/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Пожить в тени баобабов

Геннадий Прашкевич


Геннадий Прашкевич

Пожить в тени баобабов

Сунув руки в карманы длинного добротного плаща из светлой замши, привычно и удобно сидящего на широких плечах, Валентин свернул под кирпичную арку и хмуро огляделся.

Типичный питерский внутренний мощенный двор…

Катафалк… Штук пять легковых машин… Столько же на улице… Возле катафалка люди в спецовках. Явно мортусы. Поплевывают, поглядывают на часы, дело привычное…

Рыжие кирпичные стены, пыльные окна…

Действительно самый типичный питерский двор – мощенный, запущенный, голый, хотя, как ни странно, откуда-то под стены нанесло желтых листьев, а кое где упрямо бледнеет жалкая вырождающаяся трава.

Осень…

Полуденное солнце печально золотит обветрившийся и облупившийся кирпич, пускает над пыльными и скучными стенами призрачную поблескивающую паутинку.

Осень…

Не должно быть тут никакой, даже бледной, травы под голыми рыжими стенами, но ведь растет… Бледная, нежная… Рахитичная, но растет… Наверное, где-то перед стеной проходят трубы отопления.

Валентин недоуменно повел плечом.

Удивила его, собственно, не трава, чего в траве удивительного? – трава и зимой может прорасти на обогретом месте. Удивила Валентина желтая палая листва под голой стеной. Обычно в таких вот запущенных дворах сухую листву наметает ворохами, но в этом дворе нигде, ни в каком его закутке не было ни одного дерева, даже самого захудалого.

Откуда же тогда заносит листву?

Впрочем, какая разница?…

Тяжело пройдя мимо стайки молча, но деловито покуривающих девиц, облаченных в светлые, длинные, по моде, плащи, Валентин толкнул двустворчатую облупленную дверь подъезда.

Все, что осталось от стародавней, даже от весьма стародавней роскоши – лестница.

Широкая мраморная лестница с истертыми поблескивающими ступенями, кое-где глубоко выщербленными.

Лак на деревянных перилах облез, стены, как везде, густо исписаны матом и известными восклицаниями.

«Цой – жив!», матерщина…

«Мы вас похороним!», матерщина…

Все как везде… Цой и, естественно, матерщина. Матерщина и, естественно, «Мы вас похороним!»

Кого нас?

Кто «мы»?

Тайна.

А хоронят…

А хоронят не каких-то там «мы», а Серегу!

Валентина опять как током ударило.

Братана!

Младшего.

Он поднял голову.

Вдоль всей лестницы до самой площадки узкой цепочкой стояли люди. В основном молодые. Крепкие, хмуроватые. Скорее всего, сослуживцы или приятели Сереги, и тех и других у него было не считано. Стиль общий – потертая джинса, кожаные куртки, плечи в разворот. Выделялись, понятно, девицы. Эти, даже покуривая, даже как бы не поднимая глаз, успевали осмотреть тайком каждого, успевали каждого оценить.

Валентин поежился.

– Позвольте…

Его пропустили и он вошел в раскрытую дверь квартиры, молча, не замечая быстрых, провожающих его взглядов. Он никого из присутствующих не знал, потому и не мог прицепиться ни к одному лицу. Может, здесь находился Сема Уткин, о котором Серега не мало рассказывал, но Валентин и Сему никогда не видел, только слышал о нем. Не станешь же у первого встречного спрашивать, кто здесь Уткин? Кто, дескать, здесь Сема Уткин, о котором мне рассказывал покойный братан?

Вообще, хмуро отметил Валентин про себя, вряд ли кто-то из собравшихся сегодня на похороны захотел бы при случае прикатить с Серегой к нему в Лодыгино под самый Владимир. Если честно, не тот у них тут вид. Не к тому привыкли. Если уж сам Серега за последние два года заглядывал к нему всего пару раз, ну, может, три раза…

Этим, подумал Валентин, интереснее скатать на «мерсе» в «Метрополь». Судя по виду да по машинам, с бабками у них нет проблем. Зачем им ехать в Лодыгино? Вот и получается, что никого он, Валентин, здесь не знает. И квартиру брата не знает. Серега въехал в новую квартиру год назад, Валентин так и не нашел времени выбраться не то что на новоселье, но даже просто в гости. Даже телеграмму о смерти брата кто-то прислал ему в Лодыгино без подписи. Вполне возможно, что один из присутствующих в квартире, только догадайся – кто?

Ладно…

Теперь не все ли равно?

Рука машинально потянулась к голове, но берет он уже снял. Еще в такси. Там же, наверное, и оставил.

Ладно…

Он чувствовал – на него косятся, к нему тайком приглядываются… Не удивительно… Наверное, бросается в глаза большое сходство с покойным… Один Серега лежит в гробу отрешенно, равнодушно, ни на кого не обращая внимания и нет улыбки на его тонких, искривленных болезненной гримасой губах…

Таким Валентин Серегу не помнил.

Валентин действительно не помнил, да и не мог помнить Серегу таким. Принципиально не мог.

Серега собирался жить долго.

Еще бы!

Он смеяться умел за троих, цитировал стихи, ссылался на классиков, заказывал костюмы в модных ателье, никогда не одевался в обычных магазинах, знал три языка, причем основных, а не украинский, к слову, или там белорусский, и, само собой, знал тысячи по-настоящему смешных анекдотов. Он умел сходу разговорить самого закоренелого молчуна, сбить с толку самую неприступную девицу. Никто не умел улыбаться так обаятельно и широко, как Серега, никто не умел так пышно и цветисто произносить тосты. Поставить на место хама? Нет проблем. Объясниться с разъяренной проводницей? Чего проще. Погасить без драки скандал? Пара плюнуть. Серега Кудимов умел все. А если уж драки нельзя было избежать, он никогда не прятался за чужие спины…

К черту!

Никогда ничего этого уже не будет для Сереги Кудимова, хмуро подумал Валентин. Никаких драк не будет, никаких баб не будет, не будет выпивки и приятелей.

Могилка.

Вот все.

Ну, память, конечно… Говорят ведь, что человек остается с нами, пока его помнят…

Или я что-то напутал?…

Кто, кроме его приятелей и сослуживцев будет помнить Серегу? И сколько они будут его помнить?

Валентин хмуро шевельнул бровями.

Кто-то из собравшихся должен, конечно, знать все детали последних дней Сереги.

«Выпал из окна гостиницы…» Так Валентину сказали по телефону. Кто-то из сослуживцев Сереги.

А что Серега делал в гостинице?

Как вообще можно вывалиться из гостиничного окна? Он, Валентин, например, не помнил ни одной гостиницы, окна которой бы просто так распахивались настежь.

Что-то тут было не так.

Обостренное чувство, присущее всем профессиональным спортсменам, подсказывало Валентину – что-то тут не так.

Вывалиться из окна гостиницы…

Как Серега, профессионал, знающий, все умеющий, мог вывалиться из гостиничного окна?… Как вообще можно вывалиться из окна?…

Ладно.

Размышления оставим на потом.

Случай есть случай.

Валентин знал по себе: бывают такие черные дни, когда ничто, кроме случая, не правит жизнью. Хоть ты лопни, хоть из шкуры выскочи, ничего не изменишь – правит твоею жизнью случай. И тут или уж повезло или не повезло.

Но Серега!

Какой у профессионала случай?… Какой случай, черт побери, может править профессионалом?… Вот он лежит, молчит, сжал узкие губы… Не смеется, не бренчит медяшками в кармане, не подшучивает: «Смелей, братан! Я теперь, братан, секрет знаю. Мне отпущена долгая жизнь».

Где он теперь, секрет долгой жизни?

Отрешенное лицо, нет ни тени улыбки на тонких искривленных гримасой губах.

А месяц назад…

Ну да, в августе…

Даже в конце августа…

Соседка варила варенье, правда, несколько запоздало, уже из последних ягод, но варила – из-за глухого забора доносились сладкие запахи… Не осень еще, но уже не лето… Невыразимое чувство… Печаль, нежное увядание, варенье варят… Что-то из детства…

Запомнилось.

Наверное, что-то все это означало там, в глубине души, вязалось с когда-то прожитым, потому и запомнилось.

А может, предчувствие…

Глухой деревянный забор, сладкий, запах варенья, в поросшем травой дворе белая «Волга»…

– Привет, братан!

Они шумно обнялись.

Бывший лейтенант госбезопасности, а теперь сотрудник некоего питерского предприятия «Пульс», кажется, совместного – советско-германского, свободный, не связанный никакими клятвами и присягами человек Сергей Кудимов! – вот он вылез из белой «Волги» шумно обнять старшего брата. Его лицо сияло, глаза лучились. На фоне провинциальной улицы и провинциального двора его глаза посверкивали, пожалуй, ярче, чем позднее лодыгинское солнце. Серега в Лодыгино выглядел человеком совсем из другого мира. В сущности, он и был человеком из другого мира. Отлично прикинут, все путем, на пальце массивный платиновый перстень. Но не это, конечно, отличало его от лодыгинцев, даже от старшего брата.

Серега был вообще другой.

Он был из другого, сильно изменившегося мира, совсем не из того, в котором жил он, Валентин.

– Живот подбери!

Это Серега ткнул его, конечно, для смеху. Валентин никогда не давал себе спуску, хоть сейчас на ковер. Попробуй найди жиринку. Потому и обнял Серегу, не отвечая на его шуточки:

– Прощаться?

– Прощаться.

– За бугор?

– За бугор.

– Надолго?

– Чего гадать? Там посмотрим, – Сергей хорошо засмеялся, показывая ровные белые зубы. – Там посмотрим, братан. Я, ты знаешь, прятаться в деревне не собираюсь. Мне хоть дворец построй, не уживусь в деревне. Мне жизнь нужна. Вечное движение. Голоса. Ну, ты ж знаешь!

– Почему прятаться? Почему в деревне? – удивился Валентин. – Вон Владимир под боком. Совсем не деревня. У меня там техникум. Ребята подрастают. Хорошие ребята, – зачем-то подтвердил он кивком. – Вот увидишь, я из них еще не одного чемпиона выращу.

«Техникум… Ребята…» – потягиваясь, с наслаждением поддразнил Серега. – Узнаю тебя, Русь…

Впрочем, он не собирался корить брата или спорить с ним.

Каждому свое.

К этому они пришли много лет назад и сами по себе.

– По маленькой?

– А чего ж! – Серега весело подмигнул. – И баньку, братан! Баньку, это прежде всего!

Так и было.

И по маленькой, и банька. А потом они еще повалялись на берегу озера. Погода позволила, Серега расслабился. Никогда, как в тот последний раз, он так много не говорил. Правда, Серегу не сразу поймешь – всерьез он говорит или в шутку? Я, дескать, братан, открыл секрет долголетия. Оно же – вечность. Вот еще месяц назад, братан, я ничего такого не знал, возился себе с компьютерами, и вдруг открыл! Простенький секрет, ну, совсем, в сущности, простенький, но секрет! Ничего вроде, на первый взгляд, необычного, как бы даже случайность, на первый взгляд. Ну, вроде вот как шел по дороге и подобрал валяющийся под ногами ключик… Правда, тот ключик…

Серега с наслаждением рассмеялся:

– Нет, братан, это не совсем простой ключик! Несколько волшебных цифирек на нем, и вся проблема – цифирь запомнить. С этим ключиком вход в будущее обеспечен. Не к баньке, не к деревне, не к этому озеру, братан, не к техникуму. Техникум и будущие чемпионы – это все, конечно, хорошо, но скушно. Вот как скушно, братан! Ты только посмотри! Вырастишь пару чемпионов и все, жизнь прошла. А ты же еще на слонов не охотился, сумчатых не ловил. В Париже, знаю, бывал, и в Мюнхен летал, и даже в Чикаго, только ведь там с таких, как ты, с гордости Советского Союза, глаз не спускали. Не парижанки, – засмеялся Серега, – а свои… сумчатые! Ты, братан, еще не гонял голых баб по пляжам Таити, не летал на воздушном шаре над Африкой, не заглядывал в Лиму, а ведь это хрен знает где, чуть ли не на Амазонке! Вон как мир велик, а жизнь… Жизнь совсем коротка… Даже то время, что тебе отпущено природой, уходит черт знает на что. Ну, банька, ну, еще раз выпьешь на берегу этого озера, ну, даже вырастишь еще пару чемпионов… Скушно… Обидно… А я, братан, жар-птицу схватил… Я, братан, ключик нашел от будущего. С мелкими такими цифирками. Запомнишь их, и все. Делай, что хочешь. Можешь пшик превращать в золото, таитянок гонять по пляжам, баобабы выращивать в Лодыгино!

Серега сам изумился своим словам:

– Пожить в тени баобабов!

– Березка не устраивает?

– Уже не устраивает, братан, – засмеялся Серега. – Ну, никак не устраивает! Я родился под березкой, предполагается, что и лягу под нее, так почему не полюбоваться и баобабами? Хочу свободы. Хочу открытого мира. Почему мне какая-то березка должна застить мир?

– А что, застит?

– А то нет? – удивился Серега. – Ты вон каких знаменитых борцов по ковру валял, тебя генсек целовал в губы, а что в итоге? «Выращу пару чемпионов…» Тоже мне, жизнь! Мог бы все построить иначе. Мог бы сидеть сейчас не в Лодыгино, а в том же Париже. Ну, в Берлине, на крайний случай.

– Я непослушным был, – быстро сказал Валентин.

– Знаю, – Серега рассмеялся. – Да если бы и послушным был, что толку? Ну, получил бы казенную дачку немножко получше этой. И в более престижном месте. Что с того? Там та же самая банька, те же самые родные березки. Может, даже и техникум рядом.

Валентин нахмурился:

– А чем плохо?

Серега рассмеялся, откинувшись на траву:

– Вот и я не понимал, пока не сделал открытие.

– Знаю я эти открытия…

– Не знаешь! – возразил Сереге и уверенно сжал крепкий мощный кулак. – Если бы знал, не валялся бы на бережку озера, а держал бы весь мир в кулаке. Заметь, не деревушку под Владимиром, не техникум, не каких-то там предполагаемых чемпионов, а весь мир. И жил бы сейчас не под березкой, а в тени баобабов. И гонял бы не чужих коров, лезущих в огород, а голых таитянок по пляжу. И в Париж бы мотался без казенных соглядатаев и тогда, когда бы именно тебе, а не кому-то другому, этого захотелось!

– Да брось ты. Я у себя в Лодыгино…

Серега в отчаянье схватился за голову:

– Вот заладил!.. Ему про весь мир, а он про свое Лодыгино!

– Да о чем ты?

– Да про мир!

Валентин усмехнулся:

– Ладно, я тебе так скажу. Мир это, наверное, хорошо. Но сразу во всем мире жить нельзя. К тому же, все в мире на все похоже. И под Парижем, кстати, такие же деревеньки, как у нас под Владимиром, ну, может, более ухоженные. И такие же, кстати, растут под Парижем березки, как у нас. И я тебе скажу, ничуть не хуже жить под такими березками, чем под баобабами. И гонять девку Машку по берегу этого озера ничуть не скучнее, чем какую-то таитянку по пляжам. И открытия разные люди тоже делают, вот совсем, как ты. А потом все равно приходит старость и оказывается – ничему и никому те открытия не помогают. Как прежде, качаешь мышцы, возишься со снарядами, делаешь пробежки, а тело-то устало, тело, извини, тебя не слушается. Тут и ключик с волшебными цифирками не поможет. Побежишь за голой таитянской бабой, а ноги заплетаются, а сама баба, оказывается, бежит вовсе не от тебя.

– Узнаю, узнаю… – усмехнулся Серега. – А сам туда же – «чемпионами сделаю!» Да кого? Своих придурков владимирских? В чемпионы они у тебя все равно не выйдут, условия у них не те. Выйдут они у тебя не в чемпионы, а в рэкетиры. Начнут и сюда, в Лодыгино, наезжать, чтобы, значит, прижать лодыгинских челноков. Нет и не может быть других вариантов у твоих предполагаемых чемпионов, сам знаешь.

Валентин нахмурился:

– Ребят не трожь.

– Не трогаю я твоих ребят… – Серега мечтательно уставился в небо. – Плевал я на твоих ребят… Я такое знаю, что весь мир можно перевернуть, братан… Без всякого рычага…

– Ключиком?

– Ага.

– С цифирками?

– Ага.

Они засмеялись.

Склон берега. Дымок костерка. Копченая рыба. Пиво.

Пива Серега привез два ящика.

– Мюнхенское, братан. Освежает мозги, промывает почки. И рыбешка тоже не просто рыбешка. Ее норвежские рыбаки коптят, ее и на столе королей можно увидеть.

– Ничего рыбешка, – одобрительно кивнул, попробовав, Валентин. – У нас Кирюха на Танковой коптит не хуже.

Серега счастливо захохотал:

– Ладно, братан. Убедил! В Лодыгино не хуже, чем в Париже!

Здоровый, веселый, Серега собирался жить долго. Сам ведь утверждал, что узнал какой-то секрет, подобрал к нему какой-то ключик. Цифирка за цифиркою подбирал, уже весь мир зажал в железный кулак – и голых таитянских баб, и африканских слонов, и баобабы, понятно.

А итог?

Вывалился из окна гостиницы.

Пьян был?…

Валентин вздрогнул.

Настенные часы протяжно отбили два удара.

Сразу с боем часов вошли в комнату молча, но уверенно, широкоплечие мортусы в мятых куртках. Четверо. Деловито прицелились к бронзовым ручкам. Богатый, однако, гроб у Сереги, друзья не пожалели, вдруг отметил про себя Валентин. Бронзовые ручки, резьба, защелки, фигурные выступы. Такую красоту и под землю?…

Впрочем, почему под землю?

До крематория, а там…

Он не стал додумывать, а что, собственно, там. Не все ли равно, что там, если отчаливаешь не куда-нибудь за бугор, как собирался отчалить Серега, а в вечность?

– Кто родственники? – обернулся на собравшихся бригадир. – Выносим?

Валентин кивнул.

– Берись, – приказал бригадир, и мортусы в куртках вцепились в бронзовые ручки.

– Погоди.

Валентин хмуро оттолкнул бригадира, присел между высоких табуретов и легко на плечах приподнял тяжелый гроб. Плевал он на выпученные глаза присутствующих. Какое ему до всех них дело? Медленно, как на разминке, выпрямился, поправил на плечах тяжелую ношу и сквозь сгустившееся изумленное молчание и разом порхнувшие в стороны недоуменные шепотки шагнул к широко распахнутой двери.

Кожаные куртки и длинные плащи изумленно прижались к ободранным стенам подъезда.

«Кто это?»

«А хер его знает. Может, братан. Похож».

«Ну, бык! Поднять такое!»

«Ты тише. Может, правда, братан».

Кто-то распахнул настежь двустворчатую дверь подъезда. Валентин по обшарпанной лестнице медленно, как в воду, вошел в плачущий рев траурного марша. Сразу было понятно, что играют не те лабухи, что каждодневно таскают жмуров. Профессионалы. У этих даже лица другие, прямо профессора из консерватории. А может, и правда профессора. Играли они от души, на разрыв сердца. Сереге бы понравилось. Серега уважал профессионалов. Сам был профессионал. Правда, жить хотел долго.

Гроб втолкнули в катафалк. Бригадир уважительно провел по лицу ладонью, поморгал удивленно:

– Ну, ты…

И покачал головой:

– В детстве, небось, на убой кормили.

Валентин не ответил.

Кормили как всех. Нашел о чем говорить. Картошка да хлеб, правда, молока вволю. А за то, что выросли крепкими, тетке спасибо. Это она вырастила и Серегу, и Валентина – безотцовщина. Собственно, участок Валентина в Лодыгино и принадлежал раньше тетке. Хороший участок. Не одного, а всех пятерых может прокормить.

Плач трубы…

Дальний, нездешний…

Хорошие лабухи. Им бы самим преподавать в консерватории. Может, и преподают. От такой музыки жмур расплачется.

И орган…

Как орган?

Откуда орган в крематории?

Валентин обернулся.

Понятно, не орган, а магнитофонная запись.

Как в кино.

Концерт в крематории.

Крематорий…

Слово-то какое-то не человеческое, глиняное.

Магнитофонная запись.

Конечно, запись.

Кто бы догадался поставить в крематории орган?

Впрочем, Серегины кореша, судя по его рассказам, и это могли.

«Пульс». Совместное предприятие «Пульс». Хрен знает, чем занимается этот «Пульс». О своих делах Серега всегда помалкивал, даже с братом не делился делами. А его нынешние кореша… Вон они какие. Все один к одному. Все видом из будущего. Таким еще жить и жить. А вот Серега – все. Не уберегся дурак Серега. Докопался до секрета долголетия и…

Ладно. Всем уходить. Одним под орган, другим под шорох дождя, какая, в сущности, разница?

Валентин остановился рядом с бетонным возвышением, что-то вроде простого подиума, на котором установили гроб, и не видел, как за спинами собравшихся, за молчаливыми кожаными куртками и длинными модными плащами, бесшумно распахнулась в стене узкая дверь. Невысокий плотный человек в строгом сером костюме, возможно, директор крематория, неторопливо осмотрел прощающихся. Глаза его были полны сочувствия. Рядом с ним бесшумно выпрямился, притворив за собой дверь, длинный сухой мужчина, возможно, администратор. Тоже оглядел собравшихся.

– А это? – вопросительно поднял брови директор крематория.

Администратор проследил направление его взгляда:

– Брат, наверное.

И повторил:

– Точно, брат. Очень уж похож на покойника.

Его слова прозвучали двусмысленно.

Директор крематория усмехнулся:

– Похож… Это ты хорошо сказал… Я как-то забыл о брате… Верно, был у Кудимова брат… И не просто брат, а чемпион!.. – директор со значением вздернул брови. – Только сюда-то он как попал?

Администратор пожал плечами.

– Узнал, наверное…

И похвалил:

– Здоров! Плечи, что надо. Виктор Сергеевич мне сказал, что он один поднял гроб. Без никаких. Поднял и все. И сам спустил к катафалку.

Директор крематория тоже пожал плечами:

– Гроб таскать… Говорят, у таких здоровяков всегда плохо с мозгами… Может, не те мышцы качают. А может, чего-то не хватает им в организме для постройки крепких мозгов.

И спросил как бы сам себя:

– А зачем ему мозги? Он не в шахматы играл, он катал борцов по ковру. Кто все-таки его сюда вызвал?

– Говорят, Анечка.

– Анечка? Вот дура! – удивился директор. – Это она зря. И он зря приехал. Зачем ему шататься по Питеру?

И распорядился:

– Сегодня же выдай ему урну.

Администратор развел руками:

– Да как сегодня? Вы же знаете, Николай Петрович, не получится сегодня. Гуськов запил. Вам докладывали.

– Скотина! – Николай Петрович облизал бледные губы. – Тогда завтра. Прямо с утра. Пусть Виктор Сергеевич этим займется.

И повторил негромко, издали внимательно разглядывая Валентина:

– Незачем ему шататься по Питеру.

– Кому? – не понял администратор.

– Кому, кому! Не покойнику же.

– Понял.

– То-то.

Еще раз издали оглядев Валентина, директор крематория неторопливо исчез в двери. Администратор прошел к подиуму:

– Будем прощаться?

Валентин кивнул.

Его широкая ладонь легла на скрещенные руки брата.

Вот она, вечность. Ни улыбки, ни тревоги, все путём, все покойно. Лежи, Серега. Не будет тебе больше таитянских баб, африканских слонов, не жить тебе в тени баобабов.

Защелкали блицы. В галогенных вспышках блеснул на руке покойного массивный золотой перстень.

И снова труба.

Нет, орган…

Какая, к черту, труба в крематории!

Сойдя по лестнице крематория, Валентин остановился у невысокой каменной оградки. Размял сигарету, закурил. Вообще-то он курил редко, но, получив телеграмму, купил в ларьке пачку «Мальборо». Он-то хорошо знал, что никакой вечности не существует. Даже сигарет на одну жизнь отпущено ограниченное количество. Выкурил свою норму, и все.

Он медленно курил и смотрел, как одна за другой отваливают со стоянки машины.

Толпа, разваливаясь на мелкие группки, всасывалась в «шестерки», в «девятки», в «вольво». Мелькнул пара зеленых «мерсов».

Не бедная, однако, толпа провожала Серегу. Для профессоров и знаменитостей, конечно, слишком молоды, да и откуда у профессоров «вольво» и «мерсы»?… Впрочем, и сам Серега… Всего-то бывший лейтенант госбезопасности, а жил вволю…

– Кудимов? Распишитесь, пожалуйста.

Валентин обернулся.

– Я администратор крематория. Вы уж извините, – сухие губы администратора сочувствующе сжались. – Из ценностей вашего брата. Вот, значит, перстень. Возьмите и распишитесь.

– Зачем это?

– У нас так принято. Все под расписку. А вам память о брате. Чтобы получить урну с прахом, приходите завтра с утра.

Добавил негромко:

– Сочувствую.

Ну да, урна…

До Валентина, наконец, дошло. Этот человек говорил не о чем-то там, а об урне с прахом Сереги. Утром он, Валентин, снова придет сюда, и ему, значит, выдадут урну.

– Спасибо, – тупо поблагодарил Валентин и, расписавшись, сунул перстень в карман. – У меня на утро билет. Но я, конечно, зайду.

– Если понадобится помочь с билетом, поможем.

– Что? – не понял Валентин.

– Я говорю, если вам понадобится помочь с билетом, ну, скажем, обменять на другой рейс, мы поможем.

– Спасибо. Я успею. Что мне тут делать?

– Это верно, – с непонятным облегчением заметил администратор, тоже закуривая. – Чужой город он и есть чужой. Вы ведь приезжий?

Валентин кивнул.

– Тем более… Дома, оно всегда легче…

Администратор бросил окурок в урну и поднялся на крыльцо, уже не оглядываясь на Валентина.

Бросив и свой окурок, Валентин медленно вышел за кованые металлические ворота.

– Эй!

Валентин обернулся.

– Эй, погоди! Ты слышишь?… – высокая белокурая девица лет девятнадцати, слегка нагнулась и, чуть подобрав полу длинного модного плаща, внимательно разглядывала сбившийся каблук. Правда, сбиться каблук не мог, сапог выглядел новехоньким. Да у таких девиц каблуки в принципе никогда не сбиваются, не носят они таких сапог.

– Эй, погоди… – не глядя на Валентина, повторила девица. – Ты ведь Кудимов? Я не ошиблась?

Валентин кивнул.

– Это я дала тебе телеграмму.

– Спасибо.

– Нашел за что говорить спасибо.

Девица выпрямилась и даже сплюнула от негодования:

– Ты что, дурак?

– Почему?

– Откуда я знаю? Так выглядишь.

И предупредила быстро, негромко:

– Ты, слышишь, не болтайся по Питеру. Ты сегодня же уезжай. Нечего тебе болтаться по Питеру, а то и тебе помогут…

– Что значит – помогут?

– Как это что?… Помогут… Ну, скажем, наладят в окно, как твоего Серегу…

– Подожди. Что значит – наладят?

– Сам догадайся.

Девица отряхнула плащ, хотя на плаще не было ни пылинки, и, направляясь к «шестерке», негромко добавила:

– Меня не ищи. Что могла сказать – сказала.

Николай Петрович, директор крематория, все видел. Он внимательно следил из окна за разъездом. Не пропустил ни одной машины, отметил каждого человека. Естественно, увидел он и как бы замешкавшуюся у крыльца девицу.

Анечка, дура длинноногая, отметил он автоматически. У Сереги Кудимова был вкус…

Был…

И подумал: вот ведь дура, вот ведь Анечка! Сперва телеграмму дала Кудимову-старшему, о чем ее никто не просил, а теперь что-то еще нашептала этому быку. Интересно, что нашептала? Ей бы бежать от Кудимовых, ей бы всех Кудимовых забыть сразу и навсегда, а она… Жалко, видать, стало Серегу… Не одну ночь вместе провели у служебных компьютеров… Вот, вот, вздохнул он, именно у компьютеров… Лучше бы проводили время в постели…

Постельные дела Анечки и Сереги Кудимова Николая Петровича нисколько не интересовали, но ведь у компьютеров проводили они время… Много времени… И вместе… А это уже ой как нехорошо…

И подумал: дура Анечка. Ничего не поняла. Ей от Кудимовых нужно бежать как от пожара. И от мертвого Кудимова, и от живого Кудимова. Что ей, дуре, понадобилось от бывшего чемпиона?…

Обиженно моргнув, он поднял телефонную трубку.

– Хисаич? Здравствуй, родной. – Голос Николая Петровича прозвучал негромко и дружелюбно, но одновременно и строго. – Ты как там у меня, не застоялся?

И сдержанно похвалил:

– Ты у меня работящий мужик, Хисаич.

И, выдержав необходимую паузу, приказал:

– Ты вот что, Хисаич. Ты бери Игорешу и дуйте оба ко мне. Не то чтобы бегом, но и медлить не надо. Лады?

– Принято, – ответили на том конце провода.

Николай Петрович повесил трубку.

Вздохнул:

– Не надо тебе застаиваться, Хисаич.

Эпидемия самоубийств: официальная версия

«Слышишь, не болтайся по Питеру… Сегодня же уезжай… Нечего тебе болтаться по Питеру, а то и тебе помогут…»

«Что значит – помогут?»

«Как это что?… Помогут… Ну, скажем, наладят в окно, как твоего Серегу…»

«Подожди. Что значит – наладят?»

«Сам догадайся…»

Странный разговор.

Валентин ничего не понимал.

Вывалился в окно… Ему сказали, что Серега вывалился в окно… И вдруг такое… «И тебя наладят…»

Надо было остановить девицу. Не остановил. Ищи ее теперь! Да она ведь и шепнула, как приказала: «Меня не ищи. Что могла сказать – сказала».

Валентин удивился тишине обычно шумного гостиничного холла.

Пусто, как на перроне глухого провинциального вокзала, от которого час назад отошел поезд. Взлохмаченный длинноволосый грузин, как ни странно, терпеливо прикорнувший в кресле под такой же, как он, взлохмаченной серой пальмой, только подчеркивал пустоту. Да еще растерянно озирался, наклонившись к стеклянному окошечку администраторши здоровенный парень в черной кожаной куртке.

– Мамаша, – растерянно озираясь, неуверенно бубнил парень. – Да мне хоть в коридоре. Мне на одну ночь. У меня с завтрашнего утра броня. У вас же и буду жить. Я спортсмен, мне выспаться надо.

– Вот с утра и выспишься, – непреклонно ответила администраторша. – У меня три туристических группы, англичане прилетели, союзная конференция, и специальные гости. Каждый номер на контроле. А спать в коридорах гостиницы не положено.

– Так завтра же у меня броня!

– Завтра и приходи. – Голос администраторши звучал совсем по-мужски, твердо. И курила она папиросу, по-мужски зажав в уголке рта. – И не зови меня мамашей. Тоже сынок!

Обычная сцена.

Валентин даже не усмехнулся.

Вспомнил, как по молодости сам скитался по гостиницам и домам колхозника, случалось, что и в коридорах спал. И бубнил растерянно, совсем как этот парень: мамаша, мол, да мне только до завтра. А ему, совсем как этому парню, так же вот и отвечали: да у нас тут три конференции, у нас тут интуристы, специальные гости, каждый номер под контролем, катись, мол, сынок, пока не вызвали милицию!

А парень ничего, накачанный парень.

Перехватив удрученный взгляд, Валентин кивком подозвал парня.

Тот нехотя подошел.

– Качок?

– Бодибилдинг, – ответил парень с некоторой неожиданной ноткой высокомерия. Или гордости. Но сразу уставился заворожено, растерялся, как бы узнавая Валентина.

– Откуда?

– Из Липецка.

Щеки парня вдруг запылали – узнал!.. Взгляд пронзительно голубой, на лоб падают русые прядки. Огромный парень, но цельный, хорошо ладно скроенный. Как броненосец. И с изяществом броненосца. Да и как иначе, если бодибилдинг, если сам себя вырастил, если, в сущности, сам себя придумал?

– Из Липецка, – повторил он. – У нас секция. Ну, борьба, атлетика. А бодибилдинг, это так. Просто мне Шварц всегда нравился.

– Показательные выступления?

– Ага. Только я на день раньше приехал. Интересно. Питер же. А теперь хоть на вокзале ночуй, я же тут никого не знаю.

Валентин усмехнулся:

– Погоди с вокзалом.

– А что?

– Погоди, говорю, с вокзалом. И поменьше спрашивай.

Повел плечом:

– Двигай за мной.

– Куда? – насторожился парень.

– Двигай, я сказал.

Неуверенно пожав развернутыми плечами, туго обтянутыми кожей куртки, парень двинулся за Валентином. Несмотря на вес, на мощь, чувствующуюся в каждом движении, парень шагал легко, даже элегантно. Как бы даже пританцовывал слегка. И все пытался сбоку заглянуть в глаза Валентина.

– Звать как?

– Серега.

Валентин даже приостановился:

– Серега?

До него вдруг дошло – двигал им вовсе не альтруизм. «И тебя наладят в окно, как твоего Серегу…» Раздумья всегда давались Валентину с трудом. Он предпочитал действовать, не любил раздумий. Раздумья, не его это было дело. Вот и тащил к себе первого встречного, боялся остаться наедине с собственными неповоротливыми мыслями. «Не надо тебе болтаться по Питеру… И тебя наладят в окно…» Он чувствовал какую-то неопределенную, но в то же время вполне реальную опасность. Не понимал, от чего или от кого может исходить опасность, но ощущение было резким, острым.

И еще это имя…

– Ага. Серега. – Парень искательно улыбнулся, будто подтверждая сказанное. – А вас?

– Валентин Борисыч.

– Ну, точно! – вспыхнул парень. – Кудима!

И спохватился:

– Ох, извините, Валентин Борисыч! Это мы все вас так зовем. До сих пор так зовем. Кудима! Привыкли.

И заторопился:

– Я вас сразу узнал! Я ведь сколько раз видел вас на ковре!

– Не мог ты меня видеть на ковре. Когда на меня смотрели, ты, наверное, еще мал был.

– Да видел, видел! – парень забегал сбоку, искательно пытался заглянуть в глаза Валентину. – Нам тренер всегда крутит учебные фильмы. У него половина всех фильмов про вас. Тренер у нас не слабый – Горский Василий Андреевич. Сам выходил на ковер. Может, слышали? Он, правда, не долго боролся, сошел по травме, зато вот такой мужик! Все знает о борьбе. Фильмы показывает, альбомы. У него ваших фотографий тьма!

И засмеялся, вспомнив:

– Мы все фильмы про вас смотрели. Ловко вы сделали тогда Берлу, а потом Райкова!

– Когда это было…

– При чем здесь когда?

– А при том.

Они поднялись на пятый этаж.

– Ольга Николаевна, – Валентин, улыбнувшись, подошел к дежурной по этажу. – Тут дело такое. Парень приехал на показательные выступления, а броня у него только с завтрашнего дня. Правда, здесь, в вашей гостинице. Пусть он сегодня переночует у меня. Можно?

Дежурная, поправив сбившийся на плечи светлый пуховой платок, оторвалась от вязания. За толстыми стеклами очков туманились глаза. Дежурная как бы не видела Валентина, она все еще была в миру своих каких-то далеких мыслей, но потом туман растаял, пришло подобие понимания и, положив руки на стол, дежурная спросила:

– Брат?

Валентин промычал что-то невнятное.

– Да вижу, вижу, – дежурная одобрительно смерила взглядом ладные фигуры постояльцев. – На одну ночь?

– На одну ночь, Ольга Николаевна. Только на одну ночь. Мне можно верить.

– Все так говорят.

– Мне можно верить, – повторил Валентин, незаметно подкладывая ей под руку крупную купюру.

– Ладно, – смилостивилась дежурная. Непонятно, то ли Валентин ей кого-то напомнил, то ли она еще не вырвалась из каких-то собственных воспоминаний, навеянных вязанием, но вела себя дежурная несколько необычно. А, может, характер у нее был такой. – Пусть твой парень пройдет со мной, я ему выдам белье, раскладушку. Только доплату сразу, – она, казалось, не заметила выложенную на стол купюру. – А условие одно: белье и раскладушку сдать до восьми утра. Я дежурю только до восьми. И, само собой, никаких пьянок.

– Да ну, какие пьянки! У меня завтра показательные выступления! – обрадовался Серега.

– Вот и сдать белье утром.

Мгновенно развеселясь, Серега элегантно, как хорошо обученный слон, прогулялся за Ольгой Николаевной, принес в номер белье и раскладушку и тут же заглянул в душевую:

– Можно?

– Давай.

Серега, радуясь, как ребенок, пустил в душевой воду и тут же разделся, нисколько не стесняясь Валентина. Каждая мышцы так и играла. Серега действительно не только не стеснялся, напротив, он гордился своим телом.

– Во! – поднял он руку.

Послушно заходили под кожей бугры мышц.

Оставив дверь полуоткрытой, Серега смешно басил из душевой:

– Валентин Борисыч, а вы почему ушли из спорта? Почему оставили борьбу? Вы бы ведь и сейчас всех делали.

– Я не бросил. Я детей тренирую.

– Ну, детей… Я ведь говорю про большой спорт. Почему вы на олимпийских не выступали? Москва ведь, не Сеул. Вам в восьмидесятом все олимпийские медали заранее отдавали, спору не было. Вы же один были такой, а вы… Без вас нам и бронза не светила.

– Ну да. А в полутяжелом?

– Подумаешь, в полутяжелом, – возразил Серега. – Зато и в легком, и в полусреднем, и во втором среднем – везде облажались… Без вас кто мог? Вот и получилось: два венгра, грек, кажется, румын и, понятно, Райков… А уж кому было, как не вам, ломать Райкова.

Ломать… Все сейчас вызывало в голове Валентина одну ассоциацию… «И тебя наладят в окно…»

Он чисто машинально откликнулся:

– Могли мы взять медали.

Но объяснять ничего не стал. Что он поймет, Серега из Липецка, о тех временах?… Восьмидесятый год… Когда это было?… Другая эпоха… Это уже для всех история…

Но неутомимый Серега снова выглянул из душевой:

– Вот удивится Василий Андреевич. Как, скажет, ты, Серега, с самим Кудимой, то есть с вами, Валентин Борисыч, разговаривал?!

Басил радостно из душевой:

– Мне Шварц нравится. Я все фильмы смотрел со Шварцем. Я и в радиотехникум поступил ради борьбы, там сильная секция. У нас тренер путёвый, я уже говорил вам – Горский. Не помните такого?

Почти не слушая Серегу, Валентин подошел к окну и закурил.

Многомиллионный город… «Не ищи меня!..» Мало ли что заявит такая девица?…

Да нет, подумал он, как раз такие девицы зря не треплются. Раз сказала, значит, что-то знает… А раз знает, с нее и надо начать…

Он сам удивился своим мыслям.

Что начать?

Брат умер. Как это случилось, вряд ли теперь узнаешь.

Разве что поговорить все-таки с девицей?… Обменять билет не проблема, помочь обещали даже в крематории. И гостиницу продлить при деньгах не проблема… Надо, надо, наверное, подумал Валентин, задержаться на пару дней… А то что получается? В окно наладили?… Как это наладили?… Драка?… Надо, конечно, сходить в тот же «Пульс»… Приятелей у Сереги было не мало… Кто-нибудь найдется… А там…

Там посмотрим.

– Я всех видел, кого вы валяли по ковру, Валентин Борисыч! – басил из душевой Серега. – И Берлу, поляка, и Пикилидиса, грека. И, конечно, Дворжака, чеха. И этого югослава… Ну, с таким армянским именем… Рафик, кажется…

– Рефик, – рассеянно подсказал Валентин. – Он полутурок. По крайней мере, отец его был турком.

– Валентин Борисыч, – басил из душевой счастливый Серега. – Почему вы все-таки не вышли тогда на ковер? Я имею в виду олимпийские. Понятно ведь было, не выиграет Балбон у Райкова! А вы могли. Почему тогда вышел на ковер Балбон, а не вы?

– Спроси у тренера.

– Я спрашивал, – Серега вдруг замялся, как тюлень зафыркал сквозь шум льющейся воды. – А он что-то темнит… Я ему не верю… Он хороший мужик, но что-то темнит… Вроде вы тогда с Куделей перед самыми играми, ну это… Вроде как нарушили… Режим, значит… Это правда?

И крикнул:

– Это правда?

– Нет.

Сергей обрадовался, снова зафыркал:

– Я так и думал. А тренер у нас путёвый, это точно, нам повезло. Вы на него не сердитесь, у нас ведь многие любят трепаться. Да и мало ли что кто говорит. Вечная история. Один сказал, другой приврал, вот и поехало. А Василий Андреевич настоящий тренер. Он в меня верит, – судя по чуть изменившейся интонации, Сергей явно привирал. – Он так прямо при всех говорит, ты, мол, Серега, молодец, я из тебя, Серега, сделаю чемпиона.

Шварца он из тебя сделает, подумал Валентин, и снова в мыслях вернулся к странной девице.

Боялась девица. Невооруженным глазом видно, что боялась. Даже говорить боялась. Сделала вид, что рассматривает сапог… Но ведь при этом дала все-таки телеграмму… Если бы не ее телеграмма, я бы и сейчас ничего не знал, сидел бы в своем Лодыгино…

Может, и к лучшему, хмыкнул он.

И прислушался, приходя в себя.

Серега безостановочно бубнил в душевой. Да чего ж это, Кудима?… Чего такое случилось-то? Чего ж ты, Кудима, великий борец, надежда страны, не выступил на олимпийских?…

Какое это сейчас имеет значение, усмехнулся про себя Валентин.

«И тебя наладят в окно…»

Кто наладит? С какой такой стати? Почему? Что, в конце концов, случилось с Серегой?…

«Помогли твоему братцу…»

Похоже, впрямь помогли… Надо, надо задержаться… Надо, надо порыть, поискать неизвестных помощничков…

А где рыть? Кого искать? У меня и билет на утро.

– Вот повезло! – счастливо басил Серега из душевой. – Всем ребятам расскажу, что весь вечер провел с Кудимой. Так всем и скажу, дескать, не спился Кудима, не слушайте, пустой треп. Скажу, нынче Кудима детишек тренирует. Мы, может, еще приедем к вам посмотреть на ваши тренировки. Вы ведь разрешите, правда. А то ведь, знаете, всякое говорят…

– Кто говорит? – не понял Валентин.

– Да кто… Известно, кто… Сплетники. Трепуны. Вранье всякое… Теперь-то я сам точно вижу – вранье… Спился Кудима, дескать, треплются, попал в психушку… А другие того лучше, служит вышибалой Кудима, дескать, то ли при баре в Москве, то ли при бане в Харькове… А то еще говорят, что уехал Кудима в Ташкент, связался с черными, анашой торгует…

Валентин аккуратно загасил сигарету:

– Ты сегодня обедал, разговорчивый?

– Мороженое ел! – восторженно зафыркал в душевой Серега. – Пять эскимо! Я весь десяток могу!

– Для тебя не много, – хмыкнул Валентин. – Ладно, освежайся. Я спущусь в буфет, поесть все равно надо.

– Валентин Борисыч, я деньги отдам.

– Нашел, о чем говорить.

– Валентин Борисыч, – мокрый Серега выглянул из-за двери. – Это у вас что?

В вытянутой руке он держал зеленый аккуратный баллончик.

– Крем для бритья.

– Немецкий?

– Ага.

– Я попробую?

– А что тебе брить?

Серега провел рукой по гладкому мокрому подбородку и пробасил значительно:

– Ну как… Щетина!

Валентин усмехнулся:

– Ну, коль щетина… Бритва там же, на полочке… Только осторожнее, я всегда бреюсь опасной… Это подарок… Теперь таких не найдешь…

– Да ну! У меня отец такой бреется.

Валентин вышел.

Дверь запирать он не стал, а дежурная даже не взглянула на него – подсчитывала петли.

Лифт оказался занят.

Ну и черт с ним! Валентин не стал ждать.

Он спустился на полпролета, когда наверху послышался шум, а потом щелчок остановившегося лифта. Хотел вернуться, но усмехнулся и просто махнул рукой. Куда торопиться?

Отвлекаясь от мыслей, подумал о разговорчивом парне, принимающем душ.

Славный, похоже, парень, и сила есть. Молод, верит в Шварца. Вот бы с кем ему, Валентину, повозиться, поучить делу, данные у парня, кажется, есть. Подумал не без ревности: тоже мне Шварц! У нас своих Шварцев всегда было достаточно. Тот же Райков. Чем хуже? А Шамиль? А Вахтанг? А Жаксылык? В команде, впрочем, Жаксылыка все звали Жаком. Попробуй выговорить – Жаксылык. Да и Балбошина для простоты звали Балбоном. Как его – Кудимой.

«Помогли твоему братцу…»

Действительно странно… Нелепо даже… Сергей и – выпасть в окно!.. Кому угодно говорите такое, только не ему, Валентину. Уж он-то знал Серегу. Серега никогда бы не полез ни в какое окно, тем более, в гостиничное, не те у него были взгляды. Серега, собирался жить долго.

Ладно… Я тоже считал, что буду долго жить в спорте.

Ладно.

Начинать надо с девицы.

«Не ищи меня!..»

Найдем.

И надо заглянуть в этот «Пульс», внимательно присмотреться к приятелям Сереги. Были же у него приятели. Тот же Уткин с маршальским именем. Семен Михайлович! Его точно Сергей, смеясь, называл народным маршалом. Кстати, с Уткиным Серега и собирался лететь за кордон.

«Помогли твоему братцу…»

Томило душу.

В буфете было пусто. Валентин взял круг колбасы, булку хлеба, пепси-колу. Чай или кофе можно заказать у дежурной. Не вызывая лифта, поднялся на свой этаж. Дежурная, похоже, прикорнула. Все так же сидела над вязаньем, уронив голову на грудь. Валентин хотел окликнуть ее, потом пожалел. Пусть поспит. Сделать кофе дело недолгое.

Толкнул незапертую дверь:

– Серега.

Вода в душевой по-прежнему лилась ровно и шумно, но парень не откликнулся.

– Ты что там, уснул?

Бросив продукты на стол, Валентин коротко постучал костяшками пальцев в приоткрытую дверь душевой:

– Серега! Заканчивай.

Серега не ответил.

Валентин рывком открыл дверь.

Вода лилась ровно и плотно. Втягиваясь в сток, она закручивалась в воронку, почему-то розоватого цвета. Русый Серега из Липецка, как кит, выброшенный на мелкое место, безвольно привалился спиной к кафельной, блестящей от влаги стене. Его подбородок, как бородой, был окутан мохнатой белой пеной, а в левой откинутой руке была зажата опасная бритва Валентина. Вид изумленный, но нисколько не испуганный.

И пулевое отверстие во лбу.

Кровь из раны почти и не шла. А та, что все-таки выступала, тут же смывалась брызгами.

Отшатнувшись, Валентин резко обернулся.

Никого!

Он обшарил весь номер.

Ну да, уходя, он не запер за собой дверь, а из-за шума воды Серега мог не услышать, как кто-то вошел в номер. А если и услышал…

Кто мог войти в номер, кроме него, Валентина?…

Он вдруг вспомнил. Когда он спускался по лестнице в буфет, послышался щелчок остановившегося лифта. Возможно, тогда-то и вошли в номер.

Никого.

Никаких следов.

За окном шум машин, потоки людей, толпы и толпы. Там даже не тысячи людей, а миллионы и миллионы. Кому понадобилось стрелять в лоб какому-то парнишке из Липецка?

Не в парнишке дело, Валентин, сказал он себе. Застрелить хотели не парнишку, а тебя. Это не в Серегу из Липецка, это в тебя стреляли!

«Не надо тебе болтаться по Питеру…»

Ведь, кажется, так сказала девица.

«А то и тебя наладят в окно…»

К тебе, к тебе, Валентин, приходили! Серега из Липецка попал под пулю случайно.

Но кто стрелял? Почему?

Он жадно закурил.

Охотились на него, это ясно. Пришли в гостиницу, чтобы пристрелить его. Без всяких хитростей. Чтоб, значит, не болтался по Питеру. Стреляли в упор, в душевой тесно. Серега из Липецка густо намылил щеки и подбородок, угадай с первого взгляда, что это не бывший борец Кудима. Даже дежурная по этажу спросила: «Брат?» Стрелявшего можно понять. Кто, собственно, мог бриться в номере Кудимова?

Машинально, еще не отдавая отчета в своих действиях, Валентин накинул на плечи куртку застреленного Сереги. Куртка пришлась как раз в пору. Выгреб из своего плаща деньги, забрал носовой платок. Взять паспорт? Да ну, к черту! Пусть остается. Пусть те, кто стрелял, те, кому это понадобилось, считают пока, что убили его, Кудимова. Вряд ли сразу разберутся, кто, собственно, убит. А он получит некоторый запас времени… Времени всегда не хватает, а значит, не лишне иметь некоторый запас… Валентин еще не знал, как использовать этот некоторый запас времени, но каким-то шестым чувством чувствовал – этот запас, он ой как ему скоро понадобится…

И быстрей из гостиницы!

Преодолевая странный, внезапно нахлынувший на него страх, порожденный, скорее всего, непониманием происходящего, Валентин дотянулся до опасной бритвы, зажатой в руке Сереги. Бритву ему в свое время подарил Райков. Редкий подарок. Не хотел никому оставлять бритву. Сунул в нагрудной карман куртки.

К черту!

«И тебя наладят в окно…»

Пыльная всклокоченная терпеливая пальма…

Все тот же терпеливый всклокоченный грузин, окончательно погрузившийся в дремоту…

В холле гостиницы ничего не изменилось.

Никем не замеченный, Валентин вышел на улицу и пересек ее, направляясь в крошечный бар, расположенный как раз напротив гостиницы.

Народу в кафе было немного. Человека три за стойкой, человек пять за столиками. Негромко играла музыка.

Попросив кофе, Валентин устроился за отдельным столиком в углу у окна, выходящего на гостиницу…

Что дальше?

Надо прямо сейчас обдумать, что дальше?

Внезапные похороны… Неизвестная девица, незаметно предупредившая его – уезжай из Питера… Значит, она знает больше, чем он думает… Отсюда и выстрел в гостинице…

Но кто стрелял? Почему? Кому он, Валентин, мог встать поперек дороги?

Ответов не было.

И не могло быть.

Так Валентин сидел почти час, пытаясь собрать мысли воедино.

Ничего не получалось.

Он ничего не понимал.

Он просто ощущал некую вполне реальную опасность. Он просто чувствовал, что он влип в какую-то весьма серьезную историю. Но и все. Ничего больше. Он даже никаких выводов не мог сделать. Не из чего их было делать. Не было у него никаких зацепок.

Бармен, перетиравший бокалы, вдруг глянул в окно, бросил полотенце и включил телевизор.

– Смотри, – сказал он кому-то из сидящих за стойкой. – Телевизионщики приехали. Ну, коршуны! Везде успеют.

И указал кивком за окно.

К гостинице действительно стремительно подкатил японский микроавтобус с яркой красной надписью, растянувшейся по всему борту: «TV – Криминальная хроника».

– Чего им там надо?

– А я знаю?

– Наверное, жареное учуяли.

– Они чуют. У них тот еще нюх, – откликнулся бармен. – Ну, точно. Смотри, менты подкатили!

Валентин насторожился.

Со своего места он хорошо видел гостиницу и две милицейских машины, припарковавшихся возле телевизионщиков.

– Что-то я не помню, чтобы они тут ездили парами, – переговаривались сидевшие за стойкой.

– Да ну!

– Что да ну?

– А ты посмотри!

Кто-то удивленно присвистнул:

– Это же скорая… Кажется, что-то серьезное… Сразу двое носилок… Угорели они там, что ли?

– Кой угорели! Какая-нибудь разборка.

– И разборка может быть… Какие проблемы?… В этой гостинице уже стреляли. Помните дело с тамбовцами?…

– С какие тамбовцами?

– Ну, как? Коля-каратэ. О тамбовцах много писали. Коля-каратэ тут и стрелял. Говорят, был крупный авторитет. Говорят, в «Коелге», когда Коля-каратэ туда приезжал, перед ним вставали как перед генсеком.

– Не понял.

– И не надо, – сказал бармен, закуривая. – Говорят, Коля-Каратэ был не простой мужик. Он водку не жрал и кофе не хлебал чашками. Зато всегда был нацелен на энергетический удар. Поднимет на тебя глаза и – привет! – нос у тебя сломан. Такой человек.

– Так бандюга ж?

– Ну и что, – ухмыльнулся бармен. – Бандюги нынче не дураки.

И посмотрел в окно:

– Долго копаются.

Как бы услышав бармена, отвалила от гостиницы «Криминальная хроника».

Почти сразу с воем ушла в сторону Литейного скорая.

Милицейские машины остались, тревожно помаргивая мигалками.

Кто-то входил в кафе, кто-то выходил, зажглись огни, постепенно сгущался вечер, а Валентин все так и сидел как бы в некоей полудреме, в неких полумыслях – а с чего, собственно, начинать? и что, собственно, начинать? чего он, собственно, хочет? Может, Серега действительно случайно попал под пулю? Может, не его, не Валентина, искали в номере? Может, под пулю действительно должен был попасть какой-нибудь местный авторитет? Ну, ошиблись номером… Пришлось стрелять… Ведь медики из гостиницы вынесли два трупа… Вот именно! Два!.. Значит, был кто-то второй?…

Кто?

Валентин этого не знал.

А еще эта девица? – вспомнил он. Девица предупреждала меня. Девица предупреждала именно меня?…

Нет, стреляли в него, пришел он к выводу. В него, в него. Ни в кого другого. Это случай, что угодили в Серегу из Липецка. Эх, Серега… Не повезло тебе, Серега… Не быть тебе ни Шварцем, ни чемпионом, Серега…

Бармен включил телевизор.

Видимо, специально дождался «Криминальной хроники». Хотел, наверное, узнать, что там случилось в гостинице напротив. Даже поудобнее присел на высокий табурет, пользуясь затишьем в баре.

Пошла заставка, потом деловито улыбнулась с экрана Татьяна Уткова. Деловито улыбнулась, без этого обычного кокетства, присущего большинству дикторш, особенно популярных.

– Добрый вечер. В эфире «Криминальная хроника», – деловито заговорила Уткова. – Начну с последнего прогноза доктора-психиатра Хаснуллина. Его прогноз, к сожалению, оправдался. Если помните, – напомнила Уткова, – еще на прошлой неделе доктор Хаснуллин предупредил, что из-за стечения некоторых неблагоприятных факторов в нашем городе в ближайшее время следует ожидать резкого возрастания количества самоубийств. Так и случилось. Не буду приводить цифры, но можете поверить мне на слово, тенденция не только тревожная, но, в некотором смысле, ужасающая. Ко всему прочему, отдельные самоубийства вызывают, как и у нас, так и у компетентных органов, вполне оправданные сомнения. Например, сегодня без всяких видимых причин выбросилась в окно многоэтажки некая Анна К., двадцатилетняя служащая совместного советско-германского предприятия «Пульс». По предварительным данным, Анна К. выбросилась из окна своей двухкомнатной кооперативной квартиры, расположенной на восьмом этаже. Настораживает то, что, готовясь к самоубийству, Анна К. почему-то гладила белье. Может, мысль о самоубийстве пришла к ней неожиданно. По крайней мере, Анна К. даже не успела выключить электрический утюг…

– Вот дура! – прокомментировал бармен, но Валентин никак не отреагировал на его слова. Он увидел на экране обезображенное ударом лицо девушки-самоубийцы, и сразу узнал погибшую.

Это она предупредила его – не болтайся, мол, по Питеру. Боялась, что его, как брата Серегу, наладят в окно. А наладили, выходит ее.

Анна К.

Значит, ее звали Анна.

Знала, наверное, об опасности, хорошо понимала опасность, иначе не предупредила бы: «Не ищи меня!..»

И телеграмму давала она…

– В этой связи вспоминается и другой случай, произошедший несколько дней назад, – деловито продолжала ведущая «Криминальной хроники». – Некий Сергей К., служащий того же самого совместного советско-германского предприятия «Пульс», будучи нетрезвым, выпал из окна гостиницы морского вокзала…

Уткова, деловито улыбаясь, смотрела, казалось, прямо на Валентина:

– Если так пойдет дальше, – деловито улыбаясь, покачала она головой, – то по числу подобных странных самоубийств мы скоро запросто обойдем Москву послепутчевого периода…

Валентин встал и бросил на стойку деньги.

– По нашим данным, – продолжала Уткова, – сегодня днем в гостинице «Невская» произошло двойное убийство…

– Вот! – обрадовался бармен. – Вот!

– Жертвой неизвестных убийц или одиночного убийцы, это пока неизвестно, оказался молодой человек лет двадцати-двадцати двух, застреленный выстрелом в упор в голову, и дежурная по этажу Ольга Николаевна Б., пятидесяти семи лет, смерть которой наступила в результате перелома шейных позвонков. Скорее всего, дежурная по этажу просто оказалась невольной свидетельницей преступления. Очевидцев случившегося нет. В плаще убитого обнаружен паспорт на имя Кудимова Валентина Борисовича, пятьдесят четвертого года рождения. Именно этот гражданин снимал номер, в котором произошло убийство, однако старшая администраторша гостиницы утверждает, что убит вовсе не их жилец. Она утверждает, что гражданин Кудимов выглядел старше и она видела жертву и гражданина Кудимова вместе в холле гостиницы незадолго до разыгравшейся в номере трагедии. Мы, разумеется, не собираемся подменять следствие, – деловито улыбнулась Уткова, – однако будем благодарны всем, кто поможет нам пролить свет на случившееся. Приметы гражданина Кудимова, если действительно застрелен не он, такие. Рост примерно сто девяносто сантиметров, атлетическое сложение, глаза серые, взгляд исподлобья, всегда серьезен, даже хмур, нетороплив в движениях. Хочу добавить, что кем бы ни было совершено преступление, преступник может считаться очень опасным… Итак, ждем ваших звонков…

– Хоть бы бабки посулила, – разочарованно протянул бармен.

– Какие бабки? – не понял Валентин.

– Как какие? За поимку преступника.

– А уже известно, кто преступник?

– А ты что, не слышал?

Бармен обернулся к Валентину и до него вдруг что-то дошло.

Атлетическое сложение… Рост под сто девяносто… Глаза серые, взгляд исподлобья… Серьезен, даже хмур, нетороплив в движениях… Может считаться очень опасным…

– Это я так, – сказал бармен, стараясь скрыть растерянность и поднимаясь с табурета. – Шучу, значит…

Валентин медленно покачал головой и вышел.

Если бармен даже позвонит в милицию, никто не найдет его в вечерней в толпе. Зато, судя по телевизионной передаче, запас времени теперь несколько уменьшился. Даже сильно уменьшился. Вот тебе твой запас времени, усмехнулся Валентин. Много ты выиграл…

Он не знал, куда ему идти.

Похоже, его зачислили в преступники.

«Не болтайся по Питеру…»

Права оказалась девица. Проще было сразу уехать.

И оборвал себя: как это уехать?… А брат?… А неудачливый Серега, мечтавший стать Шварцем?… А некая Анна., предупреждавшая его об опасности?… Разве он может сейчас уехать?…

Дам телеграмму, решил он.

Дам телеграмму Джону Куделькину. Кто, как не Куделя, поможет? У него и голова варит лучше. Вдвоем с Джоном можно что-то сообразить.

Нет, решил он, сейчас никто не выпихнет меня из Питера!

Моросил мелкий дождь.

Шагах в ста от себя на углу проспекта Валентин увидел светящуюся вывеску почтового отделения.

«Мы зачем революцию делали?»

Моросил дождь.

Чужая черная куртка сидела на плечах удобно, легко, и все равно она была чужая.

Валентин поежился, поднял воротник и бесцельно двинулся в сторону Литейного.

Эх, Серега…

Он думал о брате.

На «мерсе» в вечность не въезжают. И бутылку коньяка, даже самого лучшего, в вечность не прихватишь. Все дороги ведут в вечность, это верно, и окольные тропинки тоже ведут туда, только никакая контрабанда там невозможна. Ничего такого не прихватишь с собой. Это раньше казалось – вот положи соперника на лопатки и лады!

К черту.

Валентин увидел будку телефона-автомата и, перепрыгнув лужу, прикрыл за собой тяжелую застекленную дверь. Не выходили из головы слова ведущей «Криминальной хроники»: кем бы ни было совершено преступление, преступник может считаться очень опасным. Конечно, опасным. Но, похоже, в преступники телевизионщики уже определили Валентина.

«Мы не собираемся подменять следствие…»

Как же! «Не собираемся…» Вы уже его подменили. В итоге, его, Валентина, в любую минуту может задержать любой постовой милиционер. На него может указать любой вдруг заподозривший его прохожий. А ведь еще кто-то специально за ним охотится!

Кто?

Зарядив автомат монеткой, Валентин поднял трубку и набрал легко запоминающийся номер.

– Что значит нету? – негромко, но твердо переспросил он, услышав в трубке ленивый мужской голос. – Ты зачем сидишь в телехронике? На подхвате? Вот и подхватывай. Уткова мне нужна. Усек, мудак? И нужна прямо сейчас. Позови к телефону Уткову.

Он не любил ругаться, но эти слова сами срывались с губ.

– И не вздумай бросать трубку, мудак, я с телефона все равно не слезу. Тебе же будет хуже потом. Найди Уткову, она мне срочно нужна.

– Оставьте ваши военно-морские термины, – прервал его деловитый женский голос. – Я Уткова.

– Татьяна Ивановна? – хмуро буркнул Валентин.

– Ага. Я самая.

– Вы недавно говорили о происшествии в «Невской»… Я могу кое-что рассказать об этом… Ну, гостиница «Невская», – напомнил он. – Двойное убийство. Вы сегодня выезжали туда.

– Ну как же, все поняла, – быстро ответил женский голос. И кого-то там попросил: – Подключись, Паша!

И опять быстро:

– Это я не вам. Вы говорите, говорите. Я слушаю.

– Да нет, – сказал Валентин. – Говорить по телефону не буду. Не хочу, чтобы меня отловили в будке, как преступника.

– Тогда чего вы хотите?

– Я Кудимов. Такая у меня фамилия. И я знаю, что случилось в гостинице «Невская». По крайней мере, я знаю, что случилось в гостинице со мной. Если хотите знать это, давайте встретимся у выхода из метро… – Он назвал станцию. – Я вас узнаю.

Он посмотрел на часы:

– Минут через двадцать. Подождите меня у входа в метро, я подойду к вам. А если не подойду…

Он сделал паузу.

– Если не подойду, значит…

– Что – значит?

– Значит, ждите еще минут десять… Мало ли…

– Но…

– Никаких но. Если не подойду, значит, действительно не мог подойти. Я ваш телефон знаю. В случае нужды перезвоню.

– Когда?

– Когда найду нужным.

Подходить к Утковой он не собирался ни около метро, ни в стороне от него. Был совершенно уверен, что придет она не одна. А если и одна… О чем поговоришь на сырой темной ветреной улице? О брате Сереге? О несчастной дежурной по этажу? О той же Анечке? О неудачнике Шварце из Липецка?

Думать не умею, сказал себе Валентин. На ковре было просто. Соперник сопит, ты его прижимаешь. А тут…

Нет, решил он, думает пусть Уткова.

«Мы не собираемся подменять следствие…»

Трепуны! Тут же и подменили!

Серега, Аня, дежурная по этажу, Серега из Липецка… Четыре трупа за неделю и все каким-то образом связаны с Кудимовым-младшим… А может, с его предприятием… Как его?… Ну да, «Пульс»… Четыре трупа… Не такая уж короткая цепочка… Пусть Уткова поломает голову… А я найду тихое местечко и терпеливо буду ждать Джона Куделю… Джон получит телеграмму и тут же приедет… Я его знаю… А думает пусть Уткова…

«Мы не собираемся подменять следствие…»

Валентин, не шевелясь, стоял в темной будке и слушал шелест дождя.

Метрах в двадцати от будки остановилась у поребрика темная «Волга» с погашенными огнями. В салоне вспыхнул огонек зажигалки.

Что я тут делаю? Ведь подсказывали – не болтайся по Питеру. Уехал бы, вот и пошла б пруха Сереге из Липецка. Ночевал бы на вокзале, зато остался бы живой. И дежурная по этажу закончила бы свое вязанье.

Валентину в голову не могло придти, что в темной «Волге» в этот момент говорят о нем.

Но говорили о нем.

– Подвели вы меня, ребятки, – негромко и укоряюще произнес директор крематория. – Крепко подвели. Даже очень. Верно я говорю, Хисаич?

– Виноваты, Николай Петрович, кругом виноваты, чего уж… – пробасил Хисаич, пристраивая на коленях неимоверно длинные руки. Серое демисезонное пальто в рубчик было на груди расстегнуто, полы пальто он подобрал на колени. Голова, постриженная под бокс, упиралась в верх «Волги». Хисаич даже кепку с головы снял. Махровая кепка, когда-то синяя, теперь достаточно выцветшая, почти потерявшая цвет, была подложена под его мощные кулаки. – Чего уж, виноваты, Николай Петрович. Вроде как все было в аккурат. И нашли, и увидели. А он брился, значит, весь в пене был, как Дед-Мороз…

Николай Петрович укоризненно покачал головой:

– Нельзя спешить, Хисаич. Я каждый день повторяю вам – нельзя спешить. Каждый ваш шаг должен быть выверенным. Это же не слова. Вы действительно работаете как на минном поле. Любой случайный срыв бьет по Делу. Сперва по вам, значит, бьет, а потом по Делу. И я уж не знаю, как вам сказать, что по вам-то бить можно, на то вы у меня деньги получаете, а вот по Делу нельзя…

– Да так и говорите, Николай Петрович, – удрученно бормотал Хисаич. – Так и говорите, чего уж там…

Директор крематория резко повернулся:

– А ты, Игорек? Почему молчишь? Хисаич вот кается, а ты почему молчишь? Нехорошо молчать. Мы вот с Хисаичем всем сердцем переживаем, а ты молчишь. Ты не молчи, Игорек, ты поговори с нами, ты разоружись, поделись раздумьями, всем станет легче.

– А мне не тяжело, – ощерился Игорек, почти неприметный в громоздкой тени Хисаича.

Скуластый, нервный, Игорек на секунду прижался лбом к холодному влажному боковому стеклу. Мать их! Разоружись! Откуда у них такие слова? И еще эта аптека перед глазами…

Ночь, улица, фонарь, аптека…

Больно кольнуло под сердце, как всегда случалось с ним на пересечениях быта и тех, других, слов.

Впрочем, вслух он угрюмо произнес:

– Каяться по каждому случаю, никаких нервов не хватит. Мы все сделали путём, по инструкции. И номер правильный, и мужик – бык. Ну, голый, душ принимает. Вы ведь сами говорили, здоров, как бык. Он таким и оказался. Не спрашивать же у него паспорт? Шлепнули и пошли.

– А могли бы и спросить. От вас бы от того не убыло, – рассердился Николай Петрович. – Куда торопиться? Вы не землю пахать пришли. Наше Дело, оно зависит от любой мелочи. Еще как зависит! Вот Сережа Кудимов, покойничек, земля ему пухом, тоже заспешил, отдыхать собрался. Я ему доверительно говорил: не суетись, Сережа, все хорошо, готовься к своей поездке, ни к кому не заглядывай, успеешь всех повидать. А он, на тебе, зарулил без всякого спроса в Лодыгино, к братану. О чем говорили? Какие мысли? На какую тему мечтали? Я ему доверительно говорил: тебе, Сережа, поосторожнее бы, а? А он слушал и рассеянно улыбался, будто я или Дело ему как бы уже по боку. А под конец и Анечку втравил…

Николай Петрович вздохнул и, не меняя тональности, все тем же голосом добавил, обращаясь исключительно к Игорьку:

– Придурок! Ты почему утюжок не выключил в Анечкиной квартире? Сильно торопился? Свербит в заднице? Значит, все по быстрому? Шлепнул и пошел? А вдруг бы пожар? Это ж государству убыток. Это ж не чужое государство, где спали хоть весь город. Это наше государство, и все в нем наше. И жить в нем нам. Нам его обустраивать. А ты?

– Плевал я на государство!

– Ты посмотри на него, Хисаич, – опять обиделся Николай Петрович, аккуратно гася сигарету в пепельнице. – Родители у Игорька были известнейшими людьми, в меру своих сил они умножали богатство и славу родины, а сын?… Я тебе о том говорю, Игорек, поганец, – понизил он голос, – что нет в нашем Деле мелочей. Слышишь, как я произношу это слово Дело? С большой буквы. С самой большой. Сейчас из-за Анечкиного утюжка вся криминальная хроника стоит на ушах. Почему это, дескать, утюжок? Как это так – утюжок? Эту Анечку, что – током ударило? Чего это она в окно побежала, если только что гладила юбку и явно налаживалась куда-то не в окно? Я вас, придурки, не для того держу, чтобы вы давали поводы для гаданий. И главное, кому? Криминальной хронике!

Он предостерегающе поднял палец:

– Нагадили, приберитесь. День как раз кончается, хорошее время для приборки. Дуйте на улицу Тельмана, дом, квартиру знаете… Кстати, Хисаич, – хитро прищурился Николай Петрович. – Тельмана, Тельмана… Почему это вдруг улицу в Питере назвали в честь Гдляна, а не Иванова?

– Кто такие?

– И правильно, Хисаич. Пока не заказали, пусть себе живут в неизвестности. До поры, до времени незачем забивать голову лишним, – одобрил Николай Петрович. – Короче, дом знаете, квартиру знаете. Посидите, потолкуйте с девушкой с телевидения, спросите, что у нее на уме? Ты, Игорек, поаккуратнее поройся в вещичках, глаз у тебя наметанный. Расспроси, зачем девушка поминает «Пульс»? Не в первый ведь раз, кстати. Если есть какие-то бумажки по «Пульсу», все такие бумажки ко мне. Может, блефует девушка, а может…

– Будет она держать дома бумажки!

– А ты, Игорек, присмотрись. Я ведь не говорю, что она их дома держит… – остро глянул на Игорька Николай Петрович. – Я просто говорю – присмотрись. Аккуратнее присмотрись. Как увидишь бумажку с грифом «Пульс», так сразу в карман ее. Чтобы уже сегодня лежала передо мной. А девушкой ты займись, Хисаич. Ты у нас не торопыга.

– Хорошенькое дельце! – ощерился Игорек. – Ну, Анька там, бык в гостинице. А тут телевидение! Они же не дураки, у них власть. Они враз поднимут все спецслужбы.

– И пусть! – Николай Петрович тихонечко рассмеялся, даже пальцами удовлетворенно постучал по приборному щитку. – Пусть обязательно поднимут все спецслужбы. Дело-то государственное. Телевизор надо смотреть. Вы только взгляните, вон как выросла у нас преступность!.. Проституция!.. Воровство!.. Самоубийства!.. Мне Сережа покойный, не поверите, говорил, что у него бумажник в Смольном свистнули из кармана!.. Это что ж? Это как можно терпеть такое?… В святая святых! В городе трех революций!.. Нет, пусть, пусть поработают спецслужбы, пусть почистят город от дряни.

– Верно, – поразмыслил Хисаич. – Проститутки кругом. Не без этого. Плюнуть некуда.

– Но, слышишь, Хисаич? Без всяких там выпаданий из окон. Творчески подойдите. А потом навяжите узелок барахла, вроде как простые грабители приходили. Пусть работают все спецслужбы.

– Да мы… – по-детски обиделся Хисаич.

– Журналистка все-таки, – ощерясь, напомнил Игорек. – У нее, наверное, полон дом знакомых.

– Ну, не придурок? – искренне удивился Николай Петрович. – Опять мне его учить, торопыгу. Даже если у девушки полна квартира гостей, дело остается делом. Подождете в машине, не останутся гости на всю ночь. К тому же, муж девушкин в Африке, об этом знаю доподлинно. Не должны гости у такой девушки засиживаться у нее до утра. Нехорошо как-то. Безнравственно. Да и на работу утром. – Он обиженно поджал губы. – Короче, Хисаич, и ты, Игорек, действуйте аккуратно и по обстоятельствам. Все ясно?

– Угу, – сказал Хисаич.

– Не слышу вопросов.

– Вопросов не имеем, – угрюмо буркнул Игорек.

– Ну и слава Богу. А я, значит, теперь домой.

Николай Петрович включил зажигание и мотор сдержанно заурчал, забегали по стеклу дворники.

– Мне сегодня еще вычислять, куда этот бык смотался. Не было печали… Хорошо, если домой сбежал, а если шастает по Питеру?… Не наделай вы ошибок, ребята, сейчас бы сидели дома.

– Да что там… Виноваты… Кругом виноваты…

– Вот и лады. Выматывайтесь.

Он дождался, пока они выйдут, и остановил Хисаича.

Нахлобучив на голову выцветшую кепку, Хисаич громоздко наклонился к опущенному стеклу.

– Ты, Хисаич, позвони, – негромко сказал Николай Петрович. – Пусть поздно будет, все равно позвони. Я сегодня рано не лягу.

Увидев, что Игорек нырнул в «шестерку», поставленную под мокрой каменной стеной, добавил негромко:

– И еще… Хисаич… Ты присмотри за Игорьком… Что-то в последнее время он нервничает… Стал какой-то смурной, огрызается… А нам Игорька надо беречь… Самый точный ствол Питера… С чего бы ему нервничать, а, Хисаич?… Ты присмотри за ним… Может, устал…

– Так все устали, Николай Петрович. Жизнь такая.

– Это ты верно сказал – жизнь…

И, вздохнув, добавил непонятно:

– Какая-никакая, а жизнь…

Дождь.

Свет проходящих машин.

Ночные мгновенные радуги.

Игорек уверенно вел «шестерку».

Он знал Питер.

Он любил и ненавидел Питер.

В огромной библиотеке отца он пересмотрел сотни старых литографий. Может, тысячи. Не считал.

Низкие каменные и деревянные набережные, черные смоляные сваи, лодки на Неве, впечатляющие с фасадов, но насквозь протекающие дворцы.

Огромные петровские дворцы, поставленные не на болотах, поставленные на человеческих костях.

Ковчег для России.

Это сам так Петр говорил – ковчег.

«Тружусь, как Ной, рублю ковчег для России».

Умных бы рулевых, только не везет России с кормчими. То, значит, сами отвлекаются на постройку ковчега, то, значит, отвлекаются на стройку каналов… Но народ сознательный. Отец однажды показывал Игорьку бумажку. Андрей Платонов, писатель тонкий и душевный, убедительно просил московское начальство послать его на Беломоро-Балтийский канал. Или на канал Москва-Волга. Мечтал написать хорошую книгу о большевиках – покорителях природы

Тоска.

Ковчег.

Не для России.

Для каторжников.

Как-то Игорек процитировал Хисаичу вычитанный в старой книге высокий царский указ.

«Его Царское Величество усмотреть изволили, что у каторжных невольников, которые присланы в вечную работу, ноздри вынуты малознатно; того ради Его Царское Величество указал вынимать ноздри до кости, дабы, когда случится таким каторжным бежать, везде утаиться было не можно».

– Ты чё? – испугался Хисаич. – Это ж все при царизме было! Мы зачем революцию делали? Не люди, что ль?

Игорек усмехнулся.

Какие люди?

Хисаич – животное.

Тупое, не злое даже, но животное.

Дицерах, кажется, говорил в древности: человека существо есть тело, а душа только приключение. Тело у Хисаича большое, а души нет. Соответственно, нет приключений. Существо Хисаича – тело. В окно выбросить, шею свернуть, как той дежурной в гостинице. Это по Хисаичу. Он дышит, хапает, жует, давит. Не по злобе, конечно, а по приказу. Но хапает, жует, давит. Крупное животное, всем своим крупным телом осознающее пользу Дела. Хисаичу ведь все равно – убить человека ножом или годовым комплектом журнала «Аполлон».

Игорек зло ощерился.

В свое время отец Игорька тоже был хисаичем. Правда, умным и тонким хисаичем, глубоким знатоком социалистического театра и социалистической поэзии. Хисаичем, профессионально овладевшим всем хитроумным инструментарием советского критика. Его боялись при всех режимах, а он жадно дышал, страстно давил и хапал. И сам боялся. Отсюда лукуловы пиры, задаваемые им время от времени для им же обиженных актеров и литераторов, отчаянные ночные пиры, на которых другие такие же литературные и театральные хисаичи топили в отборном коньяке свой страх перед хисаичами, сумевшими подняться по социальной лестнице выше, чем удалось им.

«Мужественная наша бригада, отбрехав положенное, – любовно писал отцу-хисаичу его давний друг генсек-хисаич от литературы, – отбанкетировав (от слова банкет) и распечатавшись в газетах в порядке тщеславия и культпропаганды, разъехалась…»

Отбрехав… Отбанкетировав (от слова банкет)… Распечатавшись в порядке тщеславия и культпропаганды…

Игорек на память помнил такие тексты.

Еще бы!

Таланта у генсека не отнять, это так. Отец ценил и смертельно боялся генсека. Настоящая крепкая творческая дружба. Личности. Они даже острыми анекдотами обменивались. «Живи Пушкин в двадцатом веке, все равно бы погиб в тридцать седьмом году».

«Изрядно поздоровев во время поездки и обросши грязью, я демонстративно грызу тыквенное семя и чувствую себя прекрасно. Обилие жизни, сознание, что вот мне скоро 33 года, а сделано мало, мысли о собственной необразованности, желание поиметь какую-нибудь девушку покрасивее…»

Изрядно поздоровев… Обросши грязью… Тыквенное семя… Сделано мало… Тридцать три года… Мысли о собственной необразованности… Желание поиметь девушку покрасивее…

А, ладно!

И это пройдет.

Точнее, давно прошло.

Однажды Игорек попытался разобрать литературный и эпистолярный архив отца, но долго не выдержал.

Его воротило.

Прекрасные слова, которые он видел на бумаге, нежные обращения, некая особенная доверительность абсолютно не соответствовали облику тех, кто когда-то произносил эти слова, кто когда-то, как выражается Николай Петрович, приумножал богатство и славу Родины.

Разборка подобных архивов предполагает крепкие нервы.

Отец Игорька благоговел перед поэзией.

Перед русской, конечно.

Перед совершенно замечательной, нигде не имеющей никаких аналогий, на что на свете не похожей русской поэзией.

Прочтет задумчиво, как бы про себя.

Там, где жили свиристели,
где качались тихо ели,
пролетели, улетели
стая легких времирей…

Где шумели тихо ели,
где поюны крик пропели,
пролетели, улетели
стая легких времирей…

Прочтет, удивится. Глаза с ужасного перепоя теплые, влажные. (Игорек любил отца). Выпьет сто грамм, выдохнет: «Формализм. Голимый формализм. Это цадики напридумывали, наверное». (Игорек ненавидел отца). В глазах – времири, и поюны уж крик пропели, а лжет, лжет. Сознательно лжет, гнусно.

И дышит печально.

«Где качались тихо ели…»

Какой формализм? Что за чухня? О чем он?

Отец задницу генсеку лизал, ходил в обнимку с Ермиловым, в писательском поселке устраивал такие попойки, что до ЦК доходило. Утешаясь после разносов, сам кого-нибудь разнося, бормотал про себя с восхищением: «Мы – два грозой зажженные ствола, два пламени полуночного бора…»

«Формализм. Голимый формализм. Это цадики напридумывали, наверное».

Игорек любил и ненавидел отца.

Если отец, цитируя про два ствола, зажженных грозою, намекал на себя и на некую студентку, приходившую к ним на дом сдавать зачеты (как раз в удобное служебное время, мать в поликлинике), то не о стволах следовало говорить…

Мы – два в ночи летящих метеора,
одной судьбы двужалая стрела…

Тьфу на оба ваших жала!

Мир для Игорька всегда был полон неприятных открытий.

Оказывается, Хорьком отца прозвали вовсе не из-за хорьковой шубы, которую он носил, а из-за его ежесекундной постоянной готовности укусить соседа. Оказывается, большинство тех писателей, которых отец хвалил, вовсе не являлись классиками, как о том писали в газетах. Скорее, были они просто хисаичами от литературы. Четыре дубинки в кант. Оказывается, лучшие критические работы отца были вообще написаны безвестными аспирантами.

Тьфу на все ваши открытия!

Лучше сразу дать по шарам лупоглазой богатой гражданке, забрать ее кольца и кошелек, сорвать с нее серьги. Так честнее.

Мы – два грозой зажженные ствола…

Мать их!

Николай Петрович вытащил Игорька из команды Вовы Кумарина. Вова не дурак был, вовремя бросил Институт холодильной промышленности и ушел в люди. Сперва ночной швейцар в «Розе ветров», потом бармен в «Таллине». А в итоге, человек с большой командой, наезжавший не только на теневиков, но и на структуры вполне легальные. Если бы не большая разборка в Девяткино, когда убили Федю Крымского, Вова Кумарин и сейчас правил бы бал.

Хрен с ним!

Мудак.

Пусть правит бал в Обухово.

Вот Сереге Кудимову спасибо. Бывший лейтенант госбезопасности с удовольствием взял Игорька в стажеры. Именно Серега научил Игорька стрельбе, той, настоящей, когда главный козырь – первый и единственный выстрел. Именно так. Первый и единственный.

Сам посуди, хохотал Серега, единственный человек на этом свете, сумевший растопить ледяное сердце Игорька. Сам посуди, что ты, Игорек, против слоновьей силы Хисаича, что ты против меня, если я засучу рукава? Букашка, ноль, пыль на ветру, фитюлька, сморчок поганый, на тебя собака пописает, у тебя сил не хватит ее оттолкнуть. А вот с машинкой в руке…

Игорек с благоговением слушал Серегу.

Стрельба с обеих рук, лежа, с колена, на бегу, вслепую, на слух…

Серега был мастер!

Когда Игорек сменил, наконец, старый «вальтер» на итальянскую «беретту», Серега сам вызолотил ему курок.

Кажется, только в тот день до Игорька по-настоящему дошло, о чем, собственно, толковал ему Серега Кудимов.

Да, фитюлька, да, круглый ноль, да пыль на ветру, сморчок поганый. На него бродячая собака пописает, у него сил не хватит оттолкнуть собаку. Но когда машинка в руке – все это все уже не имеет значения. Мир как бы остался прежним, но это только на первый взгляд. На самом деле, мир кардинально изменился. И узкое невыразительное лицо, и малый рост, и кривоватые ноги, предмет для насмешек, которые Игорек прятал под длинным плащом, – все это уже действительно не имело значения. Произошло некоторое волшебство. «Беретта» с вызолоченным курком уравняла Игорька не только с Хисаичем.

Мать их!

Мы – два грозой зажженные ствола…

Оставив машину в тесном мокром переулке, они молча прошлепали по лужам до нужного дома, и там Игорек с беспомощной ненавистью уставился на кодовый замок и панель домофона.

– Хорошая штука, – добродушно прогудел рядом Хисаич, роясь в своих бездонных карманах. – Вот правильно говорит Николай Петрович о возросшей преступности. Надо бы в каждом доме поставить сигнализацию. В таких вот закрытых подъездах спокойнее.

Хисаич вздохнул:

– Только ведь сломают сигнализацию.

Он ловко сунул отмычку в щель и дверь распахнулась.

– Лифт?

– Не надо. Зачем шуметь? Да и некуда торопиться? Николай Петрович что говорит? Осмотримся.

– Так седьмой этаж!

– А хоть десятый, – рассудительно ответил Хисаич. – Хоть двадцатый. Дотопаем. Куда спешить? Николай Петрович что говорит? Действуй без спешки, действуй с оглядкой. Чего уж там, кругом мы с тобой виноватые, Игорек, напортачили в гостинице. А почему?

Хисаич вздохнул и сам себе ответил:

– Поторопились.

«Материалы по „ПУЛЬСУ“ на стол!»

– Ну, придурок!

Татьяна раздраженно звякнула цепочкой, запирая дверь. Включила свет в прихожей, сбросила сапоги.

– Полчаса под дождем! Придурок!

Впрочем, особой злости в голосе Татьяны не чувствовалось.

Мало ли подобных невстреч?

Ну, не пришел мужик на свиданку, она не сильно и верила. Еще один сумасшедший. Хотелось показать себя. Вот что я знаю! Таких всегда больше, чем мы думаем. Может, и хорошо, что этот придурок пришел, а то бы до сих бы пор мерзла на улице.

Все еще ворча, но уже смягчаясь от одной мысли о том, что все-таки она, наконец, дома, что можно, наконец, сунуть ноги в теплые тапочки, пройти в ванную и принять горячий душ, а потом, сварив чашку крепкого кофе, упасть в кресло и с наслаждением выкурить сигарету, Татьяна, расстегивая кофту на ходу, прошла в гостиную и включила свет.

– Господи!

Она в испуге прижала обе руки к груди.

В большом кресле, в котором она обычно любила сидеть, забравшись в него прямо с ногами, уверенно развалился хрупкий, худощавый, чем-то сразу неприятный человек в сером, длинном, застегнутом снизу доверху плаще.

Что-то такое из мира кукол.

Конечно, из мира нехороших кукол.

Но в хорошем, в дорогом плаще. Никаких этих наворотов, фенечек, лейблов – уматный прикид! Кто посвящен, тот поймет, а на остальных наплевать. Это чувствовалось и в сдержанных жестах, и в ледяном взгляде зеленых глаз. Как чужой кот в новой квартире. Захочет – нагадит, захочет – поставит хвост трубой и пройдет мимо. Лицо узкое, лоб высокий, но кожа подернута какой-то неприятной нездоровой желтизной.

У него, наверное, что-то с почками, подумала Татьяна без всякого сочувствия. Мог бы и снять, скотина, мог бы оставить в прихожей свои грязные сапоги на высоком каблуке, с этими неброскими цепочками из темной меди, мог бы не закидывать так нагло свои кривые ноги на журнальный столик. Вон сидит же в углу его приятель или напарник – сидит просто на стуле, без всяких выдумок. Похож, правда, на гамадрила из Сухумского зоопарка, но сидит скромно, почти совсем как человек. Громоздкий и неуклюжий, но человек. Длинные огромные руки, на широком, как блин, лице плавающая улыбка слабоумного, но, по крайней мере, не нагл.

Сладкая парочка!

Длинный плащ худощавого наглеца и необъятное демисезонное пальто в рубчик, в которое был облачен громила, мгновенно вызвали в памяти какой-то старый, действительно очень уж старый доперестроечный фильм. Такой старый, что Татьяна и названия его не вспомнила.

Да и какие тут названия!

– Ты не пужайся, тетка, – негромко, даже добродушно заговорил большой гость, тот, который сильно походил на громилу из Сухумского обезьянника. – Мы к тебе по делу.

– Тоже мне, нашел тетку! – чисто автоматически ответила Татьяна. Губы ее дрогнули. – По делу – это в студию. Дома я не занимаюсь делами.

И добавила, дивясь собственной находчивости:

– Зря этак расселись-то. Скоро мой муж придет.

Тонкие губы неприятного худощавого человека в длинном плаще искривила усмешка:

– Ну да. Он у тебя Бова-королевич. Только из Африки.

«Знают! Все знают! Даже о том, что муж в Африке, знают! – запаниковала Татьяна. – Сама виновата. Сама язык распускаю».

Как бы снимая возникшее напряжение, неуклюжий Хисаич, не вставая со стула, даже не меняя позы, примиряюще заметил:

– Придет, не придет. Какая разница? Только, думаю, не придет.

– Это почему?

– Да как почему? Думать надо. Дверь-то ты закрыла на все замки, да еще цепку навесила.

– Ну и что?

– Да так, ничего. Навесила и навесила. Чего уж теперь? Ты, тетка, не оправдывайся. Чего ты оправдываешься? Ты же дома.

Говорил теперь только Хисаич.

Он как бы даже утешал Татьяну:

– Ну, чего ты оправдываешься? Ну, зашли к тебе мужики. Ну, муж далеко, аж в Африке где-то. Так ведь мы зашли не гулять с тобой, тетка, мы, как бы это, зашли по делу.

– Что за дело? – насторожилась Татьяна.

– Да простое, не злись, – добродушно объяснил Хисаич. – У тебя, говорят, есть материал по «Пульсу». Сечешь, о чем я говорю? Ты что-то часто стала ссылаться на «Пульс». Как передача, так у тебя покойники скачут из окон. И все почему-то работники «Пульса». Как-то ты это односторонне показываешь. Необъективно. Нельзя так.

И приказал:

– Значит, давай все материалы по «Пульсу» на стол. Мы, значит, посмотрим бумажки, а там решим…

Он не сказал, что именно они будут решать. Просто причмокнул губами:

– У нас времени немного, тетка. Да и ты устала, тебе хочется отдохнуть. Мы аккуратно посмотрим, что там к чему в твоих бумагах, и уйдем. Нам ведь тоже интересно, что ты там людям поешь с экрана – правду или вранье? Что это за штука такая – «Пульс»? И чего ты привязалась к этому «Пульсу»? – как-то запоздало удивился Хисаич. – Других таких нет? Тоже мне! Так что, не тяни, тетка. Мы, сама видишь, как и ты, умотанные.

Для гамадрила из обезьянника громила говорил достаточно грамотно.

– Ишь, пожалел, – огрызнулась Татьяна. Страх и беспомощность боролись в ней с раздражением. – Какие еще бумаги? Какой «Пульс»? У меня если и есть что-нибудь по какому-то там «Пульсу», то уж никак не дома. Такие штуки держат в рабочих сейфах, на службе. Да и в сейфе у меня нет ничего интересного. Ничего я толком не знаю про этот «Пульс». Общие справки, не больше. Приходите в студию, покажу.

– Ага, приходите в студию! – добродушно покивал головой Хисаич. – Ты покажешь! Знаем, как ты умеешь показывать! Каждую передачу твою смотрим внимательно.

Кажется, Хисаич не прочь был поговорить, но его прервал резкий телефонный звонок.

Татьяна вздрогнула.

Игорек моментально убрал ноги с журнального столика и вопросительно посмотрел на Хисаича.

– Ждешь звонка? – поинтересовался громила.

– Жду, – ответила Татьяна.

Никаких звонков она не ждала, но почему-то решила: это Санька звонит. Это влюбленный Санька Филиппов, помреж с шестого канала. Вот прилип. Мало ему той ночи, которую они вместе провели на теплоходе… Узнал, наверное, что осталась одна, вот и звонит… Как не вовремя…

Почему это не вовремя? – вдруг подумала она, наполняясь какой-то нервной несмелой надеждой.

Но нервная эта надежда как-то сразу отлетела, стоило ей увидеть налившиеся холодом глаза Хисаича.

– Возьми трубку, тетка, раз уж ты оказалась дома, – негромко, но внушительно приказал Хисаич. – Возьми, возьми.

И предупредил:

– Болтай весело, как умеешь, но в меру. Помни, что у Игорька пистолет в кармане, да и я дотянусь до тебя прежде, чем ты вякнешь что-нибудь такое ненужное.

И переспросил:

– Ты все поняла?

Татьяна беспомощно кивнула.

– Танька! – звонил действительно помреж Санька Филиппов с шестого канала, давно и не всегда безнадежно влюбленный в Уткову. – Танька, у меня в машине корзина с ананасами, бананами, манго, авокадо и всей прочей всякой тропической снедью!

– В зоопарк собрался? – спросила Татьяна с тоской.

– А ты пустишь? Как там сегодня в зоопарке? Пустынно? – быстро и хитро спросил Филиппов. Каждое слово его была пропитано каким-то сладким сексуальным подтекстом.

– Нет… Не пустынно… Сегодня не пущу… – ответила она медленно и по глазам нагнувшегося к трубке Хисаича поняла, что ответила правильно.

– Ты не одна? – разочарованно протянул Санька.

– Я одна, но устала, – все с той же тоской ответила Татьяна.

– Устала? – обрадовался Филиппов. – Да ты что? Это же ерунда! Я знаю один особый массаж. Давай я сейчас приеду и клянусь, через полчаса ты у меня начнешь прыгать по люстрам!

И спросил жадно:

– Я еду?

Игорек издали злобно показал, тыча пальцем в часы, а потом тем же пальцем грозя Татьяне – заканчивай, дескать, хватит!

– Нет, не сегодня, – устало повторила Татьяна, вдруг действительно почувствовав ужасную усталость.

– А когда?

– Может, завтра… – ответила она пересохшими губами. – Ты позвони с утра… Утром договоримся…

Она ужасно хотела, чтобы утро уже наступило и чтобы гамадрилы уже убрались из ее квартиры, а явился бы наглый и веселый Санька и сделал бы ей такой массаж, чтобы она, визжа, прыгала с форточки на люстру, а с люстры прямо на Саньку.

«Ну, Санька, ну, догадайся, как мне страшно!.. – молила она, пытаясь дозваться, добудиться до подкорки, до подсознания глупого Саньки Филиппова. – Ну, догадайся, примчись!.. Если ты сейчас примчишься и выбросишь этих гамадрилом за окно, я сделаю все, чего ты хочешь. Я отдамся тебе тут же у двери. Я буду трахаться с тобой где угодно – в любом живом уголке, а не только в зоопарке. И в любое время суток. Стоит тебе захотеть, я буду ложиться прямо на твой рабочий стол. Только догадайся, только примчись!..»

К сожалению, Санька не догадался.

Татьяна устало положила трубку и посмотрела на Хисаича.

Хисаич молча кивнул.

– Ладно, хватит! – поднялся Игорек с кресла. – Хватит тянуть. Время жалко. Ты не видишь, Хисаич, что ли? Упрямая попалась тетка, она ничего не покажет.

И сплюнул прямо на пол:

– Раз у нее есть что-то в сейфе на службе, значит, и в квартире должно быть.

– Нет у меня никаких бумаг, – безнадежно повторила Татьяна.

– Сам найду.

Присматриваясь, Игорек прошелся по гостиной.

Внимательно оглядел роскошную немецкую стенку с хрусталем и книгами, купленную когда-то мужем Татьяны еще в «Березке». Ухмыльнулся. Коротким движением руки смел на пол часы-будильник, зажигалку, керамическую пепельницу «Мальборо», огромную, отливающую лаком шишку ливанского кедра, что-то там еще – всю эту мелкую чепуху, что с годами скапливается на полках.

С самой ей непонятным отстранением Татьяна вдруг подумала: действительно, чепуха. Откуда, зачем все это?

И покачала головой.

Не такая уж чепуха.

Зажигалку Татьяне подарил знаменитый космонавт. Один из самых знаменитых и первых, из тех, что, считай, летали в космос еще на реактивной трубе. Кедровую шишку привез из Ливана муж. Утверждает, что сам сбивал шишку с кедра. Миниатюрный будильник подарили, кажется, на работе. Чтобы не опаздывала, хотя она никогда не опаздывала.

За каждой безделушкой стоит какая-то своя история.

Уже без страха, будто униженные, но знакомые вещи вернули ей спокойствие, Татьяна глянула на Игорька, остановившегося перед книжными полками.

Ублюдок!

Недомерок!

Даже стоя Игорек оказался на голову ниже ее, хотя ведь носил сапоги с высокими каблуками. Вот лоб высокий, а интеллект хорька. Не может у такого недомерка быть интеллект выше хорькового. Это по глазам видно. Вон как смотрит на книги. Наверное, никогда не держал книг в руках. Наверное, никогда не слышал настоящей музыки, не знает, что такое театр.

Подтверждая ее мысли, Игорек, не торопясь, с удовольствием смахнул с полки на пол целый книжный ряд.

И нисколько не удивился, глянув себе под ноги.

Сергей Третьяков (ну да, очерки о Китае, рычащие лесенки, игра бицепсами), Джеймс Джордж Фрэзер (непременная забава интеллигентов), Андрей Платонов (как же без него? «Коммунизм дело не шуточное, он же светопреставление!»), Амброз Бирс (известно, откровенно дерьмовые переводы), Альбер Камю (в обязательном наборе)…

Типичная псевдоинтеллигентская эклектика.

Впрочем, от журналистки, ведущей криминальную хронику, он ничего другого и не ждал. Читает все, попадет под руку. Считает литературой все, что читает. А читает для того, чтобы знать, а что, собственно, читают умные люди?

Подняв с пола зеленоватый томик Камю, Игорек сразу раскрыл его на знакомой странице.

Как будто неистовый порыв гнева очистил меня от боли, избавил от надежды, и перед этой ночью, полной загадочных знаков и звезд, я впервые раскрываюсь навстречу тихому равнодушию мира. Он так на меня похож, он мне как брат, а от этого я чувствую – я был счастлив, я счастлив и сейчас. Чтобы все завершилось, чтобы не было мне так одиноко, остается только пожелать, чтобы в день моей казни собралось побольше зрителей – и пусть они встретят меня криками ненависти.

– Нашел? – живо заинтересовался Хисаич.

– Еще нет. Но найду, – Игорь равнодушно бросил книгу на пол. Все равно этой тетке Альбер Камю уже не понадобится. И ему этот том не нужен. У него дома, в его уютной двухкомнатной квартирке на Халтурина есть прекрасное французское издание – с комментариями де Рю и с рисунками Ге де Ивлина.

И пусть они встретят меня криками ненависти.

Татьяна опасливо, с каким-то тайным омерзением следила за Игорем.

Когда он взял в руки книгу, в ней проснулась надежда. Когда он швырнул Камю на пол, он показался ей пострашней громилы, опять восседающего на стуле. А с какой брезгливостью этот ублюдок-недомерок касается ее вещей! С какой брезгливостью выбрасывает вещи из шкафа!

– Смотри, Хисаич, – с ухмылкой повернулся Игорек, извлекая из картонной коробки новенькие итальянские сапоги – гордость Татьяны, ни разу еще ненадеванная гордость, только вчера полученная по почте от мужа. – Видишь, размер? В таких можно спрятать даже бутылку.

– Ну? – удивился Хисаич.

– А то!

Игорек с силой рванул сапог, молния развалилась.

– Вот хлипкая работа, Хисаич. Настоящее низкопоклонство перед западом. Ты попробуй разорви так нашу керзуху.

– Я бы разорвал, – без всякого хвастовства откликнулся Хисаич.

– Я не о тебе.

Игорек даже расстроился:

– Типично низкопоклонство. Затоварились, как на складе. Как же, найдешь тут нужное!

– А ты внимательнее ищи. Время еще не позднее.

У Татьяны упало сердце.

Если рассуждать логично, не должны они называть себя по именам. Обычно грабители так не делают. Это нехороший признак. Да и не похожи они на грабителей. Их не вещи интересуют. Те же сапоги можно было сбыть на рынке за хорошую цену, а они их испортили. Зачем им материалы по «Пульсу»? Почему их заинтересовал «Пульс»?

Сердце защемило. Татьяна сказала с отчаянием:

– Я, чтобы купить такие сапоги, пахала два месяца.

– «Пахала»!.. – криво усмехнувшись, передразнил Игорек.

И поправил:

– Ты не пахала. Ты просто совала свой длинный нос куда не надо, а потом болтала своим длинным языком на всю страну.

– Глянь, глянь, Хисаич, какая рубашонка! – Игорек издали показал Хисаичу уютную ночнушку, действительно несколько легкомысленную. Эту ночнушку Татьяне привез из Италии муж. – Глянь, Хисаич, это как бы ее спецовка… В этой спецовке она как бы пашет…

И брезгливо бросил ночнушку на пол:

– К черту, Хисаич! Ничего здесь нет. Тетка права, никакой дурак не станет держать подозрительные документы дома.

– А в спаленке? – подсказал Хисаич. – Ты загляни в спаленку.

Игорька передернуло:

– Меня даже здесь тошнит. А в спальне…

– А меня? – в отчаянье спросила Татьяна. – Меня здесь не тошнит? Разбросали, натоптали. Кто здесь наведет порядок? Кто заплатит за испорченные сапоги?

Игорек усмехнулся:

– Не мы. Это точно.

Он видел, как Хисаич медленно встал со стула и сзади медленно протянул длинные руки к повернувшейся к Игорьку Татьяне.

– Ишь, тетку нашли! – совсем уже в отчаянье оскорбилась Татьяна, сама не понимая того, что несет. В ней теперь говорили только страх и беспомощность. – Ишь, тетку, видите ли, нашли!

От страха у нее заплетался язык, но остановиться она уже не могла:

– Мне теперь после вас возиться тут всю ночь!..

И замерла, снова в испуге прижав руки к груди.

В прихожей громко звякнул звонок.

– Муж! – шепотом выговорила Татьяна. – Это муж! Это муж вернулся!

А сама подумала: какой муж! Это же глупый Санька!.. Он что-то понял, потому и приехал… Это мой влюбленный дурачок Санька Филиппов! Это он, конечно! Он ей поможет. Эти громилы испугаются и сбегут. А она уже сегодня покажет Саньке, как следует по-настоящему прыгать с форточки на люстру, а с люстры на него, на ее спасителя!

Но вслух, почему-то шепотом, она повторила:

– Муж!

– Заткнись, – тоже шепотом ответил ей Игорек. – Знаем мы, где твой муж. Пискнешь, глотку порву. Как тот сапог.

Татьяна круглыми глазами уставилась на Игорька.

Не сделав ни одного лишнего движения, Игорек любовно извлек из-под длинного плаща пистолет.

Наверное, пистолет.

Несмотря на работу в «Криминальной хронике», Татьяна мало смыслила в оружии, только помнила, что у револьвера, кажется, должен быть барабан. У оружия, которое извлек Игорек, барабана не было. Отсюда и вывод.

– Ни звука, тетка, – предупредил и Хисаич, останавливаясь за ее спиной.

Звонок, как ни странно, верещал теперь ни на секунду не умолкая, будто его заклинило. Неизвестный за дверью никак не хотел уходить, наполняя сердце Татьяны то отчаянием, то надеждой.

Санька это! – шептала она про себя. Это Санька Филиппов, влюбленный дурачок… Догадался!.. Он сейчас поднимет на ноги весь дом!

Татьяна знала, как трудно такой старый дореволюционный дом с толстыми каменными стенами поднять на ноги каким-то там дверным звонком, но что-то заставляло ее верить в это, заставляло надеяться.

Держа пистолет в правой опущенной к полу руке, Игорек бесшумно скользнул к двери.

Оружие изменило его.

С оружием в руках Игорек выглядел уверенным человеком. Он как бы даже подрос внезапно, по крайней мере, не выглядел недомерком.

Отвечая на кивок Игорька, громоздкий Хисаич из-за спины Татьяны негромко сказал:

– Иди, тетка, к двери.

– Зачем? – заворожено спросила Татьяна.

– Чего зачем? – удивился Хисаич. – Откроешь.

И даже подтолкнул Татьяну длинной сильной рукой:

– Ни хрюку, значит, ни грюку. Сперва спроси, кто там. А потом открой. Если, конечно, там один человек.

– А если не один?

– Там посмотрим…

Хисаич произнес все это ровно, без особых эмоций. Он не злился, не напрягался, как Игорек. Он, похоже, действительно чувствовал себя абсолютно спокойным. Именно спокойствие Хисаича больше всего пугало Татьяну. Пугало до дрожи, до безумного холодка в груди.

Прижав пистолет к груди, теперь стволом вверх, Игорек на один шаг отступил от двери.

Хорошо, что там не муж, вдруг беспомощно подумала Татьяна. И ужасно, ужасно, ужасно жаль, если там этот глупый Санька… Вот сейчас, наверное, и начнется стрельба… Уж стрельбу-то в доме услышат…

Какая стрельба?

Кто услышит?

Она давно могла завизжать, заорать, спасая Саньку Филиппова от верной смерти, но она молчала, как трусливая мышь. Не то что кричать, она шевельнуться боялась. Кто бы там сейчас ни стоял за дверью, понимала она, этого человека сейчас, наверное, застрелят.

– Я боюсь, – слабо выдохнула Татьяна.

– Видишь мои кулаки? – Хисаич из-за ее спины выдвинул и показал ей желтые страшные кулаки, от которых сильно пахло табаком. – Хоть раз пискнешь, сразу сломаю шею.

– Как куренку, – подумав, назидательно добавил он. – Я тебе шею некрасиво сломаю, на тебя потом противно будет смотреть…

Он не закончил.

Дверь, под все так и не прекратившийся вопль звонка, как от взрыва, влетела в прихожую, сорванная с петель каким-то чудовищным ударом снаружи.

Дверь вышибли столь мощно и стремительно, что, влетев в прихожую, она попросту сбила с ног Игорька. Пистолет Игорька отбросило под ноги Татьяне. Взвизгнув от страха, она носком тапочка запнула пистолет его под диван.

– Проблемы?

С изумлением и со страхом Татьяна всматривалась в своего нового незваного гостя.

Он показался ей самым бесцеремонным.

Эти гамадрилы хотя бы не вышибали дверь, они просто подобрали ключи. А этому что надо? Уже не гамадрил, а настоящий бык. Хмурый жилистый бык. Это какую сила нужно иметь, чтобы сорвать дверь с петель?

Татьяна нервно хихикнула.

Бедный Игорек, неплохо ему вмазали. Прикорнул под сорванной с петель дверью, как под негнущимся деревянным одеялом. Теперь, наверно, долго не встанет. Уж до милиции он точно не встанет, подумала Татьяна, искоса незаметно вымеряя путь к телефону.

И, вскрикнув, отпрянула в сторону.

Коротким движением Хисаич вырвал из-за пояса своего пальто вороненый, отливающий синевой ломик-фомку.

Прижавшись к стене, Татьяна в паническом испуге не сводила глаз с противников, упрямо и угрожающе опустивших плечи.

Грузный, тяжелый, но оказавшийся на удивление проворным, похожий на гамадрила громила Хисаич и этот коренастый жилистый бык в черной кожаной куртке.

Бык выглядел хмурым и рассерженным.

Может, сердился на то, что ему долго не открывали.

На Хисаича бык смотрел угрюмо и исподлобья.

Он-то зачем сюда пришел?

– Брось фомку, – негромко произнес человек в черной куртке, смахивающий на быка. – Брось фомку и выметайся отсюда. Можешь заодно забрать своего напарника. Вы мне не нужны, я пришел не к вам.

Коротким движением, прямо-таки невероятным при его комплекции, Хисаич выбросил вперед руку со стальным ломиком и, кажется, даже задел незваного гостя. Но столь же молниеносно Валентин ответил Хисаичу ударом ноги. Он сделал это в развороте, буквально в одно мгновение.

Когда-то на тренировках Валентин такими ударами ломал дюймовые доски, но Хисаич удержался на ногах.

Позже, рассказывая о случившемся, Татьяна не могла удержаться от нервного смеха.

«Ну, как два слона! Ну, или как два шкафа. Один ухватил журнальный столик за ножки, прикрылся им как щитом, а второй – ломиком, ломиком по моему столику! И нет моего модельного журнального столика, одни воспоминания, одни ножки! А я ведь столик покупала в „Березке“, не просто так. Красное дерево, вес килограммов сорок. В голову не придет, что таким столиком можно махаться, как табуреткой. А этим хоть бы что. Мужик в куртке, тот, что походил на быка, сразу двумя ножками и вмазал гамадрилу. Тот мордой в шкаф, но рычит и лягается. Уголок живой природы. Борьба за существование. Ну, точно, как в зоопарке. Прыгают друг на друга, и все больше молча. Иногда зарычат, но негромко. А потом, я даже не заметила как, этот, который пришел последним, похожий на быка, развернулся и ногой, как Ван Дамм, отбросил гамадрила на подоконник. А подоконники у нас знаете, чуть выше колен. Дом старый, дореволюционный, строился для благородных людей, они подходили к окну и любовались городом. Гостиница для путешествующих в прекрасном. Такое ни быку, ни гамадрилу в голову, наверное, не могло прийти… Вот вместе с рамой гамадрил и ушел за окно…»

– О-о-о! – выдохнула Татьяна.

Ее трясло.

Валентин хмуро огляделся.

Мебель разбита, книги растоптаны, под ногами хрустит стекло. В темной прихожей дыра на освещенную лестничную площадку, и в комнате дыра – в пасмурное ночное небо.

– Сквозняк, – тупо сообщил Валентин.

Татьяна нервно хихикнула:

– Сквозняк?

– Ага. Как вы?

– Я-то?… Я ничего… – Татьяна опасливо покосилась на Валентина. Спаситель он или еще один грабитель? И спросила: – А где маленький?

– Какой еще маленький?

– Которого вы дверью зашибли. Он ждал, когда вы откроете дверь. А в руке у него было оружие. Вы, похоже, сильно его зашибли.

– Ну, не так уж сильно, если сбежал, – пожал плечами Валентин.

– А почему звонок все еще верещит?

Валентин усмехнулся:

– Я его зажал спичкой.

– Ну, так выключите!

Валентин послушно шагнул в прихожую и звонок смолк.

Оставайся дверь на петлях, Татьяна, конечно, захлопнула бы ее за нежданным подозрительным спасителем и бросилась бы к телефону, но искалеченная дверь лежала на полу.

Татьяну вновь затрясло:

– Вы сговорились, что ли? Не дай бог, еще кто-нибудь явится.

– Кто? – быстро спросил Валентин.

Татьяна беспомощно пожала плечами:

– Откуда мне знать?

Валентин успокаивающе подсказал:

– Вам надо вызвать милицию.

– Прямо сейчас?

– Конечно. Только я сперва уйду.

– Почему?

Валентин неопределенно пожал плечами.

Татьяна, дрожа, дотянулась до валяющейся на полу полурастоптанной пачки «Данхила», выбрала уцелевшую немятую сигарету, жадно закурила, присев на край дивана:

– А вы то? Вы ко мне шли?

– К вам.

– А зачем зажали звонок?

– Интуиция.

– Знали, что эти тут?…

– Догадался.

– Ладно. Дайте мне придти в себя, – Татьяна глубоко затянулась и выпустила голубой дым. – Как мне вас называть?

– Валентин.

– Это настоящее имя?

– Не все ли равно?

Она пожала плечами:

– А я – Татьяна.

– Я знаю.

– Ага, значит, вы шли ко мне? – повторила она.

– Скажем так, я шел за вами.

– Как это понимать?

– Буквально.

– А зачем вы шли за мной?

– Мы с вами договорились встретиться у метро. Если вы не забыли. Это я звонил вам сегодня.

– Ага. Дошло, – пробормотала Татьяна, медленно успокаиваясь. – Теперь до меня дошло. Вы говорили что-то о двойном убийстве в гостинице… Ну да… А почему вы не пришли к метро?… Я ведь ждала вас… Дождь… – Она внимательно изучала Валентина: – Знаете, у меня такое впечатление, что где-то вас я уже видела… Вряд ли мы встречались… На встречи у меня профессиональная память… Но где-то я вас видела…

– Возможно.

Валентин пожал плечами:

– Наверное, вам надо все-таки вызвать милицию. Лучше сделать это сразу. И, конечно, лучше, если это сделаете вы.

Он хмуро, но со значением глянул в сторону вышибленной двери, потом в сторону выбитого окна.

– Да уж…

Татьяна подошла к поцарапанной, но уцелевшей стенке, в нише которой стоял телефонный аппарат.

– Милиция?… Хочу сообщить о нападении… Да, да… Именно этот адрес… Уже выехали?…

– Уже выехали, – растерянно сообщила она Валентину. – Кто-то уже вызвал милицию. Наверное, видели, как падал… Этот…

Она тоже посмотрела на выбитое окно.

– Тогда извините, – сказал Валентин. – Я вас покину.

– Почему?

– Не хочу встречаться с милицией.

– Но послушайте! Вы же шли ко мне. В конце концов, вы помогли мне.

– Я вернусь позже.

– Когда позже?

– Когда уедет милиция.

Татьяна огляделась:

– А как мне все это объяснить?

– Придумайте что-нибудь. Только не упоминайте про меня. Скажите, что этот тип сам выпал в окно. Наркоман, наверное. Придумайте что-нибудь. Заревел, бросился на вас, а вы успели отскочить. Такую тушу так сразу не остановишь… И подробнее… А мне, правда, нельзя сейчас показываться милиции… Зато мне непременно надо поговорить с вами.

– Хорошо, – быстро сказала Татьяна. – Вы не спускайтесь вниз, в подъезде вас могут увидеть. Вы лучше поднимитесь наверх. Там под чердаком есть мусорная площадка с баком. Обычно туда никто не поднимается, тем более, ночью. А я тут что-нибудь придумаю… – Татьяна сама не понимала, почему она верит этому подозрительному хмурому человеку. – Там на площадке и перекантуетесь. Час или два… Ну, я не знаю, сколько… Как вы думаете, сколько может милиция проторчать у меня?…

Он пожал плечами.

– Не до утра же… – Татьяна, наконец, пришла в себя. В ней просыпалось профессиональное любопытство. – Вам выходить через подъезд никак нельзя, увидят. Раз уж нашли меня, надо поговорить.

Он кивнул.

– Тогда идите.

И спросила вслед:

– Вы вернетесь?

– Вернусь.

Ночь.

Сквозняки.

Мышиная возня в мусорном баке.

«Дождь над Фонтанкой и дождь над Невой…» – вспомнил Валентин. Когда-то эта песня казалась вечной. Она сама была, как печальный дождь, никогда не кончающийся ни над Невой, ни над Фонтанкой.

Вечность…

Эх, Серега, вздохнул Валентин, устраиваясь поудобнее на тесной и темной площадке. Эх, Серега, какая вечность?… Тут сигарету даже не закурить, а ты – вечность… Какого черта возятся там менты?…

– Ни хрена себе! – румяный милицейский капитан изумленно присвистнул, увидев вышибленную дверь. – Ты, Володя, когда-нибудь видел такое? Будто тараном поработали.

– Видел, – равнодушно отозвался сотрудник в штатском. – Я всякое видел.

– А это?… – Капитан изумленно вытаращил глаза. – Татьяна Ивановна!.. «Криминальная хроника!..» Опять вы нас обогнали!

Он восхищенно повернулся к следователю:

– Ты только посмотри, Володя. Это ж Уткова из «Криминальной хроники». Опять утерла нам нос.

И обернулся с недоумением:

– А где ваша команда? Что-то я не видел внизу машин.

– Спит команда, – хмыкнула Татьяна.

Капитан укоризненно погрозил пальцем:

– Нехорошо, Татьяна Ивановна. Не стоит нам перебегать путь. Где ваши операторы?

– Спят операторы, – сухо объяснила Татьяна.

– Как спят? – не понял капитан, заглядывая в пустую кухню.

– Как суслики. По домам, – еще суше объяснила Уткова.

– А вы что здесь делаете?

– Пытаюсь придти в себя.

– Вы что же… – все еще не понимал капитан. – Вы что же, одна здесь?… Совсем одна?…

– Как видите.

– Ох, рискуете, Татьяна Ивановна!

Но Татьяна не дала расчувствоваться капитану:

– Это моя квартира. Я здесь живу.

– Красиво живете… – капитан недоверчиво обвел взглядом разгромленную гостиную. Потом все так же недоверчиво подошел к окну и опасливо глянул в черный проем: – И высоко…

Татьяна натянуто усмехнулась:

– И красиво, как видите, и высоко. Но сегодня, как и вы, я не думала попасть в герои собственной программы.

Капитан посерьезнел и понимающе кивнул:

– Володя, вызывайте ребят.

И обернулся к Татьяне:

– Нам передали вызов. Трупяк, дескать, под окном. Сами знаете, людям сейчас сигать в окно одно удовольствие. Мы за неделю штук по пять таких подбираем. А этот, оказывается, прыгнул из вашей квартиры…

Он нахмурился:

– Пили?

– Если бы.

– Тогда что случилось?… Как неизвестный попал к вам?… Почему это?… – обвел капитан разгромленную комнату.

С изумлением и испугом, правда, несколько запоздалыми, Татьяна, чуть не плача, осмотрела свое разгромленное гнездо:

– Сволочи! Вот сволочи!

Она даже попыталась объяснить что-то, невнятно, сглатывая невольную слезу, но вернулся Володя в штатском и с двумя понятыми, изловленными прямо в подъезде. Девушка и юноша. Совсем молодые люди. Похоже, возвращались с какого-то торжества и устроились в подъезде. Их это вполне устраивало, но помочь милиции они не отказались. Не век же целоваться в подъезде. Вот и пусть развлекутся, с некоторым раздражением подумала Татьяна. Таких разгромленных квартир они еще, наверное, никогда не видели.

Но молодых людей потряс не разгром. Их потрясло видение популярной теледикторши.

– Ой, Юрка! – сразу сказала юная понятая. – Это Уткова.

– Она! – уверенно подтвердил понятой.

– Ой, Юрка, как интересно!

– А ты думала!

Ночь.

Унылое посвистывание ветра в мусоропроводе.

За узеньким, как амбразура, окном бесконечный, кажется, нескончаемый шелест дождя.

Говорили тебе, не болтайся по Питеру, хмуро усмехнулся Валентин. Говорили тебе, сматывайся, уезжай. А ты не послушался. Заметь, не первый раз в жизни не послушался. Вот упрямство и доканает тебя однажды. Сиди теперь, прячься тихо, как мышь.

Зачитав вслух протокол осмотра, румяный милицейский капитан спросил:

– Соответствует обстановке?

Понятые дружно согласились.

– Тогда распишитесь вот здесь и все, вы свободны.

Оглядываясь на Уткову, как на неслыханное привидение, изумленные и, как это ни странно, довольные понятые удалились.

Милицейский капитан засмеялся:

– Веселенькая история. Только на вас лица нет, Татьяна Ивановна. Давайте сделаем проще. Давайте перенесем нашу подробную беседу утром. Заходите ко мне часов в одиннадцать. Прямо в отделение, двадцать восьмая комната. Там мы с вами и поговорим подробнее. Вспомним все детали. А сейчас просто в диктофончик повторите коротенько.

Татьяна хмуро кивнула:

– Чего повторять? Вернулась домой в половине десятого. Только вошла, скинула пальто, ноги сунула в тапочки, как вдруг звонок. К глазку подошла, а там мужик за дверью. Странный мужик. Здоровый, большой, но то дергается весь, то застывает, как каменный. Сами видели, здоровый. Я этого мужика никогда прежде не встречала. Вежливо спрашиваю, вы к кому? А он мне басом рубит напрямую: к тебе, мол, сука! Я вежливо переспрашиваю, а вы кто? По какому делу вы ко мне, а он опять басом: впусти, сука! все объясню! Когда он в третий раз назвал меня сукой, я точно поняла, что он ко мне, что он не перепутал квартиры.

Капитан усмехнулся:

– Ну вы, Татьяна Ивановна, скажете! Вас послушать, так все кажется каким-то таким… Ну, как бы вам сказать?… – он покрутил в воздухе рукой, но нужного сравнения не нашел. – Чего говорить, веселенькая у вас работка.

– Ага… Как халатик ситцевый… – согласилась Татьяна. – Дернул меня черт придумать эту криминальную хронику… Сидела бы сейчас в отделе новостей, никаких проблем… А так мебель поломали, одежду попортили… Вон сапоги новые, итальянские… – Сапоги ей было почему-то безмерно жаль. – Дверь этому типу я открывать, понятно, не стала, но вы же видели, это не человек, это танк… Кинулся на дверь, вынес чуть не с косяком… Минут пять пыль в квартире висела, как после взрыва… – для убедительности приврала Татьяна. – Ворвался, на губах пена, ломик в руке… Бросился крушить все направо и налево… Наркоман, наверное… Под кайфом…

– Проверим. Искал что-нибудь?

– С ломиком-то в руке?

– Вот я и спрашиваю.

– Деньги, наверное.

– Говорил что-нибудь?

– Сплошной мат… Что он мог еще говорить?… Сейчас и воспитанные люди говорят сплошным матом… – Татьяна старалась не смотреть в сторону человека в штатском. Капитан капитаном, но следователь в штатском поглядывал на нее с некоторым недоверием.

– А за окно? – спросил капитан. – Как он сиганул за окно? Расскажите еще раз, как он выпал за окно?

– Я от одного его вида ошалела, отскочила к окну, а он развернулся и с криком на меня. Может, изнасиловать хотел, не знаю. Может, просто задавить решил. Здоров как слон, вы же видели, туша на все три центнера. Я каким-то образом увернулась, а вот он остановиться не успел… Инерция… Так и ушел в окно… Подоконники у нас низкие. Попробуй такого остановить… Только, если хотите знать, я этого гада и не собиралась останавливать… Представься случай, я бы сама его туда спровадила…

Человек в штатском присел на корточки перед диваном, и Татьяна похолодела.

Пистолет!

Она забыла. Она же сама носком тапочка запнула пистолет хрупкого худощавого Игорька под диван. Сейчас следователь увидит под диваном оружие, извлечет его и снова придется врать. Зачем, кстати, я вру? – подумала устало Татьяна. А вдруг тот, кто прячется на лестнице, из стаи Хисаича и Игорька? Милиция уйдет и он спустится…

Ее даже холодком передернуло.

– Вам холодно? – участливо спросил капитан.

– Ничего… Это чисто нервное…

Может, сдать милиции этого странного ее спасителя? Пусть заодно и с ним разберутся. Вдруг это, подумала она опять, такой же грабитель, как те двое?

Но она чувствовала, интуитивно чувствовала – не похож ее нечаянный спаситель на грабителя. Что-то за ним стоит непростое, чувствовала она. Всем своим журналистским нюхом чувствовала. Что-то такое там точно стоит за этим человеком… Ну да, он же сам намекал – двойное убийство в гостинице… Может, он убийца, которому нужна слава? Может, уже завтра я выдам в эфир настоящую сенсацию…

А милиция…

Ничего. Не помрет милиция от моего вранья. Завтра все объясню, спишу на страх и потрясение. Скажу, боялась. Поймем друг друга. Договоримся. «Криминальной хроники» они побаиваются».

Татьяна действительно чувствовала, что какая-то странная ниточка тянется из ее квартиры к непонятному человеку, прячущемуся сейчас на пустой лестничной площадке.

Какая-то достаточно серьезная ниточка.

Ниточка, требующая определенного доверия.

Этот тип в черной кожаной куртке шел именно к ней… Двойное убийство в гостинице… Он явно что-то знает об этом убийстве…

Но с другой стороны, вдруг подумала она, эти странные грабители тоже шли к ней… Хисаич и Игорек… Они шли убить ее, иначе не обращались бы друг к другу по именам…

И еще…

На кой им сдались какие-то документы по «Пульсу»? Она об этом проклятом «Пульсе» знает меньше, чем они сами.

Жаль, что нужно врать милиции, вздохнула она. И тут же примирилась с этим: для пользы дела.

– Ну, что там, Володя? – заинтересовался капитан.

– Да, кажется, ничего… Не вижу ничего…

– Вам, может, фонарик поискать? – предложила Татьяна, красноречиво обводя рукой разгромленную квартиру.

– Да ладно, – пожалел Татьяну человек в штатском.

Поднялся, отряхнул пыль с колен.

– Да ладно. Не будем вам мешать. Дверь мы вам сейчас как-нибудь навесим, а утром, понятно, вызовите техника. Осторожность прежде всего. Отдыхайте. Поговорим утром.

Они смотрели на нее с уважением. И даже с каким-то вполне человеческим пониманием. И уж в любом случае они ей не врали.

Татьяна устало кивнула.

Она слышала, как, навесив дверь, человек в штатском и милицейский капитан, ожидая лифта, разговаривали негромко на лестничной площадке.

«Я ломик внимательно осмотрел. Кровь на ломике, Володя».

Оказывается, румяный милицейский капитан только выглядеть хотел простаком.

«Да. Я тоже обратил внимание», – ответил человек в штатском и Татьяна похолодела.

Откуда на ломике кровь?

Выходит, гамадрил зацепил все-таки ее спасителя?

Выходит, что румяный милицейский капитан и человек в штатском поняли, что она врет? Ломик ведь они унесли с собой и завтра непременно предъявят ей этот ломик.

«А на полу окурки, Володя».

«Я подобрал окурки».

Ну да… Они просто пожалели ее… Это же Уткова!.. Кто не знает Уткову!.. Понятно, что не Уткова размахивала ломиком, значит, пусть поспит… А завтра разберемся, зачем Уткова врала? зачем нужно было Утковой такое откровенное вранье?

Завтра, кажется, впрямь придется выкладывать правду, уныло подумала Татьяна.

«А чего ты елозил перед диваном?» – еле слышно донесся из-за двери голос милицейского капитана.

К сожалению, Татьяна не услышала того, что ответил капитану человек в штатском.

Щелкнул подошедший лифт.

Голоса смолкли.

Ладно, устало и растерянно вздохнула Татьяна. С милицией завтра разберемся. А сейчас хорошо бы разобраться с моим нечаянным спасителем.

Ей действительно хотелось разобраться хотя бы с ее странным нечаянным спасителем.

Для начала.

«Никаких досье у меня нет…»

Ночь, шорох дождя, негромкое погромыхивание лифта…

Валентин стоял в темноте, вдыхал тяжелые сырые запахи и боялся, что какой-нибудь пенсионер, мучающийся бессонницей, выведет на ночную прогулку свою столь же беспокойную старую собачонку.

Он простоял на темной тесной площадке, пахнущей отбросами, часа полтора, не меньше.

Наконец, внизу грохотнул лифт. Мужские голоса, теряясь, уплыли, утонули в ночи. Видимо, Уткову оставили, наконец, в покое. Все же Валентин терпеливо переждал еще полчаса. Вдруг вернутся? Только потом, ступая как можно осторожнее, спустился на знакомую лестничную площадку и тихонько постучал в прикрытую, уже навешенную на петли дверь.

Никто не ответил.

Он толкнул дверь и удивился: дверь оказалась незапертой, а из кухни, где горел свет, доносилось соблазнительное позвякиванье посуды.

– Вы кофе как пьете? – крикнула Татьяна.

– Как все.

– То есть с сахаром?

– Если можно.

– Тогда заприте дверь, проходите и присаживайтесь.

– А вы почему не заперли дверь?

Татьяна усмехнулась:

– Неужели еще кто-то может явиться?

– Вы, наверное, забыли? Был еще один. Который сбежал.

– Ах да… Игорек…

Валентин отдал должное Татьяне, она более или менее пришла в себя. Даже напоминание о сбежавшем Игорьке не вогнало ее в панику. И о громиле с ломиком она вспоминала уже без ужаса. Другое дело – унижена. Сильно унижена. Но, в конце концов, с этим каждый обычно справляется в одиночку. Других вариантов нет.

– Пригласили с утра в милицию, – Татьяна нервно рассмеялась, налаживая громоздкий бутерброд для Валентина. – Наверное, чтобы разобраться в моем вранье. Так и сказали, завтра разберемся во всем. Пойдем, дескать, прямо по горячим следам, пока они еще не остыли.

– Думаете, разберутся?

– Милиции надо верить.

Валентин усмехнулся:

– Ладно, Бог с ними. Зачем они приходили-то?

– То есть как зачем? – искренне удивилась Татьяна. – Какие никакие, а законы у нас есть. Их следует выполнять. Хотя бы формально. Милицию вызвали, вот она и явилась. Да и как не явиться, если перед домом валяется труп. Да еще такой нестандартный.

– Я не о милиции.

– А-а-а… Вы об этом гамадриле с ломиком и о его напарнике…

Татьяна недоуменно пожала плечами:

– Не знаю. Правда, не знаю. Я вошла, разделась, а они, здравствуйте, уже сидят в комнате. У нас подъезд на замке и все двери на замках, а они тут как тут. Выкладывай, говорят, тетка, всю документацию по «Пульсу»! Вот прямо так сразу вынь да положь!

Татьяна уныло взглянула на Валентина:

– Мне сегодня этот «Пульс» уши режет.

– Мне тоже.

Татьяна удивленно уставилась на него:

– Вы-то тут при чем?

– Мой брат работал в «Пульсе», – объяснил Валентин. – В том самом, от которого вам уши режет.

– Почему – работал? Уволился?

– Выпал из окна.

– Погодите, – спохватилась, уже догадываясь, Татьяна. – Значит, ваша фамилия…

– Да, верно. Кудимов. Это именно мой брат выпал из окна гостиницы морвокзала. Как бы выпал…

– Есть сомнения?

– Очень много. Думаю, они есть и у вас. По крайней мере, вы упоминали о своих сомнениях в вечерней сводке. Там же, в этом «Пульсе», кстати, работала Анечка, забывшая выключить утюг. Действительно, странно. Гладит человек какие-то скатерки и вдруг, даже не выключив утюг, идет к окну и бросается с какого-то там этажа.

– В жизни бывает всякое, – покачала головой Татьяна. – И такое вполне можно допустить.

– Может быть…

– А вот я сегодня по вашей милости полчаса, не меньше, проторчала под проливным дождем.

– Извините. Я знаю. Я не стал к вам подходить.

– Почему?

– Не догадываетесь?

– Думали, приведу милицию?

Валентин медлительно кивнул:

– Всякое бывает. Сами говорите. Я ведь предупредил вас по телефону, что могу и не подойти.

– А сами, значит, пошли за мной? Выслеживали?

– Получается так.

– Ладно. Это дело второе. Получилось, что к лучшему… Лучше расскажите, что там все-таки случилось в гостинице?… – Татьяна всматривалась в Валентина с новым, острым, уже профессиональным интересом. – Почему ваш паспорт оказался в кармане плаща? Почему вы ушли, не взяв паспорт? Забыли?

Она закурила новую сигарету:

– Двойное убийство… – Она покачала головой. – Не легко будет вам объясняться с милицией…

– Вы так говорите, будто на мне уже наручники.

– Дело недолгое.

– Я так не думаю. Я действительно шел за вами, хотел узнать, где вы живете. Хотел объясниться с вами. Этих двоих увидел в подъезде. Кода они не знали, просто свернули замок. Я насторожился, но о драке с ними не думал, ничего такого мне в голову не приходило. Только когда поднялся на вашу лестничную площадку, понял, что тут что-то не то. Этих двоих не видно и не слышно, а вы в дверь вошли, а открывать не желаете, даже не подходите к двери. Почему? Мне ведь вот так нужно было объясниться с вами, – Валентин провел ребром ладони по шее. – Вы же в своей криминальной хронике сразу указали на меня чуть ли не как на потенциального преступника, чуть ли сразу не объявили в розыск. Ну, и этот «Пульс»… Когда вы его упомянули, он у меня он уже сидел в подсознанке… А убить в гостинице хотели именно меня, тот парнишка влип случайно. Я сам его пригласил переночевать, у него места не было. Знаете, такой верзила под два метра. Бодибилдинг. Любитель. Пожалел его…

Он упрямо наклонил голову:

– А вы меня сразу в преступники!

– Я не называла вас преступником.

– Ну, не называли… Может быть… Но намекнули. И даже очень прозрачно. А у нас, сами знаете, не любят намеков. Преступника иногда пожалеть можно, мало ли какой там вывих – может, вырос таким, псих, тяжелое детство… А намек… Намек ничего хорошего не предполагает… А я, между прочим, на похороны приехал. Брат мой выпал в окно гостиницы…

Он покачал головой:

– Не такой был человек Серега, чтобы вываливаться из окна… Я почему вам об этом говорю? Анечка, о которой вы сегодня сообщали, она ведь тоже работала в «Пульсе» и хорошо знала Серегу. Как я узнал сегодня, это именно она дала мне телеграмму. Наверное, дружила с братом. И эта же Анечка меня сегодня после похорон предупредила: ты, мол, смотри, сваливай из Питера, не надо тебе гулять по Питеру. Негромко предупредила, наверное, боялась чего-то. Даже сделала вид, что не со мной разговаривает, а просто рассматривает сапог. Ну, точно боялась чего-то… Я эту Анечку видел днем. Вполне нормальный человек. Но боялась чего-то, это точно. А вообще на вид вполне нормальная и осторожная девица. Даже, может, жесткая. Серега таких любил. И вдруг на тебе, выпрыгнула в окно. С какой стати? Даже утюг не выключила.

– Дался вам этот утюг.

– Вы первая заговорили о нем.

– Ладно. Ешьте, – Татьяна пододвинула к Валентину тарелку с бутербродами. – Вы сами-то как связаны с «Пульсом»?

– А никак. Я даже живу не в Питере, – напомнил Валентин. – Но мне Анечка утром шепнула: не болтайся, мол, по Питеру, не будь дураком, сваливай обратно в деревню. А я остался. Может, зря. Свали я вовремя, смотришь, Серега из Липецка выступал бы завтра на показательных. Я совершенно уверен, что Серегу просто перепутали со мной. Я спустился в буфет, а он в это время брился в душевой. Вот его и приняли за меня. Крупный парень и вся морда в мыле. Поди второпях разберись.

– А дежурная по этажу?

Валентин пожал плечами:

– Про нее ничего не знаю. Может, видела убийц. Ее могли хлопнуть так, на всякий случай. Трупом больше, трупом меньше, зато на одного свидетеля точно меньше. Могла увидеть входящих в номер. Могла что-нибудь заподозрить. Зачем убийцам свидетели?

– Убийцам?

– Или убийце, – поправился Валентин. – Чего не знаю, того не знаю.

– А вы-то сами что натворили? Если на вас охотятся, то почему?

– Представления не имею. Все, что успел сделать в Питере, это побывал на похоронах брата да перебросился двумя словами с Анечкой. Вот и все. И о «Пульсе» ничего не знаю. В августе, правда, брат приезжал ко мне, но своими делами он со мной не сильно делился. Сказал только, что собирается в большую командировку за бугор.

– От «Пульса»?

– Конечно.

– Надо же. Везде «Пульс». Куда ни ткнись, везде одно и то же совместное предприятие. Может, кто-то вам неизвестный решил, что ваш брат что-то такое вам наговорил? В смысле, проговорился?

– Что наговорил? О чем проговорился?

– Это вопрос не ко мне, а к вам. Вы ведь говорили с братом? Что вам говорил брат?

– Да ничего серьезного. Обычные анекдоты, чепуху всякую. Действительно чепуху. Самые общие вещи.

– За самые общие вещи не убивают.

Валентин не ответил. Просто пожал плечами.

– Вы еще не рассказали, почему оставили в плаще паспорт?

– А-а-а, – махнул рукой Валентин. – По глупости. Решил почему-то, что это введет в заблуждение тех, кто охотится за мной. Может, так и случилось бы, да вы в своей программе раскаркались: Кудимов, Кудимов! Где Кудимов? Ищите Кудимова! Куда пропал человек, в номере которого совершено убийство?!

– Я не могла не раскаркаться. Это мое прямое дело обращать внимание на странные случаи…

Татьяна отложила вилку и решительно заявила:

– Вот вместе и пойдем завтра.

– Куда?

– В милицию.

Валентин хмыкнул:

– Я в милицию не пойду.

– Почему?

– Не хочу отвечать за чужие преступления.

– В милиции люди пока что руководствуются законом.

– Это вы так говорите.

– Перестаньте, не спорьте, – сказала Татьяна устало. – Вы что, вообще никому не верите?

– Милиции точно не верю, – хмуро кивнул Валентин. – И давайте не будем пока о милиции. Вернемся к придуркам. Что они хотели знать о «Пульсе»?

– Вот и вы о том же.

– Я спрашиваю не просто так.

– Да ладно… Я ж понимаю… Чего хотели?… – Татьяна задумалась. – Как ни странно, тоже какие-то общие слова… Давай, дескать, тетка, выкладывай на стол материалы по «Пульсу»! Выкладывай, и все тут!

– А вы?

Татьяна засмеялась:

– А я! Какие материалы? Я об этом «Пульсе» только потому и упомянула, что с ним два трупа как-то связаны.

– Но что-то же у вас есть?

Татьяна встала:

– Идемте.

Валентин удивленно поднялся.

Узким и темным коридорчиком, показавшимся сперва Валентину тупичком, но на самом деле углом уходящим в сторону, они вошли в просторную неосвещенную комнату.

Татьяна включила свет.

Высокие, под потолок, стеллажи с книгами, письменный стол, на столе компьютер.

Удобная кожаная мебель.

Огромный диван.

– Здесь у нас и спальня и кабинет, – торопливо объяснила Татьяна. – Сейчас муж в отъезде. Хорошо, что эти придурки не успели вломиться сюда. Пришли, наверное, минут за пять до меня, потому и не успели. А потом вы…

Она включила компьютер. Таинственно вспыхнул и замерцал экран большого монитора.

Выбрав в меню файл puls, Татьяна нажала клавишу.

На экран пошла картинка.

ПУЛЬС– совместное советско-германское предприятие;

учредители – Центр организации свободного времени молодежи Ленинградского ОК ВЛКСМ и АО Артур Хоп лтд;

дата регистрации – 12.07.1989;

уставной капитал – 20 тыс. руб и 10 тыс д.м.;

основные виды деятельности – разработка и реализация компьютерной техники и программ системного обеспечения, организация и проведение спортивно-массовых и культурно-зрелищных мероприятий для молодежи, организация различных видов общественного и индивидуального досуга.

– Ну, – поторопил Валентин.

– Что ну?

– Показывайте дальше.

– А дальше ничего нет, – засмеялась Татьяна. – Подобных справок у меня много. Я ввожу их в память компьютера так, на всякий случай. Если бы не трупы, этого «Пульса» у меня бы и не было. Он появился только потому, что сотрудники «Пульса» ни с того, ни с сего стали активно прыгать из окон.

– Но вы же намекнули сегодня… Я так и понял, что ваша «Криминальная хроника» собирается специально заняться «Пульсом»…

– Наивный человек, – пожала плечами Татьяна. – Нет у нас на это ни денег, ни разрешения.

– Трепачи, – разочарованно протянул Валентин. – Всегда так и думал, на телевидении сидят одни трепачи.

– Ладно, – огрызнулась Татьяна. – Тоже мне, инструктор по идеологии!

– Вы, правда, ничего не знаете о «Пульсе»?

– Практически ничего.

– А теоретически?

– Ну это так… Нечто несущественное…

– Давайте и несущественное. Я ведь вообще ничего не знаю.

Татьяна пожала плечами:

– Мы ведь даже не знаем, откуда явились эти гамадрилы. Посланы они хозяевами «Пульса» или его конкурентами? Тут и гадать нет смысла. Но если речь идет все же о «Пульсе»… По некоторым сведениям, за верность, конечно, не ручаюсь, «Пульс» – весьма гибкое и живучее предприятие. У него множество самых разных дочерних отделений. И люди в «Пульсе», говорят, сидят умные, современные. Сам посуди, – Татьяна незаметно перешла на ты. – Когда другие еще только раскачивались, обивая пороги исполкомов, эти ребята из «Пульса» уже вовсю торговали новейшей компьютерной техникой и держали под собой восемьдесят процентов всех видеосалонов города. Неплохой масштаб, правда?

– Ну и что?

– А ничего, – ответила Татьяна сердито и устало. – Я вижу, не доходят до вас мои слова. А я так скажу. Чтобы накопать действительно интересную информацию по «Пульсу», мало кулаками махать. Надо еще думать. И крепко думать! Дошло? «Пульс» – это не простое предприятие. Это закрытое предприятие. Так просто туда не войдешь, не влезешь. И уж наверное, там есть что прятать. Ведь в кассах сидят, проверяют счетчики и подсчитывают выручку там одни и те же люди. Это обязывает, правда? Легко можно представить, сколько денег проходит каждый день через их руки?

– Плевал я на чужие деньги.

– Ой!.. «На чужие…» – сухо усмехнулась Татьяна. – Не обманывайтесь. В некотором смысле это и ваши деньги. Они отобраны у таких наивных людей, как вы. И отобраны вовсе не для государства. Слышали, наверное, такой термин – неучтенка?… Не-уч-тен-ка!.. – повторила она по слогам. – Не знаю, как там у зарубежных буржуев, а у наших новоявленных доморощенных неучтенка – это все! Это главное. Это наличные, никем не контролируемые деньги. Это деньги, о которых никто не догадывается, до которых никогда не докопается никакая инспекция. Это деньги, о которых знает только самый узкий круг людей. И, понятно, это деньги, у которых не может не быть хозяина.

Она усмехнулась:

– Может, вы намерены поискать этого хозяина?

Валентин неопределенно повел плечом.

– Что это у вас улыбка такая кривая? – заинтересовалась Татьяна. – Вам больно? Все-таки этот тип зацепил вас своей железкой?

– Так, ерунда… Царапина… Вот неудачно повел плечом, потому и почувствовал…

– Да нет уж, идите в ванную. Осмотритесь. Йод найдете в шкафчике. Там же найдете бинт.

Валентин кивнул.

Татьяна молча проводила его взглядом.

Здоровый мужик. Явно из бывших спортсменов. И, похоже, невезучий. Всего один день в Питере, а вляпался в двойное убийство. Да нет, теперь уже в тройное, с некоторым отчуждением вспомнила она о Хисаиче. И, похоже, сразу привлек к себе чье-то пристальное нехорошее внимание.

Чье?…

Если бы знать…

Но внимание действительно пристальное. И серьезное. Очень уж даже серьезное. В чем-то даже несоразмерное.

С чем?

Она пожала плечами. Откуда мне знать? Кажется, я сама вляпалась в историю. Какой-то «Пульс», какие-то нелогичные самоубийцы, наконец, какие-то гамадрилы на дому.

На секунду ей снова стало страшно.

Перебарывая страх, она сказала себе: этим «Пульсом», кажется, впрямь стоит заняться. Что-то там есть такое…

Подошла к окну.

Неясная смута фонарей, далекие огни сквозь моросящий дождь, тьма под деревьями…

Хорошо, что дверь навесили, нервно повела она плечами. Завтра надо вызвать мастера, все заново укрепить…

Сволочи!

Пройдя коридорчик, она заглянула в ванную:

– Ну как? Обработали?

– Угу, – кивнул Валентин. – Вы меня извините. Вы, конечно, устали, я вас задержал. Я сейчас уйду.

– Куда? – устало спросила Татьяна. – На вокзал? Чтобы вас на вокзале прихватила милиция? Не надо вам никуда ходить. Опасно вам куда-то ходить. Ложитесь в кабинете на диван, места всем хватит. И мне будет спокойнее. Мало ли что… – замялась она.

– Я понимаю.

– Вот и хорошо. Я вам постелю.

Дождь.

Деревья.

Сырая листва.

Какой-то человек, хлипкий, малого роста, прячется в сырой листве.

Зачем прятаться нормальному человеку в сырой листве, поднимая голову к высоко светящемуся во тьме чужому окну?…

Ночь.

Только упав на диван, на чистое, пахнущее свежестью белье, Валентин почувствовал чудовищную усталость.

Затрещал телефон.

Валентин машинально поднял трубку:

– Слушаю.

Далекий мужской голос, перебиваемый неясными телеграфными шорохами, спросил:

– Квартира Утковой?

Валентин не ответил.

Татьяна принимала душ.

Не надо подзывать ее к телефону. С нее хватит на сегодня волнений. Вообще не надо было снимать трубку. Может, это проверка. Вполне может звонить тот, кто отправил Хисаича и Игорька к Утковой.

Пусть теперь поломает голову.

Не отвечая, Валентин положил трубку.

И вздрогнул, приподнявшись на локте:

– Вы?

В неясных отсветах, падающих от высокого чуть поблескивающего окна, как привидение, встала в проеме дверей Татьяна в короткой, даже вызывающе короткой ночной рубашке.

– Мне страшно, – просто сказала она.

Он кивнул.

И откинул одеяло, показывая ее место.

Ночь.

Полковник при крематории

Голый по пояс, Валентин встряхнул баллончик с кремом для бритья, пустил густую белую струю на щеки и подбородок.

Тихо.

Утро раннее.

В разгромленной квартире царила сумеречная тишина, но небо за окном начинало просветляться, утих дождь.

Глянув в зеркало, Валентин вздрогнул.

Долго будет мне помниться Серега из Липецка…

– Ты что-то сказал? – услышал он голос Татьяны.

– Нет.

– Где это ты откопал такую страшилку? – заглянув в ванную, Татьяна с изумлением уставилась на опасную бритву, зажатую в руке Валентина. – Что-то такое я только в кино видела. Наверное, дико неудобная штука? Возьми электробритву, вон лежит на полке. Зачем тебе эта допотопная диковинка?

Валентин неодобрительно покосился на Татьяну.

Сама-то Татьяна никак не походила на допотопную диковинку.

Тонкий шелковый халат, расписанный драконами и цветами, голые шея и ноги, глаза, лишенные, наконец, блеска усталости, – привлекательная молодая женщина, хорошо знающая, что есть что в этой жизни.

– Наследственная машинка, – нехотя объяснил Валентин. – Совсем не страшилка. Подарок друга.

– Да ладно, брейся, – рассмеялась Татьяна. – Брейся хоть кинжалом, мне все равно.

И бросила на край сухой ванны хорошо отглаженную рубашку:

– Сама не знаю, зачем купила такую здоровенную. Скорее всего, стадный инстинкт. В студии выкинули мужские рубашки, вот бабы и налетели. И я, конечно. Курам на смех. Шили, наверное, на слона. Хорошо, что ты подвернулся, не каждому подаришь такое.

– Я заплачу, – покосился на Татьяну Валентин.

– Оставь, – засмеялась Татьяна. – Не такая уж я бедная. Прими как награду… За мужество…

Прозвучало несколько двусмысленно.

Татьяна поспешно добавила:

– Вот что делать с твоей курткой?

– А что с ней?

– Этот гамадрил все-таки дотянулся до тебя ломиком. На правом рукаве разрез.

– Большой?

– Ну, не так чтобы очень, но видно.

– Заколю булавкой.

Татьяна покачала головой:

– Булавка не удержит. Куртка-то кожаная.

И вдруг вспомнила:

– Королевская конная полиция!

– Какая еще полиция?

– Сейчас увидишь.

Засмеявшись, Татьяна извлекла из стола целлофановую пленку с цветной наклейкой эмблемы Королевской конной полиции и аккуратно нашлепнула ее на разрез:

– Муж привез из Канады. Вот и пригодилось. И держит разрез, и дырка прикрыта.

Валентин хмыкнул:

– Запоминается…

Татьяна помрачнела:

– Не нравится?

– Я не о том.

Накинул куртку, повернулся плечом, украшенным наклейкой, к Татьяне:

– Сильно бросается в глаза?

– Да ну. Люди сейчас ходят в чем угодно. Таких наклеек на одежде – пруд пруди.

И вздохнула:

– А теперь выметайся. Твое время кончилось. Сейчас придут тетя Маша и дядя Паша. Дядя Паша займется дверью, рамой и замками, а тетя Маша ликвидирует последствия погрома. Я с ними уже договорилась.

– А сама?

– А сама в райотдел. Капитан ждет.

Спросила:

– Болит плечо?

Валентин помотал головой.

– Послушай, – доверительно сказала Татьяна. – Я, конечно, многого не знаю, но, может, правда, тебе уехать? Хотя бы на время… Ну, домой… Туда, где ты живешь… Вдруг ты, правда, кому-то действуешь на нервы?… Не смотри, что ты такой здоровый, в следующий раз может не повезти. Против пистолета с кулаками не попрешь. Даже с такими, как у тебя.

– А ты?

– Я что… – засмеялась Татьяна. – Я теперь этот «Пульс» возьму под свой особый контроль. Кое-какие возможности для этого у меня есть.

– А гамадрилы?

– Ну… Теперь один остался… – Татьяна красноречиво кивнула в сторону выбитого окна. – К тому же, у меня есть друзья…

– Не ходить же тебе под охраной.

– Это верно. Но друзья у меня есть.

И спросила с надеждой:

– Уедешь?

Он вспомнил телеграмму, отправленную вчера в Москву Джону Куделькину и буркнул:

– Не сегодня.

– Лучше уезжай, – повторила Татьяна.

– Не сегодня.

– Где тебя искать в Питере?

Валентин усмехнулся:

– Я сам тебя разыщу. Если понадобится.

– Куда ты сейчас?

Он пожал плечами.

– Лучше уезжай. Уезжай сегодня же, – попросила Татьяна. – Ничем хорошим это не кончится.

Она вдруг присела и сунула руку под диван. Колени ее заголились, Валентин невольно отвел взгляд в сторону.

Татьяна засмеялась:

– Ты еще и стеснительный?

– Да уж какой есть.

Она с опаской протянула ему извлеченный из-под дивана пистолет.

– Лучше милиции бы отдать… Ну, не знаю…

И объяснила:

– Эту штуку потерял вчера маленький придурок в длинном плаще. Ты его так зашиб дверью, что он, кажется, сразу отключился. А я с испугу ногой запнула эту штуку под диван и почему-то ни слова не сказала милиции. Бери… Если не понадобится, выбросишь в Мойку… Там, наверное, много такого добра… Верно я рассуждаю?…

Валентин улыбнулся:

– Может быть…

Татьяна удивилась:

– А почему у него курок вызолочен?

Валентин, не торопясь, сунул пистолет за пояс под куртку, украшенную теперь эмблемой Королевской конной полиции:

– Не знаю… Профессионалы… У каждого профессионала свои прибабахи…

Возле крематория Валентин попросил таксиста подождать.

Таксист понимающе кивнул:

– Крематорий не ресторан. Куда ты денешься?

Валентин поднялся по пустой лестнице. Он был несколько растерян. Сейчас ему выдадут урну с прахом брата, и что? Он будет таскаться с урной по городу? Ездить с нею в метро? Ходить в общепит?… Может, оставить ее в камере хранения? Или попросит Татьяну?…

Ничего себе! – оборвал он себя. К Татьяне возвращается муж из Африки. «Танечка, это что за штуковина?» – «Да тут один кореш оставил на время». – «А что в урне?» – «Да прах его брата».

Смешно.

Валентина передернуло.

В холле он никого не встретил, дверь администратора тоже оказалась заперта. Разыскивая начальство крематория, Валентин поднялся на второй этаж.

Белокурая длинноногая секретарша (оказывается, и в крематориях есть секретарши) смерила Валентина пустыми глазами. Клиент как клиент, таких десятки. Сама секретарша одета была строго, но все равно с каким-то едва уловимым и явно неуместным намеком на шик.

Валентин покосился на дверь с табличкой «Директор»:

– У себя?

– Вы по записи?

– У вас существует запись?

– Еще бы, – равнодушно улыбнулась блонда, явно занятая какими-то своими мыслями. – Вы по делу?

– По личному.

Блонда скромно улыбнулась:

– У нас других не бывает. Похороны глубоко личное дело. Я доложу.

И исчезла за темной дверью.

Откуда-то издалека из-за толстых кирпичных стен донеслись невнятные обрывки приглушенной музыки. Валентин встал, собираясь подойти к окну, но в приемную вернулась блонда:

– Проходите. Вас ждут.

Ждут…

Валентин незаметно усмехнулся.

Чего это вдруг меня ждут?

Так, с незаметной усмешкой на губах, он вошел в кабинет.

С чего бы действительно его ждать кому-то?… Ерунда. Так. Стандартная формула, к которой привыкла секретарша. Его, Валентина Кудимова, давно уже никто и нигде не ждет. Даже Серега… Наверное, Татьяна права. Наверное, и неизвестная Анечка была права. Надо было сразу свалить из Питера. После всего случившегося он в Питере ничего не найдет, кроме неприятностей. Ведь имя его уже, наверное, прошло по милицейским сводкам… Да он и не знает, кого или что надо ему искать в Питере…

И вообще, кому все это нужно?

А брат?… – спросил он себя. А неудачливый Серега из Липецка?… А несчастная дежурная по этажу, вязавшая себе потихоньку?… А Татьяна, которой свернули бы шею, не явись он к ней так удачно?… А Анечка, которую он толком и рассмотреть не успел?…

Неплохая коллекция.

И собрана за короткий срок.

Весьма за короткий.

– Здравствуйте, – сказал он, входя в кабинет.

Человек за столом поднял голову.

Странно, но Валентину вдруг показалось, что он когда-то видел этого человека. Может, мимоходом, но видел. Круглое приветливое лицо, короткий спортивный ежик, серые глаза, полные внимания и понимания… Было, было в этом что-то знакомое…

– Я, собственно, искал администратора.

Директор кивнул:

– Я так и понял. Вы…

– Я Кудимов.

– Да, да… – в серых глазах директора что-то дрогнуло и Валентин, наконец, узнал его.

Судьба.

У всех, кажется, судьба сложилась не так, как думалось.

Бывший удачливый лейтенант госбезопасности Серега Кудимов умер, не воспользовавшись найденным им секретом долголетия, он, Валентин Кудимов, бывший неоднократный чемпион мира по греко-римской борьбе, не стал в свое время олимпийским чемпионом, а бывший шеф Сереги, полковник госбезопасности Шадрин, тоже, кажется, не сделал карьеру…

Или директор крематория теперь величина?

Наплевать.

Со всем этим покончено.

Так… Случайная встреча… Когда-то человек, сидящий сейчас за рабочим столом, вербовал Валентина в сексоты… Не получилось… Ну и ладно… Забыли… Пропали в прошлом олимпийские игры, исчезла навсегда Тоня… Все!.. Забыли, проехали…

Валентин действительно не чувствовал ни обиды, ни злорадства.

Олимпийские игры… Тоня…

Было ли это все на самом деле?…

Он усмехнулся.

Было.

Иначе он не узнал бы полковника госбезопасности Шадрина.

Видимо, бывшего полковника, поправил он себя. После путча многое перемешалось. Крематорий для бывшего полковника госбезопасности, может, это и не так уж плохо. В конце концов, не кочегар, не дворник, не бомж, не просто незаметный чиновник, а директор все-таки! Пусть и крематория. И чего тут, собственно, такого? Каждому свое. Бывший чемпион мира Валентин Кудимов – при провинциальном техникуме, а бывший полковник госбезопасности – при крематории… Оказывается, и так бывает…

Спросить его: где Тоня? Куда они отправили Тоню?

Зачем?

Теперь не все ли равно?

Важны не воспоминания. Важно, как воспоминания отражаются на тебе сейчас. Он, Валентин, не хотел сейчас никаких воспоминаний. Что было, то ушло. Татьяна права. Надо забирать урну и уезжать. Незачем ворошить прошлое, в каких бы лицах оно вдруг ни предстало перед тобой. Надо забирать урну и мотать из Питера. Слишком много неожиданных встреч.

– Э-э-э… – протянул бывший полковник. Непонятно, узнал он Валентина или нет. – Э-э-э… Вы правильно сделали, что зашли… У нас работники сейчас на выездах, но мы что-нибудь придумаем…

И нажал кнопку, вмонтированную под столешницей.

Валентин усмехнулся, самым уголком губ.

У большинства начальников подобного уровня вмонтирована под столешницу кнопка.

Показатель уровня.

Ну и самоутверждение, само собой.

Решил: встречу сегодня Куделькина и уеду вместе с ним. Сегодня же уеду из Питера. Заберу с собой в Лодыгино Джона, там и похороним с ним Серегу. Дома, под березками. Конечно, Серега мечтал пожить в тени баобабов, но баобабы в Лодыгино не растут. Смирится, наверное, Серега, с отечественным вариантом.

Почему-то Валентину в голову не пришло, что милиция может взять его на вокзале. Да и в Ладыгино никуда он не денется от милиции.

В кабинет без стука вошел жилистый сутуловатый мужик в синем казенном халате, подвязанном ремешком. Из-под халата нелепо торчали обтрепанные отечественные джинсы, на ногах кожаные тапочки. Совсем домашний вид, отметил про себя Валентин. Только нос приплюснут да чуть свернут на бок, и ушам, кажется, не мало досталось в свое время. По ушам сразу можно понять, что прежнюю жизнь мужик провел не в монастыре. Голос вошедшего, правда, прозвучал смиренно:

– Вызывали, Николай Петрович?

Директор кивнул:

– Вызывал, вызывал, Виктор Сергеевич… Ты, значит, сейчас проводи человека вниз, к Гуськову, и выдай, что надо…

Он на секунду замялся:

– Ну, сам знаешь…

– Так нет же Гуся, Николай Петрович… Я же вам докладывал, нет Гуся…

– Не Гуся, Виктор Сергеевич, а Гуськова. Тем более, при посторонних. Где уважение к товарищам по работе?

– Так я ж, Николай Петрович…

– Ступай, ступай!.. Ступай, помоги человеку.

– Да я что? Я в момент! – Виктор Сергеевич притих и без суеты посторонился, пропуская Валентина в дверь. – Я все сделаю.

– Виктор Сергеевич, – остановил его директор крематория. – Задержитесь на минутку.

В приемной все так же охорашивалась перед зеркалом равнодушная блонда. За черной дверью негромко забубнили голоса, откуда-то вновь наплыла далекая музыка. Впрочем, ни к музыке, ни к голосам Валентин не успел прислушаться. Появился Виктор Сергеевич, кивнул деловито:

– Идем.

Тоска…

Сегодня же улечу, окончательно решил Валентин.

Фикусы в кадках.

Раньше Валентин считал, что фикусы в кадках можно увидеть только в провинциальных ресторанах, но, оказывается, такие все еще произрастают в отечественных крематориях.

Забавно…

Хотя ничего такого особо забавного ни в деревянных кадках, ни в пыльных фикусах, торчавших в мрачноватом коридоре, Валентин не увидел.

Забавнее было другое. Узнал его бывший полковник госбезопасности или нет?… Узнал, конечно. Не мог не узнать. И фамилию прекрасно знает. И Серегу знал, мог не раз слышать от него о старшем брате… С чем, с чем, но с памятью у таких людей, как Николай Петрович, проблем не бывает, поскольку они вынуждены помнить многое… Дрогнуло, дрогнуло что-то такое в глазах бывшего полковника. Не мог он его не узнать… А может даже, слышал вчерашнюю передачу…

Конечно, он, Валентин, был в свое время в сетях полковника вовсе не главной рыбой, и все же…

Нет, не мог он не узнать меня.

Фикусы.

Фикусы в деревянных кадках.

Они неторопливо спускались по узкой винтовой лестнице, металлические ступени так и прогибались под тяжелыми телами – ни Валентин, ни Виктор Сергеевич не сошли бы за легковесов.

Служебный ход.

Где-то рядом в невидимых трубах, упрятанных под сухую штукатурку, булькала вода, вдруг почему-то шумно срываясь куда-то вниз. Так же шумно гнала теплый воздух по коридору принудительная вентиляция, занося время от времени даже сюда сумеречные обрывки траурной музыки.

Тоска.

– Осторожней, – предупредил Виктор Сергеевич, пропуская Валентина в узкий и низкий бетонный переход. – Мы вообще-то в техчасть не пускаем посторонних, но сегодня Гуся нет, а Николай Петрович приказал…

Валентин не ответил.

Громыхнув металлической дверью, тяжеленной, как в бомбоубежище, они вошли в мрачноватое высокое помещение.

И впрямь бомбоубежище.

Безрадостные серые стены, такие же безрадостные деревянные стеллажи, кое-где закрытые серыми поцарапанными навесными дверцами из темной жести, а посреди сумрачного помещения невысокий бетонный подиум с двумя уходящими к потолку маслянисто поблескивающими поршнями.

Подъемник, наверное.

Валентин попытался разглядеть люк в потолке, но ничего такого не увидел. Что там увидишь в паутине и в сумраке?

И, наконец, ширма.

Высокая безрадостная ширма, прихотливо развернутая в дальнем краю помещения. Может, за ширмой прятались печи или служебный подход к ним. Валентин этого не знал.

Правда, этой дорогой уже прошел его младший брат…

В двух шагах от бетонного подиума стоял нелепый крепкий стол, сколоченный из неокрашенных досок, и такой же крепкий, явно рассчитанный на тяжелого человека, табурет.

Веселенькое местечко.

– Квитанция при себе?

Валентин кивнул и полез в карман, на секунду вдруг почувствовав рукоять пистолета, заткнутого за пояс. Зря я взял с собой эту штуку. Лучше бы выбросить. Явился с пистолетом в крематорий.

Рассеянно роясь в карманах, Валентин не видел, как Виктор Сергеевич, стоя за его спиной, деловито и ловко выдернул из-под халата массивную резиновую дубинку.

Внезапный удар обрушился на затылок Валентина.

Охнув, Валентин упал на пол, на голый бетон, удивленно уловив на лице веяние сквозняка, задувающего в щель под тяжелой металлической дверью.

Так же деловито сунув дубинку под халат, Виктор Сергеевич обернулся в сторону стеллажей:

– Слышь, Игорек? У тебя сосед появился.

«Человек любит не жизнь. человек любит хорошую жизнь»

– Ну, Ди-и-има! Ди-и-има! Ну, куда ты гонишь?… Ну, куда торопишься?… – веселый толстяк капризно растягивал слова, заваливаясь на заднее сиденье «семерки», отбрасывал со лба потные русые пряди. На его затылке, когда он поднимал голову, торжествующе торчала очень даже вызывающая косичка, схваченная простой зеленой резинкой, щеки подпирала русая, мятая, тем не менее ухоженная борода, черные большие глаза поблескивали восторженно.

– Ну, какой же русский не любит быстрой езды? – подыгрывал, веселясь, быстро оборачивая назад голову, водитель. В его прищуренных темных глазах прыгали злые чертики. – Ну, какой же русский, Семен Михайлович, а? Какой же русский не любит быстрой езды?

– Ди-и-има, Ди-и-има! Да ты знаешь, Ди-и-има, кого цитируешь?… – восторженно отзывался толстяк, еще капризнее растягивая слова. – Да ты знаешь, Ди-и-има, кака-а-ая великая душа подарила миру столь святые слова?…

– Думаю, христианская душа, Семен Михайлович, – быстро оборачивался, подыгрывал пассажиру водитель. – Думаю, русская, нашенская душа, Семен Михайлович. А? Не так разве?

– Так, так! Ты трижды прав, Ди-и-има! И даже не знаешь, как прав! Русская душа. На-а-ашенская. Христианская. Всегда и везде одинаково готовая и к посту, и к запою. Так Серега говорит! Серега Кудимов! А Серега знает, что говорит. Серега знает толк в том, что говорит. Скоро встретим Серегу, Ди-и-има. Так что, считай, кончается долгий пост!..

Он восторженно потряс перед лицом короткими руками:

– Да и как не помолиться, как не впасть в запой, Ди-и-има, если версты летят навстречу, если летят навстречу мужики с тульскими самоварами да вороний крик, блин! И только один месяц в небе кажется неподвижным! И то только потому, что сделан в Гамбурге. Вместе с сыром. А, Ди-и-има?… Я о нашем говорю мужике, о русском! Не о немце в ботфортах и с наблюдательной трубкой в руке! Я говорю о своем! Русском!

Он снова восторженно потряс руками:

– Борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем! Зато наш, целиком нашенский, Ди-и-има. И мчится Русь, блин, мчится вперед! И чудным звоном, блин, заливается колокольчик! И, косясь, Ди-и-има, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства!

Толстяк со стоном схватился за голову:

– Проклятый шнапс, Ди-и-има! Хуже самогона. Зачем не остановил на проклятом фуршете? Зачем не предупредил, не пей, дескать, Сема?

– Так ведь я и останавливал, и предупреждал, Семен Михайлович, – весело подыгрывал, оборачиваясь назад, водитель. – Говорил вам, как патриот, не отрывайтесь, Семен Михайлович, от родного, глотайте родную водочку, не отвлекайтесь на шнапс. Дерьмо шнапс, блин! Все равно лучше водки ничего пока не изобрели.

– Ди-и-има…

– Вот на меня взгляните, Семен Михайлович, – водитель весело заржал, но в его раскосых черных глазах плясали все те же злые чертики. – Я, например, никогда не отрываюсь от родного, Семен Михайлович. Я же знаю, организм привык к своему, переучивать его поздно. Вот и видим в итоге…

Он обернулся:

– Вот и видим в итоге следующее, Семен Михайлович. Голова у меня не болит, и рубашка на мне всегда свежая, и испариной меня не шибает, и «жигуленок» у меня цвета мокрого асфальта, не просто так, самолично перебрал в нем каждую гаечку. И пью я только пиво и русскую водку, ничего другого, Семен Михайлович, ничего другого! Отечественную водку пью! И то только по воскресеньям, когда не надо держаться за руль. По воскресеньям, Семен Михайлович! Только по воскресеньям, никак не иначе!

Даже подсвистал от полноты чувств:

«За меня невеста отрыдает честно…» Слышите, Семен Михайлович?… Невеста! Не просто так! Не блядь там какая, не шлюха!.. «За меня ребята отдадут долги…» И не делаю я долгов, Семен Михайлович. Никогда! Принцип такой. И каждому советую то же самое. Лучше в петлю, чем в долги… «За меня другие отпоют все песни…» Тоже не слабо, правда?… «И, быть может, выпьют за меня враги…» Даже враги, Семен Михайлович! Не просто приятели, а самые настоящие враги! Вот как надо держать марку! А вы налегли на шнапс. На шнапс с красивыми этикеточками! Там, кроме этих сраных этикеточек, ничего нет, Семен Михайлович, один чистый вред. От этих сраных не русских этикеточек сразу надо рвать подальше! Уж лучше записаться, Семен Михайлович, на самые дорогие курсы по излечению стеснительности и пессимизма, чем жрать не русский шнапс, украшенный такими этикеточками!

– Ди-и-има!.. – тянул, хватаясь за голову, толстяк.

– И вообще, Семен Михайлович, я вам так скажу. Если пить, то дома. Хоть политуру, но дома. Там даже стены помогают, там голова не болит. – Дима вспомнил о тайном и желанном пакетике, надежно припрятанном им в глубине бардачка и громко сглотнул слюну. – Дома, Семен Михайлович, всегда все легче, потому что дома, там все родное. Там пусть бардак, да все равно свой, отечественный. Я вам так прямо и скажу, Семен Михайлович. Лучше свой отечественный бардак, чем чужой порядок.

– Ди-и-има…

– Что? Так худо? – весело подыграл водитель.

– Худо, Ди-и-има. Ой, худо. Увидишь бар, сразу руби по тормозам. Любой бар, было бы пиво. Пусть будет по сто баксов баночка, все равно беру. Я бы сейчас даже шнапсу выпил, во как худо мне, Ди-и-има…

– Видите указатель, Семен Михайлович? До Киля тут всего двадцать кэмэ. У них, у немцев, все точно.

Дима, подыгрывая, весело оборачивался, поблескивал белыми крепкими зубами, нехорошо жмурился:

– Если немцы указывают – двадцать кэмэ, значит, двадцать и есть. Они ж чокнутые! Им ничего не надо, только бы был порядок. Я, знаете, на чем себя поймал, Семен Михайлович? В гостинице, значит, дверцу бара открою, плесну себе, не глядя, в стакан, знаю ведь себя, мне как раз стакан и положен, а рука-сука за это время уже привыкла – льет этак аккуратненько, по-немецки, пятьдесят граммов. Ни грамма больше! Куда такое годится? Какой это порядок? Предупреждал меня Серега Кудимов, а я, дурак, не верил. А на деле-то получается, что говорил Серега правду. Немецкий порядок, он как зараза. Его запросто можно подцепить. Как бытовой сифилис. Вот и лечись потом в лучших клиниках. Хочешь плеснуть себе полный стакан, а рука-сука…

– Рубить такую руку!.. – хватаясь за голову, с отчаянием, со стоном согласился толстяк. – Рубить такую подлую руку!.. – он с капризной тоской уставился на зеленую долину, подстриженную, как лужайка. – Двадцать кэмэ! Что за черт? Я не выдержу, Ди-и-има… Ведь целых двадцать км! Нет, не выдержу… А ты потом пожалеешь, Ди-и-има… Я ведь счастье хотел принести всем жителям этой планеты на всем пространстве от Киля и до Камчатки. От всей широкой русской души! А что получается? Не дотяну…

И простонал:

– Всего-то баночку пива!

– Восемнадцать кэмэ, Семен Михайлович. Уже всего восемнадцать!

– Ди-и-има…

– Семен Михайлович! – оборачиваясь быстро, пряча злых чертиков, пляшущих в прищуренных глазах, весело, но уже нехорошо подыгрывал водитель. – Так сильно плохо?

– Ох, плохо, Ди-и-има…

– А я-то! – хлопнул себя по лбу водитель. – Я-то чего сижу?

– Что? Что такое, Ди-и-има?

– Так вы сами же говорите. Я думал, что вам коньяку. Или там еще чего! Ну, знаете… А вы просто про пиво?

– Баночку, Ди-и-има! Всего-то баночку!

– А бутылочка? Это как? Бутылочка подойдет вам или у вас какое-то свое железное правило?

– Ну, Ди-и-има!.. Не мучь. И простая бутылочка может помочь усталому тучному русскому организму. Похмелье, Ди-и-има, болезнь ужасная.

И спросил с надеждой:

– Неужто впрямь? Неужто где завалялась бутылочка?

И с надеждой потянулся к водителю:

– Баварское?

Водитель, подыгрывая, обернулся, хохотнул:

– Да ну, баварское!. Простое отечественное. «Жигулевское». Сунул кто-то из ребят еще в Питере. Не поверите, так и валяется в бардачке. Переболталось, наверное.

Обернувшись, весело подмигнул толстяку:

– Может, все же дотянем до Киля? Всего пятнадцать кэмэ, зато какой выбор! И свежачок! И холодное! И вообще, какое душе угодно! В Киле, Семен Михайлович, найдете все.

– Ди-и-има!..

Всеми силами сдерживая нетерпение, толстяк поудобнее устроился на заднем сиденье:

– Ну, Ди-и-има! Не будь садистом. Встретим Серегу, свое вернешь. Серега сходу отучит тебя наливать в стакан по пятьдесят. Ты ведь знаешь, как красиво гуляет Серега!

– Наслышан, – нехорошо усмехнулся водитель.

– С Серегой не заскучаешь. Серега не даст умереть с похмелья. Серега Кудимов у нас один!

«Был… Уже был… Пусть только один такой, да уже был… – усмехнулся про себя водитель. – Сильно отстали от жизни, Семен Михайлович… Был… Загнулся твой милый Серега, не до похмелья Сереге сейчас, не до выпивок… Такой же он трепун оказался, как и вы, милый Семен Михайлович, маршал наш, не к ночи будь сказано… Был… Был… У Николая Петровича с трепунами разговор короток… Не любит трепунов Николай Петрович…»

Он снова вспомнил о пакетике, припрятанном в бардачке.

Внезапное желание, как огонь, опалило его, руки дрогнули. На секунду он налился тяжкой злобой. «Был твой Серега! Теперь только был, мудак. Был и весь сплыл, нет твоего Сереги. Кого захотел обвести вокруг пальца! Николая Петровича! Такое с Николаем Петровичем не проходит. Прав, прав Николай Петрович, никому верить нельзя».

Подумал брезгливо: «Может, выбросить из машины толстого мудака? Выбросить прямо на полном ходу, пусть немцы с ним разбираются».

Но взял себя в руки, вцепился покрепче в руль.

«Зря, Семен Михайлович, зря, маршал наш, вы так близко сошлись с Серегой Кудимовым. Гуляет он красиво, это верно. Умеет он, Серега, гулять. Но ведь надо еще нюх иметь. Хороший надо иметь нюх, Семен Михайлович. А вы и тот нюх, который вам был дан от природы, вы и тот загубили шнапсом. Так что, придется платить… За выбор неправильный…»

Водителю Диме не очень хотелось делать то, что он собирался делать, но приказ исходил от Николая Петровича.

Нехорошо ухмыльнувшись, водитель Дима дотянулся до бардачка, рукой, всегда затянутой в тонкую кожаную перчатку, извлек бутылку. На этот раз он не оборачивался. Ловко сорвав пробку о замок ремня безопасности, через плечо весело протянул толстяку бутылку:

– Держите, Семен Михайлович.

– О, Ди-и-има! – восторженно протянул толстяк. – Встретим Серегу, верну сторицей. Будешь купаться в пиве!

«Ага, купаться. С тобой накупаешься. Купайся теперь со своим Серегой Кудимовым, его-то ты встретишь. Скоро встретишь. Только мне теперь от ваших встреч никакого проку. Ни выпить с вами, ни погулять. Да и вам хватит, народный маршал. Вы свое отгуляли. Сперва Серега Кудимов отгулял, теперь вы… Хватит, дружок… Снял я твое похмелье…»

– Ди-и-има!.. – толстяк безвольно икнул, глаза его обессмыслились.

Водитель не обернулся.

Он хорошо знал, что увидит, обернувшись.

Тяжело захрипев, толстяк обеими руками сжал грудь:

– Ди-и-има…

– Ну, чего там, Семен Михайлович? Подошло вам пивко, Семен Михайлович? – подыграл, не оборачиваясь, водитель, все так же весело, но на этот раз без улыбки. – Легче вам стало?

Глянув на шоссе в зеркальце заднего вида, водитель осторожно вынул пивную бутылку из рук мертвого толстяка, высунул руку в окно и рассчитанным, хорошо отработанным движением запустил бутылку через обочину.

«Ишь, вылупил шары!.. – презрительно усмехнулся он, увидев, как вильнул следовавший за ним „фольксваген“. – Понятно… Люди порядка… К такому не привыкли… Ничего, ничего, мы вас всему научим… Мы вам свой принесем порядок… Думаете, победили? Вот уж хрен!.. Били мы вас и всегда бить будем… А вы, Семен Михайлович, маршал народный, сами виноваты. Надо знать, как пить на фуршетах. Надо знать, с кем дружбу водить. Тоже, нашли дружка! Помер ваш Серега! Нет больше вашего Сереги!..»

Он расправил плечи и выжал газ.

Мысль о тайном пакетике, запасливо и надежно припрятанном на вечер, сладко грела душу.

В семь часов утра в мясном павильоне уже толклись люди.

Ларешники, мелкие оптовики, бомжи, нищие, бабки с доисторическими авоськами. По-настоящему, еще не покупатели, так, всякая мелкота.

Рубщики мяса, как хирурги в белых халатах, еще не перепачканных кровью, равнодушно посматривали на разношерстную публику.

– Джон Гаврилыч!

Из-за подвешенных на крюках бычьих и свиных туш выскользнул юркий мужичонка в засаленном синем халате, в таком же засаленном синем берете, сбитом на лоб.

– Джон Гаврилыч! – испитое лицо мужичонки сияло от радостного желания услужить. – Телеграмма тебе, Джон Гаврилыч! Правду говорю, телеграмма!

Один из самых крупных рубщиков, опираясь на рукоять тяжелого топора, невозмутимо покосился на мужичонку:

– Свистун!

– Да правду я говорю, Джон Гаврилыч! Правду!

Рубщики мяса отставили топоры.

Джон Гаврилыч, укладистый, крепкий, акуратно вытер огромные руки о широкое, тоже пока не запачканное полотенце, и провел ладонью по наголо выбритой голове:

– Чего там за телеграмма?

– Да вот! – суетился мужичонка, искательно заглядывая в глаза Джону Куделькину. – Нинка, стерва, не хотела давать, – хихикнул он с каким-то отвратительным намеком. – Только, дескать, Джону Гаврилычу! Ему дам! А сама прямо горит, глаза так и сверкают. Наверняка думает, другая баба шлет привет Джону Куделькину. А я как увидел имя на телеграмме, так сразу и решил: нельзя оставлять такую телеграмму Нинке. Она ее изорвет из ревности. И хвать телеграмму! И сразу сюда! А то чего ж? – заявил он вдруг рассудительно. – Нинке, что ли, решать – вручать телеграмму Джону Гаврилычу или нет? Пусть Джон Гаврилыч сам решает. Правильно я сделал, Джон Гаврилыч?

Рубщики заинтересованно усмехались.

– Смотри, правда! – до Куделькина, наконец, дошло. – Не соврал Зеня. Впрямь телеграмма.

И развернул бланк.

МОСКВА ЧЕРЕМУШКИНСКИЙ РЫНОК ДЖОНУ КУДЕЛЬКИНУ ТЧК СРОЧНО ПРИЛЕТАЙ ПИТЕР ТЧК ЖДУ МЕДНОГО ВСАДНИКА ПОСЛЕ ДВУХ ДНЯ ТЧК ВАЛЯ

Пока рубщик читал, суетливый мужичонка заботливо накинул на его огромные плечи огромную видавшую виды телогрейку.

– Ох, любят тебя бабы, Джон Гаврилыч. Всех их у тебя и не упомнишь. То Нинка, то Ирка, то Нюська, то эта… Как ее? Цинцилла! Вот имечком наградили родители! Без ста граммов не выговоришь. А теперь просто Валя!.. Получше Цинциллы, наверное…

– Валя, Валя, Валентина, нарисована картина! – неизвестно чему вдруг обрадовался мужичонка. Наверное, предчувствовал выпивку. – Ты у нас нарасхват, Джон Гаврилыч.

– Фильтруй базар, – беззлобно отмахнулся Куделькин.

– Базара нет в местах лишения свободы! – радостно откликнулся суетливый мужичонка. – Я ведь к чему клоню, Джон Гаврилыч? За хорошие вести, это ж понятно… Поставить бы… Как русскому человеку… Я ведь вот осадил Нинку, Джон Гаврилыч. С риском, но осадил. От нее, от падлы, еще заработаешь. А ты у нас доброй души человек, Джон Гаврилыч… Ты посочувствуй… Утро уже палит, а еще ни в одном глазу…

Последние слова, глядя на непробиваемого спокойствия лицо рубщика, суетливый мужичонка выговорил уже без всякой надежды, но Куделькин благодушно кивнул:

– Вижу, вижу, бес тебя мучает. Загляни под прилавок, налей, сколь надо. Не жалко.

– От кого телеграмма-то? – заюлил, обрадовался мужичонка. – От девушки, наверное, да? Любят вас девушки, Джон Гаврилыч.

– От друга, – все так же спокойно, но с некоторым значением в голосе ответил Куделькин. – От настоящего друга.

– А чего ж подписано Валя? – захихикал мужичонка. – Ох, вы юморной у нас, Джон Гаврилыч!..

– А Валя это Валентин, – Куделькин смерил взглядом суетливого мужичонку и тот замахал руками:

– Да понимаю я!.. Понимаю!..

Приснилось что-то?

Уснул?

В детстве с Валентином было такое.

Нырнул однажды рядом с плотом, его и затянуло под бревна. Бился, как рыба, снизу головой об осклизлые бревна, не мог вырваться. Вода, кругом одна вода. Ничего, кроме воды. Вода и осклизлые бревна. Лишь странно, как бы издалека, пробивался сумеречный свет. Весь мир как бы вдруг потускнел, выцвел. А потом вообще все исчезло, вот де попробуй выберись.

Валентин очнулся.

Холодный маслянистый металл обжег левую щеку, он инстинктивно отдернул голову. И сразу понял: сильно не отодвинешься, руки и ноги связаны. Прочно связаны, умело, надежно. Он сидел на холодном бетоне, обнимая руками и ногами маслянистый металлический поршень, уходящий под потолок, вот руки и ноги его и связали. Обнимайся, дескать с поршнем, может, понравится. Даже позу не сменишь, сволочи.

Незаметно попробовал сыромятный ремень на разрыв.

Напрасные потуги.

Не хватит здесь даже его бычьих сил.

Без всякого желания повернул голову.

– Вернулся?… – донесся как бы издалека, а потом сразу приблизился голос Николая Петровича, явно обращенный не к Валентину: – Отпустил таксиста?…

– А как же, – деловито откликнулся Виктор Сергеевич: – Коляка бегал. Он прыткий. На счетчик глянул, обиделся. Говорит, чего счетчик у тебя молотит, будто никогда бабок не хавал? А водило в крик: где, дескать, клиент, куда делся? Сколько, мол, можно ждать? Почему, мол, вся жизнь в обмане? Ну, Коляка и отшил его. Заткнись, дескать! Занят клиент. Видишь, какое место? Даже посоветовал: ты, мол, езжай, братка. Тебе пора. У тебя на счетчике вон уже сколько наколотило! Ну, вы знаете Коляку. Вытащил чирик, дескать, на, пей мою кровь! Бери, дескать, чирик, и ни в чем себе не отказывай!

Николай Петрович негромко рассмеялся.

Голые стены.

Чужие, отраженные от голых стен голоса.

Постепенно, фрагментами, проявлялся, как на мокрой фотобумаге, мир. Непонятный металлический поршень, поблескивающий маслянисто, холодно, отчужденно… Сыромятные ремни на руках и ногах… Грубо сколоченный деревянный стол…

А на столе…

Зрение, наконец, вернулось полностью.

Валентин вздохнул.

А на столе лежал пистолет с вызолоченным курком. Не пригодилась ему машинка. Надо было сразу выбросить машинку. Все равно ведь никогда бы не пустил ее в дело.

– Узнал? – спросил Николай Петрович, присаживаясь на табурет, поставленный перед столом и глядя на очнувшегося Валентина.

Виктор Сергеевич (он стоял за спиной директора) решил, что вопрос задан ему:

– Чего ж не узнать, Николай Петрович? Игорешина машинка, точно! Я сколько раз ее видел! Опять же, курок…

– Это Серега вызолотил ему курок… – кивнул Николай Петрович. Он явно был в настроении. – Серега Кудимов знал толк в оружии. И учителем он был хорошим. А Игорек, вот сукин сын, подвел своего учителя. И нас всех Игорек подвел подло. Можно сказать, трусливо бежал Игорек с поля боя, позорно оставил врагу личное оружие.

Поднял серые внимательные глаза на Валентина:

– Ну, понимаешь, Валентин Борисыч? Понимаешь, дорогой, что нынче происходит? Люди мельчают, никому верить нельзя. Куда ни ткнись, везде одни разочарования и обиды. Трудно стало верить даже самым близким людям. А без веры как? Без веры нельзя.

Спросил:

– У тебя-то как? Голова не разламывается?

– Да ну, – хмуро ответил Валентин. – С чего бы?

– Да знаю, знаю, неприхотливый ты. Только ведь сидеть в обнимку с такой махиной все равно неудобно. Холодная, наверное, да? Да и тревожно, правда? Я бы, например, тревожился. Вдруг какой-нибудь придурок возьмет и нечаянно включит подъемник? Это что ж тогда? Такую штуку не остановишь. Даже с твоей силой не остановишь. Раздавит об потолок, как муху.

Спросил строго:

– Зачем обидел Игорька? Зачем ночью явился к девке?

Валентин промолчал.

Он зачарованно следил за пальцами Виктора Сергеевича.

Виктор Сергеевич стоял за спиной Николая Петровича и ловко навязывал на сыромятный ремешок маленькие, но частые узелки.

– Не ожидал от тебя. – Николай Петрович недоуменно прищурился. – Понять тебя не могу. Ну, приехал в Питер, печальное, но необходимое дело. Нашлась даже добрая душа – предупредила, не болтайся, мол, по городу. Нечего, мол, тебе болтаться по городу. А ты?… Зачем полез в чужие дела. Из-за тебя милиция хвост подняла трубой. Из-за тебя Хисаич убился. А у Хисаича, скажу тебе, семья. Он был нужный работник… И вот еще, получается, и Игорька подвел… Подвел, подвел… Бросившему оружие как верить?…

Валентин промолчал.

Николай Петрович недобро покачал головой. Потом спросил, не оборачиваясь:

– Виктор Сергеевич, а как там нынче Игорьку у нас?… Не очень хорошо, наверное?…

– Не очень, – деловито отозвался Виктор Сергеевич.

– Может, покажешь нам Игорька?

– А чего же не показать, Николай Петрович?

Валентин молча повернул голову.

Небрежно размахивая сыромятным ремешком с навязанными на нем мелкими узелками, Виктор Сергеевич деловито подошел к высокому стеллажу с навешанными на нем дверцами из темной жести.

Громыхнув, открыл дверцы.

На деревянной не струганной полке широкого стеллажа, прочно связанный по рукам и ногам, лежал совсем мелкий человечишко. Может, действительно тот, что сбежал из квартиры Утковой. Татьяна вроде называла сбежавшего недомерком. Злым недомерком.

Ну, не знаю, как насчет злости, хмуро усмехнулся Валентин, но вообще-то он, конечно, не столько недомерок, сколько хиляк.

И удивился.

Зачем такому хиляку заклеивать рот пластырем?

Увидев свет, связанный Игорек чуть-чуть, насколько позволяли ремни, поднял голову и замычал что-то.

– Вот смотри, Валентин Борисыч, – словоохотливо объяснил Николай Петрович. Похоже, усмешка Валентина ему не понравилась. – За прошедшие тысячелетия всякие штуки изобрели в мире – мечи, дубинки, ножи, копья, палицы. Потом, значит, изобрели огнестрельное оружие. И всякое другое оружие. Сам знаешь. Но если по-хозяйски… – Николай Петрович опять недобро прищурился, – то некоторые простые дедовские средства и сейчас служат людям лучше всего… Ты, может, опять усмехнешься, ты же у нас мужик крепкий, только я тебе так скажу – некоторые дедовские средства, они и сейчас лучше всего… Видишь, что держит в руках Виктор Сергеевич? Правильно. Обыкновенный сыромятный ремешок. Только этот ремешок не такой уж обыкновенный. Он, видишь, с узелками. И узелки на ремешке вроде некрупные, но с помощью такого вот сыромятного ремешка с узелками можно запросто разговорить даже самого неразговорчивого человека. Заметь, даже такого крепкого, как ты…

Спросил строго:

– О чем беседовал в своем Лодыгино с братцем? Что тебе рассказывал братец о своих делах?

Валентин промолчал.

– Он, наверное, еще чего-то не усек, Николай Петрович, – неуверенно заметил Виктор Сергеевич. – Он, наверное, еще чего-то не понял.

– А ты объясни.

– Да мне-то… Долго ли?… На ком объяснить?…

– На Игорьке, – разрешил Николай Петрович.

– Да мне-то… Мне все равно… – Виктор Сергеевич, посмеиваясь, быстро и деловито обвязал ремешком голову дернувшегося Игорька. А обвязывая, даже как бы укорил ласково: – Ну, чего ты, Игорек, право слово? Чего дергаешься? Тебе же еще не больно. Да и недолго я буду. Мы вот с Николаем Петровичем только нашему гостю покажем, что тут к чему, в чем здесь главный фокус, а потом опять хоть заваляйся на своей полке.

Говоря это, Виктор Сергеевич вынул из кармана длинный металлический ключ, подсунул его под сыромятный ремешок, охвативший голову Игорька, и несколько раз повернул.

Игорек замычал.

Из выкатившихся глаз Игорька выступили слезы.

– Вот видишь, Валентин Борисыч? – беззлобно спросил Николай Петрович, будто ответил на какие-то не совсем внятные вопросы Валентина. И махнул рукой: – Ладно, Виктор Сергеевич, оставь Игорька… Пусть отдохнет… И нас, пожалуй, оставь… Мы тут наедине побеседуем…

Подождав, пока за Виктором Сергеевичем захлопнется металлическая дверь, неторопливо повернулся к Валентину:

– Узнал?

– Еще бы.

– А чего молчишь?

Валентин не ответил.

– Ладно. Раз узнал, значит, помнишь.

– Чего ж не помнить?

– Ну, помнишь, уже хорошо… – кивнул Николай Петрович.

И несколько опечаленно покачал круглой головой:

– Тебе бы у меня служить, Валентин Борисыч. Не бегать по незнакомому городу, не совать нос, куда не надо, а у меня служить. Цены бы тебе не было с твоими данными… А ты?… Двойное убийство в гостинице… О Кудимове уже по телику говорили… Потом, значит, Хисаич… Все ведь на тебе висит, ты должен это понять… Да и мне нагадить успел… Вот кто мне заменит Хисаича?… Ты, что ли?… Хисаич-то был золотой человек…

Он неодобрительно осмотрел Валентина:

– А ты упрям… Знаю, упрям, упрям, служить не будешь… Всегда был такой упрямый, как бык… Даже в те времена… Раньше… До всей этой перестройки, когда еще существовала страна дружных народов… Помнишь, я ведь тебе однажды уже предлагал… По-человечески предлагал: Кудимов, послужи родине… Заметь, тогда я именно так говорил: не мне послужи, а родине. Чувствуешь разницу?… Родине, а не мне, и не кому-нибудь, и не твоим своим собственным узко эгоистическим интересам… Ро-ди-не! – произнес он по слогам. – Только куда там! Ты всегда был упрям, как бык. И так же туп. Потому теперь и сидишь на цепи, как бык, в обнимку со смертью.

Спросил быстро:

– Жалко Серегу?

– Жалко.

– И мне жалко… – понимающе согласился Николай Петрович. – В стране разруха, разброд, никакой дисциплины. Мало таких, кто хотел бы от души заниматься Делом. Заметь, я слово Дело произношу именно так, с большой буквы. Мало настоящих работников. Разброд в душах. Жаба давит. Отправишь человека за кордон, окажешь ему честь и доверие, а он или запьет по черному, или так начнет куражиться, будто мир на нем клином сошелся. Поверишь человеку, отправишь его на Дело, а он или напарника потеряет или, что еще хуже, личное оружие. Везде эгоизм, анархия, близорукость, профанация святых идей, надругательство над вечными ценностями. Твой Серега мне сперва показался крепким, работал в полную силу, но есть у вас, у Кудимовых, какая-то червоточинка. Как только коснулся некоторых тайн Дела, так загорелось ему пожить самостоятельно! Ну как такое понять?…

Николай Петрович брезгливо высморкался в белоснежный платочек:

– Истинное Дело, о котором я говорю, всегда стояло и всегда будет стоять на чисто человеческом доверии. Никак иначе не может быть. Доверие, доверие и еще раз доверие. Никаких вариантов! А твой Серега подсмотрел то, на что ему не рекомендовалось смотреть, и все, на этом сломался. Я его, значит, налаживаю за кордон, на него, можно сказать, родина смотрит, а он, видите ли, без всякого спросу сперва едет к братцу, к своему упрямому быку, застрявшему в каком-то занюханном Лодыгино, а потом пьянки закатывает с Анечкой, да такие, что весь Питер стоит на ушах. Ему, значит, выражают полное человеческое доверие, а он, видите ли, уже какие-то свои собственные мысли раскидывает. Вот чего он полез не в свои компьютеры?… Уж лучше бы он ограбил меня, – вздохнул Николай Петрович. – Уж лучше бы он убил меня или просто проворовался… Ну, прямо не знаю, что еще было бы для него лучше!..

Николай Петрович безнадежно махнул рукой:

– Я, значит, его, дурака, налаживаю за кордон, а он своим собственным возвращением почему-то не интересуется. Секретничает с Анечкой, ездит без спросу к брату… А зачем? Почему? Мне ведь это интересно… С чего это он все принюхивается и присматривается? Почему его не интересует собственная дата возвращения? Те, кого это интересует, сразу пытаются ее продлить, посмотреть, значит, на чужое, может, вжиться в него… А Серега иначе… Так себя повел, что пришлось укорить его… Если говорить прямо, то оказался твой Серега не на высоте. Человек умелый, но дурак, жадюга и эгоист. Сам понимаешь, таких при Деле держать нельзя.

Николай Петрович строго посмотрел на Валентина:

– Упрямцы вы, Кудимовы. В свое время я ведь и тебе предлагал. Честно предлагал: брось свою шлюху, хорошенько присмотри за настроениями в команде. Этим не я, этим родина интересуется. А ты?… Ведь мог стать олимпийским чемпионом, Валентин Борисыч. И обязательно бы стал чемпионом. Ты ведь у нас всегда становился чемпионом. И тогда бы стал. Вот только твое упрямство… Отсюда и итог. Ни себе ничего не нашел, ни кому другому… Даже сейчас… И сам влип в историю и многих людей подвел…

– Я не шестерка, чтобы докладывать тебе о настроениях в команде.

– Вот, вот! Ты так тогда и сказал, – обрадовался Николай Петрович. – А лучше бы, дурак, стал шестеркой. Пользы от этого было бы гораздо больше и пошел бы между нами человеческий разговор. «Была бы страна родная…» Помнишь? Разве не сам пел?

Валентин промолчал, опять и опять незаметно пробуя сыромятный ремень на крепость. Словоохотливость Николая Петровича его не удивляла. До сих пор стопроцентно уверен в себе бывший полковник госбезопасности. Загодя уже, наверное, приготовил вторую урну. А может статься, из простой экономии ссыплет прах незадачливых братьев Кудимовых в одну урну. Ему-то, директору крематория, какая разница?

– И зря злишься на меня. Зря, зря, – беззлобно, даже с некоторым удовлетворением сказал Николай Петрович. – Я всегда честно выполнял свой прямой долг. Меня народ поставил блюсти его интересы, я и жестко блюл его интересы. У нас народ простой, его не убереги, у него голова закружится, он много дров наломает. Я от многого и от многих оберегал народ. В том числе и от таких, как ты. Твоя шлюха на меня работала семь лет, и хорошо работала, а ты ни с того, ни с сего свихнул ей голову. Это, конечно, ошибка, что тебя допустили до нее… Она же баба… – Николай Петрович недоуменно развел руками. – Она, если помнишь, даже на суд к тебе не пришла… А?… Куда любовь делась?…

– Ты ее не пустил.

– Может, и я, – согласился Николай Петрович. – Да и как иначе? Речь ведь там не о тебе шла. Об интересах народа.

– А я не народ?

Николай Петрович рассмеялся:

– Ну, не смеши. Какой же ты народ, Валентин Борисыч? Этак рассуждать, мы далеко зайдем. Этак ты начнешь доказывать, что и наш Игорек – народ. А он не народ. Он дурак из народа. Так же, как ты – спортсмен из народа. Ну, само собой, классный спортсмен. Тут не спорю. Но ведь бывший уже, бывший, не выполнивший своего истинного предназначения. И, если уж говорить правду, – усмехнулся Николай Петрович, – шлюха твоя тоже не имела никакого отношения к народу. Из народа – да. Но и все. Работала, правда, хорошо. Ты ведь даже не догадываешься, сколько она сменила рабочих имен. С нею спали как с Катькой, как с Нинкой, как со Светкой. Даже Жизелью была однажды. Ты представить себе не можешь, сколько вообще было у нас красивых шлюх с мечтательными невинными глазками. Мы же занимались разработкой иностранцев, Валентин Борисыч. Крупных иностранцев, не всякой пузатой мелочью. Принц не принц, врать не буду, но Тоня тогда как раз вышла на нужного человека. Там миллиарды долларов светили стране! Продавать оружие, Валентин Борисыч, всегда выгодно. Все почти наладилось, а тут ты!.. Это ж надо, в шлюху влюбился! В служебную!

Николай Петрович изумленно всплеснул руками:

– Да разве я был против? Я наоборот, добра хотел. И тебе, и Тоне. Любишь ее? Да ради Бога! Только будь добр, люби ее во внеслужебное время. А в служебное, тут тоже будь добр, наша шлюха должна спать с теми, на кого мы укажем. Я так ей объяснил: Тоня, не создавай проблем! Так прямо и сказал: Тоня, люби своего Кудимова, но не в служебное время!.. Да чего я тебе объясняю? Она же, дура, должна спать с черножопым, а она о тебе думает! У нас практически срываются колоссальные государственные поставки, а она думает о каком-то Кудимове, который все, что умеет – это валять по ковру таких же быков, как он сам. Ну, прикинь. Это ж несоизмеримо. С одной стороны – ты и какая-то шлюха, а с другой – вся страна! Держава великая!

Он вздохнул:

– Жалко. Нет, правда, жалко. Тоня была талантливым сотрудником. Многое умела.

– Была?… Почему была?… – насторожился Валентин, даже о ремнях забыв на секунду.

– Была… Вот именно была… – подчеркнул Николай Петрович. – А ты как думал?… Правда, раскаялась Тоня, но с опозданием, с опозданием… Теперь она не Тоня, теперь она совсем другой человек… Ты бы при встрече, пожалуй, и не узнал ее… Жалко, – Николай Петрович проникновенно понизил голос. – Жалко, что я тебя тогда не законопатил в лагерь… Отсидел бы, вышел честным… Помнишь, мы из Норвегии возвращались? У всех чисто, а у тебя в твоем чемодане антисоветские книжки!

– Не мои книжки. Подбросили. Я таких книг не читал сроду. И стал бы я валюту тратить на книги!

– Так все говорят, – Николай Петрович покачал головой. – А если даже и подбросили, то где твой нюх, чемпион? Забыл? Забыл о бдительности? Забыл, что кругом враги!

Валентин промолчал.

– А если и подбросили… Чего ж? Проверка… Не ждать же нам, когда ты созреешь и сам начнешь покупать такие книжки… Тебя надо было остановить. Ты нам игру портил. Крупную игру. Вот и получил – ни олимпийского чемпионства, ни Тони. И это бы еще ничего… – Николай Петрович медленно улыбнулся, не отводя от Валентина серых жестких глаз. – И это бы еще ничего, сиди ты в своем Лодыгино. Так ты ведь приперся в Питер. Дура-Анечка так и не поняла, что наделала. Мы сами бы привезли тебе урну, сами помогли бы тебе похоронить Серегу. Со всеми почестями. А теперь…

Николай Петрович задумался:

– Теперь, Валентин Борисыч, прости, отпустить тебя не могу… Дело!.. И спрашивать больше ни о чем не буду. Ни того, о чем тебе Анечка шепнула, ни того, что тебе Серега наговорил. Ты человек упрямый, все равно ничего не скажешь. Бык. Я таких всегда не любил. Да и кто ты, собственно, такой, чтобы замахиваться на Дело?

– Дело? – усмехнулся Валентин, пытаясь незаметно размять уставшие немеющие пальцы. – Какое это такое Дело с большой буквы в крематории?

– А ты думал! – Николай Петрович гордо поднял голову. – Крематорий, фабрика, совхоз – у нас все должно работать. Пока у твоего братана не поехала крыша, он, например, это хорошо понимал. Это ты, небось, увидев меня, сразу решил – вот дали, дескать, по заднице бывшему полковнику госбезопасности, заткнули бывшего полковника в занюханный крематорий. И ошибся, Валентин Борисыч, ошибся. Как всегда, ошибся. Я везде на месте. Я всегда на посту, при Деле. Таких, как я, не списывают ни при каком режиме. Таких, как я, холят и берегут. Для будущего. Я ведь не просто служил, я хранил и оберегал чистоту народа. В самые тяжкие дни служил только ему, своему народу. Крематорий это тоже часть родины, Валентин Борисыч. Это понимать надо. Малая, но часть. Так-то вот, Валентин Борисыч.

Неторопливо вытянув из пачки «Мальборо» сигарету, Николай Петрович закурил.

– Ты туп. Такая игра природы. Сил много, ума совсем нет. И что мы имеем в итоге? А вот что имеем. Вроде как сошлись мы сейчас в купе, как два совершенно случайных попутчика. Посидели, поговорили и разошлись.

Он усмехнулся:

– Хотя и тут все не так просто… Ты же, Валентин Борисыч, у нас не просто попутчик… Ты, так сказать, пассажир с билетом до определенной станции. Неважно, как она называется. Может даже Смерть… Неважно… Я, например, выйду сейчас – солнышко светит, птички поют, могу в кафе посидеть, могу дома полистать газету, принять душ или ванну, а ты с поезда уже не сойдешь… Тебе уже не суждено сойти… Как любил говорить твой братец – едешь в вечность… Бон шанс!.. Потому я так и откровенен с тобой, Валентин Борисыч.

Он с удовольствием затянулся:

– Вот сидишь ты в обнимку со смертью, сидишь и думаешь: нет, дескать, врет Николай Петрович. Вышибли, вышибли бывшего полковника из органов, ушел он совсем в другие структуры. Небось, бандитом меня считаешь. Дескать, как так? Полковник госбезопасности, и в крематории? Не может быть! Бандит, наверное. Прикрывается крематорием… А я не бандит… Я при Деле… Делу нужны умные люди… Ты, правда, не поймешь. Ты не умеешь думать, тебе этого не дано природой. Всегда для тебя всех дел было: соперника подмять, завалить на ковер… Правда, это ты умел, уважаю. Я любой профессионализм уважаю. Но ведь спорт – мелочь, Валентин Борисыч. И самые классные борцы – мелочь. Ну, ревут трибуны, ну, неистовствует толпа – все это мелочь. Что людям с того, что ты победил какого-то там шведа или болгарина? Развлечение на часок… А есть Дело. С большой буквы Дело. Там твоя жизнь ничего не значит и об этом Деле не ревут с трибун, и помалкивает о нем телевидение… Ты вот сам, небось, не раз жаловался своему братцу: затеяли перестройка, мол, а дальше-то что?… Так я тебе отвечу, не поленюсь, не погляжу на твою тупость… Умные головы, Валентин Борисыч, давно и устно, и письменно предупреждали: дайте побеситься народу, дайте ему поторговать, попить, поесть всласть, помахать руками, пусть понюхают, что такое свобода. Но, правда, не забывали повторять при этом, что нельзя, даже на секунду, терять контроль над событиями. А перестройщики? На что они нарвались? Да на последствия своих слов и нарвались. Каждый, вкусивший колбасы и свободы человечек на первые же справедливые слова о дисциплине, заверещал: «Да вы чё! Да у меня нынче капитал появился! Я сам его наработал! Никому не отдам свой капитал!» Короче, перестройщики отпустили вожжи, процесс пошел, а никакого контроля над процессом не обеспечили. Теперь каждый может орать: «Прочь с дороги! Не топчите милицейскими сапогами зеленые ростки нашей новой экономической политики!» Демагогов у нас всегда хватало. Много было у нас деятелей, которым в удовольствие запутать народ.

– Ты это к чему? – хмуро спросил Валентин.

Ремни остро врезались в его кожу, руки немели. Сидеть в обнимку с маслянистым холодным поршнем действительно было невмоготу, действительно как в обнимку со смерть… Опасливо подумал: не врет, наверное, директор крематория, бывший полковник госбезопасности. Не врет, а потому и так откровенен. Включат подъемник и все, раздавит меня в лепешку.

Повторил:

– Ты это к чему?

– А это я к тому, Валентин Борисыч, что глухие у тебя мозги. Заросли лопухами, как тропиночка к брошенной бане. Я тебе, считай, в твой последний час замечательную лекцию прочел о сущности бытия, а ты все равно ничего не понял. Смотришь на меня, как на утопленника. А я живой человек. А вот у тебя вся жизнь была дурацкая, Валентин Борисыч, и конец окажется таким же дурацким. И все от того, что ты так и не научился думать. Служить, Валентин Борисыч, следует умным людям.

– Это каким? Которые богатые?

– Вот-вот.

– Да ну. Нищета всех уравнивает. У нас всегда так. Сегодня богат, а завтра… Да ну… С богатством у нас всегда как-то ненадежно…

– Вот-вот, – обрадовался Николай Петрович. – Не так уж ты и туп. Соображаешь время от времени. Это ты хорошо сказал. Именно нищета всех уравнивает.

Николай Петрович даже поднялся со стула.

– Над всем этим давно задумывались очень даже умные люди. Очень. И Дело родилось из таких вот размышлений. Мы ведь издалека шли к Делу. Возьми, например, крупного руководителя времен застоя, как сейчас принято говорить. Все вроде было у такого руководителя – и дача, и квартира, и машина, и шофер, и горничные. Ел он вкусно, пил сладко, все границы были для него открыты. Свободен, вроде бы…

Он внимательно посмотрел на напряженно вслушивающегося, пытающегося понять смысл его слов Валентина.

– Ан нет! Все вроде есть, весь мир вроде доступен, а все равно душу мучает, незримо томит – ох, ненадежно все это, ненадежно! Ох, оступись только на секунду, враз в ту самую секунду все и исчезнет! Машина исчезнет, квартира исчезнет, дача, горничные. Враз замкнутся границы. Враз растает благополучие. Дача – другому, незаменимых ведь у нас нет и не было. Квартира – другому, шофер – другому. Ну и так далее. Даже казенный распределитель вмиг испарится, будто его и не было. А как необыкновенному, все имевшему человеку прожить на одну зарплату? Вот жил себе, жил, считался необыкновенным среди многих обыкновенных, все имел и вдруг в одночасье рухнул, упал, суп пролил, превратился в самого что ни на есть обыкновенного. Это ведь еще Платон говорил, Валентин Борисыч, что напрасно считают, что человек любит жизнь. Нет, человек любит хорошую жизнь! А какая может быть хорошая жизнь у необыкновенного человека, если живет в нем непреходящий страх все потерять в одночасье?

Валентин усмехнулся:

– Мне что, сочувствовать?

– Не надо, – строго возразил Николай Петрович. – Тут дело серьезное. Когда человек в зените силы и власти, когда человек прет наверх, ему вроде и не надо думать ни о какой собственности. Зачем ему какая-то собственность, если ему все обеспечивает партия, если ему все дает народ? Даже задумываться не рекомендовалось о собственности. Вот и получалось: живешь в полном довольстве, а в сердце некая неуверенность. Большой чиновник он ведь тоже живой человек. Он же постоянно петрушит – как дальше-то? Вот всего лишусь, в нищету низвергнусь?… Это ты верно заметил, Валентин Борисыч, что нищета всех уравнивает. С таких примерно размышлений и начинали наши умные люди. Немало поломали головы, как изменить сложившееся положение? Ведь дачи, квартиры, машины, горничные, открытые границы – все это на самом деле действительно ничем реальным не было подстраховано. Все на нервах, все на интуиции. А надо бы упредить ошибки, укрепить будущее. Надо бы поберечь нервы, опять же, для будущего. Зачем мириться со случаем?

Николай Петрович улыбнулся:

– Вот и додумались умные люди. Как ни крути, как ни верти, а без заметного и, заметь, Валентин Борисыч, легального капитала будущее всегда будет оставаться тревожным и неопределенным. Без личной собственности, Валентин Борисыч, будущее никогда не является серьезным будущим. Совсем оно и не будущее, если без легального капитала. Так себе… Мечта… Фикция… Отсюда и выводы, отсюда и действия… В нашей стране, Валентин Борисыч, мечтателей и героев всегда хватало, но, заметь, и нормальными прагматиками страну господь не обидел. Настоящими прагматиками – людьми цельными, сильными. До поры до времени они, конечно, сидели в подполье, не имели возможности развернуться… Ужас как обидно! Страна-то богатая! Прямо ужас, какая богатая! А все пропивается, разворовывается, растранжиривается, как будто и правда нет никакого будущего у нашей страны. Вот, подумав, и взялись такие цельные люди за Дело. Не книжки стали писать с призывами все разрушить, а потом все отстроить заново, не диссидентствовать стали по глупости, разрушая созданное собственными отцами, нет, стали они всерьез думать и решать, как поэффективнее укрепить сложившуюся систему, как, наконец, правильно оформить эту самую систему, а в итоге, как по-настоящему оградить себя от случайностей? Умный человек, он не герой, он не мечтатель, он не желает жить в эпоху революций и перемен, контрреволюций и перестроек, он не желает менять лучшую жизнь на худшую, напротив, он желает худшую жизнь поменять на как можно лучшую… Само собой, лучшую для себя. Но ведь, если ты не дурак, Валентин Борисович, то должен понять, что именно это и означает автоматически – для всех!.. Перестройка!..

Николай Петрович опустился на стул и с некоторым подозрением посмотрел на Валентина:

– Надеюсь, ты не думаешь, что нынешний беспредел, как это принято сейчас говорит, случаен?… Вот уж нет!.. Что нет, то нет, Валентин Борисыч… Весь этот так называемый беспредел спланирован и санкционирован очень умными людьми. Известно ведь, в мутной водице… Шум, гам, забастовки, митинги, вопли на всю планету – все, блядь, напрочь перестроить, все!.. Но пока, Валентин Борисыч, герои и мечтатели, как всегда, рвали глотки на митингах и баррикадах, умные люди незаметно, но верно уже делали Дело. Это там не приватизация по дешевке совминовских дач, это там не холодильники по двадцать восемь рублей штука, это, Валентин Борисыч, твердая валюта, прежде всего, и это, Валентин Борисыч, недвижимость! У умных людей, Валентин Борисыч, которые загодя начали скупать доллары, сейчас этих долларов, как у дурака махорки. И лежат они, эти доллары, в хороших, в надежных, в работающих местах, а не в чулках и не в семейных матрасах. У нас уже сейчас есть люди, которые запросто могут купить на корню весь город трех революций, вместе с Эрмитажем, вместе с Медным всадником, с «Авророй» и с решеткой Летнего сада. Именно эти люди, и только они, являются самыми надежными гарантами будущего! Именно они могут обустроить страну, а не какие-то там мечтатели.

Николай Петрович торжествующе поднял палец:

– Ну, а мечтатели… Что ж, мечтатели… Со временем мечтатели, сам знаешь, отсеиваются… Таковы законы истории, и мораль из этого только одна: делая хорошо себе, делаешь хорошо народу! Нам ведь всем жить с нашим народом, именно с нашим народом, а не с какими-то там инопланетянами. Ты только вдумайся в это, это же действительно наш народ! Наш собственный! Твой братец Серега почти понял это, но вот какая-то червоточинка… Ну, не знаю… Упрямые вы, Кудимовы… Не о Деле думаете…

Николай Петрович усмехнулся:

– А ты говоришь – крематорий! Да меня хоть в гальюн направь, я везде буду на месте. Я везде буду служить Делу. Честно и преданно.

– Убивая? – хмуро спросил Валентин.

– Работая.

– Ты убил Серегу?

– Серегу жадность убила.

Николай Петрович вновь усмехнулся:

– Ты сильно не волнуйся, Валентин Борисыч. Мне лишней урны не жалко. Урна много места не занимает, мы тебя с Серегой похороним в одной могилке. Не люди мы, что ли? Любили братаны друг друга при жизни, пусть и после смерти лежат вместе. Это вот Игорька, – он нехорошо покосился в стороны стеллажей, – это вот Игорька нисколько не жаль. Мы Игорька развеем по ветру. Подвел, паскудник! Дважды подвел!

– Он же на тебя работал.

– Он оружие оставил на поле боя, – напыщенно возразил Николай Петрович, поднимаясь.

Валентин засмеялся.

– Ты что? – изумился Николай Петрович. – Ты что, сочувствуешь этому придурку? Вот уж бык! Вот уж как туп! Ведь Игорек ходил в гостиницу шлепнуть тебя!

Изумленно оглядываясь, как бы себе не веря, Николай Петрович подошел к тяжелой металлической двери.

– Нет, плох ты, Валентин Борисыч. Я теперь за твою жизнь не дам и ломаного гроша. Прощения, правда, перед тобой не прошу, поскольку ты попал сюда не по моей вине. Сам пришел. А раз сам пришел, сам и отдувайся. Жалко, что не нашел ты настоящего места в жизни. Мышц твоих жалко, много мог сделать. Но бык ведь… Бык…

Николай Петрович и в кабинет к себе поднялся, все так же повторяя недоуменно:

– Бык… Ну, бык…

– Вы мне, Николай Петрович? – подняла голову белокурая секретарша, разбиравшая бумаги на его столе.

– Нет, Верочка, это я себе… Вот сколько живу, никак не могу понять одной вещи.

– Да ну! – не поверила блонда. – Вы, и понять не можете?

– Всякое бывает… Даже такое бывает… – покачал головой Николай Петрович. – Ну, ладно… На сегодня все… Я сейчас, Верочка, уеду в мэрию, а из мэрии прямо домой… Мне больше не звонить ни по какому поводу… Вечером я на паром и на службе уже не появлюсь… Поняла? На сегодня никаких звонков. Для всех я уже уехал.

Постоял, глядя на опечаленную секретаршу:

– Не расстраивайся, Верочка. Я должен уехать. У нас напряженка возникла в Германии. Там Сема Уткин помер. Пил, пил, балбес, и умер. А мы, значит, отдувайся. Потому и не беру тебя. У нас с тобой все впереди. Ох, впереди, Верочка, дай только закончить дела. Мы с тобой еще прокатимся. И не только в Германию. Пока же, Верочка, в данный конкретный момент ты мне нужна здесь, в конторе. Я на тебя, Верочка, вот как полагаюсь!

Смягчился:

– Привезти чего?

– Да нет, – потерянно отозвалась Верочка. – Сами приезжайте скорее.

– Я-то не задержусь, – рассмеялся Николай Петрович. – Я туда и обратно. Мне дороже родины ничего нет. А ты говори, в чем у тебя нужда?

Подмигнул:

«Пусть Федот проявит прыть, пусть сумеет он добыть – то, чаво на белом свете вообче не может быть». А?

– Ну, если можно… Тогда сапоги… – обрадовалась Верочка. – Сапоги-ботфорты… Вот такой длины, – показала Верочка красивую ногу. – Длинные, без каблука, цвет коричневый…

Николай Петрович внимательно посмотрел на нее:

– Сапоги, говоришь?

– Да, Николай Петрович! Я ж понимаю…

Верочка даже покраснела от огорчения:

– Вы ведь знаете…

И махнула рукой:

– Да ладно, какие там сапоги… Сами поскорей возвращайтесь… Мне без вас всегда как-то пусто…

– Ладно, – опять смягчился Николай Петрович. – Будут тебе сапоги.

И попросил:

– Крикни мне Виктора Сергеевича.

И подошел к окну, недоуменно повторяя про себя: «Нет. бык… Точно, бык… Игорек стрельнуть его хотел, а он Игорька жалеет… Нет, бык, бык… И мозги у него бычьи…»

Строго покрутил пальцем перед глазами неспешно явившегося Виктора Сергеевича:

– Задача понятна?

Виктор Сергеевич деловито кивнул.

– Чтобы этого быка упрямого я больше нигде не встречал. Понял? И чтобы везде, само собой, чистота. Понял?

– Конечно, понял, – солидно кивнул Виктор Сергеевич.

Николай Петрович отвернулся к окну:

– У тебя дача где?

– В Бернгардовке.

– Хорошая дача?

– Грех жаловаться, Николай Петрович.

– Смотри… Если там что, так со мной можно без стеснения…

– Да, Николай Петрович!

– Чего тогда ждешь?

Виктор Сергеевич смутился:

– А с ним-то, Николай Петрович… Ну, с Игорьком… Он вроде как наш… С ним-то как?…

– С Игорьком?… – Николай Петрович холодно глянул на Виктора Сергеевича. – Да никак… Ну, поспрашивай там, что там к чему… Дурак он… Сильно он нас подвел… Он теперь опасен для нас, Виктор Сергеевич… Вот ты его и наладь… Вслед за быком… Все понятно?

– Конечно! – с готовностью выдохнул Виктор Сергеевич.

– Ну и действуй.

«Тоже мне музыка, Шопена играют…»

Мягкий толчок.

Лоб Валентина пробило испариной.

Он вдруг всем телом почувствовал внезапный мягкий толчок.

Металлический поршень, к которому он был привязан, дрогнул.

Раз.

Еще раз.

Дрогнул и медленно, очень медленно, но все равно завораживающе ощутимо, пошел вниз.

Подняв голову, Валентин увидел столь же медленно опускающуюся на него серую металлическую глыбу площадки, которой заканчивался поршень. Минут через пять, ну, самое большее, через семь, понял он, его заживо раздавит, как муху. И не об потолок, как он раньше думал, а просто припечатает к бетонному основанию этой грузной, опускающейся на него металлической площадкой.

Он снова попробовал сыромятные ремни на прочность, но Николай Петрович оказался прав: в некоторых случаях дедовские способы вполне надежны. От чудовищного напряжения даже жилы на шее Валентина вздулись, а бицепсы будто закаменели. Но тугие сыромятные ремни нисколько не поддались, только еще сильнее врезались в кожу.

Не глядя наверх, стараясь не думать о скорой и страшной смерти, нисколько не надеясь на успех, скорее из чистого упрямства, Валентин дотянулся губами до накладного кармана куртки, из которого торчал черенок опасной бритвы. Он еще не знал, как распорядится бритвой, если сумеет ее вытянуть, он даже не знал, успеет ли вообще ею распорядиться, но надо было что-то делать и в каком-то сумасшедшем немом отчаянии он все-таки сумел дотянуться губами до черного костяного черенка бритвы.

Резко тряхнул головой.

Бритва раскрылась.

Чувствуя холод маслянистого, упруго подрагивающего поршня, Валентин прижался к нему щекой, все в том же сумасшедшем немом отчаянии пытаясь дотянуться бритвой, зажатой во рту, до ремней, туго стягивающих руки.

Он знал: он обязан перерезать ремни.

Он вдруг даже поверил в это.

Но уже дотянувшись бритвой до ремней, нанеся всего лишь первый разрез… выронил бритву.

Блеснув, бритва упала на грязный бетонный пол.

Все! – понял Валентин.

И в этот момент сыромятный ремень, все-таки слегка надрезанный по краю, лопнул.

Мельком глянув на медленно опускающуюся на него металлическую площадку, Валентин торопливо размял руки.

Дотянется он до бритвы?

Успеет разрезать ремни, схватывающие ноги?

Не успею…

Звякнула металлическая дверь.

Виктор Сергеевич деловито тащил на плече серый пожарный шланг.

Глянув на упавшую на пол бритву и все сразу поняв, Виктор Сергеевич ухмыльнулся, но торопиться не стал. Он сперва бросил шланг на бетонный пол, а потом уж деловито и ловко извлек из-за пояса короткую резиновую дубинку.

– Мать вашу! – сказал он беззлобно. – Возись тут с вами.

Пистолет Игорька лежал на столе.

Если откинуться на спину, мгновенно прикинул Валентин, пистолет можно схватить… Если, конечно, удастся схватить его… Второй попытки не будет… Виктор Сергеевич не допустит второй попытки… Да и не успею… Схватить и сразу стрелять… Из любого положения…

Не раздумывая, Валентин с силой откинулся на спину, крепко сжав связанными ногами металлический поршень.

Выстрел.

Еще один.

Виктор Сергеевич ахнул. Ударом пуль его отбросило на захлопнувшуюся металлическую дверь.

– Думаешь, ушел?… – хрипло и ошеломленно выдохнул, осев на пол у дверей, Виктор Сергеевич. Струйка крови вяло и страшно струилась по его щеке. – Никуда ты не ушел, гнида… Отсюда не уходят…

Слабеющей рукой он вытащил из кармана ключ и, не глядя, толчком послал его в щель под металлической дверью.

Валентин обернулся.

Игорек, как червь, крутился на стеллаже, что-то хрипел, бешено мотал головой, как китайский болванчик. Он видел, что металлическая плита подъемника уже нависла над Валентином.

Еще в одном отчаянном рывке Валентин успел-таки дотянуться до бритвы и полоснул ее лезвием по ремням, туго стягивающим ноги.

Получилось.

Задыхаясь, мокрый от пота, он скатился с бетонного подиума на каменный пол. Потом поднялся и, прихрамывая, с открытой бритвой в руке направился к стеллажу, на полке которого лежал Игорек.

Устремив на Валентина полный ужаса взгляд, Игорек захрипел, завертелся еще сильнее.

Двумя движениями Валентин рассек ремни на ногах и руках Игорька.

Он не ожидал такой прыти.

Одним прыжком Игорек оказался на полу, вторым достиг лежащего на полу пистолета. «Беретта» с позолоченным курком оказалась в его руках.

Сорвав со рта пластырь, Игорек прохрипел:

– Все путём, мужик! Не пугайся.

Бормоча проклятия, суетливо пробежался по сумрачному помещению, прихрамывая, приохивая, матерясь, заглядывая в каждую щель. Пробегая мимо Виктора Сергеевича, злобно пнул труп.

– Не суетись, – сказал Валентин, морщась и растирая занемевшие руки. – Этот Виктор Сергеевич прав. Самостоятельно нам отсюда не выбраться. – Замок можно отпереть только ключом, а ключ Виктор Сергеевич, ты сам видел, выбросил под дверь. Успел выбросить, скотина! А в ту щель под дверью, сам видишь, и мышь не пролезет.

И спросил:

– Может, пульнуть в замок?

Игорек злобно ощерился:

– Тут железо в палец.

– Надо ждать… В конце концов, кто-то же здесь появится?…

– Ага, появится… Витька ты сам отослал в бессрочку, а Гусь в запое… Гусь, точно знаю, третий день в запое… Значит, появится бригада… А у них своя выучка… Не выпустят…

Он как бы взвесил на руке пистолет:

– Пусть попробуют не выпустить!

В голосе Игорька не было и тени страха. Пистолет, кажется, полностью вернул ему хладнокровие.

– А люк? – спросил Валентин, глянув вверх. – Нельзя попробовать?

– Отсюда не дотянешься… А подъемник включается только снаружи… Да если бы и дотянулись… Что толку?… Там сейчас, наверху, толпа… Очередного жмура притащили…

– Ну и что?

Игорек не ответил.

Метался по помещению, матерился, что-то бормотал про себя. Проверил зачем-то стеллажи, погремел какими-то инструментами. Споткнулся о брошенный пожарный шланг.

Мы – плененные звери,
голосим, как умеем.
Глухо заперты двери,
мы открыть их не смеем…

– Нет, как вам нравится? – язвительно прошипела высокая остроносая женщина в рыжем парике, болезненно бледная, по плечи укутанная в темный платок. – Пока папаша был жив, никто к нему и на минутку не заглядывал. Это понятно. Кому нужен старый больной человек? А вот теперь непонятно. Как только умер, так все набежали. Ему что, лучше от этого?

Она цепко обвела взглядом просторный двор крематория, недружную группку людей, обступивших гроб, поставленный на не крашенные табуреты, и сверкнула темными глазами:

– Пока папаша был жив, не было никого, кто пожелал бы посидеть с ним. Только я да Машенька, золотое сердце. Вся помощь для него была только от нас. А теперь…

Деланно всхлипнув, она коснулась сухих глаз темным кружевным платочком. Дородная дама из вечных брюнеток сочувственно наклонилась к ней, прошептала сочувственно:

– Старость так одинока… Ты убедилась, Клара?…

И шепнула:

– Имущество все-таки… У папаши-то… Как записали имущество?…

– Какое имущество!.. – сдерживая себя, шепотом, но уже в сердцах выдохнула дама в парике. – Какое имущество у бедного старика?… Все его имущество – его золотое сердце!..

– А дача?

– Этот старый курятник?… Это провалившаяся будочка, в которую мы ставим грабли?…

– А «Волга»?

– Эта ржавая металлическая коробка?… – дама в парике деланно всхлипнула. – Эти ржавые никому не нужные запчасти?… Эти железки, которые никто не решится назвать машиной?…

И крикнула негромко в толпу:

– Машенька? Где ты?

– Кто родственники? – хмуро спросил даму в парике краснорожий бригадир. – Пора заносить. Или обратно возьмете деда?

– Хам! – испугалась дама в парике. – Конечно, пора. Пора, пора заносить! Давайте!

Я ухо приложил к земле,
чтобы услышать конский топот,
но только ропот, только шепот
ко мне доходит по земле!..

– Мать их! – Игорек присел на корточки в углу, затравленно, как звереныш, посмотрел на Валентина.

Нет громких стуков, нет покоя,
но кто же шепчет, и о чем?
Кто под моим лежит плечом
и уху не дает покоя?…

– Мать их!

– Чокнулся? – спросил Валентин.

Ползет червяк? Растет трава?
Вода ли капает до глины?
Молчат окрестные долины,
земля суха, тиха трава…

– Мать их!

– Заткнись!

Игорек не ответил.

– Слышишь? – Валентин насторожился.

– Ну?

– Музыка.

– Тоже мне музыка! Шопена играют.

И внезапно вскочил:

– Смотри!

Металлическая плита подъемника мягко дрогнула, остановилась, и медленно пошла вверх, к раскрывшемуся в бетонном потолке люку.

– Во визгу будет!.. – злобно хрюкнул Игорек и сунул пистолет за пояс. – Мартышки, прыгай в телегу!..

Пророчит что-то тихий шепот?
Иль, может быть, зовет меня,
к покою вечному клоня,
печальный ропот, темный шепот?…

– Слышать не могу Шопена, душу переворачивает, сердце рвет… – шепнула дама в парике соседке-брюнетке.

– Ну да, тебе бы сейчас пластинку с чардашем!

– Зачем ты так?… – дама в парике опять промакнула платочком идеально сухие глаза. – Ты же видишь, как мне нелегко…

– И не говорите… – к дамам осторожно протиснулся что-то расслышавший старичок в темных очках. – У вас, вижу, в Питере, без понятия со вкусом похоронить. Вот приезжайте в Одессу, мы вас похороним с понятием, пальчики оближете. Сам дядя Штукман сыграет для вас «Семь сорок», а если захотите, уберем венками каждый трамвай. Не вы одни, вся улица рыдать будет…

Старичок ошеломленно смолк.

Кто-то охнул.

– Что такое?

Дородная дама в парике и ее подруга, вскрикнув, враз отступили, чуть не сбив с ног зазевавшегося старичка.

Над бетонным подиумом, ожидающим очередной плановой жертвы, медленно, как из-под земли, выросли две фигуры.

Сперва головы, потом плечи, потом руки, прижатые к бокам.

Плечистый хмурый человек в кожаной куртке, а рядом, затравленно щерясь, хлипкий молодой человек с лиловым синяком под глазом.

– Спа-а-акойней, граждане! Техническая проверка!

Не теряя ни секунды, Валентин и Игорек спрыгнули на пол, освобождая площадку.

Игорек, все так же затравленно щерясь, махнул рукой опешившему бригадиру:

– Действуй, Федя!

У бригадира от изумления отпала челюсть.

– Ты чё, Игорек?… – забормотал он. – Это ж не по инструкции!.. Ты чё, мать твою?… Я ж к Николаю Петровичу побегу сейчас…

– У него и встретимся, – злобно буркнул Игорек, прорываясь сквозь толпу вслед за Валентином. – У него и поговорим.

Поднявшись наверх, они без стука вошли в приемную.

Вид Игорька ошеломил Верочку. Она явно еще ничего не слышала о его судьбе.

– Ты что, Игорек, разбился? – испугалась она. – Ты что, свой «Жигуль» разбил?

– И «Жигуль», – мрачно выдохнул Игорек.

– Видишь… Предупреждали тебя…

– Да иди ты! – оборвал блонду Игорек. Видно, к его грубости тут привыкли. – Сам у себя?

– В мэрию уехал.

– Надолго?

– Ты что, Игорек? Не знаешь? – Верочка с внезапным подозрением уставилась на Валентина, застывшего у дверей. Внимательно и с подозрением уставилась. – Он сегодня уплывает.

– Куда?

– Как куда? В Германию. Телеграмма пришла. Его в Киль вызвали, там что-то с Семой случилось. Ну, с Уткиным. Помнишь, такой толстяк?

– Помню, – ощерился Игорек. – На чем он уплывает?

– Кто?

– Ну, не Сема же!

– А-а-а… Николай Петрович… Он на пароме…

– На «Анне Карениной»?

– На ней.

– Ишь ты, – облизнул Игорек тонкие губы. – На «Анне Карениной»! Высший класс!

И обернулся к Валентину:

– Провожать поедем?

Валентин кивнул.

Верочка заметно успокоилась.

– Игорек, – попросила она. – Зачем провожать? Николай Петрович даже звонить ему запретил.

– Это он тебе запретил.

– А ты с ним договаривался?

– Конечно.

– Ну, если так… Слышь, Игорек… Ты передай ему телеграмму. Ее только что принесли.

– Давайте, я передам, – протянул руку Валентин.

– А вы что?… – не поняла Верочка и взглянула на Игорька. – Вы что? Вместе поедете?

– Вместе, – ощерясь, подтвердил Игорек.

– Тогда ладно. Только ты не гоняй машину, – сочувственно подсказала Верочка. – У тебя уже отнимали права. Помнишь?

– Помню, – несколько отошел Игорек. – Ты не волнуйся, Верочка. Ты же знаешь меня. Мы все путём!

Они вышли.

Верочка мгновенно схватилась за телефон:

– Мне Николая Петровича!.. Да, да, Шадрина… Именно его, лично… Да, это я, Верочка… Уехал? Как? Уже уехал?…

Набрала другой номер:

– Мне Николая Петровича!.. Да, да, его… Это говорит его секретарша… Уже уехал?…

Она смотрела в окно и видела прихрамывающего Игорька и хмурого Валентина, неторопливо покидающих двор крематория.

– Мне Николая Петровича… Да, да, это его секретарша… Его уже не будет?… Уже уехал?…

И когда земной шар, выгорев,
станет строже и спросит: кто же я?
Мы создадим «Слово о полку Игоревом»
или же что-нибудь на него похожее…

– Такси возьмем? – спросил Валентин.

– Я что? Нищий?

Игорек, прихрамывая и матерясь, что-то приборматывая про себя, подошел к серой «шестерке», припаркованной под каменным забором.

– Я на такси не езжу… Пижонство… Меня тошнит, когда небритое рыло спрашивает, куда мне… Куда хочу, туда и еду. Будет еще кто-то спрашивать!.. Мать их!..

– Понял.

– Раз понял, прыгай в телегу.

– Погоди, Игорек, – неуверенно попросил Валентин. – На этот паром… На эту «Каренину»… На нее попасть можно?…

– Зачем? – не понял Игорек. – Не надо нам этого. Мы шефа достанем прямо на морвокзале. Он и понять ничего не успеет. Есть там у меня одно хорошо пристрелянное местечко.

Валентин покачал головой:

– Мне бы надо по-другому его достать.

– Как?

– Да так… Для этого мне надо попасть на «Каренину»…

– Билет и загранпаспорт, – злобно ухмыльнулся Игорек. – Вот и все проблемы.

– А если без загранпаспорта? Если без билета? У меня ведь, если честно, даже простого паспорта нет. Остался в гостинице.

Игорек вдруг действительно заинтересовался:

– Это ты меня спрашиваешь?

– Ага.

Игорек ухмыльнулся:

– Имеешь право. И адресат верный. Я ведь, в некотором смысле, теперь твой должник. Правда, и за тобой кое-что числится…

– Ладно… Между собой разберемся… Мне самому нужно достать Николая Петровича… И достать так, как я хочу…

Игорек опять ухмыльнулся:

– И куда тебя подбросить?

– Для начала к медному всаднику.

– Романтичное место. А где потом подобрать?

– У поплавка. Знаешь, у Кутузовской?

– Знаю.

– Тогда ровно в семь.

– Схвачено. В семь. На пять минут опоздаешь, считай, не сделано дело. Ждать не буду.

– Не опоздаю.

Помедлив, Валентин спросил:

– Поможешь?…

Не глядя на Валентина, Игорек мрачно кивнул.

– Точно, поможешь?

– Я сказал!

Игорек выругался и рванул с места «шестерку».

Под Медным всадником

Джона Куделькина Валентин узнал сразу.

По фактуре – платяной шкаф. Но отличная адидасовская упаковка, блестящие, прекрасно начищенные башмаки, кепка-полицайка, очень идущая Куделькину, придающая его громоздкой фигуре даже некоторую элегантность. Ни дать, ни взять, посол некоей дружественной державы, убежденно стремящейся к миру и прогрессу на всей Земле.

Джон расчувствовался:

– Кудима!

Обнялись.

– Гляжу, держишь марку, – Валентин, улыбнувшись, коротко ткнул кулаком в тугой живот Джона Куделькина. – Питание полноценное.

– Натурально.

– Падай на скамью.

Куделькин ухмыльнулся:

– Сто лет не был в Питере.

– Отличается от Москвы?

– Еще бы! В Питере не таксисты, а академики. Получил твою телеграмму, врубиться никак не могу, какой такой всадник? Да еще медный. Прилетаю в Питер, сажусь в первую же тачку и говорю – к всаднику… Не успел добавить – к медному, а водило уже газует. В Москве нынче не так. Попросишь отвезти в бар «Жигули», а тебя оттартают в «Панаму». И еще обижаются: жлоб, дескать! Не нравится, дескать, катайся в метро.

Куделькин радостно хохотнул:

– Чего позвал? Кутнуть захотел?

И совсем расчувствовался:

– Помнишь, как здесь недалеко, в поплавке на Кутузовской, мы поили Ёху Хунгера?

– Подожди, – попросил Валентин. – Потом про Хунгера.

– А что? – насторожился Куделькин. – Проблемы?

– Есть немного.

– Выкладывай, не тяни.

– У меня братана убили.

– Серегу? – не понял Куделькин.

– Его. Серегу.

Радуга шумного будничного дня.

Над фонтанчиком, бьющим во дворе огромного гаража, крутилась, светилась, вставала, волшебно переливаясь светлая радуга. Ее бесконечное кружение сразу привлекало внимание входящих во двор гаража людей, но Игорек только сплюнул и сразу вошел в бокс.

В ярко освещенном пространстве празднично сиял новенький «мерседес» – чернильно черный микроавтобус с тонированными стеклами. К стене, будто стесняясь такого великолепного соседа, прижалась немытая «девятка» с помятым крылом, с трещинами, густой сетью оплетшими все лобовое стекло. И без того чистенький борт «мерса» еще сильнее сиял от спецраствора, которым щедро поливал полировку из узкого баллончика тощий Коляка, недовольно что-то бурча под тоненькую ниточку усов, вызывающе устроившихся под длинным носом. Коляка, как всегда, дергался, подмигивал непрестанно, ни секунды не стоял на месте, что-то вслух приговаривал, спрашивая сам себя и тут же самому себе отвечал.

Небось, еще сильней бы задергался, узнай, откуда я явился, усмехнулся про себя Игорек. Когда ему скажут, что мы с этим быком наделали в крематории, он ко всему прочему заикаться начнет.

– Нет, бля, ты представляешь! – обиженно обрадовался Коляка, увидев Игорька. – Еду, значит, бля, под мостом, дулю этому козлу в панаме, а он, козел, ни хрена не слышит. Я на обгон, значит. Жму на газы, выскочил из-под моста, чувствую – все, успел! А тут трамвай… Хоть ты лопни!.. Видишь теперь – крыло меняй, лобовик меняй…

Коляка приуныл:

– А тот козел даже не остановился. Ему что. Он вроде не виноват. Посмеялся и уехал. Сам понимаешь, КАМАЗ. У него колесо выше моей крыши.

– Смылся?

– Ну да!

– А что за козел?

– Я ж говорю, в панаме. Как в Сочи, бля. Я дудю, значит, а он, козел, ничего не слышит. Вот теперь сам считай. Лобовик – штука, крыло – семь сотен. Что делать, Игорек? Где взять такие бабки?

– Ты да не найдешь? – не поверил Игорек. – Кончай придуриваться. Я же знаю, ты с шефом едешь. Крутанешься там в Германии, обратно привезешь не лобовик для «жигуля», а пятисотый «мерс». И не для кого-нибудь, а для себя. Я тебя, Коляка, знаю.

– Ну, ты скажешь! – довольно задергался, заморгал Коляка. – «Мерс»! Откуда у меня валюта на «мерс»?

И с надеждой глянул на Игорька:

– Слышь, Игорек, ты-то мотался к немцам. Ты у нас все знаешь. Ты все книжки перечитал. Подскажи, с чем там у них напряженка? Чего им, немцам, не хватает? Или у них правда, как в Греции, все есть?

Игорек пожал узкими плечами:

– Да чего… Икры возьми всякой. Водочки возьми, это само собой. Они после своего поганого шнапса на водочку бросаются, как лоси на водопой. Золотишко идет. И вообще, кончай придуриваться. Я тебя хорошо знаю. Ты что привезешь в Германию, то и сбудешь. Никогда не поверю, чтобы Коляка да не откусал что-нибудь! В жизнь не поверю.

И добавил сухо:

– По делу я.

– То-то я гляжу, ты в раздрае, – удивился, засуетился Коляка, замахал, как ветряк, руками. – Чего-то психуешь. Фонарь под глазом. Прихрамываешь. Подрался, что ли? Или машину разбил?

– Вроде того. И подрался и разбил. Ты только не придуривайся, Коляка. Будто у тебя никогда не бывало синяков.

И перешел на деловой тон, обрывая всякие воспоминания:

– Слышь, Коляка? Мне надо одного человечка прямо сегодня срочно забросить на борт.

– В Пулково, что ли?

– Не в Пулково! На паром. На «Анну Каренину».

– А шеф? – растерялся Коляка.

– А я потому и пришел к тебе, чтобы шеф ничего такого ни от кого не услышал. Сам понимаешь. К тебе пришел. К тебе лично, а не к шефу. Оплата по договоренности, обману нет. Сразу говори – сколько. Сколько скажешь, столько и получишь.

– Наличкой, – добавил он на всякий случай.

– Ну, ты чё, Игорек?… Ты чё?… – растерялся Коляка. Было видно, что жадность в нем борется с осторожностью. – »На борт!..» Вот придумал! Эту же не в Вологду съездить… В порту таможенники, погранцы. Там контроль на каждом шагу… Ты чё, Игорек? Дохлое дело!

– Не гони дурку! – зло ощерился Игорек. – Мало я тебя покрывал тайком от шефа? Забыл? Напомнить?

Как дулом пистолета, ткнул длинным пальцем в лоб враз побледневшему Коляке:

– Забыл?

– Ты чё? Ты чё, Игорек! Как я могу забыть? – еще сильней заюлил, задергался Коляка, испуганно всматриваясь в побежавшие по борту «мерса» неясные нежные отражения. – Ты же знаешь, я всей душой. Только ты это… Только ты это малость хватанул… Малость, значит, загнул, Игорек… Ну ты сам подумай? Как это так, без разрешения шефа?…

– А я тебя, козел, покрывал с разрешения шефа?

– Да нет, Игорек, ты пойми, я же всей душой, – юлил, дергался Коляка. – Только ведь шеф!.. Как без его разрешения?…

– А я спрашивал его разрешения, когда тебя покрывал? Я ведь видел, что помочь надо тебе, именно тебе, и, чтобы тебе помочь, разрешения ни у кого не спрашивал. Потому теперь и пришел к тебе. Должок за тобой, Коляка. А потому о человечке, которого надо закинуть на борт парома, шеф вообще ничего не должен знать. Ни сном, ни духом. Понятно?

– Да как такое сделать?!

– Как – это твои проблемы. А у меня просьба простая – срочно переправить на борт нужного человечка.

Коляка приуныл:

– Что хоть за человечек?

– Тебе паспорт показать? Трудовую? Справку из домоуправления? – снова ощерился Игорек. – Человечек как человечек. Две ноги, две руки. Нос, бля! Ты этого человечка, Коляка, и не увидишь. Ни к чему тебе это, а то потом замучают воспоминания…

– Такой страшный? – испугался Коляка.

– Страшней, чем ты думаешь, – ощерился Игорек. – Он в каком-то месте подсядет тихонечко в твой микроавтобус, а на борту парома так же тихонечко выйдет. «Мерс» ведь у Николая Петровича не досматривается?… Так что ничего тебе и не надо знать об этом человечке. А вот с долгами, – со скрытой угрозой добавил Игорек, – с долгами надо честно расплачиваться.

И сунул руку в карман:

– Сколько?

– А я знаю? – все еще колеблясь, затаился Коляка. Жадность, кажется, в нем побеждала.

И подобрался хищно:

– На сколько тянет тот человечек?

– Ты меня не понял, Коляка. Бабки выдаю я. Бабки ты получишь не с кого-то, а с меня.

– С тебя?

– Вот именно. И сейчас. И наличкой.

– А как же…

– Я уже сказал, не надо тебе никого видеть. Лучше всего, если ты вообще этого человечка никогда не увидишь. Для тебя самого лучше. Он незаметно сядет в «мерс», а потом незаметно выйдет на пароме. Ты никого не видел, ничего не слышал. А я тебе заплачу. Прямо сейчас. Наличкой.

– Сколько?

– Это другое дело. Называй цену.

– Откуда ж мне знать? – жадно заюлил Коляка. – Откуда ж мне знать, сколько за того человечка могут дать?

– Лет десять. Не меньше.

– Ты это кончай! – всерьез испугался Коляка. – Я без шуток. Прогадать боюсь. Посоветуй.

– Держи.

– Сколько тут?

– Четыре сотни.

– Всего-то?

– Марками.

– Да ты чё, Игорек? Ты чё? Четыре сотни! За такое-то дело? Сам говоришь, оно тюрьмой пахнет!

– Для тебя, Коляка, даже Летний сад должен пахнуть тюрьмой.

– Ты такого вслух не говори! Не надо никогда вслух говорить такое! – еще сильней испугался Коляка. – Ты чё такое говоришь? Я же о деле, я помочь хочу, о тебе забочусь и сам не хочу промахнуться, а ты… Не понимаешь, что ли? Мало четыре сотни. За такое дело – мало!

– Не ной. Будто шеф не зарядил тебя?

– Так то ж свое! То горбом отработанное. То к этому не имеет отношения. То свое!

– Отказываешься? – прищурился Игорек.

– Да ты чё, Игорек! Как можно? – еще больше испугался Коляка. – Тебе да отказать! Никак нельзя! Не могу я тебе отказать, Ты только пойми, я же шефа боюсь! Ты вот говоришь, что шеф мне отстегнул. Будто не знаешь шефа. У него во всем экономия. Он и отстегнул-то мне всего сотню. Тех же дойчмарок. Вот, говорит, тебе, Коляка, сразу на все. И на бензин, и на пиво. Только, говорит, не запейся. Сам ведь знаешь, какой веселый нрав у нашего шефа. А я, Игорек, в ремонте. Мне бабки сегодня вот так нужны!

И сплюнул, задергался:

– Соточку хоть добавь.

– Соточку добавлю, – кивнул Игорек. – Держи.

И спросил:

– Где подсаживать человечка?

– Сюда его приводи.

– Во сколько?

– К восьми.

Дергаясь, подмигивая, приговаривая что-то, Коляка жадно спрятал деньги в потрепанный бумажник.

– Это только для тебя, Игорек, – приговаривал он. – Только для тебя. Сам понимаешь. Приводи своего человечка к восьми. В это время в боксе обычно никого нет. Я, значит, дверь микроавтобуса оставлю открытой. Мало ли? Забыл. Пусть твой человечек незаметно лезет в салон, закрывается и сидит там тихо, как мышь. Без единого звука! Там кое-какое тряпье есть в салоне, пусть укроется. Стекла тонированные, но пусть он не торчит на сиденье. Пусть приляжет, только без храпа. После восьми я заглядывать в «мерс» больше не буду, сразу погоню его на паром. Но на пароме, Игорек, пусть твой человечек из машины сразу линяет. Мне ни лагерь, ни тюрьма, ни конфискация имущества не нужна, сам знаешь. Так что, успевай к восьми.

– Я успею.

Был тихий вечер, вечер бала,
был летний бал меж темных лип,
там, где река образовала
свой самый выкуплый изгиб…

Выкуплый.

Именно – выкуплый.

Игорек зло рассмеялся.

Суеверно притронулся рукой к «беретте», аккуратно и привычно заткнутой за пояс. Нежный холодок металла успокаивал. Хорошая машинка, надежная машинка, сглотнул слюну Игорек. Вызолоченный курок, хорошо пристрелян. Бой точней, чем у щвейцарских часов. Серега Кудимов на подарки никогда не скупился. Если уж подарок, то вещь.

А должок этот бык мне еще вернет, вдруг вспомнил Игорек Валентина. Сегодня он мне помог, и сегодня я ему помогу. Тут все путём. Тут нет слов. Но свой должок он мне вернет. Должок за унижение. За беседу с жадным Колякой. За потерянный пистолет, который, правда, он же мне и вернул… И за Хисаича… И вообще, за все… Убить не убью, но за все эти унижения я оставлю быку отметину на черепе.

Закон чести прост. Ты мне, я тебе.

Игорек зло сплюнул.

А крематорий…

Ну, тут сложней… Это, конечно, сложней… Он не спорит, тут придется самому платить… Тут счет особый… Тут совсем не шуточный счет… Это хорошо, если бык всерьез настроен на шефа… Не надо, пожалуй, мешать быку… Пусть упрется рогом, пусть попробует повалять шефа… Может, и поваляет… Вот только забодать…

Нет, решил Игорек, покачав головой, не сможет забодать этот бык шефа. Здоров, конечно, вон как дверь у Утковой вышиб! Но чтобы забодать шефа необходимы мозги, а не рога. А с мозгами у этого быка напряженка. По всему чувствуется.

А раз так, окончательно решил Игорек, если есть сомнения в быке, значит стоить проверить пристрелянное местечко на морвокзале. Других решений теперь нет. Если шеф в ближайшее время не сыграет в ящик, в ящик придется сыграть ему, Игорьку.

Игорек захолодел от ненависти.

Выжал газ, бросил машину в левый ряд, выругался:

– Козлы!

Но странно, чуть ли не впервые в своей жизни Игорек почувствовал что-то вроде глухой, неясной, но благодарности к совсем незнакомому ему человеку. Этот человек чуть его не покалечил, отнял оружие, мог убить его в том же крематории… Но вот…

– Козлы!

Игорек обоими кулаками ударил по рулю:

– Козлы!

Он не знал, почему козлы? Кто козлы? Зачем козлы? Просто чувствовал – козлы! И все тут!

– Подожди, подожди! Директор крематория? – странно удивился, даже моргнул Куделькин.

Они уже час сидели на скамеечке в нелюдной аллейке.

Валентин кивнул:

– Ну да. Шадрин Николай Петрович. Наверное, помнишь его? Курировал в свое время сборную.

– Ох, Валька…

Куделькин вдруг побледнел.

Валентин представить себе не мог, что Джон Куделькин, бывший тяжеловес, а нынче полноценный рубщик мяса, человек, известный в своей среде как Джон Куделя, всегда умеющий припугнуть кого надо, может так побледнеть, но Джон действительно побледнел.

– Ох, Валька! Ох, тесен мир!

– О чем ты?

– Вот честно, Валька, как на духу! Сразу откроюсь. Знал бы, что речь пойдет о Николае Петровиче… – Куделькин опасливо огляделся вокруг. – Знал бы, что речь пойдет о Николае Петровиче, в жизнь бы не прилетел в Питер…

– Ты что, серьезно?

Куделькин кивнул.

Валентин изумленно поднял глаза.

Испуганного Куделю он видел впервые.

Всяким ему приходилось видеть Куделю – и поверженным, после проигрыша на ковре, и ликующим, после выигрыша, и пьяным вдрызг, и свирепо дерущимся, и не в меру хвастливым… Но испуганным… Испуганным Валентин видел Куделю впервые.

– Ты что, серьезно? – повторил он.

Куделькин смятенно выпучил серые воловьи глаза:

– Ох, Валька! Я-то считал, что никогда больше не пересекусь с Николаем Петровичем.

И пригнулся, зашептал быстро, негромко, чуть не в ухо:

– Слушай сюда, Валька. Тебе можно. Ты должен знать. Год назад подвалил ко мне на рынке один фрайер. В приличном костюмчике, в очечках. Весь такой плешивенький, аккуратненький, уважительный. Ну, весь такой из себя. Я, говорит, к вам, Джон Гаврилыч. Мне, говорит, вас сильно рекомендовали, Джон Гаврилыч. Спрашиваю, кто рекомендовал? Он говорит, питерские друзья. Спрашиваю, чего надо? А он смеется уважительно, весь в очечках, плешивенький, аккуратненький, и без всяких слов заряжает мне сразу пять штук. Это, говорит, только для начала. Позже, говорит, еще столько получишь. Это где ж позже? – спрашиваю. А в Питере. Есть там один серьезный разговор в Питере, подстраховка нужна. Я прикинул: в руках пять штук, светит столько же. А что, говорю. Если нормальный разговор, если нормальная подстраховка, нет проблем, прокатимся. Спрашиваю на всякий случай: без стрельбы? Да ну, смеется, какая стрельба? Просто разговор одного интеллигентного человека с другим интеллигентным человеком. На том и порешили. И я, Валька, дурак, прикатил в Питер. Взял тачку, подъехал к указанному санаторию. Прости, к крематорию. Ну, крематорий как крематорий, мне до лампочки. Хоть церковь. Вошли. Мой плешивенький с Николаем Петровичем обнимается, целуется, ну прямо друзья не разлей вода. Прошлое вспоминают. То да се, да еще это. Мне-то что? Я сижу в сторонке, не прислушиваюсь, даже как бы прикемарил немножко. На Николая Петровича внимания не обращаю. Мало ли, что раньше встречались. Жизнь, она штука хитрая, и разведет, и сведет. Но настороже сижу, конечно, настороже. Сперва все в лучшем виде, а потом чувствую, пошла напряженка. Я глаз, значит, глаза приоткрыл, мало ли что? Гляжу, а мой, тот, что плешивенький и в очечках, окрысился, трясет перед Николаем Петровичем какими-то бумажками. А директор крематория, ну, Николай Петрович, он так ласково, но как бы и с укором, напирает. Ты, напирает на плешивенького, Федя, значит, подслушивал мои разговорчики, баловался запрещенной законом техникой? Ты, напирает на плешивенького, Федя, значит, копил на меня всякие документики? Нехорошо, Федя. Ох, недооценил я тебя! И совсем уже ласково, с улыбочкой добавляет: ну, ладно, признаю, прав ты, Федя! А раз признаю, значит, и заплачу сполна. Свои же люди, сочтемся. Нам и дальше жить в одной стране. Если ты, конечно, не собираешься слинять за бугор. Мой Федя даже обиделся. Он? За бугор? Да ему самая поганая родная березка родней масличной рощи! Не знаю, что за роща такая масличная, не коровы же ее насрали, но Николаю Петровичу это страшно понравилось. Он ласково так говорит: ты, дескать, меня заловил, Федя. С меня теперь, дескать, причитается, Федя. Я твои условия принимаю, кроме одного. Платить не в три приема, а в один, сразу. И ту же сумму. Устроит тебя такое? Федя даже не верит: а ты сможешь разово такую сумму выплатить? Ну, а как иначе? – говорит Николай Петрович. Конечно, смогу. Меня именно такой вариант устраивает. Чтобы разом, и чтобы без никаких продолжений. Чтобы, значит, никогда больше, Федя, такой разговор между нами не возникал. После таких слов, Валька, в кабинете аж сразу просветлело. Пусть будет по-твоему, разово, радуется Федя. Что мы, не люди? Я, радуется, сейчас получу свое, и все! Никогда больше, дескать, не появлюсь на горизонте. И вообще, говорит, Коля, если бы не нужда!.. Ну, короче, сторговались они, Николай Петрович вышел из кабинета, мой в очечках оперную арию от полноты чувств насвистывает, мне подмигивает – дескать, вот и все дела! Просто разговор одного интеллигентного человека с другим интеллигентным человеком. И я, понятно, радуюсь: накинет мне фрайерок на радостях пару штук! А тут, Валька, двери распахиваются, и трое, как в кино. Двое с пушками, один без пушки. Но тому и пушки не надо. Крепыш, вроде нас с тобой. Его одного я бы еще повалял, но те-то двое – с пушками! Стволы нам в затылок и вниз по металлической лесенке. Как скотов в пароходный трюм. Лесенка подо мной прогибается, иду и думаю: купился, дурак, на пять штук с доплатой! А внизу помещение, плита такая на поршнях, и печь за высокой ширмой. А на табурете не строганном сидит Николай Петрович. Уже не улыбается, уже строгий. Я, говорит, Федя, все тут обдумал. Я, говорит, Федя, из вверенных мне родиною больших денег на себя не использовал ни цента. Я даже во много раз умножил эти большие деньги. Это ж, говорит, не наши деньги, Федя. Они у меня хранятся для Дела. Мало ли что говорят вожди на баррикадах. Будущее, оно строится не на баррикадах, а в тихих закромах, незаметно. Эти деньги, Федя, они, может, позволят нам всем впредь вообще обходиться без баррикад. Значительно так произнес. И спрашивает: где, Федя, главные документики? Федя, понятно, осознал – его солнышко закатилось. Бросился в ноги Николаю Петровичу: я пошутил, дескать, Коля! пошутил, родимый! Ну, пошутил и пошутил, строго говорит Николай Петрович. Где главные документы? А документы, говорит мой плешивенький Федя, они глухо укрыты. Так, дескать, глухо укрыты, что ты, Николай Петрович, можешь спать спокойно – никто никогда не докопается до тех документов. Где укрыты? А там-то и там-то. Раскололся мой фрайерок. Николай Петрович кивнул: вот мы сейчас проверим твою правду, Федя, и сразу отослал каких-то людей по указанному адресу. А ты, Федя, говорит, отдохни пока. И закатывают они, Валька, на моих глазах моего аккуратненького фрайерка в гроб. Самым натуральным образом закатывают. Даже очечки ему туда бросили. А крышку напрочь заколотили. Федя постанывает в гробу, плачет по-детски, а Николай Петрович кивает своей команде – действуйте, мол! И ручкой делает. А сам Федю как бы даже успокаивает сквозь крышку: да брось ты, Федя, не стони. Ты же, Федя, кадровый офицер, ты многое видел. Полежи в гробу, пока мы проверим твою правду. Ты ведь не врешь с документами? Не вру, Коля, кричит из гроба плешивенький, не вру, родной! Ну, под эти нежные Федины стенания гроб и закатили в огонь. У меня, не поверишь, волосы дыбом. Ты не поверишь, а мне все это до сих пор снится. Бывает, что ночью криком кричу. Нинка моя не раз уже говорила: не жалей, дескать, денег, сходи к психиатру. А как я пойду к психиатру? Денег я не жалею, но только что я расскажу психиатру? Так, мол, и так, расскажу, что на моих глазах человека живьем в гробу в огонь закатали?

Голос Куделькина дрогнул.

Он прикурил новую сигарету от уже догоревшей.

– Отстонал, откричал свое мой Федя, Николай Петрович на меня уставился. Глаза, Валька, серые, как грязь летняя. Вурдалак. Но спрашивает ласково и вдумчиво: а с тобой-то как быть, бедолага? Я говорю: а меня надо отпустить домой. Я тут, дескать, по глупости. Николай Петрович засмеялся, понравился ему мой ответ. Давай, говорит, все выкладывай – где ты сейчас, чем занимаешься, как давно работаешь на Федю? И не поверишь, Валька, я Николаю Петровичу все выложил, как на духу. И выложил не из-за стволов, а… Ну, не знаю, как тебе объяснить… Сломался… А Николай Петрович выслушал все внимательно, взвесил каждое мое слово и говорит: вроде ты ничего не врешь, молодец. Я ведь хорошо помню тебя, имел касательство к спорту. Ты-то меня помнишь? Не помню! – говорю. И это ему тоже понравилось. Ты-то был известным человеком, говорит мне, это верно, только зря спутался с Федей. Да не спутался, объясняю, просто хотел срубить деньжат. Просто разговор одного интеллигентного человека с другим интеллигентным человеком. Откуда, дескать, мне было знать, что Федя не интеллигентный человек? Николай Петрович опять засмеялся: тебе, Куделькин, нюх надо иметь на людей. Даже и не знаю, что с тобой делать? Ну, как что? – кричу я и чуть не плачу. – Отпустить меня надо! Настоящие слезы навернулись на глаза, не поверишь? Я ж, говорю, все забуду! Я ж, говорю, и не видел ничего! Я ж, говорю, вот прилетел в Питер, надрался, как свинья, это у меня просто видения. Мало ли что привидится в пьяном бреду! Николай Петрович посмотрел на меня пристально. Верю тебе, говорит, Куделя. Ты впредь на очкастых не покупайся. И спрашивает: сколько он тебе обещал? Я честно говорю: пять штук выдал, еще столько же обещал. Николай Петрович усмехнулся и выкладывает передо мной десять штук. Хватит на дорогу? – смеется. Я говорю: еще бы! Тогда, говорит, рви сейчас же из Питера и никогда больше не смей появляться в этом городе без спросу. Не твой это город. И еще добавляет: помни, должок теперь за тобой, может, когда и понадобишься. Когда? – спрашиваю. А это, говорит: неважно. Может, скоро, а может, никогда. Если понадобится, позову. Главное, забудь обо всем. Сам ведь видел ведь, как бывает… А я только киваю радостно, как болван. Не помню, как добрался до дому.

– Ну и как? Позвал он тебя?

– Кто? Николай Петрович? – Куделькин беспомощно пожал огромными плечами. – Да нет. Не пришлось как-то.

– Крутишь?

– Ей Бог, Валька! Похоже, без надобности я ему.

– А если понадобишься?

– Не пугай меня. Я лучше повешусь, чем еще раз загляну в его крематорий. И с тобой туда не пойду. Ты меня прости. Я тебе друг, сам знаешь, но не пойду. И тебе совету, возвращайся. Двигай в свою деревню. Проживешь дольше. Не по нам это дело, Валька. За Николаем Петровичем что-то такое угадывается, что дух спирает. Он не то, что нас, он танковую дивизию может перемолоть. Не нам с тобой чета. Всей шкурой чувствую.

– Ладно, Джон. Заметано. Я не в обиде.

Куделькин растерянно полез в сумку:

– Слышь, Валька. С тобой не пойду. Но вот… Возьми на дорожку…

Сунул в руки сверток.

– Что там?

– Бабки. Двадцать штук. Ты возьми. Я тебя знаю. По глазам твоим вижу, что ты не отступишься.

– Ладно, Джон. Без обид.

– Валька!..

Валентин улыбнулся и твердо хлопнул Куделькина по плечу:

– Все. Забудь. Заметано.

Они обнялись.

Валентин снова опустился на скамью.

Он видел, как Куделькин, торопясь, не оглядываясь, плюнув на все, двинулся через улицу прямо на красный свет.

Взвизгнули тормоза старенького «запорожца».

Парень в берете, в кожаной куртке, сняв темные очки, изумленно выпялился на Куделькина:

– Ты, слон выборгский! Чуть машину мне не разгробил.

– Это ты мне? – спросил, останавливаясь, Куделькин.

– Тебе, чучелу сраному.

Куделькин выпрямился.

Он не сказал ни слова.

Он даже не выматерился.

Он просто ухватил «запорожец» за передок и рывком развернул его поперек улицы.

– Чучело сраное, мать твою! – крикнул вслед остолбеневший хозяин «запорожца».

Он не видел, как с поребрика, не торопясь, подошел постовой.

– Старший сержант Абышев. Нарушаете. Предъявите документы.

Губы парня запоздало дрогнули:

– Да я… Да это ж не я… Вы же сами видели… Это тот слон… Вон он уходит… Вы его окликните!..

– Документы!

Парень, вздохнув, подал документы.

– Почему нарушаете?

– Да не я же… Вон он уходит!..

Валентин встал.

Он не хотел вмешиваться в происходящее.

Не хватало ему еще постовых. Он, Валентин, небось, уже со вчерашнего дня объявлен в розыске.

Встреча чемпионов

– Сюда.

Игорек пропустил Валентина в гараж.

– Не шуми. Видишь микроавтобус? Черный «мерс». Ныряй в него и не подавай жизни. Ни курить, ни чихать, не храпеть. Там есть какое-то тряпье. Приляжешь, прикроешься. Когда можно будет выйти, тебе дадут знать. Тогда и выйдешь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. А случится что… Запомни… В микроавтобус ты залез сам.

– Заметано.

– Погоди. Рванул… – Игорек хмуро сунул в карман Валентина тугой сверток. – Это в дорогу.

– Что там?

– Так, мелочишка… В марках… Черт тебя знает, может, правда попадешь на борт. Или захочешь гульнуть с Николаем Петровичем. Он умеет…

И нехорошо ощерился:

– Не для тебя стараюсь, ты мне не приятель. Стараюсь для Николая Петровича. Ты помни, за тобой тоже есть должок.

– За потерянную пушку, что ли? – усмехнулся Валентин.

– И за нее. И за Хисаича… Если выкарабкаешься с парома, – нехорошо пообещал Игорек, – встретимся.

– Где тебя найти?

– Сам найду.

И сплюнул на пол:

– Все!

Валентин бесшумно скользнул в микроавтобус, и Игорь недоуменно покачал головой. Вроде бы увалень, морж, бык быком, которому голову повернуть и на то надо время, а вот вспыхнет, пойдет – и не улавливаешь движений.

Дверца захлопнулась.

– Ну? Чё там? – появился в дверях гаража Коляка. Задергался, зашипел сердито: – Порядок?

– Не шипи, Коляка. Заткнись.

– Он там не пожрет мои харчи? – подозрительно спросил Коляка.

– Какие еще харчи?

– Ну как. Сам советовал. Икорка разная. Водочка. Не двигать же порожняком в Германию.

– Если и пожрет, не обеднеешь. Пока, Коляка!

И предупредил:

– И смотри, смотри, Коляка! Чтоб все путём! Чтобы все нормалёк!

– Да ты чё, Игорек! Меня не знаешь?

Коляка заюлил, снизил голос:

– Что хоть за человечек? А? Игорек? Что хоть за человечек?

– Видал бизона в зоопарке?

– Это чё такое?

– Вот и человечек такой.

Не трогай в темноте
того, что незнакомо, —
быть может, это те,
кому привольно дома…

Игореша тормознул на набережной.

Если этот бык выберется…

Хотя вряд ли…

Может, и сломает шею Николаю Петровичу, такой может… Но в любом случае и себе шею сломает…

А с другой стороны…

Если кто-то еще может сломать шею Николаю Петровичу, то только такой бык…

Подумал зло: а не получится у быка, сам встречу Николая Петровича… По моим счетам всегда все платили и Николай Петрович заплатит… Все заплатят по моим счетам… И бог, и брат, и герой… Заплатят и бык, и Николай Петрович… У него, у Игореши, принцип всегда один. Четкий определенный принцип. Взял – верни. Задолжал, тем более!

Счет должен предъявляться каждому!

Индивидуально.

Мать их!

Микроавтобус встряхивало.

Разместившись на заднем сиденье между какими-то ящиками, заполнившими салон чуть ли не до потолка, Валентин осторожно выглядывал под занавеску, прикрывавшую тонированные стекла.

Кажется, выехали.

Теперь, подумал, все зависит от Игорька. Точнее, от того, насколько серьезно Игорек сумел договориться со своим корешом.

А кореш?

Можно корешу доверять?

Валентин хмуро усмехнулся.

Тоже мне, спохватился. Кому можно доверять? Да и не все ли равно сейчас? Лишь бы попасть на паром.

И признался себе: думать не умеешь, Кудимов. Думать не умеешь и всегда не умел. В этом Николай Петрович прав. Всегда я жил не своей головой, слушал, что скажут другие, всегда надеялся только на мышцы. Таким дуракам, как я, не дано понимать других.

И правда.

Ну, как так в самом деле? Ну, как так? Несгибаемый Куделя, сам Джон Куделя, сам Джон Куделькин, которого боялись самые классные борцы, вдруг падает на колени перед Николаем Петровичем?…

Но Джон врать не станет. Сказал – падал на колени, значит, падал. И врать Куделькину нет резона.

Или тот же Игорек…

Игорек – подонок, пустышка. Не человек, а пожарище. Все в нем давно выгорело, кроме ненависти, а смотри-ка… Помог!

Оборвал себя: рано говорить о помощи.

Трижды суеверно сплюнул через левое плечо.

«За все заплатишь!..»

Хорек!

Я его стащил со стеллажа, он был бы сейчас горсткой пепла, а туда же… «За все заплатишь!..»

Решил: понадобится, заплачу.

Нашлось бы время.

Подумал бесстрастно: вот Татьяне не позвонил.

А что бы я ей сказал? – опять усмехнулся. Спасибо за гостеприимство? Поделился бы планами на будущее?

Валентин еще сам ясно не представлял, чем, собственно, займется на борту «Анны Карениной».

Если, конечно, попаду на борт…

Главная цель, понятно, достать Николая Петровича. Но достать умно. Нормально достать, с пониманием. Чтобы дело не ограничилось еще одним трупом. Это мог и Игорек сделать. Сам говорил, есть у него на морвокзале одно пристрелянное местечко.

«Человек любит не жизнь. Человек любит хорошую жизнь».

Наверное.

Николай Петрович, небось, не ходит без телохранителей. Если куда-то выезжает, то только с командой. Какие-нибудь типы, похожие на Хисаича или на Виктора Сергеевича… Хотя и это вряд ли… Хисаичи и Сергеичи, такие обычно составляют внутреннюю команду. Для всяких грязных внутренних дел… На свет таких не вытаскивают…

Ладно.

Плевать.

Не все ли равно? Поживем, увидим.

А Николай Петрович?…

Бросить Николая Петровича за борт?… Сдать погранцам?… Вот, дескать, козел, бежит от бесчисленных совершенных им неслыханных преступлений!..

Валентин негромко рассмеялся.

Похоже, это я бегу.

Похоже, это я бегу от бесчисленных и неслыханных преступлений…

Если схватят на борту парома, точно, не отвертеться. Ни паспорта, ни билета. Яснее ясного, пытался бежать, совершив несколько дерзких убийств. Все смешают в кучу, все навешают на него. И Хисаича, и дежурную по этажу, и несчастного Серегу из Липецка, и, само собой, Виктора Сергеевича. Ведь формально все это действительно висит на мне, я первый подозреваемый. А Николай Петрович пока даже не третий. Николай Петрович, Бывший полковник госбезопасности, чист. Даже Татьяна Уткова, и та, наверное, прикидывает, насколько ему, Кудимову, можно верить? Известно, среди преступников случаются отъявленные лжецы, усмехнулся Валентин.

И действительно.

Вот докажи попробуй, что это не ты выбросил Хисаича в окно, что это не ты стрелял в Виктора Сергеевича, что это не ты убил несчастного Серегу из Липецка, и свернул гостиничной дежурной. Смотришь, Николай Петрович, с присущей ему ответственностью, еще выведет его, Кудимова, на чистую воду, а то так навешает на него и еще что-нибудь. Скажем, мнимое самоубийство некоей Анечки. Или даже мнимое самоубийство Сереги Кудимова, бывшего честного работника совместного советско-германского предприятия «Пульс».

Сдать Николая Петровича властям?…

Валентин хмуро усмехнулся.

Николай Петрович поправил бы: не властям, Валентин Борисыч, а народу. Не властям, а именно народу. В конце концов, пояснил бы Николай Петрович, мы, Валентин Борисыч, служим не властям, а народу.

«У нас народ простой…»

В этом Николай Петрович тоже прав. Его, наш простой народ, не убереги, у него голова закружится, он много дров наломает.

Дело!..

О каком таком Деле с большой буквы говорил Николай Петрович?

Не раз повторял – Дело. Как бы намекал, многозначительно намекал: настоящее, мол, Дело. Так и произносится – с большой буквы. Намекал, что Серега Кудимов, придурок, подсмотрел то, чего вообще никому не рекомендуется видеть. Вроде бы залез, как в карман, в чужой компьютер.

Может, и так…

У Сереги всегда были заскоки…

«Я его посылаю за кордон, оказываю доверие, а он, видите ли, без всякого спросу – к братцу, в занюханное Лодыгино… Я его считаю за своего, а он, видите ли, без всякого спросу – в нутро не своего компьютера…»

Наверное, узнал что-то Серега. Наверное, наткнулся на что-то такое. Наверное, наткнулся на что-то такое важное, что и раздумывать не стали, просто наладили в гостиничное окно.

Валентин попытался припомнить весь монолог Николая Петровича, но в памяти всплывали лишь какие-то отдельные куски, фразы. Единая картина ускользала, расплывалась, не склеивалась.

«Надеюсь, ты не думаешь, что нынешний беспредел случаен?.».

Еще бы!

Кто нынче так думает?

Николай Петрович, кстати, ведь не стеснялся, он рубил напрямую. Он уже считал Валентина покойником, ему нечего было скрывать от Валентина. Заранее спланирован, Валентин Борисыч, нынешний беспредел, чего уж… Он, этот нынешний беспредел, возник вовсе не просто так, Валентин Борисыч. Он просто не мог возникнуть сам по себе. Он был, вот именно, заранее спланирован. Очень умными людьми спланирован… И пока, значит, Валентин Борисыч, герои и мечтатели рвали глотки на митингах и возводили на улицах баррикады, истинно умные люди уже делали Дело… Не какая-нибудь там приватизация по дешевке совминовских дач, не какие-нибудь там холодильники по двадцать восемь рублей штука, а настоящее Дело!.. Валюта и недвижимость, прежде всего. Валюта и недвижимость, как гарантия будущего… Уже сейчас есть люди, Валентин Борисыч, у которых долларов, как у дурака махорки… Николай Петрович, кажется, даже торжествующе поднял палец: козел ты, дескать, Валентин Борисыч! Никогда до тебя не дойдет: только делая хорошо себе, можешь сделать хорошо народу!.. А нам, Валентин Борисыч, ведь именно с нашим народом жить. Неважно, глуп он или умен. Нам жить с нашенским, с собственным народом, а не с какими-то там сраными инопланетянами…

К черту!..

«Мерседес» тормознул.

Валентин осторожно глянул под шторку.

Нагло игнорируя длинную очередь, состоявшую из многочисленных легковых автомобилей и микроавтобусов, Коляка выкатил свой чернильно черный «мерс» прямо на досмотровую площадку перед грузовым трапом парома.

Пройдя досмотр, одна за другой в чрево огромного судна не торопясь вползали машины.

Валентин осторожно присмотрелся.

Рослый таможенник в форме лениво рылся в груде какого-то барахла. Из-за дверцы раскрытого зеленого «фольксвагена» торчали длинные ноги второго таможенника. Хозяин машины, упитанный белобрысый поляк, недовольно следил за устроенным ему шмоном.

– Куда прешь! – прикрикнул на Коляку явно не знакомый ему таможенник.

Коляка растерялся:

– Э-э-э… Как?… А Василий Палыч?… Где Василий Палыч?…

– На больничном Василий Палыч, – недоброжелательно пояснил рослый таможенник, с подозрением оглядывая Коляку. – Чего прешь не в очередь? Василия Палыча ему подавай! Что за спешка?

– Э-э-э… – задергался, брызгал слюной, Коляка. – Э-э-э… Значит, верно… Говорю, верно вы говорите… В порядке очереди… Айн момент… Сейчас отгоню машину…

– Да нет уж, – недоброжелательно возразил таможенник, продолжая лениво рыться в барахле поляка. – Коль заехал, жди. Здесь не танцплощадка. Будешь мне сигать туда-сюда.

И привычно приказал:

– Из машины выйти. Замки отпереть. Документы выложить на сиденье.

– Э-э-э… – вконец растерялся Коляка. – Я ж это… Я ж свою очередь проскочил… Я сейчас отгоню…

Привлеченный голосами, из «фольксвагена» вылез второй таможенник, видимо, старший.

Валентин услышал:

– А-а-а, Коляка! Что-то ты сегодня припозднился? Вся ваша бригада давно на борту.

– Да я бы вообще сюда ни ногой! – обрадовался Коляка, юля и брызгая слюной. – Я бы лучше дома сидел, цветочки нюхал, делом бы занимался. А тут выстаивай очереди, шум, крик!

Рослый таможенник явно обиделся:

– Ты что несешь?

– Да оставь его, Васильич, – примирительно, но и достаточно властно приказал второй. – Мало ли. Это государственный человек. Не просто так. Он при Николае Петровиче, чтобы ты знал наперед. Давай лучше тряси панов. Не может быть, чтобы паны не везли какой-нибудь контрабанды. Каждую тряпку перетряхни, загляни в каждую щель.

Спросил Коляку, залезая в кабину:

– Где документы?

– Да вот же!

Таможенник пошуршал бумагами, похоже, без особого интереса.

– Мой заказ не забыл?

– Как можно! – испугался Коляка.

– Не перепутай… Смотри… Мне привези маленькие. Мне обязательно маленькие привези… И Василия Палыча не забудь…

– Да ну! Известное дело! Сам знаю! – радовался Коляка. – Не большие же! Кому нынче нужны большие?

Непонятно, о чем они говорили.

Впрочем, непонятным это было только для Валентина.

Граница на замке, усмехнулся он. А Коляка – государственный человек. Коляка, он из команды Николая Петровича. Это всегда надо помнить. Даже таможеннику. У Николая Петровича крупно все схвачено. Коляка – это такой государственный человек, машину которого можно не досматривать только лишь потому, что его шефом является директор крематория.

Тоска…

Он проснулся вдруг сразу. Настороженно прислушался, протер ладонями заспанные глаза.

Паром качнуло.

Значит, уже в море. Сколько ж я спал?…

Взглянув на часы, удивился.

Выходит, продрых всю ночь. Даже прихватил порядочный кусок утра.

Без усмешки вспомнил слова таможенника. «Не перепутай. Смотри. Мне привези маленькие. Мне обязательно маленькие привези».

О чем таком они толковали?

О щенках? О бутылках? О презервативах?…

Какая разница?…

Хорошему таможеннику, выходцу из народа, представителю народа, наконец, защитнику народа, хороший Коляка, тоже выходец из народа, тоже представитель народа и тоже, наверное, его защитник, конечно, привезет непременно маленькие. На хер ему большие? Известное дело! Кому нынче нужны большие? Исключительно и только маленькие!

«Крематорий тоже часть родины…»

Наверное.

Малая, но тоже часть родины. Прав Николай Петрович. И сотрудники крематория, соответственно, пусть малая, но тоже часть народа.

Валентин не успел додумать.

Послышались шаги – легкие, быстрые. Потом – быстрое покашливание Коляки, его сопение, его фальшивый голосок:

«Любимый го-о-ород… Мо-о-ожет спать спако-о-ойно…»

Легкое постукивание в борт микроавтобуса.

«И ви-и-идеть сны…» – Опять легкое постукивание в борт машины и приглушенный голос: – Слышь, козел?… Сваливай… Здесь грузовая палуба, здесь нельзя…

И опять легкое постукивание:

«И видеть сны… Среди весны-ы-ы…»

И угрожающее:

– Через пять минут проверю…

Колякины шаги отдалились.

Сунув в карман банку красной икры, Валентин осмотрелся.

Кроме икры и водки в салоне нечего было взять. В ящиках, занимавших салон, сложено было какое-то оборудование, а на сиденьях грудой валялось поношенное и совсем новенькое армейское обмундирование. Ну да, говорят, немцы любят военную форму.

Неплохо экипировался Коляка, оценил Валентин. Игорек прав, не останется Коляка без навара.

Нащупал в кармане тугой сверток.

Дойчмарки.

Игорек свои долги действительно оплатил. Потому, наверное, и грозился: разыщу, мол.

Хрен ты меня разыщешь!

Валентин пересчитал купюры.

Нормально.

Лишних денег, известно, не бывает.

Поднялся.

Пожалуй, пора освободить Коляку. Он, бедняга, при его нервности от подобных волнений вполне может слететь с нарезки.

Осторожно выбрался из микроавтобуса.

Грузовая палуба.

«Девятки», «фольксвагены», БМВ, «тойоты», «мерсы»… У стены два больших туристических «Икаруса»… Бедные люди не плавают на международных паромах, бедные люди на материке пашут за предлагаемую им зарплату…

Вынув сигарету, Валентин размял ее, но кто-то невидимый, занятый невидимым делом за ближайшим «Икарусом», прикрикнул строго:

– Не курить на грузовой палубе!

Валентин послушно поднялся вверх по узкому трапу, соображая, где ему безопаснее устроиться?… Может, в музыкальном салоне?… Или в баре?… Или на одной из палуб?…

Дохнуло сыростью, ветром.

Валентин задохнулся.

Встал у борта, всматриваясь в низкое серое небо, низко распластанное над серой водой.

Литые, как из чугуна, волны…

– Эй!

Валентин обернулся.

По узкому проходу, предостерегающе подняв руку, шел к нему человек в черном клеенчатом дождевике. В голосе начальственная строгость. Вот поймал, дескать! Нарушение! И где поймал? На международном пароме!

– Слушаю.

– Вот уж нет, – человек в черном клеенчатом дождевике прищурился, с живым интересом присматриваясь к Валентину, как бы даже любуясь своей нечаянной жертвой. – Это я вас слушаю.

– А что именно вы хотите от меня услышать?

– Вы что? – удивился собеседник Валентина. – Вы что? Не слышали радио? В каждой каюте есть принудительная трансляция?

– Не слышал, конечно.

– Почему конечно? – еще больше удивился собеседник Валентина.

– Да спал, – честно объяснил Валентин. – Потому ничего и не слышал.

– Незнание не является оправданием, – несколько напыщенно заявил человек в черном клеенчатом дождевике. – Почему курите на открытой палубе?

– А где можно?

– Везде, где для этого отведены специальные места. В барах, в ресторанах, в каютах. Только не на открытых палубах. Только представьте: попадет искра в вентилятор!..

– Представил! – Валентин щелчком отправил сигарету в море.

– Вот-вот, – обиженно заметил человек в черном клеенчатом дождевике, наверное, ответственный за противопожарное состояние судна. – А потом сами пишете, моря, мол, повсюду загажены.

– Ладно, начальник, понял. Не буду больше загаживать море.

За пару часов Валентин облазил все палубы, побывал в музыкальном салоне, в судовых лавках, досконально ознакомился с расположением кают первого и второго классов.

Он проголодался.

В ресторан не пойдешь, там столики, наверное, расписаны заранее.

Валентин выбрал бар «Тропикана».

Приглушенная музыка, устой дансинг, две-три девицы-профессионалки за столиками. Рассредоточились, пошире забрасывая сеть. Приготовились, наверное, брать крупную рыбу.

Валентином девицы нисколько не заинтересовались.

Он прошел в самый конец выгнутой, как подкова, стойки и устроился так, чтобы хорошо видеть стекляшку – входную дверь. Справа Валентина прикрывала металлическая на вид колонна, вдруг неприятно напомнившая ему маслянистый холодок поршня, медленно опускающего вниз массивную плиту подъемника. Слева возвышался объемистый аквариум, в прозрачной воде которого с шипением растворялись серебристые пузырьки воздуха, ничуть не пугая толстогубых глупых рыб. Позади светлела вторая входная дверь, которая, видимо, служила для персонала. По крайней мере никто в нее не выходил и не входил, что вполне устроило Валентина.

Неплохая позиция.

В витрине за стойкой пестрели этикетки всевозможных бутылок.

Прилизанный бармен с ярким нагрудным знаком сразу, но неверно оценил возможности Валентина.

– У нас все за валюту, – вежливо, без всякого высокомерия предупредил он.

– И что же?

Бармен дружелюбно пожал плечами, внимательно присматриваясь к хмурому и, кажется, непонятному клиенту:

– Что будете пить?

– Пиво.

– Какое именно? У нас тринадцать сортов.

– «Баварию».

– У нас все за валюту, – снова вежливо напомнил бармен.

Это понравилось Валентину.

– Да понятно. Откуда здесь взяться рублям? – усмехнулся он. И спросил: – А что к пиву? Что у вас найдется к пиву?

– За валюту, – усмехнувшись, добавил он.

– Орешки, крабовые палочки, соленые сухарики, – предложил бармен, уже понимающе улыбаясь Валентину. – Куртку можете снять. Вон там есть вешалка. Вы что, служили в Королевской конной полиции?

Валентин оценил наблюдательность бармена, но куртку снимать не стал. Так удобнее.

– Давайте сразу пять пива. А к ним орешков. И сухариков. И крабовых палочек.

Бармен, улыбнувшись, выставил на стойку пять пузатых бутылочек «Баварии», ловко вскрыл их, бросил перед Валентином картонный кружок, водрузил на него сияющую кружку. Рядом бросил три плоских пакета.

– Это все?

– Простите? – не понял бармен.

– Это все, что вы можете предложить к пиву?

Бармен удивился:

– А что вы хотите?

– Ну… Что-нибудь посущественнее…

– Посущественнее – в ресторане.

– Ладно, – засмеялся Валентин. – Давайте еще орешков, палочек и сухариков.

Устроился Валентин отлично.

Металлическая колонна надежно прикрывала его. Хорошо просматривалась стеклянная входная дверь. И пиво оказалось превосходное. Ну, а что касается объема пакетиков… Заказ, решил Валентин, всегда можно повторить.

Вдруг он насторожился.

Стеклянная дверь открылась.

В бар «Тропикана», не торопясь, с благодушной улыбкой на круглом лице, явно чувствуя сам и всем демонстрируя свою значительность, при этом наслаждаясь своей значительностью, вошел Николай Петрович.

Как и предполагал Валентин, вслед за Николаем Ивановичем вошел его телохранитель.

Уйти?

Валентин даже оглянулся на служебную дверь.

Ладно, успеется.

К счастью, Николай Петрович выбрал такое место, откуда никак не мог видеть Валентина, к тому же он сел к Валентину спиной. Вряд ли он сам будет бегать к стойке за пивом, усмехнулся Валентин. Тем более, что появление Николая Петровича сразу вызвало некоторое волнение среди девиц, широко раскинувших в баре сети.

Больше всех повезло блондинке, затянутой в тесные белые джинсы и в открытую, но тоже как бы тесноватую для нее кофточку. Уловив незримый, только ей понятный знак, девица незамедлительно переместилась за столик Николая Петровича.

Телохранитель Николая Петровича занял соседний столик.

Надо уходить, решил Валентин. Вряд ли можно ожидать того, что Николая Петровича рубанет кондрат, если он неожиданно увидит Валентина, которого уже считает покойником, но некоторые необходимые меры Николай Петрович, несомненно, примет. И примет сразу. Просто обязан будет принять.

Покончив с пивом, Валентин незаметно покинул бар.

По морю шла длинная волна. Открытую палубу продувало ветром. Пассажиров на палубе почти не было. Ну да, скоро ужин…

Сквозь падающие на море сумерки проглядывали вдалеке тусклые огоньки. Какие-то суда? Или берег? Все еще тянется Россия? Или это Польша? Или уже Германия?

Размял сигарету. Куда торопиться? Впереди целая ночь. В Колякин микроавтобус уже не попадешь, а своей каюты нет.

– Эй! – услышал Валентин знакомый настырный голос.

Обернулся.

Человек в черном клеенчатом дождевике, без всякого сомнения, пожарник, все-таки выследил его.

Спросил ядовито:

– Вы что ж? Снова курите на открытой палубе?

– Да я…

– Разве я вас не предупреждал? – пожарник разглядывал Валентина с каким-то непонятным, с каким-то явно преувеличенным интересом. – Я же вас хорошо запомнил. Я еще утром предупреждал вас, что, не дай бог, случайная искра попадет в вентилятор?…

Впрочем, пожарник разглядывал Валентина вовсе не враждебно. Более того, он рассматривал Валентина с тайной доброжелательностью. И уж совсем точно, с интересом. Так, наверное, разглядывают породистых лошадей.

– Слов, что ли, не понимаете?

И потребовал:

– Пройдемте!

– Это куда? – удивился Валентин.

– Спрашиваю здесь я. Следуйте за мной.

– Но туда же нельзя, – возразил Валентин, указывая так и не зажженной сигаретой на надпись, украшающую вход. – Там написано: «Для служебного пользования».

– Это вам туда нельзя, – резонно возразил пожарник.

– Вот я и говорю. Мне туда нельзя.

– Со мной можно.

Ну, клещ, удивился Валентин. Не за борт же его бросать.

Он засмеялся.

– Это вы зря, – погрозил пальцем пожарник. – Зря смеетесь.

Но в словах его не было угрозы. Только все тот же, ничем не объяснимый интерес.

Пройдя короткий коридор, они остановились у металлической двери с табличкой «Старший пассажирский помощник».

Бред какой-то, подумал Валентин. Что надо от меня пожарнику?

Как ни странно, опасности он не чувствовал.

Пожарник постучал.

– Войдите.

Валентин, готовый ко всему, перешагнул порог и обалдел.

В просторном салоне стайка девиц в русских сарафанах и в кружевных белоснежных кокошниках, смирно, как солдаты перед старшиной, вытянулись перед миловидной высокой дамой, облаченной в белоснежную юбку и в такой же белоснежный морской китель.

– Вот, Раиса Васильевна! – торжествующе заявил пожарник. – Сам привел. Крупная рыба.

– Действительно крупная! – восхитилась миловидная дама, с восхищением уставясь на Валентина, а девицы в белоснежных кокошниках хихикнули и дружно сделали книксен.

– Здравствуйте.

Валентин кивнул.

– Как ваше имя?

– Валентин… Но лучше, Валентин Борисыч…

– Конечно, Валентин Борисыч! Как хотите, Валентин Борисыч! – широко улыбнулась миловидная дама. Видимо, она и являлась старшим пассажирским помощником. Или помощницей. – Меня можно звать Раисой Васильевной. А можете звать просто Раей. Мы таких, как вы, разыскиваем по всему судну. Считайте, вам повезло.

«Повезло? – испугался Валентин. – Не дай Бог, если я сейчас окажусь каким-нибудь миллионным пассажиром!»

– Сегодня вам предстоит бороться за честь «Анны Карениной», Валентин Борисыч! – объяснила Раиса Васильевна.

– Это в каком смысле? Что грозит «Анне Карениной»?

– В самом прямом смысле, Валентин Борисыч. Сегодня вам придется бороться за честь нашего замечательного судна. Надеюсь, вы готовы?

– Не понял, Раиса Васильевна. Пожалуйста, объясните.

– Чего же тут не понять? – Старший пассажирский помощник Раиса Васильевна умоляюще сложила руки на груди, весьма, кстати, вызывающей, и девицы в кружевных белоснежных кокошниках, как по сигналу, снова хихикнули и дружно повторили книксен.

– Валентин Борисыч! Ну, Валентин Борисыч! – укорила Раиса Васильевна. – Ну, с вашими-то бицепсами! Солнышко! Я лично вас умоляю! Хотите поцелую? Трижды. По-русски. Ведь сегодня у нас традиционная развлекательная программа!

Так вот почему на палубах никого нет, понял Валентин. Дело, оказывается, вовсе не в погоде.

И спросил:

– Развлекательная программа?… Только я тут при чем?

– Как это при чем? При ваших-то бицепсах! – Раиса Васильевна восторженно во все свои синие глаза озирала Валентина. – При ваших-то бицепсах! При вашем сложении! При вашем обаянии! В состязаниях на звание чемпиона «Анны Карениной» по армрестлингу я ставлю только на вас!

– Девочки! – закричала она.

– Про-о-осим! – хором ответили девицы в кокошниках и в третий раз, хихикнув, сделали книксен.

– Простите, – до Валентина, наконец, дошло. – Простите, я тронут вашим вниманием, но не могу. Никак не могу.

Теперь растерялась Раиса Васильевна. Она явно не привыкла к отказам.

– То есть как это вы не можете?

В поисках поддержки она даже обернулась к сразу насторожившемуся пожарнику.

– Дрейфит, – ядовито усмехнулся пожарник. – У него, наверное, кишка тонка. Для армрестлинга нужны сильные характеры.

Раиса Васильевна вспыхнула:

– Не могу поверить… Испугаться?… С такими-то бицепсами!..

– А тут не бицепсы главное, Раиса Васильевна, – ядовито объяснил пожарник. – Тут главное, мужество и патриотизм. Не каждый нынешний пассажир обладает такими данными.

– Простите, я не могу, – тупо повторил Валентин.

– Но почему?

– Да просто не хочется.

– Ну вот! – восторжествовал пожарник. – Я же говорю. Ни мужества, ни патриотизма. Как на открытой палубе курить, так это ему хочется, а вот постоять за честь «Анны Карениной», над которой, – пожарник, наверное, имел в виду толстовскую героиню, – надругались все, кто только мог дотянуть до нее свои жадные руки, так тут ему сразу не хочется.

– Валенти-и-ин Борисыч!.. – просяще протянула Раиса Васильевна.

– Извините, я действительно не могу, – хмуро повторил Валентин, найдя решающий, как ему казалось, довод. – Я профессионал. Я профессионально занимаюсь спортом. Мне в любительских соревнованиях выступать неудобно. Вдруг узнают друзья, коллеги… Сраму не оберешься…

– Валентин Борисыч! – обрадовалась Раиса Васильевна. – Мы вас так загримируем, что родная мать не узнает.

– Нет. Не надо!

Но Раиса Васильевна уже вскинула руки.

– Нет, вы только представьте, девочки, – обернулась она к своим артистка. – Вы только себе представьте, сколько романтики! Мы объявляем: таинственный чемпион! Человек в маске! Великий чемпион, не желающий называть свое всем известное имя! Как в рыцарские времена! Там на турнирах тоже можно было выступать в масках! Такие и побеждали! Мы так и объявим, девочки: таинственный чемпион, никогда не терпевший поражений! Мы так и объявим: самый тяжелый вес!

– Полутяжелый, – машинально поправил Валентин.

– Это еще лучше!

И торжествующе повернулась к девицам:

– Девочки!

– Просим, Валентин Борисыч! Просим!

– Валентин Борисыч, – даже пожарник как бы пошел на мировую. – Давайте так. Вы выступление, а я вам подарю фирменную пепельницу. Если понадобится, сам буду ее таскать за вами.

– Но… – начал было Валентин, но ему не дали договорить.

– Девочки! – чуть ли не пропела старший пассажирский помощник Раиса Васильевна. – Где у нас самый большой спортивный халат? Где у нас самый красивый спортивный, способный укрыть будущего чемпиона?…

Ах вы, сени мои, сени, сени новые мои!..

В просторном голубом халате, вовсе не спортивном, а просто расшитом желтыми голубоглазыми китайскими драконами, Валентин стоял за знакомой служебной дверью, открывающейся прямо в бар «Тропикана», где проходили состязания по армрестлингу. Старший пассажирский помощник Раиса Васильевна бдительно охраняла Валентина, боясь упустить его даже на миг. В то же самое время Раиса Васильевна больно упиралась кулачками в мощную спину Валентина, так сильно переживала она за массивного мужчину в белом фирменном поварском фартуке, с непостижимым изяществом уже уложившим на стойку руки трех незадачливых претендентов на звание абсолютного чемпиона «Анны Карениной» по армрестлингу.

– Это Кузьма Егорыч, наш повар. Он, не подумайте, он не просто повар, а шеф-повар! – восторженно шептала Раиса Васильевна в спину Валентина. – Он всегда берет первый приз. Приз за первое место на «Анне Карениной» – ящик баварского пива. Кузьма Петрович называет этот ящик своим. Еще не случалось так, чтобы Кузьма Егорыч остался без баварского пива. Мы так и говорим: этот приз придуман специально для Кузьмы Егорыча.

Она вдруг спохватилась:

– А может, и для вас!.. Для вас, для вас, Валентин Борисыч!..

Валентин кивал, слушая Раису Васильевну, но на шеф-повара поглядывал без особого интереса.

Гораздо больший интерес вызывали у него собравшиеся в «Тропикане» зрители.

В трех метрах от стойки бара, за которой сошлись бойцы, вполоборота к служебной двери грузно устроился за столиком рыжий грузный пузан с толстенной багровой шеей. Аккуратно, как школьник, сложив на столике тяжелые руки, пузан, улыбаясь, добродушно следил за тем, как непобедимый шеф-повар неумело притворяется, что ему невероятно трудно устоять перед лысоватым полным грузином, грозно сдвинувшим к переносице свои и без того грозные почти сросшиеся черные брови.

Лицо добродушного пузана показалось Валентину знакомым.

Впрочем, мало ли в мире знакомых лиц?

Гораздо больше Валентина интересовал столик, за которым уютно, чуть ли не по-семейному устроились Николай Петрович и юная блондинка, сменившая, наконец, тесную джинсу на легкое вечернее платье.

Третьим за столиком Николая Петровича устроился жилистый телохранитель, человек с жестким лицом, плечистый, и явно не дающий себе никаких поблажек – хоть сейчас выпускай на ринг.

Уложив грузина, шеф-повар поднял голову и засмеялся.

Наверно, предвкушал близкое торжество.

– Внимание! – пропела в микрофон ведущая, кажется, одна из тех девиц, что недавно всем хором уговаривали Валентина принять участие в состязаниях. – Состязания по армрестлингу продолжаются. В лидеры, как всегда, вышел Кузьма Егорыч Званцев, бессменный чемпион всех последних рейсов «Анны Карениной». Напоминаю, приз за первое место – ящик превосходного баварского пива. Самого лучшего баварского пива, какое только может быть! Ящик напитка жизни! Так называют баварское пиво знатоки!

Она смолкла на мгновение, потом бросила в зал:

– Итак?… Кто желает побороться с непобедимым Кузьмой Егорычем за первый приз?…

В зале раздались смешки и аплодисменты. Похоже, Кузьма Егорыч уже отшил всех желающих.

– Ну, Валентин Борисыч… – восторженно шепнула в спину Валентина старший пассажирский помощник Раиса Васильевна. – Теперь ваш выход!.. ваш выход я объявлю сама!..

Она протянула руку к микрофону, но вдруг из-за столика поднялся рыжий грузный пузан. Впрочем, грузным пузан он казался. Не поднялся, а вскочил, будто поплавок выбросило из воды.

Ведущая восторженно возвестила:

– Наши состязания, как всегда, плавно переходят в разряд международных!

И закричала:

– Просим, просим вас, герр… герр…

– Иоахим Хунгер, – прогудел толстяк.

– Коммен зи битте, герр Хунгер!

– Спасибо. Я понимаю. Я сам говорить по-русски, – густо сказал пузан, бесстрашно пожимая руку шеф-повару.

Ёха!

Ёха Хунгер!

Совсем недавно поминал Ёху Хунгера в Питере, сидя под медным всадником, бывший профессиональный борец Джон Куделькин.

А он, Валентин, не узнал Ёху.

Впрочем, почему не узнал?

Конечно, узнал!

Издали сразу почувствовал что-то свое. Если бы не Николай Петрович, с которого он не сводил глаз…

Что тогда?

Подошел бы к столику?

Обнял бы Ёху на глазах у всех?

Вряд ли…

А ведь обнял бы, вдруг подумал он. Плевать на всех, подошел бы и обнял Ёху. Ведь это Ёха сделал в восьмидесятом хорвата Рефика Мемишевича! Ведь это Ёха за две минуты и тридцать секунд положил на ковер поляка Романа Берлу. Ведь это Ёха должен был выйти в финале в Осло на него, на Валентина, если бы не травма, полученная им в схватке с чехом Олдржихом Дворжаком…

Ёха!

Соперники сцепились.

Казалось, шеф-повар и немец просто сидят, схватившись руками, сидят и задумчиво улыбаются, не обращая на зрителей никакого внимания. Правда, толстая шея немца явственно побагровела, а улыбка шеф-повара постепенно превратилась в натужную гримасу.

Ёха!

Ну!..

Под разочарованный вздох Раисы Васильевны и членов команды «Анны Карениной» крутая рука прежде непобедимого повара Кузьмы Егорыча легла на стойку.

Валентин сочувственно улыбнулся.

И снова перевел взгляд на столик Николая Петровича.

Николай Петрович с удовольствием похлопал немцу.

Странно все-таки, подумал Валентин. Не знаменитость какая-нибудь, не гастролирующий актер, не депутат, не коммерческий гений. Всего лишь директор крематория, а вот… Служебная командировка… И не куда-нибудь, а в Киль… А с ним милая шлюха в вечернем платье… И личный телохранитель… Кажется, Дело с большой буквы оплачивается очень неплохо…

Николай Петрович шепнул что-то телохранителю, тот поднялся.

Наверное, решил поздравить немца, подумал Валентин. Николай Петрович всегда любил красивые жесты.

Нет, удивился он. Не похоже.

Телохранитель Николая Петровича явно решил сразиться с Ёхой!

Ну, конечно… Как он, Валентин, мог забыть о врожденном патриотизме Николая Петровича? Отдать пиво, пусть и баварское, какому-то пузатому немцу!

Сам Валентин, впрочем, ставил на Ёху.

Ишь, пивка захотелось, подумал он, сравнивая Хунгера с жилистым телохранителем.

И вдруг засомневался…

Дело, собственно, не в форме… Какая сейчас у Ёхи форма?… Вон как расплылся… И благодушие во взоре… А телохранитель Николая Петровича и помоложе, и обязан рыть землю всеми копытами…

Но ведь опыт…

У Ёхи колоссальный опыт подобных развлечений.

– Ге-на! Ге-на! – скандировала блондинка, заражая весь зал неподдельным энтузиазмом.

Зал подхватил:

– Ге-на!

Хунгер несколько недоуменно обернулся.

На ходу скинув свободный спортивный пиджак, закатав рукава белой рубашки, ослабив узел галстука, телохранитель Гена подошел к стойке. Руку Хунгеру он не пожал, сразу поставил локоть на стойку.

– Видите, видите! Не перевелись еще богатыри на земле русской! – торжествовала ведущая. – Есть еще на земле суровые мужчины, готовые постоять за честь «Анны Карениной»!

Богатыри…

Земли русской…

Валентин опустил голову.

Богатыри… Старого крематория… Только им и защищать честь «Анны Карениной»… Чего-то я, наверное, не понимаю… Чего-то я, наверное, уже никогда не пойму…

– Представьтесь, пожалуйста.

– Просто Гена, – хмуро, но веско ответил телохранитель.

Недоуменно глянув на Гену, немец тоже утвердил локоть на стойку.

– Начали! – скомандовал Кузьма Егорыч, добровольно взявший на себя роль арбитра.

Прищурив зеленоватые холодные глаза, жилистый телохранитель Николая Петровича уставился куда-то поверх головы сразу побагровевшего немца. Их руки, сплетясь, чуть вздрагивали, выдавая невидимое напряжение. Следя за соперниками, зрители в баре умолкли. Не сдюжит Ёха, вдруг понял Валентин. Возраст не тот и пузо мешает.

Первыми захлопали Николай Петрович и блондинка в черном.

Стерев пот с лица, немец все с тем же обиженным недоумением пожал плечами. Победитель Гена руку ему не протянул. Еще раз пожав плечами, немец обиженно вернулся за свой столик.

Телохранитель Гена выпрямился и по-хозяйски посмотрел на ящик пива, выставленный барменом на стойку.

– Пора, Валентин Борисыч! Вот теперь действительно пора! – взмолилась Раиса Васильевна, напирая сзади грудью на Валентина. – Ну, родненький! Ну, солнышко! Сделай этого грубияна. Видишь же, какой он несимпатичный! Отбери у него пива! Ты же не боишься его?

– Нисколько, – хмыкнул Валентин.

– Ну так иди! Сделай нахала!

– Нет, – сказал Валентин. – Состязания закончены.

– Как закончены?

– А так. Хватит.

– У меня девушки так не капризничают, как вы, – обиделась Раиса Васильевна и, схватив микрофон, не давая Валентину опомниться, нежно и прельстительно засмеялась.

– Дамы и господа! – голос Раисы Васильевны стлался над залом, как дымок костерка над весенними полянами. – Сегодня на «Анне Карениной» встретилось первоклассные бойцы. Но если вы думаете, что приз уже разыгран, то вы ошибаетесь. Сейчас вы увидите таинственного чемпиона, черную маску, великого незнакомца, пожелавшего остаться неизвестным…

Она обернулась:

– Прошу!

Зал восторженно загудел.

Николай Петрович, нагнувшись, что-то шепнул блондинке на ухо и та, засмеявшись, выкрикнула восторженно:

– Ге-на!

Форменный зоопарк.

Телохранитель Николая Петровича утвердил локоть на стойке.

– Боисся? – шепнул он. – Маску натянул, козел?

В поднявшемся шуме слова Гены потонули, их расслышал только Валентин. Но телохранитель этого и хотел телохранитель. Узкая черная маска, прикрывающая глаза Валентина, явно раздражала его.

– Ге-на! – вопила блондинка.

– Ге-на! – широко поддержал зал.

Похоже, хладнокровный жилистый Гена понравился зрителям.

…Он поднимался с ковра, поправляя лямки красного трико с крупными буквами на груди – СССР, и зал восторженно взрывался:

– Ку-ди-ма! Ку-ди-ма!

Когда это было?…

– Боисся? – негромко переспросил Гена. – Это правильно. Сейчас я ломать тебя буду.

Валентин не ответил.

– Начали!

Зал ахнул.

– Зер гут! – выдохнул Ёха Хунгер. Он даже приподнялся со стула. – Высокий класс!

Телохранитель Гена ошеломленно глядел на свою жилистую руку, прижатую к стойке.

– Не по правилам! – он старался не оглядываться, чтобы не встретиться взглядом с Николаем Петровичем. – Он начал раньше команды!

Валентин усмехнулся и снова поставил локоть на стойку.

Не теряя ни секунды, телохранитель Гена навалился на руку Валентина, в какой-то момент он даже оторвал руку от стойки, но Кузьма Егорыч тут же хлопнул в ладони:

– Локоть!

Силен, паскудник, отметил про себя Валентин, боясь только одного, как бы с его лица не сползла маска.

Силен, паскудник.

«Боисся… Ломать буду…»

Я бы сам сейчас с удовольствием сломал тебе руку, паскудник. Я бы сделал это в одно мгновение. Нет проблем. Ведь ты, наверное, совсем недавно пил и веселился с Серегой. Ты, наверное, общался с ним каждый день. Может, вы даже были приятелями. Может, именно ты, подонок, и наладил Серегу в гостиничное окно…

Вот тебе дармовое пиво!

Рука Валентина, почти прижатая к стойке, медленно, как чудовищный рычаг, начала подниматься, и так, неуклонно и медленно, поднималась, пока телохранитель Николая Петровича не выдержал.

Зал взорвался аплодисментами.

Аплодировал даже Николай Петрович.

И сразу ударила музыка.

Ах вы, сени мои, сени, сени новые мои!..

Валентин жадно жевал сосиски, обильно политые острым кетчупом, подхватывал на вилку роскошные ломти красной рыбы, запивая ее баварским пивом, и, конечно, не забывал про картофельный салат. В крошечном банкетном зале за столом, весьма пристойно накрытым, кроме него и Кузьмы Егорыча никого не было. Валялся, правда, на диване пьяненький поваренок, но он никому не мешал. Только иногда, открыв глаза, растерянно спрашивал:

– Вы что? Не ели три дня?

– Отпади! – прикрикивал на поваренка Кузьма Егорыч. – Вздрючу!

– Разве это еда? – пригорюнился Кузьма Егорыч, подкладывая Валентину все новые и новые сосиски. – Ты бы вот попал ко мне в Потресово, есть на Волге такое местечко. Я бы тебе картошечку обжарил в огне, а к обжаренной картошечке подал рыжики. Никакого мяса не надо. Мне можешь верить. Знаешь, Валюха, какие у нас боровики? Так тебе скажу, потолще, чем шея у этого немца.

– Угу… – мычал Валентин.

В дверь постучали.

– Легок на помине, – восхитился шеф-повар. И замахал рукой: – Входите, входите, герр Хунгер!

Валентин засмеялся:

– Ёха!

– О, Валя! – немец споткнулся от неожиданности.

Бросив на стол связку баварского пива, Хунгер обнял Валентина:

– Валя!

– Вот как правильно угадал! – от души хохотнул шеф-повар, довольный столь неожиданной встречей бывших чемпионов. – Теперь все в сборе. Исключая второго финалиста.

Он сплюнул.

– Зер гут! – немец ухватил бутылку пива.

– Ёха!

Они снова обнялись.

– Я что-то такое чувствовал… – Хунгер легко находил русские слова. – Смотрел на тебя и думал, ну есть Кудима! Вылитый Кудима – чемпион! Я что-то такое чувствовал, Валя…

Немец еще больше побагровел. Не от выпитого, от волнения.

– Пей, Ёха, пей. Пива хватит. Считай, вместе его зарабатывали.

– О, Валя! – немец еще раз обнял Валентина. – Жаль, я тогда не добрался до тебя в Осло!

Поваренок на диване проснулся и стал тереть глаза. Он хорошо помнил, что когда засыпал, за столиком сидели два толстяка. А теперь сидели три. Ну прямо, как в сказке.

– Отпади! – строго пригрозил поваренку шеф-повар. – Вздрючу!

Изумленный поваренок послушно закрыл глаза.

Ночь.

Море за кормой.

Музыка над морем.

Ключ к долголетию

С верхней палубы парома Киль открылся сразу, как в диораме. Ратуши, высотки, море черепичных крыш. Своеобразие открывшемуся пассажирам виду придавали гигантские портовые краны, безостановочно, казалось, бесшумно, с каким-то невероятным, поистине нечеловеческим упорством ползающие по невидимым с парома рельсам.

По трапу неторопливо стекал на пирс поток пассажиров. На пирсе этот поток разделялся на ручейки, которые, мгновенно ускоряясь, спешили к стеклянным галереям досмотровых залов.

Валентин неторопливо, как все, спустился на площадку автомобильного досмотра.

– Приглашаются к досмотру группы «Совтур» и «Тбилиси»… – пронеслось над палубой парома. – Приготовиться группам «Таллин» и «Сибтур»…

Валентин усмехнулся.

– Просим не забывать документы и личные вещи… Просим не вступать в пререкания с таможенниками…

Не лишнее предупреждение, отметил про себя Валентин, увидев выкатывающийся на досмотровую площадку сияющий микроавтобус Коляки. У Коляки сейчас навалом и дел и волнений. А я, похоже, забыл не только личные вещи, но и документы…

Валентин еще не знал, даже не предполагал, как, примерно, будут развиваться дальнейшие события, но почему-то был уверен в успехе.

Внимательно приглядываясь к водителям и таможенникам, Валентин независимо прогуливался по заполненной машинами и людьми досмотровой площадке. На него никто не обращал внимания, зато он старался не упустить из виду ни одной детали.

А-а-а, отметил он про себя, вон и Коляка…

Отчаянно жестикулируя, Коляка стоял перед своим чернильно черным микроавтобус.

– Да ну! Да совсем немного! – суетливо и, как всегда, брызгая слюной, убеждал он удивленных таможенников. – Совсем немного! Это есть пища. Ам-ам, кушать! Это мы все съедим. У нас друг, значит, умер у вас в Германии. У нас поминки. Это есть национальные обычаи! Немного еды, совсем немного. Ист зер кляйн! Совсем кляйн! В натуре!

Таможенники качали головами.

Два ящика «Столичной», банки с черной и красной икрой, банки с крабами, груда армейского обмундирования…

Старший таможенник терпеливо попытался донести свои сомнения до Коляки, но Коляка ничего не желал слышать. Он уже не понимал ни русского, ни немецкого. Он уже суетливо говорил на языке, только что изобретенном им самим. Было видно, что Коляке хочется только одного – как можно быстрее разойтись с таможенниками. Ведь, правда, какая ерунда, в сущности! Сколько-то там банок икры! Ам-ам! – показывал Коляка, дергаясь. Всю икру съедят на поминках! Он сам готов съесть все это!

Анализируя несостоятельность предъявленных ему, вполне вздорных, на его взгляд, обвинений, Коляка неожиданно даже для самого себя вдруг перешел на английский:

– Ду ю спик инглиш?

Старший таможенник удивленно кивнул:

– Е!

– А я – нет! – обрадовался, задергался Коляка. – Йес, ай ду! Рашен кастем! У меня все смотрели! – Он нетерпеливо ударил себя кулаком в грудь. – Не на гулянку привез. Это ж не праздник! Это похороны! По национальным обычаям. Ферштеен? Да как так непонятно? Чего тут не понять? Поминки!

Коляка даже глаза закатил, пытаясь донести до тупых таможенников трагическую историю о прекрасном и старом друге, отдавшем концы не где-нибудь, а в этой самой Германии. Может, тут климат такой, намекнул Коляка, впрочем, трусливо. Кто знает?

Таможенники кивали, но не спешили сдаваться.

– Цигареттен!

Коляка обрадовался еще больше.

Коробка сигарет, вот великое дело! – обрадовался он. Три коробки? Ну, пусть три коробки! Какая разница? Ведь он, Коляка, и пьет, и курит. Много пьет и курит, такой у него организм. С первого класса курю, объявил таможенникам Коляка с гордостью. Сперва «Памир», потом «Друг», потом «Шипка», потом «Союз – Аполлон», а вот теперь «Кэмел». Благосостояние растет, потому и курю, как вол, объяснил Коляка, отчаянно жестикулируя. И удивился. Что есть вол? Как это, что есть вол? Вол есть крупное животное. Оно курит? Ну, само собой. Только он, Коляка, курит в два раз больше. Можно сказать, что он курит, как два вола! Что есть два вола? Два вола это есть два очень крупных животных. Они есть курить? А то! – радовался Коляка. Они и есть, они и курить. Только он, Коляка, и есть, и курить еще больше. Такая у него привычка. Еще с детства. Мирные и дружественные народы обязаны уважать привычки друг друга. Это есть плохая привычка? Да ну! С чего бы? Он много курит и ничего. Он неаккуратно курит? Да ну, подумаешь, бросил под ноги бычок! Урны же здесь нет, вот он и бросил. И не надо сильно шуршать, он, Коляка, все понимает. Он, можно сказать, совсем не в обиде. Мало ли чего в какой стране сейчас не хватает! Если надо, он сейчас подберет бычок. Вот, пожалуйста, прячу бычок в карман. Что есть бычок? – сильно удивился Коляка Бычок это тоже есть крупное животное. Ему, Коляке, с земли подобрать бычок, что пара плюнуть. Что есть пара плюнуть? Пара плюнуть это есть такая положительная привычка. Это есть тяга к чистоте и порядку. Он, Коляка, аккуратист! Он все понимает. Две великих дружественных страны…

Прислушиваясь к клятвам и заклинаниям Коляки, Валентин неторопливо прогуливался по площадке.

Автомобили один за другим, взревывая, уходили за шлагбаум.

Прошагала за шлагбаум дородная немка в клеенчатом фартуке, в необычном клетчатом кепи, как у циркачей.

Прошли без всякой проверки два человека в спецовках – портовые рабочие. Никто на них не обратил никакого внимания. По крайней мере, со стороны именно так и казалось.

Рискнуть?

Ну, остановят… В карманах деньги… Много денег… Не бомж… Спросят, где документы? Да забыл документы! Всякое бывает… Накинул на плечи не ту куртку… Ерунда, дескать. Сбегаю сейчас за документами…

Больше всего Валентин боялся потерять Николая Петровича.

Таможенники, разобравшись с продуктами, принялись, наконец, за армейское обмундирование. Коляка, как ветряк, махал перед ними руками. Что это есть? Это есть рабочая одежда! Ну, как бы спецовка! Арбайтенформ! Я же говорю, брызгал слюной Коляка, у меня в Германии друг умер. Большой друг. Будут похороны. Это всегда так. Со всеми почестями!

Кажется, Коляка до глубины души был поражен невежеством таможенников.

Как так? – дивился он. У нас полстраны ходит в таком обмундировании. Арбайтенформ! Вот, показал он офицерскую шинель. Такую набросишь на плечи, никакой холод не страшен, всегда здоров, жена радуется. А если дождь, Коляка испуганно указал руками на небо, если даже очень сильный дождь, под такой одежкой ничего не страшно. Не в телогрейке же ему ехать в Германию! Ведь правда? Германия ведь дружественная страна! Теперь совсем дружественная. Например, у него, у Коляки, вообще нет к дружественной Германии никаких претензий. Ни территориальных, ни политических. Ну, воевали когда-то. Так ведь известно, Гитлер капут! Это все в прошлом.

Для убедительности Коляка суетливо попинал ногой кучу армейского обмундирования. Вот отличная спецовка. Карош спецовка! Всё путём! Нормалёк! Юбер аллес!

Послушав Коляку, Валентин решился.

Сделав рассеянное лицо, не торопясь, не оглядываясь, он двинулся прямо к шлагбауму. Наверное, немецким таможенникам и впрямь в голову не могло придти, что кто-то вот так рассеянно может пройти мимо них на территорию их священной и древней алеманской родины.

Без виз, без паспорта, без досмотра…

Да и не удивительно, подумал Валентин.

У них пробки в головах перегорели от одного только Коляки.

Кто-то из таможенников все же проводил Валентина взглядом, но окликать не стал. Ну, идет себе человек к служебному шлагбауму, не в сторону же постов паспортного контроля. Ну, идет себе крупный уверенный человек в хорошей кожаной куртке, явно немецкого производства, и сам с арийской внешностью, рассеянно курит сигарету, никуда не торопится…

Сразу видно, человек с чистой совестью.

Выйдя на стоянку такси, Валентин облегченно перевел дух и осмотрелся.

Ага, вот они…

Под большими электрическими часами, вмонтированными в высокую каменную башенку, метрах в пятнадцати от небольшой общей очереди, стояли Николай Петрович и телохранитель Гена. При них не было ничего, кроме большой и явно пустой спортивной сумки.

Валентин отступил за фонарный столб.

Что, собственно, следует предпринять? Взять такси? Проследить, куда они поедут?…

Как ни странно, Валентин не чувствовал ни злости, ни обиды, ни даже растерянности… Ну, было… Тоня… Олимпийские игры… Куратор сборной от КГБ… Ну, было, было… Какой смысл вспоминать?…

А Серега?

Серега ведь тоже был…

Будто красная лампа вспыхнула в сознании.

Серега…

Валентин покачал головой.

Нельзя зажигать в сознании красную лампу. В таком состоянии он мыслит еще хуже, чем обычно. В таком состоянии он вполне может наломать дров.

Но Серега…

Он вдруг вспомнил: его самого совсем недавно запросто могли закатать в печь крематория… Или попросту пристрелить… Или сдать милиции, как опасного преступника…

Он сжал кулаки.

Он уже почти жалел, что выбрал, может быть, самый сложный вариант. Игорек на его месте справился бы с делом быстрее. «Есть у меня на морвокзале одно пристрелянное местечко…»

– Валя!

Валентин вздрогнул.

Что за черт? Кто мог окликнуть его здесь, в Германии?…

Медленно обернулся.

Опустив стекло, из красного, как советское знамя, БМВ на него смотрел сияющий Хунгер.

– О, Валя! Куда?

Валентин неопределенно пожал плечами. Он не знал, радоваться появлению Хунгера или нет?

– Куда бы тебе ни ехать, нам по пути. Я правильно говорю по-русски, Валя? Я не забыл говорить по-русски?

– Правильнее не скажешь…

Краем глаза Валентин увидел «семерку» цвета мокрого асфальта с петербургскими номерами, подхватившую Николая Петровича и его хмурого телохранителя.

– Видишь? – указал глазами на «семерку».

– Вижу, – благодушно кивнул Хунгер. – Твои друзья? – Он как бы не узнал своего недавнего обидчика Гену. – Зачем они так? Они очень резко взяли с места. У нас так резко не берут с места.

– С ними нам по пути?

Хунгер понимающе рассмеялся:

– Если ты так сказал, значит, нам с ними по пути. Пока я с тобой, все так и будет. Ты чемпион, Валя.

И захохотал:

– Все-таки жаль, что я не добрался до тебя в Осло. Если бы не этот чертов чех!..

Хунгер с сожалением покачал головой и кивнул в сторону удаляющейся «семерки». – Кто эти люди?

– Скажу, засмеешься.

– Я люблю смеяться.

Валентин надул щеки и проскандировал:

«Ге-на!.. Ге-на!..»

– О-о-о… – Хунгер снова покачал головой. – Это серьезно. Они мне не понравились.

И предложил:

– Едем ко мне. У меня хорошая кухня. У меня настоящая немецкая кухня. Ты будешь доволен.

– Потом, Ёха. Потом. Сейчас я боюсь упустить этих… придурков…

– О-о-о!.. – просиял немец. – Я знаю… Придурок по-русски, это не совсем дурак…

– Нет, Ёха, – поправил Валентин. – Придурок по-русски, это круче, чем даже полный дурак.

– Да? – Хунгер задумался.

– Держись за «семеркой», – попросил Валентин. – Но не нужно, чтобы они нас заметили… Мне тоже жаль, Ёха, что мы с тобой не повалялись на ковре в Осло… Уж Олдржиха-то ты должен был сделать!..

– Я и сделал его, – засмеялся Хунгер. – Только позже. Несколько позже. Уже в Москве.

И спросил:

– Почему ты не хочешь, чтобы эти люди увидели тебя?

– Так надо.

– Это хорошо?

Валентин кивнул:

– Не то, чтобы очень хорошо, но так надо.

– Верю. Ты чемпион. – Хунгер лукаво и понимающе покосился на Валентина. – Это твой нынешний бизнес?

– Следить за придурками? – удивился Валентин. – Да нет, Ёха. Я бы не хотел заниматься таким бизнесом.

И сам спросил:

– Куда они едут?

– Пока в центр.

– Это далеко?

– Совсем нет.

– Прости, Ёха… Ты, правда, очень сильно мне поможешь, если мы выясним, куда едут эти люди.

Хунгер расправил огромные плечи:

– Зер гут! Я уже сказал: нам с тобой везде по пути. Ты чемпион. Разве я ошибаюсь?

Он покрутил головой, ища место для парковки:

– Эти люди, которых ты не хочешь потерять из виду, они приехали, Это банк, Валя. А вон стоит их машина.

Хунгер уважительно покачал головой:

– Я думаю, так, это серьезные люди.

– Почему?

– Потому что это серьезный банк. Эти люди имеют дело с очень серьезным банком.

– Банк?

Валентин закурил.

Все сходилось.

Напыщенная речь Николая Петровича. Пока, дескать, Валентин Борисыч, герои и мечтатели рвали глотки на митингах и баррикадах, умные люди уже делали Дело… Это не приватизация по дешевке совминовских дач, не холодильники по двадцать восемь рублей штука, а твердая валюта… У умных людей, Валентин Борисыч, которые загодя начали скупать доллары по дешевке, сейчас этих долларов, как у дурака махорки… И лежат они, эти доллары, в хороших местах, не в чулках и не в матрасах…

В хороших местах…

Верно сказано.

Валюта.

Конечно, валюта. Что еще? Именно валюта дает реальную возможность контролировать любые события.

Большое Дело…

Дело с большой буквы…

Человек любит не жизнь. Человек любит хорошую жизнь…

Эх, Серега… Не жить тебе в тени баобабов… Не бегать тебе по таитянским пляжам… Не гулять по Парижу… Даже родных березок тебе больше не видеть… Не с теми связался…

– Ты что, Валя? – ткнул его в бок Хунгер. – У тебя злое лицо, Валя.

– Все нормально.

– Есть проблемы?

– У кого их нет, Ёха?

А сам подумал с тоской: все покупается… И все покупаются… Одни от дурости, другие от жадности… Есть еще, конечно, испуг… Купили Серегу, напугали Джона…

– Значит, говоришь, серьезный банк, Ёха? – тряхнул он головой.

Немец подтверждающе кивнул.

Серьезный банк. Для серьезных клиентов. Входишь, получаешь карточку, пишешь шифр. Служитель сверяет полученные от тебя данные с данными главного компьютера и на твоих глазах отправляет карточку в утилизатор. Потом тебя проводят в святая святых. Служитель вставляет ключ в одну из замочных скважин сейфа, ты вставляешь свой ключ в другую…

Ключ!..

Серега что-то говорил о ключе! О каком-то ключе к долголетию. «Я, братан, такой ключ подобрал!..»

Ну да, ключ к долголетию…

Кажется, Серега, и впрямь его подобрал… Только не к добру, как оказалось…

Валентин издали наблюдал за водителем «семерки». Молод, поджар, руки в тонких перчатках, рубашка свежая. Правда, в движениях, даже в том, как он вдруг быстро и хищно поворачивал голову, проскальзывало что-то необычное.

Валентин так и не понял – что?

Но – ключ…

Ключ к долголетию…

Пожить в тени баобабов…

«Семерка» лихо выкатила на трассу Киль – Гамбург.

Хунгер замолчал, только иногда беззвучно шевелил губами. Странно получается… Серьезный банк, серьезные клиенты… Этот Гена, обидевший его, вышел из банка с сумкой, заметно потяжелевшей… Странно, странно… Почему этим интересуется Валентин?…

Трасса Киль – Гамбург.

– Нам по пути, – благодушно пропыхтел Хунгер, глянув на Валентина.

Но что-то его смущало.

– Валя, кто они, эти люди?

– Я сам мало их знаю.

– Валя, – все так же благодушно, но с серьезным интересом в голосе пропыхтел Хунгер: – Ты это… Не обижайся… Ты не из КГБ?…

Валентин засмеялся:

– С чего ты взял? Разве я похож на человека из КГБ?

– А какие они?

Валентин пожал плечами.

– Я читал о России… – сказал Хунгер, опять с тем же сомнением в голосе. – Очень необычная страна…

И повторил:

– Ты, значит, не из КГБ?

– Нет.

– Тогда зачем мы едем за этими людьми?

Зачем?…

Валентин упрямо наклонил голову.

Не скажешь, не объяснишь… Как объяснить томящее непонятное чувство большой опасности… Брат Серега… Анечка… Этот неудачливый Шварц из Липецка… Несчастная дежурная по этажу… Крематорий… Скотина Хисаич… Виктор Сергеевич… Разве объяснишь такое?… Разве объяснишь что-нибудь даже про тот же неведомый «Пульс» и, уж тем более, про какое-то неведомое Дело… Он сам ничего не знает…

Но отвечать надо было.

Валентин решил не врать.

– Эти люди, Ёха, убили моего брата.

– Майн готт! – испуганно перекрестился Хунгер. – Но они клиенты серьезного банка!

– Они и меня пытались убить, Ёха.

– Майн готт! – потрясенно повторил Хунгер.

И спросил:

– Ты из милиции?

– Нет.

– Тогда я совсем ничего не понимаю. Почему нам прямо сейчас не обратиться в полицию? Мы находимся в свободной стране.

– У меня нет никаких доказательств, Ёха.

– Доказательствами займется полиция. У нас хорошая полиция. На нашу полицию, валя, можно положиться.

Валентин покачал головой.

– Почему ты молчишь?

– Я не верю, Ёха, ни вашей полиции, ни нашей милиции, ни нашему КГБ.

– Майн готт! Почему так?

Валентин низко пригнул голову. Сделал вид, что прикуривает.

На хорошей скорости обойдя БМВ Хунгера, по шоссе пронесся сияющий чернильно черный микроавтобус счастливого Коляки. Пристроился в хвост к «семерке».

Нагнал!

Хунгер неожиданно свернул на обочину.

За узкими высокими ветлами, издали похожими на зеленый медленный взрыв, высоко взметнувший их длинные ветви, возникла серая бетонная стена. За нею виднелась плоская черепичная крыша длинного приземистого здания. Все это было увенчано двумя огромными кирпичными трубами, из которых не поднималось ни колечка дыма.

– Приехали, – удовлетворенно заметил Хунгер.

– Почему приехали? – удивился Валентин.

– Тупик. Дальше дороги нет. Если мы подъедем к воротам этого учреждения, нас увидят. Мы приехали, Валя. Дальше нельзя. Видишь указатель? Если наш указатель утверждает, что впереди тупик, значит, впереди действительно тупик. У нас всегда так.

– А что это за учреждение?

– «Карл-Хайнц Хольман».

– А понятнее?

– Похоронное бюро.

– Похоронное бюро!?

Хунгер недоуменно пожал толстыми плечами:

– Люди смертны, Валя. Это нужное заведение. Эти люди, за которыми мы увязались, въехали во двор похоронного бюро. Мы не можем поступить так же. Возникнут вопросы.

Похоронное бюро.

Валентин вспомнил: у него в кармане телеграмма, адресованная Николаю Петровичу. Его секретарша просила передать телеграмму из рук в руки. А он совершенно забыл о телеграмме.

Валентин вытащил бланк и попросил:

– Ёха, переведи.

– «Комбинат спецобслуживания. Господину Шадрину, – перевел Хунгер. – В соответствии с заключенным соглашением подтверждаем возможность принять представителей для перевозки в Санкт-Петербург тела скончавшегося в Германии гражданина России Уткина. Карл-Хайнц Хольман».

Точное попадание.

Уткин…

Сема Уткин, тот самый Сема, народный маршал, о котором не раз рассказывал Серега и с которым он собирался в командировку за кордон… Возможно, что и ключ к долголетию Серега подбирал вместе с народным маршалом. Возможно, что и пожить в тени баобабов они мечтали вместе… Вполне, вполне возможно, судя по их неожиданной и весьма преждевременной смерти… Она-то, смерть, наконец, и связала их окончательно…

Валентин поежился.

Серьезный банк… Большое Дело… Крематорий… Теперь похоронное бюро… Ему ли докапываться до скрытых связей?…

Он остро почувствовал свою беспомощность.

– Что теперь? – спросил Хунгер.

– Ёха, ты мне веришь?

Хунгер ухмыльнулся, утирая платком багровую шею:

– Ты чемпион.

– Тогда подожди. Подожди совсем немного. Это важно. Я уверен, что ждать нам придется совсем немного. Паром вечером уходит обратно в Питер, эти люди обязательно должны вернуться в Питер этим же паромом. Они не могут пробыть в похоронном бюро долго. Давай подождем. Похоронное бюро не ресторан. Очень скоро они отправятся обратно в порт.

Хунгер добродушно хохотнул:

– С тобой никогда не скушно, Валя.

И подтвердил:

– Я же сказал, что нам по дороге. У меня еще есть время. Раз это тебе нужно, мы подождем.

И похлопал Валентина по спине:

– Жаль, Валя, я тогда не добрался до тебя в Осло!..

«Карл-Хайнц Хольман»: Похоронное бюро

«Семерка» цвета мокрого асфальта тормознула за металлическими коваными воротами, за «семеркой» осторожно вкатился в просторный пустынный двор чернильно-черный микроавтобус Коляки.

– Поосторожнее, чурка!

Коляка нервничал.

На турка, подметающего двор аккуратной метлой, похожей больше на весло, чем на метлу, Коляка мог бы и не кричать. Обыкновенный спокойный турок-мусорщик с метлой в руках, украшенной номером. К тому же турок все равно не понимал ни слова по-русски, только улыбнулся искательно.

Это и нужно было Коляке.

Он хотел не просто оправдаться за опоздание, он хотел выказать Николаю Петровичу свою полную преданность.

– Видите, Николай Петрович? Чурка он и есть чурка. Совсем не понимает никаких человеческих слов.

Николай Петрович улыбнулся.

Таких, как его Коляка, тысячи. Таких, как его Коляка, сотни и сотни тысяч. Если быть точным, таких, как Коляка, в России миллионы. Что им прикажут, то они и сделают. Совсем как этот турок. Правда, в отличие от приученного к порядку турка, хорошо выпестованного немецкими хозяевами, такие работнички, как Коляка, а таких в России большинство, если их не проконтролировать, могут и оплошать. А турок…

Что турок?…

Турок, в отличие от Коляки, всегда аккуратен, он знает свое дело. Турку есть за что держаться. Хотя бы за ручку этой своей пронумерованной метлы, похожей больше на весло. В отличие от Коляки, родившегося в бардаке, живущему в бардаке и привыкшему к каждодневному бардаку, поскольку ничего другого он никогда не видел, этот турок отлично понимает, что может существовать только при немецком порядке.

Николай Петрович вдруг вспомнил известный стишок из школьной хрестоматии.

Юрий Владимирович, бывший шеф Николая Петровича, человек, которого за глаза так и звали – Большой Шеф, был человеком неординарным. Карая поэтов за их глупые диссидентские штучки, порой весьма жестоко карая, награждая их психушками и высылками, он, как бы по закону компенсации, любил поэзию. Искренне любил. Более того, сам писал стихи. В госбезопасности это хорошо знали. Считалось приличным и даже правомерным шикнуть к случаю в неофициальной обстановке, припомнить что-нибудь этакое. Глядя на других, не желая выделяться, выглядеть белой вороной, Николай Петрович тоже проштудировал хрестоматию для педвузов. Чем он хуже других?

Да немцы тароваты,
им ведом мрак и свет.
Россия же богата,
порядка только нет…

Глупо, но, в принципе, верно.

Даже ох как верно!

Порядок!

Вот чего не хватает России.

Именно большого порядка не хватает России. И всегда, видимо, не хватало.

Вот живем, подумал Николай Петрович, мучаемся, горбимся, потихонечку научаемся хорошему, доброму, наводим какой-то уют в общественной и в семейной жизни, и вдруг трах, как наводнение – все смыло! Вопли, сопли, какие-то баррикады, митинги!

Как в августе.

Он задумался.

Столько шуму, а какой толк?

Ну, подавили танками пацанов, ну, поорали, попрыгали, ну, послушали известного виолончелиста, ну, наконец, заселили «Матросскую тишину».

А дальше?…

Вон Коляку спроси, он прямо так и скажет, а идите вы все подальше со своими идеями! И найдет подходящую идиому. А идите вы, дескать, все подальше с вашими баррикадами и с вашими митингами! Дайте ему, простому хорошему человеку Коляке, пожить именно как простому хорошему человеку! Дайте ему хоть немного пожить спокойно, в свое удовольствие, без всяких этих шумных митингов и баррикад. Дайте ему хоть немного пожить с полным и ясным пониманием того, что день светел, погода устойчива, небо ясно, достаток в доме есть, и что ни с каких баррикад никто и ничто ему не грозит, и даже старость, как это и должно быть, вполне обеспечена.

Николай Петрович вздохнул.

Ох, вздохнул он. Ох, боюсь, не доживет Коляка до старости…

Даже Серега Кудимов не дожил, вздохнул Николай Петрович, а Серега, в отличие от Коляки, был не дурак. Серега Кудимов многое понимал, многое видел. Потому и не дожил до старости… А верный Хисаич не дожил до старости потому, что рано успокоился. Вдруг показалось, наверное, Хисаичу, что он не остановим, как танк, что он безгрешен, ну прямо как Громовержец. Так ему, наверное, показалось и он тут же сломал шею… Ну, а Игорек не дожил потому, что злоба его замучила. Злоба и ненависть. Отличный прицел, крепкая рука, такому Игорьку работать бы и работать на большое Дело… Игорек, собственно, и работал, если бы не этот, черт его знает откуда взявшийся бык…

Быка, впрочем, не жалко.

Игорек тоже заслужил свое.

А вот Хисаича жаль. Был он прост. Был он верен. Это в Игорьке всегда чувствовалась какая-то червоточинка. Похоже, Игорек с детства задумывался над чем-то таким. Папа виноват, конечно. Давал сынку не те книжки. Нет, чтобы ограничить мир Игорька волшебными строками Некрасова, Фета или Никитина… Нет, чтобы мальчишка вчитывался внимательно в «Историю Пугачева» и в «Капитанскую дочку»… Вывалил перед мальчишкой все мировое дерьмо, все грязные фантазии этих бесчисленных мировых извращенцев… Верлен, Бодлер, Рембо, Гумилев, Сологуб… Говоря, Верлен употреблял наркотики. Говорят, Рембо занимался работорговлей. Говорят, что всегда пьяный Бодлер выводил на прогулку вместо собаки морского омара на поводке.

Куда такое годится?

Вот и вырос Игорек крысенком. Щерит зубы на собственное отражение в зеркале.

Подумать только, ужаснулся Николай Петрович, Игорек огрызается даже на меня! Не на Коляку там, не на Гену, а на меня! На шефа!

Ладно, усмехнулся Николай Петрович, правильнее теперь сказать – огрызался. Теперь уж точно, так правильнее сказать – огрызался. Мир его праху. Пухом ему земля.

Твердо решил: вернусь, сменю всю команду.

Коляка ворует, Дима в наглую развязал, нюхает, Виктор Сергеевич стал медлителен, часто задумывается о собственном огородике. Дача, видите ли, у него в Бернгардовке… Нюх потеряли… Вкус к движению потеряли… У каждого появился какой-то собственный интерес…

Всех сменю.

Николай Петрович с удовольствием развел руками, вдохнул спокойный чистый воздух Германии. Подобрев, глянул на Коляку:

– Почему запоздал?

– Да, Николай Петрович, – задергался, заюлил Коляка. – Вы же знаете… Тут кого ни возьми, все только и думают о придирках… – Коляка обвел рукой горизонт, видимо, имея в виду всю Германию. – То на таможне придерутся, то на дороге… Ну все у них поперек, все не по-человечески… К заправке подъезжаю, ни одного человека. Вообще ни одного! Ну, думаю, наверное, не работают, наверное, бастуют против собственных капиталистов. Понятно, попер искать другую заправку. А у них, оказывается, везде пуст