, хотя положил в чашку сахар и бросил кружок лимона. – А вдруг он окажется тупым, как валенок? Он ведь для тебя фактически незнакомец!

– Он не может оказаться тупым, – покачала головой Лена. – И мне нравится его запах.

– Это всего лишь химия.

– Пускай, мне все равно.

– Не представляю, как можно так быстро закрутить роман, – не унимался Грушин. – Мне кажется, что, пока ты не узнаешь человека близко, пока он не станет тебе родным, вступить с ним в физический контакт просто немыслимо!

– Миллионы людей вступают в физический контакт, едва познакомившись, – заметила Лена и внезапно словно вернулась с небес на землю. – Ой, прости меня, ты ведь говорил, что у тебя личная драма.

– Я ничего такого не говорил, – огрызнулся Грушин. – И вообще. У меня все время одни сплошные драмы, когда дело касается женщин. Я бьюсь, как дурак, а у меня ничего не получается. Я хочу жениться, но женщины сбегают от меня, потому что я не могу быстро сблизиться с ними. Это какой-то рок. Мне все так надоело!

Неизвестно, что заставило его произнести столь надрывную тираду. Вероятно, вся эта история с уколом в сердце, с искрой, которая проскочила – и амба! – вывела его из себя настолько, что он, обычно такой сдержанный, внезапно слетел с рельсов, как разогнавшийся поезд.

Лене, в ее состоянии нервного возбуждения, достаточно было этого выплеска, чтобы правильно понять сразу все – сказанное и несказанное. А поскольку она была не только доброй, но и чертовски деятельной, ее мгновенно осенила идея.

– Дима, знаешь что? Тебе нужно жениться по сговору! – выпалила она, схватив очередную сигарету. Прикурила, глубоко затянулась и посмотрела на двоюродного дядю с победным видом.

– Курить тебе ужасно не идет, – с неудовольствием сказал Грушин, уже стесняясь своего порыва. – Как будто сигарета из одной оперы, а ты – совершенно из другой.

– Я курю, только когда случаются жизненные катастрофы, – оправдалась Лена. – Так что ты думаешь по поводу моего предложения?

– Жениться по сговору?

– Вот именно. Представляешь, какие это открывает перед тобой горизонты?

Никаких горизонтов Грушин не видел. Напротив, мысль казалась ему дикой.

– Я никогда не вывешу свою фотографию в Интернете! – сказал он с видом князя, которому предложили пасти корову. – Это слишком унизительно.

– Да нет же, я совсем о другом! – Лена поджала под себя одну ногу, еще мокрые глаза ее сияли, как звезды.

Ничего удивительного в ее радостном оживлении не было: вмешиваться в чужую судьбу едва ли не слаще, чем устраивать свою собственную.

– А что такое женитьба по сговору в таком случае?

– Все очень просто. Я найду женщину, которая согласится выйти за тебя замуж. Вы поженитесь, а потом будете привыкать друг к другу столько, сколько потребуется.

– А если мне не понравится эта женщина? Или я ей не понравлюсь?

В голосе Грушина прозвучало только опасение, никакого возмущения он не выказал, поэтому Лена поняла, что ее идея вполне жизнеспособна.

– Но ты ведь сначала расскажешь мне, какая женщина тебе нужна! – воодушевленно ответила она. – Вот что для тебя самое главное?

– Я ищу родственную душу, – тотчас заявил Грушин, вспомнив, что эта фраза сегодня уже звучала. – Мне хочется, чтобы моя жена, – это слово он произнес неловко, оно его явно смущало, – меня понимала. Чтобы она прошла примерно через то же, что и я. Чтобы она не могла найти мужа не потому, что с ней что-то не так, а просто... Просто потому, что не везет.

Лена подумала, что ее двоюродный дядя – младенец. Она хотела сказать, что практически каждая одинокая женщина не может найти мужа именно потому, что ей не везет. И почти каждая замужняя мечтала найти родственную душу, а нашла то, что нашла. Но Грушин был в таком взвинченном состоянии, что она решила понапрасну его не расстраивать.

Дело в том, что, предлагая женитьбу по сговору, Лена имела в виду совершенно определенную женщину – свою подругу Любу Мирошникову, которой тоже страшно не везло в личной жизни. В восемнадцать лет она выскочила замуж за рокера, который бросил ее через два месяца, умчавшись на своем железном коне в какой-то рокерский поход по городам и весям, из которого уже не вернулся. Недавно Любе исполнилось тридцать пять, а любовь так и не случилась. Уже три года тянулась ее связь с одним типом, занимавшим высокий пост в ореховской администрации. Но это была именно связь – бесперспективная и болезненная. Недавно Люба призналась, что очень хочет выйти замуж за какого-нибудь достойного человека и успокоиться на этом. Мечты о принце на белом коне не сбылись, пора спуститься с небес на землю. Грушин был идеальным вариантом для Любы!

– Я знаю женщину, которая тебе подойдет, – заявила Лена, глядя на двоюродного дядю с торжеством. – Ее зовут Люба, она работает в библиотеке. Очень симпатичная женщина, интеллигентная, умная, добрая – просто замечательная.

– Да? – растерялся Грушин, которого просто ошарашило то, что его мечта так быстро обросла плотью.

– Да. Иначе я не дружила бы с ней всю свою жизнь. Люба не может найти себе подходящего мужа. Ухажеров у нее много, но, как и тебе, ей нужна родственная душа, а с ними в последнее время, знаешь ли, в стране напряженка.

– Нет, я понимаю, что каждой женщине хочется выйти замуж, – оживился Грушин. – В обществе так сложилось, ничего не поделаешь, – зачастил он. – И еще пустая квартира. Приходишь домой, там темно и тихо, только кот царапается где-то в углу.

– Она тебе понравится, вот увидишь! – Лена так загорелась идеей соединить две одинокие души, что на время позабыла о своих собственных проблемах. – Хочешь, я ей прямо сейчас позвоню?

Если бы не история с Элиной, которая, что ни говори, больно ударила по самолюбию Грушина, если бы не Антон со своим блаженным отупением, не Лена с ее счастливыми слезами, Грушин, конечно, отказался бы. Но этот день получился каким-то диким. Он нервничал, пересматривал всю свою жизнь, кроме того, он стал свидетелем рождения чужой любви. Так что водоворот чувств увлек его против воли. Его словно затянуло в черную воронку человеческих страстей, и он понял, что уже не сможет выбраться. Чтобы спастись, следует перестать бороться и подчиниться стихии.

– А позвони, – разрешил он, по-гусарски махнув рукой. – Под лежачий камень вода не течет. И я больше не собираюсь выслушивать фальшивые сожаления и ловить сочувственные взгляды... И каждый вечер меня будет дома встречать женщина, которой я нужен!

Лена уже сбегала за своей сумочкой, достала мобильный телефон и принялась нажимать на кнопки.

Глава 2

Как назло, после обеда испортилась погода и в кафе постоянно заходили люди. Люба смотрела на них с неудовольствием. Не потому, что она не любила людей. Дело было в другом. В том, что из дождя выныривали одни только парочки – юные, молодые и совсем немолодые. Вошли даже старички, которые нежно улыбались друг другу – будто специально, чтобы настроение Любы упало до абсолютного нуля. У всех была своя половинка, у всех была любовь, а на нее словно наложили заклятье.

– Федор, я несчастна, – неожиданно для себя призналась Люба, посмотрев на своего соседа по столику сквозь стакан лимонада. В лимонаде слоями плавал сироп, и лицо Федора из-за этого казалось скособоченным.

На самом же деле оно было круглым, как луна на пике своего могущества. Федор был невысок ростом и довольно боек. Он носил фамилию Девушкин, что всегда вызывало бурю эмоций у противоположного пола.

– Страдаешь из-за своего Алекса? – спросил он, нахмурив брови. – И почему любовь всегда приносит одни неприятности? Что в ней хорошего, в таком случае?

Женщины находили Федора забавным и с удовольствием проводили с ним время. Но когда дело доходило до серьезных отношений, экспресс со скрежетом тормозил. Федор не вешал носа, однако был очень расположен вести разговоры о неудачах в любви. Собственный жизненный опыт склонял его к сочувствию, которое он охотно проявлял в отношении Любы. Они были друг другу ближе, чем иные брат и сестра, – их матери дружили со школьной скамьи и проводили вместе почти все свободное время. У детей не было иного выбора, кроме как тоже стать неразлучными друзьями.

– Я страдаю из-за себя, а не из-за Алекса, – мрачно ответила Люба. – У Алекса все нормально, ты не находишь?

– Влюбившись в этого типа, ты погубила три года своей жизни, – констатировал Федор.

– Влюбившись?! – свистящим шепотом переспросила Люба и, расширив глаза, почти легла на стол. – Ты что же, так ничего и не понял?

– А что? – испугался Федор. – Все это было, – он поводил в воздухе рукой, – не по-настоящему, что ли? И твои слезы, и твоя ревность? И ваши бесконечные расставания и примирения? Ночные поездки в аэропорт, погони за кортежем администрации...

– Федька, да это же я гонялась за своим счастьем.

– Хочешь сказать, на месте Алекса мог оказаться кто угодно?

– Сложный вопрос, – пробормотала Люба. – Я столько времени была одна... Я чуть не умерла от одиночества. А Алекс подарил мне надежду.

– Он три года все дарил и дарил тебе эту надежду, – сердито заметил Федор, тряхнув челкой.

Девушки за столиком у окна поглядывали на него с любопытством, и у Федора случился очередной приступ уверенности в себе. Он представил, как выглядит со стороны: небрежно расстегнутая рубашка, узкие штаны и обязательные белые носки, которые он носил и под кеды, и под лаковые штиблеты предположительно итальянского происхождения. Стригся он, как молодой Крис Норман, и втайне считал себя безумно на него похожим.

– Я знаю: он никогда не разведется с женой, – обреченным тоном сказала Люба.

Сказала и горько усмехнулась. Тысячи женщин произносили эти же самые слова до нее. Да что там – тысячи, наверняка – миллионы... Она понимала это так же хорошо, как то, что завтра наступит новый день.

– Конечно, твой Лекторов – шишка, – пожал плечами Федор. – Развод повредит его репутации. Все просто, как пряник. Вообще-то природа тебя не обделила, – добавил Федор, внезапно позабыв про девушек у окна. – Фигура у тебя вполне себе... И лицо симпатичное. Мужики должны на тебя гроздьями вешаться!

– Да, на меня что-то такое вешается, – хмыкнула Люба. – Что-то такое пьющее, матюгающееся и играющее бицепсами. Кроме того, в наше время мало быть симпатичной. Надо быть самоуверенной красавицей. А просто симпатичным, да еще за тридцать, выбирать не приходится.

– Почему это?

– Потому что у мужчин и двадцати, и сорока, и семидесяти лет есть одна общая черта – они все ухлестывают за семнадцатилетними.

– Вся фигня в том, что ты в библиотеке работаешь, – не в первый уже раз посетовал Федор. – Бесконечное чтение книг разрушает женщину как представительницу прекрасного пола.

– Можно читать книги, и не работая в библиотеке! – запальчиво возразила Люба.

– Важно то, что ты среди них находишься. Это накладывает на тебя отпечаток старомодности. Я понял: тебе не хватает драйва! Ты привыкла тихо перемещаться в пространстве, говорить приглушенным голосом и убавлять звук у всего, что снабжено ручкой регулировки громкости.

Люба открыла было рот, чтобы возразить, но потом вспомнила практикантку Марго, которая пришла к ним год назад. Она была сочной, коренастой, с красивой попой, до скрипа обтянутой джинсами, с толстой косой и губами цвета молодой вишни. И что же? Библиотека съела ее. Проглотила, словно чудовище, выплюнув через какое-то время бледную копию того существа, которое внедрилось в его нутро и так сильно его побеспокоило. Марго превратилась в Риту, перестала подводить глаза, перешла на туфли без каблуков, а косу свернула в пучок. Плоть ее осела, словно снег, тронутый оттепелью, а голос потерял полноту и звучность.

– Если бы не твое природное обаяние, – заключил честный Федор, – твой рейтинг понизился бы из-за одного только выражения лица. Нечеловечески вдохновенного... Впрочем, некоторым мужчинам нравятся именно такие – хрупкие и гордые создания.

– Я что, коза?! – возмутилась Люба, потрясенная до глубины души откровениями старого друга.

Федор мелко затрясся от смеха, сведя глаза к переносице. Вероятнее всего, он просто перебрал «мохито», от которого обычно пьянели школьницы и ретивые старушки. Засопев, Люба отставила в сторону стакан с недопитым лимонадом и встала.

– Мне нужно в дамскую комнату.

– Ступай! – разрешил Федор, широко махнув рукой. – А я пока с кем-нибудь пофлиртую.

– Подожди, пока у тебя пройдет приступ правдивости, – бросила Люба через плечо. – Не то распугаешь всех девиц. Девицы любят лесть, а не глубокомысленные изречения.

Она была расстроена больше, чем хотела признаться. Многолетние бесконечные разговоры с Федором о превратностях любви получались то ироничными, то философскими, однако всегда, словно винтовка снайпера, были нацелены на одну и ту же мишень – несовершенный мир, в котором такой прекрасной женщине, как она, Люба, не нашлось походящей пары. Всякий раз она приходила к выводу, что ее половинка оказалась где-то слишком далеко от Орехова, на краю земли, или Люба просто прозевала ее в юности, а второго шанса ей не предоставили.

Теперь же на нее снизошло внезапное озарение. Под прицелом оказалась она сама – со всеми своими недостатками. Она не заслуживает любви! Новое поколение девушек выросло хватким, жадным до впечатлений и готовым эти впечатления у жизни отвоевать. Это были Золушки, которые наступали на подол своим крестным, если те не торопились делать им подарки. Любовь входила в круг их интересов через запятую – в числе прочих удовольствий, которые можно получить от жизни. А замужество просчитывалось с точностью курса валют.

Люба толкнула дверь туалета и заперлась на замок. Словно в насмешку, зеркало здесь оказалось огромным и демонстрировало ее фигуру целиком, без утаивания и умолчаний. Люминесцентный свет окатывал ее с ног до головы, и Люба стояла под ним растерянная и жалкая, словно собака, которую хозяин поливает из душа.

У нее было совершенно обыкновенное лицо, не интересовавшее фотографов и уличных художников, и фигура, которой не станешь гордиться на пляже. И все же она была особенной, хотя и не осознавала этого. Природная доброта придавала ее улыбке особую прелесть, которая встречается так редко и пленяет так сильно. В этой доброте не было ни примесей, ни осадка. Людей тянуло к Любе словно магнитом.

Однако когда рассматриваешь себя в упор, меньше всего думаешь о достоинствах характера. Нет более самокритичной женщины, чем та, которой не везет в любви.

Она старомодна. Она начиталась книг и решила, что в ее жизни должно случиться что-то необыкновенное. С чего она это взяла? Другие женщины тоже читали книги – о романтических приключениях, любви и страсти. Однако они не тонули в иллюзиях! Перевернув последнюю страницу, они стирали с губ мечтательную улыбку и возвращались к реальности, к своей собственной жизни, которую нужно было понукать и пришпоривать изо всех сил. С чего она взяла, что, сидя в повозке без лошади, неожиданно помчится вперед так, чтобы дух захватило?

Связь с Алексом была тайной, довольно пикантной, при этом сопровождалась ревностью и отягощалась наличием у Алекса жены. Создавалась некая иллюзия бурных отношений, о которых Люба мечтала с самой юности. Почему-то ей казалось, что вот именно у нее, с ее чувствительностью, с ее способностью любить всей душой должен случиться какой-то удивительный роман, который обязательно закончится счастливым замужеством.

Однако Алекс разрушил все ее надежды. Он попрежнему оставался женатым на другой женщине, и Люба пришла к выводу, что он нагло водит ее за нос. Настоящая любовь не останавливается на полпути.

Люба вымыла лицо холодной водой, промокнула его бумажной салфеткой и припудрила. Потом подкрасила губы и приосанилась. Да, она не модель, ну и что? Можно подумать, вокруг ходят одни модели! Кроме того, Алекс все-таки не бросает ее...

В этот момент в сумочке зазвонил телефон. Люба торопливо достала его, посмотрела на дисплей и поскорее приложила к уху.

– Алло! – оживленно воскликнула она, выйдя из кабинки и закрыв дверь ногой. – Ленка, ты же в Москве! У тебя все в порядке?

– Все хорошо, – ответила подруга и заявила торжественным тоном: – Любаня, я нашла тебе мужа!

– Вот так прямо сразу и мужа? – спросила Люба не без иронии, однако сердце ее почему-то застучало быстрее.

– Он интеллигентный, красивый, умный... и одинокий.

– А что с ним не так? Почему он одинокий?

Подруга мгновенно вспылила и сердито воскликнула:

– А разве с тобой что-нибудь не так?! Ты вот тоже одинокая.

– Ну, все-таки у меня есть Алекс.

Разговаривая, Люба вышла в зал и стала пробираться к своему месту. Потом вскинула глаза и охнула. Федор уткнулся лицом в стол, так и не выпустив из рук стакана.

– Лен, знаешь, я не могу сейчас разговаривать, – быстро сказала Люба, зацепившись за ножку чьего-то стула и больно ударившись коленкой. Кто-то протестующе вскрикнул, но она не обратила внимания.

– Люб, ты что, не понимаешь? Твоя судьба может измениться за один день.

– Слушай, я тебе потом перезвоню, хорошо?

Ее подруга на том конце провода вздохнула и ворчливо ответила:

– Но только обязательно сегодня, поняла? Я спать не лягу, хотя ужасно устала с дороги. Жду твоего звонка, – сказала она и отключилась.

Люба рванула к столику, по дороге схватив за запястье немолодую официантку.

– Моему другу плохо! Надо вызвать врача!

– С чего вы взяли, что ему плохо? – спросила та, с усмешкой глядя на Федора. – Ему очень хорошо. Он только что исполнял романс для всех присутствующих здесь дам.

– Не может быть! Ведь он выпил только один коктейль.

– Это при вас он выпил один коктейль. А пока вы не пришли, он заказывал кое-что покрепче. Придется вам вызывать такси, – сочувственно заключила она. – Вряд ли вы его до дома на себе дотащите. Или другу какому позвоните, пусть забирает.

Люба растерянно посмотрела на мобильник, и именно в этот миг он зазвонил. Вздрогнув, она посмотрела на дисплей. «Алекс» – высветилось на нем. Нажав на кнопку соединения, она села на свое место и свободной рукой потормошила Федора.

– Оставь меня в покое, – пробубнил тот размазанными по столу губами. – Я должен полежать...

Прижав телефон к уху, Люба услышала знакомый голос и, как всегда, постаралась приободриться. Алекс должен заставать ее в хорошем настроении.

– Люба, ты где? Где конкретно ты сейчас находишься?

Он был не просто взволнован, он был в лихорадке. Она знала эти властные нотки и ответила без обиняков:

– Я в кафе «Шоколадный пирог» на Летной улице. У меня тут Федор напился...

– Сиди там, не двигайся с места. Я буду через десять минут.

Он отключился, и Люба, еще раз попытавшись оживить Федора, махнула на него рукой и заказала две чашки кофе. Кофе еще только принесли, а Алекс уже ворвался в кафе. Он торопился и даже разрумянился – не иначе как бежал от машины сквозь дождь. Зонта у него с собой не было, и волнистые волосы покрылись изморосью.

– Люб, я так рад тебя видеть! – сказал он каким-то странным голосом, которого она у него прежде вообще никогда не слышала. В нем чувствовалось смятение, и она мгновенно перепугалась, пробормотав:

– Ты не в костюме, без галстука...

– Я прямо из дома, надел, что под руку подвернулось. – У Алекса была улыбка опытного политика – чарующая и властная одновременно. – Гляди-ка, твой дружок и впрямь надрался.

Алекс подошел к Федору сзади, взял его за плечи и потянул. Федор послушно выпрямился и откинулся на спинку стула. Глаза его по-прежнему смотрели в переносицу.

– Он надрался, пока меня ждал, – растерянно сказала Люба, которая видела всякого Федора, но этот, прилюдно осоловевший, вызывал у нее поистине материнскую жалость.

– Да уж, в космонавты его не возьмут, – заметил Алекс.

Рывком придвинул к себе свободный стул и сел, очутившись очень близко от Любы – гораздо ближе, чем принято сидеть в кафе.

– У тебя что-то случилось? – спросила она, ухватившись двумя руками за свою чашку, словно та была якорем, способным удержать ее на месте, если вдруг налетит ураган.

Ураган уже бушевал в глазах ее любовника. Она ненавидела это слово – любовник, даже стеснялась его. Ей казалось, что, когда между людьми возникает долгая и прочная связь, их отношения перестают быть стыдными. Но Люба даже спустя три года по-прежнему испытывала и стыд, и чувство вины. Федор говорил, что она – реликт и что для современной женщины завести роман с женатым мужчиной так же просто, как сделать подскок на месте.

– Люба, я ушел от жены, – сказал Алекс, взяв ее руку в свои ладони. – У меня чемодан в машине. Мы рассорились в дым, и я подумал – какого черта?!

– Но ты говорил, что она болеет, что ее нельзя оставлять одну. – Люба смотрела на него во все глаза.

Она даже не представляла себе, до чего красивой выглядела сейчас. У Алекса наверняка захватило бы дух, будь он чувствителен к красоте, которая идет от сердца. Но он ничего не замечал, увлеченный происходящими с ним событиями.

– Она выписала к себе двоюродную сестру из Астрахани, – торопливо пояснил Алекс. – Люба, ты понимаешь, что это для нас значит?!

Он подергал ее за руку, словно удивляясь тому, что она до сих пор не пустилась в пляс от радости.

– Это значит, – громко заявил неожиданно очнувшийся Федор, – что жизнь хороша!

Всхрапнув, он запрокинул голову назад и приоткрыл рот. Алекс невнимательно посмотрел на него и снова переключился на Любу:

– Люб, ты почему мне не отвечаешь? Ты хоть понимаешь, что я собираюсь подать на развод? Я совершил поступок!

Его «я» было огромным, как Исаакиевский собор. Но Люба не обратила на это внимания – она пыталась заставить себя поверить в то, что Алекс действительно сделал то, о чем говорит. Она представила чемодан в багажнике его машины: собранный кое-как, не до конца застегнутый... Почему-то именно образ этого чемодана разрушил наконец ее недоверие.

– Алекс, это правда? – спросила она и даже взялась за горло, потому что боялась, что ей откажет голос. – Ты теперь будешь совсем-совсем мой?

Алекс мгновенно расцвел.

– Совсем-совсем, – пообещал он, притянул ее к себе и страстно поцеловал в губы.

Действительно страстно. И нежно! Она даже не помнила, был ли он вообще когда-нибудь таким нежным с ней. Почувствовав, что на глаза наворачиваются слезы, Люба наклонилась и уткнулась носом Алексу в плечо. Он обнял ее рукой за шею и с силой прижал к себе. Занятые друг другом, они не заметили, как пробудился Федор. Одну за другой он отправил в себя обе чашки кофе, очутившиеся в поле его зрения, после чего уставился в окно. Некоторое время внимательно за чем-то наблюдал, после чего громко воскликнул:

– Фантастическое свинство!

Алекс и Люба отпрянули друг от друга и посмотрели на него непонимающе.

– Ты уже пришел в себя? – удивилась Люба, а Алекс прокомментировал:

– Судя по всему, кофе в этом заведении подают очень крепкий.

– Там какой-то джип вмазался в припаркованные машины. Слышите, сигнализация орет? – хихикнул Федор, показав пальцем в окно. – Наверное, сел пьяный за руль.

– Нет, серьезно? – всполошился Алекс. – Надеюсь, моя птичка не пострадала?! Люба, жди меня, я сейчас.

Он вскочил на ноги, ринулся к двери и сразу же исчез из поля зрения.

– Федька, он ушел от жены, – едва скрывая ликование, воскликнула Люба и кулаком толкнула своего друга в плечо.

Через секунду стало ясно, что сделала она это зря, потому что Федор даже не собирался держать удар. Вместо этого он завалился набок и без всякого шума свалился со стула. Люба вскочила на ноги, чтобы броситься ему на помощь, и...

И замерла на месте, уставившись на женщину, которая возникла прямо перед ней, взявшись непонятно откуда. Медленным рассчитанным жестом женщина сняла затемненные очки. Но Любе не нужно было дожидаться, пока она покажет лицо. Она и так знала, кто перед ней.

Она узнала ее сразу и застыла, словно на вдохе поймала пулю в грудь.

– Ну вот, Люба, пришло время нам познакомиться лично, – сказала жена Алекса и кротко улыбнулась.

На ней был легкий жакет и косынка, скрывающая волосы. И все же Люба ни с кем бы ее не спутала. Она видела ее всего несколько раз издали, но зато тысячи раз прокручивала увиденное в голове.

– Уверена, что вы знаете, как меня зовут, – усмехнулась незваная гостья и спросила, скорее для проформы: – Можно?

Показала глазами на то место, которое только что освободил ее муж, и села. Она выглядела спокойной, даже чересчур спокойной – словно сытая лиса.

– А вот я не знаю, как вас зовут, – неожиданно раздался голос снизу, и Федор полез с пола обратно на свое место.

– Надежда Лекторова, – любезно представилась та, улыбнувшись еще раз, с той же ласковой вежливостью. – А вы Федор, надо полагать. Я все про вас знаю! – добавила она и продемонстрировала чудесные ямочки на щеках.

Люба была сражена наповал. Не тем, что Надежда застигла ее врасплох, нет. Она была сражена ее цветущим видом, ее чудесным цветом лица, повадками довольной жизнью женщины.

– Алекс говорил, что я хронически больна, правда? – Надежда стянула с головы косынку, поправила темные вьющиеся волосы и, раскрыв сумочку, покопалась в ней. На свет появились узкая пачка сигарет и зажигалка. – Можно я закурю? Не волнуйтесь, – добавила она, заметив, что Федор, нахмурив брови, выглядывает в окно. – У машины Алекса разбита фара. А он безумно любит свою «птичечку». Так что легко можно понять его бешенство.

За все это время Люба не произнесла ни слова. Ей было трудно дышать, а не то что говорить. Кроме того, слов и не было. Ни одного растреклятого слова, ничего.

– Не волнуйтесь, я не собираюсь устраивать скандал. – Жена Алекса сделала первую сладкую затяжку и сложила губы бутоном, чтобы выдохнуть дым.

Дым полетел прямо на Федора, и тот протестующе замахал руками. И тут же крикнул официантке, проходившей мимо:

– Нам еще кофе! Крепкого и сладкого.

– Надеюсь, вы не держите камень за пазухой? – спросила Надежда Любу, но Федор принял это на свой счет и простодушно ответил:

– Нет, у меня за пазухой ничего нет, только живот.

Люба облизала губы и обрела наконец дар речи. Хотя ей казалось, что говорит вовсе не она, а кто-то, кто сидит у нее внутри и подсказывает слова.

– Алекс сказал, что вы поссорились, и он собирается подавать на развод.

В конце концов, ситуация изменилась кардинально в тот момент, когда Алекс вышел из дому с чемоданом. И она, Люба, теперь вполне имеет право на любовь!

– А что еще он сказал?

– Что к вам приезжает сестра из Астрахани, чтобы... Чтобы вы не оставались одна.

Надежда откинула голову назад и рассмеялась грудным смехом. У нее были на зависть ровные зубы, здоровые и крепкие. Она вся была здоровая и крепкая, и сердце Любы заныло. Неужели Алекс лгал?

– Мы действительно поссорились. И мы действительно будем разводиться, – сообщила Надежда, играя сигаретой.

– А зачем же вы тогда своего мужа сегодня выследили? – с обидой спросил Федор, стараясь сидеть ровно. – Решили Любе настроение испортить?!

– Нет, ну что вы, – с первой ноткой раздражения ответила Надежда. – Ваша Люба тут ни при чем.

– Как это – ни при чем?

– А зачем же тогда вы пришли? – Люба изо всех сил старалась быть храброй, но на самом деле чувствовала себя уязвимой и жалкой.

Происходящее казалось ей нереальным. Вокруг все оставалось по-прежнему: уставшие официантки ходили между столиками; народ, набившийся в кафе, гомонил, смеялся и курил, и вентиляция гудела, жадно всасывая дым. Едва протрезвевший Федор таращил глаза, пытаясь выглядеть важным.

– Люба, вы такая же жертва, как и я, – сказала Надежда, положив сигарету на край пепельницы. Без долгих объяснений она полезла в сумочку, достала оттуда толстенький конверт и эффектно бросила на стол. – Конечно, если у вас нет гордости, вы просто порадуетесь, что Алекс выбрал именно вас в качестве, так сказать, нового порта приписки. Но вы у него не одна.

– Как это – не одна? – тут же взъерошился Федор. На лице его нарисовалось детское изумление. – Намекаете на то, что у него еще кто-то есть?!

Люба хотела сказать, что это просто глупая ложь. С трудом оторвав глаза от конверта, она даже спрятала руки за спину, чтобы не соблазниться и не схватить его.

– Здесь фотографии, – сообщила Надежда деловым тоном. – Его вторую любовницу зовут Тамара. Я ей уже позвонила. Она вот-вот должна приехать. Как только Алекс выскочил из дому с чемоданом, я сразу поняла, что он отправится либо к ней, либо к вам. Вы победили! Но Тамара тоже должна узнать правду. Жаль, Алекса сейчас здесь нет, он бы оценил мизансцену.

В этот миг открылась входная дверь, и в кафе с озабоченным видом вошла молодая женщина. Она сразу же засекла Надежду, потом посмотрела на Любу и обожгла ее взглядом. В этом взгляде было так много всего! Но главной составляющей, безусловно, была ревность, темная, как ее глаза.

– Тамара на шесть лет моложе вас. Но это не главное. – Надежда продолжала говорить, словно голос за кадром, который комментирует происходящее на экране. – Главное, что у них с Алексом есть годовалый сын.

– Этого не может быть! – снова вмешался Федор и с чувством стукнул кулаком по столу. Все ложечки, лежавшие на блюдцах, содрогнулись от ужаса.

– Еще как может, – желчно ответила Надежда и раздавила в пепельнице окурок. – Именно из-за этого ребенка я с ним и развожусь.

Любино сердце провалилось в пустоту и, кажется, перестало биться вовсе, его больше не было слышно. Уши словно заложили ватой – звуки доносились издалека. Бывают моменты, когда мир, в котором ты живешь, непоправимо меняется. Ты узнаешь нечто такое, о чем даже не догадывался, и это знание пронзает твое сердце. Оно разрушает твою систему координат, переворачивает лодку, и ты, хватая ртом воздух, выныриваешь на поверхность, обессилевший и потрясенный.

– Держитесь, Люба. Мне тоже было несладко, когда я узнала о ребенке. Пока не появился ребенок, я со всем мирилась. Вот и проворонила... Сообразила не сразу. Но когда сообразила, решила докопаться до истины, и тогда все окончательно встало на свои места.

В этот момент подошла Тамара. Настроена она оказалась чрезвычайно воинственно. Некоторое время она переводила глаза с одного человека, сидевшего за столиком, на другого, потом все же остановилась на Надежде.

– Вы все наврали! – На щеках Тамары багровел румянец. – Алекс не мог меня обманывать. У нас с ним сын.

Выпалив это, она уселась на свободный стул, водрузив сумочку на колени, и посмотрела на Любу – теперь уже в упор и с какой-то звериной опаской.

– Хорошо, что вы все-таки приехали, Тамара. У нас тут маленький клуб любимых женщин Алекса, – с иронией сказала Надежда и спрятала не пригодившийся конверт обратно в сумочку.

В нем лежали фотографии, Люба видела их внутренним взором – мальчик на руках у матери, рядом – счастливый отец. Тамара и Алекс целуются. Тамара и Алекс... Черт побери!

– А что, я тоже вхожу в клуб? – спросил Федор, с тревогой поглядывая на Любу.

Вероятно, ее нужно было увести отсюда, но он не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы встать. Поэтому, когда официантка подала заказанный кофе, Федор совершенно не по-джентльменски никому его не предложил, а выпил сам, в три глотка. Он был так зол и расстроен, что даже обрадовался, когда обжег горло. Боль только подстегнула его досаду.

Действительно, ну что за невезуха? Он только что своими глазами видел, как Люба расцвела, узнав, что ей вот-вот удастся заполучить Алекса. Вернее, ей хотелось заполучить не Алекса, а какую-то свою мечту о счастье. И вот – пожалуйста, такой жестокий облом. Иногда судьба отправляет тебя в нокаут в тот самый момент, когда ты надеваешь нарядный костюмчик и готовишься к Большому Выходу.

– Да уж, отмочил Алекс... А вас точно только трое? – спросил Федор, с неудовольствием оглядев дам. Больше для того, чтобы прервать повисшее в воздухе тягостное молчание.

Тамара перевела на него взгляд, и он поежился.

– А вам недостаточно? – не без ехидства спросила Надежда, находившаяся в выигрышном положении. Она одна знала все с самого начала. Оглушенные, растерянные Тамара и Люба пытались совладать с собой. Люба крепилась, Тамара щетинилась.

– Не представляю, какой смысл в этом вашем собрании?! – воскликнул Федор, пробуя пол ногой – не качается ли. – Зачем вы все это устроили? – обратился он к Надежде.

Его мозг быстро прояснился после короткой отключки, а вот проклятые коленки никак не могли обрести достаточной твердости.

– Да просто я не хочу, чтобы Алекс сбежал от меня и после этого жил припеваючи! Не выйдет у него этот финт, – ответила та и закинула ногу на ногу.

Федор по-мужски оценил, что ножки у нее еще ничего себе, стройные. И вообще она привлекательная. Тамара тоже, на его взгляд, была привлекательной. Черноволосая, крепкая и наверняка жгучая, как перец чили. Зато Люба была особенной. Тонкой, уступчивой, нежной. Неудивительно, что этот тип выбрал именно ее.

– Значит, Алекс бегал от меня к вам? – спросила Тамара, посмотрев на Любу с детской обидой. – Тоже мне, Казанова хренов. Зачем вы вообще всех нас собрали? – обратилась она к Надежде. – Достаточно было просто позвонить по телефону и все рассказать.

– Говорить такое по телефону – означает пошло сплетничать, – пожала плечами та. – Кроме того, лучше один раз друг друга увидеть, чем сто раз друг о друге услышать.

«Она права, – подумал Федор. – Эта встреча станет ядом, отравившим источник, из которого Алекс все это время пил и черпал силы».

Словно для того чтобы поставить точку в этой истории, в кафе возвратился Алекс. Дверь широко распахнулась, и герой дня появился на пороге – возбужденный, еще ни о чем не подозревающий.

– Вот он, – сказала Надежда с холодной жестокостью. – Искрится и переливается, как мыльный пузырь. Надеюсь, сейчас лопнет.

Федор извернулся на своем стуле, чтобы увидеть виновника торжества в момент истины. Люба смотрела на Алекса не отрываясь. Ей было важно увидеть его реакцию.

Вот он обежал взглядом столик и, затормозив на скаку, замедлил шаг. Мазнул взглядом по Любе, Тамаре, Федору и остановился на жене. Она смотрела на него с вызовом. Сообразив, что его разоблачили, Алекс пожал плечами. На лице его появилась циничная полуулыбка. «Ну что ж? Раз так – значит, так, – говорила она. – Да, вот такой я любвеобильный. Убьете меня за это?»

Люба встала и, не говоря никому не слова, решительным шагом направилась к выходу.

– Любаня! – крикнул Алекс в ее сторону.

Она двигалась по дальнему проходу, слишком далеко для того, чтобы просто схватить ее за руку.

– Не звони мне больше, – громко ответила она, чувствуя, как трудно даются ей слова – горло от сдерживаемых спазмов сделалось каменным, и весь мир перед ее глазами вместе со слезами стекал вниз, как стекает краска со стен.

Очутившись на улице, Люба заметалась, словно птица в помещении без окна. Сначала она дернулась в одну сторону, потом в другую. Дождь монотонно бил по глянцевой листве. Жидкий черный асфальт медленно стекал с тротуара, унося с собой, словно мелкие камни, осколки отражений.

– Эй, подожди! – раздался за ее спиной звонкий голос Федора. – Ты меня забыла!

Люба остановилась и повернулась к нему:

– Ты что, сумка? – спросила она сердито.

Плакать под дождем было хорошо – никто не видел твоих слез, даже с близкого расстояния. И волосы, и лицо были мокрыми, и не приходилось прятаться и вытирать щеки.

– Вот же скотина этот Алекс! – с чувством сказал Федор, подруливая к ней. Он все еще покачивался, но говорил вполне внятно, и глаза его казались ясными. – Что ты собираешься делать?

– Собираюсь все это прекратить, – ответила Люба, неопределенно помахав рукой в воздухе.

Одежда противно липла к телу, но ей было все равно.

– Как это – все прекратить? – с подозрением спросил Федор. – Пойдешь топиться, что ли?

– Еще не хватало! Я поеду в Москву и выйду замуж. Вот так вот.

В подтверждение своих слов она достала из сумки мобильный телефон и, торопясь, набрала знакомый номер. Под дождем телефон сразу намок и казался всего лишь холодным куском металла. Однако в нем все же теплилась жизнь, и через несколько секунд он подтвердил это длинными гудками.

– Лен, это я, – сказала Люба решительно. – Я согласна на интеллигентного, умного и одинокого. Я выйду за него замуж, и баста. Я хочу поскорее устроить свою судьбу. Говори, как надо действовать.

Глава 3

Антон явился, когда Лена с Машкой проводили в ванной утренние процедуры. Распахнув входную дверь и увидев на пороге своего друга с букетиком ромашек в руках, Грушин сердито воскликнул:

– Да она еще зубы не успела почистить, а ты уже цветы притащил!

– Я должен ее увидеть.

Было ясно, что остановить влюбленного сможет только василиск, убивающий людей взглядом.

– Мы же договорились созвониться, – продолжал негодовать Грушин, пропуская тем не менее друга в квартиру. – Рабочий день в самом разгаре. Почему ты не принимаешь в кабинете больных старушек?

– Не гуди, – сказал Антон. – Дай сосредоточиться. На работу я уже съездил. Взял неделю отпуска, чтобы решить свои дела.

– И что ты собираешься решать? – поинтересовался Грушин, затолкав друга на кухню и поставив перед ним большую чашку и сахарницу. – Ты даже не знаешь, какое произвел впечатление на Лену.

– А я произвел? – с жадным любопытством спросил Антон, засовывая ромашки в первый попавшийся стакан.

На пороге кухни появился Ганимед Ванильный Дым. Сначала он с гордым видом отправился под стол, потом вышел и развалился точно в центре помещения – так, чтобы через него приходилось перешагивать.

– Слушай, я не собираюсь работать испорченным телефоном, – заявил Грушин, засыпав в турку полпакета кофе. – Если между вами что-то такое проскочило, разбирайтесь сами.

– Так я и пришел разбираться.

– Нет, ну вот что ты хочешь ей предложить? – снова завелся Грушин. – Что ты можешь ей предложить? Ты собираешься разбить хорошую крепкую семью, осиротить ребенка, сотрясти всю жизнь Лены?!

– Почему это – осиротить ребенка? – обиделся Антон. – У меня нет намерения прикончить ее мужа.

– Да неужто?

– И конкретных планов я не строю. Я согласен на все. Я могу развестись с женой и переехать в Орехов. Работа для меня наверняка найдется – народ болеет исправно и повсеместно. А если Лена не захочет кардинальных перемен, мы с ней сможем видеться по выходным, я буду к ней приезжать.

– Развестись с женой? Вот так вот просто, да? Как будто не было всех этих лет, этой близости...

– Я давно ей изменяю, ты же знаешь, – пожал плечами Антон. – И она знает. Раньше я не хотел ничего менять, а теперь хочу.

– Ты серьезно? – спросил Грушин, замерев с дымящейся туркой в руке.

– Почему ты мне не веришь? – возмутился Антон. – Я полюбил по-настоящему! И произошло это, между прочим, на твоих глазах.

– Я ничего не заметил.

– Не может такого быть.

– Если твой глобус совершил оборот вокруг своей оси, – Грушин выразительно постучал себя пальцем по лбу, – это еще не значит, что все приборы зафиксировали землетрясение. Я прекрасно помню момент появления Лены. Ты просто молча смотрел на нее и был похож на барана, впавшего в кататонию.

– Смейся, сколько душе угодно, я не отступлюсь.

– Ты про нее ничего не знаешь, – выдвинул свой главный аргумент Грушин.

– О! Тут ты прав, – внезапно оживился Антон. – Я хочу, чтобы ты спросил у Лены, какое у нее любимое блюдо из картошки.

– Зачем это? – оторопел Грушин.

– Если совпадет с моим любимым блюдом, значит – все, точное попадание. Хочу, чтобы было, как у моей бабушки. Они с дедом любили друг друга, как сумасшедшие! И у них тоже была любовь с первого взгляда. И вкусы у них оказались одинаковые. Не поверишь – буквально в мелочах! Он любил холодный чай, и она тоже. Он обожал запах жженой резины, и она тоже. Он любил ездить в поезде, и бабушка обожала путешествовать по железной дороге...

– Да твоя бабушка просто подыгрывала твоему дедушке! Неужели так трудно это понять?! – возопил Грушин.

– Это сейчас говоришь не ты, а твое рациональное мышление.

В этот момент раздался визг, писк, стук и заливистый детский хохот. Ароматный пар, вырвавшийся из ванной, проник даже на кухню. Кот мгновенно вскочил и бросился прятаться. Антон сделал глубокий вдох и сказал:

– Дим, будь человеком, последи за Машкой, а? Я должен поговорить с Леной наедине.

– Я-то послежу, – злорадно ответил Грушин. – Но потом-то за ней следить будет некому, учти. Ты готов к тому, что на тебя свалится чужой ребенок?

– Почему это чужой? – искренне изумился Антон. – Это Ленин ребенок.

– Хм, ясно. А ты обожаешь все, что имеет к ней отношение.

– В этом нет ничего смешного. Но ты этого не чувствуешь, и мне тебя поэтому жаль.

– Пойми ты, дурья башка: если у тебя защекотало в носу от духов, которыми пользуется женщина, это еще не значит, что ты всю жизнь будешь балдеть от этого запаха.

– Я тронут тем, что ты пытаешься меня спасти, – Антон притушил свой бас, – но это совершенно ни к чему. Я не потерпевший. Я – выигравший!

– Дима! – закричала Лена откуда-то из глубины квартиры. – Машуня хочет кушать!

– Погоди минутку, – сказал Грушин Антону. – Я должен кое-что проверить.

Он отправился в комнату и застал там двух свеженьких и румяных дам, готовых к боевым подвигам.

– Лена, ты любишь запах жженой резины? – спросил Грушин, глядя прямо в глаза двоюродной племяннице.

– Люблю, – ответила та. – Как это ни странно. А что?

– Тогда дело в шляпе.

Он отправился обратно на кухню, снисходительно посмотрел на Антона и сказал:

– Она любит запах жженой резины. А про картошку я спросить забыл. Так и быть. Пока я буду кормить маленькую бандитку, ты можешь отправляться на свидание в гостиную. Только прошу соблюдать приличия – я ребенка к стулу привязывать не буду. Ты же знаешь этих подрощенных младенцев – они умеют телепортироваться.

– За кого ты меня принимаешь? – Антон ощетинился, словно домашний любимец, получивший подзатыльник. – Разве я похож на идиота?

– Ужасно похож, – честно признался Грушин.

Он отправился за Машкой, и Антон метнулся вслед за ним, предварительно выхватив из стакана принесенный букет. Увидев Антона на пороге комнаты, Лена едва слышно ахнула и прижала руку к груди.

– Иди ко мне, Машуня! Иди к дяде! – позвал Грушин тем ненатуральным голосом, который прорезывается у всех мужчин, не умеющих обращаться с детьми.

Машуня бросилась на дядю, как леопард, он едва успел подхватить ее на руки. Унес на кухню и усадил на стул. Этого ребенка оказалось непросто удержать на месте, тем более что он норовил съесть то, что лежало не в тарелке, а рядом с ней.

– Ни разу не видел, чтобы дети употребляли в пищу бумажные полотенца, – бормотал Грушин, убирая подальше и подставку с полотенцами, и солонку, и перечницу. После чего пригрозил: – У Евдокии Никитичны есть кулинарный шприц для выдавливания крема на пироги. Если ты будешь тащить в рот что попало, я свяжу тебя и накормлю кашей через шприц.

Ребенок счастливо хохотал и лез пальцами во все жидкое и желеобразное, а потом грязными руками хватал дядю за штаны и футболку.

Тем временем в гостиной происходило поистине грандиозное объяснение в любви.

– Лена, – сказал Антон, сверкая глазами, как герой какой-нибудь старой ленты, где мимика заменяла слова. И быстро подошел к предмету своей внезапно вспыхнувшей страсти. Подошел совсем близко. – Лена, увидев тебя, я словно родился заново. Ты – женщина из моих снов. Я искал тебя всю жизнь! – И он протянул ей букет.

Лена взяла букет, уткнулась в него носом, после чего без перехода пала Антону на грудь. Они, разумеется, стали целоваться, обмениваясь междометиями и короткими фразами, из которых довольно быстро выяснилось, что они полюбили друг друга с первого взгляда, уже не смогут друг без друга жить, и совершенно неважно, что думают об этом все остальные представители рода человеческого. Что им не страшны никакие трудности, и оба готовы на все, лишь бы оставаться вместе. Ими овладело фантастическое, глупое и совершенно необъяснимое счастье, которое делится только на двоих и обрушивается обычно в самый неподходящий момент.

Когда раздался звонок в дверь, Лена, обнимавшая Антона двумя руками за шею и прижимавшаяся щекой к его груди, пробормотала:

– Кто-то к Диме пришел. Мы не имеем к этому никакого отношения, правда? Поэтому нужно закрыть дверь в комнату.

Звонок оказался настойчивым, он все звонил и звонил, поэтому Антон, пятясь, дотянулся рукой до двери в гостиную и захлопнул ее.

– Машка не орет, значит, ей с Димой хорошо, – сказала Лена, снова приникнув к груди Антона. – Наверное, он с ней справляется.

– В конце концов, он мой друг, – поддержал ее тот, – и вполне может дать нам полчаса времени. Хотя он говорил, что долго вряд ли продержится. Я обещал ему, что мы будем только разговаривать.

– Мы разговариваем, – сказала Лена и тотчас встрепенулась: – Можно включить музыку. Если Машка ворвется, мы как будто танцуем!

Тем временем Грушин, держа Машку поперек туловища, отправился открывать. Увидев, что дверь в гостиную закрыта, он хрюкнул, но разделить негодование было решительно не с кем, поэтому хрюканьем все дело и ограничилось. Кто стоит за входной дверью, он не знал, но предполагал самое простое: почтальон, соседи, участковый милиционер, торговец картошкой...

Однако действительность превзошла его ожидания. За дверью обнаружился муж. То есть Ленин муж и Машкин папа. Увидев его, Грушин клацнул челюстью, как аллигатор, попытавшийся поймать птичку.

– Уж кого не ждали, того не ждали, – очухавшись, пробормотал он. Получилось довольно негостеприимно, но гость ничего не заметил.

Ленин муж был невысок ростом, но зато плечист, накачан и наверняка умел хорошо драться. Все его вещи помещались в рюкзачке.

– Здравствуй, Дима, – сказал он и тут же воскликнул, увидев дочку: – А вот и мой поросенок! Как же я соскучился по моему поросенку!

Он сразу же выхватил Машку у Грушина, подбросил вверх и поймал с ловкостью, которая свидетельствовала о долгих тренировках. Девчонка радостно завизжала, и если бы не музыка, игравшая в гостиной, влюбленные от этого визга наверняка пришли бы в себя.

– Привет, привет, – поздоровался Грушин, лихорадочно соображая, как держаться и что теперь будет. – Каким ветром тебя сюда занесло?

– Да уж точно не попутным, – крякнул Алексей и вошел в квартиру вслед за хозяином. – Меня с работы не отпускали, но когда позвонила Ленка со своим заявлением, я решил, что надо ехать.

Машка перестала верещать и теперь мурлыкала на руках у папочки, обняв его руками и ногами. Поэтому ботинки родителю пришлось снимать без помощи рук.

– Так она действительно тебе позвонила! – с тревожным оживлением сказал Грушин.

– Позвонила, позвонила. Кстати, где она?

– Она... Она в гостиной. Там ко мне друг пришел, надо было его чем-то занять... Вот она и...

– Угу, угу, – быстро проговорил Алексей.

Стало ясно, что патологической ревностью он не страдает и мысли его явно заняты чем-то другим. Грушин помимо воли испытывал к Алексею сочувствие. Человек создал семью, выстроил отношения, любит жену... А она...

Грушин плохо представлял себе механизм измены. То есть он представлял, конечно, но вообразить себя в роли обманщика ну никак не мог. Если бы у него была жена – близкая, родная женщина, которую знаешь как самого себя и с которой можно быть самим собой, – разве смог бы он обмануть ее?! Немыслимо.

– Пойдем-ка мы с тобой на кухню, – сказал Грушин, решительно проталкивая гостя по коридору в означенное помещение. – Попьешь с дороги чайку. А пока ты будешь пить, я Лену позову.

– Нет, ты погоди, – неожиданно заволновался Алексей. – Пусть она некоторое время там побудет. – Он воровато оглянулся через плечо. – Мне с тобой поговорить нужно. Посоветоваться, понимаешь? Тет-а-тет.

– Да? – спросил Грушин. – Ну ладно.

Он понимал, что советчик из него никакой, но трусливо молчал.

Очутившись на кухне, Алексей усадил Машку на стул и начал развязывать рюкзачок, приговаривая:

– А кому это папа подарок привез?

– Масе! – закричала девчонка.

– А может быть, какой-то другой девочке? Какой-то послушной, умной девочке?

– Масе! – еще громче завопила та.

Грушин подумал, что хорошая мать должна услышать эти вопли, даже если у нее помрачился ум, но со стороны гостиной по-прежнему не доносилось ни звука. Ничего, кроме приглушенной музыки. Представив, как эти двое идиотов целуются, позабыв о его предупреждении, он скрипнул зубами.

Тем временем Алексей достал из рюкзачка длинную коробку и жестом фокусника открыл крышку. В коробке лежала кукла – вся в мелких кружевах и кудряшках – и смотрела на свою новую хозяйку холодными голубыми глазами. Грушин полагал, что маленькая бандитка немедленно схватит куклу за голову, но ребенок от восторга буквально потерял дар речи.

– Нравится? – с гордостью спросил папаша. – Ну, тогда ты поиграй пока, покорми куклу кашей, а мы с дядей Димой немножечко поговорим, хорошо?

Протянув руки, Машка осторожно взяла куклу и уставилась на нее с обожанием. Потом тихонько заворковала над ней, и стало ясно, что у взрослых появился реальный шанс обсудить свои дела.

– Не представляю, как Ленка теперь поступит, – поделился Алексей с Грушиным своими опасениями. – Ведь ты наверняка уже все знаешь, правда?

– Да уж знаю, – промямлил тот.

Он чувствовал себя предателем: Антон был именно его другом, кроме того, карусель закрутилась здесь, в его собственной квартире.

– Скорее всего, она со мной разведется, – продолжал рассуждать Алексей. Грушина неожиданно поразила странная деловитость его тона. Как будто он не жену терял, а обсуждал проблемы обмена квартиры. – У Ленки такой характер – нечеловеческий. Если она скажет – развод, значит – развод.

– Может быть, еще и не скажет. Она прямо так и заявила, что собирается с тобой разводиться?

– Нет, она заявила, что собирается серьезно со мной поговорить. О нашем браке.

– Это еще ничего не значит. – Грушину была отвратительна собственная лживость.

– Конечно значит! Я уверен: она все узнала.

– Что узнала?

– То, что у меня другая есть.

– Другая? У тебя?

Немедленно в голове Грушина все перевернулось. Он оторопело посмотрел на сидящего перед ним мужчину и по-совиному похлопал глазами. Алексей ничего не замечал – так был увлечен собственными рассуждениями.

– Я уверен, что Ленка перед отъездом проведала о мой связи на стороне. Как только она отсюда, из Москвы, позвонила, я по ее деревянному голосу понял, что все, финита ля комедия. Приплыли. Так вот я хочу с тобой посоветоваться – как мне быть? Все отрицать или наоборот?

– Слушай, а зачем ты на ней женился? – спросил Грушин. Теперь он разглядывал Алексея с новым интересом, как будто тот был экспонатом биологического музея, превращенным в чучело.

– Странно, что ты об этом спрашиваешь, – ухмыльнулся экспонат. – Зачем вообще люди женятся? Женщины потому, что у них есть физическая потребность вить гнездо, а мужчины потому, что им приходится идти на поводу у женщин. Вот и вся философия. Ленка ждала Машку... Я и женился, как честный человек.

– А любовь? – ляпнул Грушин и мгновенно почувствовал, как у него краснеют уши.

– Любовь? – Алексей так удивился, как будто ему задали вопрос из области высшей математики. – Любовь, конечно, тоже есть. Машка потому и родилась, что мы с Ленкой любим друг друга.

– Но ты же сказал, у тебя есть другая женщина! – Грушин ничего не мог поделать со своим недоумением.

– Дим, я знаю, речь о твоей племяннице. Но ты же мужик! Ты должен понимать, что нельзя каждый день есть гречку, даже если ты ее обожаешь. Рано или поздно потянет на что-нибудь остренькое. И лично я не хочу разводиться. Это все Ленка. Помоги мне ее уломать. Нельзя разрушать семью только потому, что кто-то решил внести разнообразие в личную жизнь!

В голове Грушина, словно молекулы, образующие миллиарды цепочек, понеслись мысли.

– А если твоя жена тоже решит внести разнообразие? – спросил он напряженным тоном.

Никакого коварства в его вопросе не было, только искреннее любопытство, однако у Алексея мгновенно изменилось выражение лица. Он вспыхнул, как сухой мох, и сдавленно спросил:

– Ты с ума сошел? Как это – она решит? У нее, между прочим, ребенок маленький. – Он мотнул головой, указав на Машку, которая была поглощена изучением новой куклы. И убежденно добавил: – Когда гуляет мужчина, это так природой запрограммировано. А когда женщина – это, знаешь ли, разврат.

Грушин посмотрел на его бицепсы, на мышцы, выпукло рисовавшиеся под футболкой, прикидывая, кто победит, если Алексей и Антон сойдутся в рукопашной.

– И давно у тебя связь на стороне? – спросил он наконец.

– Уже год, – с гордостью ответил муж и отец. – Я думал – так, увлечение, а поди ж ты, затянуло.

– А если твоя связь захочет, чтобы ты на ней женился? – спросил Грушин и неожиданно сорвался со своего любознательного тона: – Нет, я не понимаю! Как ты мог впутаться в отношения, когда у тебя брак официально зарегистрирован?!

– Штамп ставят в паспорт, а не в сердце! – запальчиво ответил Алексей. – Я так и знал, что ты встанешь на сторону Ленки. Узы крови, – с пониманием заключил он.

Чтобы прекратить разговор, Грушин вскочил на ноги, шагнул в коридор и громовым голосом закричал:

– Лена!!! Иди сюда!!!

Дверь с грохотом распахнулась, и его всполошенная двоюродная племянница появилась на пороге с зацелованными губами.

– Что?! – испуганно спросила она.

И тогда Грушин уже совершенно нормальным тоном ответил:

– К тебе муж приехал.

Лена смотрела на него непонимающе. Спуск с небес на землю происходил мучительно долго. Наконец она нахмурила ровные бровки и спросила:

– Какой муж?

– Твой собственный! – ехидно пояснил Грушин. – Или ты уже забыла о его существовании?

Ему хотелось убить себя за то, что он оказался таким рохлей и позволил парочке остаться наедине. Нет, разумеется, он не ханжа, но всему же есть предел.

– Лешка? – не поверила Лена. – Он тут?

Она встряхнулась, вскинула руки и быстро переделала «хвостик», заново перетянув волосы резинкой. Потом шагнула к Грушину, застрявшему посреди коридора, и шепотом спросила:

– Как ты думаешь, он очень расстроится?

– Он уже очень расстроился, – прошипел тот в ответ и громко сказал появившемуся в дверях гостиной Антону: – Антон, познакомься, это Алексей. Алексей – это мой друг Антон.

Он неопределенно махнул сначала правой рукой, а потом левой и посчитал, что выполнил свой долг хозяина. Алексей, которому Антона со своего места не было видно, удивленно повертел головой, потом оторвал зад от табуретки, выглянул в коридор и хмуро бросил:

– Здрасьте!

– Привет, – пробасил Антон и вопросительно посмотрел на Грушина.

– Знаешь что? – громко сказал тот. – У тебя, кажется, отпуск, да? Вот возьми ребенка, пойди в комнату и поиграй в новую куклу. Родителям тут обсудить кое-что надо.

Антон растерянно посмотрел на Лену, она кивнула ему с напряженной улыбкой. Ее муж этих перемигиваний не видел, потому что возвратился на свое место за столом, сцепил руки перед собой, сдвинул брови и сжал губы. Наверняка готовился к трудному разговору. Машка охотно отправилась с Антоном в комнату, прижав куклу к груди.

Почувствовав, что грядут важные события, сразу после этого на кухню явился Ганимед Ванильный Дым. В руки никому не дался, прыгнул на подоконник и принялся за умывание. Грушин твердо решил ни во что не вмешиваться. Он сделал себе большую чашку чая и стал пить его, стоя у плиты и наблюдая за тем, как его двоюродная племянница устраивается напротив супруга. Он не представлял себе, что сейчас будет, но ему казалось – ничего хорошего.

Лена побарабанила пальцами по столу, потом повела бровью и с чисто женской непосредственностью спросила мужа:

– Ну и чего ты приехал?

– Как это – чего? – сразу же вскинулся тот. – Ты позвонила, стала угрожать серьезным разговором о перспективах нашего брака... Я не собирался сидеть дома и гадать, что ты придумала.

– Придумала?! – возмутилась Лена. – Что значит – придумала?

Грушину было ясно, что она оскорбилась за свое недавно вспыхнувшее большое и светлое чувство, но Алексей об этом не знал и, разумеется, все принял на свой счет. А приняв на свой счет, немедленно стал оправдываться.

– Ну, хорошо, не придумала... Лучше бы ты мне раньше все выложила!

– Раньше я еще ничего не знала, – мрачно заметила Лена.

Вероятно, ей не нравилось доказывать существование любви с первого взгляда человеку, с которым она до брака встречалась целых три года.

– А когда узнала? – оторопел Алексей.

– Когда увидела – тогда и узнала.

– Так ты нас с Наташей видела?! Когда? Где?

– С Наташей? – спросила Лена и зачем-то оглянулась на Грушина.

Тот яростно грыз печенье, роняя на пол крошки, и делал вид, что страшно увлечен этим занятием.

– С какой Наташей? – снова повернулась она к мужу и даже шею вытянула вперед.

– С моей Наташей.

Алексей смотрел на жену непонимающе, а она на него – недоверчиво. Наконец Лена прозрела.

– Так это что – явка с повинной?!

– Ты сама начала, – обозлился Алексей. – Если бы ты не позвонила со своими угрозами, ничего бы не было. Я не собирался посыпать голову пеплом. Ну, подумаешь, загулял. С каждым мужиком такое хоть раз в жизни случается! Правда же, Дима?

Грушин, к которому по очереди апеллировали супруги, делал вид, что он оглох, ослеп и к тому же страшно проголодался. Печенье улетало со свистом, он только успевал доставать его из пачки. Сообразив, что поддержки не дождаться, Алексей снова повернулся к жене и увидел удивительные перемены. Она явно повеселела, а глаза ее заискрились:

– Получается, что ты встретил другую женщину, да?

– Что значит – встретил? – насторожился Алексей. – Просто так получилось, вот и все. Это подлая мужская природа, все жены о ней знают. И прощают, между прочим... Что? Ну что такое?

– Лешка, я так счастлива, – сказала Лена и накрыла ладошкой беспокойно ерзавшую по столу лапу мужа. – Мы теперь разойдемся, как порядочные люди!

– Почему это – как? Мы что, непорядочные? – пробурчал он и тут же взревел: – Как это – разойдемся?!

– Ч-ч-ч! – вмешался Грушин, держа за щекой половину печенья. – Не забывайте, что здесь ребенок. Напугаете Машку. И кота.

Впрочем, за кота можно было не волноваться – он по-прежнему сидел на подоконнике и невозмутимо ел фикус. Концы листьев с одной стороны были варварски изжеваны.

– Как это – разойдемся?! – жутким шепотом повторил Алексей, навалившись на стол.

– Я тебя предупреждала, что прощу все, кроме измены? – серьезно спросила Лена, тоже понизив голос.

– Предупреждала. Но это не измена, – твердо заявил муж. – Это глупая ошибка. И ты не можешь разрушить нашу семью просто потому, что я один раз сглупил.

Лена выразительно хмыкнула.

– Ну, не один раз, – отрывисто бросил он. – Но это не считается. Я же не по разным женщинам бегал!

– Боже мой, Леша, мне все равно, – заявила Лена. – По одной или по разным... Я хочу от тебя уйти. Я уже решила.

– Да? И куда же ты пойдешь? – иронически воскликнул Алексей.

– Да вот к Антону, – Лена махнула рукой в сторону комнаты. – Он в меня влюбился.

– Ты мне с ним изменяла? – помертвевшим голосом спросил Алексей.

– Нет, не изменяла. Я с ним только вчера познакомилась, да было бы тебе известно. И я говорю о чувствах, а не об измене!

На кухне воцарилась тишина. Алексей некоторое время кусал нижнюю губу, нагнав тучи на чело, потом недоверчиво спросил:

– То есть рогов у меня нет?

– Леша! – застонала Лена. – Рогов у тебя нет, но ты твердолобый, как баран!

– То есть ты меня прогоняешь? – продолжал допытываться тот.

– Я тебя отпускаю, Леша, – поправила Лена, наблюдая за ним, как за тревожным индикатором: если тот зашкалит, случится взрыв.

Алексей задумчиво посмотрел на холодильник, после чего странным размягченным тоном сообщил:

– А ведь Наташка обрадуется, что я освободился.

– Ты что, место в автобусе? – возмущенно воскликнул Грушин, не в силах больше сдерживать себя.

У него в голове не укладывалось, как можно вот так, в один присест, уничтожить семью? Пока он пил чай, эти двое решили разорвать брак, который заключали в здравом уме и твердой памяти, да еще и по любви.

– Знаете что? Не морочьте мне голову. Место не место... – воскликнул Алексей. – У вас у всех тут рыльце в пушку.

Никакой злости в его голосе не чувствовалось. Было ясно, что он примеривает на себя роль свободного парня, и роль эта ему однозначно нравится.

– Я завтра вернусь домой, – сообщила Лена. – Как раз под выходные. Ты посидишь с Машкой, а меня на два дня отпустишь. Я должна уладить свои дела и во всем разобраться. Потом решим, как будем жить дальше.

– Машку я могу сегодня забрать, – сказал Алексей с радостным возбуждением. – Моя мать вечером приезжает, специально чтобы с внучкой побыть. Так что можешь все выходные делать, что тебе вздумается.

Сказав это, он тут же представил, что оставляет жену другому, и глаза его на секунду блеснули животной ревностью. Но, вспомнив о Наташе и о собственной нежданно свалившейся на него свободе, он сразу успокоился и даже потер руки:

– Ну-с, господа, может быть, пришло время собраться всем вместе за одним столом и попить чайку? В конце концов, мы же интеллигентные люди!

Грушин скрипнул зубами. Кажется, он один был недоволен происходящим и чувствовал себя ужасно среди этой вакханалии всеобщего лихорадочного счастья. Лена сразу поняла, что на душе у двоюродного дяди скребут кошки, и, пока остальные с шумом, гамом, визгом и мяуканьем тащили в гостиную кухонный стол, она зажала Грушина в угол и заговорщическим тоном сказала:

– Дима, мы сегодня все уедем, но ты недолго будешь один. Люба собрала чемодан и купила билет на поезд. Сегодня ночью она выезжает. Значит, завтра утром будет у тебя. Ты готов к тому, чтобы изменить свою жизнь раз и навсегда?

– Уже завтра? – удивился Грушин, сразу позабыв о своем негодовании и чувствуя, что от страха у него онемели пальцы.

– Не вздумай сказать, что ты не готов. Сердце моей подруги давно разбито и собрано из маленьких кусочков. Так что ты должен обращаться с ней бережно. Обещай мне!

– Обещаю, – торопливо ответил Грушин, чувствуя себя так, словно он дает клятву, скрепленную кровью, нарушить которую не сможет уже никогда.

Позже он не раз вспоминал этот день. Вероятно, именно тогда ангелы, ответственные за чувства смертных, недоглядели, и вирус любви, хранящийся за семью печатями, вырвался на свободу, разлетевшись над миром миллиардом крошечных спор, которым нужно было всего ничего, чтобы прорасти, – улыбка, жест, случайный внимательный взгляд или неверно записанный адрес...

Глава 4

– Пока я буду в Праге, ты освободишь квартиру, – словно между прочим сказала Амалия, поправляя двумя руками прическу перед зеркалом.

На ней было алое платье с широкой юбкой, похожей на колокол, и яростно цокающие туфли на шпильках. Наверное, из-за того, что жена была так красива, сцена напомнила Астраханцеву эпизод из какого-нибудь кино про развод.

Он стоял в коридоре в старых тренировочных штанах и растянутой футболке, небритый и совершенно спокойный. Если это и кино, он-то уж точно не комедийный персонаж. Комично выглядела именно Амалия со своими попытками сделать из проблемы пустячок.

– Интересно, как ты себе это представляешь? – спросил он.

– Соберешь чемодан и поедешь в свою «двушку». Ты там весной обои поклеил, потолок побелил. Вот и пригодилось! Вещей у тебя немного, так что, полагаю, к завтрашнему дню управишься.

– По-моему, ты забыла, что поселила в моей «двушке» свою племянницу, – напомнил Астраханцев, прикинув, что собраться ему действительно ничего не стоит. Вот только книги...

– Ах, да. – Амалия нахмурилась, перестав на секунду копаться в сумочке. – Фу, как некстати. Зачем я это сделала? – спросила она сама у себя.

– Из жадности, – подсказал Астраханцев. – Ты берешь с бедной девушки арендную плату.

– Ничего, не развалится, – жестко ответила его красавица-жена. – Приехала работать, пусть работает. Нет, Дмитрий, совершенно невозможно, чтобы ты оставался тут. Как порядочный человек ты просто обязан освободить жилплощадь.

Астраханцев усмехнулся, наблюдая за тем, как она пытается всунуть в карман чемодана еще какую-то блестящую штуковину. Чемодан был набит, и штуковина влезать в карман не желала.

– И куда ты предлагаешь мне деться? Просто вылететь в окно, как Карлсону? Жить на крыше?

– Ты сделал все для того, чтобы наше совместное существование стало невыносимым!

– Серьезно? – саркастически заметил Астраханцев. – Кажется, ты забыла, что это я застукал тебя в постели с учителем физкультуры.

– Он инструктор по фитнесу, – злобно ответила Амалия, не терпевшая никаких насмешек над собой. – И то, что ты нас застукал, ничего не значит.

– Еще как значит. В противном случае ты бы еще много лет морочила мне голову, изображая верную и преданную жену, а я бы тебя холил и лелеял.

– Ты?! – нахально засмеялась она. – Ты не умеешь холить и лелеять женщин. Тебя испортили твои студентки, многочисленные и доступные. Шастающие в наше семейное гнездышко!

– Господи, какая же ты несправедливая, – не удержался Астраханцев. – Это была одна-единственная студентка, ей требовался досрочный зачет. Кстати, ты напугала ее до смерти.

– Так ей и надо, – ответила Амалия. – У тебя вообще дурной вкус, если говорить о женщинах.

– Это ты себя имеешь в виду?

– Я была твоим лотерейным билетом!

– Я тоже так думал. Только билет оказался пустым, без выигрыша.

Амалия развернулась на каблуках, подошла к мужу на опасно близкое расстояние, обдав его запахом ландыша и жасмина. Он точно знал, что это за духи, потому что сам подарил их ей на Новый год. Он почувствовал не только знакомый аромат, но и тепло тела, которое раньше казалось ему таким родным, особенно в темные бесприютные ночи, когда он на ощупь пробирался из выстуженного кабинета в спальню и нырял под одеяло, прижимаясь к сонной жене и греясь около ее сладкой неги. Сейчас он неожиданно подумал, что только к ней спящей испытывал настоящую нежность.

– Ты ведь меня больше не любишь, – с затаенной обидой в голосе сказала Амалия, подняв глаза, тщательно обведенные темным карандашом.

Астраханцев против воли оценил ее умелый макияж. Единственным действительно ярким пятном были губы, покрытые шелковой помадой. Ухаживать за собой его жене нравилось. Внешняя сторона жизни вообще имела для нее огромное значение.

– Да, больше не люблю, – согласился он, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком обидно. Обиженная Амалия способна испортить настроение на неделю вперед. Впрочем, как можно не обидеть женщину, заявив о том, что ты к ней равнодушен?

– Я хочу знать – почему, – сказала она приказным тоном. Потом вспомнила, что с мужем такие штучки не проходят, и поспешно добавила: – Я должна знать правду, Дмитрий. Чтобы больше не совершать ошибок. Так почему?

«Потому что ты злая, Амалия», – хотелось ответить ему. Это была та самая ужасная правда, в которую его жена наверняка не поверила бы. Она? Злая?! Какая чушь. Она ведь так чувствительна, сентиментальна, уступчива, иной раз даже щедра! Она умеет проявить нежность, сострадание и в нужный момент готова пойти на жертвы.

Однако Астраханцев нутром чуял, что это не более чем искусная маскировка, вроде умения накладывать тени и румяна, которому Амалия училась у какого-то именитого визажиста. Скрыть свое истинное лицо от человека, с которым десять лет прожил бок о бок, просто невозможно. Эгоизм Амалии был стержнем, на котором держался построенный ею мир. Позвоночником ее духовного тела. Это был не здоровый эгоизм, сладостный, как детство, а злой и жестокий, словно зверь, откормленный и выдрессированный для того, чтобы защищать хозяйку.

Астраханцев неожиданно подумал, что все женщины, с которыми ему доводилось сходиться близко, оказались той же породы. Наверное, это рок. Однажды, еще до женитьбы, подчинившись порыву, он выбрал в подруги одинокую некрасивую барышню. Почему-то ему казалось, что у некрасивых и одиноких богатый внутренний мир, а душа глубокая и чистая. Сказать, что он был разочарован, значит, не сказать ничего. Больше всего барышня походила на подколодную змею, злопамятную и завистливую. За всю взрослую жизнь Астраханцев повстречал лишь одну милую тихую даму, которая на поверку оказалась скрытой алкоголичкой и обитала в полупустой квартире, заросшей бархатной пылью. Амалию он поначалу не раскусил. А когда раскусил, они уже жили вместе и наверняка растили бы детей, если бы не ее страстное желание баловать себя и только себя, пока не упорхнула молодость.

С тех пор как Астраханцев понял, что Амалия никогда не станет его настоящей второй половиной, жизнь сделалась грустной и безысходной. Душевное одиночество сжигало его. Оно было неотвратимым, как солнце, разбойничающее в пустыне. Многие его приятели уходили от жен к другим женщинам и через пару лет чувствовали себя столь же несчастными, как и прежде. Новая страсть ненадолго озаряла их существование, словно факел, который рано или поздно гаснет, оставляя путника без ориентиров.

– Мы совершенно разные, – сказал он вслух, решив ограничиться общими словами. – Ты не понимаешь меня, а я не понимаю тебя. Мне не близко все то, что тебе нравится.

– Тебе не близко то, что нравится всем нормальным людям, – отрезала Амалия, махнув рукой и снова переместившись к зеркалу. Минута душевного общения, на которое она оказалась способна, утомила ее. – Надо подумать, как выйти из положения. Я о твоем переезде, – добавила она. – Придется тебе позвонить моей племяннице и сказать, чтобы она выметалась.

– Нет, это тебе придется ей позвонить, – непререкаемым тоном заявил Астраханцев.

Недовольно посмотрев на него, жена раздула ноздри. Они были такой же идеальной формы, как и все, чем наградил ее Господь.

– Хорошо. Сегодня я ее выселю, и завтра утром ты займешь ее место.

– Я не собираюсь бежать из квартиры, в которой живу, – отрезал Астраханцев. – И уж тем более спешно. Не понимаю, какой прок пытаться выставить меня именно сейчас? Разве я мешаю? Ведь вы с вашим физруком отправляетесь путешествовать.

– Когда мы с Виктором возвратимся из отпуска, – ответила Амалия, вызывающе поведя бровью, – то поселимся здесь.

– Да селитесь на здоровье! Вас не будет почти месяц. Этого времени мне как раз хватит. Кроме того, за один день твоя племянница не сможет найти себе новое жилье и перевезти вещи.

– Ей придется! – жестко ответила Амалия, приглаживая волосы щеткой и заправляя локон за аккуратное ушко, в которое Астраханцев в свое время так любил шептать всякие глупости. Как позже выяснилось, она едва это выносила.

– Что за блажь на тебя нашла? – Его ум, привыкший анализировать тексты и искать глубинный смысл в каждой фразе, немедленно привел его к следующему вопросу. – Что такого случится завтра утром, что я обязательно должен быть изгнан из квартиры?

– Вот всегда ты так! – раздраженно бросила Амалия, взмахнув расческой и глядя не на мужа, а на его отражение в зеркале. Отражение было хмурым. – С тобой невозможно договориться просто. Ты обязательно влезешь в печенку, будешь допытываться, допрашивать...

– Когда люди договариваются просто, они ничего друг от друга не скрывают, тебе не кажется?

– Ну хорошо, – сдалась Амалия. – Я хочу, чтобы ты освободил помещение, потому что завтра утром сюда приедет один человек.

– Ты что, сдала квартиру на время отпуска? Вместе со мной?! – изумился Астраханцев, искренне веря, что его жене ничего не стоило поступить именно так.

– Фу, ну что ты несешь! – возмутилась та. – Это всего лишь специалист, который занимается энергетикой. У жилья должна быть хорошая энергетика, ты согласен? Вот этот человек и проведет очистку. Все эти наши стычки, обиды, недоговоренности... Я не хочу начинать новую жизнь с Виктором под крышей, где мы с тобой столько ссорились.

– Амалия, мы поссорились с тобой всего лишь один раз, – напомнил Астраханцев. – Когда я пришел домой раньше времени и застукал тебя с твоим инструктором-затейником. Уверен, что ничему хорошему он тебя так и не научил.

– Фу ты, ну ты! Конечно, мы же профессор, имеем дело с высокой литературой!

– Образование как-то дисциплинирует. Приучает быть разборчивым.

– Хочешь сказать, я кинулась на первого попавшегося мужика?! – Амалия раскраснелась, почувствовав себя в своей стихии.

В юности она играла на сцене любительского театра и до сих пор считала себя потрясающей актрисой, которой отлично удаются страстные монологи.

– Да что ты! – насмешливо возразил Астраханцев. – Я уверен, что ты тщательно прицеливалась, прежде чем накинуть аркан на Виктора. Вероятно, у него отличное резюме.

– Ты просто злишься. Несколько лет я искренне пыталась спасти наш брак. Не знаю, что нужно было сделать, чтобы ты стал нормальным мужем!

«Нужно было просто любить меня», – подумал Астраханцев, а вслух сказал:

– Давай не будем кричать, хорошо? А то твоему специалисту придется разгребать тут целую кучу всего. – Он знал, что, если его жена приняла решение, изменить ничего не удастся. Придется идти на компромисс. – Значит, он приедет завтра, верно?

– Да. И это не он, а она, – ответила Амалия, облизав губы. Гнев ее быстро угас, как всегда бывает с поддельными страстями. – Ее зовут Люда. Она подруга моей подруги из Питера.

«Наверняка какая-нибудь шарлатанка, – решил Астраханцев. – С кучей тараканов в голове. Поклонница Стивена Кинга, окончившая ускоренные курсы НЛП». Он представил себе тридцатилетнюю ведьму с распущенными волосами цвета битума, хрипатым голосом и обкусанными ногтями. На руках у нее непременно целая куча серебряных колец с недорогими камнями.

Впрочем, нет. Амалия с ее склонностью к внешнему лоску ни за что не доверилась бы такому специалисту. Скорее всего, подруга ее подруги – модный психолог с двумя высшими образованиями. А то и с тремя. Она пишет концептуальные статьи в хорошие журналы, возможно, даже ведет собственную колонку, вылущивая для читателей зерна здравого смысла из вороха тайных знаний, к которым считает себя причастной. Женщина, существующая в мире эклектики: знает йогу, фэн-шуй, умеет очищать энергетические каналы и делать массаж, который восстанавливает тонкое тело, рекламирует гирудотерапию и биотическую медицину. Носит одежду дорогих, но малоизвестных марок, раз в неделю посещает спа-салон и использует мужчин только как сопровождающих на званые вечеринки. Она свежа, не признает косметики и с утра до вечера ходит со стеклянной улыбкой Диты фон Тиз.

Ему стало интересно, какова она на самом деле. Он даже почувствовал азарт, словно утомленный игрок, бросивший на кон последнюю фишку.

– Ладно, договоримся так. Пусть твоя экспертша по энергетике приезжает, я не против. Не буду ей мешать. Я даже могу уйти из дому на то время, пока она станет заниматься, так сказать, ассенизацией.

Амалия шумно дышала, но молчала. Вероятно, обдумывала предложенный вариант.

– Хорошо, я предупрежу ее, что ты здесь, – наконец заключила она. – Хотя я надеялась, что Люда приедет в свободную квартиру и очистит ее целиком и полностью.

– Боишься, что, после того как она ее очистит, я снова загажу все вокруг своей ужасной энергетикой? – поинтересовался Астраханцев ехидно.

– Что-то в этом роде, – бросила его жена через плечо. – Виктор сейчас поднимется за вещами. Если не хочешь с ним встречаться, иди в свой кабинет.

– Ложись на коврик и не гавкай, – пробурчал он себе под нос. – Поцелуешь меня перед отъездом?

– Не паясничай. Когда племянница съедет, я отправлю тебе смс-сообщение.

– Очень великодушно с твоей стороны.

– Твой чемодан лежит в кладовке, на самой верхней полке. Будешь снимать, не поцарапай стену, там обои мягкие.

Астраханцев, ездивший в командировки со спортивной сумкой, уже и забыл, что у него есть большой чемодан. Ему никогда не хотелось брать в дорогу много вещей. Он любил свой дом и ненавидел скитаться по гостиницам, будь они хоть трижды комфортабельными. В маленьком кабинете хранились его любимые книги и дорогие сердцу вещи, к которым он стремился как можно скорее возвратиться. Не было только женщины, ждущей его днями и ночами. Той женщины, для которой он стал бы самым родным человеком на свете. Он уже начал думать, что после смерти матери такой женщины больше не найдется.

Удалившись в кабинет, Астраханцев сел у окна с книгой молодого писателя, которую ему рекомендовали друзья. Прежде чем начать читать, перевернул том и поглядел на фотографию автора. Там был изображен лысый молодой человек с маленькой серьгой в ухе, который смотрел на него насмешливо. Астраханцев открыл первую страницу и вчитался в текст. Начало было дерзким и ярким, книга вполне могла бы его захватить, однако, когда хлопнула входная дверь, настроение пропало. Амалия уехала. Еще одна глава его жизни закончилась.

Он вышел из кабинета и прошелся по квартире, пытаясь осознать, что в ближайшие дни покинет это место навсегда. Амалия ни слова не сказала про вещи. Разумеется! Она ведь убеждена, что порядочный муж не возьмет ничего, кроме своей одежды и библиотеки, которая ей самой совершенно ни к чему. «Времена дефицита прошли, – менторским тоном говорила она Дмитрию. – Совсем не обязательно иметь дома собрание сочинений Чехова. Если вдруг захочется почитать, можно зайти в магазин и купить любую книжку». С каждым годом читать Амалии хотелось все меньше и меньше. Для того чтобы чувствовать себя современной и умной, ей достаточно было журналов и новостей в Интернете.

Астраханцев терпеть не мог новую манеру скоростного потребления информации, эту нахватанность, которая вполне могла сойти за эрудицию, самовыражение молодых, оттачивавших свой ум во внелитературном пространстве. Он видел, что к книгам относятся теперь совершенно иначе и читают их иначе, не давая душе возможность прорасти, и страдал от этого.

Прогулявшись по комнатам, он отправился в кладовку и достал чемодан, о котором говорила его благоверная. Чемодан оказался настоящим монстром с металлическими углами. У него не было колесиков, к которым все давно привыкли, и длинной ручки. Если набить его вещами, он станет неподъемным.

Астраханцев оттащил чемодан в кабинет, водрузил на диван и щелкнул замками. Внутренности монстра пахли старой бумагой и клеем. Там лежали две пожелтевшие газеты и маленький черный блокнот, выглядевший незнакомым. Открыв его, он понял, что блокнот очень старый. Возможно, он принадлежал его отцу или матери. А может быть, и бабке, которая обожала сундуки, лари и большие коробки. Под обложкой были стихи, написанные от руки фиолетовыми чернилами. Почерк он не узнал и стихи не узнал тоже. «Всю жизнь играть и в одночасье сдаться: стереть с лица гримасы, пыль и грим. За все, что мы утайкой говорим, в итоге нам обязано воздаться. Как часто невозможно догадаться, какой в душе мы умысел храним. И груз предательств не обременим, когда он может тайным оставаться...»

Он бродил с блокнотом по дому, доставал из холодильника сыр, помидоры и колбасу, жевал, размышлял о свой жизни и в конце концов не заметил, как уснул. Проснулся ночью в кресле и едва смог пошевелиться – руки и ноги затекли, голова отваливалась. Перебравшись на диван, он долго смотрел в потолок, по которому скользили тени с улицы, и снова отключился.

Разбудило его наглое солнце, прогуливающееся по комнате. Все вокруг казалось пыльным и блеклым, кружевные занавески порхали над дверью распахнутого балкона, откуда доносилось исступленное чириканье. В этом чириканье было столько жизни, что захотелось немедленно отрастить крылья и вылететь наружу.

Астраханцев вскочил, соображая, сколько сейчас времени. Узнав, что больше полудня, он расстроился, как ребенок, проспавший поход в зоопарк. Все ушли без него, и он остался дома один. Лелея сладкую обиду неизвестно на кого, он отправился в душ, потом выбрился до синевы и достал из холодильника куриную ногу, всю в застывшем желе из бульона, остро пахнущую чесноком и петрушкой. В тот момент, когда его зубы вонзились в упругое мясо, раздался звонок в дверь.

«Наверняка та самая экспертша, которой поручено восстановить в квартире хорошую энергетику», – решил он и быстро прожевал все, что было во рту. Ему до смерти хотелось проверить, угадал ли он, рисуя в своем воображении образ этой штучки. Не раздумывая, он отправился в коридор, отпер замок и распахнул дверь.

Глава 5

Улица называлась Весенней. Любе очень понравилось, как это звучит, и она подумала, что ее авантюра обязательно должна закончиться счастливо. Конечно, она согласилась на авантюру, по-другому и не назовешь.

Она еще раз заглянула в бумажку, которую сжимала в руке. За время ее путешествия до Москвы бумажка помялась, и на месте одного из заломов оказался номер дома, написанный кое-как. То ли это дом десять, то ли шестнадцать. Вторая цифра была изображена небрежно и странно разрывалась наверху. Люба сама записывала адрес Грушина, который диктовала подруга, и винить, кроме себя, было некого.

Завернув на автобусную остановку, она поставила дорожную сумку на скамейку и достала мобильный телефон. Толком ей Лена ничего про своего двоюродного дядю не рассказала – ей было не до того. Ее захлестнули чувства, и она, сдав ребенка свекрови, упорхнула со своим новым возлюбленным. Еще неизвестно, ответит ли она.

– Ленка, привет.

– Алло! Люба, это ты? Ты уже добралась? – Лена была где-то далеко, вокруг нее все шумело, гудело и лязгало. Возможно, она сейчас находилась в порту или на автостраде. – Ты встретилась с Димой?

– Я как раз возле его дома! – прокричала Люба, испугав какую-то старушку, которая сердито зашевелила губами и забормотала что-то себе под нос. – Лена, какой у него номер дома? Десять или шестнадцать?

– Я ничего не слышу! – прокричала Лена издалека. Возможно, с другого конца земли. – Когда вернусь, сразу позвоню, поняла?

После этих ее слов все звуки исчезли, в телефоне воцарилась гулкая тишина. Досадуя, Люба захлопнула крышку, вздохнула и огляделась по сторонам. Перед светофором, дрожа от нетерпения, стояли рычащие автомобили, из-за них воздух над шоссе казался синим. Позднее лето катило по небу тяжелый шар солнца, напитанный спелым соком. Оранжевые дворники гонялись за первыми опавшими листьями, собирая их в яркие пакеты. Любе стало жалко листьев, жалко уходящего тепла, жалко себя.

Почему все так несправедливо? Почему именно она оказалась той женщиной, которой отказано в простом человеческом счастье? Все другие влюбляются, крутят романы и выскакивают замуж, а ей пришлось соглашаться на брак вслепую. Еще на вокзале, стоя на перроне в кашемировых сумерках, она слушала мерное сопение поезда и ощущала утрату чего-то важного. Наверное, это была мечта о настоящей любви, о неожиданно вспыхнувшей страсти, о случайной, незапланированной встрече с единственным мужчиной, который смог бы сделать ее безоглядно счастливой.

Поставив ногу на железное кружево ступеньки, она еще раздумывала, стоит ли ехать. Но потом вспомнила все, что проделал с ней Алекс, встряхнула головой и быстро прошла на свое место. В купе никого не было, и она обрадовалась – ей хотелось остаться один на один с собственными чувствами. Вагон бежал сквозь ночь по льющимся рельсам, и таинственные постукивания и пощелкивания усыпили Любу. Она уснула, как была – в одежде, склонив голову на плоскую подушку. Проснувшись рано утром, долго приводила себя в порядок: несмотря ни на что, ей хотелось произвести на Грушина хорошее впечатление.

Она никак его себе не представляла. Лена сказала ей, что Грушин одинок, несчастлив и абсолютно беззащитен. Он не умеет обращаться с женщинами, боится их и поэтому страдает. Зная, что Грушин – профессор, Люба убедила себя, что у него есть лысина и очки, и решила на этом остановиться.

И вот теперь она стояла на остановке, держа в руке мобильный телефон, который готов был соединить ее с кем угодно, если этот кто угодно находился в зоне действия сети. Ее подруга из этой зоны совершенно точно исчезла. Люба некоторое время размышляла, что делать, затем еще раз изучила бумажку и решила, что ей все-таки нужен дом десять, а не шестнадцать. И ошиблась.

В доме номер десять по Весенней улице, в квартире семнадцать стоял возле холодильника профессор литературы Дмитрий Астраханцев и собирался съесть куриную ногу.

Люба прижала палец к кнопке звонка. Кнопка была холодной, и этот холод, словно ток, прошел по Любиному позвоночнику, сковав шею и спину. Заслышав шаги и возню с замком, она заставила себя глубоко вдохнуть. Воздух на лестничной площадке отдавал хлоркой и мокрой побелкой. Ее затошнило от страха. Нужно было срочно что-то придумать, как-то взять себя в руки. Люба вспомнила, что ведь Грушин тоже отчего-то согласился на этот слепой брак. Может быть, он боится и волнуется даже больше, чем она. Всего несколько секунд потребовалось ей на то, чтобы приободриться. В эти секунды она дала себе клятву: во что бы то ни стало сделать Грушина счастливым. Или хотя бы устроить его жизнь так, чтобы он ни разу не раскаялся в том, что позвал ее к себе.

Дверь отворилась, и на пороге появился высокий мужчина в сером спортивном костюме. У него не оказалось ни лысины, ни очков. Лицо было живым, броским, с крупными чертами и сухой улыбкой. А вот выражение лица совершенно не соответствовало моменту. Оно было ехидным.

– Дмитрий? – растерянно спросила Люба.

– Да, – ответил тот с веселым вызовом. – А вы, полагаю, Люда?

– Люба, – поправила она.

Астраханцев про себя чертыхнулся, решив, что или Амалия все перепутала, или он неожиданно стал тугоухим.

– Ну, проходите, Люба, – пригласил он и отступил в сторону. – Значит, вот вы какая. А я все гадал, как вы выглядите.

Он гадал, да не угадал. Разве мог он предположить, что шарлатанка, разъезжающая по чужим домам и очищающая их непонятно от чего, похожа на маленькую фею? И не то чтобы она отличалась особой красотой. Просто в ней было что-то особенное, что-то такое, что отвлекало от лица и заставляло смотреть на нее всю, целиком. Впитывать ее взглядом, словно женщину с картины Ренуара.

«Наверное, она наводит на меня чары», – в панике подумал Дмитрий и решил изо всех сил сопротивляться. Он полагал, что насмешка и ирония будут действенной защитой от попыток обольстить его или что она там задумала с ним сделать. В том, что она что-то задумала, Дмитрий не сомневался. Достаточно было поймать ее взгляд. Она смотрела на него так, словно решала, в кого его превратить – в жабу или в медведя.

Со своей стороны, Люба обрадовалась, что ее будущий муж так легко завел разговор о том, что ей самой казалось неловким обсуждать.

– Если честно, я точно так же гадала, как выглядите вы.

– И как я вам?

– Симпатичный, – хмыкнула она, доконав Астраханцева своей улыбкой.

– О, смотрю, у вас большая сумка, – сказал он ненатуральным тоном. – Там что, всякие принадлежности?

– Принадлежности для чего? – удивилась гостья, глядя на хозяина во все глаза.

Глаза у нее были удивительными – грозными и нежными одновременно. Астраханцев сроду не видел таких глаз.

– Ну, я не знаю... Вы ведь приехали с определенной целью, – пожал он плечами.

– Думаете, для этого мне нужны какие-то принадлежности? – продолжала недоумевать Люба, поставив сумку на пол и поворачиваясь к Астраханцеву лицом.

Он совершенно точно не был похож на человека, у которого не складываются отношения с женщинами. В желто-коричневых глазах с тяжелыми веками таился веселый и хищный блеск. Любу неожиданно пробрала дрожь.

– Хм, – сказал ее визави, дернув щекой. – Разувайтесь, вот вам тапки с помпонами. Значит, вы будете пользоваться исключительно руками? Собственными токами? Энергией, да?

– Послушайте, – сказала Люба, запнувшись на пороге комнаты, по направлению к которой он ее теснил. – У меня нет намерения как-то на вас влиять. Ни руками, ни токами.

– Хорошо-хорошо, – противным голосом согласился он. – Может, мне вообще уйти и оставить вас одну?

– Нет, зачем это? – испугалась Люба, решив, что подруга скрыла от нее одну маленькую деталь: Грушин слегка того. Говорят, у ученых бывают некоторые завихрения в мозгах. Впрочем, он умный и порядочный, так что к его завихрениям наверняка можно привыкнуть. – Не уходите, пожалуйста.

– Ладно, не уйду, раз вы просите. Слушайте, что вы замерли на пороге? Располагайтесь, осматривайтесь. Даже не верится, что женщина, которая взяла на себя такую миссию, столь нерешительна.

– Миссия – это очень сильно сказано, – не согласилась Люба, надевая предложенные тапки.

Ей было не по себе оттого, что Грушин оказался таким напористым. Она-то думала, что придется брать инициативу в свои руки, что профессор – рохля, каких поискать, и с ним надо будет возиться, как с ребенком.

– В любом случае, я уверен, что вы справитесь, – покровительственно сказал тот. – Хотя квартира довольно большая, а вы довольно маленькая. Но квартиры – это ведь ваша стихия, верно?

– Считаете, у меня есть интерес к вашей квартире? – обиженно спросила Люба. – Если вы так думаете, нам лучше сразу расстаться, пока мы еще толком не познакомились.

Астраханцев повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Она пылала негодованием, у нее даже щеки разрумянились, сделавшись такими красными, как будто она перемазалась гранатовым соком.

– Ладно, – сказал он недовольно. – Будем считать, что вы приехали, потому что так... – Он покрутил руками с растопыренными пальцами у себя перед носом. – Потому что так планеты сошлись.

– Вообще-то, я приехала ради вас.

– Ну да? – не поверил Астраханцев. – Что значит: ради меня? Вы наверняка узнали о моем существовании накануне приезда.

– Вас это оскорбляет? – живо откликнулась Люба. – Думаете, нужно было полгода переписываться?

– Нет, я бы не хотел тратить столько времени. Ужас какой – полгода! За это время можно написать диссертацию.

– И состариться, – поддакнула Люба. – В конце концов, вам это нужно не меньше, чем мне, так что не придуривайтесь, ладно?

Вслед за хозяином она вошла в большую гостиную и сразу удивилась тому, как все здесь напоказ великолепно: и воздушные шторы, и ласкающая взгляд обивка дивана, и монументальный шкаф, и диковинные вазы с сухими цветами...

– Ну что? – спросил Астраханцев все тем же вредным голосом. – Чувствуете что-нибудь? Какие-нибудь миазмы? Сгустки отрицательной энергии? Тучи, зависшие под люстрой?

– Я же не Гидрометцентр, – ответила Люба, призвав на помощь чувство юмора. – А где вы меня поселите?

Он посмотрел на нее с таким изумлением, словно она спросила, где тут телепорт для отправки на Марс. Подняв повыше свою сумку, Люба пояснила:

– Мне нужно переодеться с дороги. И вещи гденибудь разложить.

– В самом деле? Ну, хорошо, я сейчас соображу... – Он растерянно огляделся по сторонам.

«Вот ведь мужчины! – подумала Люба. – Предложил жениться и при этом даже не подумал, где меня поселит. Или он планировал, что мы сразу будем жить как муж и жена? Странно. Ленка сказала, ему нужно очень долго привыкать к женщине, прежде чем дотронуться до нее. Вроде бы в этом и состоит его проблема».

– А где я буду спать? – для верности уточнила она.

– Спать? – все с тем же изумлением спросил Астраханцев. – Зачем вам спать?

– Если честно, я иногда сплю, – ответила она, улыбнувшись уголками губ.

– То есть вы полагаете, дело затянется?

– Точно не на полгода, не расстраивайтесь. Вы что, хотите поминутный отчет? Вы вообще как-то странно на меня реагируете. Мне кажется, пока я до вас добиралась, вы передумали. И это ужасно обидно, потому что отступать мне некуда.

– Ладно, ладно, – быстро сказал Астраханцев и поднял руки вверх, словно сдавался в плен. – Спать вам, судя по всему, придется вот на этом диване. Не против?

– Нет, конечно. Как вы распорядитесь, так и будет.

– Шкаф я для вас освобожу. Я просто не предполагал, что вы приедете с вещами.

– Но я же собираюсь здесь жить, – на всякий случай сказала Люба, чтобы проверить его реакцию. – Как же без вещей?

«Ну, Амалия! – с досадой подумал Астраханцев. – Как всегда, накрутила целый клубок лжи. А я теперь чувствую себя дураком. Значит, она собирается здесь жить. Да я тут с ней с ума сойду!»

– Можете смотреть телевизор, сколько вздумается, – вслух сказал он, вытаскивая из шкафа ворох одежды и прижимая его к животу двумя руками. – Дверь запирается на защелку. Ванная и туалет там, – он мотнул подбородком в сторону коридора.

После чего ретировался в кабинет и швырнул принесенное барахло на свою кровать. «Фу-у... Вот это приключение на мою голову, – подумал он, свалившись в кресло и раскинувшись в нем без сил. – Может быть, взять и уехать? Напроситься на дачу к Павлику Пущину... Ну ее, эту бабу!» Он тут же понял, что обманывает сам себя. Никуда он не уедет. Во-первых, потому, что его отъезд будет похож на бегство, а это унизительно. А во-вторых, потому, что ему не хочется уезжать. Шарлатанка она или фея – неважно. Она его заинтересовала, причем до такой степени, что он готов был возиться с ней столько, сколько потребуется. Сейчас он ни за что бы не ушел. Ему было дико интересно, что она собирается здесь делать. Положа руку на сердце, она ему понравилась. И он не хотел с ней расставаться, хотя, по сути дела, вообще ее не знал. «Что это со мной? – подумал он раздраженно. – Я только что ее увидел. Впервые в жизни. А она так на меня подействовала... одурманивающее. У нее фиалковые глаза, восхитительно чистые, без примеси всякой житейской гадости».

Он не знал, сколько сидел так, взволнованно размышляя о том, что может с ним приключиться, но спустя какое-то время она позвала его:

– Дима! Где вы?

– Я здесь, – сказал он, мигом вскочив и нарисовавшись на пороге.

Комнаты были раздельными, и дверь кабинета выходила в коридор. Люба переоделась, облачившись в уютные брюки и кофточку со скромным вырезом. Но даже если бы она завернулась в одеяло, он все равно охватил бы ее жадным взором. Обычно он себя контролировал, но сегодня в него вселился какой-то бес. Рассердившись на себя, он даже застонал от досады. Ну нельзя же так реагировать на женщин! В конце концов, восемнадцать ему было уже бог знает сколько лет назад.

– У вас что, зуб болит? – с тревогой спросила Люба.

– Нет. – Астраханцев помотал головой. – У меня ничего не болит.

– Это хорошо, что ничего не болит. – Знаете, не сочтите за наглость, но я ужасно хочу есть. В поезде нам давали только чай. Ни тебе печенья, ни кексов.

– Надо было запастись чем-нибудь питательным, – сказал он просто для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Я запаслась! Но завтрак, который я взяла с собой, пришлось отдать.

– Кому отдать? – обалдело спросил Астраханцев, не трогаясь с места.

– Мальчику, которого пересылали от одной тетки к другой. Та, которая отправляла, не накормила его в дорогу. Знаете, он сидел напротив и весь состоял из одного аппетита. И веснушек!

Люба смотрела на Астраханцева не отрываясь, и от ее взгляда у него прямо в центре солнечного сплетения рождалась новая галактика.

– Тогда нам нужно на кухню, – сказал он. – У меня есть холодная курица и помидоры.

– А черный хлеб? – тотчас спросила Люба, загораясь.

– Бородинский. С тмином.

– М-м... Пойдемте же скорее!

От нее тонко пахло чем-то медово-лимонным, и Дмитрий понял, что дико любит вот именно этот запах. Очнуться и начать действовать было очень трудно – в глазах гостьи вместо зрачков жили две крошечные черные луны, которые притягивали его неудержимо. Да, она несомненно была феей – но не эфемерной, отстраненной, а теплой и живой. Хотя и маленькой: ее макушка доставала ему лишь до подбородка.

– Пока что кашеварить будете вы, – решила Люба. – А когда я тут освоюсь, на вашей кухне, тогда уж возьму бразды правления в свои руки. Не возражаете?

Сердце Астраханцева забилось часто и нервно. Он хотел ответить, что вообще-то это кухня Амалии, но почему-то не рискнул и вместо этого сказал:

– Ну разумеется! – Голос у него был отвратительно фальшивым. – Курицу будем греть или прямо так?

– Лучше прямо так, – ответила голодная Люба, сверкнув улыбкой.

Ее гипотетический муж ловко накрыл на стол, и они уселись друг напротив друга с ножами и вилками в руках. Сначала их беседа состояла из очень коротких фраз и даже междометий. Но когда от курицы остались только кости с лакированными хрящиками, Астраханцева снова разобрало.

– А то, чем вы занимаетесь, это профессия или так, увлечение?

– Как это – увлечение? – изумилась Люба, оскорбившись за библиотечное дело. – Профессия, которой нужно учиться.

– И большой у вас стаж?

– Страшное дело, какой большой. Как узнаете мой стаж, сразу поймете, что я далеко не юная девица. Впрочем, вам все равно откроется мой возраст.

– Да? – удивился Астраханцев.

– Ну конечно. Когда мы будем оформлять отношения. Паспорта, то да сё...

– Это что, предсказание? Вы еще и будущее предсказываете?

– Ну, в нашем с вами случае даже к бабке ходить не надо, – по-свойски ответила Люба и широко улыбнулась, призывая Астраханцева улыбнуться тоже. – Мы ведь поженимся.

– Серьезно? А когда?

– Когда вы ко мне привыкнете.

Астраханцев посмотрел на Любу с веселым изумлением, встал и налил из чайника кипяток сначала в одну чашку, а потом во вторую. Положил пакетики в плотных золотянках на середину стола. Было непохоже, что гостья шутит.

– Вы это серьезно? Насчет женитьбы? Или у вас такое оригинальное чувство юмора?

– Слушайте, если я вам категорически не подхожу, так и скажите. Я могу даже вещи не разбирать, уеду – и дело с концом.

– Вы мне очень подходит. – Слова вылетели из Астраханцева неожиданно для него самого. Он едва не подавился конфетой, которую успел засунуть за щеку. – Просто этот разговор о женитьбе застал меня врасплох. Согласитесь, это странно. Вы приезжаете, входите в квартиру, раскладываете вещи в моем шкафу и заявляете, что мы поженимся! Любой на моем месте почувствовал бы себя не в своей тарелке...

– А! Теперь я поняла. Вам не нравится предопределенность. Лучше нам знакомиться постепенно. В конце концов, у нас уйма времени.

– Серьезно?

– Я останусь с вами, я уже решила. – Люба посмотрела на Астраханцева глазами, в которых не было дна. – Если вы специально не будете вредничать, мы приноровимся друг к другу.

– Ну, с нашими грядущими отношениями мне все более или менее ясно, – сказал Астраханцев, почесав нос чайной ложкой. Происходящее казалось ему до того странным, словно он попал в параллельную реальность. – А квартиру вы будете чистить?

Люба, которая как раз отхлебнула чаю, подавилась и закашлялась. Астраханцев вскочил и заботливо похлопал ее по спине. Дотрагиваться до нее было приятно, его даже бросило в жар оттого, что он почувствовал ладонью ее тело через кофточку. Наконец она откашлялась и, подняв к нему лицо, сдавленно спросила:

– Вы думаете, я фирма «Заря»?! Может быть, мне нужно было набить чемодан чистящими средствами?

– Ха-ха! – фальшиво рассмеялся Астраханцев. – Очень смешно. Ничего я такого не думал, не обижайтесь, пожалуйста. Я понимаю, что вы классом выше. Да что там – классом! Вас вообще ни с кем нельзя сравнивать. Если честно, я вас даже немножко побаиваюсь.

– Побаиваетесь? Честно? – сразу же оттаяла Люба.

Она тоже его боялась, и ей показалось, что такое признание их необычайно сблизило.

– Ну, в общем...

У нее была нежная шея, полностью открытая, потому что волосы она забирала назад, и ей это очень шло. Дмитрий неожиданно представил, как он целует ее, причем именно в шею. Видение было таким ярким, что его тут же бросило в жар, и он быстро сказал:

– Конечно, я вас побаиваюсь. Не знаю, чего от вас ждать. Вы ведь можете делать, что угодно! У вас, так сказать, карт-бланш.

– А можно я задам вопрос? – неожиданно для себя решилась Люба. – Он неудобный. Можно даже сказать, неприличный.

– В самом деле? – Астраханцев даже вообразить не мог, что же такое она хочет у него спросить. – Задавайте свой вопрос.

– Обещайте не обижаться.

– Обещаю.

Он смотрел на нее во все глаза. С ней все было в порядке, это точно. Никакого сумасшедшего блеска в глазах, никаких странностей, ничего такого, что должно было бы насторожить одинокого – теперь уже одинокого! – мужчину.

– У вас действительно проблемы с женщинами? – бухнула свой вопрос Люба.

Ей страстно хотелось знать правду. Глядя на хозяина квартиры, поверить в то, что он боится женщин и ни с одной не может сойтись, было совершенно невозможно.

Астраханцев некоторое время смотрел на нее немигающим взглядом. Потом встрепенулся и значительно сказал:

– О, да. Огромные проблемы! Просто гигантские.

Именно в этот момент в его душе шевельнулись первые подозрения. «Что-то здесь не то», – подумал он и даже прищурил глаз, пытаясь сообразить, что к чему.

– Вот никогда бы не поверила! – воскликнула Люба. – Вы слишком... мужчина. В вас чувствуется сила.

– Я занимался борьбой и боксом.

– Ого! Здорово. Но я совсем не об этой силе. – Она хмыкнула.

«Я никогда не смог бы ее обидеть», – неожиданно подумал Астраханцев, ощутив странную горькую нежность. Поводов для горечи не было, да и для нежности тоже. По его мнению, нежность можно испытывать только к любимому человеку. Не мог же он за четверть часа влюбиться в незнакомку?

– Мне кажется, вы немножко расслабились, – сказал он.

– Немножко, – согласилась Люба. – Когда я к вам ехала, я ужасно боялась.

– Серьезно? А чего?

– Вас, разумеется, – ответила она, не раздумывая. – Мне казалось, я вам не понравлюсь. Я совершенно обыкновенная. Никакая. Ну, то есть нормальная, конечно, но не так, чтобы очень.

Это не было кокетством. Скорее, криком души. «Наверняка старая душевная травма, – подумал Астраханцев. – Уверен, ей попался какой-нибудь идиот. Или хам, что еще хуже. Но почему, Господи помилуй, она меня боялась? Ее Амалия запугала, вот что».

– Ну, теперь вы можете выдохнуть. Мы ведь с вами поладили, верно? У нас все отлично складывается.

– Я думала, что с вами надо будет обращаться, как с хрустальным горшком, – облегченно засмеялась Люба. – Не дунуть, не плюнуть...

– Странные я у вас рождаю ассоциации. Никогда не представлял себя горшком.

– Вы кажетесь... огнеупорным! Вы ведь допускаете вторжение в ваше личное пространство?

– Да, – быстро ответил Астраханцев, не успев даже подумать, о чем, собственно, она спрашивает. Потому что сразу же представил Любу в своих объятьях. – Я не страдаю замкнутостью и всегда открыт... Для любых проявлений... И вторжений! Слушайте, – неожиданно перебил он сам себя. – Все-таки меня это как-то напрягает...

– Что? – Люба улыбалась.

– Почему вы решили, что выйдете за меня замуж?

Ему не хотелось думать, что эта потрясающая женщина находится под влиянием гороскопов, верит в предзнаменования и прочую ерунду. Поэтому и вопрос задал очень серьезно. Люба приняла его тон и взволнованно ответила:

– Потому что я устала от одиночества. Не в том смысле, что я все время была одна... – Она на секунду замялась, но потом все же решилась. – Вы должны знать, что у меня был долгий роман с женатым человеком. И этот роман ничем не закончился. Вернее, он закончился, но пока он длился, я не чувствовала себя счастливой. Не чувствовала себя чьей-то.

Астраханцеву стало почему-то обидно, что у нее был роман.

– Выходит, у вас свежая душевная рана, – сказал он. – А я, значит, у вас вместо лейкопластыря! Хотите залепить мной болячку?

– Вы лекарство, – страстно ответила Люба, и Астраханцев тут же размяк, потому что она вся лучилась, словно звезда – теплая и живая. – Покажете мне квартиру?

Хозяин дома неожиданно вспомнил, зачем она здесь, и мысленно обругал сам себя. «Она определенно как-то влияет на меня, – не в первый уже раз подумал он. – У меня мозги вскипают, и я забываю о самых простых вещах. Верю во всякую чушь! Она так уверенно сказала, что мы должны пожениться, что я просто обалдел. Но это же глупость какая-то. С чего я должен на ней жениться? А мы разговариваем так, словно это дело решенное».

– Вы уже почти все видели. Остался только мой кабинет, – сказал он, помрачнев.

– Кабинет и есть самое интересное.

– Почему это?

– Там наверняка много книг.

– Вы любите читать?

– Странный вопрос, – удивилась Люба, бросив на него косой взгляд. – Учитывая мою профессию.

– А, понимаю! Занимаетесь подпиткой мозгов? – съехидничал Астраханцев. – Заряжаетесь чужими идеями?

Люба не поняла его иронии, но промолчала, решив, что со временем они все же приладятся друг к другу. Дмитрий повел ее в кабинет, и она тотчас спросила, указав на комнату Амалии:

– А тут у вас что?

Астраханцев на секунду замялся. Прежде это была их общая с Амалией спальня. Но после того как отношения начали увядать, он перебрался в кабинет. А комната перешла в полное и безраздельное владение жены. Уезжая, та заперла ее на ключ, а ключ положила в шкатулку, которая стояла на тумбочке под вешалкой. Но гостью наверняка придется туда пустить – ведь Амалия желала, чтобы вся квартира подверглась тотальной чистке.

– Тут спальня, – сказал он.

– В спальню не пойдем, – заметила Люба с деланой веселостью.

– Ну, вам все равно придется, – пожал плечами Астраханцев.

– В каком смысле – придется?

– В том смысле, что дело, которое вы затеяли, не может считаться законченным, если вы не охватите и спальню тоже.

– Мы вместе его затеяли, – на всякий случай напомнила Люба и запальчиво добавила: – И это совершенно не значит, что нужно охватывать все сразу.

– Как скажете, – мило улыбнулся Астраханцев. – У вас наверняка есть какой-то план.

– Да нет у меня никакого плана!

– Чтобы вы знали: ключ от спальни вот здесь. – Хозяин дома указал на деревянную шкатулку, стоявшую на тумбочке. А теперь – милости прошу в мой кабинет. Наверное, это самое грязное место во всей квартире, – пошутил он. – Я имею в виду не пыль и беспорядок, а энергетическую грязь. – Скрючил пальцы, словно собирался напасть на нее, как коршун на куропатку, и проскрипел: – Здесь полно темной энергии, всяких гадких мыслей, скопившихся в углах...

– Вы что, Дарт Ведер? – спросила та с иронией. – Откуда у вас темная энергия? – И негромко добавила: – Вы такой светлый человек...

– Правда? – растерялся и обрадовался Астраханцев. – Вы это серьезно говорите?

– Совершенно серьезно, – кивнула она и тут же ахнула, очутившись среди стеллажей, плотно заставленных томами: – Боже мой, какой восторг!

– Я собираю библиотеку с двенадцати лет, – с гордостью сказал Дмитрий. – Все началось с Шекли и Брэдбери. Родители покупали мне маленькие кирпичики зарубежной фантастики вместо мороженого и машинок. Постепенно я втянулся и расширил интересы.

– Вы разрешите мне здесь покопаться? – спросила Люба, жадно шаря глазами по полкам.

Перед ней были редчайшие издания русской и зарубежной классики – уж она-то знала в этом толк! И книги по искусству, и целая коллекция старых сказок, и современные бестселлеры в авангардных обложках – тщательно отобранные, выстроенные по жанрам.

– А где у вас книги по физике?

– По физике? – удивился Астраханцев. – А почему вы считаете, что у меня должны быть книги по физике?

– Вы же профессор, – коротко ответила Люба, проводя ладонью по шершавым корешкам.

– Думаете, это достаточное основание для того, чтобы увлекаться физикой?

– А что, работа не может быть увлечением? Я не согласна. Вот я, например, обожаю свою работу. Она мне даже во сне снится.

– Еще бы, – пробормотал Астраханцев. – Наверняка за день вы успеваете нахвататься чужих отрицательных эмоций под завязку. Как вам удается все это... переварить? Плохое к вам вообще не прилипает? Наверное, есть какие-то специальные техники для очистки организма?

– Горячий душ и чашка зеленого чая.

– Вы потрясающая женщина!

– Правда? Вы серьезно так думаете? – Люба повернулась к Астраханцеву лицом и поймала его взгляд, проверяя по глазам, шутит он или нет.

– Правда, – признался тот и быстро добавил: – Послушайте, Люба, когда вы сделаете свое дело... То есть выполните свою задачу... Я не хочу, чтобы вы уезжали.

– Что значит – выполню свою задачу? – нахмурилась Люба. – Думаете, я вас соблазню и брошу, так, что ли? Я не собираюсь уезжать. Мы поженимся, Дима, разве вы не этого хотите?

Мысли Астраханцева скакали в голове, словно карнавальные пары, вскипая кружевными подолами, сверкая блесткам и потряхивая плюмажем. Он никак не мог уяснить, почему она уверена в их неразрывном совместном будущем. Спроси он в лоб, она наверняка обидится и, возможно, даже уедет, или просто выскользнет из его жизни, как и положено существам иного порядка. И как он сможет ее остановить? Нет, пусть она думает, что он на все согласен, а там поглядим...

– Я хочу, – сказал он вслух. – Именно этого и хочу. Я просто боялся, что у вас в запасе мало времени, что вам надо будет рано или поздно уезжать, что у вас работа и все такое.

– Я взяла отпуск на месяц, – прояснило ситуацию существо иного порядка. – Надеюсь, нам хватит этого времени, чтобы решить, получится у нас с вами что-то или нет. Как считаете?

– А что у нас может не получиться?

– Вы же говорили, у вас проблемы с женщинами. – На щеках Любы расцвели два мака.

– Ну нет, – оторопело ответил Астраханцев. – Может, у меня и проблемы, но тридцать дней... Не до такой степени, – уверенно закончил он, с трудом понимая, о чем вообще они говорят.

У него были проблемы с женой – это да, и с собственной порядочностью, которая не давала ему пуститься во все тяжкие, пока они с Амалией не разошлись окончательно. Ему трудно было удержать себя в руках, а не наоборот. «Нет, здесь явно что-то не то», – снова подумал он.

– Тогда до конца моего отпуска станет ясно, остаюсь я или уезжаю, – продолжала рассуждать Люба. – Если мы женимся, я уволюсь, перевезу к вам вещи и найду работу в Москве. Мне кажется, что найду. Я уже интересовалась, ну так, немножко...

Она смутилась. Ее собеседник мог подумать, что она уже все решила за них обоих и собирается переехать во что бы то ни стало. Может быть, даже заподозрит ее в меркантильности. Было трудно понять, что происходит в голове у ее гипотетического мужа – выглядел он ошалевшим, словно она несла какую-то дичь. Это было и странно, и обидно.

– Уж где-где, а в Москве вы точно работу найдете, – заверил Астраханцев. – У нас уважают все паранормальное. – И процитировал, слегка переформулировав, понравившуюся ему однажды мысль: – Сегодня люди лучше знают свой астрологический знак, чем группу крови.

– Таня Хафф, – тотчас откликнулась Люба. – Роман «Цена крови». Вам нравятся книги про вампиров?

– Ну, в общем... Они не лишены некой прелести. Полны страстей... Слушайте, вы действительно разбираетесь в литературе? – удивился он.

– Конечно. Я очень хорошо разбираюсь в литературе.

У Астраханцева сладко заныло под ложечкой. Еще ни одна понравившаяся ему женщина не смогла одолеть Пруста и не знала, кто такие нестратфордианцы. Трудно было поверить, что свалившаяся на его голову специалистка по биоэнергетике не только похожа на фею, но еще и ловит цитаты на ходу. Или, возможно, это касается только книг определенного толка? У него даже локти зачесались от волнения. Он бросился к столу, схватил блокнот, найденный в старом чемодане, и прочитал вслух:

– «Как часто невозможно догадаться, какой в душе мы умысел храним. И груз предательств необременим, когда он может тайным оставаться». Вам когда-нибудь попадались эти стихи?

– «Умеет подлость стильно одеваться, – подхватила Люба. – И вид ее порой непобедим. Мы презираем склонных продаваться, но дверь для них безмолвно отворим. Гнать подлецов мы страстью не горим. И что нам с дураками торговаться? Мы все о них утайкой говорим. Предпочитаем скромно улыбаться... И этим вечно потакаем им». Андрей Купавец, стихотворение вошло в антологию, изданную в девяносто девятом году издательством «Сплин».

– Вы все на свете стихи знаете наизусть?

– Не все, но память у меня хорошая, – похвалилась Люба. – Когда я была маленькой, меня даже показывали по телевизору. Ребенок-вундеркинд! Папа был на седьмом небе от счастья. А маме больше хотелось, чтобы я стала актрисой. Но я лицом не удалась, поэтому из меня вообще ничего не получилось. Вундеркинду, чтобы пробиться, тоже, знаете ли, нужно быть очаровательным.

«Боже мой, что за демоны мучают эту фею?! – мысленно воскликнул Астраханцев. – Да уж, это не Амалия с ее самомнением». Гонор ходил впереди его жены, и окружающим приходилось с ним считаться.

– Мне кажется, вы очень даже удались, – заверил Дмитрий, и от его горячности Люба снова раскраснелась.

Ей было приятно, что она нравится будущему мужу. А в том, что она нравится, не оставалось сомнений: то, как он напряженно следил за ней, как лихорадочно окидывал горящим взглядом... Даже неопытная девушка способна была сделать правильные выводы.

– Спасибо, – пробормотала Люба, смутившись. Обвела взглядом стеллажи и с надеждой спросила: – Значит, вы разрешаете мне здесь покопаться?

– Копайтесь, сколько душе угодно, – великодушно разрешил Астраханцев. – А пока вы будете копаться, я схожу в магазин. Курицу мы съели, а больше у меня ничего существенного нет. И не думайте предлагать мне долевое участие в покупке хлеба насущного, это станет унижением для всей отечественной профессуры.

– Хорошо, – согласилась Люба, явно преодолев внутреннее сопротивление. – Но потом я обязательно стану вносить свою долю в общий бюджет.

Астраханцев согласился и, сказав напоследок какие-то приличествующие случаю слова, вылетел из дому, как был, в тренировочном костюме, рассовав по карманам бумажник и мобильный телефон. На улице он на мгновение задохнулся, почувствовав, как пошла кругом голова, потому что мир вокруг него изменился, сделавшись живым и текучим. До сегодняшнего дня он был статичным, и Астраханцев всегда знал, что на полпути к магазину торчит цветочный ларек, затем следует стоянка маршруток и деловой центр, а за ними уже двери в супермаркет.

Сегодня он видел только жизнь, которая дышала, двигалась, царапалась и лезла отовсюду. Или это его душу продули, словно засорившуюся трубу, и через нее хлынули новые впечатления? Налетев на женщину с праздничным букетом, он вместо извинения неожиданно понюхал цветы в ее руках, и она засмеялась, хотя секунду назад у нее было тяжелое хмурое лицо.

«Наваждение», – сладко ужаснулся Астраханцев, достал из кармана телефон и позвонил Павлику Пущину: только ему можно было рассказать все без утайки.

– Послушай, Павлик, – горячо заговорил он, когда друг откликнулся. – Помнишь, я рассказывал тебе, что Амалия уезжает в Прагу? Так вот, она решила, что после отъезда в квартире нужно произвести энергетическую уборку и пригласила специального человека, чтобы он все очистил.

– Иногда как подумаешь, что у баб в голове, так прямо с души воротит, – с отвращением заметил Павлик, который, судя по всему, принял на грудь. Голос у него был вязким и густым, как ликер.

– Так вот. Амалия сказала, что пришлет женщину, которая занимается всякими такими делами, и чтобы я ей не мешал.

– А ты мешаешь? – с пьяной веселостью спросил Павлик.

– Да ты слушай меня, – осадил Астраханцев. – Эта женщина явилась с утра пораньше, и я мгновенно выпал в осадок.

– Почему?

– Потому что она ни на кого не похожа. Это что-то невероятное...

– Короче, тебя зацепило.

– Это бы ладно! Стал бы я тебе звонить, если бы меня просто зацепило. Понимаешь, она почему-то уверена, что мы с ней непременно должны пожениться. Она была уверена в этом с того самого мгновения, когда мы впервые друг друга увидели.

– Пошли ее на хрен, – энергично предложил Павлик.

– Я не могу.

– Почему?

– Она мне нравится. Я же тебе поэтому и звоню! Она мне нравится безумно. Она ни на кого не похожа! Она маленькая, нежная и серьезная, и у нее фиалковые глаза, и такие плавные движения, словно она танцует – только без музыки. Я ее как увидел, сразу подумал, что она – фея. Ну, это, конечно, метафора, понятное дело, но она в самом деле удивительная. И она разбирается в литературе. У нее феноменальная память на стихи и вообще... Ну, что ты об этом думаешь?

– По-моему, у тебя тропическая лихорадка, – уверенно сказал Павлик. – Или что-нибудь не менее опасное, определенно. Человек в здравом уме, да еще в твоем возрасте, да еще с таким сексуальным опытом не станет захлебываться слюной только потому, что к нему в квартиру явилось существо женского пола. Даже если это существо эфемерно и прекрасно.

– Нет у меня никакой лихорадки, – рявкнул Астраханцев. – И перестань умничать, сейчас не время. Я не знаю, что делать, а ты...

– Что тебя, собственно, так взбаламутило?

– Я же тебе объясняю: она утверждает, что я должен на ней жениться.

– Так женись! – предложил Павлик. – Раз не хочешь послать ее, ничего другого тебе не остается. В жизни все просто, парень: ты делаешь либо одно, либо другое. Выбор за тобой. И он всегда очень простой, поверь мне! Если тебе нравится эта баба...

– Ее зовут Люба. – Голос Астраханцева на секунду заледенел.

– Если тебе нравится эта Люба и ты не хочешь ее упустить...

– Я не могу ее упустить!

– Тогда лови момент. Подчиняйся своим желаниям, иначе сожаления будут жрать тебя по ночам, как москиты. И к тому моменту, как придет время скопытиться, они обгложут тебя до костей. А так умрешь счастливым, попробовав все, что тебе преподнесла судьба на блюдечке с голубой каемочкой.

Астраханцев бурно дышал в трубку, лихорадочно конструируя свое будущее.

– Ты боишься, – укорил его Павлик. – А женщины этого не прощают. Смотри, будешь долго думать, бабочка упорхнет. Набегаешься тогда, размахивая сачком...

Мысль о том, что Люба может исчезнуть, пока он отсутствует, напугала Астраханцева до дрожи в коленях. Открывшееся шестое чувство подсказывало ему, что Амалия ничего не знает о Любе, не поможет ее найти, если вдруг что, и след феи затеряется навсегда. Он полетел в магазин и принялся швырять в тележку все, что, по его мнению, должно показаться Любе вкусным – сыр «бри», кальмары, соус «песто», лапшу ручной выделки, зефир в шоколаде, дикий рис, замороженные белые грибы и даже розовую соль с ложечкой из можжевельника, которая стоила бешеных денег. Он надеялся, что она оценит его добычу и возьмется кашеварить. Возможно, увидев ее с половником в руках, он поверит в то, что она никуда не сбежит.

Тем временем Люба, закончив беглый осмотр библиотеки, решила заглянуть-таки в спальню. Ей казалось, что это самое показательное место в доме холостяка. Там-то ей станет ясно, что из себя представляет Грушин. Застелена ли постель, чистое ли белье, валяются ли повсюду вещи или аккуратно висят в шкафу? Ну и еще тысяча мелочей может рассказать женщине о том, что собой представляет мужчина. Есть шанс, конечно, что перед ее приездом хозяин сделал генеральную уборку. Нет, вряд ли. Ведь он хотя и показал, где находится ключ от спальни, все же запер ее!

Достав из шкатулки серебристый ключ, Люба почувствовала себя женой Синей Бороды, отправившейся на поиски приключений. На свою голову, разумеется. Замок мягко щелкнул, впуская ее в запретную комнату. Войдя, Люба остановилась на пороге и затаила дыхание.

Это комната принадлежала женщине. Вне всякого сомнения. Чего стоил один только чванливый комод, на котором теснились баночки с кремами. Здесь же были пузатые флаконы духов, деревянные гребни и небрежно брошенные серьги с эмалью. На ватных ногах Люба подошла к шкафу и раздвинула зеркальные панели. Шкаф был набит платьями, блузками, шарфами всевозможных расцветок. Одежде было тесно, и Любиному сердцу тоже на миг стало тесно в груди.

Как такое может быть?! Ленка сказала, что Грушин холостяк, что он одинок, как пень в лесу, что у него никогда не было прочных отношений ни с одной женщиной. Единственный роман закончился несколько лет назад. Однако спальня говорила о другом. Все здесь дышало женским присутствием. Низкая широкая кровать была накрыта шелестящим покрывалом, отделанным рюшами, и нежно пахла розами и жасмином. Большеголовая фарфоровая кукла, сидевшая в кресле, смотрела на Любу немигающим взором инквизитора. Люба попятилась.

Бежав из спальни, она заперла ее на ключ, вернула ключ на место и бросилась на свой диван. Нет, разумеется, не на свой, а на тот, что был отведен ей в качестве временного пристанища. Ей хотелось убаюкать свою растерянность, но, уткнувшись носом в мягкую спинку, она неожиданно горько разрыдалась.

Как все несправедливо! В ее жизни не сбылось ничего – ничего из того, что она загадала для себя, во что верила и чего ждала с самой юности. Не случилось сумасшедшей любви, страсти, которая выдергивает тебя из обыденности, как ураган выдергивает из земли столетний дуб, забрасывает его в небеса и крутит там, словно щепку, пока с силой не швырнет вниз. В своих грезах Люба готова была даже к ужасному исходу, лишь бы довелось пережить нечто особенное.

А теперь получалось, что она добровольно согласилась на отношения, в которых, возможно, будет много хорошего – и уважение, и понимание, – но не будет того главного, что казалось ей непременным условием счастья. Она, как ныряльщик, выскочивший из глубины с добычей, внезапно обнаружила, что в ее раковине нет жемчужины.

Тем временем Астраханцев вошел в гулкий подъезд и невесомым шагом взлетел по лестнице. Ему казалось, что у него внезапно поднялась температура. Именно казалось – он знал, что здоров, просто в его крови бушует любовный вирус. Это был какой-то новый штамм, и надеяться на то, что все пройдет само собой, не приходилось. Да Астраханцев и не хотел излечиваться от любви! Словно по волшебству, он вдруг попал в иную реальность, наполненную светом, жизнью и надеждой. Он вдруг ясно увидел свою будущую жизнь не тяжелой академической картиной, написанной маслом, а пятнистой акварелью в тонком багете.

Главное, чтобы Люба была на месте. Он тихо отворил дверь, провернув ключ пальцами фокусника, и ступил на хрустящий соломенный коврик. Из гостиной доносились всхлипы. Он осоловело встал и прислушался. Всхлипы были такими горькими, что Астраханцев едва не зарычал от бессилия. Не из-за него же она плачет?! Но из-за чего тогда? И что нужно сделать, чтобы ее успокоить?

Остановившись посреди коридора, в который попадало из кухни немного света, просеянного через жалюзи, он затаил дыхание. И вдруг с совершенной ясностью понял, что Люба появилась здесь, в его квартире, из-за какой-то случайности: в мировом порядке произошел секундный сбой, колесо судьбы зацепилось мелким зубчиком за шероховатость лета, и маленькая фея материализовалась на его пороге.

Астраханцев опустил на пол пакеты с провизией и нашел глазами Любины вещи – туфли на наборном каблучке и легкий пиджак, зацепленный за крючок на вешалке. Потянулся к нему, схватил за воротник и чуткими пальцами пробежал по карманам. Во внутреннем, потайном, аккуратно застегнутом на «молнию», обнаружился паспорт, выданный на имя Любови Ивановны Мирошниковой, проживавшей в городе Орехов. Астраханцев испытал минутное облегчение, узнав наконец, кто она. Однако это ничего ему не давало. Он хотел унять ее слезы, а фамилия и место прописки ничего тут не решали.

Он пошарил во внешних карманах и нашел скомканную бумажку с адресом и именем. На бумажке было написано: «Москва, улица Весенняя, дом шестнадцать, квартира семнадцать. Дмитрий Грушин». Астраханцев моргнул и еще раз пробежал глазами по строчкам. Хмыкнул. Почесал нос и хмыкнул еще раз.

Эта записка объяснила сразу все – и он беззвучно засмеялся, сообразив, что Люба на самом деле – подарок судьбы, и с этим нужно считаться! Она просто перепутала адрес, потому что номер дома был выведен кое-как, второпях, и теперь плохо прорисованная шестерка подмигнула ему, призывая не терять времени и действовать.

Он тщательно осмотрел свои находки. За обложкой паспорта обнаружился медицинский страховой полис и еще один листочек с заметками. Он бросил на него лишь один взор опытного преподавателя и сразу понял, что Люба делала эти заметки, скорее всего, разговаривая по телефону: они были короткими, отрывистыми, а по краям их обрамляли бездумные ромашки и всякие геометрические закорючки.

Информации хватило на то, чтобы воссоздать события, предшествовавшие Любиному появлению на пороге его квартиры. Астраханцев снова и снова возвращался к началу, целясь то в одно слово, то в другое. «Боится женщин, – было написано на листке. – Должен долго привыкать. Нет личной жизни. Страдает. Хочет жениться. Профессор физики. Умный! Порядочный. Несчастный. Притретесь. Женитьба по сговору». Словечко «притретесь» намекало на существование посредника, который спланировал операцию по воссоединению Любы из Орехова и некоего Грушина, проживавшего на той же улице, что и Астраханцев.

Все внезапно встало на свои места, разрозненные кусочки головоломки с удовлетворенным щелчком втиснулись в картину мироздания. Люба ехала знакомиться с Грушиным, который мечтал найти вторую половину, но из-за излишней боязливости так никого себе и не завел. Они договорились, что она поживет у него, он привыкнет к ней, а потом они поженятся. То, что Грушин оказался Дмитрием, да еще и профессором, объясняло все остальное.

В голове Астраханцева сверкнула молния, осветив на мгновение ближайшее будущее. Выходит, настоящая Люда, которая должна очистить энергетику в его квартире, просто еще не приехала. Но приедет, это как пить дать! Приедет и прямо с порога заговорит про его жену, то бишь свою нанимательницу, что убьет Любу Мирошникову наповал.

Она не должна узнать правду! По крайней мере, пока. Сначала необходимо завоевать ее сердце и лишь потом признаться, что он не Грушин. Потом, позже... Когда правда уже не будет выглядеть для нее такой ужасной. А вот с экспертшей нужно чтото делать – в идиллическую картину мира, которую Астраханцев уже начал рисовать в уме, незнакомая женщина, хозяйничающая в квартире, точно не впишется.

С ходу он не смог придумать, как избавиться от «подруги подруги Амалии». Но решил, что будет действовать экспромтом и, конечно, справится с этим делом блестяще – благодаря своей врожденной находчивости. Из комнаты все еще доносились всхлипы, и он быстро посмотрел в зеркало, прикидывая, похож ли на человека, страдающего от одиночества. Решил, что не похож, подумал: «Пошло все на фиг!» – и сделал шаг по направлению к гостиной.

Именно в этот момент раздался звонок в дверь. Вернее, это были два коротких звонка, смелых и сильных, от которых душа Астраханцева почему-то нырнула в пятки. Воровато оглянувшись, он шагнул к двери и отпер замок.

На пороге стояла женщина лет тридцати. Некрасивая, но яркая брюнетка с гладкими волосами до плеч, постриженными, будто по линеечке.

– Здравствуйте, я – Люда, – сказала она голосом диктора телевидения. В голосе была профессиональная мягкость, внутри которой таилась крепкая косточка. – Надеюсь, вы меня ждете. Вы же Дмитрий, да?

Держалась визитерша так, словно привыкла командовать батальоном. Строгие глаза, большой рот и бездна самоуверенности. Она была в соломенной шляпе и летних кружевных перчатках. Казалось, что она явилась из прошлого. Именно такие женщины в начале прошлого века отправлялись в Африку изучать дикие племена, записывать голоса саванны и защищать от истребления маленьких антилоп дукеров.

– Э-э-э... – протянул «находчивый» Астраханцев. – Что вам угодно?

В квартиру он ее не пускал и не собирался. Вероятно, почувствовав это, Люда нетерпеливо повела бровью и провела рентгеноскопию его зрачков.

– Не понимаю, почему вы на меня так смотрите, – продолжал хозяин квартиры, разыгрывая дурачка.

– Жду, когда вы пригласите меня войти. Так поступают все воспитанные люди.

Астраханцев открыл было рот для ехидного комментария, но тут же прикусил язык. Ехидство можно было оставить при себе. Эта Люда отбрила бы его, не моргнув глазом, и судья сразу засчитал бы ей очко. За годы преподавательской деятельности профессор перевидал множество людей и сразу понял, что перед ним женщина, предпочитающая пользоваться исключительно головой, – тело она отрезала от жизни, хотя наверняка ухаживала за ним, как хорошая сиделка за пациентом, который заслуживает всего самого лучшего.

– Но я не собираюсь приглашать вас к себе, с какой стати? Мы с вами не знакомы, – возмутился он.

– Вы Дмитрий Астраханцев? – спросила Люда, проявив первые признаки беспокойства.

– Ха, нет, ну что вы! – Астраханцев выскользнул из квартиры на лестничную площадку и прикрыл за собой дверь.

Люду ему пришлось оттеснить с коврика к хлипким перилам, окрашенным, как и весь подъезд, в неопределенно-тоскливый цвет.

– Разве это не улица Весенняя, дом десять? – Его визитерша утратила лишь каплю самоуверенности. И даже эта капля была скупой.

– Так точно, адрес именно этот. Но вы ошиблись: профессор Астраханцев живет в другом доме, тут же, неподалеку. В доме номер шестнадцать.

– Вы ничего не путаете? – с подозрением спросила Люда, доставая из сумочки мобильный телефон.

Астраханцев наблюдал за ее манипуляциями совершенно спокойно, ибо точно знал: Амалия отключила связь. Из жадности, разумеется. Международные звонки были дорогими, и заставить ее пустить деньги на ветер могло только стихийное бедствие. А судя по его сведениям, в Праге все шло своим чередом.

– Нет, я ничего не путаю. Я отлично знаю профессора Астраханцева! Он такой... приятный человек. Но живет в доме номер шестнадцать. По нашей общей с ним Весенней улице. Я – в доме номер десять, а он – в доме номер шестнадцать.

Пока он говорил, Люда держала телефон плотно прижатым к уху и покусывала нижнюю губу. Весь ее вид выражал досаду. Вероятно, себе она все же доверяла больше, чем какому-то типу в тренировочном костюме и с чертиками в глазах. Однако делать было нечего, приходилось признать очевидное.

– Вы уверены, что Астраханцев живет именно в шестнадцатом доме?

– Еще бы! Живет, живет, не беспокойтесь. Судя по всему, вы с ним лично не знакомы...

– Ну и что? – Люда смотрела на него в упор, словно мысленно разбирала по косточкам.

«Если она в самом деле экстрасенс, – неожиданно подумал Астраханцев, – то наверняка видит, как трепещет моя совесть, переливаясь всеми оттенками черного».

– А то, – ответил он небрежным тоном, – что, если вы не знакомы с Астраханцевым, вам придется несладко. Профессора, они, знаете, всегда немного того. – Он повертел пальцем у виска и еще присвистнул для верности.

– Хотите сказать, он странный?

– Нет, ничего особенного... Но нужно учесть некоторые детали. – Астраханцев перешел на заговорщический тон.

Он видел, что «подруга подруги его жены» заинтересовалась. Может быть, и против воли, но какая разница? Это было ему на руку. Позволяло надеяться на успех предприятия. Весьма сомнительного, честно говоря.

– Вы знакомы с его женой?

– Нет, не знакома.

– Вот как? – искренне удивился Астраханцев. – И приехали в гости к ее мужу?

– Она моя клиентка, – коротко пояснила Люда. – Но я с ней никогда не разговаривала. Я даже не знаю, как ее зовут.

– Вы не знаете, как зовут вашу клиентку? А как же вы с ней общаетесь?

– Мы не общаемся. Меня попросили ей помочь.

«Кажется, мне везет!» – подумал Астраханцев. Внутри у него все дрожало – он собирался проделать весьма хитрый фокус и искренне надеялся, что публика его не раскусит.

– Это хорошо, что вы не знаете его жену. Потому что тема жены для бедняги – запретная. Жена только что сбежала от него. В Прагу. С любовником.

– Серьезно? – Щеки его собеседницы приобрели теплый персиковый цвет. Вероятно, таким образом она краснела.

– Говорю же вам, я все знаю про этого типа. Да, вот еще что! Он стесняется своей фамилии и ненавидит всех, кто ее произносит.

– Почему же? – изумилась Люда. – Хорошая фамилия, если о чем и напоминает, так только об Астрахани. Никаких смешных корней или ассоциаций...

– Это вам так кажется, – жарко заверил ее Астраханцев. – У него другое мнение... О чем собственная фамилия ему только не напоминает! Так что будьте дальновидны и называйте его исключительно по имени – Дмитрий. В крайнем случае, говорите «профессор».

– Спасибо, что предупредили. – Люда достала из сумочки батистовый платок и промокнула лоб, скрытый полями шляпы. – Еще есть какие-то запретные темы? Раз уж вы так любезны...

– Да! Еще одна. Астраханцев мечтал стать профессором физики, знаете ли. Но... завалил экзамены и с горя подался в литературу. До сих пор его второе «я» не желает признавать, что карьера сделана не в той области, о которой он грезил. В мечтах он все еще профессор физики. Так что не удивляйтесь, если его занесет.

– Мужчины очень вздорные существа, – сделала вывод Люда. – Не знаю, относится ли это к вам тоже, но, на мой взгляд, вы выглядите вполне разумным.

– Спасибо, вы тоже.

Она действительно выглядела разумной, он не кривил душой. Может быть, даже слишком разумной. Отделаться от нее было непросто, но, кажется, он справился. Если она выполнит все его рекомендации и не станет трезвонить кому ни попадя, есть шансы, что Грушин впустит ее в квартиру, приняв за Любу. Вот только что делать с именем? Возможно, у Грушина превосходная память и он ни за что не поверит, что просто перепутал Любу с Людой!

– Кстати, Астраханцев немного туговат на ухо, – немедленно сочинил он. – Часто путает имена родственников и друзей... Вероятно, с головой погружен в литературу, герои книг кажутся ему живыми людьми, с которыми он был когда-то знаком... Бедняга...

В глазах Люды мелькнула тень подозрения. Однако тень так и осталась призраком – Астраханцев смотрел на нее такими честными глазами, словно на горизонте маячил «Оскар». На самом деле он боролся за свое право остаться наедине с женщиной, которая ему нравилась. И от того, насколько искусно он лгал, будет многое зависеть. По крайней мере, стыда он не испытывал.

– Как вас зовут? – неожиданно спросила Люда, убирая платочек в сумку.

– Митя, – на секунду замешкавшись, ответил Астраханцев.

– Спасибо, Митя, – сказала она, окинув его быстрым взглядом. – Надеюсь, вам тоже будут встречаться только хорошие люди. Это очень важно, когда живешь в большом городе и каждый день видишь сотни новых лиц.

Астраханцев соорудил на лице маленькую улыбку и помахал рукой.

– Удачи вам с профессором! – пожелал он таким тоном, словно точно знал, что профессор кусается, как аллигатор.

– И вам удачи, – бросила Люда, направляясь к лестнице.

Астраханцев закрыл дверь. Тут же снова открыл ее, но Люда уже исчезла – было слышно, как каблуки ее туфелек отстукивают тарантеллу где-то внизу.

Глава 6

Как Грушин и думал, подруга его двоюродной племянницы оказалась некрасивой. Осознав, что она некрасива, он тотчас выбросил эту оценку из головы. Правильность черт, миловидность... Что они значили перед лицом его одиночества?

Она позвонила в дверь, когда Грушин уже устал ждать. За этот день он раз двести подошел к окну, чтобы окинуть взглядом двор, и столько же раз включал электрический чайник, чтобы можно было сразу вести гостью на кухню и поить чаем с дороги. Ганимед Ванильный Дым ходил за ним как привязанный, шкурой чувствуя, что грядут важные события.

Когда прозвенел звонок, оба, Грушин и кот, бросились в коридор. Кот, разумеется, мельтешил под ногами, грозя уронить хозяина на пол. В последний момент тот перешагнул через него, щелкнул замком и открыл дверь.

На пороге стояла элегантная женщина среднего роста, некрасивая, но эффектная. Она напоминала героинь фильмов пятидесятых годов – чистенькая, отмытая, розовощекая, в выглаженной юбке и кофте с белоснежными манжетами. У нее были лучистые глаза в стрельчатых ресницах и ямочки на щеках. И от нее можно было сойти с ума, потому что она оказалась дотошной, как налоговый инспектор.

– Добрый день, профессор, – сказала она слегка насмешливым тоном. – Простите, я немного задержалась. Самолеты не летали из-за грозы.

У Грушина сделался абсолютно глупый вид. Он не знал, что из Орехова в Москву летают самолеты, по его мнению, расстояние было слишком маленьким. Кроме того, Лена говорила, что ее подруга покупала билет на поезд. Однако уточнять ничего не стал, а в свою очередь поздоровался:

– Здравствуйте! Очень рад вас видеть.

Грушин посторонился и сделал приглашающий жест рукой. Люда переступила порог его жилища и непроизвольно потянула носом, уловив запах лаванды. Она любила травы, и лавандовый аромат показался ей добрым предзнаменованием.

– Знаете, я вас так ждал, – признался между тем хозяин квартиры.

– Серьезно? А что, профессор, у вас дома настолько неблагополучная обстановка, что я нужна вам как воздух? – спросила Люда, стягивая перчатки и укладывая их на тумбочку вместе со шляпой и сумочкой.

– Да нет, с обстановкой все в порядке, – озадачился Грушин. – Кстати, я не думал, что вы будете обращаться ко мне, используя научное звание.

– Мне так нравится, – ответила она.

– Ну, дело ваше. Любочка, а почему вы без вещей?

«Почему это я – Любочка? Ах, да! Он же глуховат. И к тому же путает живых людей с литературными персонажами», – вспомнила Люда наставления любезного Мити из дома номер десять и вслух сказала:

– Мне больше нравится, когда меня называют Людой.

– Действительно? Ну ладно. Конечно, если вам так комфортней...

– Просто я к этому привыкла. Все друзья называют меня Людой.

– Хорошо, я тоже буду вас так называть. А вы можете называть меня Димой. – Люда пристально посмотрела на него, и он тут же стушевался. – Или Дмитрием... На первых порах. Так где же ваши вещи?

– Я налегке. Не собираюсь оседать у вас надолго, – обнадежила она его, внимательно оглядывая коридор от пола до самого потолка и долго задерживая взгляд на самых обычных предметах. – Думаю, мы быстренько все обкашляем.

– Почему быстренько? – изумился Грушин.

– Я сама задаю себе сроки.

– Но если мы с вами найдем общий язык, вы ведь останетесь, правда?

Грушин готов был даже заискивать перед ней. Он, черт побери, согласился на дичайшую авантюру, он дал слово своей племяннице, что женится на ее подруге, хотя никогда ту в глаза не видел, он все это время боролся со своей паникой... Нет, теперь, когда Люба – тире – Люда приехала, он просто не мог ее отпустить.

– Боже мой, какой красавец! – воскликнула тем временем Люда, заметив наконец притаившегося под вешалкой кота. – Само очарование! Как его зовут?

– Ганимед Ванильный Дым, – послушно ответил Грушин. – Можно просто Ганя, он не обижается.

– Иди ко мне, Ганя. – Люда наклонилась и подхватила кота на руки. Прижала к груди и почесала за ухом. Поганец мгновенно размяк, закатив глаза и безвольно свесив задние лапы.

Однако счастье улыбалось ему недолго. Люда оказалась кипучей натурой и долго нежить обладателя пушистого меха оказалась не способна. По достоинству оценив уютный интерьер коридора, она отпустила кота на волю, о которой он, в общем, не очень-то и мечтал, и обратила свой взор на банкетку, стоявшую возле самой двери.

– А можно я ее подвину? – спросила она азартно.

– Двигайте.

– Потому что когда открывается дверь, она бьется углом...

– Двигайте, двигайте.

– И если так будет продолжаться некоторое время, на двери останется безобразная отметина.

– Можете подвинуть банкетку.

– А на самой банкетке облупится лак, и это тоже получится некрасиво.

– Вы все время разговариваете? – не выдержал Грушин.

– Ну да. Все люди разговаривают друг с другом. Даже немые разговаривают при помощи жестов, чего тут удивительного?

– Люди не всегда разговаривают, – осмелился возразить Грушин.

– Всегда, – отрезала Люда. – Некоторые даже во сне разговаривают.

– Вы тоже? – испугался он.

– Нет. Впрочем, не знаю. Потому что я сплю одна. Но раньше, когда мы жили в одной комнате с сестрой, она иногда храпела. Я ее подкалывала, и в отместку она говорила, что я во сне пою. Наверняка в отместку. Потому что сама я никогда не слышала, чтобы люди во сне пели!

Грушину стало смешно, и он криво улыбнулся. Это была его фирменная улыбка, которую он считал слишком широкой для обычных случаев.

Тем временем Люда продолжала свои изыскания. Разделавшись с банкеткой, она обратила взор сначала на шкаф, в котором хранилась зимняя одежда, потом на тумбочку и, наконец, добралась до пестрого мексиканского коврика, на котором стояли экономкины тапки.

– Как ее зовут? – спросила Люда, показав на них глазами. Она была уверена, что тапки принадлежат жене профессора, которая убежала в Прагу с любовником.

– Евдокия Никитична.

– Вот как? Наверное, интересная личность. Очень сильная и властная, как мне кажется.

– Не в бровь, а в глаз, – согласился Грушин. – Если вдруг отправишься обедать, а руки не вымоешь, такая гроза начинается! Чувствуешь себя пятилетним мальчишкой. Или вот стакан с соком поставишь на журнальный столик без салфетки, она голову готова оторвать. Ненавидит пятна! Борется с ними всеми возможными способами. Однажды гоняла меня полотенцем по всей квартире. Если честно, я боюсь ее до смерти. Но терплю. Потому что она отлично управляется с хозяйством.

«Клинический случай», – решила Люда, а вслух сказала:

– Да, могу вам только посочувствовать. Что ж, теперь отправимся в комнату, если вы не против. Только я должна подготовиться.

– К чему? – удивился Грушин.

– К знакомству с вашим жилищем. Мне нужно немного времени, не возражаете?

– Нет. Я могу чем-нибудь помочь?

– Можете, – кивнула она. – Помолчите несколько минут, хорошо? Дайте мне сосредоточиться. Прежде чем войти в квартиру, мне нужно вызвать в себе определенное состояние.

«Ей трудно войти в чужой дом просто так... Все это от одиночества», – подумал Грушин. И ему вдруг стало отчаянно жалко Люду. Сам он, замученный пересудами и кривыми взглядами коллег и соседей, отчаянно желающий сравнять счет с теми, кто легко проживал свою жизнь, кожей ощутил свое с ней родство. Его охватило странное возбуждение – словно в предчувствии чего-то невероятного.

Тем временем Люда закрыла глаза, сначала напряглась, потом расслабилась и принялась размеренно дышать, забирая воздух короткими порциями, а выпуская медленно, со змеиным шипением. Это была ее собственная техника, помогавшая быстро входить в особое состояние, которое позволяет видеть людей и предметы окрашенными в разные цвета спектра.

Конечно, цвет был условностью. Скорее, на уровне эмоций и тепловой реакции кожи, нежели на уровне зрения, она ощущала слабые токи, исходившие от живых и неживых тел. Именно эти токи имели ни с чем несравнимую, индивидуальную окраску. В языке не находилось названий для тысячи видимых Людой оттенков, но названия ей были и не нужны. Все светлые тона она считала безвредными для людей, очень яркие – тревожными, а темные – весьма опасными. Люди не понимали, как легко можно очистить дом с помощью влажной уборки, свежего воздуха, естественных ароматов, солнечного света, хорошей музыки и добрых мыслей. Поэтому Люда никогда ничего никому не объясняла. Но после ее ухода хозяева чувствовали себя гораздо лучше в собственной квартире.

Помогала Люда только знакомым или знакомым знакомых и никогда не брала за это платы, искренне считая, что, раз ее наградили особым даром, она должна этот дар хоть как-то реализовывать. Деньги же зарабатывала, занимаясь дизайном букетов, и создала в Питере собственную маленькую фирму, которая вполне успешно существовала на рынке.

– Ну вот, – сказала Люда Грушину, который все это время наблюдал за ней, затаив дыхание. – Теперь я готова к осмотру квартиры. Я могу войти?

– Пожалуйста, конечно, я не против.

– И кухню, и ванную тоже нужно будет обследовать.

– И ванную тоже? Ну хорошо, если вам так хочется.

– Хочется не хочется, а мне с этим работать, – отрезала Люда, изрядно озадачив Грушина.

Он некоторое время размышлял над ее словами, после чего осторожно заметил:

– А мне нравится, как у меня тут все устроено. Не представляю, зачем прикладывать какие-то усилия и...

– Действительно, ничего не могу сказать, в квартире чисто, – не дала ему договорить Люда, которая, очутившись в гостиной, быстро обошла ее, осмотрев углы и закоулки. – Не понимаю, отчего ваша Евдокия Никитична так переживает.

– Ее очень мучает Ганина шерсть.

Ускользающая от пылесоса Ганина шерсть скатывалась легкими клубками и шевелилась в углах, доводя экономку до исступления. Когда она охотилась за ней с тряпкой, шерсть взлетала к потолку и, словно НЛО, носилась кругами, беснуясь в потоках воздуха, прилетавших с балкона.

– Ну, Ганина шерсть – это даже благо, отвечу я вам. Живое существо, забирающее плохую энергию, действует на хозяев сильнее иных лекарств. Надеюсь, вы подолгу не находитесь в тех местах, где Ганя особенно любит спать?

Грушин с сомнением посмотрел на кота, который преследовал гостью, внимательно наблюдая за ее ногами. Еще в коридоре она разулась, но хозяина это нисколько не смутило, потому что на ней были носки. Белоснежные носочки с широкой резинкой, которые смотрелись безумно трогательно.

– Конечно, я все здесь... облагорожу, – пообещала Люда. – Ароматические масла и благовония вполне подойдут. Ничего более сильного применять не надо.

– Хотите все облагородить? Вам у меня не нравится? – В голосе Грушина было столько разочарования, что Люда опустила руки и изумленно взглянула на него.

– Нет, мне нравится, – ответила она и сделала еще один оборот вокруг своей оси, чтобы посмотреть на обиталище профессора другими глазами, глазами обычной женщины.

До сих пор она выполняла свою работу, а тут вдруг встряхнулась и поняла, насколько у него хорошо. Атмосфера была легкой, все вокруг дышало уютом, ни один предмет мебели не претендовал на первенство и не желал, чтобы на него обращали внимание. Можно было забраться с ногами на диван, не боясь навредить обивке, которая явно повидала всякое, растянуться на ковре перед телевизором, потому что телевизор был старым и дозволялось наплевать на расстояние до экрана. Можно было задеть руками люстру, снимая одежду через голову, и не опасаться при этом, что на тебя просыплется хрустальный град стоимостью тысяч в пятнадцать. Нельзя было только ставить стаканы на журнальный столик без салфетки – но это такая мелочь, что и говорить о ней не стоило!

– Мне правда нравится, – еще раз подтвердила она. – Необходимо только кухню осмотреть, и все станет окончательно ясно. Надеюсь, вы тут без Евдокии Никитичны не умираете с голоду?

– Господи! – ужаснулся Грушин, позабывший про то, сколько раз сегодня он кипятил чайник. – Пойдемте скорее туда, я вас накормлю сырниками! Если можно.

Люда оказалась слишком энергичной, слишком напористой, поэтому все шло не так, как он запланировал. Она точно знала, что ей надо и чего хочется, а Грушин всегда тушевался перед такими женщинами.

– Можно, почему же нельзя? – пожала она плечами. – В самолете кормят едой с консервантами, а я стараюсь ее избегать. Сказать по правде, я голодная. Сырники будут в самый раз.

Очутившись на кухне, Люда медленно прошла по периметру, мешая Грушину накрывать на стол. Ее манера придирчиво осматривать каждую мелочь его ужасно удивляла. Но он подумал, что вполне может с этим смириться. В Люде ему нравилось многое – она была очень аккуратненькой и приятной, обладала потрясающе нежной – даже на вид – кожей и пахла чем-то свежим и ненавязчивым. Но больше всего Грушина будоражили ямочки на ее щеках. Его так и подмывало сказать чтонибудь смешное, чтобы снова их увидеть. Однако в голову, как назло, ничего не шло, и он положился на Ганю, который суетился под ногами и выделывал всякие фокусы. Когда он изображал приступы голода и корчился в воображаемых муках перед пустой миской, Люда смеялась так, что у нее даже слезы выступили на глазах.

Потом они вместе ели сырники, а покончив с ними, переключились на бутерброды с колбасой, яичницу и помидорный салат. Им оказалось так легко вместе, словно они были старыми приятелями, потерявшими друг друга, а потом внезапно встретившимися снова. Они говорили обо всем на свете – о породах кошек, об экологической обстановке, о последней песне Майкла Джексона, о новом ужастике и поисках водных запасов на Луне. Им обоим казалось, что давно уже они так интересно не проводили время.

Когда дело дошло до торта и чая, оживление немного утихло, уступив место доверительности.

– Знаете, я ведь освободил для вас комнату, – сказал Грушин, когда Люда положила в рот первый кусочек торта и облизала ложку.

– Для меня?! – Ложка замерла воздухе.

Люда никогда не оставалась до утра в тех домах, где проводила очистку. Ну, если только дом оказывался загородным, а работы было через край. Ночевать в незнакомых местах ей не нравилось, поэтому она сразу же напряглась, когда Дмитрий сказал про комнату. Но потом посмотрела ему в глаза и растерянно моргнула.

У него были потрясающие глаза – серые и грустные, наполненные сыпучей печалью. Но в самой их глубине полыхал костер, и, неосторожно обжегшись, Люда вздрогнула, неожиданно ощутив, что перед ней особенный мужчина: его настоящая, эмоциональная составляющая была туго спелената неудачами и предрассудками, а больше всего – разнообразными страхами. Страхом не понравиться, быть отвергнутым, осмеянным, в конце концов...

Именно в этот миг Люда признала то, что она с первой минуты встречи пыталась от себя скрыть, – профессор притягивает ее как магнит. Во-первых, у него была неопределимая аура, Люда затруднялась даже описать, какие тона в ней превалируют, это была плавильня, в которой перемешалось все на свете... Во-вторых, профессор обладал нестандартной внешностью и благородной мужской сдержанностью, что невероятно трогало ее как представительницу слабого пола.

Все романы Люды оказывались скоротечными. Мужчины казались ей открытой книгой: содержание было банальным и совсем ее не увлекало. До сих пор. До сих пор она и представления не имела, что чувства могут возникнуть сразу – просто так, без всяких на то оснований. Притом сильные чувства, мощные, которые даже слегка испугали ее. Она привыкла контролировать свои отношения с людьми, а сейчас – совершенно очевидно! – все выходило из-под контроля.

– Почему вы освободили для меня комнату? – обалдело спросила она, глядя на Грушина круглыми глазами. – Я вас не просила.

– Знаю. Но мы обязательно должны познакомиться поближе. Если вы сразу уедете, получится ерунда. И вообще – это нечестно. Сначала вы меня обнадеживаете, а потом говорите, что не собираетесь задерживаться. Как можно узнать человека, пробыв с ним рядом всего ничего?

Люда отломила ложечкой второй кусок торта и принялась задумчиво жевать, не сводя с Грушина глаз.

– Вы считаете, что мы непременно должны познакомиться друг с другом поближе?

– Конечно. Тем более вы уже приехали. Стоит ли упускать такой шанс? Мы ведь понравились друг другу...

Люда продолжала молча расправляться с тортом, пытаясь изловить мысли, которые разбежались, как всполошенные куры. «От этого парня только что ушла жена. Ушла к другому! Возможно, ему хочется немедленно отомстить ей и сразу же закрутить новый роман... Или он – бабник, привыкший волочиться за каждой юбкой, попадающей в поле его зрения». Плохие мысли сами лезли в голову. Тогда как добрые, обнадеживающие улетали в окно одна за другой, словно верткие воздушные шары.

Но профессор отнюдь не был похож ни на брошенного страдальца, ни на бабника. Наоборот, он выглядел ранимым, несмотря на броню возраста, научные регалии и внешнюю сухость.

С самого детства отец учил Люду полагаться на интуицию, на чутье, считая, что это поможет спастись, если придут трудные времена. «Слушай только сердце, – говорил он. – Когда перед тобой стоит неразрешимая задача, закрой глаза и слушай, как оно бьется. Оно подскажет тебе, что нужно делать. Разум может ошибиться, сердце – никогда».

– Ладно, – сказала Люда вслух. – Сейчас я решу.

Она отложила ложечку и посмотрела в окно. Сумерки накрыли двор серым шифоном, сквозь него очертания предметов казались мягкими, размытыми, слегка нереальными. Облака тяжело дышали на соседних крышах, втягивая и раздувая бока, словно набегавшиеся собаки. Лунная чаша медленно наливалась тусклым золотом. Снизу ползла темнота, намереваясь проглотить все живое.

Люда опустила ресницы и спросила себя, хочет ли она остаться. Здесь, с этим человеком, которому она никто, и он ей никто...

Пока она сидела с закрытыми глазами, Грушин жадно ее разглядывал, чувствуя себя школьником, совершившим набег на женскую раздевалку. Если бы Люду нужно было описать, пользуясь бумагой и чернилами, он сделал бы это каллиграфическим почерком. Начав свое исследование с чуть подрагивающих губ, слишком сочных для деловой женщины, он опустился ниже, озирая кремовую шею с бойким родником пульса, потом скользнул взглядом по маленькой круглой груди и затаил дыхание, потому что от удовольствия ему захотелось мурлыкать, как Гане.

Почувствовав, что Люда сейчас откроет глаза, он оторвался от груди и сосредоточился на бровях, поэтому ее взгляд ударил в него, как сильно пущенный мяч.

– Так вы согласны? – нетерпеливо спросил Грушин, яростно призывая на помощь судьбу, которая столько лет водила его за нос.

– Согласна, – ответила судьба Людиным голосом. – Останусь у вас до завтра. В конце концов, я не двужильная, чтобы сразу лететь обратно. Раз вы любезно предоставляете мне комнату...

Грушин так обрадовался, что не сумел этого скрыть. Хотя ему, конечно, хотелось казаться крепким орешком.

– Я рад, – сказал он и незаметно сжал руки в кулаки, впившись ногтями в кожу.

– Почему вы на меня так пристально смотрите? – спросила Люда, понизив голос.

– Я не пристально, – пробормотал Грушин. – Я просто смотрю. Думаю, не налить ли вам еще чаю?

Люда хотела сказать, что от чая у нее уже живот круглый, как у клопа, но не рискнула использовать столь живописное сравнение и просто покачала головой.

– Давайте так посидим, – предложила она.

Темнота, поднимавшаяся от земли, доползла до самого окна и бесшумно перелилась через подоконник, затопив кухню. Грушин не включал свет, и сейчас оба втайне этому радовались. Потому что между ними возникло что-то то такое... опасновозбуждающее. И оно здорово щекотало нервы.

Мелькая мягкими лапами, мимо проскользнул Ганя, оставив их один на один. Грушин неожиданно встал, с шумом отодвинув табуретку. На его лице была написана такая мрачная решимость, словно он собрался пойти и утопиться.

Люда удивленно вскинула голову, глядя в его смутно белеющее лицо. Волнуясь, она схватила пустую чашку и принялась крутить ее в руках. Руки чуть заметно дрожали, а пульс частил, как у девчонки, которая еще ни разу не целовалась.

– Люда! – сказал Грушин с надрывом.

Его глаза превратились в два буравчика.

– Да-да?

– Люда, встаньте.

– Вы прямо как строгий учитель, – пробормотала она, но все-таки послушно поднялась на ноги. Поставила чашку и ухватилась пальцами за край стола. – Ну вот...

Они замерли, разделенные столом, и смотрели друг на друга, шумно дыша. Сердце колотилось у одного в ушах, у другого в горле.

Грушин ни о чем не думал. Он только успел удивиться, что в голове у него нет ни единой мысли, а тело кажется пустым и легким, как пенопласт.

– Люда, идите сюда, – потребовал он все тем же замогильным голосом.

– Лучше вы идите, – ответила та излишне оживленным тоном. – У меня, знаете, почему-то отнялись ноги.

Вероятно, с ногами проблемы были не только у нее, потому что Грушин двинулся в обход стола с проворством Робокопа, тяжело ступая и топая так, будто на ногах у него были не велюровые тапочки, а тяжеленные сапоги. Подойдя ближе, он положил железные руки на плечи Люды и уверенно развернул ее к себе лицом. И сразу ощутил, как она мелко дрожит, а дыхание ее горячее, чем картофельный пар, которым его заставляли дышать в детстве, когда он болел.

– Люда, наверняка вы считаете, что чувства нуждаются в длительной проверке и все такое, – сообщил он ей куда-то в лоб. – Но в жизни каждого мужчины бывают моменты, когда он поддается желаниям. – Подумал и добавил: – Даже против воли.

– Каждый человек имеет право поддаться своим желаниям, – негромко ответила Люда, не поднимая к нему лица.

– Правда? – спросил Грушин отрывисто. – Замечательно, что вы так думаете!

С этими словами он быстро прижал ее к себе и страстно поцеловал в макушку.

– У меня... У меня подламываются коленки! – жалким голосом сообщила Люда, ничуть не кокетничая. Скорее, это был крик о помощи.

Коленки у нее действительно подгибались от слабости и сладкой истомы, охватившей все тело.

– Я держу вас, – ободрил Грушин и переместил руки с плеч на ее талию. Ее тело оказалось упругим и приятным на ощупь. – О чем вы сейчас думаете?

– О вас, – ответила Люда.

Подняла голову и, наткнувшись взглядом на сурово сложенные губы Грушина, непроизвольно потянулась к ним. Поскольку губы не приблизились к ней ни на миллиметр, она встала на цыпочки и поцеловала их сама. Сначала осторожно, а потом более смело. Губы стояли насмерть. Тогда Люда обняла Грушина за шею обеими руками и притянула к себе, как куст лещины, на верхушке которого висела соблазнительная ореховая гроздь.

Твердыня дрогнула и подалась. Грушин позволил Люде поцеловать себя, а потом поцеловал ее сам. Причем, как она с удивлением отметила, со знанием дела.

«Ничего себе! – подумала она. – И какие же могут быть проблемы у мужчины, который так вдумчиво целуется?» А потом вдруг она перестала думать и на несколько секунд вернулась в детство, в тот день, когда ее в первый раз посадили на взрослые качели. Как только длинная лодка врезалась в небо, она ощутила, что сердце повисло на одной ниточке, а падение вниз было сладким и жутким. И вот сейчас все повторялось снова! Удовольствие от поцелуя сотрясло ее до основания, а руки и ноги начали медленно таять, сплавляясь с раскаленным телом Грушина.

– Люда, – промычал тот, когда они, тесно обнявшись и переступая с ноги на ногу, обошли стол, свалив на пол чашку, сбив скатерть и затоптав пару льняных салфеток. – Люда, я думаю, нам следует поступить сообразно обстоятельствам.

– В смысле... переместиться в спальню? – спросила она, тяжело дыша.

– Ну... Я бы сказал, что – да. Да, в этом есть определенная логика. Только я не хотел бы включать свет.

– Не думаю, что нам потребуется освещение, – пробормотала Люда, встав позади Грушина и обхватив его обеими руками. – Ведите меня, вы наверняка не заблудитесь.

Паровозиком они добрели до спальни. За время пути Люда сто раз наступила Грушину на ноги и сто раз едва не повалила его на пол. Наконец цель была достигнута. Они очутились в спальне, где было много свободного места, а по центру стояла огромная кровать, накрытая покрывалом, украшенным синими ромбами. В центре самого большого ромба сидел Ганимед Ванильный Дым и увлеченно вылизывал хвост.

– Ганя, – ледяным голосом сказал Грушин, шагнув вперед. – Тебе сегодня не светит никаких развлечений.

Кот попытался было скрыться под кроватью, но его мгновенно изловили, взяли за шкирку и выкинули вон. Дверь с грохотом захлопнулась. Это был приговор. Безжалостно изгнанный из сверкающего чертога, Ганимед Ванильный Дым провел ночь в гостиной, предварительно еще немного потрудившись над подлокотниками любимого дивана. Так что к утру, когда солнце прижало раскаленный глаз к ребрышкам жалюзи, тот уже превратился в настоящую достопримечательность.

Глава 7

Женщина, которой не удалось завоевать мужчину, испытывает страстное желание сжить его со свету. Элина не могла забыть о своем фиаско. Она постоянно прокручивала в голове сцену соблазнения Грушина и все больше утверждалась в мысли, что он просто-напросто ее отверг. Вернее, его тело отвергло ее тело. Почему она ему не понравилась? Что ему было не так?!

Элина несколько раз вскакивала с постели и уходила в ванную комнату, упиралась лбом в зеркало, рассматривая себя с критически близкого расстояния. Все было, как всегда – крутые брови, острый носик, пытливые глаза. Грушин просто болван, и больше ничего.

Она не могла оставить все, как есть. Ей нужно было действовать! Нужно было вмешаться в его жизнь, устроить все так, как представлялось ей правильным. И если не вышло покорить его, то хотя бы подтолкнуть к счастью хозяйской рукой тоже будет неплохо. Она испытает удовлетворение, подчинив Грушина своей воле. Он слабак. Он не сможет ей противостоять.

Конечно, это была месть. Однако Элина и под страхом смерти не признала бы очевидного. Все ее подруги знали, что она поставила себе целью завоевать Грушина. Все друзья Грушина тоже об этом знали. Если она просто сдастся, то будет чувствовать себя опозоренной. Нет, нужно обставить все по-умному! Женив Грушина на Жанне, она будет всем говорить: «Ну, я довольно быстро поняла, что мы с Дмитрием не подходим друг другу. Но мне было жаль бедного Грушина, и я решила лично устроить его судьбу». О, да! Это будет совершенно, совершенно другое дело.

В настоящий момент Элина сидела в машине Костика Белоусова, которого ей удалось сделать своим союзником. Сначала тот пытался сопротивляться, но она довольно быстро подавила его волю и внушила правильные мысли.

– Костик, поверь, ничего другого просто не остается! – говорила она с серьезным видом. – Грушин погибнет, как побег хурьмы, посаженный в огороде под Подольском!

– Да уж, он у нас экзотический фрукт, – согласился Костик, держа одну руку на руле. В другой руке у него была сигарета с курчавым столбиком пепла на конце.

Белоусов вел машину по вечернему городу, то врезаясь в пробки и подолгу увязая в них, то легко обходя скопление автомобилей по параллельным улицам. Он был крепким парнем с грубо вылепленным лицом и неистребимым шармом, который помогал ему разить женщин, как куропаток в охотничий сезон.

– У тебя друг пропадает, а ты хихикаешь.

– Что значит – пропадает? Не говори глупостей. Мы однажды с партнером в тайге заблудились. Два месяца без туалетной бумаги, кофе и секса! Вот что значит – пропадать. Я страдал, как Луис Альберто.

– По-моему, Грушин вообще не знает, что такое страдания. Особенно если речь идет о сексе.

– Тебе виднее, – миролюбиво заметил Белоусов. – Значит, ты считаешь, что эта кандидатура подойдет?

– Вполне. И надо действовать быстро. Иначе его закидоны примут необратимый характер.

– По-моему, ты преувеличиваешь. – Костик бросил на Элину быстрый оценивающий взгляд.

Для предстоящей поездки она нарядилась – надела душное клюквенное платье и навертела локоны, делавшие ее похожей на куклу наследника Тутти из старого кино про трех толстяков. Правда, чуть увядшую, но все еще прелестную.

Ранняя ночь, приклеив к небу старую пергаментную луну, торопливо промчалась по городу. Белоусов включил фары и сделал музыку погромче. Влажная змея асфальта заглатывала километр за километром, поблескивая зернистой шкурой. Элина теперь молчала, завороженно следя за дорогой. Наконец подъехали к большому жилому массиву, и автомобиль свернул с дороги, запетляв по дворам.

– Остановись здесь! – воскликнула Элина, прилипшая носом к окну. – Если ты не перепутал адрес, мы приехали.

Они вышли из машины, гулко хлопнули дверцами и двинулись к дому, окруженному унылым газоном. Машина позади них пронзительно пискнула, сообщив, что сигнализация приведена в боевую готовность. Проникнуть в подъезд не составило труда, потому что оттуда постоянно кто-то выходил – в основном хозяева четвероногих друзей человека. Друзья целый день сидели взаперти и теперь страстно мечтали сходить на травку.

Просочившись внутрь, временные союзники молча вошли в лифт. Ни секунды не медля, Элина нажала на кнопку.

– Ты уверена, что не перепутала этаж?

– У меня в школе была пятерка по математике.

Несмотря на то что у этих двоих была общая цель, между ними постоянно проскакивали искры раздражения. На нужном этаже лифт лязгнул и медленно раздвинул двери. Пассажиры вышли на лестничную площадку и огляделись. Тихо и пусто. Элина потянулась к звонку и приложила палец к губам, когда Белоусов попытался что-то сказать.

– Т-с-с! Кажется, она идет.

В ту же секунду дверь отворилась, и на пороге возникла крупная женщина с мечтательным выражением лица. Тело ее было пышным и плотным, словно хлебная мякоть, темные глаза масляно блестели из-под длинной челки. Впечатление портил чисто выстиранный, но растянутый трикотажный халат, похожий на побелевшую половую тряпку. Взгляд Белоусова сразу же нырнул в вырез, в соблазнительную ложбинку, куда стекала жиденькая цепочка, и застрял там.

– Привет, Жанна! – сказал Белоусов. – Давно не виделись.

– Привет, – растерянно откликнулась та.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровалась Элина и быстро добавила: – Мы приехали из-за Дмитрия Грушина. Нам очень нужно с вами поговорить.

– А что такое с Дмитрием Васильевичем? – спросила Жанна встревожено. Голос у нее оказался медово-мятным, низким, почти мужского тембра.

– Не бойся, он здоров, – встрял Белоусов.

Элина зыркнула на него и веско добавила:

– Но нам все равно нужно о нем поговорить.

– Ладно, раз нужно, поговорим. Хотя я не очень понимаю, чего вы пришли. Я с Дмитрием Васильевичем уже давно не вижусь. Не любит он меня.

Такая идиотская непосредственность почему-то взбесила Элину. Она проглотила признание Жанны, как проглатывают ледяную устрицу на глазах сидящих за столом вип-персон – с натянутой улыбкой, стараясь поскорее забыть омерзительную осклизлость.

В квартире было чисто и безлико. Самые обыкновенные вещи, подобранные без удовольствия и без выдумки. Включенный телевизор кривлялся на тумбочке знакомыми лицами, вопил, пел и разговаривал ненатуральными голосами. Жанна убрала звук и предложила:

– Чай будете пить?

– Будем, – утробно сказал Белоусов, заблудившийся взглядом в изгибах и выпуклостях ее тела.

Особенно пленяли его полные ноги с тонкими лодыжками, выставленные на всеобщее обозрение. Халат был слишком коротким и кособоким, чтобы скрыть то, что видеть посторонним не полагалось. Однако ни капли смущения Жанна не испытывала, это было видно по ее лицу, на котором, словно подпитываемая током постоянного напряжения, висела одна и та же мина абсолютного спокойствия.

– А вы? – обратилась она к Элине. – Тоже хотите чаю?

– Хочу.

– Вот и я думаю, что лучше попить. А то будем сидеть как дураки и друг на друга таращиться. На кухню со мной пойдете или сюда подавать?

– На кухню, – решила Элина. Ей хотелось поскорее перейти к сути дела и проверить, поддается ли хозяйка внушению и удастся ли ею манипулировать.

Жанна повела их на кухню, оказавшуюся на удивление просторной. Главным угощением оказались сдобы с изюмом, прозрачные блинчики, наполненные жирным творогом, нежная халва и каменные куски плиточного шоколада, сложенные горкой. Все сладкое, вредное и калорийное. Элина стиснула зубы, борясь с дьявольским искушением. Ее рот наполнился злой жидкой слюной.

– Костик, а ты исхудал с последней нашей встречи, – сказала Жанна, быстро и ловко накрыв на стол. – Может, тебе все-таки вернуться к жене? Кто еще обогреет и накормит, кроме своей женщины? Мужчина должен быть пристроен, иначе он не мужчина, а так – шишка еловая. Ветер подымется, попрыгаешь-попрыгаешь, потом воткнешься в мох да и сгниешь за просто так.

– Не сгнию, я энергичный, – возразил Белоусов. – Мне с одной женщиной скучно. Если я к жене вернусь, то с тоски помру.

– Тоска тебя потом все равно догонит, – пообещала Жанна. – Мужику дом нужен, чтобы было, к чему руки приложить. Когда руки делом заняты, сердцу весело. И дети мужику нужны, без них он со временем сохнет, как хвощ без дождя.

Элина втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Бесхитростный взгляд на мир, который демонстрировала Жанна, бесил ее до слепящей белизны в глазах. Эта тупая определенность и понятность поступков, низведение всего на свете до инстинктов, упрощение и уплощение жизни, постоянные прибаутки сводили ее с ума. Однако Жанна была ей нужна, поэтому она выдавила из себя улыбку. Улыбка оказалась похожа на спазм мимических мышц, но Элина решила, что и так сойдет.

– Жанна, вам нужно вернуться к Грушину, – заявила она, стараясь не концентрироваться на халве.

– Да я бы с радостью, – страстно откликнулась та, прижав кулачок к уютной груди. – Если бы я ему нужна была.

– Ты ему нужна, – не очень убедительно вставил Белоусов.

– Ну, конечно! Он умный, а я что?

– И пусть он умный, – уверенно заявила Элина. – Умным тоже нужны женщины.

– Во-во. Это вы правильно сказали. Ему настоящая женщина нужна, а не просто теплое тело в постели.

– Теплое тело в постели – это и есть настоящая женщина, – глубокомысленно заявил Белоусов, с жадностью уничтожая булку, которую ему заботливо подложила хозяйка.

– Жанна, он пропадает, – горячо заговорила Элина. – Он постоянно один, и одиночество сжигает его сердце! Кончится тем, что он с головой уйдет в науку и сделается черствым и...

– И невкусным, – быстро вставил Белоусов.

– Он не хочет на мне жениться, – упрямо помотала головой Жанна. – А без свадьбы я не могу. Я ж в деревне росла, там другие порядки, так что мне стыдно. Вроде я с ним. А вроде и не с ним. Когда ему надо, он меня зовет. А так – живи, как хочешь, одна, былинкой на ветру.

На былинку она была похожа меньше всего, и Элина непременно озвучила бы эту мысль, если бы не боялась остаться с носом. А она не могла остаться с носом! Ей хотелось восстановить собственное самоуважение. Грушин ее отверг? Значит, это с ним не все в порядке, а не с ней. И она должна доказать это целому свету! Если она на аркане приведет Жанну к Грушину и силой собственной воли соединит их обоих в пару, ее роль будет выглядеть совершенно иначе, нежели сейчас. Сейчас она – неудачница, которая не смогла соблазнить известного ученого. А завтра она будет героиней, отринувшей предрассудки, умной, прозорливой и энергичной женщиной, поставившей счастье Грушина выше своего собственного. Благодетельницей. Есть разница? Разумеется, есть.

Все будет именно так, если эта клуша не заартачится.

– Мы собираемся поехать к Грушину домой, – взял быка за рога Белоусов. – И хотим, чтобы ты поехала с нами. Тебе даже не нужно будет ничего говорить.

– Мы сами все скажем! – подхватила Элина. – А вы просто останетесь с ним, и дело в шляпе.

– Сегодня я не поеду, – сразу же отказалась Жанна.

В том, как она покачала головой, была такая основательность, что сразу стало ясно – ее решение окончательно и бесповоротно.

– Но почему?!

– Вы что, глупая? Потому что мне надо себя в порядок привести. – У Жанны был расстроенный вид. – Я уж и не помню, когда в последний раз маникюр делала. Грушину без маникюра я ни за что не покажусь.

– Серьезно? – опешил Белоусов.

– Он мастер ручки целовать, – повела плечом Жанна. – Что же я, обломанные ногти ему в нос буду совать? Неприлично.

– Да ерунда все это, – сердито сказала Элина. – Тут судьба человека решается, а вы говорите – ногти!

– Иногда именно от маникюра зависит счастье женщины, – упрямо заявила Жанна. – Я по телевизору видела, в сериале.

– Господи, да кто эти сериалы выдумывает! Вы что?!

– Не знаю, кто выдумывает, но там все происходит точно, как в жизни. Женщина должна следить за собой, иначе ей счастья не видать. Вот сделаю маникюр, волосы накручу на бигуди – и тогда поеду. Так и быть.

– Еще и волосы!

– Сами небось накрученная, как пудель Артемон.

– Вот спасибо за комплимент.

– Жанночка, да ты отлично выглядишь! – горячо заверил Белоусов. Дураку было ясно, что он не кривит душой: на его взгляд, Жанна действительно была хороша, как королевна.

– Ладно, раз без маникюра никак, придется отложить поездку. Но к завтрашнему утру вы управитесь? – деловито поинтересовалась Элина, почувствовав, что эту женщину ей не переспорить.

– К утру управлюсь, – быстро ответила та. Потом посмотрела на гостей исподлобья: – А вы всерьез думаете, что Грушин меня обратно возьмет?

– Мы же не авторы сериалов, – съехидничала Элина. – Но шансы весьма велики.

– Грушин жениться решил, – выложил карты на стол Белоусов. – Не хочет больше в пустую квартиру возвращаться. Страдает. А у тебя с ним, насколько я помню, все же было какое-то взаимопонимание.

Жанна задумчиво завела глаза к потолку.

– Что ж, было кое-какое понимание, – согласилась она. – Только это я его понимала. А он меня как-то не очень.

– Но вы же долго были вместе, – возразил Белоусов. – Привычка для таких, как Грушин, не последнее дело. Да ладно ломаться, он же тебе нравится! Я точно знаю. Так ты согласна?

– Наверное. Я до встречи с Дмитрием Васильевичем была ужасно влюбчивой, – разоткровенничалась Жанна. – Но едва он меня прогнал – все, как отрезало. Ни на кого глаз не ложится. Хотя ухажеры за мной так толпами и ходят.

– Серьезно? – переломила бровь Элина. В ее голосе проскользнула ирония, которую Жанна мгновенно просекла.

– Да я правду говорю. Я женщина видная, тело у меня молодое, упругое, сильное. А мужчины – они же в душе эти... животные мужского пола...

– Самцы, – подсказал Белоусов.

– Вот-вот. Им природа подсказывает выбор делать в пользу таких, как я. Уж у меня-то не будет хилого потомства! Я как в баню пойду, на меня все заглядываются – до чего я статная да гладкая!

– Тогда, может, и маникюр ни к чему? – желчно заметила Элина.

Представив себе эту женщину рядом с Грушиным, она даже зубами заскрипела.

– Нет, Дмитрий Васильевич – человек особый. К нему с обычными мерками подходить нельзя.

– Да, он тот еще фрукт, – подтвердил Белоусов. – Но ты с ним справишься. У тебя все задатки есть, без дураков. Кроме того, у Грушина сейчас настроение подходящее. Антона Русака помнишь?

– Доктора? – навострила уши Жанна. – Конечно, помню. А что?

– Влюбился! Без памяти. С первого взгляда. Он мне звонил сегодня. Улетел со своей невестой в Рим на выходные. Все происходило на глазах Грушина. Думаю, он поэтому в такую тоску впал.

– В Рим? Ух ты... Наверное, у них визы были, – сказала практичная Жанна. – Шенгенские. Я узнавала, как за границу летают. То есть без визы никак. Захочешь романтики, а тут тебе прямо по башке: «Виза у вас есть? Нету? Вот и сидите дома».

– Без визы можно в Грецию, – заметила Элина и, покусав нижнюю губу, спросила: – У вас курить можно?

– Можно, – великодушно разрешила хозяйка. – У меня запретов нет, я же не таможня. Слушайте, а если мы к Дмитрию Васильевичу приедем и все напортим? Как он увидит делегацию, так и разозлится. Все же дело о женитьбе нужно решать промеж собой. Мне так кажется.

– Глупости, – возразила Элина, успевшая присосаться к сигарете. Именно сигарета вернула ей хорошее расположение духа. – Когда мужчина находится в сомнениях и тоске, нужна сильная воля, чтобы наставить его на путь истинный. Мы с Костиком и будем этой сильной волей.

– А кем тогда буду я? – с опаской спросила Жанна.

– Ты будешь невестой, – сразу же нашелся Белоусов. – Мы тебя так сосватаем, что Грушину и деться будет некуда.

Глава 8

Астраханцев стоял в коридоре и напряженно размышлял. Теперь он знал правила игры и очень хотел выиграть! Все козыри были у него на руках. Специалистку по биоэнергетике он сплавил – правда, неизвестно, надолго ли, но какое-то время в запасе у него есть.

Главное, не забыть свою легенду. Еще раз пробежав глазами бумажку, обнаруженную при обыске, он почувствовал себя Штирлицем. Итак, он – профессор физики. И что особенно противно – неженатый. Противно потому, что придется врать женщине, которую он собирается в себя влюбить. Люба приехала не на один день, а надолго, на целый месяц. Чтобы дать пугливому Грушину (а Грушин – это теперь он сам!) возможность привыкнуть к себе. В конце забега он должен сделать официальное предложение.

Можно только догадываться, насколько неуютно и неуверенно Люба чувствует себя в его квартире. Наверняка она рассчитывала на иной прием. Думала, что с ней будут обращаться бережно и нежно. Господи, а он! Какую чушь он нес! Каким петухом перед ней вышагивал! Прикалывался, придирался, лез на рожон...

«Но я же не знал, – мысленно оправдал себя Астраханцев, прислушиваясь к утихающим рыданиям. – Возможно, лучше сделать вид, что я не слышал, как она плачет. Это ее только еще сильнее заденет». Он ушел в кухню и принялся взбивать клубничный коктейль со льдом.

– Люба! – крикнул он, когда услышал, что она выходит из ванной. Вероятно, умывалась и припудривала нос, надеясь, что он не заметит следы ее слез. – Люба, идите сюда, я приготовил смузис!

– Кого? – Люба появилась на пороге с изумленно распахнутыми глазами.

Ярко-розовый кончик носа – вот и все, что свидетельствовало о недавнем приступе отчаянья.

– Это такая густая питательная штука из ягод и фруктов со всякими живыми добавками.

– Насколько живыми? – поинтересовалась она опасливо.

– Я имею в виду не пиявок, – ухмыльнулся Астраханцев. Его бодрило то, что он теперь владел ситуацией. – Туда можно добавлять имбирь, мяту, сок и даже чай. Что вы больше всего любите?

– Имбирь, – призналась она. – А он у вас есть?

– У меня теперь все есть, – радостно ответил Астраханцев и похлопал Любу по плечу. Она явственно вздрогнула и едва не отпрыгнула от него. – Чего это вы напрягаетесь?

– Да нет, просто... Вы же сами говорили, что нужно сначала привыкнуть, узнать друг друга получше...

– Это правда. Но я не сделал ничего особенного. Даже в метро люди каждый день очень близко друг друга узнают. И против своей воли, заметьте! Проедешь с кем-нибудь пару остановок зубы в зубы и уже все про человека знаешь – какие он сигареты курит, каким дезодорантом поливается... С лету можно диагностировать хронический гайморит или алкогольную зависимость. А вы испугались какого-то невинного похлопывания!

– Ничего подобного, – возразила Люба, и теплая улыбка расцвела на ее губах.

Губы были свежими, как лепестки цветов с длиннющим названием, которые круглогодично цвели у Амалии на подоконнике. Астраханцев постоянно обрывал их и мял в пальцах, не в силах удержаться от искушения еще раз ощутить тончайшую бархатную нежность.

– Нам надо учиться доверять друг другу. – Он вздохнул и разлил коктейль по стаканам. – Садитесь, ладно? Может быть, расскажете что-нибудь о себе? Какое у вас хобби?

Он говорил и чувствовал себя идиотом. Кажется, раньше, когда он не понимал, что происходит, общение шло гораздо лучше. По крайней мере, естественней.

– Я собираю красивые пуговицы, – застеснявшись, ответила Люба. – Сама делаю для них альбомы. Знаете, так интересно! Правда, никому особо не покажешь...

– Еще бы. Не всем хочется, оказавшись в гостях, рассматривать пуговицы.

– У меня от бабушки остались старые платья, на них были пуговицы ручной работы. Так все и началось... А вы?

– А я увлекаюсь, хм, литературой. Но это вы уже поняли, правда? Еще люблю слушать рок. Футбола, кстати, для меня не существует. Так что сможете смотреть свои сериалы, даже когда наши играют с Германией.

– Но я не люблю сериалы. Кроме «Место встречи изменить нельзя», разумеется.

– Разумеется. Слушайте, Люба, давайте не будем притворяться.

– Мы и не притворяемся. – Она смотрела на него во все глаза. В клубничных усах, появившихся над верхней губой, искрились крупинки сахара.

– Нет, притворяемся. Мы делаем вид, что все идет, как надо. Что мы сильные и нам легко справляться с ситуацией. А на самом деле нам обоим не по себе. Потому что непонятно, что из всего этого получится.

– Вы чувствуете себя уязвимым? – с любопытством спросила Люба. – А выглядите так, как будто только и делаете, что охмуряете женщин.

– Ничего себе, комплимент, – присвистнул Астраханцев. – Если я и охмуряю женщин, то только с добрыми намерениями.

– Вот! Вы даже разговариваете совсем не так, как человек, привыкший быть один.

– А я бравирую, – поспешно ответил он. – Мой любимый актер – Билли Кристалл, а его герои всегда больше разговаривают, чем действуют. Понимаете, это своего рода защитная реакция. На самом деле я ужасно волнуюсь. У меня даже пупырышки выскочили от волнения. Хотите посмотреть?

– Не хочу, – покачала головой Люба. – Я вам и так верю. И что же вы предлагаете делать для того, чтобы развеять опасения?

– Поиграть в игру. Капельку рискованную. Мы должны понять, нет ли у нас друг к другу физического отвращения.

– В «бутылочку», что ли? – спросила Люба с подозрением. – Лучше уж сразу поцеловаться, и дело с концом.

– А вы, оказывается, храбрая, – похвалил ее Астраханцев и неожиданно понял, что от нервного напряжения у него скрутило живот.

Это никуда не годилось. Более того, это было нелепо. Чтобы он так разволновался из-за невинного поцелуя?! Следовало срочно что-то придумать.

Придумка оказалась банальной до гениальности.

– Чтобы вы не тряслись, – покровительственно заявил Астраханцев, – предлагаю выпить чего-нибудь покрепче, чем клубничный коктейль, а потом уже приступать к эксперименту. Что вы обычно пьете?

Обычно Люба пила белое сухое вино, но в данном случае оно вряд ли помогло бы. От вина у нее только чуточку кружилась голова. Легкого головокружения будет явно недостаточно для того, чтобы поцеловаться с профессором, имея в виду, что проделывать этот фокус придется и впредь, может быть, даже в качестве его законной супруги.

– Водку, – сказала она, памятуя, что ее друг Федор Девушкин очень рекомендовал именно водку, чтобы с утра похмелья не было. – А вы?

– Водка подойдет, – ответил Астраханцев и добыл из холодильника запечатанную бутылку. – Есть у меня хороший продукт, чистый, почти что родниковая вода.

– А на вас как водка действует? – осторожно спросила Люба и покраснела.

– Водка на меня действует хорошо, – заверил ее Астраханцев. – Мы же понемногу выпьем, чтобы вам целоваться было комфортней.

– Только мне? А вам самому разве не нужно выпить для храбрости? – От Любиного прямого взгляда его пробрало так, словно он уже махнул как минимум стаканчик самогона.

Вспомнив, что он теперь – Грушин, у которого, судя по всему, как-то не очень ладится с женщинами, Астраханцев поспешно сказал:

– Еще как нужно. У меня огромные проблемы... с контактами. Мне нужно долго-долго узнавать человека, чтобы перестать дичиться.

Он до краев наполнил две рюмки и посмотрел на дело рук своих с удовольствием.

– Почему же вы тогда не выбрали себе какуюнибудь соседку или сослуживицу, к которой давно привыкли? Наверняка есть такая, что многие годы находилась совсем рядом. Либо на рабочем месте, либо в соседней квартире...

– Они все выходят замуж раньше, чем я успеваю сосредоточиться, – с лету сочинил Астраханцев. – Ну что? Тронулись?

Он встал на ноги, поднял рюмку повыше и двинул ее в направлении Любы, чтобы чокнуться.

– За то, чтобы у нас все получилось, – застенчиво сказала она, дотронувшись своей рюмкой до его.

Она тоже поднялась и смотрела на него снизу вверх со смешным воробьиным задором.

– Только чтобы залпом и до дна, – наставительно сказал зачинщик пьянки. – Вот хлебушком с колбаской потом закусите.

Он придвинул к ней тарелку с вышеозначенными продуктами и, словно для примера, слопал кусок колбасы. Нервно прожевал и проглотил, не сводя глаз с Любы. Она закрыла глаза и маленькими глотками выпила водку, в самом конце сильно запрокинув голову.

– Молодец, – похвалил Астраханцев, ни на секунду не забывая, что ему предстоит ее поцеловать.

Это было такое волнующее переживание, что он едва не приплясывал на месте. Он даже не помнил, когда в последний раз до такой степени сходил с ума от женщины. Может, и никогда не сходил. По крайней мере, чтобы вот так, слету, потерять рассудок...

Несмотря на хлебушек с колбаской, Люба почти сразу поплыла, глаза ее сделались влажными, взгляд затуманился. Смутные и бурные чувства захватили ее, сжав горло, словно тисками. Она ощущала, что там застряли слезы, но откуда они взялись и отчего ей снова хочется плакать, понять было невозможно. Казалось, что она уже выплакалась, но вот, поди ж ты...

– Хорошая водка, – сказала она вслух, с нажимом выталкивая слова. И обескуражено добавила: – Вы уже какой-то... нерезкий.

Он действительно поплыл у нее перед глазами, но это не водка была виновата, просто подходили слезы – кипучие, страстные и неотвратимые, как стихия.

– Ну что? Готовы? – спросил Астраханцев тоном змея-искусителя.

Ему даже в голову не приходило, какие сильные чувства владеют женщиной, с которой он затеял игру. С его точки зрения, вечер проходил довольно весело. Да, сам он немножко нервничал, но и только. Это было даже пикантно, черт побери.

– Конечно, хорошо решить заранее, как все будет, – тонко и жалобно сказала Люба, моргнув несколько раз подряд. – Но мне кажется, все должно происходить как-то иначе...

– Как? – спросил Астраханцев густым теплым голосом, осторожно подступив ближе. В его глазах раскрылась темная манящая глубина, он смотрел пристально и жадно.

– Не знаю, но по-другому, не так!

Лицо ее вдруг как-то смялось, губы поехали в сторону, глаза налились влагой, готовой пролиться через край.

– Эй, вы чего это? – изумился Астраханцев и чуть не икнул. Хорош бы он был...

– Я ничего, – ответила Люба дрожащим голосом.

К ее глазам все прибывали и прибывали слезы, и наконец плотину прорвало. Как честный человек, Астраханцев подставил под водопад собственную грудь. Люба прижалась к ней, всхлипнула один раз, потом другой и в коце концов расплакалась навзрыд, сотрясаясь всем телом и длинно подвывая. Астраханцев стал заглядывать ей в лицо, брал ее за подбородок, но она вырывалась, мотала головой и снова пряталась, не в силах побороть приступ отчаянья.

– Да что это вы разревелись как белуга? – Он искренне не понимал, что произошло. Только что она была веселой, живой, хотела целоваться и для храбрости даже пила с ним водку. И вдруг кинулась плакать, да как! – Немедленно прекратите разводить сырость! Вы меня просто пугаете. Никогда еще женщина не билась в истерике только потому, что я собрался ее поцеловать! Подумайте сами, в какое вы меня положение ставите. Просто позорите.

– Я не позо-о-орю-у-у-у!

– Унижаете!

– Не унижа-а-аю-у-у-у!

– Да что с вами, в конце-то концов?!

– Дмитрий, миленький, все не так! – проговорила Люба, сладостно всхлипывая.

Потом взяла его за руку и потянула изо всех сил.

– Куда вы меня тащите? Рыдает и тащит, – удивленно бормотал он, тем не менее поддаваясь ее напору и следуя за ней по пятам.

Она провела его в комнату и усадила на диван. Он обалдело сел, подчиняясь ей, – она толкнула его обеими руками, заставив откинуться на мягкую спинку, а сама присела с краешку, боком, словно собиралась вот-вот вскочить и умчаться. Сцепила руки и принялась переплетать пальцы, а потом стала теребить край своей кофточки, которая, наверное, казалась ей целомудренной, но для Астрахнцева была средоточием соблазнов, потому что слишком многое приоткрывала и обтягивала.

– Давайте, рассказывайте, что не так, – сердито сказал он. Сердился он, правда, не в серьез. Скорее, был расстроен. – Чем я вас так обидел?

Мысль о том, что он ненастоящий Грушин носилась в голове, словно очумевший паровоз по детской железной дороге, замкнутой в кольцо. Он не тот, за кого себя выдает, в этом все дело! Он хотел признаться ей, что, разыскивая профессора Грушина, она ошиблась адресом, но слова просто не шли с языка, потому что разбирательство с номерами домов, оглашение его настоящей фамилии и семейного статуса разрушили бы даже надежду на любовь. На ее любовь! Признаться в том, что ему нужна любовь Любы, Астраханцев был не готов даже самому себе. Но он печенкой чувствовал, что Люба – та женщина, которая ему нужна. Именно с ней он будет счастлив много лет подряд, всю свою жизнь.

– Не надо было вам пить водку, – с сожалением заключил он. – Есть люди, которые с водкой никак не монтируются. Вы как раз из таких. Выпили – и тут же обиделись.

– Я не обиделась, и вы тут ни при чем! – горячо заговорила Люба, глядя на него умоляюще. – И водка тоже ни при чем. Все дело во мне. Я думала, что готова к тому, чтобы выйти замуж вот так – на голом энтузиазме. Вполне приемлемые условия! Два человека заключают своеобразный контракт вежливости и живут вместе, помогают один другому, сочувствуют... Это же так важно – сочувствие и поддержка.

– И что? – тревожно спросил Астраханцев, понимая, насколько чуждо Любе все рациональное и практичное.

Ее женская природа поломала все эти хитрые построения разума. Поэтому она в таком отчаянье! Она плакала, когда он пришел, и до сих пор не справилась с собой.

– А то, что мне больно, – с надрывом подтвердила она его догадку. – Я не хочу замуж по расчету – пусть это и не тот расчет, который принято презирать... Я вдруг поняла, что, если мы поженимся, в моей жизни уже не случится ничего настоящего! Ворота захлопнутся – и все. Это будет не брак, а ловушка! Можно развестись, если любовь прошла. Но ведь простые дружеские чувства не проходят просто так! И мы всегда будем ощущать ответственность друг за друга. Вы понимаете?!

Астраханцев обалдел от неожиданности. Она его отвергает! А он уже настроил планов, напридумывал всяких глупостей...

– Так, выходит, я вам не нравлюсь?! – воскликнул он с обидой в голосе. Обида была жгучей, как молодая крапива.

Ему хотелось бы ее скрыть, но не вышло: мужчины не умеют прятать обиду, нанесенную их самолюбию. Люба очень расстроилась, заметив, какое действие произвели ее слова.

– Вы мне нравитесь, Дима, нравитесь! Но ведь я готовилась к тому, что вы мне понравитесь! Я настраивалась на вас, я желала сделать вас счастливым, еще не представляя, как вы выглядите. Даже если мы поладим и сделаемся замечательной парой, которой станут все завидовать, эта искусственность всегда будет стоять между нами! Я не смогу быть счастливой с человеком, который сделал мне предложение из жалости.

– Да не из жалости!

– Ну, чтобы не загнуться от одиночества, какая разница.

– Подождите, Люба. – Астраханцев вознамерился вскочить и вывалить на нее всю правду. Но она схватила его руками за плечи и снова прижала к спинке дивана, причем с невероятной силой.

– Нет, стойте, не уговаривайте меня. Я не собираюсь от вас сбегать...

– Точно не собираетесь? – спросил он, часто и коротко дыша. Глаза его сузились и яростно сверкали.

– Точно. Я останусь, и мы еще раз все обговорим.

Астраханцев зажмурился. Нет, он совершенно точно ей до лампочки. Она к нему ничего не испытывает. Бред какой-то. Еще полчаса назад он испытывал невероятный подъем. Ему казалось, что он контролирует ситуацию, что все получится так, как он спланировал. И что Любу ему удастся покорить на счет «раз»! Выходит, ошибся. Если женщина влюблена, она смотрит не так.

– Пойдемте гулять, – неожиданно для самого себя предложил он. Фразы выходили круглые и простые. – Если хотите, станем просто друзьями. Не обязательно же нам жениться, в конце концов.

Он постарался стряхнуть с себя наваждение.

– Правда? – спросила она, утерев нос рукой, как делаю дети, когда им обещают что-то интересное.

– Конечно, правда. Поживете у меня просто как друг, отдохнете, наберетесь сил и мужества. А потом вернетесь в свой Орехов.

Он сказал и тут же подумал, что Орехов находится совсем недалеко, и это отчего-то его утешило. Словно короткое расстояние могло сблизить их само по себе.

– Дима, вы такой хороший, – сказала она, и в глазах ее появился живой блеск – какой-то новый, освобожденный.

«Она освободилась от обещания выйти замуж, – понял Астраханцев. – Теперь она раскована и понастоящему пьяна именно этой свободой». Он подумал, что прогуляться будет совсем неплохо. На улице поднялся ветер, словно чувствуя, как он нужен сейчас, и понесся вдоль домов, похлопывая ладонями по оконным стеклам.

Они быстро и бурно собрались и вышли на улицу. Люба взяла своего спутника под руку. Астраханцев испытывал такое блаженство, водя ее по бульварам, завлекая в кафе и магазины, читая ей стихи и рассказывая о ничего не значащих пустяках, что сам диву давался. Ну и пусть она его не любит! Зато ему с ней хорошо, и этот день он потом наверняка будет еще долго вспоминать.

Он купил ей шарф, потому что к вечеру стало холодно, а больше потому, что шарф ей понравился, – скрывать она ничего не умела, совершенно по-дурацки не умела, его это даже злило: мир не всегда дружелюбен, и как она собирается защищаться? Потом он вдруг вспомнил, что ей не двадцать лет, хотя выглядела она, по его мнению, невероятно молодо.

Когда стемнело и Люба стала жаловаться на зверскую усталость, он повел ее в ресторан и накормил так, что потом тащил домой почти что волоком. Снимая с нее в прихожей пиджак и глядя в ее слипающиеся глаза, он раздувался от самодовольства, потому что ему все-таки удалось взять контроль над ситуацией и сбить с Любы то жуткое дневное отчаянье. Она будет спать ночью как убитая, это точно.

Он расстелил для нее диван и положил одну подушку на самую середину. Люба пробормотала слова благодарности и закрыла за ним дверь на ключ. Замок сухо щелкнул, возвращая Астраханцева к реальности. Он ушел к себе в кабинет и стал бродить туда-сюда, прокручивая в голове весь сегодняшний день – фантасмагорический! Когда в квартире что-то шуршало или тихонько стукало, он вскидывался, отчаянно прислушиваясь. Вдруг Люба уже собрала свои вещи и крадется к выходу? Вдруг он все же упустит ее?

В конце концов, не в силах справиться с гложущим беспокойством, он взял плед, свернул его в несколько раз и устроился на полу в коридоре, прислонившись спиной к двери. И почти сразу же уснул, время от времени просыпаясь, выпрыгивая из одного сновидения и тотчас погружаясь в другое.

Солнце поднялось уже высоко, когда Люба проснулась, надела халат, сунула ноги в тапки и повесила на плечо полотенце, намереваясь отправиться в ванную. Астраханцев свалился ей под ноги, когда она внезапно распахнула дверь. Люба ахнула и отпрыгнула в сторону. Он немного полежал на спине, глядя на нее снизу вверх туманными глазами, потом улыбнулся и сказал:

– Вы лохматая, как ведьма.

Глава 9

– Я чувствую себя голым, – сдавленно сказал Грушин, глупо дергая край простыни и тщетно пытаясь прикрыться.

– Ты и есть голый, – пробормотала Люда, вытянув ногу и потрогав пальцами его спину.

Он взвился как ужаленный, завертелся на месте и, подбирая с пола по одной свои брошенные впопыхах вещи, принялся одеваться с такой скоростью, словно кто-то собирался сожрать его живьем и непременно без одежды.

Люда приподнялась на локте и наблюдала за ним, нахмурив брови.

– Ты чего? – спросила она удивленно. – Кудато торопишься? Сегодня же воскресенье.

– Я... Я не знаю, как я здесь оказался.

– В каком смысле? Ты же дома.

– Не знаю, как мы оказались в одной постели, – пыхтя, ответил Грушин, глянув на нее изпод локтя, потому что в тот момент как раз натягивал на себя штаны. Наткнувшись взглядом на ее грудь, он зажмурился, и густой румянец хлынул к его щекам.

– Чего ты не знаешь? – прищурившись, переспросила Люда. – Ушам своим не верю.

Лежать в расслабленной позе ей больше не хотелось, и она села на кровати, натянув на себя одеяло.

– Мы только вчера познакомились, – торопливо объяснил он, стоя к Люде спиной и воюя со скользкими пуговицами рубашки. – Я полагал, что мы станем привыкать друг к другу постепенно, по шажку продвигаясь к серьезным отношениям. Я думал, что чувства должны вызревать, как плоды, прямо на ветках. А мы с тобой сорвали их недозрелыми и хотим, чтобы они сделались вкусными прямо так – без солнца, без соков, без ничего!

– По-моему, у тебя истерика, – заметила Люда, свешивая ноги с кровати. – Господи, помилуй, какие плоды? Дай мне какой-нибудь халат.

– У меня нет халата, – страшным голосом сказал Грушин. – Вернее, у меня есть халат, но это мой халат. Я еще не готов делиться халатом с кем бы то ни было!

– Так, – сказала Люда, изо всех сил пытаясь собраться с мыслями. – Короче говоря, ты жалеешь о том, что произошло?

– Да, я жалею о том, что произошло.

– Прямо кино! Скажи хотя бы, что тебе было со мной хорошо.

Она хрипло рассмеялась. Однако в груди – там, где сердце, стало отчего-то очень тяжело, будто ее телу давал пульс и силу холодный булыжник.

– Люда, мы должны вернуться на первоначальные позиции, – сказал Грушин суровым тоном. – Пусть все будет так, как раньше. До того, как нас охватило... это!

– Это, – повторила она, покусав нижнюю губу. – Самое занимательное определение из всех, что я когда-либо слышала. Хорошо, давай вернемся на первоначальные позиции, я не против.

Он живо обернулся к ней – она держала одеяло под подбородком.

– Серьезно? Ты согласна? Ты даже не представляешь себе, как я рад.

– Больше ничего не хочешь мне сказать? – спросила она, покусывая изнутри щеку, чтобы случайно не заплакать.

– Нет, больше ничего.

– Полагаю, мне стоит вернуться к тому, с чего я начала, – к очищению квартиры, – сделала вывод Люда. – Мне понадобится опрыскиватель для цветов и, наверное, какая-нибудь рабочая одежда. У тебя есть старый спортивный костюм? С которым ты готов расстаться?

– Он будет тебе велик, – ответил Грушин, испытывая сумасшедшее смятение чувств.

Его тошнило. Ночью ему было так хорошо... А сейчас стало очень плохо. Ему хотелось бежать прочь из дому, перестать думать, перестать чувствовать...

– Наплевать, я подверну рукава и подвяжу штаны веревкой. Меня это не смущает.

Сейчас ее действительно ничего не смущало. Ей было все равно, как она будет выглядеть со стороны. Грушин ненадолго ушел, а потом вернулся со спортивным костюмом и футболкой. Люда отправилась с этим добром в ванную, почистила зубы пальцем и расчесала волосы лежавшей тут же щеткой. Булыжник из ее груди исчез, и на его месте образовалась просторная пустота, благодаря которой стало легче дышать и разговаривать.

– Дашь мне позавтракать? – поинтересовалась Люда, заглянув в кухню, где ее мучитель чем-то яростно звенел и постукивал. – Без утреннего кофе я не человек. Жалко, что мне не обломился кофе в постель, но что ж поделаешь.

Ее случайный любовник стиснул зубы – она видела, как заиграли желваки на его скулах.

– Конечно, я накормлю тебя завтраком. Люда, – он обернулся к ней, держа в одной руке банку растворимого кофе, а в другой ложку на длинной ручке, – между нами все еще будет. Когда-нибудь мы вернемся к этому... К нашей близости. Но не сейчас, хорошо? Мы набросились друг на друга, словно глупые подростки. Это неправильно!

– Слушай, я не хочу это обсуждать, понятно? Забыли и забыли. У тебя чайник вскипел. Налей кипяточка, пожалуйста.

Ей было странно смотреть на него после той ночи, которую они провели вдвоем, и никак не проявлять своих чувств. Ей хотелось трогать его, прижиматься к нему, целоваться с ним, наконец! Однако он закрыл дверь и вывесил табличку: «Вход воспрещен». С этим ничего не поделаешь. Люда попыталась вспомнить, случалось ли с ней когданибудь хоть что-то подобное. Нет, никогда! Это она закрывалась от мужчин, бросала их, безжалостно рвала отношения, как только понимала, что за близостью ничего не стоит.

На этот раз все было по-другому. Она потеряла голову от едва знакомого мужчины. И все закончилось катастрофой. Пожалуй, ей еще долго придется собирать себя по кусочкам. Но не сейчас. Сейчас она не готова даже думать о том, что произошло. Ей нужно сделать свою работу и уйти, скрыться. По-другому просто и быть не может. Самое главное, не устраивать представлений. Вести себя как ни в чем ни бывало – только так и удастся сохранить достоинство.

Тем временем Грушин насыпал ей в чашку две ложки растворимого кофе и две ложки сахара.

– Хорошая у тебя память, – похвалила Люда. – Надо же – запомнил.

Она быстро разделалась с кофе и кривобокими бутербродами, которые он соорудил, и пока ела, довольно бодро поддерживала беседу. В какой-то миг прислушалась к себе. Внутри ничего не болело, но казалось каким-то замороженным.

Поблагодарив за завтрак, она отыскала свою сумку, достала из нее косынку и повязала на голову, скрыв волосы. Теперь из зеркала на нее смотрела довольно невзрачная особа, одетая приблизительно как маляр. Да и ладно, кого это волнует?

Грушин даже не заметил ее превращения. Для него Люда оставалась прежней, он не обращал внимания на такие глупости, как одежда или губная помада... Но то, что случилось с ним вчера, казалось ему настоящим безумием. Он испытывал неловкий стыд вперемешку с паникой. Взрослые люди не должны так поступать! Они оба словно сошли с ума, повредились рассудком. Он отлично помнил, как утром, проснувшись, вдыхал запах ее волос, пугаясь почти до обморока того, что запах был незнакомым, чужим.

Люда налила в распылитель воду из-под крана и добавила туда несколько капель апельсинового масла.

– Что ты собираешься делать с этой гремучей смесью? – озадаченно спросил Грушин, старавшийся вести себя как ни в чем ни бывало. Получалось у него отвратительно, и он сам это отлично чувствовал.

– Собираюсь немножко тут все опрыскать водичкой с приятным ароматом, после чего уеду домой, – ответила она, задумчиво оглядываясь по сторонам.

Это была проформа, фальсификация: никакой ауры она не видела, никаких токов не ощущала – да и немудрено. Все случившееся сотрясло ее до основания, она не могла сосредоточиться на деле. И сейчас изо всех сил делала вид, что все в порядке.

– Как – домой? – испуганно спросил Грушин.

Но добавить ничего не успел, потому что в этот момент кто-то позвонил в дверь. Он растерянно оглянулся. Никто не должен был к нему приехать, он никого не ждал и, главное, не хотел сейчас видеть. Однако гость оказался настойчивым и продолжал нажимать на кнопку звонка, заставляя тот хрипло дребезжать.

– Думаю, тебе лучше открыть, – равнодушным тоном заметила Люда.

Грушина это ее равнодушие страшно злило – ему, черт побери, нужно было ее понимание! А она не желала его понимать. И вела себя так, словно он один был виноват в том, что случилось с ними сегодня ночью. В этом чудовищном наваждении, когда у него отказали тормоза и он превратился в героя какого-то пошлого фильма средней руки. Сердито нахмурив брови, он отправился открывать. Люда осталась за его спиной в глубине коридора, и каждый входящий мог сразу увидеть ее.

С распылителем и тряпкой в руках она была похожа на уборщицу. Подумать, что эта вот женщина в бесформенной одежде провела бурную ночь с хозяином квартиры, казалось совершенно невозможным. На ней не было ни грамма косметики, а плотно повязанная косынка лишь подчеркивала несовершенство ее лица.

Звонок продолжал надсаживаться, завершая каждую трель хриплым переливом, словно петух, собирающийся издохнуть от напряжения. Грушин быстро прошел к двери, резко распахнул ее и осоловело захлопал глазами: на пороге стояла его двоюродная племянница, держа под ручку огромного и счастливого Антона Русака, который рядом с ней казался дрессированным медведем.

– Светишься, как торшер, – недовольно заявил Грушин вместо приветствия.

– Мы уж думали, тебя дома нет! – воскликнула Лена, кидаясь к двоюродному дяде и целуя его в щеку. – А ты вот он. Хорошо, что застали! Мы пораньше вернулись, хотим вещи Антона собрать. Поедем жить в Орехов. Ты за нас рад?

– Рад, рад, – ответил Грушин, насупившись. – Вы же только что улетели! Когда же успели вернуться?

– Лететь всего три с гаком часа, нам нравится путешествовать. Целую ночь провели в Риме – сказка! – поделился впечатлениями Антон.

– Поверь, – понизив голос, подхватила Лена, – будни нам хочется проводить вместе не меньше, чем праздники. Поэтому Рим Римом, а надо и насущными делами заняться.

Перед мысленным взором Грушина промелькнули недавние события, когда Антон и Лена встретились и потеряли голову от любви. И вот, пожалуйста, они стоят счастливые, с сияющими глазами, и перед ними открывается весьма неопределенное будущее, которого они почему-то совсем не боятся.

Парочка наконец заметила, что в квартире есть кто-то еще, и Антон через голову Грушина вежливо поздоровался:

– Здравствуйте!

Грушин думал, что Лена сейчас увидит свою подругу и бросится к ней, но она только улыбнулась и помахала рукой:

– Привет! – Ее искрящаяся улыбка была невнимательной и быстрой.

Грушин не успел удивиться этому обстоятельству вслух, потому что в тот же миг входная дверь, которую никто не позаботился закрыть, приотворилась снова, и в квартиру заглянуло до ужаса знакомое лицо. Элина! «Быть того не может, – подумал Грушин, беспомощно отступив на несколько шагов. – Вот кто здесь сейчас нужен меньше всего, так это она!»

– Здравствуйте-здравствуйте! Можно к вам? Извините, что без предупреждения... Дима, а у меня для тебя сюрприз!

Дверь поползла дальше, и за спиной Элины обнаружились Костик Белоусов и... Жанна! Единственная женщина, которая знала, как он выглядит без одежды. Нет, теперь не единственная... Грушин беспомощно оглянулся на Люду. Та пожала плечами, развернулась и прошла в комнату. Однако укрыться там ей не удалось, потому что такая огромная компания в коридоре поместиться, конечно, не могла, и хозяину пришлось звать всех в гостиную.

И вот они ввалились туда, создавая невероятный шум. Все говорили со всеми, причем одновременно. Антон и Костик долго не виделись и гудели, конечно, громче всех. Ни Элина, ни Жанна, ни даже Белоусов не обратили на Люду никакого внимания. Она стояла у окна с тряпкой и распылителем в руках, лицо у нее было спокойным.

Очутившись в комнате, Жанна подошла и похлопала Грушина кулаком по спине, как боксер, победивший в поединке.

– Рада тебя видеть, – сказала она и, кажется, даже прослезилась от избытка чувств.

По крайней мере, в уголках ее глаз Грушин заметил две набухшие мутные капли. На себя она была совершенно не похожа, соорудив на голове какуюто сложную прическу с мелкими кудряшками и жирно подведя глаза. Еще она обзавелась длинными белыми ногтями, которые напомнили Грушину о старом фильме про вампиров.

– Я, конечно, тоже рад, – громко и отчетливо сказал он, обращаясь не только к ней, но и ко всем сразу, – только я не понял: сегодня какой-то праздник? Или что-то случилось?

– Не волнуйся, все в порядке, – успокоил его Белоусов. – Все очень даже прекрасно! Мы по тебе соскучились и решили нагрянуть просто так. Разве нельзя? Мы же друзья! А друзья, как болезни – приходят ни с того ни с сего.

– Это просто стечение обстоятельств! – Лена висела на Антоне, по-прежнему не замечая Люду, и Грушин все пытался как-то привлечь ее внимание, но безуспешно. Он уже открыл было рот, чтобы сказать: «Посмотрите, здесь же есть еще кое-кто», но не успел, потому что Элина подала голос:

– Дима, послушай, мы ведь здесь с Костиком не просто так. Мы с миссией.

– Ну да, – подтвердил Костик поспешно.

По его лицу было ясно, что он как-то не очень верит в эту самую миссию и предпочел бы сейчас оказаться на другом конце света. Однако останавливать Элину он не рискнул, поэтому та с большим энтузиазмом продолжила свою речь:

– После нашего с тобой разрыва я подумала, что тебе никак невозможно оставаться одному. Прости за прямоту, дорогой мой, но ты не приспособлен к одиночеству. Тебе нужна женщина. Ты согласен?

– А это надо выяснять прямо вот так, сейчас, при всех? – сердито спросил Грушин, лопатками чувствуя Люду, замершую у окна. – Почему ты решила выступить при большом стечении народа? По-моему, это приватный разговор.

– Не-е-ет, – протянула Элина и погрозила ему вертким пальчиком. – Никакой не приватный. Ты только посмотри, сколько людей задействовано в устройстве твоего личного счастья: Костик, я, Жанна...

– И ты тоже отметилась, – подсказал Антон, с нежной укоризной глядя на Лену. – А я говорил, что нельзя вмешиваться.

– В некоторых случаях вмешиваться можно, даже нужно, – заявила Элина. – Вот поэтому мы и привезли Жанну! Дима с Жанной поженятся, и все будет хорошо.

– Как это – привезли Жанну? – возмущенно воскликнула Лена. – Зачем?! Уже все устроено, вы что, с Луны свалились? При чем здесь Жанна, скажите на милость? У Димы совсем другие планы!

– Я сначала не соглашалась, – быстро встряла «виновница торжества». Она лучше всех чувствовала настроение Грушина и мигом поняла, что сейчас случится буря. – Но они наехали на меня, сказали, что Дмитрий Васильевич жениться хочет. А я, так сказать, уже проверенный человек в этом деле...

– Замолчите все! – неожиданно громко потребовал Грушин, вытянув вперед руки, как гипнотизер, пытающийся «взять» зал.

Все послушно замолчали, и Грушин глубоко вдохнул, чтобы произнести речь, но сказать ничего не успел, потому что раздался звонок в дверь.

– А к тебе еще гости! – удивленно возвестил Костик Белоусов. – Подожди, я открою.

Он скользнул в коридор и возвратился через минуту уже не один – вслед за ним в гостиную с хмурым и решительным лицом вошел Федор Девушкин. На нем был потертый джинсовый костюм, белые носки и блестящие штиблеты. В руке он держал портфель с кривым замком. Возможно, именно из-за этого портфеля выглядел он внушительно.

Федор был знаком лишь одному человеку в этой комнате – Лене. Причем хорошо знаком, ведь он был другом ее лучшей подруги! На что она мгновенно и бурно среагировала.

– Федор?! – изумленно и слегка испуганно воскликнула она. – Это ты? А где Люба?

– Здрасьте, – сказал раскрасневшийся Федор. Челка у него взмокла и взъерошилась, глаза перебегали с одного лица на другое. Огромное количество людей, заполнявших комнату, явно выбило его из колеи. – Я не знаю, где Люба. Я думал, она здесь. А кто из вас Грушин?

– Грушин – это я, – ответил Грушин. – И что значит – где Люба? Вы что, ослепли все? Вот Люба. – Он повернулся и широким жестом указал нужное направление. – Вернее, Люда. Ну, то есть это Люда, которая Люба. Я полагаю, что это именно ваша Люба, хотя зовут ее Люда. Люда, ты ведь Люба?

– Ты что, с ума сошел? – с подозрением спросил Костик Белоусов и обратился к Антону: – Доктор, у пациента белая горячка. Я ее сам диагностировал. По-моему, совершенно очевидно, что наш мальчик повредился умом.

Люда, которая наблюдала за представлением со стороны, вросла в пол.

– Люда, скажи что-нибудь! – воззвал к ней Грушин. В его голосе появилась ярость. Так бывало всегда, когда ему приходилось защищаться.

– Твоя фамилия Грушин? – с веселым любопытством спросила Люда и склонила голову так, будто у нее неожиданно испортилось зрение.

– Грушин, – подтвердил тот. – Дмитрий Грушин, а что такое?

– Ты профессор?

– Он профессор физики, – подсказал Белоусов, а Лена, выступив вперед, добавила:

– Это мой двоюродный дядя. – И положила руку вышеуказанному субъекту на плечо.

Люда на секунду прикрыла глаза, а потом широко улыбнулась и сказала:

– Ха!

– Что значит – ха? – подскочил Грушин, глядя на нее примерно с таким же изумлением, как если бы она неожиданно пустилась в пляс. – Люда, что происходит?

– Ты знаешь Астраханцева? – поинтересовалась та вместо ответа.

Распылитель она по-прежнему держала в одной руке, а тряпку – в другой.

– Нет. А должен?

– Боже мой! – Она хлопнула себя по лбу той рукой, в которой была тряпка. – Кажется, я ошиблась профессором.

– Люда, я ничего не понимаю. Ты говоришь загадками. Какой Астраханцев?

В этот момент на авансцену вышла Элина. Она была не из тех, кто подстраивается под обстоятельства. Она, словно проволоку, сама сгибала обстоятельства сообразно собственным планам. План у нее был четкий, а намерения его осуществить – мощные. Выглядела она сегодня великолепно. Гладко зачесанные волосы, элегантный костюм с зауженной юбкой, туфли на шпильках и аксессуары, подобранные с математической точностью: так, чтобы каждая вещь мгновенно била в глаза мужчинам и колола в сердце женщин.

– Ну вот что, – заявила она, подбоченившись. – Предлагаю прекратить этот базар и расставить все по своим местам. Дима, это кто – уборщица? Ее надо отсюда попросить. Нам чужие уши здесь совсем ни к чему.

– Элина, замолчи, – потребовал Грушин.

Но та и не думала его слушаться.

– Значит, так, – продолжила она приказным тоном. – Забирайте свои причиндалы и... Дима, ты должен ей денег?

– Я заплачу, – поспешно сказал Белоусов. – Сколько вам причитается, милочка?

Грушин растерянно взглянул на Люду. Он хотел все немедленно объяснить, но тут увидел ее лицо и окаменел. В тот же миг его окатило жаром, да так, словно кто-то плеснул в него горячей водой из ведра. В глазах Люды появилось усталое мужество. Да, она была некрасивой, и знала это. В старом спортивном костюме, без помады на губах, в косынке, скрывавшей ее чудесные волосы, она оказалась один на один с миром, который иногда весьма нелюбезно обходится с дурнушками.

Грушин вздрогнул. Молния пронзила его глупое сердце. Он вдруг понял, что Люда, в сущности, такая же, как он сам, что они – родственные души! Он тоже боролся с условностями, с несправедливыми суждениями, страдал оттого, что у него не получались отношения... Он ничего не мог поделать с самим собой, и она тоже не может! Он видел ее сейчас так, как еще никто до него не видел. И она была прекрасной, как сама жизнь – та настоящая жизнь, добрая и чистая, которая делится на всех поровну, вне зависимости от того, кто ты и какой ты.

Люда расценила его молчание по-своему. Утреннее поведение Грушина, его животный страх перед случившимся, желание отказаться от всего сразу убили в ней всю радость жизни. Ничто больше не могло ее ни зажечь, ни расстроить. Ей казалось, что ее кровь превратилась в стылую воду.

Ей нужно было немедленно уйти отсюда, скрыться, спрятаться, зализать раны. Потом, потом она будет думать, отходить от наркоза и плакать, конечно... Без слез ей не выкарабкаться.

– Он ничего мне не должен, – сказала Люда странным пронзительным голосом. – Разрешите пройти! Мне нужно переодеться.

Она отправилась в спальню, держа перед собой распылитель, как пистолет. И все расступились в стороны. А Грушин, который хотел броситься за ней, схватить ее, прижать к себе, неожиданно почувствовал такую слабость и дурноту, что едва устоял на ногах.

– Люда! – шепотом сказал он, чувствуя, что все плывет перед глазами, а желудок, словно поршень, поднимается снизу к самым зубам.

Все бросились к нему, и только Федор Девушкин попытался остановить Люду. Несмотря на культурные наслоения, душа Федора была чистой, как водопад в норвежских горах. Он один сообразил, что происходит что-то не то.

– Не надо вам уходить, – попросил он ее спину. – Это неправильно!

Но Люда не вняла ему и не увидела, что с хозяином квартиры происходит нечто ужасное. Не оборачиваясь, она плотно закрыла за собой дверь, содрала с себя спортивный костюм и стала быстро и собранно одеваться, натягивая на себя вещи, которые почему-то казались ей жесткими, как наждак. Посмотрев на себя в зеркало, она увидела, что кожа ее ярко-розовая, почти клубничная, причем пылает не только лицо, но и все тело.

– Что, размечталась? – спросила она у своего отражения в зеркале. – Получила по морде?

Пока она вела диалог со своим отражением, в гостиной происходили драматические события. Побледневший как мел Грушин начал валиться назад, и его поймали, конечно, подставив руки. И Элина – возбужденная, ошалевшая, как маленький хищник, почуявший кровь, – жадно заглядывая в лицо Антону, спросила:

– Это инфаркт? Инфаркт, да?

Грушин, находившийся в аду, но при этом в полном сознании, длинно простонал, дрожа веками:

– Это тухлое яйцо...

Белоусов засмеялся, а Антон строго спросил, сведя брови к переносице:

– Ты сожрал тухлое яйцо?

– Я чувствовал, что с ним что-то не так... У него скорлупа была треснувшая... Ох, меня сейчас вырвет. Пустите меня!

Он выдрался из цепких пальцев и вороным конем проскакал к ванной комнате. Мысль о том, что Люда ушла, а он не остановил ее, лишь добавляла ему страданий, когда он склонялся над унитазом и исторгал из себя завтрак – лихорадочно проглоченный, не отмеченный сознанием. Хорошо, что Люда ела только бутерброды!

Потом перед его глазами стали летать черные мушки, он перестал связно мыслить и вывалился в коридор, смутно соображая, что происходит. Антон, разогнав всех сочувствующих, поил его на кухне какой-то дрянью, разведенной в трехлитровой банке. Он заставлял его пить эту дрянь маленькими глотками. Ее было много, слишком много, вся банка в него сразу не влезла, и где-то на половине ему снова захотелось опорожнить желудок.

Потом его уложили в постель, не в его обычную холодную нетронутую чувствами постель, а в ту, где они были с Людой, – простыни пахли ею, и наволочки тоже... И теперь ему казалось, что нет ничего чудеснее этого запаха, и Грушин утыкался в подушку, пытаясь вобрать его в себя, пропитаться им.

Рядом с ним появился Антон, который вел себя не как друг, а как доктор – бесцеремонно. Щупал ему пульс, оттягивал веки и надавливал огромной ладонью на живот.

– Люда... – простонал Грушин, когда его наконец укрыли одеялом.

– Что – Люда? – спросил Антон.

– Я хочу на ней жениться.

– У тебя какая-то навязчивая идея. Как только ты встречаешь более или менее подходящую женщину, сразу хочешь на ней жениться.

– Мы занимались сексом.

– А-а! – протянул Антон. – Ну, тогда другое дело. Тогда тебе точно необходимо ответить перед государством по закону. Фата, белый лимузин, галстук-бабочка. И как это ты решился на скоротечный роман?

– Вот так... Решился, – слабым голосом ответил Грушин.

– Мне кажется, тебя просто лихорадит. И ты придумываешь бог знает что.

Антон на минут исчез, а потом подошел снова с нехорошим решительным лицом. В руках у него был шприц, которого Грушин до ужаса испугался. Шприц означал, что в его кровь попадет лекарство, и будет сон, и провал во времени. И этот черный провал отделит его от Люды, он не сможет потом преодолеть его, перепрыгнуть... Она окажется слишком далеко.

– Не надо! – попросил он, едва шевеля губами.

Его, конечно, не послушались, и через какое-то время свет медленно померк, словно рука в мягкой бархатной перчатке легла ему на глаза.

Глава 10

Пока Люба принимала душ, заспанный Астраханцев готовил для нее завтрак. Он уже сто лет этого не делал и теперь сочно чертыхался, потому что сливочное масло горело на сковороде, а помидоры плевались густым соком, стоило притронуться к ним ножом. Но ему так хотелось сделать своей гостье приятное, что он продолжал борьбу.

Когда раздался телефонный звонок, он помчался в комнату, топая, как слон, и схватил трубку, приплясывая от нетерпения.

– Да!

– Димочка, это Марья Петровна с двенадцатого этажа, – прокудахтала трубка.

Как будто он мог забыть, с какого она этажа! Амалия гоняла его к Марье Петровне по три раза на дню. Эта старая дева – действительно, жутко старая! – взяла шефство над его женой и постоянно проникала к ним в дом, прикрываясь новыми рецептами мяса, пирогами, крашеными яйцами... Иногда, чтобы нейтрализовать ее, Амалия просила мужа подняться наверх и передать старушке дрожжи или забрать у нее баночку гречишного меда. У Марьи Петровны была куча родственников, но, несмотря на это, она хотела плотно дружить с соседями. И настойчиво дружила, постоянно держа их на крючке своей душевной щедрости.

– У вас все в порядке? – на всякий случай спросил Астраханцев, потому что всякий его приход Марья Петровна отмечала присказкой: «Обращаться со мною нужно нежно, молодой человек! Мне столько лет, сколько ступенек в этом доме».

– Все в порядке, Дмитрий! Мне тут из деревни творожку прислали, так я ватрушки испекла. Подумала, что вот и вас неплохо бы подкормить ватрушками. Вы же теперь холостяк, а у холостяков всегда живот к спине прилипает.

– Все-то вы про всех знаете, – пробормотал Астраханцев и хотел было отказаться от ватрушек.

Но потом вдруг подумал, что Любе они могут понравиться, и согласился подняться наверх.

– Иду, Марья Петровна, – пообещал он. – И блюдо свое захвачу. Как обычно.

Люба как раз вышла из душа: свежая, с блестящими глазами. От нее пахло сиренью, и Астраханцев, замирая от удовольствия, сообщил:

– Я на секундочку к соседке поднимусь, а потом будем завтракать. Только – чур! – без меня на кухню не ходите.

– Конечно, как скажете, – пообещала Люба и посмотрела на Астраханцева застенчиво.

После вчерашних событий она чувствовала себя рядом с ним ужасно странно. Она помнила, как он ее обнимал и какие сложные чувства она испытывала. И как ей было хорошо, когда они гуляли по городу. Подаренный им шарф она положила под подушку и, просыпаясь среди ночи, мимолетно прижималась к нему губами.

Не успел Астраханцев выйти за порог, как запиликал Любин мобильный телефон. Только утром она заметила, что он разрядился, и подсоединила его к розетке. «Наверное, кто-то из своих, волнуются за меня», – подумала растроганная Люба. И точно! На дисплее высветилось знакомое имя: «Федька». Приложив телефон к уху, Люба расцвела улыбкой и кокетливо сказала:

– Алло!

– Алло, – откликнулась трубка голосом Федора. Голос был глухим и мрачным, словно ее другу сдавили горло.

– Федь, с тобой все в порядке? – спросила она с беспокойством.

– Со мной – да. А с тобой?

– Со мной тоже, – сразу же расслабилась Люба. – У меня все замечательно! Я в Москве, у Грушина.

– Да что ты говоришь? – с сарказмом заметил друг ее детства.

– То и говорю. У нас все чудесно складывается... Мы вчера целый день гуляли. Он такой интересный человек...

– Люба, ты врешь! – рявкнул Федор. – Прекрати валять дурака и немедленно скажи, где ты сейчас находишься.

Люба так удивилась тому, что Федор на нее кричит, что даже оторвала телефон от уха и изумленно посмотрела на свое отражение в зеркале. Отражение тоже выглядело дико изумленным. Переложив телефон в другую руку, она сказала:

– Что это ты на меня орешь? Я думала, ты будешь за меня рад...

– Я буду за тебя ужасно рад, когда узнаю, где ты.

– Да я у Грушина!

– У Грушина тебя нету. Это я у Грушина. И Лена здесь, вместе со мной, между прочим. И сам Грушин тоже здесь – это так, к слову, чтобы ты не вздумала сочинить какую-нибудь историю...

– Ты меня разыгрываешь.

– Ну, конечно. Мне больше делать нечего, как тебя разыгрывать. Я приехал в Москву, а тебя нету.

– Куда ты приехал? – начиная волноваться, уточнила Люба.

– Да к Грушину же! Улица Весенняя, дом шестнадцать, квартира семнадцать. Я приехал, а тебя нет. А потом еще Лена приехала, она вообще дико беспокоится. Сейчас я тебе ее дам.

– Не надо ее давать, – помертвевшим голосом ответила Люба. – Никуда не уходите, я скоро к вам приду. Слышишь, Федор? Ждите меня там.

Отключив телефон, она метнулась в кабинет хозяина квартиры и пронеслась по нему ураганом. Во внутреннем кармане пиджака, висевшего на стуле, обнаружился самый главный документ, который, собственно, и был ей нужен – паспорт. В паспорте рядом с фотографией Грушина было написано: «Астраханцев Дмитрий Валерьянович».

Люба потрясла головой и издала длинный протяжный стон. «Боже мой! Я в квартире совершенно незнакомого мужчины! Я приехала и вселилась, да еще говорила, что хочу выйти за него замуж! Что он обо мне думал?!» С ловкостью карточного шулера она пролистала странички паспорта и нашла адрес, а также штамп, свидетельствовавший о том, что Астраханцев Дмитрий Валерьянович женат. «О, нет! Я вселилась в квартиру незнакомого ЖЕНАТОГО мужчины!» Ужас ее был беспредельным, как космос.

Утроив скорость перемещения в пространстве, Люба влетела в комнату, похватала свои немногочисленные пожитки и, жестоко сминая их, засунула в дорожную сумку. Метнулась к двери, вставила ноги в туфли, схватила с вешалки пиджак и зацепилась взглядом за блокнот и карандаш, лежавшие на тумбочке. Переложила сумку в левую руку и быстро написала: «Я уехала! Навсегда». И с этим «навсегда» отшвырнула карандаш в сторону.

Выскочив из двери на лестничную площадку, она навострила уши, как ошалелый заяц, оторвавшийся от погони, потом нажала на кнопку вызова лифта. Лифт стоял на этаже и сразу же раздвинул двери. Люба нырнула в кабинку, и пока та, распевая свои заунывные песенки, спускалась вниз, подняла глаза вверх и взмолилась: «Господи, позволь мне уйти!»

Ее молитвы были услышаны и, приседая от ужаса и напряжения, Люба выскочила из подъезда и побежала через двор на улицу.

– Где дом номер шестнадцать? – крикнула она еще издали, приближаясь к старушке, сидевшей на автобусной остановке.

– Да вон он, – быстро ответила та, указав направление сухоньким пальцем. – А что у тебя, пожар?

– Хуже, – отрывисто бросила Люба. – У меня личные неприятности!

– Знамо дело, – покивал старушка ей вслед. – Смотри, как бы сердце не выпрыгнуло по дороге.

Люба только рукой махнула. Через несколько минут она добежала до дома номер шестнадцать, шепотом ругая себя, на чем свет стоит. Влетела в подъезд и вызвала лифт. На лестничной площадке ее уже ждали взволнованные друзья.

– Вот она! – воскликнула Лена, топнув ногой. – Легкомысленная особа! Как я за тебя переволновалась, дурочка!

Подруги бросились друг другу на шею и расцеловались. Потом дошло дело и до Федора.

– Откуда ты, прелестное создание? – спросил он, выпятив губу. – Ты жила на детской площадке или ночевала на чердаке?

– Люди, вы не представляете себе, что произошло.

– У тебя глаза, как у наскипидаренной кошки, – заметил Федор. – Чего только я не передумал... К телефону не подходишь... Приезжаю, а тебя нет.

– Так ты приехал потому, что я к телефону не подходила? – изумилась Люба.

– Нет, он приехал предложение делать, – сообщила Лена, скорчив мученическую рожу.

– Кому это?

– Тебе, – снисходительно ответила все та же Лена. – Из благородства.

Она взяла Любу за руку и затащила в квартиру. Федор, бурно дыша, последовал за ними. Дверь прикрыли медленно, так, чтобы замок лишь тихо щелкнул.

– Грушин спит, – переходя на шепот, пояснила подруга и ткнула Федора кулаком в бок. – Давай, объясняйся.

– А чего объясняться-то? – вспетушился тот, мгновенно покрывшись испариной. – Люба, мы знаем друг друга с детства...

– Начало ужасное, – сказала Люба. – Федька, ты с ума сошел? Ты же меня не любишь!

– Как сестру – очень даже люблю, – запальчиво возразил тот. – И мне не нравится, что ты отправилась хрен знает куда только для того, чтобы не остаться в девках.

– Федор, ты страшно великодушен, – сказала Люба, едва не прослезившись от избытка чувств, – но это уж слишком!

– Если тебе приспичило замуж, я, как твой друг, должен подставить плечо.

– Знаешь, я ужасно польщена и все такое, но – нет, дело не выгорит.

– Почему? – хором спросили друзья.

– Нет, а ты-то! – Люба посмотрела на подругу укоризненно, и та, оправдываясь, горячо заговорила, приложив руки к груди:

– А что, Федька дело говорит. По крайней мере, ты его хорошо знаешь...

– Минуточку, – прервала ее Люба, сузив глаза. – Что тут у вас случилось? Объясните, пожалуйста.

– Понимаешь, пока ты где-то шлялась, Грушин, кажется, влюбился в другую женщину. Ужасно неприятная история, и я не все еще знаю...

– Дело в том, что герой твоего романа скушал что-то не то и отравился, – вмешался Федор с важным видом. – Нет, он жив, но ему жутко плохо. В бреду он все время зовет ту женщину, которая от него сбежала... Люду. Кстати, мы ее видели. Кажется, они поссорились, и она сделала ему ручкой. А Грушину после этого сразу стало плохо.

– Антон сейчас с ним, – поделилась Лена. – Он же врач, я тебе говорила?

– Сто раз.

– Сейчас я тебя с ним познакомлю.

– Сначала она расскажет, где провела ночь, – тоном строгого родителя заявил Федор и накинулся на Любу: – Зачем ты мне соврала, когда я позвонил? Говоришь: «Я у Грушина, он такой замечательный...»

– Боже мой, это страшная история. – У Любы запылали щеки. – Здесь нельзя разжиться чашечкой кофе? Дело в том, что я убежала от этого типа еще до завтрака.

– От этого типа? – возопил Федор, вытаращив глаза. – Я так и знал. Так и знал, что тут замешан мужчина. Стоит провинциалке приехать в Москву, как она тотчас попадает в лапы какого-нибудь проходимца.

– Не думаю, что он проходимец, – с сомнением заметила Люба. – И это не я в его лапы попала, а он в мои!

Друзья повлекли бедняжку на кухню, где на табуретке восседал Ганимед Ванильный Дым, принимавший участие во всех любовных похождениях хозяина и чувствовавший себя из-за этого пупом земли. А может, он с самого рождения чувствовал себя пупом земли, потому что был писаным красавцем, и люди не давали ему об этом забыть.

– Какое чудо! – воскликнула Люба, схватив кота и принимаясь его тискать. Тот не возражал, а даже напротив – начал громко урчать, перебирая лапами в воздухе и впиваясь когтями в воображаемый диван.

– Давай с самого начала, – потребовала Лена. – Ты взяла билет на поезд и поехала в Москву.

– Короче говоря, все шло по плану. Я приехала и позвонила тебе от автобусной остановки, – принялась повествовать Люба, с тревогой наблюдая за тем, как Федор варит ей кофе. Ложки, банки и пакеты так и мелькали в воздухе, словно шары в руках жонглера.

– Я помню, как ты звонила. Только связь прервалась.

– Связь прервалась как раз в тот момент, когда я поняла, что неразборчиво записала номер дома.

– Так ты перепутала дом?! – закричал Федор, позабыв про наличие в квартире заболевшего хозяина.

– Что же ты орешь? – прикрикнула на него Лена. – У тебя кофе сейчас убежит.

– Извиняюсь. Но когда ты пришла не в тот дом, который нужно, – снова накинулся он на Любу, – ты что, даже не догадалась спросить, как зовут того мужика, который тебе дверь открыл?!

– Так в том-то все и дело, что его тоже зовут Дмитрием! И он тоже профессор! Представляете?

У Лены неожиданно загорелись глаза.

– Знаешь, а ведь это судьба! Нет, правда. Он тебе понравился? Наверное, понравился, раз ты осталась у него ночевать.

– У тебя с ним что-нибудь было? – грозно спросил Федор, бухнув перед Любой кружку с кофе, с виду похожим на сургуч. – То есть он делал поползновения?.. В смысле – ты не потеряла от него голову окончательно?..

– Ты с ним спала? – подытожила метания Федора Лена.

– Нет, вы что? Нет. – Люба помотала головой. – Но если бы это был Грушин, то вскоре... Может быть... Да, это случилось бы.

В глазах ее появилось мечтательное выражение, взгляд уплыл в окно и некоторое время порхал над пыльно-зелеными липами.

– А когда ты поняла, что он не Грушин? – спросил Федор, возвращая ее с небес на землю.

– Когда ты позвонил. До этого я была уверена, что прибыла по назначению. И ведь он вел себя как Грушин! Я говорила ему о замужестве, и он соглашался! Гад, – добавила она с чувством и неожиданно заплакала.

– Почему – гад? – испуганно переспросила Лена.

– Потому что он жена-а-ат... – размазывая слезы по щекам, выдавила из себя Люба. – Я заглянула в его паспорт! И у него спальня набита дамскими шмотками...

– Действительно, гад, – сразу же согласился Федор, привычно включаясь в женские переживания. – Слушайте, я ведь буду замечательным мужем! Кому-нибудь. Я столько всего знаю о женщинах, что даже самому страшно.

В этот момент в кухню вошел Антон, поводя могучими плечами.

– Фу, ну и устал же я! – воскликнул он. – За Грушина теперь можно не бояться. Ого, кто тут у нас? Неужели Люба?

Лена, сияя, познакомила возлюбленного со своей зареванной подругой, и он тотчас спросил:

– У вас что-то случилось?

– Уже все хорошо, – отрапортовал Федор. – Решаем, что делать дальше.

– Дальше все понятно: надо ехать домой. Ну, то есть в Орехов. Мы поедем на моей машине, – сказал Антон. – Кто с нами?

– Я! – тотчас откликнулась Люба. – Хочу поскорее вернуться в свою квартиру.

– А я не согласна! Люба, ты должна познакомиться с Грушиным, – горячо возразила Лена. – Если ты уедешь просто так, будет нечестно.

– Почему же – нечестно? Вы сказали, что он влюблен в другую женщину.

– Это Федор так думает. А на самом деле никто ничего толком не понял. Тут было столько народу – жуть.

– В основном женщины, – прокомментировал Федор.

– И все хотели выйти замуж за Грушина, – добавил Антон. – Просто наваждение какое-то. Я всех выставил. Грушину, знаете, было не до женитьбы. Я ему желудок прочищал. Если вы, Люба, согласитесь остаться и присмотреть за ним, мне будет гораздо спокойнее.

– Хорошо, – согласилась Люба, вытерев глаза ладонями и приняв мученический вид. – Я останусь и прослежу, чтобы он пил много жидкости и не вставал с постели.

– Заодно между собой решите, в силе ваша договоренность или уже нет. – Лена толкнула подругу локтем в бок. – Мало ли... Вдруг все еще получится?

– Мне предстоит привыкнуть к тому, что Грушин – это на самом деле не Грушин, – пробормотала Люба. – То есть, что тот, первый, совсем не Грушин.

– Слушайте, она говорит в точности, как Димыч. – Люда – это Люба, то есть не та Люба, которая Люда, а та, которая не Люба. Он нес что-то в этом роде, – ухмыльнулся Антон. – Может быть, здесь тоже вышла какая-то путаница?

– Такого не бывает, – уверенно заявил Федор. – Мир создан гениально. В нем все продумано до винтика. Какая путаница? Кстати, а меня вы к себе в машину возьмете?

– Конечно, возьмем, почему ты спрашиваешь? – всплеснула руками Лена.

– Ну, мало ли. Может быть, вам хочется побыть наедине.

– Нам хочется побыть вместе, – серьезно поправил его Антон. – Когда вы встретите свою половинку, сразу поймете, что я имею в виду.

– Ловлю на слове, – встрепенулся Федор. – Кстати, у вас нет знакомых девушек, которые занимаются греблей? Обожаю, когда у женщины сильные руки.

Люба слушала их болтовню и пыталась погасить пожар в своем сердце. Ничего не получалось. Сердце горело, охваченное пламенем, и она маялась, не зная, как справиться с собой. Невозможно было понять, что она чувствует. Раскаяние? Досаду? Негодование? Любовь... Да быть того не может!

Когда друзья собрались уезжать, Антон повел Любу в спальню Грушина – знакомиться. Войдя, она увидела лежащего в постели мужчину с серым лицом и белыми волосами, постриженными ежиком. Он оказался симпатичным, несмотря на жутко нездоровый вид. Очень, очень симпатичным. «Увы, слишком поздно, – неожиданно подумала Люба. – Кажется, я уже успела втюриться в этого гада Астраханцева. Может быть, я теперь всю жизнь буду вспоминать о нем. Пока не умру!»

– Эй, болящий, смотри, кого я тебе привел. Это Люба, прошу любить и жаловать. Мы с Леной уезжаем домой. И забираем с собой Федора.

– Кто это – Федор? – удивился Грушин. Любу ему из-за Антона не было видно.

– Я тебе потом расскажу. В общем, мы уезжаем. Я буду тебе звонить, понятно? И не вздумай нарушать постельный режим.

Вошла Лена, стала целовать дядю в бледные щеки, требовала выполнять все врачебные предписания. Федор тоже заглянул, помахал рукой, Грушин вытаращил на него глаза. Наконец путешественники тронулись в путь, и дверь захлопнулась за ними с довольным лязгом. В спальне осталась одна Люба.

– Здравствуйте, Дима, – сказала она, присев на краешек кровати. – Вот, я приехала. Приятно познакомиться. Жалко, что вы заболели, а то мы могли бы пойти погулять.

– Да, жалко, – ответил Грушин, глядя на нее с мрачностью отрицательного героя, задумавшего разрушить какой-нибудь мегаполис. – Почему вы не приехали вчера?

– Я приехала, – тяжело вздохнула Люба. – Только ошиблась адресом. Это такая длинная и запутанная история...

– Расскажите, – потребовал Грушин.

На его челе лежала печать страдания, и отказать ему было совершенно невозможно.

– Я перепутала номер дома, – снова начала Люба, подумав с тоской, что история, обкатанная со всех сторон, со временем превратится в глупую байку.

И тут же дала себе слово, что никогда и никому ее больше не расскажет. Вот только Грушину. Потому что он тоже в этом деле оказался пострадавшим.

Глава 11

Выскочив из квартиры Грушина, Люда бросилась вниз по лестнице. Ее белые носочки мелькали с невероятной скоростью, а каблуки дробно стучали, то и дело соскальзывая со ступенек. Шляпу и перчатки она держала в руке. Когда она вырвалась из подъезда, солнце ударило ей в глаза, заставив зажмурится.

– Я не буду плакать! – сквозь сжатые зубы выдавила она, закрыв лицо ладонью.

Приостановилась и, сощурившись, посмотрела на небо, в центре которого бил солнечный фонтан. Все вокруг замерло, впитывая последнее тепло и благодушно нежась в нем. Дав себе обещание не плакать, никакого облегчения Люда не испытала. Она быстро пошла прочь, но постепенно замедлила шаг. Все произошедшее с ней лежало в желудке огромным комом. Прежде чем жить дальше, этот ком следовало переварить. Люда вышла на широкий бульвар и долго ходила по нему взад и вперед, не замечая людей, которые попадались ей навстречу. Стрелки на больших часах, приделанных к столбу, совершили несколько оборотов.

– Я не буду плакать, – теперь уже вслух повторила она, озадачив какого-то дядьку, семенившего по краю газона с авоськой в руке.

Дядька отшатнулся и запетлял, словно подстреленный. Было ясно, что решительные женщины ему несимпатичны.

– Не буду, – еще раз подтвердила свое намерение Люда. И тут же удивленно спросила сама у себя: – А что я в таком случае буду делать?

«Мстить!» – тотчас решила она, подумав о том типе, с которого, собственно, и начались ее неприятности. Бежать из Москвы, во второй раз не повидавшись с настоящим Астраханцевым, значит просто перестать себя уважать. Этот подлец заставил ее поселиться у Грушина, он подстроил все так, чтобы она не заподозрила обмана. А теперь сидит в своей квартире, словно паук, отправивший муху на верную смерть, и наслаждается содеянным! Зачем вообще он это сделал?! Придумать ответ на этот вопрос Люда так и не смогла. Зато она сумела хорошенько себя накрутить.

Наклонив голову, шагая широким шагом завоевателя, она двинулась на штурм. И к концу пути так распалилась, что едва не вырвала подъездную дверь вместе с пружиной.

Презрев лифт, она поднялась по ступенькам на нужный этаж, нажала на кнопку звонка и не отпускала до тех пор, пока замок не щелкнул. К слову сказать, Астраханцев открыл очень быстро. Лицо у него было напряженным.

– Ах вы, скотина! – воскликнула Люда и ткнула его кулаком в живот.

От неожиданности тот отступил, и она шагнула вслед за ним в коридор.

– Подождите! Зачем же драться, – возмутился Астраханцев, пытаясь поймать ее руки, которыми она молотила по воздуху, надеясь причинить противнику как можно больший ущерб. Шляпа мелькала в воздухе и несколько раз больно заехала ему по носу. – Да прекратите же!

Люда остановилась, тяжело дыша, и теперь с ненавистью смотрела на своего врага.

– Закройте дверь, – приказал тот. – Знаете, я вас ждал. Я знал, что вы вернетесь и призовете меня к ответу. И даже заготовил речь.

– Не думаю, что она меня тронет, – сердито бросила она. – Вы подло и совершенно сознательно меня дезинформировали. Вы заставили меня поверить, что живете в соседнем доме! Только изощренный ум способен выдумать такое. Вы монстр. Из-за вас у меня теперь все в жизни вверх тормашками!

– Если вам будет от этого легче, у меня тоже все вверх тормашками. Поверьте, когда я выпроводил вас из дому, у меня просто не оставалось другого выхода.

– Неужто? – спросила гостья, не в силах скрыть сарказм.

– Я пошел на это из-за женщины.

– О! – Люда завела глаза к потолку.

– А что, вы не верите в любовь с первого взгляда? – сварливо спросил Астраханцев. – Вы старомодная поборница многолетних ухаживаний? Уверяю вас, чаще всего они не заканчиваются ничем хорошим. Если люди подходят друг другу, это становится понятно с первой встречи. И потом либо все сразу прекращается, либо стремительно развивается во что-то прекрасное, что может длиться долгие годы.

– Это и есть ваша речь?

– Нет, это не она, – заверил Астраханцев. – Предлагаю пройти в комнату. А то я чувствую себя как-то неуютно. Вы стоите тут со своей шляпой и нервируете меня.

– Только не думайте, что после всего случившегося я стану заниматься вашей квартирой.

– Я и не думаю. Если честно, мне сейчас не до этого. Я вообще не верю в биоэнергетику. А также в телепортирующихся африканских муравьев и подземные города на Луне. Не хотите чего-нибудь выпить? Водки? Джина?

– Утром? Я что, произвожу столь жалкое впечатление? – вскинула подбородок Люда.

– Ну, в общем... Вид у вас неважный.

– У вас тоже.

– Туше, – сказал Астраханцев. – Тогда идем на кухню, я сделаю вам чай.

– Лучше кофе, – тотчас решила она.

– Не думаю, что вам следует взбадриваться, вы и так ужасно агрессивная. – Он потрогал свой пострадавший живот.

– А я хочу кофе. С тех пор, как я бросила курить, кофе – единственное, что меня умиротворяет.

– Ах, так? Ну, тогда насыплю побольше зерен в кофемолку.

Он повел ее на кухню, постоянно оглядываясь, словно боялся, что она снова нападет на него, теперь уже со спины. От женщин всего можно ожидать. У них нет кодекса чести, если иметь в виду драки. Пока Астраханцев готовил кофе, она смотрела в окно затуманенным взором. И только когда он поставил перед ней чашку, а сам устроился напротив, спросила:

– Итак, где ваша история? – Она сделала маленький глоток и облизнулась. – И не забудьте: вам следует быть убедительным.

– Все началось с вашего приезда.

– Не могу поверить. Мой приезд был очень предсказуемым и мирным, если вы помните.

– Вернее, все началось с ожидания вашего приезда. Я вас ждал, а вас не было, и тут раздался звонок в дверь.

Он принялся описывать Любу, как она улыбалась, как смотрела, и чем дольше он говорил, тем более жалостливое выражение появлялось на лице «прокурорши».

– Представляете, она перепутала адрес! Записывала номер дома, и шестерка у нее получилась кривая. Она подумала, что ей нужен дом номер десять, а не шестнадцать. А в доме номер шестнадцать живет профессор Грушин...

– Я знаю, – отрезала Люда.

– Ах, да, – спохватился Астраханцев. – Теперь вы понимаете, что я тогда пережил. Только я преисполнился надежды и тут – бац! – появляетесь вы.

– Ну да. Чудовище Франкенштейна. А что, нельзя было просто все объяснить? Или сказать мне, что вы передумали и отменяете заказ? Вы же взрослый человек, вы профессор!

– Да вы что, не можете понять, в каком я тогда находился состоянии?! Разве вы никогда не влюблялись? Не теряли голову?

– Какой же вы все-таки болван, – ответила Люда, покачав головой. На ее глазах появились непрошенные слезы. – Непрошибаемый просто.

– Почему? Я не понял... Вы хотите сказать, что Грушин?.. О, Господи!

– Он мне так понравился, – жалобно сказала Люда и совершенно неожиданно хлюпнула носом. Глаза у нее сделались больными, нос стал малиновым, а щеки пошли пятнами.

«Некрасивым женщинам лучше не плакать, – мимоходом подумал Астраханцев и тут же себя одернул: – Господи, чего же это я такой недобрый?»

– Поплачьте, поплачьте, – предложил он, стыдясь своих мыслей. – Дать вам салфетки?

Люда кивнула, и он принес коробку, из прорези которой торчал белоснежный бумажный край.

– Сто штук, – сообщил он. – До конца дня должно хватить. Слушайте, а вы не видели Любу?

– Нет, – покачала она головой. – Не видела. У Грушина ее точно не было.

– Еще бы... А вот куда бы вы отправились на ее месте?

– Домой, зализывать раны, – пожала плечами Люда. – Но если честно, я и так нахожусь на ее месте. Также обманута, запутана, оскорблена...

– Я пытался ее догнать, но не нашел, – скорбно сказал Астраханцев. – Я бегал по району, как потерявшийся ротвейлер. Только что не скулил. Но тщетно. Я ездил на вокзал.

– Когда же это вы успели?

– До него ровно пять минут ходу.

– А, ну да. И что?

– Там слишком много путешественников. Поезд до Орехова отправляется только два раза в сутки – рано утром и поздно вечером. Я купил себе билет на сегодня. Есть шанс, что Люба будет в этом поезде. А если не будет, я ее все равно найду. Переверну весь Орехов, но найду.

– Вы ее фамилию знаете?

– Знаю.

– Тю... Ну, тогда все просто. В этом городе наверняка есть справочный стол.

– Справочный стол! Вы рассудочны, как разведчица! Я должен отыскать ее как можно скорее. Вы представляете, в каком она состоянии? Вот, оставила мне записку. – Он достал непонятно откуда листок бумаги и подал Люде. – Очень личная записка, но я вам доверяю, поэтому показываю.

– «Я уехала! Навсегда», – прочитала она вслух. – Да... Ужасно. Видно, что ваша Люба сильно расстроилась.

– Мысль о том, что она страдает, быть может, даже плачет, сводит меня с ума!

– Вы меня просто изумляете. Если бы не ваш подлый поступок, вы бы мне даже понравились.

– Почему же подлый?

– Вы отправили меня к Грушину, сказав, что он путает фамилии и мечтает стать профессором физики, – напомнила Люда. – Я как дура заявилась к нему и стала обследовать квартиру. В то время как бедолага думал, что я приехала выходить за него замуж. Улавливаете разницу?

– Я уже попросил у вас прощения? Кажется, нет. Простите меня, это было помутнение рассудка на почве страсти.

– Вы профессор литературы, – припомнила Люда. – Поэтому вы так складно оправдываетесь. Скажите, а вы уверены, что понравились Любе?

– Мне кажется, да. То есть я хотел бы надеяться... Слушайте, я ни в чем не уверен. Я даже не знаю точно, почему она сбежала! Потому что узнала, что я не Грушин, или вовсе не поэтому. Может быть, она до сих пор думает, что я профессор физики, у которого дикие проблемы с женщинами.

– Нет у Грушина никаких проблем! – запальчиво возразила Люда и тотчас покраснела до ушей.

– Наверное, у вас сильное биополе, – заметил Астраханцев, задумчиво глядя на нее. – Я думаю, у него были какие-то проблемы, но, встретившись с вами, он их изжил. Сдается мне, я бы тоже вам поддался, если бы вы захотели на меня повлиять.

– Я не умею влиять на мужчин, – презрительно бросила Люда. – И вообще на людей. Я же не Вольф Мессинг, в конце концов. У меня скромный дар видеть скопление плохой энергии. Можете верить, можете не верить, но это так и есть. И если я ее вычищаю из квартиры, она не возвращается – я проверяла. Это не мой закидон и даже не мой бизнес.

– А чем вы занимаетесь в таком случае?

– Составляю букеты. Когда будете жениться, можете сделать заказ, я изобрету для вас что-нибудь потрясающее.

– Я пока что еще женат на Амалии, – вспомнил Астраханцев и выпил сразу половину кофе из своей чашки.

– Так, может быть, Люба как-нибудь об этом узнала? – выдвинула предположение гостья. – Что вы женаты? Представляете, какое это произвело на нее сокрушительное впечатление?

– Но я почти что разведен!

– Вы как маленький, честное слово. Каким образом она могла выяснить, что вы с женой разводитесь? А вот узнать про наличие жены – запросто.

Асраханцев немедленно подумал и о спальне, напичканной женскими вещами, и о своем паспорте, лежавшем в кармане пиджака. Может быть, Люба видела паспорт? В конце концов, он тоже обследовал ее вещи и листал документы. Он лазил по ее карманам, и в этом не было ничего предосудительного – в сложившихся обстоятельствах! Наверное, она что-то такое заподозрила и решила проверить. Так все и раскрылось...

– Когда она поняла, что я не Грушин, а непонятно кто, – стал вслух размышлять Астраханцев, – она наверняка очень испугалась.

– А если вы ей к тому же понравились, она теперь просто раздавлена, – подлила масла в огонь Люда. – Знаете, я рада, что вы купили билет на поезд. Это благородно. Конечно, только в том случае, если вы собираетесь сочинять сказку, а не трагикомедию.

– Я хочу именно сказку, – серьезно глядя ей в глаза, ответил Астраханцев. – Я постараюсь. Ведь это будет и моя сказка тоже.

Некоторое время они молча пили кофе, и тут хозяин все-таки спохватился:

– А что произошло у вас с Грушиным? Ну, узнали вы, что он – это не я. А что было дальше? Он-то сам догадался, что вы не Люба?

– В самый последний момент. Но между нами все рухнуло еще до этого.

– Почему? – удивленно спросил Астраханцев.

– Ну, вы же видите, что я не Брижит Бардо, – с напускным безразличием ответила Люда. – Когда мы были вдвоем, все казалось великолепным. Однако наутро он занервничал, а когда появились его друзья, отвернулся от меня. Понимаете, я не причесалась, не подвела глаза, не надела парадное платье и все такое... Без всех этих обязательных процедур меня нельзя демонстрировать обществу. Общество на это очень живо реагирует.

Астраханцев смотрел на нее во все глаза. Он даже рот приоткрыл, как младенец, завороженный погремушкой. Когда Люда закончила свою тираду, он схватился за голову и простонал:

– Боже мой, какая же вы дурочка!

– Серьезно? – спросила она сквозь слезы, слюдяной стеной вставшие между ней и миром. Мир казался искаженным до неузнаваемости и кругло вращался, словно прилепился к боку мыльного пузыря. Чтобы он перестал ездить взад и вперед, пришлось воспользоваться салфеткой. Стоило приложить ее к глазам, как слезы хлынули рекой.

– У меня просто талант, – саркастически заметил Астраханцев. – В моем присутствии женщины рыдают как заведенные. Ладно, рыдайте и слушайте. Слушайте, что я говорю, это важно. Люда, – проникновенно обратился он к ней, сцепив руки перед собой в замочек и положив их на стол. Такая поза была для него привычной. На семинарах он мог сидеть так часами и вещать, словно оракул. – Люда. Если мужчине нравится женщина, она ему нравится не потому, что у нее искусно подведены глаза.

– Я знаю! – сквозь слезы прогундосила та, трубно высморкавшись. – Если женщина красива, ей косметика вообще не нужна! От нее и так все сходят с ума.

– Во-о-от! Зрите в корень, – оживился Астраханцев и даже заулыбался. – Вы сейчас ухватили самую суть. Вы сказали: «От нее и так все сходят с ума». Лично я не собираюсь спорить с очевидным. На красивую женщину действительно таращатся все мужчины. Возможно, все ее хотят, простите за откровенность. Но! Не все ее любят.

Люда с любопытством зыркнула на него из вороха салфеток.

– Да-да, подумайте сами. Красивые женщины могут наслаждаться своей внешностью, ловить обожающие взгляды, но устраивать личную жизнь им приходится точно так же, как и простым смертным.

– Но они не попадают в унизительные ситуации!

– Если вы нравитесь мужчине, значит, именно ваша внешность пришлась ему по душе. А Брижит Бардо нервно курит в сторонке.

– Его друзья приняли меня за уборщицу, – подетски пожаловалась Люда, захватывая воздух оттопыренной нижней губой.

Нос у нее, ясное дело, был заложен и напоминал маленькую сливу, побледневшую от мороза. Астраханцев точно знал, что, если бы Люда нравилась ему, ему хотелось бы целовать и этот нос, и ее мокрые глаза, и распухшие от слез губы... О чем только думает этот идиот Грушин?!

Глава 12

Грушин лежал и думал о том, что время стремительно уходит, что Люда растворяется в пространстве, и он никогда ее не отыщет. Он понятия не имел, кто она такая, почему появилась в его квартире и куда исчезла. Конечно, она поступила нечестно! Ускользнула в ту минуту, когда он реально вышел из строя. Впрочем, она могла этого и не заметить.

Он вспомнил ее глаза прямо перед тем, как на него накатила тошнота. Люда стояла у окна, освещенная солнцем, и выглядела такой храброй и беззащитной одновременно, что сжималось сердце. Элина предлагала выставить ее из квартиры, а Белоусов уже достал бумажник, чтобы заплатить ей деньги... А он сам при этом молчал, как тупой осел! Господи, что она тогда о нем подумала?!

На ее месте он бы тоже сбежал и из гордости никогда больше не вернулся бы.

С этой неутешительной мыслью он провалился в сон, а когда проснулся, на улице уже стемнело, а комната была заполнена густыми тенями. Ганимед Ванильный Дым залег на соседней подушке, издавая низкие утробные звуки и впиваясь когтями в синтепон. На постели сидела незнакомая женщина. Вернее, нет, уже знакомая – Люба. Сложив руки на коленях, она смотрела в окно рассеянным взором. Она была абсолютно несчастна, Грушин понял это мгновенно, едва вырвавшись из пелены сна.

– Простите, я, кажется, вырубился, – пробормотал он, попытавшись сесть. Но тут же снова упал на подушку, потому что локти были ватными.

– Извиняться совершенно ни к чему. Вам же дали лекарство, так что все закономерно.

Она поднесла ему чашку с теплым питьем. От чашки пахло медом, и Грушин почувствовал вдруг, что внутри него все размякло и поплыло. Все было безнадежно.

– Вы хотели рассказать мне свою историю, – сказал он, жалея всех на свете несчастных влюбленных. Себя, Любу...

– Вы точно хотите узнать о моих приключениях?

– Да, – покорно ответил Грушин. – Действительно хочу. Должен же я понять, что случилось с женщиной, которую я позвал к себе жить. То есть с вами.

– Теперь ничего не получится, – покачала головой Люба. – Я имею в виду – у нас. Кое-что произошло.

– У меня тоже.

– В самом деле? А что конкретно?

– Про меня потом. Давайте начнем все-таки с вас. Кажется, вы начинали рассказывать, но я тогда уже проваливался в сон и ничего не запомнил.

– Дело в том, – улыбнулась ему Люба, – что в жизни случаются странные совпадения. Отправляясь в Москву, я записала ваш адрес на листке бумаги. А когда приехала, поняла, что не могу разобрать номер дома – не то десять, не то шестнадцать.

Грушин снисходительно хмыкнул. Глаза его были подернуты пленкой, как у черепахи, впавшей в долгую задумчивость.

– Дальше, – потребовал он, почувствовав, что Люба замялась.

– Короче, я ошиблась адресом. И перепутала одного профессора с другим.

Именно эти ее слова произвели на Грушина сокрушительное впечатление.

– А! – неожиданно воскликнул он и подпрыгнул на постели, словно его ударило током.

Ганя тоже подлетел вверх и, зверски мяукнув, улетел на пол, кошачьим аллюром пронесся через всю комнату и выскочил вон.

– Кто живет в той квартире, куда вы по ошибке попали? – страшным голосом спросил Грушин и схватил Любу за запястье с такой силой, словно собирался выдавить из нее всю кровь до капли.

Вид у него сделался до того диким, что она онемела. Поэтому даже не вскрикнула и не попыталась вырваться.

– Профессор Астраханцев. Дмитрий Валерьянович.

– Астраханцев! – закричал Грушин и выпрыгнул из постели.

На нем были боксерские трусы в полоску и белая футболка, обтягивавшая его, как носок. Торс у Грушина оказался выдающимся, и Люба мрачно подумала, что лучше бы она приехала прямо по нужному адресу. Все могло сложиться иначе... Впрочем, нет, вряд ли. Этот профессор не вызывал в ней никаких особых эмоций, только сочувствие.

Грушин между тем принялся бегать по комнате, издавая невнятные восклицания. Она не сразу поняла, что он собирает свою одежду и швыряет на постель.

– Вы никуда не пойдете! – решительно заявила Люба, загородив одежду собой. – Доктор сказал, вам нужно лежать.

– Он обязан был это сказать, – ответствовал Грушин. Глаза его горели дьявольским огнем. – Доктора всегда перестраховываются. По их мнению, человеку лучше всего проводить жизнь в постели, сложив ручки на животе.

– Вы похожи не на отравленного, а на душевнобольного, – честно призналась Люба, усевшись на его штаны. – Куда это вы собрались?

– К Астраханцеву, – коротко сообщил тот.

– Зачем?! – испугалась Люба.

– К вам это не имеет никакого отношения. – Сделав ловкий маневр, Грушин схватил носки и принялся с остервенением натягивать их на себя, подскакивая то на левой ноге, то на правой.

– А к кому имеет отношение? Не успела я произнести его фамилию, как вы взвились, точно вас подбросило взрывом.

– Моя Люда говорила об Астраханцеве, – признался Грушин, продолжая лихорадочные сборы. – Она сказала примерно то же, что и вы: «Кажется, я ошиблась профессором». И она точно произносила эту самую фамилию. Помнится, я тогда изумился – что это за тип? Вот теперь все, кажется, встало на свои места. Астраханцев знает ответы на мои вопросы, – плотоядно добавил он. – Поэтому я должен его увидеть. Срочно!

– Но не могла же ваша Люда тоже перепутать адрес! Здесь ведь речь об одной цифре – ноль вместо шестерки. Подумайте сами. Как могло случиться, что Люда в то же самое время, что и я, ехала к Астраханцеву, а приехала к вам?

Грушин на мгновение замер, немного подумал и заявил:

– Как и почему вы все перепутали, я уже знаю. А теперь я хочу узнать, как все перепутала Люда. Уверен, что именно Астраханцев – ключ к решению головоломки.

– Вы неважно себя чувствуете, – вновь попыталась остановить его Люба.

– Я чувствую себя отлично. Ноги ходят, голова думает. Что еще нужно для счастья? Слушайте, пойдемте со мной.

– Ни за что! – воскликнула она с надрывом. – Астраханцев женат.

– Ну и что? – удивился Грушин. – Я знаю массу женатых людей, личная жизнь которых не имеет к семье никакого отношения.

«Боже, что я такое несу? – испуганно подумал он. – Это же ересь самая настоящая!» Он всегда был за семью, за то, чтобы держаться в рамках дозволенного, чтобы делать все правильно... Но сейчас мир сдвинулся с места, и его принципы тоже как-то сдвинулись и перестали казаться такими уж незыблемыми. А может быть, он выдумал себе принципы, потому что ничего не понимал в любви и боялся этого непонимания?

– Семья должна быть настоящей, – уже уверенно продолжил Грушин. Конечно, это была прописная истина, но только теперь она приобрела для него смысл. Важный смысл! – Лишь тогда это семья, когда двое не могут жить друг без друга. А если они вместе только потому, что привыкли к рутине и им просто тяжело что-то менять, хотя уже ни чувств, ни общих надежд, ни общего счастья... Тогда это просто ячейка, зафиксированная на бумаге, и больше ничего. – Он на секунду замолчал и внимательно посмотрел на Любу. – Слушайте, все-таки вам надо пойти со мной.

– Нет, – отчаянно помотала головой та. – Нет, нет и нет! Я не хочу видеть Астраханцева. Никогда в жизни! Он меня обманывал, вот что я вам скажу. Обманывал искусно... А я-то думала... Когда он меня обнимал, я была так счастлива... Дико счастлива!

– Только не плачьте, – попросил Грушин мрачно. – Когда при мне плачет женщина, на меня нападает столбняк. Отдайте штаны и ждите меня здесь.

– Дима, миленький, простите меня, но я не хочу оставаться у вас. Я хочу домой. – Она поднялась с кровати и протянула ему ремень с тяжелой пряжкой. – Я уеду в Орехов вечерним поездом. Мне надо на вокзал.

– Уверен, с отъездом вы слишком торопитесь.

Люба посмотрела Грушину прямо в глаза и спросила:

– У меня есть шанс отговорить вас идти к Астраханцеву?

– Ни малейшего.

– А у вас нет шансов отговорить меня ехать домой. Сумка собрана, чувства сжаты в кулак. Я готова к отправке.

– Ну, раз вы так настроены... Я вызову для вас такси. – Грушин достал мобильный телефон и уже начал нажимать на кнопки, но Люба остановила его:

– Не смешите меня, до вокзала одна остановка на автобусе. А лучше я пешком дойду, у меня сумка легкая.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Хорошо, тогда выйдем вместе, – сдался Грушин. – Обещайте, что вы позвоните мне, когда доберетесь. У вас есть номер моего сотового?

– Нет. Если бы у меня был номер вашего сотового, я бы не стала метаться между двумя домами, а просто позвонила бы вам.

– Почему Лена не дала вам мой телефон?

– Она обещала прислать его эсэмэской, но, видно, позабыла.

– Ваш номер она мне тоже не дала. Глупая женская забывчивость, – раздраженно заметил Грушин.

– И не менее глупая мужская невнимательность, – парировала Люба. – Вы не попросили мой номер сами.

– Не попросил. Тогда я был стыдлив и робок.

– Когда это – тогда? – удивилась Люба. – Речь идет о нескольких днях.

– За несколько дней много чего может произойти, – пробормотал Грушин и предложил: – Давайте хоть теперь обменяемся телефонами.

Они принялись диктовать друг другу свои номера. Завершив манипуляции с мобильником, Люба потребовала:

– Только обещайте, что вы не скажете Астраханцеву, где я. Даже не вздумайте меня обсуждать. И рассказывать про то, что я вам тут говорила.

– Ладно-ладно, – ответил Грушин.

– «Ладно-ладно» меня не устраивает. Тут моя судьба решается, а вы так легкомысленно обещания раздаете.

– Клянусь, – торжественно произнес Грушин, встав по стойке смирно. – Клянусь, что не скажу Астраханцеву, что вы поехали домой. Кстати, что он из себя представляет?

– Он лжец, – процедила Люба, и тут же лицо ее распустилось, расслабилось, взгляд засахарился, губы раздвинулись в мягкой улыбке: – Он чудесный вообще-то...

– Простите, что спросил, – дернул уголком рта Грушин. – Я понял: он подлец, которого вы любите.

– Я не говорила, что люблю его! Как я могу его любить, если мы только вчера познакомились.

– Вы прямо как я, – изумился Грушин. – Еще сегодня утром я тоже проявлял чудеса глупости. Я так обидел Люду своими пассажами, что она просто обязана была сбежать от меня. Даже без постороннего вмешательства.

– Да кто такая Люда? Может, расскажете?

– Женщина. Необыкновенная! Она вчера позвонила в дверь, поздоровалась и назвала меня по имени. Я принял ее за вас. Думал, просто не расслышал чего-то. Люба и Люда – очень созвучные имена.

– Это происки Астраханцева, я чувствую. – Люба хлопнула себя ладонью по коленке. – Он все замутил. Только не представляю – зачем ему это потребовалось.

– Мне кажется, он принял вас за Люду, – начал строить версии Грушин. – А потом, когда во всем разобрался, побоялся сказать правду. Тем более он женат. Как бы вы отнеслись к такому повороту дела? Если бы он раскрыл карты?

Люба молча смотрела на него. Без слов было ясно, что она отнеслась бы к такому повороту отрицательно. Наличие жены всегда плохо сказывается на самочувствии женщин, питающих некие надежды.

– Все равно, – упрямо сказала она. – Астраханцев должен был выяснить отношения, стоя со мной лицом к лицу. Рассказать все с самого начала, объяснить...

– Возможно, вы сбежали слишком поспешно, – предположил Грушин. – Мне кажется, вы довольно впечатлительная натура.

– Станешь впечатлительной, когда тебе больше тридцати, а у тебя нет за душой ни одного приличного романа. Ну что, готовы к выходу?

– Готов.

Они вышли из дому плечом к плечу с одинаково решительными лицами. Бодро прошли по двору, чеканя шаг. Люба старалась не частить, чтобы не сбиваться с ритма. Она не дала Грушину нести свою сумку и возле автобусной остановки резко затормозила.

– Ну что ж...

Они встретились глазами и, подчинившись внезапному порыву, обнялись, похлопывая друг друга по спине, вздыхая и приговаривая, что все будет хорошо, надо только держаться.

– Я вам обязательно позвоню, – пообещал Грушин. – Мне жалко, что у нас ничего не получилось, но зато вместо жены я обрел друга.

– Я тоже. Станем перезваниваться. Конечно, если вы отыщите Люду, звонить часто не получится, потому что она обязательно будет вас ревновать.

– Думаете? Это было бы хорошо. Пожелайте мне найти ее.

– Желаю от всего сердца. Да! Постарайтесь не убивать Астраханцева. Хотя, конечно, он заслуживает самой страшной казни.

Люба улыбнулась, в ее глазах расцвели фиалки. Как раз подошел автобус, и она забралась в него, отчаянно махая рукой из окна. Грушин стоял и смотрел, как автобус растворяется в загустевших сумерках. Ему было отчего-то грустно и хотелось истово жалеть себя.

Возле него затормозил пробегавший мимо пес. Сначала он обнюхал брючину Грушина, а потом встряхнулся, весело гавкнул и побежал дальше, заманивая неторопливо бредущего за ним хозяина в большой сквер. Глядя на пса, Дмитрий тоже решил встряхнуться. Чего это он раскис? Есть шанс, что Астраханцев отлично знает Люду, и все еще можно как-то поправить. Главное, отыскать ее, и уж тогда... Больше он не будет мямлить, не будет громоздить всякую умозрительную чушь, вместо того чтобы прижать эту женщину к себе и никогда больше не отпускать.

На самом деле, все оказалось столь очевидным, что Грушину хотелось надавать самому себе подзатыльников. Как он мог быть таким слепым? Столько лет он прятался в своем панцире, отвергая любовь просто потому, что боялся ее, боялся не соответствовать каким-то там идеалам... Надо было действовать, нужно было бросаться в любовь, пробовать ее на вкус, разрешать себе любить и быть любимым. Встречаясь с женщиной, нужно было слушать сердце, а не копаться в себе, как археолог в кургане...

И вот теперь, когда он вдруг все понял – понял благодаря одной-единственной женщине! – она сбежала от него.

Грушин подошел к подъезду дома номер десять и задумчиво посмотрел на кодовый замок. Словно по волшебству дверь открылась, и из нее на улицу выкатилась сухонькая старушка в пуховой шали, наброшенной на плечи.

– А вы к кому? – строгим голосом спросила она.

– К Астраханцеву. Дмитрию Валерьяновичу, – вежливо ответил он, признавая за ней право задавать вопросы. Миновать старушку у подъезда – все равно что пройти через контрольно-пропускной пункт.

– Ну, тогда поднимайтесь. Квартира номер семнадцать. И поосторожней с ним.

– А он что – кусается? – сыронизировал Грушин.

– Не знаю, может, сейчас и кусается. – Старушка перешла на доверительный тон. Именно таким тоном выбалтываются все в мире страшные тайны. – От него жена сбежала. В Прагу, с полюбовником.

– То есть Дмитрий Валерьянович теперь фактически холостяк? – Глаза Грушина азартно блеснули.

Он подумал о Любе и о том, что у нее появился шанс устроить личную жизнь.

– А что это вы так радуетесь? – с подозрением спросила старушка. – Я вам рассказала историю, чтобы вы сочувствие проявили. Экие люди пошли сдвинутые. Самую плохую весть себе на радость обернут!

– Вам просто показалось, что я радуюсь, – ответил Грушин, приняв официальный вид. – А я всего лишь пережил эмоциональный стресс. Теперь я взял себя в руки и готов идти наверх.

– Ну, так иди, – сердито сказала старушка, явно жалея, что связалась непонятно с кем. – Она потянулась и нажала на кнопки, отперев кодовый замок. – Иди, иди. А я проконтролирую. А то напросятся в подъезд, а потом окурков набросают или туалет в углу устроят. Не поймешь – не то люди, не то собаки.

Грушин не стал продолжать дальнейшую беседу и доказывать, что он не собака, вошел в подъезд и нырнул в лифт.

Дверь квартиры номер семнадцать выглядела просто, но сделана была со вкусом, поражая своим спокойным достоинством. Грушин некоторое время гипнотизировал «глазок», потом перевел взгляд на кнопку звонка и протянул руку. Внутри яростно задребезжало.

Ему довольно долго не открывали, но потом за дверью раздались шаги, и она распахнулась – довольно резко, надо сказать. За дверью стоял самоуверенный тип, ростом с Грушина, с волевой, но нахальной физиономией. Элине он наверняка понравился бы.

– Астраханцев? – сразу же взял быка за рога Грушин. – Дмитрий Валерьянович?

– Вы что, судебный пристав? – удивился тот. – Я не заплатил штраф за неправильную парковку или бросил младенца без средств к существованию?

– Прикалываетесь? – сурово спросил Грушин. – А я надеялся, что застану вас в плохом настроении.

– С чего бы это?

– Мне кажется, у вас есть повод для того, чтобы хотя бы выглядеть удрученным.

– Да кто вы такой, черт возьми?

– Дмитрий Грушин. Из дома номер шестнадцать. Соображаете?

На лице Астраханцева промелькнуло сначала изумление, потом опаска, сменившаяся острым любопытством.

– Ого! Так вы Грушин! У вас случайно нет при себе травматического оружия?

– Нет. Я намерен провести мирные переговоры. Впустите меня в квартиру?

– Зачем это?

– Есть разговор. И он до такой степени личный, что уши соседей, приникших к дерматину, меня не греют.

– Ладно уж, входите.

Астраханцев впустил гостя в прихожую и остановился, демонстрируя, что дальше тому все равно хода нет. Даже руки показательно сложил перед грудью.

– Ну? – спросил он. – Чего вам надо?

– А вы будто не знаете. – Грушин прищурил один глаз, сделавшись похожим на разбойника. Астраханцев давно заметил, что интеллигентные люди, если вывести их из себя, выглядят невероятно опасными.

– Не знаю, но догадываюсь. Вы разозлились на то, что я сплавил вам специалистку по биоэнергетике.

– А! – сказал Грушин. – Вот оно что. Биоэнергетика... Тема действительно интересная. Но как она к вам попала? Специалистка, я имею в виду?

– Моя жена, с которой я развожусь, решила выгнать меня из дома, а заодно почистить квартиру от миазмов, которые я распространяю. У ее подруги нашлась другая подруга – Люда. Она оказалась специалистом, занимающимся подобными вещами. Люда должна была приехать и вычистить миазмы к чертовой бабушке. Чувствуете, как я с вами откровенен?

– Да, – согласился Грушин. – Чувствую. И что дальше?

– Итак, когда я ждал Люду, в дверь позвонила другая женщина – Люба. А случилось вот что...

– Эту часть истории я знаю, – прервал его Грушин.

– Откуда?

– Люба сама мне рассказала.

Как только он произнес эту фразу, Астраханцев, как леопард, прыгнул на него и притиснул к стене. Схватил за воротник рубашки и сильно встряхнул. От этого встряхивания Грушин, прижатый спиной к выключателю, дважды зажег и погасил свет.

– Эй, вы чего? – удивился он, понимая, что ему непросто будет разжать клещи, в которые превратились руки хозяина квартиры. – Эк вас прихватило! Влюбились, что ли?

– А если бы и так? – Глаза Астраханцева были похожи на яркие угли. – Где Люба?!

– Не скажу, – быстро ответил Грушин. Тут же почувствовал нехороший удар в печень и добавил: – То есть я не знаю. Да что вы руки распускаете? Я тоже драться умею. Если будете изображать тут Костю Дзю, я вам покажу пару таких приемчиков...

– Не будьте дураком, – ответил Астраханцев, отвалившись от него и дергая щекой. – Я должен знать, где сейчас Люба.

– А я должен знать, где сейчас Люда.

Несколько секунд они гипнотизировали друг друга. Астраханцев сдался первым и ехидно сказал:

– Люда была да сплыла! Вы ее унизили. Ваши друзья приняли ее за уборщицу, хотели выставить из квартиры, а вы стояли и молчали. И это после всего, что между вами было. Да! Я все знаю, вот так-то.

От этих слов Грушина всего перекорежило, и он запальчиво ответил:

– Да ничего вы не знаете! Сегодня утром я отравился тухлым яйцом. Когда началась заварушка с друзьями, я не мог выговорить ни слова. Я молчал не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что терял сознание!

Астраханцев смотрел на него, как пятиглавый змей на доброго молодца – с прицельным интересом.

– Вы просто обязаны сказать мне, где Люда, – угрожающим тоном завершил свою тираду Грушин.

– Дудки.

– Да я люблю ее, вы, монстр!

– После всего, что вы сделали, вам нет веры.

– Гад вы ползучий.

Больше всего Грушина бесило, что ползучий гад притопывает ногой. Он прикинул, что, если кинуться на Астраханцева с кулаками, завяжется нешуточная драка. И даже если он победит в честном бою и уложит противника прямым ударом в челюсть, вырвать нужную информацию все равно не удастся. Вернее, это будет сделать еще сложнее. Пришлось идти другим путем.

– Вы же занимаетесь гуманитарной наукой, – воззвал к его профессиональной совести Грушин. – Неужели вся мировая литература не пробудила в вас даже капли сочувствия к другим людям? Раз вы профессор, наверняка читали такие прекрасные произведения, как «Дама с собачкой» и «Евгений Онегин»! Неужели даже Пушкин, солнце русской поэзии, не растопил ваше ледяное сердце?!

– Хорошо, что вы заранее предупредили о тухлом яйце, – сказал Астраханцев. – Иначе я подумал бы, что вы издеваетесь.

– Не верю, что вы не скажете мне, где искать женщину, которая мне дороже всех на свете.

– Не скажу.

– Да человек вы или кто?!

– Дело в том, что ваша Люда уехала, – ответил Астраханцев и неожиданно подмигнул.

А потом большим пальцем правой руки указал себе за спину. Грушин сделал большие глаза и одними губами спросил:

– Она тут?!

– И вы вряд ли ее когда-нибудь найдете! – добавил Астраханцев и несколько раз кивнул, причем так выразительно, что у его гостя не осталось уже никаких сомнений в том, что ему открывают путь к счастью.

– Не пытайтесь меня разжалобить. Вы не заслуживаете этой чудесной женщины! – продолжал распинаться Астраханцев, после чего приблизил к Грушину лицо и прошипел: – Действуйте!

– Нет, я заслуживаю, – петушиным голосом вскричал Грушин. – И сдается мне, что вы – гнусный обманщик! Вы прячете ее тут, у себя!

– Я не пущу вас в свою квартиру! – возвысил голос Астраханцев, делая зверскую рожу и демонстративно отступая в сторону.

– Да кто вас спрашивать-то будет! – парировал Грушин и пинком распахнул дверь, ведущую из прихожей в коридор.

Люда стояла на пороге гостиной, прижав руки к груди, и смотрела на него глазами, полными слез. Увидев ее, профессор задохнулся от счастья. Он вдруг всей кожей почувствовал, что она принадлежит ему. Что они уже родные друг другу и, что бы сейчас ни происходило, расстаться им уже не суждено.

– Люда, – сказал он сдавленным голосом. – Люда, прости меня!

– Ты даже не пытался меня остановить! – ответила она, вибрируя, как туго натянутая струна.

– Нет! Что ты! Я бы поскакал за тобой на белой лошади! Но я отравился за завтраком тухлым яйцом.

– Очень романтично, – сказала Люда и засмеялась сквозь слезы.

Ее смех стал для Грушина знаком, и он бросился к ней. Обнял и изо всех сил прижал к груди.

– Мне делали промывание желудка, – пожаловался он, целуя ее в волосы и в ухо. – И уколы в разные места. Люда, я чуть не умер без тебя! Я идиот. Прости меня за то, что я наговорил тебе утром. Это была самая чудесная ночь в моей жизни. Твое тело столь прекрасно...

– Кх-м, – кашлянул за его спиной Астраханцев, который до поры до времени прятался в прихожей. – Я рад, что вы помирились, и с восторгом наблюдал за обязательной программой. Но произвольную программу, я думаю, вам стоит откатать где-нибудь в другом месте. А также оригинальный танец. Грушин, кажется, вы говорили, что у вас поблизости есть квартира?

– Он нас прогоняет, – засмеялась Люда Грушину в рубашку.

Ему стало тепло от ее дыхания, и сердце тоже сразу согрелось. Грушин слышал его – слышал, как оно ровно и сильно стучит, подтверждая, что он все сделал правильно.

– У тебя есть здесь какие-нибудь вещи? – спросил он у Люды.

– Где-то тут... Шляпа и сумочка...

– Тогда давай собираться.

– Мы пойдем к тебе?

– К нам, – тихо ответил он, поймав ее взгляд. – Ты ведь согласна остаться со мной навсегда?

Люда снова расплакалась, теперь уже счастливо, слезы стекали по щекам и исчезали в ее улыбке.

– Только я умоюсь сначала. Прежде чем пускаться в приключения, – сказала она и отправилась в ванную, жарко поцеловав Грушина в губы.

Как только она исчезла, к герою-любовнику подступил Астраханцев и тихо сказал:

– За вами должок, – и многозначительно пошевелил бровями.

– Люба взяла с меня слово, что я ничего вам про нее не расскажу, – на всякий случай предупредил Грушин.

– Не будьте свиньей.

– Ну, хорошо. У вас тут рядом вокзал, как мне кажется...

– Я взял билет на вечерний поезд до Орехова, – быстро сказал Астраханцев.

– У вас отличная интуиция, коллега. Да, и вот еще что. Тут в моем мобильном появилась новая информация.

Он открыл список контактов и выделил подсветкой нужную строчку. Сунул телефон Астраханцеву в руки и снисходительно наблюдал за тем, с каким жадным восторгом тот переписывает номер Любы.

– Только не вздумайте меня выдать.

– Идите к черту, – буркнул тот. – Она говорила про меня хоть что-нибудь хорошее?

– Э-э... Дайте подумать. Я находился под действием лекарств, так что отчетливо ничего не помню... А, вот! Люба призналась, что, когда вы ее обнимали, она была дико счастлива.

– Так и сказала – дико? – Астраханцев изо всех сил сдерживал эмоции, но дыхание контролировать не смог – грудь его начала бурно вздыматься.

– Именно дико, да. Думаю, у вас есть шанс.

– Почему она сбежала? Узнала про мою жену?

– Разумеется. Заглянула в ваш паспорт. Женщины любопытны, как белки. Вы еще только испугались, что они что-то заметят, а они уже это заметили.

– Что ж, спасибо, коллега.

– Взаимно. Почему-то мне кажется, что это не последняя наша встреча, – заметил Грушин, засовывая руки в карманы брюк.

– Серьезно?

– Думаю, вы еще не в курсе дела. Моя двоюродная племянница Лена – лучшая подруга вашей Любы. У нее у самой сейчас роман с моим лучшим другом. Так что, полагаю, у нас еще будет повод встретиться всей теплой компанией.

– Забегаете вперед, – нахмурился Астраханцев. – После того, что случилось, Люба может прогнать меня в шею. Отвергнуть то есть.

Грушин посмотрел на него снисходительно и изрек:

– Отвергнуть? Чушь собачья. Почитайте классиков! Женщины не отвергают мужчин, из-за которых льют слезы.

Глава 13

Поезд прибывал в Орехов на рассвете. Именно там вагоны под завязку наполнялись пассажирами. А до Орехова он обычно шел полупустой. Астраханцев сначала думал, что, раз пассажиров мало, он сразу увидит Любу на перроне. Но ему не повезло, и тогда он решил, что ничего страшного, Любу можно поймать и в Орехове, когда она будет выходить из вагона.

Однако, послонявшись по вокзалу, он понял, что ждать до Орехова у него не хватит терпения. Тогда он стал бегать вдоль поезда, к которому тонким ручейком текли пассажиры, и заглядывать в окна. К сожалению, многие из окон оказались занавешены, а из других ему строили рожи или показывали кулак. За пределами вокзала было темно, по платформам носился ветер, и люди зябко сутулились, ловили руками улетающие полы пиджаков и жакетов.

За две минуты до отправления поезда, предъявив проводнице билет, Астраханцев сосредоточил свое внимание на двух девушках, стоявших возле его вагона. Девушки были хороши собой и слегка рисовались, поигрывая сигаретами и пуская дым тонкими струйками. Они провожали подругу, которая уже засела в своем купе и раскладывала на столе запасенную провизию. Пользуясь своим природным обаянием, Астраханцев завязал с девушками разговор, узнал, что одну зовут Надя, а другую – Оля, очаровал, заставил кокетничать, после чего неожиданно попросил:

– Надя, а вы не могли бы мне помочь? Не в службу, а в дружбу.

– Пожалуйста, – слегка порозовела та, предполагая, что ее попросят о чем-нибудь простом и понятном. – Что нужно сделать?

– Нужно позвонить вот по этому номеру, – он сунул ей в руку свой мобильник, – и крикнуть пронзительным голосом: «Люба, в каком ты вагоне?!»

Если бы Астраханцев гавкнул и укусил ее за ногу, Надя и тогда удивилась бы меньше.

– А в чем прикол? – Она посмотрела на него ошарашенно.

– Прикол в том, чтобы узнать, в каком она вагоне.

– Это ваша жена?

– Моя жена сбежала в Прагу с любовником, – ответил Астраханцев.

Девушки захихикали. Дмитрий уже давно понял, что говорить правду гораздо выгоднее, чем сочинять всякие глупости. Главное – тебе никто не верит, и это прекрасно.

– Только вы должны крикнуть так, чтобы она от неожиданности испугалась и сразу сказала, в каком она вагоне, понятно? – никак не мог успокоиться он. – Справитесь?

– Не знаю, – ответила Надя и посмотрела на Олю.

Та бросила сигарету себе под ноги и затоптала каблуком. И потребовала:

– Дай мне мобильник! У меня голос противнее.

– Она права, – кивнула Надя. – Ее однажды в парке испачкали мороженым... Она так вопила, что кто-то вызвал МЧС.

– Отлично, – одобрил Астраханцев, потирая руки. – То, что нужно. Итак, поехали!

Он кивнул головой, давая добро, и Оля нажала на кнопку соединения. Связь была отличной, и когда Люба откликнулась и сказала: «Алло!», он услышал и испытал дикий восторг, что вот она, тут, совсем рядом!

– Люба!!! – гаркнула Оля таким страшным голосом, что у стоявшей тут же проводницы защемило межпозвоночную грыжу. – В каком ты вагоне?!

– В пятом! – испуганно крикнула в ответ та и тут же всполошилась: – Кто это?!

Оля небрежно захлопнула крышку телефона и подала его Астраханцеву со словами:

– Она в пятом.

– Девочки, вы – супер, – покивал головой тот и показал большой палец. – Огромное спасибо. Счастливо оставаться!

Он повернулся лицом к поезду, и проводница тут же сказала ему в спину:

– Ходить по вагонам строго воспрещается.

– А в туалет? – живо среагировал Астраханцев.

– В вашем вагоне два туалета и два пассажира. На каждого по унитазу.

– А в вагон-ресторан?

– Можно сделать заказ, вам все принесут в купе.

– Джентльмены не едят там, где спят! – гордо заявил Астраханцев.

– Вы собираетесь охотиться за своей Любой, – мстительно сказала проводница, слышавшая все до единого слова. – И багажа у вас с собой нет.

– Да, багажа нет, – признался Астраханцев и поглядел ей прямо в глаза. – У меня с собой только любящее сердце и безумная надежда на счастье. Один шанс на миллион, что Люба меня простит...

– А чего вы сделали-то? – спросила проводница, как-то сразу растеряв весь свой пафос. При слове «любовь» даже самые стойкие женщины распадаются на молекулы.

– Я должен был признаться ей в своих чувствах и струсил. А она ждала...

– Как же вы так? – ахнула добрая женщина и жалостливо спросила: – Ну, может, еще не все потеряно?

– Люба едет в пятом вагоне. Правда, я не знаю, в каком купе.

– Так можно узнать! – загорелась проводница.

На ней была кокетливая форма и туфли с красивыми лакированными язычками. Когда мимо проходил какой-нибудь мужчина, она приосанивалась. Было ясно, что романтические мечты все еще владеют ее сердцем.

– Сразу я ее огорошить не хочу, – понизив голос, признался Астраханцев. – Надо, чтобы у нее не было свободы маневра.

– Стратег, – похвалила проводница. – Идите в свое купе и сидите там. Когда тронемся, я за вами приду.

– Вы очень чувствительны, – сказал Астраханцев, преисполненный благодарности. – Вас ждет прекрасное будущее. Вы встретите красивого парня, который полюбит вас всей душой.

– Надо же – завернули. Вы, случайно, не писатель?

– Профессор литературы, – с достоинством ответил тот.

– Везет же некоторым, – пробормотала его новая союзница и погнала Астраханцева в вагон: – По местам!

В купе он был один и, как только поезд тронулся, стал пересаживаться с одного сиденья на другое, не в силах найти успокоения. Ему казалось, что Люба может уйти со своего места, или лечь спать и не открыть дверь, или еще бог знает что...

Перрон мчался за поездом все быстрее и быстрее и наконец оборвался. Замелькали фонари, словно гигантские спички с желтыми головками. Покинув хорошо освещенный вокзал, поезд вошел в ночь и побежал по рельсам, уютно покачиваясь. Проводницу звали Мариной. Разобравшись с билетом Астраханцева, она велела ему подойти к своей коллеге из пятого и ободряюще похлопала по плечу:

– Если вам дадут от ворот поворот, возвращайтесь.

– Спасибо, – поблагодарил тот.

Неожиданно Марина схватила его за запястье и, сведя брови к переносице, спросила:

– Вы будете объясняться в любви?

– Буду, – признался Астраханцев без тени смущения.

Смущаться можно, если ты еще ничего не решил. Или боишься своего решения. Он не боялся. Он был нацелен на Любу, как баллистическая ракета.

– А вы не врете?

– Не вру, а что?

– Первый раз вижу живого мужчину, который так влюблен, что гонится за девушкой на поезде. Прямо трепещу вся!

– Я тоже весь трепещу, – признался Астраханцев, которому скорее хотелось иди в пятый вагон.

От нетерпения он даже начал приплясывать и подталкивать Марину животом, чтобы она дала ему дорогу.

– Бегите, бегите, – поощрила она его. – Надеюсь, ваша девушка того стоит.

– Еще как стоит, – ответил Астраханцев и действительно побежал.

Его мотало из стороны в сторону, и он то и дело стукался плечом о двери купе или о поручень, идущий вдоль окна. Ему было больно, но он не обращал внимания.

Никакой проводницы в пятом вагоне не оказалось, и Астраханцев, не в силах ждать, когда она вернется, начал стучаться в каждое купе и дергать за ручку. Один раз ему открыл встрепанный мужик в трусах и в майке, во второй раз появились удивленные физиономии студентов, распивавших спиртные напитки, судя по запаху, не очень высокого качества. В третьем купе никого не было, а возле четвертого он почему-то замер, словно его толкнули в грудь. Приложил ухо к двери и услышал знакомый голос, который жалобно звал:

– Дима! Дима!

Он сразу решил, что Любе совсем плохо, что она лежит на узкой вагонной койке бледная, едва дыша... Он дернул дверь с такой силой, что едва не вывернул себе руку.

– Я здесь! – воскликнул он и шагнул в купе.

* * *

Люба сидела возле окна, выключив верхний свет, и смотрела в ночную бездну за окном. В темноте мельтешили ветвистые деревья, время от времени выныривали какие-то тоскливые переезды, большие станции, залитые операционным светом, или группы домов, жавшихся друг к другу в поисках тепла и поддержки.

У Любы болела душа, и она все никак не могла ее убаюкать. Чего она только себе ни говорила... Что в жизни всякое случается, что ей еще не восемьдесят лет, у нее все впереди, она обязательно встретит хорошего человека и выйдет за него замуж. Эти мантры не приносили ей облегчения. Даже дышать было трудно, как будто она простудилась. И ее знобило, хотя она могла бы поклясться, что ничего общего с простудой ее озноб не имеет.

Проводница принесла чай с лимоном и озабоченно спросила, глядя на ее бледное лицо:

– У вас температура?

– Нет. Это любовный вирус, – ответила Люба, кутаясь в кофточку. – Он попал в мою кровь, и теперь – все, так просто от него не избавиться.

– Шутите! – неуверенно усмехнулась та. – Может быть, выпьете жаропонижающее?

– Таблетки эту заразу не берут, – пожаловалась Люба. – Как с ней бороться, я не знаю, но смутно догадываюсь, что течение болезни будет тяжелым. Да и полного выздоровления никто не гарантирует.

– Вы так складно говорите, как будто это правда. – Проводница покачала головой и добавила: – Меня Юлей зовут. Если что – обращайтесь.

Люба выпила чай маленькими глотками, стараясь думать только о будущем, а не о прошлом. Потому что при воспоминании об Астраханцеве вирус в ее крови активизировался, и она мучительно стонала, тихонько стукаясь лбом о вагонное стекло. В тот момент, когда терпеть больше стало невозможно, Люба с жуткой тоской, на которую, вероятно, откликнулись все волки в окрестных лесах, позвала:

– Дима! Дима!

В тот же миг дверь с грохотом отвалилась в сторону, и на пороге купе возник Астраханцев – мрачный и прекрасный, как демон ночи.

– Я здесь! – воскликнул он и шагнул внутрь.

От неожиданности Люба подпрыгнула на месте, мотнула головой и больно стукнулась затылком о стенку купе.

– Вот зараза! – воскликнула она и против воли поморщилась.

– Это я – зараза? – трагическим голосом спросил Астраханцев, одним сильным рывком задвинув за собой дверь. Дверь отрезала их от всего остального мира, и они остались в полумраке одни. – Ну да. Зараза. Но у меня есть оправдание, и вам придется его выслушать!

Он плюхнулся на соседнее сиденье, оказавшись с Любой лицом к лицу.

– Оправдание! – хмыкнула та. Вид у нее был воинственным – глаза горели, губы были сжаты в тонкую линию. – Как вы вообще сюда попали?

– Гнался за поездом, – коротко ответил тот и потребовал: – Перестаньте так на меня смотреть. Я чувствуют себя промокашкой, которую хотят разорвать на мелкие клочки.

– Вы меня гнусно обманули!

Когда Астраханцева не было рядом, Люба ощущала себя самым несчастным существом на свете. Но стоило ему появиться, как ей немедленно захотелось выместить на нем все свои обиды.

– Да, я вас обманул, – скорбно согласился он. – Но не гнусно, без злого умысла. Я обманул вас от растерянности.

– Никакой вы не Грушин! Что, съели?

– Мы с вами сейчас говорим об отношениях, – сварливо ответил тот. – И тут фамилия не имеет никакого значения.

– Вы не можете говорить об отношениях! – выпалила Люба, раздув ноздри двумя маленькими наперстками.

– Почему это вы лишаете меня такого права? – искренне возмутился ее недавний обидчик.

– Потому что вы женаты!

Это была бомба, которой предстояло взорвать его самоуверенность. Вместо того чтобы рухнуть и рассыпаться пылью, Астраханцев фыркнул и пренебрежительно махнул рукой, словно отгонял от себя обвинение, как докучливую муху.

– Да было бы вам известно, с женами иногда разводятся, – заявил он. – Жена – это спутница жизни, с которой можно до определенного момента идти по одной дороге... А потом взять и свернуть в сторону.

– И какой же тропой вы теперь собираетесь пробираться по жизни? – съехидничала Люба, сложив руки перед грудью. – Тоже мне, архар!

Всем своим видом она демонстрировала недоверие и насмешку. Астраханцева это страшно завело.

– Я думал, вы настоящая женщина! Проницательная, понимающая... А вы!

Он вскочил на ноги и развернул плечи. Люба тоже вскочила вслед за ним, словно подброшенная пружиной.

– А я игрушечная! – желчно ответила она и накинулась на него, наступая и тесня к закрытой двери, в которую Астраханцев в конце концов уперся спиной: – Что я должна была понимать?! Я попала не в ту квартиру, а ты мне ничего не сказал! Я принимала тебя за будущего мужа!

Люба вытянулась в струнку, задрав голову, но все равно чувствовала себя канарейкой, пытающейся запугать страуса.

– Может, я и есть твой будущий муж? – неожиданно для себя ляпнул Астраханцев. Сказать по правде, он не собирался так сразу сдаваться, учитывая ее настроение. Поэтому тут же добавил: – И почему это ты так нахально перешла на «ты»?

– Потому что... Потому что...

– Потому что – что? – спросил он насмешливо, ощутив наконец твердую почву под ногами.

– Потому что ты дурак! – выкрикнула Люба и стукнула его кулаком в диафрагму.

– Уй! – воскликнул Астраханцев, согнувшись. – Чувствую, ты уже не в силах контролировать эмоции. Дурак – это почти что объяснение в любви.

Он схватил Любу за запястье, она замахнулась на него другой рукой, но и та через секунду оказалась в плену.

– Я понимаю, что вел себя именно как дурак. – Астраханцев прижал ее кулаки к своей груди. – Я знаю, что женщинам хочется, чтобы все было, как положено, – ухаживания, цветы, театры, конфеты в коробках сердечком, открытки на День Святого Валентина, четыреста телефонных звонков в день безо всякого повода...

Слушая его, Люба вспомнила вдруг, как ехала в Москву. И как ей было плохо оттого, что впереди ждала отвратительная определенность – Грушин сначала привыкнет к ней, а потом сделает предложение. И она плакала – еще как! – оттого, что ей хотелось не скучного брака по договоренности, а сумасшедшего любовного романа, страстей, о которых можно будет потом рассказывать внукам. Ее собственная бабуля хвасталась тем, как любимый похитил ее из дому накануне свадьбы и как они рванули через лес в буранную ночь, а за их санями, бегущими по лесу, погналась стая волков. Потом к волкам присоединились родственники брошенного жениха, готовые к расправе... Бабуля рассказывала эту историю сто тысяч раз, и сто тысяч раз Любино сердце сжималось от восторга.

Да, ей хотелось невозможного романа... Но разве она не получила желаемого?! Она явилась в дом к совершенно незнакомому типу, потребовала выделить себе комнату и принялась устанавливать с ним теплые отношения. В итоге влюбилась в него по уши, а потом обнаружила, что это никакой не будущий жених, а вообще непонятно кто!

Именно в тот миг, когда Люба поняла наконец, что мечта ее исполнилась и что она попала в самый центр любовного приключения, вся ее злость исчезла, как будто ее и не было никогда. Она тотчас обмякла в руках Астраханцева и, вместо того чтобы рваться из крепких объятий, внезапно прижалась щекой к его груди.

– Хорошо хоть, что у вас с Грушиным имена одинаковые, – пробормотала она. – Не придется переучиваться. Кстати, на День Святого Валентина я хочу не конфеты, а кольцо. Почему-то мне кажется, что теперь мы пойдем общей тропой... Если вы, профессор, все же догадаетесь, наконец, меня поцеловать!

* * *

Две проводницы – Марина и Юля – стояли возле служебного купе, вспоминая все свои романы. Особенно те, что случились с ними в юности. Какие-то сумасшедшие, головокружительные, с жуткими ссорами и страстными примирениями, с ночными побегами из дома, ревнивыми истериками и клятвами верности.

Когда накал страстей в купе, где происходило объяснение в любви, достиг апогея, из ближайшей к ним двери вывалился встрепанный небритый мужик в майке и, заметив проводниц, возмущенно воскликнул:

– Да что же это такое, в самом-то деле?! Спать не дают. То плачут, то смеются!

На его голос вышли и другие пассажиры, недовольно хмурясь и поддакивая – да, надо немедленно остановить это безобразие!

– Остановить это безобразие совершенно невозможно, – строго сказала Юля, поправив форменный китель. – Там мужчина в любви объясняется.

– Они встретились в Москве, и у них завязался жуткий роман, – сообщила Марина, гордясь собственной осведомленностью. – Она думала, что он сделает ей предложение, а он испугался. А когда она села в поезд, тут-то он и прозрел!

– И погнался за пятым вагоном, – перебила Юля. – У меня теперь вагон счастливый.

Пассажиры, ворча, начали расходиться по своим купе. Никто не потребовал, чтобы объяснение в любви немедленно прекратили.

– Жене позвоню, – сказал заспанный мужик в майке, покачав головой. – Хорошо, что разбудили. А то я заснул и забыл ей сообщить, что все в порядке, еду, мол...

Когда коридор снова опустел, Юля посмотрела на Марину и сказала заговорщическим тоном:

– Получается, что любовь – это вирус. Видишь, и этого зацепило. Начинается с кого-то одного, а потом накрывает всех, кто оказывается поблизости.

– Эх, что-то меня этот вирус уже лет пять как не берет, – вздохнула Марина и отправилась в свой вагон.

Возле служебного купе стоял иностранец и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. «И почему это их сразу от наших отличить можно? – удивленно подумала Марина. – Вот хоть голым он появись, а все равно ясно, что из какой-нибудь благополучной Швеции приехал. В крайнем случае, из Канады». Иностранец был блондинистым, с выразительным лицом и невинными глазами законопослушного гражданина.

– Вы есть здесь главный? – спросил он на ломаном русском.

– Чаю хотите? – устало спросила Марина. – С лимоном и сахаром? Подождите, из какого вы купе? Я не помню, чтобы проверяла у вас билет.

– Вы очень, очень красивый женщин, – неожиданно сказал иностранец и прижал руку к груди. – Я не хочу чай. Я хочу с вами дружиться. Я видел, как вы проходить мимо моего вагона взад и вперед... Я сходить с ума!

– А жена у вас есть? – спросила Марина, все еще не желая признать, что она не только проводница, но и «очень красивый женщин».

– Жена нет, но я очень хотел бы иметь, – кивнул иностранец. – Я не гулять ночь, я хочу знакомиться по-серьезному! Ваш красота меня покорить, да!

Марина сделала глубокий вдох и пробормотала:

– Вирус как есть.

«Надо будет по всему вагону пройти, проверить, все ли в порядке, – подумала она. – Может, от меня еще кому счастье перепадет. Пусть всех накроет, мне не жалко!»

Рассказы победителей конкурса романтической комедии

Летом рекомендательный сервис www.imhonet.ru пригласил меня стать Президентом клуба любовного романа и вместе провести конкурс романтической комедии. Мне предстояло оценить рассказы, которые в течение двух месяцев присылали те, кому по душе этот интереснейший жанр. Работ пришло много. Я была потрясена невероятным количеством творческих открытий и многообразием тем. Но конкурс есть конкурс, поэтому победителей только трое, и именно их рассказы включены в эту книгу. Я надеюсь, что и вы, дорогие читатели, получите удовольствие от этих замечательных произведений, которые стали настоящими находками нынешнего лета.

Галина Куликова

Инна Живетьева

Всего одна ночь в году

Скоро должны были прийти девчонки, а у меня еще и конь не валялся. Хотя... я оглядела комнату. Скорее уж гипотетическая лошадь отлично порезвилась тут со товарищи. Надо же, вдвоем с котом и так захламить квартиру всего за неделю. На прошлых выходных убиралась! И дернул меня черт согласиться, мол, да, будем гадать у меня в ночь на рождество. Мы – это три подруги, оставшиеся в новом году без мужчин. Я в сто двадцать первый раз твердо решила не мириться с Антоном. Аленка преподавала в экономическом колледже, где с сильным полом была напряженка. Ксюха, напротив, трудилась в исключительно мужском коллективе, но ей мешала репутация «своего парня» и стойкое отвращение к служебным романам. Под лозунгом «Любовь приходит и уходит, а работа остается» она являлась в офис исключительно в штанах и резалась с программистами в Doom.

Звонок грянул, когда я сооружала салат и думала, чем заменить крабовые палочки. Купить их, конечно же, забыла. Можно – яблоками, решила я и пошла открывать.

Девчонки влетели в квартиру и вывалили на меня пакеты с фруктами. Оранжевые мандарины весело покатились по коридору.

Ксюха, разматывая шарф, ткнула пальцем в мирно спящее животное.

– А чего это у тебя кот клубится?

– Что делает?

– Клубится! Я точно знаю, когда они вот так сворачиваются и прячут нос, будет похолодание.

– Тебе этого мороза мало? – простонала Аленка, растирая уши.

Я перебила:

– Вы штопор принесли?

Подруги переглянулись с виноватым видом, и я поняла – штопора не будет.

– Надо идти по соседям, – вздохнула Аленка.

– Вот вы и идите, а мне тут еще жить.

Я вручила им бутылку и вернулась на кухню – спасать остатки колбасы от разбуженного кота. Ну почему у нас вечно бардак? Когда я позволяю себе это замечание вслух, Ксюха обычно добавляет: «Да, лучше бы бордель». Эх, да где их, мужиков, взять?

Через несколько минут пришлось снова оторваться от салата и идти открывать дверь.

Наконец мы устроились в комнате, Ксюха разлила вино по бокалам.

– Ну? За что пьем?

– Разбудите кота, – потребовала я.

– Зачем? – удивилась Аленка.

Ксюха дернула животное за ухо.

– Только нежно! Затем. Он сейчас выдрыхнется, а потом будет всю ночь по мне скакать.

– За что пьем? – не отвлекалась Ксюха, как самая целеустремленная из нас.

– За любовь, естественно, – ответила я, и мы выпили.

Аленка отставила бокал.

– Чур, я первая гадаю. Только не знаю как.

– Можно с зеркалами, свечи у меня есть.

Подруга села за компьютерный стол, прислонила одно зеркало к монитору, другое установила напротив. Мы с Ксюхой поставили зажженные свечи, я щелкнула выключателем.

– Суженый-ряженый, суженый-ряженый... – бормотала Аленка.

Мы сопели за ее спиной.

– Не получается, – через пару минут разочарованно сказала подруга.

Я вручала каждой по бокалу.

– Надо выпить.

– За что? – спросила Аленка.

– За нас, красивых, – провозгласила Ксюха. – И пусть удавятся те, кому мы не достанемся.

Мы одобрили тост хрустальным звоном.

– Суженый-ряженый, суженый-ряженый...

Потом мы выпили за рождество, и я опять разбудила кота. Потом – за романтические знакомства. После – за денежное благополучие и за то, чтобы всегда были платья нужного цвета и размера.

– Заряженный, обряженный, тьфу, суженыйряженый...

Неоднократно разбуженный кот дрых под столом, явственно похрапывая.

Пламя свечи колыхнулось, и я увидела в зеркале мужскую фигуру...

Алена взвизгнула и свалилась со стула. Я села на пол. Ксюха громко икнула, прикрываясь пустым бокалом.

Посреди комнаты стоял добрый молодец с русско-народным лицом. В смокинге. На крахмальной рубашке топорщился галстук-бабочка.

– Этт-то что? – заикаясь, спросила Ксюха.

– Суженый я, – степенно ответил молодец и призывно обратился к застывшей Аленке. – Что же ты, красавица, меня не встречаешь?

– Ой, девочки, я, кажется, пьяная, – пролепетала она.

– Спокойно! – твердо сказала Ксюха. – А не женат ли ты, суженый?

– Нет! – тут же отмазался коллективный глюк.

– А детишек, случаем, на стороне не имеется?

– Да какие детишки, один я, как перст!

Ксюха обрадовалась.

– О, сирота! Без свекрови! Это вариант.

– Какой вариант, сдурела? – зашипела я. – Мы, кажется, до белой горячки допились.

– Ой уж! – Она высокомерно глянула на полупустую бутылку «Кагора».

Аленка взяла себя в руки и поинтересовалась:

– А ты каких женщин любишь – худеньких, полненьких? Блондинок, брюнеток?

– Таких, как ты, – плотоядно глядя на стройную белокурую Аленку, ухмыльнулся мужик.

– Но-но! Без рук, – встряла Ксюха, ее больше интересовали материальные вопросы. – Квартира есть?

– Есть, двухкомнатная, в центре. Машина, гараж, телевизор, компьютер, холодильник, посудомоечная машина.

– Хватит, – остановила Ксюха и спросила у Аленки: – Берешь?

– Надо подумать.

– Думай, – разрешила я и панибратски обратилась к чужому суженому: – Эй, ты, ползи сюда.

Мужик послушно встал на четвереньки, не жалея шикарного смокинга, и двинулся к столу. На финише я вручила ему бокал с вином и вилку. Он с удовольствием выпил и приналег на закуску.

Ксюха возмутилась:

– Девочки, он нас обожрет!

– Мужчин надо кормить, – заступилась Аленка.

Мужик благодарно ей покивал, не переставая жевать.

– Вот-вот, а потом они залегают на диван и отращивают пузо, – напророчила я.

– Животы от пива растут, – возразила Аленка. – А здоровая пища еще никому не помешала.

Ксюха тут же уцепилась:

– Мужик, ты пиво любишь?

Тот расцвел в улыбке. Пиво он явно любил.

– А что еще любишь? – поинтересовалась я.

Суженый подумал.

– Бильярд.

– А еще? Девочки, разбудите кота!

– Женщин, – потупился суженый.

– Ничего себе! – ахнула Аленка. – Бабник, игрок и алкоголик!

– Ну, это ты как-то сурово, – сказала я. – Сначала надо узнать его получше.

– В шею, – отрезала Ксюха.

Аленка решительно тряхнула волосам.

– Не хочу!

– Узнать получше?

– В шею?

– Его – не хочу, – ткнула она пальцем в суженого.

Мужик обиженно посмотрел на нее и растаял в воздухе. На ковре осталась валяться вилка с насаженным куском колбасы. Разбуженный кот неторопливо подобрался к ней и припал с урчанием.

– Так, – сказал Ксюха, – сейчас я буду гадать.

Она вышла в коридор и вернулась с сапогом в руке. Спросить, зачем он, я не успела. Подруга прицелилась и запустила обувкой в открытую форточку.

– Ты что? – заорала я, подскакивая к окну и пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте.

– Надо же так напиться, – укоризненно покачала головой Аленка и ухватилась за стол, чтобы не потерять устойчивое положение.

– Бестолочи! Куда он носком упал, оттуда и мой суженный придет.

– Ага, в милицейской шинели, – добавила я. – И будет с тобой ровно пятнадцать суток.

– А-а-а-а... – ответила Ксюша, показывая дрожащей рукой мне за спину.

Я обернулась. Из глубины двора всплывала летающая тарелка, переливаясь огоньками, точно новогодняя елка. Казалось, сейчас радостно заорет металлический голос с китайским акцентом: «Джингл бенс! Джингл бенс!» Поднявшись до уровня окна, тарелка остановилась. На ее макушке откинулась крышка, и появился улыбающийся молодой человек с Ксюхиным сапогом в руках. Белозубо улыбнувшись, он каким-то образом умудрился просочиться в форточку.

– Джеймс Бонд, – выдохнула Ксюха.

– Блин, – сказала я.

Аленка молча закивала, точно автомобильный болванчик.

– Тридцать лет. Не женат, детей нет. Заработок стабильный, дом в пригороде, машина, – отрапортовал новый кандидат.

– Блин, – согласилась со мной Ксюха и забрала у суженого сапог. – Надо выпить.

– Нету, – отозвалась Аленка, вытрясая себе в бокал последние капли кагора.

Джеймс Бонд пошарил у себя за пазухой и выудил шампанское.

Ополовинив бутылку, мы уставились на кандидата. Тот цвел улыбками и ухаживал за тремя дамами одновременно. Притихшая Ксюха торопливо затирала винное пятно на джинсах.

– Ну, как тебе? – спросила я.

– Не знаю пока, – непривычно застенчиво пробормотала подруга.

Мы с Аленкой переглянулись и вышли на кухню.

– Зашибись, – сказала я.

– Да уж, – согласилась Аленка, хозяйственно составляя в раковину грязные тарелки.

– А Ксюха-то, Ксюха, прям другой человек.

Мы перемыли посуду и, не найдя другой уважительной причины, вернулись в комнату. Ксюха сидела с лицом сладкой идиотки и не сводила взгляда с Джеймса.

– Ксюша... – пролепетала Аленка.

Я торопливо схватила гадательное зеркало и сунула Ксюхе под нос.

Та несколько секунд рассматривала себя, сначала все так же дебильно улыбаясь, потом с нарастающей тревогой.

Суженый встрепенулся и заговорил на диво хорошо поставленным голосом:

– Ксения, вы самая удивительная женщина, которую я когда-либо встречал. Теперь, когда я узнал вас, годы жизни до этого дня кажутся мне серыми и пустыми.

Подруга жеманно хихикнула и разгладила джинсы на коленях. Я неумолимо развернула зеркало.

– Нет, конечно, если ты всю жизнь собираешься жить с такой рожей – твое дело.

– Ну девочки, – проныла она. – Один раз почувствовать себя...

Я перебила:

– Дурой!

Ксюха вздохнула.

– Да, не пойдет.

Джеймс Бонд оскорбленно вскочил и ракетой вынесся в форточку. Гулко захлопнулся люк и тарелка, дребезжа, взмыла к звездам. Ксюха шмыгнула носом, глядя вслед исчезающим огонькам.

– А ты гадать не будешь! – повернулась ко мне Аленка.

– Это еще почему? Вам можно, а мне нельзя? Так, где моя ложка!

Я отковыряла кусочек свечки и принялась растапливать на огоньке зажигалки. Металл почернел, воск начал шипеть и булькать. Ксюха пододвинула тарелку с водой, я зажмурилась и вылила содержимое ложки.

– Вроде голова, – задумчиво сказала Алена, разглядывая застывшее пятно.

– Да, с большим носом, – подтвердила Ксюха.

У меня екнуло сердце, и тут же зазвонил телефон. Я сняла трубку.

– Алло! – сказал знакомый голос. – Ирина, я тут подумал...

– Нет! – закричала я. – Никогда, ни за что, лучше дурой с Джеймсом!

В трубке пикали гудки. Я орала, пока Ксюха не отобрала у меня телефон.

– Надо выпить, – сказала я, хватая бутылку с остатками шампанского.

Черт наблюдал в подзорную трубу, как из подъезда вышли две весьма нетрезвые дамы. Третья махала им из окна салфеткой. Рядом на подоконнике сидел выспавшийся кот.

– Нет, ты видел таких дур? – возмущенно сказал черт ангелу. – Всего одна ночь в году, мы им такие варианты предлагали! Все, как хотели! А они?

Ангел меланхолично пожал плечами:

– Женщины... Стоит им получить то, что желают...

Он не договорил.

Тускнела луна. Рождественская ночь подходила к концу.

Ирина Комиссарова

Пентюх Петров

– Петров, – сказала Наташка сурово. – Ты почему мне замуж не предлагаешь?

– А чего тебе, так плохо? – апатично поинтересовался Петров, сосредоточенно потирая круглый белобрысый затылок.

– Дело не в том, что плохо. – Наташка нахмурилась. – А в том, что в определенном возрасте женщине хочется стабильности.

– Женщине в возрасте? – переспросил Петров. – Хы-хы-хы.

– Именно. Раньше, между прочим, женщина в двадцать лет считалась старой девой.

– Да ну? – Он потер шелушащийся нос. – Это где?

– На Руси, вот где. В России.

– Да ну, – повторил Петров. – Это, может, на селе...

Наташка вдруг так разозлилась, что лицо у нее пошло некрасивыми красными пятнами.

– Всё, Петров, – прошипела она. – Раз ты ко мне так относишься, то... Все!

От возмущения волосы у нее на голове зашевелились, как змеи Медузы Горгоны.

– Да как так-то? – удивился тот. – Ты куда?

– Потом узнаешь, – отрезала Наташка. – Потом. Только поздно будет. Ухмыляйся, ухмыляйся... Скоро перестанешь.

Она развернулась на сто восемьдесят градусов и полетела прочь, почти не касаясь каблучками земли. Как разъяренная гарпия. Ну или Горгона – она, кажется, тоже умела летать. Напрасно Петров кричал вслед: «Э! Э!» и «Честное слово, я не ухмылялся!» – Наташка осталась непреклонна. «И не вздумай мне звонить!» – крикнула она через плечо в качестве последней точки над «и».

«Правильно мама говорила, что он пентюх, – злобно думала она. – Пентюх и есть. И гадина. Ухмыляется он... Между прочим, это мужчина должен добиваться руки женщины, а не наоборот. Вон Карасюк, между прочим, добивается. Второй, между прочим, год».

Наташка закусила губу и вытащила из сумочки телефон.

– Я сейчас подъеду к универу, – сердито сказала она в трубку. – Жди меня у входа.

И не дожидаясь возражений, дала отбой. Звонила она не Карасюку, а вовсе даже Пашке Синельникову. Синельников учился на социологическом и был ужасно, просто даже возмутительно крут. Вообще говоря, крут был не он сам, а его папа, но не вызывало сомнения, что Пашка в самое ближайшее время тоже развернется на полную катушку. Несколько раз он подвозил Наташку домой на своей «Тойоте», и старушки у подъезда каждый раз взволнованно шушукались. Мама души не чаяла в Синельникове и, значительно поднимая брови, говорила, что за ним любая девушка будет как за каменной стеной. Наташка равнодушно пожимала плечами. Конечно, как за стеной – он такой же непробиваемый и неинтересный.

И нахальный. Когда Наташка добралась до универа, прошло от силы полчаса, а по Пашкиной физиономии казалось, что он ждет тут целые сутки.

– Ну чего за дела? – прогудел он недовольно. – Торчу здесь, как...

– Слушай, – перебила его Наташка. – Ты меня в ресторан недавно приглашал?

– Не помню, – пожал плечами Синельников. – А чего?

Наташка тяжело вздохнула. Уж чем-чем, а обходительностью Синельников определенно не страдал.

– Не придуривайся, – раздраженно сказала она. – Ты меня раз в месяц куда-нибудь приглашаешь, а я каждый раз отказываюсь.

Пашка щелкнул зажигалкой.

– Почему? – спросил он так, словно Наташкины слова были для него новостью.

– Потому что у меня уже есть парень! Вернее, был.

– М-м, – кивнул Синельников, затягиваясь «Давидофф». – И чего?

«Какой пень, – мелькнуло у Наташки в голове. – Жуть. По сравнению с ним Петров просто гений».

– Ты, может, хочешь, чтобы я тебя опять пригласил? – поинтересовался Синельников, почесывая ухо.

– Нет, это, может быть, ты хочешь? – уже начиная терять терпение, спросила Наташка.

Синельников сделал рот буквой «О» и выпустил круглое колечко дыма. Выражение лица у него при этом было весьма дурацкое.

– Можно, – сказал он весомо, выждав минутную паузу. – Я тебе позвоню вечерком.

Наташка не удостоила его ответом. Шагая к корпусу, она мысленно решила, что вечером отошьет Пашку самым решительным образом. Чтобы знал. То-то он озадачится... Нет уж, Синельников всетаки не вариант, будь у него даже три «Тойоты». И «Лексус» впридачу. Второго такого чурбана свет не видывал.

Мобильный в сумочке робко запищал. «Петров», – подумала Наташка, снова суровея. Однако эсэмэс было не от Петрова, а от Карасюка. «Почувствовал, наверно, что появился шанс», – усмехнулась Наташка, сразу почувствовав себя роковой женщиной и объектом всеобщих желаний. Петров, конечно, просто бессовестно избаловался и упустил из виду, что такие, как она, на дороге не валяются. Она, между прочим, уже сто раз могла выйти замуж, если бы захотела.

– Здорово, Львовна, – перекрывая шум голосов в холле, крикнул Васечка Глинский, самый обаятельный мальчик на курсе. А то и на целом факультете.

Когда-то у Наташки был с Васечкой короткий и бестолковый роман. Встречались-встречались, хохотали и целовались в подъезде, а потом как-то незаметно перестали. Остались друзьями. И очень просто. С Васечкой все было просто.

«Не то, что с Петровым», – угрюмо добавила мысленно Наташка.

– Ты чего такая злая? – весело спросил Глинский. – Дай конспекты по истории.

– Не дам, – сказала Наташка. – А злая, потому что с Петровым разошлась.

– Ого, – все так же весело удивился Васечка. – А я думал, вы вот-вот поженитесь.

– Я тоже думала. – Наташка негодующе сдула челку со лба, как будто челка была во всем виновата. – А теперь передумала.

– Ну! Ты что, вообще не хочешь замуж? В принципе?

– В принципе как раз хочу. Но не за Петрова.

– Ну, выходи за меня, – совсем развеселился Глинский. – И дай конспекты.

«Забавно было бы, – подумала Наташка. – Мама в обморок упадет от неожиданности. А Петров умрет от ревности».

– Сейчас вот возьму и поймаю тебя на слове, – сказала она, усмехаясь.

– Ну, лови. – Васечка широко раскинул в стороны руки, словно собирался немедленно рухнуть в Наташкины объятия.

– Дурень ты, Глинский, – укоризненно покачала головой она. – Разве такими вещами шутят?

– А чего сразу «шутят»? Меня мать постоянно агитирует: женись-женись. Ты красивая и характер у тебя нормальный, когда не злишься... Поживем, не понравится – разойдемся. Ты готовить умеешь, Львовна?

Наташка закатила глаза и направилась в аудиторию.

«Ужасный обалдуй, – осудила Наташка Глинского. – Даже Петров куда ответственней, хоть и пентюх... Зато Васечка симпатичный. Все девчонки обзавидуются. И веселый. Вот только брак – это не хиханьки. „Не понравится – разойдемся“, ну уж нет. Она не по парку гулять намеревается, а семью строить... Интересно, этот обнаглевший Петров даже не собирается звонить? Мириться с ним никто и не думал, но хотя бы извиниться за свое хамство он может?»

Петров не звонил. Зато во время лекции пришла еще одна эсэмэска от Карасюка с просьбой как можно скорее встретиться и поговорить. Наташка озабоченно наморщила лоб и, поразмыслив, отправила Карасюку ответное послание.

Хотя она ни словом не обмолвилась о разрыве с Петровым, Карасюк, судя по всему, и впрямь имел недюжинные телепатические способности. Едва завидев Наташку, он с ходу, ни секунды не мешкая, предложил ей руку и сердце. Конечно, он делал это не впервые, но никогда еще его предложение не приходилось настолько кстати.

«В самом деле, – думала Наташка, пристально разглядывая Карасюка, точно видела первый раз в жизни. – Если так подумать... Нет, а в самом деле... Он, конечно, не такой мистер Твистер, как Синельников, и не такой обаяшка, как Васечка, зато ужасно положительный и надежный. И верный. Вон сколько меня добивается... Он-то не будет воспринимать меня как само собой разумеющееся, как этот мерзавец Петров, который за весь день даже не соизволил позвонить».

Если разобраться, у Карасюка не было никаких существенных недостатков. Да и к женитьбе, судя по всему, относился всерьез. Обещал создавать для Наташки достойные условия и заверял, что она никогда не пожалеет, если согласится выйти за него замуж. «И ведь создаст, – сказала себе она. – Он ужасно цельный».

– Ладно, – сказала Наташка. – Ты иди. Я до дома сама доберусь. Как раз все обдумаю.

На самом деле не собиралась она ничего обдумывать. Все яснее ясного. У нее возраст, ей нужно вить гнездо и хранить очаг. А Карасюк, если уж на то пошло, – практически идеальная кандидатура. Во всех отношениях лучше Петрова. Как там – из двух зол выбирают меньшее... Нет, не то. От добра добра не ищут, вот. Вечером она осчастливит Карасюка согласием, и он будет всю жизнь носить ее на руках.

– Иди-иди, – повторила она.

Карасюк торопливо закивал и зашагал в сторону метро.

«Вот так вот, – сказала себе Наташка. – Вот так вот, Петров. А я тебя предупреждала... Теперь поздно. Даже если ты меня на коленях будешь умолять. Так тебе и скажу: поздно, Петров, раньше надо было думать».

Телефон в сумочке требовательно заверещал. Наташка вытащила его наружу и взглянула на дисплей.

Звонил Петров.

Сжав губы в тонкую вредную линию, Наташка нажала кнопку приема.

– Тебе чего? – В ее голосе звенели ледяные сосульки. И сталь тоже звенела.

– Э-э... – произнес Петров робко. – Ты, Натка, что ли, еще сердишься? Ты, это, ты все неправильно поняла. Ты, может, думаешь, что я против на тебе жениться? Так я не против, а наоборот!

Наташка непроницаемо молчала.

– Слышишь? – нерешительно осведомился Петров. – Ну ты чего? Я ж, это, как его...

– Дурак, – язвительно подсказала Наташка.

– Ну да, ну пусть дурак... Ну прости дурака. Я ж тебя, это... ну ты понимаешь... Очень-очень!

– Ты целый день прождал, чтобы мне это сообщить?

– Ты ж сама не велела звонить, – удивился Петров. – Короче. Хочешь, прям щас пойдем подадим заявление?

Наташка выдержала драматическую паузу.

– Поздно, Петров, – сказала она грустно. – Поздно. Раньше надо было думать.

Она нажала на отбой и глубоко вздохнула. Потом встряхнула волосами и изо всех сил поспешила домой.

«Эх, – думала она на бегу, – как же все-таки быстро может измениться жизнь. Р-раз – и нате вам пожалуйста. Главное – знать, чего хочешь. И с кем».

Она влетела в подъезд и, не дожидаясь лифта, запрыгала вверх по ступенькам.

С грохотом ворвавшись в квартиру, Наташка рухнула на диван и засмеялась. На шум пришла мама и вопросительно посмотрела на дочь.

– А я тут замуж выхожу! – объявила Наташка радостно.

– Прямо тут? – спросила мама. – Ну и за кого?

В Наташкиных глазах заплясали маленькие, но очень счастливые чертики:

– За Петрова, мам, конечно, за этого бессовестного пентюха Петрова. За кого же еще?

Дмитрий Шеварухин

Супер-Бабай

Все началось как всегда, от скуки и безденежья. На дворе стоял месяц май. Сидели мы впятером у Генкиного гаража, потягивали дешевое пиво, от которого бы все жители Велкопоповицка вымерли бы, как тараканы от дихлофоса. Бабай жаловался нам, что свою девушку не может порадовать даже походом в дешевую кафешку. Мы сочувственно вздыхали и пытались, как-то успокоить его. И тут Гена достал старенькую кассету, зашел в гараж. А там у него отец в свое время электричество провел, ну и поставили там старый магнитофон. Зарядил Генка в него кассету. Зашипело, затрещало чтото непонятное.

Я спросил:

– Ген, это что, Мерилин Мэнсон с Борисом Моисеевым распеваются?

Генка потрошил магнитофон и соединял какието проводки.

– Да это я кассету просто на улице нашел, решил вот послушать, что там.

И в этот момент из мафона пошла чистая запись. Мы были просто в восторге.

Играл: Bobby McFerryn – Don’t Worry be happy. Мы начали улыбаться, щелкать пальцами, подсвистывать и подвывать в такт.

– У-уу-уууу-ууу-у-у!! Донт вори би хепи!

Настроение улучшилось, прилив позитива сделал свое дело и у нас начали рождаться свежие идеи, как помочь Бабаю. Кстати, Бабаем его начали звать не мы, а его родители. За то, что он все, что узнавал, пытался применить на практике. А так как многое он узнавал от Фунтика, последствия их деятельности поражали своими разрушительными последствиями.

Но на этот раз нас удивил не Фунтик, а Пашка. Будучи самым правильным из нас, он всегда отговаривал нас от очередной авантюры. Но тут его прорвало.

– Давай мы тебя с крыши на страховочном тросе спустим к окну твоей девушки. Вот она обрадуется. Я с братом сто раз с пятиэтажек спускался, тебе даже делать ничего не придется, я сам тебя спущу. Оборудование у меня есть...

Бабай задумался. Так как Паша серьезно увлекался альпинизмом, эта авантюра не представляла особой опасности, по сравнению с тем, что он выделывал раньше.

Глядя на бабаевские раздумья, я добавил:

– А чтобы было интереснее, оденешься в роскошный фрак и подаришь ей цветы. Я попрошу у сестры, чтоб из театра своего чего-нибудь вынесла, там точно есть что-то подобное.

В бабаевских глазах вспыхнул характерный маниакальный блеск.

– Я сегодня в восемь за ней должен зайти. Успеем подготовиться?

После лихорадочных приготовлений ровно в полвосьмого мы стояли на крыше пятиэтажки, распаковывая инвентарь.

Паша сразу начал крепить свои веревки и ремешки. Фунтик притащил какой то газ