/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary / Series: Голливудская трилогия

Торговцы грезами

Гарольд Роббинс

Всемирно известного американского писателя Гарольда Роббинса (1912–1997) называют «Мопассаном XX века». «Голливудская трилогия» объединяет три романа «Торговцы грезами», «Охотники за удачей» и «Наследники», в которых Роббинс в романной форме прослеживает всю историю Голливуда — от его зарождения до наших дней. Романы его похожи на голливудские блокбастеры — в них есть все, что интересно современному человеку: деньги, секс, страсть, карьера, предательства, мечты… И все то, на что способен человек, чтобы сделать мечту реальностью… Романы Роббинса переведены на 32 языка, в мире продано свыше 800 млн. его книг.

ИТОГИ 1938 ГОДА

ПОНЕДЕЛЬНИК

Я вышел из такси на Рокфеллер-Плаза. День для марта был довольно ветреный, и, пока я расплачивался с таксистом, полы пальто хлопали меня по ногам. Я дал шоферу доллар и сказал, что сдачу он может оставить себе.

Я ухмыльнулся, когда он принялся благодарить меня: на счетчике было всего тридцать центов. Машина, взревев, рванулась с места. Прежде чем войти в здание, я постоял, вдыхая чистый, свежий утренний воздух. Было еще рано, и ветер не разносил запах бензиновой гари с автобусной остановки на углу. Я чувствовал себя хорошо, давно у меня не было так легко на душе.

Войдя в здание, я купил «Таймс» в газетном киоске и спустился в парикмахерскую «Де Земмлерз» — это среди парикмахерских то же самое, что «Тиффани» у ювелиров. Как только я приблизился к дверям, они отворились, словно по мановению волшебной палочки. Заходя, я заметил высокого итальянца, который придерживал открытую дверь. На его смуглом лице сияла белозубая улыбка.

— Доброе утро, мистер Эйдж, — поприветствовал он меня. — Сегодня вы рано.

Прежде чем ответить, я бросил взгляд на часы. Только десять утра.

— Да, Джо, — согласился я, снимая пальто. — Рокко уже здесь?

— Да, мистер Эйдж, — улыбнулся он. — Переодевается. Сейчас будет.

Я положил газету на стойку, снял пиджак, галстук и передал их Джо. Из соседней комнаты вышел Рокко и направился к своему креслу. Похоже, Джо каким-то образом дал ему знать о моем приходе. Рокко взглянул на меня и улыбнулся.

— Ну вот Рокко и готов, мистер Эйдж, — сообщил мне Джо и, повернувшись к Рокко, сказал: — Номер семь.

Взяв газету, я направился к креслу. Рокко стоял рядом, широко улыбаясь. Когда я сел, он набросил на меня простыню, повязал шею салфеткой и сказал:

— Рановато ты сегодня, Джонни.

В его интонации прозвучала нотка, заставившая меня улыбнуться.

— Да, — откликнулся я.

— Сегодня твой день, Джонни, — улыбнулся он в ответ. — Ты, наверное, нынче на радостях и глаз не сомкнул?

— Точно, — подтвердил я, улыбаясь. — Никак не мог заснуть.

Рокко обошел кресло и начал мыть руки. Обернувшись, он произнес:

— Думаю, я тоже не смог бы уснуть, если бы получил работу, за которую платят тысячу в неделю.

Я расхохотался.

— Полторы тысячи, Рок. Во всем нужна точность.

— Ну что такое лишние пять сотен, когда получаешь такие деньги? — сказал он, вытирая руки о полотенце и подходя ко мне. — Так, на карманные расходы.

— Ты снова не прав, Рок, — возразил я. — Когда поднимаешься так высоко, дело уже не в деньгах, дело в престиже.

Рокко взял ножницы и принялся меня стричь.

— Престиж? Это как животик, он придает солидный вид. Сразу видно, что дела у тебя идут будь здоров! Но про себя ты стыдишься его, тебе хочется, чтобы он исчез и ты снова стал стройным и подтянутым.

— Чепуха, Рок! Мне все идет!

Ничего не ответив, Рокко защелкал ножницами, а я развернул газету. На первой странице было мало интересного, и я продолжал листать газету, пока не наткнулся на то, что привлекло мое внимание.

Заметка была на странице, посвященной искусству, и ее заголовок гласил: «Джон Эйдж избран президентом компании „Магнум Пикчерс“». Дальше шла обычная ерунда — история компании, моя биография. Тут мне в глаза бросилась фраза, от которой я нахмурился. Они, конечно же, не преминули упомянуть такую деталь, как мой развод с известной актрисой Далси Уоррен.

Рокко заглянул через мое плечо в газету.

— Будешь теперь собирать о себе вырезки? Ты же теперь мистер «Биг Джонни»!

Его слова слегка покоробили меня. Он словно прочитал мои мысли. Стараясь не показать этого, я изобразил на лице вялую улыбку.

— Прекрати, Рок! Я тот же самый парень, только у меня теперь другая работа. А так я совсем не изменился.

— Не изменился? — хмыкнул Рокко. — Да ты бы видел, как ты вошел в парикмахерскую! Вылитый Рокфеллер!

Настроение у меня стало портиться. Я посмотрел на свои ногти.

— Позови кого-нибудь сделать маникюр, — сказал я ему.

Услышав меня, маникюрша подошла к креслу и занялась моими ногтями. Рокко, откинув назад спинку кресла, намыливал мое лицо пеной. Читать газету в таком положении было неудобно, и я бросил ее на пол.

Меня побрили, помыли голову, подержали под ультрафиолетовыми лучами искусственного солнца, одним словом, обработали по полной программе. Когда я поднялся с кресла, ко мне поспешил Джо, протягивая галстук. Я завязал его с первого раза — такое не часто случается. Повернувшись к Рокко, я вытащил из кармана пятидолларовую бумажку и протянул ему. Он небрежно сунул ее в нагрудный карман с таким видом, будто делал мне одолжение. Некоторое время мы смотрели друг на друга, затем он спросил:

— Есть какие-нибудь новости от старика? Что он сказал?

— Никаких новостей, — ответил я. — К тому же, мне все равно. Плевать я хотел на него и на то, что он сказал!

— Нельзя так говорить, Джонни. — Рокко медленно покачал головой. — Он хороший парень, несмотря на то, что слегка прищемил тебе хвост. Он всегда любил тебя. Ты ведь ему как сын.

— Но все же он прищемил мне хвост, не так ли? — спросил я, повышая голос.

— Да. Ну и что из этого? Он уже старый человек. Старый, больной, отчаявшийся, и ему надо было сорвать на ком-то зло. — На секунду он замолчал, давая мне прикурить, а потом продолжил, глядя мне в глаза: — Он взбесился и сорвал злобу на тебе. Ну и что, Джонни? Ты ведь не можешь так просто одним махом перечеркнуть предыдущие тридцать лет? Ты ведь не можешь сказать, что этих тридцати лет не было? Они же были!

Я заглянул ему в глаза. В его карих добрых глазах светилось сострадание, ему, казалось, было стыдно за меня. Я хотел ответить, но передумал. Вместо этого пошел к двери, надел пиджак и, перебросив пальто через руку, вышел из парикмахерской.

В здании уже было полно туристов. Целая группа каких-то деревенщин стояла в ожидании гида. Эти простофили совершенно не менялись с ходом времени: у нынешних зевак были точь-в-точь такие же физиономии, как и у тех, что приходили в балаган тридцать лет назад — возбужденные, вечно чего-то ждущие, со слегка открытыми ртами, словно так они могли больше увидеть.

Я прошел мимо них к лифтам, которые шли без остановки до тридцатого этажа. Я вошел в кабину. Лифтер посмотрел на меня и, не говоря ни слова, нажал на кнопку с цифрой тридцать два.

— Доброе утро, мистер Эйдж, — произнес он.

— Доброе утро, — ответил я.

Двери закрылись, и, когда лифт взмыл вверх, меня, по обыкновению, слегка замутило. Наконец двери отворились, и я вышел.

Девушка, сидящая за столом в холле, улыбнулась.

— Доброе утро, мистер Эйдж.

— Доброе утро, Мона, — отозвался я, поворачивая в коридор и направляясь по ковровой дорожке к своему новому кабинету. Раньше это был его кабинет, но сейчас на двери светились золотые буквы «Мистер Эйдж». Забавно видеть свое имя там, где раньше его не было. Я присмотрелся к табличке, стараясь разглядеть, остались ли следы от прежней фамилии. Не осталось ничего. Чувствовалось, что постарались на славу, хотя времени на замену таблички ушло немного. Даже если твое имя будет на этой двери хоть тысячу лет, понадобится всего несколько минут, чтобы оно исчезло оттуда без следа.

Я взялся за ручку и начал открывать дверь, но внезапно замер. Не снится ли мне все это? Может быть, на двери его, а не мое имя? Я снова внимательно посмотрел на табличку. «Мистер Эйдж» — гласили золотые буквы.

Я помотал головой. Рокко прав: нельзя так просто вычеркнуть из жизни тридцать лет.

Наконец я вошел. В приемной работала секретарша, а в мой кабинет вела следующая дверь. Когда я вошел, Джейн как раз вешала трубку. Она вскочила, взяла мое пальто, повесила его в шкафчик и сказала: «Доброе утро, мистер Эйдж». Причем все это она проделала одновременно.

— Доброе утро, мисс Андерсон, — улыбаясь, ответил я. — Не слишком ли много почтения с утра?

Джейн рассмеялась.

— Но, Джонни, ты ведь теперь большая шишка! Кто-то же должен придерживаться этикета?

— Пусть придерживается кто-нибудь другой, но не ты, Дженни, — проговорил я, заходя в свой кабинет.

На несколько минут я замер, привыкая. Я первый раз оказался здесь после того, как все переоборудовали. В пятницу до самого вечера я был на студии, в воскресенье вылетел в Нью-Йорк, а сегодня — понедельник.

Джейн вошла в кабинет.

— Ну как, нравится? — поинтересовалась она.

Я огляделся. Конечно, мне нравилось. Да и кому бы не понравился кабинет, похожий на сказочные хоромы? В нем было десять окон — по пять с каждой стороны; стены отделаны деревянными панелями, на одной из них — огромная фотография нашей студии, снимок сделан с высоты птичьего полета; у противоположной стены — большой декоративный камин с решеткой, возле него — кресла, обитые темно-красной дорогой кожей. За моим столом тоже стояло высокое кресло из полированного черного дерева, тоже обитое кожей, на спинке были вытиснены мои инициалы. Весь кабинет был так велик, что в нем можно было бы проводить бал или прием и еще осталось бы место.

— Ну как, тебе нравится, Джонни? — снова спросила Джейн.

Я кивнул.

— Конечно, нравится.

Я обошел свой стол и уселся в кресло.

— Ты еще не все видел, — сказала она и, подойдя к камину, нажала кнопку в стене. Стена повернулась, камин исчез, и вместо него появился бар.

Я присвистнул.

— Красота, правда? — с гордостью спросила она.

— Нет слов, — подтвердил я.

— Это еще не все, — сказала она, нажала кнопку, и камин снова занял свое место, затем нажала другую, и в проеме появилась сияющая кафелем ванная комната. — А как тебе нравится это? — спросила она.

Я подошел к Джейн и сжал ее в объятиях.

— Дженни, я чувствую себя самым счастливым парнем в мире! И как это ты догадалась, что я всю жизнь мечтал иметь личный туалет?!

Слегка смутившись, она засмеялась.

— Я так рада, что тебе здесь нравится, Джонни! А то я беспокоилась. — Я отпустил ее и заглянул в ванную комнату: там было все, что только пожелаешь, включая душ. Я снова повернулся к ней.

— Можешь не беспокоиться — папочке нравится!

Я подошел к столу и снова уселся в кресло. Мне еще надо к нему привыкнуть, — когда в этом кабинете сидел Питер, стол был простым, старомодным, как и он сам.

На столе Джейн зазвонил телефон, и она бросилась к нему, закрыв за собой дверь. И я сразу почувствовал себя одиноким. Таким одиноким, что мне стало не по себе.

Раньше, когда я был помощником Питера, мой кабинет всегда был полон. Мы разговаривали без умолку, и воздух был сизым от дыма. И все это было хорошо. Мне рассказывали о новых идеях, о картинах, о продаже, о рекламе; мы поддевали друг друга, критиковали, спорили, во всем ощущался дух товарищества, который, как я понимал, в этом кабинете не заведется.

Как это там говаривал Питер: «Когда ты — босс, Джонни, ты — сам по себе, у тебя нет друзей, только враги. Если люди к тебе относятся хорошо, поинтересуйся — почему, подумай, что им надо от тебя. Если ты хочешь, чтобы они вели себя непринужденно, то у тебя ничего не получится. Они постоянно помнят, что ты — босс, и одно твое слово может перевернуть их жизнь. Быть боссом — это значит быть одиноким. Да, Джонни, одиноким».

Тогда я лишь расхохотался ему в ответ, но теперь начал понимать, что он имел в виду. Пытаясь избавиться от этих мыслей, я принялся разбирать почту, горой возвышавшуюся на моем столе. В конце концов, я и не стремился занять этот пост. Я взял первое письмо, и моя рука замерла. А может, стремился? Мысль промелькнула и исчезла, как только я начал читать.

Это было поздравление. Все остальные письма, открытки и телеграммы тоже были с поздравлениями. Все воротилы кинобизнеса — и большие, и маленькие — прислали мне свои поздравления и пожелания удачи. Интересная штука! Не имеет значения, любят тебя или не любят, но, если что-нибудь происходит, все присылают тебе письма. Как будто это одна семья, где пристально следят за успехами и неудачами каждого. Всегда можно узнать, что думают о тебе люди, получая или не получая их письма.

Я уже почти разобрал всю почту, когда Джейн снова вошла ко мне в кабинет с огромным букетом цветов.

Я посмотрел на нее.

— Кто прислал?

Она поставила цветы в вазу на кофейном столике и, ничего не говоря, бросила мне на стол маленький белый конверт.

Даже еще не увидев инициалы «Д. У.» на уголке конверта, я по реакции Джейн догадался, от кого поздравление. Я вскрыл конверт и вытащил из него небольшую карточку. Знакомым почерком на ней было написано: «Нет ничего лучше успеха, Джонни! Похоже, я когда-то просчиталась», и подпись: «Далси».

Я бросил письмо в корзину для бумаг и закурил. Далси. Далси была стервой. Но я женился на ней, думая, что она ангел, потому что она была прекрасна и умела глядеть на тебя так, что ты считал себя самым лучшим мужчиной в мире. Да, мужчину легко одурачить. Когда я понял, как меня одурачили, мы развелись.

— Кто-нибудь звонил, Джейн?

Она стояла нахмурившись, пока я читал записку, но теперь ее лицо просветлело.

— Да, — ответила она. — Был один звонок, звонил Джордж Паппас. Он просил тебя перезвонить, когда будет время.

— Ладно, — сказал я, — соедини меня с ним.

Она вышла из кабинета. С Джорджем Паппасом все было в порядке: он был президентом «Борден Пикчерс», и мы давно знали друг друга. Именно он купил маленький кинотеатрик Питера, когда тот решил заняться производством фильмов.

Телефон на столе зазвонил, и я поднял трубку. Голос Джейн сообщил:

— Мистер Паппас на проводе.

— Соединяй, — бросил я.

Раздался щелчок, и послышался голос Джорджа:

— Привет, Джонни! — «Джонни» он произносил с мягким акцентом.

— Джордж! — сказал я. — Как у тебя дела?

— Хорошо, Джонни. А у тебя?

— Не жалуюсь.

— Может, поланчуем? — спросил он.

— Слава Богу, хоть ты вспомнил об этом! — сказал я. — А то уж я боялся, что придется есть в одиночестве!

— Где встретимся?

У меня блеснула мысль.

— Джордж, — сказал я, — заходи сначала сюда. Хочу показать тебе свой кабинет.

— Красота, наверное? — спросил он с легким смешком.

— Красота — не то слово, — сказал я. — Выглядит, как гостиная в первоклассном французском борделе! Приходи, посмотришь! Скажешь, как тебе нравится.

— Приду в час, Джонни, — сказал он.

Мы попрощались.

Я вызвал Джейн и попросил собрать всех начальников отделов ко мне в кабинет. Пора поговорить с ними; к тому же, что за удовольствие быть боссом, если перед тобой никто не виляет хвостом?

Собрание длилось почти до часа дня. Обычное дело. Сплошь поздравления и пожелания успехов. Я сообщил им, что дела компании идут не лучшим образом, что пора кончать заниматься чепухой и приниматься за дело, в противном случае мы все останемся без работы. При этом мне было как-то не по себе. В этом кабинете, одна отделка которого обошлась тысяч в пятнадцать, я явно чувствовал себя не в своей тарелке. Но, похоже, никто из моих подчиненных этого не заметил. Прежде чем закрыть совещание, я предупредил, что к концу недели на моем столе должны лежать расчеты из каждого отдела, где было бы указано, без кого и без чего мы можем обойтись. Пора кончать с расточительностью и неэффективностью, если мы хотим пережить этот экономический кризис. Затем я отпустил всех обедать, но увидев, с какими лицами они по одному выскальзывают из кабинета, понял, что ни одному из них кусок в горло не полезет.

Когда все вышли, я подошел к стене, где находился бар, и стал искать кнопку, но никак не мог ее найти. Пришлось просить помощи у Джейн.

— Никак не могу найти эту проклятую кнопку, — сказал я.

Она не сразу сообразила, в чем дело, потом встала.

— Сейчас покажу, — сказала она.

Я подошел вместе с ней к стене, Джейн нажала кнопку бара, и, когда он открылся, я попросил Джейн приготовить мне что-нибудь выпить, пока я схожу в туалет. И направился к выходу, но Джейн остановила меня.

— У тебя теперь свой туалет. Ты что, забыл? — Она нажала другую кнопку, и часть стены отошла в сторону.

Ничего не ответив, я вошел внутрь.

Выйдя, я застал в кабинете Джорджа, который с бокалом в руках расхаживал по кабинету и глазел по сторонам. Мы пожали друг другу руки.

— Ну как, Джордж? Что ты об этом думаешь?

Он улыбнулся, допил виски, поставил пустой стакан на стойку бара и сказал:

— Да, еще парочку фотографий голых дамочек на стену — и будет точь-в-точь то заведение, о котором ты упомянул.

Я допил виски, и мы отправились обедать в «Английский Гриль». Мне не хотелось идти к Шору, потому что там полно народа, а он не хотел идти в «Радугу», потому что это слишком высоко, так что мы сошлись на «Английском Гриле». Ресторан находился в здании радиокорпорации «Эр Си Эй», и из его окон открывался чудесный вид на фонтан. На улице было морозно, и площадку вокруг фонтана залили под каток. Сидя у окна, мы с Джорджем несколько минут наблюдали за катающимися.

Подошел официант. Я заказал отбивную, а Джордж — только салат.

— Надо следить за фигурой, — пояснил он. Мы снова посмотрели в окно и еще некоторое время наблюдали за катающимися.

Наконец он вздохнул.

— Глядя на них, снова хочется стать молодым.

— Да, — отозвался я.

Он внимательно посмотрел на меня.

— О, извини, Джонни, я забыл.

Я улыбнулся.

— Все в порядке, Джордж, я давно уже не думаю об этом, да если и думаю, меня это не беспокоит.

Он промолчал, но я знал, о чем он думал — о моей правой ноге. Я потерял ее на войне. Вместо нее у меня протез, сделанный лучшими специалистами, и люди, которые ничего не знали об этом, никогда бы не догадались, что у меня искусственная нога.

Я вспомнил, как чувствовал себя в тот день, когда Питер пришел навестить меня в больницу на Стэйтен Айленд. Мне тогда было ужасно плохо, и я ненавидел весь мир. Когда я потерял ногу, мне не было и тридцати, и я уже был готов к тому, что всю жизнь проваляюсь по больницам, а Питер тогда сказал:

— Ну и что с того, что ты потерял ногу, Джонни? Котелок-то у тебя варит будь здоров. Человек зарабатывает на жизнь не ногами, а головой. Не будь дураком, Джонни, возвращайся к работе! И вскоре ты забудешь о своей беде.

Так я вернулся к прежней работе и понял, что Питер был прав. Я не вспоминал о своем увечье до тех пор, пока Далси не назвала меня калекой. Но Далси была стервой, и я переживал недолго.

Официант принес заказ, и мы принялись за еду. Только потом я завел деловой разговор.

— Джордж, я рад, что ты позвонил и пожелал со мной встретиться. Если бы ты не сделал этого, я бы сам о себе напомнил.

— К чему это ты клонишь? — спросил он.

— Я насчет бизнеса. Ты сам знаешь, в чем дело и почему меня выбрали президентом. Ронсон думает, что я ему помогу.

— Ты этого хочешь? — спросил Джордж.

— Не совсем, — честно признался я. — Но ты ведь все понимаешь. Когда занимаешься чем-то тридцать лет, то не хочешь, чтобы все пошло коту под хвост! К тому же, это моя работа.

— А то можно подумать, что ты без работы ноги протянешь, — улыбнулся он.

Я хмыкнул. В работе я как раз не нуждался. Я сейчас стою четверть миллиона долларов.

— Не в этом смысле. Просто я еще слишком молод, чтобы бездельничать.

Джордж промолчал. Спустя некоторое время, набив рот салатом, он буркнул:

— И что же ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтоб на твоих экранах появилась «дохлая десятка».

На его лице ничего не отразилось. Странное дело, ведь он отлично знал, о чем речь. Так остряки называли худшие десять фильмов.

— Ты что, хочешь, чтоб накрылись мои кинотеатры, Джонни? — спросил он мягко.

— Не так уж они и плохи, Джордж, — возразил я. — Я делаю тебе хорошее предложение. Крути их, где и сколько хочешь. Пятьдесят долларов в день, причем платишь только за первые десять дней и только с пятисот экранов, остальное все даром.

Джордж задумался.

Я наконец расправился с отбивной, откинулся на спинку кресла и закурил. Это было хорошее предложение. У Джорджа около девятисот кинотеатров, а это значит, что в четырехстах из них он сможет показывать фильмы бесплатно.

— Не так уж они плохи, как пишут в газетах, — снова начал я. — Я их видел и могу сказать — бывают и хуже.

— Ладно, не старайся, Джонни, — отозвался он. — Я согласен.

— И еще одно, Джордж, — сказал я. — Деньги мне нужны прямо сейчас.

Поколебавшись секунду, он ответил:

— Ладно, Джонни. Только ради тебя.

— Спасибо, Джордж. Ты меня здорово выручишь.

Официант убрал со стола. Я заказал кофе и яблочный пирог, а Джордж — черный кофе.

За десертом Джордж поинтересовался, не разговаривал ли я с Питером.

Я покачал головой и, прожевав, ответил:

— Последние шесть месяцев я его вообще не видел.

— Мне кажется, ему было бы приятно услышать твой голос.

— В таком случае он сам может позвонить, — отрезал я.

— Ты все еще злишься, Джонни?

— Да нет, — сказал я. — Просто противно. Он думает, что я из тех, кто замышляет подорвать его кинобизнес. Он их называет антисемитами.

— Но ты ведь знаешь, что он больше так не считает.

— Черт возьми! Откуда мне знать, что он считает? — спросил я. — В тот вечер, когда я ему сказал, что ему придется либо продать все, либо все потерять, он вышвырнул меня из дома. Он обвинил меня, что я шпионю на Ронсона и строю козни, чтобы разорить его. Он обвинил меня во всех своих неудачах. Его нападкам не было конца! Нет-нет, Джордж, я слишком долго все это терпел. Всему должен быть предел.

Он вытащил длинную сигару, сунул ее в рот, не сводя с меня взгляда, неспешно раскурил и затем, с удовольствием затянувшись, спросил:

— А что насчет Дорис?

— Она решила остаться со стариком, и с тех пор я о ней ничего не слышал.

Мне было больно говорить об этом. Я наделал немало глупостей, и, когда уже был уверен, что все изменится к лучшему, все изменилось к худшему.

— А что ты ждешь? — спросил Джордж. — Я ведь знаю ее. Или ты думаешь, она сбежит от старика, когда все пойдет прахом? Она слишком хорошо воспитана для этого.

По крайней мере, он ничего не сказал о моем поведении за все эти годы, и я был благодарен ему за это.

— Я не хотел, чтоб она была у него на содержании. Единственное, чего я желал — жениться на ней.

— А как бы посмотрел на это Питер?

Я ничего не ответил. Что уж тут говорить. Мы оба знали, как бы посмотрел на это Питер, но все равно мне стало грустно. Люди должны жить своей жизнью, а мы отдали большую ее часть Питеру.

Джордж махнул рукой, чтобы принесли счет, и расплатился.

На улице он повернулся ко мне и протянул руку. Ответное рукопожатие было горячим и крепким.

— Позвони ему, и вам обоим станет легче.

Я промолчал.

— И — желаю удачи! — продолжал он. — У тебя все будет хорошо. Я рад, что избрали тебя, а не Фарбера. Да и Питер, думаю, рад тоже.

Я поблагодарил его и направился к лифтам. Поднимаясь, я размышлял, позвонить Питеру или нет? Когда я достиг своего этажа, то окончательно решил послать его к черту. Если ему действительно надо поговорить со мной, пусть звонит сам.

Приемная Джейн была пуста. «Наверное, еще на обеде», — подумал я. На столе лежала новая стопка писем, которую принесли в мое отсутствие. Сверху ее прижимало пресс-папье, оно показалось мне знакомым, и я взял его в руку. Это был миниатюрный бюст Питера. Я взвесил его на ладони и уселся в кресло, не сводя с него взгляда.

Несколько лет назад Питеру пришло в голову, что его бюст станет источником вдохновения для каждого служащего, и нанял скульптора, запросившего тысячу долларов за маленькую статуэтку. Потом на каком-то заводе отлили форму, и вскоре его бюст уже красовался на каждом столе.

Скульптура подавала Питера в самом выгодном свете: волос было больше, подбородок более волевым, а нос более прямым, чем тот, которым наградила его природа. Волевой взгляд мог принадлежать кому угодно, только не ему. На основании бюста были выбиты слова: «Нет ничего невозможного для того, кто желает работать. Питер Кесслер».

Я поднялся, держа бюст в руке, подошел к стене и нажал кнопку. Дверь ванной раскрылась. Справа на стене было много маленьких полочек, и я осторожно водрузил бюст Питера на середину самой верхней, затем сделал шаг назад, чтобы полюбоваться на него.

Лицо, столь непохожее на лицо Питера, было обращено ко мне. Повернувшись, я вышел в кабинет и закрыл за собой дверь. Взяв со стола пару писем, я принялся просматривать их, но без всякого толка. Продолжая думать о Питере, о том, как он посмотрел на меня, когда я вознес его на полку в ванной, я никак не мог сосредоточиться.

Разозлившись, я встал, вновь направился в ванную и извлек оттуда бюст. Затем оглядел кабинет в поисках места, куда бы приспособить его так, чтобы он не мешал мне. Мне приглянулся камин. Там он смотрелся значительно лучше. Настолько лучше, что, кажется, готов был улыбнуться. Мне даже показалось, что я слышу его голос: «Вот так-то лучше, мой мальчик. Вот так-то лучше».

— Так ли это, старый дурак? — сказал я громко, затем улыбнулся и вернулся к столу. Теперь уже мне ничто не мешало заниматься почтой.

В три часа в мой кабинет вошел Ронсон. На его круглом упитанном лице сияла улыбка, а глаза самодовольно блестели за прямоугольными линзами очков без оправы.

— Все готово, Джонни, — произнес он своим удивительно мощным голосом.

Когда кто-либо впервые слышал его голос, то невольно поражался, как такой пухлый, упитанный человечек может обладать столь зычным командным голосом. Затем все тут же вспоминали, что это же Лоренс Г. Ронсон, а он принадлежал к тем слоям общества, где люди от рождения наделены командным голосом. Могу побиться об заклад, что когда он был младенцем, то не плакал, прося грудь у матери, а приказывал ей накормить его. А может, я ошибаюсь, и в тех самых слоях матери вообще не кормят детей грудью?

— Да, Ларри, — ответил я. Кроме голоса, мне еще кое-что в нем не нравилось: рядом с ним подсознательно хотелось говорить на правильном английском языке, что мне не всегда удавалось.

— Ну, что у тебя вышло с Паппасом? — спросил он.

«Его шпионы хорошо работают», — подумал я.

А вслух ответил:

— Все нормально. Я продал ему «дохлую десятку» за четверть миллиона долларов.

Лоренс прямо-таки засиял, услышав это. Чтобы закрепить мою маленькую победу, я добавил:

— Деньги он заплатит вперед. Завтра.

Потирая ладони, он подошел к столу и хлопнул меня по плечу. Хлопок был довольно ощутимым, и я вспомнил, что когда-то он играл в сборной по футболу.

— Я знал, что только у такого парня, как ты, может все выгореть, Джонни! Я знал это!

Затем, когда, вероятно, весь запас его добродушия иссяк, Ларри снова замкнулся в себе.

— Мы на правильном пути, — сказал он. — Тут все ясно. Надо сбыть все это старье, укрепить нашу организацию, и скоро мы снова окажемся на коне.

Я рассказал ему об утреннем собрании и о головомойке, которую устроил начальникам отделов. Он внимательно слушал, изредка кивая головой, когда я заострял на том или ином его внимание.

Выслушав все, он сказал:

— Я вижу, что работы у тебя здесь будет хоть отбавляй.

— Боже мой, да конечно! — ответил я. — Мне, наверное, придется пробыть в Нью-Йорке месяца три, чтобы управиться со всеми делами.

— Ну что ж, это довольно важно, — согласился он. — Если ты не наведешь порядок здесь, мы можем закрывать свою лавочку хоть сейчас.

Тут зазвонил телефон. Я услышал голос Джейн:

— Дорис Кесслер звонит из Калифорнии.

Какое-то мгновение я колебался.

— Соедини меня с ней.

Послышался щелчок, и прорвался голос Дорис:

— Привет, Джонни!

— Привет, Дорис! — сказал я. Интересно, с чего это вдруг она позвонила? В ее голосе слышалась тревога.

— У папы удар, Джонни! Он хочет тебя видеть.

Я машинально посмотрел на бюст, стоящий на камине. Ронсон тоже повернул голову в ту сторону и заметил его.

— Когда это случилось, Дорис?

— Примерно два часа назад. Это ужасно! Сначала мы получили телеграмму, что Марк убит в бою в Испании. Папа не смог этого перенести и потерял сознание. Мы уложили его в постель и вызвали доктора. Врач сказал, что это удар, и он не знает, как долго папа протянет. От силы день-другой. Потом папа очнулся и сказал: «Я хочу видеть Джонни. Мне надо поговорить с ним. Пусть приедет Джонни». — Дорис разрыдалась.

Через секунду я услышал свой голос:

— Не плачь, Дорис. Я буду сегодня вечером. Жди меня.

— Я буду ждать тебя, Джонни, — сказала она, и я повесил телефонную трубку. Затем снова поднял ее и несколько раз постучал по рычагу, пока не отозвалась Джейн.

— Мне нужен билет до Калифорнии на ближайший рейс. Сообщи мне сразу, как только место будет заказано. Домой я заезжать не буду, поеду в аэропорт прямо отсюда. — Я повесил трубку, не дожидаясь ее ответа.

Ронсон встал.

— Что случилось, Джонни?

Я закурил, руки слегка дрожали.

— У Питера удар, — сказал я. — Лечу к нему.

— А как же твои дела здесь? — спросил он.

— Подождут несколько дней, — ответил я.

— Ну, Джонни, — начал он, разводя руками. — Я понимаю твои чувства, но совету директоров это не понравится, и к тому же, чем ты там сможешь помочь?

Я посмотрел на него и встал, пропустив вопрос мимо ушей.

— Плевать я хотел на совет! — все же бросил я. Именно Ронсон возглавлял совет и знал, что мне это известно.

Поджав губы, он резко повернулся и вышел.

Я посмотрел ему вслед. Впервые со вчерашнего вечера, когда я согласился на предложение Ронсона занять президентский пост, душа моя была спокойна.

— На тебя я тоже плевать хотел, — сказал я в закрытую дверь. Что этот сукин сын мог знать о прошедших тридцати годах?

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

1908

1

Держа в руках рубашку, Джонни Эйдж услышал, как в церкви зазвонил колокол. Одиннадцать часов. «До поезда осталось только сорок минут», — подумал он, лихорадочно продолжая упаковывать вещи. Затем быстро побросал оставшуюся одежду в чемодан и закрыл крышку. Прижав ее коленом, навалился как следует и защелкнул замки. Поднял чемодан с кровати, вынес его из комнаты в лавку и поставил у входной двери.

Несколько секунд Джонни стоял, оглядываясь по сторонам. В темноте казалось, что машины насмехаются над ним, смеются над его крахом. Он сжал губы и прошел мимо них в свою маленькую комнатку. Ему оставалось сделать лишь одно, самое неприятное — оставить Питеру записку с объяснением, почему он уезжает ночью, не простившись.

Все было бы гораздо проще, если бы Питер не был так добр к нему, да и вся семья тоже. Эстер почти каждый вечер приглашала его ужинать. Дети звали его «дядя Джонни». Ком подкатил к горлу, когда он сел за стол. Ведь именно о такой семье он мечтал те долгие годы, которые ему пришлось работать в балагане.

Достав лист бумаги и карандаш, он написал: «Дорогой Питер», — и остановился. Как попрощаться и поблагодарить людей, которые так хорошо относились к тебе? Может просто небрежно черкнуть: «Ну что ж, пока, было приятно с вами познакомиться. Спасибо за все», — и выбросить это из головы?

Джонни нервно принялся грызть карандаш, потом отложил его и достал сигарету. Через несколько минут снова взял карандаш и стал писать: «С самого начала вы были правы — мне не следовало открывать это проклятое заведение».

Он вспомнил, как впервые появился здесь. В кармане у него было пять сотен, ему было девятнадцать лет, и он был уверен, что умнее всех. До этого он работал только в балагане и вот теперь наконец сможет прилично устроиться и неплохо заработать. Один дружок шепнул ему, что в Рочестере есть полностью оборудованный зал автоматов — бери не хочу. В тот день он и встретил Питера Кесслера. Питер был владельцем здания, в котором находился зал автоматов. Сам он по соседству держал скобяную лавку. Джонни сразу же приглянулся Питеру. Впрочем, он всем нравился. Джонни был высокий, метр восемьдесят, черные густые волосы, голубые глаза. На его лице почти всегда сияла белозубая улыбка. Питер посочувствовал ему еще до того, как он завел разговор об аренде зала.

Кесслер наблюдал, как Джонни ходит по залу, трогает автоматы, пробуя их. Наконец он сказал:

— Мистер Эйдж…

Джонни повернулся к нему.

— Да?

— Мистер Эйдж, возможно, это не мое дело, но не кажется ли вам, что для игорного зала это место не слишком подходит? — Он замолчал. Ему показалось, что он ведет себя глуповато. Ведь он был хозяин, и ему не стоило совать в это нос, лишь бы мальчишка платил аренду, но…

Улыбка сползла с лица Джонни. В девятнадцать лет трудно признавать, что ты не прав.

— Почему вы спрашиваете об этом, мистер Кесслер? — спросил он холодно.

Питер слегка запнулся.

— Ну… Двое ребят, которые здесь работали в последнее время… у них дело так и не пошло.

— Возможно, они ничего не соображали в этом, — ответил Джонни. — К тому же, вы правы, это совсем не ваше дело.

Питер замер. Он был очень чувствительным человеком, хотя и старался не показывать этого. Его голос стал резким и деловым, именно таким, как когда Джонни переступил порог его лавки и представился.

— Извините, мистер Эйдж, я не хотел вас обидеть.

Джонни кивнул головой.

Питер продолжал в том же тоне:

— Тем не менее, основываясь на опыте работы бывших владельцев зала, я буду вынужден взять арендную плату за три месяца вперед.

«Это, наверно, остановит его», — подумал он про себя.

Джонни быстро прикинул. Пятьсот долларов минус сто двадцать, остается триста восемьдесят. Более чем достаточно для него. Вынув деньги из кармана, он отсчитал нужную сумму и сунул их в руку Питера.

Прислонившись к одному из автоматов, Питер написал расписку, отдал Джонни и протянул ему руку.

— Извиняюсь за бесцеремонность, — сказал он, — но я хотел как лучше. — Он нерешительно улыбнулся.

Джонни внимательно посмотрел на него. Не заметив на лице Питера насмешки, он пожал его руку. Питер направился к выходу. У порога он обернулся.

— Если я вам понадоблюсь, мистер Эйдж, заходите в любое время. Двери рядом.

— Хорошо, мистер Кесслер. Спасибо.

— Счастливо, — бросил Питер и вышел.

Джонни помахал ему рукой. Нахмурившись, что было ему не свойственно, Питер зашагал к своей лавке.

Его жена Эстер стояла за прилавком, пока Питер показывал Джонни его новые владения.

— Он таки решился? — спросила она.

Питер медленно кивнул головой.

— Да, — ответил он. — Решился. Бедный парень! Надеюсь, у него все будет хорошо.

Джонни зажег новую сигарету и снова принялся писать: «Поверьте, мне не жалко тех денег, что я потерял, мне жалко лишь убытков, которые вы понесли из-за меня. Мой бывший хозяин — Эл Сантос — предложил мне снова работать у него на ярмарке. И как только он мне заплатит, я начну высылать вам деньги, которые должен».

Ему не хотелось опять возвращаться в балаган. Не то чтобы ему не нравилась прежняя работа, просто он чувствовал, что будет скучать по семье Кесслеров.

Своих родителей он почти не помнил. Лет десять назад они погибли в балагане в результате несчастного случая. Тогда Эл Сантос и взял его под свое крылышко. Но Эл был слишком занятой человек, и Джонни приходилось крутиться самому.

Он чувствовал себя очень одиноко, ведь в балагане не было детей его возраста, и семья Кесслеров заняла как раз то место в его душе, что пустовало до сих пор.

Он вспоминал поздние обеды по пятницам с Питером и всей его семьей. Джонни едва не ощутил запах вареного цыпленка и вкус мягких сдобных булочек, которые готовила Эстер. Он вспомнил последнее воскресенье, прогулку с детьми в парке, их смех, и то, каким гордым он чувствовал себя, когда они его звали «дядя Джонни». Они были такие чудные ребята. Дорис было почти девять, а Марку три года.

Возвращаться в балаган ему не хотелось, но не сидеть же вечно на шее у Питера. Он задолжал ему аренду за три месяца, и если бы Эстер не подкармливала его, пришлось бы положить зубы на полку.

Он снова взял в руки карандаш.

«Извините, что я вынужден покинуть вас таким образом, но завтра сюда должны явиться кредиторы с постановлением суда. Так что другого выхода у меня нет».

Поставив внизу свое имя, он пробежал записку глазами. Чего-то не хватало. Нельзя было так прощаться с друзьями.

«P. S. Скажите Дорис и Марку, что, если наш балаган когда-нибудь будет в вашем городе, они смогут кататься на каруселях сколько захотят. Спасибо за все. Дядя Джонни».

Теперь он почувствовал облегчение. Он встал, оставив записку на столе, и внимательно осмотрел комнату. Ему бы не хотелось что-либо забыть, Джонни не мог себе этого позволить: у него просто не было денег, чтобы купить необходимую вещь взамен забытой. Нет, все было в порядке. Он не забыл ничего.

Джонни взглянул на записку, лежащую на столе, выключил свет и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. И не заметил, как сквозняк смахнул записку на пол.

Он медленно прошел через зал, глядя по сторонам. Справа стояли «однорукие бандиты» — игральные автоматы, рядом с ними — волшебный фонарь, чуть дальше — автоматический бейсбол с десятью игроками. Слева он расставил скамейки перед кинопроектором, который он заказал, но не успел получить, а возле двери расположилась «гадалка» — машина, предсказывающая судьбу.

Он остановился и посмотрел на куклу через стекло. Ее голову покрывала белая шаль, украшенная различными магическими символами. В темноте гадалка казалась совсем живой, ее глаза смотрели на него.

Он выудил из кармана монету, сунул ее в щель и дернул за рычаг.

— Ну-ка! Что ты мне предскажешь, старушка?

Машина загудела, рука механической гадалки поднялась, железные пальцы стали скользить вдоль стопок аккуратно нарезанного картона. Машина загудела еще сильнее, когда гадалка, выбрав карточку, тяжело повернулась и бросила ее Джонни. Он поднял ее и тут же услышал, как где-то далеко раздался паровозный свисток.

— Вот черт! — сказал он про себя. — Пора бежать.

Сунув карточку в карман пиджака, Джонни подхватил чемодан и выскочил на улицу.

Он бегло взглянул на окна Питера. Они были темными. Вся семья уже спала. На улице, ощутив прохладу, он надел пальто, поднял воротник и быстро зашагал по направлению к станции.

Дорис, спавшая наверху, внезапно проснулась и открыла глаза. В комнате было темно. Она повернулась на бок и поглядела в окно. В свете уличного фонаря девочка увидела идущего человека. В руке он нес чемодан. «Дядя Джонни», — прошептала она и снова погрузилась в сон. К утру она уже позабыла об этом, но ее подушка почему-то оказалась влажной от слез.

Джонни стоял на платформе, глядя на приближающийся поезд. Он сунул руку в карман за сигаретой и нащупал карточку. Вытащив ее, прочитал:

«Вы отправляетесь в путешествие и не собираетесь возвращаться, но вы вернетесь, и скорее, чем думаете.

Цыганка, которая знает все».

Джонни громко рассмеялся, поднимаясь в вагон. «На этот раз ты почти угадала, старушка, но ты не права, что я вернусь». И он выбросил карточку в ночь.

Но ошибся-то как раз Джонни. Цыганка была права.

2

Питер открыл глаза. Он неподвижно лежал на огромной двуспальной кровати, медленно отходя от сна. Потянувшись, коснулся правой рукой подушки Эстер. Та еще хранила ее тепло. Он совсем проснулся, услышав, как Эстер кричит из кухни Дорис, чтобы та поторапливалась, быстрее завтракала, иначе опоздает в школу. Питер встал с кровати и направился к креслу, на котором была сложена одежда.

Снял длинную ночную рубашку, надел белье и брюки. Сидя в кресле, натянул чулки, надел туфли и проследовал в ванную комнату. Открыв воду, Кесслер достал кисточку для бритья и начал взбивать пену, тихонько напевая себе под нос старую немецкую песню, которую помнил с юности.

В ванную вошел Марк.

— Папа, я хочу пописать, — сказал он.

Отец посмотрел на него.

— Давай! Ты уже большой мальчик.

Закончив, Марк посмотрел на отца, правившего бритву.

— Могу я сегодня побриться? — спросил он.

Питер серьезно посмотрел на него.

— А когда ты брился в последний раз?

Марк, точь-в-точь как отец, провел пальцами по подбородку.

— Позавчера, — сказал он, — но моя борода растет так быстро!

— Ладно, — сказал Питер, заканчивая править бритву. Он подал Марку помазок. — Намажь лицо пеной, пока я закончу. — Питер начал бриться.

Намылив лицо пеной, Марк терпеливо ждал, когда отец закончит бриться. Он не приставал к отцу, когда тот брился, так как знал, что бритье — это очень важное и ответственное дело. Если человека отвлечь, тот может порезаться.

Покончив с бритьем, отец повернулся к Марку.

— Готов? — спросил он.

Марк кивнул. Он не решался открыть рот, потому что весь был в пене и боялся проглотить ее.

Питер стал возле него на колени.

— Поверни голову, — сказал он Марку.

Марк повернул голову и закрыл глаза.

— Не порежь меня, — сказал он.

— Я буду очень осторожным, — пообещал отец. Питер повернул бритву тупым концом и начал снимать пену со щек Марка. Почти мгновенно все было готово. Питер поднялся с колен.

— Ну вот и все, — сказал он.

Марк открыл глаза и провел рукой по лицу.

— Теперь гладкое, — счастливо сказал он.

Питер улыбнулся, промывая бритву. Затем он аккуратно положил ее в футляр и вымыл помазок. Смыв с лица остатки пены, вытерся полотенцем, поднял Марка и усадил себе на плечи.

— Ну а теперь пойдем завтракать, — сказал он.

Они вошли в кухню, и Питер пересадил Марка на его высокий стул, а сам уселся рядом.

Подошла Дорис и поцеловала отца.

— Доброе утро, папочка, — сказала она чистым голосом.

Питер обнял ее.

— Gut' morgen, liebe kind, zeese kind…[1] — Он всегда так говорил с ней, особенно после рождения Марка. Марк был его любимцем, и он чувствовал себя из-за этого словно бы немного виноватым, и потому старался обходиться с Дорис как можно ласковей.

Дорис подошла к своему стулу и села. Питер посмотрел на нее. Это была чудная девчушка. Ее золотистые волосы заплетены в косу, голубые глаза были мягкими и теплыми, щеки — нежно-розовыми. Питер с удовольствием глядел на нее. Маленькой она много болела, и из-за этого они были вынуждены переехать из Нью-Йорка в Рочестер.

Вошла Эстер с блюдом в руках. От него исходил такой аромат, что слюнки потекли. Это был омлет с луком и копченой лососиной.

Питер принюхался.

— Лосось с яйцами! — воскликнул он. — Где ты его достала, Эстер?

Она довольно улыбнулась. Лосось в Рочестере был редкостью, и ей по случаю выслали немного из Нью-Йорка.

— Моя двоюродная сестра Рахиль прислала из Нью-Йорка, — ответила она.

Накладывая еду в тарелку, Питер посмотрел на Эстер. Она была на год моложе его, все еще стройная, все еще привлекательная, все еще красивая той красотой, которая так привлекла его, когда он впервые появился в скобяной лавке ее отца, к которому нанялся на работу сразу же после переезда в Америку. Густые темные волосы жены были собраны на затылке, взгляд излучал доброту и спокойствие. Она принялась накладывать порцию Марку.

— Я побрился! — сообщил ей Марк.

— Я вижу, — ответила она, проводя ладонью по его лицу. — Очень хорошо.

— Когда я начну бриться сам? — спросил он.

Дорис засмеялась.

— Ты еще слишком маленький, — сказала она. — Тебе сейчас вовсе не надо бриться.

— Надо! — запротестовал он.

— Успокойтесь и кушайте, — сказала Эстер.

Когда она села за стол, Питер уже закончил завтракать. Вытащив часы, он посмотрел на них, одним глотком выпил кофе и сбежал вниз по лестнице открывать лавку. Он вечно опаздывал с открытием, вот и сейчас на часах было уже начало девятого.

Утро прошло спокойно. Было довольно жарко, и покупатели особо не докучали.

Около одиннадцати часов к лавке подъехала подвода, и возница подошел к Питеру.

— Во сколько этот парень открывает свое заведение? — спросил он, указывая пальцем в направлении игорного зала Джонни.

— Обычно в двенадцать, — ответил Питер. — А что?

— Да я ему привез аппарат, но дверь закрыта, а заезжать еще раз — времени нет.

— Постучите в дверь, — посоветовал Питер. — Он спит там же, в комнатке.

— Да я уже стучал! Никто не отзывается.

— Минуточку, — сказал Питер, шаря под прилавком и доставая ключ. — Я вас впущу.

Они вместе вышли на улицу. Питер постучал в дверь. Никто не ответил. Он заглянул в окно, но ничего не увидел. Тогда он сунул ключ в замок и повернул его. Дверь открылась, и они зашли внутрь. Питер сразу направился к комнатке и слегка постучал. Никакого ответа. Он открыл дверь и заглянул внутрь. Джонни там не было. Питер повернулся к приехавшему.

— Я думаю, вы можете заносить, — сказал он. — Джонни, наверно, вышел на минутку.

Выйдя на улицу, Питер стал наблюдать, как человек выгружает странный агрегат. Ничего подобного ему видеть еще не приходилось.

— Что это такое? — спросил он.

— Машина с движущимися картинками, — пояснил человек. — Она показывает картинки, и они движутся на экране.

Питер покачал головой.

— И чего только не придумают! — высказался он вслух. — Она что, и вправду работает?

Человек хмыкнул.

— Да. Я их видал в Нью-Йорке.

Когда аппарат занесли вовнутрь, Питер расписался в квитанции, закрыл дверь и забыл обо всем до полтретьего, пока Дорис не вернулась из школы.

— Папа, а почему дядя Джонни еще не открыл зал?

Питер удивленно посмотрел на нее. Он совсем забыл об этом.

— Не знаю, — сказал он, и они вместе отправились к заведению Джонни.

Питер заглянул в окошко. Внутри никакого движения. Ящик, который привезли утром, стоял на прежнем месте. Питер повернулся к Дорис.

— Беги наверх и скажи маме, чтобы она сменила меня.

Он постоял на улице, ожидая, пока Эстер спустится вниз.

— Что-то Джонни не видно, — сказал он. — Постой за прилавком, а я узнаю, в чем дело.

Питер открыл дверь и, пройдя через зал, зашел в комнату Джонни. На полу он нашел записку, поднял и прочитал. Потом медленно побрел к своей лавке и там протянул записку Эстер.

Она прочла и вопросительно посмотрела на Питера.

— Он уехал?

Его глаза были печальными. Похоже, он даже не услышал ее вопроса.

— Я чувствую себя виноватым. Зачем я только сдал ему этот зал?

Она понимающе посмотрела на него. Ей тоже очень нравился Джонни.

— А чем ты мог помочь, Питер? Ведь ты пытался отговорить его.

Он взял у нее записку и перечитал ее.

— Зачем он так поступил? — сказал он. — Ведь можно было просто поговорить со мной.

— Я думаю, ему было немного стыдно.

Питер покачал головой.

— Все равно не могу понять. Ведь мы были друзьями.

Внезапно Дорис, стоявшая рядом с ними и прислушивавшаяся к каждому слову, начала плакать. Родители посмотрели на нее.

— Дядя Джонни что, больше никогда не придет? — спросила она сквозь слезы.

Питер взял ее на руки.

— Конечно, придет, — ответил он. — Дядя Джонни пишет в записке, что скоро вернется и покатает всех вас на карусели.

Дорис перестала плакать и посмотрела на отца большими сияющими глазами.

— Правда?

— Правда, — ответил Питер, глядя поверх головы ребенка на жену.

3

Незнакомец терпеливо ждал, пока Питер закончит обслуживать покупателя, и лишь потом подошел к нему.

— Джонни Эйдж здесь? — спросил он.

Питер посмотрел на него с удивлением. Тот совершенно не был похож ни на одного из тех кредиторов, которых Джонни назвал в записке. Питер знал большинство из них.

— Сейчас нет, — ответил он. — Может, я могу чем-нибудь помочь? Я — Питер Кесслер — владелец этого здания.

Незнакомец протянул ему руку и улыбнулся.

— Я — Джо Тернер из компании «Грэфик Пикчерс». Я приехал показать Джонни, как пользоваться аппаратом для движущихся картинок, его привезли вчера.

Питер пожал ему руку.

— Рад с вами познакомиться, — сказал он. — Но боюсь, что вы опоздали. Джонни позавчера уехал.

— Он что, не мог подождать? — Тернер выглядел растерянным.

Питер покачал головой.

— Дела шли из рук вон плохо. Он вернулся к старой работе.

— К Сантосу? — уточнил Тернер.

— Да, — подтвердил Питер. — Вы знаете Джонни?

— Мы работали с ним вместе у Сантоса. Он хороший парень. Жалко, что он не задержался здесь на пару дней. Движущиеся картинки помогли бы ему выкарабкаться.

— В Рочестере? — засмеялся Питер.

Тернер укоризненно посмотрел на него.

— А почему бы и нет? Чем отличается Рочестер от других городов? А движущиеся картинки начинают завоевывать популярность везде. Вы когда-нибудь видели их?

— Нет, — ответил Питер. — Даже не слышал до вчерашнего дня о подобных вещах.

Тернер достал сигару, откусил зубами кончик и зажег ее. Он выпустил облако дыма и, прежде чем продолжить, смерил Питера внимательным взглядом.

— Вы кажетесь мне подходящим человеком, мистер Кесслер, и я хочу сделать вам предложение. Дело в том, что в конторе я обязался доставить машину Джонни. Если я привезу ее обратно, то мне придется самому оплатить перевозку и установку машины, даже если ее не использовали. А это — больше ста долларов. Давайте я вам покажу сегодня вечером, как она работает, и, если вам понравится, вы откроете свое заведение.

Питер покачал головой.

— Только не я. Я всю жизнь работаю со скобяными товарами и ничего не понимаю в движущихся картинках.

Но Тернер не сдавался.

— Какая разница? Это тоже бизнес, только новый. Всего пару лет назад человек по фамилии Фокс открыл это шоу с движущимися картинками, не имея никакого опыта, а сейчас у него дела идут так, что лучше не надо! То же самое можно сказать и о Ломмеле. Вам придется только крутить ручку, а люди будут раскошеливаться, чтобы посмотреть картинки. Тут пахнет хорошими деньгами. Это дело имеет большое будущее.

— Только не для меня, — сказал Питер. — У меня и так хорошее дело. Зачем мне еще о чем-то беспокоиться?

— Послушайте, мистер Кесслер, — продолжал Тернер. — Это не будет вам стоить ни цента. Проектор уже здесь. С собой у меня пара коробок с фильмами и прорва времени. Давайте я вам покажу, как эта штуковина работает, а дальше вы уж решайте сами. Конечно, если не понравится, я заберу машину обратно.

Питер на минуту задумался. Ему, пожалуй, хотелось посмотреть движущиеся картинки. То, что вчера рассказал ему извозчик, будоражило его воображение.

— Ладно, — сказал он, — погляжу. Но ничего не обещаю.

Тернер улыбнулся и снова протянул Питеру руку.

— Все так говорят, пока не увидят. Вот что я вам скажу, мистер Кесслер, вы, может, сами того еще не знаете, но уже принадлежите миру кино.

Питер пригласил мистера Тернера на обед. Когда он представил Тернера жене, та посмотрела вопросительно, но промолчала. Питер поспешил объяснить:

— Мистер Тернер сегодня вечером покажет нам движущиеся картинки.

После еды Тернер извинился, сказав, что ему надо спуститься и все приготовить. Питер отправился вместе с ним.

Когда они вошли в игорный зал, Тернер огляделся.

— Жалко, что Джонни пришлось уехать. Это как раз то, что ему было надо.

Тогда Питер объяснил ему причину бегства Джонни и показал записку, которую тот оставил.

Собирая аппарат, Тернер внимательно слушал, а когда Питер закончил, сказал:

— В любом случае, мистер Кесслер, не надо беспокоиться о деньгах, которые вам должен Джонни. Если он обещал их вернуть, так оно и будет.

— А кто беспокоится о деньгах? — спросил Питер. — Мы все любили его, для нас он был как родной.

Тернер улыбнулся.

— Да, Джонни такой. Я помню, как погибли его родители. Ему тогда было лет десять. Мы с Сантосом все решали, что с ним делать. Родственников не было, и ему была прямая дорога в сиротский дом, но Сантос решил оставить его при себе. Потом Сантос говорил, что Джонни был ему как сын.

Тернер продолжал работать, а Питер поднялся наверх к Эстер. Когда они спустились, свет был уже погашен. В темноте они заняли указанные Тернером места. Хотя Питеру и хотелось посмотреть на движущиеся картинки, он был очень доволен, что его никто не сможет увидеть с улицы.

— Готовы? — спросил Тернер.

— Да, — ответил Питер.

Яркий свет внезапно озарил экран, который Тернер установил перед ними. Появились печатные слова, сначала расплывчатые, потом, когда Тернер сфокусировал объектив, более четкие. Прежде чем они успели что-либо разобрать, слова исчезли, и в уголке экрана появился маленький паровоз, который, пыхтя дымом, двигался вперед, становясь с каждой секундой все больше и больше.

Он мчался прямо на них. Казалось, еще немного — и локомотив ворвется в комнату.

Эстер вскрикнула и уткнулась лицом в плечо Питера, схватив его за руку. Питер в ответ крепко сжал ее ладонь. В горле у него пересохло, он лишился дара речи, и на побледневшем лице выступил пот.

— Он уехал? — спросила Эстер, не поднимая лицо с его плеча.

— Уехал, — ответил Питер, удивляясь, что еще может говорить.

Тут же они перенеслись на пляж. Симпатичные девушки, улыбаясь, стояли вокруг них, собираясь купаться; затем они оказались на барже, направляющейся в нью-йоркскую гавань, и знакомые здания казались настолько реальными, что так и хотелось потрогать их рукой, но не успели они это сделать, как оказались на скачках — мчались лошади, толпа бесновалась, одна из лошадей вырвалась вперед и пересекла финиш. Тут все закончилось. Яркий свет, заливавший экран, резал им глаза. Питер с удивлением заметил, что все еще держит руку Эстер. Он услышал, как Тернер спросил:

— Ну как вам понравилось?

Питер встал, моргая.

— Если бы я не видел это собственными глазами, то никогда бы не поверил, — проговорил он, протирая глаза руками.

Тернер рассмеялся.

— Все сначала так говорят.

Он повернулся, чтобы включить свет.

И тут Кесслер увидел толпу. Люди стояли на улице, прижав лица к стеклу, в их глазах светились восторг и удивление.

Питер повернулся к Эстер.

— Ну что ты думаешь?

— Я не знаю, что и думать, — ответила она. — Никогда такого не видела раньше.

Дверь открылась, и люди повалили в зал. Среди них было немало знакомых Питера. Все они говорили одновременно.

— Что это такое? — услышал он чей-то вопрос.

— Движущиеся картинки из Нью-Йорка, — ответил Тернер.

— Вы будете их здесь показывать?

— Я не знаю, — ответил Тернер. — Это зависит от мистера Кесслера.

Толпа посмотрела на Питера.

Несколько секунд Питер стоял молча — он все еще не мог прийти в себя после увиденного. Потом внезапно, словно со стороны, он услышал свой голос:

— Конечно, конечно, мы будем их показывать. Откроемся в субботу вечером.

Эстер ухватила его за рукав.

— Ты что, с ума сошел? — спросила она. — Суббота — ведь это послезавтра.

Он шепнул ей на ухо:

— С ума сошел? Я? Да ведь все они готовы заплатить деньги, чтобы увидеть движущиеся картинки!

Она ничего не ответила.

Питер вдруг почувствовал себя важной особой, и сердце его учащенно забилось. Он откроется в субботу вечером, ведь Эстер не сказала «нет».

Не прошло и шести недель, как Джонни вернулся обратно в Рочестер. С чемоданом в руке он подошел к дому Питера и встал как вкопанный. Скобяная лавка была на месте, но игорного зала не было и в помине. Старая вывеска была снята, а новая гласила:

НИКЕЛЬОДЕОН КЕССЛЕРА

Стояло раннее утро, и улица была еще пустынна. Джонни постоял, разглядывая вывеску, затем, перехватив чемодан из одной руки в другую, направился к лавке Питера. На секунду он остановился в дверях, пока его глаза не привыкли к темноте. Питер первым увидел его и ринулся навстречу, протягивая руку.

— Джонни!

Джонни опустил чемодан и пожал руку Питера.

— Ты вернулся! — возбужденно произнес Питер. — Я ведь говорил Эстер, что ты вернешься! Я ведь говорил ей! Она сказала, что, может, ты не захочешь, но я сказал: мы пошлем ему телеграмму и все узнаем.

Джонни улыбнулся.

— Я так и не понял, что вы хотели от меня? Особенно после того, как я смылся, но…

Питер не дал ему закончить.

— Никаких «но»! Забудем, что произошло. Дело прошлое.

Он обернулся и увидел Дорис.

— Беги наверх, скажи маме, что Джонни здесь. — Питер взял Джонни за руку и повел его в лавку.

— Я чувствовал, что ты вернешься. Это ведь была твоя идея, так что ты имеешь право на свою долю. — Его взгляд упал на Дорис. Она все еще стояла на прежнем месте, глядя на Джонни. — Я кому сказал идти наверх и предупредить маму? — воскликнул Питер.

— Я всего лишь хотела поздороваться с дядей Джонни, — ответила она жалобно.

— Ладно! Иди поздоровайся и беги наверх к маме.

Дорис торжественно подошла к Джонни и протянула ему руку.

— Здравствуй, дядя Джонни.

Джонни расхохотался, подхватил ее и прижал к груди.

— Привет, милашка! Я так скучал по тебе.

Она вспыхнула и вырвалась из его объятий.

— Пойду скажу маме, — выпалила она и помчалась вверх по ступенькам.

Джонни обернулся к Питеру.

— Ну, рассказывайте, что случилось?

— На следующий день после того, как ты уехал, появился Джо Тернер, и я загорелся этим делом прежде, чем успел толком что-либо сообразить. — Питер улыбнулся. — Я и не думал, что это дело такое прибыльное. Одному мне не справиться. Эстер работает на кассе. Но я за день в лавке очень устаю, меня уже не хватает на то, чтобы вечером крутить кино. Итак, мы решили просить, чтоб ты вернулся. Как я и указал в телеграмме, тебе полагается сто долларов в неделю плюс десять процентов от всех доходов.

— Ну что ж, неплохо, — сказал Джонни. — Я повсюду видел такие «Никельодеоны», и похоже, что дела у них идут прекрасно.

Потом они пошли в «Никельодеон». Джонни одобрительно осмотрелся кругом. Игральных автоматов уже не было, вместо них стояли скамейки; только механическая гадалка, предсказывающая будущее, все еще стояла в углу около двери.

Джонни подошел к автомату и постучал по стеклу.

— Похоже, ты была права, старуха.

— Что ты сказал? — недоумевающе спросил Питер.

— В тот вечер, когда я уезжал, эта старуха предсказала мне судьбу: она утверждала, что я вернусь. Тогда мне казалось, что старуха просто рехнулась, но, оказывается, она знала, что говорила.

Питер посмотрел на него.

— У нас есть одна пословица. В переводе с идиш она гласит: «Чему быть, того не миновать».

Прежде чем ответить, Джонни снова оглядел все вокруг.

— И все-таки я не могу в это поверить.

Он вспомнил тот день, когда получил телеграмму от Питера и показал ее Элу Сантосу.

«Не знаю, зачем я ему нужен после того, как не заплатил аренду за три месяца», — сказал Джонни.

«За два месяца, — поправил его Эл Сантос. — Ты отослал ему деньги за один месяц с последней зарплаты».

«Да, — согласился Джонни. — Но я все равно не могу этого понять».

«Может быть, ты ему нравишься, — сказал Эл. — Что ты собираешься делать?»

Джонни удивленно посмотрел на него.

«Вернуться. А что же мне еще делать?»

Джонни снял руку с машины, предсказывающей будущее.

— Сколько сеансов в день вы даете?

— Один, — ответил Питер.

— Начиная с сегодняшнего дня будет три, — сказал Джонни. — Один утром и два вечером.

— А где мы наберем столько зрителей? — спросил Питер.

Джонни посмотрел на Питера, не шутит ли тот.

Убедившись, что тот серьезен, он ответил:

— Питер, вам еще многое предстоит узнать о кино. Я знаю, что нам надо делать. Нам надо себя разрекламировать. Мы развесим везде афиши, поместим рекламу в газетах. Это ведь единственное место в округе, где показывают кино, надо только, чтоб люди узнали об этом, и они будут съезжаться к нам со всех сторон. К тому же, это нам ничего не будет стоить. Три раза в день мы крутим фильм или один, платим-то мы за него один раз, за каждые сутки проката.

Питер уважительно посмотрел на Джонни. «У этого парня котелок варит. Не сходя с места, он решил, как в три раза увеличить доход», — облегченно подумал он. Теперь, когда Джонни вернулся, он понял, что ему больше не стоит волноваться о «Никельодеоне».

— Хорошая мысль, Джонни, — сказал Питер, — очень хорошая мысль.

Поздно вечером, лежа в постели, Питер продолжал думать об этом: доходы — в три раза больше.

4

Джордж Паппас стоял на другой стороне улицы, напротив «Никельодеона Кесслера» и смотрел, как собирается толпа. Он вытащил часы и засек время, затем тяжело вздохнул и покачал головой. Эти движущиеся картинки сбили весь распорядок в городе. До того, как был открыт «Никельодеон», на улицах после семи вечера почти никого не было. Сейчас около восьми, а народ валом валит смотреть кино.

И здесь были не только городские: фермеры и люди из пригорода тоже приходили подивиться на движущиеся картинки. Этот парень — Эйдж, — который работал с Кесслером, был парень не промах, он повсюду расклеил афиши, рекламирующие новый «Никельодеон».

Джордж Паппас снова вздохнул. «Странно, — подумал он, — но теперь ничего не изменишь». Он уже тоже раз посмотрел кино и понял, что оно прочно вошло в жизнь. Он только не знал, как это повлияет на его дело, но в том, что повлияет, не сомневался.

В пяти кварталах отсюда у Паппаса было небольшое кафе-мороженое. В семь вечера они с братом закрывали кафе и шли ужинать. По вечерам, кроме субботы, посетителей не было, но сегодня был вторник, а людей, что пришли смотреть кино у Кесслера, было больше, чем в субботний вечер на улицах Рочестера. Он снова вздохнул и подумал: как бы завлечь этих людей в свое маленькое кафе?

Джордж побрел к дому, ломая голову над этой задачей, и внезапно его осенило.

В его голове сверкнула мысль. И что интересно, сформулировал он ее сначала на греческом. Это произошло так быстро и естественно, что он даже не понял, пока не перевел мысль на английский язык. Это был ответ на его вопрос. Быстро повернувшись, он направился к «Никельодеону».

У двери Паппас остановился. Эстер взимала плату с посетителей.

— Добрый вечер, миссис Кесслер, — сказал он.

Эстер была занята и коротко ответила:

— Добрый вечер, Джордж.

— Мистер Кесслер здесь? — спросил он.

— Внутри, — ответила Эстер.

— Я бы хотел увидеть его.

Она посмотрела на него с удивлением. Ее поразила настойчивость в его голосе.

— Он выйдет через пару минут. Сеанс сейчас начнется. Могу я чем-нибудь помочь?

Джордж покачал головой.

— Я подожду. Надо обсудить с ним одно дело.

Эстер смотрела, как он отошел от двери и прислонился к стене. «Что еще он там может обсуждать с Питером?» — подумала она, но, не имея возможности отвлекаться от кассы, вскоре выбросила это из головы.

Джордж был тоже занят. Стоя у двери, он насчитал около сорока человек. Заглянув внутрь, Паппас увидел, что там полно народу и все скамейки забиты до отказа. Люди сидели, болтая в ожидании начала сеанса, некоторые лакомились конфетами и фруктами. Всего человек двести. Когда пришел Питер, чтобы закрыть дверь, некоторые люди все еще стояли на улице.

Он поднял руку.

— Через час будет еще один сеанс, — сказал Питер, обращаясь к ожидающим. — Сейчас мест нет, но если вы подождете, то тоже сможете увидеть кино.

Толпа недовольно зароптала, но ушли немногие. Большинство осталось ждать следующего сеанса, а место тех, что ушли, заняли новые. Постепенно вдоль улицы стала выстраиваться очередь.

Питер заглянул в зал.

— Порядок, Джонни! — крикнул он. — Запускай!

Когда свет погас, публика стала аплодировать, но при первых кадрах, пробежавших по экрану, все стихло.

Питер зажигал сигару, когда к нему подошел Джордж.

— Добрый вечер, мистер Кесслер.

— Добрый вечер, Джордж. Как дела? — спросил Питер, раскуривая сигару.

— В целом хорошо, мистер Кесслер, — вежливо ответил Джордж. Он посмотрел по сторонам. — Народу у вас сегодня немало.

Питер улыбнулся.

— Не говори, Джордж, все хотят посмотреть на движущиеся картинки. Ты уже видел?

Джордж кивнул.

— Это дело имеет будущее, — сказал Питер.

— Да, мистер Кесслер, я тоже так думаю, — заверил его Джордж. — Вы хорошо знаете, что надо людям.

Питер расцвел от комплимента.

— Спасибо, Джордж. — Он сунул руку в нагрудный карман. — На, покури сигару.

Джордж нехотя взял ее. Хотя он не любил сигар и вообще не курил, но все же поднес ее к носу и понюхал.

— Хорошая сигара, — сказал он.

— Мне их особо присылают из Нью-Йорка, — объяснил ему Питер. — Шесть центов штука.

— Если вы не против, мистер Кесслер, — сказал Джордж, аккуратно убирая сигару в карман, — я выкурю ее после ужина, это доставит мне особое удовольствие.

Питер кивнул, потеряв к нему интерес, и принялся разглядывать очередь.

Джордж не знал, как привлечь его внимание и сказать о том, чего он хотел. Наконец он выпалил:

— Мистер Кесслер, я хотел бы открыть здесь кафе-мороженое.

Питер резко обернулся к Джорджу.

— Кафе-мороженое здесь? — удивился он. — Зачем?

Джордж почувствовал себя неловко, его лицо покраснело, а ломаный английский стал почти совсем невнятен.

— Этот народ, — заикаясь, произнес он, — хорошо для бизнеса. Мороженое, сласти, фрукты, орешки…

Питер перестал улыбаться. Он внезапно понял, что имел в виду Джордж. Его голос стал серьезным.

— Хорошая мысль, Джордж, но где мы разместим все это? Здесь и так мало места.

Джордж с трудом нашел слова, чтобы объяснить Питеру, как мало места ему надо, но окончательным аргументом явилось предложение взять на себя половину аренды за все помещение и еще выплачивать Питеру определенный процент от своих доходов.

Хотя дела с кинотеатром шли в гору, были и трудности. По соглашению, которое Питер подписал с «График Пикчерс», ему привозили один фильм раз в три недели. И все было в порядке, пока они не стали крутить три сеанса в день. Было похоже, что в первую неделю все успевали посмотреть новый фильм, и в следующие две недели народу было значительно меньше. Питер поделился своими сомнениями с Джонни, и они решили в следующий раз узнать у Джо Тернера, можно ли как-нибудь решить эту проблему.

Через две недели после того, как Джордж Паппас открыл у них крохотное кафе, приехал Джо. Он стоял в холле, глядя, как Джордж с братом орудуют за прилавком. Постояв немного, он зашел в кинотеатр и поговорил с Джонни.

Второй сеанс как раз закончился, и Джонни перематывал пленку.

— Чья это мысль, насчет кафе? — спросил его Джо.

— Питера, — ответил Джонни. — Что ты об этом думаешь?

Джо одобрительно кивнул головой.

— Хорошая мысль, — сказал он. — Думаю, это приживется и в Нью-Йорке, когда я расскажу.

Джонни закончил перематывать пленку и положил бобину на место. Все было готово к следующему сеансу.

— Пойдем, выпьем лимонаду, — пригласил он Джо.

Они подошли к стойке и заказали напитки. Джонни представил Джо Джорджу и его брату. Некоторое время они молча пили лимонад. Затем Джонни заговорил:

— Есть что-нибудь из новых фильмов? Людям надоедает смотреть одно и то же три недели подряд.

Джо покачал головой.

— Ничего нового. Правда, есть у нас фильм из одной части. Мы можем тебе его выслать.

— На кой черт нам одна часть, когда нужен целый фильм? — спросил Джонни.

Джо помолчал, прежде чем ответить.

— Есть одна вещь, которая может тебе помочь, но здесь надо все обстряпать тихо.

— Ты ведь меня знаешь, Джо, я буду нем как рыба.

Джо улыбнулся, услышав это.

— Я думаю, ты слышал о том, что большие компании собираются объединиться, чтобы контролировать весь кинобизнес.

— Ну?

— Так вот, по-моему, причина в том, что появилось много маленьких компаний, которые выпускают свои картины и отбирают у них хлеб. Они хотят, чтобы вы — владельцы кинотеатров — показывали только их фильмы, чтобы эти фильмы вы брали только у них, поэтому они и объединяются. Они будут контролировать патенты на все картины. Таким образом, никто, кроме них, не сможет делать кино.

— Ну и что? — спросил Джонни. — Я так и не понял, как мы можем достать больше фильмов?

— Сейчас поймешь, — сказал Джо. — «График Пикчерс» тоже будет входить в Объединение. Я ухожу от них и буду работать с одной независимой компанией, которая намерена выпускать картины каждую неделю.

— Все это хорошо, — сказал Джонни, — но мы-то здесь при чем? — Он потянул через соломинку лимонад. — Согласно нашему договору, мы можем показывать только фильмы «График Пикчерс».

— Большинство владельцев кинотеатров считают, что ничего страшного здесь нет, — ответил Джо. — Смотри, вы должны брать их фильмы на три недели, но вы ведь не должны показывать их три недели, если они не приносят вам дохода.

— Понятно, — ответил Джонни и допил лимонад. — Пойдем, поговорим с Питером насчет этого.

По пути в скобяную лавку Джо объяснил Джонни все, что ему надо делать, чтобы получить новый фильм. Для этого требовалось съездить в Нью-Йорк и подписать договор о прокате.

— Как зовут парня, на которого ты собрался работать? — спросил Джонни.

— Билл Борден, — ответил Джо. — Он владелец самой большой независимой компании.

— А ты что будешь делать? — Джонни закурил. — Продавать для него фильмы?

Джо покачал головой.

— Не-а, с этим покончено. Я сам буду снимать. Я заявил Бордену, что ему нужен человек, который знает интересы владельцев кинотеатров, а так как именно я знаю, что им нужно, то я именно тот человек, который ему нужен.

Джонни захохотал.

— Ты ни чуточки не изменился с тех пор, как мы вместе работали в балагане. Ты кого угодно можешь провести.

Джо тоже захохотал.

— А если серьезно, то в один прекрасный день это станет чертовски прибыльным делом. Мне бы хотелось, чтобы ты присоединился к нам.

5

Джонни взялся за ручку двери и остановился. Слышен был голос Эстер, она разговаривала с Питером.

— Ну, — говорила она, — ты еще не оделся? Дорис и Марк собираются сегодня пойти в парк.

Стоя в коридоре, Джонни улыбнулся. Он слышал, как Питер пытается что-то возразить жене, но не разобрал слов. Голос Питера звучал лениво. Джонни снова улыбнулся. Сегодня было воскресенье, и он знал, что Питеру нравилось по утрам в воскресенье читать газеты. Он повернул ручку и вошел в кухню. Эстер с удивлением посмотрела на него, а потом на часы.

— Сегодня ты рано, Джонни, — сказала она. На плите булькала огромная кастрюля.

Он улыбнулся в ответ.

— Я только на минутку. Хочу спросить у Питера, не нужно ли ему чего-нибудь купить в Нью-Йорке.

— Ты собираешься сегодня в Нью-Йорк? — спросила она.

Он кивнул головой. Казалось, Эстер была чуть раздражена. «Интересно, почему», — подумал он.

Питер заглянул из гостиной в кухню.

— Ты собираешься в Нью-Йорк? — повторил он тот же вопрос.

— Да, — лаконично ответил Джонни и посмотрел на Питера. Тот был в рубашке с закатанными рукавами, пояс на брюках ослаблен. «В последнее время Питер раздобрел, — подумал Джонни, — а почему бы и нет? Дела ведь идут здорово».

— Зачем? — спросил Питер.

— Я обещал Джо, что смотаюсь к нему. Заодно посмотрю новые картины. Завтра уже вернусь. Как раз к вечернему сеансу.

Питер пожал плечами.

— Если ты хочешь провести в поезде восемь часов только для того, чтобы посмотреть пару картин, то ради Бога, но я бы никогда не поехал.

«Если бы ты поехал, — подумал он про себя, — возможно, ты бы понял, что я пытаюсь тебе объяснить последние несколько месяцев — что бизнес расширяется». Вслух же он сказал:

— Да мне и так хотелось съездить, на месте всегда виднее что к чему.

Питер поглядел на него. Когда Джонни говорил, в его глазах блестел какой-то фанатичный огонь. Парень ушел в дело с головой. Он мечтал только о фильмах. С тех пор, как Джонни стал ездить в Нью-Йорк покупать картины, он без умолку говорил о них, Питер вспомнил, как тот сказал ему однажды, вернувшись из Нью-Йорка:

«Этот парень — Борден — свое дело знает. Он делает фильмы из двух частей и рассказывает в них какую-нибудь историю. Есть еще и другие — Фокс и Ломмель — те тоже заняты этим. Они утверждают — это дело будущего, говорят, что когда-нибудь появятся театры, в которых не будут показывать ничего, кроме фильмов, такие же театры, в которых сейчас показывают пьесы».

Услышав это, Питер фыркнул, но сама мысль его поразила. Такие люди все могут. Он видел их фильмы, — они были, конечно, гораздо лучше, чем фильмы Объединения. Возможно, они и знали, о чем говорили.

Кесслер подумал, как хорошо было бы иметь свой театр и показывать в нем только фильмы, но потом выбросил эту мысль из головы. Нет, не стоило терять время, даже чтобы думать. Это никогда не окупится, и лучше продолжать то, что уже начато.

В кухню вбежала Дорис, за ней — Марк. Девчушка посмотрела на Джонни сияющими глазами, — она услышала его голос из соседней комнаты.

— Пойдем в парк, дядя Джонни? — спросила она возбужденно.

Джон посмотрел на нее, улыбаясь.

— Не сегодня, милашка, — сказал он. — Дядя Джонни едет в Нью-Йорк по делам.

Улыбка на ее лице погасла, уступив место разочарованию.

— А-а, — протянула она.

Эстер повернулась и выразительно посмотрела на мужа. Питер понял ее взгляд, подошел к Дорис и взял ее за руку.

— Папа пойдет с тобой, либхен, — сказал он и повернулся к Джонни. — Если ты подождешь нас, мы проводим тебя до станции. — И он пошел за пиджаком.

— Выпьешь кофе? — спросила Эстер.

— Нет, спасибо, — ответил Джонни, улыбаясь. — Я уже позавтракал.

Питер вернулся в кухню, застегивая пиджак.

— Все в порядке, киндер, пойдем, — сказал он.

На улице Марк дернул Джонни за рукав.

Джонни посмотрел на него.

— На шее, — сказал Марк дискантом.

Джонни ухмыльнулся и посадил малыша на плечи.

— У-ууу, — закричал Марк, когда они двинулись.

Когда они прошли полквартала, Питер заметил, что Дорис идет рядом с Джонни и держит его за руку. Он слегка улыбнулся. Если дети кого-то любят, это хороший знак.

— Ну, как дела у Джо? — спросил он Джонни. С тех пор, как Тернер ушел из Объединения и стал работать на Бордена, Питер его не видел.

— Хорошо, — ответил Джонни. — Он сделал несколько чудесных фильмов. Борден говорит, что лучше него никого нет.

— Это чудесно, — сказал Питер. — А Джо доволен?

— Джо это нравится, но ему хочется большего, — сказал Джонни, пытаясь убрать пальцы Марка, вцепившегося ему в волосы.

Марк хохотал. Питер посмотрел на него.

— Отпусти волосы дяди Джонни, — сказал он негромко, — или иначе я скажу, чтобы он спустил тебя.

Марк отпустил волосы, и Питер снова обратился к Джонни.

— Так что же ему надо?

Джонни ответил с нарочитой небрежностью:

— Он хочет открыть свой бизнес, говорит, что это пахнет большими деньгами.

— А ты что думаешь? — Было видно, что Питер заинтересовался, хотя и старался это скрыть.

Джонни украдкой посмотрел на него. Лицо Питера было спокойно, но глаза выдавали его.

— Я думаю, это дело стоящее, — медленно сказал Джонни. — Мы тут сделали кое-какие расчеты. Одна часть стоит около трехсот долларов плюс копии. С каждого негатива можно сделать сто копий. Каждая копия отдается в прокат минимум два раза, по десять долларов за раз. Значит, с одного фильма набегает две тысячи. Дело беспроигрышное.

— Так что же его останавливает?

— Деньги, — ответил Джонни. — Ему надо по крайней мере тысяч шесть, чтобы купить камеры и остальное оборудование.

Они пришли на станцию, и Джонни снял Марка с плеч.

— Знаешь, Питер, — сказал он, бросая на него оценивающий взгляд, — дело это выигрышное, и мы могли бы этим заняться.

Питер захохотал.

— Но только не я. Я не идиот. Я знаю, когда у меня дела идут хорошо. А что будет, если я не смогу избавиться от фильма? — И он сам ответил на свой вопрос: — Тогда мне крышка.

— Не думаю, — быстро ответил Джонни. — Взять хотя бы нас. Мы стараемся купить фильм где угодно, и то нам не хватает. Не знаю, как здесь можно погореть. — Он выудил из кармана сигарету и сунул ее в рот. — То же самое происходит и с другими владельцами кинотеатров: они рыскают, высунув язык, в поисках новых фильмов.

Кесслер снова рассмеялся, но не так уверенно, как в прошлый раз. Джонни чувствовал, что эта идея заинтересовала Питера.

— Я не жадный, — ответил Питер. — Пусть кто-нибудь другой этим занимается. У нас и так дела идут нормально.

Через несколько минут подошел поезд, и Джонни забрался в вагон. Когда поезд тронулся, он помахал рукой. Они помахали ему вслед, и Джонни улыбнулся.

Он слишком хорошо знал Питера и понимал, что мысль о производстве фильмов прочно засела у того в голове. Теперь надо оставить его в покое и лишь изредка напоминать, как бы невзначай. Придет время, когда Питер сам заговорит об этом. Поезд повернул, и станция скрылась из виду. Джонни зашел в вагон и уселся. Все еще продолжая улыбаться, он вытащил из кармана газету и развернул ее. Возможно, когда Джо будет готов, Питер тоже решится.

Дорис плакала, стоя на платформе. Питер с удивлением посмотрел на нее.

— Почему ты плачешь, либхен? — спросил он.

Она продолжала хныкать.

— Мне не нравится смотреть, как кто-то уезжает на поезде.

Питер изумился. Он почесал себя за ухом. Насколько он знал, Дорис еще никого не провожала на поезд.

— Почему? — спросил он.

Она посмотрела на него блестящими от слез глазами.

— Я… я не знаю, папа, — сказала она тихонько. — Мне вдруг захотелось плакать. Возможно, дядя Джонни больше не вернется.

Питер посмотрел на нее. Некоторое время он постоял молча, потом взял Дорис за руку.

— Какая чепуха! — сказал он недовольно. — Пойдем! Пойдем в парк.

6

Было еще темно, когда Джонни проснулся. Он лежал в незнакомой комнате. Голова раскалывалась. Он попробовал потянуться и застонал.

Тут Джонни почувствовал, как рядом с ним кто-то шевельнулся.

В удивлении он протянул руку и наткнулся на мягкое, теплое тело. Джонни повернул голову.

В темноте было невозможно разглядеть черты лица девушки, спящей рядом. Она лежала на боку, засунув руку под подушку. Он медленно уселся в кровати и напряг память, пытаясь сообразить, что же произошло прошлым вечером. Вспомнилось, как Джо еще и еще заказывал вина. Они все здорово напились. Понемногу память стала возвращаться к нему.

Все началось, когда он около пяти часов пришел на студию. Джо сказал, что они будут работать, потому что это единственный свободный день у девушек, которых он нанял. Девушки целую неделю работали в кабаре, а тут им подворачивалась возможность заработать лишнюю пару долларов.

Джонни появился как раз в разгар спора между Джо и одной из них. Она кричала на Джо. Сначала Джонни не мог понять, в чем дело, но постепенно до него дошло, что речь идет о какой-то одежде.

Билл Борден с озабоченной миной стоял рядом. Как потом понял Джонни, это выражение лица было нормой для всех работающих в кино. Джо спокойно ждал, пока девушка утихомирится. Джонни пристроился около двери. Никто не обратил на него внимания.

Наконец девушка замолчала. Джо посмотрел на нее, затем повернулся к Бордену.

— Нам придется с ней расстаться, Билл, — сказал он ровным голосом, не обращая внимания на девушку. — В нашем деле непозволительны такие эмоции.

Борден ничего не ответил, лишь его лицо стало еще более озабоченным.

Девушка снова начала кричать.

— Вы не можете этого сделать! — накинулась она на Джо. — Я должна играть главную роль в этом фильме! Мой агент подаст на вас в суд! — Она сорвалась на визг.

Тут выдержка изменила Джо, и он взорвался:

— На кого, черт возьми, и за что ты собираешься подавать в суд? — заорал он. — За один день работы здесь ты получаешь больше, чем за неделю, крутя задом в кабаре. Попробуй, подай на нас в суд, и ты больше никогда не получишь работы в кино.

Он подошел к ней и угрожающе ткнул пальцем в направлении ее лица.

— Ну вот что, если ты действительно хочешь играть главную роль в этом фильме, снимай к черту свое платье и оставайся в одной рубашке. Только не надо мне тут доказывать, какая ты скромная. Я видел, как ты танцевала на сцене в чем мать родила, именно поэтому я тебя и нанял.

Девушка даже не пыталась прервать эту гневную тираду. А когда Джо умолк, она задумчиво поглядела на него и сказала:

— Ладно, я согласна. — Отступив шаг назад, она резким движением подняла подол платья и, сняв его через голову, бросила к ногам Тернера.

У Джонни перехватило дыхание — девушка осталась совершенно обнаженной.

Джо, схватив платье, подбежал к ней. Борден закрыл лицо руками и застонал.

Девушка улыбнулась Джо.

— Вам придется одолжить мне рубашку, — сказала она сладким голосом. — Было слишком жарко, и свою я оставила дома.

Джо расхохотался.

— Тебе надо было сразу сказать об этом, беби. Этим ты избавила бы нас и себя от ненужной нервотрепки.

Через несколько минут девушка была уже в рубашке, и съемка началась. Джо, подняв глаза, увидел Джонни и с улыбкой направился к нему.

— Видишь, чем приходится заниматься? — спросил он.

Джонни улыбнулся в ответ.

— Да, нелегкая работка!

Услышав ответ Джонни, Тернер засмеялся.

— Тут надо ухо держать востро, — серьезно сказал он. — Это отчаянные сумасбродки, никогда не знаешь, чего от них ожидать.

Джонни снова улыбнулся.

— Не понимаю, на что ты жалуешься?

Джо ласково похлопал его по плечу.

— Зайди пока в проекционную и посмотри, какие там фильмы, — сказал он дружелюбно. — Я скоро закончу, а потом поедем поужинаем.

— Договорились, — ответил Джонни и пошел в проекционную.

Джо крикнул ему вслед:

— Я тут подумал, что было бы неплохо взять с собой пару девочек, а то жизнь в Рочестере, по-моему, тебя совсем засушила.

— Очень любезно с твоей стороны, что ты так заботишься обо мне, — отозвался Джонни насмешливо. — Я думал, ты можешь обходиться и без девушек.

Джо довольно усмехнулся.

— Что с ними, что без них — мне-то все равно. А тебя я помню, тебе тогда лет шестнадцать было, когда ты втюрился в одну гимнастку, да так, что Сантосу пришлось за уши тебя от нее оттаскивать.

Джонни покраснел, попытался что-то возразить, но в это время подошел Борден и забрал его с собой в проекционную. Когда Джонни освободился, у выхода его уже ждал Джо с двумя девушками.

Джо представил их: одна из них была та самая, что спорила из-за платья, ее звали Мэй Дэниелз, и, судя по тому, как она держала Джо под руку, Джонни понял, что они старые друзья. Другую — шикарную миниатюрную блондинку — звали Фло Дэйли.

Она улыбнулась Джонни.

— Будь с ним поласковей, Фло! — смеясь, посоветовал ей Джо. — Это один из наших самых крупных заказчиков.

Ужинать они пошли в ресторан «Черчилль». Джо был в самом безоблачном настроении: сегодня он закончил картину. После еды он закурил сигару и откинулся в кресле.

— Ну что, ты уже поговорил с Питером? — спросил он Джонни.

— Угу, — хмыкнул Джонни, — сегодня утром. Похоже, он клюнул.

— Будем надеяться. — Джо подался вперед. — Борден заканчивает свою новую студию в Бруклине, и было бы неплохо, если бы Питер появился вовремя и прибрал старую студию к рукам. Это избавит нас от многих хлопот.

— Думаю, так оно и будет, — сказал Джонни уверенно. — Я не сомневаюсь, что Питер согласится.

— Хорошо. — Джо снова откинулся в кресле и выпустил облако дыма.

Мэй наклонилась к нему.

— Почему мужчины всегда говорят только о работе? — спросила она. — Неужели вы не можете хоть на минутку забыть об этом и просто отдыхать?

Джо сжал ее колено под столом. Он выпил достаточно, чтобы чувствовать себя превосходно.

— Правильно, беби, — сказал он. — Надо повеселиться. — И махнул рукой официанту. — Еще вина!

Было уже совсем поздно, когда, направляясь к дому Джо, они принялись спорить, владельцем скольких кинотеатров является Джонни. Джо утверждал, что у Джонни двадцать один кинотеатр, но сам Джонни говорил, что только двадцать. Девушки поверили, а Фло все не переставала удивляться, что такой молодой парень, как Джонни, может быть столь богатым. Пьяным голосом Джо начал ей объяснять, что Джонни — это самый настоящий гений, и он так занят, что не может толком вспомнить, сколько на самом деле у него кинотеатров.

Всей компанией они завалились на квартиру Тернера. Джонни посмотрел на Джо.

— Ты здорово набрался, — сказал он ему. — Тебе пора спать.

Несмотря на протесты Джо, его затолкали в спальню.

Он упал на кровать и тут же отключился. Все дружно принялись раздевать его, но Мэй сказала, что очень устала, и, плюхнувшись на кровать рядом с Джо, сразу же заснула.

Джонни и Фло посмотрели друг на друга и захихикали.

— Ну, как хотят! — торжественно сказал он.

Спотыкаясь, они вместе вышли из комнаты и направились в другую спальню. Когда дверь за ними закрылась, Фло повернулась к Джонни и с улыбкой протянула к нему руки.

— Я тебе нравлюсь, Джонни? — спросила она.

Он посмотрел на нее. Странно, сейчас она совсем не казалась пьяной. Он притянул ее к себе.

— Конечно, ты мне нравишься, — сказал он.

Глядя на него, она продолжала улыбаться.

— Так чего же ты ждешь? — возбужденно сказала она.

Секунду он стоял не шевелясь, а затем поцеловал ее и почувствовал, как она прижалась к нему. Он нащупал вырез на платье, и его рука скользнула вниз. Грудь у нее была мягкой и податливой. Он повернул Фло к постели.

Девушка засмеялась.

— Подожди, Джонни. Не надо портить платье.

Она выскользнула из его объятий и разделась.

«Джо был прав, — мелькнула у Джонни мысль. — Я вел совсем неправильный образ жизни». Но тут же сам себе мысленно возразил, что у него просто не было времени для того, чтобы себя ублажать.

Фло шагнула к нему, оставив платье лежать на полу.

— Видишь? — Она улыбнулась. — Так гораздо лучше, правда?

Он молча обнял ее. Их губы встретились. Едва Джонни приник к ее пылающему телу, как все мысли вылетели у него из головы.

Голова разламывалась. Джонни встал с постели, взял со стула белье и с трудом оделся. Сделав несколько неверных шагов в сторону, он повернулся к кровати. Несколько секунд смотрел на девушку, затем, подойдя, поднял край одеяла.

Девушка повернулась.

— Джонни, — прошептала она во сне. На ней ничего не было.

На него нахлынули воспоминания о ее горячем, прижавшемся к нему теле. Джонни опустил одеяло и направился к ванной.

Закрывшись, он включил свет. Резало глаза. Джонни подошел к умывальнику и включил холодную воду, раковина быстро наполнялась. Наклонившись, он, помедлив секунду, решительно сунул голову в ледяную воду.

Наконец Джонни почувствовал себя лучше. Взяв полотенце, вытерся и, поглядев на себя в зеркало, провел пальцами по подбородку. Надо бы побриться, но времени на это не оставалось.

Он вышел из ванной, оделся и, не разбудив никого, тихо вышел из дому. Утренний воздух был чистым и бодрящим. Джонни взглянул на часы. Шесть тридцать. Если поспешить, можно успеть на утренний поезд в Рочестер.

7

Джонни вошел в кухню. Здесь было тепло и уютно. От раскаленной печи исходил жар.

— Где Питер? — спросил он.

Эстер накрыла кастрюлю крышкой и повернулась к нему.

— Вышел погулять, — ответила она.

Он удивленно поглядел на нее.

— В такую погоду? — спросил он, подходя к окну и выглядывая.

Снег падал тяжелыми хлопьями. На улице лежали сугробы. Джонни обернулся к Эстер:

— Да ведь все завалено снегом!

Она беспомощно развела руками.

— Я говорила ему, — ответила Эстер, — но он все равно ушел. В последние дни Питер просто места себе не находит.

Джонни понимающе кивнул головой. Он и сам заметил, что с Питером что-то происходит с тех пор, как они вынуждены были закрыть кинотеатр на три дня из-за сильного снегопада. Летом они заработали достаточно денег, но теперь, с приходом зимы, доходы резко упали.

Эстер посмотрела на Джонни. Она все еще думала о муже.

— Не знаю, что с ним такое в последнее время, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Никогда таким его не видела.

Джонни сел на стул рядом с ней, его брови удивленно поднялись.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

Она поглядела на него, стараясь найти ответ на мучившие ее мысли.

— С тех пор, как мы открыли «Никельодеон», Питер очень изменился, — мягко сказала она. — Раньше, если дела шли неважно, это его не беспокоило. Теперь каждое утро он стоит у окна и проклинает снег: «Эта погода обходится нам очень дорого», — говорит он.

Джонни улыбнулся.

— Ничего страшного, — сказал он. — Когда я работал в балагане, мы говорили, что не все коту масленица. Тут ничего не поделаешь.

— Я сказала ему, что нам вроде не на что жаловаться, дела и так идут хорошо, но он ничего не ответил и вышел из дома.

Эстер села на стул напротив Джонни и посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. Когда она снова подняла на Джонни глаза, в них стояли слезы.

— Мне кажется, что я больше не понимаю его. Он стал совершенно другим человеком, незнакомым. Я вспоминаю, когда в Нью-Йорке Дорис была еще малышкой, доктор сказал, что единственное, что может ее спасти — это переселиться куда-нибудь из города. Питер продал свое дело, и без всяких колебаний мы переехали сюда. Интересно, сделал ли бы он это сейчас?

Джонни поерзал на стуле. Ему стало неловко от ее откровенности.

— В последнее время он работает на износ, — сказал он, пытаясь успокоить Эстер. — Не так уж и просто — совмещать два дела.

Она улыбнулась сквозь слезы в ответ на эту неуклюжую попытку успокоить ее.

— Не говори так, Джонни, — попросила она мягко. — Я ведь лучше знаю. С тех пор как ты вернулся, «Никельодеоном» занимаешься ты.

Джонни покраснел.

— Но ведь вся ответственность на нем, — неубедительно произнес он.

Она взяла его за руку, улыбаясь.

— Спасибо, что стараешься меня успокоить, но кого ты хочешь обмануть?

Кастрюля с супом на плите начала кипеть. Эстер освободила руку и встала. Взяв ложку, она принялась помешивать суп, продолжая разговаривать с Джонни.

— Нет, дело не в этом. Что-то его гложет, а я никак не могу понять что? Питер все больше отдалялся от меня. — В ее голосе звучала безнадежность.

Она стала вспоминать, как Питер впервые появился в доме ее отца. Ей было тогда четырнадцать лет, а Питер был годом старше.

Он только что сошел с корабля, у него было письмо от брата отца, живущего в Мюнхене. Питер выглядел совсем зеленым мальчишкой, особенно в пиджаке, из которого он явно вырос.

Отец Эстер дал ему работу в небольшом скобяном магазине на Ривингтон-стрит, и тогда же Питер начал ходить в вечернюю школу. Эстер помогала ему овладеть английским.

Естественно, что они полюбили друг друга. Она вспомнила, как он пришел к ее отцу просить разрешения на женитьбу. Девушка наблюдала за ними из-за двери, ведущей в заднюю комнату лавки. Питер стоял, переминаясь с ноги на ногу, перед отцом, который сидел на высоком кресле в своей маленькой черной ермолке и читал еврейскую газету, нацепив на нос маленькие очки.

После затянувшегося молчания Питер наконец заговорил:

— Мистер Гринберг…

Ее отец посмотрел на него поверх очков. Он ничего не сказал, он вообще был не очень разговорчивым.

Питер нервничал.

— Я… дело в том, что… мы… Эстер и я… хотели бы пожениться.

Ее отец продолжал глядеть на него поверх очков, не говоря ни слова, потом снова уставился в газету.

Эстер вспомнила, как сильно забилось ее сердце. Ей казалось, что это биение слышно во всем доме. Она затаила дыхание.

Питер снова заговорил. Он слегка заикался.

— Мистер Гринберг, вы слышите меня?

Ее отец снова посмотрел на него и заговорил на идиш.

— Почему это я тебя не слышу? Я что — глухой?

— Но… но вы ничего не ответили мне, — заикаясь, произнес Питер.

— Я ведь не сказал «нет», — ответил мистер Гринберг снова на идиш. — Или что, я — слепой, чтоб не знать, о чем ты хочешь просить? — И он снова уткнулся в газету.

Питер словно остолбенел, не веря своим ушам. Потом повернулся и поспешил к Эстер. Она едва успела отскочить от распахнувшейся двери, когда он влетел в комнату с потрясающим известием.

Когда старый Гринберг умер, лавка перешла к Питеру. Там же родилась маленькая Дорис. В три года она была очень болезненной девочкой, и доктор сказал, что единственный выход — увезти ее из города. Так они оказались в Рочестере, где через несколько лет родился Марк.

Теперь в Питере появилось нечто, чего она прежде никогда не замечала и чего не могла понять. Она чувствовала, что Питер совсем не думает о ней, занят совершенно другими делами, и в ее сердце исподволь стала закрадываться обида.

Эстер услышала, как открылась дверь. В кухню вошел Питер, сбивая с себя снег.

Джонни облегченно вздохнул.

— Плохая погода, — сказал он.

Питер мрачно кивнул головой.

— Похоже, что мы и завтра не откроемся, — раздраженно отозвался он. — Когда только это прекратится? — Он снял пальто и бросил его на стул. Снег, тая, капал на пол, образуя маленькие лужицы.

— Я вот о чем думаю, — сказал Джонни. — Мне бы хотелось съездить в Нью-Йорк, посмотреть, как Джо работает в студии. Может, вы съездите со мной?

— Какая от этого польза? — хмыкнул Питер. — Я ведь еще раньше тебе сказал — меня это не интересует.

Эстер метнула взгляд на мужа. Интуитивно она почувствовала в его голосе то, что ее беспокоило. Она повернулась к Джонни.

— Зачем ты хочешь взять его с собой?

Почувствовав поддержку, Джонни повернулся к ней.

— Билл Борден открывает новую студию в Бруклине и продает свою старую. Я хочу, чтоб Питер съездил со мной в Нью-Йорк и поглядел на нее. Если ему понравится, возможно, он, Джо и я будем там работать.

— Ты имеешь в виду — делать фильмы? — спросила она, искоса поглядывая на Питера.

— Да, делать фильмы, — ответил Джонни. — Дело это прибыльное и разрастается с каждым днем. — И он принялся восторженно рассказывать обо всех преимуществах нового дела.

Эстер внимательно слушала. Для нее все это было ново, но Питер, усевшись глубоко в кресло, напустил на себя скучающий вид. Только Эстер могла заметить под маской напускного равнодушия заинтересованность Питера.

Весь ужин Джонни не закрывал рта. О кино он мог говорить бесконечно. Когда он ушел к себе, его слова все еще звучали в голове Эстер. Питер за все это время не произнес ни слова. Он казался полностью погруженным в свои мысли.

Около девяти часов они легли спать. А снег все шел и шел, и в комнате было холодно. Питер засыпал, но Эстер хотелось поговорить с ним.

— Почему бы тебе не поехать с Джонни и не взглянуть на все самому? — спросила она.

Питер что-то проворчал и повернулся на бок.

— Зачем? — пробубнил он. — Чепуха все это.

— Но ведь он был прав насчет «Никельодеона»? — заметила она. — Может, он и сейчас прав?

Кесслер встал.

— Это совсем другое дело, — сказал он. — «Никельодеон» — это новинка. Когда он приестся, придется закрыть заведение. Мы не потеряем деньги лишь потому, что он обошелся нам дешево.

Но Эстер не сдавалась.

— Джонни говорит, что у этого дела — большое будущее. Он утверждает, что каждую неделю открывается не меньше двадцати «Никельодеонов».

— Ну что ж, тем скорее все это лопнет. — Он снова лег. Тут в его мозгу мелькнула мысль. — А почему тебя так интересует все, что говорит Джонни?

— Потому, что это интересует тебя, — ответила она просто. — Только я бы не стала искать предлог, чтобы отказаться от предложения Джонни лишь оттого, что мне страшно.

«Она права, — подумал Питер. — Мне просто страшно. Вот почему я не хочу поехать с Джонни. Я боюсь, что он окажется прав и мне придется принять его предложение».

Они замолчали. Питер уже стал засыпать, когда Эстер снова заговорила.

— Ты еще не спишь?

— Не сплю, — ответил он язвительно.

— Питер, я думаю, Джонни прав. У меня такое предчувствие.

— У меня тоже есть предчувствие, — проворчал он. — У меня такое предчувствие, что неплохо бы и поспать.

— Послушай, Питер, — она села в кровати и посмотрела на него, — я действительно так думаю. Вспомни, что я говорила про Рочестер, когда доктор сказал, что мы должны увезти Дорис из Нью-Йорка.

Он повернулся и посмотрел на жену в темноте. Ему не хотелось этого признавать, но интуиция никогда не подводила Эстер. Время доказывало ее правоту. В тот раз Питеру хотелось уехать в другое место, но тем не менее, они отправились в Рочестер и теперь процветают, а там, куда он хотел отправиться, дело давным-давно прогорело.

— Ну и что? — спросил он.

— Так вот, раньше у меня было предчувствие, что нам надо сюда приехать, а теперь такое чувство, что надо возвращаться в Нью-Йорк. Раньше я молчала из-за болезни ребенка, но сейчас Дорис уже здорова, а я чувствую себя одинокой. Мне не хватает моих родных. Я хочу, чтобы Марк ходил в ту синагогу, где молился его отец. Я хочу общаться с людьми, которые разговаривают на идиш. Я хочу ходить с моими детьми в булочную на Ривингстон-стрит, где пахнет сдобными булочками, которые мы раньше пекли дома. У меня вдруг возникло ощущение, что нам надо возвращаться домой. Пожалуйста, Питер, съезди, посмотри. Если тебе не понравится — что делать! Но съезди.

Она говорила долго и при этом так живо напоминала своего отца, что ее речь поразила Питера. Он притянул ее к себе. Эстер уткнулась лицом в плечо мужа, и он почувствовал, что ее щека мокра от слез. Питер нежно погладил ее волосы. Наконец он ласково шепнул на идиш:

— Хорошо. Я съезжу, посмотрю.

Она повернула к нему лицо.

— Завтра?

— Завтра, — ответил он и перешел на английский. — Но я ничего не обещаю.

Эстер долго лежала без сна, прислушиваясь к ровному дыханию Питера. Странно, как иногда бывает трудно убедить мужчину, чтобы он сделал именно то, о чем сам давно мечтает.

8

На следующий день в три часа они были в студии Бордена. Джонни провел Питера по студии туда, где работал Джо. Увидев их, Джо помахал рукой.

— Садитесь где-нибудь и смотрите, — прокричал он им. — Сейчас я освобожусь.

Прошло больше часа, прежде чем Джо освободился. Тем временем Питер осмотрел студию. Даже такому неопытному человеку, как он, было видно, что работа здесь кипит по-настоящему. Снимали сразу на трех платформах. Все в студии ступали гордо и уверенно, показывая, что их работа самая важная в мире.

Питер наблюдал за Джо. С группой актеров тот репетировал сцену, которую должны были снимать. Он вновь и вновь заставлял повторять их одно и то же, пока они не стали делать так, как ему хотелось. Питер вспомнил, как в Мюнхене, когда был еще мальчиком, он приносил обед отцу в консерваторию. Его отец играл вторую скрипку в оркестре. Питер приходил во время репетиций. Дирижер иногда покрикивал на музыкантов, заставляя повторять снова и снова. Когда они наконец играли как надо, дирижер довольно кивал головой и говорил: «Ну, ребята, теперь вы можете играть для самого короля, если он, конечно, придет».

Джо занимался тем же самым: заставлял актеров без конца проигрывать одну и ту же сцену. Когда он видел, что все нормально, сцену снимали на пленку. Здесь все работало на камеру. Наблюдая это, Питер почувствовал, как у него заныло в груди. Все ему было так знакомо! Отец заставлял его играть на скрипке с утра до вечера, потому что хотел, чтобы его сын когда-нибудь играл в оркестре рядом с ним. Питер знал, как дорого обошлась отцу отправка сына в Америку, когда кайзер объявил призыв в армию. Вспоминая, Питер не заметил, как пролетело время. Ему показалось, что он ждал не час, а всего несколько минут, так глубоко он погрузился в свои мысли.

— Итак, вы наконец решились приехать, — улыбнулся Джо.

Питер ответил осторожно:

— Дела идут нормально, так что просто нечем было заняться, — объяснил он.

— Ну и что вы думаете об этом? — спросил Джо.

Питер продолжал осторожничать.

— Все нормально. Очень интересно.

Джо повернулся к Джонни.

— Когда я работал, вроде заметил, что вошел босс. Почему бы Питеру не встретиться с ним? Мне еще надо отснять одну сцену.

— Ладно, — ответил Джонни.

Питер пошел за ним в контору — просторное помещение, заставленное столами, за которыми сидели служащие. В конце конторы за небольшой перегородкой стоял стол Вильяма Бордена. Стол был такой массивный, что почти скрывал сидящего за ним миниатюрного человека. Видна была только его лысая голова, да и то лишь когда он поворачивал ее, чтобы обратиться к кому-нибудь или ответить по висящему рядом телефону.

Джонни провел Питера через заграждение к столу. Человечек поднял глаза.

— Мистер Борден, — сказал Джонни, — познакомьтесь, пожалуйста. Это мой босс — Питер Кесслер.

Человечек вскочил. Они с Питером долго смотрели друг на друга, затем Борден улыбнулся и протянул свою руку.

— Питер Кесслер? — сказал он тоненьким голосом. — Конечно! Ты помнишь меня?

Питер пожал руку. Он выглядел озадаченным. Внезапно его глаза загорелись. Он вспомнил.

— Вилли! Вилли Борданов! — Он яростно закивал головой, и его лицо озарила улыбка. — Конечно же! Твой отец…

— Правильно! — Борден вовсю улыбался. — У него была тележка, которую он ставил на Ривингтон-стрит, как раз напротив скобяной лавки Гринберга. Ты ведь женился на его дочери Эстер, насколько я помню. Ну, как она?

Оставив их обмениваться воспоминаниями, Джонни направился к Джо. У него было предчувствие, что из этого что-нибудь да выйдет. Что-то должно было произойти. Борден мог уговорить кого угодно. Это предчувствие усилилось, когда Питер сообщил, что они оба приглашены на ужин домой к Бордену.

Разговор о кино начался, когда они, пообедав, сидели в кухне у Бордена. Вечер прошел спокойно, но, к неудовольствию Джонни, Питер и Борден говорили только о своих общих друзьях и о днях своей юности. Джонни завел речь о кино. Сначала заговорил об Объединении, которое Борден просто ненавидел, затем, вовремя подкидывая реплики, он заставил Бордена заявить, что, если бы больше было независимых компаний в кинобизнесе, Объединению пришлось бы свернуться.

Джонни одобрительно кивнул головой.

— Я то же самое пытаюсь растолковать Питеру, но он думает, что скобяная лавка — это более безопасное дело.

Борден посмотрел на Питера, потом на Джонни.

— Возможно, Питер прав, скобяное дело гораздо безопаснее, но в мире кино у тебя больше возможностей. Тот, кто прокладывает себе путь в новом деле, просто лопатой гребет деньги. Взять хотя бы меня — я начал три года назад, имея полторы тысячи капитала, а через несколько недель закончу строить новую студию в Бруклине, которая обошлась мне в пятнадцать тысяч долларов, не считая оборудования. Мои картины продаются по всей стране, а доход — восемь тысяч в неделю. В следующем году, в это же время, когда я буду работать на новой студии, буду зарабатывать в два раза больше.

Эти цифры поразили Питера.

— А сколько денег надо сейчас, чтобы начать свое дело? — спросил он.

Борден внимательно посмотрел на него.

— Ты серьезно?

Питер кивнул и указал на Джонни.

— Мой юный друг в последние полгода все уши мне прожужжал, займись, мол, да займись кино. Поэтому я говорю серьезно. Если тут пахнет такими деньгами, что же мне шутить?

Борден уважительно посмотрел на Джонни.

— Так вот почему ты отказался от той работы, что я предложил тебе? — сказал он ему. — Ты планируешь открыть свое дело. — Он снова повернулся к Питеру. — Раз пятнадцать я предлагал Джонни, чтобы он работал со мной, и каждый раз он отвечал мне «нет», теперь я знаю почему.

Питер был тронут такой верностью. Подумать только! Джонни отказывался от работы, которую ему предлагали, и даже ничего не сказал об этом Питеру.

— Джонни — хороший парень. Для меня он как член семьи.

Джонни почувствовал себя неловко.

— Во сколько это обойдется, мистер Борден?

Питер и Борден понимающе улыбнулись друг другу.

Борден подался вперед.

— Ты можешь открыть свое дело, вложив десять тысяч долларов.

— В таком случае это не для меня. — Кесслер закурил сигару. — У меня нет таких денег.

— Но, — Борден снова подался вперед, и в его голосе зазвучало нетерпение, — у меня есть мысль. — Он встал с кресла и подошел к Питеру. — Если ты действительно хочешь открыть свое дело, я хочу сделать одно предложение.

— Ну? — сказал Питер.

— Как я и говорил, — ответил Борден, — через несколько недель я открываю новую студию в Бруклине, поэтому я планирую продать все свое старое оборудование, так как в новой студии оно не понадобится.

Он наклонился к Питеру и перешел на доверительный шепот.

— За шесть тысяч долларов я отдам тебе все, что у меня здесь есть. Это хорошая сделка.

— Вилли, — сказал Питер, вставая на ноги и глядя на Бордена, — ты ни капельки не изменился с тех пор, когда, стоя у тележки своего отца, пытался всучить мне шнурки стоимостью в два цента за десять. Я, конечно, новичок в кино, но не такой дурак, как ты думаешь. Думаешь, я не знаю, в каком состоянии твои старые камеры? Я слишком долго торгую скобяными товарами, чтобы не знать цену любому товару. Если бы ты мне сказал — три тысячи, я бы еще послушал; но шесть — это же просто смешно.

Джонни затаил дыхание. Питер что, сошел с ума? Разве он не понимает, что оборудование вообще невозможно достать — ведь Объединение контролировало все и вся, — и что найдется масса желающих заплатить за оборудование Бордена шесть тысяч долларов.

Ответ Бордена еще больше удивил Джонни.

— Питер, — сказал тот, — единственное, почему я делаю тебе такое предложение, потому что хочу, чтобы ты поработал в кино. И у меня есть предчувствие, что ты будешь в нем работать. Поэтому я тебе делаю другое предложение — с тебя, и только с тебя, я возьму три тысячи долларов наличными и три тысячи закладными. Видишь, как я тебе доверяю? Ты сможешь мне заплатить, когда сам начнешь делать деньги.

Питер вошел в раж.

— Ладно, пускай будет пять тысяч! Две наличными, а все остальное закладными. Тогда я еще подумаю. Я даже поговорю с Эстер насчет этого.

Джонни поразился. Он никак не мог понять, почему Питер сказал, что он поговорит с Эстер. Какая была в этом необходимость? И, кроме того, что она понимала в кино? Но Борден совсем не удивился. Он проницательно посмотрел прямо в глаза Питеру. То, что он там увидел, должно быть, удовлетворило его, так как он шутливо ткнул Питера кулаком в бок и сказал:

— Ну что ж, если Эстер скажет «да», то я согласен.

9

Возвращаясь на поезде домой, Питер сидел молча. Джонни и не пытался заговорить с ним, так как видел, что Питер ушел в себя. Большую часть дороги он провел, глядя в окно.

Когда они наконец сошли с поезда и пошли домой, кругом еще лежал снег. У самого дома Питер заговорил:

— Это не так-то просто, как ты думаешь, Джонни, — сказал он. — Прежде чем решиться на такое, мне надо многое сделать.

Джонни понял, что Питер говорит больше для себя, чем для него, и промолчал.

— У меня есть обязанности, — продолжал Питер. Как правильно догадался Джонни, Питер и не ждал от него ответа. — У меня здесь два дела и дом. Все это надо продать, чтобы иметь хоть какую-то наличность. Дела в скобяной лавке идут не так уж и хорошо. Товару так много, что я смогу распродать все только к весне.

— Но мы не можем столько ждать, — запротестовал Джонни. — Борден ни за что не согласится, ему ведь надо продать свое оборудование.

— Знаю, — кивнул Питер. — Но что я могу сделать? Ты ведь слышал — ему надо по крайней мере две тысячи наличными, а у меня сейчас нет таких денег. К тому же, я не совсем уверен, стоит ли этим всем заниматься? Такое рискованное дело! А вдруг картины никто не будет покупать? Я ведь понятия не имею, как их делать.

— Джо будет работать с нами, — объяснил Джонни, — а он в этом деле собаку съел. Он снимает для Бордена самые лучшие картины. Так что здесь у нас беспроигрышный вариант.

— Возможно, — с сомнением сказал Питер, когда они уже подошли к двери, — но никаких гарантий нет.

Питер поднялся наверх, в свою квартиру, а Джонни зашел в «Никельодеон».

— Привет, Джонни! — крикнул ему Джордж, стоявший за стойкой.

— Привет, Джордж! — Джонни подошел к стойке и уселся на высокий табурет.

Джордж поставил перед ним чашечку кофе.

— Ну как, удачно съездили?

Джонни с благодарностью отхлебнул кофе и принялся расстегивать пальто.

— Ну! — кивнул он. — Довольно удачно! — «Все было бы вообще замечательно, если бы Питер не был таким нерешительным», — подумал он про себя. — Я и не знал, что ты сегодня здесь, — сказал он вслух. — Сегодня так холодно, что, наверное, никого не будет.

— Народ придет, — сказал Джордж. — Ты бы видел, что здесь творилось прошлым вечером! Как только перестает идти снег, здесь собирается целая толпа, которая ждет не дождется открытия.

Джонни удивился.

— Ты имеешь в виду, что, несмотря на снегопад, у нас вчера были посетители?

— Конечно! — ответил Джордж.

— Ты им сказал, что мы откроем сегодня вечером? — спросил Джонни.

— Нет, — ответил Джордж гордо. — Я сделал еще лучше! Я поднялся наверх и сообщил об этом миссис Кесслер. Она высунула голову в окно и увидела весь этот народ, потом спустилась вниз, и мы начали показывать кино. Доход был приличный!

— Черт возьми! — пробурчал себе под нос Джонни. — А кто запустил проектор?

— Я! — ответил Джордж, сияя. — Миссис Кесслер продавала билеты, мой брат Ник стоял за стойкой, ну а я крутил кино. Только два раза порвал пленку!

Два обрыва за один сеанс — это просто чепуха!

— Когда же ты научился работать с проектором? — недоверчиво спросил Джонни.

— Наблюдая за тобой, — ответил Джордж. — Совсем не так уж и сложно! — Он посмотрел на Джонни и улыбнулся. — Да, это дело прибыльное! Деньги текут рекой! С одной стороны в машину заправляешь пленку, с другой стороны сыпятся деньги!

Никогда Джонни не слышал более удачного определения. Он допил кофе и направился к себе.

— Джонни! — позвал его Джордж.

— Что?

— Миссис Кесслер… она говорит, что Питер ездил в Нью-Йорк. Говорит, он там откроет свое дело.

— Возможно.

— А что будет с этим заведением? Он его продаст?

— Возможно.

Джордж быстро подошел к Джонни и схватил его за руку.

— Слушай, — если он будет продавать, может, он продаст мне?

Некоторое время Джонни молча смотрел на него, потом ответил:

— Если он решит продать свое дело, а у тебя есть деньги, то я не вижу никаких препятствий.

Джордж уставился в пол. Как всегда, когда он волновался, его лицо покрылось красными пятнами.

— Ты знаешь, что я приехал в эту страну пятнадцать лет назад. Я — бедный грек, но мы с братом Ником экономили каждый доллар, чтобы собрать деньги и когда-нибудь вернуться на родину. Но сейчас я думаю, что не стоит так скоро возвращаться. Мы можем использовать эти деньги на покупку «Никельодеона».

— А что это ты так? — удивился Джонни.

— Да в газетах пишут, что они открываются по всей стране. В Нью-Йорке даже есть театры, где показывают только кино. — Джордж говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Если Питер продаст мне дом, я уберу отсюда скобяную лавку и сделаю из здания театр, как в Нью-Йорке.

— Целое здание под театр? — переспросил Джонни, не веря своим ушам.

— Целое здание, — сказал Джордж и добавил осторожно: — Конечно, если Питер не запросит слишком много.

Питер как раз заканчивал объяснять Эстер, почему он не может принять предложение Бордена, когда в комнату ворвался Джонни.

— Питер, мы достали! Мы достали!

Питер посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Что достали?

Джонни не мог устоять на месте. Он подхватил Эстер и закружил ее в танце. Питер смотрел на них разинув рот.

— Нам не о чем больше беспокоиться, — пропел Джонни. — Джордж покупает! Он покупает все здание.

Его радость передалась и другим. Питер подбежал к нему и закричал:

— Да подожди ты хоть минутку, сумасшедший! Что значит, Джордж покупает здание? Откуда он возьмет деньги?

Джонни глядел на него улыбаясь.

— Деньги у него есть. Он говорит, что хочет купить все здание.

— Ты с ума сошел! — наконец сказал Питер. — Это просто невозможно.

— Невозможно?! — заорал Джонни. — Он подбежал к двери и открыл ее. — Эй, Джордж! — закричал он. — Ну-ка поднимись сюда! — Он стоял, держа дверь открытой.

С лестницы послышались звуки шагов, сначала медленные и неуверенные, потом все более твердые. Наконец, Джордж зашел в комнату. Его лицо было красным от волнения. На пороге комнаты он споткнулся.

— Что это Джонни нам здесь рассказывает? — спросил его Питер.

Джордж попытался объяснить, но не мог, английский язык вдруг вылетел из головы. Он сглотнул два раза и беспомощно посмотрел на Питера.

Эстер пришла к нему на помощь. Чувствуя волнение Джорджа и понимая, что за этим стоит, она подошла и взяла его за руку.

— Сядь, посиди, Джордж, — сказала она спокойно. — Обсудите хорошенько свои дела, а я тем временем приготовлю кофе.

Итак, все решилось наилучшим образом. Через неделю Джордж купил здание и «Никельодеон» за двенадцать тысяч долларов, заплатив половину наличными, а половину закладными. Питер договорился о продаже товара из скобяной лавки владельцу второй скобяной лавки в округе, и тот был только рад этому, потому что избавлялся от конкурентов.

На следующий день Питер подписал соглашение с Борденом, одновременно арендовав здание, в котором стояло оборудование, и, таким образом, стал владельцем студии.

После подписания бумаг Борден повернулся к Питеру и ухмыльнулся:

— Теперь тебе нужны помощники, чтобы снимать кино. У меня есть пара родственников, которые разбираются в этом деле, и они могли бы быть тебе полезны. Может, ты поговоришь с ними?

Питер улыбнулся и покачал головой.

— Думаю, они мне не понадобятся.

— Но кто-то должен помогать тебе снимать фильмы? — запротестовал Борден. — Я ведь забочусь о твоей же пользе. Ты же в этом деле — полный профан.

— Это правда, — согласился Питер. — Но у меня есть кое-какие идеи, которые мне хотелось бы опробовать.

— Что ж, — сказал Борден, — это твои проблемы.

Они сидели за большим столом в ресторане «Лучов» на Четырнадцатой улице — Борден, его жена, Питер, Эстер, Джонни и Джо. Борден встал и произнес тост:

— За Питера Кесслера и за его чудесную жену Эстер, — сказал он, поднимая бокал с шампанским. — Желаю всяческих благ вашей компании… — Он запнулся на середине тоста. — Мне пришла в голову одна мысль. У вас же еще нет названия компании. Как ты собираешься ее назвать, Питер?

На лице Питера отразилось удивление.

— Я об этом даже не думал, я и не знал, что мне надо будет как-то назвать компанию.

— Это очень важно, — торжественно заверял его Борден. — Иначе, как зрители будут отличать твои фильмы?

— У меня есть мысль, — сказала Эстер.

Все посмотрели на нее. Она слегка зарделась.

— Питер, — сказала она, обращаясь к мужу, — как официант назвал эту огромную бутылку шампанского, что ты заказал?

— «Магнум», — ответил Питер.

— Ну вот, — она улыбнулась, — почему бы не назвать нашу компанию «Магнум Пикчерс»?

Все одобрительно зашумели.

— Итак, принято, — сказал Борден, снова поднимая бокал с шампанским. — За «Магнум Пикчерс»! Пусть ее фильмы будут на экранах всех кинотеатров страны, как и фильмы «Борден Пикчерс».

Все выпили. Поднялся Питер, оглядел сидящих и поднял бокал.

— За Вилли Бордена! За человека, чью доброту я никогда не забуду! — Снова все выпили и поставили бокалы, но Питер остался стоять. Он прочистил горло. — Сегодня большой день в моей жизни. Сегодня я начинаю новое дело. Буду выпускать фильмы. Сегодня моя дорогая жена дала имя моей компании. И мне хотелось бы сделать заявление. — Он обвел всех торжественным взглядом. — Друзья, я хочу заявить о назначении мистера Джо Тернера менеджером «Магнум Пикчерс».

Борден ничуть не удивился. Он улыбнулся и пожал руку Джо.

— Неудивительно, что Питер отказался от моих родственников, — добавил он уныло. — Ты, наверное, подкупил его? — В ответ раздался взрыв хохота. Питер волновался, не зная, как Борден отреагирует. Он и понятия не имел, что Джонни предупредил Бордена заранее.

— Минутку, — сказал он, — у меня еще одно заявление. — Все посмотрели на него. Питер поднял бокал. — За моих партнеров — Джонни Эйджа и Джо Тернера!

У Джо отвисла челюсть. Он сидел как громом пораженный.

Зато Джонни вскочил и уставился на Питера. Сердце его рвалось из груди, на глазах блестели слезы.

— Питер, — начал он, — Питер…

Но тот отшутился.

— Не волнуйся так, Джонни. Вам причитается всего по десять процентов.

ИТОГИ 1938 ГОДА

ВТОРНИК

Сидишь в кресле, пытаешься расслабиться, но в ушах гудит, и желудок выворачивается наизнанку. Хочется приглядеться к тому, как ведут себя другие пассажиры, и тут колеса внезапно касаются земли. Начинаешь жевать резинку все быстрее и быстрее, и во рту вдруг появляется неприятный привкус.

Я взял бумажную салфетку, завернул жевательную резинку и отложил ее в сторону. Колеса пробежали по бетону, и вскоре самолет остановился. Ко мне подошла стюардесса и отстегнула привязной ремень.

Я встал и потянулся. Все мышцы затекли. Ничего не поделаешь, просто я боюсь летать. Сколько бы ни летал, мне все равно страшно.

Двигатели выключили, шум прекратился, но в ушах все еще звенело. Я терпеливо ждал, когда это прекратится, зная, что лишь тогда окончательно приду в себя.

Передо мной сидели мужчина и женщина, которые не прерывали разговора, даже когда самолет шел на посадку. Из-за шума двигателей я их почти не слышал, зато теперь казалось, что они кричат что есть мочи.

— Все-таки надо было сообщить им, что мы прилетаем, — говорила женщина, но, сообразив, что говорит слишком громко, оборвала себя на середине фразы и посмотрела на меня так, будто я подслушивал.

Я отвернулся, и она продолжила разговор тише. По проходу снова прошла стюардесса.

— Который теперь час? — спросил я.

— Девять тридцать пять, мистер Эйдж, — ответила она.

Я вытащил часы и перевел стрелки. Затем направился в хвост самолета. Дверь открылась, и через минуту я уже стоял на залитом солнцем бетоне. Яркий свет резал глаза. Я остановился.

Было прохладно, и я был доволен, что не забыл пальто. Люди обгоняли меня, торопясь, я же шагал медленно. На ходу закурил и, всматриваясь в толпу, глубоко затянулся.

Она стояла там. На секунду я остановился, разглядывая ее. Она, не замечая меня, нервно курила. При ярком солнечном свете ее лицо казалось особенно бледным, а голубые глаза — усталыми. Под глазами залегли тени. Губы плотно сжаты. На ней была короткая накидка из верблюжьей шерсти. Было заметно, как она напряжена. Она постоянно сжимала и разжимала пальцы.

Наконец она меня заметила. Ее рука поднялась, чтобы помахать, но застыла в воздухе, будто наткнувшись на невидимую преграду. Она смотрела, как я приближаюсь.

Я остановился возле нее. Она была вся как взведенная пружина.

— Привет, милашка! — сказал я.

Внезапно она бросилась мне в объятия, с плачем уткнувшись головой в мою грудь.

— Джонни, Джонни!

Чувствуя, как вздрагивает ее тело, я выбросил сигарету и молча погладил ее по голове. Да и что я мог сказать? Словами тут не поможешь. В голове у меня крутилась одна и та же мысль.

«Я выйду за тебя замуж, когда вырасту, дядя Джонни». Ей было лишь двенадцать, когда она сказала это. Я как раз собирался в Нью-Йорк с новой картиной, которую выпустил «Магнум» в Голливуде, и перед отъездом мы ужинали у Питера. Мы были счастливы, хотя и волновались, не зная, чего нам ждать. Фильм, который лежал в коробках, должен был либо прославить нас, либо пустить по миру. Мы все старались острить и болтать о пустяках, чтобы никому и в голову не пришло, как обеспокоены мы на самом деле.

Эстер тогда пошутила:

— Смотри, чтоб какая-нибудь смазливая девчонка в поезде не женила тебя на себе, а то ты еще забудешь коробки с фильмом.

Я слегка покраснел.

— Не волнуйтесь. По-моему, за меня вообще никто не выйдет замуж.

Вот тогда-то Дорис и сказала это. Ее лицо было серьезным, голубые глаза сияли. Она подошла ко мне, взяла за руку и заглянула в лицо.

— Я выйду за тебя замуж, когда вырасту, дядя Джонни.

Не помню, что я ответил, но все засмеялись. Дорис, все еще сжимая мою руку, глядела на меня, как бы говоря: пусть себе смеются.

Теперь я крепко прижимал ее к себе, а слова, сказанные ею когда-то, продолжали звучать в моем сознании. Мне надо было поверить ей тогда, поверить и всегда помнить об этом. Тогда бы и в моей, и в ее жизни было меньше боли.

Через какое-то время она затихла. Еще несколько мгновений постояла, приникнув ко мне, затем отстранилась.

Я вытащил из кармана платок и вытер слезы в уголках ее глаз.

— Теперь полегче, милашка? — спросил я.

Она кивнула.

Я вытащил из кармана сигареты и одну протянул ей. Поднося огонь, я заметил множество окурков у ее ног.

— Мы задержались в Чикаго, — сказал я. — Плохая погода.

— Знаю, — ответила она. — Я получила твою телеграмму.

Она взяла меня под руку, и мы пошли прочь.

— Ну, как он? — спросил я.

— Спит. Доктор сделал ему успокаивающий укол, и он проспит до утра.

— Есть надежда?

Дорис беспомощно покачала головой.

— Доктор ничего не знает. Он утверждает, что еще рано о чем-то говорить. — Она остановилась и повернулась ко мне, в ее глазах вновь блеснули слезы. — Джонни, это ужасно. Он не хочет жить. Ему уже ничего не мило.

Я сжал ей руку.

— Успокойся, милашка. Он выкарабкается.

Некоторое время она смотрела на меня, затем улыбнулась, улыбнулась впервые с тех пор, как мы встретились. Улыбка ей шла, хотя я видел, что далась она ей нелегко.

— Я рада, что ты здесь, Джонни.

Дорис отвезла меня домой и ждала, пока я помылся, побрился и переоделся. Прислуги не было, я отпустил их на несколько недель, так как не ожидал, что вернусь так скоро. Дом казался пустым и мрачным.

Когда я вошел в гостиную, она слушала пластинку с записью Сибелиуса. Я посмотрел на Дорис. Горел только торшер возле кресла, где она сидела. Свет падал на ее лицо, и она казалась расслабленной. Веки были прикрыты, дыхание ровное. Почувствовав, что я стою рядом, Дорис открыла глаза.

— Ты проголодалась?

— Немножко, — ответила она. — С тех пор, как это случилось, я почти ничего не ела.

— Ладно, — сказал я. — Тогда давай поедем к «Мэрфи» и проглотим там по отбивной. — Когда я направился в спальню за пальто, зазвонил телефон. — Возьми трубочку, милашка! — прокричал я через дверь.

Я слышал, как она сняла трубку и тут же позвала меня.

— Это Гордон, ему надо с тобой поговорить.

Гордон был менеджером студии.

— Спроси, не может ли он потерпеть до утра? Утром я заеду на студию, — передал я ей.

Я слышал, как она что-то говорила в трубку, затем снова позвала меня.

— Он говорит, что нет. Ему срочно надо переговорить с тобой.

Я поднял трубку телефона, стоящего в спальне.

— Слушаю, — сказал я и услышал щелчок, когда она положила трубку.

— Джонни?

— Да. Что произошло?

— Это не телефонный разговор. Нам надо увидеться.

Голливуд есть Голливуд. Хотя федеральное правительство и правительство штата приняло законы, запрещающие прослушивание телефонных разговоров, никто в это не верил. С этим трудно было бороться. Если надо было поговорить о чем-то серьезном, телефону никто не доверял.

— Ладно, — сказал я устало. — Где ты? Дома?

— Да, — ответил он.

— Я заскочу к тебе после ужина, — сказал я и повесил трубку.

Взяв пальто, лежащее на кровати, я вернулся в гостиную.

Дорис красила губы перед зеркалом.

— После ужина мне надо заехать в одно место. Ты не против?

— Нет, — сказала она.

Она тоже хорошо знала, что такое Голливуд.

Было почти одиннадцать вечера, когда мы добрались до полупустого ресторана. В Голливуде рано ложатся во время трудовой недели; все, у кого есть работа, в десять часов уже в постели, так как уже в семь утра на следующий день надо быть на месте. Мы сели за уютный столик в углу, заказали отбивные с жареной картошкой и кофе. Дорис и сама не подозревала, как проголодалась. Я даже улыбнулся про себя, наблюдая за тем, как она расправляется с ужином. Можете говорить что угодно об этих женских диетах. Голодна женщина или нет, дайте ей хорошую отбивную и посмотрите, как та исчезнет. Причина, конечно, может быть и в том, что какой-нибудь ушлый владелец ресторана объявил в рекламе, что от отбивной вес не прибавляется. Так или иначе Дорис съела все, до последней крошки. Впрочем, и я тоже.

Она со вздохом отодвинула от себя пустую тарелку и, заметив мою улыбку, улыбнулась в ответ. Ее лицо уже не казалось таким озабоченным.

— Я наелась, — сказала она. — Почему ты улыбаешься?

Я накрыл ладонями ее руки.

— Привет, милашка! — сказал я.

Она тоже взяла меня за руки и посмотрела на них, уж не знаю почему. Это были самые обычные руки, которые, несмотря на все усилия маникюрши, выглядели далеко не изящно. Ладони были квадратные, пальцы короткие, поросшие черными волосками. Она посмотрела на меня.

— Привет, Джонни! — Ее голос звучал мягко.

— Ну, как у тебя дела? — спросил я.

— Теперь, когда ты здесь, уже лучше.

Так мы сидели, улыбаясь друг другу, пока не подошел официант, чтобы убрать со стола и поставить кофейные приборы. Около половины первого мы вышли из ресторана.

Гордон жил в Вествуде, куда добираться машиной примерно полчаса. Когда мы подъехали, окна дома еще были освещены.

Не успели мы подойти к входу, как Гордон открыл дверь. Его волосы были взъерошены, в руке он держал стакан. Гордон был явно чем-то встревожен. Увидев, что со мной Дорис, он удивился.

Мы поздоровались и прошли за ним в гостиную. Джоан — его жена — была там. Увидев нас, она поднялась.

— Здравствуй, Джонни, — сказала она мне, затем подошла к Дорис и поцеловала ее. — Как Питер? — спросила она.

— Немного лучше, — ответила Дорис. — Он спит.

— Это хорошо, — сказала Джоан. — Ему просто надо немного отдохнуть, и все будет в порядке.

Я подошел к Гордону.

— Так что произошло?

Он опорожнил стакан и выразительно посмотрел на Дорис. Джоан поняла намек.

— Пойдем сварим кофе, пусть мужчины поговорят о делах.

Дорис понимающе улыбнулась и вышла за Джоан из комнаты. Я повернулся к Гордону.

— Ну?

— По городу гуляет слух, будто Ронсон хочет прижать тебя к ногтю, — сказал он.

Голливуд выпускал два вида продукции — фильмы и слухи. С утра до вечера здесь делали фильмы, а с вечера до утра плодили слухи. Многие спорили, что важнее — фильмы или слухи, но, по-моему, так и не пришли к какому-то определенному мнению.

— Выкладывай подробности, — сказал я.

— Ты сцепился с ним в Нью-Йорке? Он ведь не хотел, чтобы ты приезжал сюда к Питеру, а ты все же приехал. Как только ты улетел, он сразу связался со Стенли Фарбером, а завтра хочет прилететь сюда сам, чтобы с ним встретиться.

— И все, что ли? — сказал я.

— А что, этого недостаточно? — спросил он.

Я ухмыльнулся.

— Я-то думал, действительно что-то важное.

Я произнес это в тот момент, когда он наливал себе порцию виски. Гордон едва не выронил стакан.

— Послушай, Джонни, я ведь не шучу. Это же чертовски серьезно. Ты думаешь, что Дэйв Рот работает у него просто так?

Здесь Гордон был прав. Дэйв был правой рукой Фарбера, Ронсон устроил его помощником Гордона, чтобы можно было в любой момент нажать на меня. Теперь все было ясно. Если Рот встревал в дело, это сулило неприятности.

— А чем сейчас занимается Дэйв? — спросил я.

— Ты же знаешь Дэйва, — ответил он, пожав плечами. — Из него лишнего слова клещами не вытянешь, но, похоже, он чувствует себя довольно уверенно. — Гордон протянул мне стакан.

Я взял его и отпил виски, обдумывая ситуацию. Возможно, Ронсон на самом деле летит сюда, чтобы увидеть Фарбера, но кто лучше меня разбирался в делах компании? Я знал все ее слабые и сильные стороны. Я знал, что надо сделать и как сделать. И еще я знал, что меня никто не тронет, прежде чем дела компании не пойдут в гору.

— Послушай, Гордон, — сказал я, — перестань беспокоиться. С утра я буду на студии, и мы во всем разберемся.

Он с сомнением посмотрел на меня.

— Хорошо. Думаю, ты отдаешь себе отчет в своих действиях.

В комнату вошла Джоан, неся кофейник, за ней следовала Дорис с подносом, полным сандвичей. У голливудских жен, как и у жен дипломатов, очень развито чувство времени — они точно знают, когда им выйти и когда вновь вернуться. Я всегда поражался, как это они умудряются?

Мы с Дорис выпили лишь кофе. Была почти половина третьего, когда мы приехали к ней домой.

В доме было тихо, свет горел только в гостиной. Дорис сбросила пальто и прошла наверх. Через минуту она спустилась.

— Он все еще спит, — сказала она. — Мама тоже. Сиделка сказала, что доктор сделал ей успокоительный укол. Бедняжка, ей трудно даже понять, что происходит. Один удар за другим.

Я прошел за Дорис в библиотеку. В камине горел огонь. Очень кстати: ночь была холодной. Не исключено, что заморозки погубят виноград. Мы уселись на диван, я обнял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Она положила ладони мне на щеки и придвинула мое лицо к своему.

— Я знала, что ты придешь, Джонни, — прошептала она.

Я посмотрел на нее.

— Я б не смог быть вдали от тебя, даже если бы захотел.

Она положила голову мне на плечо, и мы стали наблюдать за язычками пламени в камине. Спустя некоторое время я сказал:

— Хочешь поговорить об этом, милашка?

— Для мужчины ты очень проницательный, — сказала она тихим голосом. — Ты ведь знал, что я не заговорю об этом первой.

Я ничего не ответил. Через несколько минут она снова сказала:

— Это началось вчера. Принесли телеграмму и вручили ее дворецкому. Я стояла возле двери, поэтому сразу взяла ее. Телеграмма была из Госдепартамента на имя отца. Я первая прочитала ее. И очень хорошо, что мне удалось сделать это первой. Вот что там было написано: «По сообщению нашего посольства в Мадриде, ваш сын — Марк Кесслер — убит в боях под Мадридом». Вот так просто. Я стояла возле двери, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Мы знали, что Марк где-то в Европе, хотя почти целый год от него не было вестей. Но мы не думали, что он в Испании, мы полагали, что он в Париже со своими старыми друзьями, и не беспокоились. Во всяком случае, не беспокоились всерьез. Мы знали Марка. Рано или поздно он бы написал. Да к тому же папа и сам полагал, что Марку лучше побыть вдали от дома после всего происшедшего.

Дорис взяла сигарету с журнального столика, и я зажег ей спичку. Наклонившись, она прикурила, затем снова откинулась назад и медленно выпустила струйку дыма. В ее потемневших глазах светилась тревога.

— Ты знаешь, — сказала она, — наверное, мне никогда этого не понять. Марк ведь был таким жутким эгоистом, его никогда никто не интересовал, и все же он отправился в Испанию, вступил в бригаду имени Авраама Линкольна и погиб в борьбе за дело, в которое никогда не верил. Первая моя мысль была о матери, как она воспримет это. С тех пор, как Марк уехал, ее здоровье пошатнулось. Для нее он был все еще ребенком, и она не могла оставаться такой, как прежде, после того, как папа вышвырнул его из дома. Вообще-то, я думаю, что папе тоже хотелось, чтобы Марк вернулся, но ты ведь знаешь его немецкое упрямство.

Она замолчала, глядя на отблески огня в камине. «Интересно, о чем она думает», — подумал я. Марк всегда был любимчиком Питера, и Дорис знала об этом, но никогда не жаловалась и никогда об этом не говорила. Я вспомнил, как она стала писательницей. Это случилось в тот год, когда она закончила колледж. Дорис и полсловом не обмолвилась о том, что пишет книгу, до тех пор, пока та не появилась в магазинах. Она даже взяла себе псевдоним, полагая, что отцу не понравится видеть свою фамилию на обложке.

Она назвала книгу «Год надежды», в ней рассказывалось о девушке, которая уехала из дому и поступила учиться в колледж. Душевно и с теплотой в книге рассказывалось о ее судьбе. Критика восторженно приняла роман, все были поражены глубиной и точностью наблюдений автора. Когда книга появилась на полках, Дорис было всего двадцать два года.

Я не обратил на это внимания, кстати, я даже не читал эту книгу. Я увидел ее впервые, когда привел Далси в дом Питера, на следующий день после нашей женитьбы.

Мы с Далси застали всех за завтраком. Марку тогда было восемнадцать, он был стройный, высокий юноша, хотя его лицо все еще было усыпано прыщами. Он посмотрел на Далси и присвистнул.

Питер одернул его и сказал, чтобы он вел себя как следует. Я лишь гордо рассмеялся, а Далси слегка покраснела, но было заметно, что ей это приятно. Ей нравилось, когда ею любовались, она была прирожденная актриса. И даже когда Далси покраснела, я знал, что она играет, впрочем, я и за это любил ее.

Подобное свойство ее натуры всегда доставляло мне истинное наслаждение. Куда бы мы ни шли, все на нее оборачивались. Она была такой женщиной, с которой любой мужчина мечтал бы появиться в обществе, — высокая, изящная, с полной грудью и оживленным взором, она несла в себе такой мощный заряд сексуальности, который мгновенно пробуждал в мужчинах первобытные инстинкты.

Эстер поднялась и велела принести для нас стулья. Я еще не сказал им, что мы поженились. Как-то неловко было сообщать об этом. Я посмотрел на сидящих и увидел, как Дорис, в глазах которой застыл немой вопрос, с любопытством разглядывает нас.

Все же надо было как-то объясниться, и у меня появилась прекрасная идея. Я обратился к Дорис:

— Ну, милашка, теперь тебе больше не стоит беспокоиться о дяде Джонни. Он наконец нашел девушку, которая согласна выйти за него.

Дорис слегка побледнела, но я был настолько возбужден, что не обратил на это внимания.

— Ты… ты имеешь в виду, вы собираетесь пожениться? — спросила она дрогнувшим голосом.

Я рассмеялся.

— Что значит «собираетесь»? Мы поженились вчера вечером.

Питер вскочил, подбежал ко мне и стал трясти руку. Эстер подошла к Далси и обняла ее. Лишь побледневшая Дорис, не отводя от меня взгляда, замерла на своем месте. Ее голубые глаза были широко раскрыты, она склонила голову набок, как будто старалась получше все расслышать.

— А ты разве не хочешь поцеловать своего дядю Джонни? — спросил я ее.

Она встала со стула и подошла ко мне.

Я поцеловал ее, почувствовав, как холодны ее губы. Затем она подошла к Далси и пожала ей руку.

— Надеюсь, что вы будете очень счастливы, — сказала она, целуя Далси в щеку.

Я посмотрел на них обеих. Они были примерно одного возраста, но меня поразило, насколько они разные.

У Дорис была очень белая кожа, волосы коротко подстрижены, рядом с Далси она казалась школьницей. Далси тоже изучала Дорис. Я видел это по выражению ее лица. Другой бы и не обратил внимания на этот взгляд, но я слишком хорошо знал Далси. В считаные секунды она может узнать о человеке больше, чем другие за много часов.

Эстер повернулась ко мне.

— Она очень красива, Джонни. Где вы познакомились?

— Далси актриса, — ответил я. — Мы встретились в театре в Нью-Йорке.

Теперь и Питер повернулся ко мне.

— Актриса, ты говоришь? Может, мы для нее подберем роль?

Далси одарила его улыбкой.

— Время для этого еще будет, — произнес я. — Сначала нам надо устроиться.

Далси не проронила ни слова.

Когда мы ушли, Далси обратилась ко мне:

— Джонни…

Не глядя на нее, я вел машину.

— Да, дорогая?

— А знаешь, она ведь влюблена в тебя.

Я мельком глянул на нее. Она смотрела на меня проницательным взором.

— Ты говоришь о Дорис?

— Ты знаешь, кого я имею в виду, Джонни, — сказала она.

Я засмеялся.

— На этот раз ты ошиблась, дорогуша, — произнес я неуверенно. — Для нее я всего лишь «дядя Джонни».

Она тоже засмеялась. Она смеялась над мужской недогадливостью.

— «Дядя Джонни»! — поддразнила меня она и снова засмеялась. — Ты когда-нибудь читал ее книгу?

— Нет, — ответил я. — Времени не было.

— А надо бы было прочесть, «дядя Джонни», — сказала она, подражая голосу Дорис. — Эта книга — про тебя.

Дорис вновь принялась тихо рассказывать:

— Я подумала, не вызвать ли для мамы доктора, прежде чем я покажу ей телеграмму. Потом решила, что сначала надо показать ее папе. Он был в библиотеке. Я подошла к двери и постучала. Ответа не было, и я вошла. Он сидел за столом, уставившись на телефон, стоявший перед ним. Я часто думала, зачем ему телефон? Ну, тот самый, — прямая связь со студией.

Я знал, что она имела в виду, и непроизвольно перевел взгляд на стол, где все еще стоял телефон. Раньше, много лет назад, когда трубку снимали, на табло у телефонистки в студии загоралась синяя лампочка, это значило, что звонит президент компании. Его немедленно соединяли с абонентом.

— Он смотрел на него с непонятной тоской в глазах. «Папа», — сказала я, мой голос слегка дрожал. С видимым усилием он повернул ко мне голову. «Что, либхен?» — спросил он. Я вдруг растерялась и не знала, что сказать. Я просто молча протянула ему телеграмму. Он медленно прочитал ее, и под загаром проступила бледность. Не веря, он смотрел на меня, шевеля губами, и еще раз перечел телеграмму. Он встал, руки у него дрожали. «Надо сообщить маме», — глухо сказал он, сделал несколько шагов, потом вдруг споткнулся. «Папа! — закричала я. — Папа»! Я зарыдала. Он держал меня за руку, пытаясь заглянуть в глаза. В его глазах тоже стояли слезы. И тут он рухнул. Это случилось настолько внезапно, что я не успела его поддержать. Я постаралась поднять его, но не смогла. Тогда я подбежала к двери и позвала дворецкого. Мы вместе уложили папу на диван. Я подбежала к столу, подняла телефонную трубку, но ошиблась и взяла трубку телефона, соединявшего со студией. Телефонистка ответила немедленно, в ее голосе сквозило удивление: «Магнум Пикчерс», — сказала она, и я швырнула трубку на рычаг. «Магнум Пикчерс», — думала я. Как я ненавидела эти слова! Сколько себя помню, я только их и слышала. Эти слова перевернули всю нашу жизнь. Зачем мы вообще связались с кино!

Она посмотрела на меня. В широко распахнутых глазах играли отблески огня.

— Почему было не остаться в Рочестере? Ничего этого тогда бы не случилось. А теперь? Марк мертв. Папа лежит на полу с разбитым сердцем. Много раз я слышала, как он говорил, что никогда бы не занялся кино, если б не ты. Если бы не ты, он бы никогда не оказался в Голливуде. Если б ты не убеждал его, мы бы спокойно жили себе в Рочестере, и не было бы этого кошмара.

Внезапно она снова зарыдала и набросилась на меня, колотя кулачками по моей груди.

— Я ненавижу тебя, Джонни! Ненавижу тебя! Папа мог бы жить спокойно и не помышлять о кино, но ты ведь не мог. Ты был рожден для этого, но тебе не хотелось заниматься этим одному, тебе еще и папу надо было втянуть в это дело.

Ее охватила ярость.

— «Магнум Пикчерс» — это ты, Джонни. Почему тебе было не остаться в Нью-Йорке? Зачем тебе надо было тащить его сюда, убеждая в том, что он теперь важная персона. Сейчас, когда эта иллюзия рассыпалась в прах, его сердце не выдержало.

Наконец мне удалось схватить Дорис за руки и прижать к себе. Она горько плакала, слезы струились по ее щекам. Она винила меня во всех бедах ее жизни, винила за все те годы, что я прожил с шорами на глазах.

Постепенно она затихла и успокоилась, ее тело лишь изредка вздрагивало. Она начала говорить, и я понял, с каким трудом дается ей это спокойствие. Глухим, все еще дрожащим голосом она проговорила:

— Извини, Джонни. — Она сказала это так тихо, что я едва расслышал. — Зачем мы вообще приехали в Голливуд?

Я промолчал. У меня не было ответа на этот вопрос. Повернувшись к окну, я наблюдал, как над городом занималась заря, наступал новый день. Часы, стоящие на письменном столе Питера, показывали четыре тридцать.

Ей было одиннадцать, Питеру — тридцать пять, а мне всего лишь двадцать один год, когда мы приехали в Голливуд. Никто из нас не стремился сюда, мы были вынуждены переехать. Тогда нам просто-напросто не оставалось ничего другого.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

1911

1

Все были довольны, кроме Джонни. Гордон был доволен, потому что получил деньги, которые ему должен был Питер; Джо — так как он наконец смог сделать свою картину, и никто не лез к нему, поучая, как и что надо делать; Питер был счастлив оттого, что дела шли еще лучше, чем он предполагал. Ему удалось выплатить все долги, положить восемь тысяч долларов в банк и переехать в новую квартиру на Риверсайд Драйв. В доме у них теперь была служанка, которая помогала Эстер заниматься детьми и хозяйством. Ну а Эстер была счастлива, потому что Питер был счастлив.

Но о Джонни сказать этого было нельзя. В целом он был доволен. Многое его удовлетворяло, но чего-то всегда не хватало. Накал страстей понемногу угас, уступив место обыденным повседневным делам.

Если бы не Объединение «Моушн Пикчерс», Джонни мог бы почувствовать себя даже счастливым, но еще со времен балагана в нем крепко сидело нежелание работать по чьей-либо указке, а Объединение крепко держало в руках всю киноиндустрию.

Независимые продюсеры, такие, как Кесслер с Борденом, зависели от Объединения, которое милостиво позволяло им делать фильмы. Объединение контролировало все, что относилось к кино: камеры, пленку и даже вспомогательное оборудование, без которого, однако, нельзя было обойтись — ртутные лампы, например, или синхронизаторы света.

Благодаря этому контролю, Объединение подчиняло своей воле всех независимых продюсеров, так как каждый из них был вынужден подписать соглашение с Объединением. Объединение диктовало продюсерам, кто из них какой фильм мог выпускать и сколько копий пускать в продажу — все это было подробно отражено в договоре. Ни один фильм не должен быть длиннее двух частей. Владельцы кинотеатров, чтобы не потерять право на прокат, должны были показывать определенный процент фильмов, выпущенных Объединением, и лишь потом — фильмы независимых продюсеров, но процент обязательных фильмов был настолько высок, что для фильмов независимых компаний практически не оставалось места.

Джонни буквально задыхался, связанный этими запретами. Чутье подсказывало ему, что все его потуги тщетны, так как ни одна независимая компания не могла противостоять мощи Объединения. Объединение заправляло всем. Оно терпело независимых продюсеров, как снисходительный отец шалости своих детей. Граница была очерчена довольно строго, и ни один из независимых продюсеров не мог переступить ее, — в противном случае у него немедленно отбирали лицензию. Фильмы и оборудование Объединение тут же прибирало к рукам. Таким образом, все источники дохода для независимого продюсера были закрыты. Тем же, кто неукоснительно следовал правилам, Объединение великодушно позволяло заниматься изготовлением фильмов, взимая с них плату за каждый сантиметр пленки, которую они покупали или продавали.

За три года Джонни много узнал о кино, и в нем росло убеждение, что чего-то здесь не хватает. Что это было, сказать определенно он не мог, но понимал, что схема, навязанная Объединением, не позволяла сделать хороший фильм.

Он с большим интересом следил за развитием сериалов, которые стали выпускать некоторые компании, не нарушая при этом договора с Объединением, хотя все равно можно было показывать не больше двух частей в неделю, или одной серии, как их стали называть. Зрители каждую неделю с нетерпением ожидали выхода новой серии, но Джонни все-таки казалось, что это не то, что нужно.

Чувство неудовлетворенности не давало ему покоя. Так бывает, когда безуспешно стараешься вспомнить забытую мелодию: она назойливо звучит в сознании, а когда пытаешься напеть, то ничего не получается, и все это здорово раздражает. Нечто похожее переживал и Джонни.

Мысленно он знал, какой фильм надо снимать, он знал, какой тот должен быть величины, в какой манере выдержан, знал, сколько времени этот фильм должен идти и даже знал, как должны зрители реагировать на него, но, когда пытался выразить это словами, у него ничего не выходило. Порой ему казалось, что он уже ухватил мысль за хвост, но она снова и снова ускользала от него. Вот так, витая в облаках будущего, он слишком мало обращал внимания на сегодняшний успех.

И вот, в один прекрасный день, его идея стала обретать реальные очертания. Был конец декабря 1910 года. Джонни стоял в холле нового кинотеатра в Рочестере, разговаривая с Джорджем Паппасом, когда из зала вышли мужчина и женщина.

Мужчина остановился возле них, чтобы зажечь сигарету, а женщина без умолку болтала.

— Как хорошо было бы, если бы они показали сегодня и остальные серии. Так хочется посмотреть все сразу, а не по частям.

Джонни насторожился и, перестав разговаривать с Джорджем, стал прислушиваться.

Мужчина захохотал.

— Это они делают специально, чтобы ты пришла в кинотеатр на следующей неделе, — сказал он, — поэтому и показывают все по кусочкам. Если бы они тебе показали все сразу, как это бывает, скажем, в пьесах, то в следующий раз ты бы уже не пришла.

— Ну, не знаю, — ответила женщина. — Мне кажется, что я с большим удовольствием ходила бы в кинотеатр, если бы знала, что увижу целую картину до конца, пусть даже за большие деньги.

Джонни не расслышал, что ответил мужчина, так как они уже были далеко, но слова, сказанные женщиной, не давали ему покоя. Теперь он знал, по какому пути должно развиваться кино.

Он повернулся к Джорджу.

— Ты слышал это?

Джордж кивнул.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

— Многие так считают, — просто ответил Джордж.

— Ну а ты что? — настаивал Джонни.

Прежде чем ответить, Джордж подумал.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Может быть, это будет хорошо, а может быть, и плохо. Все зависит от картины. Прежде чем что-то говорить, надо посмотреть такой фильм.

Когда Джонни поездом возвращался в Нью-Йорк, эта мысль неотступно преследовала его: «Целая картина», — так сказала женщина. Что это значит? Нахмурившись, он размышлял. Показать сразу весь сериал? Он отрицательно покачал головой — это не решение, такую картину придется показывать полдня, ведь в одном сериале двадцать частей. Может, сериалы сделать еще короче? Но как? Надо было искать ответ.

Поздно вечером он зашел в контору, все еще дрожа от нервного возбуждения, и рассказал Питеру и Джо, что услышал и что он об этом думает.

Джо идея заинтересовала, но Питер остался равнодушным. Выслушав Джонни, он сказал:

— Мало ли кто что скажет! Большинство довольно фильмами. Зачем сворачивать с проторенной дороги и искать себе неприятностей?

Но Джонни не успокоился. Он чувствовал, что услышанная им реплика была ответом на все вопросы, не дававшие ему покоя.

Кроме того, владельцы кинотеатров постоянно спрашивали его: «Нет ли у вас чего-нибудь новенького? Зрителям надоело смотреть одно и то же». И Джонни знал, что они правы. Он знал и то, что владельцам кинотеатров все равно, чьи фильмы крутить, — все компании делали одинаковые картины.

Он решил взять полностью сериал, сократить его, чтобы сделать одну цельную картину, и посмотреть, что получится. Но здесь появлялись другие проблемы. «Магнум» не снимал сериалы, и надо было просить у другой компании, а кто же согласится отдать свой сериал для невесть каких экспериментов? А если и отдадут, то непременно захотят узнать, что собираются делать с их сериалом. А Джонни не хотелось бы разглашать тайну.

Он решил эту проблему, попросив Джорджа достать копию одного из сериалов Бордена. Джордж сказал Бордену, что он в восторге от этого сериала и хотел бы получить копию для себя. Билл Борден был так польщен, что просто подарил Джорджу копию. Если бы Борден знал, что собираются сделать с его картиной, он бы пришел в изумление, но он ровным счетом ничего не знал, и Джордж передал копию Джонни.

Джонни отвез копию в Нью-Йорк и взялся вместе с Джо за работу, стараясь втиснуть все десять серий в один фильм. Они трудились пять недель, прежде чем картина была готова к показу. В ней было шесть частей, и длилась она чуть больше часа.

Пока они не закончили работу, Джонни держал Питера в неведении. А завершив, он позвонил ему и попросил посмотреть, что получилось. Питер согласился, и просмотр назначили на следующий вечер.

Джонни послал телеграмму и Джорджу, приглашая на просмотр. Следующим вечером все они собрались в маленькой проекторской студии «Магнум» — Питер, Эстер, Джордж, Джо и Джонни, больше никого не было. Механика отправили домой, и Джонни встал у проектора.

Пока шел фильм, все молчали, но как только он закончился, все заговорили разом.

— Слишком долго, — сказал Питер, — мне не понравилось. Никто не сможет столько высидеть.

— А почему бы и нет? — спросил Джонни. — Ты ведь высидел?

— Глаза болят, когда долго смотришь на экран, — ответил Питер. — Это неудобно.

— Люди и сейчас прорву времени проводят в кинотеатрах, и никто пока что не ослеп, — с жаром возразил Джонни. Его начинало злить упрямство Питера. Какая разница, смотрят они один большой фильм или четыре маленьких?

Джонни ухмыльнулся.

— Может, тебе нужны очки, Питер?

Питер взорвался. Его давно беспокоило зрение, но он категорически отказывался носить очки.

— При чем здесь мои глаза? Картина слишком длинная.

Джонни повернулся к Джорджу и с вызовом спросил:

— Ну?

Джордж одобрительно посмотрел на него, прежде чем ответить.

— Мне понравилось, — сказал он спокойно. — Но мне хотелось бы увидеть фильм в кинотеатре, а потом высказать окончательное мнение.

Джонни улыбнулся ему.

— Мне бы тоже хотелось. Но мы пока этого не можем.

Теперь осталось выслушать мнение Эстер.

— Очень интересно, — сказала она. — Но фильм неполный, чего-то не хватает. Для сериала — когда в каждой части происходят новые события — это нормально, но когда все смешано в кучу в одной картине, это уж слишком. Слишком много событий, и как-то недостоверно. Все это больше похоже на шутку.

Обдумав ее слова, Джонни понял, что Эстер права. Решение было не в том, чтобы сократить сериалы до размеров одного фильма, а в том, чтобы сделать новый фильм. Просмотрев урезанный вариант сериала несколько раз, он пришел к выводу, что по времени фильм идет не так уж и долго, но не хватает законченности. Надо, чтобы в картине была выдержана сюжетная линия.

Они вышли из проекторской, переговариваясь. Молчал лишь Джонни. С угрюмым лицом, засунув руки в карманы, он шел чуть в стороне.

Питер хлопнул его по плечу.

— Да выкинь ты это из головы! У нас и так дела идут хорошо, чего тебе беспокоиться?

Джонни ничего не ответил.

Питер вытащил часы и глянул на них.

— Вот что я тебе скажу, — произнес он, желая приободрить Джонни, — еще совсем рано. Давайте-ка все вместе поужинаем, а потом сходим в кино.

2

— Нет! — закричал Питер. — Нет, нет и нет! И даже не собираюсь! — Он расхаживал взад-вперед по комнате. Остановившись перед Джонни, покачал пальцем перед его лицом. — Надо быть сумасшедшим, чтобы тебя послушать! Два года мы надрывались, лишь бы стать на ноги, а теперь, когда стали зарабатывать, ты собираешься бросить все к чертовой матери ради новой идеи. Я еще не полный идиот и не собираюсь им становиться.

Джонни сидел, спокойно глядя в лицо Питеру. С самого начала, когда Джонни предложил сделать фильм из шести частей, Питер высказал свое несогласие. Он довольно равнодушно выслушал предложение Джонни купить «Бандита» — пьесу, которую ставили на Бродвее, — и сделать из нее фильм. Ничего он не сказал и когда Джонни сообщил, что стоило бы нанять автора пьесы, чтобы тот написал сценарий. Промолчал он и тогда, когда Джонни объяснял ему, как можно воспользоваться тем, что пьеса уже известна публике и на рынке. Было ясно, что идея его привлекала, иначе бы он никогда не спросил Джонни, сколько это будет стоить.

Джонни ожидал этого вопроса. Он уже составил смету, и у него выходило около двадцати трех тысяч долларов. Он протянул Питеру листок с расчетами.

Стоило Питеру лишь мельком глянуть на окончательный итог, как он бросил листок на пол.

— Двадцать три тысячи долларов за одну картину! — завопил он. — Да это надо быть полным кретином! Купить пьесу, а потом нанять еще автора, чтобы написать сценарий за две с половиной тысячи! Да на эти деньги я могу сделать целый фильм!

— Надо же когда-то начинать, — настаивал Джонни. — Все равно тебе придется рано или поздно этим заняться.

— Возможно, когда-нибудь, — возразил Питер, — но не сейчас. Только у нас наладились дела, как ты опять собрался сунуть голову в петлю. Или ты думаешь, у меня денег куры не клюют? Я пока еще не заведую монетным двором Соединенных Штатов!

— Кто не рискует, тот не выигрывает, — спокойно заявил Джонни.

— Ты-то, конечно, ничего не потеряешь, — быстро парировал Питер. — Свои-то деньги ты не собираешься вкладывать.

Услышав это, Джонни разозлился.

— Ты же прекрасно знаешь, что я не стал бы уговаривать тебя вкладывать деньги в то, во что не вкладываю сам.

— Твои деньги! — фыркнул Питер. — Да их не хватит, чтобы купить туалетной бумаги для студии на неделю.

— Хватит, чтобы оплатить десять процентов стоимости всей картины! — заорал Джонни. Его лицо стало красным от гнева.

— Спокойно, — вмешался Джо. — Криком тут ничего не решишь. — Он повернулся к Питеру. — У меня достаточно денег, чтобы оплатить еще десять процентов картины, тебе останется достать всего лишь восемнадцать тысяч.

Питер воздел руки к небу.

— Только восемнадцать тысяч, — сказал он. — Как будто я могу найти их на дороге! — Он стукнул кулаком по столу и посмотрел на компаньонов. — Нет! — закричал он. — Никогда! Я никогда не сделаю этого!

У Джонни вдруг пропала вся злость. Он понимал, что Питеру не хочется рисковать тем, что он с таким трудом недавно заработал, но Джонни был уверен, что от этого никуда не деться. И тихо сказал:

— Тогда в Рочестере ты тоже думал, что я сошел с ума, — напомнил он. — Но дела-то у нас идут совсем неплохо, не так ли? — Он не стал ждать ответа Питера. — У тебя прекрасная квартира на Риверсайд Драйв, восемь тысяч в банке, закладные выплачены, не так ли?

Питер кивнул головой и ответил:

— Тем более я не собираюсь терять все это из-за твоих сумасшедших идей. В тот раз нам повезло, а теперь все по-другому. В этот раз мы рискуем не только деньгами, нам придется сражаться с Объединением, и ты знаешь, к чему это нас приведет. — Он тоже поостыл и старался говорить спокойно. — Извини, Джонни, честное слово, может, твоя мысль и хороша, но мы сейчас не можем искушать судьбу. Все, это мое последнее слово. — Он повернулся и пошел к двери. — Спокойной ночи, — пожелал он, закрывая за собой дверь.

Джонни посмотрел на Джо и беспомощно пожал плечами. Джо ухмыльнулся.

— Да не расстраивайся ты так! Что ни говори, дело касается его денег, и он имеет право высказать свое мнение. — Джо встал. — Пойдем лучше хлебнем пивка и забудем все это.

Джонни выглядел озабоченным.

— Нет, спасибо. Я лучше посижу, подумаю, как нам выйти из положения. В нашем деле нельзя топтаться на месте. Раз остановишься — и тебе крышка.

Джо взглянул на него и медленно покачал головой.

— Делай как хочешь! Но ты пытаешься головой пробить каменную стену.

Джо ушел, а Джонни встал и подошел к столу Питера. Поднял листок со сметой и посмотрел на него. Минут десять он изучал цифры и, наконец, положил листок на стол.

— Ладно же, старый идиот, — сказал он, обращаясь к столу. — Рано или поздно ты все равно займешься этим.

Джонни медленно открыл глаза. В комнате было тепло. В этом году весна пришла рано. Хотя была только середина марта, никто уже не надевал пальто, мужчины ходили на работу в одних пиджаках.

Джонни лениво вылез из кровати и, пройдя через гостиную, открыл входную дверь. Воскресные газеты лежали под дверью, он нагнулся и поднял их. Проглядывая заголовки, Джонни вернулся в гостиную и уселся в кресло-качалку.

Дверь в комнату Джо была открыта, и оттуда доносился храп. На лице у Джонни появилась гримаса, он встал, подошел к комнате Джо и заглянул. Джо спал, свернувшись клубочком. Джонни тихонько закрыл дверь и вернулся в свое кресло.

Он листал страницы, пока не добрался до раздела «Искусство». В будние дни газеты уделяли мало внимания кино, но воскресные издания иногда посвящали ему большие статьи. В этот раз были две небольшие заметки, прочитав которые Джонни чуть не подпрыгнул.

Первая новость была из Парижа — «Великая актриса Сара Бернар снимается в новом фильме из четырех частей, основанный на событиях из жизни королевы Елизаветы».

Вторая новость была из Рима — «В следующем году в Италии будет сниматься фильм из восьми частей, основанный на известном романе „Камо грядеши?“».

Заметки были крошечные, притаившиеся в самом углу, но Джонни казалось, что они были отпечатаны аршинными буквами, доказывающими его правоту. Он долго смотрел на газету, размышляя, что теперь скажет Питер. Наконец он встал и, пройдя в кухню, поставил на огонь воду для кофе. Запах кофе разбудил Джо, он встал с постели, протирая руками глаза.

— Доброе утро, — пробормотал он. — Что на завтрак?

Сегодня была очередь Джонни готовить завтрак.

— Яичница.

— О! — Джо повернулся и заковылял к ванной.

— Эй, постой! — позвал его Джонни. Он взял газету и показал заметки Джо.

Джо прочитал их и вернул газету Джонни.

— Ну, и что это доказывает? — спросил он.

— Это доказывает, что я был прав, — ответил Джонни гордо. — Разве ты не видишь? Теперь Питеру придется согласиться со мной.

Джо с сомнением покачал головой.

— Да, если уж тебе что-нибудь втемяшится в голову, то надолго.

Джонни возмутился.

— Ну и что? Ведь это отличная идея! И я оказался прав, утверждая, что настало время снимать большие картины.

— Возможно, — согласился Джо, — но где и как ты их будешь снимать? Даже если ты и достанешь деньги, ты ведь знаешь, что наша студия слишком мала для этого. Для такой картины придется задействовать все оборудование месяцев на шесть. И к тому же, Объединение не пропускает ни одного фильма, в котором больше двух частей. А если они пронюхают обо всем и отберут нашу лицензию? Что нам тогда делать? В петлю лезть?

— Придется на время отказаться от производства коротких фильмов, — ответил Джонни. — Мы сможем сэкономить пленку для большой картины и сделаем ее, прежде чем они что-либо пронюхают.

Джо закурил и выпустил дым к потолку. Он изучающе смотрел на Джонни.

— Может быть, ты и прав. Может, нам все это удастся, а может, и нет. Если нет, то «Магнуму» конец. Слишком неравные силы. Объединение раздавит нас как муравья. Пусть лучше Гордон или кто-нибудь другой займется этим, хотя не понимаю, с какой стати они будут рисковать.

— И все же, должен же быть какой-то выход? — упрямо повторил Джонни.

— Ты все-таки считаешь себя правым. — Джо отчужденно посмотрел на него.

Джонни кивнул головой.

— Конечно, я прав.

Джо помолчал и тяжело вздохнул.

— Может, ты и прав, но посмотри, что ты ставишь на карту. О тебе или обо мне говорить не приходится, мы — сами по себе. Даже если все сорвется, мы сможем выкарабкаться, но Питер — это другое дело. Если ничего не выгорит, ему конец. Что же ему тогда делать? У него жена и двое классных ребятишек, за которых он в ответе. Он все вложил в дело, и, если он потеряет это, ему конец. — Джо замолчал и еще раз вздохнул. Глядя Джонни прямо в глаза, он спросил: — Ты еще не раздумал рисковать?

Джонни не спешил с ответом. Он и сам уже все взвесил. Он знал, чем рискует, и без напоминаний Джо, но что-то не давало ему покоя, как будто внутренний голос говорил ему: «Богатство лежит перед тобой, лишь протяни руку и возьми». Идея создания полнометражного фильма манила его, как Цирцея, соблазняющая Одиссея.

Он знал, что его ничто не остановит.

С решительным выражением лица он ответил:

— Я должен сделать это, Джо. Больше меня ничего не интересует. Это единственная возможность заняться действительно серьезным делом. Иначе мы не пойдем дальше маленьких кинотеатриков-никельодеонов. А так — у нас открываются другие перспективы. Ведь кино — это искусство, как театр, как музыка, как книги, только, возможно, когда-нибудь кино перерастет все это. Мы должны сделать наш фильм.

— Ты имеешь в виду, что ты должен его сделать, — медленно ответил Джо. Он был явно недоволен, что случалось очень редко. Он раздавил сигарету в пепельнице. — Ты весь в мечтах, и тебе кажется, ты знаешь, как должно развиваться кино. Если бы я не знал тебя, я бы подумал, что ты самолюбивый эгоист, но мы с тобой давно знакомы, и я знаю, ты действительно веришь в то, что говоришь. Но тебе не следует забывать одного…

По мере того как Джо говорил, на лице Джонни проступала бледность. Он с трудом заставил себя задать вопрос.

— Что именно?

— Питер был к нам чертовски добр, не забывай об этом никогда. — Джо повернулся и вышел из комнаты.

Джонни повернулся к плите и посмотрел на кипящую воду. Его рука дрожала, когда он выключал газ.

3

— В какую, вы сказали, сэр? — Лифтер плавно закрыл двери, и лифт начал подниматься.

Джонни прикурил сигарету. Он не назвал имени, а только указал, на какой этаж ему нужно. Да, в этих новых домах все продумано до мелочей, здесь жильцы не любят, чтобы их беспокоили без причины.

— В квартиру мистера Кесслера, — ответил он. Все это совсем не было похоже на Рочестер, там всего лишь надо было поднять глаза и посмотреть наверх, где жил Питер.

Его мысли снова вернулись к разговору с Джо. Ему не давало покоя то, что тот сказал. Разговаривали они мало, и вскоре после завтрака Джо ушел. Перед уходом Джо пригласил его встретиться с Мэй и Фло, но Джонни ему ответил, что собирается сегодня к Питеру.

Лифт остановился, и дверь плавно открылась.

— Прямо по коридору и направо, квартира девять «С», сэр, — вежливо сказал лифтер.

Джонни поблагодарил его и, пройдя по коридору к двери, нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла служанка. Джонни вошел и подал ей свою шляпу.

— Мистер Кесслер дома? — спросил он.

Служанка еще не успела ответить, как в холл влетела Дорис.

— Дядя Джонни! — закричала она. — Я услышала твой голос.

Он подхватил и закружил ее.

— Привет, милашка!

Она заглянула ему в глаза.

— Я так ждала, когда ты придешь! Ты ведь так редко у нас бываешь.

Он слегка покраснел.

— У меня не так уж много времени, милашка. Твой папа мне передохнуть не дает.

Он почувствовал, что кто-то дергает его за штанину, и посмотрел вниз.

Это был Марк.

— Покатай меня, дядя Джонни, — закричал он.

Джонни отпустил Дорис, подхватил Марка и усадил его себе на плечи. Тот завизжал от восторга и ухватил Джонни за волосы. В этот момент в холл вышла Эстер.

— Здравствуй, Джонни, — улыбнулась она, — ну заходи же, заходи.

Держа Марка на плечах, он вошел в гостиную. Питер сидел, читая газеты. Он был в одной майке, и Джонни с удивлением заметил, какое он отрастил брюшко. Питер посмотрел на Джонни и улыбнулся.

— Ты только взгляни на него, — сказала Эстер, обращаясь к Джонни и смотря на него смеющимися глазами. — У нас в доме служанка, а он себе сидит целый день в одном белье.

Питер перешел на идиш:

— Ну и что? Я знаю эту немецкую деревеньку, из которой она родом. Они и не знают там, что такое рубашка.

Джонни смотрел, хлопая глазами и ничего не понимая, а они оба расхохотались.

— Иди, надень рубашку, — приказала Эстер.

— Ладно, ладно, — проворчал Питер, направляясь в спальню.

Вскоре он вышел, застегивая на ходу рубашку, и Джонни опустил Марка на пол.

— Каким ветром тебя к нам занесло?

Джонни быстро смерил его взглядом и улыбнулся про себя: Питер ничуть не изменился, хотя Джонни уже почти месяц не заходил к ним в гости.

— Да вот, хотел посмотреть, как живут богачи, — засмеялся он.

— Но ведь ты уже был здесь, — серьезно сказал Питер, не поняв шутки.

Джонни снова развеселился.

— Но тогда у тебя еще не было служанки.

— А какая разница? — спросил Питер.

— Да уж есть, — сказал Джонни, продолжая улыбаться.

— Для меня — никакой, — серьезно сказал Питер. — Даже если бы у меня был полный дом слуг, я бы не изменил своим привычкам.

— Конечно, — добавила Эстер. — Он и тогда бы продолжал, как сейчас, расхаживать по дому в одном нижнем белье.

— Это лучшее подтверждение моих слов, — победно заявил Питер. — Со слугами или без слуг, Питер Кесслер всегда остается самим собой.

Джонни был вынужден признать, что Питер прав. Не Питер изменился за последние несколько лет, а сам Джонни. Питер был доволен тем, как идут дела, но Джонни не мог довольствоваться достигнутым. Ему хотелось чего-то еще, ему вечно чего-то не хватало, и он никак не мог понять, чего именно. Чувство неудовлетворенности постоянно преследовало его. Он вспомнил, что Джо сказал ему утром. Да, Питер проделал большой путь от владельца лавки скобяных товаров в Рочестере, он достиг определенного положения и был им доволен. Какое же право имел Джонни заставлять Питера рисковать всем ради своей идеи? С другой стороны, подумал он, у Питера ничего и не было бы, если б тогда, еще в Рочестере, он не подталкивал его. Но давало ли это ему право силком тащить Питера дальше? Этого Джонни не знал. Он только чувствовал, что остановиться не может. Будущее, хотя и совершенно туманное, манило его.

Джонни вопросительно посмотрел на Питера.

— Надеюсь, ты чувствуешь себя еще не настолько важным, чтоб отказаться выслушать хорошую мысль?

— Именно это я и имею в виду, — сказал Питер. — Я всегда готов выслушать хороший совет.

Джонни с облегчением вздохнул.

— Рад это слышать, а то некоторые говорят, с тех пор, как ты переехал на Риверсайд Драйв, к тебе и не подступиться.

— Кто это мог такое сказать? — возмущенно возразил Питер. Он повернулся к Эстер. — Как только начинаешь жить более-менее по-человечески, со всех сторон тебя начинают пинать.

Эстер понимающе улыбнулась.

Она чувствовала, что Джонни пришел неспроста. Ей было интересно, что он задумал, и она чувствовала, что скоро это узнает.

— Люди ведь могут ошибаться, — сказала она. — А может, ты и в самом деле дал кому-нибудь повод?

— Никогда! — возмущенно запротестовал Питер. — Я со всеми в хороших отношениях.

— Тогда не надо волноваться, — успокоила его Эстер и повернулась к Джонни. — Выпьешь чашечку кофе с пирогом? — Все прошли за Эстер в кухню.

Расправившись со вторым куском пирога, Джонни как бы невзначай спросил у Питера:

— Читал сегодня утреннюю газету?

Повинуясь какому-то шестому чувству, Эстер повернулась и поглядела на Джонни. Вопрос был задан небрежно. «Слишком небрежно», — подумала она. Что-то особенное было в его голосе, и она подумала: «Сейчас начнется».

— Ну? — ответил Питер.

— Читал, что Бернар снимается в фильме из четырех частей? А насчет «Quo Vadis»?

— Конечно, — ответил Питер. — А почему ты спрашиваешь?

— Помнишь, я говорил тебе о полнометражных картинах?

— Конечно, помню, — ответил Питер. — Я еще и тот сериал, который ты изуродовал, помню.

— Это совершенно другое, возразил Джонни. — Тогда я лишь пытался что-то сделать наугад, а сейчас все доказывает, что я был прав. Я хотел сделать фильм по пьесе «Бандит».

— Ну и что же? Для меня ничего не изменилось.

— Как ничего не изменилось? — снова возразил Джонни. — Известнейшая актриса нашего времени снимается в подобной картине, другую делают по мотивам прославленного романа, а ты утверждаешь, что ничего не изменилось? Неужели ты не видишь, что картины становятся длиннее? Да ведь Объединение просто связало нам руки этими двухчастёвыми фильмами.

Питер встал.

— Чепуху какую-то ты говоришь. Возможно, когда-нибудь кто-нибудь и снимет большую картину. Стоило тебе прочитать в газете, что снимают два фильма, и ты уже вбил себе в голову, что ты прав. Если бы Сара Бернар снималась в картине Питера Кесслера, возможно, я бы и согласился, а так, ты думаешь, кто-нибудь высидит целый час, глядя фильм, где нет ни одного известного актера?

Джонни посмотрел на него. Питер был прав. Без знаменитостей трудно будет привлечь зрителей. Он вспомнил, что, когда работал в балагане, имена многих акробатов и гимнастов были известны, и это привлекало публику. Артисты, играющие на театральных подмостках, тоже были известны, но только не в кино. Объединение всегда резко выступало против их привлечения, опасаясь, что прочие актеры, узнав себе цену, начнут требовать больше денег.

Но, тем не менее, люди уже узнавали на экранах некоторых артистов, и когда слышали, что в каком-нибудь кинотеатре идет фильм с участием их любимца, то валом валили туда. Например, этот забавный парень, который снимается в комедиях, как же его имя? Хорошенько подумав, Джонни вспомнил — Чаплин. Зрители его запомнили и продолжали ходить на его фильмы, даже если не были большими поклонниками кино.

«Надо будет в начале каждого фильма пускать титры с именами актеров, — подумал Джонни, — так будет легче их запомнить, а владельцу кинотеатра проще рекламировать фильм». Питер как-то странно глянул на Джонни. Тот все молчал, и Питер уже подумал, что ему удалось переубедить его.

— Ну что, успокоился? — победно произнес он.

Джонни покачал головой, спускаясь с небес на землю. Он вытащил сигарету и закурил, глядя на Питера.

— Нет, — ответил он, — не успокоился, но ты мне подал прекрасную идею, которая обеспечит успех нашей большой картины. Известное имя! Имя, которое у всех на устах. Если мы найдем подходящего актера, ты ведь не будешь против?

— Если так, то я бы еще подумал, — признался Питер. — Но где ты его возьмешь?

— Да взять хотя бы актера, который играет «Бандита» на сцене, — ответил Джонни. — Уоррена Крейга.

— Уоррен Крейг?! — недоверчиво воскликнул Питер. — Может, назовешь еще парочку громких имен? — Он с сарказмом посмотрел на Джонни.

— Достаточно и Уоррена Крейга, — серьезно ответил Джонни.

Питер закричал, переходя на идиш:

— Zehr nicht a nahr!

И, увидев растерянное лицо Джонни, повторил по-английски:

— Не будь идиотом. Ты ведь знаешь, какого они мнения о кино. Никто не захочет с нами работать.

— Но теперь, когда сама Сара Бернар снимается в кино, возможно, это будет не так сложно, — сказал Джонни.

— Может, казначейство США будет платить им жалованье вместо тебя? — съязвил Питер.

Последнее высказывание Питера Джонни пропустил мимо ушей. Он возбужденно вскочил на ноги, забыв о сигарете.

— Я прямо вижу, как все это будет на экране! Питер Кесслер представляет! Уоррен Крейг! Известный бродвейский актер! «Бандит»! Производство «Магнум Пикчерс»! — Он остановился, торжественно вытянув вперед руку.

Питер внимательно смотрел на него. Он даже слегка подался вперед, сидя в кресле, стараясь представить себе то, что говорил Джонни. Но его интерес быстро испарился, и Питер снова откинулся в кресле.

— Да, я теперь и сам могу это представить, — сказал он, пытаясь скрыть пробудившийся интерес. — Питер Кесслер объявляет себя банкротом!

Эстер поочередно разглядывала мужчин. «А ведь Питер на самом деле хочет снять такой фильм», — подумала она.

Питер встал и, глядя Джонни в глаза, подошел к нему вплотную. Отчеканивая каждое слово, он сказал:

— Ничего не выйдет, Джонни. Мы не можем так рисковать. Объединению это не понравится, а если они заберут нашу лицензию, путь в мир кино закрыт нам навсегда. У нас нет таких денег, чтобы пускаться в авантюру.

Джонни выжидающе глядел на Питера, видя, как на его виске пульсирует голубая жилка. Он заметил, что Эстер тоже следит за Питером. Потом он бросил взгляд за дверь, ведущую в гостиную, где, сидя на полу, Марк играл в кубики. Джонни заметил, как Дорис, отложив книгу, подошла к брату помочь собрать раскиданные кубики. Наконец Джонни медленно повернулся к Питеру и решительно произнес:

— Все вы, продюсеры, на одно лицо, все вы трясетесь перед Объединением, все жалуетесь и плачетесь, что Объединение не дает вам спокойно жить, но что вы сами пытаетесь сделать? Ничего. Вы толчетесь у их стола и подбираете крошки, которые они милостиво подсыпают вам. Поэтому и получаете вы только крохи, а больше ничего. Вы знаете, сколько они заработали за прошлый год? Двадцать миллионов долларов. А сколько заработали все независимые продюсеры? Четыреста тысяч на сорок человек, в среднем каждый заработал по десять тысяч, и за один год вы заплатили Объединению восемь миллионов за право оставаться в кино. Восемь миллионов долларов! Это ведь деньги, которые заработали вы. В двадцать раз больше того, чем вам позволили оставить. Я могу сказать лишь одно — вы просто трясетесь от страха перед Объединением.

Сигарета обожгла ему пальцы. Он положил ее в пепельницу и продолжал громким и твердым голосом:

— Почему бы вам самим не пораскинуть мозгами? Ведь именно вы занимаетесь кино, вы зарабатываете деньги. Почему же не можете их удержать? Рано или поздно придется объявить войну Объединению. Так почему бы не сделать этого сейчас? У вас есть отличное оружие — хорошие картины. Они-то знают, что вы можете выпускать их, поэтому и душат вас. Они делают это потому, что боятся того, что вы можете сделать, если будете действовать самостоятельно. Соберитесь вместе, может, стоит подать дело в суд. Может, то, что они делают, противоречит новому закону, направленному против трестов-монополистов. Не знаю, но думаю, что стоит бороться. Тогда в Рочестере я так хотел, чтобы ты занялся кино, помнишь? Мне тогда делали предложения, и хорошие, я мог бы пойти работать к Бордену, или еще к кому-нибудь, но я хотел работать с тобой, потому что я чувствовал, что ты именно тот человек, который сможет бороться за свои права, когда потребуется. С тех пор мне не раз предлагали хорошую работу, но я остался с тобой, и все по той же причине. Теперь же я хочу знать, был я прав или нет? Потому что время пришло. Либо ты сейчас вступишь в борьбу, либо в скором времени Объединение раздавит тебя.

Он смотрел на Питера, стараясь что-нибудь прочитать на его лице. Лицо Питера было бесстрастно, но Джонни все равно понял, что он выиграл. Руки Питера сжались в кулаки, как у человека, рвущегося в бой.

Питер долго молчал. Он не стал спорить с Джонни, просто не мог. Он давно понял, что Джонни прав. Только в прошлом году он выплатил Объединению сто сорок тысяч долларов, оставив себе лишь восемь. Но Джонни был слишком молод и горяч. Возможно, став постарше, он поймет, что есть такая вещь, как терпение.

Питер отошел от Джонни и, подойдя к раковине, налил себе стакан воды. Медленно выпил ее. Да, в этом есть смысл — если все независимые продюсеры соберутся вместе, они смогут объявить войну Объединению и, может быть, добьются победы. Джонни был прав — иногда лучше вступить в бой, чем сидеть сложа руки. Возможно, время уже пришло. Питер поставил стакан на место и повернулся к Джонни.

— В какую сумму, по твоему мнению, обойдется производство такого фильма? — спросил он.

— Около двадцати пяти тысяч долларов, — ответил Джонни. — Учитывая, конечно, что Уоррен Крейг будет играть главную роль.

Питер кивнул. Двадцать пять тысяч долларов — это слишком большие деньги для одной картины, но, если дела пойдут хорошо, на этом можно будет сделать целое состояние.

— Уж если мы будем делать такую картину, — сказал он, — то в главной роли должен быть Уоррен Крейг и никто другой.

Джонни ухватился за появившуюся возможность.

— Не обязательно выкладывать двадцать тысяч. Мы с Джо вложим в дело пять тысяч, ты добавишь восемь, остальное мы займем. Может, помогут владельцы кинотеатров, они всегда просят чего-нибудь новенького. Если мы пообещаем дать им этот фильм, возможно, они помогут деньгами.

— Но нам еще надо будет уговорить Уоррена Крейга, — сказал Питер.

— Оставь это мне, — доверительно сказал Джонни. — Я с ним договорюсь.

— Тогда я смогу вложить десять тысяч.

— Значит, ты все-таки решился? — спросил Джонни, чувствуя, как забилось его сердце.

Питер заколебался. Он повернулся к Эстер, посмотрел на нее и медленно выдавил из себя:

— Я не говорю, что я буду делать этот фильм, но я и не утверждаю, что я не буду его делать. Я только говорю, что подумаю.

4

Питер ждал Бордена у синагоги — это было излюбленное место утренних встреч многих независимых продюсеров.

— Доброе утро, Вилли, — сказал он.

Борден взглянул на него.

— Питер, — сказал он, улыбаясь, — как здоровье?

— Не жалуюсь, — отозвался Питер. — Мне бы хотелось поговорить с тобой. У тебя есть время выпить чашечку кофе?

Борден вытащил часы и с важным видом поглядел на них.

— Конечно, — ответил он. — Так что там у тебя на уме?

— Читал вчерашние газеты? — спросил Питер, когда они усаживались за столик в ближайшем ресторанчике.

— Разумеется, — ответил Борден. — А ты о чем?

— Фильм Сары Бернар, — сказал Питер, — и фильм по роману Сенкевича. Читал об этом?

— Да, я читал эти заметки, — ответил Борден, удивляясь вопросу.

— Ты не думаешь, что настало время снимать большие фильмы? — поинтересовался Питер.

— Возможно, — осторожно ответил Борден.

Питер помолчал, пока официантка ставила на столик кофе.

— Джонни хочет, чтобы я сделал фильм из шести частей.

Борден явно заинтересовался.

— Из шести частей? А о чем?

— Он хочет, чтобы я купил пьесу и сделал по ней фильм. Тот же актер, что играет в пьесе, будет играть и в фильме.

— Купить пьесу? — захохотал Борден. — Что за глупость! Это же надо! Да ты и бесплатно можешь получить любой сценарий.

— Я знаю, — ответил Питер, прихлебывая кофе. — Но Джонни считает, что название известной пьесы привлечет зрителей.

Борден мысленно согласился. Его интерес явно возрос.

— А как ты собираешься обойти тот самый пункт в договоре с Объединением?

— Джонни говорит, что мы можем сэкономить пленку и тайно сделать фильм. Они смогут узнать об этом, когда картина будет уже готова.

— Но ведь они могут вышвырнуть тебя из кино?

— Могут. Но еще неизвестно, удастся ли им это, и потом, должен же кто-то начать борьбу. Иначе мы и дальше будем делать только двухчастные фильмы, в то время как во всем мире уже будут выпускать большие картины и иностранное кино завоюет наш рынок. От этого удара мы пострадаем больше, чем от Объединения. Мы и так слишком долго питались объедками с их стола. Настало время объединения всех независимых продюсеров.

Борден задумался. То, что сказал Питер, независимых продюсеров действительно волновало, но никто из них не решался бросить вызов Объединению, даже он не хотел искушать судьбу, ввязавшись в столь рискованное дело. Но если Питер всерьез собирался делать картину, то Борден лишь выигрывал от этого.

— И сколько будет стоить этот фильм? — спросил он.

— Около двадцати пяти тысяч.

Борден допил кофе. Он прикинул, какой суммой может располагать Кесслер, и у него получилось не более десяти тысяч долларов. Значит, остальные деньги Питеру придется занимать. Борден положил на стол двадцать пять центов и поднялся.

— Значит, ты все-таки собираешься делать эту картину? — сказал он, когда они вышли на улицу.

— Пока еще думаю, — ответил Питер. — Правда, денег в обрез. Возможно, если бы в финансовом плане все было без проблем, я бы и решился.

— А сколько у тебя есть?

— Около пятнадцати тысяч.

Борден удивился. Выходит, дела у Питера шли лучше, чем он предполагал. Повинуясь непонятному чувству, он предложил:

— Я могу дать тебе две с половиной тысячи. — Он вполне мог рискнуть такой небольшой суммой, ведь выигрыш мог быть гораздо больше, Вилли чувствовал это нутром. Если Питер пойдет на риск, то Борден от этого только выиграет.

Питер оценивающе посмотрел на него. Именно это он и хотел узнать. Хотел выяснить, покажется ли его идея Бордену заманчивой настолько, что тот будет готов рискнуть своими деньгами.

— Я еще не принял окончательное решение. Если решусь, дам тебе знать.

Бордену захотелось подтолкнуть Питера.

— Ладно, — сказал он лукаво, — если не захочешь, скажи мне, не исключено, что я сам займусь этим. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне нравится эта идея.

— Я еще сам не знаю, — быстро ответил Питер. — Я ведь тебе сказал, что мне надо подумать, но в любом случае я тебе сообщу.

Джонни посмотрел на дверь. Надпись на стекле гласила: «Сэмюэль Шарп», и чуть ниже буквами поменьше: «Театральный агент». Джонни повернул ручку и вошел.

Комната, куда он вошел, была небольшой, все стены завешаны фотографиями с посвящениями, адресованными «дорогому Сэму». Джонни присмотрелся к фотографиям, ему показалось, что все посвящения написаны одной рукой, и он усмехнулся про себя.

В комнату вошла девушка и села за стол возле стены.

— Чем могу быть полезна, сэр? — спросила она.

Джонни подошел к ней. Она была симпатичной, этот Шарп знал толк в девушках. Джонни протянул ей свою визитную карточку.

— Мистер Эйдж с визитом к мистеру Шарпу, — сказал он.

Девушка взяла визитную карточку и посмотрела на нее. Это была простенькая карточка, где значилось: «Джон Эйдж, вице-президент „Магнум Пикчерс“».

Она уважительно посмотрела на Джонни.

— Присядьте, пожалуйста, сэр, — сказала она. — Я посмотрю, свободен ли мистер Шарп.

Джонни улыбнулся и сел в кресло.

— Вам надо сниматься в кино.

Она покраснела и вышла из комнаты. Через секунду она вернулась.

— Мистер Шарп сейчас освободится и примет вас, — сказала она и, снова усевшись за стол, напустила на себя важный вид.

Джонни взял номер «Биллборда» и стал перелистывать страницы. Краешком глаза он наблюдал за девушкой. Отложив журнал, он обратился к ней:

— Хороший сегодня денек, не правда ли? — спросил он ласковым голосом.

— Да, сэр, — ответила она. Заложив в машинку лист бумаги, она начала печатать.

Джонни встал с кресла и подошел к ней.

— Вы знаете, что по вашему почерку можно определить характер?

Девушка удивленно взглянула на него.

— Никогда об этом не думала, — мягко сказала она.

— Напишите что-нибудь на листке бумаги, — попросил он ее.

Она взяла карандаш.

— Что мне написать?

Он слегка задумался.

— Напишите: Сэму от… как ваше имя, кстати? — Джонни обезоруживающе улыбнулся.

Она что-то написала на листке бумаги и протянула ему.

— Вот, мистер Эйдж. Не знаю, сможете ли вы определить мой характер или нет.

Джонни посмотрел на листок бумаги и перевел удивленный взгляд на девушку. Та расхохоталась. Джонни тоже улыбнулся и снова перевел взгляд на листок.

— Вы могли просто спросить об этом, — сказала она. — Меня зовут Джейн Андерсон, остальная информация — по мере надобности.

Он хотел что-то ответить, но тут прозвучал звонок, установленный на ее столе.

— Можете пройти, — сказала она, улыбаясь. — Мистер Шарп освободился.

Джонни направился к кабинету Шарпа. У двери остановился и оглянулся на Джейн.

— А если по-честному, — спросил он шепотом, — мистер Шарп действительно был занят?

Она возмущенно повела головой и тут же лукаво улыбнулась.

— Конечно, — ответила она так же шепотом. — Он брился.

Джонни засмеялся и открыл дверь. Вторая комната была, как две капли воды, похожа на первую, разве что немного просторнее: те же картинки на стене, да письменный стол чуть больше, чем у Джейн. За столом сидел невысокого роста человек в светлом костюме.

Увидев вошедшего Джонни, он встал и протянул ему руку.

— Мистер Эйдж, — сказал он тонким, но приятным голосом, — рад с вами познакомиться.

Они обменялись обычными любезностями, и Джонни сразу же перешел к делу.

— «Магнум Пикчерс» хочет купить права на пьесу «Бандит». Мы также хотим, чтобы Уоррен Крейг играл главную роль в одноименном фильме.

В ответ Шарп лишь грустно покачал головой.

— Почему вы качаете головой, мистер Шарп?

— Извините, мистер Эйдж, — ответил Шарп. — Если бы это был кто-нибудь другой из моих клиентов, а не Уоррен Крейг, я бы еще сказал, что у вас есть какая-нибудь возможность. Но Уоррен Крейг… — Он не закончил фразу, разведя руками.

— Что вы хотите этим сказать, — «но Уоррен Крейг»?

Шарп извиняюще улыбнулся.

— Мистер Крейг — это потомственный актер из известной артистической семьи, а вы ведь знаете, мистер Эйдж, как они относятся к киношникам. Они посматривают на них свысока. Да и если говорить об оплате, то киношники не платят таких денег, к каким привыкли наши артисты.

Джонни оценивающе посмотрел на него.

— А сколько зарабатывает этот ваш Уоррен Крейг? А, мистер Шарп?

Шарп выдержал его взгляд.

— Крейг получает полторы сотни в неделю, а ваши киношники платят не больше семидесяти пяти.

Джонни подался вперед и перешел на доверительный тон.

— Мистер Шарп, то, что я вам скажу, надеюсь, останется между нами?

Шарп заинтересовался.

— Сэм Шарп всегда ценит доверие, — быстро ответил он.

— Хорошо, — кивнул Джонни и подвинул свое кресло поближе к столу Шарпа. — «Магнум» хочет сделать не обычный фильм из «Бандита», «Магнум» хочет сделать абсолютно новую картину высшего класса. Это будет настолько новое произведение, что оно наверняка не уступит лучшим театральным постановкам, именно поэтому мы и хотим, чтобы Уоррен Крейг сыграл главную роль.

Джонни выдержал паузу.

— За это мы согласны платить ему четыре сотни в неделю, причем минимальный гонорар составит две тысячи долларов. — Джонни снова откинулся в кресле, наблюдая за эффектом, который произвели его слова на Шарпа.

Глядя на его физиономию, Джонни понял, что тот клюнул. Шарп тяжело вздохнул.

— Буду с вами откровенен, мистер Эйдж, — сказал он сожалеюще. — Ваше предложение мне кажется довольно щедрым, но, боюсь, мне не удастся убедить Крейга принять его. Еще раз хочу повторить — он низкого мнения о киношниках, я бы даже сказал, он их презирает и не считает кино за искусство.

Джонни встал.

— Однако мадам Сара Бернар придерживается другого мнения — сейчас она снимается в фильме во Франции. Может быть, мистер Крейг, учтя это, согласится сниматься здесь?

— Я тоже слышал об этом, мистер Эйдж, но никак не могу поверить, — сказал Шарп. — Это и в самом деле правда?

Джонни кивнул головой.

— Именно так, — солгал он. — Наш представитель во Франции вращался в тех кругах, когда был заключен контракт, и он заверил нас, что это чистая правда. — Секунду поколебавшись, он добавил: — Конечно, мы готовы заплатить вам такие же комиссионные, какие получает агент мадам Бернар, то есть десять процентов.

Шарп встал, глядя на Джонни.

— Мистер Эйдж, вы убедили меня. Я согласен, но вы теперь должны убедить мистера Крейга. Не думаю, чтобы он меня послушался. Почему бы вам самому не поговорить с ним?

— В любое время, когда вам удобно.

Джонни вышел из кабинета в твердой уверенности, что Шарп в кратчайшее время устроит ему встречу с Крейгом.

По пути он остановился у стола секретарши и, улыбнувшись, спросил:

— Как там насчет остальной информации, Джейн?

Она протянула ему листок бумаги. Он взглянул на него.

Там были аккуратно напечатаны ее имя, адрес и телефонный номер.

— Позже восьми не звоните, мистер Эйдж, — улыбнулась она, — я снимаю квартиру, и хозяйке не нравится, когда звонят после восьми.

Джонни ухмыльнулся.

— Непременно позвоню, душенька. И не беспокойтесь насчет хозяйки.

Он вышел из кабинета, весело насвистывая.

Джонни появился на студии только вечером. Увидев его, Питер оторвался от лежащих перед ним бумаг.

— Где ты был? — спросил он. — Я с ног сбился, тебя разыскивая.

Джонни подошел и оперся о стол Питера.

— У меня был сумасшедший день, — сказал он, улыбаясь. — Утром я встретился с агентом Уоррена Крейга, затем узнал, что Джордж в городе, и решил с ним пообедать.

— И что ты обсуждал с Джорджем за обедом?

— Денежные дела, — весело ответил Джонни. — У меня такое предчувствие, что мы получим этого Крейга, поэтому я подумал, что не мешает наскрести деньжат. Джордж решил дать нам тысячу.

— Но я ведь не сказал, что мы будем делать эту картину, — возразил Питер.

— Я знаю, — ответил Джонни. — Но если ты не будешь, найдется кто-нибудь другой.

Он посмотрел на Питера с вызовом.

— Дело в том, что я все равно не собираюсь оставаться в стороне.

Питер, не отвечая, долго и пристально смотрел на него. Джонни упрямо не отводил взгляда. Наконец Питер заговорил.

— Значит, ты точно решился?

Джонни кивнул.

— Да, я решился. Хватит ходить вокруг да около.

Зазвонил телефон, Питер снял трубку и ответил. Затем протянул ее Джонни.

— Это тебя.

— Алло? — сказал Джонни в трубку.

Слушая голос в телефоне, Джонни вдруг закрыл микрофон и прошептал Питеру:

— Это Борден. Ты говорил с ним о картине сегодня утром?

— Да, — ответил Питер. — Чего он хочет?

Джонни ничего не ответил, так как его собеседник замолчал, и сказал в трубку:

— Не знаю, Билл. — Он вопросительно посмотрел на Питера. — Да он еще не решился.

Голос в трубке принялся что-то быстро объяснять.

— Конечно, Билл, конечно, — сказал Джонни. — Я сообщу тебе. — Он повесил трубку.

— Что он хотел? — подозрительно спросил Питер.

— Он хотел знать, принял ли ты решение. И сказал, что если ты против, то мне надо с ним увидеться.

— Вот негодяй! — возмущенно воскликнул Питер. Он сунул сигару в рот и начал нервно жевать ее. — Только сегодня утром я говорил с ним, а он уже пытается украсть мою идею. Что ты ему сказал?

— Ты же слышал, — ответил Джонни. — Я сказал, что ты еще не определился.

— Тогда позвони ему и скажи, что я решил, — раздраженно ответил Питер. — Мы будем делать эту картину.

— Ты будешь делать? — Джонни ухмыльнулся.

— Я ее буду делать, — ответил Питер, который никак не мог остыть. — Я покажу этому Вилли Борданову, как воровать чужие идеи!

Джонни взял трубку.

— Подожди, — остановил его Питер. — Я сам ему позвоню. Он что-то там говорил о двух с половиной тысячах, которые мог бы вложить в картину. Так вот, они мне срочно понадобились.

5

За ужином Питер не проронил ни слова. Что же его тревожит, думала Эстер, но тактично молчала, пока он не закончил есть. Хорошо зная его, она понимала, что Питер сам скажет ей обо всем.

— Дорис принесла табель из школы, — сказала она. — По всем предметам пятерки.

— Очень хорошо, — сказал Питер с отсутствующим видом.

Эстер внимательно посмотрела на него — обычно его очень интересовали успехи Дорис в школе, он всегда смотрел ее табель и торжественно расписывался в нем. Эстер замолчала.

Питер поднялся из-за стола, взял газету и прошел в гостиную. Эстер помогла служанке убрать посуду и направилась туда же. Войдя, она увидела, что газета валяется на полу, а Питер сидит, уставившись в стену отрешенным взглядом.

Его молчание обеспокоило Эстер.

— Что с тобой случилось? — наконец спросила она. — Ты себя неважно чувствуешь?

Питер посмотрел на нее.

— Нормально я себя чувствую, — буркнул он. — Почему ты об этом спрашиваешь?

— Сидишь как умирающий, — сказала она. — За весь вечер ни с кем словом не перебросился.

— Я размышляю, — коротко ответил он. Ему хотелось, чтобы Эстер оставила его в покое.

— Это какая-то тайна? — спросила она.

— Нет, — он удивился. И тут внезапно сообразил, что она ровным счетом ничего не знает о его решении.

— Я все-таки решил делать фильм, о котором говорил Джонни, и теперь прямо места себе не нахожу.

— Раз уж принял решение, то чего ж теперь с ума сходить?

— Да слишком это рискованное дело, — ответил Питер, — я могу потерять все.

— Но ты ведь знал об этом, когда принимал решение, не правда ли?

Он кивнул.

— Тогда не сиди с таким видом, будто ты с минуты на минуту ожидаешь конца света. Надо было беспокоиться перед тем, как принимать решение, а теперь надо заниматься делами и не волноваться из-за того, что может случиться.

— Ты же знаешь, что будет, если я прогорю? — Он запыхтел сигарой. Эта мысль мучила его, как больной зуб, и чем больше он думал об этом, тем больше страдал.

Она мягко улыбнулась.

— Ничего, мой отец три раза прогорал и как-то выкарабкивался. Все у нас будет нормально.

Его лицо просветлело.

— Значит, тебя не пугают неудачи?

Она подошла и села к нему на колени, прижав его голову к своей груди.

— Бизнес — это не такая уж важная штука, чтоб я принимала его близко к сердцу. Единственное, что меня интересует — это ты. Делай, что считаешь нужным, это главное. Даже если это не принесет выгоды, все равно делай. Я счастлива уже тем, что у меня есть ты и дети, а то, что мы можем лишиться квартиры на Риверсайд Драйв и служанки, меня не очень беспокоит.

Он обнял ее и тихо проговорил:

— Все, что я делаю, это для тебя и для детей. Я хочу, чтобы у вас было все.

Ее голос потеплел, именно это она и хотела услышать. Она понимала, что мысли всех мужчин направлены на одно — как достичь успеха в бизнесе, но ей было важно услышать, как Питер относится к ней.

— Я знаю, Питер, я знаю. Именно поэтому тебе и не стоит беспокоиться. Когда человек не беспокоится о мелочах, дела у него идут лучше. У тебя все получится. Идея хорошая, а это самое главное.

— Ты так думаешь?

Эстер заглянула ему в глаза и улыбнулась.

— Конечно. Если бы это было не так, разве бы ты решился?

Собрать нужную сумму на постановку картины оказалось совсем несложно. Владельцы кинотеатров, с которыми поговорил Джонни, охотно вкладывали деньги. Им надоело крутить серые, невыразительные фильмы низкого качества, которые поставляло им Объединение. Вклады, собранные Джонни, были разными, от тысячи долларов, полученных от Паппаса, до ста, вложенных владельцем небольшого кинотеатра на Лонг-Айленд.

Это дело стало самой открытой тайной, известной всем в кинематографе. О ней знали все, кроме Объединения. Остальные независимые продюсеры с интересом следили за развитием событий.

Тем временем Питер где только мог покупал пленку, а Джо интенсивно работал над сценарием фильма.

Уоррен Крейг снимал грим в артистической уборной, набитой поклонниками его таланта. В отражении зеркала ему были видны возбужденно перешептывающиеся люди и симпатичная девушка в углу, которая стояла молча, ловя восхищенными глазами каждое его движение.

Настроение у Крейга было прекрасное, сегодня он сыграл превосходно и знал об этом. Такое бывает, когда все идет как по маслу, и даже если захочешь, ничего не испортишь. Впрочем, бывало и иначе. Вспомнив об этом, он скрестил пальцы.

Девушка в зеркале увидела его жест и робко улыбнулась. Он улыбнулся ей в ответ, и ее улыбка стала уверенней.

Сняв остатки грима, он развернулся.

— Ну а сейчас, мои дорогие, прошу вас извинить меня, — сказал он густым приятным баритоном. — Мне надо освободиться от этого провинциального костюма.

Окружающие рассмеялись, — они всегда смеялись, когда он говорил эти слова, это уже стало как бы частью спектакля. Он был одет в ковбойский костюм, который как нельзя лучше подчеркивал достоинства его фигуры, — темные штаны и яркая рубашка плотно облегали его широкие плечи и узкую талию. Крейг ушел за ширму и через несколько минут вышел оттуда в обычном костюме. Надо признать, что ему шла любая одежда. Уоррен был прирожденный актер и знал это; что бы он ни делал, что бы ни говорил, что бы ни носил, все равно сразу было видно, что это актер в третьем поколении, уверенно шествующий по стопам деда и отца.

Теперь он был готов снизойти до своих почитателей. Стоя посреди комнаты с непринужденным видом, слегка склонив голову набок, он небрежно выслушивал поздравления. Сигарета, вставленная в длинный мундштук, дымилась во рту.

Таким впервые увидел его Джонни, войдя в артистическую уборную с Сэмом Шарпом. Заметив Сэма, Уоррен Крейг поморщился. Он вспомнил, что договорился сегодня встретиться с одним киношником, а у него на уме было сейчас совсем другое: он собирался пригласить поужинать ту скромную девушку, стоящую в углу.

Крейг философски улыбнулся. Это было неизбежное зло, преследующее всех известных артистов: они никогда не принадлежали самим себе.

Постепенно комната опустела, последней ушла симпатичная девушка. Задержавшись у двери, она еще раз улыбнулась Уоррену, и он виновато улыбнулся в ответ, беспомощно разведя руками. «Извини, дорогая, — говорила его улыбка. — Ничего не поделаешь. Я не волен распоряжаться даже своим временем».

Ее улыбка была понимающей. Уоррен Крейг сообразил, что она означала: «Я понимаю. Как-нибудь в другой раз». Дверь за ней захлопнулась.

От Джонни не ускользнул этот безмолвный диалог. Он стоял, молча разглядывая Крейга. Несомненно, это был выдающийся актер, но тщеславие прямо-таки выпирало из него, и это было понятно. Он молод, не больше двадцати пяти лет, прикинул Джонни; привлекательный, стройный. «Его длинные вьющиеся волосы прекрасно будут смотреться на экране», — подумал он.

Крейг повернулся к Джонни, с интересом разглядывая его. «Да он же еще моложе меня! — удивленно подумал он. — И уже вице-президент этой киношной компании!» Но, продолжая разглядывать Джонни, он увидел и другие черты, отличавшие того от простых смертных. Актер должен уметь приглядываться к людям, чтобы потом воплощать их черты в своих образах. Мягко очерченные губы Джонни были решительно сжаты. Глядя на подбородок, можно сделать вывод, что это человек волевой и агрессивный, умеющий, однако, сдерживать свои эмоции, но больше всего Крейга поразили глаза Джонни — они были темно-синего цвета, а в глубине их бушевало пламя. «Идеалист», — подумал Крейг.

— Ты голоден, Уоррен? — спросил Шарп своим высоким голосом.

Крейг пожал плечами.

— Можно и поесть, — спокойно сказал он, как будто еда не имела для него никакого значения, и, повернувшись к Джонни, добавил: — Работа на сцене совершенно выматывает!

Джонни понимающе улыбнулся.

— Еще бы, мистер Крейг.

Крейгу понравился его голос.

— Не будем так официальны. Меня зовут Уоррен.

— Называйте меня Джонни, — послышалось в ответ.

Они пожали друг другу руки, и Сэм Шарп довольно улыбнулся про себя — похоже, его комиссионные никуда не денутся…

Крейг грел в ладонях бокал с бренди. Несмотря на заверения, что не голоден, он быстро расправился с отбивной и теперь был готов к разговору.

— Как я понял, вы связаны с кинематографом, Джонни? — начал он.

Джонни кивнул в ответ.

— Сэм говорил мне, что вы собираетесь снять фильм по «Бандиту»?

— Правильно, — подтвердил Джонни. — И мы бы хотели, чтобы вы сыграли там главную роль, ведь, кроме вас, с ней никому не справиться. — Джонни считал, что лесть не повредит.

Крейгу это понравилось. Он утвердительно кивнул головой.

— Но ведь вы — киношники, — сказал он высокомерно. — Всего лишь киношники.

Джонни посмотрел на него.

— Кинематограф развивается, Уоррен. Сейчас люди, обладающие таким талантом, как вы, могут полнее выразить себя на экране, чем на сцене.

Крейг отхлебнул бренди.

— Я не согласен, Джонни, — возразил он с улыбкой. — Однажды я зашел в этот ваш никельодеон, и ужас, что я там увидел! По замыслу это была комедия, но мне было совсем не смешно, — одного коротышку там преследовал толстый полицейский, каждую минуту они спотыкались и падали. — Крейг покачал головой. — Извини, старик, но я не мог высидеть до конца.

Джонни расхохотался. Заметив, что бокал в руках Уоррена пуст, он сделал знак официанту наполнить его.

— Неужели ты думаешь, что мы будем снимать «Бандита» таким же образом? — Он тоже с легкостью перешел на ты, а интонацией он постарался выразить удивление, что Крейгу могла прийти в голову подобная мысль. — Послушай, Уоррен, прежде всего это будет абсолютно другая картина, она будет длиться не двадцать минут, а больше часа. Мы там будем использовать один прием, который появился совсем недавно, называется — крупный план.

Джонни увидел на лице Крейга непонимание.

— Эту штуку придумал один парень по фамилии Гриффит. Вот в чем она заключается: скажем, снимаем мы большую сцену, например, ту, где ты с девушкой в саду. Помнишь, как ты смотришь на нее? На твоем лице написана любовь к ней, хотя ты и молчишь как рыба. На экране все это будет выглядеть чудесно. Камера в этот момент будет снимать только твое лицо, и именно твое лицо увидят зрители. Любой оттенок каждого выражения, которые ты так искусно можешь изобразить на своем лице, увидят зрители, все зрители, а не только те, что сидят в первом ряду партера.

Крейга это заинтересовало.

— Ты имеешь в виду, что в кадре окажусь я один?

Джонни кивнул головой.

— И это еще не все. Ты почти не будешь сходить с экрана, а то как же иначе?

Крейг молчал. Он отпил еще немного бренди. Мысль пришлась ему по душе. В конце концов, ведь это он был «Бандитом». И все же он отрицательно помотал головой.

— Нет, Джонни. Хоть это и звучит очень соблазнительно, я не смогу. Если я снимусь в кино, это подмочит мою репутацию на сцене.

— Сара Бернар не боится за свою репутацию, — бросил Джонни. — Она понимает, что экран даст ей больше возможностей, чем сцена. Подумай об этом, Уоррен, подумай. Бернар — во Франции, Уоррен Крейг — в Америке. Самые известные артисты по обе стороны океана снимаются в кино. Или ты хочешь, чтобы я поверил, что ты боишься сделать то, чего не боится мадам Бернар?

Крейг поставил бокал на стол. Последние слова Джонни ему понравились. Как сказал Джонни: Бернар и Крейг, известнейшие артисты в мире. Он встал и посмотрел чуть неуверенно на Джонни.

— Старик, — сказал он торжественно. — Ты убедил меня. Я буду сниматься в этом кино. Более того, — меня не волнует, что скажут обо мне театральные профессионалы, я докажу им, что настоящий артист может работать где угодно, даже в кино.

Джонни посмотрел на него и улыбнулся. Сэм, все время державший пальцы скрещенными под столом, разжал их и облегченно вздохнул.

6

Сидя в кресле-качалке, Джо наблюдал, как Джонни завязывает галстук. Завязав его, Джонни поглядел в зеркало и сорвал его с шеи, протянув руку к вешалке за другим галстуком.

— Проклятие, — пробурчал он, — никогда не могу сразу правильно выбрать галстук.

Джо улыбнулся. С того утра, когда он описывал Джонни риск, на который тот толкает Питера, они больше не возвращались к этой теме. Он спокойно занимался работой, надеясь, что все будет идти своим чередом. Но дела шли не слишком гладко. Любое препятствие выбивало его из колеи, и он с трудом подавлял свой пессимизм.

— На свидание? — спросил он Джонни.

Джонни кивнул, продолжая возиться с галстуком.

— Я ее знаю? — спросил Джо.

Наконец галстук был завязан, и Джонни повернулся.

— Не думаю, — ответил он. — Это секретарша Сэма Шарпа.

Джо присвистнул.

— Поосторожней, — улыбнулся он. — Я видел эту блондиночку, она из тех, кто хочет выскочить замуж.

Джонни рассмеялся.

— Чепуха! Это чудная девушка.

Джо покачал головой с напускной грустью.

— Такое уже случалось: идешь на свидание с дамой в надежде развлечься, а возвращаешься уже в кандалах.

— Это не относится к Джейн, — возразил Джонни. — Она знает, что я не из тех людей, которые стремятся создать семью.

— Она, может, и знает, но никогда в это не поверит. — Джо продолжал улыбаться. Потом его лицо стало серьезным. — Завтра вы с Питером собираетесь нанести визит в Объединение?

Джонни кивнул. Стоял конец мая, и все уже было готово для съемок. Сценарий закончен, актеры подобраны, оставалось лишь найти подходящую студию — их студия была маловата.

Они говорили на эту тему со многими владельцами компаний, но все студии были заняты. В конце концов они решили попытать счастья в Объединении; не поможет ли оно им? У Объединения было несколько больших студий, подходящих для съемок «Бандита», и, по сведениям Джонни, одна из них как раз свободна летом. Они договорились, что скажут, будто снимают сериал, это будет убедительным предлогом для их просьбы.

— А если нам откажут? — спросил Джо.

— Не могут, — доверительно ответил Джонни. — Хватит каркать.

— Ладно, ладно, — сказал Джо. — Уж и спросить нельзя.

Возница натянул вожжи, и копыта лошади перестали цокать по асфальту; повернувшись, кучер спросил:

— Куда теперь, сэр?

— Еще разок вокруг парка, — ответил Джонни и, повернувшись, взглянул на Джейн. — Ты не против? — спросил он у нее. — Еще не устала?

В лунном свете ее лицо казалось бледным. Хотя ночь была теплой, Джейн набросила на плечи шаль.

— Я не устала, — отозвалась она.

Кучер натянул вожжи, и Джонни откинулся на сиденье. Он посмотрел на небо, усеянное мерцающими звездами, и закинул руки за голову.

— Когда картина будет окончена, Дженни, — сказал он, — перед нами откроется широкая дорога. Тогда нас уже никто не остановит.

Он почувствовал, как она шевельнулась рядом с ним.

— Джонни, — сказала она.

— Да, Джейн? — Он продолжал смотреть на звезды.

— Это единственное, о чем ты думаешь? Я имею в виду конец съемок.

Он с удивлением посмотрел на нее.

— О чем ты?

Она, не мигая, глядела на него. Ее широко раскрытые глаза мерцали в лунном свете. Голос был тихим.

— Кроме кино существуют и другие вещи.

Он потянулся с улыбкой.

— Для меня — нет.

Она отвернулась и стала смотреть в сторону.

— Некоторые и кино занимаются, и для другого находят время.

Одной рукой он обнял ее, а другой повернул ее лицо к себе. Посмотрев так секунду, он поцеловал ее. Она пылко обняла его, но вскоре ее объятия ослабли.

— Ты это имела в виду, Джейн? — мягко спросил он.

Некоторое время она молчала, затем тихо ответила.

— Лучше бы ты не делал этого, Джонни.

На лице Джонни было написано удивление.

— Но почему же, крошка? — спросил он. — Ведь ты это имела в виду?

Она снова не мигая смотрела на него.

— Это, да не совсем. Одно дело — поцелуи, а другое, что за ними стоит. Я жалею, что разрешила поцеловать себя, потому что вижу, за этим ничего нет. У тебя внутри, Джонни, вместо души одно кино.

Объединение занимало все двенадцать этажей огромного здания на Двадцать Третьей улице. Руководство располагалось на седьмом этаже, куда и поднялись на лифте Питер с Джонни. Навстречу им вышла молодая девушка.

— Кого бы вы хотели увидеть? — спросила она.

— Мистера Сигала, — ответил Джонни. — Мы — мистер Эйдж и мистер Кесслер — хотели бы с ним поговорить. Он назначил нам встречу.

— Присядьте, пожалуйста, — предложила секретарша, указывая на удобный диван у стены. — Сейчас посмотрю, свободен ли мистер Сигал.

Джонни и Питер уселись. Дверь в конце коридора была открыта, и за ней виднелось огромное помещение, где за столами напряженно работали десятки мужчин и женщин.

— Дело у них поставлено на широкую ногу, — прошептал Джонни.

— Я нервничаю, — сказал Питер.

— Успокойся, — продолжал Джонни шепотом, — они даже и не подозревают, что у нас на уме, так что нам не о чем волноваться.

Питер хотел что-то ответить, но вошла секретарша.

— Мистер Сигал готов встретиться с вами, — сказала она. — Прямо по коридору, вы увидите табличку на двери.

Поблагодарив ее, они пошли по коридору. Все, что они видели вокруг, впечатляло. Изредка с важным видом мимо проходил какой-нибудь сотрудник. Даже Джонни был поражен.

На двери висела табличка: «Мистер Сигал. Шеф производственного отдела». Открыв дверь, они вошли и оказались в приемной. Взглянув на них, секретарша жестом указала на другую дверь.

— Проходите, — улыбнулась она. — Мистер Сигал ждет вас.

Они прошли в другой кабинет. Он был обставлен с большим вкусом: пол устлан ковром темно-красного цвета, на стенах картины, повсюду кресла, обитые дорогой кожей.

За огромным столом из орехового дерева восседал мистер Сигал. Он тепло поздоровался с ними и указал на кресла.

— Чувствуйте себя как дома, джентльмены, — сказал он, улыбаясь, и подвинул коробку с сигарами.

— Курите.

Питер взял сигару и закурил. Джонни достал из кармана сигарету.

Мистер Сигал был маленький и пухленький человечек с ангельским личиком, на котором выделялись голубые глазки и круглый ротик.

Но, когда он проницательно взглянул на них, Джонни понял, что первое впечатление, производимое Сигалом, обманчиво. «Этот парень не дурак, — подумал он. — Его не обведешь вокруг пальца». Но вслух ничего не сказал.

Мистер Сигал заговорил первым.

— Чем я могу быть вам полезен, джентльмены?

Питер решил сразу взять быка за рога.

— «Магнум Пикчерс» хотели бы снять студию «Слокум» на три недели на производство сериала.

Мистер Сигал откинулся в кресле и похлопал себя ручонками по животу. Закатив глаза к потолку, он сказал:

— Понятно, — наблюдая, как дым от сигары поднимается вверх. — Как я понимаю, у вас лицензия на производство коротких фильмов, не больше двух частей?

— Совершенно верно, мистер Сигал, — быстро ответил Питер.

— Ну, и как идут дела? — продолжал Сигал.

Джонни взглянул на Питера. Такого поворота событий они не ожидали. Но Питера нелегко было смутить.

— Странный вопрос. — В голосе Питера звучало искреннее удивление. — Кому, как не вам, знать, как у нас идут дела?

Мистер Сигал выпрямился, затем нагнулся, ища какие-то бумаги, и наконец вытащил какой-то листок.

— М-да, в прошлом году вы сняли семьдесят две части.

Питер не отвечал. Почувствовав какой-то подвох, он украдкой взглянул на Джонни. Тот сидел с невозмутимым видом и безмятежным выражением ярко-голубых глаз. Питер понял, что Джонни тоже почуял что-то неладное, и снова повернулся к Сигалу.

— К чему эти вопросы, мистер Сигал? Мы ведь пришли с просьбой арендовать помещение для съемок сериала.

Мистер Сигал встал и, обойдя вокруг стола, подошел к Питеру. Остановившись перед ним, он высокомерно посмотрел на него.

— Вы уверены, что хотите выпускать сериал, мистер Кесслер?

Джонни наблюдал за ними, пытаясь понять, что же происходит. Сигал играл с Питером, как кошка с мышью. Он знал, чего они хотят, он знал это еще до того, как они пришли. Зачем же он ходит вокруг да около?

Питер ответил недрогнувшим голосом:

— Конечно, мистер Сигал, для чего же еще нам может понадобиться студия.

С минуту Сигал изучающе смотрел на него.

— Я тут слышал один разговор, что вы собираетесь делать фильм из шести частей, основанный на бродвейской пьесе «Бандит».

Питер расхохотался.

— Что за чепуха! Может, я и подумывал сделать из нее сериал, но фильм из шести частей? Никогда!

Сигал вернулся к креслу и уселся.

— Извините, мистер Кесслер, но студия «Слокум» будет у нас занята все лето, мы никак не сможем сдать ее вам в аренду.

Джонни вскочил.

— Что вы хотите этим сказать — все лето? — спросил он возбужденно. — Что за чушь? Я ведь точно знаю, что летом там ничего не будут снимать.

— Не понимаю, откуда вы черпаете информацию, мистер Эйдж, — спокойно возразил Сигал. — Мне ведь лучше знать.

— Как я понял, мистер Сигал, — сказал Питер, — Объединение не хочет, чтобы «Магнум» снимала сериал?

— Мистер Кесслер, — вежливо произнес он, — Объединение хочет, чтобы с первого июня «Магнум» прекратил производство любых фильмов. Согласно пункту шесть, подпункт «А» нашего договора, мы лишаем вас лицензии на производство художественных фильмов.

По мере того, как Сигал говорил, лицо Питера принимало землистый оттенок. Сначала он сидел, глубоко вжавшись в кресло, затем внезапно выпрямился, и на его лице вновь проступил румянец. Он медленно поднялся на ноги.

— Как я понял, — начал он, — Объединение пытается использовать свое исключительное монопольное право для того, чтобы искусственно сдерживать любую конкуренцию.

— Можете называть это как угодно, мистер Кесслер. Объединение руководствуется тем, что записано в контракте.

На лице Питера не дрогнул ни один мускул, но чувствовалось, как он напряжен.

— Вы не можете запретить «Магнуму» снимать кино, даже если аннулируете наш контракт, мистер Сигал. Никто из вас не может остановить развитие кинематографа. «Магнум» будет продолжать снимать художественные фильмы, с разрешением или без разрешения Объединения.

Сигал холодно посмотрел на Питера.

— Объединение не ставит своей целью лишить вас возможности работать в кино, мистер Кесслер. Конечно, если вы будете следовать духу контракта и снимать фильмы не длиннее двух частей.

Джонни взглянул на Питера. «Тертый калач этот Сигал. Сначала из всех сил бьет тебя дубинкой по голове, а потом сам же предлагает примочку. Что же решит Питер? — думал Джонни. — Сигал подсказывает ему выход из положения».

Питер стоял неподвижно. Какие только мысли не проносились у него в голове! Да, это была возможность спасти свое дело. Но если он примет предложение Сигала, у него уже никогда не хватит смелости пойти против воли Объединения.

Он всего только хотел сделать художественную картину. Целлулоидные ленты километровой длины с маленькими картинками, застывшими на них, но на экране они оживают, на них настоящие люди, настоящая жизнь. Глядя на них, люди плачут и смеются, они вызывают у людей те же эмоции, что и театр, литература или музыка, что и любое искусство; любое искусство должно быть свободным, как и любой человек должен быть свободен, чтобы жить, как ему хочется.

Что ему тогда сказала Эстер? «Делай то, что тебе хочется. Ведь не так уж и важно, если у нас не будет дома на Риверсайд Драйв».

Благоразумный ответ уже был готов сорваться с его губ. Он знал, что надо сказать Сигалу, но произнес совсем другое:

— «Магнум» не будет связан никакими условиями с Объединением, если вы будете диктовать нам, какие фильмы мы должны выпускать, мистер Сигал. Это не так уж и важно — иметь дом на Риверсайд Драйв.

Затем повернулся и быстро вышел из кабинета. Джонни последовал за ним.

Мистер Сигал почесал затылок и подумал: какое отношение имеет дом на Риверсайд Драйв к кинематографу?

7

Яркое солнце слепило глаза Джонни и Питеру, стоящим перед зданием Объединения. Джонни посмотрел на Питера. Лицо у него было побледневшее и осунувшееся.

— Пойдем выпьем, — предложил Джонни.

Питер медленно покачал головой и ответил дрогнувшим голосом:

— Нет, лучше пойду домой и прилягу, что-то мне нехорошо.

— Извини, Питер, мне совсем не хотелось…

В голосе Джонни слышалось участие. Ведь это из-за него Питер бросился на рожон.

Питер перебил его.

— Не надо извиняться, Джонни. Здесь твоей вины столько же, сколько и моей. Я сам хотел сделать этот фильм.

Сунув сигару в рот, Питер попытался затянуться, но сигара уже потухла. Он попробовал было зажечь спичку дрожащими пальцами, но у него ничего не получалось, и он раздраженно отбросил сигару прочь.

Погрузившись в невеселые размышления, они мрачно смотрели друг на друга. Питеру это казалось концом всех его стремлений, — теперь ему следовало подумать, чем заняться в будущем. Его уже начала мучить совесть: слишком неразумно он вел себя с Сигалом, надо было принять его предложение. Пусть кто-нибудь другой ломает себе шею, кто-нибудь, у кого побольше денег, кто крепче стоит на ногах. Что же теперь делать? Он растерялся. Пойти домой и поговорить с Эстер?

А Джонни волновало совсем другое — где теперь снимать картину? Должна же быть в городе свободная студия! Ведь не все студии принадлежат Объединению? Придется побегать поискать. А может, Борден сможет их приютить? Ведь он уже снимал сериалы, и, если провести небольшие доработки, его студия вполне подойдет для съемок «Бандита». К тому же, Борден вложил две с половиной тысячи в картину, и не в его интересах потерять эти деньги.

— Я поймаю тебе такси, — сказал Джонни, выходя на проезжую часть.

Такси остановилось. Джонни помог Питеру усесться. Питер взглянул на него и криво улыбнулся.

Джонни улыбнулся в ответ. Все-таки смелости у него было хоть отбавляй.

— Не падай духом, — сказал он. — Мы еще найдем способ утереть нос этим ублюдкам.

Питер кивнул головой. Он боялся открыть рот, чувствуя, что вот-вот разрыдается. Такси тронулось, и Джонни смотрел ему вслед, пока оно не исчезло за углом.

Джонни застал Джо за чтением газеты. Увидев друга, тот сразу вскочил.

— Ну как?.. — начал было он, но тут же осекся. Все и так было написано на лице у Джонни. Джо упал в кресло. — Бесполезно?

Джонни кивнул.

— Бесполезно.

— Ну, как это было?

— Они уже все разнюхали. Какая-то сволочь не смогла удержать язык за зубами.

Джо философски кивнул.

— Это должно было случиться.

Джонни едва не сорвался на крик:

— Этого не должно было случиться, у нас должно было выйти!

Джо поднял руку.

— Успокойся. Криком не поможешь. Не я им об этом сообщил.

Джонни слегка остыл.

— Извини, Джо. Я знаю, что не ты, но ты был прав — не надо мне было толкать на это Питера. Если бы не я, он бы спокойно продолжал заниматься кино.

Джо присвистнул.

— Дела зашли так далеко?

— Да, — мрачно ответил Джонни. — Они лишили нас лицензии.

— Надо выпить, — сказал Джо.

Джонни повернулся к нему.

— Где бутылка?

Джо открыл ящик стола, вытащил оттуда бутылку и две стопки. Молча наполнил их и одну протянул Джонни.

— За удачу! — сказал он.

Молча выпили. Джонни протянул свою стопку Джо, тот налил еще, и они опять выпили. Потом долго сидели, не говоря ни слова.

Наконец Джо нарушил молчание.

— Что же нам теперь делать? — сказал он.

Джонни взглянул на него. Джо был неплохой парень, он просто не мог оставить Джонни в беде.

— Не знаю, — медленно протянул Джонни. — Ломмель сейчас на Кубе, снимает художественный фильм с Пикфорд, но у нас на это нет денег. Придется искать место где-нибудь здесь, не сидеть же нам сложа руки. Как мы будем смотреть в глаза тем, кто доверил нам деньги?

Джо с восхищением посмотрел на него.

— Теперь я понимаю, что имел в виду Сантос, говоря, что ты никогда не унываешь. Ты ведь никогда не сдаешься, так?

Джонни плотно сжал губы.

— Мы сделаем эту картину. — Повернувшись к столу, он снял телефонную трубку и назвал телефонистке номер Бордена.

Борден поднял трубку.

— Билл, — сказал Джонни, — это я.

Борден ответил не сразу.

— А, это ты! Здравствуй, Джонни!

— Мы сегодня были в Объединении, но нам там не подфартило. Слушай, ты не можешь выделить нам закуток в твоей студии?

В голосе Бордена послышалось замешательство.

— Слушай, Джонни, у нас тут и так не продохнуть.

— Да я знаю, — сказал Джонни, — но, может, ты слегка потеснишься? Ты же в курсе, что мы по уши увязли в этом деле.

— Я бы с удовольствием помог тебе, Джонни, — медленно произнес Борден, — но я не могу.

— Что ты хочешь этим сказать — не можешь? — разозлился Джонни. — Ты же поддержал Питера, когда тот решил делать фильм! Ты же знаешь, что Питер принял на себя удар за вас всех.

— Извини, Джонни. Честное слово, — мягко ответил Борден.

Вдруг Джонни осенило.

— Тебе что, позвонили из Объединения?

Воцарилась тишина, которую наконец нарушил Борден.

— Да, — ответил он извиняющимся тоном.

— Что они сказали?

— Что вы в черном списке. Ты ведь понимаешь, что это значит.

В душе у Джонни все перевернулось. Конечно, он знал, что это значило — теперь никто из независимых продюсеров не имел права иметь с ними дела, иначе они тоже потеряют лицензию.

— И что, ты собираешься подчиниться Объединению? — спросил он.

— А что нам остается делать? — спросил Борден. — Мы же не можем позволить, чтобы нас выкинули из кино.

— А Питер мог себе это позволить? — наседал на него Джонни.

— Если мы потеряем наши лицензии, ему от этого будет мало проку, — запротестовал Борден.

— Так как же ты собираешься ему помочь? — поинтересовался Джонни.

— Я… я не знаю, — запнулся Борден. — Дай мне подумать, я тебе перезвоню завтра.

— Ладно, — сказал Джонни, вешая трубку, и повернулся к Джо. — Все уже знают о решении Объединения. Мы в черном списке.

Джо резко поднялся. Джонни с удивлением посмотрел на него.

— Куда это ты собрался?

Джо улыбнулся.

— Пойду куплю газету. Буду искать работу по объявлениям.

— Сядь и не мели чепуху, — сказал Джонни. — И без того полно неприятностей.

Джо уселся.

— Что же нам теперь делать? — спросил он.

— Еще не знаю, — ответил Джонни. — Но должен же быть какой-то выход. Я впутал Питера в это дело, я же ему и должен помочь.

— Ладно, — серьезно сказал Джо. — Рассчитывай на меня. Я пойду с тобой до конца.

Джонни улыбнулся.

— Спасибо, Джо.

Лицо Джо расплылось в улыбке.

— Не надо меня благодарить. Помни, что я тоже вложил в это дело две с половиной тысячи.

Поздним вечером он позвонил Питеру домой. К телефону подошла Эстер.

— Эстер, это Джонни. Как Питер?

Она ответила мрачным и спокойным голосом:

— У него болит голова. Он лежит в спальне.

— Ладно, — сказал Джонни. — Отвлеки его чем-нибудь. Пусть отдохнет немного.

— Дела идут неважно, Джонни? — спросила она тем же тоном.

— Да уж хорошего мало, — признался он. — Но ты не волнуйся. Утро вечера мудренее.

— А я и не волнуюсь, — возразила она. — Мой покойный отец говаривал: «Чему быть, того не миновать, а на жизнь мы всегда заработаем».

— Хорошо, — сказал Джонни. — Было бы неплохо, если бы и Питер придерживался этого мнения.

— Я сама займусь Питером, — доверительно ответила она. — Но Джонни…

— Что?

— Ты сам не волнуйся. Это не твоя вина. Мы к тебе очень хорошо относимся, поэтому не надо так переживать.

Джонни почувствовал комок в горле.

— Не буду, Эстер, — пообещал он.

Он повесил трубку, повернулся к Джо, глядя на него блестящими глазами.

— Нет, ты только скажи, какие бывают люди! — сказал он восторженно.

8

Лето подходило к концу, а они так и не нашли место, где можно было бы приступить к съемкам картины. Джонни обошел всех независимых продюсеров, но никто не смог помочь.

Все они сочувствовали ему и соглашались, что единственное, чем можно победить Объединение, так это производством новых художественных фильмов, но дальше этого дело не шло. Джонни не получал ничего, кроме сочувствия. Он напрасно пытался убедить их, что «Магнум» борется за их права, ведь если выиграет «Магнум», выиграют и они. Все дружно кивали, соглашаясь с ним, но никто не хотел рисковать своей лицензией.

К концу августа дело подошло к последней черте. Деньги улетучились, у Питера пропало брюшко, со служанкой пришлось расстаться еще в июле, и теперь, проходя мимо магазинов скобяных товаров, Питер оценивающе скользил по ним взглядом.

Джо проводил целые дни в студии, раскладывая бесконечные пасьянсы. С тех пор как Объединение забрало лицензию у «Магнум Пикчерс», ни он, ни Джонни не получили ни цента. Но они еще держались. Чтобы сэкономить, они ходили обедать к Питеру, в доме которого еды было достаточно, хотя разнообразием она не отличалась. Эстер к тому же не жаловалась, что ей теперь проходилось больше хлопотать на кухне.

Изредка Джо подворачивалась работа, и заработанные деньги он клал в общий котел. Но больше всех изменился Джонни.

Теперь он почти не улыбался. Он и раньше не отличался особой полнотой, а теперь и вовсе исхудал; запавшие глаза горели неистовым огнем. Ночами он лежал в кровати без сна, уставившись в потолок. Он чувствовал себя виноватым. Если бы не он, ничего бы не случилось. Ведь именно он был одержим идеей снять эту картину. Джонни твердо знал, что стоит ей появиться на экране, как они выиграют бой с Объединением. Каждое утро он просыпался с надеждой, что сегодня удастся уговорить кого-нибудь из продюсеров предоставить им студию, но время шло, и он уже порядком поднадоел всем своими просьбами. Под разными предлогами они старались избежать встречи с ним.

Когда Джонни наконец понял, что его просто избегают, он не на шутку разозлился. «Проклятые ублюдки, — думал он. — Как загребать жар чужими руками, так они герои, а стоит попросить помощи, так сразу захлопывают перед тобой дверь».

Юрист, которого они наняли, целое лето пытался добиться в суде отмены решения Объединения включить «Магнум Пикчерс» в черный список. В конце концов он пришел к Питеру и сказал, что бесполезно продолжать борьбу, лицензия была аннулирована по всем правилам, и к действиям Объединения никак нельзя придраться. К тому же, адвокат тоже хотел получать деньги вместо пустых обещаний.

Не говоря ни слова, Питер заплатил ему, и они продолжили борьбу. Но сейчас был уже конец августа, а дело не сдвинулась с мертвой точки.

Питер, Джонни и Джо сидели в кабинете, когда туда зашел Уоррен Крейг в сопровождении Шарпа.

Джонни вскочил и протянул руку.

— Привет, Уоррен!

Игнорируя его, тот подошел к Питеру.

— Мистер Кесслер, — начал он.

Питер поднял усталые глаза.

Он не спал всю ночь, пытаясь прикинуть, на сколько им еще хватит денег, и, по его подсчетам, выходило, что ненадолго.

— Слушаю вас, мистер Крейг, — ответил он.

— Мистер Кесслер, либо вы назначаете точный день начала съемок, либо мне придется отказаться от участия в вашем предприятии, — грозно заявил Крейг.

Питер развел руками.

— Да я бы с удовольствием назначил день съемок, мистер Крейг, но что ж я могу поделать? Я сам не знаю, когда мы начнем снимать картину.

— В таком случае, я вынужден буду вас покинуть, — сказал Крейг.

Тут прозвучал тонкий голосок Шарпа.

— Не спеши, Уоррен, ведь это не их вина. Возможно…

Крейг быстро повернулся к Шарпу.

— Возможно что? — В голосе Крейга прозвучали резкие нотки. — Ведь ты же меня и втравил в это. Когда мы подписали договор, начало съемок было назначено на середину июля, а сейчас почти сентябрь. На носу открытие сезона на Бродвее. Если бы ты был нормальным импресарио, то побеспокоился бы прежде всего о том, чтобы найти мне роль в новых пьесах, вместо того, чтобы сидеть здесь и ждать, когда они воплотят в жизнь свою идиотскую идею.

Шарп весь сжался.

— Но, Уоррен… — начал было он, однако, увидя глаза Крейга, осекся.

— Минуточку, минуточку, — проговорил Джонни, воинственно подходя к Крейгу. — Тебе же заплатили за все это время.

— Правильно, — признал Крейг.

— Две тысячи зелененьких каждый месяц — июнь, июль и август, не так ли?

— Да, — ответил Крейг, — но…

— Какое к черту может быть «но»? — закричал Джонни. — Мы согласились заплатить тебе две тысячи за всю картину. Когда же оказалось, что мы не можем вовремя начать, мы договорились платить тебе две тысячи каждый месяц, пока не закончим съемки. Теперь лето на исходе, заканчивается мертвый сезон, а ты собираешься смыться.

— Я не собираюсь смываться, — уже не так уверенно возразил Крейг. — Но мне надо думать о своей карьере. Люди быстро забудут мое имя, если я не стану играть в новых пьесах.

— Ты подписал с нами контракт на съемки и, черт возьми, будешь вынужден придерживаться его! — закричал Джонни, сжимая кулаки.

— Джонни! — резко окрикнул его Питер.

Джонни с удивлением посмотрел на него.

— Какая от этого польза? — сказал Питер, понизив голос. — Да пусть делает что хочет. Ничего уже не выйдет.

— Но мы уже заплатили ему шесть тысяч долларов, — сказал Джонни.

— Мы могли бы заплатить ему и сто тысяч долларов, если бы у нас были деньги, и все равно не продвинуться ни на шаг в съемках. — Он повернулся к Крейгу. — Хорошо, мистер Крейг, я согласен.

Крейг хотел что-то сказать, но передумал. Резко повернувшись на каблуках, он вышел.

— Пойдем, Сэм, — бросил он через плечо.

Шарп замешкался.

— Извини, Джонни, — сказал он мягко. — Это не я придумал. Я, наоборот, старался его отговорить.

Джонни кивнул головой.

— Завтра утром я верну вам комиссионные, что вы заплатили мне.

Джонни удивленно посмотрел на Шарпа. В глазах агента было сочувствие.

— Это делать не обязательно, — сказал он быстро. — Ты честно заработал свои деньги и ни в чем не виноват.

— В договоре было записано, что Крейг снимется в главной роли, — просто сказал Шарп. — Он не выполнил этого, и я не хочу брать комиссионные просто так.

Джонни снова посмотрел на него. Этот коротышка вел себя с достоинством.

— Хорошо, Сэм, — сказал он. Они пожали друг другу руки, и Сэм поспешил за своим клиентом.

Они молча смотрели ему вслед.

— Парень что надо, — сказал Джонни, когда дверь за Шарпом захлопнулась.

Питер снова уставился в стол. Взяв карандаш, он начал вертеть его в руках, потом снова положил. Достав из пепельницы огрызок сигары, он сунул его в зубы и принялся глубокомысленно жевать. Затем повернулся к Джонни и Джо.

— Ну, — протянул он. — Я думаю, что это конец.

— Да брось! — сказал Джонни. — Вокруг полно хороших актеров.

Питер взглянул на него.

— Ты думаешь, теперь они согласятся иметь с нами дело? Даже если бы у нас были деньги, которых нет. — В его словах была несокрушимая логика.

Джонни не нашел, что ответить. Джо тоже молчал и продолжал раскладывать пасьянс.

— Надо смотреть правде в глаза, — проговорил Питер, глубоко вздыхая. — Нам крышка.

Он предупреждающе поднял руку, увидев, что Джонни пытается протестовать.

— Не надо меня переубеждать. Ты сам это хорошо знаешь. Мы испробовали все средства, и у нас ничего не вышло. Видно, пора закрывать лавочку.

Джо злобно смахнул карты со стола, и они разлетелись во все стороны. Он бормотал себе под нос какие-то ругательства. Джонни ничего не сказал, в горле у него стоял ком. Питер тяжело поднялся.

— Не знаю, ребята, как я вам верну ваши деньги.

Джонни с трудом проговорил:

— Ты ничего мне не должен.

Джо поддержал его.

— Мне тоже, — пробурчал он.

Несколько секунд Питер молча смотрел на него, его глаза увлажнились. Он подошел к Джо и пожал ему руку. Потом повернулся к Джонни. Джонни тоже протянул ему руку, которая почему-то дрожала.

Питер крепко сжал ее, и они посмотрели друг другу в глаза. Питер прижал Джонни к себе. По его щекам текли слезы.

— Вы, американцы, — сказал Питер, — думаете, что все чувства можно выразить рукопожатием.

Джонни от волнения не мог говорить.

— Джонни, Джонни, мой мальчик, не убивайся, это не твоя вина. Ты старался больше, чем мы все, вместе взятые.

— Прости, Питер, прости меня.

Чуть отстранившись, Питер в упор посмотрел на него.

— Не сдавайся, Джонни. Это дело для тебя! Ты создан для него. Это не для таких стариков, как я. У тебя впереди великое будущее.

— У нас у всех впереди великое будущее, Питер.

Питер покачал головой.

— Только не у меня. Я — пас! — Его руки безвольно повисли. — Ну, пойду-ка я домой. — И он медленно зашагал к двери. Потом остановился и повернулся к ним. Оглядев еще раз кабинет, он попытался улыбнуться. Улыбки не получилось. Питер беспомощно развел руками и закрыл за собой дверь.

Джо первый нарушил нависшую в комнате тишину. Чувствовалось, что каждое слово дается ему с трудом.

— По-моему, стоит пойти и как следует напиться.

Джонни смерил его каким-то странным взглядом.

— Это первая дельная мысль, которая пришла тебе в голову за все лето.

9

Бармен грозно посмотрел на них. Не выпуская бокалов из рук, он сказал:

— С вас семьдесят центов, джентльмены. — Хотя фраза была сказана мягким голосом, было видно, что он готов к любому повороту событий.

Джонни оглянулся на Джо. Он не мог разобрать, то ли это он сам шатается, то ли Джо.

— Этот человек хочет, чтобы мы ему заплатили, — сказал он.

Джо торжественно кивнул головой.

— Я слышал. Заплати ему.

— Конечно. — Джонни засунул руку в карман и, порывшись, достал несколько монет. Он с трудом выложил их на стойку бара и принялся считать.

— Шестьдесят пять, семьдесят! — счастливо произнес он.

— Давай нам нашу выпивку!

Поглядев на мелочь, бармен подвинул им бокалы, сгреб монеты и бросил их в кассу. Не успел он закрыть ящик кассы, как Джо застучал по стойке.

— Еще два бокала! — сказал он.

Бармен посмотрел на него.

— Деньги вперед.

Джо возмущенно выпрямился.

— Эй, парень, — начал он торжественно, — я смолчал, когда ты разговаривал с моим приятелем, но мне твой тон совсем не нравится. Со мной шутки плохи, и, если я сказал, дай мне выпить, нужно живо налить.

Бармен сделал знак человеку, стоящему у дальнего конца стойки. Тот подошел и ухватил обоих за руки.

— Ну-ка, пройдемте, ребята, — сказал он спокойно.

Джо вырвался.

— Убери свои лапы, — сказал он.

Не обращая внимания, человек вывернул обе руки Джонни за спину и вытолкнул его за дверь. Затем, повернувшись к Джо, стал закатывать рукава рубахи.

— Ну что, уходишь?

Джо посмотрел на него с презрением.

— Конечно, ухожу. Или ты думаешь, я хоть на секунду задержусь в этой паршивой забегаловке? — И он, шатаясь, направился к двери.

У двери он остановился и высунул язык. Мужчина у стойки сделал шаг вперед. Джо быстро выскочил за дверь, оступился и кубарем скатился по лестнице.

Джонни помог ему подняться.

— Они что, вышвырнули тебя, Джо?

Джо оперся на него.

— Конечно, нет. Попробовали бы они выбросить Джо Тернера! Просто я оступился, вот и все.

Они прислонились к стене.

— И куда мы теперь направимся? — спросил Джонни.

Джо посмотрел на него, силясь сообразить.

— Сколько сейчас времени?

Джонни вытащил из кармана часы и тупо уставился на циферблат.

— Двенадцать, — сказал он и, повернувшись, попытался неуклюже обнять Джо. — Джо, сейчас полночь.

Джо оттолкнул его.

— Не вздумай меня целовать, от тебя несет виски.

Джонни отошел от него, оскорбленный в лучших чувствах.

— Ладно, Джо, но я тебя все равно люблю.

— У тебя есть деньги? — спросил Джо.

Джонни принялся обшаривать карманы. Наконец он вытащил смятую долларовую бумажку.

Джо взял ее у него.

— Поедем на такси, — сказал он. — Я знаю одно местечко, где нам поверят в кредит.

Джонни уронил голову на стол. Мрамор приятно холодил лицо. Кто-то пытался поднять его, но ему не хотелось вставать, он ухватился за стол руками, приговаривая:

— Это моя вина, Питер, это я виноват.

Джо поглядел на него и повернулся к человеку, стоящему рядом.

— Он лыка не вяжет, Эл.

Эл Сантос недовольно проворчал:

— Ну ведь ты-то можешь говорить.

— Но он-то сильнее набрался, — настаивал Джо.

— Просто пить не умеет, — возразил Эл. — Ты все-таки постарше, а он еще сущий ребенок.

— Да ему уже двадцать два.

— Да хоть бы все пятьдесят, — рявкнул Эл. — Для меня он все равно ребенок. — Он повернулся к Джонни и потряс его. — Давай, Джонни, вставай, это я, Эл.

Джонни слегка повернул голову и пробормотал:

— Извини, Питер, это я виноват.

Эл повернулся к Джо.

— Что это он все время бормочет о какой-то вине?

Джо почти протрезвел, в голове у него прояснилось.

— Бедняга, — сказал он. — Джонни так хотел снять эту картину, но идея лопнула как мыльный пузырь. Мы все потеряли деньги на этом деле, и он твердит теперь, что это лишь его вина.

— Это и в самом деле так? — спросил Эл.

Джо посмотрел на него.

— Нет, конечно. Идея, правда, была его, но идея хорошая, и нас никто не заставлял. Мы-то не младенцы и сами знали, на что идем.

— Ну-ка садись да расскажи мне все по порядку, — сказал Эл, усаживая Джо за другой столик.

Подошел официант, и Эл заказал бутылку вина.

Он молча выслушал рассказ Джо, изредка взглядывая на стол, за которым спал Джонни с легкой улыбкой на губах.

Джонни Эйдж. Он помнил, как впервые услышал это имя. В ту ночь, осенью тысяча восемьсот девяносто восьмого года, в балагане, которым он заведовал, появился еще один вагончик. Тринадцать лет прошло с тех пор. Годы пролетели незаметно.

Это случилось в том году, когда они с братом Луиджи купили ферму в Калифорнии. Луиджи хотелось копаться в земле, сажать виноград и видеть повсюду апельсиновые деревья в цвету, как на их родине. На старости лет ему хотелось побыть ближе к природе. Сейчас, в свои пятьдесят четыре года, он сидел безвылазно на своей калифорнийской ферме.

Однажды ранним утром он вышел из своего вагончика облегчиться. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Эл обернулся.

На него смотрел маленький мальчик, лет девяти. Эл пристально взглянул на него, мальчишек такого возраста в балагане не было:

— Ты кто такой? — спросил он.

— Джонни Эйдж, — ответил мальчик, глядя на него наивными голубыми глазами.

Наверное, на лице Эла отразилось недоумение, потому что мальчик поспешил объяснить:

— Я здесь с мамой и папой, они приехали только вчера вечером.

— А! — сказал Эл, внезапно вспомнив. — Ты приехал вместе с доктором Салтером?

— Это мой отец, — ответил Джонни. — Но это его не настоящее имя, вообще его зовут Уолтер Эйдж, а имя моей мамы — Джейн Эйдж. — Он повернулся и указал пальцем. — Вон там стоит наш вагончик.

— Ну ладно, — ответил Эл. — Пойдем поздороваемся с ними.

Мальчик подошел к нему и заглянул в глаза.

— Вы — Эл Сантос, правда?

Эл кивнул головой, и они направились к вагончику семьи Эйдж. Неожиданно он остановился и поглядел вниз. Мальчик держал его за руку.

Потом он вспомнил тот вечер, когда родители Джонни погибли в огне. Загорелось шапито, упала центральная опора, и Джейн мгновенно накрыло пылающим брезентом. Отец Джонни пытался ее спасти и весь обгорел. Сгорели волосы, потрескалась кожа, оголив красное мясо.

Когда его вытащили и положили на траву, Эл встал на колени с одной стороны, а Джонни с другой.

— Джейн? — спросил отец Джонни. Его голос был настолько слаб, что они едва расслышали.

Эл покачал головой и с жалостью посмотрел на Джонни. Ему тогда исполнилось десять лет. Он оцепенел от шока и никак не мог понять, что же произошло.

Уолтер Эйдж протянул руку к сыну, другой рукой он взял руку Эла и вложил ее в ладонь мальчика.

— Присмотри за ним вместо меня, Эл, — прошептал он. — Он еще совсем малыш, у него все впереди. — Ему не хватало воздуха. Уолтер повернул изуродованное лицо к Элу. — Если придет время и он захочет уйти из балагана, помоги ему, Эл, не допусти, чтобы и с ним стряслась беда.

Джонни не отходил от него ни на шаг, учился всем премудростям бродячего артиста. У Эла все не хватало времени, чтобы по примеру брата Луиджи жениться и завести семью, и вскоре Джонни стал для него как родной сын. Однако Эл не стал отговаривать Джонни, когда тот решил покинуть балаган. Когда Джонни снова решил вернуться к Питеру, Эл тоже ничего не сказал. Пусть поступает как хочет, решил он.

Теперь, уйдя из балагана, он хотел повидать Джонни, прежде чем уехать на запад. Однако, зайдя на студию, он никого там не обнаружил. Тогда Сантос позвонил Питеру, но и тот не знал, где можно найти Джонни. Затем он позвонил Джонни домой, но там никто не ответил. Теперь Эл совершенно случайно на него наткнулся. Это случилось в кабаке на Четырнадцатой улице. Здесь всегда собирался балаганный люд, и он рассчитывал встретить здесь Джо, надеясь, что Джо поможет ему найти Джонни.

Джо закончил свой рассказ. Помолчав, Эл достал длинную тонкую сигару и закурил.

— Что это за Объединение, о котором ты все время толкуешь? — спросил он.

— Они контролируют патенты на все фильмы, и, если они не дадут добро, ты не сможешь снять картину. — Джо с удивлением посмотрел на Эла: что это Эл задумал?

— А есть у вас чем снимать фильм?

— Все готово — лежит на студии, — кивнул Джо.

Эл задумчиво посмотрел на сигару.

— Ну-ка разбуди Джонни, — сказал он. — Мне надо с ним потолковать.

Джо встал и подошел к бару.

— Дай-ка мне ведерко ледяной воды, — сказал он бармену.

Бармен молча наполнил ведерко водой и передал его Джо.

Подойдя к Джонни, Джо поднял ведерко и окатил его водой. В ответ Джонни лишь слегка повел плечами.

Джо снова направился к бару.

— Наполни-ка еще разок.

Бармен снова наполнил ведерко, и Джо повторил водную процедуру.

На этот раз Джонни очнулся. Он выпрямился, покрутил головой и поднял на Джо ошалевшие глаза.

— Дождь идет, — сказал он.

Джо оценивающе поглядел на него и снова вернулся к бармену.

— Еще разок и хватит, — сказал он.

Когда Джо подошел, Джонни уже силился понять, что происходит, но у него все плыло перед глазами. Что это Джо несет в руке?

И тут на него потоком полилась вода. Она была настолько холодная, что его вмиг пробрало до костей. В голове прояснилось, и он неуверенно поднялся.

— Какого черта? — с трудом выговорил он, стуча зубами.

Джо ухмыльнулся.

— Пробую привести тебя в чувство. Видишь, у нас гости? — сказал он, указывая на Эла.

10

Питер никак не мог заснуть, он всю ночь без сна вертелся в кровати, простыни стали влажными от пота. Эстер тихо лежала рядом. Она тоже мучилась, глядя, как он страдает.

«Если бы я могла что-нибудь сделать для него, — подумала она. — Раньше я могла сказать ему, пусть будет как будет, главное, занимайся своим делом. Но что сейчас?»

Питер лежал в темноте, уставясь в потолок. Он знал, что Эстер не спит, и ему хотелось, чтобы она заснула. Она и так вымоталась за день с детьми, не хватало только, чтобы она еще и не спала из-за него. Он замер и начал глубоко дышать, притворившись, будто спит.

«Если бы я принял тогда предложение Сигала, дела бы шли совсем по-другому, — в тысячный раз думал он. — Джонни не смог бы возразить. Он знал, что ничего другого мне не оставалось».

Он тут же упрекнул себя: «При чем здесь Джонни? Ведь я сам хотел сделать эту картину, он же не заставлял меня. Это моя вина. Тогда, в кабинете у Сигала, я был слишком несговорчив».

Он заворочался. Ему хотелось курить, но он вспомнил про Эстер и снова затих.

Приближалось утро, но они так и не заснули. Оба лежали, стараясь не двигаться, пытаясь подобным образом усыпить друг друга, но ни у него, ни у нее этого не получилось.

Наконец Питер не выдержал, медленно и осторожно сел в кровати и прислушался к дыханию Эстер. Оно было ровным. Он осторожно спустил ноги, нащупал шлепанцы и встал. Постояв немного, Питер на цыпочках отправился в кухню. Он мягко закрыл за собой дверь и включил свет.

Яркий свет ослепил его.

Когда глаза немного привыкли, Питер подошел к столу и, взяв сигару, закурил. Послышался звук отворяемой двери. Питер повернулся.

В дверях стояла Эстер.

— Не хочешь чашечку кофе?

Он молча кивнул головой и смотрел, как она, подойдя к плите, включила горелку под кофейником. Затем она подошла к столу и уселась напротив Питера.

Ее распущенные волосы волнами спадали на плечи. Ему захотелось протянуть руку и погладить их, — ее волосы казались такими живыми и теплыми, — но он сдержался. Он сидел и молча дымил сигарой.

— Когда у моего отца бывали неприятности, — сказала Эстер, — он всегда приходил на кухню выкурить сигару и выпить чашечку кофе. «Это прочищает мозги, — говаривал он. — И придает мысли ясность». Удивительно, что ты делаешь то же самое.

Он поглядел на свою сигару.

— Я не так мудр, как был твой отец. Я делаю слишком много ошибок.

Она взяла его за руку.

— Мой отец рассказывал мне одну историю. Был у них в деревне один умный старик, которого звали Яков-мудрец. Со всей округи приходили люди, чтобы послушать его речи. Однажды к нему пришел молодой нетерпеливый человек, который захотел перенять его мудрость за один раз. Он не желал неделями сидеть у ног старика, как это делали другие, он хотел овладеть мудростью немедленно. «О, мудрец, — сказал юноша. — Я поражаюсь глубине твоих знаний и хотел бы знать, как стать мудрым, чтобы избежать глупых ошибок молодости». Мудрец повернулся и посмотрел на нетерпеливого молодого человека. Он долго не сводил с него взгляда и наконец произнес: «О нетерпеливый искатель истины, — сказал он мягко. — Чтобы научиться избегать глупых ошибок молодости, надо дожить до глубокой старости». Подумав, молодой человек встал и поблагодарил мудреца за ответ на его вопрос, ибо понял, что мудрец сказал ему правду: «Ошибку нельзя распознать до тех пор, пока она не сделана и не обдумана. Если ты обдумываешь ошибку до того, как совершить ее, ее уже нельзя назвать ошибкой».

Питер сжал ее ладонь. Взглянув на Эстер серьезно, он заговорил на идиш.

— Тебя не зря так назвали. Ты такая же мудрая, как и царица, чье имя ты носишь.

На плите заклокотал кофе. Быстро поднявшись, Эстер погасила под ним газ. Обернувшись через плечо, она глянула на Питера.

— Что говорить о мудрости царицы Эстер, если твоя жена не может сварить тебе кофе.

Они захохотали и сразу почувствовали, как у них отлегло от сердца.

Питер встал и отложил сигару. Он мягко улыбался Эстер.

— Пойдем, — сказал он. — Пойдем в постель. Все остальное подождет до завтра.

— А кофе? — спросила она.

Он покачал головой.

— Никакого кофе. Кофе тоже подождет до утра.

Едва они заснули, раздался телефонный звонок.

Эстер в испуге села в кровати. Для нее любой телефонный звонок ассоциировался с неприятностями. Она сидела в темноте с колотящимся сердцем, протянув руку к Питеру.

Он поднял трубку.

— Алло? — сказал он. — Алло?

В трубке раздался захлебывающийся голос Джонни.

— Питер, ты уже встал?

Питер ответил раздраженным тоном:

— Если я еще сплю, то с кем, по-твоему, ты разговариваешь?

— Все улажено, Питер! — кричал Джонни. — Мы можем снимать картину!

— Ты пьян! — недовольно ответил Питер. — Иди домой и проспись.

— Я был пьян, но, честное слово, Питер, я сейчас трезв как стеклышко. Все улажено. Мы можем снимать!

Сон у Питера как рукой сняло.

— В самом деле? — недоверчиво спросил он. Он никак не мог поверить услышанному.

— Ты думаешь, я позвонил бы тебе в четыре утра, если бы это была неправда? — спросил Джонни. — А теперь ложись спать, потому что ровно в восемь я жду тебя в студии. Там обо всем поговорим. — Джонни повесил трубку.

Питер дунул в умолкшую трубку.

— Джонни? Джонни! — Ответа не было.

Положив трубку на рычаг, Питер повернулся к Эстер. В его глазах стояли слезы.

— Ты слышала, что он сказал? Ты слышала, что сказал этот псих?

— Да, я слышала, — ответила она.

— Не чудо ли это! — воскликнул он, обнимая и целуя жену.

— Ну, ну, Питер, — счастливо засмеялась она. — Будет тебе. Или ты хочешь, чтобы соседи подумали, что у нас медовый месяц?

11

Когда без четверти восемь Питер вошел в студию, Джонни, сидя за столом, что-то возбужденно говорил смуглому человеку невысокого роста. Питер никогда его прежде не видел. На столе перед Джонни лежали листки бумаги, и, когда вошел Питер, он как раз тыкал в них пальцем.

Джонни поднялся и пересек кабинет, чтобы поздороваться с Питером. Человек, одетый в костюм немыслимого цвета, тоже встал. Глядя на Питера, Джонни улыбнулся.

— Это Эл Сантос, — сказал он.

Переглянувшись, мужчины обменялись рукопожатием. Перед Питером стоял невысокий человек с выдубленным солнцем лицом. В его крепких белых зубах была зажата маленькая черная сигарка.

— Эл разрешит нам снимать картину у себя, — объяснил Джонни.

Питер улыбнулся.

— Я очень рад с вами познакомиться, мистер Сантос.

Эл вытащил сигару изо рта и помахал ею перед лицом Питера.

— Меня зовут Эл, никто не называет меня мистером.

Питер улыбнулся еще шире. Ему нравился такой тип людей, простых, без всяких претензий.

— Ладно, Эл, — сказал он, тоже вынимая из кармана сигару. — Мне даже трудно выразить вам, как я благодарен за то, что вы позволите снимать нам в вашей студии.

Джонни перебил его.

— Кто тебе сказал, что у него есть студия?

Питер чуть не выронил изо рта сигару.

— Разве у него нет студии?

— Нет, — подтвердил Джонни.

Питер удивился.

— А где же мы будем снимать картину?

— На его земле, — ответил Джонни. — Места там полно. Прошлой зимой Гриффит снимал там один фильм и говорит, что это чудесное место для съемок.

Питер ошалело посмотрел на Джонни.

— Но Гриффит в прошлом году снимал картину в Калифорнии, а у нас даже нет денег, чтобы туда поехать.

Джонни улыбнулся.

— Сейчас есть! Эл одолжит нам.

Питер повернулся к Элу с серьезным лицом.

— Я очень благодарен вам за эту любезность, Эл, — сказал он медленно, — но вы должны знать, что мы ничем не можем гарантировать, что вернем деньги.

Несколько мгновений Эл изучал стоявшего перед ним человека. Со слов Джо и Джонни он уже знал, в каком незавидном положении оказался Питер, и понимал, чего ему стоила такая фраза. Джонни был прав, этот Кесслер парень что надо. Он медленно улыбнулся.

— У меня есть отличная гарантия, Питер. Я уже много лет знаю Джонни, еще с тех пор, как он был мальчишкой. Дважды он уходил от меня, чтобы работать с вами. Так что, если Джонни работает с вами, то вы и для меня человек подходящий. А ваши слова лишний раз убедили меня в этом.

— Так вы тот человек, который держит балаган? — стало доходить до Питера.

— У меня был балаган, — ответил Эл. — А сейчас я на заслуженном отдыхе. — Он повернулся к Джонни. — Давай, Джонни, улаживай здесь дела с Питером, а я вернусь в отель, посплю чуток. Я ведь не так молод, как вы. — Всю ночь он проговорил с Джонни и сейчас чувствовал себя усталым, что было видно по его осунувшемуся лицу.

— Хорошо, Эл, — ответил Джонни. — Когда мы все обговорим, я позвоню тебе.

Эл пожал Питеру руку.

— Очень рад был встретиться с тобой, Питер. Теперь вам не о чем беспокоиться, все пойдет как по маслу.

Питер признательно посмотрел на него.

— Только благодаря вам, — сказал он. — Даже не знаю, что бы я делал…

Эл не дал ему закончить.

— Не надо благодарить меня, Питер. Я слишком много лет отдал шоу-бизнесу. Честно говоря, мне бы хотелось еще немного поработать, но мой братец, Луиджи, не слезал с меня. «Эл, — говорил он. — У тебя денег и так куры не клюют, отдохни, порадуйся жизни. Мы будем делать хорошее вино, как в Италии. У нас здесь апельсины. Всем здесь нравится. Приезжай сюда и живи». Я обдумал это и понял, что он прав. Я уже старею, сколько можно горбатиться? Так что я решил последовать совету Луиджи, но нельзя все время сидеть сложа руки, надо же понемножку чем-то заниматься. Я ведь знаю шоу-бизнес. В каких бы городах я ни бывал с балаганом, повсюду видел, как люди стремятся попасть в кинотеатр. Кинематограф набирает силу с каждым днем. Когда Джонни мне все рассказал, я подумал, это стоящая вещь, и решился.

Питер улыбнулся. Он понял, что хотел ему сказать Эл Сантос. Он видел, как Эл смотрел на Джонни. Этот взгляд сказал Питеру больше, чем все речи Эла. Этот взгляд говорил сам за себя, и без всяких слов было ясно, почему Сантос решил помочь ему.

Эл улыбнулся, видя, что Питер все понял, и они оба почувствовали какую-то близость, общую заботу о Джонни. Эл повернулся и вышел из кабинета.

После его ухода они еще долго переглядывались, затем Джо подошел к Питеру и схватил его за руку.

— Вот это новости! — воскликнул он.

— Калифорния… — изумленно сказал Питер, до него наконец стало доходить. — Однако это же три тысячи миль отсюда.

— Три тысячи, двадцать тысяч! Какая разница? Все равно здесь у нас ничего не выйдет, — возразил Джонни.

— Но Эстер и дети… — сказал Питер. — Я ведь не могу оставить их здесь.

— А кто говорит, чтоб ты оставлял? Мы возьмем их с собой.

— Хорошо, — ответил Питер, начиная улыбаться. Но неожиданно улыбка на его лице уступила место отчаянию. Его глаза стали озабоченными.

— Ну, что там еще? — спросил Джонни.

— Я только что подумал, — сказал Питер, — что опасность…

Джонни удивился. Он глянул на Джо.

— Опасность? Какая опасность?

Голос Питера стал серьезным.

— Индейцы.

Джо поглядел на Джонни, и они покатились от хохота. Джо хлопал себя руками по животу, по его щекам текли слезы.

— Он говорит — индейцы! — едва выдавил он из себя, захлебываясь от смеха.

Питер смотрел на них как на ненормальных.

— Что тут смешного?

Ответом ему был новый взрыв хохота.

Камеры и прочее оборудование принялись упаковывать немедленно. Требовалось не менее недели, чтобы подготовить все к отправке.

Днем позже, когда страсти немного улеглись, Джонни пошел к Сэму Шарпу. С собой он захватил чек, который прислал ему Шарп сегодня утром. Он хотел вернуть его с тем, чтобы Крейг выполнил свое обязательство и снялся в фильме.

Джейн увидела его при входе в кабинет.

— О! Сам вице-президент пожаловал! — съязвила она. — Как дела в мире кино?

Джонни стоял перед ее столом. В его глазах застыла боль. Он ничего не ответил.

Джейн посмотрела на него. Яркий свет лампы падал на его лицо, и только сейчас она заметила, как он выглядит. Тогда, после их первой встречи, он куда-то пропал, и она чувствовала себя обиженной. Но увидев, как плохо он стал выглядеть, какие морщины появились у него на лице, она внезапно устыдилась. Оказывается, все, что рассказывал Сэм, было правдой.

Повинуясь охватившему ее чувству, Джейн протянула к нему руку. Ее голос стал тихим.

— Извини, Джонни, я не хотела.

Он взял ее руку.

— Это я виноват, Джейн. Мне самому следовало подумать.

— Ты так же виноват, как и я, Джонни. Мы просто не созданы друг для друга. Теперь, когда мы об этом знаем, можно обо всем забыть.

Он улыбнулся ей. «Удивительно, — подумала она, — как юно он выглядит, когда улыбается».

— Ты очень хороший человек, Джейн, — сказал он.

Она улыбнулась в ответ.

— Ты тоже, Джонни. — Она перешла на деловой тон. — Ты хотел повидать Сэма?

Он кивнул.

— Заходи сразу, — сказала она.

Джонни просунул голову в дверь и увидел Сэма, сидящего за столом.

— Заходи, Джонни, — прокричал он, — заходи! Я как раз о тебе думал.

Они пожали друг другу руки, и Джонни вытащил чек.

— Вот, решил тебе вернуть, — сказал он, выкладывая чек перед Сэмом.

— Постой, постой, Джонни. — Сэм поднялся. — Помнишь, что я сказал тебе вчера? Я не беру деньги за то, чего не выполнил.

— Ты выполнишь это, Сэм, — сказал Джонни. — Мы назначим день начала съемок. Крейгу придется выполнить договор, нравится ему это или нет.

— Ты хочешь сказать, вы нашли студию? — спросил Сэм. — Но ведь вчера ты сказал, что все закончено?

Джонни улыбнулся ему.

— Это было вчера, Сэм. Но в кинематографе вчера не считается. Сегодня все по-другому.

— Крейгу это не понравится, — улыбнулся Шарп. — Но я рад. Так где же мы будем снимать картину?

— Только между нами, Сэм. — Джонни понизил голос. — Мы едем снимать картину в Калифорнию.

— В Калифорнию? — Лицо Сэма расплылось в улыбке. — Теперь я точно уверен, что Крейгу это не понравится.

— Мы уезжаем на следующей неделе, — сказал Джонни. — Я постараюсь заранее прислать вам билеты, чтоб вы вовремя были на станции.

Сэм взял чек со стола и порвал его.

— Он будет там, — сказал он. — Даже если мне придется приволочь его туда за волосы.

О своем отъезде они сказали только Бордену и Паппасу. Об этом не стоило широко распространяться. Съемочная группа и актеры тоже держали язык за зубами.

Эл Сантос еще раньше уехал в Калифорнию, пообещав, что к их приезду все будет готово. Эстер готовилась к переезду, укладывала вещи, укрывала чехлами мебель. Дети, собираясь в путешествие, уже не ходили в школу.

Дорис была вне себя от радости. Она прочитала все книжки про Калифорнию, какие только могла найти, и уже ощущала себя жительницей западного побережья.

Оставалось два дня до отъезда, когда раздался этот телефонный звонок. Джонни как раз был на студии, помогая паковать последнее оборудование. Питера в кабинете не было, и трубку взял Джонни.

Звонил Борден.

— Питер здесь? — спросил он. — Его голос звучал взволнованно.

— Нет, — ответил Джонни, — а что такое? Для чего он тебе понадобился?

— Я только что узнал, что Объединение купило некоторые ваши долговые расписки и сегодня собирается подать на вас в суд.

— Сегодня?! — воскликнул Джонни. Если дело перейдет в суд, то они не смогут отправить оборудование, так как им можно пользоваться только по разрешению Объединения. — Но мы ведь уезжаем в пятницу вечером.

— Если не начнется судебное разбирательство, — сказал Борден. — Так что, если можете, отправляйтесь сегодня.

Джонни бросил трубку, вытащил часы и посмотрел на них. Было почти одиннадцать. Надо было всех собрать и сообщить об изменении в планах. Сегодня же надо было загрузить в поезд всю технику. Питеру надо было съехать с квартиры. И еще нужно обменять билеты на поезд.

Если они не уедут сегодня, всему конец.

12

Джонни вернулся в студию в поисках Джо. Студия была пуста, там стояли лишь ящики, готовые к отправке. Он побежал в бар на углу. У стойки сидел Джо со стаканом пива в руке. Увидев лицо Джонни, Джо опустил стакан на стойку.

— Что стряслось? — спросил он.

— Дело пахнет керосином, — выразительно ответил Джонни. — Пойдем скорее в контору.

Джо последовал за Джонни, потом остановился.

— Секундочку, — сказал он, вернулся к стойке бара, взял стакан и допил пиво. Вытерев губы, он присоединился к Джонни.

По пути Джонни рассказал, что произошло.

— Ну вот и все, — озабоченно сказал Джонни, когда они заходили на студию, — теперь нам точно крышка. Если мы, конечно, сегодня не уедем.

— Сегодня? — фыркнул Джо. — Ты с ума сошел! У нас ничего не выйдет.

— Нет, выйдет! — упрямо произнес Джонни.

— А может, сегодня нет поезда, — не сдавался Джо. — А если есть, то достанем ли мы билеты? — Он уселся в кресло и уставился в пол. — Надо выбрасывать белый флаг. Слишком неравны силы.

Джонни спокойно глядел на него. В его голосе послышались металлические нотки.

— Ты что, решил меня бросить, Джо?

Джо кинул на него взгляд.

— Думай, что говоришь! Я никогда не был в восторге от этой твоей дурацкой идеи, но, когда ты уговаривал Питера снимать эту картину, я же остался с тобой, не так ли? Целое лето я болтался с тобой, хотя и пришлось затянуть ремень. Но то, что ты говоришь сейчас, просто невозможно. У тебя один шанс из миллиона, ты сам это знаешь. Удача отвернулась от тебя, Джонни. Ты и так слишком далеко зашел.

Джонни дал ему выговориться и холодно повторил:

— Так ты решил бросить меня, Джо?

Джо вскочил на ноги.

— Нет! — заорал он. — Я не бросаю тебя, но, поверь мне, и Бог тому свидетель, когда все это кончится, уж и задам я тебе взбучку!

Джонни медленно улыбнулся. Напряжение спало. Он положил руку на плечо Джо.

— Когда все это закончится, — сказал он мягко, — для меня не будет большего счастья, чем получить от тебя взбучку.

Он подошел к столу и, вытащив оттуда билеты, протянул их Джо.

— А теперь дуй на вокзал и посмотри, можно ли их обменять на сегодня. Если сегодня нет поезда в Калифорнию, купи билеты куда угодно, лишь бы выбраться из этого штата, а там уже посмотрим, как добраться до места.

Джо взял билеты и направился к двери.

— И сразу же сообщи мне о результатах, — прокричал ему вслед Джонни.

Он сел к телефону и начал набирать номер Питера.

Трубку взяла Эстер.

— Где Питер? — спросил Джонни.

Она удивилась.

— Не знаю. Разве он не с тобой?

— Нет.

— Тогда не пойму. Он ушел утром и собирался на студию.

Джонни молчал.

— Что случилось? — быстро спросила Эстер. — Что-то не так?

— Еще бы! — сказал Джонни. — Сегодня нам надо сматываться из этого города. Ты как, готова?

— Я-то готова, — ответила она. — А вот где Питер?

— Я его ищу, — сказал Джонни. — Но если он позвонит тебе раньше, чем я смогу его найти, пусть срочно звонит сюда.

— Хорошо, — ответила она и повесила трубку.

Она не стала тратить время на расспросы. Если Джонни сказал, что надо отсюда сматываться, значит, у него на это есть причины.

Джонни позвонил в грузовую компанию, и они согласились прислать два грузовика. Через час перезвонил Джо и сказал, что поезд есть, но в нем нет спальных вагонов.

— А сидячие места есть? — спросил Джонни.

— Конечно, — ответил Джо.

— Так какого черта ты ждешь? — закричал Джонни. — Быстро покупай билеты! Что, мы сидя не доедем до Калифорнии? Главное — сегодня же убраться из этого города.

— Хорошо, — ответил Джо. — Я сейчас же принесу билеты в контору.

— Нет! — завопил Джонни. — Давай звони своим людям, и пускай они приходят на станцию. Потом мотай домой и собери все наши вещи. Встретимся в поезде.

Когда последний грузовик отъехал от ворот студии, зазвонил телефон. Джонни поднял трубку.

— Это Борден. Питер уже пришел?

— Нет, — ответил Джонни.

— Ему нельзя появляться в студии. Объединение только что подало дело в суд, и они хотят вручить повестку Питеру сегодня.

— Как же я могу его предупредить, если не знаю, где его носит? — растерянно произнес Джонни.

— Я тоже не знаю, где он, — ответил Борден. — Я видел его сегодня утром и думал, что он направляется в студию.

— Ты его видел? — закричал Джонни. — Где?

— В синагоге, — ответил Борден. — Мы встречаемся там каждое утро.

— А! — разочарованно сказал Джонни. Он знал это место. Но не будет же Питер сидеть там целый день?

— И еще, Джонни. Мне кое-что удалось разузнать, — сказал Борден.

— Что?

— Кто-то донес Объединению, что вы уезжаете в пятницу. Правда, я так и не дознался, кто.

— Вот же ублюдок, — зло сказал Джонни. На другом столе зазвонил телефон. — Билл, погоди, тут кто-то звонит, — сказал в трубку Джонни. — Может, это Питер. Перезвоню тебе попозже.

Повесив трубку, он подошел к другому столу и ответил по телефону.

Звонил Джо.

— Что тебе надо? — спросил он.

— Никак не могу найти Крейга, — ответил Джо.

— Ладно, — сказал Джонни, — я перезвоню Шарпу. Ты беги домой и пакуй вещи.

Он позвонил Шарпу.

— Кто-то заложил нас Объединению, и сегодня нам надо покинуть Нью-Йорк, — сказал он. — Ты можешь заняться Крейгом?

— Не беспокойся, Джонни, — ответил Сэм, — я лично посажу его в поезд.

День близился к концу. Джонни не мог усидеть на месте. Пол вокруг кресла был усеян окурками — Джонни прикуривал одну сигарету от другой. Черт возьми, где же Питер? Джонни вытащил часы. Уже четыре. До отхода поезда оставалось только три часа. Он взмолился про себя: «Питер, Питер, где бы ты ни был, позвони. Позвони Эстер! Ради Бога, позвони кому угодно! Лишь бы мы знали, где ты находишься».

Словно в ответ на его мольбу, зазвонил телефон. Джонни рывком поднял трубку?

— Питер? — закричал он в микрофон.

— Он что, еще не пришел? — услышал Джонни в ответ. Это была Эстер.

Джонни рухнул в кресло.

— Нет!

— Все готовы, Джонни. Вещи все сложены, мы готовы ехать, — сказала она.

Он медленно выпрямился.

— Ладно, отправляйтесь на станцию, там будет Джо, а я присоединюсь к вам попозже.

— Но, Джонни, — в ее голосе слышались слезы, — что же мы будем делать? Мы никак не можем найти его! Вдруг с ним что-нибудь случилось?

— Перестань беспокоиться, — успокоил он. — Сегодня утром, когда Борден видел его в синагоге, он был жив-здоров.

На том конце провода воцарилось молчание, затем Эстер недоверчиво спросила:

— Вилли видел его сегодня утром в синагоге?

— Да, — ответил Джонни. — Ну ладно, не будем беспокоиться о…

Она перебила его.

— Я уже больше ни о чем не беспокоюсь, Джонни. Он до сих пор там. Какая же я дура, что не вспомнила об этом раньше! Сегодня же десятая годовщина смерти его отца! И он, наверно, читает за него каддиш.

— Ты уверена? — закричал Джонни.

— Уверена, конечно уверена. — Она облегченно засмеялась. — Он там! Со всеми этими хлопотами, нервотрепкой, я совсем забыла.

— Эстер, как я тебя люблю! — закричал Джонни. — Поезжайте сразу на вокзал, а я приведу туда Питера.

Питер сидел на передней скамейке, уткнувшись в молитвенник, его губы беззвучно шевелились. Джонни остановился перед ним.

— Эй! — тихонько позвал он Питера.

Питер взглянул на него. Он совершенно не удивился, увидев Джонни. Его глаза были затуманены, казалось, он витал где-то далеко отсюда.

Внезапно его взор прояснился.

— Джонни? — сказал он, указывая на его макушку.

Джонни не понял.

— Мне надо с тобой переговорить, — прошептал он Питеру.

Сидящие рядом с неудовольствием посмотрели на нарушителя спокойствия.

Питер взял с соседней скамейки какой-то предмет и протянул Джонни. Это была маленькая черная ермолка. Знаком Питер показал, что ее нужно надеть.

— Твоя голова не прикрыта, — прошептал он.

Джонни взял ермолку и нахлобучил ее на голову.

— Пойдем выйдем, — сказал он. — Мне надо срочно с тобой поговорить.

Они отошли в дальний угол.

— В чем дело? — спросил Питер.

— Я ищу тебя целый день, — сказал Джонни. — Почему ты никому не сказал, где будешь?

— Почему это я должен предупреждать, что иду в синагогу? Я ведь не спрашиваю, когда ты ходишь в церковь? — с обидой произнес Питер.

Джонни был в отчаянии.

— Я вовсе не спрашиваю тебя, почему ты ходишь в синагогу! Я лишь спросил, почему ты никому ничего не сообщил? У нас крупные неприятности. Придется выезжать сегодня вечером.

— Сегодня? — вскричал Питер и сам вздрогнул от звука своего голоса. — Сегодня? — повторил он гораздо тише.

— Да. Объединение уже возбудило против нас дело. Если тебе успеют вручить повестку, пиши пропало.

— Какой ужас! — сказал Питер, снова повышая голос. — Надо срочно сообщить Эстер.

— Не надо, — возразил Джонни. — Я уже поговорил с ней. Она будет ждать тебя в поезде вместе с детьми.

— А оборудование и техника? — Питер посмотрел на Джонни.

— Уже в пути с двух часов дня.

— Тогда вернусь в контору, — сказал Питер. — Надо взять там кое-что. — Он направился к выходу.

Джонни схватил его за руку.

— Тебе туда нельзя. Вполне вероятно, они ждут тебя там, чтобы вручить повестку в суд.

Но Питер заупрямился.

— Мне надо вернуться. В моем столе остался сценарий фильма.

— К черту сценарий! Едем прямо на вокзал.

Эстер увидела их первой.

— Питер! — закричала она и, подбежав, с рыданиями бросилась ему на шею.

Он заговорил с ней на идиш. Попробовал говорить строго, но тут же сбился на нежный тон.

— Чего это ты плачешь?

Джонни глянул на Джо, который стоял, улыбаясь.

— Все здесь? — спросил он.

— Все, кроме Крейга, — ответил Джо, продолжая улыбаться.

Джонни огляделся.

— Что на этот раз его задерживает?

— Джонни! — услышал он голос.

Джонни обернулся. К нему спешил Сэм Шарп, за ним, едва поспевая, бежала Джейк. Шарп остановился перед Джонни, тяжело дыша. Его обычно красное лицо было бледным.

— Где Крейг? — спросил Джонни.

— Он не придет, — с трудом проговорил Шарп. — Джонни, это он рассказал Объединению о наших планах. Именно поэтому они и решили накинуться на вас.

— Вот сукин сын! — взорвался Джонни. Вдруг в его уме мелькнула неприятная мысль. Ведь их могли перехватить здесь, прямо на вокзале. — А где он сейчас? — спросил он.

— В моей конторе, — ответил Шарп.

Джонни в панике уставился на него.

— Ведь он еще может сообщить им о наших новых намерениях. Нам надо нейтрализовать его. — Он направился к выходу.

Шарп схватил его за руку.

— Подожди, Джонни. Он не сможет их предупредить.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Когда он рассказал мне, что он сделал, я пришел в такое бешенство, что чуть не прибил его.

Джонни посмотрел на коротышку, не веря ушам — Крейг был раза в два крупнее Шарпа.

— Так оно и случилось, Джонни, — настаивал Шарп. — Дело в том, что я… я толкнул его, а Джейн поставила подножку. Он споткнулся и упал. Потом мы его связали.

— Скатертью, — добавила Джейн.

Джонни захохотал. Интересно было бы посмотреть на все это.

Коротышка и девчонка, связывающие кумира миллионов женщин!

Шарп серьезно посмотрел на него.

— Джонни, как ты думаешь, может, и нам с тобой поехать? А то, когда он выпутается, нам несдобровать.

— Конечно, — проговорил Джонни, продолжая смеяться. — Давайте с нами! Нам еще пригодятся такие головорезы, как вы!

За окном было темно. Поезд мчался в ночи. Джонни смотрел в окно, но увидел в стекле лишь свое отражение. Прислонившись к нему, Дорис клевала носом. Шел десятый час.

Дорис пошевелилась. Джонни повернулся и обнял ее за плечи.

— Устала, милашка?

— Нет, — ответила она сонным голосом.

Он улыбнулся.

— Может, тебе будет удобней, если ты положишь голову мне на колени?

Она повернулась и выпрямилась. Ее глаза закрылись, как только голова коснулась его колен, но губы продолжали шевелиться.

Джонни наклонился над ней.

— Что ты сказала, милашка?

— Тебе понравится Калифорния, дядя Джонни, — прошептала она. — Она такая красивая.

Джонни улыбнулся, так как она заснула, едва успев произнести последнее слово. На него упала чья-то тень, и Джонни поднял глаза.

Перед ним стоял Питер. Он ласково смотрел на них.

— Спит?

Джонни кивнул.

— Я так и не ответил на твой вопрос, — сказал Питер.

— Какой вопрос? — спросил Джонни.

— Почему я тебе не сказал, куда я сегодня пойду. Я вспомнил о том, что сегодня годовщина смерти отца, только когда вышел из дому.

— О! — сказал Джонни. — Извини меня за бестактность. Я был тогда просто не в себе. Я не хотел тебя обидеть.

— А сейчас ты уже успокоился? — ласково улыбнулся Питер.

— Конечно, — ответил Джонни.

— Тогда, может, ты снимешь ермолку? — Он протянул руку и снял с головы Джонни маленькую черную шапочку.

У Джонни отвисла челюсть.

— Ты хочешь сказать, что я ходил в ней с тех пор, как мы вышли из синагоги?

Питер кивнул.

— Почему же ты мне раньше не сказал? — спросил Джонни.

Питер снова улыбнулся.

— Тебе она очень идет, — сказал он лукаво. — Такое впечатление, что ты в ней родился.

Через неделю они ехали в машине, направляясь к ферме Сантоса. Джонни и Питер сидели впереди рядом с водителем. По обе стороны дороги, сколько хватало глаз, все было засажено апельсиновыми деревьями. Подъезжая к перекрестку, они заметили небольшой указатель.

— Что там написано? — спросил Питер у Джонни.

Он до сих пор отказывался носить очки.

— Голливуд, — ответил Джонни. — По-моему, здесь находится ферма Сантоса.

— Это немного дальше по дороге, — повернулся шофер.

Питер огляделся.

— Калифорния, — сказал он недовольным тоном.

Джонни поглядел на него. Питер что-то бормотал про себя.

— Ни сценария — две с половиной тысячи долларов, ни актера на главную роль — еще шесть тысяч долой. — Он вдохнул в себя воздух. Повсюду разносился аромат цветущих апельсиновых деревьев. — Фу! — сказал он громко.

Джонни начал улыбаться.

Питер понял, что его слышали. Он тоже нехотя улыбнулся.

— Что я здесь буду снимать, а? — спросил он, вытягивая вперед руку и указывая на деревья. — Апельсины, что ли?

ИТОГИ 1938 ГОДА

СРЕДА

Мои наручные часы показывали почти пять. Утро золотило верхушки деревьев. Я повернулся к Дорис.

— Может, поспишь немножко, милашка?

Ее синие глаза были печальны.

— Мне не хочется, — сказала она, но усталое лицо говорило об обратном.

— Тебе надо немного отдохнуть, беби, — сказал я. — Ты и так целый день на ногах.

Она посмотрела на меня. На какое-то мгновение на ее лице появилась улыбка, которая тут же исчезла. В голосе послышалась легкая ирония.

— Ты устал, Джонни?

Это была старая семейная шутка. Она родилась, когда Питер, приходя на студию, постоянно, днем и ночью, заставал меня там.

— Джонни никогда не спит, — обычно говорил он, смеясь. — Он стережет свои деньги в банке.

Я улыбнулся ей.

— Немного, — признался я. — Но тебе действительно надо отдохнуть. И без твоей кислой мины видно, что дела никуда не годятся.

Она улыбнулась шире. В ее глазах засветилась нежность.

— Хорошо, дядя Джонни, — сказала она высоким голоском. — Но ты должен пообещать, что придешь ко мне завтра.

Я обнял и крепко прижал ее к себе.

— И завтра, и когда угодно — до конца моей жизни, если ты этого хочешь.

Она обещающе прошептала мне на ухо:

— Мне никогда не надо было ничего другого.

Я поцеловал ее. Мне нравилось, как она смотрела на меня, приблизив лицо, как ласкала длинными пальцами мои волосы на затылке. Прикосновение было легким, но в нем чувствовалась давняя страсть. Мне нравилось ощущать нежную кожу ее лица, легкий запах духов, исходящий от ее тела, шуршание волос, которые я нежно гладил рукой.

Она отодвинулась и долго смотрела на меня, затем взяла за руку, и мы вместе вышли в холл. Молча она помогла мне надеть пальто и шляпу. Мы вместе подошли к двери.

Я повернулся и посмотрел на нее.

— А сейчас поднимайся наверх и поспи, — сказал я строго.

Она тихонько засмеялась и поцеловала меня.

— Джонни, ты — прелесть.

— Я могу быть и другим, — сказал я, безуспешно стараясь говорить строго. — Если ты…

— Если я не пойду спать, ты отшлепаешь меня, как это сделал когда-то, — сказала она, лукаво улыбаясь.

— В жизни такого не было, — запротестовал я.

— Да нет же, было! — продолжала она с той же улыбкой на губах. Наклонив голову, она изучающе смотрела на меня. — Интересно, осмелишься ты теперь это сделать, если разозлишься? Думаю, это было бы здорово!

Я взял ее за плечи и повернул от себя.

Слегка подтолкнув к лестнице, я шлепнул ее по мягкому месту.

— Если ты сейчас же не пойдешь спать, я отлуплю тебя ремнем.

Подойдя к лестнице, Дорис повернулась и взглянула на меня.

Я молча смотрел на нее.

Наконец она заговорила серьезным голосом.

— Не оставляй меня, Джонни, — сказала она. Не знаю почему, но несколько секунд я ничего не мог сказать. Ком в горле мешал мне говорить. Что-то в ее голосе, тихом и нежном голосе, полном одиночества и терпения, поразило меня. Затем прозвучали мои слова. Я не искал их, я и не говорил их, похоже, я даже не шевелил губами, они просто появились ниоткуда, перекинув между нами мостик, который не смогло бы разрушить уже ничто в мире.

— Больше никогда, милашка.

На ее лице не дрогнул ни один мускул, но она вся как-то засветилась, и волны тепла, исходящие от нее, заставили меня застыть на месте. Постояв еще секунду, она повернулась и стала подниматься по ступенькам.

Я глядел ей вслед. Ее походка была легкой и грациозной, как у балерины. На последней ступеньке она оглянулась и послала мне воздушный поцелуй.

Я помахал Дорис рукой, и она скрылась из виду. Повернувшись, я направился к входной двери.

Небо было светлым, воздух прохладным. Под мягкими лучами солнца блестела утренняя роса. Внезапно я почувствовал, что моя усталость исчезла. Стоило мне вдохнуть свежий утренний воздух, ее как рукой сняло. Я посмотрел на часы, было начало шестого. Слишком поздно возвращаться домой спать.

В двух кварталах от дома я остановил такси.

— В студию «Магнум», — сказал я водителю, откидываясь на сиденье и закуривая.

От дома Питера до студии ехать пятнадцать минут. Расплатившись с водителем, я направился к воротам. Они были заперты. Нажав звонок рядом с дверью, я стал ждать охранника.

Я увидел свет, когда дверь сторожки открылась и к воротам направилась чья-то тень.

Наверно, он узнал меня, стоящего за воротами, потому что с шага он перешел на бег. Ворота распахнулись.

— Мистер Эйдж, — сказал охранник, — не думал, что вы так скоро вернетесь.

— Это сюрприз, — сказал я. — Я и сам не ожидал, что так быстро вернусь.

Он запер за мной ворота.

— Могу я быть чем-нибудь полезен, мистер Эйдж?

— Нет, спасибо. — Я пойду к себе в контору.

Я долго шел мимо административных зданий. На студии было тихо, и я слышал гулкое эхо своих шагов. Птицы на деревьях проснулись и принялись недовольно щебетать, видно, им не понравилось, что их так рано потревожили. Я улыбнулся про себя, прислушиваясь к знакомому щебетанию, и вспомнил, что всегда, приходя на студию рано, вызывал птичий гомон.

Ночной дежурный уже ждал у входа в главное здание. Он стоял у дверей, протирая сонные глаза. Ему, наверное, позвонили с проходной и сказали, куда я направляюсь.

— Доброе утро, мистер Эйдж.

— Доброе утро, — ответил я, входя в здание.

Он поспешно вбежал в холл, обогнал меня и отпер своим ключом дверь моего кабинета.

— Вам что-нибудь нужно, мистер Эйдж? — спросил он. — Может, принести кофе или что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, — ответил я. Я принюхался. Воздух в кабинете был затхлый.

Заметив выражение моего лица, дежурный подбежал к окнам и распахнул их.

— Немного свежего воздуха не повредит, сэр, — сказал он.

Улыбнувшись, я поблагодарил, и он ушел, а я снял пальто и шляпу и повесил их в шкаф. После такой напряженной ночи можно было и выпить. Я открыл боковую дверь. Между моим кабинетом и кабинетом Гордона находилась небольшая кухонька с холодильником, мойкой и электроплиткой, на которой стоял кофейник. На ощупь он оказался чуть теплым. «Наверное, дежурный варил себе кофе», — подумал я. Я достал из холодильника бутылочку содовой и вернулся в кабинет.

Из ящика стола извлек бутылку виски и стакан. Слегка плеснув в стакан виски, долил доверху содовой. Попробовал на вкус. То, что надо. Отпив половину, подошел к окну и выглянул.

Передо мной возвышалось здание сценарного отдела, справа и слева стояли другие административные здания, полукругом окружавшие главный корпус. Вдали виднелся звуковой павильон номер один.

Звуковой павильон номер один. Подумав об этом, я улыбнулся. Это было новое современное здание, окрашенное в белый цвет. Первый павильон, который мы открыли вместе с Питером, был больше похож на сарай, чем на здание, — шаткое строение из четырех стен без потолка, так что мы работали под открытым небом. Рядом наготове лежал брезент, который мы растягивали над головой при первых признаках дождя. Я вспомнил, что наверху у нас всегда сидел человек, внимательно наблюдавший за небом.

Мы его звали «дождевик». Если небо предвещало дождь, он кричал нам оттуда, и мы быстренько растягивали брезент. Мы всегда старались оттянуть этот момент до последнего, потому что использование ртутных ламп для съемок в закрытых помещениях обходилось очень дорого.

Тогда Джо Тернеру пришла в голову хорошая мысль. Подсчитав, в какую сумму нам обходится использование ртутных ламп, Джо предложил сделать наверху перегородки, как в цирке, чтобы в случае дождя мы могли бы быстро устанавливать крышу. Уже прошло двадцать лет с тех пор, как Джо умер, но он все равно как живой стоит у меня перед глазами, будто все эти годы я ежедневно встречаюсь с ним.

До сих пор помню, как весело он смеялся, когда я рассказывал ему, как нам удалось бесплатно отхватить землю для студии. Он любил эту историю. Я и сам улыбнулся сейчас, оглядывая студию площадью в сорок акров. Вся эта земля не стоила нам ни цента. Это случилось, когда я вернулся в Нью-Йорк с первой копией «Бандита». Питеру нельзя было возвращаться в Нью-Йорк: иск, поданный Объединением в суд, еще был действителен.

Первый просмотр состоялся на студии Билла Бордена. Независимые продюсеры вели себя с каждым днем все смелее, особенно после того, как у Фокса появились реальные шансы выиграть дело в суде против Объединения.

Зал для просмотра был набит битком. Кроме наших кредиторов, которых было немало, собрались и все самые влиятельные прокатчики штата. Не знаю, кто больше был в восторге от фильма — прокатчики, которые стремились купить картину, или наши кредиторы, которые поняли, что получат свои деньги обратно, да еще с немалым наваром.

Но то, что случилось, превзошло мои самые смелые ожидания. Не прошло и двух часов после просмотра, как я собрал около сорока тысяч долларов задатка от компаний, занимающихся прокатом. Борден, стоящий рядом со мной и с изумлением наблюдавший, как прокатчики чуть не силой пытались всучить мне свои чеки, без устали повторял:

— Никак не могу поверить в это. Никак не могу поверить в это…

В полночь я позвонил Питеру. От волнения я заикался.

— У нас сорок тысяч долларов, Питер! — кричал я в трубку.

— Что? — переспросил он дрожащим голосом. — Мне послышалось, будто ты сказал — сорок тысяч долларов?

— Правильно! — заорал я. — Сорок тысяч долларов! Все в восторге от картины!

На том конце провода воцарилось молчание. Затем раздался недоверчивый голос:

— Где ты, Джонни?

— В студии Бордена, — ответил я.

— Вилли там? — спросил он.

— Рядом со мной, — ответил я.

— Передай ему трубочку, — попросил Питер.

Я протянул трубку Бордену.

— Привет, Питер, — сказал Борден.

Я слышал, как Питер что-то взволнованно говорил на другом конце провода, но не мог разобрать что.

Борден повернулся и посмотрел на меня, слегка улыбнувшись.

Он подождал, пока Питер закончил говорить, на его лице сияла самодовольная улыбка.

— Нет, — ответил он. — Джонни совсем не пьян, он такой же трезвый, как и я. — Следующие несколько секунд Борден снова слушал Питера, потом проговорил: — Ну да, сорок тысяч долларов. Я своими глазами видел чеки.

В трубке снова зазвучал голос Питера, и Борден протянул ее мне.

— Ты что, не веришь мне? — спросил я.

— Верить тебе? — Голос Питера звенел от счастья. — Да я своим ушам не могу поверить. Это же надо, сорок тысяч долларов!

— Я переведу тебе деньги завтра утром, — сказал я.

— Не надо, — ответил он. — Переведи половину, чтобы я мог выплатить Элу его двадцать тысяч, остальная половина пойдет на уплату долгов.

— Но, Питер, мы же снова окажемся на мели. У нас долгов в Нью-Йорке тысяч на двадцать, а нам понадобятся деньги для новой картины.

— Когда я расплачусь с долгом за эту картину, я хоть одну ночь просплю спокойно, а наутро начну беспокоиться, где бы достать денег.

— А как насчет денег для строительства студии? Не можем же мы все время работать на ферме. Давай раздадим половину долгов, а остальные с удовольствием подождут. Судя по всему, картина принесет нам четверть миллиона долларов, и все об этом знают.

— Если она принесет нам столько денег, то мы спокойно можем себе позволить выплатить долги сейчас, — возразил Питер.

— Но этих денег нам придется ждать год, — запротестовал я. По законам штата деньги можно было получить не раньше, чем через полгода после выхода картины на экран. — Что же мы будем до этого делать? Сидеть сложа руки? Мы не можем себе это позволить.

Но Питер был неумолим.

— Заплати деньги, как я сказал. Это стоит сделать хотя бы для того, чтобы одну ночь проспать спокойно.

Я знал, что спорить бесполезно. Если он начинал говорить таким упрямым тоном, то переспорить его было уже невозможно.

— Ладно, Питер.

Он смягчился.

— Так им понравилась картина?

— Да они без ума от нее. Особенно от той сцены, где шериф перестреливается с бандитом в доме у девушки. Я знал, что ему это понравится, ведь это была его идея. По пьесе стрельба происходила в большом салуне, но у нас не было денег, чтобы построить такие декорации, и поэтому Питер решил перенести сцену в дом.

Он захохотал.

— Я ж тебе говорил, что так будет гораздо драматичнее, а?

— Ты был прав, Питер, — сказал я, с улыбкой слушая его гордый голос.

Он прищелкнул языком.

— Ну что, смогли они высидеть весь фильм?

— Да он им так понравился, что они не хотели, чтобы картина заканчивалась. В конце устроили овацию. Если бы ты только видел, Питер, как они встали и разразились аплодисментами.

Я слышал, как он отодвинул трубку от губ и принялся кому-то что-то объяснять, затем его голос зазвучал снова.

— Я вот сказал сейчас Эстер, что был прав, когда утверждал, что семь частей для фильма, это не так уж и много.

Я расхохотался, вспомнив, как он сказал однажды, что никто не сможет высидеть фильм из шести частей.

Он прервал мои воспоминания.

— Эстер спрашивает, кто платит за телефонный разговор?

Я посмотрел на Бордена и улыбнулся.

— Мы, конечно. Не думаешь ли ты, что я звоню с чужого телефона и не оплачу счет?

На том конце провода воцарилось молчание, затем раздался жалобный голос Питера.

— Но мы разговариваем уже почти двадцать минут. Это же сто долларов! — И он быстро попрощался: — До свидания, Джонни!

— Подожди, Питер… — начал я, но тут послышался щелчок, и связь прервалась. Я удивленно посмотрел на замолчавшую трубку и повесил ее на рычаг.

Я повернулся к Бордену и улыбнулся. Он пожал плечами, и мы вместе вышли из его кабинета в конференц-зал. Там было еще полно народа, оживленно обменивающегося мнениями. Воздух был сизым от дыма. Я заметил несколько представителей крупных компаний.

Один из них говорил:

— Это доказывает, что время фильмов из двух частей ушло раз и навсегда. Теперь нам надо мыслить категориями полнометражных фильмов.

— Да что ты говоришь, Сэм, — ответил другой. — Может, это и так, но как мы их будем снимать? В Нью-Йорке мы можем снимать только три месяца на натуре, в лучшем случае — это пять картин в год. А что потом? Сидеть сложа руки?

Первый подумал, прежде чем ответить.

— Надо найти такое место, где лето длиннее.

Его собеседник хмыкнул. На его лице было написано сомнение.

— Но где? Не у всех же нас такие друзья, как у Кесслера. Не можем же мы все делать фильмы в Калифорнии?

Меня внезапно осенило. Я знал ответ на этот вопрос.

— А почему бы нет, джентльмены? — сказал я, присоединяясь к ним. — Почему вы не можете делать фильмы в Калифорнии?

Я посмотрел по сторонам. По лицам было видно, что мое предложение их заинтересовало.

— Что вы имеете в виду? — спросил один из них.

Прежде чем ответить, я обвел их взглядом. Мне нужно было подогреть их интерес. Понизив голос, я конфиденциально сообщил:

— Выпуская «Бандита», «Магнум» знал, какой переворот это произведет в кинематографе. Питер Кесслер умеет быть благодарным тем, кто поддержал его в трудную минуту. Итак, джентльмены, — я еще понизил голос, и они вытянули шеи, — я только что говорил с Кесслером по телефону, и он проинформировал меня, что согласен поделиться с вами имеющимися у него возможностями — делать картины в Калифорнии. Подумайте об этом, джентльмены, подумайте. — Про себя я усмехнулся. Это был старый балаганный трюк. — Возможность делать картины не тринадцать недель в году, а все пятьдесят две. Это возможно там, где всегда светит солнце, где хватит места для съемок любой картины. «Магнум» владеет сейчас почти сотней тысяч акров земли в Голливуде — достаточно, чтобы построить сотню студий. Когда к нам присоединились Ласки, Голдвин и Ломмель, у Питера возникла блестящая мысль — что вы все, независимые продюсеры, тоже переедете туда и сделаете Голливуд столицей мирового кинематографа. В общем, он уполномочил меня сообщить вам следующее: за вашу доброту и за оказанные ему услуги он согласен продать вам землю по тем же ценам, что купил и сам. Любое количество земли. Цена — сто долларов за акр. Конечно, джентльмены, никто не желает продавать вам кота в мешке. Вы можете купить любое количество акров в том месте, которое вам понравится. Продажа будет производиться согласно очередности подачи заявлений. Таким образом, первый, кто захочет купить землю, будет иметь полное право первого выбора. В том случае, если место вам не понравится, деньги возвращаются немедленно.

Борден был удивлен не меньше других.

— А почему ты об этом ничего не говорил мне? — спросил он.

— Извини, Билл, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Питер поставил мне условие не говорить никому до его особого распоряжения. Только что он подтвердил свое решение по телефону.

— А как быть с нашими студиями здесь? — спросил Билл. — В них же вложено немало денег.

— Вы можете их использовать для съемок коротких фильмов, — предложил я, — но большие картины и большие деньги отныне будут делаться в Голливуде. Какая у тебя здесь студия? Триста квадратных метров? Ты можешь прогнать через нее сотню голов скота, как мы это сделали в «Бандите»? Или можешь снять группу скачущих всадников, как это сделали мы? Ответ очевиден — кто останется здесь, будет связан по рукам и ногам, у него будет меньше времени, места и, конечно, возможностей.

Я замолчал и огляделся. Было видно, что все поражены. Я знал, что они у меня на крючке, и боялся только одного: как бы меня не спросили, где же Питер взял столько денег, чтобы купить всю эту землю? Тогда мне конец. Но я напрасно беспокоился, потому что Борден первым заглотил наживку. Он вытащил из кармана автоматическое перо и стал выписывать чек.

— Я хочу купить пятьдесят акров, — сказал он.

В течение следующего часа я продал землю, владельцами которой мы не являлись, на шестьдесят тысяч долларов. Следуя примеру Бордена, другие тоже попались на удочку. Оказалось, их околпачить гораздо проще, чем какую-нибудь деревенщину, которой в балагане за бешеные деньги предлагают увидеть настоящую царицу Савскую.

В три часа утра я снова позвонил Питеру, на этот раз из своего отеля, чтобы никто не мог нас подслушать.

Когда он ответил, я услышал рядом с ним голоса. В его комнате, наверно, было полно народу.

— Алло? — сказал он.

— Питер, это Джонни.

Он забеспокоился.

— Я тебе вроде сказал, что не стоит звонить, это слишком дорого.

— К черту! — сказал я. — Мне надо с тобой поговорить. Только что я продал на шестьдесят тысяч земли в Голливуде. Теперь ее надо срочно купить.

— Боже мой! — чуть ли не завизжал он. — Ты что, с ума сошел? Ты хочешь, чтоб нас всех посадили за решетку?

— Успокойся, — сказал я. — Это стоило сделать. Да они сами стали совать мне деньги, лишь бы перебраться в Калифорнию. Лучше уж мы получим эти деньги, чем дельцы, промышляющие земельными спекуляциями. Почем там акр в Калифорнии?

— Откуда я знаю? — сказал он неуверенным голосом.

— Эл у тебя? — спросил я. — Если да, то спроси у него.

Питер положил трубку на стол и отошел. Через несколько секунд снова раздался его голос.

— Эл говорит, двадцать пять долларов за акр.

Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову, и облегченно вздохнул: значит, я был прав.

— Купи тысячу акров, — сказал я ему. — Это обойдется нам в двадцать пять тысяч. Я только что продал шестьсот акров по сто долларов за акр. У нас, таким образом, остается тридцать пять тысяч. Мы можем спокойно потратить эти деньги на постройку студии.

На том конце провода воцарилось молчание, затем снова раздался голос Питера. В нем зазвучали незнакомые мне нотки. Если бы я не знал его так хорошо, то подумал бы, что в нем проснулась жадность.

— Джонни, — сказал он медленно, — ну ты и бестия! Хитрая бестия!

Отойдя от окна, я уселся за стол и допил виски. Как давно это было! А кажется, всего лишь вчера. Голливуд начался с мошенничества. С тех пор здесь ничего не изменилось. Здесь и сейчас могли надуть кого угодно, только мошенники тех лет и в подметки не годились теперешним. Теперь люди обманывали не из-за нужды, как раньше, а из-за жадности, алчности. Теперешним мошенникам мало было пожирать друг друга, они готовы были заглотить весь мир.

Мои глаза устали, и веки налились свинцом. Я подумал, что неплохо было бы прикрыть их на минутку.

Проснулся я от гула голосов, повернул голову, но голоса продолжали звучать. Я выпрямился в кресле, открыл глаза и протер их. Все тело ломило, так как я заснул в кресле в неудобном положении. Потянувшись, я осмотрел свой кабинет. Взгляд упал на часы, стоящие на столе. Я вздрогнул. Четвертый час дня. Я проспал почти целый день. Поднявшись, я пошел в туалет, включил кран с холодной водой, поплескал на лицо. Это быстро прогнало сон. Взяв с вешалки полотенце, вытерся. Посмотрелся в зеркало. Лицо заросло щетиной. Надо было побриться.

Я вышел в коридор, собираясь пойти в парикмахерскую, когда услышал за стеной голос Гордона.

— Ты уж извини, Ларри, — говорил он, — но я никак не могу с этим согласиться. Ведь мой договор с Джонни заключался в том, что я буду заведовать всем производственным отделом. Если разделить это, как ты предлагаешь, работа будет дублироваться, к тому же, это внесет неразбериху.

С бритьем пришлось повременить. Что-то происходило в кабинете Гордона, и мне надо было выяснить, что именно. Я взялся за ручку и открыл дверь. Гордон сидел за своим столом с пунцовым от злости лицом. Напротив него сидели Ронсон и Дэйв Рот. Лицо Ронсона было, как всегда, невозмутимо, а вот Дэйв был похож на нашкодившего кота.

Я вошел в кабинет. Каждый из них посмотрел на меня по-своему. Лицо Гордона выражало облегчение, Ронсона — недовольство, Рота — страх. Я улыбнулся.

— Что тут у вас происходит, ребята? — спросил я. — Не даете человеку поспать.

Никто не ответил. Я подошел к Гордону и протянул ему руку.

— Привет! Рад тебя видеть.

Он решил подыграть мне. Делая вид, что только что увидел меня, он пожал мою руку.

— Что это ты здесь делаешь? — спросил он. — Я думал, ты еще в Нью-Йорке.

— Я прилетел вчера вечером, — ответил я. — Решил навестить Питера. — Затем повернулся к Ронсону. — Однако не ожидал тебя увидеть здесь, Ларри.

Он пытливо вглядывался мне в лицо, пытаясь определить, что именно я знаю, но у него ничего не вышло.

— После твоего отъезда тут кое-что произошло, но тебя не было, и я решил сам приехать и все за тебя уладить.

Я изобразил на лице заинтересованность.

— Да? А что такое?

— Да нам позвонил Стенли Фарбер, — ответил он, с трудом подыскивая слова, и я понял, что мое появление выбило его из равновесия. — Он сделал нам предложение, чтобы Дэйв занялся производством наших фильмов. За это Фарбер гарантирует их прокат во всех без исключения кинотеатрах западного побережья и плюс дает нам дополнительный займ в миллион долларов.

Впервые с тех пор, как вошел в кабинет, я посмотрел на Дэйва Рота, но продолжал говорить с Ронсоном.

— Я знаю Стенли, — ответил я. — Думаю, что он захочет от нас большего за миллион долларов, одного тепленького местечка для его протеже будет недостаточно.

Слушая Ронсона, я не сводил глаз с лица Дэйва.

— Ну, конечно, взамен нам придется предложить ему акции, никто же не захочет просто так рисковать своими деньгами.

Я медленно кивнул головой. Под моим взглядом лицо Дэйва сделалось белым как мел. Голос Ронсона слегка дрожал, он не мог справиться со своими чувствами.

— Значит, по-твоему, это хорошая мысль? — спросил он.

Я медленно повернул голову и посмотрел на него. Его глаза блестели за толстыми стеклами очков. Он очень смахивал на тигра, выжидающего, когда можно будет напасть на жертву.

— Я не сказал, что, по моему мнению, это хорошая мысль, — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Но мне стоит подумать. Миллион долларов — это куча денег.

Ронсон снова бросился в атаку. Я видел, как ему хочется заручиться моей поддержкой.

— Именно так, Джонни, — с жаром произнес он. — Фаберу нужно ответить немедленно. Он не может долго ждать.

— Как только мы примем его предложение, мы на крючке, — сухо ответил я. — Как я уже сказал, я знаю Стенли, и я знаю, что с деньгами он просто так не расстанется. Дэйв, конечно, смышленый парень. Он может управлять кинотеатрами, но ведь он никогда в жизни не снимал кино. И, при всем моем уважении, скажите, что же будет, если он окажется никуда не годным? Ведь так случалось с другими, может случиться и с ним.

Я посмотрел на Рота. Он был бледен как смерть. Я ободряюще улыбнулся ему.

— Ты уж не обижайся, — сказал я просто. — Но это дело такое, что надо сначала узнать, пойдет оно или нет. Я знаю, что Ларри, конечно, хочет сделать как лучше, но я еще должен подумать. Давайте поговорим об этом завтра.

Этими словами я дал понять Ронсону, что мне плевать на его суждения, а Дэйву — что не считаю его достаточно опытным. Дискуссия была закончена. Краешком глаза я заметил, как Ларри побелел от ярости, но, когда повернулся к нему, он уже взял себя в руки. Я улыбнулся ему.

— Если у тебя есть минутка, Ларри, — сказал я, — мне бы хотелось поговорить с тобой после того, как побреюсь.

Его голос снова звучал спокойно.

— Конечно, Джонни, — сказал он. — Позвони мне, когда вернешься.

Я направился к двери, затем обернулся и посмотрел на них. Все смотрели мне вслед. Гордон, сидевший дальше всех, подмигнул мне, и я улыбнулся.

— Увидимся, — сказал я, закрывая за собой дверь.

Гордон ждал меня, когда я вернулся из парикмахерской. Я чувствовал себя прекрасно. Просто удивительно, что могут сделать с человеком бритье и массаж. Я ухмыльнулся.

— Ну, как дела? Ты что-то неважно выглядишь.

Он разразился ругательствами.

Я добродушно улыбнулся.

— Думаю, что эти эпитеты не относятся к нашему уважаемому председателю Совета директоров?

Лицо Гордона пошло пятнами.

— Какого черта ему не сидится в его вонючем Совете, обязательно надо совать свой длинный нос в дела студии, — заворчал он. — Ничего не умеет, только портит все.

Я подошел к столу, уселся в кресло и взглянул на Гордона.

— Ладно, успокойся. — Я закурил. — Ты просто забыл, что он ни черта не соображает в кино. Ты же знаешь, кто он такой — обыкновенный жадюга, который увидел, что в кино можно быстро заработать деньги. А когда понял, что здесь жизнь не сахар, как ему сначала казалось, то занервничал и сейчас не знает, как ему вернуть свои деньги обратно и выйти из игры.

Увидев, как просто я отношусь ко всему этому, Гордон слегка успокоился и сказал:

— Но ты понял, в чем дело?

— Конечно, понял, — спокойно ответил я. — Что тут не понять. Я и с места не сдвинусь, пусть он себе хоть лоб расшибет. Когда ему наскучит это занятие, он вернется к своему папочке.

Гордон скептически посмотрел на меня.

— Это упрямый ублюдок, — возразил он. — А что, если ему удастся протащить предложение Фарбера?

Я помедлил с ответом.

Если Ронсон будет настаивать, остановить его я не смогу, и тогда мне конец. Возможно, это будет только к лучшему. Я проработал здесь тридцать лет и заработал достаточно денег, чтобы не волноваться о завтрашнем дне. Возможно, это было бы и неплохо — забыть обо всем, но не так просто. Я отдал кинематографу большую часть своей жизни и не собирался распрощаться с ним так просто.

— Ничего у него не получится, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Когда я с ним поговорю, он сбежит от Фарбера как черт от ладана, даже если тот ему предложит весь золотой запас США.

Он направился к двери.

— Надеюсь, ты отдаешь себе отчет в своих действиях, — сказал он и вышел.

Я посмотрел ему вслед. «Надеюсь, что ты тоже», — подумал я.

Зазвонил телефон, и я поднял трубку. Звонила Дорис.

— Где ты был? — спросила она. — Я звонила повсюду, но не могла тебя найти.

— Да заснул здесь в кабинете, — уныло признался я. — От тебя я направился прямо на студию, поэтому никто и не знал, где я. Ну, как Питер?

— Только что ушел доктор. Сейчас папа спит. Доктор говорит, дело идет на поправку.

— Хорошо, — сказал я. — А Эстер?

— Она здесь, рядом со мной, — ответила Дорис. — И хочет поговорить с тобой.

— Передай ей трубку.

Я услышал, как Дорис передала трубку Эстер. Раздался ее голос.

Сначала я был поражен произошедшей в нем переменой. Когда я его слышал в последний раз, он был молодым и звонким. Сейчас в нем звучали усталость и неуверенность, будто Эстер находилась среди незнакомых людей и не знала, как себя вести.

— Джонни? — Это скорее было похоже на вопрос.

— Да, — мягко отозвался я.

Она помолчала — до меня доносилось лишь ее дыхание, а затем продолжила тем же неуверенным голосом:

— Я рада, что ты приехал. Для меня это много значит. Ты даже не представляешь, как он будет рад, когда узнает об этом.

Со мной что-то творилось. Мне захотелось закричать: «Это же я, Джонни! Мы же прожили вместе тридцать лет! Разве я тебе настолько чужой, что ты боишься говорить со мной?» Но я не мог этого сказать, я и так с трудом подбирал слова.

— Я должен был приехать, — просто ответил я. — Вы оба так много значите для меня. — Я помедлил. — Ужасно жаль, что так случилось с Марком.

Теперь она ответила мне своим прежним голосом, будто лишь сейчас поняла, с кем говорит, но в нем все равно слышались боль и отчаяние. Это был голос человека, свыкшегося с печалью и невзгодами.

— На все воля Божья, Джонни, тут уж ничего не поделаешь. Будем теперь надеяться, что Питер… — Она не закончила фразу, ее голос сорвался. Было слышно, как она сглатывает слезы, оплакивая сына.

— Эстер! — резко сказал я, делая попытку ее отвлечь. Я чувствовал, как она пытается взять себя в руки, сдержать слезы, которых ей не надо было стыдиться.

Наконец она ответила:

— Да, Джонни.

— Некогда плакать, — сказал я, чувствуя себя круглым идиотом. Кто я такой, чтобы указывать ей, когда плакать? Это ведь был ее сын. — Сначала надо Питера поставить на ноги.

— Да, — тяжело сказала она. — Я обязана выходить его, чтобы он мог помолиться за своего сына, чтобы мы вместе могли устроить шивех.

Шивех — это еврейский ритуал поминок. Зеркала и картины в доме накрывались тканью, и все садились на пол, целую неделю оплакивая смерть близкого человека.

— Нет, Эстер, нет, — сказал я ласково, — не только для того, чтобы вы могли помянуть его, но и затем, чтобы вы и дальше жили вместе.

Ее голос стал более спокойным.

— Да, Джонни. — Мне показалось, что она разговаривает больше с собой. — Мы должны продолжать жить.

— Вот это другое дело, — сказал я. — Ты уже похожа на ту женщину, которую я знал.

— Так ли это? — спокойно спросила она. — Пока не стряслась эта беда, я в самом деле была той женщиной, которую ты знал, но сейчас я уже старуха. Ничто и никогда не могло меня сломить, но то, что случилось, меня доконало.

— Все пройдет, — сказал я, — скоро все станет на свои места.

— Теперь уже ничто не сможет стать на свои места, — обреченно обронила она.

Мы еще немного поговорили, и она повесила трубку. Я сел в кресло и закурил еще одну сигарету. Первая, забытая в пепельнице, истлела до самого фильтра. Не знаю, сколько я просидел, глядя на телефон. Я вспомнил Марка, когда он был еще ребенком. Странно, как быстро забывается о человеке все плохое, когда он умирает. Я никогда не любил взрослого Марка, и поэтому вспоминал о нем, маленьком. Ему нравилось, когда я подбрасывал его в воздух, когда я катал его на плечах. И сейчас у меня в ушах стоял его счастливый визг, когда я подбрасывал его вверх. Я вспоминал, как он вцеплялся пальцами мне в волосы, когда я возил его на шее.

У меня заболела нога. Моя нога. Я всегда ощущал ее целиком, хотя это был всего лишь обрубок. Остальная часть осталась лежать где-то во Франции. Я чувствовал боль в бедре. Боль была невыносимая. В последние три дня я практически ни на минуту не снимал протез.

Я расстегнул брюки, затем откинулся в кресле, втянул живот и, просунув руки в штанину, развязал ремни, которые фиксировали мою искусственную ногу. Она со стуком упала на пол.

Я начал массировать культю круговыми движениями, чему научился много лет назад. Кровь стала циркулировать, и боль отступила. Я продолжал массаж.

Открылась дверь, и вошел Ронсон. Увидев, что я сижу за столом, он подошел ближе. Его шаг был пружинящий, вид уверенный и надменный. За стеклами очков блестели глаза. Остановившись перед столом, он взглянул на меня.

— Джонни, — начал он уверенно. — Насчет Фарбера. Не можем ли мы…

Я уставился на него. Не знаю почему, но я никак не мог понять, о чем он говорит. Руки, массировавшие культю, внезапно задрожали.

Черт возьми! Неужели он не мог подождать, пока я сам вызову его?

Я уже знал, что соглашусь, что бы он ни сказал, лишь бы он побыстрее убрался из моего кабинета, лишь бы не видеть его, такого спокойного, такого сильного и самоуверенного, чтобы не чувствовать исходившей от него мощи. Услышав, как я быстро согласился, он недоверчиво прищурился, затем повернулся и быстро вышел из кабинета, словно боясь, что я передумаю. Я подождал, пока он закроет дверь, и дрожащими пальцами стал привязывать протез. У меня ничего не получалось. Борясь с протезом, я принялся ругаться про себя.

Без ноги я чувствовал себя таким беспомощным.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

1917

1

Джонни вышел из просмотровой комнаты, моргая от яркого света в коридоре. Остановившись, он закурил.

К нему подошел мужчина.

— Ну как, делаем копию, а, Джонни?

Джонни бросил спичку в ведро с песком.

— Конечно, Ирвинг, давай!

Тот улыбнулся. Было заметно, что он доволен.

— Чертовски хороший план мы сняли, когда Вильсон принимает присягу, а?

Джонни улыбнулся ему.

— Чертовски хороший план, Ирвинг. — Он пошел по направлению к холлу, а Ирвинг засеменил за ним. — Теперь надо срочно передать ролик в кинотеатры, и мы заткнем их всех за пояс.

Вильсон принял присягу этим утром всего лишь три часа тому назад, и Джонни, вместо того чтобы ждать поезда, нанял аэроплан, чтобы отправить негативы в Нью-Йорк. Таким образом, подсчитал он, у них будет по крайней мере шесть часов в запасе по сравнению с другими компаниями. Шесть часов — это значит, что в бродвейских кинотеатрах ролик появится сегодня вечером, а не завтра утром. Это была самая настоящая сенсация в полном смысле этого слова.

Ирвинг Бэннон был редактором блока новостей. Это был крепко сложенный человек с темными густыми волосами. Раньше он работал кинооператором, потом Джонни перевел его на эту работу. Что Джонни больше всего нравилось в нем, так это то, что он не требовал никакой подготовки, никаких декораций, самым главным для него было освещение. Он считал, что для съемок этого достаточно. Бэннон был полон энергии, именно это и нужно для подобной работы. Джонни был им доволен.

Ирвинг, перебирая толстыми ножками, семенил рядом с Джонни.

— Я достал те военные кадры из Англии, Джонни, — сказал он, стараясь не отставать от него. — Может, ты взглянешь на них сегодня?

Джонни остановился перед своим кабинетом.

— Не сегодня, Ирвинг. Дел по горло. Давай завтра утром.

— Ладно, Джонни. — И Ирвинг засеменил вдоль коридора.

Глядя ему вслед, Джонни улыбнулся. Это был прекрасный работник. Как только он заканчивал работу над одним роликом, тут же принимался за другой. Работать он умел. Именно благодаря ему ролики новостей «Магнум» считались одними из самых лучших. Джонни вошел в свой кабинет.

Джейн улыбнулась ему.

— Ну как ролик, Джонни?

Он улыбнулся в ответ.

— Прекрасно! — сказал он. — Просто замечательно. Ирвинг поработал на славу. — Он подошел к столу и сел в кресло. — Питер уже звонил?

Она кивнула и поднялась из-за своего стола. Взяв лежавшие перед ней бумаги, она положила их перед Джонни.

— Просмотри-ка их, — сказала она, подвигая одну стопку поближе. Эти тебе надо подписать.

Он посмотрел на Джейн с улыбкой в глазах.

— Еще что-нибудь, босс?

Она вернулась за свой стол и заглянула в еженедельник.

— Да, — ответила она серьезно. — В двенадцать встреча с Джорджем Паппасом, а в час ты идешь обедать с Дорис.

Он взглянул на часы.

— Господи! — воскликнул он. — Почти двенадцать. Надо покончить со всем этим, пока не пришел Джордж. — Джонни посмотрел на Джейн. — Ты отличный надсмотрщик, Дженни.

Она скорчила гримасу.

— Кто-то же должен им быть, — сказала она, покачав головой. — Иначе ты бы ничего не успел сделать.

Джонни глянул на лежащие перед ним бумаги. Обычные контракты с прокатными фирмами, скучная, рутинная работа, которую он ненавидел. Он со вздохом взял ручку и начал ставить свою подпись.

Пять лет сделали свое дело. Он был все так же худощав, но его лицо излучало довольство. Дела «Магнум Пикчерс» шли в гору. У них была студия в Калифорнии. Питер остался там и занимался только выпуском фильмов. Джо был с Питером. Питер определял политику, а Джо проводил ее в жизнь, так они и работали вместе. Результат успешной работы этого тандема был налицо: картины «Магнум» считались одними из лучших.

Джонни заведовал конторой в Нью-Йорке. Он был прав, когда предсказывал, что вскоре большей частью будут снимать полнометражные фильмы. Неожиданная победа Вильяма Фокса в судебном процессе вынудила Объединение в двенадцатом году разрешить свободную продажу кинопленки независимым продюсерам. С того времени многое изменилось. С тех пор Объединение терпело одно поражение за другим. Теперь же его судьба была в руках Федерального суда Соединенных Штатов Америки, и все шло к тому, что скоро Объединение прекратит свое существование.

Узнав тогда о победе Фокса, Джонни уговорил Питера разрешить ему вернуться в Нью-Йорк и вновь открыть там студию. Джейн в ту пору работала вместе с Джо в сценарном отделе, и Джонни спросил у нее, хочет ли она поехать вместе с ним в Нью-Йорк. Она согласилась. Сэм Шарп присоединился к ним в качестве заведующего кастингом — распределением ролей. Он занимался этой работой до осени прошлого года, а затем вернулся к своей старой работе театрального агента.

— Здесь столько талантливых ребят, — сказал он, объясняя Питеру причину своего ухода, — и никто их не представляет. Кроме того, я скучаю по своей прежней работе.

Питер прекрасно его понял.

— Ладно, Сэм, — сказал он. — Я согласен с твоим решением, а для начала поговорю со всеми моими людьми здесь, чтобы они выбрали тебя своим агентом.

Сэм Шарп улыбнулся.

— Я уже поговорил и со всеми подписал контракт.

— Вот и чудесно, — сказал Питер, поздравляя его.

Они пожали друг другу руки. Сэм уселся в кресло.

— И когда ты думаешь приступить к работе? — спросил его Питер.

— Прямо сейчас, — ответил Сэм. — Поговорим насчет контракта артистки Купер. Я думаю, вы должны дать девчонке гонорар побольше, ведь ее последняя картина принесла вам кучу денег.

У Питера отвисла челюсть.

— Ну вот, пригрел змею на своей груди, — сказал он, улыбаясь.

Премьера «Бандита» состоялась на Бродвее в начале 1912 года и стала одним из важнейших событий в жизни кинематографа. Билет стоил один доллар, и они собирались хорошо заработать на этом, и даже Джонни не мог предвидеть того, что будет.

В полдень, за два часа до открытия кинотеатра, у кассы выстроилась огромная очередь. Все тротуары были забиты народом, и чтобы пройти по улице, надо было выходить на проезжую часть. Кто-то, выглянув из окна офиса напротив, вызвал полицию, сказав, что зреет мятеж. Тут же прибыл целый отряд, готовый без колебаний пустить в ход резиновые дубинки.

Выскочивший на улицу директор кинотеатра рвал на себе волосы. Он постарался успокоить полицейских, подойдя к седовласому капитану и объясняя, что все эти люди хотят всего лишь посмотреть кино.

Краснолицый капитан снял фуражку и почесал затылок.

— Черт возьми! — сказал он с заметным ирландским акцентом. — Подумать только — перепутать очередь зрителей с мятежниками! Вот это да! — Он повернулся и посмотрел на толпу, затем вновь повернулся к директору. — В любом случае они не должны препятствовать движению транспорта. Уберите их с проезжей части.

Директор в отчаянии бросился к Джонни.

— Что же мне делать? Показ начинается только в два часа.

Джонни посмотрел на него и улыбнулся.

— Открывай сейчас. Пусть заходят.

Директор удивился.

— Если я впущу их сейчас, что же тогда мне делать с двухчасовым сеансом?

— Если народ сейчас не разойдется, — сказал капитан, — то никакого сеанса в два часа не будет. Я дам приказ всех разогнать.

Директор в отчаянии заламывал руки.

— Вот что, — сказал Джонни, быстро приняв решение. — Впусти их сейчас, а в два часа начни картину снова. — Он начал улыбаться. — И крути ее без конца, пока не пройдут все.

— Но ведь они запутаются, если будут смотреть картину с середины, — запротестовал директор.

— Если захотят, посидят еще немного, чтобы увидеть начало, на которое опоздали, — сказал ему Джонни. — Мы ведь делали так с короткими фильмами, не правда ли?

Директор кинотеатра повернулся к капитану полиции и умоляюще посмотрел на него. Тот отрицательно покачал головой. Директор медленно повернулся и пошел в кассу. Он постучал в закрытое окошко, и оттуда выглянула девушка.

Директор повернулся и еще раз бросил на капитана умоляющий взгляд. Ответа не последовало, и он обратился к девушке.

— Продавай билеты, — сказал он ей.

Люди в начале очереди услышали его. Толпа ринулась вперед и снесла двух полицейских, стоявших рядом с кассой, у которой творилось нечто невообразимое.

С трудом выбравшись из толпы, директор подошел к Джонни. Тот принялся хохотать, взглянув на него. Все пуговицы на его пиджаке были оборваны, с лацкана свисала сломанная гвоздика, а белый воротничок рубашки был выдран с мясом, галстук лежал на плече.

Директор уставился на Джонни.

— Слыханное ли дело? — сказал он, стараясь прийти в себя. — Непрерывный показ? Как будто это какая-то карусель!

Так оно и было. «Магнум» был впереди всех.

Но это было только начало. За ними последовали другие компании и другие картины. В том же году Адольф Цукор привез в Нью-Йорк «Королеву Елизавету», а затем основал свою «Фэймос Плейерс Филм Компани» для производства полнометражных фильмов.

В 1913 году появился «Quo Vadis», за которым последовал фильм Джесси Ласки и Сесила Де Миля «Индеец», в котором снялся Дастин Фарнум. С каждым годом фильмов становилось все больше и больше. Первым большим театром, в котором стали показывать только кинокартины, стал нью-йоркский «Стрэнд», открывшийся в 1914 году. В том же году на экраны вышел фильм Марка Сеннета «Неудачный роман Тилли», где в главных ролях снялись Чарли Чаплин и Мари Дресслер. Следующий год ознаменовался фильмом Гриффита «Рождение нации» и фильмом Вильяма Фокса «Глупец», в котором снялась Теда Бара.

У всех на устах были «Парамаунт Пикчерс», «Метро Пикчерс», «Фэймос Плейерс», «Витаграф». Зрители стали узнавать своих любимых артистов, таких, как Мэри Пикфорд, Чарли Чаплин, Клара Кимбел Янг, Дуглас Фэрбэнкс и Теда Бара. Газетчики быстро пронюхали, что здесь пахнет хорошими деньгами — эти актеры и актрисы были неиссякаемым источником новостей. Каждый день газеты, печатая материалы о знаменитых артистах, цитировали их высказывания и перемывали им косточки.

Люди полюбили кино, и кинематограф развивался гигантскими темпами. Не обходилось, конечно, без неприятностей и ошибок. Внутри киноиндустрии велись настоящие войны. Продюсеры соперничали между собой. Конкуренция в мире звезд была поразительной. Не успевали кинозвезды подписать контракт с одной компанией на сказочную сумму, как узнавали на следующий день, что другая компания предлагает им еще более баснословные деньги. Контракты заключались и разрывались ежедневно. Но киноиндустрия продолжала развиваться.

2

Джонни отодвинул от себя бумаги и посмотрел на часы. Почти полдень. Он взглянул на Джейн:

— Проверь, Питер у себя? Мне надо переговорить с ним до прихода Джорджа.

Джейн стала набирать номер, а Джонни встал со стула и потянулся. Подойдя к окну, он выглянул на улицу. Накрапывал дождь. Джонни стоял возле окна и размышлял.

Последние годы удача сопутствовала Джорджу Паппасу. Он уже планировал добавить к своим девяти кинотеатрам еще несколько и теперь предлагал Джонни на паях купить десять кинотеатров в Нью-Йорке. На своем несколько странном английском языке он объяснил Джонни, что ему самому не хватает на это денег. Как раз один тип продавал десять кинотеатров, разбросанных по всему городу, не на Бродвее, но в хороших местах. Все удовольствие стоило четверть миллиона долларов. Джордж собирался вложить половину, а вторую половину должен был добавить «Магнум». Они станут равноправными партнерами, а всеми делами будет заниматься Джордж.

Обдумав все хорошенько, Джонни решил порекомендовать Питеру эту идею. Борден, Фокс и Цукор имели свои кинотеатры и с огромной выгодой для себя крутили там свои фильмы. Их фильмы шли в самое лучшее