/ Language: Русский / Genre:children,

О Кораблях И Людях О Далеких Странах

Гец Рихтер


Рихтер Гец Р

О кораблях и людях, о далеких странах

ГЕЦ Р. РИХТЕР

О КОРАБЛЯХ И ЛЮДЯХ, О ДАЛЕКИХ СТРАНАХ

Сокращенный перевод с немецкого Вс. Розанова

Немецкий писатель Гец Р. Рихтер - он живет в Германской Демократической Республике - написал уже несколько приключенческих повестей и рассказов, пользующихся любовью юного читателя. Но, пожалуй, самое интересное из тою, что создано Рихтером, это та книга, которую вы сейчас держите в руках, книга о большом пути корабельного юнги Руди Роттера.

Нелегко приходится этому хорошему, честному, прямому парню. Но мало-помалу, пережив много интересного, преодолев много трудностей, побывав в самых жестоких переделках, Руди находит свое место среди подлинных, а не фальшивых героев.

И, когда корабль из далекого путешествия вдоль берегов Африки снова возвращается в Гамбург, мы видим, что Руди Роттер навсегда связал свою судьбу с теми, кто в самую мрачную годину фашизма сражался за торжество справедливости на немецкой земле.

Пожелаем же счастливого плавания всем тем, кто, читая эту увлекательную книгу, вместе с Руди и его товарищами Кудельком, Георгом, старшиной Фите и боцманом Иогансеном отправится в трудный, но славный и большой путь.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Об этой книге и ее авторе. К. Семенов.........

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ В ГАВАНИ

I

В чужом городе. - На борту учебного судна "Пассат". Первый морской узел. - Боцман Глотка. - Кусок мяса.......

II

"Капитан-воспитатель". - Темная сделка. - Портфель. Глотка трусит. - Пощечина. - Капитан и боцман.........

III

Тяжела корабельная служба. - Решение принято. - Когда наступает вечер. - Ее зовут Крошка...........

IV

Друзья. - Под полными парусами. - Гроза на реке. - Боцман Иогансен.

V

Надо уметь постоять за себя. - Здорово придумано! Письмо. - Медуза мстит.................

VI

Протест. - Длинный боцман не подведет! - Эрвина уносят. - Допрос. - Последняя ночь..............

ЧАСТЬ ВТОРАЯ В ОТКРЫТОМ МОРЕ

I

"Сенегал". - Первый штурман. - Буфетчик. - "Старик". Прощай, Гамбург!.................

II

Впервые в открытом море. - Туман. - Дуэль. - Боцман задает странный вопрос................

III

Шторм в Бискайском заливе. - Куделек попадает в беду. Руди остается один. - Удивительный подарок .......

IV

Встреча в Санта-Крус. - Бегство из ночи. - Новый друг. "Заяц" на борту .................

V

Разве можно врать? - Это не какая-нибудь земля, это Африка! - Страх. - Ради доброго дела. - Сам Нептун прибыл на "Сенегал" .

VI

Дневник. - Кап-Кросс. - Сладок плод манго. - Лобиту-бей. - Охота на голубых акул................

VII

Вверх по Конго. - Елка. - Только под рождество. - Одна семья? - Пробуждение...............

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ В ТРОПИЧЕСКОЙ АФРИКЕ

I

Выход нашелся. - Примирение. - И Руди хочется встать за штурвал. - Чуть не забыли. - Авария. - "Продал!" - Грязная сделка.....................

II

Приманка. - Этот человек больше не будет кашлять. - Подозрения капитана. - Флаг приспущен. - Обида. - В каюте капитана.

III

Зреет гнев. - Живая стена. - Домой..........

IV

На родине. - Четыре незнакомца. - Испытание. - Старый знакомый. - Снова в путь..............

Объяснение встречающихся в тексте морских терминов

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ

Двадцать с небольшим лет назад в городах Германии можно было увидеть такую картину.

...Отрывисто гудят фанфары, рокочет барабан. Несколько десятков юнцов в холщовых коричневых рубашках с фашистским знаком на рукаве высоко подбрасывают голые колени и с силой топают каблуками. Ломкие, мальчишеские голоса старательно выговаривают слова "взрослой" песни: Так хорошо солдатом быть, Со-о-олдатом быы-ыыыть!..

Это были отряды "гитлеровской молодежи" - "гитлерюгенд". После многочасовой маршировки, после занятий, где юнцов учили переползанию на животе, рытью окопов и приветствиям: выбросив вперед правую руку, кричать "Хайль Гитлер!", начинались беседы.

Подросткам объясняли, что немцы не простые люди, а "высшая раса". Все другие народы годятся, мол, лишь на то, чтобы стать рабами и рабочим скотом в "Великой Германской Империи". А ребятам в коричневых рубашках останется лишь приказывать да карать непокорных. Скоро начнется "блицкриг" - молниеносная война, и все государства - враги Германии рухнут, как карточные домики. Добиться победы над всем миром очень просто: достаточно не рассуждать, не думать, а точно исполнять приказы фюрера и начальников.

Среди горланивших о том, как хороша жизнь солдата, был и герой повести писателя Геца Рихтера - Руди.

Он так же, как и его товарищи, никогда не задумывался: почему вдруг все они стали "сверхлюдьми", для чего нужна война, к которой их готовят, какие жертвы ждут немцев в этой войне.

И не было в маленьком городе Мейсене людей, которые могли бы помочь Руди разобраться в происходящем вокруг, старших друзей, способных научить паренька думать. Одни также слепо верили в "историческую миссию высшей расы" и "непогрешимость фюрера", другие предпочитали не раскрывать рта: одного неосторожного слова было достаточно, чтобы погибнуть в застенках тайной полиции гестапо, или попасть в "лагерь смерти", откуда никто не возвращался.

Многие из тех, кто маршировал вместе с Руди, погибли на Восточном, на Западном, на Африканском фронтах, так и не успев научиться думать. Другие начинали смутно чувствовать, как их обманули, только потеряв руку или ногу, лишившись семьи во время бомбежки, бродя по развалинам родного города после воины.

Жизнь Руди сложилась по-иному. Ему довелось раньше, чем многим сверстникам, понять ложь и обман. Первые же столкновения с настоящей жизнью заставили Руди призадуматься. И именно в это время судьба свела Руди с настоящим человеком коммунистом Гейном Иогансеном.

Вы прочтете о том, что пережил Руди на борту учебного судна "Пассат", куда он поступил, надеясь стать моряком; о бесконечных издевательствах над юнгами, о несправедливостях, о гнусных наказаниях; вы увидите, как из мальчиков старались вытравить все чувства, кроме слепого страха перед начальством.

Но Руди и его друг Куделек чувствовали: правда не на стороне их "воспитателей", и не могли удержаться от протеста.

Это кончилось печально. Прощай, мечта о гордом матросском труде! Мальчиков выгнали с учебного судна и послали в плавание буфетной прислугой.

Но Руди и Куделек не могли еще понять, что их судьба закономерна для каждого человека, пытавшегося добиться справедливости в гитлеровской стране. Мальчикам казалось: им просто не повезло, они попали к "плохому капитану" и "плохим боцманам". Все разъяснится, виновников накажут.

Понадобилось много времени и событий, много терпеливых бесед коммуниста Иогансена, прежде чем Руди стало ясно, кто друг, а кто враг, на чьей стороне место юноши в борьбе между фашистами и лучшими людьми Германии - такими, как коммунист Гейн Иогансен, матросский старшина Фите и другие.

Шаг за шагом рушились иллюзии Руди.

Большую роль в этом сыграли события, свидетелем которых Руди стал в Африке. Сын старого матроса, Руди с малых лет бредил Африкой, ее удивительной природой, романтическими приключениями. @фрика представлялась Руди яркой и праздничной, как картинки в его любимых книгах о дальних странах.

А на деле оказалось, что в Африке очень мало романтики и очеыь много пота, слез, пролитой крови, безмерной нищеты и бескрайнего человеческого горя.

Капитан "Сенегала", который, в отличие от капитана учебного судна, выглядел благородным рыцарем моря, "полубогом", оказался на поверку жадным дельцом, мелким провокатором и доносчиком, грязной, жалкой фигурой. И теперь юнга знает: дело не в личных качествах капитана. Строю, которому этот человек служит, не нужны справедливые, честные, чистые душой люди. Капитан и не мог бы быть таким человеком, оставаясь в своей должности.

Примечателен финал повести. В трудную для Руди и Иогансена минуту им на помощь приходят люди, на которых годами натравливали немецкое юношество "фюреры" всех рангов. Зарубежные пролетарии, французские моряки сумели спасти Руди и его друга, тайно укрыв их на корабле, за кормой которого осталась страна лжи и террора - гитлеровская Германия. Так узнает Руди на своем собственном опыте, что означает братская солидарность трудящихся всех стран.

Эта книга издана для вас, ровесники великой Победы над фашизмом. Прочитав ее, вы еще сильнее почувствуете величие подвига ваших отцов и старших братьев, уничтоживших античеловеческий гитлеровский строй. Советские солдаты спасли от коричневой чумы не только всю закабаленную Европу, но и немецкий народ. Они открыли дорогу на родину таким людям, как Руди и Иогансен.

Если герой книги полюбится читателям, они непременно хотят внать: "Жив ли герой? Что произошло с героем потом? Где он теперь?" Не всегда можно точно ответить на такой вопрос, не всегда ответ радует читателя. Но на этот раз мы можем сообщить, что судьба юнги Руди сложилась в конечном счете счастливо.

Имя и фамилия Руди Роттера появились только в повести, которую вам предстоит прочесть. В списках учебного судна и торгового парохода они были другими, а именно: "Гец Рихтер". Многое из того, о чем вы узнаете из этой книги, произошло с самим ее автором.

После разгрома фашизма Рихтер вернулся в родной город.

Зная, как интересует юного читателя все связанное с далекими странами, морскими путешествиями, жизнью неведомых племен, бывший юнга решил рассказать ребятам правду об Африке.

Детское издательство ГДР выпустило в свет несколько книг Рихтера о тяжелой судьбе трудящихся колониальных стран, об их бесправии и угнетении. В этих небольших по величине книгах писатель рассказал о том, что довелось увидеть ему самому в годы дальних путешествий.

С тех пор минуло четверть века. За эти годы многое переменилось на африканском континенте.

Целые нации - еще вчера забитые и придавленные - сегодня сбросили цепи рабства. Наступила пора возрождения народов и племен Африки. Десятки новых государств вошли в семью независимых стран. Гигантские силы пробудились к строительству новой жизни.

Там, где юнга Руди видел лишь замученных зверской эксплуатацией рабов, люди стали иными - они гордо и бесстрашно отстаивают свое право на независимость и счастье.

Книга, которая лежит перед вами, - первое большое произведение Рихтера. Будем надеяться, что за ним последуют и другие, что встреча с новыми героями принесет вам такую же радость, как знакомство с честным и смелым, умным и верным другом - немецким пареньком, нашедшим свой настоящий путь в жизни.

Конст. Семенов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ГАВАНИ

I

В чужом городе. - На борту учебного судна "Пассат". - Первый

морской узел. - Боцман Глотка. - Кусок мяса.

1

Жаркий летний день. Из дверей вокзала в городе Бремене выходит рослый худой паренек, останавливается, опускает на мостовую два тяжелых чемодана и начинает сжимать и разжимать затекшие пальцы. На парне короткие черные штаны и белая рубашка с открытым воротом. Сверкающее полуденное солнце режет глаза и заставляет щуриться. Людской поток все еще течет из-под темных сводов вокзала, торопливо обегает паренька с обеих сторон, перекатывается через раскаленную, пыльную площадь и спешит влиться в грохочущую, как морской прибой, уличную толпу большого города.

Паренек садится на чемодан, вытирает пот со лба, отбрасывает назад пряди светлых волос и осматривается.

В огромном вокзальном вестибюле люди казались бледными, как ростки картофеля в темном погребе, здесь солнце вернуло им краски: на лицах - загар, платья девушек пестреют, как цветы на лугу.

"Выкупаться бы сейчас", - мечтает паренек и сплевывает. Впервые он один в таком большом городе, и звонки трамваев, шум автомобильных и мотоциклетных моторов оглушают его. Паренек долго сидит на чемодане, удивленно уставившись на кипящую вокруг жизнь чужого города.

"Что-то теперь дома делают? - думает он. - Может быть, как раз вспоминают обо мне... и отец... и мать..:"

Еще свежа в памяти картина: родители стоят на платформе у вагона. Поезд сейчас уйдет.

- Напишу, как только приеду! - обещает он и несколько раз повторяет эти слова. Что еще мог он сказать старикам!

Паренек смотрит на вокзальные часы. Половина третьего. Он встает, потягивается. Невдалеке за рулем трехколесного грузовичка, время от времени поглядывая на парня, сидит невысокий, но плечистый человек с красным лицом. Из-под его фуражки сбоку свешивается клок седых волос. Паренек поднимает чемоданы и медленно подходит к грузовичку.

- Извините! Мне бы... мне на учебное судно "Пассат"...

Краснолицый вылезает из кабинки, вынимает изо рта коротенькую трубку и сплевывает. Потом вдруг низким, но ясным голосом говорит:

- Раз так - влезай! - и берет чемодан.

- Вы меня отвезете на "Пассат", да?

- Да, да! - ворчит краснолицый в ответ, перекидывая в кузов второй чемодан.

Несколько раз выстрелив черным дымом, грузовичок дергается и набирает скорость. Мимо стоянок автомобилей, мимо трамваев, неистово звенящих велосипедистов, торопливых пешеходов он едет по улицам Бремена. Вот под колесами застучал булыжник, грузовичок подпрыгивает, переваливается из стороны в сторону. Дома отодвинулись, между ними виднеются мачты и портовые краны. Паренька охватывает неожиданное волнение: "Чем это вдруг запахло? Водой? Да это же гавань! - понимает он вдруг, - а вот и корабли!" Глаза паренька делаются круглыми и большими.

- Первый причал, - говорит водитель, - здесь стоят океанские махины.

Из грузовичка видны только самые кончики мачт. Паренек поднимается и вытягивает шею.

- Садись, а то еще свалишься!

Паренек садится, глаза его посветлели, он смеется.

Краснолицый человек тоже хохочет. Паренек спрашивает его:

- А вы ходили в дальнее плавание?

- Ха-ха! - кричит краснолицый и энергично кивает. Мы-то еще под парусами ходили. Нынче не то!

Паренек все еще смеется.

Он смотрит в сторону и начинает напевать. Поет он тихо, мотор заглушает голос. Но парень не может не петь. Он слишком счастлив.

Они сворачивают на узкую дорожку у самой воды. Над буксирным пароходиком поднимаются клубы черного дыма; он гонит к берегу сверкающие, брызжущие волны. У причалов тянутся бесконечные пакгаузы, склады, хранилища.

"Дровяная гавань" - написано на почерневшей от копоти доске. На середине реки стоит большой парусник, возле него качаются шлюпки.

Даже сюда, на берег, доносятся короткие, резкие, словно собачий лай, команды. На сигнальной мачте трепещут разноцветные флажки; не успеют их спустить, как опять ползет вверх целая вереница новых. По палубе снуют маленькие синие фигурки в белых бескозырках. Пахнет дегтем.

Внезапно грузовичок останавливается, и парень чуть не вылетает из кузова. Но вот он уже снова на ногах, спрыгивает вниз, стаскивает чемоданы. Он кивает водителю.

- Спасибо!.. До свиданья! - и волочит свою ношу к причалу.

- Эй... С тебя марка! - смеясь, кричит ему вслед водитель.

Паренек испуганно останавливается и бежит обратно.

- Простите, пожалуйста! - Он красен от смущения.

Порывшись в кармане брюк, паренек достает деньги и протягивает двадцатимарковую бумажку.

- Мельче нет у тебя?

Парень качает головой:

- У меня только эта. - Кошелек его набухает от полученной сдачи. - До свиданья! - говорит он еще раз.

Водитель протягивает ему свою большую, крепкую руку:

- Счастливого плавания!

Паренек только весело кивает в ответ - он вдруг забыл все слова. Большая крепкая рука сжала маленькую, как железное кольцо. У паренька от боли перекашивается лицо.

Но старый моряк смеется, и парень тоже хохочет. Он поворачивается и спешит к своим чемоданам. Сбегая по откосу к лодочной пристани, он оглядывается. Краснолицый человек, широко расставив ноги, попыхивает трубочкой и кричит ему вслед:

- Не так шибко! Гляди, нырнешь!

На пристани, закрывая спиной окно, сидит толстый дядька с опухшим лицом и редкими светлыми волосами.

На столе перед ним толстая книга.

- Эй, дружок, покажи сперва бумаги! - раздается над ухом у паренька, спешащего прямо к причалу.

Сбитый с толку, паренек останавливается. Он не знает, можно ли довериться дружеским ноткам в голосе. Он ставит на пол чемодан, достает из бокового кармана куртки новый, блестящий бумажник и протягивает толстяку удостоверение, присланное несколько дней назад командованием учебного корабля. 0н стоит и ждет.

- Бумажка останется у меня. На борту явишься к капитану. Понял? - произносит наконец дядька и, противно ухмыльнувшись, записывает в толстую книгу: "Руди Роттер, 15 лет".

2

Высоко над водой поднимается черный борт старого деревянного судна. Три голых мачты словно подпирают небо.

Реи сбиты, и весь парусник какой-то искалеченный. Стальные тросы навсегда притянули его нос и корму к берегу, к мощным чугунным тумбам.

По трапу сбегает юнга в синей робе и белой бескозырке. Он машет рукой.

- Ты что, спятил? Два чемодана притащил! - Он берет у Руди чемодан поменьше и шагает по длинному трапу вверх. - В море никто с собой столько барахла не берет! На корабле для лишнего хлама места нет! Да откуда тебе знать? Ты ведь новенький!

Руди Роттер злится.

- А ты, видно, бывалый моряк?

- Мы уже четыре месяца на борту, свое отбарабанили. Юнга останавливается и, когда Руди нагоняет его, говорит: Через неделю нас уже на настоящее судно переводят... Не вешай нос! Тяжело только первые два месяца, потом пойдет... Но поначалу... Тут не сюсюкают! Разговор короткий, мужской!

Руди молчит.

- Не один отсюда домой, к маме, сбежал.

Руди окидывает юнгу оценивающим взглядом:

- Ты думаешь, я из таких?

- С чего ты взял? - сбавляет юнга тон. Он на полголовы ниже Руди. - Сам теперь все уви...

- Прекратить болтовню! Эй вы, мешки с трухой! Живо на борт! Шевелись!

Руди и юнга вздрагивают и подхватывают чемоданы.

Юнга шепчет Руди:

- Вот видишь! Это боцман Глотка.

На палубе вокруг боцмана с густыми сросшимися черными бровями стоят юнги - человек двадцать. Боцман грызет ногти. Грудь у него голая, загорелая. Он не удостаивает Руди Роттера даже взглядом, когда тот наконец перелезает через высокий фальшборт на палубу. Перед юнгами разложены блоки. В них между железными колесиками пропущены канаты. Один юнга волочит блок по палубе.

- Эй ты, баран неотесанный! Только попробуй, насвинячь на палубе! - орет боцман.

Юнга пригибается, косясь через плечо на боцмана.

А Руди так и стоит между своими чемоданами. Юнга, встречавший его, остался на верхней площадке трапа, и Руди растерялся. Где тут искать капитана? Руди принимается вытирать рукавом чемодан, хотя на нем нет пыли. Потом смотрит на черноволосого боцмана. Тот стоит, засунув руки в карманы. Глаз его совсем не видно, такие у него густые брови, но, кажется, он все время наблюдает за Руди. Вот он схватил юнгу за рукав и указал ему на новичка. Юнга подходит к Руди.

- Пошли! Тебе надо явиться...

Руди потянулся к чемодану и услышал голос боцмана:

- Оставь здесь! Да куртку почисть!

Руди кивает и чистит ладонью рукав.

- Щетку бы! - запинаясь произносит он и не договаривает, увидев глаза боцмана.

- Щетку? Слюнтяй! А ну, брысь отсюда! Да живо! Приказы у нас исполняются бегом!

Руди быстро щелкает каблуками, вытянув руки по швам.

- Так точно! - рявкает он.

- Запомни: капитан любит хорошую выправку!

Руди шагает за юнгой к корме.

- Болваны паршивые, скоты!.. - слышит он за спиной голос боцмана.

- Недаром вы его Глоткой прозвали.

Юнга оборачивается.

- Он только кричать горазд. Ты бы вот на Медузу посмотрел!

Руди вздыхает.

Вниз по трапу, вверх по трапу, по длинным узким коридорам, от которых куда-то в сторону отходят другие коридоры, ведет путь к капитану-воспитателю. На одной из дверей дощечка с надписью: "Альфред Вельксанде, капитан".

В каюте темно. Под открытым иллюминатором спиной к Руди сидит человек в белой рубашке и синих брюках. Через спинку стула перекинута тужурка с четырьмя золотыми полосками на рукавах.

- Новенький, господин капитан! - докладывает юнга, вытягиваясь по стойке "смирно".

Человек под иллюминатором с шумом отодвигает стул и громко произносит:

- Хайль Гитлер! - В голосе капитана звучит упрек.

- Хайль Гитлер! - кричат ребята и щелкают каблуками.

Лоб капитана лоснится от пота. Он толст, и Руди замечает, что верхняя пуговица брюк расстегнута. Живот так и выпирает. Капитан лениво застегивает пуговицу. Потом большими пальцами поправляет подтяжки.

"Подтяжки!" - удивляется Руди. Он презирает подтяжки не менее, чем зонтик или кальсоны.

Толстый капитан надевает тужурку. Пуговицы тянут, от них расходятся складки. Но вот капитан выпрямляется и вырастает прямо на глазах.

Руди замер, теперь он смотрит на капитана с благоговением. В мундире тот словно преобразился. Лицо стало энергичным, маленькие глаза строго ощупывают Руди с головы до ног. Наконец капитан решает:

- Жидковат и бледен!

Руди заливается краской. Он не знает, что ему говорить, и кажется себе совсем маленьким.

Капитан улыбается.

- Испугался? Поживем - наживем! Главное - это рвение в службе и порядочный образ мыслей, - говорит он и снова садится за стол. Затем начинает записывать: имя, фамилия, дата и место рождения, специальность отца...

- Слесарь, - отвечает Руди.

- Так, так, - произносит капитан и вручает Руди записку. - Отдашь вахтенному. Боцману Иогансену.

Руди снова вытягивается и кричит:

- Хайль Гитлер!

Капитан лениво приподнимает руку.

Снова Руди шагает по длинным коридорам мимо многочисленных дверей. Вверх по трапу - вниз по трапу...

"Никогда я не научусь находить здесь дорогу!" - думает он, спеша за юнгой.

Перед узкой дверцей стоит другой юнга и надраивает шерстяной тряпкой медную ручку.

- Боцман Иогансен у себя? - спрашивает провожатый Руди.

- Погоди минутку, - и юнга сам стучит в дверь, - а то еще замажешь ручку! - Он берется тряпкой за ручку, открывает дверь и впускает Руди с провожатым.

Руди снова щелкает каблуками и выбрасывает правую руку вверх.

Боцман не отвечает на приветствие, а подняв голову, долго смотрит на Руди. Потом берет из рук у него записку.

У боцмана Иогансена усталый вид. Лицо желто-коричневое, словно дубленое, на лбу и у рта залегли глубокие морщины. Лет ему около сорока.

Но вот он поднимает глаза, и паренек перед ним превращается в маленького мальчика. Боцман начинает расспрашивать. Кратко, по-военному звучат ответы Руди. Боцман заполняет длинную анкету.

- В гитлерюгенд? *

- С 20 апреля. До этого - в юнгфольке **.

Боцман кивает.

- Точно: с какого по какое?

- Три года. Принят 28 октября 1934 года, в день моего рождения - мне тогда 13 лет исполнилось, - гордо отчеканивает Руди.

Боцман несколько мгновений молча смотрит на него, затем продолжает записывать.

- Звание?

- Юнгеншафтсфюрер ***.

Постепенно вопросы подходят к концу. Уж очень большая анкета. Боцман повернул лист.

- Отец - член национал-социалистической партии?

Руди колеблется, потом тихо отвечает:

- Нет... Но он всегда говорит...

- Что он всегда говорит? - Боцман даже приподнимается.

- Говорит... что все собирается вступить.

- Так он и говорит?

Руди краснеет и только кивает в ответ.

Боцман улыбается и как бы молодеет от этого. Вписывая в графу "нет", он так нажимает на перо, что на белой бумаге показывается клякса.

Наконец анкета заполнена. Руди подписывается. Боцман встает. Только теперь Руди заметил, какой он высокий.

- Вахтенный! - кричит боцман в коридор; тут же к нему подлетает юнга, драивший ручки. - Покажи новичку

* Гитлеровская молодежная организация.

** Гитлеровская детская организация.

*** Старший группы из 6 - 10 мальчиков в юнгфольке.

койку и шкаф. Потом сходи в буфетную и принеси ему кружку, ложку и вилку. Пусть устраивается.

Юнга спускается по широкому трапу на жилую палубу, в курсантский кубрик. За ним шагает Руди. Через большие потолочные иллюминаторы сюда проникают солнечные лучи.

Здесь три длинных ряда коек - до сих пор Руди называл такие вещи кроватями. Они стоят парами в два этажа.

Все аккуратно застелены. "Никогда мне так не постелить!" - тяжело вздыхает Руди.

Юнга принимается стелить койку, и Руди неловко пробует помочь.

- Лучше хорошенько погляди, как я это делаю. А уж потом и сам справишься, - советует юнга и натягивает пододеяльник на одеяло.

Руди следит за каждым движением.

А юнга уже заправил одеяло и считает голубые клеточки пододеяльника.

- Сто двадцать восемь квадратов должны быть видны, а остальные положено заправлять под тюфяк.

- А если их будет больше или меньше?

Юнга смотрит на Руди.

- Тут тебя научат считать! Скоро сам все узнаешь. Так вот, гляди, считай точно! - говорит он и оставляет Руди одного.

Руди Роттер медленно и обстоятельно принимается распаковывать чемоданы.

- С ума сойти! Сто двадцать восемь клеточек! Да кто это будет проверять, сто двадцать восемь или сто двадцать шесть? - Он подходит к одной из коек, долго считает и признает: - А ведь точно!

Руди опускается на корточки у чемодана и вспоминает: "Жидковат и бледен!" Да лучше уж быть бледным, чем ходить с таким брюхом да еще в подтяжках!

- Ты что, дружок, бай-бай захотел?

Руди испуганно оборачивается.

- Я новенький... чемоданы... - Он узнает дядьку из домика на пристани.

- Скажи, пожалуйста, "новенький"! Вообразил, что я не вижу? Барахло распакуешь после отбоя. Понял? А теперь катись в канатную!

- Высокий боцман сказал...

- А я сказал... - Дядька наступает на Руди и тихо рычит: - А я сказал: марш в канатную!

Руди не шевелится.

Дядька вдруг гаркает:

- Не понял?

Руди вздрагивает. Быстро захлопнув чемодан, он вскакивает и опрометью бросается на верхнюю палубу. Дядька все же успевает дать ему здоровенного пинка ногой.

- Хэ-хэ-хэ! - смеется он Руди вслед.

Руди злится. Ему так и хочется крикнуть: "Да я же еще не зачислен! Только с завтрашнего дня!"

Выскочив на палубу, он чуть не падает: ему под ноги подвернулся толстенный канат.

- Идиот! Проваливай отсюда!

И снова на него налетает какой-то взбесившийся дядька. У Руди слезы готовы брызнуть из глаз.

- Выскочил на палубу точно полоумный! А ну, пулей вниз! - У этого дядьки густые сросшиеся брови.

Сделав несколько нерешительных шагов, Руди останавливается. Кто-то идет по трапу. "Вот черт, опять, наверное, этот, со сладким голосом!" - решает он, оглядывается в поисках выхода и, увидев маленькую дверцу с надписью "ОО", сначала медленно, затем во весь дух бежит и молниеносно исчезает за дверцей каморки. Спасшись, он глубоко вздыхает. В нос ударяет острый запах карболки.

Руди садится на выскобленную добела крышку и долго смотрит перед собой. Достает платок, вытирает глаза, но ничто не помогает. Он вдруг снова стал маленьким мальчиком, которому так хочется, чтобы его приласкала, утешила мама.

- ...Паршивец! И ты еще в моряки лезешь? - раздается вдруг на палубе совсем рядом чья-то ругань.

Руди вздрагивает. Ему кажется, что ругают его, и хотя снаружи доносится лишь грохот тяжелой цепи, Руди слышится злорадствующий голос боцмана: "А! Путешественник! Уже причалил после кругосветного плавания? И где? В каком укромном местечке! Ты же хотел стать моряком?.. Хэ-хэ-хэ!"

Руди берет платок, слюнявит его и трет лицо так, что оно начинает гореть. Несколько секунд он рассматривает темные пятна на платке, потом сует его снова в карман, встает, отряхивает рукой пыль и выходит на палубу.

3

В канатной душно и жарко. С длинной балки под потолком свешиваются концы. Добрых два десятка юнг учатся здесь завязывать свои первые морские узлы. Большинство одеты еще в те костюмы, в которых приехали из дому, - почти на всех короткие штаны. И, пока они старательно связывают и развязывают канаты, между ними с важным видом прохаживается корабельный юнга в синей спецовке -" он проверяет работу "новеньких". Это один из тех, кто через несколько дней уже спишется с "Пассата".

Чувствует он себя заправским моряком.

- Не руки - крюки у тебя! - обращается он к долговязому, с прыщавым лицом, Францу Нагелю. - Это бабий узел, а не рифовый!

Франц смотрит на свои руки-крюки, подтягивает спустившиеся штаны-гольф, следит за работой ловких пальцев юнги в спецовке.

Рядом стоит коротышка Карл Штассен. У него темные курчавые волосы, и все его зовут "Куделек". Как только юнга отходит на несколько шагов, Куделек спрашивает Франца:

- А дальше-то что было? Старик застукал тебя?

Франц отвечает не сразу: он занят - выдавливает угорь за ухом.

- Ну да! Застукал!.. Мы еще немного постояли за дверью, пока он со своей старухой не ушел в кино, а потом и прошмыгнули. Там еще пироги на столе были. Я знаешь как заправился - чуть пузо не лопнуло. Что, не веришь? - И семнадцатилетний Франц меряет Куделька, которому едва исполнилось четырнадцать, снисходительным взглядом. - У меня и карточки ее есть. Да какие! Сам снимал, сам проявлял и печатал. Фотография моя страсть!

- Все сюда! - раздается вдруг голос юнги в синей спецовке. - Самый главный узел - топовый!

Осторожно открывается дверь, и входит Руди. Один из пареньков замечает его и дает своему соседу пинка в бок.

Понемногу все оборачиваются к двери. Разговоры стихают до шепота.

Руди смущенно улыбается и все еще никак не может расстаться с ручкой двери.

- Здрасте! - произносит он наконец, но от дверей не отходит.

Ребята что-то бормочут в ответ. А юнга в спецовке громко говорит:

- Ты чего стоишь, будто в штаны наделал?

Ребята смеются. Руди, продолжая улыбаться, медленно подходит к ним и оглядывается, ища свободный конец.

- Вот, держи мой! - говорит Франц.

Руди протягивает ему руку.

- Руди меня зовут.

- Здорово! У нас еще нет ни одного Руди. - И Франц оборачивается к юнге в спецовке. - Мне нужно выйти...

- Только не пропадай там: нам еще три новых узла надо выучить.

Франц уходит.

Руди становится рядом с Кудельком и берет конец в руки. Ему кажется, что он физически ощущает обращенные на него взгляды, и все это только от чувства неловкости, от которого начинают бегать мурашки по спине. Пальцы его торопливо завязывают узлы, а глаза тем временем потихоньку косятся на туго натянутый конец соседа. Куделек тоже завязывает узел. У него маленькие, коричневые от загара руки. Под ногтями - траурные полоски.

- Живо, живо! - покрикивает юнга.

Руди облегченно вздыхает, заметив, что ребята кругом снова громко затараторили, вскоре стало так же шумно, как до его прихода. Медленно, очень медленно он осваивается. Еще дома он учился вязать морские узлы и ничего не забыл. Плоский, например, над которым все ребята сейчас мучатся, он завязывает с закрытыми глазами. Руди так и кажется, что он слышит, как отец ворчит: "Пальцы сами должны видеть конец! Глаза на море для другого нужны. Нас на паруснике мокрыми канатами стегали, когда мы что-нибудь не так делали. После четвертого удара кожа лопалась!"

Когда отец рассказывал про жизнь на море, он всегда глядел в окно вдаль, может быть, на темные облака в небе или на Эльбу, протекавшую поблизости от маленького домика и мчавшую свои воды на север - к далеким морям и океанам. И глаза у отца при этом делались большие-большие! Руди уж знал: надо сидеть тихо и ждать до тех пор, пока отец не вздохнет глубоко. Вот тогда можно попросить его: "Расскажи, пап, что у вас там в Калькутте было!" или: "А тебе не страшно было в Бискайском, когда..." И отец принимался рассказывать. Громкий ворчливый голос его делался тихим, совсем другим, чем обычно, мягким и задушевным. Так они сидели допоздна, пока мать не приходила домой от господ со стирки: "Опять ты мальчонке голову морочишь! Знаешь ведь, что дома помощник нужен. Сам ведь зарабатываешь раз-два да обчелся, и болезнь тебя ломает..." Иной раз, когда она поутру будила Руди, глаза у нее были красные...

- Не получается - спроси! - раздается за спиной Руди голос юнги.

Парень вздрагивает от неожиданности и только теперь снова слышит шумные голоса ребят.

- Получается! - говорит он и быстро вяжет плоский узел. - Так?

- Ты что... учился? - спрашивает Куделек.

Руди гордо отвечает:

- Мой отец плавал...

- Ты здесь вставай, рядом со мной! - предлагает Куделек и протягивает руку. - Долговязый до перерыва не покажется. Я знаю... Я со вчерашнего дня с ним рядом.

Не прошло и нескольких минут, как они разговорились.

Руди уже преодолел свою неловкость и чувствует, что ребята приняли его в свой круг. Только иногда кто-нибудь взглянет на него, и Руди слышит, как они после этого начинают шептаться. Он знает - это они оценивают его. Но он не одинок: он ведь уже знаком с Кудельком.

- Ты откуда родом-то? - спрашивает парень с певучим, мягким голосом, просовывая под балку, на которой закреплены концы, круглую детскую голову.

- Из Мейсена.

- А я из Ризы! - обрадовавшись, говорит паренек, и розовое его личико так и сияет. - Значит, мы из одних мест, почти соседи. Меня зовут Гейнц Шене, но здесь меня кличут "Сосунком".

Раздаются смешки. Руди застенчиво улыбается и протягивает Гейнцу руку. Тот рад.

- Они тут дразнят меня всегда. Ну, а теперь я не один ты ведь земляк мой!

Руди снова заговаривает с Кудельком. Гейнц немного обиженно возвращается на свое место и достает из кармана кусок булки. Когда он жует, лицо его кажется еще круглей.

- А почему твой отец против-то был? - спрашивает Руди своего нового друга - Куделька.

- Против морского дела он ничего не имел. Но вот, что я хочу в моряки, - этого он никак понять не мог. Магазин у нас свой - в этом вся и загвоздка.

Немного погодя он добавляет:

- Но мне неохота было. Всю-то жизнь за прилавком стоять и всегда быть вежливым: "Пожалуйста, мадам! Конечно, конечно... мы можем обменять товар... Этот гарнитур мы особенно рекомендуем! Прошу убедиться - двойная вставка..." Три месяца я терпел, а потом плюнул. Отец меня сам выгнал. По-настоящему, взял и выгнал! Понимаешь?

- И отодрал, да?

- Нет, выгнал из дому, лишил наследства. Магазин теперь достанется нашей Лютте. Правда, ей только одиннадцать лет, но, когда она подрастет, уже наверняка лучше будет разбираться в дамских гарнитурах, чем я.

- И он отпустил тебя в моряки, да?

- Сказал: сам выбирай, либо останешься здесь и будешь учиться на приказчика, тогда тебе в свое время и магазин достанется, или иди в моряки - тогда я тебе и подписку дам, но кроме нее - ничего.

- И ты согласился? - шепчет Руди.

- А как же я иначе сюда бы попал? Без подписки родителей не принимают.

Руди смотрит на своего друга с изумлением. Потом отворачивается, завязывает плоский узел и думает про себя: "Во как, у них свой настоящий магазин! А он все равно сюда приехал. Здорово!" Он восхищен Кудельком.

- Значит, тебе потом так ничего и не достанется от родителей?

Куделек удивленно смотрит на него.

- Ты моего отца не знаешь. Упрямая у него башка.

- Ну, у тебя тоже.

Репродуктор в углу начинает гудеть, щелкает, верещит, и вдруг раздается свисток и сиплая команда: "Убрать рабочее место!"

Все сразу бросают концы.

- Живо! Подобрать мусор под ногами! - Юнга в синей спецовке указывает на пол. - После сигнала можете отправляться в кубрик! - говорит он и уходит.

Сосунок ползает по полу и сдувает мусор, приговаривая:

- Грязь должна всюду поровну лежать!

В дверях показывается Франц.

- Как раз вовремя пришел! - говорит он, засунув руки в карманы, и подходит к Кудельку. - Вы что, собираетесь тут сигнала дожидаться?

- Не знаю я, как остальные, - отвечает Куделек.

- Трусишь, вот и все! - презрительно бросает Франц. Подумаешь, через две-три минуты все равно дадут сигнал.

- Эх, была не была! - слышится во многих углах, и ребята плетутся к дверям.

Пройдя длинный коридор и поднявшись на палубу, Франц останавливается и поднимает руку:

- Полундра! Справа по носу Медуза!

Кое-кто собрался было юркнуть обратно, но толстый боцман с жидкими рыжими волосами уже заметил ватагу.

Медленно, словно крадучись, он подходит и настороженно спрашивает:

- Откуда изволят пожаловать господа? - Он стоит, скрестив толстые руки на разрисованной татуировкой груди.

- Мы... мы думали... - бормочет кто-то из ребят.

- На нижнюю палубу! Марш-марш!

Руди так и вздрагивает. Лицо боцмана исказилось, он стал похож на какое-то чудовище.

Ребята несутся во весь дух. Задыхаясь, Руди спрашивает своего друга:

- Что случилось?

- Не понимаешь?

- Ни бум-бум!

- Внимание! - слышится тявкающий голос боцмана.

Вся ватага оборачивается. Ребята, встав по стойке "смирно", вытягивают руки по швам.

- Господа изволили запамятовать, что никто не смеет покинуть до сигнала рабочее место. А чтобы память у вас стала покрепче, придется вам кое-что запомнить, хорошенько запомнить.

Ребята замерли.

- На нижнюю палубу бе-е-е-гом!

Гремя башмаками, вся ватага мчится по трапу.

- Вот ведь собака какая! - задыхаясь шепчет Руди.

Боцман подгоняет отстающих пинками.

- Что я такое сделал? - возмущается Гейнц Шене.

- Хэ-хэ! За то и бью, что ты ничего не делаешь...

На темной нижней палубе ребята выстраиваются.

- Ша-а-гом марш! - командует боцман.

Ребята топают по деревянному настилу так, что только грохот раздается.

- Ко-о-о-лени сгибай!

Ребята шагают на согнутых коленях.

Боцман стоит рядом с трапом и ухмыляется. В зубах его зияет черная дыра.

- Господа, прошу запевать!

Один из юнг падает. Остальные смеются. Кто-то затягивает, и все подхватывают:

Марш вперед, не зная страха.

Ждет по-о-о-беда впереди!

Понемногу с лиц исчезает упрямое выражение. Начинают болеть ноги. Еще никто не заставлял их маршировать с согнутыми коленями. Колонна растягивается. Каждый раз, проходя мимо трапа, Руди смотрит на боцмана. Он стоит, скрестив руки на груди, и ухмыляется.

- Так! Приставить ногу! На сегодня хватит! Я вас научу еще! Хэ-хэ! Научу!.. Становись!

Ребята становятся в шеренгу.

- На верхнюю палубу - шагом марш!

Ноги ноют, но, собрав последние силенки, все бросаются вверх по трапу.

Насвистывая себе под нос какую-то песенку, боцман шагает следом.

4

Корабли бороздят море уже много тысяч лет. А оно все такое же безбрежное и бездонное, как в давние времена, и все так же веют над ним ветры. Они вздымают к небу целые горы воды, срывают с гребней брызжущую пену и швыряют ее снова к подножию волн. Прибой грохочет у прибрежных скал, грызет и пожирает берега. Но человек смел, и корабли его поныне рассекают морские волны, и теперь, как и встарь, в штормовые ночи не спят на берегу бледные испуганные жены.

Не те уже стали корабли - теперь это стальные великаны с мощными гребными винтами, но море все так же дико и непокорно: за тысячи лет его так и не удалось обуздать. И поэтому моряку надо быть сильным, крепким, смелым, ему надо хорошо знать свое дело.

До сих пор по морям плавают и другие корабли, с большими белыми парусами, и нет такого моряка, сердце которого оставалось бы спокойным при встрече с красавцем парусником. Плавание на этих гордых парусниках - высшая школа морского дела. На них будущие корабельные офицеры обучаются навигации, здесь их учат водить корабли по морям, здесь их учат приказывать. Поэтому так дорого стоит учение в таких школах, и матросам остается лишь провожать завистливыми взглядами сверкающие на солнце паруса.

В тихих затонах иной раз можно увидеть и другой корабль - старый и трухлявый. Бури, штили и годы превратили его в калеку. Светлые паруса давно проданы с торгов, как ненужные тряпки. К небу тянутся оголенные мачты, черные борта обросли под водой толстой коростой ракушек.

Мощные канаты притянули старый корабль к берегу. Это начальные школы морского дела. Тут учат повиноваться. И плата за учение невелика.

На носу одного из таких кораблей белеют буквы "Пассат". Глядя на эту старую развалину, не поверишь, что и ее воющие штормовые ветры мчали некогда по морям, что этот старый форштевень разрезал во время бно грохочущие волны. И пусть с утра до ночи на ней раздаются командные свистки, поднимаются на мачте разноцветные вымпелы, пусть бегает и взбирается на реи сотня юнг, - сам корабль мертв.

И все-таки ребята счастливы. Под ногами палуба, в воздухе - дыхание гавани, дыхание моря. Где-то совсем рядом белые паруса, штормы, приключения. А у этих юношей особая жажда всего неведомого.

Первые книги, которые им довелось прочитать, первые увиденные ими фильмы были полны выстрелов, разрывов гранат, грохота войны. С ранних лет они шагали за развевающимися знаменами, распевая дикие песни. Они росли под гром фанфар и солдатских оркестров, под топот подкованных сапог и барабанный бой. И в ребячьих сердцах зрела тоска по иной жизни. Они рвались в другой мир, в мир приключений.

Но в школах и на строевых занятиях юнгфолька их давно и накрепко выучили повиноваться. И все мечты о белокрылых парусниках так и останутся мечтами.

Их корабль черен и стар. И над дверью, ведущей к жилой палубе, начертано угловатыми готическими буквами:

ПОВИНОВЕНИЕ - ОСНОВА ДИСЦИПЛИНЫ

С удивлением знакомится Руди с новым для него миром. Все здесь странно: крики боцманов, резкие свистки, вечная спешка. И ребята здесь все чужие, кроме, пожалуй, Куделька. Первый день на корабле Руди делает только то, что делают другие. Он думает: "Они все лучше меня знают, как поступать. Я один такой неловкий".

Накануне вечером он долго не мог заснуть. Куделек тоже все ворочался с боку на бок. А один раз он даже подошел к койке Руди и спросил:

- Спишь?

- Нет... Не хочется.

- Мне тоже, - сказал Куделек и долго молчал, опершись локтями о край койки.

Потом он вдруг выпалил:

- Эх, была бы наша Лютта здесь! С ней в темноте так здорово всякие истории рассказывать! - Голос его звучал совсем мягко.

- Моя сестра уже совсем большая, - сказал Руди.Скоро замуж выйдет. - Повернувшись на другой бок, он добавил: Посмотрим, что-то завтра будет!

Всю ночь он слушал, как отбивали склянки.

Сирена завыла в шесть утра. Звук ее так громок, резок и противен, что юнги соскакивают с коек точно ошпаренные. Следом за другими Руди бежит к умывальнику.

Посреди маленького узкого помещения стоит длинное узкое корыто. Шестеро ребят не отходят от ручного насоса - воду для мытья качают из реки, из Везера. Вода солоноватая, и мыло почти не мылится.

В дверях показывается длинный боцман Иогансен. Первым под руку ему попадает Франц. Боцман стаскивает с парня через голову рубашку, приговаривая:

- Мыться надо лучше - вот и не будет у тебя угрей. Вся спина запаршивела.

Франц краснеет и принимается за мытье, но, как только боцман проходит дальше, ворчит:

- Я прыщи свои знаю - они от мытья не проходят, - ухмыляясь, он первым исчезает в спальной.

- Ну и трепач! - говорит Куделек Руди.

Раздается команда "драить палубу". Тот же насос снова идет в ход. Руди, вооружившись шваброй, шагает в первой шеренге уборщиков. Он тщательно следит за тем, чтобы не отстать от товарищей, и отчаянно скребет совершенно чистую палубу.

По доскам тянутся три белые полосы - это следы чистки зубов. В три шеренги стояли здесь ребята. Сплевывать белую пену разрешалось только себе под ноги. Темно-синие брюки Руди - подарок ко дню конфирмации - намокли до пояса. Юнгам с деревянными ведрами доставляет огромное удовольствие окатить водой весь ряд драильщиков. То и дело они кричат: "Полундра!" Руди злится и решает взять на следующий день не швабру, а ведро.

Точно в восемь - поверка. По стойке "смирно" ребята выстроились на еще не просохшей верхней палубе. Боцманы тоже здесь. Капитан-воспитатель Вельксанде произносит речь. Руди почти такой же высокой, как Франц, и стоит на правом фланге. Он уставился на капитана, боясь пропустить хоть слово.

- ...Народ мореходов... на нас возложена огромная ответственность... Служба моряка - самая почетная служба. Когда вы покинете гавань... - рявкает капитан с мостика. Он одет во все белое. Фуражка кругла как тарелка. Китель туго обтягивает брюшко. - Мы из вас сделаем крепких парней... Ваши предки викинги открыли Америку!

Руди смотрит капитану прямо в рот, а он, словно черная дыра на красном обрюзгшем лице. Крышка дыры то захлопывается, то снова открывается. Под конец Руди видит только эту дыру, очертания которой все время изменяются.

Руди не может сдержаться и начинает хихикать, когда из дыры вырываются слова о викингах. "Викинг в подтяжках и с брюшком", - думает он.

Но вот перед шеренгами появляются боцманы. У них в руках списки.

Куделек, который тоже стоит в первой шеренге, но левее, так как он меньше ростом, оборачивается к своему другу, указывает пальцем на него, потом на себя и кивает в сторону боцмана. Руди пожимает плечами - он ведь не знает, удастся ли ему попасть с Куделькой в одну группу,

Ребята рассматривают боцманов: длинного Иогансена, толстого, немного сгорбленного Медузу с жидкими волосами и рядом с ним - Глотку с черными густыми бровями.

Глотка стоит и грызет ногти.

- Что ж, господа, - говорит Медуза, - начнем, пожалуй!

По алфавиту выкрикивают фамилии. Около 30 ребят составляют одну группу. Руди и Куделек попадают в последнюю. Гейц Шене, Сосунок и Эрвин Шульце с выступающими зубами, - тоже в последней группе, и руководит ими боцман Глотка.

- А Франц? - спрашивает Руди.

Куделек показывает на группу, перед которой стоит Медуза.

- Тебе нравится Франц? - спрашивает он.

- Не знаю я... он какой-то... - отвечает Руди краснея.

- Задавала он. - Больше Куделек ничего не говорит.

Глотка, широко расставив ноги, стоит перед воспитанниками. Некоторое время боцман продолжает грызть ногти, но вдруг, как бы испугавшись, отдергивает пальцы и складывает руки на животе. Однако и теперь он не знает, что делать с ними. В конце концов боцман опускает руки и прячет их за спину. Ему явно не по себе - нужно рассказать ребятам о жизни на корабле, о значении чувства товарищества и многом другом. Но Глотка не мастер произносить речи.

Ребята не многое понимают в словах боцмана, но на всякий случай притихли, будто почувствовав, как туго приходится воспитателю. Тот делает мрачное лицо - брови образуют одну прямую жирную черту над глазами - и продолжает так, будто бранит кого-то. Под конец он и впрямь разражается бранью:

- А кто не будет повиноваться, того... в порошок сотру! Поняли?

- Так точно! - хором орут ребята.

- За мной! - гаркает боцман и шагает к помещению, где будут происходить занятия.

Ребятам приходится отступать до самого фальшборта.

Боцман Медуза расхаживает крупными шагами перед фронтом своей группы. Его ребята разуваются: он осматривает их, стараясь обнаружить грязные ноги и рваные носки. Руди машет рукой Францу, который занят тем, что вытирает носком грязь между пальцами. Франц ухмыляется.

Щербатый боцман подступает к одному из юнг своей группы и трясет его за руку. У парня как-то странно перекашивается лицо, будто у него дух захватило.

Руди не может дальше идти - Медуза загородил ему дорогу: он что-то записывает в толстый блокнот. Ребята напирают сзади на Руди.

Медуза оборачивается - что-то вроде улыбки появляется на его лице, и он отходит в сторону. Руди делается жутко от этой улыбки. Ни за что он не хотел бы попасть в группу Медузы.

Перед классным помещением уже собралась группа боцмана Иогансена. Ребята стоят полукругом около своего воспитателя. У него очень низкий голос.

Как только боцман Глотка открывает дверь, ребята ватагой врываются в класс. Они чуть не дерутся из-за мест.

Кудельку удается одним из первых завоевать выскобленную добела деревянную скамью, и он нетерпеливо машет Руди.

- Сюда, сюда! - кричит он.

Но тут окрик боцмана прекращает всякую возню. При одном звуке этого голоса ребята пригибаются.

- Может быть, господа имеют желание заняться немного гимнастикой ?

"Господа" не имеют такого желания. Они сидят на скамьях молча и на всякий случай вытянувшись.

Боцман подходит к большому шкафу в стене и достает оттуда черный ящик.

Руди оглядывается. На стенах классной и дверцах шкафов рядом с огромной доской, на которой прикреплены самые хитроумные узлы, какие себе только можно представить, висят карты и таблицы.

Руди всегда гордился тем, что его отцу, когда собирались знакомые моряки, удавалось завязать наибольшее число самых невероятных узлов. Отец умел даже плести циновки, но то, что висит здесь, на этой доске, превосходит все до сих пор виденное.

Глотка открывает ящик и ставит на стол компас.

- Компас служит для ориентировки в открытом море, - начинает он занятие.

Все замечают, что голос боцмана вдруг изменился: чувствуется, что он знает весь урок наизусть.

Ребята слушают затаив дыхание. Руди некоторое время даже не думает ни о чем постороннем. Но понемногу его внимание снова привлекают большие таблицы со странными цветными знаками на них, с чертежами якорей, цепей, шлюпок и многое другое, чего он никогда не видел. Кусок каната, подвешенный в стеклянном ящичке, просто завораживает его. "Манила" - написано жирным шрифтом на дощечке сверху.

Руди не может справиться со своими беспокойными мыслями. Они унеслись через моря и океаны в Южно-Китайское море, к большому острову Лусон.

Руди видит корабль, несущийся под полными парусами, раздуваемыми попутным юго-западным муссоном. Сгущаются темные тучи - предвестник приближающегося тайфуна, и Руди чувствует, как корабль стонет и вздрагивает под ногами. Громадные волны перекатываются через палубу. Но на корабле сильный и смелый штурман. Его имя Руди Роттер, и матросы любят и уважают его - в самом трудном положении Руди найдет выход. Нелегко сейчас стоять за штурвалом. Матросы не в силах управлять им, и Руди сам встает за руль. Налетает новый шквал. Руди хочется крикнуть: "Держитесь крепче!" Но шквальный ветер уже подхватил грот...

Нет, нет, это вовсе не шквальный ветер, это твердая рука боцмана схватила Руди за шиворот точно железными клещами. До настоящего Руди, а не того, что только что стоял за рулем, вдруг доносится гогот ребят, затем голос самого боцмана, настоящий, а не тот, что монотонно бубнил об этой черной штучке...

- Раскис, дубина?! Я тут объясняю про компас, а ты...

Руди проводит рукой по глазам и пытается вывернуться из клещей. Боцман отпускает его. Руди стыдно - он покашливает и краснеет до ушей. Затем пялит глаза на стол и на белую розу ветров, слегка покачивающуюся в прозрачной, как вода, жидкости.

Боцман спокойно продолжает урок, будто ничего и не произошло.

Руди внимательно слушает и даже не перешептывается с Куделькой. Когда Руди вызывают, чтобы он повторил урок, он отвечает так бойко, что боцман даже не ворчит. На завтра задают выучить наизусть все тридцать два румба розы ветров.

Почти без перерыва продолжаются занятия. Ребята слышат о вещах, о которых до сих пор не имели ни малейшего представления. Отбарабанив заученный урок, боцман садится на край стола и рассказывает. Тогда-то все оживает и делается интересным. Ребята задают вопрос за вопросом.

Боцман Глотка все повторяет: "Руками - не кради, а глаза пусть будут самыми ловкими воришками".

В маленьком помещении душно. Хотя иллюминаторы открыты, боцман то и дело отирает пот с лица. До обеденного перерыва еще час. Ребята проголодались, внимание их рассеивается. Но предстоит еще познакомиться со званиями и фамилиями лиц начальствующего состава судна, с вахтенным распорядком и перечнем всех дозволенных и запрещенных на борту поступков,

- Эй, ты! Ты - с лохматой башкой! Повтори, что я сказал!

Куделек встает.

- На борту немецкого учебного корабля "Пассат" строго запрещается курить. Нарушение влечет за собой исключение из списков личного состава. - Видно, что Куделек безмерно горд своим лихим ответом.

- Глядите у меня! - говорит боцман, обходя стол и приближаясь к скамьям. - Поймаю с сигаретой - убью! Поняли?

- Так точно! - в один голос орут ребята. Это "так точно" они уже раз пять разучивали и сейчас кричат улыбаясь.

Через открытые иллюминаторы сюда, в классную, порой доносится басок боцмана Иогансена, а то и дружный смех ребят его группы, которые возятся на палубе с огромной якорной цепью.

- Так, а теперь мы повторим фамилии начальствующего состава нашего учебного судна.

Головы почти одновременно опускаются, как будто все вдруг чтото уронили под парту. Руди мысленна повторяет фамилии боцманов. Он запомнил всех, но не смеет просить слова.

- Ответь ты! Тебя я имею в виду, толстоморденький!

Гейнц Шене встает. Он весь так и пылает от жары и волнения. Ясным звонким голосом он отчеканивает имена так, как учил боцман.

- Командир учебного корабля "Пассат" - капитан Вельксанде.

- Господин капитан, - поправляет недовольный боцман.

- Господин капитан Вельксанде. Первую группу ведет боцман Хеннигс. Вторую группу - господин боцман...тут он задумывается на минутку, - ...господин боцман Иогансен, а третью группу - боцман...

- Господин боцман! - рявкает вдруг Глотка.

Гейнц Шене вздрагивает. Глубокая морщина пересекает его лоб. Нервным движением он приглаживает свой ежик:

- ...Господин боцман... господин боцм-а-а-ан...

- Ну, как же меня-то зовут? - спрашивает его боцман, и голос его звучит совсем не громко, почти ласково - гнев его уже улетучился. Он говорит с Гейнцем точно отец родной.

А тот опустил голову и силится вспомнить. Вдруг складка со лба исчезает, круглая мордочка блестит будто само солнышко.

- Господин боцман Глотка! - торжествующе выкрикивает Сосунок.

На секунду воцаряется мертвая тишина. Ребята затаили дыхание. Первым не выдерживает Куделек и прыскает, остальные за ним.

- Лечь! - орет боцман Глотка. Это единственное, что приходит ему сейчас в голову. - Лечь! Встать!.. Лечь! Встать!.. Лечь!..

5

Почти по самой середине судна, от первой мачты - фока до главной-грота, прямо на палубе тянется низкий, но длинный - метров в пятьдесят - барак. В кровле его прорезаны большие окна. Это - кубрик. Других помещений для ребят на судне нет, и свободное от занятий время они проводят сидя на койках. Сейчас сюда доносится звон ложек и вилок.

Наконец в репродукторе скрипит голос Медузы, сегодня он вахтенный боцман:

- Выходи строиться!

Ребята соскакивают с коек, поправляют одеяла и бросаются наверх. Здесь они выстраиваются и предъявляют боцману ложки и вилки. С некоторых вилок Медуза ногтем указательного пальца соскабливает ржавчину или остатки еды. По его ухмыляющейся физиономии видно, какую великую радость доставляют ему подобные "находки".

И тут же следует неизбежное в таких случаях: "На бак шагоммарш!" Вилки от такой процедуры чище не делаются.

Но вот контроль окончен, и ребята гуськом бегут по длинному темному коридору в столовую. Это большое помещение, слабо освещенное несколькими бортовыми иллюминаторами и лампами на потолке. На длинных столах дымятся огромные миски, сверкают пустые тарелки.

- Опять капуста! - ноет кто-то.

Гейнц Шене вскрикивает от боли и трясет рукой, держа другую ковшиком у рта. Наконец ему все же удается проглотить щепотку капусты, которую он через спинку стула достал из миски и поспешно отправил в рот. Он пытается утихомирить боль, прикладывая к языку носовой платок.

За небольшой стол, стоящий несколько в стороне, никто пока не садится. Там сверкает белизной скатерть и дымятся два блюда с картофелем; рядом стоит тарелка с морковью и соусница.

Куделек подталкивает Руди. Другие ребята тоже начинают посматривать на столик.

- А у них-то еда получше! - возмущается толстоморденький Сосунок.

- И за едой тебе покоя не дают! - замечает Эрвин Шульц, юнга с крупными выступающими зубами.

Первым из боцманов входит Глотка. Он не спеша поудобнее устраивается на стуле, уголком носового платка протирает нож и вилку. Ребята не спускают глаз с дымящейся капусты.

- Трава да вода и для виду немного сала подброшено! вздыхает Куделек.

- Са-а-адись!

Ребята, словно сорвавшись с цепи, набрасываются на миски с капустой.

Последним за столик с белой скатертью садится Медуза.

Юнга в белой куртке ставит перед боцманами блюдо с жареным мясом. Миски на больших столах вновь пополняются капустой. Здесь ворчат по поводу такого меню, у которого, пожалуй, одно достоинство - еда горяча. Восемьдесят голодных желудков бурчат от нетерпения. Со всех концов слышно, как ребята дуют на капусту. Дежурные следят зачтем, чтобы миски с капустой были всегда полны.

О! На учебном судне кормят до отвала!

Ребята едят осторожно. Понемногу горы капусты на тарелках становятся ниже.

Руди смотрит на боцманов. Глотка курит. На блюде лежат два кусочка мяса. Медуза тоже кончил. Он вытирает рот носовым платком. Боцман Иогансен жует медленно и обстоятельно.

Руди возвращается к своей тарелке. Теперь капуста уже не так горяча. Наконец-то можно утолить голод. Никто уже больше не разговаривает, слышится лишь стук ложек.

Вдруг Медуза кричит:

- Шабаш!

Ребята удивленно поднимают головы. На тарелках еще горы капусты. Мало кто воспользовался добавкой.

- Встать, господа! - кричит Медуза.

Ребята недоуменно переглядываются. Кое-кто, колеблясь, встает.

- Шабаш! - повторяет Медуза. - В следующий раз будете поживей управляться. Я ведь уже успел поесть?

Ребята стоят возле своих стульев. Они все еще не решаются выходить.

- Как раз, когда капуста остыла и ее можно есть, - тихо произносит Руди. Остальные тоже ворчат.

Медуза, расставив ноги, стоит посреди кают-компании.

Он втянул голову в плечи, пригнулся и очень похож сейчас на разъяренного быка.

- Живо, живо! - приказывает он и улыбается, будто выгонять ребят из столовой доставляет ему несказанное удовольствие.

За боцманским столом теперь никого нет. Приглушенные голоса ребят жужжат в зале, как вспугнутый рой пчел.

Кое-кто, помешкав, уже успел выйти в коридор.

Руди до боли стискивает зубы. Ему хочется остановиться, побежать к столу и съесть все, что осталось. Он же голоден! "Надо во что бы то ни стало еще поесть!" - так и стучит у него в висках, но он ничего не говорит, ничего не делает. Мелкими шажками он плетется за ребятами, проходящими мимо столика, накрытого белой скатертью.

До этого дня Руди никогда не думал о том, правильный ли отдан приказ или неправильный. Он выполнял все приказы. "Так оно и положено! Приказ есть приказ".

В юнгфольке, правда, им никогда не отдавали серьезных, трудновыполнимых приказов. "На-лево!", "На-право!", "Шагом марш!" Ну уж на худой конец, самое страшное - это: "Ложись!" Он всегда делал, что ему приказывали, да ему и легко было, даже весело. Как и всем другим, ему приятно было шагать под звуки фанфар или бодрого оркестра. Трам-тара-рам-там-там! гремит большой ландскнехтский барабан. Он-то и подсказывал им, когда надо вышагивать левой. Все это было легко, но теперь?

Здесь? Кто-то приказал: "Встать!" - и они поднялись с мест, вовсе не желая этого. Восемьдесят здоровых, крепких ребят встали - ведь им было приказано. В животе бурчит.

Это бурчание отдает в голову и рождает в ней строптивые мысли. Наверное, и у других ребят так.

С жадностью поглядывают они на два куска жареного мяса, которые все еще лежат на боцманском столике. В нескольких метрах стоит Медуза - он, пожалуй, ничего не заметит! И вдруг - одного куска как не бывало! Толстоморденький Гейнц собрался схватить второй, но боцман резко оборачивается. Гейнц отдергивает руку, словно попал ею в кипящий котел.

Медуза щурится, смотрит на тарелку, затем ощупывает взглядом проходящих мимо ребят и вдруг улыбается. Согнув указательный палец, он приказывает Эрвину Шульцу положить на место первый кусок мяса.

Эрвин не так уж высок ростом, но у него широкие плечи, это крепкий крестьянский парень. Глядя на его волосы, вспоминаешь о его родине - Вестфалии *, о полях спелой ржи. На розовом лице повсюду - и под глазами и на носу - целые гнезда веснушек. Кажется, что Эрвин все время улыбается, хотя на самом деле он очень серьезный и выдержанный парень. Он мало говорит, охотно слушает, о чем рассказывают другие, и любит подумать над услышанным.

Чужой человек примет Эрвина за весельчака. Это из-за зубов: они выступают вперед, вот и кажется, что парень все время усмехается. Ему никогда не удается плотно сомкнуть губы. Медуза не знает Эрвина. Он думает, что Эрвин ухмыляется. Медуза не знает также, что парень упрям, как все вестфальцы. От волнения Эрвин густо краснеет. Он сжимает мясо в руке и не сводит глаз с тарелки. Медленно, как бы крадучись, приближается к нему Медуза. Руки он держит за спиной. Толстая физиономия побледнела.

- Хэ! Украл? У-кра-а - а-л!

Ребята замерли. Стало так тихо, что можно подумать, будто никто из них не дышит.

* Область на западе Германии.

Не дойдя двух шагов до Эрвина, Медуза останавливается и, словно готовясь к прыжку, наклоняет голову.

- Положи сейчас же обратно! - голос его звучит угрожающе.

Эрвин все еще не может решить, что делать. Ребята слышат его порывистое дыхание. Рука сжимает кусок мяса, рот приоткрыт. Крупные передние зубы обнажены, капельки пота выступили на гордом, упрямом лбу Эрвина.

- Раз... - начинает считать Медуза и стукает костяшками пальцев по столу. - ...Два... - Вдруг боцман отталкивает ребят и выставляет вперед кулаки. - Я выбью твои телячьи зубы! - (Ребята теснятся друг к другу.) - Трии-и-и!

Медуза испуганно отскакивает - кусок мяса шлепается в тарелку с соусом и обдает его коричневой жижей. На лице и на куртке боцмана коричневые пятна.

- Ну, погоди... - шипит он.

После этого слышны только удары. Ребят бросает в дрожь. Опрокидывая стулья, они бегут из столовой.

Четверть часа спустя они снова видят Эрвина. Он сбегает по трапу, бросается к своему шкафчику. Лицо у него иссиня-красное и распухло.

Руди, Куделек и Гейнц встают с коек и в изумлении смотрят на него.

Эрвин раздевается и швыряет одежду на койку, хватает белье с полки и быстро натягивает тренировочный костюм. Все остальное он запихивает в новый морской вещевой мешок, который он получил только сегодня утром после поверки.

- Что с тобой? - спрашивает его Гейнц.

Эрвин не отвечает. Он сжимает зубами носовой платок на нем кровавые пятна.

- Еще одна минута! - слышат ребята чей-то голос; они оборачиваются.

У входа в спальню стоит Медуза и смотрит на карманные часы.

- Поторапливайтесь! - Голос у него теперь спокойный, он звучит почти приветливо.

Эрвин хватает битком набитый вещевой мешок и бросается к лестнице.

- У фок-мачты подождешь меня! - медленно произносит Медуза. - Мы займемся немного гимнастикой. - И он медленно спускается по трапу.

Ребята застыли, уставившись на боцмана, как мышь на ужа.

Медуза посмеивается. Руди видит зияющую дыру вместо выбитого переднего зуба.

- Ему приказано переодеться и уложить мешок, - поясняет боцман, - обычно неповиновение и кража караются строже. Но вы-то пока еще "на гражданке".

Никто из ребят ничего не понял.

Медуза все еще улыбается.

- Скоро все поймете! Хэ-хэ! - Он оглядывается, затем обходит кокки и срывает одеяла, там, где они не в порядке. У Куделька он срывает даже простыни. - Чья?

Куделек делает шаг вперед. Медуза подходит к нему, хватает его за воротник и подтягивает близко к себе.

- Отныне ты свою коечку будешь заправлять, как положено! Так? Или не так? - Голос у него при этом приторно елейный.

Куделек пытается отвернуться от него.

На трапе Медуза останавливается и говорит:

- Ему придется еще несколько раз переодеться. Скажите, чтобы в шкафчике прибрал, я проверю! - и наконец уходит.

Когда шаги толстого боцмана затигают на палубе, Куделек произносит:

- Ну и вонючая же свинья!

II

"Капитан-воспитатель". - Темная сделка. - Портфель. - Глотка

трусит. - Пощечина. - Капитан и боцман.

1

В своей каюте за письменным столом сидит капитан. Он без тужурки, откинулся в кресле и строго смотрит на трех боцманов, которые стоят перед ним.

- Итак, не забывайте об этом! Мало быть хорошим моряком - таких у нас хватает. Вы - воспитатели. Вы воспитываете новое поколение! - Капитан глубоко вздыхает и обращается к высокому боцману Иогансену. - Именно вы в первую очередь обязаны доказать, что порвали со своими прежними взглядами.

Боцман Иогансен молчит.

Капитан снова обращается ко всем:

- Не бойтесь держать ребят в ежовых рукавицах. Твердость никогда не повредит! - Он поднимается и, встав так, что брюшко его почивает на краешке стола, продолжает: - Все вы плавали на парусниках, все вы знаете тяжелую морскую службу... - Капитан Вельксанде прерывает свою речь и вдруг спрашивает: - У вас опять имеются замечания, боцман Иогансен?

- Да, уж поиздевались над нами там, на парусниках!

- Твердость - основа воспитания. И я сказал бы, что наши юнги также нуждаются в подобной выучке. А тот, кому это не по нутру, - тряпка и слюнтяй! Пусть отправляется домой! Капитан закладывает большой палец за подтяжку и разглядывает потолок. Потом, словно опомнившись, он снова обращается к боцманам: - Нам нужны парни выносливые, как сыромятная кожа, твердые, как крупповская сталь. Парни, достойные чести принадлежать к немецкой нации... Да, да, и при подготовке матросов для торгового флота этого не следует забывать!

Боцманы переглядываются. Они в нерешительности - можно ли им уже уходить. Глотка вертит фуражку в руке.

Медуза, как бы играя, берет коробку с сигаретами со стола, вообще вид у него весьма независимый.

Капитан обходит письменный стфл.

- Парням, которых мы здесь обучаем морскому делу, предстоит в будущем решать великие задачи, - продолжает он, закладывает руки за спину и то приподнимается, то опускается на носках. Затем, взглянув на свою койку, произносит: Итак, твердость! Из маменькиных сынков мы обязаны воспитать мужчин! Да, да, именно мужчин... Благодарю вас! Хайль Гитлер!

Один за другим боцманы выходят.

Капитан вытаскивает из выдвижного ящика коробку с карточкамианкетами и начинает просматривать их. "Ничего не скажешь, - размышляет он, - многие уже попытали свое счастье в качестве воспитателей! А выдержал только Хеннигс". Года два назад капитан в Гамбурге натолкнулся на ефрейтора Хеннигса, который был у него денщиком а первую мировую войну. Предстоял первый набор на курсы корабельных юнг, и такой верный человек, как Хеннигс, показался капитану Вельксанде весьма подходящим. Да у него были и неплохие характеристики с разных судов торгового флота. Хороший моряк чегонибудь да стоит! А теперь из воспитателей первого набора уже никого, кроме Хеннигса, не осталось на борту "Пассата".

Капитан читает записи в анкете щербатого боцмана и улыбается. "И до чего же здорово мальчишки клички придумывают! - Ухмыляясь, он приписывает карандашом в графе Ашя, фамилия" - "Медуза". - Прямо ведь в точку попали!" Снова он перебирает карточки, вот остановился на одной - "Ганс Ламмерс" значится в ней. Перед глазами капитана вырастает боцман с густыми черными бровями. "Глотка", - пишет капитан вслед за фамилией боцмана. "И кто эти клички только придумывает?" - Капитан читает анкету: "...участник первой мировой войны (фронтовик). Плавал на подводной лодке (ИС48). Десант на Эзеле. Железный крест II степени. В 1924 году арестован. Ранение головы во время забастовки, затем выход из социалдемократической партии. 1928-1933 гг. - безработный. 1933 вступление в штурмовики. С 15.8.36 г. - на учебном судне "Пассат".

- Тоже скоро как год у меня, - бормочет себе под нос капитан. Он берет карандаш и записывает: "Исполнителен, знает службу, необходимо более активно включиться в политическую работу. Хороший моряк".

Капитан зажигает, потухшую сигару. Достает третью анкету. К ней прикреплен сложенный в несколько раз лист бумаги. На нем несколько печать. Капитан задумывается.

Выпятив нижнюю губу, он читает на карточке с красным ободком: "Генрих Иогансен". Сразу за фамилией отметка: "Два месяца - испытательный срок". Остальные графы не заполнены. Капитан медленно развертывает лист, попыхивает сизым дымком. В каюте тихо. На стене тикают круглые морские часы, из столовой доносится звон вилок и ножей.

Наконец капитан прячет анкеты в большой конверт.

Откинувшись на спинку кресла, он произносит:

- Что ж, придется с Иогансеном познакомиться поближе.

2

У каждого боцмана есть нечто вроде денщика. Парень обязан убирать каюту, застилать койку, чистить ботинки, одежду и, главное, быть под рукой, как только он понадобится. У Медузы денщики никогда долго не держатся. Теперь у него опять новый - Гейнц Шене.

Гейнц рад: каждый день он на целый час освобождается от занятий - ему надо убирать каюту "своего боцмана".

А занятия он еще меньше любит, чем другие ребята из его группы: боцман Ламмерс до сих пор не забыл, что Гейнц при всех обозвал его "Глоткой". Правда, Медуза никогда не бывает доволен Гейнцем, но юнга не очень-то близко принимает к сердцу его упреки. Он делает все, что велено, и, если Медузе этого мало, пусть берет себе другого денщика. Время от времени Гейнц приносит в спальную кусок колбасы и ломоть засохшего пирога. Одно злит его: товарищей как будто подменили. Не делится он, видите ли, с ними тем, что ему удается потихоньку стащить из шкафчика Медузы. Если бы они только знали, как ему всегда есть хочется!

Никто не знает, что Гейнц вчера вечером, уткнувшись в подушку, ревмя ревел, проклиная и себя, и Медузу, и свой вечно бурчащий желудок.

Сейчас Гейнц убирает каюту боцмана. Она невелика.

Скудный свет падает из иллюминатора. У стены - стол, два стула и шкафчик. Рядом с койкой - умывальник и сразу за ним небольшая ниша, закрытая занавеской до пола.

Здесь стоят чемоданы, картонки, щетки, ведра, старые ботинки, валяются всякие веревки и грязное белье.

Гейнц отвинчивает иллюминатор, распахивает постель, доливает воды в умывальник, чистит таз, моет кисточку для бритья, разбирает бритву. Вытаскивает из умывальника ведро с вонючей водой и выливает. Потом, открыв дверь, застилает койку, подметает, смахивает пыль, чистит ботинки.

Окончив работу, Гейнц убирает щетку в нишу. И вдруг слышит сперва шаги, а затем и голос Медузы:

- Заходи, парень давно уже ушел.

"Никак уже перерыв? - удивляется Гейнц. - Влетит мне опять!" В каюту входят двое мужчин. Гейнц слышит незнакомый голос:

- Я все-таки запру дверь.

Толстоморденький Сосунок ни жив ни мертв. Он спокойно мог бы отдернуть занавеску, выйти на середину каюты или просто кашлянуть, но он не решается.

За занавеской двигают стулья.

Медуза говорит:

- Вот, возьми сперва это. В субботу я тебе дам три марки.

- Да дело-то не простое!

- Знаю, знаю! Но марку-другую тебе заработать тоже не вредно. Верно я говорю?

- Да тише ты! - слышится чужой голос. - Выкладывай! Чего тебе?

У Гейнца затекла нога. Осторожно он поднимает ее - как бы не наделать шуму!

- Вот слушай! У меня на будущей неделе вроде праздник, мне хотелось бы получше что-нибудь.

- Что?

- Сам знаешь. Только побольше и покрепче, понял?

Чужак вздыхает:

- Сколько же?

- Ну, скажем, бутылки четыре.

- Ты с ума сошел? Четыре бутылки!

- Чего боишься-то? Я думал, ты рад, что иной раз можешь заработать. Или тебе не надо?

Чужак стонет:

- Не надо?! Сам знаешь - шесть голодных ртов дома.

- Ну, Одье, в субботу еще две марки добавлю, согласен? Я тоже ведь понимаю, что тебе тяжело.

"Так это повар!" - восклицает про себя Гейнц. Он слышит, как повар Одье тяжело отдувается.

- Нет, не пойдет это дело. Не хочу я больше шкурой рисковать.

- Добавлю десять сигар. Жемчужина Явы.

Повар чуть не плачет:

- Что я буду делать, если меня прогонят? Ведь это и в личное дело запишут...

Медуза смеется:

- Да, Одье, стоит только начать, потом не отвертишься. Чего ты мне только не перетаскал в каюту!..

- Да молчи ты!..

- Ну ладно, Одье! - снова заговаривает Медуза. - Знал я, что могу на тебя положиться. Только вот... нельзя мне слишком часто приходить к тебе в камбуз. Еще заподозрят. Нужно другое место. Думаю, ящик для спасательных поясов позади нашего гальюна подойдет.

- Да, там, правда, лучше, - тихо соглашается повар.

- Ну, когда мне туда заглянуть?

- Вечерком, да не раньше девяти. Я за несколько раз все и перетащу.

Слышно, как повар, тяжко вздохнув, поднимается со стула, затем подходит к двери и открывает ее. Гейнц даже вздрагивает - так ярко вдруг освещается каюта.

- Дай-ка мне еще сигарету, - говорит повар и снова подходит к боцману.

- Пожалуйста, сигареты мне для тебя никогда не жаль.

Гейнц еще слышит, как чиркают спичкой. Наконец повар уходит. Медуза насвистывает себе под нос. Но вот и он покидает каюту.

3

Душно в спальне, и ребята в обеденный перерыв сидят на палубе или в трюме. Там - ниже уровня воды - немного прохладней. Небольшими группками в три-четыре человека они устраиваются на старых канатах между рассохшимися бочками и ящиками. На ящиках виднеются полустертые надписи.

Порой тут ведутся очень важные разговоры.

- Надо бы эту свинью отравить! - тихо предлагает Эрвин.

- Зашить в парусину, привязать кусок железа - и за борт! - говорит Куделек. - Собаке - собачья смерть!

- Брось ты ерунду городить! Мы же этого все равно не сделаем. Давайте лучше сообразим, что мы можем сделать.

Тихо. Ребята сидят, тесно прижавшись друг к другу, и думают. В темноте зубы Эрвина поблескивают, на лоб легли две глубокие морщины.

- Пусть Гейнц ему в койку кнопок набросает! - снова предлагает Куделек.

Эрвин не согласен.

- О Сосунке вообще нечего говорить. Это человек конченый!

- Не так уж он плох! И брюхо у него скулит так же, как твое. Ты ведь тоже стащил кусок мяса, - говорит Руди.

- Это совсем другое. Да я бы ни за что один не стал есть. А у Сосунка всегда собственное брюхо на первом месте. Вечно он подлизывается к Медузе. Нечего о нем говорить...

- А я не думаю, что он такой, - вставляет Руди. - Иной раз мне кажется...

- Чепуха! Это конченый человек!

Куделек спускает ноги с ящика. Он караулит.

- Тише вы! Франц из гальюна идет. Позвать его?

Эрвин, подумав, отвечает:

- Зови, если хочешь. Может, он нам чего подскажет.

От Франца несет табаком и карболкой. Он устраивается на ящике между Эрвином и Руди.

- Ну как, поедете со мной на берег? - спрашивает Франц. - Я скажу Улле, чтобы подружек привела.

- У нас дела поважней, - заявляет Руди. - Нам вот подумать надо.

- Может, ты со мной пойдешь, Эрвин?

- Да заткнись, тебе говорят! Надо обсудить, что с Медузой делать. И такое надо придумать, чтобы ему крепко запомнилось.

- Дайте-ка я подумаю! - говорит Франц.

Уже совсем темно. Над дверцами уборных горит тусклая лампочка. С жилой палубы на трап падает желтый свет.

Наверху поют.

- Скоро отбой! - говорит Руди. - Еще не придумали?

- А почему Сосунку нельзя участвовать? Кнопки в койке это хорошо! - повторяет Куделек свое предложение.

- Детские игрушки, - отмахивается Франц.

- А ты придумай получше!

Скрипит трап. Ребята прислушиваются. Кто-то насвистывает мелодию матросской песенки "Уходят в море корабли" - это тайный знак. Куделек не отвечает на свист.

На трапе слабо обрисовывается чья-то фигура. Снова ктото свистит.

- Да это Гейнц! - шепчет Куделек. - Никогда он не может мелодию запомнить.

- Тихо! - приказывает Эрвпн.- Толстомордик - предатель.

У ребят сразу делаются серьезные лица. На трапе снова свистят.

- Да отвечай же! - шепчет Руди.

- Тихо! - грозит ему Эрвин.

- Тогда я сам свистну! - упрямствует Руди. - И откуда ты знаешь, что ему здесь надо?

Трап скрипит. Тень становится больше.

- Свистни! - соглашается наконец Эрвин. - Но я с ним разговаривать не буду.

- Ребята, погоди! - шепчет Гейнц. Голос его звучит необычно. - Я тут принес кое-чего.

Только теперь ребята замечают у Гейнца под мышкой портфель. От любопытства они делают такие резкие движения, что сталкиваются головами.

- Да так мы ничего не увидим.

- Убери башку!

- Выкладывай! - говорит Руди.

Гейнц открывает портфель.

- Во, гляди! Банка сардин! - вскрикивает Руди.

- Тише ты, дурак!

- Сгущенное молоко! - шепчет Куделек, - И какао!

- Копченая колбаса! Не меньше полкило! - определяет Эрвин.

Франц хватает бутылку.

- Водка!

- Откуда у тебя это? - спрашивает Эрвин.

Гейнц рассказывает.

- А нас одной капустой кормят! Вот гады! - слышно, как Эрвин скрежещет зубами.

- Надо бы об этом капитану сказать! - замечает Руди.

Куделек хохочет:

- Хотел бы я взглянуть на рожу Медузы, когда он полезет в ящик для спасательных поясов.

- Да уж! - Франц все время думает о бутылке с водкой. Пошли все вместе на берег сегодня вечером! Вот и прихватим это богатство. Закатим пир горой!

- Чтобы твои девчонки все слопали? - возмущается Гейнц.

- Если мы решим докладывать, нам нельзя ни к чему прикасаться. А мы должны доложить, не то они и дальше будут нас обкрадывать. Капитан должен обо всем знать! - решительно заявляет Руди.

- А вдруг он спросит, кто нашел портфель? - задает вопрос Гейнц испугавшись.

- Я скажу, мне надо было в гальюн, я и пошел туда поискать бумажку.

- Тебе туда и ходить нельзя! Мостик не для нашего брата, - вставляет Куделек.

- Скажу, что мне приспичило.

- Давай лучше все сами сожрем! - предлагает Гейнц.

Руди и Куделек против. Эрвин тоже за то, чтобы боцману и повару влетело.

- Но прямо к капитану я бы не пошел. Давай скажем сперва Глотке.

- Глотке?

Ребята, подумав, соглашаются. Трое из них должны отправиться к боцману и рассказать ему, что Руди нашел портфель, а Гейнц сказал, что это портфель боцмана Хеннигса. Пусть, дескать, он, Глотка, доложит обо всем капитану.

Наконец ребята выбираются из ящика и идут на палубу. Гейнц забегает в спальню и прячет портфель себе под подушку; затем снова догоняет товарищей.

Боцман играет на аккордеоне. Ребята приближаются к баку, где собралась вся остальная группа. Юнги сидят, прислонившись к брашпилю, и напевают.

Яркий свет фонаря бросает черные тени на ребячьи лица, и тени эти пляшут, как только ребята принимаются в такт музыке покачивать головой. Руди улыбается Кудельку, а тот даже глаза закрыл.

Боцман Глотка затягивает новую песню о гамбургской "старой калоше", и Руди невольно прислушивается. Хорошо поет боцман. Голос у него точно бархатный. "Он-то нам поможет!" - решает Руди про себя.

- Вот ведь безобразие какое, - говорит боцман Глотка, роясь в большом ящике стола. - Черт знает, что за свинство! Но я сейчас не могу к капитану пойти... Мне надо, видите ли... мне надо срочно побывать на берегу. Но я вам советую сходить к боцману Иогансену, уж он вам не откажет. Вот ведь безобразие какое! Но это вы правильно решили... Такое дело нельзя замалчивать...

Когда ребята уходят, боцман опускается на койку и долго смотрит на пол, ничего не видя перед собой. "Вот ведь проклятие! - думает он. - И ребята пришли ко мне, пришли к своему боцману... и все ведь так оно и есть, как они говорили, а я?.." Боцман гасит окурок каблуком прямо на полу посреди каюты. Ему не сидится. Он бегает взад и вперед, но, увидев себя в зеркале над умывальником, останавливается, вытаращив глаза.

- Эх ты, шляпа! - шипит он своему отражению. Наконец, словно устав, он опускается на стул и снова закуривает.

Когда-то ведь и он был таким, как эти ребята. И он не мог выносить несправедливости. Протестовал против муштры. Еще в первую войну, когда его хотели заставить прыгать по-лягушачьи на плацу перед казармой. Три дня строгого ареста влепили тогда ему. Позднее - война уже кончилась - он снова взял винтовку в руки. В Гамбурге это было, в двадцать третьем, в дни восстания рабочих.

Снова его заперли в настоящую тюрьму, продержали там целую неделю.

Год спустя его опять сцапали. Стачка. Бастовали за прибавку 10 пфеннигов в час. Полицейский ему чуть голову не проломил своей резиновой дубинкой и обозвал "красной свиньей". Тогда он и вышел из партии. Перестал бывать на демонстрациях и митингах. И работу тогда потерял. Много у него было свободного времени, но о товарищах своих старых он больше не думал. Ну, а когда Гитлер пришел к власти, Ламмерс записался в штурмовики, потому что думал: так скорей на работу устроишься.

Теперь-то он рад, что взяли на учебное судно. Получает он, правда, немного, но ему немного и надо. С тех пор как жена, Эрна, померла от чахотки, ему не о ком заботиться, кроме себя самого. Слава богу, что у них детей не было.

Правда, Старик требует, чтобы он орал на ребят погромче. Ну и бог с ним. Только бы была работа и оставили бы в покое... Ясно, что ребята его группы думали... но разве они знают его заботы? Нет, неохота ему, чтобы его опять пo голове лупили. А стоит только вмешаться в это дело...

А хороши парни! Правильно поступают! И все из его группы. Да, да, его группа кое-чего да стоит!

Боцман встает, потягивается. Мимолетная улыбка скользит по его лицу. Вдруг он хлопает себя по лбу:

- Вот черт! Придется ведь теперь на берег идти!

По палубе стучит дождь.

- Кто из вас нашел этот портфель? - спрашивает боцман Иогансен.

Взглянув на Сосунка, Руди поднимает руку.

- Ты случайно зашел на бот-дек?

Руди краснеет.

- Да, я хотел посмотреть, нет ли в ящике бумаги... Руди хорошо знает, что он собирается сказать боцману. - Хоть нам и не положено туда ходить - тамошняя уборная только для боцманов, но мне так приспичило. - Руди говорит не запинаясь. Он ведь придумал целую историю,

- Погоди, погоди! А где ты был до этого? - прерывает его боцман.

- Внизу.

- Что ж, у вас там разве нет уборной?

- Есть, но... знаете... - Руди оглядывается, ища Гейнца. Лицо его так и пылает.

Боцман Иогансен подходит к нему вплотную:

- А ну-ка, смотри мне прямо в глаза!

Руди делается страшно. В голове у него все мешается.

Но он же вызвался взять все на себя. Гейнц-то струсил!

"Только бы мне не сбиться! Надо все рассказывать так, как придумал".

- Я стоял у фальшборта, - снова начинает Руди, - и сперва ничего не чувствовал. - Дальше он не может говорить. - Да, я хотел... - И вдруг у него из глаз бегут слезы,

- Так я и знал, что ты врешь! - слышит он голос боцмана, словно бичом разрезающий воздух.

Руди опускает глаза. В горле застрял комок, но ведь он должен сказать, что Гейнц...

- Да я только... - собирается он оправдаться, но вдруг в голове его начинает шуметь, он хватается за Куделька, чтобы не упасть - это боцман Иогансен ударил его по щеке.

Руди уже не понимает, о чем говорят вокруг. Гейнц вызвался все рассказать. Голоса доносятся до Руди как бы издалека. Никогда бы он не подумал, что длинный боцман так же дерется, как все другие.

Поздно вечером он говорит Кудельку:

- Но потом, когда он узнал, что я только понарошку ему так все рассказывал - ведь Сосунок сам не хотел ничего говорить, - тут он должен был мне хоть слово сказать?

- Так он тебе и скажет: "Извините, пожалуйста, молодой человек, я совершенно упустил из виду, что вы солгали из чисто благородных побуждений!" - Да брось ты, конечно, не скажет, но ведь...

- Чего ты воображаешь-то! Думаешь, он, боцман, пойдет тебе в ножки кланяться?

- А я пошел бы, будь я боцман.

- Ах, ты!..

4

Капитан Альфред Вельксанде пережевывает пищу неторопливо и основательно. Врач посоветовал ему: "Вы должны постоянно заботиться о своем пищеварении. Неплохо было бы побольше двигаться!" В тот же день капитан купил пружины для гимнастики.

И с тех пор каждое утро, тщательно заперев двери, в течение десяти минут он пытается преодолеть сопротивление стальных витков. Пот льет с него градом, но у капитана огромная сила воли. Его и без того превосходный аппетит стал еще лучше. К тому же он никогда не забывает перед едой принять прописанное врачом лекарство.

Вот он расстегнул китель и верхнюю пуговицу брюк - нехорошо, когда за едой что-то давит тебе на желудок.

Повар приносит компот.

- Ну, Одье, что у нас на завтра?

Повар подает капитану меню.

Как только Одье заходит к Старику, он сразу преображается. Стоит, словно аршин проглотил, чуть улыбается и время от времени отвешивает легкий поклон.

- Прошу господина капитана отметить галочкой то, что они пожелают.

Капитан не прочь поболтать после сытного обеда. Он говорит повару "ты" - ему хочется, чтобы между ними установились хорошие отношения. Повару это льстит, и он из кожи вон лезет, чтобы угодить Старику: каждый день у него готов какой-нибудь сюрпризик, и он просто счастлив, что капитан кое-что понимает в изысканной пище. Да и разговоры с капитаном о приготовлении того или иного блюда подсказывают повару, что он вырос в хорошей семье, а стало быть, он человек образованный. Одье любит поговорить с образованным человеком. Такие разговоры напоминают ему о самом прекрасном времени в его жизни - около пяти лет Одье был поваром у барона фон Энсдорфа. С бароном он ездил на курорты, в Альпы, а один раз даже на Ривьеру.

"Ах, какой это был умный человек, мой барон!" - часто вспоминает Одье.

После скоропостижной смерти своего господина Одье работал коком на судах пароходной компании "Норддейче Ллойд" и словно свалился с неба прямо на землю. Годами он вынужден был готовить для "матросни" и кочегаров.

А им только вали в миску побольше, а что - неважно. Какой это был позор для Одье! Никто больше не хвалил его искусство, а артисту похвала, что растению солнышко. Вот его мастерство постепенно и захирело. Он стал так же безразличен к пище, как и все остальные. Готовил со дня на день все хуже и хуже, а на последнем корабле команда взяла да вывалила весь обед перед камбузом. Вот он в Гамбурге и списался на берег. А там жена и пятеро ребятишек.

Жилось ему все тяжелей и тяжелей: постоянной работы он уже не мог найти - то день готовит в одном месте, то в другое на два дня позовут, то пригласят помочь на какомнибудь семейном празднике... Однако любовь к "образованным" людям у него сохранилась, хотя он никак не мог причислить себя к ним, да никогда и не причислял. Прислуживать им, исполнять любые их пожелания было его страстью.

На борту "Пассата" он готовил только для капитана.

Питание юнг и боцманов было доверено помощникам.

Капитан благодарен ему за это. Он своего Одье в обиду не дает! Поэтому его особенно раздражает, что юнги жалуются на плохую пищу и без конца пишут домой, что здесь, мол, голодно. Капитан несколько раз собственной персоной заходил в камбуз, наблюдал за приготовлением обеда. Конечно, юнгам готовят не то, что ему, капитану. Но, насколько он может судить, качество пищи отличное. На парусниках в те времена, когда капитан сам был юнгой, кормили тухлятиной - ведь не было никаких холодильников! Господин Вельксанде убежден, что питание на учебном судне "Пассат" превосходно во всех отношениях!

- Прежде всего следи, чтобы животы набиты были! - говорит он Одье.

Одье кивает.

- Вчера опять вернули шесть полных мисок! - вставляет он. - На одних отбросах я мог бы несколько свиней прокормить.

Капитан на мгновение задумывается.

- А идейка недурна! Тогда мы время от времени могли бы лакомиться ветчинкой, Одье, как ты считаешь?

- Так точно, господин капитан!

- Ну, так что у нас завтра на обед?

Повар, взглянув на карточку, где капитан уже отметил свои пожелания, читает: "шницель по-голштински, на гарнир свежие овощи, на десерт..."

- Я спрашиваю, что получат на обед юнги?

- Тушеная баранина с морковью.

- Побольше, побольше мяса! - говорит капитан.

- Так точно, побольше мяса. - Повар убирает со стола и направляется с грязной посудой к двери.

- Не забудь про поросят.

Одье спешит снова поклониться - привычка, оставшаяся у него со времени службы у барона, - но при этом с подноса съезжает соусница и падает на ковер.

- Нельзя ли поаккуратнее! - кричит капитан.

Повар, покраснев, покидает каюту.

Несколько минут капитан глядит ему вслед, затем встает, снимает китель, делает пять приседаний перед открытым иллюминатором и снова надевает китель. Потом он отпирает маленьким ключиком дверцу в задней стенке письменного стола, наливает себе рюмку коньяку и даже облизывает горлышко бутылки. Снова тщательно заперев дверцу, он прячет ключик. Так он делает с тех пор, как приметил, что Одье время от времени прикладывается к бутылке, когда прибирает каюту. По правде сказать, уборка - не дело повара, но капитану не хочется, чтобы в его каюте вертелся кто-нибудь из корабельных юнг.

Капитан надрезает сигару и садится в глубокое кожаное кресло. Наступил час отдыха. Капитан потягивается, достает газету и принимается за чтение.

Повар заходит еще два раза, чтобы унести грязную посуду. Наконец наступает тишина. Через иллюминатор в каюту струится теплый воздух. Но вот на трапе снова послышались шаги. В дверь постучали.

Капитан не отвечает. Усиленно посасывая сигару, он пытается читать.

Снова стук.

Глубоко вздохнув, капитан в сердцах отбрасывает газету и приподнимается.

- Кто там?

- Господин капитан, я...

- Что за "я"?

- Боцман Иогансен.

С минуту капитан в нерешительности молчит, наконец он спрашивает:

- Неужели нельзя выбрать другое время?

- По важному делу.

- Минутку. - Капитан со вздохом встает. Застегнув брюки и китель, он снова опускается в кресло, раскуривает сигару и говорит: - Войдите!

Наклонив голову, в каюту входит боцман.

- Извините, что помешал вам отдыхать.

Морщины на лбу капитана обозначаются резче:

- Я не отдыхаю, а читаю статью министра пропаганды. Докладывайте!

Боцман Иогансен открывает принесенный с собой портфель, достает из него банку сгущенного молока, земляничное варенье, сардины, пачку какао, копченую колбасу и бутылку водки. Все это он ставит на курительный столик.

Капитан изумлен. Уставившись на всю эту снедь, он спрашивает:

- К чему это? Разве у меня день рождения?

Боцман не улыбается и докладывает. Капитан не прерывает его, а только усиленно потягивает сигару, которая все время гаснет.

- Ерунда! - восклицает он, выслушав боцмана. - Склад продовольствия постоянно на замке. Ключ от него имеется только у меня и у повара.

- Да, и у повара.

- Что?

- Я уверен, что повар...

- Что? В чем вы уверены?.. У вас имеются факты?.. Я знаю Одье лучше, чем вы.

Боцман рассматривает пустой портфель.

- Хорошо. Я не хочу утверждать бездоказательно, но расследование выяснит...

- Какое еще расследование? Неужели вы думаете, мы будем поднимать шум из-за этого?.. И на глазах у юнг?.. Ни в коем случае, дорогой мой! - Сигара окончательно потухла, и капитан нервным движением хватает спички. - Это был бы грубый педагогический промах. Мы - воспитатели. Мы прежде всего должны думать о своем авторитете. - Капитана раздражает, что ему приходится все время смотреть вверх: Гейн Иогансен намного выше его. - Да сядьте вы, наконец!

Боцман садится.

- Господин капитан! Юнги знают, кому принадлежит портфель. Я обещал им доложить обо всем вам. И юнги пожелают узнать, что вы скажете.

- Пожелают?.. Юнги пожелают?! Пожалуй, это не дело юнг, да они и не способны правильно оценить этот случай, и... боюсь, что вы тоже, боцман. - Капитан некоторое время молчит, рассматривая ковер на полу; наконец он продолжает: - Скажите им, что я займусь этим делом и сам все расследую.

Боцман не встает, он только поправляет волосы, упавшие на лоб.

- Что у вас еще? - спрашивает капитан, строго взглянув на него.

Иогансен выдерживает его взгляд. Капитан снова сосредоточивает все свое внимание на сигаре.

- Господин капитан! Я считаю, что мы должны совершенно открыто говорить об этом деле. Юнги неизбежно решат: здесь что-то нечисто! Считаю нашим долгом тщательно разобраться и найти виновников этого свинства. - Боцман не упоминает о подслушанном ребятами разговоре.

Это могло бы повредить юнге-денщику. К тому же такой козырь Иогансену хочется придержать напоследок. Самое главное сейчас - это добиться расследования.

- О каком свинстве вы говорите, боцман? В конце концов все это лишь смутные подозрения. Признаюсь, я не верю в какие бы то ни было проступки со стороны моего персонала. Боцмана Хеннигса я знаю много лет. А что касается повара... Я сам все расследую. Этого более чем достаточно для юнг... И для вас, боцман. - Последнее слово капитан произносит резко и громко.

Иогансен встает. Лицо его подергивается. Он берет в руки портфель.

- Что ж, придется мне уйти. Но юнги будут ожидать вашего расследования. Они все время шепчутся об этом и особенно потому, что речь идет о продовольствии. Питание на борту поставлено совсем не блестяще. Это вам прекрасно известно, господин капитан.

Капитан от неожиданности кладет сигару в пепельницу и гасит ее.

- Боцман, что это значит? Вы без году неделя на борту...

- Но я уже знаю, что юнги ничего не получили из своего дополнительного курсантского пайка, ни разу с тех пор, как я здесь. И только в этом портфеле...

- Я просил бы вас не вмешиваться не в свои дела. - Голос капитана дрожит. - В конце концов я здесь за все отвечаю, в том числе и за довольствие. Не считаете ли вы, что и я... - Капитан, насторожившись, смотрит на боцмана.

Иогансен понимает "ход" капитана, но он слишком возбужден.

- Я предполагаю, что относительно довольствия вы не совсем в курсе дела, господин капитан.

- Боцман! - уже кричит капитан.

Иогансен сжимает руку в кармане. Он дрожит, лицо его побледнело.

Капитан несколько раз открывает рот, но не находит слов. Он думает: "Такого со мной еще никогда не бывало! Этот тип всего несколько недель на борту... И такая наглость! Правда, по бумагам у этого Иогансена немало грехов... Ему еще надо доказать верность фюреру!"

- Собственно говоря, как вы смеете так вести себя со мной, боцман? Я уже сказал, что займусь расследованием этого случая. Если вам этого мало, можете идти в Трудовой фронт и жаловаться...

Капитан барабанит пальцами по ручке кресла. Внезапно лицо его светлеет. Он даже улыбается и достает из кожаного портсигара новую сигару.

- Я опасаюсь, - снова начинает он уже гораздо спокойнее, - что руководство фронта, истинные национал-социалисты обратятся прежде всего ко мне за справкой относительно вас, господин боцман Иогансен. - Капитан, ухмыляясь, рассматривает сигару. - Но адрес я могу вам дать, если хотите. Ну, как? - Взглянув на боцмана, он доброжелательно, почти по-отечески, добавляет: - Бросьте вы это, боцман! Я понимаю ваше возмущение. Разумеется, нельзя допускать подобных случаев на борту. Но на меня вы можете положиться. Я ведь сам когда-то начинал юнгой на учебном паруснике.

Иогансен слышит фальшь в голосе капитана. "Ханжа! Подлец! - думает он. - "Можете обратиться в Трудовой фронт"! Ведь знает, что я этого не могу сделать. - И боцман, стиснув зубы, решает: - Ни слова больше!" Капитан отложил сигару, немного наклонился и берет с письменного стола большой конверт с документами боцмана Иогансена.

- Несколько дней тому назад я посвятил довольно много времени лично вам, боцман. Здесь у меня имеются интересные подробности. Да, да, интересные... - Он делает небольшую паузу...- Дело с портфелем ведь мы уже закончили, да? Или у вас еще есть вопросы?

- Нет, - отвечает Иогансен. В голосе его появилась хрипота. - Я сообщу юнгам, что вы...

- То-то! Мы ведь прекрасно понимаем друг друга. - Снова капитан делает паузу, чтобы поудобнее расположиться в кресле. - Вы ведь довольно долго оставались без работы. Должно быть, это было нелегко для вас. С другой стороны, у вас было достаточно времени, чтобы, хорошенько подумав, понять всю ошибочность вашего марксистского мировоззрения. Ничего, ничего, боцман! Я не собираюсь учинять вам допрос. Теперь у вас есть работа, и вы сами понимаете, что это шанс, который вам следует использовать. Наше государство предоставило вам этот шанс. Я знаю, что вы превосходный моряк. Потому-то вы и оказались у меня на борту. Но вы также хорошо знаете, что этого недостаточно. Очень, даже очень скоро мне предстоит решить, обладаете ли вы качествами, необходимыми воспитателю на учебном корабле немецкого торгового флота.

Боцман горько улыбается, но продолжает молчать. Капитан добавляет:

- Разумеется, все это не имеет никакого отношения к данному делу. - Он показывает на портфель. - Я сам разберусь во всем. Но прошу: нигде больше ни слова об этом! Вам ясно?

Иогансену жарко, будто он заглянул в самое пекло раскаленной печи. Он удивлен, услышав вдруг свой собственный голос.

- Ясно, господин капитан. - Боцману невыносимо стыдно за этот ответ.

Капитан с удовлетворением смотрит на него.

- То-то! Наконец! - Капитан даже улыбается. - Нет ли у вас огня, боцман Иогансен?

"Что ему от меня надо?" - думает боцман и берет со стола спички. Ему приходится нагибаться, чтобы дать прикурить капитану.

- Благодарю вас, боцман. А портфель лучше всего оставить здесь.

Боцман выходит.

- Хайль Гитлер! - кричит ему вдогонку капитан, и крик этот для боцмана, как удар бича. Он кусает губы и тут же слышит, как сам отвечает на это приветствие словно неповинующимся ему больше голосом.

- То-то! - в третий раз произносит капитан, но уже совсем тихо, для себя. Он садится за письменный стол, берет анкету боцмана Иогансена и что-то пишет.

III

Тяжела корабельная служба. - Решение принято. - Когда насту

пает вечер. - Ее зовут Крошка.

1

С каждым днем служба становится тяжелее. Юнги еще не привыкли к постоянному крику, к бесконечной гонке.

Кое-кто, лежа по вечерам на койке, кусает подушку, чтобы товарищи не слышали, как он ревет.

Коротки летние ночи! И только солнце покажется изза горизонта, уже свистят боцманские дудки, кричат боцманы, несутся сломя голову юнги. Так они и носятся весь день до самой ночи, и с каждым днем все больше и больше тупеют и делаются злее. Скоро юнги перестают понимать что-нибудь, кроме свистков, - боцманы щадят свои глотки. Пройдет немного времени, и юнги будут действовать, как хорошо смазанный механизм: быстро, четко, не думая!

- Пусть лошади думают, ослы вы эдакие! На бак - марш! Бе-еегом!

И вот уже слышится топот на палубе - приказ есть приказ!

Но порой вдруг какой-нибудь юнга и заартачится. Еще несколько минут назад он не лазал - летал по вантам: вверх-вниз-вверх-вниз! И вдруг... быть может, к нему вернулась способность думать? Но юнгам на корабле "Пассат" думать не положено: они обязаны только повиноваться.

- А тебе, дружок, надо будет сегодня вечером явиться с матросским мешком ко мне. Попляшешь ты у меня, хэ-хэ!

Мятежников "обрабатывают" после отбоя. Им приказывают делать гимнастические упражнения с полным матросским мешком за плечами или каждые пять минут являться пред ясные очи боцмана в другом костюме. А то их заставляют выкрикивать у фальшборта бранные слова по собственному адресу, да так, чтобы это разносилось по всему порту... Да, Медуза - мастер поиздеваться! Лишь один раз в неделю юнги его группы могут вздохнуть свободно - Медуза отправляется на берег. Боцман Глотка тоже гоняет юнг своей группы, особенно когда капитан где-нибудь поблизости. И только одна группа по вечерам в полном составе собирается на палубе, чтобы попеть и повеселиться, - юнги боцмана Иогансена. Куделек в восторге от длинного боцмана. А Руди молчит. Он не может забыть пощечину, которую получил от Иогансена.

Постепенно юнги привыкают ко всему, в том числе и к характерам своих боцманов. Теперь юнги уже научились быстро глотать горячую капусту и не так голодны после обеда, как в первые дни. Только ночью кое-кто иногда встает, чтобы выпить полкофейника желудевого кофе и хоть как-нибудь утихомирить урчащее брюхо. Все они уже в робе и судно знают как свои пять пальцев. Неделю не пробыли они на нем, а уже мечтают променять "старую калошу" на настоящий корабль. Но четыре месяца надо оттрубить на "Пассате" - таков закон. Особенно обескураживает ребят то, что "калоша" не выходит в море. Корабль намертво пришвартован к чугунным тумбам на берегу.

Правда, кто-то кому-то как-то говорил, будто на паруснике установят вспомогательный мотор, но ребята уже не верят к то, что их старый "Пассат" когда-нибудь снова поплывет.

2

Руди тоже плакал несколько раз. И не из-за тоски по дому, а от злости, от возмущения и обиды. Нет, не может он привыкнуть к несправедливости! "Как с преступниками здесь с нами обращаются, - написал он домой, - каждый день нас кормят капустой, и никто никогда не наедается досыта. Пришлите мне хлеба и хоть кусочек масла". На следующий же день он получил свое письмо обратно - мешок с почтой, оказывается, упал в воду. "Случайность, - заявил капитан, - хорошо, что еще удалось вовремя выловить мешок". Но прочитать уже ничего нельзя было - чернила расплылись.

Руди уже не считает дни. Да и зачем? Многое стало ему теперь безразлично. Он не "новичок": уже четыре недели как он уехал из дому. Все юнги старого набора списались. Не пройдет и трех месяцев, как Руди тоже попадет в "бывалые" моряки и наймется на настоящее судно. Но ведь до этого еще... А служба отупляет.

Руди внутренне восстает против этого, и порой ему удается стряхнуть с себя противное безразличие. Тогда глаза его светятся, он снова смеется и радуется, что будет настоящим моряком. Но, как обычно, он не знает удержу и обязательно выкинет, как говорят ребята, какой-нибудь фортель. В результате: "На нижнюю палубу - ать-два!..

Колени согнуть! Запевай!.. Три-четыре!.." Разочарование, бешенство, отупение. Снова замыкается проклятый круг.

Но Руди решил выдержать. Он не намерен с красным от стыда лицом удирать домой, "к мамочке". Он хочет быть только моряком. С тех пор как Руди помнит себя, он всегда играл в кораблики. И пусть они были из бумаги или из кусочка дерева с гвоздем вместо мачты! Он и не ожидал, что здесь будет легко, что все пойдет как по маслу. Отец ему не раз рассказывал о службе на паруснике. Но невозможно спокойно переносить издевательства, видеть, с каким наслаждением Медуза и Глотка мучают ребят.

3

- Три скамьи! - гаркает вдруг Глотка, когда Руди, перечисляя румбы компаса с первого до последнего и с последнего до первого, три раза запинается.

"Три скамьи" означает, что Руди после отбоя, то есть в самое хорошее, свободное от учения время, должен принести с нижней палубы три длинные деревянные скамьи, намочить их водой и написать на сиденьях все 128 румбов: главных, четвертых и дробных - с первого до последнего, и в обратном порядке - с последнего до первого, до тех пор, пока вся скамья не будет исписана, - так все три...

И буквы не должны быть больше одного сантиметра.

Часы показывают без двадцати двенадцать ночи, когда Руди дописывает последнюю букву. Обливаясь потом, он перетаскивает скамьи в каюту боцмана. Немного отдохнув, он решается постучать.

Каюта ярко освещена. Руди зажмуривается. Глотка сидит за столом в майке и трусах, попыхивает трубочкой и читает журнал. На голых ногах стоптанные домашние туфли. Руди еле сдерживает смех - такой занятный вид у этого обычно свирепого боцмана.

Глотка дочитывает страницу и встает. Руди проталкивает скамейки через узкую дверь.

- Красота! - говорит боцман совсем незнакомым голосом. - А теперь возьми-ка "молитвенник" и почисть скамеечки.

У Руди навертываются слезы. Он бросает взгляд на часы. Боцман перехватывает этот взгляд. И снова Руди слышит чужой ласковый голос.

- Это недолго. Скажешь мне, когда справишься.

Руди быстрым движением руки смахивает слезы. Дикая злоба застилает ему глаза. Ему так и хочется сейчас сделать что-то, разбить эти часы на столе или разорвать журнал. Но он знает, что этого нельзя, - хорошее настроение боцмана в мгновение ока может превратиться в страшное бешенство, если Руди только посмеет пикнуть. Сколько раз Руди наблюдал это за последние недели.

Не сказав ни слова, он хватает первую скамью и выволакивает ее из каюты.

Ночь не очень темная, но Руди вышел из ярко освещенной каюты и в первый момент ничего не видит, да и слезы совсем застлали ему глаза.

На трапе, ведущем с кормы на палубу, Руди, поскользнувшись, падает и, больно ударившись, летит вниз. Скамейки гремят ему вслед. Возмущение, злоба, а затем и отчаяние ослабили Руди, сделав его как бы снова маленьким мальчиком. Он чуть не рад боли. Падение довершило его страдания! Пусть! Он так и останется лежать здесь. Он знает, чем все это кончится!

Его найдут на палубе ночью, а скорее всего только утром, когда он уже будет мертв. Кто-нибудь приподнимет веки, и Глотка начнет каяться. Все увидят исписанные скамьи, а длинный боцман Иогансен скажет: "Вот что его убило!" Глотка будет стоять рядом и бормотать себе под нос: "Нет, нет, я не виноват!" Потом придет капитан и, растолкав ребят, так и окаменеет при виде Руди. "Кто убийца?" - воскликнет он. Глотка сделает шаг вперед. Руди и сейчас видит, что на ногах боцмана все те же стоптанные шлепанцы, слышит, как он бормочет: "Я не виноват..." Капитан все расследует и скажет, что нельзя измываться над ребятами. И, может быть, если Руди будет не совсем мертвым, ему дадут поесть. И тогда накажут повара и Медузу за то, что они воровали" продукты, и ребята всегда будут сыты. Да, за такое доброе дело стоит все-таки умереть!

Но Руди никак не может дождаться смерти. Он ждет еще немного, ему приходится даже повернуться - уж очень давит бок скамейка... А Руди теперь не хочет, чтобы ему было больно. И, так как никто не приходит, Руди встает и перетаскивает скамейки на нижнюю палубу. Потом он приносит цементный кубик - ребята называют его "молитвенником", ведро воды и ящик с песком.

Кубик не легкий, и Руди крепко нажимает на него, но все же работа подвигается медленно. Здесь, на нижней палубе, жарко, и скоро Руди чувствует, что вспотел. Вся скамья вымазана чернильным карандашом, от воды он расплывается, и следы его никак не выскоблишь из канавок.

Руди думает о том, что ребята давно уже спят. Снова приходит в отчаяние. "Как с преступниками с нами здесь обращаются! Завтра же напишу домой открытку!" - решает он.

Но тут он вспоминает, что в шкафчике Куделька за бельем стоит портрет матери и что несколько дней назад в рамке разбилось стекло. Руди бросается к койке Куделька и расталкивает его. Куделек вскакивает и даже бежит вместе с Руди на нижнюю палубу. Осколками стекла им вдвоем очень быстрее удается дочиста выскоблить все три скамейки.

Снова Руди отправляется в боцманскую каюту, и, как и в первый раз, слезы снова льются из глаз. Беспомощно опустив руки, стоит он перед Глоткой.

- Ну, ну! - говорит тот. - Что это ты целый пруд напрудил! - Он кладет руку на плечо Руди и добавляет: - Порядок! Точно новые! А теперь - живо на койку! Завтра ты уже все забудешь!

Руди долго еще слышит ласковый голос боцмана. В нерешительности он стоит перед ним и не знает, что ответить.

- Вон! - орет вдруг боцман. - Я тебя научу бегать!

Руди вздрагивает и хватает скамейку. Никак он не может понять, что за человек этот боцман.

"А вдруг это у него от морской службы голова испортилась?" - спрашивает себя Руди.

4

В обеденный перерыв ребята сидят на баке. Сейчас июль, но целую неделю было холодно, как осенью. А вчера барометр снова пополз вверх. Небо синее, и по нему плывут ослепительно белые облака.

Франц, зевая, поглядывает на близкий берег. Заметив на лугу два ярких пятна, он вдруг оживляется и прикрывает рукой глаза. Но девушки слишком далеко - их не узнаешь. Немного спустя Франц предлагает:

- Пошли бы как-нибудь со мной! Боитесь?

- Девчонок? - спрашивает Куделек.

- Ясно боитесь, а то уж давно бы со мной на берег бегали, - потом он что-то добавляет про Уллу, но ни Руди, ни Куделек не обращают внимания. Две недели они слышат эти разговоры. Уже известно, что Франца оставят на повторный курс. Может быть, его зачислят и в постоянную команду "Пассата". Она состоит примерно из двадцати ребят, и делают они каждый день одно и то же.

В основном их служба состоит из дежурств. Руди прозвал их "ночными сторожами". Но Франца это не пугает. Без конца он упрашивает ребят "смыться" на берег, но они обычно заговаривают о чем-нибудь другом, уклоняясь от ответа. Однако Франц упорен. Вот и сейчас он снова говорит:

- Трусите вы, вот и все! - и уходит.

- Слушай, неужели и правда мы трусим? - спрашивает Руди своего товарища.

Куделек долго думает, прежде чем ответить.

- Да нет, при чем тут "трусить"! Не то это совсем. Я никогда ничего не боялся.

- А тут испугался?

- Нет, но... А ты почему с ним не идешь?

Руди перестает стирать носки. Молча он смотрит в ведро с водой.

- Я бы пошел! Да как подумаешь, что придется столько времени болтать с девчонками... Вот я и не иду.

- А с такой, как Францева Улла, я вообще никуда бы не пошел.

- Это ты! - говорит Руди. - А он с ней целуется.

Куделек пожимает плечами. Руди снова принимается за носки.

- Если бы знать, какие там бывают другие девчонки, я бы, может быть, и пошел. Но только ненадолго. А ты пошел бы?

- С тобой, да! А с Францем неохота!

Суббота. Вечером все боцманы уходят на берег. Остается только боцман постоянной команды Кем - он вахтенный. На борту тихо. Никто не выкрикивает команд, не слышно ни свистков, ни беготни, ни топота.

Франц стоит перед своим шкафчиком. Он пристроил к дверце зеркало, макает кисточку в чашку с горячим кофе и намыливает лицо.

Руди и Куделек лежат на койках и разглядывают потолок.

- Который час? - спрашивает Руди.

У Куделька есть ручные часы, и он отвечает:

- Скоро шесть.

- Три часа еще, - вздыхает Руди.

Куделек вторит ему. Снова оба молчат. Уже решенр, что сегодня они идут с Францем на берег. Бесконечно медленно тянется время.

5

Еще нет девяти, а приятели уже поднимаются на палубу. Здесь светло, хотя солнце уже село. На белые надстройки учебного судна падает красноватый отсвет заката.

За верфями небо словно залито расплавленным железом.

Ребята в одних трусиках крадутся на цыпочках: впереди Франц, затем Куделек, замыкает шествие Руди. У него даже мурашки бегают по коже. На минутку он останавливается и слушает. Но все тихо. Ребята перемахивают через фальшборт и спускаются по веревке вниз к воде. Наверное, эту веревку специально кто-то привязал для таких вылазок.

Вода теплая-теплая в этот июльский вечер. Руди оглядывается на судно. Темной громадой поднимается оно из воды. Руди переворачивается на бок и плывет вслед за товарищами. Он видит их головы в отсвечивающей красным воде, слышит тяжелое дыхание. У якорной цепи он отдыхает. Перехватив ее под водой, Руди чувствует скользкую тину, а высоко над ним к берегу тянутся четыре толстых каната. "По ним-то мы и будем перебираться обратно", - думает Руди и прикидывает: канаты подняты над водой метров на шесть-семь, а то и выше.

"Ну, если Франц перебирался, то и я переберусь!" - решает Руди и плывет дальше. Почувствовав под ногами дно, он по скользким камням выходит на берег.

Товарищи уже ждут его.

- Вот проклятье! - ругается Куделек, вытаскивая из трусов лопнувшую резинку.

Руди и Франц хохочут.

- Да теперь у тебя и руки свободной не будет, - говорит Франц.

А Куделек тем временем втягивает как можно больше живот и завязывает резинку поверх мокрых трусов. Вместе с Руди он поднимается по высокому берегу вслед за Францем, на всякий случай поддерживая трусы рукой.

Вдруг он останавливается. Руди делает еще несколько шагов вперед, затем возвращается к отставшему товарищу.

- Я лучше вернусь на борт, - говорит Куделек, и Руди кажется, что друг рад своей беде.

- Да что ты!

- Не могу же я так вот явиться!

Подходит Франц.

- Ну, что у вас опять стряслось? Да пустяки! Улла живо какую-нибудь веревку продернет. Они ведь на лодке сюда подъедут.

- Ты что думаешь, я позволю девчонке мне трусы чинить? Что я, спятил, что ли? Я лучше вернусь.

- Дрейфишь?

- Брось трепаться! Не могу же я так к девчонкам идти!

Руди стоит рядом с Кудельком.

- Пойдем вместе на борт, наденешь другие трусы. - Руди не хочется оставаться одному с Францем.

- Значит, сматываете удочки? Вытащил я вас на берег, а вы опять... Мальчики из детского сада!.. - И Франц уходит.

Руди хватает Куделька за руку и тащит его вслед за Францем.

Так они идут минут пятнадцать вдоль берега, до поворота реки, затем вдоль притока Везера, мимо пригородных садиков, до маленькой бухты, окруженной низким кустарником. Здесь они усаживаются на мостках.

Хлоп! - ударяет Руди себя по коленке.

- Еще один! Комаров здесь на реке хватает!

- Что-то прохладно делается, - замечает Куделек, потирая руки. - Наверное, они не придут?

- Не бойсь, придут! - успокаивает Франц своих приятелей.

Заря понемногу гаснет, высоко в небе плывет месяц.

Он светит все ярче.

- Первая четверть, - солидно объявляет Куделек.

За поворотом маленькой речушки плещется вода, раздается девичий смех. Из-за кустарника выплывает лодка.

Ребята ждут затаив дыхание. Руди даже боится убить комара, присосавшегося к его руке, - он только потихоньку смахивает его.

Медленно надвигается на них нос лодки.

- Лови конец! - кричит одна из девочек.

Все трое настораживаются. Каждому хочется поймать веревку. Мостки ходят ходуном.

- Че-е-е-рт! - успевает крикнуть Куделек, падая в воду.

Брызги разлетаются в разные стороны, девчонки визжат. Mесколько секунд Куделька не видно.

Франц подтаскивает лодку к берегу.

- Давно бы пора! - говорит он первой девушке, подавая ей руку, - это Улла.

Руди стоит рядом с Францем. Он стесняется и что-то уж очень внимательно изучает следы комариных укусов у себя на ногах. Больше всего ему хотелось бы помочь Кудельку, который одной рукой держится за борт лодки, а другой чтото ищет в воде. Но Руди не в силах пошевельнуться.

Улла прыгает на берег.

- Это Руди, - представляет Франц.

Руди вынужден подать ей руку. Наконец он осмеливается поднять голову. Улла немного меньше его ростом, но она уже похожа на взрослую девушку. Руди замечает, что губы у нее накрашены. Она в купальном костюме, на плечи накинут купальный халат.

- Да вы совсем не такой маленький, как говорил Франц. Вы взрослый мужчина! - И Улла без стеснения разглядывает Руди.

Руди уже не холодно: лицо его горит, а уши так и пылают. Он не смеет посмотреть девушке в глаза, хотя они почти не видны в темноте.

- Только уж очень вы робки! - Улла хихикает.

Куделек выбирается на берег. Одной рукой он поддерживает трусы, а другой сжимает руку девушки, которая нагнувшись перебегает по мосткам, - это она подала Кудельку руку, когда тот упал в воду.

Руди стыдится своей робости. Он не хочет быть робким, он заставит себя что-нибудь сказать. Громко хлопнув ладонью по голой груди, он произносит:

- Проклятые комары! - Звук собственного голоса придает Руди смелость, он загораживает девушке дорогу и храбро выпаливает: - Меня зовут Руди!

- А меня - Лило! - отвечает девушка хихикнув.

У нее темные кудрявые волосы, почти как у Куделька.

Она крепко пожимает Руди руку.

- Ты тогда за нами, ладно? - говорит Куделек.

- Ладно! - отвечает Руди, оглядываясь как бы в поисках поддержки. Но никто не интересуется им. Капельки пота выступили у него на лбу. Решившись наконец, он быстро сбегает вниз к лодке и оглядывается.

На мостках сидит девушка и обматывает веревку вокруг колышка.

- Крошка! - кричит ей Лило. - Принеси шпагат и английскую булавку!

"Значит, ее зовут Крошка! - решает Руди. - Надо бы ей чтонибудь сказать". Он осторожно спускается на мостки. Девушка залезает в лодку, зажигает карманный фонарик, опускается на корточки, роется в сумке. Руди не может различить ее лица, но вот она поворачивает голову, будто собираясь что-то сказать. Однако так ничего и не сказав, она немного погодя выключает фонарь. Но Руди увидел ее лицо. Не шелохнувшись стоит он на мостках. Но девушка все еще не выходит из лодки.

- Помочь? - спрашивает Руди, пугаясь собственного голоса.

- Привяжи еще одну веревку.

Руди ловит на лету кормовой конец и привязывает его к кустам. Узел почему-то никак не вяжется. Девушка уже выбралась на мостки. Рука у нее узкая и теплая.

- Пойдем, сядем рядом с моим товарищем! - предлагает Руди. - Он там, наверху, с... Лило, кажется, ее так зовут. Руди, правда, не видит Куделька, но слышит хихиканье Лило.

Завернувшись в одеяло, Куделек сидит на корточках под деревом. Маленькая толстушка Лило держит его трусы в руках. Хихикая, она рассказывает о беде, постигшей Куделька. Крошка раскладывает на траве плед, и все садятся рядом: Лило, Крошка и Руди. Хорошо, что Лило трещит и хихикает без умолку, а то ребята сидят, как в рот воды набрав. Крошка зажгла фонарик, и Лило продергивает резинку в трусах Куделька. Она рассказывает о своих школьных подругах, об учителях, которые теперь обращаются к старшим ученицам на "вы", о своей кошке, окотившейся у нее в каморке под самой крышей. Оттуда-то она, Лило, каждый вечер и спускается через окно вниз по яблоне прямо в сад.

Порой и Руди вставляет свои замечания, но все они какие-то бессмысленные, и говорит он лишь потому, что неудобно сидеть словно немому. Крошка тоже говорит мало. Куделек может сообщить только о том, что плед колется и что пришлось здорово наглотаться воды. Потом долгое время все молчат, слышно только, как хихикает Лило.

Руди смотрит в сторону Крошки. Светлые волосы ее поблескивают. Он жалеет, что не видит глаз девушки. На Крошке белый свитер и темно-синие лыжные брюки. Она тоненькая, как мальчишка.

Наконец Куделек напялил трусы и садится рядом со всеми. Снова молчание. Лило что-то шепчет Кудельку.

Крошка гасит фонарик и прячет его в карман. Становится совсем темно. Девушка уперлась подбородком в колени и смотрит прямо перед собой. Руди не сводит с нее глаз.

Ему хочется что-нибудь сказать, но он не знает что.

Куделек спрашивает:

- Мы пойдем Франца поищем, а вы тут останетесь?

- Останемся, - отвечает Руди, не поняв, о чем спрашивает Куделек.

Вдруг Лило встает и уходит. За ней следом плетется Куделек.

Руди лихорадочно старается придумать, что бы еще сказать, - вдруг Крошка решит, что он боится,ее.

- Вот мы и одни остались, - говорит он тихо.

- Да, одни, - откликается Крошка.

Месяц пробирается сквозь ветви высокой ветлы и просовывает меж сучьев холодные лучи, похожие на длинные хрупкие пальцы. В кроне над головой что-то потрескивает.

Руди прислушивается.

- Ветер, - говорит Крошка.

- Будто шепчется кто-то, - произносит Руди как можно тише и смотрит туда, где должны быть глаза Крошки.

Но виден только смуглый силуэт.

Над купами деревьев, над кустарником и садами разлит зыбкий свет молодого месяца, а здесь, в тени, ночь будто поплотней укуталась в свое покрывало. Предметы утратили очертания, точно кругом все сговорилось, чтобы обмануть глаза.

Крошка встает, в руках у нее плед.

- Ты озяб? - говорит она.

- Нет, что ты! - Руди делается жарко-жарко.

Крошка накидывает ему на плечи плед. Руди не отбрасывает его, а только шепчет:

- Да что ты, ведь совсем не холодно.

Девушка садится рядом, прямо на землю.

"Надо говорить о чем-нибудь! - думает Руди. - Но о погоде - вроде глупо как-то. Может быть, рассказать про Эльбу, какая она у нас на родине? Но ведь я еще ничего не знаю о Крошке".

- Крошка! - говорит он вдруг.

Девушка поднимает голову и спрашивает:

- Что?

- "Крошка" - какое потешное имя. - И Руди смеется.

Девушка вторит ему, и Руди еще долго прислушивается к ее звонкому голоску.

- А как тебя по-настоящему зовут?

- Ах, у меня такое глупое имя, - отвечает Крошка, и Руди даже в темноте чувствует, что девушка строит гримасу.

- А меня по-настоящему зовут Рудольф.

- Руди лучше.

- Правда?

- Рудольф - это очень по-взрослому. Так и хочется сказать "вы". А Руди - просто и хорошо. Мне Руди больше нравится.

Долгое время ничто не нарушает тишины. Сквозь ветви луч бледного месяца падает на волосы девушки. Руди встает и оглядывается. Там, за кустами, все тихо. Ни Куделька, ни Лило уже нет. Но Руди это ничуть не трогает. Было бы даже неприятно, если бы его товарищ сейчас вернулся.

Он снова поплотней закутывается в плед.

Тихо кругом. Девушка чуть покашливает.

- Крошка! - говорит Руди.

- Руди! - шепчет она.

- А как твое настоящее имя?

- Да нет, оно глупое очень.

- Ты-то тут при чем?

- Ясно ни при чем. Меня зовут Мехтильда.

- Что-о-о?

Девушка отдергивает руку и молчит.

- Да ты-то тут при чем? - повторяет Руди после длительного молчания. Потом говорит: - И не глупое оно совсем. Сразу представляешь себе рыцарский замок, придворных дам, слышишь, как гремят цепи висячего моста. Трубят фанфары...

Девушка молчит.

- Знаешь, будь я настоящим рыцарем, я обязательно похитил бы свою даму сердца.

- А как бы ее звали тогда? - Головка девушки при-* близилась к Руди.

- Может, ее звали бы Мехтильдой, но лучше, если бы...

- Что "если бы"?

- Крошкой! - выпаливает Руди.

Вдруг девушка приподнимается:

- Ты слышишь - ветер?

Листья на деревьях зашуршали, и маленький парус хлещет по мачте, дергаясь на веревке, точно большая, бьющаяся в сетях птица.

- Пошли на парусах, а? - Девушка вскочила и протянула руку.

Руди тоже вскакивает, подхватывает плед и сбегает за Крошкой по откосу.

Свет месяца разлит по воде, словно расплавленный металл. Руди отвязывает концы, вскакивает в лодку и отталкивается от берега. Он берет маленькое весло, протянутое Крошкой, и с силой принимается грести. Девушка устроилась на корме и крепко держит руль. Молча несутся они навстречу Везеру.

Теперь у Руди нет времени рассматривать Крошку: он целиком занят греблей. Пусть она увидит, какой он сильный. Вода начинает шуметь под носом лодки. Они проносятся под темными ивами, длинные ветви которых порой касаются водной глади.

- Сейчас мы выйдем на Везер, - говорит Крошка.

Брызги взлетают все выше. Руди уже вспотел. Берега светлеют. Деревья и кусты отступают. Позади длинного забора тянутся низкие деревянные сарайчики. Их оцинкованные крыши поблескивают. С высоких штабелей ветерок доносит запах только что распиленного дерева.

Руди гребет точно заведенный. Руки начинает ломить от напряжения. Крошка обеими руками держит руль.

- Не надо так быстро, а то еще налетим на что-нибудь!

- Разве это быстро? - еле переводя дыхание, говорит он и с такой силой опускает весло в воду, что сам едва не летит за ним. Лодка накреняется.

- Перестань! - кричит Крошка. - Не надо так быстро!.. Пожалуйста!

Руди переводит дух и отвечает:

- Жаль, а я только было вошел во вкус!

Он гордится своей матросской ловкостью и рад, что может немного отдохнуть. Глаза его светятся. "Она попросила: "Пожалуйста", - ничего не поделаешь!"

Вот остался позади последний большой склад. На воде заплясало вдруг бесчисленное множество огней. В первое мгновение Руди даже пугается и перестает грести, но потом соображает, что это панорама гавани.

На южной верфи вспыхивают огни сварки. Огромные прожекторы освещают в доке корпус корабля. Слышится барабанная дробь пневматических молотков. Неподалеку трижды свистит буксир. Гулким басом отвечает ему огромный пароход - его-то и тянет за собой старательный пыхтящий малыш.

Руди крепко сжимает весло и долгим неподвижным взглядом провожает уходящий в море корабль.

- Перелезай сюда - садись за руль. Я парус поставлю! говорит девушка и перебегает по шаткому дну лодки к мачте. Руди тоже встает. Морская походка у него еще не выработалась, и он ищет опоры. Крошка стоит совсем близко и держится за мачту. Вот она отвязала парус. Руди качается из стороны в сторону. Он хочет схватить парус, вместо этого хватает руку Крошки и судорожно цепляется за нее. Руди уже не видит корабля, уходящего в море, он видит только лицо девушки, ее светлые волосы. Губы ее чуть приоткрыты.

- Ты... - произносит она испуганно.

Парус хлопает на ветру.

- Да это я поскользнулся, - отвечает Руди, отпустив руку девушки и, согнувшись в три погибели, перебегает к рулю.

Ветер надувает парус. Крошка хочет схватить руль, но Руди не отпускает его.

- А вот захочу и не дам тебе руль.

Девушка прибегает к помощи второй руки.

- Нет, я возьму его!

- Нет, не возьмешь!

- Нет, возьму!

Парус хлопает по мачте. Руди отпускает руль. Он садится на корточки рядом с ее ногами.

Лодку несет по течению. Ветерок свежий. Руди еще никогда не плавал на настоящей парусной лодке. Правда, с отцом он выходил на тяжелой шхуне на Эльбу. Парус у нее был темно-коричневый, из одних заплат. Но все же ходить под парусом он тогда выучился. Он следит за каждым движением девушки и быстро вспоминает, как держать шкот, как нужно травить его, когда парус просит ветра.

Они плывут по самой середине реки. Время от времени мимо проносится бакен. Сперва Руди пугается, но Крошка хорошо берет повороты. Одну руку Руди опустил за борт, в воду. Вода теплая. Но он не может долго смотреть за борт, хоть и не было у него в жизни желания сильнее, чем плыть вот так под парусами по реке, следить за тысячами огней, танцующих в темной воде, мчать мимо, барж и бакенов, мимо океанских кораблей. Но слишком близко от него сидит девушка, и так хочется разглядеть ее лицо. Белый парус сверкает в свете луны, и ночь кажется от этого светлее. Девушка смотрит прямо вперед, но порой поглядывает и вниз, на Руди. А когда Руди смотрит на воду, взгляд ее задерживается на юноше и маленький рот улыбается. Но, как только Руди соберется перехватить этот взгляд, девушке обязательно нужно поглядеть на пляшущий по волнам штевень или на очередной бакен впереди. Порой она быстрым движением смахивает прядь со лба - ветер треплет ее волосы.

- Это твоя лодка? - спрашивает Руди.

Крошка качает головой:

- Это лодка моего отца. Но родители мои уже неделю как уехали.

Руди молчит. Ему надо кое-что обдумать. Тем временем они пересекли весь Везер. Крошка поворачивает руль, и лодка мчится обратно. Стало темнее. Месяц светится теперь за парусом, словно далекая тусклая лампочка. Лодка идет полным курсом - фордевинд. Руди чувствует, что они двигаются быстрее. Ему даже немного жаль, что они так быстро плывут.

- Улла - подруга твоя? - спрашивает вдруг Руди.

Над этим вопросом он ломал себе голову.

Девушка почти испуганно оборачивается:

- Моя подруга? Откуда ты взял? Нет. Я знаю только Лило. Она в нашем доме живет. С ней всегда весело. Да ей только еще пятнадцать лет. А Урсуле уже семнадцать.

Руди раздумывает, что бы ему теперь сказать. Франц, например, знал бы. Руди боится, что вдруг опять наступит молчание.

- Я сегодня в первый раз с ними. Неделю тому назад у нас ничего не вышло бы - родители дома были.

- А тебе нельзя выезжать, когда родители дома?

- Что ты! Если бы они узнали! Да еще на паруснике. Ни за что бы они меня не пустили.

Снова Руди не знает, что говорить. Он только слегка пожимает руку Крошки.

- Послезавтра они вернутся.

- Кто?

- Родители.

Руди вдруг чувствует, что Крошка сильно сжимает его руку. Ему делается жарко от ощущения счастья. Но вот он услышал слова: "Послезавтра они вернутся".

- Послезавтра... - повторяет он почти бессознательно и надолго умолкает. - И тогда ты совсем не сможешь больше приезжать?

Крошка качает головой. Но рука ее более красноречива.

И тогда Руди осмеливается погладить эту руку.

Снова наступает тишина, которой так боялся Руди.

Крошка держит руль и смотрит прямо вперед. Руди разглядывает огоньки на воде. Они не кажутся ему такими уж заманчивыми. Да он и не обращает на них никакого внимания. Он только вздрагивает, когда мимо вдруг пролетает бакен. Снова они почти на самой середине реки. Скоро кончится вся поездка. И вдруг Руди чувствует, как в нем нарастает непреодолимое желание, которое заставляет его покраснеть до ушей. Снова мимо скользит бакен. "Вот у следующего я ей обязательно скажу!" - решает он, и ему вдруг кажется, что лодка уже не плывет, а летит с невероятной быстротой. А как бы он радовался ее полету в другое время. Какой-то пароход сиреной вызывает лоцмана. Но Руди только чуть поворачивает голову. Вот он уже различает следующий бакен. С чудовищной быстротой лодка приближается к огоньку. "Обязательно теперь скажу, обязательно..."

Вот они уже поравнялись с бакеном. Руди приподнимается, несколько раз сглатывает слюну. Бакен уже в двадцати метрах позади.

- Крошка! - выдавливает Руди из себя и кашляет.

Девушка поворачивает к нему лицо.

- Крошка, знаешь - так хорошо сегодня вечером!

- Да, - шепчет она в ответ.

- Знаешь... давай поедем не так быстро! - говорит он.

Нет, на другое он не решается. "Когда пройдем следующий бакен, я ей обязательно скажу, не то буду трусливой собакой".

- Поздно уже, - вздыхает Крошка, - мне надо вернуться так, чтобы тетя моя ничего не заметила, - но тут же отнимает у Руди шкот и выбирает его, чтобы уменьшить ход лодки.

Руди наконец собирается с духом:

- Крошка, мы с тобой еще такие молодые, и ты, может, думаешь, что я не соображаю, что говорю, но я...

Слева проплывает очередной бакен. Сараи на берегу заметно увеличиваются.

- ...но я все хорошо обдумал...

Крошка пристально смотрит вперед.

- Что обдумал?

- Да знаешь... - Руди уже видит учебный корабль впереди... - Может быть, ты так же думаешь, как я. Мне так хочется... Ты не могла бы дать мне свой адрес? - быстро заканчивает он.

- Нет, мне нельзя писать - у меня папа очень строгий.

Лодка медленно входит в рукав Везера. Крошка осторожно подруливает к берегу, хватается рукой за траву, чтобы Руди мог выскочить. Но, когда он уже сидит на берегу, не зная, что сказать, она бросает ему конец и говорит:

- Дай-ка я вылезу на минутку - ноги размять.

Руди обматывает тонкий канат вокруг большого камня.

Крошка некоторое время прохаживается взад и вперед, и Руди шагает рядом с ней. Наконец оба сразу останавливаются.

- Ты запомнишь, как меня зовут? - спрашивает Руди. Ты-то мне можешь писать? Ну, а потом, когда мы подрастем, твой отец тоже ничего не будет иметь против.

Крошка почему-то еще раз завязывает веревку. Потом они долго смотрят друг на друга.

- До свиданья, Крошка!

- До свиданья, Руди!

Но они все еще держатся за руки. И ни он, ни она не хотят первыми отпустить руку.

- Не забудь, как меня зовут!

- Нет, нет, ни за что не забуду.

- И напиши мне завтра, хорошо? И я бы тебе ответил сразу...

- Хорошо, - тихо произносит девушка, - напишу...

Руди видит, как в темноте сверкают ее зубы. Губы тонкие, но и они блестят, и глаза тоже. Вдруг он берет ее головку в обе руки и целует ее прямо в губы. Крошка, на мгновение застыв, быстро отворачивается, еще раз пожимает его руку и прыгает в лодку.

Руди все еще держит канат.

- До свиданья! - кричит он и бросает канат в лодку.

Крошка отталкивает лодку. Парус надувается.

- Спокойной ночи! - кричит девушка.

Долго стоит Руди на берегу. Белый парус манит его издалека, когда лодка уже выходит на середину темной реки. Еще минута, и он сольется со сверкающей лунной дорожкой. Вот и слился!

Руди видит крохотную фигурку и руку, которая машет, машет...

IV

Друзья. - Под полными парусами. - Гроза на реке, - Боцман

Иогансен.

1

Тишина в этот день и впрямь воскресная. Солнце поднялось уже довольно высоко, а корабль все еще похож на огромного спящего зверя, привязанного к берегу. Вода а реке такая же голубая, как и небо над ней. Маленькие лодчонки под белыми парусами плывут вниз по Везеру. С одной из них доносятся слабые звуки гармоники. УТИХЛИ пневматические молотки на верфях, на длинных набережных и высоких сваях примостились разомлевшие чайки, и перышки их светятся, точно снежки на солнце. Флаги на флагштоках повисли; кажется, что ветер и тот еще спит.

Сегодня ребят не будят резкие свистки боцманских дудок. Юнги долго не встают. Время от времени кто-нибудь удивленно протирает глаза, потягивается, вздыхает и снова лениво поворачивается на другой бок, прежде чем встать и спокойно, не торопясь, пойти умыться. А может быть, ради праздника вообще не стоит умываться? Самые ленивые только к обеду выбираются из коек. Сегодня можно спокойно поесть. Вахтенный, боцман Кем, почти не показывается, а когда все-таки выходит на палубу, вид у него такой же заспанный, как у всех.

После завтрака ребята слоняются по кораблю, лежат на солнышке или сидят группками и рассказывают что-нибудь.

Руди снова спустился в спальню и взобрался на койку.

Он тихо улыбается, думая о Крошке. Да, пожалуй, он все время только и думает о ней с тех пор, как по лунной дорожке уплыла вдаль крохотная лодочка под белым парусом. "Крошка", - тихо шепчет Руди, прикрывшись одеялом, чтобы никто не видел, как он счастлив, никто не слышал, как он разговаривает с девушкой. "Может быть, завтра я уже получу письмо от нее!" - думает он. Кудельку он еще ничего не рассказал. "Неужели и у него было все так же хорошо? Нет, - решает Руди. - Так прекрасно не могло быть ни у кого!" И он откидывает одеяло.

- А я не пойду больше с Францем на берег, - выпаливает вдруг Куделек, лежащий на соседней койке; Руди удивленно смотрит на товарища, а Куделек продолжает: - Ты же сказал, вы там и останетесь, а когда мы вернулись, ни вас, ни лодки не было. А если бы я тебя застал, я бы тебе горло перегрыз.

- А я бы стоял руки в брюки, пока ты мне горло перегрызал? - смеется Руди.

- Да ты в трусах был. Какие же там "руки в брюки"?

- Я тебе дал бы пару "крюков" левой, а потом правой! Ты сейчас весь перевязанный ходил бы.

- Будет задаваться-то! Я джиу-джитсу знаю. Хочешь, покажу японский прием? "Защита от нападения с ножом" называется. - Куделек садится на койку. - А ну, подними правую руку, будто у тебя нож в руке.

Руди с невидимым ножом в руке нападает на Куделька и вдруг громко вскрикивает от боли.

- Черт! Отпусти! Ты мне так руку сломаешь!

Но Куделек деловым тоном отвечает ему:

- Стоит мне еще чуть-чуть нажать, и рука выскочит из сустава. И еще есть несколько таких же японских приемов.

Когда лицо Руди становится уже темно-красным от натуги, Куделек отпускает руку.

- Черт! Да где ты выучился? Покажи, как ты это делаешь! Здорово! - Руди растирает ноющую руку.

Громко стуча каблуками, по трапу спускается Франц.

- Глотка идет!

Спальня мгновенно оживает. Только теперь видно, как много здесь ребят. Они вскакивают с коек, взбивают подушки, поправляют одеяла, запирают шкафчики-никогда нельзя знать, что придумает боцман. Кое-кто бежит в гальюн - все подальше от начальства. Франц достает носок из шкафчика. Три дня уже он штопает этот носок. Выдержки не хватает закончить работу. Руди и Куделек в нерешительности стоят у своих коек, когда в дверях показывается боцман. Он подходит прямо к ним.

- Есть еще кто-нибудь из нашей группы?

Голос его почти так же ласков, как в ту ночь, когда Руди исписывал скамейки.

- Нет никого, - отвечает Руди, - все наверху или в столовой.

- Умеете под парусом ходить?

- Так точно, умеем! - в унисон кричат оба друга, лихо щелкая каблуками.

Почти все ребята исчезли из спальни. Лишь кое-где виднеются отдельные фигуры. Кто-то стоит в нерешительности перед шкафчиком, кто-то подбирает бумажки между койками. Светловолосый Юпп ходит взад и вперед около своей койки. В руках у него книжка, и он все время бормочет:

- Норд четверть к осту - норд половина к осту - норд три четверти к осту...

Очевидно, со страха он принялся вызубривать румбы компаса.

- Через четверть часа быть готовыми! - приказывает боцман.

- Так точно!

Боцман замечает Франца, собравшегося было проскользнуть мимо, и разражается криком:

- Ты хоть бы ради воскресенья шею вымыл, свинья! Помесь свиньи с собакой!

2

На голубом небе - ни единого облачка, лишь далекий горизонт застилает бледная дымка.

Куттер покачивается у спущенного за борт трапа. На трапе рядом с Глоткой стоят два незнакомых моряка в темно-синих брюках и белых матросках. Увидев боцмана Иогансеиа, оба бросаются ему навстречу. Они трясут руки боцмана, и один из них, со светлой, отливающей золотом шевелюрой, даже ударяет Иогансена кулаком в грудь.

- Вот и встретились, старина! - Он громко смеется.

Смеется и боцман. Руди и Куделек только диву даются: взрослые, а ведут себя как ребята. Ну точно, как мальчишки толкают друг друга, хлопают по плечам, бессмысленно громко гогочут.

Глотка подзывает приятелей к куттеру. В него залезают и незнакомые моряки, они устраиваются на самой корме.

Боцман Иогансен берет на себя командование и садится за руль. Глотка схватил бизань-шкот; чужие моряки сидят пассажирами, положив ногу на ногу, и набивают трубки.

Все их движения одновременны, и можно подумать, что они братья, хотя один блондин, а у другого темные волосы. Лица их словно выдублены морским воздухом и солнцем.

Руди прислушивается к разговору. Оба они служат матросами на корабле, прошлой ночью вернувшемся из Индии.

Руди задумывается. Глаза у него блестят. "Индия! - повторяет он про себя. - Это там, где слоны, тигры и змеи. Какие приключения пережили эти двое там, в Индии!"

- Все готово?

- Есть грот-шкот! - отвечают Руди и Куделек.

Концы отданы, легкое течение подхватывает куттер.

Ветер сразу же надувает паруса. Борт слегка наклоняется, вода булькает под ногами и начинает шуметь за бортом.

Руди хочется кричать от счастья. Он идет под парусами! Под парусами!

- Натянуть шкоты! - приказывает боцман Иогансен.

В груди у Руди все так и поет. Он смотрит на Куделька, но ни слова не говорит ему. Куделек не сводит глаз с ослепительно белого паруса - на губах счастливая улыбка. Куттер идет при боковом ветре вниз по Везеру. Справа тянутся пакгаузы, огромные элеваторы, вереницы подъемных кранов, верфи. Слева у причалов стоят корабли. Солнце начинает припекать. Матросы снимают рубахи. Руди снова не может оторвать глаз от кормы. Вот это мускулы!

Боцман Глотка запевает:

На Амазонке живут наши предки,

Сидят на ветке, жуют конфетки.

Руди и Куделек хохочут. Не узнать боцманов: никогда ребята не видели их такими веселыми.

Юнги тоже сбрасывают с себя рубахи. Руди стыдно - уж очень он беленький, да и мускулов у него не увидишь, разве что если он согнет руку в локте и напыжится как следует. Он повторяет это несколько раз, стараясь не подать виду, что это он нарочно. Нет, он работает! Честно говоря, делать совершенно нечего, нужно только совсем легко поддерживать шкот. Он ведь привязан. Руди несколько раз отвязывает его, подтягивает на два-три сантиметра и старается вовсю, поглядывая на правую руку, - заметны ли теперь мускулы? Да, заметны. Но никто не обращает внимания ни на Руди, ни на его бицепсы.

Матросы перестали разговаривать. Они загляделись на широкие луга, на пятнистых коров. Вот одна остановилась и задумчиво пялит глаза на скользящий мимо куттер - будто раньше никогда ничего подобного не видела. Где-то тявкает собака. Вдали гудит пароход. Над рекой разносится крик чайки, но все время слышно, как нос куттера разрезает волну, как скрипит руль и ветер напевает в такелаже свою тихую песенку, развевая дымок, поднимающийся от трубок моряков.

Руди опустился на деревянную решетку и не сводит глаз с самого кончика белого паруса, несущегося по небу, по синему-синему небу с редкими белыми облачками.

- Приготовиться к повороту! - командует Гейц Иогансен.

Руди быстро отвязывает шкот и ждет следующей команды, поглядывая на воду. Давно уже он не смотрел на берег, и теперь удивлен: там вырос целый город с причалами, рыбачьими шхунами, многочисленными шлюпками, большой верфью - это городок Фегезак.

- Поворот! Отдать шкоты!

Куделек перекладывает парус на левый борт. Лишь мгновение паруса трепещут, но вот ветер снова наполнил их. Куттер, легко накренившись на левый борт, скользит по воде. Под деревянной решеткой на дне булькает просочившаяся вода. Боцман Иогансен снова направляет парусник к другому берегу. Так они плывут понемногу вперед, словно ступеньками, хотя ветер встречный. Это называется идти бейдевиндом.

Снова видит Руди обширные луга, пасущийся скот, рощицы, группы людей под их сенью; визжащие ребятишки пускают кораблики; на лодках загорают гребцы. И над всем этим - необозримое небо и пышные белые облака.

Ветер крепчает, трава клонится к земле, кроны деревьев качаются из стороны в сторону. Чайки с криком скользят по ветру.

Маленький городок остается позади. Снова проплывают мимо луга, редкие деревья, пятнистые коровы...

Боцманы затягивают песню. У светловолосого моряка сильный, но мягкий голос. Он поет о шторме и о затишье, о далеких странах, о запахе дегтя и соли, о свежем ветре и звездах в ночи...

Куделек притих, а Руди почему-то трет глаза - должно быть, ветер нагнал на них слезы.

У небольшого холма под высокими деревьями показываются маленькие домики. Вот и пристань, и паром, причаливший к мосткам. Куттер осторожно пришвартовывается к нему.

Оба боцмана и матросы поднимаются к домику паром* щика. Руди и Куделек отвязывают спасательный нагрудник, раскладывают его, чтобы мягче было сидеть на банке, и достают "морской паек". Удобно прислонившись к борту, они с наслаждением принимаются уплетать ветчину и галеты - такого они никогда не едали!

Солнце начинает припекать. Если зажмуриться, то перед глазами, как по волшебству, появляются красные круги, Руди кажется, что он видит целое море красных цветов.

Тепло и хорошо! Лишь изредка на солнце набегает облачко. Сразу делается сумеречно, а солнечные лучи выглядывают из-за него словно огромные стрелы. Ветер утих.

Паруса повисли на мачтах будто белые простыни. Руди вытирает пот со лба.

- А знаешь, быть грозе, и какой еще! - говорит он.

- Хм! - хмыкает Куделек не пошевельнувшись.

Руди приподнимается и заглядывает через борт, потом снова садится на пробковый нагрудник, расстеленный на банке, и поглядывает на Куделька.

- Я не думал, что здесь может быть так хорошо. Все вдруг изменилось.

- Это только сегодня. Завтра Глотка снова начнет нас гонять и в хвост и в гриву.

- Может быть. Но все равно сейчас очень хорошо. - Руди вытягивается, положив руки под голову. - Помнишь, как он сегодня набросился на Франца?

- Так Францу и надо. Надоели мне все его истории с девчонками. Я думал - она как моя сестра Лютта, а вышла одна буза!

- Почему ты с этой Лило пошел? - спрашивает немного спустя Руди.

- Почему? Да она же мне руку подала, чтобы я из воды выбрался. Мне куда бы веселей было с другой, с этой... как ее?

- Крошкой, - подсказывает Руди улыбаясь.

- Ага, Крошкой! - повторяет Куделек, глядя на небо. Внезапно он оборачивается к Руди и требует: - Давай, вали, рассказывай, как оно все было!

Руди стесняется.

- А ты сперва расскажи, как у тебя, потом и я расскажу.

- Да мура, говорю тебе! Трещала как сорока... А потом начала числа называть, и я должен был по числам отгадывать буквы. Когда я, значит, не сообразил, что если составить эти буквы вместе, то получится слово "поцелуй", она возьми да скажи: "Вот глупый-то!" Толстуха противная! Я и удрал поскорей. - Куделек даже вздыхает.Теперь твоя очередь рассказывать.

Руди не знает, с чего начать. Ему стыдно говорить о своих чувствах. Но Куделек так требовательно смотрит на него, что Руди все же принимается, запинаясь, за свой отчет. Постепенно он расходится и рассказывает о том, как они плавали с Крошкой по Везеру, о маленькой парусной лодке, о бакенах и о том, как Крошка испугалась, когда он стал очень быстро грести.

Куделек сияет.

- Вот бы и мне так! А ты меня не возьмешь в следующий раз, когда вы опять поедете?

- Отец ее не должен ничего знать, а он завтра возвращается.

- Ну, а сегодня, сегодня вечером? Неужели вы не договорились?

Руди качает головой.

- И ты вообще с ней больше не поедешь?.. Э-эх! Не взял меня с собой!..

Руди вскочил так резко, что куттер покачнулся.

- Идут уже! - восклицает он с облегчением.

- Э-эх, ты! - повторяет Куделек, тоже поднимаясь и протирая глаза. - Да и пора уж вроде им вернуться. И так уж до дому не доберемся. Часа через два тут такое начнется! Взглянув на часы, он добавляет: - Начало четвертого. Да, часа через два грозища будет, да какая!

Теперь и Руди замечает медленно надвигающуюся гряду туч на западе.

Ветер то и дело меняет направление. Паруса полощутся.

У боцманов и матросов разгоряченные лица. Они громко переговариваются. Темноволосый матрос шумно требует:

- Надо бы как следует разукрасить ему его медузью харю!

Все смеются, и Руди слышит, как боцман Иогансен предсказывает:

- Когда-нибудь уж он попадется, и здорово попадется!

До Фегезака они кое-как добираются под парусом, а дальше куттер идет только с поднимающимся приливом.

Боцман Глотка предлагает:

- Не пойти ли нам на веслах?

Но Иогансен только отмахивается:

- Этот штиль не надолго, скоро поднимется хороший вест.

Мало-помалу небо покрывается грозовыми тучами.

А кругом над берегами нависает серый занавес с грязной бахромой - дождь. На юго-западе сверкает молния. Вдали погромыхивает гром. Только на востоке небо еще синее.

3

Ослепительно белыми вершинами сияют там залитые солнцем облака. Над рекой становится все темнее. Но вдруг в самом зените раздвигается занавес черных туч, и солнце заливает своими лучами все вокруг. На темном фоне летние краски сияют еще ярче. Удрать бы поскорее! Но безжизненно свисают с мачт паруса. Ветер отдыхает перед бурей.

Боцманы и матросы выбивают трубки и прячут табак поглубже в карманы. Куделек поскребывает ногтем мачту, приговаривая:

- Вот увидишь, поможет!

Руди только смеется.

- Нечего тебе скрести мачту. Без того видно, что сейчас налетит ветер.

Боцман Глотка тихо спрашивает Иогансена:

- Спасательные пояса?

Тот только хмыкает в ответ, поглядев на темную воду и на тучи.

Руки у Руди дрожат от волнения, когда он завязывает на спине Куделька тесемки спасательного нагрудника.

Приятель ворчит:

- Подумаешь, из-за какого-то ветерка! Сами-то небось, гляди, не надевают! - Но, по правде сказать, он так же рад, что им приказано надеть спасательные пояса, как и Руди. Оба гордо оглядываются вокруг, но, как только видят, что кто-нибудь смотрит на них, стараются казаться равнодушными. Как хотелось бы Руди, чтобы Крошка увидела его в таком облачении.

Куттер медленно проплывает мимо черного бакена.

Налетает шквал и слегка взрыхляет темную гладь. Но это лишь первая весточка. Паруса словно проснулись и возбужденно трепещут.

- Парус на левый борт! Ослабить шкоты!

Ребята немедленно выполняют приказания. Куттер чуть накреняется.

- Еще пять минут, - говорит Куделек, показывая на часы. - Что я говорил?

Вода вокруг начинает кипеть.

- Внимание! - кричит боцман Иогансен.

Руди наматывает шкот на правую руку.

Налетает новый порыв. Ветер словно молотом ударяет в парус. Руди покрепче упирается ногами в борт. Шкот дергает руку. Теперь куттер уже сильно накренился на левый борт.

Обдавая ребят брызгами, мимо проносятся пенящиеся волны. Мачты скрипят. Белая молния разрезает огромную тучу. Раздается такой треск, словно обрушился огромный штабель досок. Первые тяжелые капли шлепаются в реку.

- Пойдет дело! - кричит Куделек на ухо своему товарищу.

Руди только кивает, вытирая слезящиеся глаза. Он чувствует приближение порывов ветра еще задолго до того, как они налетают, и знает, что должен заранее ослабить шкот, иначе такой порыв может опрокинуть куттер. И так вода уже у самого планшира.

Порывы ветра налетают точно дикие разъяренные звери. Под темно-серым небом, должно быть, несется целый табун.

- Ослабить грот-шкот!

Большой парус развернулся во всей своей красе. Медленно, очень медленно Руди ослабляет шкот, перехватывая его руками. Куттер накреняется еще сильнее. И лишь когда парус снова полощет, судно немного выправляется. Скорость невероятная. Бакены один за другим проносятся слева и справа.

Буря разъярила реку. Волны растут на глазах.

- Поворот! - кричит Иогансен, стараясь перекричать вой ветра. - Трави шкоты!

Теперь очередь за Кудельном. Его маленькие загорелые руки тянут грот-шкот. Курчавые волосы намокли, темно-синяя рубашка прилипла к телу. По лицу сбегают струйки дождя.

Боцман Иогансен отжал руль до предела в сторону.

Теперь куттер идет против ветра. Суденышко трясется так, что брызги слетают с парусов, превратившихся в серые плещущиеся флаги. Куттер теряет ход. Несколько секунд кажется, что он стоит на месте, как бы колеблясь перед тем, как накрениться на другой борт. И сразу же паруса надуваются, словно огромные бурдюки, нос снова рассекает волны и отбрасывает их в стороны. Куттер снова стремительно несется вперед.

Руди смотрит за борт. Он сидит высоко на подветренной стороне. Река исчезла - нет ее, перед ним само море, разбушевавшееся море. Волны идут накатом, и у всех белые гребешки, "барашки" - говорил отец Руди. Они выплевывают соленую пену в куттер.

Когда налетает крупная волна, судно подскакивает и гремит, как от сильного удара молотом.

- Поворот! - слышит Руди команду боцмана. Он не видит Иогансена. Ледяной дождь заливает глаза. Первые градинки, словно пули, щелкают по надутым парусам.

Руди перетаскивает шкот и упирается ногами в планшир. Вода шуршит, проносясь мимо. Дождь разбивается в мелкие брызги о волны. Над рекой пляшет изморось.

- Поворот!

Куттер задирает нос, словно вздыбившийся конь голову. Но боцман за рулем, матросы у бизани, ребята у грота заставляют его вновь опуститься. Стрелы мачт несутся словно одержимые по воющему небу, вспарывая темные клочья туч.

Снова налетает шквал - ужасный шквал! И Руди не ожидал его.

- Полундра! - кричит Глотка, но куттер кренится все сильнее.

Руди чувствует, как шкот жжет руку, но все же удерживает его из последних сил. В другой раз он закричал бы от боли, но ведь сейчас надо во что бы то ни стало удержаться. Наветренная сторона наклоняется еще ниже.

- Ослабить шкот! - кричит Иогансен. И Руди не помнит, чтобы он когда-нибудь слышал такой крик. Но он уже больше не может ослабить шкот - канат туго затянул ему руку.

Темноволосый матрос вскакивает и бросается к Руди.

Вода хлещет через борт.

Руди никак не может освободить врезавшийся в руку канат. Кожу рвет и режет, внезапно раздается треск - что-то рвется. Руди успевает только заметить, как парус улетает прочь, и отскакивает к мачте. Матрос хватает Руди за руку, не дает ему упасть. Теперь все как в тумане: вырвавшийся парус полощется на ветру точно огромный стяг, размахивая крутящимися в воздухе блоками. Куттер медленно выправляется.

Руди стоит по колена в воде. Дождь и град хлещут по лицу. Лоб ломит от ледяного ветра. Ничего не понимая, Руди смотрит на свои руки. Он никак не может взять в толк, что канат оказался слабее, чем его маленькая, такая еще тонкая рука. Из-под ногтей выступает несколько красных капелек.

Парус хлопает, волны плещутся о борт. Куттер идет вперед, и в этом куттере - Руди! Рядом с ним стоят настоящий матрос, -длинный боцман и Куделек. Великая радость охватывает вдруг Руди - он не может удержаться, чтобы не закричать навстречу поющему ветру и дождю, дико закричать: "Эй-я-а!" А длинный боцман хватает его за руку и тоже кричит: Хой-я-хо! Вот это ветерок!

Руди смотрит боцману прямо в лицо; он слышит, что оба матроса что-то кричат, но не может понять ни слова.

Куделек выбирает свой шкот. Руди подхватывает одной рукой парус, который тянет его за борт, другой держится за мачту. Закон парусных кораблей гласит: "Одна рука для корабля, другая - для тебя".

Руди не страшно. В груди будто лопнуло что-то, сковывавшее его, и, хотя рукам больно, они сильны как никогда. Матросы смотрят на Руди, и в глазах у них загораются веселые огоньки. Куделек хватает его за ногу.

- Да осторожней ты! - кричит он несколько раз.

Двумя ведрами вычерпывают проникшую в куттер воду, и, пока один из матросов чинит разорвавшийся канат, Руди держит застывшими пальцами парус.

Снова поворот, и еще один, и еще один. Ребята продрогли, мокрые рубахи прилипли к худеньким телам, и вид у них сейчас совсем не бравый, но глаза у обоих горят.

Ветер наконец установился, он уже не крутит, и при полуспущенных парусах куттер продолжает свой путь.

А дождь все хлещет и хлещет не переставая.

4

Маленькие лодки будто ветром сдуло с реки. За пеленой дождя, стуча машинами, мимо проплывает стальной колосс.

Руди различает матросов в замасленных спецовках на баке и мостике. Волна, поднятая колоссом, глухо ударяет о борт, поднимая тучи брызг. Изредка пароходная сирена заглушает вой ветра и шум дождя. Руди дрожит от холода.

У Куделька руки тоже посинели. Матросы снова задымили трубочками, прикрывая их от ветра огромными красными ручищами.

Куделек подталкивает Руди и показывает рукой за левый борт. Берег почти не виден, он превратился в узкую серую полоску, а слабые тени над ней - должно быть, деревья. Но на реке недалеко от бакена, прыгающего по волнам, плывет что-то белое, а рядом - Руди даже протер глаза - рядом человек, цепляющийся за перевернутую вверх дном лодку. Мачта, должно быть, сломалась - рядом с лодкой плывет распростертый парус.

- По левому борту опрокинутая лодка! - громко кричит Куделек; все сразу поворачивают головы.

- Вон он снова ушел под воду!

- Приготовиться!

Руди надо внимательно следить за своим парусом, но он все время поглядывает за борт, туда, где минуту назад плыли человек и лодка. Какое-то смутное чувство сжимает сердце. "А вдруг не вынырнет!"

- Поворот оверштаг! - раздается команда боцмана Иогансена, который тут же до предела отжимает руль вправо.

Лодка исчезает из виду. Руди быстро выбирает шкот.

Весь маневр удается так хорошо, как будто все они давно сработавшаяся команда. Вот и лодка снова показывается, теперь уже на встречном курсе. Руди снова заметил голову рядом с лодкой. Недалеко от человека за бортом виднеется бакен. На него-то боцман Иогансен и направляет куттер.

Но двигается он очень медленно, прилив усилился.

Шкоты почти полностью выбраны.

- Приготовить концы!

Что-то тяжелое вдруг падает в воду рядом с куттером, летят брызги, и сразу же на волнах показывается голова и широкие плечи боцмана Иогансена. Теперь уже боцман Глотка направляет куттер прямо на бакен.

- Освободить шкоты! - кричит он.

Паруса бьются на ветру. Куделек закидывает петлю на бакен и крепит конец к куттеру.

Иогансен почти доплыл до тонущего. Видно, как тот пытается что-то крикнуть, поднимает руку и снова исчезает под водой. Боцман ныряет. Глаза юнги нервно обыскивают поверхность воды. Он лихорадочно отсчитывает секунды...

Иогансену удается схватить тонущего и, повернувшись на спину, увлечь за собой безжизненное тело.

Он подплывает к кормовому концу, брошенному светловолосым матросом. Руди спешит помочь втащить утопленника. Матросы кладут его животом вниз на банку и давят на спину. Изо рта мужчины льется вода. Руди протягивает боцману руку. Иогансен улыбается, кричит "держи крепче!" и обхватывает маленькую руку так, что она совсем исчезает в боцманской лапе. Руди изо всех сил упирается ногами в борт, и боцман перемахивает через планшир. Он отряхивается и резким движением откидывает назад намокшие волосы. Руди растирает себе руку.

Паруса трепещут, разбрызгивая тяжелые капли дождя.

Вытащенный из воды человек начинает стонать. Глотка снова и снова поднимает его руки и с силой прижимает их к груди, так и кажется, что он проломит мужчине ребра.

Наконец у утопленника начинается рвота. Он кашляет .и вдруг открывает глаза - мокрые, налитые кровью.

- Гляди, гляди! - шепчет Руди, ухватив за руку Куделька.

Боцман Глотка вытирает пострадавшему лицо, приговаривая:

- Так недолго и насморк схватить!

Руди не сводит глаз с только что спасенного, совсем еще молодого парня. Тот беспокойно оглядывается и тихо произносит:

- Эрика? - И еще раз: - Эрика!

Глотка хватает его за руку и кричит:

- Эрика? Где?

Руди так сильно сжимает руку приятеля, что тот тихо вскрикивает.

Снова слышится страшный вопрос:

- Эрика? - и потом: - Там, в лодке...

Все безмолвно смотрят на реку. Маленькую перевернутую килем вверх лодку медленно относит к берегу. И, пока светловолосый матрос вместе с боцманом Иогансеном прыгают в воду и снова начинают поиски, Руди думает о прошедшей ночи, о крохотном паруснике, о Крошке...

5

На обратном пути никто почти не говорит. Взрослые не смотрят друг другу в глаза, а разглядывают снова посветлевшую воду или небо. Над городом опять сияет солнце.

Матросы позабыли о своих трубках. Неожиданно боцман Глотка громко произносит:

- Свинство!

- Черт подери... - тихо говорит Иогансен.

Руди не сводит глаз с грота, но он не может заткнуть уши, и впервые слышит, как плачет взрослый мужчина. Он все время чувствует, что рядом с его ногами на спасательных поясах лежит девушка. Никогда не забыть, как спасенный парень все время кричал: "Эрика!" Руди думает о том, что ей должно быть лет шестнадцать, и он знает, что она очень худенькая и стройная, очень бледная и совсем холодная.

V

Надо уметь постоять за себя. - Здорово придумано! - Письмо.

- Медуза мстит.

1

Ночь. Яркий свет большого прожектора заливает палубу учебного судна. Три длинные шеренги застыли в положении "смирно". Лишь изредка кто-нибудь слегка покачнется. Щербатый боцман вот уже более двух часов беспокойно расхаживает вдоль фронта. Ботинки его скрипят.

Никто из юнг не проронил ни слова. На мостике бьют склянки. Двойной удар колокола - значит, уже час ночи.

Вдруг Медуза останавливается. Сегодня ночью его вахта, и он пристально следит за шеренгами. Он мог бы, конечно, сейчас прилечь у себя в каюте: палубный юнга разбудил бы в случае надобности. Но нет, это дело он должен выполнить самолично. Вот уже два часа он расхаживает взад и вперед перед шеренгами. Но все молчат.

Голос толстого боцмана негромок, но чем-то похож на рычание злого пса.

- Это бунт! А в прежние времена бунтовщиков без разговоров вздергивали на реях. Нынче за это отправляют на каторгу, поняли?

В темной ночи далеко разносится бой городских часов.

Скрипят ботинки. Становится прохладно. Ребята продрогли.

Снова бьют склянки. Двойной удар и еще удар: половина второго. Ребята дремлют стоя. Кое-кто и в самом деле засыпает, потом, вздрогнув, выпрямляется. Медуза прислонился к фальшборту и потягивает сигарету. Руди так же трудно, как и остальным: безумно хочется спать. Внезапно стукнувшись носом о плечо соседа, он широко открывает глаза. Всего несколько, секунд он спал, но успел увидеть совсем близко перед собой лицо Крошки. Она смеялась. Почему девушка до сих пор не написала ему? Ведь уже пятница. Быть может, она забыла, как его зовут или... отец ее что-нибудь пронюхал? По правде говоря, он мог бы спросить Франца или послать с ним записку. Но Руди не хочется обращаться к Францу. Ни за что! Снова он видит Крошку, но вдруг перед ним возникает другое лицо. Руди окончательно просыпается: перед ним Медуза.

- Ах, устал, голубок! Если хочешь, иди спать. Ах, как сладко ты можешь спать! Но для этого надо сказать пару слов.

Руди дрожит.

- Тепло-то как на койке! Хорошо!

Несколько мгновений боцман стоит перед Руди, затем шагает дальше. Снова на мостике бьют склянки. Раздаются два двойных удара: два часа ночи.

И вдруг Медуза начинает кричать, кричать, не жалея голосовых связок:

- Марш-в спальню! Свиньи! Живо! Чтоб духу вашего тут больше не было!

Широкий трап, ведущий в спальню, дрожит от громкого топота ботинок. По всей спальне разносится восторженный крик, такой, какого здесь никогда не слыхали.

Снова в дверях показывается Медуза. Лицо его болезненно подергивается. Он уже хватается за дудку, чтобы выгнать ребят на палубу, но вдруг поворачивается и уходит в дежурку. Что-то ему надо записать в журнал.

Теперь никто не хочет спать. Возбужденные, юнги кричат, переговариваются и нехотя раздеваются.

- А ты видел, какие у него злые глаза? Эх, никогда я так не радовался на этом проклятом суденышке, как сегодня. Но только чтоб и дальше никто... ни гу-гу! - Это говорит Эрвин, потирая озябшие руки. Его выступающие вперед верхние зубы светятся.

- Ну и холод здесь собачий! А завтра он нам задаст! Ух и злой же! - произносит Гейнц и забирается с головой под одеяло.

Руди наклоняется к Эрвину и спрашивает:

- А как ты думаешь, не поймают их?

- У "Профессора" нашего котелок варит. Да и Юпп неплохо соображает. "Танненфельз" сегодня в шесть выходит уже в море.

- Ох, и мне бы хотелось с ними! - вздыхает Руди, подталкивая Куделька; а тот уже глаза закрыл. - Слышь? Когда "Танненфельз" будет выходить, обязательно поглядим.

Куделек с трудом приоткрывает глаза и спрашивает:

- Кто... выходит?

- Да "Танненфельз"...

Скрипит трап. Затем раздается голос Медузы:

- Через две минуты погасить свет! Чтоб я ни слова больше не слышал!

Он снова скрывается в маленькой каморке вахтенного боцмана рядом с трапом - "дежурке".

- Толстоморденький! - зовет боцман и приказывает Гейнцу постелить койку: в эту ночь Медуза будет спать здесь, рядом с ребятами.

Но не успевают юнги заснуть, как снова раздается свистск боцмана. Медуза пробегает между койками и срывает одеяла.

- Живо! На палубу!

Через иллюминаторы видны серые сумерки наступающего дня. Три часа утра. Ребята быстро одеваются и бегут наверх.

- И так будет до самого утра, и в следующую ночь - то же самое. Так будет каждую ночь, пока вы мне не скажете, на каком корабле спрятались оба удравших парня.

Ребята зябнут. Они до того устали, что валятся с ног, но чувствуют себя сильными, как никогда. Вот и сейчас никто ведь не вышел вперед.

Медуза продолжает:

- Мы все узнаем. Рано или поздно, а все узнаем. В наши времена никто зайцем не проедет. Будьте покойны, обоих их поймают, и на этом закончатся их морские путешествия. Раз и навсегда.

Ребята покашливают. Зубы Эрвина сверкают в темноте. Крупными шагами Медуза подходит к нему и кричит:

- Ты-то знаешь, где они! Знаешь наверняка! - Эрвин ухмыляется, но не говорит ни слова. Медуза совсем близко подходит к нему: - Чего отворачиваешься? Это ты тогда мясо украл! А кто крадет, тот и врет. Я вот доложу о тебе, что ты смеешься! Обо всех доложу, обо всех, кто смеялся!

Четверть часа спустя ребята снова лежат на койках.

Куделек спрашивает:

- Неужели нам еще раз придется вставать?

- Спрашиваешь! Медуза нас каждые полчаса поднимать будет, - отвечает Руди.

Но, как ни хочется ребятам спать, они не могут сомкнуть глаз. Они прислушиваются к тому, что происходит в каморке. Медуза ушел туда с портфелем, и Гейнц сообщил, что боцман дует водку. И, когда снова раздается свисток, ребята вскакивают с коек даже обрадовавшись. Мало кто из них спал эти полчаса.

Куделек становится позади Руди. Медуза уже не следит за тем, чтобы все стояли по росту. Он ходит крупными шагами, заложив руки за спину. Иногда вдруг останавливается и резко поворачивается к ребятам. Улыбка уже исчезла с распухшего лица, воспаленные глазки совсем сузились.

Куделек толкает Руди.

- Слышь? Плохо нам было бы, если бы он мог сделать сейчас с нами, что ему хочется!

- Он скоро лопнет от злости. Но нам все равно надо молчать.

Скрип боцманских ботинок раздается совсем рядом. Руди сразу умолкает. Медуза медленно проходит мимо. От него разит перегаром.

Лежа снова на своей койке, Руди думает о боцмане: "Надо бы такое придумать, чтобы он навсегда запомнил!" Юнги лежат или сидят на своих койках, переговариваются, рассказывают анекдоты, смеются. Из каморки вахтенного выходит Гейнц. Одной рукой он прикрыл лицо. Руди толкает Куделька. Эрвин тоже заметил что-то неладное. Он подзывает Гейнца. Тот всхлипывает.

- Чего это ты? Ударил он, да?

Гейнц часто кивает, но руку держит все так же. Эрвин втаскивает его к себе на койку.

- Ну вот, разревелся как баба! Покажи!

Гейнц открывает лицо. Несколько мгновений все молчат.

- Ничего себе фонарик! - заключает Эрвин.

А Гейнц, прижимая платком распухший глаз, говорит:

- Напился как свинья! Не пойду я больше к нему!

- Надо бы его отдубасить, чтобы он распух и в штаны влезть не смог! Если бы мы сразу все на него бросились, ему бы с нами не справиться!

Эрвин смеется так, что видны все его зубы.

- Эх, с каким бы я удовольствием съездил ему по морде! Но все это ерунда! Потом мы же останемся в дураках. А по правде сказать - руки чешутся!

Вдруг Руди соскакивает с койки, садится рядом с Эрвином и Гейнцем и говорит:

- А знаете, что...

Гейнц, приподняв голову, смотрит одним глазом на Руди. Эрвин притих. Куделек тоже слез со своей верхней койки и уселся прямо на полу. Руди говорит тихо и долго. Когда он заканчивает свою речь, Гейнц приоткрывает подбитый глаз и смеется.

- Вот глаза-то вытаращит!

- Но нам нужен еще один человек, - говорит, вставая, Эрвин. - Я пойду скажу Зеппу. Он парень подходящий.

Руди шепчет:

- Но больше - никому!

Эрвин прикладывает палец к губам.

2

Постепенно в спальне все успокаивается. Должно быть, там, на палубе, уже сияет солнце. Но иллюминаторы затянуты просмоленной парусиной, и здесь, внизу, еще совсем темно. Свежий бриз остудил летний воздух, и поэтому так приятно лежать, тепло укрывшись одеялом. Порою Руди поглядывает на нижнюю полку, где лежит Эрвин. Он тоже не спит.

- Поскорее бы приходил, а то поздно будет!

- Уже пять! - шепчет Куделек. Он лег на койку прямо в ботинках.

Наконец Гейнц показывается в дверях вахтенной каморки. Под мышкой у него большой узел, через плечо перекинуты новые ботинки боцмана. Покачиваясь, он бормочет:

- Пять стаканов меня выпить заставил! Я уж и не вижу ничего.

- Да заткнись ты! Действительно, напился! - И Эрвин отнимает у Гейнца узел.

- Медуза мне все "алле-хоп!" говорил и пить заставлял.

Руди и Куделек слезают со своих коек.

- А теперь ложись скорей! Чтоб мы тебя связать могли.

Зепп приносит целую охапку веревок и бросает на койку Эрвина.

- Только вы не очень туго затягивайте!

Наклонившись над Гейнцем, Куделек спрашивает его:

- А Медуза-то спит?

- Ну да! Иначе мне бы его барахло не унести. - Гейнц приподнимается на локтях: - Пять стаканов... Алле-хоп! Обессилев, он падает на спину. - Ох, что-то плохо мне!

Ребята относят Гейнца к его койке и кладут на живот.

Руки у него уже связаны. Теперь Эрвин привязывает и ноги к койке.

Зепп торопит:

- Кончайте скорей! Без четверти шесть Медузу уже будить должны!

Эрвин подзывает к себе Куделька и Руди и спрашивает:

- Кто полезет наверх?

- Я! - говорит Руди.

Но Куделек протискивается вперед и просит:

- Дай лучше я! Я легче!

Эрвин соглашается.

- А я здесь останусь и, если что не так, буду придерживать дверь вахтенной, чтобы он выйти не мог.

Руди добавляет:

- Зепп пусть наверху караулит!.

- Давайте скорей! - ворчит Зепп.

3

На палубе ребята на мгновение останавливаются испугавшись. Здесь уже светло как днем. Солнце поднялось над городом и начинает припекать. Гуськом - впереди Руди, за ним Куделек и Зепп - юнги пробираются вперед. На трапе, ведущем к верхней палубе, Зепп останавливается. Отсюда хорошо видны каюты боцманов и дверь капитана.

Куделек, взобравшись на ящик со спасательными поясами, перебирается на мостик, расположенный прямо над каютой капитана. Руди подает ему вещи боцмана. Забрав все в охапку, Куделек на цыпочках подходит к сигнальной мачте. Он очень волнуется, но заставляет себя действовать спокойно. Вот он отвязал веревку, сделал на ней восьмерку, прикрепил вещи боцмана и осторожно поднял их наверх.

Сначала поползла к нему синяя фуражка Медузы. Зепп приделал к ней голову из газетной бумаги и хорошенько привязал ее веревочкой. К голове прикреплен китеЛь, а к нему уже синие рабочие брюки. Ветер надувает штанины, и ноги в новых ботинках начинают раскачиваться. Куделек закрепил конец, затем отвязал веревку судового флага, привязал к ней что-то бело-серое и поднимает вверх. Похоже на двойной вымпел. Оказывается, это кальсоны боцмана Медузы!

Тщательно закрепив все веревки, Куделек так же осторожно, на цыпочках, возвращается к своим.

- Здорово! - встречает его Руди.

- Увидишь - лопнет Медуза! - говорит Зепп.

Один за другим они исчезают в спальне и, взобравшись на койки, прячутся с головой под одеяло. Чтобы не прыснуть со смеху, им приходится кусать собственные колени.

Тем временем связанный по рукам и ногам Гейнц храпит за всех троих.

4

Куделек первым замечает вахтенного юнгу, который подходит к каморке Медузы и негромко стучит. Никто не отзывается, и юнга просовывает голову в дверь. Руди слышит, как он говорит:

- Без четверти шесть, господин боцман! Пора вставать.

Руди хочет поскорей разбудить Куделька, но, оказывается, и тот тоже не смог уснуть. Теперь оба затаив дыхание прислушиваются. Боцман рычит словно дикий зверь в своей берлоге. Вахтенный юнга уходит. Некоторое время все спокойно. Слышно, как в каморке отодвигают стул.

Затем Медуза долго откашливается, сплевывает.

- Вот свинья! - замечает Эрвин, взобравшийся на койку к Руди.

В вахтенной щелкает выключатель.

- Внимание! - произносит Руди довольно громко.

На некоторых койках ребята ворочаются. Вдруг раздается отчаянный крик. Ребята поднимают головы. Кричит Медуза.

- Толстомордый!

Толстоморденький Гейнц храпит за троих.

- Придется его будить, а то он еще проспит все на свете! - Эрвин соскакивает с койки, подбегает к Гейнцу и трясет его.

- Вставай! Пора! - шепчет он ему прямо в ухо. Несколько раз он толкает Сосунка в бок, прежде чем тот начинает орать как резаный. Тогда Эрвин бросается вперед и, пробегая между койками, старается втолковать заспанным ребятам, как им надо вести себя. Но вот и они принимаются так орать, что на иллюминаторах дребезжат стекла.

- Отставить! - кричит Медуза. Голос его срывается.

- На помощь! Помогите! - жалобно стонет Гейнц. - Помогите! - Кричать ему очень трудно, ведь он лежит на животе.

Ребята носятся взад и вперед по кубрику.

- Быстро наверх! - И Эрвин первым, перескакивая через ступеньки, выбегает на палубу.

Слышится топот ребячьих ног. Несколько юнг остались у койки Гейнца, делая вид, что хотят отвязать его. Медуза высунул в дверь голову и вертит ею: кричать он уже не в силах и только открывает и закрывает рот как рыба, вытащенная на берег. Руди стоит рядом с Кудельком.

- Гляди, вот-вот лопнет! - говорит он и тоже бросается наверх. А оттуда, зажав нос двумя пальцами, кричит, подражая чьему-то голосу: - Вахтенный боцман, ко мне!

Медуза вздрагивает, словно его удар хватил. Лицо перекашивается от страха. Этот приказ для него закон! Он пригибается, как для прыжка, и в одной рубахе и кальсонах мчится вверх по трапу, по дороге теряя один из своих шлепанцев. Перед выходом на палубу он на секунду задерживается, но долг превыше всего! И Медуза сразу же оказывается в кольце ликующих ребят. Он бледнеет как полотно. Лицо похоже на маску из воска. Вдруг оно безобразно искажается: боцман, пригнувшись, прыгает вперед и хватает за шиворот того юнгу, который оказывается ближе всех. Но тут же у него над головой раздается голос:

- Боцман Хеннигс!

Медуза отпускает паренька и оборачивается. Капитан стоит перед своей каютой - метрах в сорока от Медузы.

Медуза пытается щелкнуть каблуками, но у него только одна туфля. Пальцы боцмана судорожно вытягиваются в поисках швов на кальсонах.

- Оденьтесь как положено и доложите, что здесь происходит! - Капитан указывает на странную фигуру, раскачивающуюся, словно повешенный, на самом верху сигнальной мачты. Медуза от удивления раскрывает рот. Ребята затаили дыхание.

- Так точно! - скрипит боцман. Лицо его сразу делается серым и старым.

- В спальню марш! Бе-е-гом! - приказывает капитан.

Ребята бросаются к трапам, но их слишком много и дело подвигается медленно. Руди успевает заметить, как Медуза внезапно хватает второй шлепанец, отбрасывает его и бежит к трапу, ведущему на бот-дек. Словно затравленный зверь, он бросается вниз и исчезает за дверьми своей каюты.

Капитан говорит боцману Иогансену, который бреется перед своей маленькой каютой:

- Прикажите снять это... И странный флаг тоже! - и уходит к себе.

Иогансен смотрит на сигнальную мачту, и, когда он оборачивается, Руди видит, что длинный боцман смеется.

5

Солнце сжимает город в горячих объятиях. Палубы океанских пароходов закрыты тентами. Никто из ребят не помнит такого долгого и жаркого лета. Доски палубы так горячи, что больно ступать, когда на спортивных занятиях после обеда приходится бегать босиком. Смола между выскобленными до блеска планками тает, хотя палубу драят по два раза в день. После каждой мойки ребята сами так мокры, словно только что вылезли из воды.

Жара размягчает людей, даже боцманов. Глотка уже несколько дней не повышает голоса. А Медуза? Порой ребятам кажется, что он заболел, с тех пор как выбежал на палубу в одних кальсонах. Голоса его почти не слышно, и толстоморденький Гейнц теперь ничего уже не может сообщить о своем шефе тот сразу прогнал его. Конечно, Медуза долго допытывался, кто связал Гейнца, но ребята молчали как рыбы. Так проходит несколько недель. Ничего особенного не произошло - никакого расследования, никакого суда. Капитан и тот не сказал ни слова. И вскоре юнги начинают понемногу забывать всю историю. Ведь каждый день происходит что-нибудь новое. Недавно Глотка получил открытку из Порт-Саида. И от кого? От "Профессора" и его дружка. Оба они чувствуют себя превосходно на "Танненфельзе", сейчас взяли курс на Калькутту. Боцман только улыбается: "Вот черти! А что им всыпали как следует, об этом они не пишут! А уж это точно, что всыпали!" Теперь начало сентября. А когда наступит октябрь, юнги покинут учебное судно. Боцман сказал, что все они самое позднее к десятому получат свое первое назначение.

Но этого надо ждать еще четыре недели. В каждую свободную минуту, да и во время занятий ребята только и делают, что шепчутся о разных кораблях, заключают пари, на какой из них они попадут. Если Руди не попадет на пароход Северогерманского пароходства, он должен будет отдать Кудельку клык дикого кабана, который давно уже хранит у себя в шкафчике. Самому Кудельку очень хочется попасть на судно пароходства "Гамбург-Америка", и, если он не попадет, он отдаст Руди свою самую красивую морскую звезду. Спор у них разгорелся очень жаркий, но на самом-то деле им больше всего хочется попасть вместе на одно судно.

Руди все еще помнит Крошку. Он так ждал ее письма, но теперь, пожалуй, уж и ждать больше нечего. Но все же он каждый день одним из первых появляется после обеда в вахтенной и ждет там раздачи писем. И каждый раз, разочарованный, спускается в спальню и долго лежит потом один на своей койке, уставившись в потолок. "Хоть бы карточка ее у меня была, - думает он при этом, - а то и не знаешь, какая она на самом деле. Темно ведь тогда было".

Ему так хочется увидеть Крошку при солнечном свете.

Сегодня пришло письмо от матери. Она пишет: "Мальчик мой дорогой! Приготовила сегодня для тебя посылочку и уложила в нее носки, точно такие, о каких ты писал. Но как только они прохудятся, ты их сразу заштопай, а то придется тебе лх выкидывать, а на новые денег не напасешься. Посылаю тебе еще две рубашки; хорошая, выходная - отцовская. Он говорит, некуда ему больше ходить в ней. Из старого пальто я сошью тебе куртку. Отец говорит, что тебе осенью или зимой для вахты нужна теплая одежда. Материал-то еще хороший, старого времени.

А как ты попадешь на корабль, сразу мне напиши, а то я и знать не буду, куда тебе куртку пересылать. Отец говорит, ты можешь на многие месяцы в море уйти. А я себе этого и представить не могу. Ради бога, будь осторожнее, Руди!

И у нас есть тут кое-какие новости. Говорят, доктор Шенбаум помер. Помнишь, как два года назад его забрали? Вчера я Курта встретила. Говорит, им приказано выехать. А отца они так и не видели больше. Даже не знают, где он теперь. Бог ты мой, горе какое! Винклеровский Зигфрид работает теперь на строительстве Западного вала. Это уже четвертый с нашей улицы. Говорят, хорошо зарабатывает.

Отец тоже собирался записаться, но уж больно стар он, да и нельзя ему - желудком ведь болеет. Ты гляди, сыночек, потеплее одевайся. Прошлую неделю у нас жил солдатефрейтор. Маневры начинаются. Завтра вечером у них будет отдых.

Девчонки с ума посходили. Эльза с подругами из союза немецких девушек * завтра собирается в Цейхтхайн. Говорят, и оркестр там играть будет. А больше всего я тебе желаю здоровья. И не забудь написать, как тебя на другой корабЛь переведут. Вчера у нас был дядюшка Макс. У него большой радиоприемник, и он слушает Гамбург. Когда ты пойдешь в плавание, мы будем оттуда все портовые новости слушать. Только больно редко ты пишешь! Хочется же знать, как вы живете на корабле! В последнее время отца все рвет. Доктор Ридель говорит - это у него еще с войны желудок больной. Ему, мол, полечиться надо как следует.

Но больничная касса берет на себя только часть расходов, так что о лечении думать не приходится. А посылку я тебе только послезавтра отошлю: мне за стирку обещали заплатить.

* Гитлеровская молодежная организация.

Будь здоров, мальчик мой! Отец говорит, чтобы ты по пивным не ходил: рано, мол, еще. Ты слушай его и потеплее одевайся, а то простудишься. Твои мать и отец".

Вечером в этот день Руди не пошел на бак петь вместе со всеми остальными, а пораньше взобрался на свою койку и поскорей закрыл глаза. Но, когда поздно вечером Куделек спустился с палубы, Руди все еще не спал.

6

Боцман Медуза учит ребят вязать узлы на стальном тросе. У него хитрое выражение лица. Улыбки, которая у всех вызывала страх, ребята давно уже не видят. Боцман вытирает грязные пальцы о мешковину и подзывает трех юнг из своей группы. Один из них садится на табуретку, двое других держат трос. Ребята подходят поближе. С критическим видом они следят за работой своих товарищей.

Медуза заложил руки за спину и совсем не обращает внимания на юнг, орудующих стальным тросом, - он внимательно следит за всеми остальными.

- Нельзя ли потише, господа! - говорит он. - Советую вам быть повнимательнее. На экзаменах в следующем месяце я буду принимать тросовый узел, и тот, кто мне его не сделает, провалится. После этого он будет иметь удовольствие провести еще четыре месяца у нас на "Пассате".

Произнеся эту тираду, боцман делает несколько шагов взад и вперед и снова останавливается; голоса ребят немного стихают, но разговоры все же продолжаются.

В заднем ряду кто-то хихикает. Медуза не видит, кто именно. Он становится на цыпочки и вытягивает шею.

- Молчать! - кричит он вдруг и делает резкое движение в сторону ребят. При этом он теряет равновесие и чуть не падает.

Юнги хохочут. И, хотя боцман давно уже крепко стоит на ногах, ребята никак не могут успокоиться, шепот становится все громче и громче.

Медуза чувствует себя не в своей тарелке. Нет, нет, он не прежний боцман, проклятие! Не прежний! "А раньше-то все шелковые были, - думает он. - Стоило мне только глаз прищурить, икнуть боялись". С того утра, как ребята вывесили все его обмундирование на сигнальную мачту. Медуза то и дело злобно думает: "Не штаны и рубаху они повесили, меня они хотели повесить! Меня - это точно! Раньте я мог их мять, как воск в своих руках, и гнуть и изгибать! Что же произошло? Что случилось? Проклятие! Почему они мне не поддаются больше? Почему?" Капитан сказал ему: "Забудьте об этом происшествии, Хеннигс, тогда и юнги его скорее забудут. Ха-ха! Ну и видик у вас был, когда вы появились в одних кальсонах!" "Но почему юнги у меня стали такими неподатливыми? Вот стоят стеной передо мной, один рядом с другим... Надо мне выбрать одного, только одного, и он должен ответить за всех! Да! Надо их сделать восковыми!"

Лицо Медузы багровеет, глазки превращаются в узкие темные щелки. Смех среди юнг замирает. Боцман, как бы приплясывая, поднимается несколько раз на носки, ботинки его скрипят. Он выпятил нижнюю губу и поглаживает подбородок. Ледяной взгляд боцмана, словно костлявая рука, касается каждого лица и задерживается на одном из них.

- Ты что смеешься, а?

- А я не смеюсь! - Эрвин пытается сомкнуть губы, но это ему не удается.

- Смеешься!

- Да я не сме...

- Не перечь!

- Да я...

- Два шага вперед!

Наконец-то Медуза выбрал себе жертву. "Один ответит за всех, хэ-хэ!" Юнги немного отступают, а Эрвин выходит вперед.

- Чего врешь?

- Да я не...

- Опять ты врешь!

Руди уставился на Медузу. Опять эта проклятая улыбка на лице боцмана. Да, именно так Медуза улыбается, выбирая себе жертву. Руди мутит от отвращения.

Лицо Эрвина горит.

- Ага, молодчик! Струсил? - набрасывается на него Медуза. - Стало быть, струсил? Сперва-то все смеялся, когда тебя не видно было, а здесь, впереди, струсил! В штаны наделал, хэ-хэ!

Медуза мельком взглядывает на юнг, вплотную подходит к Эрвину и хватает его за руки.

- Трус! - Эрвин откидывает голову назад. - Ты трус! говорит Медуза и медленно встряхивает Эрвина. - Тряпка ты!

Эрвин закрыл глаза. Руки его, протянутые по швам, сжимаются в кулаки, и на костяшках показываются белые пятна. Он не дрожит, как все остальные ребята.

Медуза перестал ухмыляться. Он задыхается от злобы и шипит Эрвину прямо в лицо:

- Ишь, харя! Ты думаешь, я ее позабыл... Еще с тех пор помню! Это ты мясо украл!

У Руди дрожат колени, ему стоит больших усилий остановить эту дрожь. У боцмана такое страшное, искаженное лицо, какого Руди еще никогда не видал. Вдруг Медуза оборачивается к ребятам:

- И такая подлая тварь затесалась среди вас! Такая тварь лезет в моряки... - Он хватает Эрвина за ворот и подтаскивает к себе.

Резким движением Эрвин поднимает руки, но сразу же снова опускает их.

- Э-э-э! - верещит Медуза. - Ты поднял свои грязные лапы на меня? Марш на реи! Марш вверх!

Но Эрвин не двигается с места. Он только разжимает кулаки.

- Это приказ! Ты что, отказываешься выполнять мой приказ?

Эрвин подбегает к правому фальшборту, вскакивает на него и оттуда поднимается по реям.

- А ну-ка, живей! Марш-марш! Бегом!

Юнги не сводят глаз со своего товарища. Эрвин ведь чуть не самый сильный, Эрвин знает, как лазить по реям.

- На бак, живо!

Эрвин быстро спускается вниз. Делает он это очень ловко и даже красиво.

- Наверх, живо!

Ребята, как на соревнованиях, следят за каждым движением своего товарища. Им кажется, что Медуза успокоился. Он отдает ясные, четкие приказания, и на его лице снова появилась улыбка.

А Эрвин то лезет вверх, то спускается вниз, то вверх, то снова вниз...

- Внимание!

Эрвин останавливается и смотрит вниз на палубу.

- Так! А теперь ты громко крикнешь: "Я трусливая собака!"

Эрвин молчит.

И тогда все начинается снова. Опять он гонит Эрвина по вантам вверх, заставляет спускаться вниз, потом снова вверх. Вместе с его движениями медленно поднимаются и опускаются головы ребят на палубе. Эрвин ведь самый сильный из них, потому-то Медуза и избрал его жертвой.

Но постепенно движения Эрвина становятся медленнее, вот он один раз уже промахнулся, но, к счастью, схватил канат другой рукой. Опять ошибся... А Медуза все улыбается.

Эрвин безжизненно повисает на реях.

- Ну что? Ослаб уже? А ну, кричи, что я тебе приказывал!

Ребята на палубе слышат, как тяжело дышит их товарищ.

- Господин боцман! - кричит Руди. - Господин боцман! Он больше не может, и если он...

- Молчать! А ну, вверх! Марш-марш!

Эрвин из последних сил снова тянется вверх и вдруг застывает. Ребята не сводят с него глаз. Вот он чуть приподнялся.

- Я... - выкрикивает он и начинает громко рыдать. Он дрожит так сильно, что ванты начинают раскачиваться.

- Дальше, дальше! Давай дальше!

Эрвин начинает спускаться, но у него уже почти нет сил...

Боцман, размахивая руками, кричит:

- Вверх, вверх! Я приказал!

Но Эрвин медленно спускается вниз.

- А, черт! Вверх - я приказал!

Эрвин висит в десяти метрах от палубы. Руки его судорожно цепляются за просмоленные канаты. Вниз, вниз, скорее вниз!.. И вдруг все шестьдесят ребят вздрагивают.

Руди вцепился в руку Куделька. Раздается крик... Крик разом обрывается, как только Эрвин падает на палубу.

С белыми лицами ребята склоняются над скорчившейся фигурой товарища.

- Назад! - кричит боцман. - Двое вперед, остальные назад!

Но юнги стеной окружили Эрвина и не подпускают к нему Медузу. И, хотя боцман кричит, надрываясь, они словно не слышат его. Ужас охватил их, ужас и гнев.

Четверо юнг осторожно несут Эрвина к корме, туда, где помещается лазарет. Медуза плетется сзади и бормочет:

- Он не выполнил моего приказа... Я не разрешал ему спускаться!.. Он не выполнил моего приказа.

VI

Протест. - Длинный боцман не подведет! - Эрвина уносят.

Допрос. - Последняя ночь.

1

Сегодня юнги почти не ели. Разговаривают мало. Все собрались в спальне. Душно. Но никто не рискует в одиночку подняться на палубу и посидеть, выбрав тенистый уголок. Никто не спускается в трюм, чтобы забраться в огромный ящик. Нет, сегодня они должны быть все вместе. Они не сознают, откуда у них появилось это чувство, но каждый ощущает, что он тесно связан со всеми другими.

Все думают об Эрвине. А Эрвин лежит в лазарете со сломанной рукой и ключицей.

- Лучше всего больше не думать об этом. Помочь Эрвину все равно мы не можем.

А Руди тем временем думает: "Будь Эде здесь, он не позволил бы над собой так измываться. Он бы просто не подчинился". Да, Эде! И, хотя Эде учился в гимназии, он приглашал Руди несколько раз к себе домой, и Руди даже вместе с ним обедал.

- Прикажи он мне: "На ванты, живо!" - я бы не подчинился. Плевать я на него хотел! - говорит Латте, юнга из группы боцмана Медузы. - А как он издевался над нами! Вот гад!.. А почему?..

Тихо кругом. Слышно, как кто-то глубоко вздыхает.

Вдруг Руди громко произносит:

- Разве это был настоящий приказ?

Все поворачиваются к нему. Под ним, на койке Эрвина, сидят Гейнц и Зепп. А Куделек, как и некоторые другие ребята, вытащил из-под койки ящик для чистки ботинок и сел на него. Собрались все. Но одного нет среди них - Эрвина. Между Гейнцем и Зеппом осталось свободное местечко. Никто не сидит здесь. Все понимают: это место Эрвина.

- А я скажу, - говорит Зепп, разглядывая пол, - издевательство это, и все. Он к Эрвину уже давно придирается.

- Но приказ есть приказ! - вставляет Гейнц. - Вот ему и пришлось подчиниться.

- Ерунда это, - протестует Куделек. - А прикажут тебе: "Прыгай за борт!" Ты что, прыгнешь, что ли?

- Да этого Медуза и не приказывал, - возражает Гейнц.

- Сосунок ты, вот и все! - заключает Латте.

Соскочив с койки, Руди повторяет:

- Нет, это не был настоящий приказ!

Латте тоже встает:

- А ты бы ему тоже подчинился!

- Тогда - да, а теперь - ни за что бы! - отвечает Руди.

- Теперь уже поздно! Чего после драки-то задаваться. Только и знаешь, повторять за мной, как попка!

- Да перестаньте вы ругаться-то! - вставляет Куделек.

Руди подходит к Латте.

- А я и не задаюсь совсем! Вот увидишь! Ничего не буду делать, что Медуза прикажет. Такому, как Медуза, я вообще не подчиняюсь! - Руди даже побледнел. Руки его дрожат, и он прячет их в карманы брюк.

- Болтать-то ты умеешь! - заявляет Латте. - А вот сделать против него ты ничего не сделаешь! Только пикнешь - тебя сразу домой отправят!

- Сделаю! Вот увидишь, сделаю! Я не только болтаю! Руди даже топает ногой. - Ты что думаешь, я боюсь?

- Я, что ли, боюсь? - Латте смотрит на Руди сверху вниз. Ему шестнадцать лет, и он на голову выше большинства ребят. Узкий его лоб покраснел. Повернувшись к остальным, он заявляет: - Я не из трусливых!

- А ты, Руди, чего надулся как индюк? - кричит Франц из своего угла. - Будешь паинькой, или тебя опять к мамаше отправят!

- А тебя - к твоей Улле! - отвечает разозлившись Руди, сразу почувствовав в себе прилив сил. Латте стоит рядом с ним. - Двоих-то они еще могут домой отправить, а вот если мы все...

Куделек подталкивает своего друга в бок и говорит:

- Вот здорово бы, Руди! А вдруг ты в самом деле...

Руди словно в каком-то опьянении. Он чувствует себя настоящим вожаком.

- Ясно - всех домой, не отправят, - соглашается Латте.

- Вот нас уже и трое! - кричит Куделек. - И кто со страху не одурел...

- Четверо еще лучше! - присоединяется к нему Зепп.

В спальне становится шумно, ребята галдят все громче.

- Да не орите вы так, - кричит Куделек, - мы же с вами не в школе!

Все повскакали со своих мест, толпятся группами возле коек, а в середине - четверо смельчаков. Не зная, что делать дальше, они озадаченно смотрят друг на друга.

- Если бы Эрвин был здесь... - выкрикивает Руди.

И сразу же в спальне водворяется тишина. Имя это звучит теперь как-то по-особенному: если бы Эрвин был здесь, он бы ничего не испугался.

- Я тоже не трус! - говорит Сосунок. - Но осталось-то нам всего несколько недель. Что ж мы теперь на рожон полезем?

- Вот, вот! - поддерживает чей-то голос. - Мы себе все можем испортить.

- Разукрасят они нам наши выпускные свидетельства! чсоглашается кто-то.

- И много вас таких наберется здесь? - грозно спрашивает Латте.

- Через три недели на корабль придет новый набор. Они Медузу не знают. А если мы сейчас обо всем доложим и все вместе откажемся от службы... - горячится Руди.

- Нам самим-то надо как-нибудь кончить курс, - защищается ктото из маловерных. - Может, Медуза следующему набору и не будет уже преподавать...

- А ты что думаешь, он сам отсюда уйдет? Нет. Надо нам к капитану пойти! И потом еще, так как мы все члены гитлерюгенд, надо руководству пожаловаться.

- Ну, на них ты не надейся! Меня они чуть не исключили. Хоть я и был прав.

- А что Глотка скажет? - спрашивает Сосунок.

- Да он струсит перед капитаном! - Куделек презрительно машет рукой. - На него рассчитывать нечего.

- К Иогансену нам надо пойти. Он тонувшего во время грозы спас. На него положиться можно. - У Руди даже глаза сверкают, с таким восторгом он говорит о длинном боцмане.

Но вокруг все молчат, опустив головы.

- Да что это вы? Или забыли, как Медуза с Эрвином расправился?

В спальне так тихо, что слышен гудок буксира в порту.

Маленький Куделек, громко вздохнув, делает шаг вперед и кричит:

- Что ж вы, долговязые черти, молчите все? Кто трусит, тот пусть уходит сразу. Да, пусть сразу и уходит! - И он возбужденно размахивает руками.

- Да мы вовсе и не боимся. А что он с Эрвином сделал, это... И я с вами, только если все пойдут, - говорит долговязый парень в первом ряду.

На прежде мрачных лицах появляются улыбки.

- Чего там! Если и другие пойдут...

- Если и остальные...

Никто не уходит из спальни. Снова начинается общий галдеж. Участвовать-то все согласны, а вот первым быть никто не хочет. А когда речь заходит о том, кому пойти к боцману Иогансену и к капитану, то и Латте отказывается.

- Бросьте вы! Я несколько дней назад прямо на капитана налетел, знаешь, как он на меня глянул? Да и говорить ты лучше можешь!

Руди в упор смотрит на Латте. Тот криво улыбается.

- Да нет, мы все с вами! Только вот к Старику лезть...

Но положиться вы на нас можете.

Когда ребята начинают расходиться, Руди слышит, как кто-то говорит:

- Тоже мне генерал нашелся! Игрушечки все!

Куделек хочет ответить парню, но Руди, схватив его за руку, говорит:

- Пускай болтает!

Руди, Куделек и Зепп решают сами пойти к капитану.

- И это правда? Правда все, что вы мне рассказали? Я этого так не оставлю! - Боцман Иогансен хватает Руди за волосы и строго смотрит ему в глаза.

На этот раз Руди выдерживает взгляд.

- Правда, - говорит он. - Мы все сами видели. Все ребята второй и третьей группы.

- Хорошо! Тогда я пойду к капитану. - Боцман снимает свою темно-синюю тужурку со спинки стула.

6

Должно быть, капитан уже знает обо всей этой истории от Хеннигса. Поэтому-то начало занятий и назначено только на половину третьего. Боцман Иогансен подходит к дверям, но не открывает их, а обернувшись еще раз, спрашивает ребят:

- А почему вы, собственно говоря, к своему боцману не пошли?

Ребята молчат. Руди внимательно рассматривает пол.

- Мы думали, потому что Глотк... потому что боцман Ламмерс сегодня вахтенный... А потом, мы к нему уж раз ходили, да зря. Насчет портфеля, вы же помните. Ну, а на вас надеемся.

Боцман Иогансен улыбается. А трое юнг, задрав головы, смотрят на этого большого человека затаив дыхание.

Да, да! Боцман Иогансен не подведет!

До каюты капитана всего несколько шагов. Боцман стучит. За ним толпятся трое ребят. У всех бледные лица.

- Кто там?

- Трое юнг просятся к вам, господия капитан, и боцман Иогансен с ними.

Некоторое время в каюте все тихо. Затем слышится, как там передвигают стул. Кто-то мягкими шагами подходит к дверям. Дверь открывается. Толстый капитан вырастает перед боцманом. Глаза у него сузились и немного покраснели.

- В чем дело?

- По поводу боцмана Хениигса. Сегодня утром во время его занятий на палубе...

- Вы в курсе дела?

- Юнги рассказали мне все.

- Тогда заходите.

- А юнги?

- Пусть не болтают и отправляются к себе в спальню. Если они мне понадобятся, я их вызову.

- Господин капитан, - говорит Руди, - мы хотели...

- Разве ты не понял, что я сказал?

Руди вытягивается по стойке "смирно" и чеканит:

- Так точно, господин капитан!

- То-то! - Капитан отодвигает занавес на дверях и заходит в каюту. - Прошу, боцман!

Иогансен еще раз оглядывается на ребят, будто собираясь им что-то сказать, но только кивает им и затем, склонив голову, входит в каюту. Прежде чем он успевает закрыть дверь, ребята видят, что в каюте у капитанского сто* ла сидит Медуза.

Молча друзья спускаются по трапу. Ноги вдруг стали тяжелее. Повсюду стоят группки ребят и тихо перешептываются. Куделек говорит:

- Хотел бы я знать, что Медуза Старику наговорил.

- Наврал он ему с три короба, - замечает Зепп.

- Все равно не вывернется! - отрезает Руди. - Посмотрел бы я на его физиономию, когда Иогансен всю правду выложит...

Ребята прислушиваются. Наверху открывается дверь.

- Я все превосходно понял, господин капитан, но участия не приму. В такого рода делах я не принимаю участия.

Дверь захлопывается. Ребята слышат, как наверху боц" ман тяжело вздыхает и медленными шагами идет к себе.

Дверь над их головами снова открывается и захлопывается.

Они молча смотрят друг на друга. Затем идут наверх. Но к боцману Иогансену сейчас зайти не решаются.

- Вот ч-черт! - ругается Руди.

И все гуськом плетутся в спальню.

7

Занятия не начались и в половине третьего. Около половины четвертого в спальню зашел боцман Глотка и объявил:

- Капитан приказал после обеда стирать белье.

- Вот видишь? - говорит Сосунок, и ребята переглядываются.

Над портом все выше и выше громоздятся грозовые тучи. Скоро они закрывают солнце. Душно. Ребята берут деревянные ведра, достают грязное белье и нехотя бредут на палубу. Они все еще не могут говорить ни о чем другом - только об Эрвине и Медузе.

- Мы должны продолжать! - говорит Куделек. - Я вам говорю: это уже подействовало.

На берегу возле самого домика лодочника стоит белый автомобиль.

Эрвина выносят из лазарета. На фоне белой простыни лицо его кажется особенно бледным. Когда носилки проплывают мимо товарищей, Эрвин пытается улыбнуться.

- Держи хвост морковкой! - кричит ему вслед Гейнц.

Ребята как-то неестественно кивают, кое-кто повторяет слова Гейнца... Вот Эрвина уже и нет на корабле.

Капитан в белом кителе, странно вытянувшись, шествует за носилками. От откинулся немного назад, как будто ему сейчас особенно тяжело нести свое толстое брюхо. На бот-деке, расставив ноги, стоит Медуза. Руки он опустил глубоко в карманы. Заметив его, ребята ниже наклоняются над своими ведрами. Немного спустя хлопает дверь - Медуза исчез в своей каюте.

8

Боцман Глотка выстроил ребят на палубе и объявил им, что они с 17 часов должны быть готовы для того, чтобы явиться на допрос. После этого ребята умылись, переоделись, словно на праздник. Наконец-то Медузу постигнет заслуженная кара и все издевательства кончатся. Они говорят о том, что расскажут капитану, и ведут себя так, как будто все мечты их уже сбылись.

Капитан возвращается с берега не один - с ним двое чужих. На одном темный плащ, он держит под мышкой портфель. Другой, очевидно, из гитлерюгенд. Все вместе они исчезают в капитанской каюте.

На палубе так темно, будто уже наступил вечер. Молнии рассекают небо, вдали погромыхивает гром: над городом нависла гроза.

Наконец боцман Глотка зовет первого юнгу к капитану.

Остальные ждут в спальне. Тускло светит лампа, изредка ктонибудь шепчется. Проходит немного времени, и парень возвращается с допроса. В мгновение ока его окружили, но он не поднимает головы и явно хочет поскорее отделаться от ребят.

- Ну, как?

Парень молчит, не смотрит никому в глаза.

Вот вернулся еще один, а потом и третий.

- Да скажите вы хоть слово кто-нибудь!

Один из юнг останавливается и говорит:

- Эх, зря мы это все!.. Они с нами со всеми поодиночке расправляются. Старик говорит: "Неподчинение приказу!", а там еще двое. Один, из Трудового фронта, только и делает, что записывает за ним. Да и из гитлерюгенд тоже. Кто не желает дальше учиться здесь, того откомандировывают, но не как матроса, а как мальчишку на побегушках: каюты чистить, чай подавать - обслуживающий персонал.

Один за другим ребята возвращаются от капитана и почти все со словами:

- Эх, зря мы это все...

Кое-кто уже начинает проклинать застрельщиков.

- Из-за вас все! - говорит кто-то Руди. - Ты виноват во всем, задавала!

Руди глотает слезы.

- Да вы сами ведь тоже...

- Это вы нас подбили! Вы нас науськивали!

На трапе показывается Латте. Не взглянув на Руди, ой проходит мимо. Руди долго смотрит ему вслед. Куделек, стоящий рядом, спрашивает:

- Что же это такое?

Над потемневшим городом гудит эетер. Он свищет в осях. Из темноты вырываются ослепительно белые молнии и заставляют зажмуривать глаза. Молча стоят рядом Руди и Куделек. Снова слышатся шаги. Из каюты капитана выходит Зепп.

- Ну, как?

Зепп останавливается. Дико оглядывает своих товарищей и сплевывает.

- Все кончено! Все! Чтоб вы знали! - Зепп вытирает себе глаза.

- И ты? - спрашивает Руди, и в голосе его звучит глубокое разочарование.

- Слышишь? Я хочу быть моряком, настоящим моряком, а не подметалой, который убирает за другими. Я не хочу никому прислуживать. - Зепп резко поворачивается, собираясь спуститься в спальню. - А на тебя я плевал, понял? - И он быстро сбегает по ступенькам.

Но Руди заметил, что глаза Зеппа полны слез. Тут он слышит, как выкрикивают его имя.

У трапа, ведущего к капитанской каюте, Руди наталкивается в темноте на какого-то человека с морским мешком за плечами.

- Извините, пожалуйста!

- Ничего, ничего! - произносит незнакомец.

Руди узнает боцмана Иогансена. Чуть согнувшись под тяжестью мешка, боцман покидает судно.

- Руди Роттер! - кричит Глотка. - Живо!

Руди быстро взбегает по трапу. Небо раскалывает ослепительно яркая молния. Кажется, она вот-вот рассечет пополам грот-мачту. Руди слышит, как по палубе начинает барабанить дождь. Он снимает бескозырку и входит в каюту капитана.

- Стало быть, ты и есть зачинщик? - громко спрашивает капитан, развалясь в креслах. Он перелистывает тоненькую тетрадку и даже не смотрит на Руди. В каюте полутемно - горит только настольная лампа.

Слева от капитана сидит бледный темноволосый человек. Перед ним блокнот, и Руди замечает, как он, оторвав полуисписанный листок, передает его капитану. На новом листке он печатными буквами медленно выводит фамилию Руди, а затем ставит за ней жирный красный крест. Напротив сидит баннфюрер * из гитлерюгенд. Он откинулся на спинку стула. От левого погончика к нагрудному карману спускается толстый витой шнур. "Как у Эде", - вспоминает Руди и сразу исполняется доверия к этому человекуУ баннфюрера светлые волосы и узкое лицо. Капитан захлопывает узенькую тетрадку и передает ему. На обложке тетрадки написано: "Руди Роттер".

Играя карандашом, капитан поглядывает на Руди и говорит: "А ну-ка, подойди поближе!"

Руди подходит к столу. Руки у него вытянуты по швам, и ему все время хочется глотнуть, будто у него в горле чтото застряло. Неуверенным взглядом он осматривает всех

* Баннфюрер - руководитель районной организации гитлерюгенд.

присутствующих. На столе толстая книга, на переплете написано: "Адольф Гитлер, "Моя борьба".

- Так, стало быть, ты и есть зачинщик? - повторяет капитан.

И трое взрослых смотрят на юнгу.

Руди не знает, как ему отвечать. "Что это им надо?" думает он.

Тихо в каюте. Руди слышит, как тикают часы на руке у бледного человека. По стеклу иллюминатора стекают капли дождя.

- А мы все сказали, что никто больше не будет заниматься у боцмана Хеннигса, потому что он сегодня... - выпаливает он вдруг.

- Кто это первый сказал? - прерывает его бледный человек, а капитан снова принимается играть карандашом.

- Да... - Руди никак не может понять, что этому человеку от него надо. Он пытается вспомнить.

"Да кто ж в самом деле-то сказал?.. Латте, что ли?" Внезапно слезы застилают ему глаза.

- Мы все были на палубе. Вот и разговорились об этом... Эрвин себе руку сломал, - говорит он громко и возбужденно, а боцман Хеннигс его терпеть не мог. А разве он имеет право?

Кто-то кашляет. Руди поворачивается. В углу, оказывается, сидит еще один человек - Медуза.

- А ты говорил, чтобы вы все вместе выступили? - спрашивает капитан.

Руди молчит. Настольная лампа начинает мигать, вотвот она погаснет совсем. Снаружи доносятся раскаты грома. Кажется, что дрожит весь корабль.

- Не знаю я, - произносит Руди запинаясь.

- Так, так! Не знаешь, стало быть? - Капитан кивает. Лоб его покрыт капельками пота. - Сначала ты вон какие речи произносил, а теперь струсил? Эх ты, дрянь! - вдруг начинает кричать он.

Руди весь дрожит. Он смотрит на баннфюрера, как бы ожидая от него помощи, но тот что-то пишет в своем блокноте.

- А я и не трушу вовсе. Разве боцман имеет право... слова застревают у Руди в горле.

- Итак, ты признаешься, что подговаривал ребят?

Руди быстро оборачивается. Это баннфюрер сказал.

У Руди по щекам бегут слезы. Он не пытается больше сдерживаться. "Баннфюрер же не знает, как было все на самом деле. Баннфюрер должен мне помочь! - думает он. - Почему это мне не дают говорить?" - Руди смотрит на портрет фюрера на стене, точно ища у него защиты. Но лицо фюрера сурово и холодно, как лицо жандарма под шлемом.

- Да, я говорил! - выкрикивает Руди вдруг упрямо. - Но остальные тоже говорили.

- Кто еще говорил? - Капитан резко встает из-за стола и наклоняется к нему. - Смотри мне прямо в глаза! Вот так! И если ты мне назовешь все имена... только все, понимаешь? Если ты раскаешься, то получишь право...

Руди уже ничего не соображает. Как сквозь туман, он слышит скрипучий голос и думает: "Вот почему Латте отворачивался и остальные тоже. Но не могли же они..."

- Ну что? - слышит он снова голос капитана.

Руди выпрямляется и говорит:

- Я не знаю, кто еще говорил, но я знаю, что все хотели быть вместе. И потом, ведь это неправильно, когда так издеваются...

- Итак, господа, мне кажется - дело ясное, - говорит капитан. - Если в других случаях у меня складывалось впечатление, что юнги кричали, потому что кричали все остальные, то в данном случае мы имеем дело...

Баннфюрер поднимает руку.

- Одну минуту, господин Вельксанде! - Капитан умолкает, сделав недовольное лицо. Руди смотрит на баннфюрера, вытирая слезы носовым платком; - Прежде всего, возьми себя в руки! Ты не маленькая девочка и не ребенок. В море тебя ждут дела посерьезнее. Так вот, послушай!

Руди стискивает зубы. Эти немногие слова вернули ему снова доверие к баннфюреру.

- Юнга, с которым сегодня произошел несчастный случай, не подчинился приказу...

Руди резко поднимает голову и кричит:

- Это неправда!

- Ты забыл, что такое дисциплина? - ярится капитан. Тебе приказано отвечать только на вопросы!

Баннфюрер спокойно продолжает свою речь:

- Со стороны юнги это было неповиновение, и он поплатился за это. Но поплатился один. А в море бывает по-иному. Там все члены команды могут поплатиться за одного. Из-за неповиновения одного-единственного может погибнуть целый корабль. Ты понимаешь? Повиноваться надо беспрекословно!

- Да, - говорит Руди.

- Ну, так вот. Если ты это понимаешь, то не может быть и речи о том, чтобы вы отказывались заниматься у боцмана, даже если произошел, к сожалению, этот несчастный случай.

Руди уже не плачет. Глаза его блестят. Он не боится больше и выкрикивает:

- Нет, нет, нет! Все было совсем по-другому! Если боцман Хеннигс так здесь все рассказал, то он врет!

- Ну, знаете ли!

Рядом с Руди внезапно вырастает боцман Медуза.

Он грозит юнге кулаком.

- Оставьте, боцман! - говорит ему капитан. - Мы уже знаем, с кем имеем дело.

- Господин капитан! Я давно уже обратил внимание на этого мальчишку. Я вам подам письменный рапорт на него. Я его застал за курением в уборной!

Снова капитан обращается к Руди:

- Ну как? Что ты на это скажешь? Отвечай! Курил?

Руди снова слышит, как тикают часы.

- Мне кажется, этого вполне достаточно, - говорит бледный человек за столом. - Мы теперь в курсе дела относительно поведения этого юнги. И он настолько упрям, что даже теперь не признает своих ошибок, и я считаю, что он не может быть матросом на немецком судне. Но нам необходим и обслуживающий персонал. Отправьте его на пароход ночные горшки подавать, и он живо отучится перечить.

Руди смотрит то на одного, то на другого. Неужели он никогда не будет моряком?

- Да я ведь только...

- Вон отсюда! - кричит капитан.

Словно оглушенный, Руди поворачивается.

- По уставу! - кричит ему вдогонку капитан.

Руди вытягивается - руки по швам, как его учили.

Баннфюрер строго смотрит на него.

- Завтра, прежде чем сойти с корабля, ты сдашь членский билет гитлерюгенд, - говорит он. - Если с судна, на которое ты попадешь, получишь хорошие отзывы, мы подумаем о том, можно ли принять тебя снова в гитлерюгенд.

- Какой в этом смысл? - ворчит капитан.

Руди откидывает в сторону занавеску и нажимает на ручку двери.

Глотка обгоняет его, подходит к трапу и свистит:

- Следующий - Гейнц Шене!

Руди закрывает за собой дверь и, заметив, что она мокрая от дождя, вдруг осознает: все уже позади. Глубоко вздохнув, он медленно шагает по скользким планкам к трапу. Дождь хлещет ему в лицо.

Внизу, укрывшись от дождя под трапом, ждет Куделек.

- Ну и долго же ты!

- Разве долго?

- Накажут Медузу? Ну, рассказывай, чего ты?

Руди пожимает плечами:

- Об этом никто и слова не сказал!

- А ты разве не говорил, как он Эрвина...

- Да там тебя никто и не слушает! И правда, зря все!

- Знаешь, Руди, я им все расскажу. Ведь они должны узнать, как все было на самом деле!

Дверь капитанской каюты открывается, выходит Гейнц.

- Теперь моя очередь! - говорит Куделек и опускает воротник своей куртки. - Я им все расскажу!

- Меня с завтрашнего дня списывают! - торопливо говорит Руди, когда Куделек уже бежит по трапу; тот на минуту останавливается, затем исчезает в дверях капитанской каюты.

Спускаясь к спальне, Руди смотрит на небо. На западе появилась маленькая светлая полоска. Там сейчас садится солнце. Скоро и дождь перестанет. "Может быть, завтра хороший день выдастся!" - думает Руди.

9

Бесконечно тянется эта ночь для Руди и Куделька. Они лежат рядом на своих койках и ждут, пока звезды, мерца*ющие в иллюминаторах, не поблекнут в сумерках нового дня.

Несколько минут Руди боялся за своего товарища, но, когда увидел Куделька возвращающимся от капитана, сразу понял, что Куделек оказался верным другом.

- Главное, чтобы нам вместе попасть на один корабль! Знаешь, я слышал, как этот - из Трудового фронта - сказал: "Обоих на "Сенегал"!"

- Вот здорово бы! - воскликнул Руди, тряся своего приятеля за плечи.

- Будем, значит, с тобой вместе ночные горшки подавать!

- Брось ты! Мы же в море пойдем!

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

V

"Сенегал". - Первый штурман. - Буфетчик. - "Старик". - Про

щай, Гамбург!

1

Холодное осеннее утро. Солнце, точно огромный красный шар, висит над пакгаузами и кранами Гамбургского порта. Оно не в силах прогнать окутавший землю и воду туман. У мостков озябшие люди ждут переправы. У самой воды стоят Руди и Куделек с мешками.

- Вон, идет уже! - кричит Куделек.

Воет сирена, и наконец в туманной дымке появляются очертания пароходика. Раздаются звонки. Вода над винтом вскипает, и пароходик осторожно причаливает. Один матрос закрепляет концы, другой перекидывает с борта на берег сходни. Первыми на борт взбегают оба паренька.

- А ты видел, как он конец вокруг кнехта обмотал? спрашивает Руди. - Это мы с тобой на борту сразу попробовать должны.

- Не твоего это ума дело, буфетный мальчишка!

- Брось дурака валять!

Руди пододвигает к себе мешок и смотрит на бурлящую за кормой воду.

- Никто мне не может запретить концы вокруг кнехтов укладывать. Что ж, ты думаешь, я на всю жизнь буфетным мальчишкой останусь или что я мечтаю до буфетчика дослужиться? Стол накрывать, супы подавать, посуду мыть и каюты чистить? И так без конца - все одно и то же? Нет уж, благодарю покорно! Как-нибудь на палубе пристроюсь!

Куделек притих. Он сидит на скамейке. Руди рядом с ним облокотился на фальшборт. Снова звенит машинный телеграф, стучат поршни моторов. Паром отчаливает.

Шумит вода, ритмично выплескиваясь из системы охлаждения. Ребята не отрываясь смотрят на другой берег. Там должно стоять их судно. Но утренний туман никак не рассеивается, и видны лишь слабые очертания огромной верфи.

- А там ли он?

Руди указывает на большое четырехмачтовое судно.

- Нет, это теплоход Северогерманского пароходства! - с миной бывалого моряка утверждает Куделек. - У "Сенегала" только две мачты. А на корме у него должны быть десантные шлюпки - его сразу отличишь. Я его часто видел. Старая калоша!

Снова звенит машинный телеграф. Пароходик дает обратный ход, весь дрожит и наконец ударяется о большой понтон. Робея, ребята спускаются по сходням. Перед ними огромный пароход. Вон и шесть десантных шлюпок на корме. Желтой, красной и белой полосками разукрашена труба, верх ее - черный.

- Ну и махина! - удивляется Руди.

- Четыре тысячи водоизмещение, - поясняет Куделек. Команда тридцать три человека.

- А ты откуда знаешь?

- Да так, - говорит Куделек равнодушно. - Интересуешься кораблями, вот и узнаешь про них все.

- Брось задаваться-то!

- Задаваться? Зачем это мне? Если хочешь знать, они в Африке 60 негров на борт возьмут.

- Негров? Всамделишных? И так они и будут жить на борту?

- Ну да. Жара - вот негры за всех и работают. От двух до трех месяцев. Столько, сколько длится весь рейс.

- Пошли скорей! - И Руди тащит своего друга за рукав.

Только теперь ребята понимают, какое это большое судно. Оно высится перед ними, будто пятиэтажный дом. На толстых канатах спущены три связанных вместе трапа.

Юнги, задыхаясь, взбираются по ним и, добравшись доверху, даже дрожат от напряжения. Никто не обращает на них внимания. Все заняты: кто перетаскивает крышки люков и складывает их штабелями, кто, взвалив на себя мотки канатов, тяжело шагает по палубе, кто катит бочки, кто таскает ящики к корме... Грязные железные плиты палубы залиты маслом. У левого борта высится огромная куча золы. Очень большой и очень толстый человек в серо-грязном фартуке, натянутом на толстое пузо, и в таком же грязном высоком поварском колпаке перелезает через эту кучу, словно через гору. Увидев ребят, он останавливается и спрашивает:

- Вы что, в буфетную?

- Так точно! - орут оба сразу, как их научили на учебном корабле.

Кок хохочет:

- С "Пассата"?

- Так точно!

- Полегче! Здесь не казарма! У нас этого не любят. Но на "Пассате"-то готовят только палубных юнг?

- Мы ими и были, - отвечает Руди. - А теперь нас послали в буфетную.

- Проштрафились, стало, быть? Но считают, что для буфетной вы еще пригодитесь? - Прищурив глазки, кок оглядывает ребят. - Ступайте к первому штурману. Вторая дверь по правому борту, и не орите так по-военному - мы здесь все христиане.

Ребята оставляют свои мешки, и Руди первым вступает на трап. Толстяк кричит им вслед:

- Потом ко мне на камбуз придете!

2

На мостике Руди стучит в дверь. Некоторое время все тихо, потом слышно, как кто-то в каюте ругается. Шаги.

Открылась дверь. Ребята вытягивают руки по швам.

Человеку, вышедшему из каюты, лет сорок. Лицо у него красное и такая же красная кожа просвечивает между жидкими белесыми волосами. Нижняя часть лица густо намылена. В правой руке он держит кисточку для бритья. Он долго молча разглядывает вновь прибывших, затем снова намыливается. Потом спрашивает:

- А в другое время вы не могли прийти?

Юнги молча переглядываются.

- С "Пассата"? Так, так! - Человек ухмыляется, вдруг делает страшное лицо и кричит: - Заходите! Чего стали? Я все про вас знаю!

Руди колеблется, но Куделек подталкивает его сзади.

Перешагнув высокий порог, ребята оказываются в каюте первого штурмана.

- Погодите, пока я кончу! - Штурман снимает увеличительное бритвенное зеркало с умывальника и показывает его ребятам. - Пора кому-нибудь тут порядок наводить! А ну, поглядите-ка сюда!

Куделек смеется, увидев себя в зеркале и начинает строить гримасы.

- Во нос-то какой толстенный!

- Хорош, нечего сказать! Прирожденный официант. Как раз тебе место в кают-компании. Ты что, не видишь, что зеркало грязное?

Руди быстро берет у Куделька зеркало и достает чистый носовой платок из левого кармана брюк. На "Пассате" он научился в правый карман класть платок для употребления, а в левый - "для показа". Дохнув на зеркало, он принимается его вытирать.

- Видал? - обращается штурман к Кудельку. - Этот сразу грязь разглядел. Как тебя звать?- спрашивает он Руди. (Руди щелкает каблуками и называет себя.) - Брось обезьянничать! Мы здесь не в цирке. Из Саксонии?

- Так точно!

- И скажи, пожалуйста, что это все саксонцы так и лезут в моряки! У вас дома работы, что ли, нет? Ну ладно, поглядим. Будешь у нас каюты убирать. У капитана, стармеха и у меня. Помимо того, будешь помогать буфетчику. Он для тебя найдет работу. Звать тебя Генрих.

- Никак нет. Меня зо...

- Генрих, я сказал! У нас на борту вот уж пятнадцать лет всех каютных юнг зовут Генрихами. Ну, а ты? - обращается он к Кудельку.

- Карл Штассен, Гамбург, Штейнштрассе, 16.

Первый штурман удивлен:

- Это не вы галстуками торгуете?

- Галстуками тоже, - отвечает озадаченный Куделек.

- Вот этот галстук я купил в вашем магазине и продали мне его как немнущийся. - Первый штурман поднимает голову, чтобы его намыленный подбородок не запачкал галстук. - Посмотри-ка хорошенько на него.

Куделек нерешительно подходит ближе и еще нерешительнее берется за галстук. Затем осторожно вытаскивает его наружу и трет. При этом он отворачивается, вытягивает губы и жмурит глаза.

- Третий сорт! Артикул... Нет, это не из немнущихся. Рисунок безусловно модный, но качество не ахти какое. За первый сорт господину штурману пришлось бы заплатить ровно на одну марку больше...

Штурман таращит на Куделька глаза, открывает рот, потом снова закрывает его и снова открывает:

- Ну, знаешь ли! Уж не ты ли сам навязал мне этот галстук?

- Мы нашим клиентам ничего не навязываем, - с серьезным лицом парирует Куделек.

- Убирайся отсюда поскорей! Будешь работать при камбузе!

- Так точно! - отвечает Куделек, пытаясь щелкнуть каблуками, но у него ничего не получается, - между пятками застрял ковер.

- Поаккуратней! - Штурман поворачивается, берет начищенное до блеска зеркало и снова подходит к умывальнику, чтобы побриться. - Ступайте оба к буфетчику. Вторая дверь по правому борту...

Ребята уходят, а первый штурман бормочет себе под нос:

- Ну и ну! Аи да ребята! "За первый сорт господину штурману пришлось бы заплатить ровно на одну марку больше!" - Штурман смеется. - Ай да ребята! - Внезапно он бросается к дверям и кричит: - Генрих! - И еще раз: - Генрих!

Руди бросается ему навстречу и, не зная, что сказать, удивленно смотрит на него.

- Все в порядке! Хотел только проверить, помнишь ли ты, как тебя зовут.

3

Буфетчику тоже некогда. Он сидит в своей каюте за столом и что-то подсчитывает. Бормоча себе под нос, он делает ребятам знак, чтобы они вели себя потише. В каюте жарко. Буфетчик снимает куртку и бросает ее на койку рядом с пальто, портфелем и пачкой журналов с яркими картинками. Юнги ждут, потихоньку наблюдая за буфетчиком. Время от времени он вытирает пот со лба. Живот у него перетянут узким кожаным пояском. Волосы - черные, маленькие усики - тоже. Наконец-то он кончает свой подсчет, откидывается назад, вытирает лицо и спрашивает:

- Плавали уже? - И, не дожидаясь ответа, тут же добавляет: - Бунтовщики, значит? Так, так! Посмотрим, что вы умеете! А все остальное у нас не считается. Сколько лет?

- Пятнадцать, - отвечает Куделек.

- Мне в октябре шестнадцать будет, - говорит Руди.

- Так, так! Ступайте в соседнюю каюту! Спать будете вместе, две койки там. Устраивайтесь! К десяти - в буфетной! Первая дверь по правому борту. Вон!

Выйдя, Руди говорит Кудельку:

- Этот много не разговаривает.

Куделек склоняет голову немножко набок, так, как это только что делал буфетчик, и кричит чужим голосом:

- Вон!

Оба покатываются со смеху.

4

Забрав свои мешки, они разыскивают маленькую каюту. Она такая же, как у буфетчика, только здесь две койки, одна над другой. Слева у стенки стоят два широких шкафчика, напротив - столик и две табуретки, рядом умывальник и скамейка. Слева и справа от двери - по иллюминатору. Воздух в каюте спертый, и Куделек сразу же принимается отвинчивать медные винты.

- Ты наверху ляжешь? - спрашивает Руди.

- Мне все равно, - отвечает Куделек.

- А ведь тепло-то кверху поднимается!

- Да брось ты, я наверху спать буду. Дай-ка я прямо с разбегу прыгну. Отойди! - Куделек берет небольшой разгон, одним прыжком оказывается на верхней койке... и тут же приземляется внизу на мешке Руди.

Сначала смеется один Руди, а когда Куделек приходит в себя, он тоже начинает хохотать.

- Вот тебе раз! Там и матраца-то не было! - Потирая себе шею, он слезает с койки.

- А все-таки здорово здесь, вроде у нас свой маленький дом!

Руди потягивает носом:

- Чем это пахнет здесь? Мне кажется, здесь пахнет Африкой!

- А ты знаешь, как Африка пахнет?

- Нет, но, наверное, так.

Ребята достают веник, совок, ведро и принимаются за уборку. Роясь в шкафчике, Куделек вдруг кричит:

- Тропические шлемы! - и тут же напяливает один из Них на себя.

Руди получает другой. Скоро им делается жарко, и они тщательно вытирают кожаную подкладку шлемов, но тут же снова надевают их.

- Мне что-то есть хочется! - замечает наконец Куделек.

- Вот тебе и раз! Нам же было велено в камбуз прийти! Юнги быстро снимают тропические шлемы и бегут в камбуз.

5

Время пролетает незаметно. Получив от кока по миске молочного супа и по куску мяса, ребята снова отправляются к буфетчику, а тот посылает их в кладовую. Там они распаковывают ящики, перетаскивают мясо в холодильник и ворочают тяжелые мешки. Скоро у них начинают болеть руки от такой непривычной работы, но они и виду не подают.

Кок ворочает стокилограммовые мешки, словно пуховые подушки. Он шутя перетаскивает половину бычьей туши. Ходит кок вперевалку, ноги у него огромные, с плоскими ступнями.

Помощник кока - по профессии пекарь. При небольшом росте у него необыкновенно длинное туловище и короткие ноги. Зато руки - огромные, мускулистые, достают почти до колен.

За все время он не произносит ни единого слова. У него широкое, как бы вдавленное огромным кулаком лицо.

Когда кто-нибудь из ребят начинает задыхаться от напряжения, помощник кока тихо хихикает себе под нос.

За обедом приходится стоять - в буфетной нет стульев.

- Привыкнете! - замечает буфетчик. - Так больше войдет. Я никогда не сижу за едой. - Он прислонился к стойке, медленно жует, разрезает мясо, кладет нож рядом с тарелкой, затем берет вилку в правую руку, но в то же время левой рукой нетерпеливо барабанит по стойке. - Все кувырком сегодня! В пятнадцать - прощай, Гамбург! Завтра все наладится. Будет порядок. Привыкнете! - Говорит он как-то бессвязно и только в те промежутки, когда он не занят пережевыванием пищи. В усах у него застряли остатки картофельного пюре. - На борту хорошо! Народ подходящий! Не знаем, как новый капитан. Увидим! Вернется мой официант - ты доложишься ему, - говорит он Кудельку. - Работы хватает. Ну - на корму! Надо пиво принимать.

Ребята быстро заканчивают обед и бегут за своим начальником.

6

Общая суета на корабле никак не уляжется. На палубе снуют представители пароходству, фирм, два таможенника. Около часа дня приезжает новый капитан. Это высокий, стройный человек в темносинем костюме. Он приветствует команду, прикладывая правую руку к козырьку, сдержанно улыбается. Ему не больше сорока. Первый штурман подчеркнуто официально здоровается с новым начальством, и оба исчезают в капитанской каюте.

Час спустя рабочие уходят с корабля. Убраны последние ящики с палубы. Матросы прочно закрепляют грузовые стрелы. Заканчиваются последние приготовления к выходу в море.

- Не спи, моряк, - вставать пора! Шесть часов! - слышит Руди голос буфетчика.

Дверь тут же захлопывается, и голос его доносится уже из соседней каюты. Там спят буфетчик, помощник кока Калле и поваренок Пит. Руди проснулся давно, но вставать все не решается: так тепло под одеялом! И потом - все ведь внове здесь, на корабле. Даже неизвестно, с чего начинать день. Наконец парень слезает с койки, потягивается, громко зевает и некоторое время чешет затылок. Затем достает из шкафчика умывальные принадлежности. Куделька нет на койке. Хоть бы он скорее вернулся!

В буфетной пахнет кофе. Прислонившись к стойке, буфетчик прихлебывает душистый напиток из маленькой чашки. Увидев Руди, он достает поднос, ставит на него чашку, тарелку с бутербродами и маленький кофейник.

Скупо ответив на приветствие Руди, он строго говорит ему:

- Моя фамилия Вааль. Эгон Вааль. Ты будешь обращаться ко мне "господин Вааль". А теперь отнеси кофе Старику! В каюту, понял?

- Так точно! - громко отвечает Руди, так и не бросивший до сих пор своей "пассатской" привычки.

Он осторожно несет поднос по трапу, ведущему на мостик. Подходит к двери. Стучит. Из каюты так быстро отвечают: "Войдите", - будто там только и ждали его прихода. Стараясь ни за что не задеть, Руди ставит поднос на письменный стол перед капитаном и, отойдя на два шага, ждет. Капитан заполняет какие-то бланки. Левая рука спокойно лежит рядом с листом бумаги. Сильные узкие пальцы вытянуты. На одном из них золотое кольцо. Перо скрипит, капитан сидит на стуле прямо, русые волосы его коротко подстрижены и расчесаны на пробор. Лоб высокий, нос маленький и прямой, губы слегка поджаты. Надбровные дуги, скулы и выступающий вперед подбородок словно высечены из камня.

Крупными, ясными буквами капитан подписывается: "Вольфганг Гартбах". Затем он завинчивает авторучку, складывает лист бумаги и прячет его в конверт с напечатанным уже адресом. Он отодвигает стул от стола и в упор смотрит на Руди. Руди становится не по себе. Он откашливается и говорит:

- Я новый каютный юнга.

Теперь и капитан нарушает молчание.

- Хорошо, - говорит он, и снова воцаряется тишина.

Руди видит, как капитан достает из выдвижного ящика стола большой конверт. Конверт этот хорошо знаком Руди.

- Я говорил с капитаном Вельксанде. Ничего хорошего о тебе и твоем товарище он мне не сообщил. Как, бишь, тебя зовут?

Руди называет свое имя.

- Хорошо, - говорит капитан. Затем он вскрывает конверт и листает тоненькую тетрадку. - Неповиновение - вещь опасная, дурная! Это... - Он прерывает себя: - Я тебе проповеди читать не собираюсь. Ты уже наказан: ты поступил к нам не как матрос. Я советую тебе отнестись серьезно к своим обязанностям. Дело не в том, на какое место тебя назначили. Мы существуем на свете не для того, чтобы быть счастливыми, а для того, чтобы выполнять свой долг. Запомни это. Твое поведение подскажет мне, понял ли ты меня и понял ли ты свою ошибку. Вот тебе моя рука!

Капитан встает. Он на целую голову выше Руди. Руди словно манекен протягивает капитану руку. Он делает серьезное мужественное лицо, он страшно горд.

- А теперь - за работу! И пришли ко мне своего товарища.

- Так точно! - чеканит Руди, щелкая каблуками.

Капитан улыбается и кивает ему.

Руди мигом сбегает по трапу, будто кто-то за ним гонится. В буфетную ему сейчас идти неохота, и он напрямик несется в свою каюту.

- Что это с тобой? - удивленно спрашивает Куделек.

Руди глубоко дышит.

- Знаешь, - говорит он, садясь на койку, - знаешь, Старик-то...

- Ну, чего?

- Знаешь, он - полный порядок!

7

После полудня "Сенегал" берут на буксир. Свободные от вахты матросы и механики стоят, прислонившись к фальшборту. Грузная фигура кока виднеется в дверях камбуза. Поваренок чистит посуду, но и он больше уделяет внимания реке, чем кастрюле. Рука с тряпкой двигается как-то механически. Калле, помощник кока, сидит тут же на одной из четырех пивных бочек, загораживающих проход по левому борту, и поглаживает рыжего пятнистого кота.

Недалеко от него, рядом с Кудельком, стоит Руди. Он даже слышит, как мурлычет кот. Все, кто не занят, вышли на палубу в последний раз полюбоваться городом. На причалах собралось много народу, и все машут на прощание. Играет оркестр. Мимо "Сенегала" медленно проплывает большой белый корабль с двумя низкими трубами, весь украшенный разноцветными флажками. Там тоже столпился народ, люди машут платками и поют. "Сенегал" входит в кильватер белого красавца. Трижды завывают сирены - остался позади последний причал. Звуки оркестра доносятся с палубы все слабее. Теперь и "Сенегал" поравнялся с причалами, и люди на берегу прощаются заодно с командой старого грузового судна. И, хотя у Руди на берегу нет знакомых, он все же так долго машет своим носовым платком, что у него начинает болеть рука. Куделек вдруг кричит:

- Гляди, наша Лютте!

До причала очень далеко, люди на нем кажутся маленькими куколками, но Куделек подпрыгивает словно одержимый, размахивает руками и что-то кричит.

Все громче и громче доносится стук из машинного отделения. Железные плиты под ногами дрожат. Уже не слышно криков людей на берегу и только видно, как они все, словно по команде, разом опускают и поднимают белые платки.

Позади "Сенегала" показывается паровой баркас. Рядом с рулевым стоят двое мужчин. Один из них что-то кричит. Руди узнает в нем первого штурмана. Катер пересекает кильватер "Сенегала" и скрывается за кормой. Прежде чем побежать на правый борт, Руди еще раз смотрит на город, но провожающих уже не видно. Причал остался далеко позади. Кок засучивает рукава.

- Калле, пиво на корму!

Калле осторожно отпускает кота на палубу и тихо говорит ему:

- Стало быть, опять вся музыка сначала!

Он взваливает себе на плечо бочку, на которой только что сидел.

Перегнувшись через фальшборт, Руди видит, как внизу, в нескольких метрах от корпуса судна, пыхтит баркас.

Рулевой подруливает к забортному трапу. Матрос с "Сенегала" бросает ему конец. Брызгами разлетается вода.

Два человека перепрыгивают на трап, и баркас тотчас же отваливает. "Сенегал" ни на минуту не сбавил хода.

Руди судорожно хватается за железные поручни, зажмуривает глаза и снова открывает их: "Это же он!.." Хочется громко закричать. Руди бросается в кают-компанию, хватает Куделька за руку и тащит его за собой с криком:

- Скорее, скорей!

Первый штурман вместе со своим спутником уже поднялся по трапу.

- Да это же!.. - шепчет теперь и Куделек.

- Боцман Иогансен! - громко кричит Руди.

Боцман опускает свой мешок на палубу, улыбается и подходит к ребятам. Руди протягивает ему руку.

- Тоже в Африку собрались? - спрашивает Иогансен, крепко пожимая ребятам руки.

Но они и виду не показывают, что им больно, а хором отвечают:

- Да, тоже в Африку!

- Ну, посмотрим, посмотрим, чему вы научились! - Боцман внимательно оглядывает юнг.

Руди и Куделек опускают головы. На них ведь еще синие спецовки и белые бескозырки. Боцман Иогансен не знает, что они уже не...

- Мы ведь... Мы были... - запинаясь бормочет Руди.

Куделек дает ему пинка в бок.

- Вы останетесь на борту? - спрашивает он боцмана.

- Останусь, - отвечает Иогансен.

Еще минуту ребята смотрят на него, а потом со всех ног бросаются в буфетную.

- Кто бы мог подумать! - говорит Куделек.

Руди мрачно произносит, опустив голову:

- Он же считает нас палубными юнгами.

- А мы виноваты, что ли? Иогансен ведь тоже... Ты слышал, что он говорил капитану "Пассата"? Иогансен такой же, как мы.

Руди поднимает голову и, потирая правую руку, говорит:

- Ну и силища же у него!..

II

Впервые в открытом море. - Туман. - Дуэль. - Боцман задает

странный вопрос.

1

Буксир отдал концы, прогудел и повернул обратно в сторону Гамбурга. Поршни "Сенегала" начинают стучать еще быстрее. Некоторое время дрожит весь корабль. В буфетной звенят тарелки и чашки. Со стойки падает бутылка. Руди подбирает осколки. Но вот постепенно все успокаивается, и "Сенегал" малым ходом идет вниз по Эльбе.

Теперь у Руди нет времени торчать на палубе. Он носится по трапам то вниз,.то вверх: ему нужно доставить ужин людям на мостике. Иногда он расплескивает кофе, но, если двигаться не слишком медленно, все идет гладко. Поворачивая за угол, он лихо взмахивает подносом: "Вот как надо!" Он видел, что так делают заправские официанты.

Когда он встречает Куделька, они быстро отдельными словами сообщают друг другу последние новости.

Куделек: - Прошли Бланкенезе.

Руди: - Двадцать три ноль-ноль - Куксгафен.

Куделек: - Идем девять миль в час.

Руди: - Ночью норд-вест в три балла.

Оба гордятся своей осведомленностью. Руди узнает все на мостике, а Куделек от штурманов и механиков в кают-компании.

Берега отходят все дальше и дальше. Зажигаются маяки. Слышно, как на мостике ходят взад и вперед штурман и капитан. Доносятся слова команды, которую лоцман отдает рулевому... Опускается туман. В десять часов буфетчик отправляет Руди спать.

Так кончается первый день на "настоящем" корабле.

Куделек уже в каюте. Некоторое время юнги сидят рядышком на койке. Но им не хочется раздеваться, не хочется спать, и они бегут на палубу и долго смотрят вперед, в ночь, туда, где должно быть море. Незадолго до полуночи "Сенегал" проходит Куксгафен, и лишь после этого ребята отправляются вниз. Над головами у них скрипит штуртрос.

Некоторое время они еще говорят об Африке, и Руди рассказывает Кудельку историю про замечательного слона, которую он когда-то читал. Но вскоре Куделек перестает отвечать, и Руди тоже засыпает.

Ночью он внезапно просыпается. Сперва он ничего не может понять. Койка то поднимается, то опускается. Руди слушает. За бортом свистит ветер, и где-то очень далеко завывает сирена. Руди встает, зажигает свет и чуть не падает - пол ходит ходуном. Юнга видит, что и кольца для занавески на карнизе перед иллюминатором съезжают то в одну, то в другую сторону. Руди цепляется за столик, Куделек поднимает голову.

- Должно быть, мы уже вышли в море! - говорит он и вскакивает с койки.

Одевшись, они бросаются на верхнюю палубу и там, невольно взявшись за руки, долго стоят у фальшборта.

Далеко за кормой мерцают бесчисленные огоньки, а впереди - море и ветер. Волны налетают на корабль, длинными языками лижут борта. Ребята видят, как они вырастают из темноты, слышат, как глухо ударяются о нос корабля, и невольно отскакивают, потому что на палубу обрушивается соленый дождь. Но постепенно юнги смелеют и задерживаются под холодными струйками все дольше и дольше, прежде чем отскочить в сторону. Холодно.

Дует пронизывающий ветер, а юнги не уходят с палубы и, смеясь, продолжают свою игру. И, лишь когда их накрывает гигантская волна, они, промокнув до нитки, бегут вниз.

Словно могучий, тяжело дышащий зверь, корабль устремляется вперед. С запада набегают волны, но, ударившись о крутую стальную грудь, рассыпаются белыми брызгами. Солнце спряталось за тучи, по правому борту вдали белеет берег. Маяки некоторое время как бы плывут рядом с кораблем, затем понемногу отстают и гаснут за горизонтом.

Сумрачные дни разделяют черные ночи. И вдруг както утром ветер начинает петь в реях. Флаг на мачте уже не свисает, как тряпка. Теперь кажется, будто он вырезан из дерева. "Сенегал" переваливается с боку на бок. Хлопают двери, повар закрепляет кастрюли. В умывальнике, перед которым стоит Руди, начинает плескаться вода. Чашки на крючках дребезжат. Руди хватается за стенку, чтобы удержаться.

- Ну как, морячок, аппетит не пропал? - спрашивает буфетчик. - Самочувствие? Ничего, это со всеми бывает. Ведро в углу! Потом сполоснешь...

Руди улыбается:

- Я ничего не замечаю. Совсем здоров.

Но как-то странно что-то шевелится в желудке. А когда палуба опускается вниз, у Руди такое чувство, будто он летит вниз с горы. То и дело приходится глотать слюну, но впрочем... Только бы не стало хуже.

Но становится хуже. К вечеру волны начинают захлестывать палубу. У официанта, нагловатого молодого брюнета, по фамилии Ниманд, лицо принимает удивительный серо-зеленый цвет. Он не отходит от фальшборта и со стоном повторяет все одну и ту же фразу:

- О черт! Как же так...

Ниманд сразу постарел, и вся его дерзость вместе с обедом исчезла за бортом в штормовом море.

- Пустяковый бриз! Погоди, вот когда до Бискайского залива дойдем!.. - утешает его кок Ати.

Всю работу в столовой Куделек делает один. Ему даже некогда думать о морской болезни. Но вот наступает вечер... и Куделек почему-то отказывается от ужина. В каюту он приходит совсем бледный. Руди злит его:

- А, гамбуржец... У вас на побережье народ крепкий...

Куделек не отвечает, а только злобно смотрит на товарища. Немного спустя он уходит на палубу. Вернувшись, он чистит себе зубы и полощет рот. Руди злорадствует:

- Ну как, легче на душе стало?

- Провались ты... - Так Куделек еще никогда с Руди не разговаривал.

Ночью Руди просыпается. Ему кажется, будто тяжелый камень лежит у него в животе. Он мчится наверх и застает у фальшборта Куделька.

Но не только Куделек и Руди страдают морской болезнью. Хуже всех чувствуют себя механики-практиканты.

Один из них громко призывает смерть. В сарае на корме катаются по полу три свиньи. Рядом два быка уставились в стену и стонут. По отвисшим губам течет зеленая слюна.

Но все это не утешение для юнг. Они чуть не ревут, вспоминая тихие заливы, уютные порты в устьях рек. Вода там гладкая и спокойная. В окнах домов светится ласковый свет.

На следующее утро берег слева подымается все выше и выше. Скоро оттуда уже доносится рев прибоя. Вот наконец корабль входит в устье реки и подымается вверх по Шельде. Руди и Куделек хохочут друг другу в лицо и вдруг замечают, что им страшно хочется есть. Во Флиссингене назначена погрузка угля.

2

"Сенегал" пришвартовывается к грязному причалу неподалеку от огромной горы каменного угля. Два громадных крана тут же вгрызаются стальными челюстями в гору, поворачивают к "Сенегалу" и раскрывают пасти над люком номер три между капитанским мостиком и камбузом.

Туча пыли поднимается ввысь. Все палубные надстройки покрываются черной пеленой и, хотя двери и иллюминаторы прочно задраены, мелкая пыль проникает в каюты, камбуз, буфетную. Она пленкой ложится на кофе в чашках.

Сперва Руди, обозлившись, пытается тряпкой бороться с пылью, но вскоре прекращает свои попытки. Ближе к вечеру оба крана урча убегают по рельсам, а на середину люка номер три кладут крестнакрест железные балки и задраивают его поверх крышки просмоленной парусиной. С причала вдруг открывается вид на совершенно черный корабль с командой, состоящей из одних африканцев, На лицах сверкают только красные губы и белки глаз. Никогда до этого Руди не замечал, что у Куделька такие белые зубы.

- Ну и хорош же ты! - говорит он ему.

А Куделек ворочает белками, выпячивает губы и скачет по крышке люка словно одержимый, напевая при этом какую-то странную, никем никогда не слыханную песню на никому не ведомом языке.

Тут и Руди не выдерживает. Он достает в буфетной более или менее чистое полотенце и повязывает им голову.

Другое полотенце он запихивает себе под рубашку, а грязной скатертью обвязывает живот. Теперь около Куделька на люке пляшет Руди. Куделек подхватывает жестяную банку и принимается наяривать на ней какой-то сногсшибательный танец.

Ребята ведут себя так, будто они расшалились где-нибудь на лугу вместе со сверстниками. Постепенно собираются зрители: несколько свободных от вахты кочегаров, матросы, кок, его помощник, поваренок Пит и корабельный плотник Тетье. На трапе, ведущем к мостику, остановился буфетчик Вааль, а рядом с ним первый штурман.

Куделек и Руди вертятся в бешеном вихре и не подозревают, что боцман Иогансен, который вместе с матросами смывал грязь с палубы, все еще держит в руках брандспойт. Два матроса что-то нашептывают ему, на ухо.

Наконец-то ребята обратили внимание на "публику", но смущение их скоро проходит, и они с тем большим энтузиазмом продолжают свою пляску.

Вдруг боцман Иогансен окатывает их с ног до головы холодной водой. Ручьем стекает с мальчишек черная краска, и в конце концов на крышке люка остаются два худеньких, громко визжащих паренька, которые, словно перепуганные котята, спасаются в камбузе.

Все зрители, кроме двух матросов, стоявших рядом с боцманом, спрятались за выступом люка. Кок забежал за стойку, которая, к сожалению, не в состоянии скрыть его мощного брюха. За ящиком для спасательных поясов присел на корточки первый штурман, из гальюна выходит Ниманд и тут же с невероятной скоростью пытается улизнуть к себе в каюту. Официант человек необычайно осторожный, он никогда не забывает запереть свою каюту. Сейчас он не успел вытащить ключ из кармана и сразу же оказался мокрым до нитки.

- Перестаньте! - верещит он.

Матросы, словно дети, кричат от восторга, и Иогансен направляет струю на очередную жертву, Вдруг раздается строгий голос:

- Отставить баловство, боцман!

Мгновенно водворяется тишина. Все смотрят на капитанский мостик. Матросы медленно расходятся. Руди видит, как первый штурман, который только что громко смеялся, делает строгое лицо и отправляется восвояси. Капитан бледен, одежда на нем по сравнению со всеми остальными необыкновенно чиста. Молча взглянув еще раз на присутствующих, он открывает дверь своей каюты. Как только она захлопывается, все сразу начинают разговаривать громче, кое-кто даже смеется.

Вскоре после восхода солнца Руди впервые видит белые меловые скалы Дувра. Он то и дело выбегает на палубу и любуется ими. Впереди "Сенегала" и позади него виднеются большие и малые суда. И у английского, и у французского берегов поднимаются столбы дыма. Словно стайка уток, с правого борта показывается целый флот мелких рыболовных судов.

Воздух чист и необыкновенно ясен. Но вот наступил вечер. "Сенегал" прошел почти половину английского канала. На воду опускается белый занавес - туман. Корабль сбавляет ход до малого. Через определенные промежутки времени ревет сирена. Не успевает солнце где-то там, за густой пеленой тумана, уйти за горизонт, как сразу же наступает ночь. На мостике собрались капитан, первый штурман и второй штурман, только что вступивший на вахту. Они не отнимают от глаз бинокли. У фальшборта стоят несколько человек, которые тоже пытаются разглядеть проходящие мимо корабли. Сирены воют беспрестанно. Далеко по левому борту слышны звонки машинного телеграфа какого-то корабля, спускающего якорь. Медленно ухают поршни огромной машины. Кажется, что они устали и вотвот должны остановиться. На палубе все разговаривают почему-то шепотом. Уже в девятом часу заканчивает Руди свою работу за стойкой. Старший механик никак не уйдет из салона - все требует себе водки.

- Лучше бы о машине позаботился, старый пьяница! - ворчит буфетчик Вааль.

Долго ищет Руди Куделька и наконец находит его в офицерской душевой. Он стирает белье второго штурмана.

- Тоже мне пижон! А у самого шея грязная, - ворчит Куделек. - Во, гляди, какой воротничок засаленный!

Руди бежит в каюту, надевает курточку и отправляется на бак. А там уже стоит большой худой человек в спецовке. Руди видит только его смутные очертания. Молча юнга смотрит в темноту. Наклонившись над фальшбортом, он различает белесую полосу у носа корабля. Кажется, что туман можно потрогать руками, - такой он густой. Кругом кромешная тьма, и Руди слышит, как волны хлещут о борт и как где-то далеко внизу шумит море.

Холодно. Руди прячет руки глубоко в карманы. Долго он стоит так рядом с большим и худым человеком и вдруг вспоминает, что он даже не поздоровался.

- Здрасте! - бормочет он себе под нос.

Человек громко смеется, и тогда только Руди узнает боцмана Иогансена. "Наверное, он вахтенный!" - решает юнга и вдруг видит рядом с боцманом еще одну тень, совсем уж огромную! И он никак не может понять, кто это.

А боцман шепчется со своим соседом. Потом они оба начинают смеяться, как смеются только хорошие друзья. Руди подходит поближе к боцману, ему хочется с ним заговорить, но почему-то язык не поворачивается. И он молчит, прислушиваясь к ночным звукам. Огромный дядька, который стоит рядом с боцманом, время от времени называет корабли, проплывающие на опасно близком расстоянии.

Руди лишь в самый последний момент различает опознавательные огни. Какой-то огромный пароход вырастает вдруг в двадцати метрах от "Сенегала". Юнга даже вздрогнул, когда у него над головой взревела чужая сирена, вытаращил глаза, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть за правым бортом, но увидел только слабое мерцание красного огонька, медленно удаляющегося за кормой. Оттуда что-то кричат на незнакомом языке.

- О'кэй! - отвечает капитан с мостика.

- Танкер! - говорит боцман Иогансен Руди, не опуская бинокля.

Юнга пододвигается поближе к нему. По другую сторону стоит незнакомый матрос. Руди тихо улыбается.

- Там, спереди, в трех кабельтовых, - еще один. Кажется, здоровая посудина! - вдруг объявляет он. - Но она идет другим курсом, по огням видно.

- Молодец, - хвалит его Иогансен. - Сбегай к первому штурману и попроси у него бинокль.

- Бинокль? Для меня?..

- Ну да, если хочешь, конечно.

- Еще как! - И Руди со всех ног бросается на мостик.

- Скажи, что я тебя послал, - кричит ему Иогансен вдогонку.

Руди снова стоит на баке рядом с боцманом и матросом и таращит глаза в темноту. Постепенно его начинает пробирать озноб. Сыро и холодно. В десять часов боцман отправляет его спать. Руди забирается под одеяло, сворачивается калачиком и, хотя снаружи непрерывно воют сирены, вскоре засыпает.

И снится ему, что он вместе с отцом и многими другими людьми стоит на берегу Эльбы и вытаскивает из разбушевавшейся реки какие-то бревна, спасает скотину. Кругом кричат, вода подымается все выше и выше, вот она уже достигла ног Руди, - но он не в состоянии даже пошевельнуться. Вдруг все стихает, и слышен лишь рев проносящегося мимо потока. Он шумит, бурлит. Люди суетятся. Над рекой разносится крик ужаса. Руди словно окаменел. Ноги его погрузились в ледяную, цепкую грязь.

Вдруг он слышит голос своего отца. Он кричит все громче и громче и дергает Руди за рукав. Юнга просыпается.

- Не слышишь, что ли? - кричит на Руди Куделек, стоя рядом с койкой и тряся его за руку. - Скорее наверх: там что-то случилось!

Руди прислушивается. По железным плитам палубы бегают люди. На мостике тоже слышна какая-то возня.

Штуртрос громко елозит над кабиной. Корабль дрожит от бешеной работы винта.

- Выбрасывай кранцы! - кричат на палубе.

Должно быть, это боцман Иогансен. В мгновение ока Руди соскакивает с койки. Куделек открывает дверь и бросается наверх. Руди за ним.

Ночь. Сквозь туман виднеются желтые огни. Цепочка тусклых огней медленно приближается к "Сенегалу" и постепенно превращается в ряды иллюминаторов в борту огромного корабля, стеной надвигающегося на "Сенегал".

Расстояние между судами не больше десяти метров.

- Вот так махина! - говорит Руди Кудельку, но Куделька уже нет рядом с ним.

Руди подходит к самому борту. Чужой корабль надвигается все ближе, но движение его замедлилось. Расстояние между бортами - метра четыре, не больше. Нижний ряд светящихся иллюминаторов - примерно на уровне палубы "Сенегала". Во многих из них виднеются лица.

- Чего головы высовываете? Уберите скорее! - кричит матрос, и люди на другом корабле, как будто поняв его, спешно завинчивают иллюминаторы. Но за толстыми стеклами все еще виднеются лица. Среди них - женщины и дети.

Вода между бортами кораблей вздымается фонтанами, винт бешено крутится, чтобы оторвать "Сенегал" от колосса. Впереди Руди слышит, как на мостике кричат и ругаются.

- Полундра! Отойди от фальшборта! - слышится голос капитана.

Оба корабля плывут вплотную рядом, и, хотя ветра никакого нет, их покачивает на волнах, взбитых собственными винтами. Внезапно начинает реветь сирена "Сенегала".

Руди застыл, вцепившись в поручни, и с ужасом таращит глаза на ряд освещенных иллюминаторов. В одном из них он видит, как женщина пытается поскорее задернуть занавеску. Сам он отскакивает от борта, лишь когда палубные надстройки обоих кораблей с грохотом сталкиваются и ломаются. Кто-то хватает его за руку и отдергивает назад.

Он падает и только в этот момент понимает, что происходит вокруг. С ужасом он ждет, что вот-вот столкнутся оба корабля, он обхватывает голову руками, чтобы защитить ее от удара. Но корабли не сталкиваются, и паренек сльн шит лишь, как на палубу падают доски, стекло. Должно быть, разбита лоцманская рубка.

- Поосторожней, паренек! - говорит кто-то сзади.

Голос дрожит, человек задыхается, как будто он бежал к Руди. Страх внезапно сковывает юнгу, но он все же уверяет:

- Ничего, мне не страшно!

Человек отпускает его, и Руди замечает вдруг, что стоит на палубе в одних трусах. Ему делается сразу очень холодно.

- Теперь все в порядке! - успокаивает его человек и подходит к фальшборту. - Ступай-ка к себе в каюту!

- Что-нибудь случилось, боцман? - спрашивает с мостика первый штурман.

- Все в порядке! - отвечает боцман, и голос его звучит уже спокойно, как всегда.

Прежде чем отправиться к себе, Руди еще раз смотрит вслед чужому кораблю. Но теперь видна только корма.

Медленно удаляются несколько тусклых огоньков.

3

Еще ночью туман рассеялся. И, когда Руди на следующее утро взбегает по трапу на мостик, чтобы убрать в каютах первого штурмана и капитана, дует свежий нордвест, снова вздымаются пенящиеся валы, с грохотом ударяясь о стальные бока корабля. То и дело через левый борт на палубу залетают соленые брызги, но "Сенегал", грузно переваливаясь с боку на бок, движется вперед.

Руди любит убирать в каютах, особенно когда остается там один. Но сегодня первый штурман не на мостике и не на палубе, а сидит за письменным столом и заполняет какую-то ведомость. Руди громко приветствует его.

- Перестанешь ты когда-нибудь орать? У меня и так от твоего крика голова болит!

Руди осторожно ставит ведро с водой, щетку, совок на пол и подходит к койке.

- Опять ты с ведром воды приперся? Что я тебе, свинья, что ли? Без конца тут с водой возишься!

- Сегодня суббота, господин Pay.

- A y вас в Саксонии, что, только по субботам убирают?

Так начинается обычная ежедневная дуэль. Всякий раз, когда Руди убирает каюту "Первого", тот поддразнивает Руди. Сначала юнга очень обижался, но скоро понял, что штурман говорит все это не всерьез, и просто хочет пошутить с Генрихом. И "Генрих" за словом в карман не лезет. Когда он, припертый к стенке, уже не знает, как отвечать на нападки гамбуржца, он начинает хвастаться.

Он хвастается для того, чтобы защитить свою родину.

Сегодня он сперва молчит. Но, разглаживая одеяло, он напряженно думает. Нет, Руди больше не хочет только защищаться, как в первое время. Он собирается перейти в наступление, потому что чувствует: первый штурман шутку понимает.

- В Саксонии у нас каждый день убирают.

- Это потому, что вы такие грязнухи, что ли?

Этот ответ Руди надо сначала переварить. Но вот он уже нашелся:

- Да нет, не потому: вся грязная вода-то у нас стекает в Эльбу, а оттуда течет в Гамбург. И в Дрездене всю грязь выбрасывают в Эльбу. И в Ризе тоже. Ну, а в Гамбурге люди в этой грязи купаются.

- Ну и свиньи же вы! - ворчит "Первый".

Руди, улыбаясь, взбивает подушку.

- Какие же это мы свиньи? У нас-то Эльба еще чистая. Вы в Гамбурге такой чистой воды и не знаете.

Теперь очередь за штурманом молчать. Перо его скрипит, и Руди даже слышит, как он вздыхает. Юнга задергивает занавеску перед койкой, споласкивает умывальник, кстати всегда чистый.

- Да какая у вас там Эльба! - начинает немного спустя штурман. - Ручеек!

- А стоит нам перекрыть этот ручеек, и все корабли у вас в Гамбурге сядут на дно. Без нашей воды Гамбург был бы жалкой рыбачьей деревней.

- Ты что, хочешь, чтобы последнее слово всегда за тобой оставалось?

С минуту оба молчат. Штурман снова что-то пишет.

- Почему всегда? - говорит вдруг Руди.

Штурман перестает писать, открывает рот, но только откашливается и снова склоняется над ведомостью.

Каюта штурмана небольшая, и каждый сантиметр здесь использован разумно. Над койкой - книжная полка. Руди часто рассматривает корешки. Некоторые книги даже перелистывает. В маленький блокнот он выписал себе авторов и заглавия. Он вообще интересуется книжками. Своих книг у него мало, и за весь последний год он прочел только томик Карла Мая *.

Здесь, у штурмана, совсем другие книги. И имена авторов какие-то странные. Руди записал эти имена в блокнот на последней странице. Не там, где он делает всякие записи о продуктах или портах, в которые заходит "Сенегал".

Только где бы узнать, как эти имена правильно произносятся! Чарльз Диккенс, Эмиль Золя, Иван Тургенев, Редьярд Киплинг, Роберт Стивенсон, Джозеф Конрад, Джек Лондон.

Что же это все за книги такие? Руди так хочется прочитать их! Штурман же читал их. А "Первый" - настоящий штурман. Но Руди побаивается просить его об этом. Ему прежде всего хочется разузнать что-нибудь об этих писателях, а то еще штурман подумает, что саксонцы все такие глупые. Надо бы себе карманную энциклопедию завести.

Руди подливает воды в большой кувшин и в умывальник. При этом он должен широко расставлять ноги, так как качка порядочная. Но Руди уже привык к ней. Закончив все дела, он подходит к письменному столу и молча ждет.

- Тебе что?

- Можно мне теперь пол мыть?

Штурман резко отодвигает стул и смотрит на Руди. Руди замечает, что он в теплых домашних шлепанцах.

- Что я тебе сказал?

- Но ведь сегодня суббота, господин Pay.

* Автор приключенческих романов.

Штурман поднимает руку и кричит:

- Вон!

- Так точно, господин штурман! - Руди открывает дверь, но "Первый" уже вскочил:

- Всегда-то за тобой последнее слово!

- Совсем не всегда! - И Руди пулей вылетает из каюты.

- Молчать!

- Так точно! - кричит Руди и бросается к трапу.

Но по дороге еще раз оглядывается и вовремя успевает пригнуться. Над ним со свистом пролетает теплая домашняя туфля из верблюжьей шерсти и, ударившись о фальшборт, падает в воду. Руди слышит, как она шлепается внизу.

- Тю-тю! - поддразнивает он штурмана и мигом слетает по трапу вниз.

- Вонючий козел!

На этот раз Руди оставляет последнее слово за штурманом.

4

Зайдя в буфетную, Руди увидел стармеха. Тот стоял рядом с буфетчиком Ваалем и наливал в рюмку водку.

- С утра неплохо горло прополоскать! - сказал он буфетчику и опрокинул стопку в рот,

Шишковатый нос стармеха уже побагровел. Вытерев губы, он налил новую стопку.

Руди терпеть не может толстого механика. Из-за него часто приходится задерживаться в буфетной. Почти каждый вечер стармех в одиночестве сидит за столом в салоне и пьет голландский джин или виски. А Руди приходится ждать у стойки. В открытую дверь ему виден весь салон.

Сейчас Руди достает булочку, медленно жует и смотрит на толстого стармеха, живот которого так выпирает, что кажется, будто он проглотил футбольный мяч. Темно-синий китель весь в пятнах. Входит боцман Иогансен. Он принес буфетчику три новых оцинкованных ведра и целый ворох половых тряпок.

- Хватит, что ли, на первый раз, Фреди? - спрашивает он.

- Спасибо, боцман! Мочала бы мне еще! Пусть Генрих сходит с тобой в канатную.

Руди кивает. Рот у него забит булкой.

- А ну-ка, две кружки пива - для меня и для боцмана! приказывает стармех.

- Благодарю вас. Я с утра никогда не пью. Разве что после вахты. Тогда оно как-то вкусней.

- Боцман, я вас приглашаю! - Стармех встает и выпячивает толстое пузо.

- Очень благодарен, стармех, но я сейчас на вахте.

- Как же так? Вашу матросню я же не буду угощать, а вас я приглашаю со мной выпить.

Руди испуганно смотрит на стармеха, потом на Иогансена.

Тот улыбается.

- Премного благодарен, но мне, правда, некогда. Пойдем! - добавляет он, обращаясь к Руди.

Выходя, Руди слышит, как стармех кричит:

- Рюмку коньяку!

Стараясь не отставать от Иогансена, Руди все увеличивает шаг и думает: "Почему же боцман не выпил со стариком? Теперь стармех на него обозлится".

В канатной Иогансен выдает юнге пук мочалки и, когда Руди уже собирается уходить, спрашивает его:

- Генрих, кажется тебя на самом деле Руди зовут?

Юнга кивает.

- Так вот, Руди... - Боцман достает из кармана носовой платок, вытирает им рот, снова прячет его в карман и потом садится на свернутый канат. - Ну, иди, садись! - Руди не решается, и боцман Иогансен добавляет: - Да я тебя тут только спросить кое-что хочу. - Он пододвигает юнге небольшой ящик; Руди садится.

Некоторое время оба молчат. Иогансен набивает свою коротенькую трубочку табаком.

- Я давно уже хотел спросить... вам, что же, на палубе не разрешают работать? Правда, что тебя и твоего друга... Боцман умолкает.

- Куделька, - подсказывает Руди.

Иогансен улыбается и говорит:

- Так вот, правда, что тебя и твоего друга Куделька списали с "Пассата", будто вы бунтовщики?

- Бунтовщики? Нет, мы только больше не хотели заниматься у Медузы... у боцмана...

- Я знаю, о ком ты говоришь. - Иогансен большим пальцем уминает табак. - Расскажи, как оно все было!

И Руди рассказывает о последних днях на учебном корабле. Под конец он горячится и заканчивает словами:

- Только вот стали их потом по одному вызывать к капитану и этому, из гитлерюгенд и из Трудового фронта, ну они все и сдрейфили. Все, значит, зря было.

Боцман Иогансен посасывает трубочку и говорит, глядя прямо перед собой:

- Да, да, так оно и бывает - сдрейфили! - Потом, улыбнувшись, добавляет: - Но ты не прав! Не зря все это! Зря ничего не бывает. И не зря я там служил, и не зря меня оттуда списали. Да и не зря я сюда попал.

Руди молчит. Он не понимает боцмана и спрашивает:

- А ведь лучше было бы, если бы они не сдрейфили, верно?

- Что верно, то верно, - отвечает Иогансен, поднимаясь, - так оно и должно было бы быть. Ты думаешь, у нас, у взрослых, это подругому бывает? Все они трусят! Почти все. Но вот вы двое - вы не струсили. А потому-то это и не было зря.

Руди тоже встал. Пучок мочалки торчит у него из-под мышки. Ему хочется спросить боцмана кое о чем.

- Боцман Иогансен!

- Ну что? Думаешь это не так, как я говорю?

- Нет, так. Но ведь они у нас отняли членские билеты. Они выгнали нас из гитлерюгенд, а ведь я только... Обратно-то они нас примут?

- А тебе разве охота? - говорит Иогансен, закусив нижнюю губу.

Руди таращит на него глаза:

- Конечно. Что я, хуже других, что ли? И Куделек не хуже. Да мы ничего плохого и не сделали.

- Значит, тебе охота?

Руди видит, что лицо боцмана вдруг изменилось, будто на него упала какая-то тень.

- То-то и оно, - бормочет боцман и неспеша запирает шкафчик.

А Руди поднимается на палубу и относит мочало в буфетную. Но небольшой пучок он прячет в карман, затем достает все, что нужно для чистки, и принимается наводить блеск на все медные части в салоне: на иллюминаторы, пороги, ручки дверей, абажуры. При такой работе хорошо думать - заняты ведь только руки.

"А тебе разве охота?"... Вопроса этого Руди не понимает. Да и как ему понять его, не зная Иогансена. Он ведь знаком с ним только по учебному кораблю. Что ж, боцман не кричал, как Глотка, не издевался над ними, как Медуза с его омерзительной улыбкой. Правда, боцман Иогансен и не сдрейфил, как остальные. Он ведь пошел к капитану, когда было это дело с портфелем. А в грозу спас тонувшего человека. И еще раз пошел к капитану - из-за Эрвина...

Да, боцман Иогансен - настоящий моряк!

И все же Руди не знает Иогансена. Не знает он, что, когда Иогансену было двенадцать лет, он избил кучера, издевавшегося над своей лошадью. Не знает он, что новобранец Иогансен в лицо обозвал унтер-офицера, гонявшего их по казарменному двору, живодером. Не знает он, что в 1918 году, в дни ноябрьского восстания матросов в Киле, ефрейтор Иогансен стоял перед ненавистным обер-лейтенантом и так и не нашел в себе сил выстрелить в него - ведь тот был безоружен.

Не знает он, что матрос первой статьи Иогансен после войны сбежал в американском порту Балтимора на берег искать счастья на "обетованной" земле. Не знает, что Иогансен во время инфляции снова оказался в Гамбурге, потому что по ту сторону океана он не научился "делать доллары" и чуть не стал бродягой. Что в Гамбурге он поступил на верфи "Блом и Фосс" и что там нашел своих настоящих друзей, которые стали называть его "товарищ Иогансен". Не знает Руди, что двое таких товарищей погибли в большом лагере с прожекторами, высокими сторожевыми башнями, огромными собаками и охранниками в черных мундирах, давно уже потерявшими человеческий облик. Не знает юнга: боцман Иогансен только потому не погиб в одном из таких страшных лагерей за колючей проволокой, что товарищи, несмотря на муки и пытки, не выдали его. Не знает юнга, что рослому боцману всегда грозит опасность, потому что он и среди команды "Сенегала" ищет таких людей, которые могли бы стать настоящими товарищами. Не знает Руди, что боцман Иогансен никогда не перестанет думать и действовать!

А что знает юнга о боцмане, если он всего этого не знает? И как ему тогда понять вопрос боцмана Иогансена?

Вечером Руди спрашивает своего приятеля:

- А ты хочешь снова в гитлерюгенд?

Куделек сидит за столом и читает. Услышав вопрос, он резко вскидывает голову и говорит:

- Да они у нас только билеты отняли. Вот вернемся из плавания, нам их и вернут.

- Ну, а если они тебя там спросят, признаешь ли ты свою ошибку, раскаиваешься ли в том, что ты затеял на "Пассате"?

Куделек листает книгу.

- Да они и не знают, как оно было на самом деле. Медуза им все наврал. Мне они и сказать-то ничего не дали,

- Видишь, и мне не дали. А когда мы вернемся, ты что, думаешь, дадут они нам говорить?

Куделек встает и захлопывает книгу.

- Вот дьявол! - ругается он. - Да мы же ничего плохого не сделали!

Долго оба молчат. Затем Куделек, глядя на своего друга, говорит:

- Ничего, как-нибудь обойдется!

III

Шторм в Бискайском заливе. - Куделек попадает в беду. - Руди

остается один. - Удивительный подарок.

1

Вот он каков, настоящий шторм! Именно о таком Руди мечтал с той поры, когда отец рассказал ему о мысе Горн.

Сколько читал о штормах Руди, сколько раз ночью стоял во сне за штурвалом парусного корабля и слышал, как воет ветер в реях. Но все его мечты, все его представления оказались ничем по сравнению с действительностью.

С утра Руди забрался в кубрик и оттуда выглядывает через маленький иллюминатор на палубу. Он стоит по щиколотку в воде, которая переливается по всему полу. Фите, матросский старшина, тот самый, что в тумане стоял рядом с Иогансеном, дал Руди свои огромные сапоги. Две ноги юнги свободно влезают в один такой сапог, ведь Фите - великан. Но зато они не промокают. Клаус Прютинг - маленький черноволосый матрос подарил Руди две пары шерстяных носков и сказал при этом: "Правда, они дырявые, но, если надеть сразу обе пары, дырок не видно будет". А Фите, вручая Руди сапоги, сказал: "Все равно они мне малы". Сейчас Фите стоит рядом, набросил Руди на плечи одеяло и объясняет: - Первый шторм всегда самый страшный. Ну что, тепло так?

Руди кивает:

- А вы сами не простудитесь?

Фите смеется в ответ:

- У меня за двадцать лет ни разу и насморка-то не было - я к сырости привык. Но если ты мне хоть раз скажешь "вы", то я тебя так вздую, что тебе сразу жарко станет. - И он дает Руди понюхать свой огромный кулачище.

Руди краснеет.

- Нет, лучше не надо, Фите! - просит он тихо.

Широкоплечий матрос хохочет от всей души.

В матросском кубрике собралась почти вся команда.

Многие лежат на койке, кое-кто спит. Этого уж Руди никак не может понять. Качка такая сильная, что он еле удерживается на ногах. Руди хорошо чувствует, когда корабль поднимается на волну, потом на минуту как бы замирает...

Руди быстро хватается за что-нибудь: сейчас нос корабля ринется вниз, в пропасть между волнами, а та, первая волна, уйдет под ним за корму. С грохотом волна за волной ударяются о борт, перекатываются через палубу, налетев на надстройки, разлетаются на тысячи брызг. Люки, лебедки - все исчезает под водой, и, только когда корабль вновь взбирается на огромную водяную гору, вода двумя мощными потоками несется через боковые проходы к корме и выливается за борт. От мостика к носу протянуты штормовые лееры, но уже с десяти утра никто не осмеливается перейти сюда. Скоро наступит вечер. Нос отрезан водой от командного мостика.

С утра, еще в начале седьмого, в буфетную зашел кок.

Руди как раз кипятил воду. Одной рукой он ухватился за столик, другой придерживал примус, чтобы тот не упал.

Вааль забрался в угол между холодильником и стенкой.

Обеими руками он держал кофейник, обернутый в полотенце.

- Ну, Фреди, как дела? А ты, Генрих? Ты чем тут занят? Такого ветерка у вас в Саксонии небось не бывает? - шутит кок.

Руди не отвечает ему: вот-вот должна закипеть вода, и он лихорадочно соображает, как лучше всего перелить ее в кофейник. Буфетчик грозился убить Руди на месте, если юнга брызнет ему на руки кипятком.

- Впять тридцать прошли горло канала, - говорит буфетчик коку.

- Ну, тогда скоро начнется. Вот и все, что мне надо было знать. А ты, Генрих, держись: твой предшественник мне в Бискайском всю плиту заблевал. Я пошел.

В Антверпене все в последний раз сидели вместе в салоне: капитан, первый штурман и стармех. С тех пор в салон заходил один стармех. Капитан и штурман вечно торчат на мостике, и Руди приказано приносить им туда еду.

И Руди таскал им обычно крепкий кофе и бутерброды. Но сколько же это может продолжаться?

Когда Руди сегодня в первый раз вышел на палубу, ветер чуть не сбил его с ног. Он дул так сильно, что вздохнуть не давал. Но Руди, согнувшись в три погибели, побыстрее перебежал палубу и влетел на мостик. Там оказались капитан, первый штурман и Тюте, бледный второй штурман. Тюте тут же пошел в штурманскую рубку и что-то там все измерял циркулем. Руди видел, как он, сдвинув фуражку, чесал затылок.

Рулевой не сводил глаз с компаса и все время поворачивал штурвал. Трудно было вести корабль точно по курсу.

Потом Руди послали за кофе для капитана. Но на первой площадке он все же остановился и посмотрел за борт.

Ветер трепал волосы. Небо было серое, над морем низко ползли клочки туч. А впереди один за другим накатом шли валы. Они походили на огромные черные стены с белой каемкой наверху и поднимались все выше и выше, потом вдруг с грохотом обрушивались и разлетались брызгами, словно белый снег по черной воде. И уже следующая волна гасила их. Руди казалось, что вода течет вверх, в гору. Постепенно на гребне этой горы собиралось все больше пены, но очередной шквал вдруг сбивал ее.

Руди стоял, вцепившись в железные поручни. В лицо хлестал ледяной ветер. Стало очень холодно. Валы шли на корабль косо, по левому борту. "Сенегал" с трудом поднимал нос, пробивал вздымающуюся водяную стену, отряхи вался, словно намокший зверь, и бросался вниз, в пропасть водяными горами. Порою нос уходил под воду, а корма вылезала вверх. Винт с грохотом вращался в воздухе, и Руди чудилось, что весь корабль стонет. Волны захлестывали бак и мидльдек. Ветер выл вокруг мачт, словно бритвой срезая дым над трубой.

На палубе почти никого не оставалось. Только Иогансен и два матроса закрепляли спасательные лодки. Все трое были в штормовых куртках и зюйдвестках. Руди, увидев боцмана, не зная даже сам почему, быстро побежал вниз...

2

В буфетной Вааль ругался на чем свет стоит: из-за большой качки без конца билась посуда. Казалось, будто здесь готовились к свадьбе. Руди перескочил через осколки и достал совок и метлу.

После завтрака они вместе с Кудельком отнесли матросам и кочегарам в кубрик кофе, хлеб, масло, колбасу и повидло. Дедель - юнга кочегаров - один не управился, а палубный юнга Билле лежал на койке с высокой температурой. Два раза ребята бегали из буфетной на бак, и все сходило благополучно. Перед тем как броситься вперед, Руди всегда пережидал, пока пройдут самые большие волны, и брал старт в тот момент, когда палуба поднималась вверх, но в третий раз он вдруг поскользнулся и упал в воду, ринувшуюся ему навстречу. Руди выронил ведерко с повидлом. Чтобы поймать его, он даже отпустил леер, но ведерка уже и след простыл. Вскочив, Руди мельком взглянул в сторону моря и, ни о чем не думая, со всех ног бросился вперед. Когда новая волна обрушилась на палубу, Руди уже держался за ручку двери. Вода залила бак. Руди сразу промок до нитки и чуть не захлебнулся. Он нерешительно посмотрел назад. На выкрашенном в белую краску мостике виднелось огромное лиловое пятно. Руди вспомнил, что в ведерке было его любимое малиновое повидло. Нет, ему во что бы то ни стало надо вернуться и притащить новое ведерко! Но в этот момент нос корабля ухнул куда-то вниз и с грохотом погрузился в пучину. Руди, вцепившись обеими руками в дверную ручку, пригнулся. "Вот пройдет эта волна, и побегу. Всего-то сорок метров, не больше!" - подумал он. Когда вода сбежала с палубы, пятна на белом мостике уже не было видно. Руди как раз хотел броситься назад, но палуба снова оказалась под водой. Вся храбрость Руди, о которой он грезил в спокойные солнечные дни, куда-то исчезла, он весь дрожал, сразу превратившись в маленького мальчика, затерянного среди чудовищного грохота и воя. В этот момент кто-то изнутри открыл дверь, и чья-то огромная лапища схватила его и втащила в кубрик.

Руди услышал голос Фите:

- Нечего тебе там бегать! Да и вода чересчур холодна для купанья!

Море кипит. Оно бело от пены. Почти без перерыва обрушиваются на палубу волны. Некоторое время Руди поджидал Куделька и в то же время хотел, чтобы приятель сюда не приходил. Начало смеркаться. Лишь далеко на западе чуть светлеют серые тучи. Там где-то прячется солнце.

Фите велел Руди прилечь. Но Руди, не отрываясь, смотрит через иллюминатор на палубу. Время от времени Фите подходит к нему:

- Пора бы в дрейф лечь.

- Что-то не похоже, чтобы Старик любил дрейфовать! замечает толстый Иохен. Он четыре года плавает на "Сенегале" и после каждого рейса все собирается списаться.

- У Мевеса - ну, того, что плавал с нами в тридцать пятом, - так под Капштадтом...

- Брось болтать про своего Мевеса! - прерывает его Клаус Прютинг. - Я уже знаю, какой у него номер воротничка...

- Да что ты понимаешь-то? Чего лезешь?

- Наш капитан свое дело знает! - вставляет Холлер, низенький матрос с необыкновенно широкими бедрами.

- Не тебе советовать капитану, когда ложиться в дрейф!

Но никто ему не отвечает. Руди на своем посту внезапно вздрагивает: в правом проходе под мостиком виднеется маленькая фигурка. В одной руке у нее судки, а другой она тянется к лееру.

- Куделек! - шепчет Руди, потрясенный, и подзывает к себе Фите.

- Да куда ты лезешь! - кричит Фите, как будто Куделек может услышать его. Он открывает дверь, собираясь позвать юнгу, но Куделек видит только поднятую руку и бросается через палубу к матросу.

Руди точно прилип к иллюминатору. Он держит дверь чуть-чуть приоткрытой, чтобы как можно скорее втащить Куделька в кубрик. Позади него стоит Фите, еще дальше Клаус Прютинг, за ними толстый Иохен и еще два матроса, поднявшиеся с коек.

"Нет, Куделек идет слишком медленно, - думает Руди. Неужто он не знает..." И Руди кажется, что корабль остановился. Куделек проделал уже примерно половину пути.

- Да что он, с ума сошел, что ли! - выкрикивает Фите и рывком открывает дверь.

В этот момент нос корабля рушится вниз.

- А-а-а! - кричит Руди и закрывает глаза.

Когда он их снова открывает, вся палуба кипит, залитая пенистой водой. В открытую дверь врывается ветер. Фите по пояс в воде, загребая руками, продвигается к мостику.

Медленно, очень медленно нос корабля начинает подниматься, Вода уходит к корме. Но где же Куделек?.. Руди срывает с себя сапоги, выхватывает из шкафчика лотовый конец и выскакивает на палубу. Фите стоит по пояс в воде, как в бурлящей горной речке. Мимо него, приплясывая, проплывает белый судок.

- Фите! - кричит Руди, бросаясь вперед.

Между лебедкой и люком лежит Куделек. Фите наклоняется к нему. Корабль снова лезет на водяную гору.

- Держись крепче! - приказывает Фите.

Прижавшись к стенке люка, Руди хратается за лебедку.

Куделек пытается встать, стонет. Руди делает еще один прыжок и оказывается совсем рядом с Куделькой. Налетает очередная волна. Руди с концом в руке придерживает друга и в то же время держится за лебедку. Когда отступает волна, он вместе с Фите вытаскивает Куделька на палубу и обвязывает его концом под мышками. Снова налетает волна, но уже не такая страшная, и они вдвоем перетаскивают Куделька в матросский кубрик. Левая нога юнги безжизненно болтается. Куделек кричит.

Но вот Руди уже устроился на койке рядом с другом.

Фите накладывает шину на сломанную ногу. Проходит немного времени, и качка начинает ослабевать. Наконец-то капитан решил лечь в дрейф.

- Я что говорил? - обращается Фите к Холлеру.

Тот тоже слез со своей койки.

- А я тебе что - капитан?

У Куделька стоят слезы в глазах, но он не плачет. Руди и толстый Иохен снимают с него всю одежду. Брюки Фите разрезал ножом. Матросы подносят одеяла со своих коек.

- Руди... В судках ведь молочный суп был... - с трудом произносит Куделек. - Знаешь, сладкий какой!..

Руди улыбается.

- Я тебе сделаю бутерброд, - говорит он. - У нас сегодня масло есть. Много масла.

3

Темнеет. Словно развевающийся по ветру плащ, на бурное море опускается ночь.

На небе жаркое, ослепительное солнце. "Сенегал" только что покинул Лиссабонский порт. Море гладкое - будто масло разлито по нему. Перед носом корабля ныряют, играя друг с дружкой, дельфины; когда их отливающие металлом тела исчезают, вверх поднимаются серебряные струйки воды.

Руди стоит на баке и смотрит вперед. Хотя он и прикрыл глаза рукой, они болят от этой ослепляющей белизны.

Корабль идет на юг, туда, где сейчас над морем стоит солнце. Руди никак не может понять, что произошло: опять лето!

Когда корабль лег в дрейф, Руди забрался на чью-то койку и проспал шестнадцать часов. День был серый и холодный. Ветер почти утих. А на следующее утро первое, что Руди увидел, было яркое солнце. "Сенегал" подходил к высокому белому берегу. После полудня они уже поднимались по синеводному Тахо, и только возле отмелей, под самым Лиссабоном, корабль снова начало немного качать.

В камбузе на пол съехала большая кастрюля с горячим супомКалле зазевался, играя с котом. За отмелями река стала опять широкой, как большое озеро. На холмах вокруг раскинулся огромный город. В море выходили весело раскрашенные рыбачьи шхуны. На рейдах виднелось множество кораблей.

Да, все это было чудом! "Сенегал" попал из холодной бурной осени прямо в лето! И те дни, когда над каналом висел туман, а в Бискайском заливе ревела буря, отошли куда-то далекодалеко. Но ни солнце, ни огромное синее море не радуют Руди. Он остался один. Куделька в Лиссабоне отправили в больницу. Когда его перенесли на катер, Руди еще раз подошел к нему. Он даже сам не знал, чего он, собственно говоря, стеснялся - ведь Куделек был его другом. Куделек только сказал:

- Вот беда-то! Так и не поплаваем мы с тобой вместе!

- Главное, чтоб нога поскорее выздоровела. В январе мы снова в Гамбург придем! - обнадежил его Руди. - Я дождусь тебя, и мы вместе снова наймемся на какое-нибудь судно.

- Ну, бывай здоров, Руди! И передавай привет!

- Кому это?

- Неграм, конечно!

Палубные плиты нагрелись. Тихо на баке. Только далеко внизу шумит вода, прыгают дельфины, воздух дрожит над трубой. Из нее поднимается беловатый дымок и тихо плывет к корме. На Руди короткие штаны и майка.

Один день похож на другой. В шесть часов буфетчик будит Руди. Надо быстро одеться и умыться и затем прежде всего вычистить ботинки капитана, потом первого штурмана и стармеха. Раньше-то у люка Куделек всегда вместе с Руди чистил обувь.

После завтрака нужно убирать в каютах. Охотнее всего Руди наводит порядок у первого штурмана. Перебранка с господином Pay становится день ото дня веселее и горячее.

Капитана Руди редко застает в каюте, а если и застает, то тот, увидев юнгу, выходит на палубу. Кажется, капитан доволен уборкой. Только один раз он поймал Руди: достал из ящика письменного стола маленькую кисточку и показал, что пыль не всюду вытерта. С тех пор Руди во время уборки капитанской каюты пользуется рисовальной кисточкой.

Но это отнимает много времени, а нужно еще убрать и ванную, и уборную капитана, и, кроме того, каюту стармеха.

А там сам черт ногу сломает! Стармех почти всегда пьян и до безобразия неряшлив. До обеда Руди надо еще и многое другое сделать: надраить до блеска медь, принести продукты из кладовой, уложить пустые бутылки в ящик, подмести салон, убрать в буфетной - и сколько раз за это время Руди вытрет пот со лба!

В час дня в салоне подают обед. К половине третьего Руди управляется с мытьем посуды. До трех у него обеденный перерыв. А там уже нужно нести по каютам кофе, печенье и кекс. А потом опять драить медь и мыть посуду.

В половине седьмого ужин и в восемь, а чаще всего в половине девятого кончается рабочий день Руди. Обычно он еще немного постоит в буфетной, выпьет стакан лимонада, прислушиваясь к разговорам взрослых, которые потягивают пиво в салоне. Как хорошо было с Кудельком! Сколько веселья, шуток, смеха! Э-эх, Куделек, Куделек!

Что ж теперь делать Руди одному? Нахального Ниманда он терпеть не может. С помощником повара Калле говорить не о чем - скучнее человека на земле не сыщешь, У поваренка Пита свои друзья среди кочегаров, а те очень много пьют. Ну кто же еще? Боцман Иогансен? Руди хотелось бы опять поговорить с ним, но он не решается после того странного вопроса боцмана. Почему он так спросил?

Что он хотел этим сказать? Боцман сам тоже ничего не говорит. Он только здоровается с пареньком.

И Руди все чаще и чаще засиживается в матросском кубрике. Там и Фите, там и Клаус Прютинг, и много других матросов. Если хочешь стать матросом - значит, ты должен быть вместе с матросами.

Сидят они там за длинным столом. Лампа светит тускло.

Фите выставил на стол три свечки. Ему нужно много света: он мастерит модель корабля. Рядом с ним черноволосый, узкоплечий Клаус Прютинг, затем Тетье - корабельный плотник, боцман Иогансен, вечно ворчащий матрос Ян Рикмерс и д'Юрвиль - белокожий, с тонкой женской шеей, рыжеволосый, весь в веснушках Пит Нейгауз и Билле - корабельный юнга. Холлер на вахте в штурвальной, а Иохен - на баке, он - "вперед смотрящий". Даже здесь, в кубрике, слышны его шаги. Из матросского гальюна доносится песня, которую кто-то поет нежным бархатным голосом. Может быть, это Дедель - юнга у кочегаров. В соседнем кочегарском кубрике кто-то ругается. Матросы и кочегары редко бывают вместе. На большинстве кораблей их разделяет вражда между палубой и трюмом. Вражда эта существует с тех пор, как появились пароходы, ...Матросы много рассказали друг другу, спели много песен и просидели так почти до полуночи. Руди вышел на палубу постоять у фальшборта, подышать свежим воздухом. Ночь теплая. Спать еще не хочется. Он смотрит на небо, усеянное звездами, и большими и малыми. Но таких больших, как здесь, Руди еще никогда не видел. И какието незнакомые звезды появились на небосклоне, и каждую ночь из-за горизонта на юге выплывают все новые и новые.

Большая Медведица передвинулась на север, и чем дальше корабль уходит на юг, тем ниже она спускается.

И Руди вспоминает Эльбу, мать, думает об отце, о старой шхуне с залатанным парусом, и снова - о своем друге Кудельке. Но стоит ему только закрыть глаза, как перед ним вырастает маленькая лодка, белый парус над ней и девушка. Ну почему он никак не может вспомнить ее лицо?

Вдруг Руди испуганно вздрагивает. Рядом с ним стоит боцман Иогансен.

Еще не спишь? - спрашивает он.

- Уж очень хорошо тут, наверху.

Боцман облокачивается рядом с Руди и тоже смотрит на искрящуюся воду.

- Нравится здесь?

- Еще как! Только вот Куделька больше нет.

- Я слышал, что это ты его тогда спас?

- Нет, Фите первый выбежал. А я уж за ним.

- Но у Фите ведь ничего не было с собой, а ты лот прихватил.

Руди не знает, что отвечать. Немного спустя он чувствует, что Иогансен положил ему руку на плечо.

- Знаешь что, - говорит он, - приходи завтра ко мне в каюту. У меня есть для тебя кое-что... из Африки! Ну, а теперь отправляйся-ка спать!

И Руди, стараясь шагать в ногу с рослым боцманом, идет к себе в каюту.

4

Каюта боцмана находится, на бот-деке, недалеко от огромной дымовой трубы. В ней жарко, и добела выскобленный деревянный пол испещрен черными точечками копоти. Дверь затянута марлей. Руди видит, что боцман сидит за маленьким столиком и читает. Заметив его, Иогансен откладывает в сторону карандаш, которым он что-то подчеркивал в книге и делал пометки на полях, поднимается, поправляет ладонью темные волосы и подает Руди руку.

- Есть у тебя свободное время?

- До трех, - отвечает Руди. - А потом нужно кофе по каютам разносить. Я уж сегодня всю посуду поскорей перемыл.

Боцман отодвигает в сторону занавеску, прикрывающую одну из коек и достает оттуда ярко раскрашенный ящик.

Руди оглядывается: перед иллюминаторами тоже висят занавески. Столик застлан скатертью. На маленькой полочке стоят книги. Но прочитать отсюда названия Руди не удается.

Гейн Иогансен ставит ящик на стол и пододвигает Руди стул.

- Плотник сейчас на баке, так что ты можешь спокойно посидеть со мной.

Через иллюминаторы Руди видит, как из маленькой трубы рядом с большой дымовой выпускают пар. Через марлю, прикрывающую дверь, проникают мелкие капли воды.

- Будто дождь моросит, - говорит Руди.

Боцман улыбается, открывает ящик и достает из него нож с очень странной резной рукояткой.

- Это крис - малайский кинжал.

Руди с видом знатока пробует лезвие и разочарованно замечает:

- Не острый совсем!

- Я его нарочно притупил немного, чтоб беды не случилось. А когда он ко мне попал, им бриться можно было.

Руди нюхает рукоятку.

- На Суматре это было, - добавляет Иогансен. - А вот это - из Торресова пролива. - И боцман показывает Руди коралл.

- Будто веточка! - Глаза Руди светятся, когда он смотрит на коралл. - Вы сами его со дна достали, да?

Боцман Иогансен смеется:

- Нет, мне его малаец один подарил.

Боцман вынимает из коробки целую горсть ракушек и камней, переливающихся разными цветами. Руди так растерялся, что даже не знает, с чего ему начать. В руках у него огромный зуб.

- Это акулий, да? - спрашивает он.

- У-гу! Но таких у нее в пасти не перечесть, да еще в несколько рядов. До чего же гнусная тварь!

Руди спрашивает и спрашивает. Хочется знать все. От волнения делается жарко. Как здорово было бы забрать к себе в каюту все эти прекрасные вещи! Эх, нет сейчас здесь Куделька!

С мостика доносятся удары склянок. Руди прислушивается. Два двойных удара и еще удар.

- Полчаса у тебя есть еще, - говорит Иогансен. - Вот у меня еще кое-что, позанятнее!

Боцман прячет все чудеса, затем достает из ящика стола коробку от сигар и медленно открывает ее. Там лежит что-то завернутое в папиросную бумагу. Руди сгорает от любопытства. Ему так хочется помочь боцману поскорее развернуть диковинку. Вот наконец боцман торжественно вынимает из коробки маленькую лодку и бережно кладет ее Руди на ладонь.

- О-ох! - стонет юнга, рассматривая крохотную лодочку, вырезанную из цельного куска слоновой кости. В ней стоят восемнадцать гребцов, и у каждого по веслу в руках.

А на корме виден во весь рост человек с копьем.

- Три года назад мы стояли в Буба. Это был мой последний рейс в Африку. Я плавал тогда на "Габоне". Буба находится в португальской Гвинее. Вот здесь! - И боцман Иогансен показывает точку на карте Африки, которую он разложил на столе. Стоя позади юнги, он наклоняется над ним. - Вот здесь, на западном побережье, между 11 и 12 градусами северной широты, где мой палец, - это острова Бисагуш. Там мы высадили экспедицию. О тамошнем местном населении мало что известно.

Руди рассматривает маленькие островки у Африканского побережья, и в воображении его возникают удивительные картины: горят костры, какие-то люди в масках ударяют в огромные барабаны.

- Ну, так вот, - продолжает тем временем боцман, - каждый день к нам подплывали африканцы на долбленках. Они привозили фрукты и просили за них табак, хлеб, сахар и - главное - соль. Соли там мало. И у одного из них не было ничего, кроме вот этой долбленочки, завернутой в старую тряпочку. Надо сказать, что почти все негры там занимаются резьбой.

Руди снова смотрит на лодочку. Какая это тонкая работа! Даже пальцы гребцов намечены. А копье у человека на корме тоньше иголки!

- Он за нее денег просил - десять шиллингов. Это шесть марок. - Иогансен перехватывает удивленный взгляд Руди. Да, да, шесть марок. Буфетчик хотел дать ему бутылку водки. Водка ведь на корабле дешевая. А плотник предложил три пачки табаку. У всех тогда аппетит разгорелся на эту лодочку, но денег ни у кого уже не было. Я тоже стоял на палубе. Но у меня в кармане была бумажка в фунт стерлингов. Мне тоже очень хотелось приобрести лодочку, но негр ведь не мог дать мне сдачи.

- А как же она у вас все-таки очутилась?

- Погоди, не торопись! Вышел и наш капитан. Он всегда ругался, когда африканцы приставали к нашему борту, но, увидев резную лодчонку, тоже захотел ее приобрести.

Очевидно, десять шиллингов показалось ему много, и он предложил тоже водки. Но негру нужны были деньги. "Тен силлинг!" - все кричал он. Тогда наш Старик предложил сначала пять и постепенно дошел до восьми, но негр все не соглашался и все кричал: "Тен силлинг". На палубе собралась почти вся команда; негры на соседних лодках кричали, поддерживая своего товарища. Старик наш покраснел - уж очень он злился, что негр не сбавляет цену. Деньги-то у Старика были. Ему ведь от пароходства сверх зарплаты три марки в день положено на представительство, вернее сказать - на пропой. Два дня - вот и лодочка. Тут меня зло разобрало. Я помахал негру и бросил ему вниз конец. К нему-то он и привязал сверточек. А я взял кусок шлака, завернул свой фунт вместе с ним в бумагу и бросил прямо в долбленку. Ну, когда я поднял эту лодочку, Старик чуть с ума не сошел от зависти. А негр долго еще махал кредиткой и чуть не плясал в своей лодке от радости.

Все на меня напали за то, что я, мол, слишком много ему дал. Но на следующий день первым ко мне пришел Старик и предложил за диковинку фунт стерлингов и пять пачек табаку. Ну, а так как я ему лодочку не уступил и у всех на глазах нос ему утер, мне и пришлось в Гамбурге списаться. Вот как мне досталась эта долбленочка. Хороша, а?

Руди соглашается и спрашивает:

- А вы видели еще раз этого негра?

- Да, на следующий день он привез мне целую ветку бананов. За ним появились три или четыре его товарища. Они предлагали мне всевозможные резные безделушки из слоновой кости и из черного дерева.

- А мы туда тоже зайдем?

Иогансен качает головой.

- Туда корабли редко заходят. Да вроде и незачем. Жители там уж больно бедные.

- И так здорово вырезать умеют?

- Да, но это как-то мало связано одно с другим, - говорит Иогансен улыбаясь и добавляет: - Когда-нибудь ты это поймешь.

Руди не отрывает глаз от крохотной лодчонки, пробует вынуть из нее фигурки, но, оказывается, все они вместе с лодкой вырезаны из одного куска. Боцман пододвигает к нему коробку.

- Сейчас склянки пробьют! Упакуй лодочку хорошенько и следи, чтобы она во время качки не упала.

Юнга, широко раскрыв глаза, смотрит на боцмана. Потом осторожно заворачивает долбленку в папиросную бумагу.

- Я ведь ее не купил бы, - поясняет боцман. - Мне только наказать Старика за скупость хотелось. Здорово он меня разозлил. Вот я и взял ее.

- Но ведь...

- Бери, бери!.. Я тебе ее дарю.

Руди не в состоянии даже спасибо сказать. Он так и уставился на коробку у себя в руках.

- Будет у тебя время, заходи ко мне!

Руди кивает:

- Какая красивая!

На мосту бьют склянки.

- Ну, беги, не опаздывай!

Руди бережно относит драгоценный подарок к себе в каюту.

IV

Встреча в Санта-Крус. - Бегство из ночи. - Новый друг.

"Заяц" на борту.

1

После обеда Руди сидит у себя и записывает в большую черную тетрадку, недавно купленную у буфетчика.

"...Время летит очень быстро. Неделю назад мы вышли из Лиссабона, а мне кажется, будто с тех пор уже месяц прошел. Друга у меня так и нет. Хочется снова пойти к боцману Иогансену. Он мне такую красивую лодочку подарил!. Сегодня вечером я пойду на берег. До десяти меня буфетчик отпустил... Чтото теперь Крошка делает? Может, Францу написать? Он бы письмо передал Улле, а та передала бы его Крошке. Но Франц обязательно прочтет письмо. А может, на "Пассате" есть письмо для меня, да никто его мне не пересылает? Если бы Крошка только знала... Пора кончать. Буфетчик зовет меня. Мне надо поскорее разнести кофе по каютам, а потом и на берег".

В начале четвертого Руди покидает корабль. На нем белая рубашка и белые брюки. Тропический шлем он так натер мелом, что тот кажется новым. Только вот белых туфель у Руди нет, а его тяжелые черные ботинки совсем не пбдходят к такому костюму.

Носков он не надел. Никто в такую жару носков не носит. Все ходят в легких парусиновых туфлях. И Руди себе скоро такие купит... как только получит жалованье. Сейчас в кармане всего десять пезет, и с ними не разгуляешься.

А вчера несколько матросов принесли из города маленькие деревянные клетки с канарейками. Весь корабль сразу запел. Пит после долгих препирательств купил у какого-то торговца кимоно из черного шелка с огромными яркими цветами и собирается подарить его своей подружке. Руди, конечно, задумался на этот счет, но за десять пезет такого не добудешь. И потом, ведь Крошка еще не взрослая женщина. Сестре подошло бы, но ради сестры не стоит входить в такие расходы. А вот канареечку, да еще с Канарских островов!.. Ее бы домой привезти! Когда Руди снова уйдет в рейс, все будут о нем вспоминать...

Весь мол усыпан кристалликами соли. Широкими шагами юнга направляется в город. Слева набегают волны и разбиваются о камни, а справа - порт, похожий на тихое озеро. Возле буя покачивается маленькая шхуна, на ней сидит человек, чинит парус и напевает. Песня его далеко разносится вокруг. А так кажется, будто за молом все спит.

Вдали виднеется горная гряда. Ниже - белый город, и там собираются грозовые тучи. От них уже падают темные тени на склоны гор, а здесь, над головой Руди, небо такое синее, как васильки на родине. Дома все выкрашены в белую краску и так и сверкают в лучах ослепительного солнца, а небоскреб в порту отражается в воде, как огромная блестящая лента. Целых двадцать минут шагает Руди по молу и наконец добирается до первой широкой улицы, обсаженной шумящими пальмами. Красиво здесь! По обеим сторонам бегут газоны, под деревьями стоят скамеечки, а за низенькими заборами виднеются клумбы с желтыми, красными и белыми цветами. Тихо.

Но с одной из улиц доносятся крики. Руди спешит в ту сторону и вдруг видит высокого стройного парня в рваных брюках и рубашке, прижатого целой оравой ребятишек к стене. Он защищается кулаками, но ребята вновь наскакивают на него, пытаясь разорвать на нем одежду. Руди видит, как один из нападающих подползает к парню и держит его за ноги. Парень падает, и все сразу наваливаются на него.

Не раздумывая, Руди бросается вперед. Он так разозлился вдруг, что чувствует в себе достаточно силы, чтобы одному одолеть всю ватагу. Правда, он не имеет никакого представления, из-за чего, собственно, разгорелся спор, его просто бесит, что шестеро напали на одного. Руди совсем забыл о своем белом костюме, о сверкающем тропическом шлеме, он только ощущает, как что-то горячее поднимается у него к горлу, закусывает язык - так он делает всегда, когда его одолевает злость, - и бросается в самую гущу свалки.

Руди прыгает первому попавшемуся пареньку на спину и кричит при этом словно сумасшедший. Остолбенев от неожиданности, ребята отпускают большого парня. Тот вскакивает - и вот их уже двое, а вдвоем защищаться куда легче!

Руди дерется по-боксерски. Он пригнулся, левым кулаком прикрыл подбородок, а правая работает у него, как машина: он вкладывает в нее всю силу и вес своего тела... Ватага начинает отступать. Неожиданное нападение Руди расстроило ряды противников. На противоположной стороне улицы они останавливаются и выкрикивают ругательства.

Но Руди и большой парень не остаются у них в долгу. Вдруг юнге делается смешно: ведь маленькие испанцы не понимают немецких ругательств, а Руди - испанских. Темноволосому парню приходится переводить Руди. Немного спустя противники убираются восвояси. Один паренек, прихрамывая, плетется, позади. Вдруг он останавливается, сплевывает в руку и швыряет что-то прямо в еще недавно такую белую рубашку Руди. Это выбитый зуб.

- Вовремя ты подоспел! - говорит чужой парень. - Еще немного - и пропал бы я! А ты умеешь по-боксерски драться!

Руди небрежно отмахивается.

- Да чего там! Они сразу убежали. Ты скажи лучше, откуда ты взялся-то?

- Да я уже три недели как в Санта-Крус. Георгом меня зовут. Правда, чаще называют Жоржем.

- А меня - Руди, - говорит Руди с небольшим поклоном. Но тут же ему самому становится смешно, и он добавляет: - я с немецкого парохода. В Африку идем.

Медленно они шагают между красиво раскинувшимися садами. Порою черноволосый парень оглядывает свою разорванную одежду.

- Таких, как я, ты небось никогда и не видел? - спрашивает он наконец.

И Руди впервые прямо смотрит на него. Увидев темные, словно в лихорадке горящие глаза, он немного робеет.

- Нет, - отвечает он несколько грубовато. Но его почему-то влечет к этому незнакомому парню. И он добавляет: Жорж.

Возле полуразрушенной стены Георг останавливается и садится на камень. Руди опускается рядом. Старое оливковое дерево распростерло над ними свои могучие ветви, словно руки. Георг закуривает и предлагает сигарету Руди. Тот качает головой. Прикрыв глаза, Георг начинает рассказывать. И Руди слушает. Он слушает страшный рассказ о жизни Георга.

2

Ра-та-та, ра-та-та, ра-та-та -стучат колеса поезда.

Над зелеными горами нависло небо. Ветер раскачивает высокие ели, и кажется, будто они своими острыми вершинами хотят разорвать низко ползущие облака. По окнам стучит дождь.

Ра-та-та, ра-та-та! - поезд идет на запад. Худой загорелый мальчик прижимает лоб к стеклу.

- Страсбург! - говорит хрупкая женщина, сидящая рядом со своим мужем в купе.

- Наконец-то! - восклицает мужчина и закуривает сигарету. Он подходит к окну и опускает его. В купе хлещет дождь.

- Альберт! Закрой, что ты!

- Хочу подышать свежим воздухом! Воздухом!

Женщина тоже встает, потягивается и подходит к окну.

Дождь бьет ей в лицо, но она смотрит на мужа и улыбается. От этого она сразу делается моложе своих сорока лет.

Мужчина закрывает окно:

- Ты все еще боишься?

- Теперь нет.

А поезд все стучит и стучит: ра-та-та! ра-та-та! Германия осталась позади. Поля, деревни, далекий лес - это Франция!

День подходит к концу. Перед самым закатом солнце еще раз выглядывает из-за туч. Ветер шумит за стеклом, а мальчик все не отходит от окна.

- Далеко еще до Испании?

- Послезавтра вечером будем в Саламанке.

За окнами ночь. Женщина склонила голову на плечо мужчины. Она не спит.

- Думаешь, тебе удастся восстановить свою практику?

- Не бойся, мы еще вернемся! Но сейчас нам нельзя было больше оставаться. Сама же знаешь: доктора Вагнера они арестовали прямо в постели. А ведь он даже не был членом партии.

Женщина встает и прикрывает пледом мальчика, лежащего на скамье.

Колеса все стучат и стучат: ра-та-та! ра-та-та!

Саламанка. Лето 1936 года. Словно лихорадочное дыхание проносится Жаркий ветер по улицам города. Толпы людей. Они кричат, размахивают руками. Ревут грузовики с орущими фашистами. Они пьяны, и в руках у них винтовки. Перед железнодорожным мостом через Тормес - баррикады. Тормес узок, как ручеек.

- Где же республиканская полиция?

Газетчики выкрикивают: "Марокко в огне!", "Франко! Франко!"

- Неужели и здесь теперь начинается? Альберт! Не прошло и двух лет! Скажи, скажи мне!

Мужчина обнимает маленькую женщину, целует ее и говорит:

- Не плачь! Все это пройдет, как чудовищное наваж дение. Это должно кончиться, и я вернусь.

- Ты уезжаешь?

- Да, я нужен там...

- А мне ты не нужен? А мальчику, нашему сыну?

Мужчина вытирает ей слезы.

- Нет, вам нельзя здесь оставаться, - говорит он. - Поезжайте в Мадрид. Вот тебе адрес. Мадрид выстоит.

- И ты все знал, Альберт? Почему же ты ничего не сказал мне?

- Вот ты опять дрожишь, Ганна. Видишь ли, этого я больше всего и боялся. Боялся твоего страха.

В комнату входит мальчик. Он говорит:

- Казармы горят! - Он подходит к выключателю. - И тока нет! Неужели фашисты и сюда придут?

- Сегодня ты можешь не ходить в школу, Георг, но выходить из дома тебе тоже нельзя. Для детей это очень опасно.

- Мне уже шестнадцать лет, отец.

Отец улыбается:

- Ну, хорошо! Тогда оставайся за старшего в доме и не впускай сюда никого.

- Ты уходишь?

- Но я вернусь.

Мадрид - осажденная крепость. За Мансанаресом уже стоят вражеские пушки. Почти каждый день бомбежка. Тявкают зенитные орудия, свистят бомбы. Дома рушатся, засыпая жалкие переулки и кричащих людей. Это чужие самолеты бомбят город.

- Итальянос! Аллеманос! *

У немцев пикирующие бомбардировщики. Словно камни, они падают из облаков и воют, страшно воют. Крик ужаса поднимается над улицами.

Предместья изрыты окопами. Грохочут пушки, фашисты рвутся через реку. Женщины и дети дрожат. Неужели марокканцы прорвутся? Матери пугают детей: "Если ты не будешь спать, придет мавр и заберет тебя!"

Газетчики кричат: "Фашисты в Толедо! Франко в Саламанке!.."

* Итальянцы! Немцы! (исп.)

Маленькая женщина и вытянувшийся загорелый паренек с темными глазами работают в госпитале. Отец ушел врачом на фронт, в Интернациональную бригаду.

Бинты становятся твердыми от засохшей крови и гноя.

Георг уже многие месяцы не видит отца. Все время у него перед глазами кровь. Он слышит стоны раненых. Иногда его навещает мать, но она уже не плачет. Нет, она уже не дрожит. Но в волосах ее появились серебряные нити.

Ночью огромные прожектора выискивают в небе крохотные светлые точки, они не больше мухи. Орудия выплевывают огонь. Из облаков с ревом мчится что-то прямо к земле. Мгновение Георгу кажется, что вот-вот его раздавят. Вдруг делается светло как днем. Вспыхивает огромный костер, и Георг видит, как прямо посреди пламени, покачнувшись, рушится колокольня маленькой церкви. А в ней госпиталь. Раненые! Там его мать! У Георга темнеет в глазах, и он падает. Когда он снова встает, кругом уже все стихло. Тлеют балки разрушенной церкви. Георг ищет, но не может найти свою мать. Горою высится щебень над заваленными людьми.

Георг пишет отцу. Глаза парня блестят от жара и волнения. На голове окровавленный бинт. А в небе снова жужжат моторы фашистских самолетов. Неделю спустя приходит письмо от отца. Всего несколько строк, написанных на клочке бумаги. Письмо передал Георгу раненый поляк...

"8 ноября 1936 г.

Сынок мой! Война есть война... Вчера меня сильно ранило. Марокканцы пытались форсировать Мансанарес. Мы отбили атаку, но теперь я не смогу больше ходить. Мне очень хочется, чтобы ты был здоров. Ты должен быть здоров!

Твой отец".

Ноябрь. Ночи в горах холодные и сырые. Георг пробирается по заснеженным Кордильерам. Он весь оборван и ничего не чувствует, кроме голода и страха. Но на груди у него спрятано письмо.

Из Карабанчели самолеты совершили налет на Мадрид. Снова засвистели бомбы. Должно быть, Георг сошел с ума: он выбежал на середину улицы, где уже были марокканцы, и упал. На следующий день кто-то нашел его почти безжизненное тело и бросил на груду трупов. Здесь он пролежал, пока не померкли звезды и на востоке не показалось солнце. Трупы были все как деревянные. Георг отполз в сторону.

И в Испании зима холодная. Тепло можно найти только у людей. Но сейчас война, и люди враждуют друг с другом.

Георг останавливается у крестьян. Они пугливо оглядывают паренька с дикими, горящими глазами.

Долго он бродит по стране. Иногда его подвозят на маленькой тележке, в которую запряжен ослик. Георга мучит голод, и он крадет кукурузу. Его бьют. Вечно его мучит голод. Но на груди он носит с собою письмо. И порой ему делается стыдно, что он просит милостыню.

Наступает весна. Весной уже легче странствовать. Девушки приносят ему что-нибудь поесть. У него осталось ведь только письмо. И он все меньше и меньше понимает, что в нем написано.

Ах, да! Отец! Но где же отец? К лету Георг добирается до порта Виго. Отсюда уже видно море!

Никто не видел, как юноша тайком пробрался на английский корабль и спрятался в угольном бункере. Тут было тепло и пыльно. Георг начал чихать, и кочегары вытащили его на белый свет. Англичане страшно ругались, и кулаки у них были очень тяжелые. В Санта-Крус они высадили Георга на берег.

3

Небо над городом начинает темнеть. Солнце спряталось за горы. Из-за моря ползет ночь. На улице звучат гитары.

Под стеной, возле старой маслины, вспыхивает огонек сигареты, освещая на мгновение узкое лицо Георга. Руди жует травинку:

- А об отце ты так больше ничего и не слышал?

Георг затягивается и качает головой. Но немного спустя говорит:

- Может быть, мне и удастся когда-нибудь снова его увидеть.

- А вдруг он тебе писал и, не получив ответа, решил, что тебя тоже убили?

- Может быть.

- Почему бы тебе не написать ему еще раз? Ведь он...

- Перестань! Сколько раз я сам думал об этом! - Георг выбрасывает окурок.

Пораженный Руди молчит. Долгая тишина. Рядом в саду кричит какая-то птица.

- А что ты теперь собираешься делать? - спрашивает наконец Руди.

Георг пожимает плечами:

- Что-нибудь. Сам не знаю что... Здесь хоть тихо, не стреляют.

- Ну, а если завтра тебя опять бить будут?

Георг смеется:

- Пустяки! Я к этому привык.

- И обносился же ты! Откуда тебе новое-то взять?

- Тебе что, стыдно со мной? Так нечего тогда и разговаривать. Можешь катиться ко всем чертям!

- Нельзя же тебе больше так ходить!

- Почему нельзя? Ко всему привыкаешь. - Георг поднимается с камня и говорит: - Ну, у меня еще дела.

- Георг, - упрашивает его Руди, - пошли со мной на корабль! Нам как раз не хватает юнги в кают-компании!

Георг смеется и умолкает. Он протягивает Руди руку на прощание.

- Георг... Идем!

- Прогонят они меня, приди я в таком виде.

- Можешь с нами доплыть до Испании, только сказаться надо капитану... или в Гамбург.

- Нет, не хочу.

- И нечего тебе бояться! Совсем ведь все не так, как ты себе представляешь.

- Ты думаешь? А почему мои родители в Испанию уехали? Что делали там немецкие самолеты? Я знаю все это лучше тебя.

Руди чувствует, что ему не удастся убедить Георга.

Ведь Георг сам видел столько страшного, сам столько пережил! И все же Руди не хочется верить. Нет, ему ничему этому не хочется верить.

- Разве красные не напали на крейсер "Германия"? И бомбы ведь на него сбросили! *

- А что этому крейсеру там понадобилось? Да ты никогда ничего и не слыхал о разрушении Герники **, о на

* Для того чтобы оправдать посылку войск в Испанию, гитлеровцы сочинили басню о "нападении" на их крейсер.

** Испанский городок Герника, где не было никаких военных объектов, был сметен с лица земли фашистскими бомбардировщиками для "устрашения" населения.

лете на Альмерию. Да кому я объясняю? У вас всех там головы заморочены!

Руди молчит.

- Ну, мне пора! - говорит Георг.

- Давай, я немного провожу тебя! - предлагает Руди и спрыгивает со стены.

Шагая рядом, они спускаются к городу.

- Знаешь, Георг, мы могли бы им что-нибудь другое рассказать. Ведь у нас на корабле тебя никто не знает.

- Все равно они прогонят меня. А новую рубаху купить мне не на что.

- Да я тебе достану! И тайком проведу прямо на борт.

- Э-э! Это я все знаю! Потом так отдерут, что живого места не останется.

- У нас тебя никто не тронет.

- Когда меня англичане в бункере нашли, меня сразу трое били.

- Да ручаюсь, что у нас тебя никто не тронет. Вместе в Африку поедем.

Долго, очень долго оба молчат. Руди слышит, как скрипит песок под ногами. Вдруг Георг останавливается.

- Только нам надо придумать какую-нибудь хорошую историю.

Руди хватает Георга за руку.

- Так ты, правда, пойдешь со мной?.. Вот здорово! Мы с тобой в одной кабине спать будем. И жалованье тебе будут платить - 30 марок в месяц, а жратва бесплатно. В Монровии еще 60 негров наймут. Они у нас на борту будут целых два месяца работать. У меня тропический шлем для тебя есть. И еще...

- Давай сперва придумаем, что говорить...

- Это верно... Но неужто не придумаем! - Руди страшно волнуется. - Ты столько пережил, столько видел! И про трупы, на которых ты всю ночь пролежал, ты тоже обязательно расскажи. - И Руди дает волю своему воображению. - А впрочем, знаешь, ты можешь им рассказать, что тебя из Гамбурга силком увезли. Знаешь, вербовщик такой - с одним глазом. (Руди недавно читал про такого в книжке.) - Ну, так вот! Сперва он тебя напоил до бесчувствия, а потом переодел в старье и перевез в лодке прямо на корабль. И весла у него еще были тряпками обмотаны, чтобы не слышно было, когда он грести будет. Что ж, ты разве виноват, что с таким мошенником повстречался? - Руди рассказывает длинную историю про насильно завербованного матроса.

Георг долго слушает и вдруг прерывает:

- А потом меня три раза протащили под килем и в конце концов повесили на гроте. Там меня коршуны и сожрали.

- Да какие там коршуны! На море нет никаких коршунов. Тут Руди замечает, что Георг смеется над ним. - Да ты сам что хочешь про себя придумаешь!

На одном из углов Георг останавливается:

- Мне тут еще в одно место зайти надо. Где стоит корабль?

- В самом конце мола. Ты жди меня у кормы. Лучше всего после полуночи, когда у нас все спят. Я тебя спрячу в спасательную лодку - туда никто никогда не заглядывает.

- Ну, бывай здоров! Пока!

Руди и Георг пожимают друг другу руки. Руди говорит:

- Но ты обязательно приходи! А пожрать я тебе достану. Тебе же в лодке несколько дней придется просидеть.

- Насчет курева не забудь.

- Ясно.

Георг исчезает в узеньком проулке, и Руди долго смотрит ему вслед.

- Наконец-то явился! - ворчит буфетчик, увидев Руди. Он стоит перед маленьким зеркалом в своей каюте и причесывается: то уложит надо лбом локон, то полюбуется собою. Потом он душится.

- Мне еще раз на берег надо. По делу, - вдруг сообщает он.

- Спокойной ночи! - говорит Руди.

- Не спеши! Вот ключи! Стармех еще не уснул. У себя в каюте.

Руди прячет ключи в карман:

- А долго он еще?

- Не знаю, - отвечает ему буфетчик. - Пьет один, как всегда. Должно быть, скоро упьется. Вторую бутылку досасывает. Все ясно? Ключи потом в буфете повесишь. Вон!

И Вааль спускается по трапу на берег.

Руди вынимает ключи из кармана, нюхает их - они пахнут одеколоном. "Тоже мне - важные дела!" В темноте ярко светятся оба иллюминатора каюты стармеха. Руди осторожно подходит к ним. В каюте разговаривают! Но Руди видит только одного стармеха. Он снял китель и небрежно бросил на стул. На столе стоят две бутылки.

- ...да на каких кораблях! - слышит Руди голос. Механик сидит, опершись пухлыми руками на стол, и смотрит на бутылку. - Все красавцы, как на подбор! Еще Крюгер говорил, можешь поверить: "Очень доволен, господин Карстен, доволен. Вы свое дело знаете!" Во как со мною капитан Крюгер разговаривал. Но... но...

Стармех молчит, точно он забыл, что собирался сказать, и наливает себе виски в маленькую рюмку. В бутылке уже ничего нет, набралось едва полрюмки.

- Так-так... - бормочет он, - водки больше не дают... Что я, ребенок, что ли?

Руди вздрагивает.

Но стармех снова успокоился и вытягивает остатки виски.

- Ишь обнаглел, сопляк!.. Водки мне больше не дает. И такой сопляк еще в капитаны лезет! Не нравлюсь я ему, видите ли... Старик Карстен не нравится ему... Водки больше не дает, так-так... - Стармех внезапно вскидывает руки на стол. Со стола падает бутылка. - А шут с тобой!.. Все равно ты пустая!.. Ты-ыы... - Больше стармех ничего уже не говорит. Он встает, снимает ботинки и валится на койку.

Вдруг он кричит:

- Погаси свет, Генрих!

Руди отскакивает от иллюминатора. Ждет. Потом на цыпочках подходит к дверям, приоткрывает их и осторожно гасит свет.

- Ха-ха-ха! - раздается хохот стармеха с койки. - Вот так номер! Вот это да! Ха-ха-ха!

Глубоко вздохнув, Руди крадется к фальшборту. Сердце его так громко стучит, что ему кажется, вот-вот оно выскочит из горла. Но постепенно он успокаивается и идет к корме. Поднявшись по трапу, он влезает на ящик со спасательными поясами и отвязывает парусину, которой накрыта ближайшая к нему шлюпка. Затем он пробует, не шатается ли она. Нет, шлюпка стоит прочно. Тогда он снова спускается и идет в кладовую. Перед маленьким люком он долго стоит в нерешительности. Но наконец отпирает его и со свистом съезжает по поручням вниз. Он всегда так делает. Но обычно здесь бывает светло или он захватывает с собой фонарь. От прыжка пол гремит под ногами. Руди прислушивается. С писком разбегаются крысы.

Руди ощупью идет вперед к следующей двери, отпирает ее.

Дверь противно скрипит. Руди шарит по полкам. Здесь-то ему все знакомо. Прежде всего он отыскивает большую копченую колбасу и прячет ее за пазуху. Потом нащупывает несколько консервных банок: кто знает, что в них! На всякий случай он берет по одной штуке каждого размера.

Жесть холодит живот. "Нож-то у него, наверное, найдется! - думает Руди. - Хлеба вот ему где-нибудь достать! Постой-ка! Ведь галеты здесь где-то лежали". Он находит галеты и прячет их тоже за пазуху. Немного подумав, Руди аккуратно застегивает рубашку и покидает кладовую.

Выбравшись на палубу, он сидит, пригнувшись, в тени люка до тех пор, пока сердце его не успокаивается. Ему кажется, оно стучит так громко, что все кругом это слышат.

"Вдруг кто-нибудь выйдет и спросит: что это у тебя под рубахой?" - думает Руди. А колбаса так соблазнительно пахнет! Но Руди выдерживает. Если бы он сейчас съел кусок этой колбасы, то должен был бы считать себя вором.

А так он взял ее для товарища, который попал в беду.

Наконец-то Руди решается покинуть свою засаду и тут же на чтото наступает ногой. С грохотом это "что-то" катится по железной палубе. Теперь, прежде чем снова отправиться в путь, Руди ощупывает у себя все под ногами.

Вот что-то лежит: молоток! Руди хватает его и, обливаясь потом, бежит к спасательным шлюпкам. Там он укладывает весь провиант под банку и, облегченно вздохнув, подходит к фальшборту подышать свежим воздухом. Но молоток Руди все еще грозно держит в руках. - Окончательно успокоившись, он садится на кнехт и ждет. Вскоре он начинает чувствовать усталость. Глаза слипаются. На мостике бьют склянки. Руди, вздрогнув, широко открывает глаза. Георга все нет. Два, три, четыре часа, а его все нет. Вдруг ктото тихо свистит. Руди крепче обхватывает молоток и смотрит вниз. На молу стоит Георг. Руди бросает ему за борт конец, который заранее прикрепил к железному кольцу, и Георг, подтягиваясь на руках, взбирается на корабль.

- Долго ждал?

- Тсс-с! - Руди на цыпочках поднимается к шлюпкам.

Георг залезает под парусину. Руди подает ему еще два пробковых нагрудника: они мягкие - на них удобно будет лежать. Затем быстро бежит к себе в каюту и ложится спать. Ведь он всю ночь не сомкнул глаз. "На палубе меня вроде никто не приметил! А молоток я мог бы и не брать с собой!" думает он засыпая.

Снова "Сенегал" вышел в море, но никто не заметил "зайца" на борту, и никто о нем до сих пор не знает, кроме Руди. А у Руди по горло дел. При этом его неотступно мучит мысль о Георге. Долго ли он выдержит в шлюпке? Когда же ему оттуда выходить? Ночами юнга не может заснуть, а днем он только и думает о том, что бы отнести новому другу. Вечером он украдкой пробирается к шлюпкам, дрожа при этом, как осиновый лист. А вчера он чуть с ума не сошел от страха. Когда он взобрался на ящик со спасательными поясами, ему вдруг в голову пришла ужасная мысль, и у него долго не хватало духу постучать о борт шлюпки. Вдруг Георг там умер? Ведь столько случаев бывает, когда люди умирают! Потом он приложил ухо к борту, и у него даже сердце зашлось: в шлюпке было совершенно тихо. Дрожащими пальцами Руди отстегнул парусину: внутри темно, но Георг жив-здоров, только вот пить страшно хочет, жажда его замучила. И нож чтобы Руди принес. Больше всего Георгу хочется выскочить на палубу и попрыгать.

После этого Руди совершенно лишился покоя. Нынче ночью он отнесет в лодку несколько бутылок с водой, хлеб, масло, колбасу, повидло. Даже маленький пакетик с солью, рюмку с горчицей, четыре апельсина, коробку спичек, пачку сигарет и три бутылки пива. Целый склад он для Георга приготовил у себя в каюте и спрятал за занавеску на койке. От завтрака остались две булочки с маком. Вечером он подогреет их для Георга. Руди ни с кем нельзя поделиться, никому нельзя рассказать о Георге, а это очень тяжело.

Особенно мучит Руди одно: что будет, когда они найдут Георга? Его воображению рисуются самые ужасные картины. Вчера Георг жаловался на сильную жару. Это и понятно. Весь день печет солнце. С тех пор как корабль покинул Санта-Крус, все, кто выходит на палубу, обязаны надевать тропические шлемы. На баке, да и на мостике - всюду натянуты тенты, а Георг сидит в лодке, словно в законопаченной бочке. Да, не очень там, должно быть, приятно! Но тут уж Руди ничего не может поделать,

4

Корабль держит курс на острова Зеленого мыса. На небе ни облачка. Впереди у бортов прыгают дельфины. Вода поблескивает. "Сенегал" идет полным ходом. Во время обеденного перерыва Руди подходит к лагу, Тут же стоит боцман Иогансен. Он говорит:

- Ход десять миль!

- За последние сутки прошли 238 морских миль, - добавляет Руди, - я все время переставляю флажки на карте в салоне. Скоро тропик пересечем.

Боцман, улыбаясь, смотрит на юнгу. Ленивой походкой к ним приближается первый штурман.

- Пассат нас здорово подталкивает, - говорит он Иогансену. - В Санта-Мария вовремя поспеем. - Обратившись к Руди, он поясняет: - Вот дыра-то! А нам там целую неделю придется простоять. Соль грузить.

- Правда, целую неделю? - спрашивает Руди, и глаза его сияют радостью.

- Тебе тоже успеет все осточертеть!

- Нет, никогда!

- Боцман Иогансен, - вдруг приказывает штурман, - подготовьте десантные шлюпки. Прошу вас проверить, все ли в порядке. В Санта-Мария они нам понадобятся.

У Руди даже дух захватило.

- Плотник никак не соберется третью шлюпку поправить, отвечает боцман. - Я вам доложу.

Больше всего хочется Руди, чтобы сейчас же наступила ночь. Боцман в это время зовет плотника:

- Эй, Тетье! Пойдем вместе на корму!

Медленно шаркая ногами, к корме подходит белоголовый корабельный плотник. Он поправлял клинья на четвертом люке и вместе с боцманом поднимается по трапу к шлюпкам. Немного поодаль за ними плетется Руди,

Как они обнаружат Георга, он себе представлял уже тысячу раз. Без конца он думал об этом. И все же теперь растерялся от неожиданности.

- Э-э! Погляди-ка, что это там! - восклицает вдруг плотник, показывая на шлюпку рядом с ящиком для спасательных поясов.

Руди застыл от ужаса. Под шлюпкой образовалась маленькая лужица, и в нее весело капает капля за каплей.

Плотник встает на ящик, приговаривая: "Вот тебе раз!" Потом отвязывает парусину. Руди медленно пятится к трапу. Вдруг плотник кричит:

- Боцман! Эт-то что за с-с-свин-н-н-ство! Ах ты, с-свиинья... - СхвативТеорга за волосы, плотник выволакивает его на палубу, боцман Иогансен помогает ему, а Тетье уже тянется к веслу.

- Не бейте! Не бейте! - кричит Руди, бросаясь к Иогансену. Но один раз Георгу все же достается по тому месту, которое у него плохо прикрыто рваными штанами.

Лишь после этого все взоры обращаются к Руди. Подходит и первый штурман. Несколько мгновений он даже слова вымолвить не может. Потом начинает кричать:

- К капитану! Немедленно к капитану! Он вам покажет! И, наступая на Георга, добавляет: - Но прежде всего приведи себя в порядок...

- Насчет продуктов, господин Pay... - И Руди загораживает штурману дорогу. - Он бы иначе с голоду помер. Правда, помер бы... - Тут у Руди что-то застревает в горле.

Первый штурман сопит от злобы.

- Погодите у меня!.. Шушера проклятая! Погодите! Я вам покажу!.. - Он спускается по трапу, но еще раз грозко поднимает руку и кричит: - А лодку дочиста вылизать! До блеска! И вымыться как следует! Живо!

Ребята мигом спускаются по трапу.

V

Разве можно врать? - Это не какая-нибудь земля, это - Африка! - Страх. - Ради доброго дела. - Сам Нептун прибыл на

"Сенегал".

1

А хорошо плавать на корабле! Корабль в море - это целый мир. И мир этот снабжен мощными машинами и могучим винтом. На корабле можно пересечь огромные моря, плыть в неведомые страны! А когда матросы и кочегары, боцманы и юнги возвращаются на борт, побывав в незнакомых городах, они чувствуют себя на корабле, как дома. Хороша жизнь моряка! Ведь чем ты больше видишь, тем зорче делаются твои глаза.

Но Георг - рослый парень с блестящими черными волосами - чувствует себя на корабле чужим. На нем чистая рубаха и штаны, он умыт, у него есть работа, но все пережитое им слишком тяжело, слишком страшно, чтобы он мог сразу забыть о нем. Ему хочется стряхнуть с себя все, но для этого надо, чтобы прошло некоторое время. По глазам видно, что парень не находит себе покоя. Руди пытается его подбодрить. Но Георг отвечает:

- Никто меня не поймет, да и ты тоже.

- Георг!

- Да чего там! Я правду говорю! Даже ты и то не веришь мне. И зачем я только пошел на этот корабль!

- Вот увидишь, Георг! Знаешь, какой у нас замечательный боцман Иогансен. Да и матросы...

- Я вот думаю, что капитан все равно не поверил тому, что я ему рассказал. Он смотрит на меня, будто сверлом сверлит.

Руди кивает:

- Но все равно ты здорово ему наврал!

Прошла уже почти целая неделя с тех пор, как Георга нашли в лодке. Вместе с Руди и первым штурманом они были у капитана. Капитан действительно сделал очень строгое лицо, но он не кричал, а только говорил:

- Ты нищий, бродяга! Бродяга затесался на мой корабль!

А Георг отвечал:

- Я думал, с немецкого-то корабля меня не прогонят. На другой я ни за что больше не пойду. Матросы на английском корабле меня чуть до смерти не избили.

Это капитану явно понравилось.

- Да, уж эти англичане! - И он стал несколько мягче разговаривать с Георгом.

- Что ж, мы не англичане, мы немцы! И немцу мы не дадим погибнуть! - Капитан подошел к Георгу, пожал ему руку, затем обраттился к штурману: - Оформим его задним числом в Гамбурге. Зачислите в команду!

Потом первый штурман подарил Георгу две рубашки и пару ботинок. От буфетчика он получил брюки, а Руди отдал ему свою тенниску. Боцманы и механики довольны новым юнгой. Только официант Ниманд все ворчит: он злится, что его клиенты хвалят новичка. Его самого никто никогда не похвалил. И этого он Георгу простить не может.

Он бранит своего юнгу, где только представится случай, и всегда громко, чтобы все, кто находится в кают-компании, слышали это.

- Отвяжись, обезьяна! - как-то огрызнулся на него громко Георг.

Вся кают-компания захохотала. И тут впервые улыбнулся и сам Георг.

Как только кончается его дежурство, Георг спешит в каюту. Ни с кем он не любит разговаривать, кроме Руди.

Наступает вечер. Руди говорит:

- Пойдем хоть раз к боцману. Сходим вместе! Или в матросский кубрик зайдем! Разве так можно - ты никого не видишь, так ты никого и не узнаешь.

- Эх! - Георг достает из своего шкафчика ворох записок. - Вот. Никак не могу написать историю, какую я капитану рассказал. Он требует ее от меня в письменном виде. И зачем это он? Я же все ему рассказал.

- Рассказал. А почему тебе не записать ее?

- Да я уж не помню. А если я собьюсь, капитан меня снова вызовет и заподозрит. Тогда что?

- Чего ты так боишься? Дай сюда, покажи, чего ты нацарапал. Я ведь тоже был там, когда ты ему свою историю рассказывал.

Руди читает:

- "Георг Мертенс... Родился в 1920 году в Вуппертале. Отец - аптекарь... Мать умерла при родах. Отец - два года назад. Опекун не помогает..."

- Да замолчи ты! - кричит на него Георг, вырывает листки, комкает их, выбегает на палубу и бросает за борт.

Медленно возвращается он в каюту и садится на койку Руди.

- Они же нужны тебе. Нельзя так - взял да выбросил, журит его Руди.

- Всякий поймет, что это вранье. Вот проклятье! А что, если я расскажу, как оно на самом деле все было, а? Ну, говори, что тогда будет?

- Нельзя.

- Нельзя... Но неужели ты не понимаешь, каково бывает, когда заставляют врать? Заставляют! Да еще в письменном виде! Даже имени своего и то нельзя сказать.

- Тише, Георг!

- Э-эх!

- Но ведь нужно! Ты здорово рассказал. Как ты в порту забрался на английский корабль - это же верно. А теперь возьми да напиши. И нечего тебе бояться. Садись и пиши!

Но Георг не двигается с места и при этом так быстро дышит, как будто он только что долго бежал. Потом поднимает голову и улыбается.

- Ну, что ж! Врать так врать! - говорит он, закуривает и уходит на палубу.

Руди смотрит ему вслед, достает свою тетрадку в черном переплете, но сегодня он не может писать. Глубоко задумавшись, он лежит на своей койке и спрашивает себя: "Разве можно врать?"

Георг приходит поздно. Он смеется. Руди щурится от яркого света и протирает глаза:

- Что случилось, Георг? Да что с тобой?

Георг присаживается на койку Руди.

- Я у Иогансена был, - рассказывает он. - В каюте. Он вдруг тихо подошел ко мне сзади и позвал меня. Ты прав: Иогансен - мировой дядька! И с ним мне не было страшно. Я ему ни слова не наврал.

- Что-о-о?

- Всю правду выложил. Знаешь, Иогансену тоже немало досталось. Но ему еще повезло!

- Где это повезло? - спрашивает Руди.

Георг прикусывает язык.

- Чего ты замолчал-то? Я же тебе сразу говорил, чтобы ты к Иогансену пошел. А теперь ты мне про него не рассказываешь?

- Да ничего, - выворачивается Георг. - Ты сам его лучше знаешь, чем я. Он мне про учебный корабль говорил. Ты же был на нем.

Руди кивает, но ему хочется еще и еще расспрашивать Георга. "Чудной он какой-то сегодня!"

- Спать, спать теперь, - говорит Георг и гасит свет.

Темно в кабине. Руди слышит, как Георг снимает одежду. Скрипит койка. Сегодня Руди что-то никак не справится со своими мыслями. "Сперва ему надо было врать капитану, ну и всем остальным. Теперь он поговорил с Иогансеном - и сразу вроде повеселел. В чем тут дело? "Иогансену немало досталось"? ...Как это тогда, в канатной, боцман спросил: "А тебе охота?.." А может быть, Гейн Иогансен такой же, как Георг?"

С тех пор как Георг побывал у боцмана Иогансена, он перестал быть таким мрачным. Биографию свою для капитана он написал и отнес. Теперь он каждый день бывает у Иогансена в каюте или сидит по вечерам вместе с ним на баке.

Руди иногда начинает сердиться. В конце концов он знаком с боцманом гораздо дольше. Но, вообще говоря, у юнги есть все основания для хорошего настроения. И вовсе не к чему ломать голову над этим. Пусть себе болтают по вечерам. Днем все выглядит поиному. Кроме того, Георг рассказал правду о себе не только Иогансену, но и Руди.

Мало того, Руди был первым, кто узнал историю Георга.

И Руди, а не боцман привел парня на корабль. Этим стоит гордиться! Конечно, капитан не должен знать ничего о тайне это Руди понимает. Он относится к капитану с большим почтением, и заговор молчания угнетает юнгу. Но не может же он предать друга!

Да, еще вот что! Руди едва мог поверить в это. Штурман ничего не сказал капитану о продуктах!

Руди не отваживается взглянуть в глаза штурману.

Тот тоже не заговаривает с юнгой. Так и случилось, что капитан исписал всего одну страницу о "некорректном, недисциплинированном поведении". Старик сделал юнге строгое внушение: Руди, мол, должен, наконец, доказать, что он, по крайней мере, имеет намерение исправиться. Руди дал обещание. Он и в самом деле собирается выполнить его.

Руди частенько думает, что случилось бы, узнай капитан о продуктах!..

2

Хорошо, что каждый день приносит так много нового и все меньше думаешь о старом!

То показывается из-за горизонта отлогий остров. Но "Сенегал" проходит мимо. Вот виден еще остров и еще один! Это и есть острова Зеленого мыса! Здесь нет ничего, кроме жары и песка.

Не успело на следующий день взойти солнце, как загремели якорные цепи. Один катер опускают на стреле, а другой уже внизу. Тарахтит мотор, и сизый дымок стелется над притихшей водной гладью. В утренней мгле виднеется порт - Санта-Мария.

"Сенегал" целую неделю будет грузить здесь соль. Но для того чтобы добыть ее, наполнить ею мешки, погрузить их на пароходы и дать прибыли владельцам, которые живут в дальней Португалии, в прекрасном Лиссабоне или в прохладном Опорто, в этой пустыне должны тяжело работать сотни африканцев.

Тихо воскресное утро. Лениво опускаются и поднимаются пологие волны. Солнечный свет искрится в кильватере катеров. Они идут к светлому берегу за баржами и грузчиками. Скоро катера возвращаются. Грузчики сидят на скамейках вдоль бортов. Уже издали доносится незнакомый говор. Они невероятно оборваны. И рубахи и штаны состоят сплошь из одних заплат разных цветов. Есть и такие, у которых оторваны рукава по локоть, а то и по плечо. Со штанами дело не лучше. А шапки или шляпы вообще невозможно описать.

Баржи медленно подходят к бортам "Сенегала". Матросы заняли свои места у лебедок и тут же начинают поднимать маленькие мешки с солью на палубу. Трещат все лебедки. Но грузят соль только в пятый люк, и поэтому черные грузчики от первой, второй, третьей и четвертой стрел таскают мешки с солью на корму. Носят они сразу по три мешка, один поверх другого, на голове. И так целый день.

И при этом ни на минуту не прекращают пение! Кроме, конечно, обеденного перерыва, который длится один час.

Съев свою порцию риса, грузчики закуривают и принимаются рассказывать друг другу длинные и, очевидно, необыкновенно волнующие истории. Некоторые устраиваются у фальшборта и опускают в воду удилища. Море здесь кишмя кишит самой разнообразной рыбой. Водятся и акулы.

Руди перебегает от одного грузчика к другому, пробует заговаривать с ними, смущенно улыбается. Он взволнован как никогда. Для того чтобы выразить свои мысли, он прибегает к помощи рук и даже ног и в конце концов выменивает за пачку табаку несколько рыболовных крючков. Но снова воет сирена, темнокожие грузчики испуганно вздрагивают и со всех ног бросаются к люкам и баржам.

День за днем кипит работа на корабле. Руди внимательно наблюдает за грузчиками. Каждое утро, когда они в своих лохмотьях поднимаются на борт, его одолевает желание стать богатым человеком, чтобы иметь возможность всем им купить приличные брюки и рубашки. Одному из грузчиков он дарит рубашку. Целый день он раздумывал над тем, как это сделать. Да и нелегко было решиться отдать свою вещь. Впрочем, он получит жалованье и купит новую. Грузчик поблагодарил его и преподнес Руди две большие рыбины, выловленные во время обеденного перерыва.

Так проходит неделя. Но вот снова гремят якорные цепи, и "Сенегал" берет курс прямо на Африку. Пассат дует слева, и точно громадным молотом волны ударяют о борт, взмывают вверх и опадают, осыпая брызгами надпалубные постройки.

Солнце еще не взошло, а Руди и Георг уже стоят на баке. Они выклянчили у штурмана бинокль и видят африканский берег, но пока что это только темная узенькая полоска над горизонтом. Постепенно на небе меркнут звезды, оно светлеет. Светлеет и море. Берег становится все чернее и чернее; на востоке уже заалела утренняя заря. Вот и солнце! Малым ходом "Сенегал" приближается к столице Либерии - Монровии.

Руди возбужден. Это ведь не какая-нибудь земля, это Африка. Он вспоминает все таинственные рассказы об этом материке, которые когда-то читал, страшные истории, услышанные от матросов. Мурашки бегут по спине при мысли о непроходимых зарослях, удавах, слонах, леопардах, желтой лихорадке. Какие же приключения ждут его здесь, в чудовищных лесах!

Восемь часов. Теперь берег хорошо виден невооруженным глазом. Пологие холмы словно укрыты толстыми зелеными одеялами. На склонах между кустарниками под сенью больших деревьев белеют маленькие дома с плоскими крышами. Штурман говорит, что в них живут только чиновники и несколько европейцев, а африканцы обычно ютятся в таких бедных лачугах, какие Руди и представить себе не может.

- Видите великана? Это хлопковое дерево. Оно достигает иногда высоты в семьдесят метров.

- Здорово! - удивляется Руди.

- А под ним примостились лачуги. Видите?

Ребята кивают.

- Там живет наша будущая команда...

- Команда? - изумляется Руди.

- Мы возьмем на борт шестьдесят негров. Грузчиков...

- А... - Руди вспоминает разговор с Кудельком еще в Гамбурге. - Наши матросы и кочегары не привыкли к жаре...

Штурман усмехается:

- Наши матросы привыкли получать огромные деньги. Огромные, конечно, с точки зрения господ из пароходства. А неграм можно за ту же работу платить гроши... Кстати, учти, Генрих. Эти негры будут жить у нас на палубе. Так никаких разговоров с ними. Никакой дружбы...

- А почему?

- Потому...

Руди хочет все-таки допытаться, но штурман поворачивается и уходит на мостик. Георг тоже отправляется в камбуз. Да и Руди нужно спешить в буфетную. Но не проходит и нескольких минут, как оба юнги высовываются из дверей и таращат глаза - ведь так хочется поглядеть на Африку! Уже и прибой слышен. Воет сирена, по сигнальной мачте ползет желтый флажок...

3

Вокруг корабля все залито солнцем. Жарким, немилосердным, огромным солнцем. В полдень все предметы отбрасывают такие маленькие тени, каких Руди еще никогда не видал.

- Сейчас еще не так страшно, - говорит боцман Иогансен, - в марте и сентябре здесь в полдень солнце стоит точно в зените. Вот тогда нигде тени не найдешь.

Маленькое темное пятнышко под тобой - вот и все.

А сейчас солнце поднимается только чуть повыше, чем у нас в летние месяцы.

- Но у нас никогда не бывает так жарко.

- Это потому, что сейчас здесь нет ветра. И еще потому, что солнце здесь весь год стоит так высоко. Оно как бы вращается вокруг зенита. А какие здесь грозы бывают! Какие ливни! Ну, да это вы теперь все и сами увидите.

- Дома сейчас, наверное, уже на санках катаются! вздыхает Руди. - Через три недели рождество.

Боцман раскуривает свою трубочку.

- Ну, здесь ты рождества и не заметишь. Оно тут только в календаре числится. Выдадут бесплатно по бутылке пива на брата, вот и все!

Почти каждый день в обеденный перерыв, да и вечером, Руди и Георг сидят с боцманом Иогансеном на бот-деке.

Боцман плавал по всем морям, видел так много людей. Он так много знает! Ребята могут задавать ему любые вопросы, и почти на каждый он может ответить. А если боцман чего-нибудь не знает, он не плетет вокруг да около, а прямо говорит: "Надо пойти заглянуть* в справочник!" - и уходит в каюту. Потом приносит оттуда карманную энциклопедию.

Хорошо юнгам с боцманом! Вечером, лежа на койках, они еще долго вспоминают рассказы Иогансена.

Иногда ребята спорят. Руди ревнует Георга и как-то раз говорит:

- Ишь, какой ты ему друг сердечный! Говоришь о нем прямо как жених о невесте!

Но Георг только смеется в ответ. Тогда Руди хвалится:

- Да я его гораздо дольше знаю, чем ты, и он мне резную лодочку подарил!

- Ты мне это уже три раза рассказывал! - парирует Георг. - И потом, это никакого значения не имеет. Мы с боцманом понимаем друг друга гораздо лучше.

Руди даже вскакивает на своей койке:

- Почему это вы друг друга лучше понимаете?

- Не поймешь ты этого!

- Брось ты дурака валять! Что я, маленький, что ли?

- Да ты ведь не веришь нам, - тихо и уже серьезно говорит Георг. - Ты ведь все еще веришь тому, чему учили тебя в школе и твой штурмфюрер * из гитлерюгенд.

- Штурмфюрер?! - возмущается Руди. - В гитлерюгенд нет штурмфюреров. А кроме того, я был в юнгфольке. И там начальник называется штаммфюрер. Ты вообще в этом ничего не понимаешь, а судить берешься.

- И ты еще эту лавочку защищаешь? Они же тебя выгнали!

* Штурмфюрер - звание командного состава штурмовых отрядов.

- Лавочку... - Руди качает головой.

- Да это все равно. Во всяком случае они тебя выгнали.

- Вот вернемся из первого рейса, они мне и вернут билет. Они меня обязательно примут.

- А тебе охота?

- Ведь правда-то моя? Я же ничего плохого не сделал?

- Вот именно. Ты отказался повиноваться - в этом все и дело. Ты под их гребенку не подошел.

- Куделек говорил, что я правильно сделал. И боцман Иогансен тоже!

- А ты ведь, правда, как маленький! Конечно, правильно. Ты это говоришь, я говорю, Иогансен говорит... А вот начальники в гитлерюгенд этого не говорят. Теперь понял? И капитан.

- Капитан? - Руди потер себе ногу, как будто это было самое важное. - Слушай, Георг! Так ты считаешь, не примут они меня больше?

- Может быть, и примут, если ты покаешься.

- Но ведь они не имеют права... - Руди задумывается. Давно уже одна мысль не дает ему покоя. "Ну, а если Георг прав?" Ведь он, по правде сказать, верит Георгу. Но он еще верит и в то, что ему говорили в школе и что ему говорит капитан. Что же такое происходит с ним?

Однажды вечером Георг вдруг шепчет ему:

- Знаешь, мне страшно. Вот придем мы в Гамбург... Мне надо будет по-настоящему оформиться... Они начнут меня расспрашивать, потом будут справки наводить - вот и выяснится...

- Страшно? - бормочет Руди себе под нос. - Что же это за страх?

Когда-то давно, дома, в Мейсене, у него был дружок.

Курт Шенбаум звали его. Два года они сидели вместе на одной парте, а после обеда тоже не расставались: играли на улице. Он брал у Курта книги читать. Но вот как-то раз к дому, в котором жил отец Курта, доктор Шенбаум, подъехала машина. Вылезли из нее крейслейтер * и еще четыре человека. Руди всех их видел. И они увезли отца

* Крейслейтер - высший чиновник округа в гитлеровской Германии.

Курта. А в газете было написано, что доктор Шенбаум - еврей, и что ему нельзя было на немке жениться. С тех пор у Руди не было больше дружка. А не так давно мать написала Руди, что доктор Шенбаум умер. Руди знает, что он был в концлагере, так рассказывали во дворе. Но Руди не знает, что это такое на самом деле, тюрьма или каторга.

Но с Куртом он играть больше все равно не мог. Только один раз он разговаривал с ним. Вечером того дня, когда арестовали доктора Шенбаума. "Мне так страшно!" - сказал тогда Курт.

"Страх!" - шепчет Руди. В грозу на Везере под парусами Руди тоже страх обуял. Это когда Иогансен вытащил из воды парня и мертвую девушку. Страшно было Руди и тогда, когда Медуза гонял Эрвина по реям, а честно говоря, почти каждый раз, когда приходилось встречать Медузу. До сих пор Руди не может забыть его улыбки.

Георг гасит свет и залезает к себе на койку. А Руди прижимает руки к потолку у себя над головой: нет, руки не дрожат. И, хотя сейчас у них в каюте совсем темно, Руди все еще видит глаза своего друга.

"Страх!" - Руди ворочается с боку на бок, откидывает одеяло. Он едва не задыхается от жары, он весь в поту.

Вдруг он вскакивает и включает вентилятор и голым ложится на койку. Матрац под Георгом скрипит, вентилятор поет свою песенку. Руди лежит с открытыми глазами. Он не может уснуть.

Снова вспоминает он рассказ Георга, слышит выстрелы, вой пикирующих бомбардировщиков, крики людей.

Откуда бы Руди знать, как кричат люди, охваченные ужасом?

Вот перед ним горящий дом. Из окна кто-то падает.

Это человек. И человек страшно кричит. Да, это было в ту зиму, когда на соседней улице горел дом. В ту холодную зиму, когда вода повсюду замерзла. Руди вспомнил этот крик. Но Руди никогда не слышал ни выстрелов, ни воя пикирующих бомбардировщиков, ни разрывов бомб и снарядов...

Учитель читал им вслух отрывки из книги "Вера в Германию". Руди и самому доводилось читать книги, которые назывались "Плывем навстречу смерти", "Железная гроза", "Последний кавалерист"... Все эти книжки стоили не дорого - две марки восемьдесят пфеннигов за штуку.

Учебники в школе и те были дороже. Но почему именно теперь нашел такой страх на Георга?

Руди тихо встает, ощупью пробирается к выключателю.

Георг еще не спит. С удивлением он смотрит на Руди. Руди подходит к нему.

- Скажи, а это все правда, что ты мне рассказывал? спрашивает он. - Честное слово, правда? - И Руди как будто хочет, чтобы Георг ответил: "Это была ложь".

Георг приподнимается, достает сигарету и закуривает.

Вот по его лицу скользит улыбка, но потом оно снова делается серьезным. Глубоко затянувшись, он отвечает:

- Все правда. Все, все правда. А многого я тебе еще не рассказал.

Он спрыгивает с койки и садится рядом с Руди за стол.

- На, возьми закури! Ты ведь теперь тоже взрослый парень.

Руди неуклюже закуривает сигарету.

- Ты тоже не можешь заснуть, да? - спрашивает он,

- Я давно уже хотел с тобой как следует поговорить, но... - начинает Георг.

- Я совсем не устал! - спешит его заверить Руди, подбирая под себя ноги.

- Давай погасим свет, - предлагает Георг.

В каюте жарко. Две красные точечки светятся в темноте. Вентилятор так громко трещит, что только Руди и может расслышать слова Георга.

4

Каждый вечер Руди и Георг перетаскивают в больших жестяных банках остатки пищи из кают-компании и камбуза на корму и тут же отдают их грузчикам. Они делают это уже две недели, и никто на борту до сих пор ничего не заметил. Прежде Руди каждый раз после обеда выплескивал за борт ведро помоев. Теперь, чтобы не вызвать подозрений, он выливает ведро грязной воды. Как-то, едва Руди успевает опорожнить ведро, из салона выходит на палубу капитан. Руди быстро подбегает к помпе и споласкивает ведро. С серьезным видом он берет щетку и начинает тереть край посудины.

- Ну, много остается? - спрашивает капитан.

Руди откашливается.

- День на день не приходится, - говорит он не спеша, иногда и порядочно.

- И ты все относишь свиньям, как я приказал?

Поперхнувшись, Руди отвечает:

- Да там всего одна свинья осталась. Вторую повар еще в Монровии заколол.

- Ах, вон оно что! Значит, одна свинья все объедки получает. Хорошо - жирнее будет.

Руди бросило в жар, но он, осмелев, выпаливает:

- Ей всего и не съесть, господин капитан. Каждый день еще за борт приходится выбрасывать. Вот и сейчас только что...

- Смотри у меня! - строго говорит капитан. - Никакого подкармливания негров!

- Что вы, что вы, господин капитан! - невинно восклицает Руди и сам удивляется, как легко у него это слетает с языка.

Капитан тем временем медленно зашагал к корме.

Руди собирался юркнуть в камбуз, но вдруг почувствовал на плече чью-то тяжелую руку. Испугавшись, он обернулся и увидел первого штурмана.

- Генрих, Генрих! - покачав головой, тихо произносит господин Pay. - He ожидал я от тебя. Ну и заврался же ты! Вы воображаете, никто не замечает, как вы каждый вечер бегаете по палубе с полными жестянками?

Руди стало вдруг нечем дышать, и он невольно разевает рот, но все же с опаской оглядывается на корму. Капитан стоит возле самой дальней шлюпки и разговаривает с плотником.

- Да знаете, так много всегда остается! Жалко ведь выбрасывать... - мямлит он.

- А если капитан узнает?

Руди молчит.

- Вы бы уж как-нибудь не так бестолково все устраивали. Бегали бы поодиночке и таскали понемногу, не все сразу.

Руди потерял дар речи. Он только растерянно оглядывается на капитана.

- Старшина грузчиков был вчера у меня, - объясняет штурман. - Он мне все и рассказал. Но вы тоже чудаки! Неужели вы не понимаете, что вам его подмазать надо?

Руди удивленно смотрит на штурмана.

- Вы должны и ему что-нибудь давать!

- Да он и так толстый!

- Какое это имеет значение? Вы давайте ему каждый день что-нибудь, тогда он будет молчать. И второго старшину не забывайте. А то он еще... - Штурман вдруг умолкает и, отступив на шаг от Руди, громко кричит: - И когда ты научишься драить, балбес? Сколько раз я тебе говорил: три порошком и бери горячую воду, иначе никогда грязь не сойдет.

Мгновение Руди, окончательно сбитый с толку, таращит глаза, затем слышит за спиной голос капитана:

- Бранью делу не поможешь, господин Pay. Чуть больше педагогического подхода! Толк из парня выйдет - это бесспорно.

Штурман улыбается и шагает рядом с капитаном. До Руди доносится:

- Вы человек старой закалки, господин Pay. Порой бываете грубоваты. А нужно иногда и по-хорошему поговорить...

5

День яркий, солнечный. Так, пожалуй, забудешь, что такое дождь или буря. Сегодня Руди рано выбрался с койки. Он просто не мог дольше спать.

Кочегарный юнга Билле, который почти никогда с Руди не разговаривает, да и не смотрит на него, еще до завтрака заходит в буфетную и спрашивает:

- Ты не знаешь, когда мы пройдем экватор?

- В половине третьего!

- А крещение когда?

- Крещение - в три.

Билле уходит, но в дверях останавливается и еще раз спрашивает:

- Как ты думаешь, отрежут они нам волосы?

Руди качает головой.

- Я думаю, многое из того, что они нам нарассказывали, - вранье. Так, пугают. Я ведь читал про крещение на экваторе.

- А ты не знаешь разве, что иногда под килем протаскивают?

Вот уже не первый день на море виднеются треугольные плавники акул, и Руди, услышав такое предположение, на минуту бледнеет. Но потом говорит:

- Нет, этого они делать не будут!

Руди вчера еще расспрашивал, кому предстоит крещение. Оказывается, кроме него, еще пятерым: Георгу, Билле, двум механикам-практикантам - Куколке и Яйцу, да еще Деделю - кочегарскому юнге.

Последние дни команда только и говорит, что об экваторе. В кубрике рассказывают всякие страсти. Кок Атти говорит: "Это дело не простое, через него перескочить-то! Там, знаешь, какая толстая цепь протянута?" И Фите-великан подтверждает: "В прошлый рейс весь киль воском натирали, чтобы через нее проскочить". Второй механик, Мопель, с вечно небритым, круглым, как луна, лицом, совсем расхвастался: "Перед каждой топкой стоим по три человека. Стармех и тот торчит в машинном отделении. Капитану пришлось три раза командовать: "Полный вперед!" Видели бы, как наша посуди