/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Остров и окрестные рассказы

Горан Петрович

Введите сюда краткую аннотацию

Горан Петрович

Остров и окрестные рассказы

ОСТРОВ И ОКРЕСТНЫЕ РАССКАЗЫ

ШЕСТЬ ЛИСТИКОВ БЕССМЕРТНИКА

Вот уж и правда, каких только обычаев нет на белом свете

Мы сидели во дворе и тщательно расчесывали густые солнечные лучи, чтобы они не сожгли наш сад, как тут в воротах появился запыхавшийся мужчина в городском невнятно однотонном костюме. Мы сразу увидели, что это чужак. Во-первых, его никто не знал, а кроме того, штанины у него были мокрыми до колен: по узкому бревну над ручьем умели пройти только местные.

— Почему вы не сделаете мост? — спросил он, не поздоровавшись.

— По правде сказать, ни к чему нам это, ручей чистый, — ответил дед, предлагая ему место на скамейке.

Гость сверкнул глазами и сел. Бабушка протянула ему три запутанные солнечные пряди, чтобы и он занялся расчесыванием, ведь за делом и разговор лучше идет. Но по тому, как он пожал плечами, было видно, что он понятия не имеет, что с этим делать.

— Неужели вы никогда не расчесывали солнечные лучи? — спросила мать, изрядно удивленная.

— Нет, — ответил чужак.

— Простите, а как же вы тогда защищаетесь от жары? — теперь удивился отец.

— Вот так, — сказал незнакомец и вытащил из своей сумки пластмассовый веер такого же цвета, как его скучный костюм.

— Боже милостивый, вот уж и правда, каких только обычаев нет на белом свете! — перекрестилась бабушка.

Чудовищное приспособление

Пришелец был коммивояжером. Об этом он сообщил нам таким важным тоном, что сразу стало ясно: речь пойдет о делах, несомненно, не стоящих особого внимания. Тем не менее мы не стали показывать ему нашего сочувствия, ведь многие люди просто вынуждены заниматься бог знает чем.

— Я хотел бы предложить вам план дома, — сказал он, после того как отдал должное угощению — меду и свежей воде.

— Похоже, ваши глаза не поспевают за ногами: еще с горы видно, что дом у нас уже есть, — ответил дед. — Жаль ваших намокших штанин, но план нам никак не нужен, и, обратите внимание на зрение, дом у нас есть. Вот сейчас ваша тень опирается как раз на него.

— Не-ет, вы меня не поняли, — широко обмахивался веером чужак. — Я хотел бы предложить вам план большого дома, этажа на три, с несколькими балконами, с аккуратными медными водостоками на всех углах.

— Ну да, и чтобы каждую ночь вокруг нас в трубах бурлил мрак! Зря стараетесь! Даже если бы нам был нужен дом побольше, у нас все равно нет денег, чтобы купить ваш план, — вмешалась бабушка. — И прошу вас, не размахивайте так этим вашим чудовищным приспособлением, вы разгоните наш самый лучший воздух!

— Простите, — лишь на мгновение отступил чужак. — Но имейте в виду, хозяйка, я план не продаю. В обмен на него я согласился бы принять всего несколько узоров, которых у вас, как я заметил, имеется предостаточно...

— О каких это вы узорах?! — резко спросила бабушка, немного раздосадованная тем, что в сторону сада от нее улизнул один нерасчесанный сноп солнечных лучей.

— Об узорах на полотенцах, рубахах, дверных косяках, платках, прялке, безрукавках — да на чем угодно! То, на чем они нарисованы, вырезаны или вышиты, остается вашей собственностью. По-моему, сделка честная.

— И как, по-вашему, мы должны снимать оттуда узоры? — подключилась к разговору мать.

—Да вот так! — сказал чужак, встал со скамьи и приподнял тканую дорожку, на которой до этого сидел.

Нам не приходилось столь сильно изумляться еще с прошлого года, когда в ручье мы наткнулись на безбородую обезьяну-ревуна. Гость с силой тряхнул дорожку, и с нее на землю попадали букеты вышитых полевых цветов.

— Вам план, мне узоры, — улыбался он, извлекая свернутый трубочкой листок бумаги и торопливо запихивая в сумку опавшие стебельки, лепестки и травинки цвета позднего апреля.

— Погубил мою самую любимую дорожку! — первой опомнилась бабушка, но от незнакомца осталась только пыль, причудливыми узорами клубящаяся над проселочной дорогой.

Облако село на мель над нашим двором

В то лето засуха многим уполовинила сады. Люди больше не придавали значения расчесыванию солнечных лучей, и растения пригнулись к земле под тяжестью каждодневной, многослойной жары. Чужак наведался в каждый двор. У одних он взял кудреватую лозу с прялки, у других виноградную гроздь, выведенную на дверном косяке, у третьих завитки узоров с платка, у четвертых колоски с суконной куртки, у пятых павлинью пару со спинки кровати... И каждому дал взамен план дома. Наши бабушка и дед сказали:

— Большой дом нам не нужен. В нем можно потеряться. Кроме того, единственная лестница, на которую мы согласимся шагнуть, это та, что ведет к вратам нашего доброго Господа!

— Но ваши комнаты могут быть на первом этаже, — предложила мать, и на эту мель над нашим двором село первое сумрачное облако.

В тот же вечер бабушка, вопреки всем обычаям, дожидалась полночи во дворе.

— Хочу впрок наглядеться на звезды: скоро здесь будет слишком много тени, — объяснила она.

Спустя всего одну ночь после этих слов дедушка оплел лунным светом несколько самых крупных снов. Получились круглые корзины, и он подвесил их на чердачную балку, так высоко, как мог дотянуться, за пределами досягаемости чумы и остальных бродяг. Он тоже считал, что приближаются облачные дни.

— Пригодится, когда от яви разболится голова, — шепнул он в маленький кармашек на своей жилетке, где хранил список самых важных предметов.

Высота небес измельчала

Когда в начале осени мы заготавливали на зиму полные банки зрелого солнца, чужак появился снова. Вниз по его штанинам стекала вода, а по лицу — довольно сильное удивление. Ну воду-то мы узнали сразу, он опять свалился с бревна, перекинутого над нашим ручьем. Удивление происходило от недоумения: почему мы до сих пор не начали строить новый дом? На этот раз вместо веера он вытащил из сумки предложение обеспечить нас строительными материалами.

— Разумеется, в обмен на узоры! — закончил он, алчно уставившись на дедушкины чулки, расшитые дикими гиацинтами и травинками.

— Прочь! Не продается! — насупилась бабушка и воинственно вытерла о передник позолоченные октябрьским светом руки.

— Тогда за узоры с кувшина для воды! — чужак перевел взгляд на ритмично чередующиеся красные, синие и зеленые полоски.

— А этого хватит? — поддался обману отец.

— Для начала — да! — ответил чужак и довольно потер руки.

Так же как слой за слоем оседает в тихих заводях ил, наслаивались друг на друга облака во все более мелевшей высоте над нашим двором. Бабушка с дедушкой закатали банки с солнечными лучами. Тени мы на зиму не оставляли. В пищу они не годятся, да и смотреть на них приятного мало.

Новые тени появлялись быстрее, чем успеешь моргнуть

К счастью, зима была мягкой. Строительный материал поступал. Чужак доставлял кирпич за кирпичом, черепицу за черепицей, брус за брусом... В своей сумке он уносил узор за узором с наших вещей. С началом весны мы взялись за строительство нового большого дома. Той весной вообще никто не занимался сбором беспорядочно разбросанных солнечных лучей. Редкий свет увядал без всякой пользы. Было ясно, что сады не смогут хорошо плодоносить. Новые тени появлялись быстрее, чем успеешь моргнуть, с такой же устрашающей быстротой, с какой все вокруг возводили свои огромные домища.

Бабушка и дедушка пытались спасти положение. Они бродили по окрестностям, взбирались на горы и холмы, находили и собирали рассыпанные стебли солнца, охапками переносили свет к нам в сад.

— Хоть бы ненадолго кто-нибудь спустился с лесов. Чем выше постройка, тем больше продувает сквозняками разум. Без узоров все так уныло. В унылых домах унылые жизни. В унылых жизнях унылые души... — горевали они.

Но мать с отцом они не могли не любить. Для нового жилья даже отдали им дикие гиацинты и травинки с дедушкиных чулок. Когда первая ночь показала, что в доме плохо спится из-за холодной и пустой бессонницы, они принесли с чердака и положили всем в изголовья сны, оплетенные теплым лунным светом.

Шестой лист

Когда село осталось без узоров, чужак наконец-то высушил свои штанины, запаковал сумки и отбыл, оставив после себя сплошное однообразие. Вся разница между домами была только в степени их недостроенности.

Так же как и в то лето, когда мы расчесывали солнечные лучи, сидели мы во дворе, но теперь под толстыми облаками, да еще и в тени огромного дома и без всякого дела.

— Обманул он нас, — кратко констатировал отец.

А чего можно было от него ждать, после того как он предложил построить мост через чистый ручей, — добавил дедушка.

Мать запричитала.

— Не плачь в тени, это опасно, на ресницах мох прорастет. — Бабушка коснулась маминого плеча. — Возьми, вытри глаза. Я сберегла один платок, вышитый листочками бессмертника.

Когда мать утерла слезы, дедушка повернулся ко мне:

— Что-то вся сила моя застряла в пояснице, а ты помоложе, беги-ка, положи платок в сундук вместе с остальными вещами, может, узор бессмертника примется и на них.

Я собрал все полотенца, кувшины, передники, чулки, пояса, рубахи, жилеты, дорожки, наволочки и прялки. Перед тем как закрыть крышку сундука, я положил рядом с платком, на котором были вышиты бессмертники, шесть листов белой бумаги.

ТРОСТИНКА

Гость в дом — соль в ступу

Створки ворот были открыты настежь. Я знал, что открыли их еще на заре. Для верности, чтобы путники, не дай бог, не прошли мимо, да к тому же, как это делали хозяева в старые времена, три раза бросили через левое плечо ключ, а через правое семь раз громко проговорили:

— Гость в дом — соль в ступу!

После поцелуев отец и мать выложили на стол во дворе гостинцы и любопытство. Бабушка вынесла зазолотившийся мед и веночки из свежих поклонов и приветов. Ведра скользнули в глубину колодца. Проделав обратный путь, они неохотно, с визгом и препирательствами, расстались с плещущейся водой. Цыплята рассыпались во все стороны, чтобы разнести весть о приезжих. Кот соскользнул со скамейки. Дедушка взял меня за руку и повел в сторону. Расспросов из города он не любил, а меда не брал в рот еще с того времени, когда дорожные рабочие проложили к нам шоссе — прямо через самую богатую цветами поляну.

Так что мы сидели теперь под большим стогом утреннего света и поглядывали друг на друга. Я на него — широко раскрытыми глазами. Он на меня — прижмуренно. Так же как и всегда, когда он готовился к разговору, дедушка протянул руку, ловко вытащил из стога небольшой лучик, сломал его посередине, половину дал мне, а вторую небрежно сунул в уголок собственного рта.

— В этом году немного горчит, — всегда одинаково начинал он, прикусывая лучик, сверкнувший в его зубах.

— Горькое лето? — важно спрашивал я, горя нетерпением показать, насколько я вырос с прошлой нашей встречи.

— Сухо, — дедушка был скуп на слова.

— Сухо, сухо, — с еще большей важностью соглашался я, грызя соломинку утреннего света.

Расспросы и разговоры, дедушка очень громко прихлебывал молоко

За завтраком мы угощали друг друга каждый своим. Мамины расспросы крошились по столу. Бабушкины похрустывающие новости сияли, соревнуясь ароматом с еще теплым хлебом. Дедушка молчал, но зато очень громко прихлебывал холодное молоко. Бабушка искоса укоризненно поглядывала на него. Но он не обращал на это внимания. Отец целиком посвятил себя своему любимому сыру. Я пытался сосчитать, столько ли волосков побелело на голове у дедушки, сколько стыдливо затемнилось над моей верхней губой.

— Как твои дела, мама? — спросила мать бабушку.

— Слава Богу, хорошо, — ответила та, поправляя платок, а я заподозрил, что под ним она держит свернутые трубочкой слова. — Правда, бессонница меня мучит.

— Может, в следующем году мы купим новую машину, — похвалилась мать.

— В прошлом году умер последний здухач в нашем селе, — новость была и у бабушки.

— Тучегон?! — оторвался от сыра отец. — Сейчас, в конце тысячелетия?! Видно, он был очень старый. Удивительно, что он столько прожил!

— Здухач — это человек, у которого под мышками растут крылышки, — повернулась ко мне бабушка. — Крылья эти маленькие, но от них большая польза. Он охранял посевы от града. Ты был еще маленький и не помнишь, но когда на село надвигалась черная туча, он выдирал с корнем развесистый дуб, взлетал в небо и этим дубом подчистую выметал всю тучу. Оставалось только небо! А что теперь будет, не знаем. И очень боимся за урожай!

— А почему бы против града не попробовать ракеты? — предложил отец.

Бабушка с сожалением рассмотрела его вопрос со всех сторон и, оценив как неуместный, отвергла презрительным жестом:

— Глупости все это! Сам подумай! Неужели не знаешь, что хорошего тучегона ничем не заменишь!

Дедушка очень громко хлебнул молока.

Вот, значит, как

После завтрака мать и бабушка застелили стол чистотой, на середину, для пчел, положили разрезанную пополам грушу и пошли в дом осматривать шкаф с венчальной одеждой. Мать обещала кому-то в городе привезти образчики вышивки. Отец решил размять ноги и направился к фруктовому саду, где ему пришлось еще раз изумиться: и почему это дедушка упорно отказывается посадить новейший сорт яблони? Мы с дедушкой вернулись к стогу теперь уже почти полуденного света.

Опять держа в зубах соломинки солнечных лучей, мы продолжили разговор с того самого моста, на котором его прервал завтрак.

— Сухо, сухо, — сказал я, покусывая лучик.

— Сухо, но главная беда даже не в этом, — вздохнул дедушка, и что-то скрипнуло у него в груди.

Я молчал и терпеливо ждал. Знал, что вскоре разговор потихоньку сдвинется с места.

—    Уровень яви опасно поднялся, это видно по сосне, — начал дедушка.

Краем глаза я смерил дерево, которое, по преданию, выросло из семени, занесенного ветром, поднявшимся в тот момент, когда здесь проскакал верхом один из героев нашего прошлого. В нескольких добрых высотах над нашими головами я заметил красную шерстяную нитку, которой дедушка отмечал состояние яви.

— Значит ли это, что мы очень глубоко под уровнем сна? — озабоченно осведомился я.

— Глубоко как никогда, — тяжело вздохнул дедушка. — Настолько далеко от поверхности, что еще с твоего прошлогоднего приезда я дышу через полую тростинку длиной в четыре сажени.

— Тростинку?! Какую тростинку?! Где у тебя тростинка?! — я опутал дедушку взглядами.

— Я же тебе говорю, полую тростинку, толщиной в палец, длиной в четыре сажени, главное — невидимую глазу!

— А я?! — всполошился я. — А мне что, задохнуться в яви, без тростинки?!

— Неужели ты запрятал свою храбрость в погреб? Какой позор! Если ты не хочешь, чтобы она превратилась в подгнивший кукурузный початок, скорее вытаскивай ее оттуда! Главное, не бойся, с тобой явь не справится так легко, как с нами, стариками! — дедушка ободряюще пытался стряхнуть с моих плеч страх.

— А что будет с бабушкой? У нее тоже есть тростинка? — Я еще не был полностью уверен и нашей безопасности.

— Бабушка?! — Дедушка даже пальцем указал на свои слова, должно быть, желая подчеркнуть их значение. — Она в яви ориентируется, как чибис в воде. Ей опасен сон. Поэтому она и не спит мочи напролет. Призраком бродит до самого утра. Говорит, бессонница, но я-то знаю, в чем дело. В этом доме от такого количества яви задыхаюсь один я! Иначе говоря, если бы я не дышал через тростинку, такую высокую, что ее хватает до сна, мне бы не поздоровилось!

— Вот, значит, как, — сказал я и снова поднял глаза на сосну.

Знак, отмечающий уровень яви, — красная шерстяная нитка, закрепленная на коре старого дерева, — напоминал петлю-удавку, которая угрожающе покачивается и необратимо, вдох за вдохом, затягивается на шеях наших жизней.

С такой высоты и о траву можно сломать все ребра

Обед представлял собой разбухший завтрак. Снова главным блюдом стали расспросы и разговоры. В придачу были поданы овощной суп и фаршированные кабачки. Дедушка очень громко прихлебывал суп. На самом деле только остальные думали, что он прихлебывает суп так же, как утреннее молоко, а я-то знал, что это он через тростинку вдыхает сон. Похоже, уровень яви поднялся еще на одну высоту.

— Не хлюпай так громко, места для разговора не остается, — бабушка даже отважилась вслух попенять ему.

— Ты что-то сказала? — спросил дедушка.

— В последнее время он странно себя ведет, — обратилась бабушка к отцу. — Сам видишь, я не выдумываю, а в начале лета застала его, когда он залез на старую сосну. А что, если бы он оттуда свалился? С такой высоты и о траву можно сломать все ребра!

— Чтобы я да упал с дерева?! — обиделся дедушка.

— Неужели ты действительно полез на дерево? — изумился отец, а мать разволновалась.

— Да, — дедушка отрывисто хлебнул супа.

— И? Что ты хотел там найти? — отец положил ложку, а мать продолжала волноваться.

Дедушка осмотрел каждого особым медленным взглядом. Если прислушаться, можно было услышать, как где-то в глубине груди он с шуршанием разворачивает свою тайну, потом вдруг передумывает и начинает тайком ее заворачивать, чтобы тут же снова передумать и у всех на глазах развернуть то, что хранил в себе.

— Я там искал место, которого достигает явь и откуда простирается сон! — ответил он наконец решительным тоном. — Раньше явь едва доходила мне до колен. Сейчас она затопила все расположенные в низине части села. И все соседнее село. А так как мы толком не заботились о насыпи, то вообще чудо, что она еще хоть как-то держит. Должен вам сказать, оттуда, с сосны, дело выглядит совсем невесело. Нам грозит паводок!

— Паводок?! — искренне изумился отец.

— Наводнение! — подтвердил дед. — Мы все потонем!

— Я ничего такого не чувствую, — не переставал изумляться отец.

— Это потому, что ты в городе уже привык к яви. Честно говоря, вас двоих я уже давно считаю утопленниками! — заявил дедушка.

— Оборони, Господь! А ну вставай из-за стола! Поднимайся со своего места! Что ты несешь, горюшко ты мое! — Бабушка старалась осенить крестом каждое его слово.

— Не причитай, не причитай, поздно, не поможешь, утопленники они, с тех самых пор, как уехали отсюда, — спокойно ответил дедушка.

Потом он на мгновение приподнялся со своего места. Только затем, чтобы стоя добавить:

— Ну что ж, это тоже жизнь, можно и так влачить свои дни!

Повисла мучительная тишина. Отец неуверенно улыбнулся. Несколько раз повернулся, то вправо, то влево, словно ища выход, хотя обедали мы во дворе. Наконец взял себя в руки и с видимым облегчением выдохнул:

— Метафора.

— Может, ты стал плохо видеть? Прости, но я здоров как бык. — Дедушка гордо выпрямился и ударил себя кулаком в грудь.

До конца обеда к расспросам никто даже не притронулся. То, что от них осталось, бабушка осторожно собрала и спрятала до одиноких зимних дней. Она казалась мне похожей на маленькую птичку, может быть на чибиса, которому крохи нашего внимания помогают прокормиться и выжить до нашего следующего приезда.

Отсюда прекрасно видно положение дел

Пока бабушка расспрашивала отца и мать, что это за болезнь такая — метафора, и насколько она опасна, мы с дедушкой отправились побродить. И, разумеется, по пути грызли соломинки послеполуденного света.

Тропинка, ведущая к горе, лениво извивалась. Воздух редел. Тяжесть, которую я чувствовал вокруг горла, спустилась до поясницы, а когда мы поднялись на лесную поляну, сползла до самых колен.

— Отсюда прекрасно видно положение дел, — взмахом руки дедушка указал на долину. — Явь натекает сюда главным образом по дороге.

Действительно, с этого места, с лесной поляны, главная деревенская дорога, проложенная напрямик через поля и луга, выглядела как промоина, по которой неудержимо несется стремительный поток яви, готовый опрокинуть все, что окажется на его пути. В безопасности оставалось только то, что располагалось довольно высоко, вне досягаемости взбесившегося потока.

Граница проходила по середине соседней горы. Внизу буковая роща поредела, местами даже засохла. Вверху она зеленела — я готов был поклясться, что на месте был каждый листик. Вообще, все находящееся над линией соприкосновения сна и яви выглядело более полным. Небо было ясным. Горы купались в синеве, словно утесы в море. Стаи птиц походили на пену, которая скапливалась то здесь, то там.

Между тем все, что было ниже границы сна и яви, свидетельствовало о полном беспорядке. Не было никакого сомнения: поток яви притащил в некогда прекрасную долину огромное количество совершенно ненужных вещей. Кротовьи горки домов обезобразили поля. Металлические мосты грубо душили ручьи и реку. Ограды исковеркали поверхность земли. Только теперь я ясно понял, что так беспокоило дедушку.

Нога за ногу, мы неохотно пустились в обратный путь. Дедушка сказал:

— Прежде чем мы снова вернемся вниз, вдохни как можно больше сна, хоть на какое-то время тебе хватит.

Я остановился и глубоко вдохнул. Потом зажмурился, задержал дыхание и нырнул.

Бумажный шарик и его содержимое

Когда мы вошли во двор, на столе терпеливо ждала большая корзина с яблоками, кукурузной мукой, орехами, медом, оплетенной бутылкой крепкой ракии, венчиками чеснока против сглаза и стеблем базилика. Все это было прикрыто вышитым крестом полотенцем.

Сумрак накрыл своим покрывалом стога из солнечных лучей. И теперь складывал в копны лунный свет.

— Может, заночуете? — робко предложила бабушка.

— Послезавтра нам на работу, — ответила мать.

— Тогда, конечно, неудобно, — тут же отступилась бабушка.

Дедушка молчал. Если дышишь через полую тростинку, особенно не поговоришь.

— Счастливо оставаться, — улыбнулся отец.

Когда будешь на повороте, у реки, смотри не сворачивай на свет с западной стороны, — напутствовала бабушка. — Это сверкают глаза дракона, говорят, как раз в эти дни он скитается где-то поблизости...

— Поехали, — прошептала мать. — Поехали, пока я не заплакала.

С бабушкой мы расцеловались. С дедушкой пожали друг другу руки. Пока его ладонь сжимала мою, я почувствовал, что он передает мне что-то вроде бумажного шарика. Взглядом он показал наверх, туда, где над явью покачивался сон. Какое-то тайное послание, подумал я и крепко сжал пальцы.

Лишь в двух далях от их дома я решился развернуть этот клочок бумаги. Но там не было ни одной буквы. Только в самой сердцевине бумажных морщин лежало маленькое зернышко — изукрашенное причудливыми узорами семя полого тростника.

Я знал, что там, у нас за спиной, кот снова занял свое место на скамейке, дедушка принялся крест-накрест связывать пучки лунного света, а бабушка с тяжелым сердцем затворяет ведущие во двор ворота.

ЛУНА НАД БЛЮДОМ

Белый хлеб из выдумок

Дедушка обычно говорил про себя, но громко и быстро, а бабушка, наоборот, чаще вслух, но всегда очень тихо и с каким-то особым спокойствием.

— Мужчины не умеют отделять слова от шелухи бахвальства, — так, очень просто, объясняла она причину вообще-то очень сложного различия между мужской и женской манерой разговаривать. — Кроме того, они плохо видят, и к ним так и тянутся, а потом и поселяются рядом с ними навсегда выдумки самого разного толка.

Дедушка как раз в это время снимал с окон легкие дневные занавески и вместо них цеплял вечерние, свежие, темнотканые, — ночь обещала быть с облачной луной, густая, словно сок, выжатый из крупной ежевики. Дела, связанные со сменой света и темноты, он доверял другим неохотно, считая всех нас слишком безответственными для такой важной работы. Он не мог простить нам, что как-то раз, из самой обычной лени, мы оставили ночные занавески висеть на окнах до полудня, отчего стены покрылись непроглядной тьмой в три пальца толщиной, и ему пришлось потратить девять до краев полных ведер известки, чтобы день настал и внутри дома.

— Слышу-слышу! — сказал дедушка, поправляя складки сумерек.

— А разве я погрешила против истины? — усмехнулась бабушка одним уголком губ. — Как  ты хвалился, когда сватался ко мне! И дом-то у тебя с двумя дымниками, и конь-то у тебя прямо арабский скакун, во всем селе второго такого нет, и амбар-то у тебя полнехонек, прямо стены трещат. А потом я увидела: крыша дырявая в двух местах. Правда, из обеих дыр дым идет. Про коня лучше и не вспоминать — с седлом к нему было не подступиться. А амбар действительно оказался полон, но только не кукурузой, а выдумками; кукурузы там было едва ли четыре центнера, да и то, если щедро отвешивать, считая треть за облегченную половину.

— У тебя, видно, память прохудилась, — отмахнулся дедушка. — Кукурузы у нас всегда хватало.

— Да, на кукурузные лепешки. А белый хлеб мы вымешивали из твоих выдумок, — усмехнулась бабушка другим уголком губ.

— Точно, но зато он был нежным, как душа, — не сдавался дедушка.

Бабушка умолкла. То ли ей не хотелось соглашаться, то ли кончился запас усмешек. А может, она вспомнила, что в молодости любила ужинать именно белым хлебом, замешанным на дедушкиных выдумках. Отломишь корочку, откусишь — она сначала хрустнет, а потом тает во рту, как масло... Что же это были за сладкие рассказы! Пчелы едва отрывались от некоторых слов, вдвое отяжелев от наслаждения.

Ветер-вихорь запутался в густой занавеси ночи

— Когда-то давным-давно все сказки жили на краю света. А мир представлял собой большое блюдо, окаймленное узорами легенд и преданий. Позже, когда вселенная начала расширяться и округляться, мир алчно поглотил свои границы, и сейчас на их обрывки можно набрести где угодно, даже очень далеко от окраин, — сообщил мне дедушка той же ночью под большим секретом.

— О! — я широко открыл рот: это было чрезвычайно важное заявление. — Ты точно знаешь?

— А ты сомневаешься? — дед видел меня насквозь. — Проверь сам, пожалуйста; отправляйся в любую сторону и никогда не дойдешь до конца, только растратишь целый моток терпения. Мы разжирели сверх всякой меры. Если тут или там ступишь ногой в рассказ, знай, что это лишь малая часть былого прекрасного обрамления.

— Как это бывает с археологическими находками? — спросил я с таким интересом, словно мы еще не ужинали.

— Вроде того. Ты слышал про Александра Македонского?

— Мы в школе учили... — Я важно выпятил грудь.

— Должно быть, какую-нибудь ерунду, — оборвал меня дедушка. — Ты наверняка не знаешь, что здесь, за горой, скрывается часть границы тогдашнего мира, где он побывал. Пойдем туда завтра, я покажу тебе это необыкновенное место. Оно называется Эхей-двор.

Я долго не мог заснуть. Ветер-вихорь, проникнув в открытое окно, запутался в густой занавеси ночи, и она, надуваясь, непрестанно шелестела. Я пытался представить себе Эхей-двор, и мне он виделся как целое село, покачивающееся на самой границе света, то туда, то сюда. Голова у меня кружилась. Сном я укрылся только тогда, когда наши дома и поля, наша река, горы и леса сначала опасно отяжелели, а потом начали медленно, а затем все быстрее и быстрее падать в темно-синюю бездну.

Обычаи бывают для человека утомительны

— Вставай! — разбудил меня дедушка. — Вставай, я только тебя и жду.

Дедушка боялся, как бы мне не запретили такое далекое путешествие до Эхей-двора, поэтому еще на рассвете приготовил сумку с хлебом, сыром, абрикосами и веселыми приветствиями — на случай встречи в пути с кем-нибудь из родни или просто с добрым человеком. Из дома мы выбирались на цыпочках, неся в руках скрип половиц. Без шума проскочили мы и сквозь двор, перепрыгивая через ту траву, которая особенно шуршала. У ворот обули звуки шагов, но дедушка осмелел лишь тогда, когда мы уже отошли от дома достаточно далеко, а так как без помощи палки он передвигался довольно неуверенно, ему пришлось опереться на разговор:

— Когда Александр Македонский завоевал весь мир, нанес поражение всем своим врагам, поработил целые империи, превратил в своих подданных многие народы, захватил или получил в подарок множество сокровищ и женщин, — так вот, когда он все это сделал, был он еще очень молод, а уже не представлял себе, на нить какой цели нанизывать дни своего будущего. И это привело его в такое горе, что повалился он на постель и горько-горько заплакал.

Я вприпрыжку бежал рядом с дедушкой и воображал, как плачет Александр Македонский, как от его тяжелых всхлипываний вздрагивают купола роскошного дворца и как слуги лихорадочно снуют по покоям и коридорам, затворяя окна, чтобы бесцельно рассыпавшиеся дни владыки не уплыли безвозвратно куда-то за линию горизонта. Воображал, как глашатаи на площадях грозными голосами зачитывали собравшемуся народу указ: коль скоро кто-либо найдет беглый день жизни Александра, то должен без промедления вернуть его во дворец, а если утаит и оставит себе, то будет распят на площади в присутствии толпы. Воображал, как принадлежащие Александру большеглазые красавицы, каждая надеясь на успех, старательно плетут нити для рассыпавшихся дней государя, и всякий раз, когда какая-нибудь из свежесплетенных нитей рвется, становится все яснее, что жизнь такого мужчины нельзя связать в одно целое, тем более нежной женской рукой.

— Со всех концов империи собрались в столицу известные лекари и знахари, — продолжал дедушка. — Между тем, когда они встретились все вместе, их мнения разошлись. Одни говорили, что Александру в глаз залетела соринка, другие утверждали, что он неосторожно засмотрелся на плакун-траву, третьи считали, что, спрыгивая с коня, он вывихнул взгляд, — не буду перечислять дальше все их соображения, потому что это будет топтанием на месте и мы никогда не доберемся до въездных ворот Эхей-двора. Тем более что все равно никому из этих знатоков не удалось исцелить тяжелую болезнь.

— Но хоть слезы-то они ему утирали? — спросил я в надежде, что дедушка ненадолго остановится — он был так увлечен, что я едва поспевал за ним.

— Да, но это совершенно неважно. Беда уже заглядывала прямо в лицо Александру Македонскому. И вот когда у него почти не осталось слез — а без них, и это было известно уже тогда, душа трепещет от засухи, пока совсем не увянет, — в городе появился паломник; он был сухощав, в сандалиях с завязками из корней и трав, в выкрашенной в черный цвет власянице, а весь его необыкновенный облик венчала возвышающаяся над соломенной шляпой ушастая сова. Услышав о страданиях великого полководца, чужестранец тут же назвал причину болезни Александра: он болеет оттого, что завоевал весь мир. То есть оттого, что ему больше нечего завоевывать!

— Значит, не было лекарства, которое бы его спасло, — подумал я вслух, а про себя сказал с сожалением, что, значит, и этой истории скоро придет конец и что удивительно, как это дедушка выбрал такой короткий посох для столь долгого путешествия.

— Да, именно такой слух, что против болезни Александра нет лекарства, тут же пронесся по всей столице, но чужестранец с ушастой совой на голове заявил, что Александр еще не покорил край света. Он покорил весь мир, но только до его границы. Поэтому вот она, та цель, та нить, на которую могут нанизываться его дни, и пусть слуги широко и без опасений распахнут все окна — с этого часа даже ураган не сможет развеять дни жизни Александра.

И действительно, болезнь властелина тут же как рукой сняло. Он бодро вскочил с постели и приказал снабдить всем необходимым огромную армию для похода на прекраснейшее из царств, объемлющее все сущее, как описал Александру Македонскому край света этот паломник. Еще Александр пожелал богато одарить чужестранца, но тот уже исчез. В покое, где он останавливался, нашли только несколько соломинок, выпавших из его шляпы, и белую кучку дочиста обглоданных мышиных костей.

— И Александр отправился в сторону нашего села? — я замер на месте.

— Нет, не сразу, — продолжал дедушка. — Кроме того, наше село тогда было совсем в другом месте, в восьми днях хода на юг. Это уже потом все перемешалось. Итак, Александр и тьма перепоясанных отвагой молодых всадников и пеших воинов вышли из городских ворот. Сначала они продвигались по длинным дорогам. Потом оказались на землях, где не было ни путей, ни троп, и их вели за собой только сияющие звезды, которые, по мере того как войско уходило все дальше и дальше, становились все крупнее и крупнее. Правда, когда выдавалась облачная ночь, им случалось и заплутать, но они быстро наверстывали упущенное, шли вперед, останавливаясь только для того, чтобы подивиться то одному, то другому чуду, которых тоже становилось тем больше, чем ближе был край света. Каждый день Александр Македонский отсылал в столицу по одному гонцу — там с нетерпением ждали вести об успешном окончании похода... Но что ты скажешь, не пора ли нам немного отдохнуть и подкрепиться? Вон, смотри, какая пышная прохлада, как раз вовремя, пока не натоптали волдырей.

Мы растянулись под огромным дубом. Дедушка достал из сумки хлеб и сыр. Я смотрел по сторонам. Дорога, по которой мы уже давно шли, теперь забралась в лес. Небо было таким чистым, что можно было рассмотреть, какого цвета глаза у диких гусей, плывших в синеве неспешной стаей. Господи, неужели здесь проходил Александр Македонский? Может быть, его отряды останавливались именно на этом месте? Может быть, именно на этом месте его солдаты и он сам подвязывали разболтавшиеся за время долгого пути переметные сумки, наполненные воспоминаниями о доме, надеждами на победу, жаждой прославиться в веках?

Дедушка разделил на двоих абрикосы. Косточки заботливо положил обратно в сумку. Некоторое время изучал взглядом ее содержимое, затем поднял сумку на вытянутой руке, словно прикидывая, сколько она весит. Сказал:

— Обычаи бывают для человека утомительны Ни родни, ни просто доброго человека мы не встретили. Напрасно я тащил столько приветствий.

Роскошная пряжка сияющего обруча красоты

— Теперь пошли, потому что если к нам присоединятся тени, наше движение замедлится, а кроме того, честно говоря, я не знаю, о чем с ними и разговаривать-то, — поднялся дедушка, отряхивая прохладу с коленей и локтей.

— А сколько еще до Эхей-двора? — с готовностью присоединился я к нему, и мне показалось, что я слышу, как позвякивает амуниция готовых продолжить путь воинов.

— Не так уж много, — дедушка сделал первый шаг и снова оперся на свой рассказ: — Итак, когда звезды вместо рассыпанной горсти проса стали размерами напоминать пожелтевшие тыквы, лежащие в синем поле, войско Александра Македонского добралось до края света. Слухи, которые описывали эти места, не были лживыми, просто из-за большой удаленности они несколько выцвели. Это королевство оказалось на целую красоту прекраснее любого из тех, что когда-либо завоевал Александр Македонский. Ручьи, которые с земли впадали в самую его границу с небесным сводом, уносили в небо серебряную чешую рыб, перламутр ракушек и золотые отблески морских коньков. Реки, которые текли в обратном направлении, наполняли землю волнами света. Время от времени какая-нибудь неосторожная птица перелетала границу и там, в ветвях ветров, откладывала яйца, из которых на следующее утро вылуплялись радуги, нежные, как цветочная пыльца...

Теперь я был вынужден уже почти бежать за дедушкой. Полностью погрузившись в рассказ, он не только не обращал на меня внимания, но и оставил далеко за своей спиной тот факт, что он, как и любой другой человек его возраста, не может ходить так быстро. Неожиданно, когда я уже подумал, что теперь пришел и мой черед, что он и меня без сожаления оставит где-нибудь на лесной дороге, дедушка замедлил шаг и подбоченившись остановился, поджидая меня.

— Человеческий разум как глиняный кувшин! Тут же дает трещину, стоит наполнить его алчностью!

У дедушки под ногами, в дорожной пыли, лежали три черепка, осколки какой-то посудины, которая давно позабыла свою форму. Я присел, чтобы вблизи рассмотреть это неопровержимое доказательство дедушкиных слов, но он тут же громким голосом заставил меня подняться:

— Теряешь время! Это не тот сосуд! Я и отсюда вижу: поздний период, грубая работа, близкая к нам по времени. Продолжим наш путь! Александру Македонскому было недостаточно того, что он оказался на краю света, ведь он еще хотел и завоевать его. Поэтому он и остатки его поиска (ведь в столицу было отправлено много гонцов, и никто из них не вернулся) принялись на поиски государя этой чудесной страны с намерением подчинить его. Войско продвигалось нее дальше и дальше, с нетерпением ожидая увидеть очертания крепостных стен и город, который и воображении представал роскошной пряжкой этого сияющего обруча красоты. Сменяли друг друга пейзажи, рождались, вырастали и увядали ветры. Проносились дни, казалось, недавно вылупившиеся радуги уже учились летать, сменяли друг друга ночи, месяцы рождали годы, отбывали и отбывали в столицу гонцы, но нигде не было и следов человеческого жилья, ничто не выдавало присутствия людей. Сомнения начали подкрадываться к приближенным Александра. По склонам гор на воинов скатывалось великое малодушие. На подъемах их все чаще подстерегала усталость. Дорогу преграждало все более серьезное недоверие. Один только Александр оставался упорным, ежедневно отсылая гонцов с добрыми вестями: только неглубокая вода, небольшой холм или легкий перевал отделяют владыку мира от владыки всего сущего.

— Сколько еще до Эхей-двора? — Терпение мое истощилось, лесная дорога превратилась в тропу недостаточно широкую, чтобы разминуться с постоянным и уже утомительным повторением пейзажа.

— Вот, осталась еще только одна извилистая фраза, — ответил дедушка. — Вдруг перед остатками войска, если можно было назвать так самого Александра и его последнего, преданнейшего воина-знаменосца, показался каменный дом, окруженный лужайкой. Александр Македонский приказал воину поспешить в столицу, чтобы сообщить радостную новость. Сам же подтянул подпругу, натянул поводья, конь в ярости встал на дыбы, и последнее расстояние, отделявшее его от цели, рассыпалось во все стороны искрами пыли.

Дворец и властелин на деревянном табурете о трех ножках

За одним из поворотов, когда ничто этого не предвещало, лес вдруг поредел, тени древесных крон остались позади, а перед нами открылась маленькая лесная поляна, залитая солнцем. В центре стояло сложенное из камня небольшое здание, возраст которого не поддавался определению; оно, совершенно очевидно, было давно покинутым, с узором из трещин, без крыши, всего только с четырьмя окнами и узкой дверью.

— Вот мы и пришли! — дедушка адресовал свой гордый возглас маленькому дому.

Мы поспешили вслед за топотом Александрова коня. И пока перед нами раздвигались солнечные лучи и стебельки растений, дедушка взволнованно продолжал рассказ:

— Скромное здание, перед которым очутился Александр Македонский, не походило на дворец, его даже трудно было бы назвать приличной усадьбой. Очень простое, оно разительно отличалось от пышной природы и всех тех чудес, которыми оброс край света. Человек, сидевший на треногом табурете перед домом, тоже не походил на великого государя, в самом лучшем случае это мог быть лесничий или какой-нибудь чудак-отшельник. На нем была простая суконная одежда, волосы его поредели, борода свалялась, только глаза излучали какой-то особый свет, который обычно называют теплым.

Я полностью разделял разочарование Александра Македонского.

Моя твердая уверенность в том, что Эхей-двор никогда не был дворцом, была подобна крепкой дубовой балке, прочно укрепленной и соединяющей прошлое с настоящим. И как я ни старался, я не видел в этом здании ничего, что оправдало бы проделанный нами длинный путь. Так что одно к одному, действительно получалось, что бабушка права: дедушкины истории были родными сестрами небылиц.

— Тот, кто сидел на табурете о трех ножках, тот старик перед домом, это и был владыка края света? — спросил я не без ехидства.

— Именно так, — подтвердил дедушка, не замечая моей иронии. — Именно так он представился Александру Македонскому. Великий военачальник сначала недоверчиво улыбнулся, а потом разразился неукротимым хохотом. Властелин края света в залатанной одежде! Властелин, от которого пахнет так подозрительно, словно он час назад вышел из свинарника! Властелин, который сидит на колченогом табурете! Александр смеялся и смеялся, а старец спокойно наблюдал за ним, нисколько не оскорбленный, — он неспешно прял нить терпения. Наконец гость успокоился и посерьезнел. «Приглашаю тебя в свой дом, ты видел мои владения, посмотри теперь, откуда я ими правлю!» — именно с такими словами обратился хозяин к Александру Македонскому, встав и взяв свой табурет под мышку.

Можешь считать, что ты получил венец славы

Следуя за дедушкой, и я перешагнул через каменный порог Эхей-двора. Скромность здания внутри не уступала непритязательности его внешнего вида. Ветвистые кусты орешника, широкие листья папоротника, полдень, отдыхавший на мху, отвалившиеся от стен куски обтесанного камня, обшарпанный квадрат неба — вот все, что можно было здесь увидеть. Я исподлобья смотрел на дедушку и спрашивал себя, как он сейчас исправит столь малопривлекательную картину.

— И Александр Македонский принял приглашение, — продолжал дедушка. — Так как блеск своих позолоченных доспехов ему пришлось оставить у входа, а в доме старца было мало света, ему удалось рассмотреть только глинобитный пол, деревянную мебель грубой работы, пару шкур на стенах да несколько глиняных кувшинов на крючках. Над потухшим очагом стояла посудина с какой-то простой пищей. «Добро пожаловать!» — произнес старец слишком громко, как всегда разговаривают люди, долго прожившие в одиночестве, а потом жестом пригласил гостя к столу, на который опирался косой столб солнечных лучей, проникавших через единственное открытое окно. Александр Македонский шагнул в сторону приветствия. «Пряжка королевства, которое располагается вдоль края света!» — пояснил старец, когда гость приблизился к столу, заваленному пергаментами и книгами, разнообразными перьями и чернильницами. «Осмотрись, спешить тебе некуда, здесь все три времени в моей власти!» — воскликнул самозваный властелин, вытащил из невидимого кармана кусочек молчания, поставил на пол свой треногий табурет и грузно опустился на него.

Самым подходящим местом для ожидания внутри развалин мне показалась буковая колода, опиравшаяся на два камня. Ящерица, не привыкшая опасаться людей, лениво приподняла отяжелевшие веки и тут же снова погрузилась в сны. Мы с дедушкой сидели и крошили молчание. Муравьи тонкой цепочкой текли по направлению к крошкам, хватали их, тащили куда-то под землю. Вот откуда там, под землей, столько тишины, подумал я. Время то ли остановилось, то ли текло дальше, я не был уверен в своих ощущениях.

— Да! — неожиданно встрепенулся дедушка, муравьи разбежались. — В тех книгах, которые разглядывал Александр, были записаны всевозможные истории о том и о сем, о крылатых конях и жар-птицах, о разливающемся рекой лунном свете и чародеях, о сражениях и юных влюбленных, об источниках с живой водой — чего-чего там только не было! Александр Македонский читал и читал. Властелин края света все делал сам: чистил скребницей крылатых коней, учил летать птенцов жар-птицы, очищал от мрака дельту лунной реки, расчесывал длинные волосы красавицам, служил придворным шутом и мудрецом, кузнецом и ювелиром, был владыкой и подданным... Когда Александр Македонский оторвался от описания мозаик и встал, он с изумлением заметил, что край его плаща касается не глинобитного пола, а великолепного мозаичного покрытия, составленного из кусочков тысяч цветов и оттенков! «Видишь, как я напишу, так и будет!» — сказал правитель края света, поднимаясь со своего табурета. «Твое королевство нельзя завоевать, потому что оно выдуманное, потому что на самом деле оно не существует?» — спросил Александр. «Ох, как ты ошибаешься, не существуют только формы, не имеющие краев! Край — это именно то, что определяет размеры, а значит, и форму существования вещей!» — попытался объяснить старик.

— Мир — это блюдо, окаймленное рассказом, — повторил я давешнее дедушкино заявление.

— Так оно некогда и было, — кивнул он. — Но дай мне закончить. Властелин края света приготовил пир из самых удавшихся ему описаний. Они ели рыбу, которая нерестится где-то в окрестностях Луны, пили вино из винограда, который дозревает на самом отвесном склоне края мира, там, где лоза ближе всего к солнечным лучам. И тут, когда на глазах Александра скромная постройка начала превращаться в дворец с бесчисленным множеством окон и дверей, тишину разорвал крик, раздавшийся во дворе. Хозяин и гость отставили в сторону хрустальные кубки и вышли на крыльцо. Александр Македонский был неприятно удивлен, узнав гонца, которого он еще в первый день военного похода отослал в столицу. Некогда совсем юный отрок, а теперь уже зрелый муж запыхавшись кричал, не покидая седла покрытого пеной коня: «Государь! Государь, наконец-то я вас настиг! Дурные вести! Государь, по империи бродят зловещие слухи о вашей гибели! Назревают беспорядки, среди вельмож начались междоусобицы!» Александр побледнел, схватил свои сверкающие доспехи и хотел было броситься к коню, но старец с табуретом под мышкой опустил руку на его плечо. «Куда ты, Александр? Разве не затем, чтобы завоевать край света, ты пришел сюда? Можешь считать, что ты добыл себе этот венец славы! Гонец, тебе здесь не место, немедленно возвращайся туда, откуда пришел! Расскажи всем, что Александр Македонский остался в королевстве, которое объемлет все сущее в этом мире!»

— Ну, дедушка, это уж ты хватил! — сказал я и, сам не понимая почему, встал, чтобы идти назад. — Может быть, тебе неизвестно, но Александр Македонский умер очень молодым в своей столице!

— А разве я утверждаю что-нибудь другое? — дед по-прежнему сидел на колоде рядом с уснувшей ящерицей. — Ясное дело, что умер, раз он встретил паломника с ушастой совой, сидящей в его шляпе, как в гнезде. После встречи с ним в живых не остался никто, в том числе и Александр Македонский, несмотря на то что правил он всем миром. Кстати, я вот вижу, что ты уже собрался назад, а тебе известно, где находится могила Александра Македонского?

— Нет, — ответил я. — Этого не знает никто.

Дедушка многозначительно молчал. Из травы осторожно высовывались муравьи, высматривая себе добычу — крошки тишины.

— Хей! — воскликнул я. — Ты что, хочешь сказать?..

— Эхей! — то ли ответили стены Эхей-двора, то ли эхом отозвался мой голос, отраженный краями какого-то необъятного пространства.

Муравьи тащили крупные крошки тишины

Действительно, похоже, что очень многое на белом свете было поставлено с ног на голову. Возвращение оказалось несоразмерно коротким. Несмотря на то что, когда мы пустились в обратный путь, начинали сгущаться первые сумерки, возле дома мы оказались в то же самое время дня, стемнело не больше, чем на один шаг.

— Сослужи мне службу, — попросил дедушка, когда мы вошли во двор. — Поменяй сегодня занавески на окнах ты. Выбери какие-нибудь по светлее, без облаков, если можно, с вышитой полной луной.

— Хорошо, — ответил я. — А ты? Что будешь делать ты?

— Просто немного отдохну на скамейке, — ответил он.

Я вошел в дом. Странно, я ступал по полной тишине. Как только бабушке удалось вымести все эти, почти целый век растаскивавшиеся по дому, поскрипывания половиц, усталое дыхание балок, хлопанье ставен, потрескивание штукатурки и потягивание трещин? Кто-то набросил на зеркало в коридоре черный платок. Кто-то оставил открытой дверь в дедушкину комнату. Кто-то, скрестив руки, лежал в гробу на середине стола. Трепещущее пламя восковой свечи освещало лицо умершего, бледное лицо моего дедушки.

— Где ты был? — спросил меня отец, а может быть, и мать — в скорби и голоса, и лица у всех становятся похожими.

— Я был далеко, очень далеко, — сказал я. — Когда это случилось? Как?

— Он вскрикнул: «Эхе-ей!» — заплакала бабушка. — И тут же что-то лопнуло, словно струна порвалась...

— Этого не может быть! Он, как всегда, все выдумал! — Я выбежал из дома.

На скамейке во дворе никого не было, если не считать зеленоватой тени сонной ящерицы. Несколько муравьев тащили в разные стороны крупные крошки тишины. Вдалеке послышалось уханье ушастой совы. Что-то треснуло у меня под ногой. Я нагнулся и увидел соломинку и три белые, дочиста обглоданные мышиные косточки. Муравьи ловко затаскивали под землю молчание. И над всем этим медленно поднималась полная луна.

ИЗ ХРОНИКИ ТАЙНОГО ОБЩЕСТВА

Милану Джокичу

От первой до второй сажени

Была одна сажень мрака, когда мы на цыпочках выбрались из квартиры. К счастью, на лестнице нам никто не встретился. На улице лил непросеянный дождь, повсюду пробивались ростки холода, обвивавшие все вокруг подобно плющу.

Мы шли по пустым улицам, прижимаясь к стенам домов, под зонтом, опущенным так низко, что его тень скрывала наши лица. На перекрестке отдохнули под стрехой, переждали, пока пройдет пара прохожих. Затем спокойно, будто ничего особенного не происходит, свернули налево. Автомобиль на полной скорости заляпал нас грязными плевками луж, но мы сделали вид, что ничего не произошло: привлекать к себе внимание было таким же безумием, как призывать смертельную болезнь. Тьма все толстела, свет высыхал, и мы уже успешно одолели половину пути, ни один взгляд на нас не остановился.

— Ты не стала выключать телевизор? — спросил я жену.

— Конечно нет, — прошептала она. — Пусть думают, что мы дома.

— Остроумно... — Я отважился улыбнуться.

— Тише, — прервала она меня, в ее голосе звучала тревога, а ее ногти впились в мою ладонь.

Навстречу нам двигалась группа людей. Мы опустили головы. Я слышал, как наши сердца трепещут, словно птицы в листьях березы. Деваться было некуда. Неужели нас раскроют вот так, теперь, когда мы почти у цели?! Мы сделали то единственное, что пришло в голову за недостатком времени, — нагнулись и притворились, что завязываем шнурки. Люди прошли мимо, бормоча в ритме капель мелкие слова. Ах, какая прекрасная расстановка обстоятельств, перевязанная ленточкой счастливого исхода, — никто не повернул головы в сторону двоих, с испуганными лицами присевших на корточки.

Достойно упоминания и то, что еще через две улицы мы обогнали скрипачку. Она притворилась, что не заметила нас, мы тоже. Быстрый взмах ресниц сказал все сам за себя, большее было бы неоправданной неосторожностью. Ночь разрослась до второй сажени, дождь сопровождал нас до самых дверей дома художника.

Гул голосов и что сказал каждый в отдельности

— Опаздываете!

— Что случилось?

— Куда вы запропастились?!

— Пожалуйста, садитесь, — пригласил нас хозяин, продолжая укладывать в корзину для пикников кисти, краски, вино, хлеб и склянку с солью.

— Может быть, глоток ореховой настойки? Быстро успокаивает дыхание, согревает и освобождает от страха!

— Не откажусь от рюмочки, — вздохнула моя жена. — У нас произошла небольшая неприятность, нам пришлось завязывать шнурки.

— О да! Этот номер проходит всегда! — рассмеялся актер. — Я пробрался без проблем, по улице шел с таким печальным лицом, как никогда, это было одно из самых удачных моих выступлений.

— И моих тоже, — сказала скрипачка, развернула целый ворох влажных газет и извлекла из них смычок и изящное тело скрипки.

— Остроумное решение! Но прошу вас, что бы не накликать беду, сожгите послед! — раскатисто рассмеялся актер.

— Вам хорошо, у вас все тексты в голове! А журналисту и мне достаточно только карандаша! Но спрятать скрипку! В наши дни это настоящий подвиг, — упрекнул развеселившегося актера поэт.

— Вы не понимаете, речь идет, если можно так выразиться, о костюме! — еще громче рассмеялся актер. — На улице я только что не плакал, сейчас мне нужно снять с себя печаль, чтобы она не приросла к лицу.

— А детей вы не взяли? — спросила моя жена у супруги поэта.

— Они еще маленькие, боимся, где-нибудь проговорятся, — ответила та.

— Спокойно можно было прийти с ними, детям никто никогда не верит, — включилась в разговор и скрипачка.

— Все готово! — художник прикрыл корзину льняной скатертью. — Можно двигаться?

— Идем! — громко воскликнули все мы и встали от рюмок с ореховой настойкой.

У подножья холма

В соседнюю комнату — она служила студией — мы шагнули молча, придав тем самым особую торжественность запаху краски и скипидара. На вид спокойно, внутри с волнением, мы ждали момента открытия.

— На этой неделе у нас пейзаж, — сказал художник и потянул за край ткани, скрывавшей подрамник и то, что находилось на нем.

На трехногом приспособлении, прислоненная к куску фанеры, покрытому корой разноцветных узоров, стояла акварель — размытые цвета и заключенные в границы форм реки, поля, холмы и небеса.

— Не будем терять время, вперед, — шепнул кто-то.

— Да, не будем терять время, — подтвердил актер, театрально поклонившись дамам.

Первой в картину вошла скрипачка, потом супруга поэта, затем моя жена. Испытанным способом — правая нога, потом голова и тело, потом левая нога. Корзину и скрипку передал художник. Актер по обыкновению застрял, должно быть оттого, что все время что-то рассказывал; но как бы то ни было, все мы, быстрее чем можно было бы ожидать, оказались у подножья холма внутри акварели.

Записывая все, как оно и происходит

— О! — поэт вдохнул полную грудь прозрачного воздуха.

— Словно бархат! — его супруга опустила руку в речную воду.

Скрипачка ничего не сказала. Она уже стояла под изображенным на картине деревом и играла. Мелодия изливалась из скрипки, касалась листвы, плутала в ветвях, то возносилась к небу, то падала ниже цветов... Я не успевал все записывать. Моя жена собирала в поле лекарственные травы: заячью капусту, пижму, мать-и-мачеху, листья падуба, примулу, мяту, повилику, подорожник... Поэт на склоне холма отмеривал рифмы. Его супруга на берегу сушила песчинки, белые камешки и пустые домики улиток. Посреди рощи актер декламировал изумленной стае птиц какой-то монолог. Птицы подбирали оброненные слова и вместе с веточками, клочками пакли и листьями вплетали их в свои гнезда. Художник прохаживался вперед-назад, проверял легкость красок — в одном месте дописал сплетение солнечных лучей, по просьбе моей жены добавил на склон ракитник и ромашку. Потом мы валялись на траве, дули на одуванчики, выложили на скатерть вино, хлеб и соль, умылись отблесками воды и обтерли лица нижним краешком неба. Что касается меня, то я сидел на пне, оставшемся от старого дуба, и на коленях писал хронику этой встречи, стараясь удержать на бумаге все, что происходит, включая ту бабочку, которая опустилась на страницу в конце этой главы.

Сразу под тринадцатой саженью, пока мы готовились к пробуждению

Когда мы покинули картину, лежало уже восемь или девять саженей ночи.

— Будьте любезны высказаться, что бы вы пожелали через неделю? — спросил художник, находившийся в прекраснейшем расположении духа.

Мы перемещались по его студии, останавливались перед эскизами, законченными и незаконченными полотнами, заглядывали в баночки с красками, перебирали кисти, переносили из угла в угол скудный свет электрической лампы.

— Мне бы хотелось поиграть для них, — сказала скрипачка, не отводя взгляда от пары выполненных маслом балерин.

— А что скажете насчет прогулки над Парижем? — Моя жена указала на пастель с бесчисленными крышами знаменитого города.

— Изумительно, я буду декламировать маэстро Теофиля Готье! — воскликнул актер, раскинув в стороны руки.

— Предложение принято. — Все были согласны, а за это время тьма увеличилась еще на две сажени.

Тринадцатой, несчастливой сажени, часа самых мрачных сил, ждать было нельзя. Чтобы не вызывать подозрений, мы рассовали улыбки по карманам, влезли в свои пальто и по одиночке покинули место встречи. По-прежнему шел дождь. Мы с женой подняли воротники, непросеянные капли все так же сыпались вокруг нас, пока мы неслышными шагами спешили к дому. Всю дорогу мы молчали, первую половину пути — чтобы не привлекать внимания, другую — от грусти, что все так быстро кончилось.

В подъезд мы вошли на цыпочках, не зажигая света, спотыкаясь о собственный страх. Вздохнули только за закрытой дверью квартиры. Хотя никто нашего отсутствия не обнаружил, я на всякий случай прибавил громкости в телевизоре. Пока мы готовились к пробуждению, в зеркале я заметил, что голубой небесный свод, краешком которого мы утирали лица в акварели, исчез.

— Вот и нет неба, все смыло дождем, — сказал я.

— Не грусти, я кое-что сберегла, — подошла ко мне жена и разжала правый кулачок.

Там, на ее маленькой ладони, лежал букетик нарисованных цветов.

СЛОВА

Это просто нанизанные на нитку слова

Хозяин поставил стулья в четыре ряда. На сиденье каждого положил программку. Хозяйка сняла кружевную салфетку. Щелкнула пальцами, чтобы привлечь внимание приглашенных. Настроила радиоприемник на волну, на которой передают молчание.

Они, двое, сидели в третьем ряду. Он — слегка наклонившись, немного удивленный тем, что такое еще существует. Она — со скрещенными на маленьком животе руками, спокойная, поглощенная слушаньем тишины.

Стояла середина лета. Вечерний воздух был пропитан влагой, комната оказалась мала для такого количества гостей, и хозяину приходилось несколько раз прерывать концерт, чтобы распахнуть окна. Во время таких неприятных пауз гости защищались от шума, доносившегося извне, разговорами вполголоса. Вероятно оттого, что глаза их на миг встретились, он слегка покраснел:

— Вы часто здесь бываете?

— Я живу по соседству, — ответила она. — Вы слышали в середине первой части это величественное крещендо тишины?

Он смутился еще больше. В музыке он не особенно разбирался. Пока, словно из некой бездны, снова поднималось, разворачивалось, ширилось древнее безмолвие, он почти в отчаянии перебирал, с чего можно было бы опять начать разговор. И тут он заметил на ее вытянутой шее какое-то необычное ожерелье. В начале следующей паузы застенчиво спросил:

— Простите, я не хотел бы слишком близко наклоняться, но это жемчуг или какие-то редкие драгоценные камни?

— Ни то, ни другое, — улыбнулась она.

— Но я никогда не видел похожих украшений.

— Сами по себе они не такие уж редкие. Просто мало кто носит их подобным образом, — она сделала небольшую паузу, словно колеблясь. — Это нанизанные на нитку слова. Если не ошибаюсь, их здесь около двадцати. Самое крупное слово — СИЯНИЕ. За ним следуют два БЛЕСКА, затем четыре ОТБЛЕСКА, а все остальные, те, что поменьше, до самого конца, до застежки, это МЕРЦАНИЯ.

— Я и не знал, что такое можно сотворить из слов, — признался он.

— О, позвольте вам заметить, молодой любознательный господин: используя слова, можно создать все что угодно. С другой стороны, в наше время к словам прибегают тогда, когда хотят сделать нечто совершенно противоположное их смыслу.

Хозяин снова закрыл окна. Хозяйка ловко устранила остатки внешнего шума. Гости расселись, и прослушивание тишины продолжилось. Он к ней не поворачивался, его взгляд был прикован к программке, пустому листу бумаги, на котором он рассматривал воспоминание о ее лице. Возможно, она была несколько старше его. Глаза ее были крупными, кожа светлой, на губах блуждала легкая улыбка. Воздушное платье, в мелких веточках черешни, льнуло к каждому ее движению. Он нее исходил аромат. Особенный. Правую руку он прижал к груди, боялся, что она услышит его глубокие вздохи. По окончании концерта он все-таки не выдержал.

— От вас так приятно пахнет, — вырвалось у него.

— Благодарю вас. Это БЛАГОВОНИЕ.

— Благовоние?! Это что, какая-то экзотическая трава?

— Нет, это слово БЛАГОВОНИЕ. Одно-единственное слово, БЛАГОВОНИЕ. Так оно называется, то есть так его произносят. Мои духи сделаны как раз из этого слова.

Гости прощались с хозяином. Среди нарушенных рядов стульев остались только они. Она пробормотала что-то похожее на извинение. Он, проходя, услышал, как их общий знакомый сказал:

— Анна, надеюсь, ты получила удовольствие.

— Было ДИВНО, — ответила она уже в дверях и в знак признательности передала это слово хозяину.

Он сообразил, что даже не назвал ей своего имени. Побежал за ней.

— Анна, подождите! Позвольте, я вам представлюсь! Меня зовут...

Возьмите его за края и нежно загните

— Очень приятно, независимо от имени, — она опустила ресницы. — Но мне надо идти.

— Вы должны объяснить мне. Насчет духов. Объяснить! — бежал он за ее шагами вниз по лестнице.

— Ах, это... — остановилась она. — Извольте. Допустим, у вас есть какое-то слово. Нужно взять его за края и нежно загнуть. Но будьте осторожны: очень нежно. Так, чтобы из него капнуло немного сути, совсем чуть-чуть, чтобы этот сок не вытек совсем или слово не порвалось. Мои духи сделаны из слова БЛАГОВОНИЕ.

— Погодите, этого не может быть. Вы шутите. Как вы это себе представляете...

— Хорошо, скажите что-нибудь. — Она посмотрела прямо на его губы.

— Что?!

— Все равно что, но лучше что-нибудь красивое, ведь несмотря ни на что вы наверняка знаете какое-нибудь слово, в котором есть красота.

— Поцелуй! — выпалил он, хотя в тот же миг пожалел об этом, испугавшись, что зашел слишком далеко.

Анна вздрогнула. Но все же сделала несколько движений. Казалось, она собирает сказанное. Потом она словно потерла в пальцах ПОЦЕЛУЙ. Затем подушечкой указательного провела по своей нижней губе. За пальцем остался влажный след. На зарумянившуюся кожу налипал окружающий свет.

— У вас прекрасно получилось, — прошептала она, продолжив спускаться по лестнице.

— Постойте! Подождите, дайте мне на вас НАГЛЯДЕТЬСЯ! — крикнул он ей вслед, весь подъезд наполнился эхом.

Она обернулась к нему, словно вопреки своей воле. Прислонилась к стене. Она просто отдалась во власть этого слова, слова НАГЛЯДЕТЬСЯ, которое с нежностью двигалось вниз по ее волосам, сердито вокруг шеи, ласково под мочками ушей, утомленно по плечам, поднималось наверх там, где выступала ее грудь. Когда НАГЛЯДЕТЬСЯ заскользило вниз по ее животу, когда оно начало прижимать платье к ее бокам, а потом к бедрам, вызывая трепет нарисованных на нем шуршащих веточек, она охрипшим голосом произнесла

— У вас настоящий талант. Хотите, я покажу вам свои словари?

Они молча спустились еще на два этажа. Возле квартиры Анна проговорила слово КЛЮЧ, поднесла его к замочной скважине и открыла им дверь.

— Вам лучше как следует обдумать мое предложение. Ведь если однажды вы ощутите всю полноту слов, то потом все, что их не достойно, будет причинять вам страдания! — сказала она уже на пороге. — Эта боль может быть нестерпимой! Для некоторых она оказалась несовместимой с жизнью!

— Неважно, — ответил он.

— В таком случае, прошу вас.

Все быстрее, все ближе

Он никогда не видел, чтобы квартира была так обставлена. В коридоре стояла стеклянная чаша с десятками названий фруктов. Возле телефона лежало одно ДОБРОЕ и одно УТРО. На полу вместо ковриков и дорожек были повсюду рассыпаны слова ТЕПЛО. Картины были написаны названиями красок. Покрывала вытканы из слова МЯГКОСТЬ. Возле окна висело слово СИТО для просеивания внешнего шума. На столе лежали слова РАСЧЕСКА и НОЖНИЦЫ, опавшие звуки и наполовину скроенная юбка — из ЛИСТЬЕВ самого разного вида. В комнате стояло множество книг.

— Садитесь, — сказала она и сделала легкое движение в сторону дивана, а потом и заполненных томами полок. — Итак, чем я могу вас угостить?

Смущенный, он пробежал взглядом по корешкам. Здесь были одни только словари. Сотни словарей. Большие, маленькие, карманные, в нескольких томах, в обложках и кожаных переплетах, на сербском и иностранных языках, общие и специализированные, некоторые в разных изданиях, большинство с закладкой из слов ЗДЕСЬ или ДОСЮДА... Она потянулась за одним из них, раскрыла на первом попавшемся месте и прочла первое попавшееся слово:

— ЛЮБОВЬ.

И хотя их отделяло друг от друга несколько шагов, он почувствовал, как это слово проникает ему за воротник рубашки, скользит вниз по спине, забирается под мышки, возвращается на грудь, щекочет ребра... Как сквозь туман, он услышал, что она просит:

— Скажите! Говорите мне что-нибудь, говорите!

Он принялся перечислять слова, стараясь произносить их как можно ближе к их значению:

— СЛАБОСТЬ, КОЛЕНИ, ВЗДОХ...

Ослабев, она опустилась на стул напротив него. Второе слово развело ее колени. Платье поползло наверх. Она выдохнула:

— ТВЕРДОСТЬ!

Он почувствовал, что все в нем словно натянулось, каждая часть тела напряглась, он наполнился той самой силой. Он принялся, почти обезумев, шептать слова прямо в ее раздвинувшиеся колени:

— СКОЛЬЗИТЬ...

— ДЫХАНИЕ, — ответила она.

— РЕШИТЬСЯ, — добавил он.

— ПРЕГРАДА.

— РАСЩЕЛИНА.

— УКУС.

— СОЕДИНЯТЬ.

Они сидели друг против друга и обменивались словами все громче, все быстрее, все теснее припадая друг к другу. Каждое слово имело свое место.

— НАГОТА, ДАТЬ, ГЛАДИТЬ, ВОЙТИ, ВЛАГА, СИЛА, ТВЕРДОСТЬ, МЯГКОСТЬ, ВСПОЛОХИ, ПРЕДЕЛ, ИЗЛИТЬ, ЗЕРНА, ЛИЗАТЬ, СЛАДОСТЬ, ЛАВИНА, БЛАЖЕНСТВО...

Хаос звуков и огрызки слов

Городская суматоха поглотила его с первых же шагов. Отовсюду навалились огрызки голосов, прогорклые куски разговоров и червивая болтовня. Выпячивали грудь колесом грандиозные обещания. Уныло плелись бесконечные жалобы. Оглушали крикливые благодарности. Растягивались ничего не стоящие клятвы. Лопались перезрелые приторные умиления. Тот, кто хоть раз почувствовал полноту слов, будет страдать, до скончания дней своих от пустой болтовни...

Его затошнило. Действительно, как она и предупреждала, слова без капелек смысла причиняли невероятное страдание. От боли у него вырвалось:

— ТИШИНА!

Потом он двинулся дальше, стараясь перепрыгивать через в изобилии рассыпанное повсюду чужое, бессмысленное бормотание.

РАССКАЗ

Я как раз собирался взяться за один из своих рассказов

Со Станиславой Т. мы познакомились сразу, как только переехали. Ее скромная квартира находилась под нашей, и уже на следующий день она, в знак приветствия и самых лучших пожеланий, смела со своего потолка всю паутину.

Это была приятная дама, но блеск в ее глазах надолго не задерживался — сразу было видно, что из тех пятидесяти лет, которые она прожила, не меньше чем в тридцати декабрь длился гораздо дольше обычного. Она коротала свой век в девичестве, и почти весь он был заполнен уходом за почти неподвижным отцом и несколькими горшками с землей, в которых не росла даже случайная трава. За две зимы до нашего переезда в этот дом отец Станиславы Т. умер, и ей остались только глиняные посудины, до верха наполненные жирно-коричневой комковатой землей, которая по-прежнему ничего не рожала. Тем не менее весной она снова, с надеждой, выносила их на балкон. Зимой, чтобы они не замерзли, аккуратно ставила пустые горшки в рядок на окне своей невеселой жизни.

Дружеские отношения с одинокой дамой состояли из любезных приветствий при встрече на лестнице и совместных прослушиваний наиболее драматических спортивных состязаний. В последнем нам помогал весь дом. Чей-нибудь радиоприемник обязательно разносил, причем с большим жаром, все, даже самые мельчайшие детали, стоны репортера или вздохи зрителей на каком-нибудь далеком ристалище. Домой друг к другу мы не заходили, только пару раз недолго обсуждали, есть ли на рынке яблоки и какой сорт более всего соответствует каждому времени суток.

А потом, в один из тихих послеполудней, — видимо, спортивный сезон к тому времени уже закончился, — послышался звонок в дверь. В первый момент мы подумали, что Станиславе Т. стало плохо: она казалась очень бледной, голос ее дрожал. Говорила она как бы через силу, смущенно:

— Простите, если я вам помешала, но я хотела вас кое о чем попросить, это для меня очень важно, я бы даже сказала, жизненно важно.

— Пожалуйста, пожалуйста, проходите. — Я направил движение гостьи в сторону комнаты, в которой мы обычно оттачивали мастерство беседы.

Станислава Т. несколько мгновений рассматривала рассыпанные по столу слова — я как раз собирался взяться за один из своих рассказов, — потом двумя пальцами раздвинула пошире веки и сказала:

— Видите, даже по моим глазам видно, что я не была замужем. Молодой девушкой я была помолвлена с моим Храниславом. Однако за несколько дней до назначенного венчания он куда-то уехал, не сказав мне ни слова, не дав никаких объяснений. Сначала я ждала. А потом продолжала его ждать. Я никогда не полюбила никого другого. И вот спустя тридцать лет Хранислав возвращается с чужбины. Собирается нанести мне визит. Я получила его письмо, в котором он сообщает о намерении сделать это в мой день рождения, в первую субботу декабря. Как бы вам объяснить? Я хочу его увидеть, но не хотела бы, чтобы он видел меня. По крайней мере такой, какой я стала.

Станислава Т. замолчала. Спрятала взгляд и собственных коленях. Ни жена, ни я не знали, что ей ответить. Исповедь нашей гостьи шуршала на скатерти, и я уже не мог разобрать, где ее рассказ, а где мой...

Как бы то ни было, день потихоньку покидал комнату.

Я не хотел соглашаться и думал, что ни за что этого не сделаю, вплоть до того самого момента, когда я сдался

Ей-богу, я долго не соглашался. Жена, однако, твердила, что мы просто обязаны ей помочь. В конце концов, может быть, пора уже наконец хоть что-нибудь сделать не по моему, а по ее желанию. Несколько утр подряд я находил в нашей постели просьбы, потом обоснования, наконец настоятельные требования. Как это обычно и бывает, я не хотел соглашаться и думал, что ни за что этого не сделаю, вплоть до того самого момента, когда я сдался.

— Ну, хорошо, но интересно угнать, как ты все это осуществишь? — спросил я, только для того, чтобы легкой язвительностью замаскировать свое поражение.

— О, я уже все обдумала, — радостно подпрыгнула моя жена.

— Вот как? — я считал, что мне следует притвориться слегка обиженным.

— Сказать по правде, я была уверена, что ты согласишься, поэтому уже давно начала приготовления, — вывернулась она.

Все, что она тут же изложила, относилось к первой субботе декабря. Итак, в то утро мы отправимся к Станиславе Т. И пока ее друг будет у нее в гостях, моя жена будет изображать ее  дочь, а я зятя. Под вечер, когда он удалится, мы вернемся к себе.

— Мне кажется, это невозможно, — я махнул рукой. — Мы еще и супа не попробуем, как он разглядит наш обман! И тогда эта и без того вечно печальная дама почувствует себя непоправимо несчастной!

— Невозможно?! Похоже, ты стареешь! Возьми и запиши все, что будет происходить, ты под конец еще и спасибо мне скажешь за то, что я тебя уговорила! Только умоляю, когда будешь дополнять свои описания, ничего не преувеличивай, потому что у тебя обязательно получится, что единственная непоправимо несчастная особа это я! — вот кратчайшее резюме всего того изобилия, которое рассыпала передо мной моя жена.

Я решил, что умнее будет отложить разговор на эту тему до какого-нибудь другого дня. Тогда мне казалось, что важнее всего не сделать жену несчастной. Просто потому, и этого было абсолютно достаточно, что я любил ее.

В общем, мы начали готовиться. Иногда мы встречались по утрам. Иногда жена устраивала мне репетиции. Это нужно иметь в виду, это я должен знать, а об этом не должен забыть ни в коем случае. Свою тещу я должен называть Сташа. Его — с едва заметным холодком — господин. Никакого хлопанья по плечу, о чужбине я должен говорить с легким презрением, обязательно похвалить обед, между прочим упомянуть о наших планах отправиться осенью отдыхать, как мы обыкновенно и делаем каждый октябрь, чтобы накануне зимы накопить немного тепла.

Я и раньше имел возможность убедиться в дотошности моей жены. Но эти приготовления стали чем-то из ряда вон выходящим. Она не только перенизала всю грустную жизнь Станиславы Т. в яркие бусы радостных дней, но и позаботилась о том, чтобы в ее квартире появились наши фотографии времен молодости, а на стене портрет несуществующего супруга — Сташа якобы уже пятый год была вдовой.

Кроме того, все видимые складки одинокой жизни были разглажены, а все ее приметы просто выметены метелкой из травы, изгоняющей тоску. Моя жена расчесала скукожившиеся узоры ковра, стерла с поверхности зеркала избыток меланхолии, чтобы нам было уютнее, распорола время стенных часов надвое, отправила в подвал всю грусть из углов комнат. Я произвел необходимые ремонтные работы, заменил шум воды в кранах, изгнал из умывальника ночное капанье, устранил звук тройного щелканья дверного замка, населил глухую тишину паркета звуками сотен мелких оживленных шагов. Мы облегченно вздохнули, когда на лице Станиславы Т. появился, кто знает, где и когда утраченный румянец. Когда от решающего дня нас отделяла только одна ночь, а я делал свои последние записи, жена серьезно предупредила меня:

— Воздержись от собственных описаний, позволь жизни самой рассказать свой рассказ.

Многая лета

Утром первой декабрьской субботы моя жена потребовала, чтобы мы совершили выход в город. Во-первых, она хотела, чтобы мы принесли моей теще в подарок букетик цветов и бутылку вина. Во-вторых, она считала, что таким образом мы постепенно войдем в образ. В-третьих, она никак не хотела, чтобы мы просто в нужное время поднялись этажом выше. Я согласился на все, главным образом потому, что сопротивляться было бессмысленно.

Проведя несколько часов в бесцельной прогулке, мы направились в ту часть города, где мы якобы жили, чтобы оттуда заспешить к Сташе. В подъезд мы внесли с собой первые снежинки и увлеченный разговор. В дверь мы позвонили, но тут же отперли ее ключом и вошли. Еще из прихожей моя жена крикнула:

— Мама, с днем рождения!

Когда мы вошли в столовую, я сказал:

— Сташа, многая лета!

Станислава Т. ответила:

— Спасибо, дети, но, право, не стоило вам так тратиться.

Затем она представила нас господину, который уже сидел за столом. Она сказала мягко, так, что я почти поверил:

— Это моя дочь. Это мой зять. Это мой старинный друг из дальних стран!

— Очень приятно. — Я пожал его руку.

— Мама рассказывала о вас, Хранислав, — сдержанно поклонилась моя жена.

— Станислава, у тебя красивая дочь, — как того и требовали приличия, сказал гость, впрочем, он и выглядел соответствующим образом.

Моя жена посмотрела утвердительно. Это означало: все идет как по маслу. Станислава Т. позвала свою дочь на кухню помочь ей, должно быть, набраться храбрости. Я предложил гостю что-нибудь выпить. Сказал:

— Рекомендую ореховую настойку.

— К сожалению, алкоголь мне противопоказан, — отказался Хранислав.

— Проблемы со здоровьем? — спросил я, что было вполне уместно.

— Как вам сказать, для этого есть длинное и запутанное латинское название, но, говоря попросту, по-нашему, у меня были многолетние угрызения совести. Вы, должно быть, знаете о нашем со Сташей романе. Правда, с того момента, как я увидел, что она так довольна жизнью, мне стало легче. А что это она выращивает в пустых горшках на окне?

Я вздрогнул. Неужели он так быстро все разгадал? В кармане я сжимал бумажку со своими записями, но не было никакой возможности извлечь ее оттуда незаметно, и мне пришлось положиться на первое, что придет в голову:

— Вот жалость! Если бы судьба привела вас сюда весной! Вы бы посмотрели, чего здесь только не растет! Такая красота! Прошлым летом даже птицы сюда залетали! Чудо! А еще и солнечные лучи! Иногда так запутаются в цветах, что не могут выбраться всю ночь! Я не преувеличиваю! Не отличишь ночь ото дня!

— Да-да, только наша земля может родить такие чудеса, — пробормотал гость с отсутствующим видом.

Чужбина счастьем богата, это у нас оно редкость

Это был настоящий домашний обед. Все много говорили, блюда с закусками переходили из рук в руки, мы передавали друг другу слова и соль, угощали, доливали, дули на ложки с супом, с интересом пробовали и слушали друг друга.

Может быть, из-за своей болезни, может, из-за чего-то другого, гость угощался меньше всех. Он, и это было очевидно, с любопытством раскрыв глаза, старался из нашего разговора узнать как можно больше о жизни Сташи, обо всем том, чего он не знал тридцать лет и о чем у него не хватало храбрости расспрашивать.

Однако чем больше времени проходило, тем молчаливее мы становились. Боялись, как бы неосторожным замечанием не разрушить уже сложившееся впечатление, что жизнь Сташи полна так же, как этот богатый стол, за которым мы собрались.

Гость с явным удовольствием, а может быть, еще и подбодренный бестолковостью наших стенных часов, говорил все больше и больше. Он описывал все, чем занимался: как добился несомненных успехов — слово «несомненных» он подчеркнул двойной чертой; как был назначен советником Правительства — слово «правительство» произнес многозначительным шепотом; как стал совладельцем одной из крупнейших тамошних горнорудных компаний — слово «крупнейших» он изобразил, разведя в стороны руки. Правда, жена от него ушла, и он оказался разлучен с детьми.

— Вы добываете уголь? Железную руду? Что-то другое? — спросил я и встал, чтобы приоткрыть окно — мне показалось, что в комнате от таких величественных слов стало тесно.

— Нет, — ответил он. — Моя компания занимается поисками счастья.

— Чужбина счастьем богата, это у нас оно редкость, — сказал я не без некоторой зависти.

— Возможно, — не очень уверенно согласился Хранислав. — Но сначала нужно переработать не вообразимые количества несчастья. Вы не можете и представить себе эти огромные горы пустой породы. Знаете, счастье теперь вовсе не прихоть судьбы. Просто нужны знания и современные технологии.

— И все же счастье это счастье. Когда его однажды найдешь, можно жить дальше, больше ни о чем не беспокоясь.

— Нет, молодой человек, — ответил Хранислав. — Когда мы находим кусочек счастья, то продаем его, чтобы можно было продолжить наши изыскания и исследования. Постоянные капиталовложения чрезвычайно важны.

— Хорошо, допустим, но ведь когда-то можно и остановиться.

— Ни одна компания не может себе этого позволить. Начинать разведывательные работы заново очень трудно...

— Не понимаю! — прервал я его. — Не понимаю смысла такой работы!

Хранислав замолчал. Воцарилась звонкая, как стекло, тишина. Станислава Т. посмотрела на меня испуганно. В глазах жены я заметил укоризненный блеск. Гость продолжал молчать, но цвет его лица изменился, теперь он стал красным.

— Простите, я погорячился, — мне хотелось выпутаться из неприятной ситуации.

— Не стоит извиняться, я и сам этого не понимаю, — признался он и снова отсутствующим взглядом посмотрел на глиняные горшки на окне.

Ну, с Богом

Расстались мы с ним на этой короткой фразе. Расцеловались, как это у нас принято. Станислава Т. через окно смотрела, как он устало удаляется по улице. Потом, вздыхая, принялась пальцем перекатывать жирно-коричневые комочки земли в своих горшках.

— Так вы говорите, что весной молодые побеги так густы, что в них могут запутаться солнечные лучи? — спросила она как бы у себя самой, не поворачиваясь в нашу сторону.

Я не нашел в себе сил что-нибудь ей ответить.

ПОЮЩАЯ ЖЕНЩИНА

Тоненькие следы раков, ползущих вверх по течению

Удобно усевшись в плетеном кресле, с небрежно наброшенным на колени пледом, придерживая удочку, которую он получил в подарок от своих коллег в день выхода на пенсию, господин Павле озабоченно наблюдал за тем рукавом неба, который был виден с его балкона. Поверхность небесного свода была прозрачной. На дне можно было разглядеть тоненькие следы раков, ползущих вверх по течению. Это движение господин Павле замечал и раньше. Не было бы преувеличением даже сказать, что он его серьезно изучал. Начиная с весны холмы облаков с ворчливым кряхтением начинают подтаивать и разваливаться на небольшие льдины, которые потом тонут на нисходящих тропах. Как раз вовремя, делая доступным взгляду возвращение раков с их потомством.

Все это были ободряющие признаки того, что закидывать можно вертикально вверх — к самой высокой точке. Все же господин Павле никогда не увлекался рыбной ловлей. Во всяком случае, не занимался ею в привычном понимании этого слова. Он ловил рыбу без крючка. Наверху, к концу его лески привязано только свинцовое грузило и пестрый поплавок, просто для того, чтобы точно отметить, где именно он остановился, рассматривая небесный свод.

Как же непредсказуем этот мир, думал господин Павле, внимательно следя тем временем за все более яркими отблесками перламутровых улиток на дне неба. Правда, как и каждую весну, по-прежнему мягко наматывается клубок солнца, многие события происходят так же, как и всегда, и все же нельзя не согласиться с тем, что мир полон неожиданностей. Вот, к примеру, разве можно было предугадать, что по случаю выхода на пенсию он получит в подарок от коллег именно спининг. Он, который был совершенно равнодушен к рыбной ловле. Обычно в таких ситуациях дарят стенные часы. Что, по правде говоря, выглядит не совсем уместно.

Ласковое тепло позднего послеполудня скользило вниз по его лицу. На небосводе появились сияющие круги. Это, должно быть, где-то вне поля его зрения приводнился взрослый зимородок и гордо забил крыльями. Пестрый поплавок запрыгал. Какая-то женщина в доме через дорогу храбро высунулась из окна. Расстояние не позволяло ему хорошо расслышать, но, кажется, она пела. Во всяком случае, открывала рот. Круги с неба исчезли так же, как и появились. Потом замер поплавок.

Вот по небесному своду прошмыгнула красноперка

Что это там поет женщина из дома напротив, спрашивал себя господин Павле, напрягая слух. Ясно видно, как очаровательно открывается ее рот, как вздымается грудь, набирая воздуха, как в других окнах с любопытством и доброжелательностью появляются лица других жильцов, тоже старающихся расслышать ее голос. Конец марта, самое лучшее время для пения. Вот по небесному своду прошмыгнула красноперка. Хвостом задела поплавок. Леска дернулась. Удилище дрогнуло. Но на это никто не обратил внимания. Взгляды жильцов ближайших домов прикованы к поющей женщине. Эх, если бы он лучше слышал, мог бы тоже насладиться пением, а так остается только воображать роскошные арии.

Зажмурившись, господин Павле вдруг решился — сейчас он встанет и подойдет к ограждению балкона. Возможно, тогда он сможет разобрать мелодию. Такую непредусмотренную прогулку можно использовать и для того, чтобы попытаться прикоснуться к одной из нижних волн неба. Есть ли конец неожиданностям, которые подстерегают человека? Всего лишь несколько мгновений назад его интересовало только передвижение ползущих вверх по течению раков. Но об их путешествиях он уже сегодня размышлял. Прошмыгнула еще одна красноперка. Должно быть, с западной стороны приближалась целая огненная стая. Всегда так бывает, перед закатом огромного солнечного гнезда беглянки-красноперки заполоняют восточную, более медленную половину течения.

Темные травы скрывали местонахождение свинцового грузила

И господин Павле отставил удилище на заранее приготовленную возле кресла рогатину, расстался с пледом и, отважно приблизившись к балконной ограде, нагнулся вперед настолько, насколько позволил ему холодный металл. Похоже, женщина теперь пела еще прекраснее — и его дом, и соседний были усыпаны высунувшимися из окон головами внимательных слушателей. Итак, господин Павле по-прежнему ничего не слышал. Может быть, только какое-то тянущееся А-А-А! Правда, и в этом он не был вполне уверен. Голос женщины словно умышленно обходил стороной его ненадежные уши. Но зато в его глаза вливался еще один рукав небесного свода. Сверкающая гроздь пузырьков свидетельствовала о том, что там пребывают ракушки, которые имеют обыкновение коротать время в неумеренно продолжительных разговорах.

Слева от него находился соседский балкон, на котором стояла молодая супружеская пара, переехавшая сюда некоторое время назад. У господина Павле не было обыкновения слишком тесно общаться с соседями. Он просто тихо произносил: «Добрый день!» — да и то только тогда, когда день был действительно добрым. Не будет ли отступлением от правил обратиться к ним сейчас? Наверняка нет! Разумеется, и от них не скрылся этот мягкий плеск небес! И вообще, ему так хочется узнать, что же поет та женщина!

— Добрый день! — сказал господин Павле гораздо громче, чем требовалось, как это свойственно людям, страдающим от глухоты и одиночества. — Извините, соседи, а что поет та женщина?

Супруги обернулись и посмотрели на него одновременно с удивлением и сочувствием. В последнее время люди именно так смотрят на окружающий мир, подумал господин Павле и улыбнулся в надежде, что выражение его лица отразится на лицах собеседников.

— Она воет, — сказал мужчина, не отводя взгляда, а его жена опустила глаза к земле, из которой бессмысленно торчало их белое здание.

— Воет? Неужели она так плохо поет?! — снова прокричал господин Павле, на этот раз изумленно; теперь его улыбку вызвала мысль, что нынешняя молодежь бывает беспощадной без всяких на то причин.

— Нет! Она не поет! Она причитает! — повторил мужчина, щедро используя восклицания и рубленые жесты.

Вероятно, ему просто не нравится песня, сообразил господин Павле. Музыку, которую слушает он, не любят его дети, а внуки не будут любить музыку детей. Как это глупо!

— Молодой человек, даже если кто-нибудь плохо поет, не стоило бы говорить, что он воет или причитает! — господин Павле и сам удивился силе своего упрека.

И тут же пожалел об этом. Может быть, соседи недовольны, что он мешает им наслаждаться пением? Лучше бы ему вернуться к рукавам неба. Там, наверху, снова весело подрагивал поплавок. Вынырнула скала первого месяца. Вокруг нее кружила плотная пена. Мужчина печально улыбнулся.

— Нет, уважаемый сосед, эта женщина не поет. Она причитает. У нее муж умер, — ответил он, на этот раз медленно, старательно и аккуратно артикулируя, словно боялся, что может попасться слово, из которого, стоит неосторожно прижать его зубами, брызнет яд.

— Оплакивает, — сухим голосом вмешалась его супруга.

— Оплакивает?! Умер муж?! — повторил господин Павле.

— Да, — ответил мужчина и опустил голову, так же как и его жена, считая этот факт, видимо, чем-то позорным, чем-то, чего нужно стыдиться, и очень стыдиться.

Господин Павле посмотрел на здание, в окне которого по-прежнему была видна та женщина. Потом на небо. Ползущие вверх по течению раки уже исчезли, двигаясь вслед за послеполуденным отливом. Можно было распознать и первые отмели созвездий. Травы, ставшие темно-голубоватыми, теперь скрывали местонахождение свинцового грузила Перелетная птица в поисках места для ночевки опустилась на поплавок. Под ее тяжестью он ушел под поверхность небесного свода. Кончик удилища слабо вздрагивал в такт ритмичному дыханию птицы. Господин Павле подумал, что этого не может быть. Конечно же нет, повторял он про себя.

— Вовсе нет! Эта женщина поет! — проговорил он наконец очень громко и решительно, но по его глазам было видно, что он со страхом ждет возражений молодых супругов.

Мужчина и женщина обменялись взглядами. К счастью, они ничего ему не ответили.

Леска снова начала натягиваться

Словно из далекого путешествия, устало вернулся господин Павле в свое кресло. Снова взял в руки удилище. Хотя у него не было обыкновения рыбачить по ночам, он решил забросить еще раз. От ловкого движения поплавок подпрыгнул. Перелетная птица вспорхнула в темноту. Грузило снова ушло под воду. Леска натянулась. С огромного небесного свода на лицо одиноко сидящего на балконе рыболова брызнула пара капель. И пока вокруг поплавка сгущался венчик из лунной пены, господин Павле обнаружил, что эти капли стекают по его щекам, как пара слезинок.

ПАМЯТНИК

Бюст и зерна, рассыпанные вокруг него

В соответствии с официальными архивными документами, подтвержденными семейными реликвиями, открытками, фотографиями, а также завернутыми в вощеную бумагу или поставленными в закатанных банках на подоконник преданиями, первый памятник в городе установили в конце прошлого века. Это был бронзовый бюст родоначальника династии, испытанный способ увековечить заслуги правящей семьи по образцу современного мира. Памятник был скромных размеров, чуть больше натуральной величины модели. Однако вовсе не его размеры неизменно привлекали к себе внимание прохожих.

Бесспорно, бюст был изваян рукой талантливого художника. Он выделил на лице правителя решительность и заботу и вместе с тем умело затенил черты, выдававшие нехватку совести. Отливка была выполнена с завидной точностью в мельчайших деталях, а заключительная обработка — с несомненным терпением и старательностью. Постамент был сложен из слишком молодого песчаника, но облицован перламутрово-серым мрамором. Солнечные лучи особенно шли памятнику. И полная луна любила облокачиваться на него. В осеннюю грязь и летнюю пыль он словно парил над мощеной мостовой. И если рассматривать все в целом, то памятник стал доминантой центральной части города.

Несомненно, особое, продуманное расположение памятника проявлялось и в том, что в ясный день его тень распространялась на целых двадцать шагов вокруг. Так что отражение памятника было гораздо большим, чем можно было бы ожидать. К тому же его очертания были непривычно резкими, в отличие от словно размытых силуэтов других городских строений, возведенных в основном самоучками, из непрочных материалов, без чувства пропорции. Только стройная церковь могла соперничать в размерах и красоте с отражением бюста правителя.

Горожане, конечно же, относились ко всему этому с величайшим уважением. Мимо памятника они проходили как-то скромнее, склонив голову, с определенным страхом, а если и разговаривали, то всегда на полтона тише. И среди подмастерьев, и среди школьников были такие, кто заработал оплеуху за то, «что непристойно ревел как осел прямо в уши нашего князя». А как-то раз одного унтер-офицера даже оправили на гауптвахту за то, что он прошел, не отдав чести памятнику, да к тому же еще и в не по уставу застегнутом мундире. Кроме того, властями был назначен специальный человек, который отвечал за голубей, то есть изгонял их из центра города, чтобы они отправляли свои естественные нужды где-нибудь в другом месте. Порядок следовало соблюдать. От порядка зависит и будущее государства.

Питая уважение к бюсту, горожане с почтением относились и к его отражению. Все прохожие кругом обходили тень правителя. Со временем городские власти уравняли отношение к тени с отношением к династии и порядку. Кроме всего прочего, речь шла и о постоянном источнике дохода, убедительном оправдании взимания многочисленных штрафов. Случалось, что кто-нибудь, задумавшись, случайно наступал на тень, отбрасываемую бюстом. Это влекло за собой арест, привод в участок, допрос, но если нарушитель мог внести соответствующую компенсацию, все заканчивалось к обоюдному удовольствию сторон.

Однажды, правда, все сложилось не столь удачно. Я имею в виду то утро, через два дня после Успения Богородицы, когда самый старший дядя моего деда отправился в город. Он собирался купить соль и для этого нес на продажу мешок зерна. Судьбе было угодно, чтобы мешок развязался как раз возле памятника. На горсть рассыпавшегося зерна тут же слетелись десятки голубей.

— Умышленно или нет, но он подманил птиц, чтобы они нагадили рядом с князем, — утверждал позже свидетель.

— Ага! — вскричал следователь, искренне обрадованный тем, что ему представился случай снова послужить государству. — Записывай, вина доказана.

Так как возместить причиненный ущерб прадеду было нечем, он провел несколько ночей в тюрьме. А так как там ему было очень тесно, он постоянно вздыхал. Видимо, во время этих глубоких вздохов он вдохнул и чахотку. Во всяком случае, домой он вернулся совсем зачахшим. Страдал недолго, но мрачное отношение к памятнику еще долго плутало по нашему дому и после его смерти.

Всадник, есть ли лекарство для оскорбленной души?

Для новой династии одним из первоочередных дел стало пожиже разбавить воспоминания о династии прежней. По этой причине были демонтированы многие памятники, а однажды ночью исчез и бюст в центре города. Позже рассказывали, что десять крепких мужчин едва подняли столб лунного света, прочно опиравшийся о лоб бюста. Тем не менее уже утром стало ясно, что работы увенчались успехом лишь отчасти. Хотя памятника больше не было, по площади, кругами, по ходу солнца, продолжала скользить четкая тень родоначальника предыдущей династии, лишь чуть-чуть побледневшая.

Чего только не пытались делать. Был начисто вымыт весь центр города. Напрасно. Каждый камень обкопали, уничтожив все травинки и тени, которые пробились через трещины. Никакого успеха. Тогда выкопали все булыжники и выложили центр каменной плиткой. Но каждый день силуэт старого памятника по-прежнему неукоснительно и медленно проделывал свой обычный путь.

Тогда созрело решение поставить новый памятник. Предложения были самые разные, но все сходились в том, что из-за нежелательной старой тени он должен быть, по крайней мере по размеру, более значительным. После длительных заседаний, где-то в столице, все мнения вылились в решение, что следовало бы поставить памятник герою недавнего прошлого, а конкретнее герою того восстания, которое поднял родоначальник династии, правящей ныне. А чтобы где-нибудь не протиснулся упорный силуэт старого бюста, было решено, что новый памятник должен быть конным. Размеры и жеребца, и всадника будут значительно превосходить натуральную величину образцов, причем скульптору настоятельно рекомендовалось обратить особое внимание на площадь их тени.

Однако когда бронзовый всадник занял место на предназначенном для него постаменте, напоминавшем огромный каменный утес, центр города оказался недостаточно просторен для его столь большой тени. Лишь незначительная часть темного отражения памятника накрыла землю. Окрестные дома, магазины, корчма и три сосны были расположены совсем близко, и, невзирая на очевидный для них ущерб, силуэт разгуливал или отдыхал именно здесь.

Чтобы сделать приятное новой власти, город принял решение полностью подчинить свое существование новому памятнику. Правда, это бы все равно произошло, если не сразу, так чуть позже. Бронзовый жеребец был полон сил, ежедневно он в бешенстве устремлялся на ближайшие крыши, где за первые же два дня оказалась поломанной вся черепица; корчму пришлось закрыть, некоторые ветхие здания стали разрушаться, а ветки сосен были обломаны, словно их срубило отражение воинственно поднятой сабли огромного силуэта. И город отступил от памятника — вокруг него образовалась площадь, соответствовавшая размерам гигантской тени. Кроме того, в ответ на последовавший из столицы намек улицам придали новое направление, теперь все они вливались в центральную площадь. Так что, куда ни пойдешь, не минуешь символа, который недвусмысленно связывал настоящее со славой нашего новейшего прошлого.

Граждане (теперь употреблялось это слово, так как «горожанин» в присутствии нового монумента звучало не так весомо) монумент почитали, сохранив такую привычку из прошлого. Опять же и городские власти могли соответственно этому определять степень преданности любого из них. Один специально назначенный чиновник с утра до вечера сидел на террасе отеля, недавно выстроенного напротив памятника, и внимательно следил и фиксировал, кто недостаточно почтительно приподнял шляпу, проходя мимо монумента, кто косо глянул на всадника, кто не уступил дорогу его тени, а кто, делая вид, что просто прогуливается по площади, на самом деле пытался отыскать следы устраненного бюста. Первый, кто слишком громко обозвал этого чиновника «конюхом», тут же оказался в тюрьме, но прозвище осталось на свободе.

Шли годы, и всадник постоянно демонстрировал свой непредсказуемый нрав. То его отражение легким парадным шагом проходило по городу, то вдруг его тень неожиданно почти застывала на одном месте и проводила весь день в покое, кротко позволяя детям гладить гриву. А то вдруг всадник, словно обуреваемый яростью, не обращая внимания на прохожих, переходил на бешеный галоп, топот несущейся тени эхом разносился по всему городу, и пока он не утихал, мало у кого хватало храбрости выйти из дома.

Влажная жара уже разлилась повсюду, несмотря на то что полдень еще только приближался, когда дед с отцом оказались на городской площади. Благодаря одной фотографии, сделанной непосредственно перед описываемыми событиями, известно, что дед тогда был в полном расцвете сил, а отец, еще мальчишка, смотрел на все любопытными глазами, словно постоянно хотел куда-то проникнуть взглядом. Итак, отец с сыном проходили по площади, тень памятника тихонько ржала на другом ее конце, по городу разносился приглушенный гул базарного дня. Вдруг всадник выпрямился, натянул поводья, конь встал на дыбы, из-под его копыт вылетел камень, тень повернулась налево, потом направо, люди бросились врассыпную. Не прошло и мгновения, а всадник уже как ветер несся по кругу, какой-то парень оцепенел от ужаса, тень пронеслась прямо по нему, он с криком упал, из его каштановых волос потянулась тонкая ниточка крови.

Дед и отец бежали вместе с небольшой группой людей, казалось, им удастся укрыться в одной из улиц, но тут тень ринулась прямо на них. Площадь сотрясалась от галопа, солнце с трудом удерживалось на небе. Сообразив, что от всадника им не уйти, дед крикнул своему сыну, чтобы тот бежал, а сам остановился, повернулся и дождался взбесившейся тени. Никогда не узнать, каким образом ему удалось ухватиться за уздечку, но тень по-прежнему яростно нападала, смешались ржание и дедовы крики, конь мотал головой, изо рта его валила белая пена, над облаком пыли всадник плашмя взмахивал саблей. Вдруг тень успокоилась, так же неожиданно, как и впала в ярость, она замерла на месте как вкопанная, и только некоторое время еще слышался звук ослабевающих ударов подков да подрагивал силуэт вздымающихся боков.

— Он хотел повалить памятник на землю! — выкрикивал на суде чиновник, которого прозвали Конюхом, и тыкал пальцем в сторону деда.

— Да вы что, люди, еще немного, и он бы нас всех растоптал! — защищался обвиняемый.

— Обвиняемый проявил неуважение к нашему новейшему прошлому! — судья зачитал свое решение важным, не ведающим жалости голосом.

Дед провел три месяца на тяжелых принудительных работах. Вернулся он оттуда с ревматизмом и оскорбленной душой. От ревматизма его лечила бабушка — летним песком и мазями с толченой корой явора. Для оскорбленной души лекарства не было, поэтому после возвращения в село дед поклялся, что в город он больше ни ногой. Кроме как если вдруг на городской площади, как оно и следовало бы, вырастет заветное дерево.

Бодрыми шагами в будущее, у ребенка моего голова закружится

Новой власти до прошлого дела не было. Настоящее в те времена, так же как, впрочем, и сейчас, было трудным. Следовало обратиться к будущему. Постепенно эта рекомендация стала претворяться в жизнь по всей стране. В городе перемены начались с грубых шуток. То утром на шее жеребца находили подвешенный мешок с овсом, то ночью кто-то разбрасывал по площади солому. И когда по всей стране начали увозить в неизвестном направлении все памятники, убрали и всадника. Той дождливой ночью были слышны ржание, собачий лай, выкрики и приглушенный грязью топот копыт.

Тем не менее вскоре, несмотря на то что прошлое было якобы устранено, все заметили, что оно по-прежнему продолжает кружить по городской площади. Тень как-то похудела, шаг стал несколько скованным, однако время от времени ясно слышалось цоканье копыт по мостовой, а иногда герой даже затягивал старинную протяжную песню. Ввиду последнего обстоятельства, чтобы заглушить проклятого всадника, на окружающих деревьях свили гнезда для громкоговорителей. О назначении этих гнезд нас оповестили воззвания, громогласные, несмотря на то, что они только что вылупились.

И все-таки изгнать тень так и не удалось. Она постоянно свидетельствовала о прошлом, перемещенном в небытие. Все указывало на необходимость воздвигнуть новый, еще больший монумент, посвященный прогрессу. Правда, ввиду царившего повсеместно скепсиса, было решено выбрать обозримое, близкое будущее, отстоящее всего лет на пять, которое должно превзойти все что осталось в прошлом, то есть и тень предыдущего памятника.

Итак, новое изваяние представляло собой группу людей, решительно шагающих в будущее. Все фигуры излучали просто-таки неукротимую энергию, казалось, что они вот-вот сойдут с постамента. Тень этого памятника с энтузиазмом печатала шаг по площади, бодрое эхо марша разносилось по всему городу.

И притча, которая всегда сопровождает историю, вскоре потребовала уже известного продолжения. От звука, производимого идущими в ногу, сотрясались старые дома. Вместо них пришлось построить новые здания, строгого вида, лаконичные, без лишних украшений. Границы площади отодвинулись еще дальше, ведь нужно было освободить место для тени нового памятника. Город прижался к улицам, расширенным для проведения частых парадов. Мимо монумента следовало проходить в соответствии с правилами, установленными новой властью. В сущности, пройти просто так было невозможно. От каждого гражданина ожидалось, что он сделает по крайней мере один круг по площади, следуя за движением тени, след в след, таким же бодрым шагом, с такой же устремленностью в близкое светлое будущее. Как это всегда бывает, нашлись и те, кто с утра до вечера старательно маршировали следом за тенью, и те, кто избегали этого места, оправдываясь врожденной медлительностью или мозолями. Чтобы кто-нибудь не изменял или не сокращал маршрут движения, за происходящим на площади из укромных мест наблюдали несколько человек в кожаных плащах — дело в том, что погода теперь все время стояла какая-то странная, даже в полдень могло внезапно похолодать.

Но самой большой проблемой новой власти стало время. Годы шли и шли, а будущее постоянно ускользало, хотя специальная служба вычленяла и уничтожала целые отрезки времени, отчего главные часы на церковной башне начали отставать, а потом и вовсе сломались при загадочных обстоятельствах, хотя осень объявляли прошлогодней весной, а отдельные годы вообще прокручивали по несколько раз. Пятилетний срок неоднократно продляли, и тем не менее, несмотря на свою неутомимость в стремлении к обещанному будущему, тени памятника никак не удавалось шагнуть в него хотя бы одной ногой.

Невзирая на то что всадник исчез в неизвестном направлении, дедушка по-прежнему упрямо отказывался появляться в городе. Стоило только упомянуть об этом, как он одной ногой наступал себе на другую, потому что был исключительно недоверчив к ногам как к части человеческого тела. То, как выглядит новый памятник, рассказал ему отец, теперь уже юноша. Дело в том, что его школьный учитель часто организовывал для сельской молодежи марши вокруг площади.

— Учитель, почему они у тебя маршируют всегда в одном направлении?! Это же вредно, у моего ребенка голова может закружиться! Уймись! — возмутился как-то раз дедушка.

Учитель ничего не ответил, но в тот же вечер написал донос, где изобразил дедушку крупным и опасным врагом близкого будущего. И кто его знает, чем бы все это закончилось, если бы главный городской памятник снова не был заменен, как это у нас уже и повелось.

Вся троица, ты ничего не пропустил

По правде говоря, все началось с того, что площадь была объявлена центром города. Утратив ее как таковую, город остался и без недавнего монумента. Было установлено, что близкое будущее недостаточно хорошо и стремиться следует к далекому будущему, которое несравненно светлее этого первого, то есть близкого. Власти не стали ждать появления тени старого памятника, весь центр немедленно одели в асфальтовые одежды и воздвигли постамент для нового памятника. Президент страны лично освободил от белого покрова свое изображение в облике завоевателя будущего. Официально это был самый торжественный момент в истории города. Плечом к плечу стояла вся троица: он сам, сделанная с него крупная бронзовая фигура и величественная тень этого памятника.

Благодаря новому монументу город превратился в одну из главных достопримечательностей страны. А так как президент был вынужден часто путешествовать вслед за своими государственными делами, к нам постоянно приезжали многочисленные гости, чтобы насмотреться на его образ. Особенно зачастили поэты — оказалось, что возле памятника их охватывает невероятное вдохновение, благодаря которому они создают потом выдающиеся произведения. Ученые утверждали, что по его тени можно определить положение солнца или звезд. А поскольку президент любил, чтобы вокруг него собиралась молодежь, в город ехали целыми школами, дети постоянно толклись на постаменте, стараясь подобраться как можно ближе к благосклонному монументу. Но так как для удовлетворения бурной любви граждан и этого оказалось недостаточно, было начато производство небольших тисовых копий памятника, и теперь каждая семья в стране могла правильно определить, куда именно стремится знакомый всем силуэт.

Постоянные толпы гостей со всех концов света не могли не вызвать усиления контроля. Вместо мужчин в кожаных плащах в самом центре города появилось много людей в военной форме, их обязанностью было знать, кто как себя ведет. Еще больше было особых людей в штатском, которые повсюду, и в общественных местах, и даже в домах и квартирах, следили за отношением граждан к теням многочисленных гипсовых копий, которые были ничуть не менее важными, чем оригинал. Кстати, очень может быть, что во всем этом и не было никакой необходимости, разве что просто хотелось следовать сложившимся обычаям. Смирившиеся со своей судьбой, люди равнодушно делали именно то, чего от них ждали.

Я был совсем маленьким, когда впервые увидел памятник в центре города. Отец держал меня за руку и объяснял, не без некоторой гордости, что благодаря этому монументу о нас уже много лет знают во всем мире. Открыв рот я слушал, какие у него размеры и вес, какова площадь поверхности, которую закрывает тень. Рядом с самим памятником играли дети, они весело взбирались на постамент, слезали с него, снова залезали.

— А можно мне? — спросил я.

— Что? — отец сделал вид, что не понимает.

— Залезть на него?

— Нет, сейчас мы спешим, — ответил отец как-то смущенно и несколько раз оглянулся по сторонам.

— Ну хоть на минутку! — я был упрям, вероятно, как и все дети.

— Там слишком высоко, ты можешь упасть, — шепнул мне отец.

— А другие? А почему другим можно? — я чуть не плакал.

— У нас дела, — отец прервал спор и потащил меня в сторону.

Вечером я пожаловался дедушке. Я рассказал ему все, что произошло в центре города. Дедушка внимательно выслушал меня, одобрительно кивая головой. Поэтому я очень удивился, когда под конец он сказал:

— Спи спокойно. Ничего важного ты не упустил.

Такого масштаба, какого мы и заслуживаем

Будущее наконец наступило, но оказалось оно вовсе не таким, каким обещало быть издалека. С уходом президента триединство монумента было нарушено, сомнения в величии памятника росли, фигура в центре города начала таять на глазах, и обнаружилось, что вся эта бронзовая глыба покоилась на самой обычной пустоте.

Поначалу изловчились было поставить вместо памятника лежавшую у его ног тень, чтобы и центре города хоть что-нибудь да возвышалось. Однако, несмотря на все усилия и подпорки, силуэт то и дело валился на землю. Потом на опустевший постамент каждое утро стал кто-нибудь избираться и, стоя на цыпочках, пытаться произнести как можно более значительное впечатление. Но такие частые перемены только озадачивали прохожих.

Весь народ, в том числе и жители города, оказались в совершенно непривычной для себя ситуации: как жить без памятника? Незавидность своего положения осознали и власти: к чему теперь должен призывать порядок?

Так что всем заметно полегчало, когда было принято решение поставить новый памятник. Мнения, правда, существенно расходились. Одни считали, что его нужно посвятить далекому славному прошлому. Вторые выступали за символ чего-то грядущего. Третьи высказывались в том смысле, что автор должен работать по какому-нибудь западному образцу. Четвертые объясняли, что совершенно не важно, как памятник будет выглядеть, просто народу нужно вокруг чего-то прогуливаться. Но тем не менее все были едины в одном: главной отличительной чертой нового монумента должны стать его размеры — он будет превосходить все предыдущие памятники, его тень закроет собой все предыдущие тени. Мы наконец-то должны получить творение такого масштаба, какого и заслуживаем.

В центре города возвели леса. Государство, вообще-то, находилось в тяжелом положении, но все, что требуется для реализации проекта, обеспечивало в необходимых количествах. Целыми грузовиками подвозили поддержку граждан. Пожалуй, не было такого человека, кто хоть чем-нибудь да не помог, пусть даже небольшим собственным одобрением. Да и всем другим, что у кого было — честью, землей, воспоминаниями, а многие даже собственными жизнями.

И вот знаменательный час настал. Собрались буквально все. Когда новый памятник освободили от ткани, скрывавшей его во время работ, все увидели, что он так велик, что его просто невозможно объять взглядом. То же самое можно было сказать и про его отражение на земле: весь город, окружающие горы и даже самые далекие вершины — все оказалось погребено под тенью необъятных размеров. Что именно изображал памятник, с человеческого расстояния определить было невозможно.

— Я ничего не забыла? — поинтересовалась моя жена, когда мы разложили на кровати все вещи, которые хотели взять с собой.

— Одежда? — проверял я.

— Самая необходимая, — ответила она.

— Из книг?

— Словари, — она указала пальцем на отобранные тома.

— Что насчет документов?

— Только фотографии. Они уже в коробке.

— Останется ли место для дедушкиной надежды, что прорастет заветное дерево? — спросил я.

— Найдем, в крайнем случае что-нибудь просто оставим, — улыбнулась она и вернула в шкаф теплые зимние куртки.

По памяти мы определили, когда примерно наступило утро. Подобно многим, жена, наш ребенок и я отправились смотреть на новый памятник. Мы удалялись и удалялись от центра города, миновали окраину, покинули долину, поднялись на первые отроги гор, мы уходили все дальше и дальше, но нам по-прежнему не удавалось охватить взглядом всю его огромность. На шоссе, на проселках, на тропах, среди кустов и в лесах мы встречали других людей. Точно так же, как и мы, они останавливались, оглядывались, а потом спотыкаясь брели дальше, каждый неся на плечах свою часть огромной тени.

ОСТРОВ

Прибытие судна, почему дети громче взрослых

Однажды, на девятое лето нашего пребывания на Острове, глухой звук распорол сеть предрассветной тишины, словно какое-то судно выстрелом кормового орудия высокомерно объявило о своем прибытии в гавань. Мы повскакали с постелей и быстро, как только могли, выбрались наружу. Поздно! — растянутые повсюду нити порвались, богатый улов росы исчезал в земле, а сновиденья, подобно почти бездыханным рыбкам, трепетали в траве. Мы снова порадовались, что построили нашу хижину так близко от входа в Пещеру. Немного оставшихся снов нам удалось спасти именно благодаря тому, что до тишины внутри нее было рукой подать.

Однако тут же стало ясно, что ущерб, вызванный неразберихой, возникшей в результате выстрела, гораздо больше. Горизонт в восточном окне искривился, стремительно спустившаяся тьма вызвала повсюду на Острове птичий переполох, а страхи углубили опасно отвесные промоины. По одному из этих взбунтовавшихся оврагов мы спустились к Лунной бухте, не обращая внимания на ушибы и царапины. Как бы то ни было, мы выбрались на серебряный песок, омываемый волнами Океана, и здесь, перед горизонтом, остановились. Неподалеку от берега, в начале дали, там, где нижние течения словно гребнем разделяют островную воду и воду открытого моря, покачивалось судно, каравелла со спущенными парусами — у ветра в то утро ничего не получалось, и флаги на мачтах увяли до невозможности их опознать. Тем не менее сразу бросалось в глаза, что это не был обычный, рядовой визит. К нам и раньше заносило приливом разные события и предметы, и гости сюда, случалось, прибывали, кто в обычных плоскодонках, а кто просто вплавь. Однако на столь крупном судне к нам до сих пор никто не приближался, то ли из-за скал на подступах к Острову, то ли из-за того, что он находился вдали от морских путей, а скорее всего потому, что вообще не был обозначен на навигационных картах.

Над парусником, это было ясно видно, все еще полз вверх дым от выстрела пушки, а с правого борта уже спускали четырехвесельную шлюпку с явным намерением положить конец нашим ожиданиям.

— Хорошо, что мы спасли хоть немного снов, — сказал я своей жене, только для того, чтобы не молчать.

— Помнишь, как большая морь в клочки изодрала нам сети тишины? Не будь Пещеры, мы остались бы без целого зала снов! — откликнулась она по той же причине.

Наша дочка не умеет притворяться, как взрослые, поэтому она громко задала тот вопрос, который мы уже четверть часа повторяли про себя:

— Кто это к нам приехал?

Прибытие лодки, мы растерянно назвали наши имена

Волны отнесли лодку немного восточнее нашей вопросительности. Тем не менее можно было разглядеть, как пять силуэтов выскакивают на берег и отработанными движениями вытаскивают лодку на песчаную косу. Прибывшие некоторое время оглядывались по сторонам, словно давно уже не видели утра, а потом двинулись в нашу сторону. Чтобы продемонстрировать добрую волю, мы направились к ним навстречу. Примерно в это же самое время поднялся легкий ветерок, и силуэты проявились до состояния, в котором их можно было хоть как-то описать.

Впереди прибывших на Остров шел крупный мужчина в роскошном наряде, с пуговицами искусной работы, кружевами и перекрещивающимися лентами. На голове у него была широкополая шляпа. Под полями разливалась тень до середины лица, где начиналась борода, ее полуседые пряди почти достигали пояса. Он был перепоясан ремнем, на котором висел меч, однако моя жена совершенно по-женски, что вполне естественно, заметила:

— Нет сомнения, судя по трепету на ветру, на рукавах у него настоящее португальское кружево!

За высоким шли двое. Первый был кривоног, скромного роста и одеяния, в глаза бросалась только смешная двурогая шляпа, комично сдвинутая на затылок. Второй выглядел довольно полным, причем не столько из-за обычной полноты, сколько из-за напыщенности. Опережая его на целую заметность, выделялся сверкающий отсвет золотой цепочки от часов, засунутых в кармашек слишком тесной жилетки. Позади, отстав от остальных на несколько шагов, медленно брели еще двое путешественников. Скорость передвижения одного, в темном костюме, с аккуратно подстриженной бородкой и в очках, тормозили глубокие размышления. Пятый, точнее пятая, ибо это была гостья, оказалась светловолосой и в совершенно неподходящей обуви. Ее высокие каблуки то и дело тонули в песке, отчего казалось, что ей, вынужденной постоянно балансировать, просто не хватит движений добраться до нас.

Лунную бухту я знал хорошо. Мы остановились ровно в пятидесяти миллионах песчинок от них. Дальнейшее изучение пришельцев я предоставил своей жене и нашей дочке. А сам попытался понять, какое впечатление производим на них мы. По выражениям лиц посетителей я заключил: не слишком благоприятное. Мы были босы, одеты в скромную одежду из простого полотна. Правда, моя жена носила бусы из прекрасных раковин морской улитки, которая называется Закрученный Шум, а ребенок, как и всегда, имел на себе детскую улыбку. Однако все это не произвело на чужаков никакого впечатления. Поэтому я совсем не удивился, когда тот, кто шел первым, довольно холодно спросил:

— Где мы находимся? Каково название этого острова?

— Мы называем его просто наш Остров, — ребенок опять успел открыть рот первым. — Слово «наш» мы произносим с маленького, а слово «Остров» с большого звука.

— Наш Остров?! Почему же я не обнаружил его на картах? — снова спросил тот же самый, таким же прохладным тоном.

Только тут я заметил под мышкой его левой руки охапку больших и маленьких рулонов — вероятно, карты этой части Океана. Из них капала вода темного цвета, как раз такого, как у волн в открытом море.

— По правде сказать, на картах его нет, — ответила моя жена. — Когда здесь проходило последнее судно, суши и не было. Просто стояла голая скала, которую мореплаватели не захотели удостоить именем и внести в лоции хотя бы из чувства самосохранения. Остров здесь теперь только потому, что мы его постепенно подсыпаем. Песчинку за песчинкой, камень за камнем — вот так и выросло то, что сейчас у вас под ногами.

К нашему удивлению, гость, который носил на себе полноту, напыщенность и свисавшую из кармашка золотую цепочку, отреагировал молниеносно. Его речь была прожорливой, а от спешки слова казались неприятно потными:

— Песок и камни из Океана? Прекрасно! В таком случае остров не ваш! Как раз наоборот, коль скоро Океан и все ему принадлежащее относится к нашим владениям, то, следовательно, остров создан из нашего имущества и может считаться нашей неприкосновенной собственностью!

Кто-то из нас троих открыл рот, чтобы попытаться что-то произнести, но тут четвертый, малоприсутствующий в разговоре путешественник стремительно возвратился из своих размышлений на землю, с любопытством снял очки и произнес:

— А кто вы такие?

Мы растерянно назвали свои имена.

Мы представляемся, как нас спасла кусака

Я вынес из нашей хижины несколько деревянных колод и положил их перед входом. Должно быть, гости очень устали, потому что они решили отложить в сторону и надменное поведение, и легкое презрение к нам. Моя жена предложила им воду и фрукты. Только теперь, вблизи, я заметил, что почти все они уже серьезно подпорчены годами. К тому же первый был измучен цингой. У второго, в двурогой шляпе, что-то постоянно искривляло изнутри улыбку, превращая ее в гримасу. Третий выглядел нездоровым в целом. Под глазами четвертого оставила темные круги бессонница. Кроме того, сейчас стало видно, что их одежда изношена, вся в мучительных заплатах, застиранная или обветшавшая, с присохшими морскими травинками, а в складках ее полно пыли и запахов застоявшихся ветров. Только внешность гостьи была безукоризненной, правда, если не обращать внимания на ее несколько странную привычку постоянно хлопать ресницами и строить глазки. И хотя с момента высадки все они казались мне откуда-то знакомыми, даже собрав вместе все их особые приметы, я не смог догадаться, кто они такие. Как можно учтивее я попросил гостей представиться.

Путешественники, словно почувствовав грозящую им опасность, снова вернулись к своему высокомерию.

— Фернандо Магеллан, — сказал первый. — Португальский исследователь, великий адмирал Королевства Испании и личный мореплаватель Его Величества Карла Пятого. Тебе, без сомнения, известно, что мой корабль «Виктория» первым в мире совершил плавание вокруг света, тем самым неопровержимо доказав, что Земля — это обычный шар!

Мне тут же вспомнились наблюдения моей жены. Действительно, манжеты на рукавах адмирала были из настоящих португальских кружев. Правда, не вполне чистых и не вполне целых. Время проделало печальные пустоты в некогда благородном переплетении нитей.

Второй гость оказался молчалив. Не проронив ни слова, будто храня на кого-то обиду, он вытянул вперед правую руку, до этого момента все время согнутую в локте и засунутую за борт не до конца застегнутого редингота. Содержимое своего кулака он на ладони поднес к моему незнанию. У меня перед глазами сверкнула золотая монета с его профилем, искаженным той же гримасой; вдоль кромки монеты шла надпись: «Bonaparte Premier Consul».

Третий путешественник встал, приподнялся на цыпочки, вдохнул побольше воздуха — казалось, он вот-вот лопнет от того значения, которое придает самому себе. Но довольно долго он ничего не произносил. Я уже испугался, что его удушит собственная важность, как он пробормотал:

— Ротшильд, банкир и барон...

Однако гостья все компенсировала. Оказалось, что она весьма и весьма склонна к монологу.

— Какой вздор! Такого со мной еще никогда не случалось! Просто не могу поверить, что наши хозяева меня не узнали! Ну постарайтесь, постарайтесь! Блондинка, безукоризненная фигура, глаза, родинка! Родинку видите? Во всем мире нет такой дыры, где бы меня не знали! Профессор утверждает, что в мечтах мужчин я существовала еще до собственного рождения. А где же профессор, куда он подевался?!

Действительно, куда делся четвертый путешественник? Видимо, воспользовавшись тем, что наша беседа стала столь увлеченной, он просто улизнул из разговора.

— Профессор! Герр Зигмунд! Профессор! — довольно раздраженно взывала блондинка.

— Я здесь, здесь! — наконец донесся голос из Пещеры, а вслед за ним у ее входа появилось и задумчивое лицо четвертого путешественника. — Должен признаться, я изумлен. Здесь полно снов! Вся пещера просто набита снами. Представляете: сны, и сны, и сны. Самые разные, такие, сякие. Одни как углубления не больше ласточкиного гнезда. Другие как залы, в которых может заночевать три роты солдат. Они капают со сводов и пробиваются из земли! Какая богатая добыча! А вы обследовали пещеру? Как далеко она уходит в глубину? Сколько в ней уровней?

— Обследовали?! — пожала плечами наша дочь. — Так она и состоит из наших снов. Таких Пещер очень много повсюду, на всем Архипелаге.

— Архипелаге?! — поперхнулся адмирал Фернандо Магеллан и тут же развернул свои карты.

Океан на картах вяло переваливался с боку на бок. Нигде не было отмечено ни пылинки суши. Повсюду простиралась бесконечная морская пустыня, по ее синей поверхности ползли сотни волн, увенчанных пеной. Дон Фернандо схватился за меч.

— Говорите! О каком архипелаге идет речь? Говорите, или я вас изрублю...

— Неужели вы не слышали, наш Архипелаг... — я попытался хоть что-то скрестить с его обнаженным оружием.

Но Магеллана это явно не удовлетворило. Поднятый вверх клинок рассек напополам мой ответ. Я обнял жену и ребенка, быстро прошептал для защиты короткую молитву, но тут неожиданно в небо взвился визг гостьи. Причина оказалась совершенно пустяковой. В ее волосы залетела букашка, которую мы называем «кусака». Адмирал смешался, опустил меч, его спутница продолжала визжать.

— Что за дикое место! Что за дикое место! — повторяла она.

— Мадам, не пугайтесь, это просто... — выдохнул я, несколько даже обиженный.

Тут она выпрямилась и разъяренно процедила:

— Что?! Какая я вам мадам! Господи, ведь даже и слепому должно быть ясно! Я Мэрилин Монро!

Беседа первая, легкий подъем

Только предложение показать Остров смогло смягчить гнев наших гостей. Их пятеро и нас трое — в таком составе отправились мы к самой высокой точке суши. В начале пути, пока тропинка поднималась под незаметным для глаза углом, путешественники беспардонно болтали, без счета соря словами на каждом шагу. Деваться было некуда, и я остановился, чтобы объяснить им, как здесь следует себя вести.

— Господа, прошу вас соблюдать тишину. До вершины остался переход в пять бесед, будьте любезны, не говорите вслух.

— О чем это вы? Что за пять бесед? Отвечай, сколько верст до места? Сколько шагов? Беседами не измеряют расстояние между двумя точками! — гости продолжали галдеть, и из-за их криков нам не удавалось толком удалиться от хижины.

— Здесь ваша система мер не действует, — осмотрительно произнесла моя жена. — Здесь расстояния измеряются словами.

— Как я вам и сказал, беседами, — добавил я. — Придется вам с этим смириться, если вы хотите добраться до вершины нашего Острова.

Путешественники еще некоторое время пошумели, но, осознав, что так никуда не попадут, один за другим подчинились моей просьбе.

— Все в порядке? Вы не устали? — я хотел поднять настроение путешественнику с гримасой.

— Ненавижу острова, — ответил он мне с таким чувством, что я тут же отказался от следующего вопроса.

Это обстоятельство было вполне кстати. Подъем не был крутым, и первую часть пути мы одолели быстро, почти тотчас поднявшись до второй беседы.

Беседа вторая, по дороге не столь приятной

Великого адмирала Фернандо Магеллана интересовало, как получилось, что и остров, и упомянутый архипелаг не внесены в его карты. Он считал это результатом заговора, государственной измены.

— Мошенничество, вот что такое этот ваш жалкий клочок земли! — заключил он и подчеркнул свой вывод угрозой. — Закон говорит ясно: тот, кто не поставит в известность Испанское адмиралтейство и Королевскую корону относительно существования хотя бы обычной мели, должен быть наказан за самый страшный вид обмана, что значит — заслуживает публичного повешения. Будь мы у нас на борту, клянусь, ваши жизни уже украсили бы собой реи на наших мачтах!

Какая-то горячая сухость застряла у меня в горле. Я знал, что путешественники сами, без нашей помощи, не смогут найти вершину Острова. Но не приведут ли они в исполнение свои угрозы, когда мы окажемся наверху? Пока не поздно, я попытался высказать и свое мнение:

— Уважаемый дон Фернандо, когда более четырехсот лет назад вы совершали плаванье вокруг света, ваши корабли проходили именно здесь. Попытайтесь вспомнить, если не совсем забыли эти прозрачные островные воды, тогда здесь был край земной тверди. После вашего плаванья свет округлился, поменял свою форму на шар, а граница утонула в Океане истории. Тогда вы не удостоили вниманием этот край, стремясь все дальше и дальше. И те, кто последовал за вами, не замечали вершин былой горной цепи, они бездумно стремились вперед, желая раздвинуть границы мира.

— Не будьте столь дерзки, я не готов снова пачкать свой меч о вашу болтовню! — проревел Фернандо Магеллан. — Как вы отваживаетесь защищать отжившие представления о том, как выглядит мир? Как глиняная равнина? Пыль, окруженная бездной? Я плаваю уже очень давно, но такая наглость еще не засоряла мои паруса! Какая горная цепь?! Какие пучины?! Какой океан истории?!

Тот самый сухой комок буквально заткнул мне горло. Только взгляд на жену и ребенка придал мне сил продолжать:

— Да, горная цепь. Именно такая, как я и описал! Горная цепь повествования, которая была границей и защитой мира. Земля была плодородной долиной среди этих гор! Все, что возникло на свете, спустилось по отрогам этого повествования! И именно так все и было до тех пор, пока вы не растянули сети из меридианов и не утащили ими на дно истории все повествование! Мертвые узлы у вас называются метрами и милями! В новейшие времена вы заговорили о световых годах, а ведь вы не слепец, и сами, наверное, замечаете, что каждый день становится все мрачнее предыдущего! Сколько их, этих световых лет, отделяет нас от полной темноты?! Есть ли конец нашествию истории?! Что будет тогда, когда вы усвоите все мнимые знания?! Великий адмирал, что будет, когда повсюду останется одна только необъятная пучина Океана истории, когда не сохранится ни пяди суши, ни самого маленького кусочка повествования?!

— А вот мы и посмотрим, когда поднимемся на вершину, — снова пригрозил дон Фернандо, но мне уже стало легче — до третьей беседы было рукой подать.

Беседа третья, густой лес и едва заметная тропинка

— Пусть даже все именно так, — заговорил запыхавшийся барон Ротшильд. — Но ты не можешь не согласиться, что океан истории наш. Таким образом, право собственности на этот остров не вызывает сомнений. Любая суша, которая поддается измерениям, территориально принадлежит воде, которая ее окружает. А я уж не говорю о том, что вы создали этот остров, насыпая песок и камни, извлеченные из-под поверхности открытого моря.

— Это верно лишь отчасти, — взяла на себя оборону моя жена. — Затонувшая цепь повествования была вам не нужна, для вас это были просто покинутые всеми скалы. Мы поселились на земле, которая не принадлежит никому и принадлежит всем. Мы приложили огромный труд, чтобы все здесь устроить именно так, как сейчас. Мой муж годами нырял, смотрите: у него до сих пор белки красные. Ребенок по наитию распределял добытый под водой песок, камни, ракушки и кораллы. Мы создали пространство для жизни, едва лишь достаточное для того, чтобы вода не мочила нам ноги. Потом мы его увеличили, чтобы было где лечь и отдохнуть. Потом насыпали песчаную косу, чтобы было где бегать. После всего этого заливы и вершины...

— Я и сам вижу, что вы здесь создали, можете не повторять, — барон махнул рукой и остановился посмотреть на свои карманные часы.

Золотая цепочка вытягивалась очень долго. Оказалось, что та ее часть, которая сверкала снаружи, была несравнимо короче той, что скрывалась в кармашке. Интересно, что с каждым очередным вытянутым звеном барон Ротшильд терял в весе. Стало ясно, что степень его надменности определялась количеством золота. Я подумал, что на другом, дальнем конце цепочки к последнему звену прицеплены вовсе не часы, а его душа. Возможно, я и не ошибся, потому что барон вдруг словно устал и принялся запихивать цепочку обратно в кармашек. Вернувшись к своему прежнему облику, он холодно вынес приговор:

— Все это наше! Вы находитесь посреди океана, а вода — это наша собственность, причем в значительной степени лично моя! Черт побери, местечко довольно живописное, пожалуй, есть смысл вложить сюда деньги и устроить курорт!

— Ни за что! — единодушно возразили я, жена и ребенок.

— Но вы живете на земле, которая вам не принадлежит! Правда, если посмотреть шире, в любом другом месте ваше положение окажется таким же! Однако мы позаботимся, чтобы вы получили здесь хорошо оплачиваемую работу. Будете присматривать за островом, чтобы его не растащили, чтобы посетители не задерживались больше, чем на две недели... Впрочем, вас ознакомят со всеми требованиями по ходу обучения... — пыхтел и пыхтел барон, пока мы не добрались до четвертой беседы.

Беседа четвертая, отверстия в пещере для хранения снов

Четвертый этап восхождения потребовал от нас еще большего внимания. В этой части горного склона было множество отверстий, которые в глубине соединялись с главной Пещерой.

— Означает ли это, что весь остров покоится на одной огромной пещере? — спросил путешественник в очках.

— В известном смысле да, — ответил я. — Остров не маленький. Тех девяти лет, что мы здесь находимся, не хватило бы для того, чтобы из влечь из Океана все необходимое для создания такого участка суши. Чтобы выиграть во времени и строительном материале, мы сделали внутри одну большую Пещеру с бесчисленными коридорами, залами с отверстиями для света...

— И там вы храните сны, я видел своими глазами, только возле главного входа их тысячи, — алчно перебил меня герр Зигмунд.

— Совершенно верно, сны — это одновременно и украшение, и материал, из которого создана Пещера.

— Итак, весь остров покоится на снах, но можно ли сказать это и обо всем архипелаге? — продолжал расспрашивать профессор.

— В основном да, подземные кладовые со снами есть почти повсюду.

— Пещерно  примитивно,  но  интересно. Я возьму с собой на корабль несколько снов для изучения, — наконец-то открыл свои намерения господин Зигмунд.

— Не сердитесь, но это невозможно.

— Но речь идет о науке, — важно приосанился профессор.

— О науке? А не кажется ли вам, что наука — это просто красивое название для самого настоящего уничтожения природы? Исчезновение хотя бы одного сна нарушило бы эхо во всей Пещере. А если собственный голос не возвращается к вам или возвращается искаженным, то все остальное уже неважно.

Крайне недовольный отказом, профессор Зигмунд весь остаток пути что-то ворчал себе под нос.

Беседа пятая, до вершины осталось совсем чуть-чуть

— Я так устала, давайте прекратим пустую болтовню, — нетерпеливо вмешалась Мэрилин Монро. — Лучше подумаем, как назвать остров. По-джентльменски было бы дать ему мое имя.

— Но у него уже есть имя, — сказала наша дочка.

— Оно недостаточно звучное. Я ничего не понимаю ни в картах, ни в запутанных вопросах собственности, ни в охоте, ни в пещерах со снами, ни в их минералогии, или уж не знаю, как это там называется, но если вы меня спросите, что шикарно, а что нет, я отвечу вам сразу. Можете спорить о чем угодно, но я считаю, что именно я заслужила право дать имя этому острову.

— Ваши резоны ясны. Тем не менее я думаю, что это не будет сочетаться ни с вашим платьем, ни с родинкой. Кроме того, здесь кишмя кишит насекомыми, в траве полно колючек, дожди начинаются без предупреждения, бывает и невыносимая жара, на весь Остров только одна тропинка, которая к тому же на каждом шагу как минимум раздваивается. Опять же сомневаюсь, что вы помните даже собственное имя, данное вам при рождении... И кроме того, мы наконец дошли до конца нашего пути! — вздохнул я с облегчением.

На вершине, где ветер стирает все ненужное

В первый момент все замолчали. Наши гости, не говоря ни слова, с удивлением рассматривали горизонт. С самой высокой точки Острова открывался вид на значительную часть Архипелага. Остров за островом, как какая-то древняя, полузатопленная горная цепь тянулись они в хрустально чистой воде, ясно отделенной течениями от более темных вод Океана.

— Все острова возникли тем же способом, — говорил я. — Кто-то насыпал вершины, кто-то выровнял берега, кто-то засадил пустоши соснами, кто-то вырастил оливы, а кто-то посчитал, что с него будет довольно и простого покрова из обычной травы. Так что каждый работал в соответствии со своими желаниями и возможностями. Время от времени мы навещаем друг друга, обмениваемся семенами, обсуждаем распределение песчинок, способы поддерживать существование более слабых видов животных. Недавно мы получили в подарок детеныша единорога, а сами в ответ подарили только что вылупившуюся жар-птицу. Часто все вместе или по одиночке мы посещаем некоторые из островов. Так, по крайней мере раз в год бываем на так называемой земле Киша, там сейчас никто не живет, но для задумчивости лучшего места нет. Посмотрите туда — это сверкает на солнце знаменитый скалистый остров Шекспира, он дает редкую возможность почувствовать одновременно и нежность, и грубость жизни. Если кто-то заблудился, то истинным спасением для него будет оказаться по воле волн на песчаной косе Сервантеса, там для каждого найдется занятие. Праисторическая свежесть земли Гомера постоянно обновляется...

Увлеченный рассказом, я не сразу заметил, что Фернандо Магеллан заносит Архипелаг на свои карты. Рядом с названием каждого клочка суши он записывал и точную широту и долготу.

— Что вы делаете? — спросил я, пораженный.

— Только то, что входит в мои обязанности, — ответил он. — Отмечаю координаты вашего и окрестных островов, чтобы какие-нибудь корабли случайно на них не напоролись. Что делать с вами, мы решим позже. У барона Ротшильда есть предложение, но что касается меня, я буду настаивать на затоплении. В любом случае, дальнейшее расширение острова вам запрещается. Неужели вам не ясно, что, насыпая свои островки, в один прекрасный день вы действительно создадите сушу. Вы должны понимать, что вся необходимая суша уже существует. Нам и так пришлось освобождаться от Атлантиды, в новых континентах у нас потребности нет.

— Ах так? — я решился сказать все что думаю. — А куда бы вы высадились, если бы не было этого Острова, если бы не было этого рассказа?! Если бы вас не принял этот берег, вы до сих пор блуждали бы в Океане истории! Дон Фернандо, вы не понимаете, что мертвы уже с тысяча пятьсот двадцать второго года! А вы, господин с гримасой, вы что — живете? Разве только в воображении тех слабоумных, в чьих головах все еще тлеют ваши идеи! И про вас, барон Ротшильд, нельзя с полной уверенностью сказать, что вы существуете! После всех трудов профессора осталась пустота, охота на сны опустила их на уровень, лишь чуть-чуть приподымающийся над явью! Единственной твердью для Мэрилин Монро всегда были только сплетни, как дым стелившиеся над околдованной толпой! Господа, не будь этого Острова, вас все еще носило бы по волнам. Не будем тянуть время, продолжайте ваш путь. То, что под вашим дном уже плещутся судьбы утопленников, обсуждайте со своими последователями. Вы их отцы, они ваши дети! Пусть они найдут для вас место, где вы сможете лечить цингу и свои идеи, свои неосуществленные желания давать архипелагам собственные имена...

— Вы же сами сказали, что стоите на куче уничтоженных рассказов! Так зачем заносить их на карты! Возьмите воды, фруктов, свежего ветра! Отчаливайте! — добавила моя жена.

— Попутного ветра! — завершила разговор наша дочка.

Океан вяло переваливался с боку на бок вокруг светящихся огоньков

Корабль мы проводили как можно более доброжелательными взглядами. Опасно накренившись на один борт, он медленно исчезал, скользя по морской глади. Все вместе мы вернулись к нашему жилищу и принялись готовиться к наступающей ночи. Сумерки как вуаль опускались на наш Остров. Умиротворение этого времени суток очень похоже на предрассветную тишину, и мы чинили им сети для утреннего сбора снов и росы.

Трудились мы терпеливо и внимательно. Ведь это важная работа, от которой на Архипелаге зависит жизнь. В некотором отдалении шумели глубины истории. Океан вяло переваливался с боку на бок среди рассыпанных Островов, на которых светились одинокие огоньки.

БЛИЖНИЙ

КАРТИНКИ С ВЫСТАВКИ

Торжественное открытие

Гости вытирали шаги от листьев и лунного света. За распахнутыми настежь дверями остался ясный осенний вечер. Бесчисленное множество шорохов. И небесных крошек.

А здесь, в галерее, расположенной в трехэтажном особняке в стиле неоклассицизма с элементами позднего романтизма, точнее говоря, в бывшем здании Магистрата, потом Управы области, затем оккупационного командования вооруженных сил Рейха, далее Народного комитета, которое долгое время оставалось просто запущенным и обветшавшим строением, зависевшим от причудливых зигзагов истории прошлых веков, а совсем недавно было перестроено и подчинено новому назначению, — все наполнял свет. Он лился откуда-то с потолка, украшенного отреставрированной лепниной, сверкал с безукоризненно молочных стен, отсвечивал от полированного мраморного пола, сиял из каждого угла огромного зала первого этажа, образованного соединением в одно целое шести сравнительно небольших помещений. Его игра отражалась в торжественных улыбках, в глазах гостей, он благородно поблескивал на жемчужных колье, серьгах, драгоценных камнях подвесок и перстней, на перламутровых запонках... Ничто не могло скрыться в таком обилии света. Не было ни единой тени. Каждую деталь можно было рассмотреть в мельчайших подробностях: тщательно выщипанные брови, крахмальные воротнички, пьянящие туманы духов, сдержанные галстуки, прелестные родинки, шелковые платочки в нагрудных кармашках, розовые подушечки пальцев, строго отглаженные складки брюк, облегающие фигуру силуэты и водопады роскошных вечерних платьев, под легкими тканями которых угадываются волнующие формы — куда же ведут тесемочки и кантики тонкого дамского белья, к чему прикасаются, куда углубляются...

Стены галереи были абсолютно пустыми. Но нараставший гул голосов словно противился этой странности. Открытие выставки, на которой нет картин, никому не помешало выплеснуть то прекраснейшее настроение, что накопилось часами и днями ожидания этого события. Говорили все, разом, причем даже без особых на то причин. Как это принято, неспешно, встречая одобрение. При этом кое-кто высказывался только для того, чтобы звуком коснуться ушной раковины своей собеседницы. Или же дерзко скользнуть вдоль шеи, к груди, туда, где декольте обещает ложбинку. Нежная часть публики все смелее, с открытым звонким смехом или заметным трепетом льнула к приглашенным господам. Если и нашлись гости, заметившие отсутствие картин, то они были не столь наивны, чтобы вслух рассуждать о такой странности. Никто не хотел выказывать недоумение. Все, без исключения, вели себя так, словно до мельчайших подробностей посвящены в идею вернисажа, многие даже доверительно утверждали, что еще в прошлом году художник в своей мастерской лично им излагал свои взгляды на искусство, хотя на самом деле имя загадочного автора не было известно никому.

Видимо, именно благодаря такой атмосфере никто не обратил внимания на появление нескольких рабочих, которые одновременно сняли с окон шторы, а точнее, белые полотнища, с помощью которых художник создал видимость герметически отгороженного от внешнего мира пространства. И в тот же миг сверкающие огни погасли.

Каталог

Казалось, вся темнота мира сгустилась здесь. Снаружи, и это было видно через окна, все оставалось таким же, как всегда. Просто теперь, из этой тьмы, это все казалось более ясным, выразительным. Каждое окно показывало свое.

Четыре на фасаде здания — главную улицу города.

Четыре на противоположной стене — внутренний двор галереи.

Два справа — церковный двор, с которым граничило восточное крыло.

Два других боковых окна — склон, который дальше, чуть западнее, мягко спускался к реке.

С исчезновением света тут же угас и весь блеск. Туалеты потеряли свой смысл. Обмен взглядами между приглашенными тоже. Гул обернулся молчанием. Двенадцать окон, словно двенадцать картин, уводили в ясный осенний вечер. Среди темноты светились пейзажи внешнего мира. Только они отражались в широко открытых глазах — мрак не оставлял выбора.

Юг

Где гостей застигла темнота, там они и оборачивались к ближайшей раме, в сущности, действительно раме, только оконной. Городская толчея еще не схлынула, по улице двигались люди с обожженной неоном кожей, лунный свет достигал лишь уровня уличных фонарей, и только редкие его зерна долетали до покрытой асфальтом земли. Под важными фронтонами государственных зданий струился людской поток. Чуть дальше силуэты останавливались на толстых стеклах витрин, наполненных изобилием. Собачонка тащит за собой и поводок, и старуху в облезлой каракулевой шубке. Уличный торговец сигаретами торопливо пакует свой товар. Вот подчеркнуто легко одетая долговязая девица, на каждом своем шагу безошибочно расходящаяся с собственным счастьем. Припозднившиеся сезонные рабочие, замерзшие девушка и парень в обнимку, не менее десятка бог его знает кого, закрытых развернутыми газетами, студент консерватории с потрепанным скрипичным футляром под мышкой, мальчишка-солдат в новенькой форме — на автобусной остановке. Старичок, прикалывающий к ближайшему дереву некролог. С одной стороны нерешительно приближается фигура, которая тащит какое-то имущество — фибровый чемоданчик, обвязанный веревкой. С другой, с ребенком на руках, спешит сравнительно молодой мужчина. За ним женщина с испуганным лицом. Они приближаются к автомобилю, припаркованному напротив здания галереи. Обмениваются с водителем жестами и парой фраз. И спешат дальше. Видимо, тот, за рулем, отказался их везти. Воистину картина малоприятная.

Север

Публика на противоположной стороне, та, что оказалась перед окнами, обращенными во внутренний двор галереи, могла видеть только одну фигуру — уснувшего в углу старого бродягу. Сюда не проникало уличное освещение, здесь без помех зернились звезды. Под их утешающей капелью мокли груды мусора, давно мертвая птица, пустые бутылки из-под дешевого вина, использованные лотерейные билеты, расчерченное поле «классиков», зияющее пустотой металлическое жилище консервированной рыбы, крыса рядом с засохшей кучкой испражнений, шесть гильз, окурки, согнутая столовая ложка, сдутый баскетбольный мяч, шелуха от семечек, на изрытой оспой спине соседнего здания крупные татуировки налезающих друг на друга граффити: «СЕРБИЯ!», «Мишутка, любимый, с днем рождения», «Верните Короля...», «Болтуны!», «Дальше — ужас...», «Продаю палки, большие скидки», «Порядок и дисциплина!», «Без комментариев», «Пикси, мастер!», «Зачем умирать человеку, у которого в саду растет сальвия?», «КГС», «Ребята, проколем им шины!», «Зорицау спонсируют», «Партия с двенадцатью плюсами», «I want you to roll me»...

Снова юг

На улице пара с ребенком никак, ну просто никак не может уехать. Не видя, что из галереи за ней наблюдают, к крайнему левому окну приближается женщина средних лет, должно быть, посмотреть, как она выглядит. Лицо у нее печальное, этого впечатления не может рассеять даже растянутый в улыбке рот. Она стоит перед собственным отражением очень долго, словно упражняется в улыбке, адресованной себе самой или какому-то возлюбленному, отдаленному от нее расстоянием в целую жизнь. Те двое, та женщина и тот мужчина с неподвижным ребенком на руках, с ребенком с поникшей головкой, больше не спешат, теперь они просто стоят на краю тротуара. Мать то поднимает руку, то беспомощно опускает ее. Никто не останавливается. Никто. Машины проносятся мимо. Горящие фары до тошноты ярко освещают ее ужас.

Запад

Гости, оказавшиеся в западном крыле галереи, возле двух окон, нависающих над речным склоном, содрогаются. Нет, оконные рамы закрыты. Но тем не менее вид оголившихся тополей над ночной водой, пестрых от призрачных теней соседствующих с ними верб, вселяет ужас. Зрителей заставляет трепетать то не видимое им течение, которое, увлекая за собой все и вся, коварно уносит время, меняет порядок прошлого и будущего, причудливо перемещает утопленников, стаи рыб, раков, отмели, обкатывает камни, понемногу смывает берега настоящего. Людей пробирает озноб от вида далекой сгорбившейся горы, с вершиной, уже покрытой синим льдом, очертания которой едва различимы на низко обвисшем своде. Их пугает пространство, которое прямо отсюда, из города, беспрепятственно и свободно открывается в неизведанное, где нет внятных ориентиров, где легко потерять дорогу среди множества направлений, даже если вся жизнь сводится к кружению, где из древней тьмы, по преданию, следят за происходящим злобные щелочки-глаза барсуков, сверкают белки козодоев, таращатся зрачки сов...

Север, повторно

Перед изображением внутреннего двора здания мертвая тишина. Гробовое молчание. Тот старик, наверное пьяница и определенно бездомный, проснулся. Встав и отхаркнув, он тут же нетерпеливо расстегивается и, уставившись на созвездия, мочится. Хорошо слышно, как струя долго шуршит по разъеденным клеем полиэтиленовым пакетам.

Но как бы то ни было, в лужице отразился полный круг луны.

Юг, то же самое

На улице события отекли и увеличились в несколько раз. Предвыборные плакаты и даже некрологи заклеены новыми лицами, вызывающими особое доверие. Только той отчаявшейся женщине и молодому человеку, держащему на руках ребенка с неестественно поникшей головкой, только той паре, оказавшейся в беде, не удается вырваться из-под власти рока.

— Браво! — слишком громко восклицает кто-то в галерее, а кто-то другой бубнит что-то многозначительное.

Восток

Между тем окна в восточном крыле с самого начала показывают одну и ту же картину — сосны и ели, надгробье иерарха конца позапрошлого века и силуэт церкви, в трех узких и высоких бифорах которой, через отливающие свинцом витражи, светятся пламенеющие язычки лампад и восковых свечей. Здесь, с момента открытия вернисажа, ничего не происходит. Но зато перед этой неизменной картиной собирается все больше гостей. Сначала это не особо заметно. Потом образуется толпа. А спустя какое-то время начинается настоящая давка, в которой более сильные оттесняют слабых, чтобы подобраться ближе, как можно ближе. В конце концов в полной темноте галереи перед этими окнами скапливается столько людей, что впереди стоящие оказываются прижаты к стеклам расплющенными носами и щеками, а за их спинами начинается настоящая борьба за место поближе к отблескам этого далекого, нереально теплого мерцания.

Коктейль

Вдруг вспыхивает свет — столь же неожиданно, как недавно исчез. Все двенадцать окон тут же теряются среди белизны потолка, стен и мраморного пола. Гости спешат отойти от рам, озабоченно приводя в порядок изысканные туалеты и растерянные выражения лиц. Некая молодая дама с любопытством изучает взгляды мужчин, пытаясь открыть, кто из них, воспользовавшись общей неразберихой, положил в темноте свою горячую ладонь на ее бедро. Окна снова закрывают шторами, работники галереи делают это почти незаметно. Первыми тишину нарушают официанты, учтиво предлагающие освежиться. Под звяканье бокалов и плеск дорогих напитков снова порхают любезные улыбки и текут разговоры...

ТРИ ОСЕНИ И САМОЕ НАЧАЛО ЗИМЫ

О знакомстве, которое чахнет между двумя редкими встречами

Лишь гораздо позже выяснилось, что он всегда воспринимал меня как своего самого близкого друга. Я же годами считал, что речь идет об обычном, шапочном факультетском знакомстве. Одном из тех, что неминуемо чахнут между двумя случайными встречами. А по-другому мы никогда и не общались. В сущности, если все записать на бумаге и тщательно подсчитать, то по договоренности или по необходимости мы виделись всего четыре раза.

Осень обосновывалась настолько основательно, словно собиралась остаться навечно

В первый раз, той осенью, которая обосновывалась настолько основательно, словно собиралась остаться навечно, он позвонил мне по телефону. Голосом полным отчаяния, на одном дыхании, вероятно, чтобы стыд не заставил его замолчать, он рассказал мне о своих тяготах, так похожих на многие-многие другие, о которых я слышал постоянно. Итак, недавно его уволили, жена тоже без работы, их небольшие сбережения растаяли, полное безденежье, непонятно, на что содержать семью...

— А сын и дочка пошли в школу... — успел закончить он до того, как его голос сжался до состояния мучительного молчания.

Как я сейчас вспоминаю, мне было неясно, чего он от меня ждет — то ли что я нарисую ему перспективу более оптимистического исхода, то ли он надеется на какую-то более реальную поддержку. Но как бы то ни было, я предложил ему незначительную сумму в долг, да больше у меня и не было, за последний рассказ я получил гонорар в размере трех обещаний, который тут же обменял в ближайшем бакалейном магазинчике на некоторое количество продуктов.

— Так что, мне зайти? — нерешительно спросил он.

— Конечно, приходи, буду рад тебя видеть, — ответил я искренне и положил трубку.

Но когда он почти тотчас же появился в дверях (я даже не успел толком продвинуться в только что начатой главе), меня обожгла неприятная мысль, что он живет здесь, в непосредственной близости, на одной со мной улице, может быть, даже в одном доме. Мне стало неловко вдвойне: я не только более десятка лет понятия не имел, где он живет, но к тому же оказалось, что знакомый мне человек со всеми своими бедами находится невыносимо близко, слишком близко. Чтобы замять чувство вины, я дал ему вместе с деньгами и свою новую книгу рассказов. Он о моих переживаниях не догадался, должно быть, из-за переполнявшей его огромной благодарности. Тем не менее полегчало мне только после того, как я его проводил. Вопреки обыкновению — до первого этажа.

— Ну, дальше сам доберешься, всего тебе самого доброго... — неловко пробормотал я.

На улицу вместе с ним выходить я не стал. Вероятно потому, что не хотел видеть, направится ли он в один из тех сырых подъездов на другой, нечетной стороне улицы, пойдет ли налево, в сторону рынка, или же скроется за засохшим деревом на правом углу.

Осень обосновалась так прочно, словно собирается заменить все времена года

Потом мы долго не виделись. Мои долги в том магазинчике выросли с трех ровно до двадцати шести обещаний. Когда я как-то, от нечего делать, решил узнать, как дела у моего факультетского знакомца, оказалось, что даже в старой записной книжке, лежавшей на самом дне выдвижного ящика стола, у меня не было его номера телефона. Если вообще кто-то и мог мне помочь, так это некая Марица, известная тем, что прекрасно помнила все, даже самые незначительные, события наших студенческих дней. Причем и позже, в последующие годы, она была в деталях информирована обо всех жизненных перипетиях нашего поколения.

— Кто, говоришь, это был? Где он сидел на лекциях? А ты уверен, что это не тот, который хорошо пел? Может, он был в какой-нибудь другой группе? Что, даже на практические всегда приходил вовремя? Среднего роста, чернявый? Писал диплом о типах повествования? Слушай, должна признать, я ума не приложу, кто бы это мог быть! — Расспросы продолжались часа два, после чего Марица сдалась. — Подожди, а ты слышал, что Коловичева уехала в Лос-Анджелес? Представляешь, нашла какого-то американа и получила все бумаги. Да, да, ты не ослышался, та самая Коловичева, которая не могла правильно построить ни одной фразы даже по-сербски, а что уж говорить про английский. И вот — Калифорния! Везет же людям...

Мне не оставалось ничего другого, кроме как ждать. Так что в следующий раз снова позвонил мне он, теперь в гораздо лучшем настроении, и принялся расспрашивать, когда и где мы могли бы встретиться.

— Денежный долг я более или менее точно пересчитал с учетом инфляции, — сказал он, передавая мне толстый конверт и ежедневник в обложке из мягкой кожи цвета необработанного янтаря, к которому прилагалась элегантная авторучка с золотым пером, — после того как мы, по его настоянию, вошли в один из немногих оставшихся в городе хороших ресторанов. — Однако за содержание книги, которую ты мне подарил, я по-прежнему твой должник, ума не приложу, чем на такое можно ответить?..

— Ну, когда у меня будет дефицит подходящих историй, подаришь мне какую-нибудь одну, которую стоит превратить в рассказ, — попытался отшутиться я.

— Договорились! Я к твоим услугам! — ответил он взволнованно, словно хотел тут же и начать.

Так, слово за слово, я узнал, что он сменил род занятий. Зарабатывает теперь вполне прилично. Точнее говоря, для того времени даже невероятно много. Это, впрочем, было заметно и по подаркам, и по его тщательно подобранной одежде, и по легкости, с которой он заказал роскошный ужин и поистине драгоценную бутылку коллекционного каберне. Официант явно колебался, открывая и наливая вино, словно был не вполне уверен, достойны ли мы этого сорта и этого урожая.

— Прекрасно, я рад это слышать. А чем ты сейчас занимаешься? — спросил я.

— Как тебе сказать... — он слегка покраснел. — Довольно необычным делом. А может, и вполне обычным... Я даю уроки уважения...

— Уроки чего? — я толком не понял, а вернее, не слишком внимательно следил за его рассказом, всецело отдавшись изобилию стола и выдержанной в течение двух десятилетий старой беззаботности благородного каберне.

— Уроки уважения. Точнее, я зарабатываю почасовым уважением... — повторил он с чувством неловкости, но тут же продолжил, словно я с нетерпением ждал, чтобы он рассказал именно об этом. — Ты и сам знаешь, есть много людей, которые головокружительно преуспевают в этой нашей нынешней ситуации, однако им всем не хватает одного и того же — они не уважают самих себя. Ну а я как раз это и исправляю. Довольно успешно их уважаю. Потерявшие человеческий облик власть предержащие, всевозможные спекулянты, упорные приверженцы постоянно противоречащих друг другу взглядов, а то и кое-какие падкие на славу литераторы — это все люди, остро нуждающиеся в моих услугах. Должно быть, все они друг с другом знакомы, поэтому им крайне необходим хоть кто-то, кто не знает их подноготной, кто-то готовый все забыть, ничего не видеть, не слышать. Кто-то, кто с пониманием отнесется к оправданиям бесчисленных дел, идущих вразрез с совестью...

— Ну, ничего, нужно же чем-то зарабатывать на жизнь... — сказал я, не особенно вникая в его слова, — мне не хотелось выслушивать жалобы, когда все мое тело было во власти не только прекрасного вина, но и густого тепла, невероятно редкого с тех пор, как осень обосновалась так прочно, словно стала теперь единственным временем года.

Осенний дождь постоянно проникал повсюду, оставляя после себя осадок сумрака

В следующий раз мы встретились не скоро. За это время в бакалее мне удалось обратить девяносто шесть обещаний ровно в пятьсот таких же... Потом приблизительно в две тысячи почти таких же... Потом примерно в тридцать тысяч почти совсем таких же... Потом, когда долг вырос до семизначной, а может и восьмизначной цифры, хозяин магазина выложил передо мной на прилавок счет и ледяной вопрос:

— Уважаемый, давайте подведем итог. Собираетесь ли вы когда-нибудь хоть сколько-нибудь из этого заплатить?

— Разумеется. Ведь я тоже получил обещания. Можно округлить и зачесть. Кроме того, вот, я даю вам свое честное слово! — ответил я совершенно серьезно.

— Слово?! Честное слово?! — продавец брезгливо скривился. — Прошу вас, хотя бы соблюдайте приличия, не делайте из меня дурака!

Моего факультетского знакомого я видел все чаще, теперь, правда, по телевизору или на первых страницах газет и еженедельников. В основном это были подробнейшие отчеты о бессмысленных заседаниях, хроники безуспешных попыток политических переговоров, неожиданные известия об открытии новых направлений развития, сообщения о подписании нечленораздельных договоров об учреждении чего-то, официальные заявления по случаю праздников, комментарии в связи с презентациями новых томов мемуаров... Несмотря на то что программы, декорации и главные действующие лица время от времени менялись, он присутствовал постоянно, всегда в должной степени слегка изогнувшись, склонившись в сторону какой-нибудь важной персоны, услужливо разговорчивый, в чем-то заверяющий. Несомненно, дела его шли хорошо. А судя по ежедневным появлениям на публике — даже более чем хорошо. Я был уверен, что он приблизился к самому высокому уровню совершенства в своем обычно-необычном ремесле.

В общем, я решил увидеть его наяву. Осенний дождь монотонно, месяцами, может даже годами, проникал во все поры земли, в пейзажи за окнами, в души прохожих, в любую хоть сколько-нибудь безоблачную мысль. Дождевая вода потом стекала неизвестно куда, оставляя после себя осадок тоски. Под подозрительными взглядами охранников и под непрестанно падавшими каплями я провел добрых четыре часа напротив хромированно-стеклянного здания отеля, где происходил прием, на котором, вероятно, был и он. Я не ошибся, он вышел среди первых, бок о бок с одним известным деятелем. Увидев меня, тут же что-то шепнул своему работодателю, прошел через кольцо оцепления, состоявшее из людей в темных очках с раскрытыми зонтами, взял меня под руку и увлек в сторону:

— Как хорошо, что ты здесь оказался. Послушай, я тебе в прошлый раз не сказал. Мои не знают, чем точно я занимаюсь. Когда ты увидишь мою жену...

Я счел это излишней предосторожностью. С его супругой я знаком не был. Правда, как-то раз, еще до всего этого, мы с ним встретились на остановке, и он, в ожидании автобуса, показал мне семейное фото. Если я хорошо помню, на снимке, подрезанном таким образом, чтобы поместиться в бумажник, было запечатлено милое лица с огромными испуганными глазами...

— Разумеется, не волнуйся, — успокоил я его. — Вижу, твои дела идут неплохо.

Он внимательно смотрел на мои губы, словно по их выражению пытался понять, что я хотел сказать на самом деле. Потом безвольно усмехнулся:

— Мне нелегко. Исчезает уважение...

— Слишком много работаешь? — спросил я. — А ты, дорогой мой, отдохни немного, возьми отпуск...

— Нет! Не в этом дело! У меня исчезает уважение к самому себе! — всхлипнул он, потом весь напрягся, словно ожидая жизненно важного для себя ответа.

Я слишком долго искал что сказать. Тот самый известный деятель, участник приема, сделал нетерпеливый жест рукой. Мой факультетский товарищ повернулся и торопливо направился к нему. Нас разделяло кольцо оцепления под зонтами и расстояние в тридцать метров, но мне показалось, что перед тем как сесть в черный лимузин, он еще раз посмотрел на меня с отчаянием, словно надеясь, что я хоть что-нибудь скажу.

Зима, самое начало

Не прошло и двух недель, как я увидел на стволе дерева, того самого, засохшего, в конце улицы, пришпиленный некролог, украшенный стилизованной веточкой. Капли косого дождя капали на его нечетко напечатанное лицо и стекали вниз, по тесно сбитым словам, по обычным в таких случаях фразам и строкам, смывая черноту к нижней кромке бумаги, оповещавшей о смерти. Кора дерева была испещрена маленькими ржавыми кружочками шрамов от сотен предыдущих уколов.

В часовню я вошел за миг до назначенного часа. Вокруг закрытого гроба сбились ближайшие родственники. Пахло влажной верхней одеждой. Цветы в запотевшем целлофане были неразличимы. Тяжело дышали свечи. Двое тощих кладбищенских рабочих, явно спешащих, уже прикатили тележку и многозначительно стояли скрестив руки, всем своим видом давая понять, что пора бы двигаться. Когда я пробормотал слова соучастия, жена покойника крепче прижала к себе осиротевших сына и дочь. Да, у нее были крупные глаза. Как на той фотографии — крупные, испуганные глаза. Ее шепот рассыпался крошками прямо на губах:

— Вы... пришли...

Я молчал.

— Спасибо...

Я втянул голову в плечи.

— Он с такой гордостью рассказывал мне о вас...

Я опустил взгляд.

— Ах, как было бы хорошо познакомиться с вами при других обстоятельствах...

Несколько комочков грязи прилипло к носкам моих ботинок и обшлагам брюк.

— А те, с кем он работал, их нет, вообще никто не пришел, даже не позвонил...

Я не отрывал взгляда от пола часовни. Каменные плиты были закапаны слезами воска.

— Нет, мы сами со всем справились, мне от них ничего не было нужно, просто я хотела попросить, нельзя же, чтобы без прощальной речи над гробом, без единого слова...

Двое кладбищенских рабочих выразительно покашляли. Один из них даже проворчал:

— Пора уже, время идет...

От часовни, между могилами, тянулось множество тропинок. Священника не было. Не было и музыкантов. Небольшая процессия следовала за скрипом тележки. У меня за спиной сухощавая старушка пересказывала другой:

— Какое несчастье... Он был таким любезным и таким скромным человеком. Знаете, мы их ближайшие соседи, квартиры рядом, нас разделяет только стена. И тут, в то утро, я просто не могла поверить собственным ушам, когда услышала, как он кому-то кричит, нечеловеческим голосом: «Дерьмо! Дерьмо собачье!» И выстрел. Кровь, рассказал мне потом племянник госпожи Токалич, он первый зашел, так вот, кровь просто все зеркало залила у них в спальне...

Я ускорил шаг. Дождь постепенно переходил в снег. Неестественно крупные снежинки утешением холодили щеки и лбы. Внизу, под колесами кладбищенской тележки и ногами идущих, соприкасаясь с раскисшей землей, белизна снега тут же исчезала.

ШТОРА

Совпадение

— Какое совпадение! У моей двоюродной бабушки дома есть штора, сделанная в Чикаго. Я в детстве часто рассматривал нашитый на нее ярлык...

Прошлой осенью, на литературном вечере, посвященном сербской диаспоре, публика буквально засыпала вопросами одного хорошо осведомленного автора; в частности спрашивали и о том, какой была судьба сотен офицеров Королевской армии. Тех самых офицеров, которые во время Второй мировой войны выжили в немецких лагерях и, не признавая новую власть у себя на родине, предпочли временное пребывание на западе, превратившееся в пожизненное.

— Незавидной, — с готовностью ответил писатель. — Может быть, самой незавидной из всей сербской эмиграции. Немногим из них удалось вернуться на военную службу. Да и то на такую, которая не соответствовала их образованию и чину. Большая их часть, недостаточно владея языками, не имея гражданских профессий, была вынуждена перебиваться изо дня в день как придется. Например, один наш полковник остаток своей жизни провел на фабрике, специализировавшейся на пошиве штор, где работали в основном женщины. Ему приходилось тяжелым трудом зарабатывать буквально гроши, чтобы иметь возможность покупать лекарства от тех болезней, что он нажил в лагере, и платить за нищенскую каморку, которую он снимал в полуподвале на окраине огромного города.

Возможно, автор книги о сербской диаспоре рассказывал об этом несчастном офицере и еще что-нибудь, но я его не слышал, потому что сидевший рядом знакомый наклонился ко мне и повторил:

— Какое совпадение! У моей двоюродной бабушки дома есть штора, сделанная в Чикаго. Я в детстве часто рассматривал нашитый на нее ярлык: «Original curtains from Chicago. Made in USA».

Я тут же почувствовал страстное желание как можно скорее увидеть этот обычный предмет интерьера. Знакомый поначалу отказывался, оправдываясь капризным характером двоюродной бабушки:

— Как и все одинокие люди, она иногда бывает весьма неприятной...

Он ссылался на позднее время:

— Но сейчас девятый час, она, должно быть, уже легла...

Он не был уверен, пользуется ли она этой шторой до сих пор:

— Уверяю тебя, там совершенно не на что смотреть, это простая полупрозрачная штора, слегка присборенный кусок ткани, если я не ошибаюсь, льняной, светло-пепельного цвета...

В конце концов он поддался на мои уговоры. Пока мы добирались до его престарелой родственницы, я воображал себе бывшего полковника Королевской армии, как он десятилетиями ходил на эту фабрику в Чикаго, как трудился в шумном цехе, может быть там, где шторы выкраивают, подрубают, или там, где на них закладывают складки, а может быть, даже и там, где на них нашивают товарный знак американской фирмы. Я воображал, как он проводил обеденный перерыв, молча, окруженный сотнями швей, безразличный к их бесконечным разговорам или подшучиваниям. Воображал, как он возвращался в свой нищенский полуподвал, стараясь, несмотря на лагерные болезни, сохранить полную достоинства офицерскую осанку, и как потом проводил одинокие вечера, один, совершенно один, в компании со своей несчастной судьбой.

Если ты пришел...

Пожилую, но довольно бодрую двоюродную бабушку наш визит заметно удивил. Несколько мгновений она даже сомневалась, а принимать ли нас вообще. Правда, по ее одежде нельзя было сказать, что она готовилась ко сну. Более того, свежая завивка, может быть, даже не вполне соответствовавшая ее возрасту, губы, оживленные помадой цвета влажной белой черешни, костюм, в прошлом явно для особых случаев, и бусы из неправильной формы необработанного янтаря свидетельствовали скорее о том, что она куда-то собиралась.

— Если ты пришел, чтобы снова уговаривать меня ехать в дом престарелых, я тебе сразу скажу, я не согласна, я вполне справляюсь... — заявила она своему внуку еще в прихожей, подозрительно поглядывая на меня и, видимо, предполагая, что я врач, который должен подтвердить необходимость ее помещения в какое-нибудь из геронтологических заведений.

Не разуверило ее и наше объяснение. Положа руку на сердце, оно действительно было неубедительным. Квартира на пятом этаже дома, построенного между Первой и Второй войнами, изобиловала двустворчатыми дверьми, медными ручками, скрипом паркета, лампами всех стилей, потрескиванием штукатурки, пожелтевшими фотографиями, подушечками, кипами воспоминаний и всеми теми прекрасными и уже ставшими антикварными вещицами, которые больше не делают, — и вдруг нас якобы интересует обычная штора в гостиной!

— Садитесь в кресла, там удобнее... Кстати, раз уж ты пришел, не порекомендуешь ли мне хорошего мастера — починить софу, она проваливается Но, разумеется, только такого, кто, как раньше, набивает внутрь сушеные водоросли, никакие халтурщики с поролоном мне не нужны... — Она усадила нас в одинаковые «бержеры», а сама присела на край софы в стиле модерн, действительно с одной стороны изрядно просиженной.

И что это мы все о шторе да о шторе, она уже давно решила ее заменить; конечно, это солидная американская вещь, она очень красиво ниспадает, но ее столько лет стирают и гладят, она так долго подвергается смене солнечных дней и ночных сквозняков, что уже порядком обветшала.

— А я ведь была уверена, что ты привел товарища, чтобы показать ему мой маленький «Натюрморт», холст и масло, Мила Милуновича. Я его месяц назад перевесила в другую комнату, мне кажется, что его цветам здесь не хватало света... — говорила она нарочито бодро, словно и интонацией хотела подчеркнуть, что предыдущая тема ей не нравится.

Нет, совершенно определенно нет... Она никогда не была знакома ни с каким майором. Не важно, пусть и полковником. Майор или полковник, это для нее одно и то же. Она никогда не разбиралась в военной форме. И в чинах и медалях. Военных в этой стране всегда было слишком много, если нам интересно ее мнение. Она где-то недавно читала, что в настоящий момент у нас более ста генералов в отставке. Не кажется ли нам это странным? Более чем странным? Откуда их столько?! Разве мы не участвовали в огромном количестве сражений?

— Но все же ты мог бы меня предупредить. Чем я угощу твоего товарища? Я делала ванильные бисквиты, но они понемногу все закончились... Остался только запах. Знаете, дома одиноких людей никогда полностью не проветришь; когда человек живет один, он даже и вдохнуть все не успевает... Покойный господин Иосифович имел невероятную способность чувствовать буквально все, он мог по запаху определить, какое вино подавали и десять, и двадцать лет назад, жаль, вам не довелось с ним познакомиться... — Она снова попыталась изящно обойти предмет нашего интереса, потом нетерпеливо посмотрела по сторонам, отчаянно пытаясь найти еще хоть что-нибудь, что позволило бы отвлечь наше внимание.

С другой стороны, она не может вспомнить, где купила эту штору. А может быть, ее кто-нибудь подарил. Забыла... Между прочим, если бы не мы, она бы считала, что это не готовая штора, а просто подшитый кусок ткани. Еще меньше можно сказать о том, когда она появилась в ее доме. До войны или после? И какой войны?!

— Но имей в виду, в дом престарелых я не поеду, не поеду... — повторяла она время от времени.

Визит к двоюродной бабушке оказался бессмысленным. Мой знакомый и без того описал штору во всех деталях, так что действительно не было никакой нужды смотреть на нее — пепельно-серая, набранная складками льняная ткань на трехстворчатом окне квартиры старой дамы. Если бы не торговый знак производителя, вряд ли обнаружилась бы хоть какая-то связь с началом этой истории.

Было поздно

Действительно, было уже поздно, оставаться дольше не имело смысла. Встав и собираясь попрощаться, я воспользовался тем, что родственники принялись что-то тихо обсуждать, вероятно, снова вопрос о доме престарелых, и опять подошел к ближайшему от меня краю шторы. На этот раз я немного сдвинул ее в сторону, мне захотелось узнать, какой вид на город открывается из окна. Как это обычно и бывает, в оконном стекле я, как в зеркале, увидел силуэты своего знакомого и его двоюродной бабушки, предметы, находящиеся в комнате, два кресла, в которых мы только что сидели, и свое изумленное лицо в тот момент, когда на просиженном конце софы я заметил пожилого подтянутого мужчину, по-военному коротко подстриженного, одетого аккуратно, но так, как давно уже не одеваются; он осторожно поставил чашку с чаем на столик, рядом с конфетницей из альпаки, полной ванильных бисквитов, и сделал четкий полупоклон в мою сторону.

Я тут же обернулся. Увы, недостаточно быстро. На софе никого не было. Мой знакомый уже направлялся в коридор, а его упрямая бабушка стояла рядом со мной, ища возможности повторить свою просьбу:

— Будьте так любезны, передайте ему, что я отсюда никуда не поеду.

СЛУЧАЙ НА БАЛКАНСКОЙ

Савская площадь, она же бывшая площадь Братства и Единства, до этого — Сербская площадь, а еще раньше площадь Вильсона

Надо же, всего лишь один, без преувеличения ерундовый, кусочек бумаги может подарить такую легкость. Сжимая большим и указательным пальцами бумажку в здоровом кармане поношенного пальто, словно держась за нее, господин Божидар Гостиляц, инженер-геодезист четвертого разряда на пенсии, впервые за долгое время не чувствует всей той тяжести, которая сопутствует старости. Бодрым шагом он спешит по улице Милована Миловановича так, словно ему вполовину меньше его нынешних семидесяти пяти лет.

Миновав туристическое агентство, украшенное тщательно подобранными, потом увеличенными, а ныне выцветшими красотами страны; обойдя вечно бдительного швейцара перед «Astorija» — в генеральской форме, с ярко-красными лампасами и золотыми позументами, никак не сочетавшимися с облезлым зданием отеля; скользнув мимолетным взглядом по названию забегаловки «Наше море» на другой стороне — за стеклом люди что-то горячо обсуждали, причем с улицы казалось, что они лишь раскрывают печально сложенные рты наподобие человекообразных рыб в огромном аквариуме, наполненном застоявшимся табачным дымом (не случайно же рядом разместился магазинчик «Алас», торгующий рыболовными принадлежностями); в который раз прочитав старую вывеску «Ремонт и чистка мужских шляп»; перейдя перекресток возле киоска «Народная лотерея» с бросающимся в глаза перечнем выигрышей новейшего раунда поисков счастья, — Гостиляц с той же легкостью продолжил путь по Балканской.

До сегодняшнего дня он месяцами, даже годами с трудом поднимался этой же крутой улицей, страдая от болей в ногах, не уверенный, что вообще сможет добраться до своей скромной квартиры немного выше шумной улицы Теразие. А потом до самого ужина отмачивал голени в теплой воде, пока безобразные отекшие переплетения вен, напоминавшие бугристые синие шишки, не начинали опадать и мучения не кончались... Сейчас же все совсем не так. Ему больше не приходится устало останавливаться. Слушать возмущенные замечания прохожих, что чего это он, мол, встал тут посреди дороги. Переносить их оскорбительные толчки. Сейчас, прикасаясь кончиками пальцев к кусочку бумаги в кармане, он чувствует, что смог бы даже побежать. Сейчас он сам мог бы воскликнуть:

— Простите!

— Позвольте пройти!

— Извините, я очень спешу...

Нужно быть упорным. Терпеливым. Многие, даже те, кто гораздо моложе его, давно сдались. Закрылись в четырех стенах, отчаялись, выходят не дальше, чем до угла, за газетами. В лучшем случае бесцельно прогуливаются. Но он каждое божье утро спускался по Балканской до здания Главного железнодорожного вокзала, спокойно ждал в очереди; не сумев сделать дело, возвращался на Теразие и наутро, несмотря на все унижения, снова пытался достать билет. Да, сколько раз пришлось ему вежливым тоном повторить:

— Будьте любезны, один до Белграда. На ближайший поезд.

И сколько раз ему отвечали:

— Куда?! До Белграда?! Дедушка, ты же и так находишься в Белграде!

— Разумеется, — вздыхал господин Гостиляц как человек, которому известна недоступная другим тайна и которому надоело постоянно объяснять это. — Разумеется. Но вы все-таки дайте мне один, до Белграда

— Сербским языком говорю тебе, я не могу продать билет до города, в котором ты находишься. И точка! Ты что, не понимаешь по-нашему? Не задерживай очередь!

— Старик, тебя что, из-за угла пыльным мешком хлопнули?! Ты совсем ненормальный или просто не в себе!

— Здесь, вот все это, это Белград. Посмотри вокруг, это везде написано. Отсюда ты можешь поехать в Нови Сад, в Сталач, в Ариль, в Рашку, можешь отправиться к чертям собачьим, счастливого пути, раз тебе так приспичило, но в Белград — не можешь. Нет с ним сообщения!

— Перестаньте морочить мне голову, не видите, сколько ко мне народа стоит. Сейчас полицию позову. Эй, отойдите от окна, отойдите, живо! Следующий! Следующий, я говорю! — вот лишь некоторые из тех жалких фраз, которыми все эти месяцы и годы отговаривались кассиры, причем черная коробочка переговорного устройства деформировала их голоса иногда до грани полной нечленораздельности.

— Ну хорошо, скажите, по крайней мере, завтра поезд будет? — примирительно спрашивал в ответ Божидар Гостиляц.

— Ты что, издеваешься надо мной?! Просто с ума сойти можно от этих ненормальных! — огрызнулась как-то раз из окошка кассы толстуха, раздраженно вскочила со своего места, выставила табличку с надписью «ПЕРЕРЫВ», вытащила из ящика стола два куска макового рулета и грубо за дернула черные занавески.

Перекресток улиц Милована Миловановича, адмирала Гепрата и Балканской

Люди, как обычно, толпятся перед витриной магазина «Сава», торгующего изделиями из кожи, что у самого подножья Балканской. С интересом рассматривают всевозможные ремни, поводки, намордники для домашних любимцев, патронташи, чехлы для охотничьих карабинов, кобуры для револьверов и пистолетов. Вот вышел молодой человек с только что купленным ошейником для собаки, одним из тех, что по всей длине усеяны косо торчащими блестящими шипами из нержавеющей стали. Чуть дальше есть еще кожгалантерея, специализирующаяся на дорожных сумках, чемоданах и дамских сумочках на заказ. И роскошный «Ювелир», битком набитый не самым благородным золотом красноватого, медного оттенка. Парикмахерская «Пенелопа». Аптека, название которой оправдывало лишь несколько коробочек на пустых полках. Бутики, бутики, бутики. Балканская в последнее, новое время действительно изобиловала бутиками, в основном с иностранными, непонятными Божидару Гостильцу названиями. Как пережиток былых времен где-то здесь ютилась зажатая со всех сторон вывеска «Головные уборы „Раде"» над давно поредевшим ассортиментом, для которого, судя по всему, в этом городе оставалось все меньше голов.

Да, думал Гостиляц, многие бы на его месте уже давно сдались. С чем только он не столкнулся там, на перронах Главного железнодорожного. Насмешки. Сочувствие. Наглость. Поначалу и полицию вызывали. Жадный до развлечений народ любопытно собирался вокруг, пока лица в полицейской форме недоверчиво рассматривали его документы и лаконично разъясняли, что ему следует отказаться от бессмысленных требований, что он хочет невозможного, что он должен немедленно покинуть объект. Как-то раз, три или четыре года назад, его за нарушение общественного порядка даже доставили в ближайшее отделение Министерства внутренних дел, то, что на улице Слободана Пенезича Крцуна. Инспектор в штатском, правда, добродушно посмеивался, когда в конце беседы сказал ему:

— Провокациями занимаешься, дед... И не стыдно? Ведь ты мне в отцы годишься! Имей в виду, еще раз привезут, я не посмотрю на твои годы!

На вокзале он со временем начал чувствовать себя как дома, все здесь было ему знакомо. И вечно хмурый помощник по приему и отправке поездов («Алло, на стрелке, алло, отвечай...»), и невыспавшиеся машинисты («Кольцевой опаздывал на два часа тридцать четыре минуты»), и щеголеватые проводники («Мадам, не слушайте, что нет мест, прошу вас, добро пожаловать ко мне, в служебное купе»!), и утомленные пассажиры («Вот еду хоронить родственника, да и вообще в последнее время я буквально с одних похорон на другие, с одних на другие...»), сгорбленные носильщики («А ты что думал, я тебе за десятку потащу такой чемоданище!»), жулики, одетые как настоящие господа («Деньги твои, парень, а ведь я готов был на что угодно поспорить, что шарик под средним наперстком!»), и вызывающе подбоченившиеся, кричаще одетые женщины («Подойди поближе, красавец, посмотри, за посмотреть денег не берут!»)...

— Опять?! Опять в Белград?! И вам приходится каждый день так ездить?.. Должно быть, это нелегко... — издевались над ним одни.

— Да где ж ты был, милый ты мой, ведь только что отошел полупустой состав! Они там тебя обманывают, скрывают, поезда отходят каждые полчаса! — разносились под сводами вокзала шутки других.

Третьи просто молча поглядывали на него, равнодушные к чужим заботам.

В таких случаях господину Божидару Гостильцу оставалось только втянуть голову в плечи и дожидаться, когда внимание толпы переключится на кого-нибудь другого, на какое-нибудь более захватывающее событие. Обстоятельства складывались таким образом, что недостатка в них не было. Например, кого-то обворуют, и пострадавший во весь голос взывает о помощи, сыплет проклятиями, в то время как кто-нибудь то ли пытается поймать вора, то ли умышленно создает неразбериху, чтобы вор смог скрыться.

— Эх, попадись он мне в руки, — горячатся, как обычно, те, кто не сдвинулся с места.

Еще чаще бывало, что кто-нибудь приглашал на вокзал целый оркестр трубачей, обычно по случаю проводов в армию, а иногда и просто так, «разогнать кровь по жилам» и чтобы весь вокзал видел и слышал, как он бесконечно печалится или безбрежно радуется.

— Йаооой! — звучал вздох, который мог выражать самые разные, даже противоположные чувства.

А то однажды в общей толкотне перед прибытием международного Стамбул — София — Будапешт — Вена — Париж какая-то девушка с только что полученным новеньким паспортом и пакетом яблок «колачарка» упала под колеса состава.

— Ну надо же, вот не повезло, пока будут составлять протокол, я опоздаю на пересадку... — причитал какой-то усач.

Пользуясь такими моментами, Божидар Гостиляц снова подходил к окошечку кассы, наклонялся и озабоченно спрашивал:

— Простите, может быть, за это время появилось что-нибудь до Белграда?

— Знаешь, земляк, ты действительно не в себе, — отвечали те, кто его уже хорошо знал, а новые служащие пялились на него недоверчивым пустым взглядом.

Перекресток улиц Балканской и Народного фронта

Перейдя возле отеля «Прага» перекресток с широкой улицей Народного фронта, господин Божидар Гостиляц продолжил путь по Балканской, на этом участке не такой крутой. Сколько же людей проходит мимо друг друга! Одни только прибыли в столицу, другие возвращаются из нее, это неважно. Должно быть, поэтому здесь так много мастерских по изготовлению сумок. В нынешнем положении неплохо было бы ему прикупить дорожную сумку, подумал он, читая на вывесках:

— Вл. Жигич, Т. Милан...

Как и обычно, сторож паркинга, устроенного за облезлыми спинами двух жилых домов, смерил Гостильца угрожающим взглядом. В прошлом году, когда здесь, среди автомобилей, в стороне от людского потока, он однажды остановился отдохнуть, наблюдая за тем, как весело хлопает на ветру пришпиленное к веревке жалкое белье и покачиваются свешивающиеся головки пеларгоний во внутреннем дворе между зданиями, сторож, безусый паренек, пригрозил ему:

— Нашел где стоять, дед. Не видишь, что ли, здесь и для машин места не хватает. Смотри, чтоб ты мне больше не попадался на территории!

Через пыльную витрину «Оптики» почти ничего нельзя было рассмотреть. Зато большая неоновая вывеска «Pedikir — Manikir — Solarijum» сияла днем и ночью. С соседней двери лезло в глаза «Наращиваем ногти». На людей можно было бы распространить и сферу деятельности соседней фирмы «Окраска и чистка кожи», подумал про себя Божидар Гостиляц. «Restoran Luxor» — крупно значилось напротив, а снизу, не такими роскошными буквами, было дописано: «Жарим на углях». На дверях магазинчика «Симфония», специализировавшегося на торговле струнами для музыкальных инструментов, лаконичное сообщение: «Струн для музыкальных инструментов нет». В обоих залах кинотеатра «14 Октября» показывали блокбастер с таким же названием, в двух сериях, но догадаться по афишам, какая часть первая, а какая вторая, было невозможно. Ну а внизу вечно закрытая «Терраса „Москва"», потом пасынок — «Буфет „Москва”» и, наконец, стройный, благородный бок отеля «Москва», куда в былые времена ходили пить чай с янтарным ромом, где кланялись дамам и слушали живую музыку.

Сколько было утомительных возвращений по крутой Балканской, старый Божидар Гостиляц не мог бы и вспомнить. В памяти осталось только чувство чего-то мучительного — он никогда не знал, что хуже: душевная подавленность, тяжесть оттого, что его не понимают, или физическая боль в отекших ногах, вены на которых с каждым шагом скручивались все более запутанными плотными клубками. Затем следовало глухое одиночество и кошмарная ночь в квартирке над шумной Теразие, навязчивый свет рекламы так и лез в комнату, заполнял ее, множась повсюду: и на стекле в овальной рамке, под которым была фотография покойной супруги; и на стекле в прямоугольной рамке, за которым находился Указ министра строительства о присвоении ему, младшему инженеру геодезии первого разряда, звания инженера геодезии четвертого разряда; и на экране сломанного телевизора, в котором, правда, сохранился звук, но слишком громкий и не поддававшийся регулировке; и на треснувшей фигурке балерины из муранского стекла на комоде; и на стакане и круглом стекле ручных часов на ночном столике; и на скуластой люстре; и на перевернутых пустых банках на шкафу; и на хрустальной вазочке с двумя-тремя засохшими грецкими орехами, оставшимися от какого-то давнего Рождества; и на зеркале; и на противоположном зеркале в зеркале; и на зеркале в зеркале в зеркале; и зеркалах в зеркалах... Множилось и размножалось: «Первый сербский пивной ресторан», «Казино», «McDonald's», «Воеводинский банк», «Страховое общество». А с рассветом, еще только угадывавшимся в отблесках на куполах церкви Св. Марка, новая надежда — вдруг кассир Главного железнодорожного вокзала из-за широкой перегородки наконец-то скажет: «До Белграда? Один? Да, пожалуйста Отправление тогда-то и тогда-то. Перрон тот-то и тот-то. Всего доброго. Желаю приятного путешествия».

Но теперь все это уже неважно. В конце концов так оно и получилось. Бумажка была в здоровом кармане истрепавшегося пальто. Он не выпускал ее. Правильнее даже было бы сказать, что он за нее держался. Интересно, поверит ли ему кто-нибудь? Не важно, да и вряд ли найдется кто-то, кому он смог бы похвалиться. Но, разумеется, обязательно нужно сообщить об этом соседям. Филика, это жадное до сплетен подобие женщины, которая питалась крохами слухов, остатками любых, пусть даже совсем неважных событий, узнала о его попытках еще прошлым летом. Невозможно было пройти по лестнице, чтобы она тут же не открыла свою дверь и не выглянула.

— Сосед Божо, уж не собираетесь ли вы нас покинуть? — спрашивала она, наслаждаясь его смущением. — Я так и говорю всем: наш сосед Гостиляц не уехал бы не попрощавшись... — Так как он упорно молчал, она пыталась хотя бы поймать взглядом, изменилось ли выражение его лица.

Теперь придется ей все объявить. Не ради нее, из-за других...

— Вот, я уезжаю, зашел попрощаться, — повторил негромко Божидар Гостиляц то, что намеревался сказать Филике.

А уж она-то побеспокоится, чтобы разнести весть о его отъезде. Еще до захода солнца все, даже на Врачаре, Звездаре или на Вождовце, узнают, что господин Гостиляц на некоторое время отбыл в Белград.

— Уехал?! Как?

— На поезде.

— Когда?

— Ровно в двенадцать тридцать четыре.

— А вы не знаете, он там задержится или скоро вернется?

— Точно ничего утверждать не берусь.

— Но, видимо, некоторое время он будет отсутствовать?

— Видимо, да... Может быть, у вас для него какое-то сообщение, пожалуйста, можете оставить... Он, конечно, будет интересоваться... А если это что-то очень срочное, он может с вами связаться и оттуда, из Белграда, по телеграфу...

Выход на улицу Теразие

Несмотря на то что большинство людей нетерпеливо пересекали Балканскую улицу возле обменного пункта «Парк», Божидар Гостиляц, как человек дисциплинированный, дошел до пешеходного перехода. Ведь эти несколько дополнительных метров ничего не решали. Терпеливо подождал зеленого света рядом с еще одним киоском «Народной лотереи» и павильоном игровых автоматов. В отдающей влагой тени только что отремонтированного первого этажа отеля «Балканы» (ведь как следует отремонтировать тень дело непростое) последовала еще одна остановка. Широкая и короткая улица была полна людей, машин; казалось, что в состоянии покоя пребывает только пересохший Теразийский фонтан на другой стороне. Фонтан из белого камня и он, Гостиляц, — только они спокойны на всем этом пространстве. Остальное двигалось, спешило, ныряло в подземные переходы, выныривало, ползло по проезжей части над выцветшими стрелками, показывавшими направление движения, или текло по тротуарам двумя потоками навстречу друг другу. Впереди, возле самой кромки тротуара, несколько рабочих заканчивали монтировать сцену с уже натянутым над ней белым экраном. Легкий ветерок надувал надпись крупными буквами: «Белградский Соко-Штарк-марафон».

 Столько таких похожих дней протекло, столько их срослось в одну большую неудачу, что Божидар Гостиляц разом растерялся и толком не расслышал, что именно сказал ему утром этот человек в кассе, он только увидел, что перед полукруглым окошком лежит аккуратно заполненный билет: касса продажи — Белград; номер кассы; номер операции; дата продажи; из: Белград; до: Белград; ровно в двенадцать тридцать четыре; перрон такой то; вагон семь, место пятьдесят восемь, второй класс...

— Сколько я вам должен? — взволнованно пробормотал он, напуганный тем, что вдруг у него не окажется достаточно денег.

— Ничего. Это совсем близко. А вместе с тем так далеко, что невозможно оценить. Ничего, разве только если вы хотите доплатить за... — улыбнулся сочувственно кассир.

— Благодарю вас, достаточно и этого. — Гостиляц взял в руки кусочек бумаги и повернул оборотной стороной.

«Из правил проезда... Билет действителен для проезда только по указанному в нем маршруту... Билет не может быть передан другому лицу, если поездка уже началась или если он выдан на определенное имя... Срок действия указан на билете... Обратный билет на расстояние до 100 км действителен в течение одного дня, обратный билет на расстояние от 101 до 400 км — двух дней... Любой перерыв в маршруте следования должен быть заверен на станции перерыва... Пассажир имеет право ознакомиться с тарифом пассажирских перевозок... Переход в поезд более высокого класса или в вагон более высокого класса того же поезда возможен при оплате разницы... Пассажир обязан хранить и не допускать повреждений железнодорожного билета на протяжении всей поездки и по требованию уполномоченного работника железной дороги предъявлять его для контроля при посадке в поезд и в самом поезде... Югославские железные дороги желают вам приятной поездки! Напечатано: „Бюрографика”, Субботица...»

— Благодарю, благодарю вас... — повторил Гостиляц, засунул билет в карман и заспешил через Савскую площадь, потом по улице Милована Миловановича, затем по Балканской, чтобы приготовиться к долгожданному отъезду; само собой, возьмет он только необходимое (не на краю же света этот Белград): шляпу, платочек для нагрудного кармана, повторял он; разумеется, и соответствующие туфли, и двубортный костюм цвета рыбьей кости, вот другого пальто у него не было, но и это потрепанное еще послужит...

Он действительно словно держался за билет, пока переходил и этот, последний перекресток. Он чувствовал себя таким легким, что даже не ощутил боли в груди как раз тогда, когда оказался уже на Теразие. Он просто упал. И понял, что не может встать, что он невероятно слаб.

Господи, Боже милостивый, неужели же я сейчас опоздаю? — подумал он, из последних сил сжимая кусочек бумаги в здоровом кармане.

ГАЙКА

Вы слушали музыку эпохи Ренессанса в исполнении камерного оркестра из...

Достаточно на миг потерять концентрацию, и шестигранная гайка выскальзывает из пальцев. Катится нереально долго, страшно долго, просто целую вечность, а потом неизвестно где вдруг останавливается — и пропадает.

Всю вторую половину этого дня он, преодолевая слабость, не отвлекаясь занимался ремонтом велосипеда, старого велосипеда своего сына, предназначенного теперь внуку, и сейчас почувствовал, что сил на то, чтобы, встав на колени, шарить по полу в подвальной темноте, у него не осталось. Он сел на давно списанную в подвал трехногую табуретку, прислонился к ближайшей полке, как ни странно, прогнувшейся под рядами в основном пустых стеклянных банок, его затылок коснулся сырой стены, он попытался сообразить, где именно стих металлический звук, а потом погрузился в дремоту. Несмотря на неудобное положение, резкий запах смазки, разбавителя и грунтовки, на вонь плесени и старых вещей и постоянно висящую в воздухе раздражающую угольную пыль, он заснул так крепко, как не спал ни разу в течение последнего полугода. Видел ли он что-нибудь во сне, он не запомнил. А проснулся отдохнувшим, спокойным, даже бодрым, поднимаясь до квартиры, легко шагал через две ступеньки.

— Андрия ты мой Гаврович, да где же ты пропадал?! Ночь на дворе... Мы уж собирались искать тебя, в милицию звонить... Господи, что только я не думала... Ты ведь и не ужинал! Может, тебе плохо стало? Что случилось? И все это время ты был в одной рубашке, совсем раздетый?! — ломая пальцы, встретила его перепуганная жена.

— Мне захотелось пройтись! — ответил он как можно резче, вступать в обсуждение случившегося ему не хотелось, может быть и оттого, что тогда пришлось бы признаться, где он заснул.

— Конечно, господин прапорщик... Конечно... Но все-таки мог бы нам дать знать... Малыш испугался, так плакал, мы его едва успокоили, — сын косвенно упрекнул его.

Возможно, Андрия отверг бы и этот упрек, но упоминание о мальчике, его семилетнем внуке, сразу смягчило его, заставило вопреки обыкновению даже оправдываться:

— Как же быть?! Что теперь делать?! Простите вы меня... Я как-то забыл о времени, заработался... Скажите ему, что я вернулся...

— Он уже заснул, — тихо подала голос сноха.

— Да и нам пора, уже почти полночь, я просто без сил... Господи Боже, ну что за день выдался, сплошные волнения! Скорей бы уже на покой, — заявила жена и отправилась на кухню раскладывать диван.

Оркестром городской филармонии из Минска дирижировал Пьер-Доменик...

Не прошло и четверти часа, как все заснули. Все, кроме Андрии Гавровича, прапорщика первого класса в отставке. Нет, причина его бессонницы вовсе не в той неожиданной передышке в подвале. Стоящий в кухне диван даже в разложенном виде недостаточно просторен для них, жены и крупного Андрии, но дело и не в тесноте, он, бывало, спокойно засыпал везде, куда забрасывала его армейская служба, иногда даже полностью одетым, в сапогах, подложив под голову пилотку вместо подушки. Сон бежит от него с тех пор, как в доме появился сын с семьей. С тех пор как на подходах к городу три дня и три ночи извивалась колонна беженцев; с тех пор как он едва узнал своих, когда те вышли из машины с треснувшим лобовым стеклом, едва держащимся боковым зеркалом и зияющими дырами вместо фар... Сон бежит от него с того момента, как он понял, что у сына нет сил произнести ни слова, что с лица снохи исчезла ее обычная приветливая улыбка, а по грязным щекам Малыша тянутся следы высохших слез.

— Ну, ничего, ничего, главное, что все живы... Иди сюда, мой Малыш, ты уже большой, все будет в порядке... — неуверенно начал он лишь первую из множества фраз, которые повторял про себя, лишь начало того, что ему хотелось бы сказать им, чтобы подбодрить, чтобы даже пошутить, как это бывало обычно.

Вот с тех пор и нет сна Андрии Гавровичу. Сын за эти полгода начал разговаривать, правда скупо, невыразительно, словно все слова для него стали одинаковыми и все означают одно и то же, что вообще-то значат они очень мало, а может быть, даже и вообще потеряли смысл. Сноха, рядом с ребенком, все-таки смогла вернуть себе немного, пусть горького, но веселья. Но вот следы слез, эти дорожки на щеках Малыша, никак не исчезали, они то бледнели, то набухали красно-синим цветом.

— Аллергия. Возможно, от перемены воды, возможно, от изменения влажности воздуха или ветра; кроме того, он почему-то перестал реагировать на лекарства... Но важно, что нам удалось предотвратить отек горла...  Иногда просто нужно время, обычное человеческое время; будем надеяться, что все пройдет само собой, так же как и появилось... — после десятка других врачей заключил из-за стекол очков знаменитый доктор Лалошевич, румяный, с седыми, похожими на пух волосами.

— Эх, прапорщик, прапорщик, годами ты безмятежно засыпал и спал, как дитя, теперь пришло время расплачиваться за беспечность... — говорил Андрия самому себе в ту первую ночь на кухонном диване, до самой зари перебирая в мыслях все, что навалилось на его близких.

Целыми днями загруженная домашними делами, поисками продуктов подешевле, хлопотами у плиты, чтобы порадовать каждого, приготовив его любимую еду, жена по вечерам просто валилась в кровать и тут же отключалась. А он лежал, неподвижно глядя перед собой. Сначала прислушивался к беспокойно спавшему внуку, который в соседней комнате что-то говорил во сне и дышал так, словно запыхался от бега. Но даже когда Малыш затихал, Андрия Гаврович продолжал оставаться в бессмысленном напряжении, будто надеясь, что страдания станут меньше, если все время их контролировать. Заснуть ему удавалось только под утро, но и тогда сон превращался в кошмар — ему казалось, что он постоянно слышит чей-то злорадный голос:

— А ты, господин прапорщик, спи себе спокойно...

В течение дня кошмар продолжался. Квартира для пятерых слишком мала. Ту, двухкомнатную, он еще девять лет назад поменял на нынешнюю, скромную, но с солидной доплатой, чтобы помочь сыну покрыть крышей его дом, там. Тогда ему казалось, что им с женой вполне хватит комнатки и небольшой кухни. Негоже особо разживаться, когда у семьи сына такие трудности. Ведь с каким трудом парень нашел себе работу по специальности! Правда,, уж очень далеко. Но он поддержал их, когда они решили уехать. На все причитания жены реагировал по-военному твердо:

— Мать, не шмыгай носом! И что тут такого? Отделяются? Тоже мне невидаль какая, не на край же света собрались! Не на чужбину! Мы будем навещать их на каждый государственный праздник.

Сейчас он вспоминает эти свои слова. Сейчас, когда он видит их в своем доме, не может не вспомнить того, что сказал тогда. Сейчас, когда каждую минуту он сталкивается с их неустроенной жизнью беженцев, он ясно слышит все, что тогда говорил.

— Говоришь, у нас теперь разные государственные праздники? Глупости. Слушай, что говорит тебе твой прапорщик, это глупости! Это нужно вынести на обсуждение! Понимаешь? Да, да, я читаю газеты, но государственный праздник — это государственный праздник! — упрямо повторял он сыну в телефонную трубку, отказываясь понимать, почему теперь не может повидаться с внуком, как это бывало каждый год.

— Ну давай, мой Малыш, ты уже большой, все устроится... — с этого он начал, как только они появились, но ничего не устроилось, и даже наоборот, стало разваливаться и еще больше терять форму.

— Ну а воля? Где ваша воля? Неужели и она осталась там? — задал он вопрос спустя два месяца, во время обеда, желая подбодрить своих.

— Отец... — медленно начал сын.

— Прошу вас, не надо при ребенке... — шепнула сноха.

— Андрия, почему ты не ешь, остынет... — испуганно добавила жена.

Он промолчал. Пристыженно. С тех пор и разговаривает только с самим собой. Спорит. А спать не может.

Восьмая симфония до-минор Дмитрия Шостаковича, сочинение...

Должно быть, в большем пространстве страдания переносятся как-то легче, наверное, они разбавляются, снижается их концентрация. А в однокомнатной квартирке все сгущено. И хотя сын со снохой смогли увезти лишь немногое, шкафы оказались набиты битком. Жена и раньше-то никогда не расставалась со старой одеждой — она напоминала ей о прошлом, а уж теперь, из страха перед наступающими временами, и подавно ни от чего не хотела избавиться. Да и самих шкафов у них слишком много. Вообще очень много мебели. Ящики не выдвигаются, так плотно набиты они всякими мелочами. На полках негде поставить альбомы, в которых рисует Малыш. О большое кресло напротив телевизора все спотыкаются. Кому-то приходится есть всегда на краю квадратного обеденного стола. Дюжину горшков с висячими пеларгониями он отнес в подвал, чтобы выставить в лоджию морозильник. Дом вдруг оказался перенасыщен всевозможными предметами, но еще большие трудности возникли с чувствами. Слышно, как кто вздохнет. Слышно малейшее слово, кем бы оно ни было сказано. Почти ничего не остается личным. Андрии Гавровичу кажется, что с зеркала в ванной комнате не успевают выветриться предыдущие отражения, отражения лиц его домашних, и что, бреясь, ему приходится смотреть на них, так как они еще не исчезли со стекла. Сколько раз его пронзала резкая душевная боль, становившаяся еще более невыносимой, когда он сталкивался в этом нерасторопном туалетном зеркале с усталым лицом своей жены, с ее пальцами, которыми она безуспешно пытается разгладить залегшие вокруг рта морщины? Сколько раз он испытывал стыд перед безнадежным и грустным взглядом снохи, а однажды и перед ее зрелой наготой до пояса? Сколько раз открывал было рот, чтобы начать оправдываться перед мрачным лицом сына? Или перед умным лбом Малыша, который и вчера вечером, умываясь, постоянно вставал на цыпочки и вертелся во все стороны, желая разглядеть как можно больше?

— Как быстро он растет! — громко сказал Андрия в ванной, потирая кусочком квасцов ранку на губе. — Когда приехали, в зеркале отражались только вихры на макушке!

А потом, свежевыбритый, расправил плечи перед зеркалом, через силу бодро улыбнулся, на всякий случай, ведь никогда не знаешь, вдруг кто-нибудь потом заметит твое отражение.

Дни, недели, месяцы... ползут. Жена хлопочет, добывает продукты, постоянно что-то пересчитывает, до мельчайшей мелочи, стараясь, чтобы хватило его пенсии. Сноха не расстается с мальчиком, водит его в школу, помогает делать уроки, трудно понять, кто из них кому больше нужен — она ему или он ей. Сын сначала вообще не выходил из дома, теперь большую часть дня проводит в поисках работы, безденежье его угнетает. Андрия ни разу не спросил, чем он занимается, но, судя по его все более грубым рукам и отражающейся на лице все более глубокой горечи, можно заключить, что с каждым месяцем ему требуется все больше сил и надежды. Единственный, у кого нет особых обязанностей, это прапорщик первого класса в отставке Гаврович, раздираемый на части чувством, что он обязан что-то сделать, и непониманием того, что именно. Он уже давно починил в доме все, что требовало починки, и даже то, что ее не требовало. На рынок он и раньше никогда не ходил, не смог бы и кочан капусты толком выбрать, и что бы ни покупал, хоть зубчик чеснока, его обязательно обманывали. К досужим прогулкам в парке не привык. Время стало тянуться особенно долго после того, как ближайший сосед, тоже отставной прапорщик, продал квартиру и со всей семьей, не простившись, навсегда переехал в свои родные места, где уже с кем-то другим посиживает теперь за послеполуденной партией в шахматы. Андрия все чаще сталкивался с собственной бесполезностью, с тем, что превратился в помеху — то перемещается из кухни в комнату, то из комнаты заглядывает в кухню, то выходит в лоджию, то спускается к двери подъезда, то возвращается домой, по два раза прочитывает одну и ту же газету, по пять раз сверяет и ручные и стенные часы, по десять раз спрашивает: «А сколько уроков сегодня у Малыша?» — по двадцать раз заявляет: «Если кому-нибудь что-нибудь потребуется, вы только скажите, я здесь!» — а время еще только подбирается к полудню.

Он ничего не делал, он и не мог ничего сделать, но невероятно уставал, должно быть, от этого бессмысленного бдения, от бессонницы и постоянных раздумий, как помочь, как заново привести в порядок свою жизнь и жизнь самых дорогих для него людей, ставших беженцами.

Вот тогда-то он и заснул в подвале. А на следующий день, может быть, не вполне отдавая себе отчет в собственных действиях, спустил в подвал кресло. Сын был в городе, искал работу. Малыш в школе, первая смена, обе женщины замерли в прихожей, глядя, как он с трудом протаскивает в дверь огромный предмет, и не решались не только помочь ему, но даже спросить, что это он задумал. Сразу после этого, воспользовавшись их перешептыванием в кухне, Андрия вернулся и снял с полок свои книги, главным образом всевозможную военную литературу: давно устаревшие инструкции, тоненькие политические брошюры, роскошно оформленные монографии о славных битвах, переписку и тома слишком объемных воспоминаний великих военачальников, — и аккуратно расставил их в подвале, рядом с пустыми банками для зимних заготовок, а наверху, на освободившемся месте, расположил альбомы, раскраски, учебники и первые книги своего внука. Он почувствовал себя несколько лучше. У него было такое впечатление, что эти незначительные перемещения открывают целое новое пространство, просто новый мир.

— Папа, а что ты сделал с креслом? — осторожно спросил сын во время обеда, видимо, уже проинформированный об утренних событиях.

— Да вон оно там, в подвале, — ответил Андрия не без гордости.

— Лучше бы просто выбросил на помойку, ведь моль побьет, а я только в прошлом году его заново обтянула, — сказала жена.

— Ну и что? Оно здесь только мешало. Все на него натыкались, надоело вечно его обходить. Ешь, а то остынет, — ответил он.

Концерт для фортепьяно с оркестром, солист...

Ночью Андрия Гаврович строит и разрушает планы насчет того, что было бы хорошо завтра сделать, чтобы хоть немного разбавить невыносимую насыщенность в доме, как навести порядок хотя бы в своем собственном существовании. Все, что он придумывал в течение долгих часов бессонницы, сразу после завтрака и претворял в жизнь. Панель за панелью он разобрал шкаф из облагороженных шпоном древесных плит, а потом в подвале заново собрал его. Первое, что он в него повесил, была парадная военная форма, которую он последний раз надевал в день ухода в отставку. Потом Андрия целых два дня развлекался, натирая бронзовые пуговицы, артиллерийские значки на воротнике, погоны и герб несуществующей больше армии на своей фуражке. Потом к форме присоединились ремень, кобура и пистолет с выгравированной дарственной надписью командира части. Потом сюда прибыла и гражданская одежда. Сначала он повесил в шкаф в подвале только летние и зимние вещи, но потом и осенние, те, в которых ходил сейчас. Жена время от времени негодовала.

— Погубишь и ту малость, что у тебя есть! Имей в виду, я все это потом проветривать не собираюсь. Андрия, горюшко ты мое, неужели ты и белые рубашки в подвал унес... — то и дело начинала она, правда, с каждым разом все тише.

Особого внимания он на нее не обращал. Обычно просто говорил:

— Не волнуйся, я по всем карманам рассовал сушеную лаванду, а в обувь положил каштаны.

Когда он покончил с одеждой и пришла очередь выдвижных ящиков с мелочами, он отнес в подвал значки и грамоты добровольного донора, все свои документы и личные бумаги, топографические карты, которые остались у него от последних больших маневров где-то в горах, компас с треснувшим стеклом, циркуль, шахматную доску... А под конец орден Труда с золотым венком и особенно дорогую ему медаль за храбрость, полученную после того, как во время боевых учений он успел выхватить из рук испуганного новобранца гранату с уже выдернутой чекой и вышвырнуть ее из окопа, о чем потом в армейской газете был опубликован материал, занявший две внутренние полосы.

Одновременно с переселением Андрия приводил в порядок подвальное помещение. Четыре и двадцать на два и тридцать. Он побелил две каменные стены, а на двух других заменил прогнившие еловые доски. Крошечное уличное окошко начисто отмыл и затянул металлической сеткой. На полу расстелил давно вышедший из употребления ковер, на потолок приспособил старый плафон. Наконец, подведя провод и закрепив розетку, привел в порядок и древний ламповый радиоприемник, чрезвычайно довольный тем, что с его помощью хорошо ловится только одна станция, неизвестно какая, но это и не важно, а важно то, что она передает только классическую музыку и никакой политики. Признаться, раньше такая музыка ему не нравилась, но сейчас он вдруг инстинктивно почувствовал в ней какую-то особую, неведомую ему раньше глубину; кроме того, оказалось очень интересно следить за тем, какие именно инструменты ведут мелодию, а какие ее только поддерживают.

Да и программы этой радиостанции больше всего соответствовали происходящему. «Сейчас все равно что траур, любая другая музыка и вовсе не годится», — разговаривал он сам с собой, обращаясь к своему отражению в треснувшем зеркале, поставленном выше, там же, где и неработающий телевизор, то есть напротив кресла, в котором он теперь проводил большую часть дня.

Наверху, в квартире, препирательства по поводу всех этих, как они там считали, необдуманных поступков, этого странного переселения, этого добровольного изгнания, уступили место постоянно повторяющимся вопросам и упрекам:

— Папа, ну зачем ты это делаешь? К чему это? Может быть, мы тебя чем-то обидели? Господин прапорщик, этим ты ничего не поправишь, а только создашь новые проблемы, — говорил сын.

— Это вредно для здоровья, вы можете простудиться, прицепится какая-нибудь болезнь, — высказывала опасения сноха.

— А люди? Что скажут люди, соседи? И как нам это объяснять? Андрия наш теперь в подвале живет?! Уже и так начали поговаривать... — в отчаянии причитала жена.

— Деда, когда ты опять к нам придешь?

— Я делаю то, что могу. Ни на кого я не обижен. Простудиться я не простужусь. Когда солдатом служил, на ночных дежурствах, в карауле, бывало и минус двадцать, а сейчас уже скоро весна. Соседи меня не интересуют. Считайте даже, что я употребил более крепкое выражение. Вы можете им сказать, что у Андрии Гавровича внизу важные дела, требующие уединения, — на одном дыхании отвечал он всегда одно и то же.

— Ну видишь, вот я здесь... пришел... — смущали его только вопросы внука.

— Я хотел спросить, когда ты к нам вернешься насовсем? — обмануть мальчика было не так-то легко.

Настоящее   распадалось,   соединительная ткань между нижним и верхним миром становилась все тоньше. Он проводил все больше времени в подвале, появляясь в квартире, чтобы чего-нибудь поесть да бодрствуя провести ночь, пока спят домашние. В подвале он дремал, слушал музыку без слов, смотрел на побледневшие, подстриженные пеларгонии, часами наблюдал, как слепые пауки-альбиносы плетут по углам свои сети, или же через уличное окошко следил за ногами прохожих. Последние известия его не интересовали, низкие окна давали более правильное представление о том, что за погода стоит на дворе.

Корелли, Альбинони, Скарлатти...

Домашние постепенно перестают его корить. Он лишь изредка обменивается с ними парой фраз. Самых необходимых. Единственной связью между ними остается Малыш.

— Что он получил по математике?

— Когда принесут мою пенсию, дайте ребенку на карманные расходы.

— Думаю, велосипед как раз к весне доделаю, не хватает только одной гайки.

Это действительно так. Еще осенью он раздобыл почти новые камеры, по объявлению. Вилку пришлось заварить, в магазине были только «кошачьи глаза», сотни «кошачьих глаз», аккуратно разложенные, по десять штук на каждой полке.

— Отличный товар, им нужно совсем мало света... Возьмите хотя бы одну пару, скоро и их не останется, — убеждал его продавец, пока он не сдался.

Теперь все было досконально отремонтировано: разобрано, снова собрано, подтянуто. Потом покрашено, на два раза, сначала грунтовкой, потом эмалью. А под конец и смазано, чтобы нигде ничего не заедало. Единственное, чего не хватало, была потерянная гайка, которая соединяла зубчатые колеса и венец подшипника, шестигранная контргайка головки оси заднего колеса. Просто непонятно, куда она закатилась. Словно пропала навсегда. Исчезла.

Госпожа Юстина Вивот, вдова с четвертого этажа, была крайне удивлена, но все же любезно позволила осмотреть и ее часть подвала — он подозревал, что гайка могла укатиться под дощатую перегородку, не достигавшую пола.

— Хорошо, но раз уж вы все равно туда пойдете по этому вашему делу, будьте так добры, принесите мне оттуда связку старых газет, а то в нынешних пишут только о будущем.

Мркаич на аналогичную просьбу просто закрыл дверь, не удостоив его ни словом. Иличи уже десять месяцев как жили за границей, у своих детей. В отличие от них, у Чапричей, похоже, только дети и были дома, родители все время проводили в очередях перед разными посольствами. Бабушка с первого этажа не открывала никому, только почтальону, чтобы узнать, нет ли для нее письма, важного, очень важного, которое она ждет уже два десятка лет. Остойич никогда не был трезвым, обещал все, но тут же забывал. У нового соседа, того, что купил квартиру прапорщика, переселившегося в родные места, якобы не было ключа, хотя в тот же вечер он спустился вниз проверить, что же на самом деле ищет этот жилец сверху...

В общем, к середине зимы Андрия Гаврович сдался. Хорошо, если нет той, что была, сгодится и какая-нибудь похожая. Существуют требования, устанавливающие размеры. Обязательные стандарты. Когда-то с этим делом было строго. Международные критерии. Среди инструментов, в какой-нибудь из бесчисленных коробочек с шурупами, гайками, пружинами, проволочками, шайбами, штырями, заклепками, массивными гвоздями для бетона и совсем маленькими, оконными гвоздиками, среди всевозможной другой металлической мелочи неопределенного назначения не может не обнаружиться чего-нибудь подходящего.

— Важно, чтобы держала, она ведь не обязательно должна быть точно такой же... — Он наконец смирился с потерей, вытряхнул все многочисленные коробочки и принялся перебирать содержимое, откладывая в сторону те гайки, которые могли бы подойти.

Но ни одна из них не годилась, более того, пытаясь силой навернуть гайку со слишком маленьким отверстием, он сорвал резьбу. Когда ему удалось все-таки снять ее, оказалось, что резьба уничтожена бесповоротно, она не ведет ни туда, ни сюда, ни отвернуть, ни навернуть — а весна уже на носу.

Наконец он пошел на то, чего все эти месяцы старался избежать. С утра пораньше окунулся в галдеж и давку барахолки, переходя от прилавка к прилавку и разглядывая так называемую металлическую мелочевку. Господи, чего здесь только не было: колючая проволока и костыли, выровненные молотком гнутые гвозди, замки без ключей и ключи без замков, отвертки, у которых ручки давали трещину даже при небольшом усилии, отсыревшие электроды, уровни, в окошках которых перемещалось по два, а то и по три пузырька воздуха, сверла и пробойники из такого мягкого металла, что они сразу же деформировались, иногда попадались инструменты получше, тайком вынесенные с предприятий... Что произошло со стандартами, Андрия Гаврович понять не мог, но продавцы утверждали, что ничего похожего на то, что он ищет, у них нет.

— Да, точно, это резьба Витворта, но таких размеров у нас нет!

— Дедуля, это у тебя с какой войны осталось, где изобрели такую ось и такую гайку? А ведь у меня чего только нет, можно трансатлантический лайнер собрать и совершить на нем кругосветное путешествие!

— Такое больше не делают. Может, хороший токарь и мог бы тебе нарезать... Да только где ты его возьмешь, погляди, они почти все теперь здесь, на рынке.

— Да сам лучше попробуй, купи тиски, метчик...

— Эх, да брось ты! Не усложняй! Какая разница, что будет холостой ход? Важно, чтоб вертелось...

Части...

Стояла весна, но пеларгониям пришлось остаться в подвале. Андрия постоянно, может, кто-нибудь сказал бы, что бессмысленно, перемещал горшки вслед за клетчатым квадратиком скудного солнца из зарешеченного окна. По радио звучала музыка. Время от времени приятный женский голос что-то говорил.

— Части. Престо ма нон троппо. Аллегретто...

Все это сопровождал скрипящий звук, доносившийся снаружи. Малыш перед домом катался на велосипеде. Пока еще очень неловко, он только учился, да к тому же и заднее колесо вращалось не совсем правильно, заметно гуляя то влево, то вправо... В проеме окошечка иногда появлялись худые детские коленки.

— Анданте. Адажио...

Все же, думал Андрия Гаврович, сидя в кресле напротив треснувшего зеркала, хорошо бы как-нибудь раз обшарить весь подвал. Найти ту самую гайку.

— Ларго...

Но сейчас нужно опять передвинуть горшки с пеларгониями. Потому что квадратик солнца вот-вот переместится.

ВАЖНАЯ ТАЙНА

В небо врастают густые кроны дыма

Мальчику в начале марта исполнилось шесть лет, его отец приближается к сорока. Оба стоят возле закрытого двустворчатого окна. Сегодня утром кто-то полностью раздвинул льняные занавески. Весна установилась раньше, чем обычно, видимость хорошая, взгляд без помех охватывает и самую дальнюю даль — можно разглядеть даже контуры самолетов, которые совершают налет на окрестности города. Сначала дрожат стекла, предчувствуя звук взрыва за далекими горами, а позже в ясное небо медленно врастает густая крона дыма. Стекла дрожат все чаще, все чаще появляются исполинские деревья, и вскоре уже нельзя понять, что чему предшествует.

— Одна бомба может сделать яму в пятьдесят метров пустоты, — говорит малыш.

— А откуда ты это знаешь? — спрашивает его отец, нарочито строго, а на самом деле недовольный собой из-за того, что телевизор постоянно включен, а домашние уже давно не обращают внимания на то, о чем говорят в присутствии детей.

Сын на мгновение умолкает. Однако, вопреки ожиданию, он не ссылается на программу новостей или разговоры взрослых. Он спокойно и доверчиво продолжает:

— Я играю, что мне сто лет.

Сколько сейчас много, а сколько мало

— Сто лет?! Правда? Целых сто лет... — теряется отец от неожиданности.

Охотнее всего он бы теперь помолчал или, может быть, засмеялся, но он чувствует, что должен что-нибудь сказать, все что угодно. Может быть, именно поэтому, когда он снова начинает говорить, его слова звучат неубедительно:

— Пятьдесят метров пустоты?! Ты преувеличиваешь, пятьдесят метров — это слишком много...

— Много? — перебивает его мальчик. — А откуда ты знаешь, что это много?

Что дальше? Отец смотрит на сына. Смотрит прямо в его глаза и видит, что малыш не отступит, что он потребует объяснений, откуда он знает, что пятьдесят метров — это много. И сколько это много, а сколько мало? И есть ли разница? Что дальше? Пока сын упорно ждет ответа, отец раскаивается, что вообще позволил начать этот, казалось бы, безобидный разговор, который теперь угрожает перерасти в нечто такое, что превосходит его возможности, независимо от того, что он попытается сказать.

Большие, важные тайны

— Откуда? Откуда я знаю? — повторяет мужчина, оказавшийся в крайне затруднительном положении. — Ну... Я просто играю, что мне пять лет.

— Ага... — медленно тянет мальчик.

И прищурившись, с выражением недоверия на лице ожидает, что отец обернет все в шутку, засмеется. Но ничего похожего не происходит. Только продолжается бомбежка, продолжают дрожать стекла, словно вот-вот вылетят. Отступая от окна, подальше в комнату, отец и сын видят, как за далекими горами вырастают и врастают в небо густые кусты дыма. Потом они поворачиваются лицом друг к другу. Оба серьезные, похожие на людей, которые только что обменялись какими-то важными тайнами.

НА ОТМЕЛИ

Книги, на которых нет пометок, слепы. Я готов царапать, если под рукой нет карандаша... Заметки на полях вселяют в книгу душу

Милорад Павич

Тома, единственные в своем роде по их печальной заурядности

Итак, некоторое время назад в белградском букинистическом магазине, том, что в здании Академии, он считается самым большим, мое внимание непонятно почему привлекло одно давно устаревшее издание «Просветы» — Малая энциклопедия 1959 года. Вокруг стояло множество лакомых для библиофила раритетов, куда как более важные названия, кожаные хребты с золотым тиснением, бронзированные издания конца XIX и начала XX века, литература на иностранных языках, загадочные, так и не разрезанные журналы всевозможных научных обществ, свернутые трубкой карты давно исчезнувших государств и афиши забытых театральных постановок, сентиментальное чтиво наших барышень времен между Первой и Второй войнами, вышедшие из употребления учебники, своды утративших силу законов, всевозможные брошюры, подшивки журналов «Здоровье», «Пограничник», «Зарница», «Союзник» и некоторых других, непонятно каким образом дошедших до наших дней, а кроме того, и более поздние книги, ценные, но, как это у нас бывает, никогда больше не переиздававшиеся. Тем не менее среди всех этих сокровищ моя рука потянулась именно к этим томам, единственным в своем роде по их печальной заурядности, которая к тому же подчеркивалась и ценой, оскорбительно низкой, фактически символической. Ни вид заметно потрепанных матерчатых переплетов, ни инициалы бывшего владельца, Н. Н., ни указывающее на его профессию слово «учитель», которое он дописал после этих двух изящно изогнутых букв, — ничто не обещало хотя бы небольшого приключения, одного из тех, ради которых мы, собственно, и заходим в места, где продают редкие книги.

— Не может быть, это же «Поездки по Сербии» Иоакима Вуйича... — произнес кто-то рядом со мной и быстро выхватил с полки издание Сербского книжного объединения 1901-1902 годов; на месте солидного голубого переплета осталась зиять пустота.

— «Путешествия по Сербии», а не «Поездки», — оборачиваясь, исправил я сухощавого молодого человека, который как раз в этот момент прятал находку под пальто.

— Вы ничего не видели... Мне нужно для дипломной работы... — подмигнул студент, свободной рукой провел по стоящим рядом корешкам, чтобы скрыть прореху, и надменно смерил взглядом предмет моего интереса.

Как открытые наобум страницы заставили улетучиться все подозрения в заурядности

Но все подозрения в заурядности книги улетучились уже на первых же, наобум открытых страницах. Большая часть полей энциклопедии издательства «Просвета» была исписана мельчайшим аккуратным почерком бывшего владельца, в некоторых местах настолько мелким, что требовалась лупа. Дело в том, что этот учитель повсюду, где позволяло место, рядом с тем или иным абзацем добавлял и свои наблюдения, чаще всего авторучкой, то синими, а то черными чернилами, реже красными или зелеными, хотя время от времени использовал и обычный карандаш, причем кое-где, судя по толщине букв, даже толстый, столярный. То там, то здесь оригинальный текст был грубо перечеркнут, иногда подчеркнут. Комментарии иногда обогащали новыми данными биографии тех или иных лиц, иногда уточняли или исправляли приведенные в какой-либо статье цифры, но чаще всего представляли собой страстные возражения против отдельных утверждений составителя энциклопедии. Я был взволнован не меньше, чем историк литературы, которому повезло открыть новое, ранее неизвестное произведение.

— Если хотите, можно завернуть, — на лице продавщицы букинистического магазина мелькнуло любезное выражение, видно, и она была рада, что наконец-то избавится от книг, с которыми не знала, что делать.

— Спасибо, не нужно... Я понесу их прямо так... — ответил я удивленно.

— Как хотите, — уже более холодно произнесла она, почувствовав, что перестаралась.

В пробеле между руслом и гранью забвения

Состояние волнения отнюдь не покинуло меня и дома, где я смог без помех заняться изучением автографа, по порядку разделить слипшиеся от времени страницы, аккуратно разгладить загнувшиеся уголки и очистить пожелтевшую бумагу от хлебных и табачных крошек, выпавших волос и давно мертвых книжных букашек. Состояние волнения отнюдь не покинуло меня и тогда, когда в спокойные предвечерние часы я уселся за стол и углубился в толкование слов. Правда, Н. Н. не хотел или не мог придать своим строкам форму рассказа или романа, но в миниатюре он делал все то же, что обычно делают писатели. В узком пробеле (я измерил его со всей возможной точностью: ровно один сантиметр и восемь миллиметров в ширину) между руслом основного, отпечатанного в типографии, текста и самой гранью забвения, словно на белой отмели расположились попытки извлечь из мощного течения событий хоть какой-нибудь сухой остаток, рассмотреть хоть чью-нибудь отдельную судьбу. Пестрота и число этих заметок не обещали успешной, более или менее четкой систематизации, однако можно было заметить некоторые основные требования, которые предъявлял к себе анонимный автор.

— Смотрю я на тебя, смотрю и начинаю подозревать, что, наверное, ты выбираешь книги в зависимости от того, сколько в них пыли, — язвительно заявила моя жена, ставя передо мной пепельницу, чтобы я не стряхивал на пол крохи чужой жизни.

— Как ты считаешь, может быть, следует вооружиться чем-нибудь более достойным? — я воспользовался тактикой ответа вопросом на вопрос и выразительно посмотрел на стоявшую рядом с телефоном овальную шкатулку из бледно-зеленого оникса, предмет, привезенный из какого-то давнего путешествия и превратившийся в хранилище никому не нужных мелочей.

— В качестве урны? — медленно перекрестилась моя жена.

Запись на записи, и так, пока не получится пятно

Рядом со статьями, касающимися национальной истории, по несколько раз, красными чернилами, была отмечена важность отдельных эпизодов, другие статьи были сокращены, а некоторые и вовсе заклеены кусочками исписанной бумаги и тем самым полностью уничтожены. Тексты такого рода были полны «весомых» слов и словосочетаний, таких как: увенчанный славой, подвиг, беспримерный героизм, поворотный момент, монументально и тому подобное. Правда, встречались и полностью противоположные понятия: выродок, отцеубийца, льстивый, ради личной выгоды, ослепленный властью и так далее, в таком же духе. Характерным для этих записей было то, что, несмотря на свою категоричность, они потом многократно исправлялись, дополнялись, затем снова покрывались новыми, иногда полностью противоположными, но опять же совершенно недвусмысленными толкованиями. Кое-где этот палимпсест имел столько новых слоев, что старые и новые записи наползали друг на друга, превращаясь в невозможное для прочтения пятно, которое на жаргоне профессионалов и по сей день называется «свиноматкой». Головокружительные замены, которые вели за собой автора, кое-где заканчивались и вполне искренним, почти трагическим комментарием: Не знаю даже, что теперь и думать об этом или отчаянным воплем отказа от дальнейшего осмысления: Нет, это выше моих сил!

— Неужели у нас нет более нового, дополненного, трехтомного издания этой энциклопедии? — спросила меня жена, принеся бутерброд и чашку чая; день давно подошел к концу, и ей надоело ждать, когда я выйду ужинать.

— Есть большая разница... Там не хватает его жизни, — попытался объяснить я, указав пальцем на инициалы Н. Н.

— Всегда чего-нибудь да не хватает, — ответила она и вышла из комнаты.

Разумеется, я бы не упустил сказать

Другой вид текстов подбирался к главному течению совершенно иначе. Избегая категорических высказываний, Н. Н. словно пытался замедлить стремительную смену статей. Рядом с ними он терпеливо, подвижнически, самоотречение вписывал тысячи деталей. Он заботливо перечислял все, что, по его мнению, имело хотя бы малейшее значение. В некоторых случаях источник автора можно было отыскать в других книгах, тех, которые с большим терпением описывали то или иное событие. Казалось, с помощью этих перечислений он устраивает подобие запруд, усмиряя мощь главного русла и тем самым давая возможность и себе, и другим яснее рассмотреть, сколько всякой всячины десятилетиями и веками протаскивала по самому своему дну история. Комментарии обычно начинались довольно раздраженно: На месте составителя я, разумеется, не забыл бы указать... А дальше, например, следовало: Несмотря на то что Австро-Венгерская империя к этому моменту не существовала уже восемьдесят пять лет, ровно к столетию окончания строительства гимназии в этом боснийском городке туда пришло письмо из императорской Вены, в котором тамошние власти официально уведомлялись о том, что срок подачи жалобна качество произведенных строительных работ истек и содержание здания гимназии с этого момента полностью переходит в ведение местных властей... Или, несколько дальше: Небесполезно знать, что укрепления того времени возводились таким образом, что путник в течение светового дня мог добраться от одного населенного пункта до другого...

— Уже поздно, ты сегодня спать собираешься? — Снова вошла моя жена, часы показывали, что миновала полночь.

— Не беспокойся, иди, я еще посижу. — Я не мог оторвать взгляда от распахнутых настежь страниц.

— Как хочешь... Осторожно в прихожей, там лампочка перегорела...

См.

Комментарии особого рода можно было бы назвать указаниями; они, как правило, сводились к двум буквам, «см.», и номеру страницы, где находилась соответствующая статья. Обе книги энциклопедии были словно прошиты нитями, образовывавшими нечто вроде невидимой сети, они вели из одного конца в другой, возвращались, сплетались, кое-где отдыхали в мертвых узлах. Особенно многочисленными были те, что тянулись от статьи «Человек», разветвляясь по направлению и к множеству ценностей цивилизации, и к самым бесчеловечным примерам человеческой деятельности. Нельзя сказать, что замечания эти были чем-то оригинальным — Н. Н. с простодушным жаром указывал на уже известные параллели. Но я был тронут силой веры автора, я легко мог представить себе, как он из ночи в ночь, пока его домашние отдыхают, согнувшись над страницами, связывает все, что мы якобы считаем чем-то само собой разумеющимся, а на самом деле, ради эгоистического стремления к комфорту, охотнее всего отвергаем, изгоняем из своей памяти.

«Беги, страх... из головы... из уст... из очей...» — меня вдруг объял огромный, необъяснимый ужас, и я забормотал какое-то древнее заклинание, отчаянно пытаясь вспомнить правильную последовательность слов.

«Беги, ужас... из рук... из перстов... из сердца... из живота...» — перечислял я, окруженный тьмой, среди ночи, подозревая, что и сам оказался пойман этой сетью, словно все ее нити, независимо от того, насколько далеко они от меня, тянутся именно ко мне, что они могут влиять на мои поступки.

«Прочь, ужас... из коленей... из пяток... из ступней... из перстов...» — выдохнул я и больше не мог вспомнить ни одного слова.

Скромное пространство

Чуть позже, придя в себя, я увидел, что бывший владелец Малой энциклопедии не удержался от искушения отвести скромное место и самому себе. То тут, то там попадались записи, из которых можно было узнать, в каких местах он побывал, где и когда видел какой-нибудь необычный сон, в каком году не хватало тех или иных продуктов; кроме того, приводились и краткие биографии школьных товарищей, сведения о том, уродились ли фрукты летом такого-то года, как он познакомился со своей будущей женой; затем подробное описание старческих пятен на руке президента, той самой руке, которой он приветствовал выстроившийся вдоль улиц народ; потом про то, что он чувствовал, когда у него родился сын, а что, когда служил в том или ином месте; довольно пространно говорилось о пользе горных трав и кратко о вреде лжи, о том, как он получил награду за самоотверженный труд и как десять лет спустя упаковал ее и отослал обратно в столицу; и еще о том, как страдал, пораженный болезнью и старостью, и так далее до записи о том, что научил внука складывать звуки и букву за буквой выписывать слова...

Под утро — солнце еще не появилось, но молочный свет уже сочился из шва, из щели между землей и небесным сводом, — я заметил нечто странное. Итак, под утро, на одной из таких отмелей, на одном из полей я заметил царапины. Они походили на следы человеческих ногтей, это сходство стало еще яснее, после того как я слегка затушевал эти места обычным графитовым карандашом. И хотя убедительного доказательства у меня не было, я был уверен, что не ошибаюсь: мне удалось обнаружить место, где Н. Н. сделал свою последнюю запись, где он судорожно зафиксировал собственную смерть.

ВСЕ, ЧТО Я ЗНАЮ О ВРЕМЕНИ

Ноль

Я отказался от ручных часов однажды после полудня в 1988 году. Точнее, однажды после полудня в апрельский облачный день, сразу, как только дочитал взятую у кого-то книгу Кортасара о хронопах, паразитических существах, питающихся человеческим временем. Сейчас все это кажется мне выдумкой, небылицей, но тогда я долго и тщательно изучал, нет ли у меня на левом запястье, под ремешком, мелких следов от укусов. И хотя я вздохнул с облегчением, когда выяснил, что ничего подобного не обнаружилось, часы я на руку не надевал в течение следующих двенадцати лет.

— Мы называем часы ручными именно потому, что их носят не в кармане, — отец поучал меня, словно ребенка, хотя я тогда уже приближался к тридцатилетию.

— Ты не читал Кортасара, — заявлял я в свое оправдание. — Там, в его рассказах, говорится о том, как нас высасывают хронопы, люди лишь изредка замечают на коже следы их укусов, похожие на змеиные, а потом, рано или поздно, остаются без времени.

— Не читал... — признался отец, но все равно не перестал призывать меня к порядку, когда видел, что я кладу часы в карман, в ранец или, того хуже, вообще не беру их с собой.

Тем не менее однажды он взял меня под защиту. Это произошло в том же 1988 году, после того как выяснилось, что мать вместе с джинсами выстирала и мои тогдашние, забытые в кармане, ручные часы.

— Не только часы пропали, ты мог погубить и стиральную машину! — она сильно рассердилась.

К моему изумлению, отец сказал примирительно:

— Боже мой, да оставь ты это, он же читал Кортасара!

Мать смутилась. Вскоре после этого, пересмотрев корешки книг в домашней библиотеке в поисках Кортасара, она взяла «Классики». Книга ей настолько понравилась, что сразу после нее она добросовестно проштудировала и обе известные серии латиноамериканского романа, изданные в «Просвете».

Мои поперхнувшиеся ручные часы отец долго держал на террасе, должно быть, чтобы они высохли, время от времени он вскрывал их и дул в механизм — так утопленнику делают искусственное дыхание. Но после того как по истечении полных двух недель перламутровая раковина не подала ни единого признака жизни, он примирился с утратой и отправил часы в выдвижной ящик стола, в коробку, к другим, еще раньше непоправимо испорченным часам. Он верил, что придет день, когда из всех них он соберет хотя бы одни такие, которые будут ходить.

Один

В следующем, 1989 году я поехал в СССР. Собственно, так же как и в предыдущие годы, я решил вместо летней поездки на море поближе познакомиться с каким-нибудь городом или даже страной — десятидневное пребывание в Ленинграде, Москве и Киеве показалось мне многообещающим. Почти сразу после границы, когда с помощью специального подъемника состав Будапешт — Львов переместили на колеса с более широкой осью (советская ширина между рельсами отличается от европейской), я сделал ту же ошибку, что и многие мои соотечественники, а именно обменял на рубли слишком много западногерманских марок; прилизанный валютчик с трудом удерживал в руке купюры, которые отсчитал мне всего лишь за две банкноты. В сущности, сумма вовсе не была баснословной, однако едва выйдя из спального вагона, я убедился, что потратить такое количество советских денег просто невозможно. Скорее всего, именно поэтому некоторые из моих спутников часто отделялись от нашей группы и принимались панически искать магазин, любой магазин, который не был бы пустым, чтобы купить хоть что-нибудь, как правило, совершенно бесполезное. В Москве, после имперского Ленинграда, наш гид сник, ему приходилось постоянно оправдываться, что эта галерея закрыта, тот музей не работает, а в бывшем Новодевичьем монастыре именно сейчас началась реставрация, и, вздохнув с облегчением, большинство туристов расползлось по огромным, полупустым универсальным магазинам, скупая в неимоверных количествах все, что лежало на прилавках. Исключение составляли две супружеские пары и старушка, которая предприняла все это путешествие с одной-единственной целью — раздобыть внучке виолончель, так как у нас считалось, что сделанные в России музыкальные инструменты отличаются благородством звучания и, разумеется, приемлемой для нашего кармана ценой.

Так что в течение трех дней я осматривал стольную Москву практически в одиночестве. Руководствуясь планом города, я старался увидеть как можно больше, с сожалением сокращая на одно-два мгновения созерцание какой-нибудь картины в Третьяковке ради того, чтобы на одно-два мгновения больше провести среди окруженных стенами Кремля знаменитых церквей; перебегая бульвары, чтобы заглянуть в какой-нибудь подъезд, где еще со времен революции мог сохраниться старинный запах или надпись на стене; заходя в тени домов, потому что они иногда могут сказать больше, чем сами здания. Господи, все здесь было просто огромным, а времени было так мало! Неужели, думал я, этот город воздвигнут, и широкие улицы проложены, и роскошные фасады выстроены только для того, чтобы каждый человек, каждый индивидуум почувствовал себя маленьким? Таким, которым можно пренебречь. Ничтожным.

Тем не менее перед отъездом из Москвы и я столкнулся с необходимостью решать, каким образом потратить лежавшую в моих карманах немыслимую сумму рублей — пластинки Мусоргского и Римского-Корсакова, репродукции старых гравюр, путеводители, каталоги и прочее почти ничего не стоили. Из универмага на Красной площади я вышел с четырьмя лыжными шапочками, это был единственный товар на всем втором этаже. Никогда не забуду легкого презрения кассирши, у которой, судя по всему, был опыт общения с моими согражданами, и она знала их умение сорить деньгами и быть надменными. В каком-то другом магазине, предназначенном для туристов, среди рядов печальных матрешек я нашел два деревянных, раскрашенных вручную пасхальных яйца с ликом святого царя Соломона. В антикварном магазине на Арбате купил фарфоровую чашку с трещиной, неполный комплект серебряных ложечек и рамку для фотографии из похожего на серебро светлого сплава А в подземелье метро, на серо-мраморной станции «Проспект Маркса», втрое переплатил за экземпляр самиздата, купленный у какого-то поэта, пьяного от водки и громкой декламации собственных стихов. Но денег по-прежнему оставалось слишком много. Рабочее время подходило к концу, в Киеве мы останавливались всего на два дня, и я уже думал, что рубли существенно пополнят мою детскую нумизматическую коллекцию, как вдруг наткнулся на магазин часов.

Сначала я решил, что вряд ли успею что-нибудь купить, потому что в тесном помещении толклось очень много местного народа. Потом я увидел, что на самом деле все они терпеливо стоят в одной очереди, к одному из прилавков, где были выставлены одноликие хромированные электронные часы, импортные, на западе они уже давно были совершенно доступны, а здесь, как и любой товар «с той стороны», очень дороги. На часы русского производства никто не обращал внимания, поэтому я спокойно выбрал трое ручных и одни карманные, потратив все оставшиеся деньги. Помню, что у всех часов оказался неожиданно интересный дизайн: «Зенит», предназначенный сестре, имел необычно большой циферблат с двадцатью четырьмя римскими цифрами; вторые были марки «Слава»; третьи, спортивные, походили на современный «Свотч»; а те, которые я хотел подарить отцу, — прямоугольный, элегантный «Полет» в позолоченном корпусе. Помню и то, что я, очень довольный, вышел из магазина вместе с одним москвичом, который то и дело останавливался и, как дитя, жал на кнопки своих новых электронных часов, дивясь квадратику мерцающего света на запястье.

Мои подарки обрадовали родных и друзей, отец трогательно гордился своим «Полетом». Он носил его в особо торжественных случаях, давая иногда отдохнуть своим классическим, механическим, круглым «Технос» с семнадцатью рубинами, которые он получил в шестидесятые годы в подарок на десятилетний юбилей службы.

— Работают великолепно... — говорил он время от времени, поцокав языком и сверив секундную стрелку «Полета» с началом второго выпуска телевизионных новостей. Моих «литературных» обоснований того, почему свои часы я никогда не ношу на руке, он по-прежнему не принимал.

Два

Примерно год спустя мой друг, с которым я путешествовал по Греции, потерял на пляже ручные часы марки «Омега». Мы сидели за столиком перед маленьким семейным рестораном у подножья предвечерних Дельф, попивали охлажденную рецину, закусывая ее ломтиками выдержанного козьего сыра и зелеными оливками с крупными косточками, и разговаривали о том, что уже успели увидеть, о Салониках, Метеорах, Олимпии, Спарте, Эпидаурусе, как вдруг он вспомнил, что днем, перед тем как прыгнуть в воду, внизу, на берегу, снял часы и положил их рядом с полотенцем. Возвращаться к морю было бессмысленно не только из-за неблизкого расстояния, но и из-за того, что мы, скорее всего, вообще не смогли бы узнать то место среди бесконечного песка, тем более что приближался прилив. Кроме того, уже начало смеркаться, от солнца остался лишь далекий румяный след и излучаемое фронтонами храмов тепло, кипарисы превратились в темно-зеленые силуэты, день сводился к стрекотанию цикад, хозяин ресторана послал внука поставить на каждый стол зажженную копию античной лампы. Замерцали пропитанные маслом пеньковые фитили. А ведь еще существовала статистика...

— Бывает... Швейцарская часовая палата и Швейцарская федерация производителей часов заказали исследование, из результатов которого следует, что ежегодно каждый пятидесятый человек теряет часы... — сказал мой товарищ, видимо, чтобы утешиться.

— Да, бывает... Но тогда и не меньше чем каждый сотый должен был бы раз в год находить потерянные кем-то часы... А этого, как мне кажется, не происходит... — Я смотрел на сустав собеседника, на то место, где еще недавно были часы, — оно выглядело каким-то отекшим, словно ткань здесь разрослась и поглотила механизм.

— Да, этого не происходит... — повторил он и, как мне показалось, умышленно убрал под стол левую руку.

— Что же происходит с разницей между потерянным и найденным? — спросил я, рассматривая теперь виноградную лозу на террасе ресторана.

Дело в том, что, как и обычно в приморских местах, хозяин, желая получить тень, заковал кусты винограда в высокие решетчатые металлические клетки, напоминавшие колонны. Растущий ствол кое-где выступал из отверстий, металл, переплетаясь с узловатыми ветвями, наростами и утолщениями, во многих местах врос в них, так что его было не видно.

— Статистика об этом ничего не говорит... — пожал плечами мой товарищ и резко сменил тему, пустившись в рассуждения о мистических временах, когда в Дельфы приходили за пророчествами. — Здесь, под Парнасом, был пуп земли...

Он говорил и говорил, а я думал о том, что, наверное, он теперь носит в себе чужеродное тело, что тот самый, описанный Кортасаром, хроноп находится где-то внутри него, что он тикает, управляет ритмами его пульсов, точно так же как и решетки внутри виноградной лозы заставляют побеги не искривляться, а расти прямо, в соответствии с чужим замыслом.

Хотя с отцом я разговаривал редко и всегда неохотно, этот эпизод нашей поездки я пересказал ему детально. Он на мгновение задумался над этой нехваткой, этой разницей, потом решительно тряхнул головой, словно желая отогнать неприятные мысли.

— Что за ерунда у тебя в голове... Ведь общая сумма не меняется... Математика — это математика, тут нет ничего произвольного, — сказал он громче, чем обычно, как человек, который в первую очередь хочет в чем-то убедить, или обмануть, самого себя.

Три

Маленький дорожный будильник «Браун» — его циферблат закрывался специальной крышечкой — я привез из Германии в мае 1991 года. Я считал, что он пригодится мне в моих скромных путешествиях, и, разумеется, никак не мог предположить, что в ближайшие лет десять ездить мне никуда не придется, что я не смогу выезжать за пределы своей страны и ни одно государство не захочет принимать моих сограждан. Отец молча внимательно рассматривал автобусный билет Белград — Франкфурт-на-Майне — Белград, багажные наклейки, билеты в художественные галереи, каталог Естественно-исторического музея Зенкенберга, десяток открыток с репродукциями Рубенса, Дюрера, Босха, Шагала и большой постер «Богоматери Франкфуртской» Яна ван Эйка, карманный сербско-немецкий словарь, длинную закладку для книги из дома, где жил Гёте, другую закладку с вытисненным автографом великого писателя, каталог коллекции старинного искусства Музея мелкой скульптуры, счет из магазина, торгующего чаем, и счет из китайского ресторана, бесплатный буклет из зала Холокоста с данными о том, какие жертвы понесли во время войны тамошние евреи, брошюры из Музея Дальнего Востока и Музея икон, иллюстрированный путеводитель по тропическому павильону Ботанического сада, программу концерта из произведений Баха для органа, токатты и фуги ре-минор, исполнявшиеся в кафедральном соборе Святого Варфоломея, объемную монографию о Хайдельберге, оригинальный рецепт торта с швабским сыром из кондитерской «Риттер», мои фотографии возле памятника Гутенбергу и на фоне живописных домов Замстагсберга, домов с романтическими именами «Черная звезда», «Маленький и большой ангелы», «Золотая ручка», плакат выставки избранных экспонатов флорентийской галереи Уффици, плакат с фрагментом «Благовещения» Леонардо да Винчи, несколько этикеток с винных бутылок, картонные кружки из-под пивных кружек и другие напечатанные типографским способом доказательства моего путешествия. Я собирал все это, думая о том, что рано или поздно многое может пригодиться мне в работе над рассказами. Итак, отец рассматривал мое собрание довольно долго, но дольше всего его внимание задержалось на тех самых дорожных часах, к которым прилагалась напечатанная мельчайшим шрифтом гарантия.

— Хорошее приобретение... Очень хорошее приобретение... — повторил он несколько раз.

— Солидная вещь... «Браун» — отличная фирма... Надежный производитель... У нас был фен для волос «Браун», прослужил восемнадцать лет... — добавил он, проверив, какая внутри батарейка.

— Алкалиновая, это хорошо, и ты всегда ставь алкалиновую, другие могут протечь... Немцы чрезвычайно аккуратный народ... Во всем любят точность... Теперь больше не будешь опаздывать на работу, — закончил он, довольный, что я наконец-то, пусть хоть и в тридцать лет, перестал покупать ерунду и начал обзаводиться хозяйством.

А потом попросил, чтобы я хоть как-то перевел ему руководство к электронному аппарату для измерения давления, единственной вещи, которую он за всю жизнь попросил меня привезти из моих путешествий. В конце концов, три раза подряд опробовав это устройство, он заявил, что сомневается в точности мерцающих на маленьком экране цифр:

— Что-то он слишком много показывает, я отлично себя чувствую.

Четыре

В январе 1992 года я получил повестку о мобилизации. Принесли ее ночью, около трех часов, как будто война только что началась, хотя, возможно, она никогда и не прекращалась. Моя жена без труда собрала все необходимое, мы только недавно начали с ней жить вместе, и в крошечной мансарде, которую мы снимали, для вещей просто не было места... Однако когда около пяти часов утра я прибыл на сборный пункт, который находился за городом, оказалось, что никакой срочности нет. В полдень неожиданно появился отец. Он вышел из такси и сразу, пренебрегая петлявшей дорожкой, зашагал напрямик, словно боясь, что приготовленная для меня улыбка долго на его лице не продержится, в руке он нес сверток, который послала мне мама, и мои ручные часы.

— Я нашел их на комоде, — начал он как бы укоризненно, хотя было ясно видно, что на самом деле ему хотелось сказать мне что-то совсем другое.

— Спасибо большое, — ответил я и сунул часы в карман рубашки.

Какое-то мгновение казалось, что отец вот-вот выговорит это что-то совсем другое, но он передумал. Не важно. В сухом морозном воздухе каждое слово становилось паром, теплым облачком:

— Все передают тебе привет.

Вскоре после этого мы получили приказ выступить. И уже на автомагистрали, благодаря смекалистости нашего сверхбдительного капитана-резервиста, сбились с пути. Позже выяснилось, что все наше подразделение было задействовано по ошибке, так что повоевали мы всего дней двадцать, сначала патрулировали улицы в одном спокойном селе, а потом с таким же заданием нас послали в другое, которое время от времени обстреливалось из минометов. От свиста до взрыва проходило несколько мгновений. Перед самым возвращением, во время моего последнего ночного дежурства, снайперская пуля, откуда-то из-за спины, впилась в ствол березы рядом с моей головой. Я навзничь бросился в грязь. Пахло прелой листвой. Через полчаса, когда я набрался храбрости встать и указательным пальцем ощупал влажную, вспоротую кору, торчащие щепки, слизистый березовый сок, размозженные древесные волокна и в глубине, на самом дне, холодную пулю, мне показалось, что я прикоснулся к отверстию в собственном затылке.

Самая большая стрельба началась уже после нашего возвращения. Отца я застал с сигаретой в руке. За это время он опять начал курить. Не помню всего, что он мне тогда говорил, но то выражение лица, словно он хочет и не решается что-то сказать, осталось у него навсегда.

Пять

 «Лонжин» моя жена получила в подарок от своего отца еще студенткой, вскоре после объявления ирано-иракской войны. Будущий тесть провел тогда несколько очень жарких месяцев, предшествовавших началу конфликта, в окрестностях Мосула, где он работал на подземном военном объекте; когда все началось, стройка была заморожена. Всю югославскую группу по железной дороге перебросили в столицу, тесть же провел свой последний день в Ираке довольно необычно, совсем не так, как другие. Его дочь училась на отделении археологии, и перед отъездом ему захотелось своими глазами увидеть останки Древнего Вавилона, чтобы по горячим следам уже на следующий день описать их ей. Рискуя опоздать на самолет, он нанял такси, которое, ввиду военного положения, ползло до места пять часов, там он смог остаться всего на один час, а на возвращение потратил еще почти семь, по второму разу преодолев девятнадцать контрольно-пропускных пунктов, где ему иногда удавалось объяснить причины своей поездки, а иногда не удавалось, и тогда приходилось подкупать военную полицию. Дамские часы изумительной красоты он приобрел уже в багдадском аэропорту, за десять минут до вылета последнего гражданского авиарейса, отсчитав за них в магазине для состоятельных клиентов весьма солидную сумму. Это были тоненькие изящные часики из числа тех, чья весьма и весьма высокая цена оправдывается и почти плоским корпусом, и «вечным» дизайном, и тем многое извиняющим фактом, что производятся они небольшими партиями. К тому же оказалось, что на нежном запястье моей жены этот «Лонжин» выглядит просто великолепно.

Часы безукоризненно работали лет десять. А потом, видимо из-за того, что моя жена не расставалась с ними и «в поле», то есть во время раскопок, и археологическая пыль все-таки сумела проникнуть в их утонченную утробу, стрелки встали. Не помню уж точно, почему мы решили отдать их в ремонт в 1993 году, той весной, когда воцарилось всеобщее безденежье. Может быть, потому, что все остальное исправить было невозможно. Короче говоря, и тесть, и отец единодушно поддержали наше намерение, правда, как люди близкие к миру техники, они настаивали на том, что «Лонжин» нельзя отдавать в руки «обычного» часовщика, а следует разыскать уполномоченного представителя фирмы. Такой, как я выяснил, был только один, по фамилии, кажется, Аврамович, или что-то вроде этого, и искать его следовало в конце улицы Князя Михаила.

Итак, я отнес часы в ремонт в апреле или в мае. Не вызывало ни малейшего сомнения, что хозяин мастерской, пожилой господин с ухоженной бородкой, буквально наслаждается тем, что ему доверен такой экземпляр. Он с торжественным видом сдвинул на глаз лупу, склонился над столом, затем долго перебирал свои хромированные железки, ища инструмент, чтобы открыть заднюю крышку, а потом в общей тишине минут десять рассматривал нежный механизм.

— У вашей супруги, вы сказали, часы принадлежат ей, на редкость прекрасные, исключительные... — начал он целую череду комплиментов, тщательно подбирая выражения и делая эффектные паузы, словно декламировал какую-то поэму, в то время как я размышлял, чем вызвано столь театральное поведение — тем ли, что «Лонжин» действительно произвел на него такое впечатление, или желанием подготовить меня к необходимости расстаться с внушительной суммой.

В результате о деньгах он даже не упомянул, и я решил, что спрашивать о цене ремонта, видимо, неприлично. Просто-напросто подразумевалось, что в таких случаях не мелочатся, и это предположение подтвердилось, когда жена пришла за часами. Единственный в стране представитель «Лонжина» любезно сообщил ей головокружительную цифру, разумеется, в валюте, на которую в то время можно было прожить три месяца. К тому же он убедил ее заменить потертый ремешок.

— Ведь такие часы требуют... — он достал и раскрыл перед ней коробочку, обитую внутри бордовым бархатом, — чего-то необычного, я бы сказал экзотического, возможно, такого, как этот, из кожи полинезийской ящерицы-варана...

Мою жену очень расстроила эта, в общем-то, не столь уж необходимая трата. Что касается меня, то мне, правда, ничуть не было жалко. Раз уж мы не могли сделать ничего другого, то хотя бы отремонтировали эти драгоценные часы. Единственное, чего я продолжал опасаться, были хронопы, и я обратил внимание жены на то, что нужно немедленно снять часы, если она почувствует на запястье хотя бы незначительный зуд или жжение.

В тот год ремонт «Лонжина» долго оставался чуть ли не единственной приятной темой разговоров в нашем доме. Тесть, правда, никак его не комментировал, но и не скрывал своего удовольствия от того, что мы вернули к жизни его подарок, к тому же он воспользовался случаем, чтобы снова рассказать нам о своей поездке до Вавилона и обратно в боевых условиях, не забыв ни одного из девятнадцати контрольно-пропускных пунктов как по дороге туда, так и по дороге обратно. Мой отец время от времени интересовался, хорошо ли работают часы, и добавлял:

— Правильно сделал. Несомненно. Они ей идут...

Восемь лет спустя, а это такой долгий срок, что все произошедшее за то время можно было бы превратить в целый сборник рассказов, «Лонжин» снова остановился. На этот раз в ремонт мы его не понесли. Моя жена предложила сделать это к тому дню, когда наша дочь станет совершеннолетней, она решила по этому случаю подарить часы ей. Я согласился, тем более что все равно так бы оно и вышло, даже если бы я имел что-нибудь против. Как-то во второй половине дня мы пошли в магазин «Савич», где моя жена подобрала себе не такие дорогие прямоугольные «Ситизен». Они очень хорошо смотрелись на ее руке.

Шесть

Наша дочка за 1994 год сломала четыре будильника. Первым пострадал тот самый, дорожный «Браун», который распался на несколько десятков деталей и который, не исключено, можно было бы снова собрать, руководствуясь приложенной к нему точнейшей схемой, если бы не безвозвратная утрата все трех стрелок, не обнаруженных и по сей день. Словно навсегда где-то затерялась, пропала сама суть времени, его сердцевина.

Затем, несмотря на все наши старания не оставлять часы в доступном для нашей малышки месте, она всегда находила способ добраться до предмета своего вожделения. А когда ей это не удавалось, очень жалобно просила своего дедушку, отца моей жены, помочь. У него никогда не хватало твердости отказать ей в чем бы то ни было.

Итак, завладев новым будильником, дочка сначала задумчиво прислушивалась к «тик», потом энергично трясла часы, снова с любопытством слушала «так», после чего начинала тихонько стукать ими об пол и стукала до тех пор, пока корпус не открывался. Потом она минуту-другую старательно копалась в рассыпавшихся внутренностях и, разочарованная тем, что там нет ничего живого, обращалась к другим игрушкам. Я терпеливо раздобыл другой будильник, потом взял у отца третий, пообещав, что беру его только на время, четвертый попросил у тестя, оправдывая ситуацию тем, что и сам примерно в таком же возрасте, воспользовавшись тем, что родители ненадолго потеряли бдительность, разобрал ламповый радиоприемник, после чего из него уже никогда не удалось выманить ни единого звука. Наконец у уличного торговца всего за пол нового динара, то есть за пятнадцать миллиардов старых динар, мы купили часы китайского производства, которые показывали любое другое, но только не точное время, а попутно еще и звонили необыкновенно громко и только тогда, когда им захочется. Правда, оказалось, что наша дочка уже усвоила, что время состоит из коробочки того или иного цвета, винтиков, зубчатых колесиков, маятников и пружинок. Таким образом, китайский будильник прожил в доме несколько лет, хотя для того, чтобы получить представления не только о реальном, но даже и о приблизительном времени, требовались постоянные перерасчеты, прибавление или вычитание, иногда даже деление и умножение.

— Нет, на эту пластмассу надеяться нельзя, — заявил как-то раз отец. — Я починю старую «Инсу».

Он вообще любил все ремонтировать, терпеть не мог дверей, которые открываются сами по себе, застревающих выдвижных ящиков, ненадежных выключателей, капающих кранов... Он неохотно приходил к нам на чашечку кофе, оправдываясь болью в ногах и давлением, но стоило хотя бы вскользь упомянуть о какой бы то ни было поломке, как он тут же появлялся в дверях, оснащенный всеми необходимыми инструментами. И несмотря на то что со столь точной механикой отец раньше дела не имел, он быстро поставил старой «Инее» диагноз.

— Лопнула спиральная пружина... Я ее укоротил и поставил на место... Теперь работает, просто придется чаще заводить, — сказал он, вручая мне будильник.

Видимо, не перенося хоть сколько-нибудь сильное натяжение, та же самая пружина лопалась потом еще несколько раз. Столько же раз отец и тесть ее укорачивали, и так до тех пор, пока это совсем не потеряло смысл: «Инса» начала останавливаться каждые несколько минут. То есть точно в соответствии с тем, как все мы и жили в те годы.

Семь

Я просто перечисляю. Записываю детали, пытаюсь любым способом выделить 1995 год, найти, что отличает его от предыдущего или последующего. Может быть, однажды, когда буду что-нибудь писать, это мне пригодится.

Стенные фарфоровые часы. С обычным для Воеводины рисунком из цветов, с гирьками в виде еловых шишек, очень красивые, антикварные, собственность Обрении Вукадин, старшей коллеги моей жены. У нас стало обычаем навещать ее в конце каждого лета. Они разговаривают об археологии, о раскопках, о профилях и геодезических отметках, я наслаждаюсь отличной настойкой на травах, которую хозяйка дома покупает в каком-то селе. Прощаясь в прихожей, мы всегда останавливаемся перед этими стенными часами.

— Спешат, — коротко замечает Брена. — Хотя, в сущности, должны были бы отставать.

Маленькие песочные часы. Точнее, составная часть «комплекта для измерения температуры». Песок перетекает из одного стеклянного пузыря в другой ровно столько времени, сколько нужно для того, чтобы температура ртути сравнялась с температурой тела. Отличная вещь, потому что ребенок все это время спокоен, часы занимают его внимание, а если зернышки песка застревают у них в горле, то достаточно щелкнуть по стеклу пальцем. После того как термометр извлечен из-под мышки, наша дочка обычно «заводит» песочные часы — переворачивает их, чтобы вернуть песок «на начало», в первый пузырь.

— Молчи, — тихо предупреждает меня моя жена, она не хочет, чтобы я что-нибудь объяснял ребенку, не хочет, чтобы я испортил ей то, во что она верит.

Человек, который проводит дни стоя на площади, всегда на одном и том же месте. Я смотрю на него через окно библиотеки, уже с утра он почти всегда здесь, особенно если солнечно. Вид у него несолидный, даже запущенный, словно он одет в чужую одежду. Все считают его чудаком, городским дурачком, умалишенным. В один прекрасный день я постигаю суть его поведения. Он научился по собственной тени, по тому месту, куда она падает, определять время. Ему не нужны ни ручные часы, ни городские, те, что на здании Страхового общества, ему не приходится спрашивать у прохожих, который час... Нет ничего проще и одновременно сложнее. Свет и тень. Между ними фигура человека.

— Добрый день, как ваши дела? — всегда говорю я ему теперь и дружески киваю, в то время как другие обходят его стороной, стараясь держаться подальше.

— Добрый день, добрый день... Надеюсь на лучшее... А как у вас? — отвечает он с некоторой гордостью.

Успенская церковь в Панчево. Строительство закончено в 1810 году, освящена в 1832 году. Архитекторы Гасала и Кверфельд, резьба по дереву Бахман, гипсовые работы Ланг и Шнадингер, роспись стен Кне, иконостас и другие иконы работы Константина Даниэля. Дерево, необходимое для строительства, пожертвовал церкви Карагеоргий. Отличительная черта — на западном фасаде две колокольни, то есть две башни. На каждой, над большим полукруглым окном, — часы. Однажды, приехав в Панчево навестить дядю, я прогуливался по улице Димитрия Туцовича и, проходя мимо церковного двора, заметил, что положение длинных стрелок на обоих часах различается. Немного, люфт составлял не более пяти минут, и тем не менее расхождение между севером и югом существовало; трудно было установить, какие часы показывали избыток, а какие недостаток времени. А может быть, точными не были ни одни из них, потому что как раз в этот момент ласточка, которая пролетала между двумя башнями, внезапно исчезла, пропала, словно проскочила в невидимую трещину на небесах.

— А что если эта узенькая щелочка лишь дно расселины, которая от свода расширяется в сторону Земли? Расширяется постоянно и необратимо, и только вопрос времени, когда эта пропасть, эта зияющая дыра, проглотит все... — сказал я Васе Павковичу, большому любителю наблюдать за полетом ласточек.

Метроном. Наталия, дочь наших друзей, учится играть на виолончели. В ее комнате стоит метроном — старинный, сделанный во Франции по патенту Мелцела, ему около ста пятидесяти лет. Это устройство устанавливает темп, его можно считать своего рода разновидностью часов для представителей музыкального цеха. Наталия объясняет мне, как с помощью такого прибора композитор определяет, в каком темпе следует исполнять его произведение. Добавляет, что и Бетховен использовал указания метронома, хотя не всегда последовательно.

— Кроме того... — улыбается Наталия, — говорят, что когда однажды его упрекнули за неточность, он ответил: «Вздор! Темп нужно чувствовать!»

Очень жаль, что когда как-то раз у меня зашла речь о метрономе с композитором Светиславом Божичем, я не записал наш разговор слово в слово. Торопливое престо музыкальной субстанции не уступает по скорости ветру. Адажио — это стабильность, глубина. Иллюзией скорости иногда прикрывают более слабые части композиции, медленным, более спокойным темпом подчеркивают удачные партии. И все же одну фразу из этого небольшого устного эссе Божича я запомнил очень хорошо: «Любые часы — это инструмент для унижения времени».

Отец не особенно верит в то, чем я занимаюсь, в сочинительство. Он этого не говорит, но я знаю, считает мои занятия пустой тратой времени. У меня такое впечатление, что он только ради приличия спрашивает, над чем я работаю, что записываю. Чаще всего я отвечаю в двух словах, лишь изредка более подробно рассказываю, докуда добрался и что, как я предполагаю, будет дальше. Все же однажды зимним вечером 1995 года, когда я увлекся пересказом уже написанного и того, что только еще предстояло написать, я проговорил, как мне кажется, не менее часа и заметил, что он посматривает на меня с удивлением, словно впервые осознав, какой жар сжигает меня. Он растерялся. Он чувствовал, что должен что-то сказать, но не был уверен, что именно.

— Погоди-ка... — наконец нашелся отец, встал и пошел в свою комнату.

Вернувшись в столовую, он протянул мне коробочку с настоящей авторучкой «Пеликан», темно-зеленого цвета, никогда прежде не использовавшейся.

Восемь

В конце 1996 года звонит повсюду. Люди выносят будильники на подоконники открытых окон, на балконы, на площади. Тысячи, десятки тысяч, может, даже сотни тысяч будильников заглушают начало второго выпуска телевизионного «Дневника».

И опять, так же как всегда, стрелки на экране глухо скользят по логотипу «спонсора точного времени»...

Девять

Мы с отцом сидим в лоджии. Пьем кофе и курим. Мы молчим. Между двумя жилыми домами видны пять десятков гаражей, несколько одноэтажных домишек, заросшая травой куча песка, тополь, акация и дикая вишня. Когда-то я здесь играл. Я точно помню, где именно заработал семь швов на левой ноге и между какими гаражами чуть не потерял сознание от первой сигареты. Начинается дождь. Ливень. Летний ливень. Из дворовых домишек выходят женщины, торопливо снимают белье. Белизна исчезает в тазах. Мы молчим. Сегодня утром выселили семью беженцев, которая обосновалась здесь без разрешения, эта земля уже давно запланирована под застройку — городской паркинг; время от времени, когда умирает кто-нибудь из старожилов, у кого нет наследников, соответствующие органы присылают рабочих рушить объект. Хорошую черепицу и кирпичи увозят, остается прогнивший фундамент. Сверху двор напоминает огромный рот, больную полость с уродливыми деснами. Мы молчим. Между двумя жилыми домами мокнут люстра, шкаф, ночная тумбочка, телевизор, ковер, холодильник, дровяная металлическая печь, вытяжная труба, большой узел с постелью и обнюхивающая все это облезлая собака. Должно быть, в духовке осталась тарелка с куском пирога или еще чем-то от завтрака. Выселенной семьи здесь сейчас нет, они где-то по городу ищут новое пристанище. Мне кажется, что в подвале у нас есть кусок пленки. Остался после прошлогоднего ремонта. Да все равно, теперь уже поздно. Одеяло во дворе совсем намокло. Мы молчим. Дождь усиливается. Но оттого что нет ветра, капли не залетают в лоджию, и мы можем и дальше сидеть, пить кофе, курить и молчать. Вдруг отец спрашивает:

— Что делают в больницах с эмбрионами?

— Что?! Что делают с эмбрионами?! — я застигнут врасплох. — В каком смысле?

— Как там поступают с плодом в случае прерывания беременности? Что делают с ампутированными ногами или руками? С другими частями человеческого тела после операции?

— Не знаю, — отвечаю я. — Я не уверен, но, видимо, их где-то хоронят. Вероятно, существует какая-то цивилизованная процедура, какой-то установленный порядок. Надеюсь, что в той или иной степени все-таки достойный...

— Достойный?.. — повторяет отец последнее слово. — А почему тогда повсюду так много отторгнутого человеческого времени? Брошенного, гниющего и смердящего. Ведь время это тоже часть нашего тела.

Мы молчим. Дождь слабеет. Прекращается. Тем не менее водосточные трубы еще долго бурлят, клокочут с жестяным звуком, шумно переваривают, перерабатывают дождь в обычную воду...

Десять

В узком коридоре поликлиники двое мужчин коротают время, сравнивая свои ручные часы. Остальные сосредоточены главным образом друг на друге, бдительно и недоверчиво поглядывают, как бы кто не попытался пройти без очереди. Медсестра уже довольно долго не появлялась, никого не вызывала по записи, как это принято. Ожидание напоминает замедленную партию в шахматы, здесь даже пол покрыт черными и желтыми виниловыми квадратами, уложенными в шахматном порядке. Ожидание напоминает игру с напряженной тактикой, когда каждый игрок пытается занять хоть на пядь более выгодную позицию по отношению к дверям кабинета. Ведь, в конце концов, когда выходит предыдущий пациент, очень многое зависит от того, в какую сторону он попытается пробраться, фигуры передвигаются молниеносно, все происходит стремительно, не соблюдаются даже элементарные правила движения. Самые больные обычно оказываются оттесненными. Должно быть, оттого что им действительно плохо, у них нет сил возмущаться; громче всех, как правило, выступают те, кто пришли последними, они всегда точно знают, что в кабинет вошел не тот, чья сейчас очередь. Коридор поликлиники на некоторое время вскипает, иногда даже слышатся грубости или ругательства, потом снова воцаряется настороженность, предпринимаются замаскированные попытки занять как можно более выгодное стартовое положение. Вот уж действительно, жанр ожидания в очередях народ довел до совершенства.

Отец всегда ходит к врачу в сопровождении матери, на этот раз компанию ему составляю я. Мы развлекаемся, наблюдая за теми двумя, которые сравнивают свои часы. Началось все с того, что кто-то спросил, который час, оба ответили одновременно, но по-разному, расхождение было ровно в одну минуту. Тут же завязался спор, чьи часы точнее. Красивее. Лучше. Владелец «Ориента» утверждал, что «Сеико» по качеству не соответствует своей высокой цене. У него когда-то были точно такие «Сеико», нынешний «Ориент» гораздо лучше. Владелец «Сеико» категорически возражал, он, в частности, заявлял, что «Ориент» — это просто плохая копия «Сеико». Перечислялись преимущества. Автоматические. С секундомером. С календарем. Включающим и месяцы. Сделаны из прекрасной нержавеющей стали. Количество рубинов. Водонепроницаемые. Противоударные.

— Да бросьте вы... — пренебрежительно машет рукой первый.

— Взрослый человек, а говорите такие глупости... — оскорбленно отвечает второй.

После чего оба решают тут же, на месте проверить последнюю характеристику; они отделяются от толпы, уходят в пустую часть коридора, к дверям закрытой лаборатории, снимают часы и меняются ими. Мне и раньше доводилось видеть подобное. Правда, не в таком месте. Обычно в дешевых ресторанчиках подвыпившие посетители соревнуются, чьи часы способны выдержать сильный удар. Но эти двое сейчас в поликлинике. Они пришли сюда потому, что больны. Вот уже один азартно швыряет часы оземь. Второй делает то же самое, но с примесью ненависти. Слышны удары металла о пол. И «Ориент», и «Сеико» выдерживают первое испытание, поэтому схватка продолжается. Кто-то из соперников случайно толкает контейнер с пропитанными кровью засохшими бумажными салфетками и крупными клоками окровавленной ваты. Они и в третий раз с размаха бросают часы об пол, целясь в квадраты из голого бетона на месте оторванного винилового покрытия.

— Премович... Премович здесь есть?.. — неожиданно появляется медсестра, которая вдруг начинает вызывать больных по порядку, соответствующему разложенным с утра медицинским картам.

По-видимому, один из этих двоих как раз Премович. Но он не слышит своей фамилии, а если бы даже и слышал, то вряд ли отказался бы от попытки доказать, что его часы лучше, победить противника, унизить его. Растерянность остальных пациентов использует тощий тип, пришедший последним. Бубня себе под нос, что ему спросить, просто спросить, да нет же, только спросить и все, он протискивается между ожидающими своей очереди и благодаря безразличию медсестры прошмыгивает в кабинет.

Отец тихо говорит мне:

— Пойдем отсюда... Мне что-то нехорошо...

На дворе 1998 год.

Полдень.

Одиннадцать

Оказалось, что я правильно сделал, когда отнес дверь в подвал. Того, кто проектировал наш новый дом, не особо интересовала функциональность жилых помещений. Поэтому не было таких жильцов, которые, въехав в квартиру, тут же не принялись бы за перепланировку. Мы заново поставили новую стену, еще одну частично снесли. Перевесили одну из дверей, которая мешала пользоваться входом в кладовку, теперь она стала открываться в другую сторону, еще одну дверь сняли и проем полностью зашили. Все это повлекло за собой целый ряд более мелких изменений: потребовалось перенести несколько выключателей, где-то снять, а где-то добавить керамическую плитку, укоротить или удлинить плинтус, проложить в стенах бороздки для новых проводов, заделать их и, наконец, заново покрасить стены. Дверь, оказавшуюся лишней, деть было некуда, пришлось ее вместе с дверной коробкой отнести в подвал...

В те дни, перед началом бомбежек, я вернул на окна давно снятые зеленые жалюзи. Все затемняли окна в своих квартирах, мы тоже решили не выделяться. Всего за десять минут до первой сирены жалюзи выпали из моих рук и свалили горшок с пышным кустиком молодила, которое мы получили в подарок от друзей по случаю новоселья. Горшок упал так неудачно, что растение подломилось под самый корень. Горстка рассыпавшейся земли так и осталась на полу, когда мы отправились в подвал. Там, внизу, в тот же первый вечер я соорудил импровизированную кровать — поставил на пол полки, на них положил дверь, предварительно отвинтив от нее ручку. Все идеально подошло друг к другу. Мы отнесли туда матрац, одеяло, подушки, постельное белье и детские рисунки, лежанка получилась достаточно просторной, во всяком случае для жены и ребенка. Большинство ночей они там и провели. Наш дом стоял недалеко от моста, а над крышей соседнего здания, я только тогда обратил на это внимание, торчала антенна, так называемый линк, и множество другого телевизионного оснащения. Ближе к вечеру я спускался в подвал, оставался там вместе со своими, пока они не заснут, а потом возвращался наверх. Сидел я на сквозняке, потому что все окна, по совету Вулета Журича, набравшегося опыта в Сараево, были открыты на случай близких взрывов. Ночи, необычно теплые для этого времени года, были усыпаны звездами. Окрестности города сначала озарялись светом, потом слышался грохот. У меня не хватало терпения взяться за какое-нибудь более или менее продолжительное чтение, и больше всего времени я проводил, листая словари. Одна-единственная включенная лампа и сполохи на горизонте высвечивали совершенно новые значения слов.

Сестра с детьми переселилась к родителям. Я навещал их, иногда приносил что-нибудь с рынка, потому что отец все реже решался куда-нибудь выходить. Я видел, как он постепенно отказывается от той или иной улицы, от главной городской площади, от ближайшего магазина... Круг его передвижений словно постоянно сужался. Когда он рассказывал о своем детстве, то это всегда был разговор о войне. Теперь к тому же сводилась и его старость.

В те недели и месяцы у него вошло в привычку выносить в лоджию ту самую коробку с непоправимо сломанными часами и перебирать их, поднося к уху то одни, то другие. И слушать — так, словно они никогда и не останавливались. Внимательно.

Двенадцать

Отец умер летом 2000 года. Стояла страшная жара. Иногда его физическая смерть казалась простой формальностью. Он отошел от жизни годом раньше и все это время словно ждал, когда где-то там оформят все нужные документы и они вступят в силу. Видимо оттого, что он уже принял решение, он стал как-то мягче. А чем еще можно объяснить, что я стал бывать у отца чаще, чем обычно, и что мы подолгу разговаривали. Раньше такого не случалось. Мы говорили буквально часами. Что-то я уже слышал от него раньше, что-то нет. Я задавал ему вопросы. И он отвечал. Отвечал по-разному, но не односложно, как обычно. Он часто начинал издалека, я уже было думал, что он забыл о предмете разговора, как вдруг он возвращался к нему с какой-то совершенно необычной стороны. И говорил, говорил. Точнее, рассказывал. Я уже подумывал, не принести ли мне диктофон или блокнот, даже спросил его об этом. Оказалось, что он не имеет ничего против.

— Давай... — сказал он. — Может, пригодится для твоих книг.

И все-таки, к моему горькому сожалению, от наших бесед не осталось никаких следов. Меня остановила форма. Такое уже делали, такое в литературе уже существует, высокомерно решил я.

Инсульт у отца случился в больнице на Дедине. У него отнялась правая половина тела. И он потерял дар речи. Но еще целую неделю оставался в сознании. Мать на то время поселилась у дяди в Панчево, оттуда каждое утро приезжала в Клинику сердечно-сосудистых болезней и ждала в холле, чтобы ее впустили в отцовскую палату. Рядом с ней всегда были или сестра, или я. Через несколько дней консилиум решил, что надо узнать реальное состояние с помощью томографа. Я помог поместить отца в машину «Скорой помощи», а потом вместе с ним провел минут десять в коридоре больницы имени Святого Савы. Молодой врач положил на отцовскую каталку, а точнее, прямо на его неподвижные ноги папку с историей болезни и другими документами. Положил так, как положил бы на стол. Я ничего не сказал, просто взял эти бумаги в руки. Отец тогда в последний раз посмотрел на меня в полном сознании. Мне показалось, с благодарностью. Результаты сканирования оказались ужасающими. Уже к полудню он впал в кому. Через сорок дней после похорон, по обычаю, я должен был взять себе что-нибудь из отцовских вещей, одежду или что-то другое, моей матери сказали, что «так положено». Я выбрал классические ручные часы «Технос», механические, с семнадцатью рубинами, отец получил их в шестидесятые годы по случаю десятилетия службы. В конце 2000 года я пошел в магазин «Савич» заменить обтрепанный ремешок. Там мне сказали, что это очень хорошие часы.

БЛИЖНИЙ

00.53

Ночь, должно быть, уже перевалила за середину, когда его вырвал из сна стук. Жена даже не повернулась. Вероятно, она опять была где-то далеко. Однажды, раньше, он сидел возле нее и наблюдал, как она просыпается: сначала, немного поерзав на постели, долго, с трудом, пробивается через засохшую пленку, разделяющую два мира, и, словно новорожденное дитя, неохотно открывает глаза в этой действительности.

— Яков, дорогой, если бы ты только знал, как далеко я была, — сказала она тогда, разнеженно потягиваясь, и из-под одеяла показались ее маленькие ступни.

— Разве не легкомысленно предпринимать такие путешествия, если заранее известно, что придется вернуться? — спросил он озабоченно,

А может быть, он, и сам испытывавший такое желание, просто хотел этими словами обмануть самого себя?

00.59

Стук повторился. Он встал, нащупал войлочные тапочки, застегнул верхнюю пуговицу полосатой пижамы, вышел из комнаты, осторожно пробрался через коридор и, глубоко вздохнув, притаился возле входной двери.

Долго прислушиваться не пришлось, стук снова стыдливо повторился. Он колебался, посмотреть или нет, опасаясь, что тот, по другую сторону, услышит, как он поднимает заслонку глазка, а потом придется выдумывать, как от него избавиться, и вдруг услышал дрожащий, умоляющий голос:

— Здесь есть кто-нибудь?

— Есть кто-нибудь...

— Откройте...

— Бога ради, откройте...

Сам не понимая, зачем поступает так необдуманно, он потянул заскрежетавшую задвижку. Извлек из узкой прорези маленький молоточек на конце стальной цепочки. Повернул колесико замка, потом ключ и, нажав хромированную ручку, приоткрыл дверь...

Слабого света из квартиры, в основном от десятка мигающих маленьких лампочек на бытовых приборах, не хватало, чтобы рассеять расплодившуюся темноту. Тем не менее всего в двух шагах от себя он почти сразу же разглядел сгорбленного старика, одетого в какое-то подобие рубахи, из тех, что без воротничка, длинную до колен, с не подшитым низом, застиранную. На ногах у него болтались высокие, размера на три больше, чем надо, ботинки с незавязанными шнурками.

— В такое время?! — выдавил из себя Яков, и только неопределенная близость лица неожиданного посетителя заставила его сдержаться и не сказать что-нибудь более грубое.

— Простите великодушно... — Старик пристыженно опустил голову.

01.07

— Ну, ладно... — Он хотел сократить бессмысленное стояние в дверях, холодная ночь вилась вокруг его голых лодыжек. — Что стряслось? Вам стало плохо?

— Нет, — вздохнула фигурам рубахе.

— Ну, говорите же... — попытался поторопить его Яков.

— Я, знаете, я...

— Что? — спросил Яков более терпеливо. — Что с вами случилось?

— Я потерялся! — Старик наконец поднял голову. — Я спустился, не могу понять, откуда и зачем... Я вышел и теперь не знаю, как вернуться...

01.18

Вряд ли эти слова вызвали у него сочувствие. Но просто так захлопнуть перед ним дверь он не мог. Кроме того, казалось, он где-то его видел. Нет сомнений, что старик из их подъезда. Теперь он определенно вспомнил и эту впалую грудь, и торчащие ключицы, и опущенные плечи, и довольно длинные, совершенно белые спутанные волосы, и взгляд слегка водянистых глаз... Наутро его конечно же будут упрекать, что не помог соседу, да к тому же еще и такому пожилому.

Он решился. Переступил порог квартиры. Осторожно, чтобы не разбудить домашних, закрыл дверь. Из сотен углов радостно навалилась темнота, обглодав до призрачных теней и без того тощие силуэты всего видимого. Он нашарил на стене лестничный выключатель, но тот лишь зловеще щелкнул — жильцы годами не могли договориться друг с другом о замене перегоревшего автомата. Единственной надеждой был сквозной, проходящий по всей высоте здания эркер, если так еще можно было назвать пространство, в которое жильцы десятилетиями сваливали всякую дрянь; по виду он был более старым, чем здание, которое казалось к нему пристроенным.

— Не волнуйтесь, — проговорил он медленно, словно стараясь подавить досаду на то, что все-таки пришлось покинуть квартиру. — На каком этаже вы живете?

— Я же говорю... Не помню... — ответил старик.

— А как вас зовут?

— Нет, я и этого не знаю, голубчик... Как будто у меня никогда и не было собственного имени... — почти простонал потерявшийся. — Простите вы меня...

01.36

Откуда-то тянуло сквозняком. Он нес с собой подвальную сырость, запах плохо вымытых бочек из-под кислой капусты, застарелого табачного дыма и вечно готовящихся обедов. Якову захотелось вернуться домой за курткой. Но это только затянуло бы неприятную ситуацию. Он попытался вспомнить, кто живет на нижних этажах, кто над их квартирой. По именам он не знал никого. И вообще, большой вопрос, знакомился ли он когда-нибудь с кем-нибудь из этих людей? Должно быть да, но это было, конечно, очень давно. Лица. Да, некоторые лица он припоминал. Он с ними раскланивался, когда сталкивался в холле на первом этаже. Одно из таких лиц, несомненно, принадлежало этому бедняге. Он взял его под руку и решил попытать счастья...

Поднимались они медленно. Комнатные тапки шлепали. Незавязанные ботинки старика цеплялись о края ступеней. Темнота наполнялась глухими звуками.

— Ключа у вас нет, значит, дверь осталась открытой... — проговорил он только затем, чтобы хоть что-нибудь сказать.

01.51

Он и сам не знал, почему они не остановились на следующем этаже. Старик дышал тяжело. Вздыхал. Яков подумал: интересно, он такой сгорбленный от возраста или рождение навалило на его спину это печальное бремя? Сейчас он вполне определенно чувствовал, что ему жаль старика. Но все-таки, почему бы тому было не постучать в другую дверь? В их подъезде более сотни квартир. Сколько этажей, он не знал. Сам жил на девятом. Те, кто выше, его не интересовали. Правда, он предполагал, что здание было очень высоким, даже слишком высоким. К тому же его несколько раз надстраивали. Современная Вавилонская башня. Сначала для приличия даже уговаривали жильцов дать согласие на проведение работ, позже никто уже ни о чем не спрашивал. Появлялись новые почтовые ящики, этому предшествовали перекрещивающиеся леса из металлических труб, очкарики с теодолитами и чертежами на прозрачно-голубоватой бумаге, лебедки и подъемники, ругань прорабов, штабеля досок для опалубки, перекрикивания столяров и сантехников, куски штукатурки, трубы разных диаметров, железяки в форме подков и клиньев, брус, какие-то рейки, пачки электродов для сварочного аппарата, сбитые гнезда ласточек, разлетевшиеся перья, мертвые птицы, котлы с вспузырившимся гудроном; то и дело подъезжали новые и новые грузовики, осевшие от арматуры, блоков и свежих, только что с завода, гипсокартонных плит...

Спутник молчал. Только очень слышно дышал. Казалось, он весь состоял из чего-то шуршащего...

В одной из рам эркера не хватало стекла. Яков на мгновение оставил старика. Нерешительно просунул голову и посмотрел. Жуть. Как внутри пустого ствола дуба. А вместо белой сердцевины редкие отблески. На дне груда всякой всячины.

02.15

Время утекает. Безвозвратно перетекает из одного стеклянного пузыря в другой. Лучше было бы отдыхать. А не карабкаться в темноте по лестнице с убогим стариком, бессмысленно взбираясь по ступенькам, спотыкаясь о грязные коврики, пустые винные бутылки, коробки, пластмассовые ящики, сломанные плиты, просиженные кресла и другое старье, вытащенное на вечную стоянку. Да, в конце концов, куда они идут? Неужели у этого несчастного нет никаких близких?

— Ха-джи-та-на-си-е-вич, — читал он по складам надпись на бронзовой дощечке.

Старик пожал плечами.

— Данило Ал. Видакович, дипломированный и зарегистрированный судебный переводчик? — с трудом разобрал он на следующей двери.

Старик отрицательно покачал головой.

— Маржик?

— Абрамович? Зорка и Светозар?

— Клашня? Служащий?

— Сидор Исидорович?

— Мрсач?

— Шойка?

— С болью и скорбью сообщаем родным и друзьям, что в день... ?

— Траян — Трайче Трайкоски?

— Зечина?

— Йован Форсан? Пенсионер?

— Милин? Дипломированный специалист, инженер-гидростроитель?

— Любисавич, один длинный звонок? Динич, два коротких?

— Острачанин?

— Голубан Чук?

— 187?

— 188?

— Ваван?

— Петрович?

— Хране Томова Ракочевич?

— Вивот Юстина, вдова?

— Опечатано    на    основании    Решения № 73829/1997 следственных органов МВД?

— Бумбарашевич?

— Перушина?

— Грациела Савич-Савич, прима драмы Национального театра?

— Райче?

— 204?

— Т. Кастелац? Пилот?

— «Квадратура», агентство недвижимости, купля, продажа, обмен, посредничество, полная юридическая гарантия?

— Речевич?

— Илич-Узеирбегович-Хорват?

Имена. Фамилии. Род занятий.

Имена. Фамилии.

Имена.

Ничего.

02.49

Они присели на пачки старых газет отдохнуть. Насколько это было возможно, он пытался разглядеть его лицо, черту за чертой. Хотя из бровей старика не торчало ни одного «дикого волоска», зрачки его были мутными, словно столетиями неусыпно бдели над бескрайним морем бед и страданий. Да и морщины вокруг влажных глаз, поперек лба, вдоль щек и по краям губ казались прорезанными не старостью, а постоянным выражением боли на его лице. А когда старик поднял правую руку и длинными пальцами медленно провел по волосам, кожа на его кистях оказалась совсем молодой, без пятен, гладкой. Неужели он, Яков, который так долго осторожничал и колебался, теперь с легкостью поверит печальному незнакомцу? И почему у него такие — слишком длинные — рукава? Разве не похожа его рубашка на смирительную? Что это за странный человек? И что ему на самом деле надо?

— Кто ты такой? — почти выкрикнул Яков.

Старик сжался, еще больше сгорбился.

— Ты меня слышишь? Кто ты? Кто? Отвечай! — Яков схватил его за плечи.

— Ближний... Я просто ближний... — то ли повторял потерявшийся, то ли из ночи доносился чей-то плач, чье-то жалобное причитание.

03.15

Они двинулись дальше. Табличек с номерами этажей больше не было. Судя по ослабевшему запаху из подвала, они забрались довольно высоко. А может быть, это притупившиеся органы чувств обманывают их, выдают кружение за продвижение вперед.

Ничего не менялось. Пористые двери квартир выглядели одинаковыми. Звуки тоже.

...сопение и посвистывание спящих, бормотание тех, кому снились кошмары...

...глубокие вздохи и шлепанье по полу жертв бессонницы...

...жестокие семейные ссоры...

...остающиеся без ответа телефонные звонки...

...плач проснувшихся мокрых детей...

...отчаянное царапанье когтями и пыхтение запертых, рвущихся из-за дверей собак...

...зубрежка студентов...

...приглушенный клекот телевизоров...

...сто, двести, двести пятьдесят, триста, триста десять, триста двадцать — пересчитывание сбережений, отложенных на худшие времена...

...плеск волн нереально далеких зарубежных радиостанций...

...приукрашенные, цветистые пересказы сплетен...

...судорожные объятия припозднившихся любовников...

...шум сливных бачков...

Надписи и выцарапанные слова на стенах были одинаковыми в своей бессмысленности. А вершина эркера ветвилась ничуть не меньше, чем его основание.

 Менялось только что-то в Якове. С каждой новой ступенькой он чувствовал все большую близость к тому, кто был рядом с ним. Он не мог этого объяснить, но ощущал, был почти уверен в том, что без своего согбенного спутника он чувствовал бы себя потерянным.

03.41

Сверху послышался лязг открывающегося замка. За ним голоса. Потом запрыгало пятно света. Слепящий сноп электрического фонарика застиг их на площадке. Увидеть, кто его направил, было невозможно.

— Вы куда? — услышал наконец Яков после продолжительного перешептывания появившихся.

— Наверх... — начал было он щурясь, но тут же замолчал, вспомнив, который час, как одет и он сам, и тот, кто сидит возле него.

Перешептывание у источника света снова закончилось вопросом:

— Вы что-то ищете? Или заблудились?

Уже немного привыкнув к яркому лучу, Яков повернулся к своему подопечному. Сжавшись в комок внутри своей длинной рубашки и скрестив руки внизу живота, ближний шумно дышал и испуганно озирался, напоминая пойманного зверька.

— Все в порядке! Мы знаем, куда идти! — ответил Яков как можно решительнее, отмечая, что в глазах его спутника страх сменяется благодарностью.

— Видишь, это какие-то бродяги! Кого только не встретишь, нужно бы замок врезать в дверь подъезда... — из перешептывания ясно выделился один голос.

— Язви его в душу, горбатого я точно где-то видел, — еще громче сказал второй.

— Да ладно, хрен с ними, опоздаем! Обычные бездомные. Смотрите, не попадайтесь нам, когда вернемся!

Проходя мимо, пара продолжала держать их в снопе света. Потом еще некоторое время было слышно, как они все глубже погружаются в нижние этажи, потом все стихло.

04.12

Взявшись под руки. Один без слов. Другой молча. А может, это одно и то же.

Никто из них так и не проронил ни звука даже тогда, когда Яков споткнулся и порезался осколками разбитого стекла на полу. Кровь текла по ладони, капала между пальцами, отмечая путь правильными промежутками. Словно и сам страдает от боли, спутник прижал то же место на собственной руке. Кровотечение остановилось. Рана начала затягиваться, прошло совсем немного времени, а место пореза уже нельзя было обнаружить. Если бы не яркие следы на рукаве пижамы, Яков мог бы поклясться, что все это ему просто привиделось.

— Спасибо, — обернулся он.

Фигурка с белыми волосами печально произнесла:

— Пустяки.

04.34

Должно быть, верхний воздух пьянил. Не привыкший к свежести, Яков чувствовал головокружение. Не помогло и то, что он наполовину расстегнул пижаму. Все чаще он следовал за стариком, а не наоборот, все меньше чувствовал уверенность, под конец получилось, что тот ведет его.

Сконцентрировался он только тогда, когда его спутник остановился, медленно нагнулся, поднял какой-то листик, сложил и помял в пальцах. Пьянящий запах будил силу.

— Лимон?! Здесь?! — изумился Яков.

— Лимон, Яков, лимон, и значит, мы близко... — прозвучало в ответ.

Яков?! Табличка с его именем уже давно была кем-то сорвана с двери квартиры. Может, даже он сам это сделал. Главное, что там остался только номер. Опять же, он не мог припомнить, чтобы этой ночью говорил кому-нибудь, как его зовут...

Этаж сменялся этажом. Время, конечно же, еще где-то имело значение, но они ему больше не принадлежали.

05.11

И тут вдруг они оказались перед выбитой, настежь распахнутой дверью. Возле исковерканной дверной рамы стоял большой горшок с олеандром. Рядом с ним другой — с лимонным деревцем. Ветер осторожно гладил листья.

Проход смотрел прямо в небесный свод. Это был самый верх здания. Выход на недоконченную крышу. Брошенные леса, куски профиля, металлические суставы, неиспользованные дымовые трубы, мотки проволоки, разбросанная опалубка, подпорки, заржавленная пила и решето для песка, железные жилы несущих столбов, сгнившие веревки, антенны, антенны, антенны, котел с затвердевшим варом...

Пусть подгнивший на дне, пусть зажатый зданием, эркер здесь ветвился и тянулся к звездам. Наверху, среди самых дальних разветвлений занималось утро. Был тот час, когда вот-вот рассветет, хотя пока еще царил полный мрак.

Спутник снял свои огромные ботинки и сказал:

— Прощай... И спасибо... Я все вспомнил.

Он как-то благостно улыбался. Согнулся, когда проходил в дверь, потом на ходу выпрямился, волосы его рассыпались по плечам, рубаха сползла с обнажившихся плеч. Вдали светлела линия горизонта. Шуршащее дыхание усилилось и превратилось в шорох перьев — это его горб раскрылся в пару больших крыльев.

Яков не хотел выходить. Не хотел с этой высоты видеть, какая внизу ночь. Возвращаясь, спускаясь назад, в утробу здания, он повторял:

— Не потеряйся, только не потеряйся...

А может быть, это в нем самом, глубоко, отдавались эхом слова ближнего.