/ Language: Русский / Genre:adv_history

Квартира 302

Георгий Старков

роман по мотивам видеоигры «Silent Hill 4: The Room» от Konami

Георгий Старков

Квартира 302

Предисловие

Произведение создано по мотивам видеоигры Silent Hill 4: The Room. Silent Hill © является зарегистрированной торговой маркой компании Konami Computer Entertainment Tokyo, Inc. Прежде чем вы приступите к чтению, я хочу выразить здесь благодарность тем людям, которые помогали мне создавать это произведение. Начну список, разумеется, с SilentPyramid, чей всеобъёмлющий труд по анализу вселенной серии Silent Hill был во время написания романа главной звездой, указующей мне путь. Кроме того, я глубоко признателен Ashigaru и Istergul – посетителям форума Hometown.Ru, за ту поддержку и помощь, которую они мне оказывали. Спасибо вам, ребята – пусть я не смог воплотить в текст все ваши советы, но вашими усилиями произведение стало несомненно лучше. Моя горячая благодарность Lucifer из форума Hometown.Ru за обложку к PDF-версии книги, и Rayne из форума Silenthill.Ru за её иллюстрации к отдельным частям романа. Спасибо создателям игры из компании Konami за то, что они подарили нам сей, не побоюсь этого слова, шедевр. Ну и, конечно, главное спасибо всем, кто читал произведение (во время написания, или же после) – ведь читатели и есть конечная и высшая цель любой книги, последняя инстанция в её оценке. Погуляем ещё раз по искажённому миру человеческих заблуждений. Георгий Старков.

Часть первая

ЗАПЕРТАЯ КВАРТИРА

Глава 1

Цепи и замки

1

Несмотря на всю свою мерзость, ночные кошмары имеют хорошее свойство, за которое им можно простить если не всё, то многое: они проходят. Достаточно только открыть глаза и убедиться, что ты по-прежнему в стенах своего дома, нежишься на тёплой постели.

Хуже, если кошмар повторяется. Не каждый человек способен выдержать изощрённую пытку в виде ужасного действа, переживаемого заново каждую ночь. Но даже если так… лазейка всегда есть. Тонкая трещина, разграничивающая сон и явь. Переступая через неё, ты всегда выходишь победителем.

Но что, если кошмар не хочет заканчиваться, когда ты размыкаешь веки?

Что делать, если та самая граница между кошмаром и действительностью исчезает, оставляя лишь зыбучую болотную топь, где, раз оступившись, рискуешь провалиться в бездонную тину и никогда не вернуться к солнечному свету?

Человек не создан для такого существования. Его разум не способен долго держаться на плаву, играя по таким правилам. И его счастье, что подобного быть не может. Никогда. Ни при каких условиях.

Но…

Никогда не говори «никогда».

Генри Таунсенду крупно не повезло.

2

Первое, что он увидел, открыв воспалённые глаза – лопасти вентилятора, вращающиеся на потолке. Прохладный воздух спиралью спускался вниз, щекоча разгорячённое лицо. Человек шевельнулся на кровати и понял, что ещё жив – хотя бы потому, что всё тело ныло и ломало.

Жив. Это радовало.

Он сел на кровати, обхватил голову руками. Тошнота подкатывала к горлу, как морской прилив. Болела голова. Желудок скрутило так, что казалось – там, внутри, костёр из сухих поленьев.

Но все эти ужасы затмевала до отвращения чёткая картина сновидения – заляпанные кровью и ржавчиной стены, телевизор, транслирующий пустой белый эфир, и…

… и жуткое, исходящее могильными червями подобие человека, силящееся выползти из стены.

Это было во сне. Это было в его квартире.

– Господи, что за сон… – простонал человек. Голос был отравлен желчью. Теперь он в полную силу ощутил, насколько разбит, и обессиленно упал обратно на постель. Рано вставать, если он не хочет околеть на месте. В конце концов, ему некуда спешить.

Бесконечное вращение лопастей завораживало. Его глаза затуманились. Человек сам не заметил, как уснул. И в кои-то веки ему ничего не снилось.

3

Когда Генри пришёл в себя второй раз, было уже не утро. И даже не день – тени на рабочем столе лежали так, как обычно бывало часа в три-четыре пополудни. Сейчас он чувствовал себя гораздо лучше.

Генри встал с кровати, ожидая, что организм вот-вот закатит очередную истерику. К счастью, опасения оказались напрасными – если не считать ощущения, будто голова набита хлорной ватой.

Он надел брюки, брошенные на спинку стула, потом принялся за рубашку. Светло-голубая ткань смялась и кое-где потемнела. Надо бы постирать да погладить, рассеянно подумал Генри, отлично зная, что не сделает этого ни сегодня, ни завтра. У него хватало проблем, и грязная рубашка была последним делом, о котором стоило беспокоиться.

Облачившись, он почувствовал себя человеком. Одежда лучше, чем что-то иное, дало вспомнить: он есть Генри Таунсенд, двадцать восемь лет, исправный налогоплательщик и полноправный гражданин Соединённых Штатов. Не безымянное, безрукое-безногое существо, которое утром пялилось на вентилятор. Генри застегнул последнюю пуговицу на рукаве. Мир стал немного правильнее.

Но только немного.

Он посмотрел на телефон. В последний раз, когда вчера вечером он проверял его, аппарат не работал. В мембране была лишь звенящая тишина. Никаких предпосылок, что сегодня в трубке будет жизнерадостный гудок, не было – но Генри всё же в благоговейном трепете поднял рычаг. Пусто. Как и следовало ожидать.

Бросив трубку с плохо скрываемым раздражением, Генри направился к выходу из спальни. Но внезапная трель заставила его замереть. Телефон зазвонил… Секунду назад он не работал, ну а теперь решил подать голос.

Что за?..

Он обернулся очень медленно, с ощущением, что меж лопаток упёрли ствол пистолета. Телефон по-прежнему восседал на тумбочке у изголовья кровати – белый, пластмассовый, совершенно безобидный. Почувствовав взгляд хозяина на себе, он опять заверещал.

Сделав над собой усилие, Генри поднял трубку опять. На этот раз динамик не молчал: что-то беспрерывно скрежетало, хрустело, хрипело и визжало. У Генри немедленно заложило ухо.

– Алло? – громко спросил он, стараясь перекричать шум помех.

Здравствуйте, мистер Таунсенд. Вас беспокоят с телефонной станции. На вашей линии были небольшие неполадки, но теперь все проблемы устранены, и…

Чушь собачья. Это было бы даже не смешно.

– Помоги… мне… – прохрипела трубка искажённым женским голосом. – Скорее…

Генри моргнул:

– Алло?..

– … спас…

И снова вакуум, веющий космическим холодом. Будто остро отточенное лезвие ножа перерезало тонкую нить. Трубка в ладони налилась тяжестью олова. Генри постучал по корпусу аппарата, наугад нажал несколько кнопок. Голос не вернулся.

Сглотнув слюну, Генри вернул трубку на место. Что ж, теперь ему было о чём подумать. Эта женщина… она просила помощи. У него – у Генри Таунсенда, человека, который даже выбраться из собственной квартиры не может. Ирония? Издёвка? Или просто ужасающее бессилие?

Помоги… мне…

Голос был незнакомым – Генри в этом не сомневался. Будь это кто-то из бывших подружек, он бы узнал. Итак, незнакомая женщина звонила за помощью. По телефону, который чёрт знает какой день находился в глубокой коме. Было в этом что-то не просто непонятное, но явно жуткое.

Впрочем, когда Генри проследил взглядом по белому шнуру, который тянулся от телефона к розетке, по его спине действительно пробежал холод.

Провод был перерезан. Конец шнурка с выглядывающими из-под изоляции разноцветными проводками лежал на полу. Кто-то приходил, когда Генри спал. Кто-то был в его спальне и оборвал последнюю надежду достучаться до внешнего мира.

4

Подставив ладонь под мощную струю, Генри с остервенением плеснул её на лицо. Холод мгновенно прояснил разум, оттеснив полупрозрачную вуаль сна. Вода весело журчала. Генри не спеша вымыл лицо, руки, намазал на щётку порцию пасты. Закончив умываться, он стоял, уставившись на своё отражение – следил, как капли воды стекают с носа на подбородок.

С зеркала на него смотрел человек с тёмно-каштановыми волосами, усталым лицом и проступающей на щеках колючей щетиной. Бывали времена, когда он выглядел и хуже, но всё-таки… Генри не понравилось то, что он увидел. Что-то болезненно безнадёжное сквозило в картине. Кто ты, Генри Таунсенд? В какую историю ты влип? Что ты сможешь рассказать?

Ничего. Ничего он не мог рассказать. Мог только задавать вопросы. Генри отвернулся от зеркала и вытерся полотенцем.

Пять дней назад… Или сколько? Он уже потерял счёт. В-общем, началось это около пяти дней назад. История, которая могла бы быть смешной, если бы не была такой жуткой. В ту ночь ему впервые приснился кошмар.

Генри снилось, что он в тюремной камере. Это выдавали ржавые решётки, отгораживающие каморку от коридора. До неприличия реально он видел унитаз, покрытый налётом, и узкую койку в углу. Больше в камере ничего не было. Чем дольше Генри всматривался в скудный интерьер, тем больше в нём крепла уверенность – что-то не так, не хватает чего-то жизненно необходимого. Посмотрев на решётку, он вдруг понял. В камере не было двери. Тот, кто заточил Генри, не собирался выпускать его на свободу.

Далее всё шло урывками. Кажется, он бился лбом о стальные прутья и вопил во всё горло.

(Красный дьявол! Он здесь! Он хочет забрать меня!)

Грязно-жёлтый свет лампы распылял в мозг шероховатую пустоту. Мелькнула ложка, сжатая в руке. Обычная столовая ложка – только кончик рукоятки был остро наточен и нездорово блестел глянцем алюминия. Свет искрился на импровизированном лезвии, и ложка неумолимо приближалась к горлу. Только Генри понял в невыразимом ужасе, к чему всё идёт – его выбросило из сна, как пробку. Он проснулся на кровати, задыхающийся, исходящий литрами пота. Стояла жаркая августовская ночь. Подушка прилипла к щекам. Генри понадобилось долгое время, чтобы прийти в себя. Никогда раньше с ним не было ничего близко похожего на это. Он снисходительно относился к людям, которые с непонятной гордостью заявляли, что им регулярно снятся гадости. А тут…

Всего лишь сон, думал он, изучая бесконечное путешествие лопастей. Встану – и забуду. Но стоило закрыть глаза, и во внутреннем взоре опять представала замызганная камера. Генри с проклятиями поплёлся в ванную – принять холодный душ. Ему это было необходимо.

Но настоящий сюрприз ждал его поутру…

Сейчас, по прошествии пяти дней, Генри повесил полотенце на крюк и прикрыл веки. Всё утро он оттягивал этот момент, но теперь… время пришло.

Боже, сделай так, чтобы всё вернулось на место. Если я опять увижу эти цепи, то сойду с ума. Я не шучу.

Он вышел из ванной. Кухня была совмещена с гостиной – на более шикарное обиталище не хватало средств. Впрочем, Генри не жаловался. Кресло, лакированный столик, торшер с оранжевым абажуром уютно примостился на шкафчике. Намозолившая глаз картина, которую он лицезрел каждое утро. Под таким ракурсом квартира выглядела совершенно нормальной.

Но стоит сделать один шаг…

Сжав губы, Генри сделал его.

Теперь слева в поле зрения попала дверь. Генри смотрел на неё, не мигая, не смея вдохнуть. Сердце замерло на одну долгую секунду… и разочарованно вернулось в прежний ритм.

Ничего не изменилось. Дверь квартиры 302 по-прежнему была завешана толстыми стальными цепями. Цепи опутывали проём, сплетаясь друг с другом, прогибаясь под собственной тяжестью. Они не давали шанса никому – никому, – ни войти в квартиру, ни выйти из неё. Таунсенд по-прежнему был отрезан от всего мира.

5

Он прикоснулся к цепи, словно желая убедиться в её реальности. Стальное звено с готовностью клацнуло, подтверждая неоспоримость своего существования. Изгиб цепи выгнулся дугой, как самодовольная ухмылка.

Эту же картину Генри увидел в то проклятое утро. Ещё не отойдя от кошмара, он пошёл в кухню с мечтой разбить несколько яиц и соорудить омлет – классический холостяцкий завтрак. Не то чтобы ему сильно хотелось набить брюхо, но сон выбил его из колеи, и Генри нужно было вернуться в нормальный ритм жизни. Привычный завтрак сослужил бы тому хорошую службу.

Но яйцам суждено было в то утро остаться целыми. По пути Генри отвлёкся на нечто куда как важное… то, что стало символом беспардонного конца его размеренной жизни. Дверь квартиры была облачена в самую фантасмагоричную декорацию, какую только можно придумать.

Он с усилием провёл ладонью по глазам в попытке смести вздорное видение. Цепи не пропали. Осторожно ущипнул себя за щёку. Цепи не пропали. Впился ногтями в подбородок, раздирая кожу. Цепи не пропали. Они нагло висели на двери, и на каждую был прикреплён огромный чугунный замок.

Что можно было предпринять в такой ситуации? Пожалуй, только одно… Следующие полтора часа Генри провёл в исступлённой попытке разорвать цепи. Сначала хотел голыми руками выдрать их из косяка, потом, более-менее вразумившись, подключил к делу молоток, завалявшийся в кладовке. В результате на металлических лицах цепей не появилось ни трещинки, а сам он оказался совершенно измотан. Тогда Генри вооружился стержнем от шариковой ручки и стал ковыряться в замках. Давеча в университете умение взламывать замки было обязанностью де-факто каждого студента. Но когда пальцы начало сводить от напряжения, Генри был вынужден признать своё поражение.

Потом пришла по-настоящему хорошая идея – позвонить. Управляющему. В полицию. В службу спасения. Хоть кому-нибудь.

Всё правильно – телефон не работал. Провод тогда был исправен, но толку… Может, думал Генри, смахивая пот со лба, провод оборвали снаружи, в блоке коммутации. Если кто-то смог навешать эти здоровенные цепи ему на дверь – с внутренней стороны, заметьте! – то испортить телефонную линию пара пустяков.

К полудню Генри решился заорать. До этого кое-как ухитрялся давить в себе ростки паники, но самообладание утекало с каждой минутой. Он постучал по стене гостиной – сначала робко, костяшками пальцев. Никто не отвечал. Он забарабанил сильнее, кулаками. Стена притворялась глухонемой.

– Вы слышите меня? – громко спросил он. – Вы меня слышите?

Обитательница соседней квартиры (девушку звали Айлин) не подавала признаков жизни. Скоро Генри уже кричал во всю мощь лёгких, но ответа не дождался. Сорвав голос, он кинулся к противоположной стене. Промучился до хрипоты, прежде чем понял – что-то не так. Что-то определённо не так. Его истошные вопли должны были привлечь внимание если не соседей, то кого-нибудь другого.

Он посмотрел на окна. Стекло, такое гладкое и прозрачное, легко бьющееся. Генри попытался открыть окно, но рама не продвигались ни на дюйм, словно пустила корни в колоду. Терпение Генри было на пределе. Он не стал долго думать – зажал правую руку в кулак и шандарахнул прямо по центру. Раздался мягкий стук. Костяшки пальцев полыхнули болью. Стекло осталось цело.

Генри не верил глазам. Стекло было тонкое, силы удара должно было хватить, чтобы превратить его в груду осколков… ну или хотя бы пустить трещину. Но гладкая поверхность была девственно-целой. Генри ударил второй раз. Из-за волнения удар получился не ахти каким. Третий удар… Кожа на основании среднего пальца разошлась, на подоконник закапала кровь. Стекло замалевалось багряными потёками. Чувствуя, как вокруг шатаются стены, Генри опустился на подвернувшийся стул.

Не может быть, тупо думал он. Это противоречит законам физики.

До вечера было ещё далеко. Когда Генри лёг на кровать и забылся беспокойным сном, на его счету были: горящее от раздражения горло, растёртый в кровь правый кулак и молоток, соскочивший с рукоятки. Спал он в ту ночь из рук вон плохо. Снилось что-то нечёткое и страшное, про длинную лестницу, которая вела на крышу.

Утро пришло, как божье благословение. Солнце игриво заглядывало в спальню и пускало на стены армию янтарных зайчиков. Один из них прыгнул Таунсенду на лицо, защекотал ноздри. Страшный сон, понял он, принимая сидячее положение. Приснится же такое. Улыбаясь бредовости ночной фантазии, он вышел из спальни, и улыбка застыла на губах многотонным гранитом. Сердце с треском ухнуло на дно тёмного колодца. Генри увидел цепи, опоясовывающие дверь квартиры. Колени подогнулись, и он упал, как подкошенный, там, где стоял – посредине гостиной. Имей он привычку плакать, это было бы самое время.

Так начался его персональный ад. Он тянулся уже пятый день. С каждым рассветом надежда на то, что происходящее – просто злая шутка или дурное видение, таяла. Так исчезает свеча, забытая в тёмной комнате.

6

Оторвав взгляд от двери, Генри прошёл в кухню. Начало пятого дня заточения; нужно завтракать. Открыв дверцу холодильника, он внезапно понял, что есть не хочется – несмотря на то, что вечером он считай не ужинал. Желудок застыл окаменелостью, свернувшись в клубок. Наверное, это было к лучшему. Продуктов в холодильнике оставалось мало, и если ничего не изменится ещё неделю… у него будут серьёзные проблемы. Не хотелось об этом думать.

Генри закрыл холодильник и прошествовал в символическую гостиную. Там он не без удовольствия плюхнулся на мягкое кресло. Последние три дня львиная доля его времяпровождения приходилась на это кресло. Раньше он мог хотя бы переключать каналы или читать свежие газеты, теперь не было даже этого. Телевизор включался, лишь чтобы таращиться бельмом эфирных помех. Радиоприёмник на книжной полке (Генри любил по воскресеньям слушать трансляции бейсбольных матчей) выдавал бессмысленное шипение.

Откинувшись на спинку кресла, Генри уставился на потолок. Там вращался ещё один вентилятор, такой же, как в спальне. Чего-чего, а этого добра в квартире 302 было навалом.

Мысли постепенно вернулись к странному звонку – грохот в трубке и сбивчивый, перепуганный голос женщины. Будь Генри в состоянии хоть что-то сделать, он бы не стал колебаться. Такой голос взывал к действию, а не к размышлениям. Но Генри мог лишь валяться на кресле и развлекать себя игрой механических лопастей.

Помоги… мне…

Что это значит? Почему телефон заработал? Кто эта женщина? Какого чёрта перерезан провод?..

Как ни крути, всё упиралось концами в Самый Главный Вопрос – что происходит?

Право дело, на этом поле можно было с лёгкостью свихнуться.

Генри закрыл глаза, спасаясь от осточертевшего вращения. Может, стоит ещё попытаться проломить стену или достучаться до соседей. Шансов мало, но этот голос…

Резкий бьющийся звук справа. Там, где кухня… и дверь. Генри рывком выпрямился.

– Проклятье, – отчётливо сказал женский голос. В возгласе перемешались раздражение и досада.

Он сам не заметил, как оказался у двери. Кто-то задержался в коридоре. Нельзя упускать такую возможность. Генри жадно припал к щели глазка, молясь, чтобы женщина не успела уйти.

Она не успела. Айлин Гелвин, соседка из 303-й, как раз нагибалась за тем, что она уронила у двери. Генри заколотил кулаками по деревянной поверхности:

– Помогите! Это я, Генри! Генри Таунсенд!

Она озадаченно посмотрела по сторонам, затем переключила внимание на пол и брезгливо сморщила нос:

– Надо же… Опять невезуха.

Разбила склянку, догадался Генри.

– Мисс Гелвин! Это я! Помогите, я не могу вый…

В груди кольнуло. Он осёкся, переводя дух. Айлин даже не взглянула в его сторону – подобрала осколки разбитой посуды и пошла дальше, выпав из поля глазка. Генри с недоумением воззрился на грязную стену напротив, где какие-то шалуны оставили отпечатки своих ладош.

– Что за… – он закашлялся; горло саднило.

Почему она не услышала? Даже если дверь вдруг стала бы свинцовой, она не могла, просто не могла проигнорировать его вопли с расстояния в фут.

Медленно, как во сне, он отлепился от глазка. Возбуждение покинуло его, уступив место опустошению и обиде, почти детской. Он услышал, как хлопнула дверь соседней квартиры: Айлин вошла к себе. Генри обвёл внимательным взглядом комнату и вернулся на свой пост. Биться о стену и ломать дверь расхотелось.

7

Наверное, он сидел час – точно сказать не мог, потому что часы встали тогда же, когда появились цепи. Теперь в квартире 302 днём и ночью было шесть минут одиннадцатого. Затем Айлин вернулась в коридор подметать осколки. Он снова кричал, отказываясь верить своей безнадёжности. Айлин сосредоточенно сгребала стеклышки в лопатку, кинула один – всего один – многозначительный взгляд в сторону Генри, заставив его покрыться гусиным пёрышком, и ушла. Он чертыхнулся и хлопнул ладонью по глазку. Больше ничего не сделал – уныло поплёлся к креслу.

Время шло. Небо в окне приняло грязно-марлевый оттенок. Стало быть, приближался вечер. Почувствовав, что ещё минута бездействия, и он начнёт потихоньку крошиться на отдельные атомы, Генри подошёл к окну. Вид из окна заменял ему теперь ежедневную порцию телечуши.

Снаружи было серо. Даже при ясной погоде пейзаж не блистал красками, а тут, словно назло, над городом громоздились мёрзлые осенние тучи. Отвратительно. Генри был бы сегодня рад любому цвету – красному, синему, зелёному, – но только не серому. Художник явно издевался над ним – вся картина была словно нарисована пеплом. Серые тучи, серые дома, посеревший газон, серые автомобили… И все прохожие тоже одинаково серые, в бесцветных костюмах и рубашках. Наверняка поэтому внимание Генри сразу привлекла девушка у входа в метро. На ней была вызывающе розовая блузка. Он почти влюбился в неё только за это.

Девушка опёрлась о перила и скучающе смотрела на улицу. То и дело она томно потягивалась. Генри не мог различить её лицо – но блузка была красивая, как и точёная фигура, и он был уверен, что красиво и всё остальное. На целых пять минут он забыл о своём одиночестве, зачарованно следя за ней – ни одна телепередача или бейсбольная трансляция не давали такого упоения. Наконец девушка спустилась в станцию лёгкой, танцующей походкой. Генри проводил её взглядом. Вот и всё, с горечью подумал он. Счастье кончено, Генри. Время любоваться восьмым чудом света – вращением вентилятора.

Он вздохнул и отошёл от окна. Пора есть. Желудок по-прежнему не подавал сигналов бедствия, но нужно что-то сжевать, если не хочешь умереть от истощения.

Смастерю бутерброд с ветчиной, без аппетита подумал Генри. Ветчина, конечно, недельной давности, но ещё сгодится…

Громкий, раскатистый звук оборвал мысли, мгновенно отодвинув гастрономию на задний план. Мощный грохот, от которого качнулись настенные часы. Генри машинально поднял руку в защитном жесте. Сейчас всё сметёт взрывной волной, и его сбросит из разбитого окна вниз, на желанную улицу.

Но грохот стих, и снова ударила тишина.

Что это?

Генри не сомневался в том, что источник звука был в квартире. Либо в ванной, либо в спальне. Скорее всего, в ванной. Чёрт возьми, шум был такой, словно на пол грохнулась семипудовая гиря. Вроде он не держал в ванной тяжёлых предметов…

Генри открыл дверь ванной. В темноте носилась пыль штукатурки, разъедающая нос. Он поморщился и нажал на выключатель.

Раковина. Над ней – зеркало, треснувшее пополам и поэтому отражающее лишь половину его физиономии. На кафельном полу рассыпано всё содержимое полки – зубная щётка, мыло, бритвенные лезвия. И на стене между зеркалом и унитазом, там, где раньше находилась вешалка для полотенца, поселился Ужас.

Генри ахнул. Ему показалось, что лампа мигнула, на короткий миг оставив его в темноте с этим… с этим невозможным.

Ужас был в облике дыры. Чёрная, с неровными краями, ведущая куда-то вглубь стены. Она появилась на ровном месте и щерилась Генри своим беззубым ртом.

– Это ещё что такое?

Он осмотрел жуткую гостью. На месте, занятом дырой, кафель сорвался со стены и свалился на пол вперемежку со штукатуркой. Тут и там поблескивали блестящие осколки – зеркало разнесло на мелкие куски. Раковина и унитаз не пострадали. Дыра имела в диаметре два или три фута.

Генри ступил в ванную, ощущая зыбкость всего сегодняшнего утра. Телефон… Айлин… дыра. Предыдущие дни были куда как скуднее на события.

Кто мог это сделать?

У него тут что, бомба была подложена?

Всмотревшись в дыру, Генри признал, что бомба тут ни при чём. Слишком круглые края, и это не траншея. Скорее… тоннель. Да – именно тоннель это и напоминает. На вид дыра не имела конца, то, что находилось в её глубине, скрывала мгла. Затягивающая чернь провала напоминала человеческий зрачок. Генри пробрала дрожь. Ему показалось, что в глубине что-то неуловимо шевельнулось.

Там… кто-то есть?

Он сделал шаг вперёд, оказавшись от дыры на расстоянии вытянутой руки. В лицо дохнул поток холодного воздуха – не просто холодного, а ледяного. Дыра источала мороз, как снежный сугроб в зимнюю пору.

А ещё из неё сочились звуки. Неуловимо, совсем незаметно… но шум давил на ушные нервы, поддразнивая слух. Шёпот ветра, или шорох приозёрных камышей, или чьи-то сдавленные причитания. Многое можно было услышать, но приятных ощущений это не добавляло.

Генри протянул руку, коснулся края дыры. К ногтям прилипла жёсткая крупа штукатурки. Он отдёрнул кисть так быстро, словно ему обожгло пальцы. Внезапно пришла мысль – если в дыре действительно кто-то прячется, он стоит в самом удобном месте, чтобы оно одним движением утянуло его в провал.

Он попятился. Дыра продолжала запускать в ванную дух зимы. Генри развернулся, выскочил из комнаты и придавил дверь спиной. Подняв лицо к потолку, он закрыл глаза, унимая панику. Мысли путались; память отчаянно старалась стереть с исписанных листов то, что Генри видел только что. Но на ногтях ещё сохранилась серая пыль.

Господи…

Губы беззвучно шевельнулись. Генри отлепился от двери, немного постоял в нерешительности… и поплёлся обратно в гостиную, где всё было просто и понятно, и посреди стен не появлялись чёрные дыры.

8

Заняв излюбленное место, Генри положил ноги на лакированный столик и стал думать. Старательно думать, потому что ничего иного не оставалось. Это он умел.

Через четверть часа в темноте забрезжили первые сполохи выводов. Простых, незамысловатых, зато непоколебимых.

Первое. Дыра куда-то вела. При такой глубине она должна была вывести если не на улицу, то хотя бы в соседнюю квартиру.

Второе. Сколь бы зловеще она не выглядела, от дыры явной угрозы не ощущалось.

Третье. Проклятая пробоина была лучшим – и единственным – шансом Генри вырваться из заточения.

И четвёртое, главное. Этот звонок. Один телефонный звонок и мольба о помощи. Генри никак не удавалось выкинуть это из головы. Нужно было что-то делать – хотя бы сообщить в полицию. Пусть проверят телефонную станцию и узнают, откуда сделан звонок.

Но для этого опять-таки нужно было выйти за пределы квартиры 302.

Генри думал. Как только ему казалось, что он принял решение, снова накатывала неуверенность, и писклявый голос в голове вопил: Лезть в эту кроличью нору – чистое безумие! Генри не мог с ним не согласиться. Вентилятор обеспечивал стойкую прохладу, но на его лице выступили капли пота.

Эти звуки из дыры… адский холод…

Но разве не он, Генри Таунсенд, лежал здесь полчаса назад и плевал себе на грудь, мечтая, каким бы героем он стал, будь у него возможность хоть что-то сделать? Теперь пресловутая возможность у него появилась. Бойтесь желаний своих, иногда они сбываются.

Генри встал. Отсчитывая шаги, он направился в ванную. Перед тем, как повернуть ручку двери, на мгновение задумался – что он будет делать, если никакой дыры там не окажется, зеркало будет цело, а кафель плотно приделан к стене? Огорчится – или обрадуется?

Он открыл дверь.

Ужас был на месте. Ванная переполнилась стужей. Половина зеркала запотела до белесого марева. Шум из дыры вроде стал громче, но как только он открыл дверь, съежился и затаился, как хищник, готовый к броску. Генри ощутил резь в желудке, глядя на провал – он был слишком глубоким, слишком тёмным. Неужели стены здания такие толстенные?.. Вряд ли – Генри иногда слышал, засыпая, как шушукаются соседи со своими гостями. И этот холод… может, дыра ведёт прямиком на улицу? Так было бы лучше всего.

Я заперт, обречённо подумал Генри. Стёкла не бьются. Телефон не работает. Дверь не открывается. И над унитазом дыра. Триллер какой-то.

Он поставил локти в проём. Тоннель казался достаточно широким, но его всё равно захлестнуло ощущение клаустрофобии. Что, если он застрянет на полпути? Твоих криков никто не слышит, Генри… помнишь?

Сглотнув слюну, он подвинулся дальше и оторвал ноги от пола. Звуки затихли, и холод стал умереннее.

Генри протянул руки и пошарил в темноте. Пусто. Если есть дно, то оно далеко впереди.

Плечи прошли свободно. Генри мог даже подняться на четвереньки. Это его обнадёжило. Он может вернуться в любой момент. Никаких проблем. Он начал ползти дальше, вглядываясь в темноту. Тоннель не менял размеров, как канал, прорубленный в граните.

Генри преодолел около сорока футов (электрическое сияние ванной осталось в прошлой жизни) и успел почувствовать первую волну терпкой иррациональной паники, когда далеко впереди замаячил свет. Не жёлтые снопы ламп, а нечто молочно-белое, идеально круглой формы, от которого сводило зубы. Генри с беспокойством смотрел вперёд. Какого чёрта так далеко? За это расстояние он успеет, наверное, прорезать волчком не то что стену, а половину здания.

Поздно отступать. Давай вперёд.

Тоннель стремился прямо к свету. Дыра стала уже. Генри пригнулся и заработал локтями быстрее, чтобы всё закончилось. Он не думал о том, что за свет впереди, почему он такой белый… но, оказавшись в тридцати футах от него, он увидел бесчисленные крохотные точки, которые сновали в дымке. Странный свербящий звук изливался в уши, закупоривая барабанные перепонки. Теперь он даже не полз – тело само неслось вперёд, к свету, как железная стружка тянется к магниту. Свет искрился, взрывался совершенной белизной, заливая глаза, уши, рот, не давая возможности дышать. В нём были холод и жестокость чистых горных кристаллов. Прежде чем провалиться в этот неожиданный океан, Генри успел скорбно подумать: Похоже, я совершил ошибку.

Глава 2

Особая услуга

1

После того, как Генри исчез в дыре, в квартире 302 нависла тишина. Не работал холодильник, не ходили часы, не журчала вода в трубах. Абсолютное, угнетающее безмолвие царило в ванной. Даже шумы, которые доносились из глубин тоннеля, и те стыдливо замолкли, не решаясь нарушить тишину.

Но потом что-то произошло.

Первым голос подал холодильник, поперхувшийся странным прерывистым кашлем. Так хрипит человек, подавившийся вишнёвой косточкой. Словно взяв пример с холодильника, коротко дзинькнул телефон в спальне. Маятник часов качнулся в сторону, невозмутимые лопасти вентилятора замедлили бег. В ванной дважды мигнула лампа. В довершение сцены, словно подводя итог всему происходящему, протяжно взвыли петли двери в спальню. Раньше там была узкая двухдюймовая щель. Теперь полоса стала шире.

И вновь стало тихо.

В соседней квартире Айлин Гелвин, принимавшая душ, зябко поёжилась, хотя вода шла тёплая. В воздухе носились невидимые хлопья снега. Она крутанула кран, и поток стал горячим. Айлин с облегчением закрыла глаза.

2

Генри пришёл в себя, когда снежная пелена сначала стала синей, потом серо-голубой. Этот накрахмаленный свет был знаком ему с детства – люминесцентные лампы.

Он поднял голову. Перед глазами тут и там мелькали белые вспышки. Но он уже не полз по тоннелю, а сидел сиднём… при этом всё равно медленно двигался вперёд, потому что под ним был не пол, а эскалатор. Он увлекал Генри вниз.

Свет действительно исходил из ламп дневного света. Они висели через каждые пять шагов. В длинном коридоре за эскалатором никого не было. Он был завален разнообразным мусором: какие-то непонятные металлические конструкции, разломанные и погнутые, обрывки газет, зелёные осколки бутылок. Картина до жути напоминала расхожие представления о постапокалипсисе.

Тем временем эскалатор добрался до пола, и Генри встал на ноги. Поднялся он одним рывком, чувствуя удивительную лёгкость в теле, словно он плавает в бассейне. Эскалатор, который привёз его, продолжал свой зацикленный марафон. Ступеньки катились откуда-то сверху, где была непроглядная тьма. Генри предположил, что тоннель резко кончился у основания эскалатора, и он, загипнотизированный белым светом, вывалился прямо на дорожку.

Только, ради всего святого, каким образом дыра привела его в это место? Это точно не был его дом – бетонный коридор, лампы и чёрная табличка, покачивающаяся в отдалении под потолком, однозначно говорили об этом. Генри различил на табличке белые буквы, которые складывались в надпись:

Южный Эшфилд

Табличка была знакомой и в чём-то даже родной. Он видел её не раз и не два, спускаясь в подземку рядом с домом.

Метро? Как такое может быть?

Генри осторожно пошёл вперёд. Ботинки оставляли чёткие следы на плёнке застарелой пыли. По бокам висели изорванные бесцветные плакаты, но они почти сливались с невыразительным цветом бетона. Генри увидел на одном из них (с рекламой сока) лицо женщины, выражающее высшее блаженство, почти оргазм. Но с таким же успехом могло показаться, что женщина в предсмертной агонии.

Что случилось с этим местом?

Может, в станции ремонт? Это бы объяснило отсутствие людей и обшарпанность. Но Генри сомневался. Судя по пыли, в коридор не ступала человеческая нога по меньшей мере год. А между тем неделю назад станция была жива и полна людей. Чёрт возьми, да он сам видел полчаса назад, как сюда спустилась девушка!

Однако чёрная табличка упрямо гласила, что это станция Южный Эшфилд.

– Эй!

Генри вздрогнул – не столько от неожиданности, а в первую очередь оттого, что узнал голос, окликнувший его. Сегодня он слышал его в телефонной трубке, перед тем, как обнаружил, что провод перерезан.

Девушка в розовой блузке стояла на дальнем конце коридора и отчаянно махала ему рукой. Генри прищурился, плавно приходя к мысли, что всё это ему снится. Он сошёл с ума, или это действительно та самая девушка, за которой он наблюдал из окна?

– Эй! Иди сюда!

Он покорно пошёл к ней. Тело всё ещё было необычно лёгким. Мягкий свет обволакивал вещи лёгкой дымкой эфемерности. За исключением шагов Генри, в станции – или что это тут, – было тихо.

Видимо, Генри шёл недостаточно быстро, потому что девушка, подождав, решила тоже прогуляться по направлению к нему. Два человека сошлись под лампой, которая то и дело отключалась, отбрасывая на стены тени. Генри настороженно изучал девушку. Она действительно была в розовой блузке открытого выреза (Генри даже показалось, что слишком открытого – он мог видеть чёрный кружевной бюстгальтер, выглядывающий из-под декольте). Ещё на ней была короткая разноцветная юбка, а на шее висело серебристое украшение. Длинные тёмные волосы уложены в замысловатую причёску. Она сначала просто смотрела на него, потом губы тронула кокетливая улыбка:

– Кто ты?

Простой вопрос, но он растерялся. Мысли не двигались. Генри всё ещё парил в голубоватом тумане небытия.

… а может, просто не мог оторваться от созерцания завлекающей розовой блузки?..

– Как тебя зовут? – переспросила она.

– Генри, – он вырвал себя из оцепенения. – А тебя?

Её улыбка стала шире:

– Ты в моём сне, и даже не знаешь, как меня зовут?

Генри снова не нашёлся и снова как вариант молча уставился на собеседницу. Девушка еле заметно кивнула; ответ, похоже, вполне устроил её.

– Меня зовут Синтия, – сжалилась она.

– Твой сон? – переспросил Генри, разжёвывая мысль.

– Ну да, ведь это просто сон, – Синтия без тени сомнения окинула жестом блеклые стены и лампы, струящие невесомый свет. – Должна признаться, довольно страшный. Остаётся надеяться, что скоро я проснусь…

Следуя её примеру, Генри тоже оглядел странную станцию. В семи шагах висел очередной плакат, но текст на нём был размыт настолько, что букв не разобрать. Может, и правда сон, подумал Генри. Один из кошмаров, которые в последние дни валятся, как снег зимой… Но почему эта женщина полагает, что она – хозяйка этого сна? Он повернулся к ней:

– Так ты думаешь, что это твой сон?

– А что же ещё? – похоже, девушку забавляла его безмерная тупость. – Хорошо бы выбраться из этого жуткого местечка, но я не могу найти выход…

Выговаривая последние слова, Синтия задумчиво смотрела на Таунсенда, но он снова переключил внимание на зловещий интерьер. Генри думал. Думать было его привычкой, не всегда полезной. Он перебирал новые варианты, аргументы «за» и «против» того, что это сон. Высокие измышления его были самым грубым образом прерваны, когда он вдруг ощутил за своей спиной дыхание Синтии. Совсем близко…

– Слушай, – промурлыкала она над его ухом. Генри дёрнулся, словно его тряхнуло током, и немедленно оборотился к ней лицом. – Не мог бы ты мне помочь найти выход? Я одна, и мне страшно… А у тебя, я так поняла, те же проблемы, что у меня.

Она провела по щеке Таунсенда тыльной стороной ладони и придвинулась поближе. Генри ощущал аромат её духов, безусловно, дорогих. Запах её кожи и тёплое дыхание…

Синтия наклонилась к нему вплотную и заговорщицки прошептала, прильнув полными губами:

– Если нам удастся выйти, я бы могла оказать тебе одну особую услугу… Ты мне нравишься, а я не прочь немного повеселиться – раз уж это всё равно сон…

И отвернулась, расчётливо задев грудью руку Генри. Он не шелохнулся – но её прикосновение осталось гореть печатью на запястье. Сердце забилось, и вдруг его посетила совсем уже смешная мысль: а как долго, интересно, он не был с женщиной? Когда было в последний раз? Месяц, или два, или год – а может, больше?.. К своему стыду, Генри не помнил.

Я бы могла оказать тебе одну особую услугу…

Ладно, усмехнулся он про себя, хоть понятна столь бурная реакция на вызывающее поведение девушки. Похоже, Синтия не шибко много внимания обращает на полагающиеся в таких случаях условности и недомолвки. Нельзя сказать, что Таунсенду это не нравилось.

– Эй там, на луне, все живы? – озорной голос Синтии в очередной раз вытащил его из прострации.

– Всё хорошо, – ответил он. – Пойдём.

И сделал шаг вслед за ней. Они стояли на изломе -коридор делал поворот на девяносто градусов и устремлялся дальше, туда, где сгустилась чернильная тьма.

3

Синтия уверенно шла вглубь коридора, оставив Генри плестись за собой. Минуту он терпел это, потом решительно вырвался вперёд, ускорив шаги. Её нарочитое виляние бёдрами мозолило глаза, сбивая мысли. Это было не на руку, особенно в таком подозрительном месте.

Она вскинула брови. Генри мимоходом пояснил:

– Так безопаснее.

Он был уверен, что она не заставит ждать с ответом, но Синтия ничего не сказала. Лишь когда они добрались до границы света и тени, где начиналась власть тьмы, она подала голос:

– А как ты сюда попал, бой?

– Через дыру, – рассеянно ответил Генри, вглядываясь вперёд. Ему очень не хотелось идти дальше, но выбора не было. – Она появилась на стене моего дома.

– Правда? А я вчера ночью была на банкете у подруги. Выпила лишку, и вот результат. Мне вообще много чего снится спьяну…

Генри не очень льстило, что его принимают за плод затуманенного алкоголем воображения, но зато слова Синтии показались ей интересными – он коротко взглянул на неё, дав себе установку смотреть строго на лицо.

– Ты спустилась в метро со стороны отеля?

Спросил он как бы между прочим, но Синтия остановилась как вкопанная, воззрившись на Таунсенда с неприкрытым подозрением:

– Откуда ты знаешь?

– Ну… – он замялся. – Понимаешь, я уже несколько дней не могу выйти из дома, и иногда смотрю из окна…

– Ты следил за мной?

– Нет, что ты. Просто случайно увидел.

Синтия пожала плечами. Генри хотел закруглить неудавшийся разговор, но она заговорила:

– Да, я спустилась в станцию со стороны отеля. Хотела съездить в центр, но не нашла ни души, пока не встретила тебя. Даже выход исчез. – Она умолкла, забыв о своём кокетстве. Лоб прорезала вертикальная морщинка. – Но ничего, во сне чего только не бывает.

Они оказались в тени. Конструкции, которые в ярком свете выглядели просто кучей железа, здесь смотрелись иначе. Не так. Как скелеты громадных существ, которых смерть настигла в коридоре. Генри замедлил шаги. Он засомневался, точно ли голос Синтии он слышал в телефонной трубке. Клясться на Библии он не стал бы, но всё-таки этот мягкий, слегка южный выговор…

– Синтия, ты никуда не зво…

Полуобернувшись, Генри увидел, что девушки за спиной нет.

– Синтия?

– Погоди… – оказывается, пока он хлопал ушами, Синтия отстала, прислонившись к стене. – Кажется, меня сейчас вырвет.

Она согнулась пополам и закрыла ладонью рот. Генри в панике смотрел на неё. Что с ней?

Блуждающий взгляд Синтии остановился на двери с розовым изображением женской фигурки. Синтия побежала в туалет, стараясь удержать содержимое желудка на месте. Генри показалось, что она не дотерпит до спасительной комнатки, но Синтия благополучно скрылась за дверью, которая раздражённо закачалась на петлях. Генри увидел в щели иссиня-чёрную мглу – в уборной не работало электричество.

Он вздохнул и прислонился к стене. Что ни говори, леди на своём банкете набралась изрядно. Хорошо ещё, что ничего серьёзного… В памяти Генри были живы попойки юных лет. Он хорошо помнил, как наутро язык во рту вспухал до размеров колокольной башни, а жизнь казалась продолжительной пыткой.

Генри деликатно делал вид, что смотрит по сторонам, хотя вряд ли кто мог оценить его учтивость в пустом коридоре. Очередная разбитая лампа висела над головой. Лампа была именно разбита, а не перегорела. Не в меру рьяный вандал повыбивал все источники света в коридоре на протяжении пятидесяти футов. Благодаря ему Генри не мог даже скоротать время за чтением выцветших плакатов.

Он опять углубился в мысли. Важнее всего – найти выход из гиблого места. Интерьер здесь напоминал станцию, соседствующую с его домом, но Генри мог поставить месячную зарплату, что в истинной своей сущности этот коридор имел со станцией Южный Эшфилд столько же общего, сколько с покоями Папы Римского. Синтия говорила, что вся эта жуть – не более чем её сон. Генри, в свою очередь, склонялся к мысли, что сон всё-таки его.

Но когда он умудрился заснуть? К тому моменту, когда в ванной появилась дыра, Генри уже должен был дрыхнуть, как младенец. Наверное, он не заметил, как заснул, развалившись на кресле. Это бы многое объяснило.

Он оторвался от стены, немного приободрённый. В туалете стояла тишина. Что-то Синтия долго…

Тишину прорезал душераздирающий скрип – дверь мужского туалета пришла в движение. На облупленной поверхности был намалёван синий силуэт человека. Генри подавил в себе желание отшатнуться. Звук был такой, словно скребли вилкой по фарфоровой тарелке.

Ржавые петли повернулись, обнажая вязкую темноту. За дверью света тоже не было. Открытая дверь превратилась в провал глазницы. Генри не отрывал взгляда от жуткого зрелища, превратившись в пульсирующий комок нервов.

Дверь продвинулась ещё на дюйм и замерла. Генри немного расслабился – как оказалось, зря. Обращая в пыль надежды на благополучный исход, из темноты выглянула ядовито-жёлтая лапа с иззубренными когтями.

Собака медленно ползла по полу, толкая вперёд свою тушу. По бетонному полу тянулся расширяющийся багровый след. Псина доживала последние секунды жизни – это было видно невооружённым глазом. Генри не шелохнулся, во все глаза наблюдая за подыхающим созданием. Он пытался понять, что его так поразило в облике собаки. Удалось это нескоро – к тому времени собака сладостно растянулась на луже крови и замерла навсегда.

У неё не было глаз. Место, отведённое для органов зрения, заросло сухой зеленоватой шерстью. Когда на последнем издыхании собака разинула пасть, оттуда вывалилось нечто длинное и красное, свёрнутое в трубочку.

Вот те на, потрясённо подумал Генри, глядя на коченеющее тело. Приехали. Хуже некуда.

Но хуже всё-таки могло быть.

Он понял это, когда из мужского туалета появились ещё два зверя – совершенно здоровых, злобно рычащих… с языками, неуклюже волочащимися по полу.

4

Глядя на безглазых собак, подкрадывающихся к нему, Генри почувствовал, как разум настойчиво просится прочь. Он закрыл глаза и сосчитал до трёх, приказывая дурацким галлюцинациям унестись прочь. Когда он вновь открыл глаза, то увидел, что собаки успели выйти из туалета и обходят его с двух сторон, словно заранее договорившись. Жёлтая кожа с розовыми пятнами резала глаза даже в полутьме. Языки напряглись и встали торчком. Они сужались на концах, как пики. Когда собаки достигли середины коридора, Генри не выдержал и сделал шаг назад, вдавившись спиной в стену. Во рту пересохло.

Одна из собак осторожно обнюхала мёртвого сородича. Из пасти вырвалось удовлетворённое хрюканье. Вторая собака немедленно повернулась в сторону звука. На секунду её шерсть стала дыбом, потом опала: тварь поняла, что опасности нет. А есть – трапеза.

Собаки сомкнули плотное кольцо вокруг трупа. Генри боялся дышать. Руки-ноги мелко тряслись. В уголке сознания сжалась в точку мысль, что это всего лишь очередной кошмар, так что бояться нечего… да только этой мысли была грош цена. Здесь и сейчас всё выглядело реальным. Таким реальным, что сном казалась вся предыдущая жизнь.

Одновременно, как по команде, собаки вскинули головы, обратив острые малиновые языки к потолку, и воткнули их в дохлую псину. Брызнула кровь. Языки тварей приняли тёмно-багровый цвет – Генри заметил это даже в сумраке. Собаки замерли, подрагивая задними лапами.

Надо же, отстранённо подумал Генри, это же не языки, а жала! Они высасывают у него кровь!

Накатило желание истерически рассмеяться, и он до боли прикусил язык. Этот смех будет последним в его жизни.

Адские создания стояли к нему спиной, жадно поглощая кровь. Труп на глазах словно сдувался, ядовитый жёлтый цвет уходил с кожи, уступая место синюшной бледности. Сообразив, что безглазые твари попросту не заметили его, Генри успокоился, насколько возможно. Главное – не шуметь… Нужно ретироваться, пока твари заняты едой.

Вслед за этим полыхнула болезненная мысль: Синтия…

С секунды на секунду она закончит свои дела и выйдет. Дверь c женским силуэтом радостно заскрипит, собаки рывком повернутся… и она закричит.

Боже.

Кровавый пир продолжался. Затаив дыхание, Генри сделал шаг в сторону женского туалета. Собаки не обращали на него внимания. Ещё шаг. Он чувствовал, как рубашка взмокла и прилипла к телу. Особенно жгло на спине, где ручьи пота катились за шиворот. Странно… во сне возможны такие настоящие ощущения?

Когда до туалета осталась пара шагов, Генри пережил жуткое мгновение: ему померещилось, что дверь распахивается, в проёме возникает знакомый силуэт, и Синтия зовёт: Генри? В чём де…

Он сорвался с места и одним прыжком достиг двери. Гулкий звук разнёсся по пустынному помещению. Не останавливаясь, он потянул дверь на себя, едва не сорвав с петель, и вломился внутрь. Алчное хлюпанье сменилось яростным рычанием. Генри закрыл дверь, хоть ручка и норовила выскочить из одеревеневшей кисти. Замок щелкнул.

Он оказался в полной темноте. Первым делом опёрся рукой о стену и отдышался. В чёрной шали смеялись радужные шарики. По ушам бил отбойный молоток, а в лёгких расходился по всем швам паровой котёл.

Спокойно. Ты в безопасности.

Он с трудом поднял голову. Туалет напоминал тёмную пещеру, затерянную на дне оврага. Разноцветные шарики не желали уходить.

– Синтия? – голос был сиплым и придушенным.

Она не ответила.

– Синтия, это я.

Темнота, и ничего больше. В голову пришла леденящая догадка: в комнате запряталась ещё одна собака. Когда девушка вошла, она загрызла её. Синтия лежит на полу с изорванной глоткой, а собака тихо подкрадывается к нему… Генри распрямился, как выпущенная пружина.

– Синтия!

Он на ощупь пошёл вперёд, натыкаясь на стены и раковины. Чьё-то тяжёлое дыхание мерещилось по углам. Он чувствовал себя затерявшимся в далёком космосе, за миллионы световых лет от привычного для него мирка. Но острее всего было беспокойство за Синтию.

– Ради Бога, скажи, что ты здесь…

Дрожащая рука нашарила дверь кабинки. Открыто. Он провёл рукой над унитазом. Никого. Генри перешёл к следующей кабинке. Пусто.

Значит, последняя кабинка. Больше Синтии быть негде. Может, девушку скрутило до такой степени, что она потеряла сознание?.. К нему вернулась слабая надежда, что дело ещё не фатально.

Он постучал в дверь кабинки, и она сдвинулась внутрь: кабинка была не заперта. Холодея, Генри поднял руки перед собой, но пальцы ни на что не наткнулись. В третьей кабинке была только тягучая тьма, сдобренная кислым рвотным запахом. Генри был один в женском туалете. Синтия пропала.

5

Оказавшись одна, Синтия стёрла с губ натужную улыбку и с тихим ругательством подлетела к кабинке. Тусклый, почти отсутствующий свет превращал унитаз в чёрный монолит. Склонившись над ним, она с облегчением дала волю судорожным порывам.

Когда буря улеглась, Синтия выпрямилась и скорчила в темноту кислую мину. Она ненавидела выставлять себя в таком свете – даже перед таким лопырём, который ждал её в коридоре (ну, насчёт лопыря Синтия себе лукавила, парень ей приглянулся). А ведь знала, тоскливо подумала она, что так и будет. Но после третьего бокала количество поглощаемого спиртного вдруг стало понятием смешным и ненужным…

Она подошла к зеркалу и мысленно чертыхнулась. Какой умник вдохновился гениальной идеей – испортить лампу в туалете? Максимум, что она могла различить на смутно-синей глади – собственная тёмная фигура без всяких отличительных черт. Даже прихорошиться чуток нельзя… Но Синтия всё-таки немного покрутилась перед бесполезным зеркалом, приводя в божеский вид волосы и одежду – и заодно пожалела, что с собой нет любимых мятных таблеток против запаха изо рта. Положительно, всё против неё.

Ну-ну, невесело усмехнулась она, если уж на то пошло, то этот Генри – лишь бесплотный мираж, призванный её развлечь в мире иллюзий. Она проснётся, немного поностальгирует по симпатичному парню и его обаятельной щетине, и по пути в душевую обязательно забудет его. Вот и всё.

Синтия выглянула в коридор:

– Ну что, бой, долго жд…

Слова оборвались на середине. Она озадаченно умолкла и огляделась. Чёрт-те что!

Блеклый коридор пропал. Его сменила пустая платформа метро. Над Синтией неприветливо горел зелёный огонёк семафора. Древний поезд с приглашающе раскрытыми дверями застыл на рельсах. Синтии показалось, что у всех вагонов в этом составе не хватает колёс. Рядом с ней, в углу, расположился сломанный кофейный автомат: кто-то разбил витрину и рассыпал коричневые бумажные стаканы по перрону. На стенах громоздились непристойные надписи цветными мелками.

– Генри? – она затравленно смотрела на жуткую платформу. – Что это?

Неизвестно откуда в подземке появился ветер, и обрывки газет заскользили по полу. Из выемки автомата вывалился очередной стакан, подкатился к носкам её туфелек. Синтия слабо вскрикнула и отступила.

Сон, напомнила она себе. И очень жуткий сон. Их слишком было много за последнюю неделю.

Как бы там ни было, нужно было выбираться. Синтия увидела широкую лестницу, ведущую наверх. На ступеньках засохли коричневые потёки. Она поморщилась, но пересилила отвращение и пошла к лестнице, стараясь не касаться скомканных газет на полу. И не забывала краешком глаз следить за поездом, который напоминал пожилого злобного старика.

Дежа-вю. Синтия не знала этого слова, но её состояние точнее всего можно было охарактеризовать именно так. Да, она была напугана и немного заинтригована – наверное, именно способность в любом повороте судьбе видеть интригу и азарт помогли ей сохранить к концу второго десятка лет красоту и независимость. Но ей не давало покоя чувство, будто в мозгу посреди вязкой кашицы плавает нечто твёрдое и скользкое, не давая себя словить. Какое-то покрытое пылью воспоминание, которое вяло шевелилось при виде этого сюрреалистичного перрона. Синтии это не нравилось, и она ускорила шаги. Когда с величайшей осторожностью она поставила ногу на первую ступеньку лестницы, в глаза бросилась надпись в стиле граффити, нанесённая на стене над лестницей. Надпись была короткой и дурацкой.

Искушение.

Слово было выведено на бетоне. Не скабрезность, не очередное бессмысленное признание в любви, а искушение. Синтия лишь пожала плечами. Когда она снова посмотрела вперёд, то увидела, что путь загораживает человек. Его тень упала на Синтию. Она остановилась, не представляя, что делать дальше. Человек не предпринимал никаких действий, просто улыбался – дружелюбно и успокаивающе. И ей сразу захотелось улыбнуться в ответ. Если бы Генри умел так улыбаться, то она, пожалуй, могла бы и не откладывать «особую услугу» на потом.

– Привет, красавчик, – весело сказала она и с тревогой заметила, как улыбка незнакомца угасла. Лицо оставалось таким же мягким и мечтательным… но улыбка растаяла, как луч зимнего заката.

Лёгкой победы не получилось.

6

Через пятнадцать минут после того, как Генри бравурно вторгся на территорию туалета, он решился выйти. Он стоял, прильнув к двери, и вслушивался в звуки с коридора. Но так и не услышал ничего – или дверь была слишком толстой, или собаки ушли. Впрочем, имелся третий вариант: жёлтые твари умнее, чем он думает. Они притаились и ждут, когда недогадливая жертва откроет дверь.

Но Синтии в туалете не было. Генри по три раза перепроверил кабинки. Девушке некуда было уйти, но она как-то умудрилась. Может, цирковым работникам со стажем трюк не показался бы чем-то особенным, однако ни Синтия, ни Генри на фокусников не катили. Если следовать теории Синтии, то она, возможно, проснулась и теперь с облегчением потягивается на постели. А Генри остался здесь… в мире грёз. Чертовски бредовых грёз.

Он повернул ручку. Звук щелчка разнёсся грохотом крупнокалиберной пушки. Если собаки выжидают, то лучшего сигнала к действию не придумать.

Генри открыл дверь. Чем быстрее закончится этот нелепый кошмар, тем лучше. За четверть часа темнота успела ему надоесть. Зрачки требовали света, мозг хотел определённости.

Сморщённое тело по-прежнему лежало на полу. Пасть была приоткрыта; собака скалилась самодовольной ухмылкой, и язык висел между зубов рваным серым тряпьём. Кровавые следы чётко выделялись на полу. Они уходили туда, откуда пришли Генри с Синтией. Самих собак не было видно, но далеко они не уйдут. Через сто шагов коридор кончится эскалатором. Твари скоро вернутся.

Не закрыв дверь туалета (боялся, что петли заскрипят), Генри пустился бегом. Он ощутил безмерное облегчение, добравшись до «светлой полосы», где лампы были целы. После сумрака коридор казался ещё более светлым и… обесцвеченным, что ли. Ненастоящим – вот где правильное слово. Создавалось впечатление, что всё – начиная с плакатов и кончая самим Генри, – не более чем плоский двумерный образ, отбрасываемый проектором.

Рядом высились турникеты, через которые можно было спуститься на нижние платформы. Вниз Генри было совершенно незачем. Он возлагал надежды на дальний конец коридора, где должен быть выход на улицу. По крайней мере, так Генри запомнил планировку метро. Он спускался сюда нечасто. Наверное, раз в месяц, а то и реже.

А что ты будешь делать, если на той стороне тоже окажется тупик?

Генри молча прибавил шагу. О таком повороте он не думал как следует, но ответ напрашивался. Проснуться. Да, единственное, что тогда останется – проснуться и порадоваться солнечному свету за окном. Потому что такого не может быть.

– Генри! Помоги мне…

Он озадаченно повернул голову. Голос Синтии шёл будто из-под земли. Пустое здание исправно отражало крик, многократно усиливая.

– … спаси…

Генри невольно передёрнуло. Он узнал эту мольбу о помощи – уже слышал раньше. В телефонной трубке…

Но как?

Не успел в голове сформироваться совершенно бесполезный вопрос, а Генри уже стоял у турникета. При всей любви к пустым размышлениям у Таунсенда было хорошее свойство: если эта любовь мешала делу, он мог с лёгкостью послать её к чёрту.

Линч-стрит, гласили белые буквы на чёрном. Генри часто бывал на этой платформе, пока не устроился внештатным корреспондентом местной газеты и практически перестал вылезать из берлоги. Так что табличку он видел не впервые… но она была скорее незнакомой, чем знакомой. Словно её извлекли из-под руин бомбёжки и нацепили на прежнее место. Табличка равнодушно наблюдала за попытками Генри пробить себе путь. Навалившись на перегородку всем весом, он попытался провернуть шарниры силой. Металлические прутья не шелохнулись. Генри упал на колени, нагнулся и начал было протискиваться под турникет, но вовремя сообразил, что так он стопроцентно застрянет.

– На помощь!

Генри вскинул ногу на верхний прут турникета и оттолкнулся от него. Вот где пригодилась странная лёгкость тела. Он замахал руками, теряя равновесие, но изловчился и всё-таки спрыгнул на другую сторону. Едва приземлившись, Генри устремился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Синтия была в поезде, который выглядел рухлядью полувековой давности. Тем не менее, поезд гордо обосновался на вполне современных рельсах, и свет ламп освещал цепочку вагонов с соскоблившейся краской. Засмотревшись на это чудо техники, Генри наступил на пустую жестянку, валяющуюся у подножия лестницы, и едва не ткнулся носом о пол.

– Скорее! – поторопила Синтия; в голосе появилась надежда. – Выпусти меня отсюда!

И неистово замолотила кулаками о дверь вагона. Дверь была плотно заперта. Генри видел девушку через толстое стекло. Как она туда попала?

– Успокойся, Синтия… – он огляделся в поисках чего-нибудь тяжёлого. Мусора на перроне было много, да всё мелочь.

– Пошевеливайся! – рявкнула она и лихорадочно оглянулась. – Проклятье, Генри, сделай же что-нибудь! Тут кто-то есть!

– Кто-то есть? – в вагоне, насколько он мог видеть, никого не было. Только длинный ряд кресел с вывернутыми наружу, как кишки, обивками. Спрятаться в узком проходе было невозможно.

– А ты думаешь, я сама себя заперла в этой чёртовой клетке? – она нервно хохотнула; Генри заметил, что одна из пуговиц её блузки соскочила с петли, но вряд ли стоило девушке сейчас указывать на это. – Ну не стой же! Он здесь, я знаю…

Она снова бросилась на дверь в приступе ярости, страха и отчаяния, прижавшись лицом к стеклу. Таунсенд похолодел.

Тут кто-то есть.

Он посмотрел вперёд. Локомотив, такого же замогильного вида, как и весь поезд, упирался носом в конец перрона. У махины не хватало колёс. Из-под корпуса торчали остовы ржавых рессор.

– Подожди меня здесь, ладно?

Генри сделал шаг к локомотиву, и в спину ударил рев загнанного зверя:

– Не смей оставлять меня одну, мерзавец!

Он остановился:

– Синтия, я…

– Только попробуй бросить меня!

Генри сокрушённо качнул головой и устремился вперёд, наплевав на всё. Если в поезде кто-то прячется, как говорит она, то нужно спешить. Он надеялся, что Синтия умная девушка и поймёт всё на лету, но просчитался. Не втолковывать же свои намерения полчаса взбешенной особе, когда на счету каждая секунда.

Она не переставала проклинать его – наверное, уже вся станция содрогалась от отборных ругательств, выдаваемых Синтией со скоростью автоматной очереди. Бегуном Генри был не сильным, и успел запыхаться, пока добирался до локомотива.

– Генри! – что-то в голосе Синтии изменилось. Таунсенд как раз брался за дверцу локомотива. Слава Богу, она была не заперта. – Он здесь… Генри, чёрт бы тебя побрал!

Он застыл, держась руками за липкий от машинного масла поручень. Из локомотива пахло керосином и дёгтем.

Слишком далеко. Не успеть.

А аварийная кнопка – вот она, в двух шагах. Если вагон откроется, она сможет убежать…

Генри запрыгнул в локомотив.

7

Он здесь, сказала Синтия не своим голосом, и, нажимая на заветную кнопку, Генри знал, что опоздал. Когда он выбрался из локомотива на перрон, вагоны с шипением растворяли дверцы, но спутница не спешила показываться.

– Синтия?

Он кинулся вперёд.

– Где ты?

Шипение заглохло. Поезд разинул свой засохший рот. На платформе стало до жути тихо, и в этом молчании Генри чётко различил шаги – тяжёлые, ровные, которые никак не могли принадлежать девушке на туфлях со шпильками.

Шаги удалялись.

– Чёрт…

Он побежал. На этот раз расстояние от локомотива до вагона растянулось на многие мили. Когда Генри, хватаясь рукой за полыхающую грудь, заглянул в вагон, где осталась Синтия, он мельком увидел, что по противоположному перрону кто-то идёт… но человек зашёл в тень от колонны так быстро, что Генри даже не смог взять в толк, мужчина это или женщина.

Генри вошёл в покореженный вагон. Пол качнулся под ногами, возмущённо заскрипели рессоры. В какой-то момент Генри осознал, что видит себя как бы со стороны – словно по кабельному каналу идёт плохой фильм с незабвенным Генри Таунсендом в главной роли: человек в промокшей от пота светло-голубой рубашке, лицо искажено паникой. И он проигрывал. По всем статьям. Человек, который забрал Синтию, находился где-то далеко, а Генри едва только вышел из вагона и ступил на параллельную платформу. Кинг-стрит, если верить указателям. На краешке сознания крутилось возмущение: как так может быть? Как этот человек, каким бы суперменом он ни был, улепётывает так быстро?

Да. Возмущение и обида. Генри считал их заслуженными. Это был явный мухлёж даже для плохого сна.

Лестница вела в коридор станции. Генри задержался под нею на долю секунды, когда увидел, что все лампы наверху перебиты. Мрак царил на верхнем уровне платформы Кинг-стрит. Не вовремя…

Генри начал подниматься – как паук, карабкающийся по отвесной стене. Слепящий нарисованный свет меркнул по мере того, как он преодолевал ступеньки. Когда Генри наконец встал на гладкий пол, то оказался почти в полной темноте.

– Синтия? – позвал он.

Никто не ответил. Генри видел смутные очертания стен, и длинный коридор, тянущийся вперёд… но что его там ждало, оставалось только догадываться. Он пошёл вперёд быстрой ходьбой, ссутулившись, напряжённо всматриваясь в полумрак. И едва не вскрикнул, когда под подошвами захрустело битое стекло ламп.

Что здесь произошло?

Генри отмёл мысль как несуразную. Главное сейчас – найти Синтию и того, кто её унёс. И не опоздать…

Генри снова перешёл на бег, но темнота тут же услужливо дала понять, что пренебрегать ею не стоит. Он ощутил это сполна, когда в живот впился торчащий разломанный стержень. Боль была такой сильной, что окружающая синева полыхнула сначала красным, потом зелёным. Генри схватился за живот и согнулся пополам. Из-под содранной кожи выступила кровь.

Генри не было необходимости видеть, на что он напоролся, он знал и так. Одна из тех странных железных конструкций, напоминающих каркас какой-то исполинской статуи. Их много валялось в первом коридоре, и, видимо, здесь тоже немало.

Морщась от боли, Генри заковылял дальше. Шаги отдавались жгучей болью в животе. Он вновь подумал, что такие пронзительно-реальные ощущения во сне невозможны… особенная боль. Всякая надежда настигнуть невидимого похитителя умирала. За это время тот со своей проворностью смог бы долететь до луны.

– Генри!

Он выпрямился, когда где-то совсем рядом Синтия назвала его имя. Боль на мгновение забылась.

Сзади? Или спереди? Может, ему померещилось?

– Генри, я у выхода, – голос затрещал и отдалился; раздался протыкающий ухо стальной скрип. – Этот псих запер меня в комнате диспетчера. Здесь, у турникетов… Скорее, сюда! Пожа…

Очередной скрип резко оборвал её слова, и динамик замолк. Репродуктор висел над макушкой Генри.

Она!

Превозмогая жжение в животе, он устремился вперёд – туда, где смутно вырисовывалась лестница, ведущая наверх. Добравшись до её подножия, Генри с удовольствием отметил, что лампы над лестницей целы. Прищурившись от яркого света, он заковылял вперёд. И увидел, как сверху высунулась заострённая терпко-жёлтая морда и с интересом уставилась на него.

8

Генри остановился. Не мог не остановиться. Собака ничего не предпринимала, лишь слегка подрагивала носом.

Ситуация была патовой. Диспетчерская располагалась сразу после лестницы, по крайней мере, так обстояло дело в настоящей станции. Полминуты, и Генри добрался бы до Синтии. Но коль на верхней ступеньке с почти нахальным выражением морды устроилась эта псина, половина минуты грозила вырасти до половины дня.

– Брысь, – без особой надежды цыкнул Генри и поднялся на ступеньку, не делая резких движений. Собака проигнорировала приказ.

– Уходи, – попросил он, делая ещё шаг. Собака приоткрыла розовую пасть и высунула длиннющий язык-жало. Тот начал твердеть, приподнимаясь над полом. С узкого кончика капала прозрачная слюна.

Ничего не говоря, Генри преодолел очередную веху. Адской псине такое самоволие пришлось не по душе. Она с рычанием приникла к полу, ясно давая понять: вот-вот последует прыжок. Генри начал подумывать об отступлении. Может, есть другая, пожарная, лестница…

Но в этот миг воздух сотряс истошный вопль, и инстинкт самосохранения рассыпался в прах.

Кричала Синтия. Генри слышал раньше, как она кричала в ярости, слышал, как она кричала от страха. Но теперь… он понял сразу. Эти нечеловеческие нотки в голосе, бывшем таким мягким и сексуальным. Этот невыразимый ужас.

Крик боли.

Собака мгновенно ощетинилась и развернулась назад, откуда доносился крик. Видимо, она не держала Таунсенда за значимого противника. Генри от души надеялся, что тварь поняла свой просчёт, когда на икру её задней лапы обрушился хорошо поставленный удар ботинка.

С обиженным завыванием и обмякшим языком, волочащимся по полу, собака повернулась к нему. Шок и растерянность владели тварью, но секундой позже всё могло измениться, и эта подбитая дворняжка вновь надела бы облик чудища не от мира сего… если бы Генри почти на автомате не сделал то единственное, что могло его спасти: он с силой наступил на язык собаки, придавив его к полу. Она рванулась назад и надрывно завыла, когда натянулся язык. Какими-то двумя футами выше Синтия завизжала снова, и Генри нанёс второй удар свободной ногой – на этот раз по безглазому рылу. Начавший твердеть и выскальзывать из-под подошвы язык опять превратился в варёную сосиску. Генри ударил снова. Он мог колотить тварь долго, забить её до смерти, но решил на этом закончить, понадеявшись, что хотя бы на тридцать секунд он превратил собаку в потерянное, мечущееся от боли создание. Больше ему не требовалось…

Но одного Генри не учёл: жёлтое слепое чудовище было собакой в последнюю очередь. Что бы ни скрывалось под этим обличьем… это была не собака.

Мощные челюсти сомкнулись на голени, не дав пройти и четверть пути. Генри успел только охнуть и выбросить руки вперёд, увидев, как пол на угрожающей скорости близится к лицу. Собака промахнулась на полдюйма: крючкообразные зубы вцепились в ткань брюк, прокусив её насквозь. Упав, Генри крепко приложился лбом о бетон, и всё вокруг немедленно поплыло и заискрилось. Вот сейчас, вяло подумал он, это и правда похоже на сон. Время просыпаться.

Он поднял голову. Брюки по-прежнему находились в слюнявой пасти. Сколько времени прошло? Он отключился… на пять секунд? Десять? Вполне хватило бы, чтобы прописать его на тот свет, но каким-то чудом Генри был ещё жив. Тонкий комариный писк проникал в уши, невероятно раздражая. Генри не сразу понял, что это Синтия. В крике осталось мало человеческого… слишком мало. Если бы он услышал такой крик с самого начала, то не признал бы в нём свою недавнюю спутницу.

У ноги прорычала собака. В этом низком звуке было невыразимое самодовольство. Может, тварь уже высасывает его кровь? Воткнула язык в голень, и…

Зажмурившись, Генри двинул ногой туда, где, по его расчётам, находилась голова собаки. Ботинок очертил неровную дугу. Собака выпустила брюки и резво отскочила в сторону. В затылок Генри ударило смрадное дыхание.

Всё. Он упустил шанс. Теперь остаётся только ждать, когда тварь прогрызёт ему шею…

В то мгновение, когда хриплый, дребезжащий крик, разносящийся по станции, внезапно умолк, тварь отвернулась от Генри и деловито засеменила вниз по лестнице. Он приподнялся на локтях и увидел, что собака исчезает в неверной полутьме, оставляя его валяться наверху.

В голове только начали проступать удивление и радость, как перед глазами полыхнула молния, обрывая все мысли: Синтия…

Генри прополз на локтях пару футов, потом догадался встать на ноги. Синтия больше не кричала. Страшная тишина, отравленная тишина впилась в сердце ледяной иглой.

И ещё Генри кого-то увидел. На сей раз – отчётливо, но лишь на долю секунды. Человек удалялся по ту сторону турникетов – он был на дальнем конце коридора, и за ним тянулась гирлянда багровых следов. Жирные красные отпечатки брали начало из крохотной каморки, которая располагалась рядом с паутиной турникетов. Дверь была плотно закрыта, словно никто в неё не заходил. Открывая её, Генри уже понимал, что он опоздал, опоздал безнадёжно, и прощения ему нет.

Позже он не раз возвращался в мыслях к этому моменту и к тому, что он увидел внутри… и неизменно приходил к выводу, что именно тогда он стал другим человеком.

9

Лампа, которая висела над головой, заливала лицо противным белым светом, от которого зудела кожа. Зуд был хуже всего, хуже даже боли, которая ушла вместе со страшным человеком. Лицо вспухло и растрескалось, как кожура сваренной картофелины, а зуд прятался под кожей, как злобный зверь. Зверь рвал и метал, и она ничего не могла с ним поделать.

Лампа хладнокровно изучала её глазом патрона, а она в свою очередь пристально смотрела на лампу.

Расчесать лицо. Такое нехитрое действие, такое невозможное и манящее. Если бы только пальцы могли дотянуться до лица… пусть будет, что будет. Брызнет кровь, кожа сползёт жухлой плёнкой, зато утихомирится это нечеловеческое жжение.

Свет размножился, проник в днище глаз, и она потеряла способность видеть и ощущать. Пришла в себя, когда свет померк… может, это тонет её разум – или же кто-то загородил лампу? Нечёткая, теряющая очертания фигура не давала ответа. Человек склонился над ней, и её охватил ужас. Он вернулся. Её мучитель вернулся, чтобы снова приняться за неё… Человек, которого она поначалу нашла таким милым и обаятельным…

Да. Глаза раскрылись чуть шире. Да, она вспомнила его. Его и всю эту размытую станцию. Она ведь была здесь раньше – детство, оно уже накрылось вуалью тумана… Она видела его. Своего убийцу.

Но человек, который склонился над ней, был не им. Когда зуд умерил пыл и в глазах прояснилось, она различила помятую светло-голубую рубашку. Генри, так звали парня с будоражащей щетиной. Она это не забыла.

– С тобой всё в порядке?

Какие проблемы, сладкий ты мой. Какие проблемы.

Какая-то озорная частичка мозга выдала искру смеха, но искра тут же угасла во тьме. Она подняла руку. Не знала, каких усилий ей это стоило, но оторвала каменеющую кисть от пола и вцепилась в рубашку, как утопающий хватается за соломинку. Несколько секунд спустя горячую и мокрую ладонь бережно сжала его дрожащая рука.

– Это… всего лишь… сон… правда?

Он молчал. Хватка чуть ослабла. Свет злорадно выглянул из-за его широких плеч и снова полез ей в глаза.

Её рука дрогнула, поднялась, коснулась заветной щетины. Генри. Такой близкий, что она могла чувствовать его дыхание, слышать биение его сердца…

– Скажи мне… я просто слишком много выпила вчера…

Провела рукой по его щеке. Генри молчал, и свет стремительно поглощал его. Но она знала, что он здесь, рядом, и это приносило успокоение.

– … вот только… – она старалась вымученно улыбнуться, но губы с выступившей на них пеной остались недвижными. – Не знаю, смогу ли… теперь ту особую услугу…

Она до хруста сжала его пальцы, ощутив, как уходит от неё комната, уходит противный белый свет, уходит зуд, уходит Генри… уходит она сама, и всё становится тёмным и холодным, и над нею снуют невидимые, но грозные тени.

– Чёрт возьми… кажется, я умираю… Генри!

Последнее слово она выкрикнула в мольбе, брызнув на его лицо каплями крови. Ни он, ни она не заметили эту кровь. Она продолжала погружаться в лиловое болото, тело становилось тяжёлым и одновременно лёгким, как пёрышко. И тени стали ближе.

– Всё хорошо, – успокаивающий голос донёсся из безмерного далёка. – Это всего лишь сон.

Она облегчённо вздохнула. Это я тебе пыталась втолковать с самого начала, дурачок, хотела сказать она… но её грудь опала вниз и больше не поднималась.

10

Он солгал. Он солгал, и эта ложь стала для неё последней. По её телу прокатилась предсмертная судорога. Синтия умерла.

Генри не знал, долго ли он сидел на корточках с остывающим телом на руках. Потом, когда уже стало понятно, что она ушла, он поднял глаза и посмотрел на комнату, залитую кровью. Кровь была на полу, на потолке, на белых стенах, привнося яркие оттенки в бесцветный мир метро. Компьютеры и приборы на столе, стальная головка микрофона были запачканы в багровом. Кровь легла на Генри – на руки, лицо, рубашку. Он не пытался оттереться. Когда апатия прошла, он заставил себя снова взглянуть на Синтию, чтобы закрыть ей глаза – оказать последнюю услугу, которую он может для неё сделать, раз не смог сделать больше. Особую услугу…

Глаза девушки внимательно смотрели на лампу. Когда его ладонь опускала веки Синтии, Генри увидел ещё кое-что… возможно, то, что видеть не следовало.

Число. Убийца вырезал на ней число. Его было совершенно не видно среди нагромождения порезов и ран. Но проступившая кровь сделала надпись ярче, и Генри заметил цифры на её правой груди, недавно такой желанной.

16121.

У него сейчас не было ни сил, ни желания осмысливать это. Осторожно, словно боясь, что она ушибётся, он положил Синтию на пол и поднялся, не замечая, что весь в крови. Внутри полыхала пустота. Наверное, нужно было заплакать, но он не стал. Таунсенд никогда не плакал. Теперь он понял, что это не дар, а проклятие.

Ещё одно он понял: кто бы это ни сделал… кем бы ни был тот, кто трусливо спрятался в конце этого длинного коридора, он заплатит за Синтию. Если не сейчас, то потом. Заплатит как следует, и он за этим проследит.

Глава 3

Под багровой луной

1

Генри вряд ли мог объяснить, что произошло после смерти Синтии. Последнее, что он помнил чётко – как он стоял над её телом, и в груди горела только что зачатая ненависть. Он собирался выйти из комнаты и начать преследование. Ему было наплевать, что погоня могла затянуться надолго… или, наоборот, кончиться слишком быстро.

Но что-то произошло. Он без конца проваливался в густой туман, руки-ноги барахтались в пустоте. Ещё он слышал чьи-то голоса, прерывающиеся треском помех. Жуткое ощущение.

– Скорее! Пошевеливайтесь, тащите её в машину, пока сюда не сбежалось полгорода!

– Стараемся, как можем, шеф.

– Хотя, погодите-ка… Дайте взглянуть.

Молчание. Он услышал жужжание замка-молнии.

– Вот дерьмо… Да у неё цифры на груди. Напоминает…

Генри ждал продолжения. Что напоминает? Что?! Он бы кричал это, если бы мог.

– … напоминает…

Голос повторялся раз за разом, как заезженная пластинка, становясь тише. Генри так и видел иглу старого граммофона и виниловый круг, лениво вращающийся под ней. Игла весело соскакивала с одной дорожки на другую. В какой-то момент он усомнился, что это настоящая пластинка. Цельный круг распался на четыре части, которые удлинились и приняли правильную овальную форму. Они вращались вокруг центральной оси. Скрип алмазного острия превратился в мерный шелест. В зыбкий момент перехода из сна в явь Генри понял, что лежит на кровати и смотрит на вентилятор на потолке.

Сон, с удивлением подумал он. Только сон.

Пожалуй, из всех приятных мыслей, посещавших его на протяжении жизни, это была лучшая. Не было кровавого кошмара, не было истекающей кровью девушки и дыры в ванной. Больная фантазия, фантом ночи, не более. Опять зародилась безумная надежда, что он сейчас встанет и увидит, как цепи испарились, и он свободен, как вольная птица.

Даже в нынешней эйфории Генри понимал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но ведь ничто не мешало ему насладиться тем, что он лежит на постели, а не ползёт на локтях, убегая от безглазой собаки. Солнце только вставало над городом. Начинался новый день. Генри слышал гул машин на улице и видел пасмурное небо за окном. Серая масса туч сегодня не раздражала. Он подумал над этим и улыбнулся. Всё в мире идёт к лучшему.

Но когда рокот моторов нарушился воем полицейской сирены, улыбка сползла с его губ. Сирена замолчала, как пристыженная, разбив вдребезги маленькое счастье.

– Боже, что за…

Не договорив, Генри перекувыркнулся на кровати (поморщившись при этом от боли в ногах) и прильнул к окну. Отсюда спуск в станцию был виден, как на ладони. Две машины – полицейский «бьюик» и карета скорой помощи, – припарковались у метро. Поперёк входа была протянута ярко-жёлтая лента. Двое в форме уныло топтались у машин и изредка делали нетерпеливые жесты руками, отгоняя чересчур любопытных прохожих.

– Нет…

Он обхватил руками голову, которая взорвалась пронизывающей мигренью. Медицинская карета. Разговоры в полусне. Жёлтая лента.

Генри судорожно осмотрел себя. Рубашка чистая, без пятен крови. И руки тоже. Но он помнил, как испачкался кровью Синтии… Несоответствие? Значит ли это, что у него ещё есть надежда?

Нет, не значит. Иначе как объяснить, что ноги затекли намертво, словно он действительно пробегал половину ночи? Как объяснить жжение в локтях, которыми он отбивал дробь на бетонном полу станции? Как, наконец, объяснить ноющую боль в животе – ну точь-в-точь туда не так давно туда воткнули железную штырь?..

Оттянув ленту, из провала спуска появились два человека. Они несли нечто, завёрнутое в чёрный полиэтиленовый пакет. Из «скорой» выпрыгнул водитель и услужливо распахнул заднюю дверцу фургона. С видной натугой санитары впихнули пакет в машину и полезли следом. Через минуту карета завелась и плавно вырулила на улицу. Сирены молчали, мигалка не работала.

– Синтия… – прошептал Генри, прислонившись лбом к стеклу. Машина исчезла за поворотом, и он подумал: Игра окончена, парень. Я никогда её больше не увижу.

Он ошибался.

2

Сутки назад Генри из спальни прямиком направился в ванную. Сегодня он не стал нарушать устоявшийся ритуал.

Одно из двух: либо дыра в ванной есть, либо её нет. В первом случае придётся признать – или мир сошёл с ума, или (что гораздо более вероятно) свихнулся он сам. Ни то, ни другое ему не улыбалось. Но он должен был внести ясность, иначе бедная его голова грозила разлететься на мелкие осколки.

Генри открыл дверь. В ванной по-прежнему горел свет. С разбитого зеркала смотрел небритый парень со всклокоченными волосами. А чуть справа…

Дыра. Она стала больше и круглее. И по-прежнему мурлыкала тихую песню, излучая холод и мёртвые голоса.

Генри закрыл дверь и очень спокойно прошествовал в гостиную. Там он проверил дверь – цепи были на месте. Заглянул в глазок – пусто, только отпечатки ладош на стене. Открыл холодильник, достал три яйца, положил их в сковороду, не разбивая скорлупы. Долго-долго он изучал чёрный круг сковороды, и пальцы тряслись всё больше.

Он думал о цифре, которую видел на груди Синтии: три единицы, двойка и корявая шестёрка. Он думал о белом сиянии туннеля, которое становилось ближе, пока не поглотило его. Думал, что будь он немного расторопнее, Синтия могла бы остаться в живых. Он думал. Пытался найти ответы хотя бы на некоторые вопросы из бесконечного множества.

Как всё было бы хорошо, если бы этим утром треклятая дыра пропала, и Синтия в красивой розовой блузке по-прежнему стояла у входа в метро.

– Пожалуй, есть я сейчас не стану, – сообщил Генри. Открыв холодильник, он с отвращением посмотрел на мёрзлые продукты и вернул яйца на место. Голода он не чувствовал, как и позывов справить нужду. С того момента, когда он в последний раз брал еду в рот и ходил в туалет, прошло два дня. Не верилось, что это правда. Слабости Генри не чувствовал – только усталость в мышцах, но она со временем пройдёт. Его не оставляло ощущение, что с остановкой часов в квартире 302 время тоже замерло.

Теперь он стоял на перепутье. На этой линии проходила граница кухни и гостиной. Он мог усесться на кресло и предаться тяжёлым, но бесполезным думам, а мог снова посетить ванную и…

Что?

… лезть в дыру, конечно же! Посмотреть, куда она приведёт сегодня. Может… ещё одна безумная идея: может, он снова попадёт на странную станцию, встретится с ничего не подозревающей Синтией – и на сей раз сумеет сделать всё, как надо. Повернуть время вспять?.. Нелепость, но не больше чем окаменевшие стёкла окон.

Генри вспомнил жёлто-розовую морду и стоящие торчком острые уши. Раз Синтия умерла там под ножом того выродка, то собака тоже могла прикончить его… как это ни смешно. Он мог вчера умереть и не встретить этот пасмурный рассвет. Навевало на размышления.

К чёрту, подумал Генри с горечью. Если улечься задницей на кресло, рано или поздно всё равно придётся обратить взор на дыру, ведь другого выхода из квартиры 302 нет и не предвидится в ближайшем будущем. Как будто кто-то намеренно заблокировал все выходы, оставив только один…

Стоп.

Эта мысль, пожалуй, была хорошей. Чёрт побери, просто отличной. Конечно, Генри не мог быть ни в чём уверен сейчас… но он ясно почувствовал, что стал на шаг ближе к истине.

3

Он держался полчаса, потом встал и нетвёрдым шагом направился в ванную. Дыра широко улыбнулась ему в лицо, и едва слышные детские голоса, доносящиеся из её глубин, снова завели свою песнь. Генри полез в дыру. Кожа от холода и волнения покрылась пупырышками. Болели локти и рана на животе, но он упорно полз вперёд, пока вдалеке не замаячил знакомый белый свет.

4

Те, кто проводил ночь в лесу, знают, что гуща деревьев в тёмное время суток разительно отличается от того же места днём. Ночью лес затихает… но сказать, что среди стволов царит молчание, было бы ошибкой. Жизнь продолжается – жизнь совершенно иная, чуждая дневным существам, пугающая их до смерти. Это не стволы деревьев, а грозные великаны, покачивающие бахромой крон. Не шорох мелких животных, а звуки невидимого хищника, который крадётся за тобой. Не ветер, перебирающий листьями, а древняя неспетая песнь – если долго прислушиваться, обязательно различишь страшный смысл слов… Ночной лес – жуткое место, и людям здесь делать нечего. Для их же блага.

Этот лес ничем не отличался от миллионов других – разве что опушка выходила на берег большого озера. Лес был маленьким, но плотным. Багровая луна, как глаз злого демона, окрашивала кроны в цвет земельной меди. Она висела необычно низко, почти касаясь горизонта. Стволы в её лучах отбрасывали удлинённые серые тени.

На самом краю леса, там, где он примыкал к невозмутимым водам, лежал человек. Он спал – или был мёртв. Если верно второе, то к утру тело вряд ли сохранилось бы в целости и сохранности. Уже сейчас в кустах что-то закопошилось, задвигалось, пока не решаясь подойти ближе.

Когда на луну набежало сизое покрывало туч, человек шевельнулся. Наблюдатель в кустах разочарованно шмыгнул в укрытие. Человек открыл глаза. Первое, что попалось его взору – тёмная вода, на ней отражение полного лика луны. Он недоумённо моргнул, но озеро и луна никуда не делись.

Человек присел. Далось это ему нелегко: мышцы словно налились свинцом. На нём были помятая светло-голубая рубашка и джинсовые брюки. К одежде комьями прилипла земля. Человек этого не замечал, жадно вдыхая свежий воздух. Воздух казался настоящим – как это озеро, луна и внезапный душераздирающий вой, пронёсшийся над лесом. Всё было настоящим.

Генри Таунсенд прибыл на место.

5

Луна пугала его. Она живо напоминала картины сюрреалистов – идеально круглая, красная до рези в глазах, неестественно яркая. Под её лучами всё вокруг источало приторное медное сияние. Дурная луна – так называла красную луну мать Генри, до совершеннолетия доившая коз на айовской ферме. Она говорила, что в ночь такой луны ни в коем случае нельзя шастать на улице. Не говоря уже о лесах. Я снова не внял её совету, рассеянно подумалось Генри, когда он оглядывал озеро. Он всё не мог вдоволь насладиться хрустальным воздухом. Было время, когда загородный воздух был его постоянным спутником… Отзвуки давно минувших дней, когда он колесил по Америке.

Истоптанная тропинка брала начало на берегу и уходила в лес. Она ясно прочерчивалась среди опадающей листвы. Генри последовал было по ней, но некстати вспомнил вой, который услышал, когда пытался прийти в себя.

В лесу небезопасно. Банальная истина и сущий ужас городского человека. Если он будет действовать опрометчиво, то сможет скоро убедиться в правдивости поговорки.

Он схватился за морщинистый сук, торчащий из-под корня ближайшего дерева. После трёх попыток сук с хрустом отломался, и в руке Генри оказалась крепкая палка около четырёх футов длиной. Он взвесил импровизированное оружие на ладони. Всё лучше, чем ничего. Правда, памятуя о созданиях, которые были в его предыдущем… сне, Генри предпочёл бы пистолет или – мечтать так мечтать, – скорострельное УЗИ.

Сжимая сук, Генри начал своё путешествие. Тропа извивалась, как змея, словно стараясь запутать путника. Луна хмуро мелькала меж стволов. Генри не оставляло настырное ощущение, будто этот пейзаж он где-то видел. И впрямь, местность была знакомая. Да только с его прошлой страстью к путешествиям под определение «знакомой местности» могла попасть четверть территории Штатов. Он надеялся, что сможет найти какие-то знаки, которые помогут лучше понять, где он находится. Пока он мог сказать твёрдо только одно: это не Эшфилд. И близко не похоже на город, где располагалась его злополучная квартира.

Вой раздался снова, на этот раз в отдалении: голодный

(собачий? волчий?)

клич, возвещающий о начале ночной охоты. Несколько более слабых голосов с дальних простор подхватили это начинание. По спине Генри прошествовал взвод муравьёв. Скорее бы достичь если не города, то хотя бы какого-нибудь укрытия. Тропинка стала шире, и он надеялся, что его желание осуществится. Но как скоро?

Четверть мили. Именно столько отсчитал Таунсенд, прежде чем заметил впереди свет фонаря, висящего на изогнутом столбе. Фонарь располагался у входа в большое прямоугольное здание. Генри предположил, что это какая-то фабрика. Место было вполне подходящее – пригород, да плюс озеро рядом. В любом случае, она была давно заброшена, судя по неопрятному виду и буйной растительности вокруг здания.

Луна окрашивала розовым металлическую табличку у входа. Огромная железная дверь, которая насквозь проржавела под чередой дождей, была приоткрыта на два ярда и вряд ли могла открыться шире. Дверь выразительно контрастировала с грозным предупреждением на табличке:

ОПАСНО!

Посторонним вход СТРОГО ВОСПРЕЩЁН!

Несмотря на то, что актуальность предупреждения давно потерялась, Генри заглянул в здание с изрядной долей опаски. Но ничего ужасающего не увидел. Справа от входа громоздились наглухо сваренные бочки, сваленные друг на друга. Напротив возвышалась железная платформа – видимо, в золотые деньки на ней располагались агрегаты. Картину довершали три больших чана, прислонённые к стенам. Внутри ужасно воняло. Особенно остро это чувствовалось после кристально чистого воздуха озера. Какой-то кустарный завод… Генри по опыту путешествий знал, что именно такие неприметные заводики вдыхают жизнь в экономику крохотных американских городков. Увидев дверь по ту сторону, он уверенно направился к ней. Ближе к чанам смрад усиливался, напоминая аромат гнилого мяса. Похоже, дело связано с органической химией… Было связано, поправил себя Генри, увидев большое тёмное пятно на протекающем потолке. Вряд ли производство реабилитируют, раз всё так запущено.

Он прибавил шаг, стремясь избавиться от вони. За дверью тропинка продолжалась аж по трём направлениям. Правая примыкала к грунтовой дороге, где урчал мотором зелёный «субару». Левая сторона углублялась в лес. Видя вязкую, почти осязаемую темноту между деревьями, Генри не горел желанием туда идти. Ещё одна, самая широкая тропинка вела вперёд через железную калитку. Там была площадка, где колыхались слабые разрознённые огоньки, но сумрак мешал увидеть чётко, что там находится.

Генри заинтересовали машина и перспективы, которые сулила проезжая часть. Он не мог взять в толк, снится ему всё это или он на самом деле перенёсся чёрт знает куда. Но его радовало, что тут есть куда податься в крайнем случае – не то что закрытая коробка подземки…

Дверца машины со стороны водителя была открыта. Внутри никого не было. Генри увидел какие-то листочки, разбросанные по всему салону. Создавалось впечатление, что водитель куда-то страшно спешил и даже не припарковал машину как следует. Генри поднял один из листов, выпавший из салона и лежащий на земле. Мутная чёрно-белая ксерокопия какой-то книги. В парафиновом свете фар Генри прочитал:

Изначально у людей ничего не было. Тела их болели, а сердца не хранили ничего, кроме ненависти. Они без конца воевали между собой, но смерть не настигала их. Люди отчаялись, и казалось, что они погрязли в вечном болоте. Но нашёлся однажды мужчина, который преподнёс солнцу в дар змея и помолился о спасении. И нашлась женщина, что преподнесла солнцу животворящий тростник и попросила радости. Испытав жалость к печали, накрывшей землю, Бог был рождён от этих людей…

Дальше Генри не стал читать. Если написанное не шутка, то либо бред сивой кобылы, либо владелец «субару» – очередной сектант, коих немерено по Богом забытым уголкам Америки. Не то чтобы Генри особо трепетно относился к религии – он причислял себя к католикам, хоть и не заглядывал в церковь с детства. Но он здраво полагал, что перегибание палки в любом деле ни к чему хорошему не ведёт.

Генри начал спускаться по пологому склону, где трава достигала до колен. Подойдя к калитке, он увидел, что источниками света на площадке выступают свечи: внушительное количество, поставленное на деревянную стойку. Свечей точно было больше ста, и каждая из них заставляла соседей отбрасывать длинную подёргивающуюся тень.

Ещё на площадке был человек. Он сидел на сером булыжнике, как гипнотизированный наблюдая за пляской мини-факелов. Таунсенд видел его косо со спины, так что взору попал только чисто выбритый затылок с пучком волос на макушке (Генри сразу вспомнил повальное увлечение панк-культурой в восьмидесятые, когда он только начал ходить в школу). Он зашаркал ботинками по траве, давая знать о себе. Не оборачиваясь и вообще ничем не изменив умиротворённую позу, человек заговорил:

– Т-так ты тоже п-пришёл, чтобы посмотреть на к-камень?

Выдавив эти слова, человек оглянулся. Первое, что зафиксировал Генри – его ужасная худоба. Зелёная футболка с изображением какого-то демонического существа болталась на торсе, как на пугале. Лицо было совсем молодое, чуть ли не подростково-прыщавое, но Генри показалось, что это впечатление обманчиво. Человек одарил его неуверенной и в чем-то подобострастной улыбкой.

– Что? – переспросил Генри.

– Этот к-камень, – он указал жестом. – Я п-подумал, что ты к нему. Когда я был з-здесь раньше, встретил п-парня, который изучал его, в-вот и решил…

Генри проследил за его жестом. В самом деле, в тени деревьев высился большой чёрный камень. Удивительно, что он не заметил его сразу. Камень лежал у ограды мрачной громадиной. На поверхности были видны бесчисленные трещины и расколы, из-за этого он напоминал пожилого старика. Картина удручала.

– Н-но я нашёл к-камень раньше него, – не без самодовольства сообщил заика. – В-впечатляет камушек, а?

– Ну да, – согласился Генри. Собеседник расцвёл, найдя подтверждение своей правоте:

– В с-старые времена индейцы н-называли его Наки… – он запнулся и выговорил тщательно по слогам, – Накихона. Т-тут проводились обряды. Индейцы общались с душами с-своих предков. К-круто!

Прийти сюда на ночь глядя, чтобы полюбоваться старым валуном? Генри вспомнил ворох бумаг в машине.

Хм, а этот тип, похоже, религиозный фанатик. Час от часу не легче.

– С-сейчас его тоже используют, – доверительно сообщил человек, снова уставившись на свечи. – Парни из п-приюта, они величали его «К-камнем Матери».

– Из какого приюта?

Человек взглянул на Генри с таким удивлением, будто тот ляпнул что-то невообразимо глупое.

– Там, – он неопределённо махнул вперёд, – н-недалеко. Детский приют. Им управлял здешний р-религиозный культ, это знали н-немногие…

Он выждал, словно надеясь получить похвалу за столь выдающиеся знания. Но Генри молча ждал продолжения: его тоже околдовал хоровод огня и теней.

– В-общем, – человек обиженно насупился и стал напоминать совсем уж малолетнего подростка, – эти п-парни собирали там с-сирот и делали с ними странные в-вещи. Я слышал…

Он спохватился и замолк, сообразив, что сболтнул лишнее. Повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь треском пламени. Посчитав, что пришло время сменить тему разговора, Генри подошёл ближе к собеседнику и протянул руку:

– Генри Таунсенд.

– Очень п-приятно, – рукопожатие у человека было вялым и неуверенным. Его ладонь так и жгла холодом, хотя вокруг было тепло. – Д-джаспер Гейн.

– Взаимно, – Генри кивнул.

Гейн было снова ушёл в свой астрал, но вдруг подозрительно прищурился:

– Если т-ты не к камню, то з-зачем сюда приехал?

Хороший вопрос. Генри поразмыслил и решил, что смысла скрывать правду нет. Но перед этим…

– Джаспер, можно вопрос? Обещаю, что после того, как ты дашь ответ, я отвечу на твой.

– В-валяй, – кивнул Гейн, и в глазах появился азартный блеск. Генри это почему-то насторожило.

– Где мы?

На этот раз даже разговорчивый Гейн замолк надолго. Сначала он полминуты изучал лицо собеседника, выискивая намёк на шутку. Потом попытался рассмеяться, но смех растаял в горле при взгляде на серьёзное лицо Таунсенда. Лишь после этого он решился подать голос:

– Т-ты не знаешь?

– Увы, – ответил Генри, чувствуя себя круглым дураком.

Гейн почесал в затылке, абсолютно сбитый с толку:

– С-странно это. Но вообще мы на б-берегу озера Толука. Ш-тат Мэн. Г-город… – он выдержал паузу, прочищая горло. – Город Сайлент Хилл.

6

– Понятно, – сказал Генри спустя три секунды после того, как Джаспер сообщил ему название города. Тон голоса не изменился, как и выражение лица… но за эти три секунды он подумал о многом. Он разворошил свой мысленный архив до самого дна в поисках сведений о маленьком мэнском городке. И найденное его не порадовало.

Сайлент Хилл. Теперь Генри понял, почему местность показалась знакомой. Пять лет назад он впервые поддался безмолвному очарованию озера Толука, и его стало влечь на его побережье, как магнитом. Ему нравилось сидеть на границе воды и земли, глядя на бескрайнюю, как ему казалось, туманную гладь. Он был не один… озеро покоряло всех, кто хоть раз бывал возле него.

Он потратил возмутительное количество плёнки, делая фотографии местного пейзажа. К большому сожалению Генри, безжизненные клочки хлорной бумаги не способны были передать неуловимое очарование этого места. Снимки получались размытыми и безжизненными… скорее пугающими, нежели завлекающими. Генри щелкал затвором снова и снова, надеясь отыскать удачный ракурс, который воплотит на плёнку живой дух озера. Отдельные снимки получились неплохими, но результат его так и не устроил. Впрочем, вскоре он махнул на западные края в поисках новых впечатлений, и озеро Толука, как и город, расположенный на нём, поблекло в памяти. Больше Таунсенд не приезжал на полюбившийся живописный уголок… во всяком случае, до этой ночи. Но пара сделанных им фотографий до сих пор хранилась у него, и он временами брал их, чтобы полюбоваться, потосковать по прежним порам.

Сам город ничем не выделялся. Жил в основном за счёт туристов, которые устраивали паломничество на озеро, и имел амбиции стать курортным центром, что было довольно трудным делом для городишка, который не имел выхода на море. Генри знал в городе отель, где останавливался, да пару-тройку ресторанчиков, и эти знания его вполне устраивали. Сонных поселений, как Сайлент Хилл, на его пути встречалось немерено.

Впрочем, когда он посещал город четыре года назад, то заметил, что уж слишком много домов пустуют или пестрят надписями «продаю задешево». Кое-кто утверждал вечерком в баре, куда он вышел расслабиться, что город умирает. Тут же завязалась оживлённая дискуссия – кажется, тема была злободневной в этих краях. Генри не стал в ней участвовать; молча выпил свою порцию и поднялся в номер. Весь следующий день он провёл у озера Толука, в последний раз наслаждаясь величественным молчанием. Больше он в Сайлент Хилл не приезжал.

Но один раз Генри всё-таки пришлось оживить в памяти это причудливое имя. Листая сводку новостей несколько лет назад, он наткнулся на кричащий заголовок:

КРОВАВАЯ РЕЗНЯ ПОД ПОКРОВОМ НОЧИ!

Сайлент Хилл (штат Мэн) вновь становится ареной страшных и загадочных происшествий.

Содержание статьи было настолько жутким и неправдоподобным, что Генри предпочёл счесть всё за банальную утку. Не хотелось думать, что подобные вещи могут происходить рядом с озером Толука. Это было бы святотатством.

И вот он снова здесь. Наверное, стоило себя пожурить за то, что он не узнал с первого взгляда объект своего обожания. Но, во-первых, Генри никогда не смотрел на озеро с этой стороны, во-вторых, ночь растворяла в себе гладь воды, делая её неузнаваемым… и в-третьих, он был в этом уверен, само озеро тоже было каким-то не таким. Как эта багровая луна, чересчур густые кроны и заикающийся человек, который таращился на него во все глаза.

– Т-теперь ты, – напомнил он. Генри нахмурился:

– А?

– Т-ты обещал ответить н-на мой вопрос…

Ах вот в чём дело. Джаспер Гейн жаждал узнать правду. Генри неохотно начал рассказывать:

– Дело в том, что шесть дней назад я оказался заперт в своей квартире…

По мере того, как он говорил, блеск в глазах Джаспера разгорался всё больше, а на лице прорезывался неподдельный щенячий восторг. Генри поведал ему всю историю, умолчав только о том, что произошло в подземке. Если кого это дело и касалось, то только его… и Синтии. По этой версии получалось, будто Таунсенд некоторое время бесцельно бродил по пустым коридорам станции, натыкаясь на собак, потом хлоп – и проснулся у себя на кровати.

– … снова полез в дыру и оказался здесь, – закончил он. После такого неприкрытого бреда он ожидал у собеседника всё, что угодно – вспышку гнева, недоверие, насмешки, страх, может быть, даже ужас. Но на Гейна история оказала совершенно непонятное воздействие. Он вскочил с места и принялся ходить вперёд-назад, что-то сосредоточенно пришептывая под носом. В отблеске свеч Гейн выглядел скелетом, на которого кто-то шутки ради напялил одежду. Генри наблюдал за ним с растущим изумлением, а когда Гейн внезапно вскинул руки к небу и расхохотался в голос, он испытал нечто, похожее на панику.

– Д-дыра, – лихорадочно изрёк Гейн. – Теле-п-портация. Альтернативная р-реальность. В-великолепно!

Генри вновь вспомнил религиозную белиберду в машине и почувствовал себя совершенно не в своей тарелке.

– Джаспер, может, объяснишь, что здесь такого смешного?

Гейн посмотрел на него водянистыми глазами, вернувшись к облику надутого мальчугана. Но руки всё-таки опустил и смеяться перестал:

– Из-звини, Генри. Конечно, н-ничего смешного, но… Р-разве это не интересно?

– Что интересно?

– Т-то, что с тобой произошло. З-значит, ты сейчас спишь и в то ж-же время бодрствуешь, ага? – Гейн ткнул пальцем вверх, куда-то на небо. – Находишься з-здесь, в Сайлент Хилле, и л-лежишь на своей кровати в…

– В Эшфилде, – машинально дополнил Генри.

– … в Эшфилде. Я ч-читал в книгах об этом, но н-никогда не в-встречался.

Он опять испустил смешок. Генри всё больше убеждался, что его собеседник невменяем.

Показалась ли бы тебе, приятель, эта хреновина такой интересной, если бы ты был в той подземке… слышал её крики?

– Джаспер, – строго спросил он, – это ты зажёг свечи?

Гейн замотал головой:

– Н-нет, так и было, к-когда я пришёл к камню. С ч-чего бы мне зажигать их?

– Тогда, может, знаешь, откуда здесь свечи?

– Они з-зажигают свечи, когда Святая М-мать близка к пробуждению, – Гейн отвечал без раздумий, гордый своими познаниями. – П-по крайней мере, должны. Так н-написано в их Священной К-книге. Д-думаю, это они.

– Культ? – в голосе Генри сквозило сомнение.

– К-кто же ещё?

Генри поразмыслил и пришёл к выводу, что ответ резонный. И это настораживало. Если свечи действительно поставили загадочные культовики, то они должны быть где-то рядом. Встречаться с ними Генри не хотелось.

– Джаспер, это твоя машина? – он указал на смутные очертания «субару» на обочине. Гейн кивнул:

– М-моя.

– Не мог бы ты подбросить меня до города? Я не знаю, как сюда попал, но больше оставаться не хочу. Надеюсь, ты меня понимаешь.

– П-почему нет, – Гейн поднялся с камня; впрочем, с видимой неохотой. Похоже, его огорчало, что интригующая история обрела конец так быстро. – А тебе к-куда?

– Куда угодно, лишь бы отсюда.

Место пугало Генри всё больше, и нерасторопность визави начинала раздражать. Гейн направился было к калитке, но потом уставился на левую руку Генри:

– А это з-зачем?

Генри с недоумением проследил за его взглядом. И увидел в своей ладони толстый сук, оторванный у берега.

– Для защиты, – он с тяжёлым сердцем бросил сук на землю. – Думаю, здесь небезопасно.

– Почему? – спросил Гейн с любопытством. – Д-думаешь, здесь тоже эти… с-собаки, о которых ты р-рассказывал?

– Вполне возможно. Слушай, Джаспер, давай пойдём к машине, а?

7

Они никуда не уехали. «Субару» исправно шумел мотором, поставленный на ручник, но когда оба уселись и Джаспер нажал на педаль газа, двигатель поперхнулся струёй сизого дыма и заглох. Генри, начавший изучать бумаги, которые Гейн бережно переложил в бардачок, почувствовал неприятный холодок в солнечном сплетении.

– Од-дну минуту, – тот вылез из салона и раскрыл капот. Генри последовал за ним. Дым продолжал сочиться из двигателя, отдавая явным запахом копоти. Джаспер прикоснулся к двигателю и отдернул руку с приглушённым вскриком: металл был раскалён.

– С-странно, – он почесал в затылке. Генри уразумел, что в автолюбителях Гейн никогда не ходил… как и он сам. Во время странствий Генри пользовался либо междугородним транспортом, либо автостопом. Машиной он обзавёлся только за год до конца своих путешествий, и предпочитал пользоваться услугами автосервисов. А поломка была серьёзной. Он сомневался, что они вдвоём смогут разобрать двигатель прямо здесь.

Пока Гейн бормотал проклятия, Генри снова расценивающе оглядел пейзаж. Багровый лик луны сместился к озеру, и деревья послушно повернули тени. Ночной бриз успел потушить несколько свеч, но в целом армия искусственных светлячков держалась неплохо. Большой камень (Накихона, вспомнил он) невозмутимо поглядывал на них трещинами, напоминающими узкие глаза.

– Старая ж-железяка, как вернусь, п-продам к чёртовой…

– Джаспер, что там, дальше по тропе?

Гейн бросил взгляд в сторону, куда указывал Генри:

– Я уже г-говорил. Там детский приют, к-которым заправлял культ. То есть з-здание приюта. Сейчас т-там никого нет, оно з-заброшено. В-власти, они не п-пожелали дальше т-терпеть их организацию.

– Но тогда кто…

Генри повернулся к островку догорающих свеч с нарастающей тревогой. Словно почувствовав его взгляд, крайняя справа свеча дрогнула и погасла под напором ветра.

– Я ув-верен, что они есть, – заявил Гейн. – Н-но не афишируются. Т-такая старая религия н-не может исчезнуть.

– Куда ведёт это шоссе?

– В С-старый Город. Но идти д-далеко, п-придётся обогнуть в-всё озеро. Эта часть берега н-не заселена, местные её н-называют Пустырём.

– А можно добраться до жилых кварталов побыстрее?

Задавая вопрос, Генри уже знал ответ.

– Д-да, – Джаспер указал на тропу, которая вела к приюту. – П-пожалуй, если пойти н-напрямик, т-то можно срезать часть п-пути. Тропа п-примыкает к шоссе возле м-маяка.

Маяк. При этом слове в памяти Генри заворочалось что-то нелицеприятное.

– А на шоссе машин, я так понимаю, мало?

– Их т-там нет в-вообще, – усмехнулся Гейн. – П-по крайней мере, я, к-когда ехал сюда, не в-видел ни одну. С-слушай, ты с-собираешься п-пойти по т-тропе, д-да?

Придётся, вздохнул Генри. Ой как не хочется, но иного выхода нет. Точно так же, как дыра в ванной вкупе с запертой дверью – и чья-то могучая воля заставляет поступать именно так, как хочется ему.

От внимания Генри не укрылось, что Гейн стал заикаться чаще, когда понял, что им не избежать прогулки мимо приюта. Человек в зелёной футболке ждал ответа – Генри показалось, что Гейн мелко дрожит в поджилках. Свет фар делал его лицо белым, как мел.

– Почему бы и нет, – с деланным равнодушием отозвался Генри. – Ты со мной, Джаспер?

Гейн затрясся – теперь это стало явно видно. Глаза округлились, нижняя губа чуть отвисла. Генри не знал, чем ему так не нравится приют, но в глубине души даже ощутил потаённое злорадство. Хотели волшебно-мистического приключения – получите и распишитесь.

Не дождавшись ответа, он пошёл по тропе обратно к обронённому суку. Гейн засеменил следом, и когда они добрались до свеч, то увидели, что их cвет отливает кровью из-за медного сияния луны.

8

Собаки завыли где-то поблизости, когда Генри и Джаспер преодолели половину пути. Тоскливый голодный вой сотряс ночной воздух, заставив обоих подскочить. Гейн до хруста в пальцах вцепился в сук, подобранный им по примеру Генри, и шумно сглотнул слюну. Генри, хоть и не выказал свой страх, чувствовал себя не лучше.

– П-потянул м-меня чёрт приехать с-сюда, – пробормотал Гейн.

А ведь действительно, Джаспер, какого чёрта ты притащился к камню посредине ночи? Генри так и подмывало задать щекотливый вопрос, но он не хотел устраивать допрос и без того перепуганному спутнику, да ещё в таком месте. Тропинка прокладывала себе путь меж стволов, иногда расширяясь, иногда сужаясь. В воздухе носились первые опадающие листья. Бриз не прекращался – они шли вдоль берега озера.

– Где ты живёшь, Джаспер? – спросил Генри, чтобы развеять невесёлое молчание.

– В П-плезант Ривере, – с готовностью ответил Гейн. – Это н-недалеко от С-сайлент Хилла. Н-но я ч-часто сюда п-приезжаю.

Он замолчал. Видно было, что Гейну хочется разговориться, стереть с памяти вой, который только что прозвучал, но язык предал его. Речь становилась всё более нечёткой, он заикался через каждое слово. Генри тоже не мог выкинуть из головы глас собак. Он не питал никаких иллюзий по поводу своего вооружения, если им придётся вступить в схватку с этими тварями. С одной собакой они ещё могли кое-как справиться, а если их будет больше… Генри с сомнением покосился на Гейна. От этого типа помощи ждать точно не придётся.

Вдруг тот схватил его за рукав.

– С-смотри!

Что-то тёмное появилось между стволами на тропе. Существо невысокого роста, лишь до живота Генри… но его бездвижность внушала страх. Генри остановился. Джаспер во все глаза смотрел вперёд, побелевшие губы что-то беззвучно шептали.

Генри посмотрел налево (лес), потом направо (кусок озера, поблескивающий, как осколок зеркала). Ничего утешительного. Он всмотрелся в фигуру, тускло освещённую лунным светом, и на этот раз кое-что смог увидеть. Во-первых – это был человек. А во-вторых, его рост…

Бред какой-то. Откуда может взяться маленький ребёнок в ночном лесу?

Однако же, это был ребёнок. Сделав пару шагов, Генри убедился в этом окончательно. Маленький мальчик лет семи-восьми в полосатой водолазке, сосредоточенно грызущий ногти. Он без тени страха смотрел на приближающихся людей с лёгкой искоркой любопытства в глазах. В копне тёмных волос застрял красноватый лунный свет.

– Эй, парень, – осторожно позвал Генри. Мальчик поднял взгляд и уставился на него угольно-чёрными глазами, но палец изо рта так и не убрал. – Что ты здесь делаешь?

Возможно, тот и дал бы ответ, но в этот момент Гейн, оставшийся позади, вдруг пролепетал:

– Я… я з-знаю! Т-третье Пришествие… Что-то случится, да!

Генри с досадой развернулся. Джаспер закинул голову, сложил руки на груди и хрипло, отрывисто рассмеялся. Он трясся с головы до ног, язык заплетался, но продолжал выплёвывать новые порции бессмысленных фраз. У парня началась истерика.

– Я в-вспомнил! – кричал Гейн, обращаясь к звёздному небу. – Т-тот парень, к-который был з-здесь раньше… Он т-тоже говорил… С-случится что-то б-большое! Н-наконец-то с-случится! С-сегодня, д-да!

– Джаспер, успокойся! – сердито закричал Генри. Гейн не обращал внимания, продолжая кривляться и вопить. Когда Генри снова переключил внимание на мальчика, то увидел, что тот со всех ног бежит прочь, углубляясь в лес – лишь пятки сверкают. Парень уже был достаточно далеко, чтобы Таунсенд не вздумал пуститься вдогонку. Несколько секунд, и мельтешение полосатой водолазки пропало среди нагромождения теней.

– Хватит, Джаспер! – Генри с трудом удержался, чтобы не въехать хорошенько по разгорячённому лицу Гейна. В кою-то пору тот вроде услышал – во всяком случае, остановил свои песни-пляски и вернул голову в нормальное положение. Остекленевшие глаза Джаспера смотрели не на Генри, а на место, где минуту назад стоял мальчик. Увидев, что того и след простыл, Гейн окончательно пришёл в себя.

– Г-где он?

– Ушёл, – бросил Генри, закипая. – Джаспер, ты знаешь этого мальчика?

– Я? – Гейн выглядел безмерно удивлённым. – Н-нет, конечно.

– Тогда объясни, что за номер ты только что закатил?

– К-какой ном…

– Ты знаешь, о чём я! – рявкнул Генри ему в лицо. – Что это за Третье Пришествие? Какой парень, с которым ты раньше здесь встречался? И что, чёрт возьми, ты здесь делаешь?

– Я… – при виде взбешенного Таунсенда Гейн с перепугу потерял дар речи. – Я-я ничего н-не знаю, Генри. С-сам не з-знаю, зачем я з-здесь. М-мне просто н-нравится в С-сайлент…

– Ох, Джаспер, – страдальчески вздохнул Генри. – Говори правду, прошу тебя. Ты член культа, не так ли?

– Нет-нет, – Гейн для пущей убедительности замахал руками. – Я п-просто изучаю к-культ, его в-верования. М-мне это интересно. Но с-сам я никогда н-не с-состоял в нём.

Генри хмуро смотрел на него. Похоже, Джаспер говорил правду. При всём желании Генри не мог представить тщедушного, умирающего со страху человечка членом какого бы то ни было культа. Возможно, он просто фанатик – так малолетние дети боготворят героев любимых комиксов.

Почувствовав, что буря проходит, Гейн осмелился добавить:

– И в-вообще, культа д-давно нет. Их л-лавочку прикрыли.

Ага, если бы культ был, ты с радостью примкнул в их ряды? Генри сокрушённо прикрыл веки.

– Почему ты закатил истерику из-за этого парня? Кто он?

– Н-не знаю, Генри. Ч-честно, – взмолился Гейн. – Но разве т-ты не ч-чувствуешь, что г-грядёт нечто? Я эт-то отлично чувствую. Н-наверно, п-потому и приехал с-сюда. П-предчувствие, з-знаешь ли. А этот м-мальчик… он, согласись, и п-правда какой-то с-странный. Я-я просто н-не выдержал. Клянусь.

Они смотрели в глаза друг к другу несколько секунд, потом Генри тяжело вздохнул и отступил от еле живого Гейна. Он знал, что собеседник недоговаривает, но для того, чтобы встряхнуть мешок до дна, можно найти более подходящее место. А они и так потеряли уйму времени. С такими темпами до заветного маяка не добраться и за семь лет.

– Ладно, пошли. Что я хочу сказать – ты напугал парнишку, и он убежал. Один. В ночной лес. Нужно его найти.

– Т-ты ув-верен, Генри? – Гейн мало-помалу свыкался с возвращением в жизнь. – М-мне кажется…

– Джаспер, ради Бога. Он всего лишь ребёнок. Давай, скорее.

Они снова зашуршали палой листвой. Гейн волочился за Таунсендом, как поруганная собака, то и дело что-то выговаривая под носом. Генри перестал обращать на него внимание и нёсся едва ли не галопом. Он полностью сосредоточился на главной задаче – найти ребёнка и отвести его в безопасное место. Судя по завываниям, лес кишмя кишел жёлтыми безглазыми тварями. Очень не хотелось бы, чтобы на его глазах умер ещё один человек… мальчик. Две смерти на его совести – это уже слишком.

Они отшагали четверть мили, когда Гейн снова дёрнул Генри за рукав. Что-что, а зрением природа его не обделила, и он первый заметил высящуюся впереди прямоугольную тень на фоне тёмно-синего неба.

– В-вот он, – сказал Гейн. – Т-тот п-приют. «Д-дом Ж-желаний».

9

«Дом Желаний» оказался белым двухэтажным параллелепипедом, облепленным известняком. Генри он сразу напомнил городские поликлиники. Здание было огорожено высоким сплошным забором, и через прутья калитки они увидели игровые снаряды, заполняющие дворик. Качели и песочницы, как и весь приют, было давно мертвы. Лунные зайчики играли на ржавых механизмах, основательно обработанных местными вандалами. Сам дом кренился, даже чуть уходил под землю. Стены были изрисованы граффити, окна зияли разбитыми стёклами. По штукатурке бежали глубокие трещины. Генри прочитал дощечку у входа:

Сиротский приют «ДОМ ЖЕЛАНИЙ»

Основан Городским Обществом Радости

– К-конечно, – злорадно усмехнулся Гейн, тоже заметив табличку. – «Об-бщество Радости» и есть к-культ. Это п-просто было п-прикрытие для отвода глаз.

Ничего не ответив, Генри зашёл во двор, заставив калитку испустить душераздирающий стон. Тропинка вела мимо здания к другой калитке на дальнем конце двора. Он споро направился вперёд, стараясь не отвлекаться, но заброшенный приют так и притягивал взор. Генри не мог избавиться от мысли, что стоит расслабиться, и из чёрных провалов окон вынырнет костлявая рука и схватит его за шею. Что касается Гейна, тот и вовсе пожирал приют взглядом. В его глазах любопытство перемешивалось со страхом. Язык так и тянулся поведать о том, какие слухи ходили об этом жутком местечке, но демонстративное молчание Таунсенда отбивало всякие поползновения.

– Ин-нтересно, – шептал Гейн, почёсывая запястье, – что тут они н-на самом деле д-делали?..

Изучая здание, он отстал от Генри, который уже добрался до середины двора. Джаспер торопливо сделал несколько шагов за ним… тут его слух уловил какой-то странный звук. Как работающий двигатель. Или приглушённое пение. Он остановился.

Звук исходил из большой потрепанной корзины с волейбольными мячами. Мячи сдулись и потемнели (более-менее целые, должно быть, забрали ошивающиеся здесь дети), но главное было не в этом. Широко раскрыв глаза, Гейн наблюдал, как они сами собой перекатываются по прогнившему днищу. Во рту мгновенно пересохло. Звук усиливался.

– Г-генри, – слабо позвал он. Тот даже не обернулся.

Мяч докатился до угла и замер. Гейну показалось, что дно всколыхнулось и начало топить мяч в себе… но секундой позже до него дошло, что он видит на самом деле. Вот тогда он закричал по-настоящему.

Дно корзины было забито огромными чёрными насекомыми, которые покрывали его сплошным живым одеялом. Одеяло шевелилось, заставляя мячи катиться. Насекомые издавали тот самый жужжащий звук, который привлёк Гейна. Услышав крик, «одеяло» мгновенно вспучилось и разлетелось на отдельные частицы, дохнув на лицо несчастного градом гудящих тварей. Чёрная туча взмыла в воздух.

Посмотрев назад, Генри увидел, как Джаспера заволокло нечто чёрное и бесформенное, издающее противное жужжание. Гейн махал руками и истошно вопил. Генри бросился назад, к обезумевшему спутнику. Когда он приблизился к нему, облако вытянулось в длину, подбираясь к Генри. Он почувствовал на шее острый укол боли; мгновением позже жало насекомого пронзило щёку. Укусы были очень сильными, кровь сразу потекла тёплой струёй. Генри выругался и попытался сбить насекомых палкой. Но они с лёгкостью уворачивались от ударов, делая новые атаки. Несколько секунд, и на лице Генри не осталось места, которое не пометило бы жало этих тварей.

Схватив за руку Гейна, который успел сорвать голос, Генри потащил его к приюту. Решение принял спонтанно, не раздумывая… всё равно другого пути к спасению не было. Парадная дверь была гостеприимно приоткрыта. Они вломились в отсыревшие своды, вызвав своей поступью громкое эхо, звенящее под потолком. Генри навалился на дверь, отрезая насекомым путь, но несколько самых шустрых успели просочиться внутрь. Одного Таунсенд раздавил ладонью, когда тот присосался к его запястью, другого скинул на пол и смачно раздавил ботинком. С оставшимися двумя расправился немного образумившийся Гейн. К счастью, в прихожей не было окон, и твари не могли влиться внутрь.

– Г-господи! – Гейн прикоснулся к обезображенному укусами лицу и всхлипнул. – Ч-что это з-за…

– Не знаю, – Генри осел на пол. Всё произошло слишком быстро. В памяти остался только сумасшедший нечёткий круговорот. Он провёл ладонью по лицу. К пальцам прилипла кровь.

– Чёрт… – вид крови оживил в памяти не столь отдалённое воспоминание: как он сидел над умирающей, захлёбывающейся в крови девушкой… и как блестела на пальцах кровь. Её кровь…

Он нащупал укус на правом виске. Место успело отечь и горело огнём. Как бы эти твари не оказались ядовитыми. Но даже если так, он ничего не мог сейчас делать.

– Джаспер? Ты как?

– Б-больно, – Гейн закрыл лицо руками; между пальцами текли слёзы. – Г-генри, скажи мне, что я с-сплю, как было с тобой в м-метро… Это н-не может быть в-взаправду, не т-так ли?

Генри поднялся с пола, огляделся. Вроде бы в помещении без окон должна была стоять кромешная тьма, но, странное дело, он мог различать вещи довольно хорошо.

– Не знаю, Джаспер. Не знаю…

Он подошёл к двери и прислушался. За тонкой перегородкой был неровный, то стихающий, то усиливающийся гул насекомых. Они не собирались улетать – кружили возле двери, как стражи. Что-то слишком они умные, подумал Генри. Как те собаки в метро. Ему стало не по себе. Может быть, пчёлы тоже лишь отвлекающий маневр, призванный не дать им добраться до ребёнка, чтобы защитить его?

Не «может быть», а так оно и есть. Генри чертыхнулся. Ну конечно! Нужно выбраться из плена сию же минуту. Мальчик, маленький мальчик, один в лесу, один во власти багровой луны.

Он лихорадочно обернулся:

– Джаспер, нам нужно…

Гейна нигде не было видно. Он пропал из узкой прихожей. Ощущение дежа-вю с такой силой нахлынуло на Генри, что ему пришлось моргнуть, отгоняя наваждение.

– Джаспер?

Голова закружилась в предчувствии непоправимого. Генри с внезапной ясностью понял, что угроза таится здесь, в этом приюте, а не в лесу. И жертвой на заклание сегодня выбран не мальчик – они.

Словно подтверждая его догадку, за дверью на правой стене вспыхнул ярко-оранжевый свет.

10

Джаспер услышал голос, когда человек в голубой рубашке ушёл изучать дверь. Голос зазвучал из ниоткуда, наполняя воздух льдом. Он был мягким, вкрадчивым и обольстительным. Этому голосу нельзя было отказать, он манил за собой, дурманя разум и волю. Джаспер никогда не сомневался, что голос будет именно таким, хотя никогда раньше его не слышал…

… ведь голос принадлежал самому Дьяволу.

И голос сказал ему, чтобы он пришёл. Пришёл и посмотрел на него.

Иди сюда, Джаспер. Просто зайди в комнату, и ты получишь то, чего жаждал все эти годы. Ты увидишь меня – а ты так мечтал об этом, не так ли?

– Да, – он облизнул губы и сделал шаг вперёд. Из-за дощатой двери, которую давно никто не открывал, исходили невидимые вязкие волны, которые опутывали руки и ноги. Но сильнее всего был голос… он не умолкал.

Признайся, Джаспер, ведь потому ты сегодня здесь. Потому ты так боишься и в то же время ликуешь. Ты хочешь увидеть меня, хотел ещё десять лет назад. Тогда тебе не хватило смелости… но ты изменился за эти годы. Я прав, Джаспер?

– Да, – он плакал; впрочем, то были скорее слёзы счастья, чем страха. Он покорно шёл к двери, его бросало то в жар, то в холод.

Наконец он достиг её – вот она, медная втулка ручки, перед ним. Он сжал её в ладони, и пальцы словно сковало инеем. Стоит только повернуть ручку… и он увидит его. Увидит Дьявола.

Твои друзья оказались храбрее тебя, Джаспер. Они не испугались тогда, десять лет назад… они взглянули в мои глаза. Но и тебе ещё не поздно. Так давай же. Ну, Джаспер.

Он закрыл глаза и на мгновение увидел их – Шона и Бобби, как они лежали мёртвые рядом друг с другом, с посиневшими лицами и ртами, разорванными в последнем крике. Он их видел, его заставили смотреть на них в полицейском участке. В тот момент он и начал заикаться…

Дверь не скрипела. Теряя сознание, с горящим от укусов лицом, Джаспер вошёл в тёмную комнату.

Он был здесь. Дьявол, Аид, Самаэль – всё одно. Он ждал его.

Молодец, Джаспер, похвалил голос. Молодец. А теперь, прежде чем ты увидишь меня, я дам тебе то, чего тебе не хватает. Я отдам тебе…

На столе у противоположной стены стояли кубки. Много кубков. Возле них – длинные, незажжённые свечи. Сбоку лежал стальной нож, даже в полумраке холодно поблескивающий наточенным лезвием. Затаив дыхание, Джаспер склонился над столом. Алтарь, внезапно понял он. Мысль принесла облегчение.

В большой кубок, стоящий в центре, была налита маслянистая бесцветная жидкость. Джаспер втянул носом воздух, но запаха не было. Он осторожно взял кубок в руку и поднял. Не зная почему, но поднял…

– Ты схватываешь всё на лету, – сказал мягкий голос за спиной, и из груди Джаспера вырвался приглушённый крик. На этот раз голос был вполне реальным… но оттого ничуть не менее страшным.

– Я здесь, Джаспер. Смотри на меня.

– Нет, – пролепетал он, и на стриженой голове заблестели капли пота. – Я н-не хочу…

– Смотри на меня.

Жидкость в кубке пошла волнами, часть выплеснулась на кисть. Джасперу пришлось удерживать кубок обеими руками, чтобы не пролить всё. Он понял, что придётся обернуться и увидеть его. Глаз в глаз. Он понял, что это будет последнее действие в его жизни.

И он сделал это.

Дьявол был в облике человека в синем плаще – с прямыми, ниспадающими на плечи тёмными волосами. В руке он держал длинный нож, точно такой же, какой лежал на столе. Лицо Дьявола было на редкость благожелательным. Они так и стояли, глядя друг на друга. Гейна покидали последние силы. Он зашатался на месте, и тогда Дьявол изрёк:

– Тебе холодно, Джаспер.

– Да, – отозвался он, чувствуя, как под этим гипнотическим взглядом страх рассеивается, сменяясь радостью. Он так хотел увидеть Дьявола, и добился своего. Чего ещё желать? И потом, ему действительно было холодно. Он не мог согреть себя с той страшной ночи десятилетней давности, когда умерли Шон и Бобби. А он остался в живых. Его знобило день и ночь, в самую жаркую погоду. Пальцы рук и ног всегда оставались ледяными, и люди не хотели с ним здороваться за руку. Из-за холода, живущего внутри, он даже не мог нормально говорить…

Ему было холодно.

– Тебе нужно согреться.

– Да.

Глаза Дьявола… такие глубокие и тёмные, его голос – хорошо поставленный, выразительный, но неживой… Кубок качнулся в руке Джаспера. Он вознёс его высоко над головой.

– Да, – повторил за ним Дьявол, как эхо. – Ты больше не будешь заикаться. Не будешь бояться и мёрзнуть. И мертвецы не будут приходить к тебе во снах. Всё позади.

Джаспер поверил, потому что этому голосу невозможно было не верить. Он послушно опрокинул кубок над своей макушкой, почувствовал, как жидкость потекла вниз, заливая сальной плёнкой лицо, шею, грудь. Он не сопротивлялся, когда Дьявол в синем плаще подошёл к нему вплотную и водил лезвием ножа по груди, нашёптывая нескончаемые слова. Боли не было, и Джаспер верил.

Но когда в руке Дьявола вспыхнул огонь и он поднёс полыхающее пламя к его груди, всё изменилось.

11

Гейн кричал за дверью; красные сполохи выглядывали в щель. Генри неистово заколотил по двери. Та стояла не шелохнувшись, хоть и выглядела донельзя хлипкой. Что-то удерживало дверь с той стороны – что-то настолько сильное, что все старания Генри казались потугами муравья, старающегося перетащить булыжник.

Когда в щель начал лезть дым, отдающий горелой плотью, Генри понял, в который раз за последние дни, что уже поздно. Вопли размылись – теперь они напоминали скорее вой пожарной сирены, нежели человеческий голос. В последний раз приложившись кулаком к двери, Генри отступил назад. Словно того и ожидая, дверь подалась назад на петлях, открыв взору ужасное зрелище.

За дверью была маленькая комната с голыми стенами. Интерьера не было – лишь у противоположной стены располагался низкий стол, на котором громоздились кубки необычайных форм. Джаспер стоял у стола, держа в руке один из них, большой чёрный кубок… Он горел. Пламя пожирало его, заставляя корчиться и бессвязно орать, но он непонятно почему не падал. Языки огня жадно лизали его грудь, руки, голову, вжаривая одежду в тело.

Как это ни невероятно, Гейн, похоже, услышал скрип открывающейся двери. Он вскинул почерневшую голову с остатками волос, которые на глазах осыпались пеплом, и посмотрел прямо на него, на Генри, белками глаз, похожими на сваренное вкрутую яйцо.

– Я встретил его! – во весь голос гаркнул он; когда губы раздвинулись, со щеки сорвалась чёрная короста. – Того, о котором говорил тот парень… это был Дьявол!

Кубок вывалился из пальцев и покатился по полу, и Гейн рухнул на колени, словно того и ждал. Теперь огонь принялся за его спину, но он этого не чувствовал. Последний выкрик забрал все силы, и больше Джаспер не кричал. Тело качнулось набок. Генри бросился к нему, не отдавая себе отчёта, что хочет сделать, но невыносимый, пышущий жар заставил его остановиться. Широко открытыми глазами он смотрел, как то, что минуту назад было Джаспером Гейном, тяжело упало на пол. Деревянные половицы немедленно занялись. Назревал пожар. Предчувствовав плохое, Генри обернулся. Так и есть – дверь была плотно закрыта. Он был заперт в приюте «Дом Желаний», а огонь быстро прыгал с одной половицы на другую, и дерево весело потрескивало, предвещая последний танец старого дома – карнавал огня, искр и дыма этой пряной ночью, под светом багровой луны.

Глава 4

Взаперти

1

Яркий свет, тьма, снова свет. Они перемежаются, как полосы «зебры» на переходе. Генри смотрит на это мельтешение, пока его не начинает тошнить. Нужно выбираться отсюда, говорит он себе, нужно заставить себя вынырнуть. Но как это сделать, если он лишь бестелесный дух, не имеющий тела и формы? Здесь, на грани «той» и «этой» стороны, он существует именно в таком виде – точка зрения, лишённая облика. Он видит омерзительный перемежающийся свет и слышит не менее омерзительный вялый голос дикторши, доносящийся сквозь снегопад помех:

– Специальный выпуск новостей… Сегодня утром в лесах возле Сайлент Хилла обнаружено обгоревшее тело молодого мужчины. Полиция возбудила уголовное дело по факту убийства. На теле жертвы обнаружена вырезанная надпись в форме числа 17121. Это послужило поводом для подозрения, что убийство может быть как-то связано с делом Уолтера Салливана десятилетней давности…

Генри понимает, что непостижимым образом ловит волну утренних новостей. Словно ему в голову вживили маленький радиоприёмник. Каждое слово дикторши вызывает ноющую боль в голове. Он жмурится со всех сил, не желая видеть чёрно-белый свет и слышать отдаляющийся голос. Но образы не оставляют его. Они кружат вокруг, сбивая друг друга. Это чёрная дыра на кафеле, это Синтия, прикладывающая ещё тёплую ладонь к его щеке. Это он сам на могиле матери, которая так и не дождалась сына в день своей смерти. И в конце – когда боль в висках усиливается до дребезжащей ноты, обещая скорый взрыв, – Генри видит в пульсирующем свете молодую девушку (совсем ещё девочку), которая грустно улыбается сквозь прутья решетки. И отчётливо слышит, как она говорит:

– Так хотел Бог.

Слова стали последними. Они обрушились на него грохотом скал, и Генри болезненным рывком приподнял веки. Мельтешение не прекратилось, но теперь это были не свет и тьма, а лопасти под потолком. Генри шумно выдохнул. Все мышцы тела на мгновение напряглись и обмякли. Он проснулся. Так хотел Бог… и он проснулся.

2

На этот раз Генри не стал первым делом заглядывать в ванную. Он и так знал, что дыра никуда не делась, и от неё по-прежнему веет адским холодом. Вместо этого он направился в кухню – нужно было промочить горло, которое превратилось в сухую папиросную бумагу. А ещё не помешало бы вымыть лицо. Следов от укусов не осталось, но чувствовал он себя так, будто его прижали физиономией к куче битого стекла.

Наклонившись над кухонной раковиной, он крутанул кран. По закону подлости, воды в трубе не должно было быть, но она хлынула с весёлым журчанием. Генри подставил стакан и наполнил его до краёв живительной влагой. Смог остановиться, только когда осушил третий стакан. Желудок не приветствовал внезапное наводнение – живот недовольно забурчал, но стерпел издевательство. Почувствовав, как светлеет в глазах, Генри начал умываться, уже более спокойно. Полотенца в кухне не было, оно висело в ванной, так что вытираться он не стал.

А что важно – так это думать над тем, что делать дальше. Снова лезть в проклятую дыру, чтобы увидеть ещё одну ужасную смерть? Или попытаться что-то предпринять здесь, на этот раз более спланированно?

Но перед тем Генри хотел кое на что взглянуть.

Он вернулся в свою комнату. В ящике рабочего стола лежали вырезки из газет и старые фотографии – память о тех днях, когда он ещё не осел в квартире 302. Сейчас Генри интересовал только один снимок… тот самый, который он сделал во время последнего визита в Сайлент Хилл. В городе, где он был прошлой ночью.

Застекленная фотография лежала в самом низу стопки, покрытая толстым слоем пыли. В последний раз Генри брал её в руки полтора года назад. Озеро Толука, его прибрежные камыши. Водная гладь уходит до горизонта, но на снимке всё теряется в тумане: лёгкая дымка, день и ночь висящая над озером, ограничивала видимость сотней ярдов. Cквозь туман на заднем плане заметна высокая сигарообразная конструкция, рвущаяся к небу. Маяк. Тот самый, о котором говорил бедняга Джаспер… о котором писалось в газете. Рядом с маяком, к северу от него, располагался парк развлечений, один из главных источников дохода в городе. Генри однажды был там, но аттракционы его не впечатлили.

Маяк. Парк. Забытая статья, которая казалась банальнейшей уткой… но после сегодняшней ночи Генри был ни в чём не уверен.

Так хотел Бог.

Эти слова. Они занимали ровно одну строку на газетной бумаге, но врезались в память навечно. Их ужасающая краткость и завершённость поразила Генри. И вот сегодня, балансируя на нити полусознания, он вновь их услышал. И не просто услышал – увидел ту, которая сказала эти слова. Эта девушка… Он даже не знал её имени.

В статье говорилось, что утром в понедельник городок ждало страшное потрясение. Холодная ночь с воскресенья на новую неделю обагрила кровью парк развлечений, где шокированные служащие обнаружили мёртвого старика и девушку, которая сидела рядом с ним и беззвучно плакала. Вначале они приняли её за жертву преступления… но потом увидели нож, который она любовно сжимала в руке.

Репортёр с нескрываемой гордостью сообщал, что ему удалось добиться разрешения на интервью через прутья решетки. Но он успел задать только один вопрос девушке, которая, по его словам, «забилась в угол своей койки, глядя в пустое пространство». Он спросил, зачем она это сделала. Она молчала, и он повторил вопрос. Тогда она ему ответила… и репортёр счёл нужным выделить её короткое высказывание жирным шрифтом.

– Так хотел Бог, – сказала она с болезненной улыбкой. И больше не проронила ни слова, как бы репортёр ни извращался в дипломатии. Это были её последние слова. Обескураженный журналист ушёл из тюрьмы. На следующий день девушку ждала перевозка в Бангор в федеральную тюрьму, но этого не состоялось: она повесилась ночью на верёвке, сооружённой из своей же блузки. На том дело и кончилось, и репортёр отмечал в конце статьи, что для Сайлент Хилла это не первый и наверняка не последний загадочный инцидент. «Так или иначе, – завершил он статью, – мы вряд ли когда-нибудь узнаем истинные причины этой ужасной резни. И, сдаётся мне, это даже к лучшему». Раскрыть имя девушки или дать её фотографию в редакции не решились, так что шапку статьи венчал снимок того самого маяка, который был на фотографии Генри.

Маяка, мимо которого они с Джаспером должны были пройти прошлой ночью.

3

Генри смотрел на грозную тень маяка долго, загипнотизированный внезапно ожившей историей. Он вспоминал то, что видел перед пробуждением – грустное юное создание, которое произносит три слова. Была ли это действительно та самая девушка, или это плод его воображения? Он не знал. Но видение предельно чётко стояло перед глазами, стирая всё, что было до него. Генри смутно вспоминал, что слышал какую-то радиопередачу и что там речь шла о чём-то важном. Но дальше думы не шли. Точно он мог сказать только одно: это был не бейсбольный матч.

У двери затрезвонил звонок. Генри не шелохнулся. Трель раздалась во второй раз. Он оторвал взгляд от фотографии и недоумённо огляделся. Что за шум? После семи дней молчания разум отказывался верить, что внешний мир вспомнил о Генри Таунсенде.

Однако это было так. Окончательным доказательством стал третий звонок, взорвавшийся раздражённой какофонией.

Ну так ты подойдёшь, приятель, или мне вечно издавать эти противные звуки?

Кто-то стоял у квартиры 302 и звонил в дверь.

Едва Генри понял это, фотография выскользнула из его рук и шмякнулась о пол. Он уже бежал к двери, как иностранец, опаздывающий на самолёт, который должен доставить его домой. Кто-то звонил, но в любой момент он мог уйти, снова оставив его наедине с ухмыляющейся дырой.

Оказавшись у двери (Генри даже с разбегу несильно ударился плечом), он жадно приник к глазку. Над головой в последний раз подал голос звонок, и его глас разочарованно оборвался на середине.

В первую секунду Генри охватил ужас, когда в круглом стёклышке он увидел лишь серую темноту с мутной белесой массой посредине. Он моргнул, и темнота отодвинулась, заставив его издать вздох облегчения: бывают же такие совпадения. Хозяин и гостья умудрились заглянуть в глазок одновременно с двух сторон. Только что Генри видел глаз своей соседки Айлин Гелвин, которая убрала палец с кнопки звонка, посчитав дело безнадёжным.

– Не уходите! – Генри в сердцах хватил обеими кулаками по двери. Правый кулак попал по цепи, и руку полоснула боль. – Откройте дверь! Помогите мне, я…

– Что-то не так с этой квартирой, – задумчиво констатировала Айлин. Таунсенда охватило чёрное отчаяние. Но Айлин не ушла, а осталась стоять у двери, глядя на кого-то, кто не попадал в поле обзора.

– Что ты имеешь в виду? – спросил этот «кто-то». Мужской голос, грубый и отрывистый. Поняв, что ещё не всё потеряно, Генри удвоил усилия:

– Помогите! Вытащите меня отсюда! Вы что, не слышите?

Айлин снова покосилась на дверь с видным сомнением. Генри отметил, что на ней тот же разноцветно-полосатый топик, что и день назад, когда уронила склянку под дверью.

– Я постоянно слышу странные звуки… – она нахмурилась. – Кажется, они исходят из этой квартиры. Ричард, – обратилась она к мужчине, и тот наконец появился в глазке. – Ты живёшь в противоположном крыле. Может, ты видел в окне что-нибудь странное?

Генри узнал человека в галстуке с изображением Сикстинской Мадонны. Житель квартиры 207, Ричард Брейнтри. Крепкий мужчина, который никогда не улыбался. Иной раз Генри слышал, как он разражается криками в коридоре, разгоняя собравшуюся в подъезде детвору. Уж чего Брейнтри терпеть не мог, так это детей. Сам он жил один и редко вылезал из дома. За исключением одного – у него была довольно гадостная привычка вечерами шастать по всем этажам, как крыса, вынюхивающая съестное. Генри сталкивался с Брейнтри лицом к лицу раза три-четыре. В первый раз он вежливо поздоровался, но Брейнтри прошествовал мимо, делая вид, что не услышал приветствие. Во второй раз (через месяц после первого) они разминулись на лестничном проходе. Генри спросил, опять-таки максимально дружелюбно, как тот поживает. Брейнтри пожал плечами, сказал: «Нормально» и ушёл с лицом, выражающим крайнее презрение. После этого Генри прекратил попытки установить контакт. Позже, размышляя от нечего делать над странной враждебностью Брейнтри, Таунсенд пришёл к довольно правдоподобной догадке: Ричард принял его за гомосексуалиста.

А теперь он с напускным равнодушием заглядывал в глазок, сверкая булавой у основания галстука.

– Нет, – сухо ответил он на вопрос Айлин. – Вроде всё нормально.

Сейчас он фыркнет и скажет, что ему нет дела до всяких гомиков, подумал Генри и перестал стучаться. Всё равно они не слышали.

Но Брейнтри сказал другое:

– Вообще, что это за парень, который живёт здесь? Ты о нём хоть что-нибудь знаешь?

– Нет, – Айлин покачала головой, – только то, как он выглядит и как его зовут.

– Да уж, – Брейнтри, к превеликому счастью Генри, отлепился от глазка и глянул на Айлин. – Думаешь, стоит вызвать управляющего?

Думаю, стоит, подумал Генри.

Айлин недоумённо посмотрела на Ричарда:

– Зачем? Я не думаю, что он…

– Нет, я ничего не утверждаю. Но раз там что-то не то, надо же предпринимать действия. Ты когда его в последний раз видела?

– Н-ну… – она призадумалась. – Уже и не помню. Он нечасто выходит из квартиры.

– Семь дней, – констатировал Брейнтри. – Ни за продуктами, ни мусор выносить… Более чем странно.

Так вы следили за мной, мистер Брейнтри, вяло догадался Генри. Бури возмущения и ярости это открытие не вызвало. Напротив… излишне длинный нос Ричарда, похоже, стал его единственной надеждой.

– Тогда действительно, – Айлин кивнула; Генри с тоской наблюдал, как они уходят дальше по коридору, выпадая из поля зрения. – Да, хорошая идея.

– Схожу прямо сейчас, – теперь Генри слышал только сухой голос Брейнтри. – Всё равно мне нечего делать.

Хлопнула дверь – Айлин зашла к себе. Но Ричард не спешил удаляться. Генри слышал, как он с минуту постоял в коридоре, и мог хорошо себе представить его лицо: сосредоточенное, равнодушное, скрывающее эмоции. Брейнтри подслушивал. Генри без особой надежды ударил пару раз кулаком по двери. Когда Ричард ушёл, он вернулся в кухню и открыл холодильник. Продукты большей частью зачерствели, но молоко вполне можно было выпить без риска отравиться. Генри снова осознал в себе желание поесть.

Айлин что-то чувствовала. Не отдавая себе отчёта, она воспринимала сигналы Генри, но слишком слабо, чтобы понять, что это мольбы о помощи. Оставалось только надеяться, что управляющий, который скоро посетит его, будет более восприимчив.

Генри надеялся.

4

Сандерленд заявился к квартире 302 через пятнадцать минут. Время шло обеденное, и он вполне мог бы отложить дело. Но он пришёл, как только принял заявление Брейнтри. Став свидетелем такой оперативности, Генри понял, почему на этого человека никогда не поступало жалоб от жильцов с момента возведения дома.

Фрэнк Сандерленд немного постоял, прислушиваясь (Генри, ясное дело, уже прилип к глазку). Лет ему было около шестидесяти. Не услышав ничего подозрительного, Фрэнк уверенно постучал в дверь:

– Ты дома, Генри?.. Это я, управляющий!

В свою очередь Генри начал долбить дверь изнутри. Скоро на ней навечно впечатаются следы моих кулаков, мрачно подумал он.

– Помогите мне! Вы слышите меня?.. Вытащите меня отсюда! Что-то не так с этой квартирой!

Фрэнк нахмурился, и его на мгновение охватило ликование: он услышал! Но когда Фрэнк задумчиво почесал в затылке, он понял, что ошибся. Может, почувствовал каким-то уголком сознания… но не услышал.

Достав связку ключей из кармана, Сандерленд начал перебирать в них пальцем. Он решил отпереть дверь ключом, да только вряд ли мероприятие могло увенчаться успехом. Генри в этом сомневался, глядя на толстые стальные звенья, удерживающие дверь с внутренней стороны.

Удовлетворённо цокнув языком, Фрэнк выудил один ключ из общего вороха. Перед тем, как вставить его в скважину, он постучал в последний раз:

– Есть кто-нибудь?

– Я здесь! – Генри уже знал, что кричать бесполезно, но ничего не мог поделать. Просто стоять и наблюдать за тем, как ускользает последний шанс, было выше его сил. – Я, Генри, здесь! Вызовите кого-нибудь, пускай взломают эту чёртову дверь!

Сандерленд вставил ключ и повернул. Генри услышал, как щелкнул замок. Но когда управляющий потянул дверь на себя и она отказалась двинуться, лоб Сандерленда снова прорезала глубокая вертикальная морщина; он озадаченно уставился на связку ключей в руке:

– Странно, вроде бы это правильный ключ.

Он снова предпринял попытку открыть упрямую дверь и потерпел неудачу. Хмыкнув, Фрэнк убрал связку в карман. Но уходить не спешил. Озадаченное выражение не сходило с его лица. Генри увидел, как оно начинает смешиваться с каким-то новым чувством. Что это? Раздражение? Воспоминания? Или же страх?..

– Что-то я точно слышал, – чётко заявил Сандерленд. Он смотрел прямо в глазок, и Генри вздрогнул. – Этот звук…

Он ушёл, снова оставив Генри одного. Таунсенд пару минут потоптался у глазка в совершенно нелепой надежде, что управляющего вдруг осенит и он вернётся, но коридор был пуст. В глазок были видны лишь несмываемые отпечатки ладош на стене. Вроде бы их стало больше.

Они меня не слышат, думал Генри. Но почему?..

Совершенно неожиданно он получил ответ на свой вопрос… и девушка, которая глядела на него сквозь прутья решетки, сказала: Так хотел Бог.

Генри пробрала дрожь. За одно короткое мгновение он снова пережил все приключения прошлой ночи. Увидел обугливающегося Джаспера, фанатика культа Сайлент Хилла, вспомнил, как сам превратился в бестелесную точку. Но главнее всего было имя, всплывшее в памяти. Имя, которое упомянула дикторша новостей. «Уолтер Салливан».

5

На этот раз он держался дольше. Но когда солнце взошло на зенит, обагрив края туч цветом сырого мяса, и вращение лопастей превратилось в нечто невыносимо противное и тошнотворное, Генри сдался и вновь полез в ненавистную дыру. Скорее всего, он не отдавал себе в этом отчёта, но перед тем, как войти в чёрный провал тоннеля, он прошептал у себя под носом: «Так хотел Бог».

6

Где-то капала вода. Влажное чавканье раздавалось с удручающей регулярностью. Звук терзал нервы даже в полудреме. Когда-то Генри читал о китайской пытке водой – осуждённому на макушку медленно капала вода, и несчастный сходил с ума только от ожидания следующей капли. Вот уж не думал он, что когда-то сам окажется в похожем положении. Он желал скорейшего просыпания, но вода всё капала и капала, и к тому моменту, когда Генри нашёл силы разлепить веки, он был на грани.

Первое, что он понял – на этот раз он не под открытым небом, а в помещении. Под головой был жёсткий пол, едва уловимо пахнущий формалином. Он приподнял голову, и тут же игривая капля юркнула в макушку, скатившись на лоб. Генри вскочил. Пока он поднимался, ещё одна капля успела вдарить по шее и гордо съехать на спину.

Искривленный коридор освещался мощными лампами на потолке. Никаких обоев или облицовки на стенах коридора не было – один голый бетон. Кое-где по поверхности бежали чёрные трещины. Здание явно переживало не лучшие времена.

Где я?

Генри огляделся. По правую сторону тянулся ряд массивных железных дверей с крохотными зарешеченными окошками, за которыми царила тьма. Камеры?

Но если так… помещение до чертиков напоминало тюрьму.

Он сделал шаг вперёд и сразу наступил на лужу прозрачной воды. Вода обильно капала сверху, просачиваясь сквозь трещины на потолке, и создавала невыносимый аккомпанемент. За исключением звука воды в коридоре было тихо, лишь негромко гудела нить накаливания в лампах. Генри бесцельно пошёл вперёд, смотря во все глаза. Делать какие-либо выводы было ещё рано, сейчас требовалось просто наблюдать и ничего не пропустить. И благодарить Бога, что он проснулся в коридоре, а не в одной из этих жутких камер. Генри вспомнил свой первый кошмар: как он сидел в камере без выхода и собирался проткнуть наточенной ложкой шею. Да уж… было за что говорить спасибо Всевышнему.

Кап-кап-кап. Дразнящие голоса множились, когда он огибал коридор. Похоже, коридор был кольцевым. По старой доброй традиции лампы в некоторых участках коридора «отдыхали» – вода проникла в патроны. Тут и там к стенам жались бесцветные сгустки, напоминающие не то моллюсков, не то медуз. Генри не хотел подходить к ним, чтобы выяснить, что именно.

– Помогите!.. Выпустите меня отсюда!

Отчаянный крик ворвался в коридор, отразился от глухих стен и обзавёлся эхом. Существа на стенах недовольно шевельнулись. Крик раздавался где-то впереди, и Генри быстро зашагал в ту сторону.

– Есть кто-нибудь? Боже, кто-нибудь! – кричащий закашлялся; голос осел. – Боже…

– Я здесь, – поспешил уверить Генри, ещё не видя, кто кричит. – Успокойтесь.

Он обогнул дугу коридора и наконец увидел обладателя голоса. Человек находился в камере – в окошке одна только голова посреди темноты, с жидкими седыми волосами и толстым морщинистым лицом. Голова чрезвычайно напомнила Генри по своей форме яйцо. Но на «яйце» были глаза, взирающие на него с таким невыразимым ужасом, что у него засосало под ложечкой.

– Вы, – пролепетал человек в камере и крепко схватился руками за прутья, словно вздумал сорвать их. – Вы… вы должны выпустить меня. Он убьёт меня. Вы слышите, он убьёт меня!

Резко вскинув вперёд правую руку, он поймал подошедшего Таунсенда за воротник. Следы грязных пальцев с изломанными ногтями остались чернеть на голубой ткани.

– Кто убьёт? – растерянно спросил Генри, не пытаясь высвободиться.

– Откройте дверь, – умолял человек. Вблизи Генри увидел, что он уже немолод. Пожалуй, можно было даже назвать несчастного стариком. – Пожалуйста, быстрее… Уолтер хочет убить меня. Я знаю!

– Уолтер? – имя показалось знакомым. Генри довольно быстро вспомнил, где его слышал. – Вы имеете в виду… Уолтер Салливан?

Собеседник не услышал вопроса. Он потерял рассудок от страха, и продолжал причитать, держа Генри за рубашку: он должен выпустить его, выпустить, выпустить, потому что Уолтер хочет ему отомстить. Он собирается убить его, он это знает, потому что…

Генри осторожно сделал шаг назад, и рука безвольно скользнула вниз. Человек начал беззвучно плакать.

– Хорошо, – сказал Генри. – Я постараюсь открыть. Только скажите, где ключ. Вы меня понимаете?

– Не знаю, – человек быстро замотал головой. – Я не знаю, что это за место… Выпустите!

Он готов был вцепиться зубами в железо решеток. Генри понял, что ничего от этого перепуганного старика он не добьётся – по крайней мере, сейчас.

– Ждите здесь, – коротко бросил он, проходя дальше по коридору. Есть ли здесь хоть одна живая душа?.. Вдогонку ему летели истошные вопли:

– Ради Бога, скорее! Уолтер скоро будет здесь!

Проклятье, Генри, сделай что-нибудь! Тут кто-то есть!

Вспышка. Память выдала моментальный снимок двухдневной давности. Генри встал на месте, как громом поражённый, но всё-таки пошёл дальше, отбросив неприятные мысли. Не время для самобичевания. Если он правильно понял, и загадочный Уолтер – тот самый мерзавец, что расправился с Синтией в станции метро, то человек в камере в большой опасности. И чем быстрее он отыщет ключ или что-то, чем можно открыть дверь камеры…

Время пошло.

Он перешёл на бег.

7

Когда Генри вышел через большую дверь на внешней стене коридора, ему внезапно стало дурно. Возникло желание захлопнуть дверь и никогда её больше не открывать… но он сдержался, только крепко зажмурил глаза.

За дверью была узкая полоса винтовой лестницы, которая обегала цилиндр здания, поднимаясь вверх. Как кольцо Сатурна, только расположено вплотную. А дальше, за этой конструкцией, разверзлась белая бездна. Вселенная цвета сливочного мороженого – всё терялось в воздухе, пропитанном белизной. Куда ни гляди – вверх, вниз, влево, вправо – взгляд упирался в стену сплошного света, режущего глаз. Словно цилиндрическая тюрьма парила в космосе, только космос имел прямо противоположный цвет, чем нужно. У Генри мгновенно пересохло горло. Он провёл языком по нёбу (в голове раздался неприятный шуршащий звук) и решился вновь посмотреть вперёд. Свет был на месте, как и винтовая лестница. На лестнице не было намёка на перила – словно тем, кто строил здание, было наплевать, что люди могли оступиться и провалиться в эту совершенную белизну.

Он посмотрел вниз, под ноги. В просвете между ступеньками проглядывала всё та же пустота. Генри слышал тихий, но отчётливый звук там, далеко внизу… Очень знакомый звук. Он давал надежду, что здание всё-таки не дрейфует в воздушном океане, а имеет какой-то фундамент.

Это был звук воды – шелест, с которым перекатываются волны на озере в ветреный день. А ветер был – Генри явственно ощущал его прикосновения у себя на щеке. Ему стало легче. Да, под круглым строением находилось озеро. А этот матовый свет – просто очень плотный туман. В годы поездок Генри случалось попадать и в более густое марево (например, в Йеллоустонском парке). Всё логично, и никакой мистики.

Лестница вела только вверх, и Генри это не понравилось. Как и то, что горе-монтажники забыли пристроить перила. Но податься было больше некуда.

Он начал подниматься, переставляя ноги с величайшей осторожностью. Ветер налетал урывками, угрожая нарушить равновесие. Поначалу сердце замирало каждый раз, когда он делал шаг, но вскоре Генри понял, что ничего особо трудного и опасного в этом деле нет. Не сложнее, чем подниматься в лестничной площадке своего дома… если не заглядываться по сторонам.

Лестница облетела здание, и Генри заметил, что нигде на внешней стороне нет окон. Его это удивило – пусть это тюрьма, пусть даже строгого режима, но отсутствие окон?.. Куда могут деться заключенные на такой высоте? Расстояние с первого этажа до земли (точнее, до воды) было не меньше восьмидесяти ярдов, иначе бы он видел отсюда воды озера.

Дверь второго этажа отстояла на десяток футов наверх. Пока Генри добирался до неё, он успел поразмыслить над одним вопросом… над тем, где, собственно, это здание расположено. В Эшфилде и его окрестностях ничего подобного точно не было.

Ответ пришёл в голову очень быстро, как бы сам собой. Конечно, это Толука – озеро, на котором стоит Сайлент Хилл. Генри хорошо помнил, какой туман висел над этими местами. Местные не без гордости сообщали, что метеорологическая служба из-за тумана даже занесла их город в список округов с аномальными природными явлениями. Вот так-то.

Но никакой водной тюрьмы в Сайлент Хилле не было. Это Генри мог гарантировать. Такую здоровенную «сигару» сложно было не заметить.

Значит, другой город, с облегчением заключил он. Не очень Генри жаловал Сайлент Хилл за последние дни. Но ту часть мозга, которая всегда знает больше нас, вывод не удовлетворил. Генри остро чувствовал это, но на дальнейшие раздумья времени не хватило, ибо он дошёл до двери.

Второй уровень тюрьмы на первый взгляд ничем не отличался от первого – разве что большей степенью сырости. Воздух был до того влажным, что казалось – с каждым вдохом в ноздрях оседают капли воды. Пол под ногами был мокрым и скользким. Желеобразных существ на стенах было заметно больше, и они стали крупнее. Генри брезгливо скривился, когда со стены сорвался один из «моллюсков» и с противным чавканьем упал на пол.

Ни души. Двери камер зияли чёрными провалами, похожие друг на друга. Генри засомневался, можно ли их вообще открыть – большинство дверей насмерть заржавели.

Он пошёл по коридору в поисках чего-нибудь полезного, стараясь не наступать на шевелящихся тут и там «моллюсков». В первую очередь он возлагал надежды на комнату охранников. Раз это тюрьма, то таковой должен существовать. А где охранники, там и ключ. Возможно, посчастливится встретиться и с самими…

Он остановился, осенённый неприятной догадкой. Человек в камере утверждал, что его запер некий Уолтер. Значит, он всё ещё здесь, и у Генри гораздо больше шансов лицезреть в заветной комнате этого Уолтера, чем охранников.

Честно говоря, он не желал этой встречи – особенно сейчас, когда он ничем не вооружён. Генри пошёл дальше.

Но этаж был пуст. И никакой комнаты охранников тоже не было. Лишь стройный ряд камер по кругу – пустых и отдающих затхлостью.

Генри сделал полный круг и вернулся к двери, через которую вошёл. Он уже собрался выйти, когда случайно заметил, что дверь ближайшей камеры стоит… как-то не так.

Нет, с виду дверь была совершенно нормальной и не имела изъянов, но разве не показалось ему, что она немного, всего на дюйм, сдвинулась на петлях, когда он проходил мимо? Генри потянул стальную дверь на себя без особых надежд. Дверь скрипнула и открылась. Он увидел замочный механизм, покрытый ржавчиной, отслуживший свой век, и с опаской распахнул дверь, впуская внутрь свет. На другой стороне коридора мерный топот капель нарушился сбивчивым гудением – вода попала на оголённый участок проводки.

Камера была самая что ни есть обычная – с железной койкой, столиком и кое-какими удобствами. Все вещи были смастерены из неокрашенного железа, один взгляд на них вызывал зубную боль. Генри попытался вспомнить, эта ли камера была в его кошмаре, но не претерпел успеха.

Спрятаться в камере было негде, поэтому Генри решился войти и исследовать её получше. Дверь он оставил широко открытой. Камера имела форму дуги. Должно быть, там, в центре здания, находилась комната наблюдения. Подозрение Генри усилилось, когда он заметил круглое отверстие высоко на стене. Сейчас глазок был мёртв, в него проглядывала темнота.

Края койки истёрлись и сгладились – должно быть, на ней пролежало немало человек. Генри стало не по себе. Что это за место? Каких преступников держали в этом гробу – а как иначе назовёшь эту тесную обитель? В камере не было даже крохотной лампы. Генри случалось посещать тюрьмы, но нигде не видел он таких бесчеловечных условий. Да плюс этот бесстрастный взор глазка…

Наклонившись, Генри прочитал короткую надпись на стене над койкой. Буквы были удлинённые и рублёные. Он не сразу догадался, что их гравировали ногтём: день за днём, неделя за неделей.

они наблюдают за мной я знаю

Генри поднял взгляд. Глазок молчал.

Какой смысл следить за заключёнными, если они всё равно заперты?

Нужно посетить эту центральную комнату. Наверняка это и есть обитель охранников. Найти бы только вход туда…

Когда Генри с тяжёлым сердцем собрался выйти из этого жуткого места, слух уловил нечто, чему он вначале не поверил. Но звук повторялся, ритмичный и гулкий, разрушая всякие сомнения. Это был стук каблуков, и доносился он со стороны глазка. Кто-то ходил в центральной комнате и сторожил опустевшую тюрьму.

8

К тому времени, когда Генри обнаружил дыру на полу, он успел облазить третий этаж, не преподнёсший никаких сюрпризов, и вернуться на первый проведать узника. Тот был в порядке, но узнав, что он не добился успеха в поисках ключа, впал в истерику, требуя «немедленно выпустить его из проклятого мешка». Генри поспешно пообещал, что сделает всё возможное, хотя начал сомневаться, что из цилиндрической живодёрни вообще есть выход. С тем и удалился по коридору, дёргая за каждую дверь, стараясь игнорировать выкрики человека о том, что Уолтер его не отпустит и вздёрнет в этих стенах. Генри не стал сообщать ему, что загадочный Уолтер, скорее всего, слышит все его причитания со своего поста в центральной комнате. Иначе бы бедняга явно съехал с катушек.

На первом этаже сырость ещё не выиграла свою войну, так что двери стояли крепко, закрывая вход в камеры. За исключением одной-единственной. Камера находилась на прямо противоположной от входа стороне. Дверь выглядела исправной, но когда Генри взялся за неё, не стала оказывать сопротивления. Замок был цел – его отперли ключом, и Генри не пришлось гадать, почему. Ответ буквально лежал на поверхности – на полу камеры, в самом центре, зияла круглая дыра. Такая же была на потолке, но пол второго этажа загораживал этот проём.

Это ещё что такое?

Генри присел и вгляделся в дыру. Внизу было темно, но не настолько, чтобы не увидеть пол, расстояние до которого он оценил футов в восемь.

Нижний уровень, догадался Генри. Под первым этажом был ещё один пласт помещения, как слоёный пирог. Возможно, подвал. Возможно, кое-что другое. Одно он знал точно: сюда кто-то спускался, и этот «кто-то» чувствует себя в этих мрачных стенах как дома, раз знает о столь мудрёных секретах.

Но почему именно дыра? Почему не лестница, не лифт, а такой односторонний способ? Словно тем, кто туда попадает, нет нужды подниматься обратно… Генри это было не по душе, но другого выхода не было. В круге света внизу были видны края столов, так что при необходимости он сможет соорудить из них горку и взобраться обратно.

Эта мысль успокоила его. Ничего необратимого.

– Помогите! – визжал человек на обратной стороне коридора, и стены многократно усиливали его поросячий голос. – Ради всего святого, помогите!

Бог ты мой, заткнись, взмолился Генри, готовясь к прыжку. С той поры, когда он ходил в бойскаутах, утекло много воды, но кое-какие навыки сохраняются. По крайней мере, он надеялся. Высота приличная, но если хорошо сгруппироваться, ноги ничего не почувствуют.

Он задержал дыхание и прыгнул в дыру, вскинув руки вверх, чтобы не задеть края. Свет ухнул вверх, мгновение пустоты и невесомости… последовал удар. Рефлексы подвели Генри – он приземлился практически стоймя, ступни запылали болью. Он знал, что это надолго. Как минимум три дня придётся морщиться при ходьбе, а о беготне и речи быть не может.

Столы и в самом деле были в полутёмном помещении, только это были не совсем столы. Идеально прямоугольной формы, отливающие цинковым серебром, на ножках прикреплены колёсики. Генри узнал их сразу. В таких койках в клиниках перевозили умерших пациентов. Труповозки, вот как с иронией называл их медперсонал.

Он посмотрел вверх, на дыру, и постепенно в голову пришла ужасная догадка насчёт её предназначения… настолько ужасная, что он отмёл её и предпочёл просто идти дальше.

Нет, такое невозможно. Это было бы слишком жестоко…

Дверь вывела его в короткий коридор, на одном конце которого Генри увидел красную висячую лестницу наверх. Это была самая сердцевина цилиндра здания. Сомнений, куда ведёт лестница, быть не могло. Комната наблюдения.

Он уже взялся руками за ступеньки, и его посетила яркое видение, слишком яркое: он лезет вверх и высовывает голову из отверстия на полу первого этажа и тут же получает крепкий удар сапогом в висок. Мир чернеет, Генри Таунсенд навзничь падает вниз и замирает на полу подвала. Злодей Уолтер снисходительно смотрит на него с высоты.

Плюнь на это, парень. Всё равно больше нет вариантов.

Генри отцепился от лестницы и прислушался. Звука шагов наверху не было, зато вовсю звучала непрекращающаяся песня капель. Возможно, наблюдатель ушёл на второй этаж (лестница пронизывала все три этажа насквозь). А возможно, и не ушёл. Генри не стал долго гадать, просто полез вверх, готовый отпустить ступеньки и съехать вниз при малейшей опасности.

Рывком просунув голову в круглый проём, он увидел, что комната пустует. Как и следовало ожидать, она была круглая, и по стене на равном удалении друг от друга располагались дыры глазков, из которых лился мутный свет. Больше Генри не смог что-либо различить: в комнате не было лампы, сумрак размывал все контуры. Вроде бы у закруглённой стены стоял низенький столик…

Генри поднялся в комнату. Его заинтересовал странный механизм, расположившийся почти в центре комнаты, рядом с проёмом дыры. Сначала ему в полутьме показалось, что кто-то в шутку нацепил на колонну руль от машины, но, подойдя ближе, он увидел, что это вентиль, как на водопроводных трубах. Размером он был действительно с руль автомобиля, и имел терпко-красный цвет. Генри машинально взялся за ручку и уже хотел повернуть, но голос разума заставил его отказаться от этой идеи.

Не гони лошадей, Генри. А вдруг ты повернёшь эту вентиль и сделаешь тем самым… что-то ужасное?

– Где вы? – создавалось впечатление, что крик доносится прямо из стены. – Куда вы подевались?.. Выпустите меня!

Человек плакал в голос. Генри посмотрел в три глазка, прежде чем нашёл нужный. Узника было видно со спины, лысина на его темени белела пятном в свете коридора. Он молотил руками по прутьям и кричал. Из горла вырывалось что-то уже совершенно бессвязное.

– Мистер? – окликнул Генри. Человек подскочил на месте, словно получил подзатыльник, и моментально развернулся. Толстое лицо было перекошено ужасом. Оно вселяло только отвращение, и Генри поборол в себе порыв отойти от глазка.

– Не бойтесь, это я. Я в центральной комнате. Похоже, отсюда раньше охрана вела наблюдение.

– В-вы? – он поднял взгляд к глазку и перекрестился трясущимися пальцами. – Господи, я уж подумал…

– Слушайте, мистер. Похоже, я знаю, как вас оттуда выпустить. На полу вашей камеры есть круглое углубление? Мне отсюда не видно.

– А? – голос оставался дрожащим и писклявым. Толстяк взирал на глазок, как туземец на золотого идола.

– Круглое углубление. В центре пола.

Ну смотри же!

Человек посмотрел под ноги. Взгляд сначала недоумённо упёрся на носки собственных ботинок, но потом двинулся дальше. И там на чём-то застрял.

– Да! – закричал он. – Есть! Круглое углубление!

– Хорошо, – сказал Генри. Он мог бы объяснить узнику, что собирается делать, но решил, что в нынешнем положении дел легче будет читать обезьяне том Шекспира. Он только надеялся, что того не хватит инфаркт, когда камера придёт в движение. Должна была прийти.

– Стойте у двери, не двигайтесь.

Генри вернулся в центр комнаты к красному вентилю. Он был почти уверен, что знает, для чего она предназначена, и раскрыл секрет дьявольского механизма тюрьмы.

Дыры на дне камер… Он догадался об их назначении ещё тогда, увидев «труповозки». В дыры скидывали трупы. Если заключённый умирал на третьем этаже, то его без лишних свидетелей можно было проводить в трупохранилище, не волоча тело по винтовой лестнице, огибающей тюрьму. И порукой тому были эти вентили.

Он крутанул вентиль вправо с омерзением, какое возникает, когда становишься участником противоестественного действа. Раздался скрежет, заполонивший тёмную комнату, и Генри остался в полной тьме. Сердце замерло… но через секунду глазки вновь начали струить матовый свет. Камеры сдвинулись по кругу вправо. Из-за стены заорал благим матом толстяк. Не обращая внимания на вопли, Генри повторил простое действие ещё три раза. Камеры покорно сместились вокруг центральной оси, как детская игрушка-пирамидка. Рано или поздно дыры на этажах должны были совпасть, открывая путь вниз. Так начальники тюрьмы избавлялись от трупов. Охранники фиксировали смерть со своего убежища, где, попивая кофе, вращали вентили. Бездыханное тело попадало сначала во второй этаж… в первый… в подвал, а там его уже ждала приготовленная для него труповозка.

Что потом? Крематорий? Цинковый гроб с порядковым номером вместо имени? Или же мертвец отправлялся в дальнейший полёт – и теперь уже пунктом назначения были глубины озера? Почему-то Генри казалось, что последняя версия ближе к истине.

Он с ожесточением вывернул ручку последний раз. Скрежет на этот раз был громче, и вместе с тем он услышал удивлённое оханье узника. Он представлял эту картину – посредине пола возникает спасительная дыра, как по мановению волшебной палочки. Есть чему поразиться. Он бы и сам наверняка не остался безмятежным. По правде говоря, он не был безмятежен и сейчас – его воротило. Он не мог представить, каким отродьем дьявола нужно быть, чтобы соорудить подобный дом смерти. Соорудить – и успешно эксплуатировать…

– Мне прыгать?

Голос толстяка оживился, в нём появилась надежда. Ну хоть что-то хорошее. Генри вздохнул и подошёл к глазку, отсчитав четыре отверстия направо от прежнего места.

– Да. Постарайтесь ничего не ушибить, там довольно высоко. И ждите меня, я сейчас спущусь.

– Хорошо, – он увидел, как тот нервно облизнул губы. – Хорошо.

9

Хотя Генри и спешил выбраться из комнаты для палачей, он не успел добраться до освобождённого человека первым. Его опередили. Спускаясь по лестнице, он увидел в коридоре странную и в чём-то зловещую картину: толстяк стоял на коленях, прижав обе руки к груди, и смотрел перед собой. Губы беспрестанно шевелились, словно он читал молитву в церкви. Но вряд ли во время чтения молитвы полагалось иметь такое затравленное лицо. Он не отрывал взгляда от дальнего конца коридора, где висел сумрак. Генри машинально посмотрел туда. Поначалу ему показалось, что в коридоре ничего нет, и толстяк просто впал в прострацию… но затем он увидел. Мальчик в полосатой водолазке почти сливался с темнотой, но блестящие пуговкой глаза выдавали его. Он смотрел на толстяка, потерявшего дар речи от страха, и на его хмуром лице ничего не отражалось. Абсолютное спокойствие; казалось, мальчик даже не дышит. Генри остановился под лестницей, не зная, что делать. Заметив его, малыш едва заметно кивнул (Генри оценил этот жест как приветствие), с достоинством развернулся и ушёл за двустворчатую дверь в конце коридора. Хотя дверь была большой и тяжёлой, она считай что сама распахнулась под рукой мальчугана.

Толстяк застонал – то ли от облегчения, то ли от разочарования, – и закрыл лицо руками. На шее блестели прозрачные росинки пота. Генри осторожно спросил:

– Кто этот мальчик?

Он ожидал, что человек опять дёрнется и заорёт, но он даже не отнял ладоней с лица:

– Его зовут Уолтер. Уолтер Салливан.

Генри нахмурился. Этот мальчик? Он и есть гроза и ужас этих стен?

– Вы говорили, что он вас убьёт…

– И сейчас не поздно, – огрызнулся толстяк; на этот раз он всё-таки оглянулся на него и поднялся с колен. – Он так и так убьёт меня. Понимаете?

Человек обречённо взглянул в лицо Генри, бескровные губы перекосило слабое подобие улыбки. Это, решил Генри, от нервов. Нужно было сменить тему разговора, пока толстяк окончательно не свихнулся.

– Как вас зовут? – примирительно спросил он.

– Эндрю ДеСальво, – ответил толстяк, и тут его буквально прорвало. – Я знаю его… видел, когда работал в детском приюте, присматривал за детьми. Они пытались обустроить всё как забота о детях-сиротах, но на самом деле там был центр их гребаной религии. Понимаете?

Генри в растерянности кивнул. Правду сказать, он почти ничего не понял, кроме слова «приют». На ум сразу пришёл сгорающий на глазах Джаспер и дурная луна, плывущая над лесом.

– Этот мальчик… – ДеСальво облизнул губы и посмотрел назад через плечо, словно боялся, что Уолтер их подслушивает. – Он замешан во всей этой кутерьме. Какое-то «Пробуждение Святой Матери», или что-то такое. Я не силён в их бреднях, но… Чёрт возьми, мне страшно. Страшно…

– С чего ему вас убивать? – спросил Генри. ДеСальво бросил на него короткий осуждающий взгляд:

– Вы не знаете. Он с удовольствием меня прирежет, если сможет. Да и вас тоже…

Генри на мгновение похолодел, но взял себя в руки и произнёс со всей рассудительностью, на которую был способен:

– Тогда нам лучше выбираться из этой тюрьмы, пока он не сделал этого.

– Он нас не отпустит, – нервно заявил толстяк. Словно в подтверждение его слов, с потолка сорвалась крупная капля воды и со смачным звуком размазалась по полу. Мужчины вздрогнули.

– Но он же мальчик, – сказал Генри. – Что он может сделать?

– Многое, – ДеСальво опять боязливо оглянулся. – Этот культ… Они готовят из них настоящих убийц. Гадёнышей, которых надо давить ещё до рождения.

Его верхняя губа приподнялась, придав лицу чрезвычайное сходство со свиньёй. Кажется, он собрался плакать.

Он слишком напуган, подумал Генри. Пожалуй, не будет оказывать сопротивления, если этот Уолтер просто подойдёт и начнёт его душить.

– Обследуем этаж, – сухо сказал он. ДеСальво уставился на него, как на умалишённого. – Где-то должен быть выход, потому что на верхних трёх этажах только камеры и круговая лестница.

Собственный голос придал ему уверенности. Конечно, они выйдут, как же ещё? Где-то рядом лифт, на худой конец – лестница. Нужно только отыскать. Если единственная опасность, которая им угрожает – этот мальчик, которому нет и десяти, то они как-нибудь справятся.

Но живучий червячок, имеющий собственное мнение, сомневался в этом, и в качестве доказательства подсовывал картины из недалёкого прошлого.

А этот м-мальчик… он, согласись, и п-правда какой-то с-странный.

О да. Этого Генри не мог отрицать при всём желании.

Увидев, что ДеСальво по-прежнему таращится на него в оба глаза, он решил подать наглядный пример и зашагал к ближайшей двери. Но за ней обнаружилась лишь тёмная каморка, полная пыльных шкафов. Генри не стал в них копаться – просто оставил дверь открытой и пошёл дальше. Краем глаза с удовлетворением ответил, что ДеСальво тоже направился к двери на противоположной стене, что-то тихо выговаривая сам себе. Генри услышал только одно слово: «Напрасно».

За следующей дверью был какой-то короткий коридор. Генри увидел, что в его конце есть люк наподобие канализационного, и туда спускается красная лестница. Он подошёл к люку и заглянул вниз. Было темно.

… ему показалось, или там действительно слышится тяжёлый шипящий звук, похожий на дыхание?

– Эндрю, – позвал он, наклонившись над дырой. – Подойдите сюда… Я что-то нашёл.

Из люка отдавало сыростью и неприятным запахом застоявшейся воды. Было что-то ещё… слабая, но сбивающая все остальные запахи вонь, от которой нос сворачивался в трубочку. Что это? Очередной подвал? Что-то их тут много…

И снова проблески догадки замаячили в голове, и снова Генри нашёл их слишком ужасными, чтобы верить в них. Достаточно было только спуститься вниз и проверить всё на деле, но уж этого он бы не стал делать ни за какие коврижки.

– Эндрю! Мистер ДеСальво!

И этот звук. Размеренное дыхание большого существа – ничем иным оно не могло являться. Генри сделал шаг назад, руки непроизвольно сжались в кулак. Ладонь была потной.

И тут до него дошло, что товарищ по несчастью слишком долго не откликается на зов.

– Чёрт…

Он пулей вылетел в коридор, в душе радуясь подвернувшемуся поводу. Коридор был пуст, все двери закрыты. ДеСальво исчез.

– Эндрю!

Генри кинулся к двери, куда шёл незадачливый толстяк, и схватился за ручку. Из бетонной коробки размером шесть на шесть футов вывалилась гора тюремной одежды, пропахшая хлоркой. Он метнулся к соседней двери. Клозет, которым никто не пользовался со времён потопа. На бачке кто-то нарисовал синим маркером кучу соответствующих выделений. Генри громко выругался и закрыл дверь. Как он мог так попасться – после того, что уже происходило раньше?..

Он толкнул третью дверь. Мгновение она стояла на месте, будто раздумывая, открываться или нет, затем медленно ушла внутрь.

Комната была полна воды. Видимо, часть воды с крыши стекала сюда через решетчатые отверстия на потолке. Помещение было почти утоплено, и лишь круглый выступ, на котором оказался Генри, гордо возвышался над этим незапланированным бассейном. Но он не обратил на это внимания: его взгляд был прикован к устройствам, которые заполняли комнату. Вначале он подумал, что попал в мастерскую. Потом он понял, что ошибся.

Круглое зазубренное лезвие, насаженное на ось. На нём засохли капли крови. Рядом – точно такое же, только поменьше. Электрические клеммы, свисающие с потолка. Железный крест, усеянный шипами. И ещё множество других орудий. Это была камера смерти. Всё заржавело и истерлось за долгие годы, но Генри наяву почувствовал запах человеческой крови, витающий внутри стен. Он впитался сюда навечно – как несмываемая печать Каина.

Вода капала, и капала, и капала, пополняя и без того приличные запасы. Генри стало дурно. Он схватился за колонну, которая вырастала из бетона перед ним. Взор опустился вниз, на бетонный настил, чтобы увидеть цепочку кровавых мазков – совсем свежих. Он проследил взглядом за этой вереницей, обрывающейся у края выступа. В воде, доходящей до колен, плавал человек. Почему-то Генри этому не удивился. Не удивился он и тогда, когда узнал его. Эндрю ДеСальво лежал, широко раскинув руки, словно хотел напоследок заключить своего убийцу в смертные объятия. Невидящие глаза источали ужас, но вместе с тем смирение. Тело покачивалось, то погружаясь, то всплывая снова. На животе, прямо сквозь рубашку, были вырезаны цифры, окрашивающие воду в розовый цвет. 18121. Восьмёрка обрывалась, не замкнув круг. Тот, кто его чертил, явно спешил, и произведение осталось незавершённым.

Генри смотрел на убитого, вслушиваясь в пронзительный хор капель. Когда умерла Синтия, он ощутил ярость и жажду отмщения. Когда умер Джаспер, им овладел животный ужас. Теперь же он не чувствовал ничего.

То есть совсем.

Глава 5

Отель «Южный Эшфилд»

1

Она нажала на кнопку звонка и стала ждать, не отрывая взгляда от таблички с номером 302. И одновременно задалась вопросом, стала ли бы она когда-нибудь стучаться к соседу при иных обстоятельствах. Не найдя ответа, она позвонила ещё раз. Квартира безмолвствовала. Хозяина не было дома, или он был, но не мог подойти к двери.

– Что происходит с этой квартирой? – вырвалось у неё. Конечно, она изначально не рассчитывала на успех, но надеялась, что хотя бы сегодня, на восьмой день, сосед подаст признаки жизни. Потому что больше не могла продолжать жить, слыша эти странные, вызывающие зуд в голове звуки.

Но Генри по-прежнему не отвечал.

Вопрос был чисто риторическим, но Сандерленд, наблюдающий за её действиями, понял его по-своему.

– Я пытался открыть, – озадаченно промолвил он. – Но, м-м… как бы сказать… что-то блокирует дверь изнутри, что ли. Так мне показалось.

Айлин повернулась к нему. Фрэнк о чём-то усиленно думал, о чём-то крайне неприятном – и эти думы делали его глубоким стариком. Она уже хотела сказать, что всё в порядке, и уйти к себе, когда он вдруг заговорил – по-прежнему сбивчиво и рассеянно, словно говорил сам с собой:

– Я хочу сказать, это не первый раз.

Она ощутила неприятное покалывание на спине:

– Вы имеете в виду… того, который жил здесь раньше?

Айлин хорошо помнила этого человека – подтянутого, хоть и лысеющего, вечно занятого неотложными делами. Он был журналистом. В отличие от Генри, он часто бывал в разъездах – по крайней мере, поначалу. Но потом всё изменилось.

Сандерленд кивнул:

– Да. Но не только его. Иногда мне кажется…

Он замолчал и уставился куда-то в дальний конец коридора. Айлин посмотрела туда, но ничего не увидела. Глаза Фрэнка были тусклыми, будто бы сделанными из стекла. Таким она его видела редко, и эти моменты ей очень не нравились.

– Что? – осторожно спросила она.

Какое-то время казалось, что Сандерленд и вовсе не услышал её, но он нехотя сказал:

– Что-то не так со всем этим домом. Не только квартира 302. Я разное здесь видел…

– Нет-нет, не рассказывайте, – дрожь на спине вернулась, только на этот раз была гораздо сильнее. Айлин глубоко вдохнула. – И не говорите так. Вы пугаете меня.

Фрэнк посмотрел на неё. Матовый налёт исчез из глаз, и она облегчённо улыбнулась ему. Вот так-то лучше.

– Не обращайте внимания, – сказала она. – Я прям как ребёнок, боюсь всего и вся…

– Ну, я тоже хорош, – он указал пальцем под дверь. – Кстати, я тоже стучался вчера вечером, просунул под дверь записку. Он должен увидеть, если находится там. Так что всё в порядке.

Ну это как сказать, подумала она. Насчёт записки Фрэнк, конечно, здорово придумал… но этот клочок бумаги не уберёт неприятное режущее чувство в голове, терроризирующее её всю неделю. И этот звук. Этот проклятый звук, сочащийся через стену. Она отдала бы год жизни, лишь бы он умолк.

– Вообще, в мире много странностей, – Фрэнк почесал затылок; голос опять уплыл за пределы вселенной. – Сколько я их навидался за свою жизнь… Эта квартира ещё что. Например, та пуповина, которая лежит у меня в квартире…

– А?.. Пуповина?

Сандерленд прикусил язык, увидев, как девушка отпрянула от него, и глаза её стали большими и круглыми. Настало неловкое молчание. Наконец он устало рассмеялся:

– Нет-нет, ничего… Болтовня старого дурака. Забудь.

Он ушёл, стараясь выглядеть спокойным, но было видно, что Сандерленд едва сдерживается, чтобы не убежать. Спина сгорбилась, он неловко перебирал ногами, шаркая по паркету. Вот так, со спины, Фрэнк выглядел пожилым и очень несчастным. Айлин стало его жалко. Он был хорошим управляющим, отдавал себя всецело благоустройству дома и его жителей. С каждым обитателем находил общий язык, быстро и ловко улаживал все конфликты… но все, в том числе и Айлин, знали, что Фрэнк один в своей квартире на первом этаже. Жена Сандерленда умерла, а единственный сын пропал без вести вместе со своей женой три года назад. С тех пор Сандерленд углублялся в работу с маниакальным рвением. Почти в любое время суток его можно было видеть в коридоре, смывающего надписи со стен или ремонтирующего подгоревшую лампочку. Иные даже полагали, что старикан съехал с катушек на почве горя. Айлин к ним не относилась. Она жила тут достаточно давно и справедливо считала Фрэнка одним из самых рассудительных и добродушных людей, которые встречались ей. Но сегодня Фрэнк был сам на себя не похож. Что означали этот потухший взор, плавающий взгляд и эти странные речи?

Вот, например, та пуповина, которая лежит…

Её передёрнуло. Снова страстно захотелось вернуться в мирное обиталище, лечь на кровать и забыть обо всём – о странном поведении Фрэнка, о молчащей квартире 302 и об отвратительных звуках, которые лились в уши днём и ночью. Она в последний раз посмотрела на дверь с трехзначным номером. Дыра глазка чернела, как зрачок. Ей даже показалось, что глаз мигнул, незаметно опустив белесое веко.

Ну всё. Она отвернулась. Что бы там ни происходило, не её это дело, и нечего выдумывать всякие страшилки. Айлин равнодушно взглянула на давние, едва различимые отпечатки ладош на стене и направилась к себе. Странно, вроде бы пятерен там раньше было меньше. Гораздо меньше.

2

Генри видел их диалог от начала и до конца, прижавшись к глазку, вслушиваясь в собственное сиплое дыхание. Когда Сандерленд упомянул записку, он посмотрел под дверь. Никакой записки не было и в помине. Куда бы ни совал Сандерленд своё послание, но до адресата не дошло.

Когда Айлин ушла, Генри вернулся к завтраку, который был прерван голосами в коридоре. Завтрак состоял из загустевшего шоколадного молока. Большего организм не требовал… он давно уже ничего не требовал. Питаться Генри продолжал скорее по привычке.

Итак, размышлял он, вливая в рот сладковатую жидкость, выходит, я не первый с такой проблемой. Если верить словам Сандерленда, прежний жилец квартиры 302 тоже сталкивался с неоткрывающейся дверью. Фрэнк ничего не сказал о том, удалось ли в конце концов откупорить темницу, но раз в момент приезда Генри квартира была абсолютно нормальной, то всё закончилось хорошо, не так ли?

Хотелось верить. Очень хотелось. Но, вспоминая, что он пережил этим утром, Генри посещали ужасные сомнения. Потому что эти события могли ознаменовать только одно: у него начались по-настоящему серьёзные проблемы.

На сей раз он проснулся без всяких зависаний в пространстве и времени. Только что в апатии смотрел на труп ДеСальво, и мгновение спустя оказался на кровати в невообразимой позе. Ныли ноги, повреждённые в прыжке, но сперва всё оттеснила на задний план головная боль, полыхающая алым пламенем. Боль была настолько сильной, что Генри в первые моменты казалось, что смерть таки настигла его – не в страшном сне, а здесь, в собственной квартире, на своей же постели. Он ещё негодовал, как это несправедливо. Однако смерть не спешила забирать его в небытие. Генри с кряхтением встал. Голова превратилась в чан, полный вязкой чёрной жидкости. Поднялся Генри только потому, что знал: если он будет лежать и пялиться на вентилятор, то лучше не станет. Он вышел из спальни, хватаясь за стены. Вот тут-то начались сюрпризы.

Первым подарок преподнёс телевизор. Генри хорошо помнил, что не делал никаких попыток включить его перед тем, как лезть в дыру. Но экран светился, транслируя чёрно-белый эфир. Шипение заполняло комнату, поддакивая и без того невыносимую головную боль.

– Что за чёрт? – только и смог сказать Генри. Найдя пульт управления (он лежал на столике), он нажал на кнопку питания. Экран погас. Воцарилась благословенная тишина, и Генри облегчённо вздохнул – как оказалось, зря. Это он понял, когда подошёл к кухонной раковине, чтобы помыться. Он повернул кран и подставил руку в ожидании животворной струи, но из дыры вырвалось лишь скорбное бульканье. Генри попытался включить горячую воду. Единственная капля повисла на кончике крана и сорвалась вниз.

– Отлично, – устало сказал Генри. Боль усиливалась. Он заковылял к дивану, растянулся во весь рост и зажмурил глаза. Спать не хотелось, но он надеялся, что это хоть как-то угомонит боль. Когда ему начало наконец казаться, что победа над недугом близка, радиоприёмник на книжной полке взорвался шквалом аплодисментов, от которого задребезжали стёкла окон:

– Добро пожаловать на WBLC – лучшее радио восточного побережья! Мы рады, что вы всё ещё на нашей волне – значит, мы вместе преодолеем любые трудности, не так ли?

Будь алая пелена чуть слабее, Генри бы удивился, с чего приёмник решил снова заработать. Но он почувствовал лишь прилив ненависти к жизнерадостному голосу ведущего. Он заперт у себя в квартире, на его глазах убивают людей, у него болит голова, и в это время какой-то оболтус за десятки миль треплет языком у микрофона. Генри встал, превозмогая боль, и потянулся к приёмнику. Он успел услышать начало передачи, прежде чем палец дотянулся до кнопки:

– А теперь поговорим о погоде. Этой ночью над городом была переменная облачность…

Щелк. Тишина снова восторжествовала в квартире. Генри вернулся на диван и лёг, стиснув зубы. Изо всех сил пытался заснуть – по-настоящему заснуть, – но сон не приходил. Наконец, он встал и пошёл в ванную с великолепной, как ему показалось, идеей. Раз уж воды в кухне нет, может, она есть там? Конечно, мыться в обществе чёрной дыры – удовольствие ниже среднего, но ему нужно было любой ценой ополоснуть раскалённое лицо. Генри подозревал, что у него начался жар. То и дело картина перед глазами подёргивалась рябью, и его шатало. В голове звучало безостановочное гудение. Холодная вода могла помочь… если не снять боль, то хотя бы уменьшить. Ради этого Генри был готов на многое.

Разумеется, едва открыв дверь, он обратил всё внимание на дыру. Она стала ещё больше, шероховатые края заметно сгладились. Теперь Генри мог залезть в неё, не рискуя наткнуться плечом на штукатурку. И звуки, которые доносились из глубины – они стали громче, и теперь в них был отчётливо слышен жалобный детский плач. Плач продолжался урывками, не останавливаясь – так ноет заноза, вонзившаяся в палец. Долго это нельзя было слушать. Генри наспех повернул кран и почти с облегчением убедился, что воды нет. Следующим действием должен был быть побег, но он почему-то задержался. Генри заходил в ванную каждое утро в течение пятисот с лишним дней, поэтому он кожей почувствовал: что-то изменилось. Что-то, кроме дыры, холода и голосов. Он оглядел кафельные стены, но ничего такого не увидел. И лишь взявшись за ручку двери, он понял. Дело было в запахе. В ванной стоял затхлый аромат сырости, сдобренный духом металлических стружек. Такой спёртый воздух был в сводах цилиндрической тюрьме, где нашёл свою смерть ДеСальво.

Тогда он не придал особого значения этой странности – слишком болела голова. Озарение пришло часом позже, когда боль наконец стихла, и Генри подошёл к окну, чтобы полюбоваться на свободный мир. По тротуару по-прежнему текла живая протока людей, ревели клаксоны. На глазах Генри пронеслась, надрывно завывая, полицейская машина. Небо было почти чистым. Впрочем, солнца с этого крыла всё равно не было видно; Генри мог видеть только жёлтые блики на окнах противоположного дома. Он изучал давно намозолившую глаз вывеску отеля «Южный Эшфилд» по ту сторону улицы, когда в голове зазвенел тревожный колокол, соединив вместе все события этого утра: беспричинную головную боль, включённый телевизор, странное поведение радио и запах в ванной комнате.

Боже мой, в панике подумал Генри, да ведь это перебирается сюда. Это происходит в моём доме!

3

Молоко кончилось. Генри по привычке начал скрести ложкой по стенкам бутылки, но потом бросил это занятие. Мысли вернулись к Айлин и Сандерленду, которые почти шёпотом переговаривались у двери. Оба – напуганные.

Они больше не вернутся.

Генри знал, что это так. Они что-то чувствовали здесь – что-то очень неприятное. Возможно, квартира 302 источала невидимую глазу отраву. А он, Генри, находился в змеином источнике уже восемь дней. А то и все два года.

До него здесь ещё кто-то жил и тоже напивался этой отравы. Сандерленд знал, однако ни словом не обмолвился.

Странно это. Генри вспомнил, как проходил их первый разговор – управляющий держался вежливо и уважительно, как и подобает, но при этом завоевал его благосклонность тем, что не пытался войти в роль рекламного агента, цель которого – впихнуть товар любыми средствами. Фрэнк указывал все недостатки и достоинства квартиры, предупреждал, что иные квартиранты могут быть шумными, сожалел о том, что отсюда далеко до центра города. Было видно, что он сам искренне любит дом и делает всё для того, чтобы в этих стенах было комфортно по максимуму. После того, как Генри въехал, Фрэнк захаживал ещё несколько раз, завязывая знакомство. Узнав, что Генри увлекается фотографированием, в один из визитов Сандерленд подарил большой застекленный снимок дома. Ракурс был действительно неплохим, хотя и любительским – должно быть, снимал сам достопочтенный управляющий. Генри был приятно удивлён.

Но закадычная дружба у них не вязалась. Должно быть, Генри не уделял Фрэнку нужного внимания – в те дни он большей частью мог думать только о матери. Но даже в этом погружённом в себя состоянии он догадывался, почему Сандерленд хочет быть ему ближе. Жители сообщили ему, что год назад у Фрэнка без вести пропал сын. Догадка превратилась в уверенность, когда Фрэнк как-то раз случайно назвал Генри «Джеймсом».

Со временем визиты управляющего в квартиру 302 стали реже, потом прекратились совсем. Но Генри по-прежнему оставался в тёплых отношениях с Фрэнком. И вот он узнаёт, что управляющий скрыл от него историю его квартиры, хотя он в своё время просил рассказать, кто здесь жил раньше. На что Сандерленд сбивчиво объяснил, мол, квартиру арендовал какой-то журналист, но он уехал и не собирается вернуться. Генри такой рассказ вполне удовлетворил тогда. Но теперь – о нет.

Завтрак закончился. Нужно было что-то делать. Генри твердо знал одно: в дыру он залезать не будет. Всему есть предел. Он чувствовал, что достиг этого предела. Если он ещё раз увидит этих тварей… этот молочно-белый свет… он не выдержит. Потом, может быть. Но не сейчас. Ему нужно отдохнуть. Генри лёг на диван, чувствуя боль в мышцах и пустоту в голове. И скоро уснул, загипнотизированный вращением лопастей. На этот раз ни радио, ни телевизор ему не помешали.

И снился ему сон. Даже не сон, а жуткий коллаж, составленный из отрывков предыдущих дней. Он был везде и нигде, всегда и никогда. Он видел одновременно множество людей, и все взывали к нему за помощью, протягивая руки. Синтия в розовой блузке с оторванной пуговицей, Джаспер со своей ужасной причёской, перепуганный толстяк ДеСальво, бьющийся об окошко камеры, и многие, многие другие. Были знакомые лица, были незнакомые. В этом мельтешении он видел собственную мать, Фрэнка Сандерленда, Айлин Гелвин, Хогана Кларка, лучшего друга детства. Они все умирали, и он понимал, что только он, никто другой, может спасти их. Но он не знал, что делать. Единый во многих лицах, он в панике пытался вытянуть их из лап смерти, но его жалкие попытки оставались безрезультатными. И Синтия снова истекала кровью на его руках, Джаспер вспыхивал кричащим факелом, ДеСальво плавал в гнилой воде. Наконец все образы, все параллельные вселенные сфокусировались на одного-единственного человека. Он, естественно, тоже умирал – жизнь покидала его, но Генри никак не мог взять в толк, отчего он умирает. Но осознание, что смерть этого человека ужасна и не идёт ни в какое сравнение со всеми остальными, хлестала по нервам, обрывая проводки в мозге, зажигая синие искры. И когда человек наконец умер, он вдруг понял, кто это – и закричал. Крик глухим стоном вырвался из его груди; Генри подбросило на диване, он замахал руками и больно свалился на пол. На мгновение показалось, что его квартира – вовсе не его квартира, что всё вокруг другое, и телевизор светится, и радио поёт, и часы ходят с бешеной скоростью… Он поднял голову, размыкая веки, и увидел, что всё осталось прежним. Сон, на этот раз это точно был сон. Но когда он вставал, перед глазами стояла агония последнего в мире человека. Генри содрогнулся от страшного воспоминания. Такому воспоминанию не должно было быть места в его голове, потому что оно могло свести его с ума и слишком скоро отправить в могилу… но он не мог забыть. Он всё помнил. Он знал, кто этот обречённый.

Это был он сам.

4

Он сидел, не двигаясь, не думая, не дыша. Время замерло, покрылось инеем. Тишина звенела в ушах натянутой гитарной струной. К запертой двери больше никто не подходил. Наверное, думал он в редкие моменты просветления, так сходят с ума. Больше нет смысла отрицать… Больше незачем.

Но когда свет за окном сменился вишнёвыми сумерками и вдоль улицы зажглись жёлто-синие неоновые огни, он снова почувствовал прилив желания жить и бороться, разрушить глухую стену. И с тяжёлой мыслью пошёл в ванную комнату, чтобы вновь взглянуть в лицо своему худшему кошмару.

5

До того, как открыть глаза, он услышал вблизи наэлектризованное гудение, которое перемежалось громким потрескиванием. В этом звуке тонул далёкий, на краю земли, гул машин. Кажется, шумел ветер где-то высоко, но свист был слишком слабым, чтобы слух воспринимал его в полной мере.

Разлепив веки – они намертво слиплись, и Генри потратил на это неприлично много времени, – он сразу понял, куда на этот раз попал по воле Божьей (или чьей-то другой). Это была крыша здания. Он лежал в позе мертвеца под открытым небом, которое приняло фиолетовый оттенок. Солнце зашло, шли финальные аккорды вечера позднего лета. Надвигалась ночь.

Он встал. На фасаде крыши висел проволочный стенд, на который были натянуты огромные буквы, слепленные из неоновых трубок. Трубки светились приторным жёлтым светом, придавая рубашке Генри окрас сливочного масла. Он увидел первую букву – исполинский круг, буква H, затем O. Следом шла Т, которая почему-то была более тусклой, чем остальные буквы, и издавало то самое электрическое потрескивание. Е, L… Дальше Генри не стал читать – отчасти потому, что часть надписи пряталась за пентхаусом на крыше, отчасти… Он уже понял, какой текст образует надпись. Имел возможность любоваться из окна каждый вечер за всё время проживания в квартире 302.

Отель «Южный Эшфилд».

Он располагался напротив его дома – громадина в восемь этажей, в чью стеклянную пасть день и ночь вливались толпы людей. Четырехзвёздочный отель был одним из достопримечательностей города и уж точно – главной гордостью района Южный Эшфилд. Генри ни разу там не ночевал, но вид здания вызывал в нём стойкую аллергию – постоянные гудки и грохот машин на стоянке отеля мешали спать.

Теперь он находился на самом верху этой обители роскоши, рядом с зазывающе яркими буквами, на высоте тридцать футов над землёй. Генри подошёл к краю и глянул вниз. Он хотел видеть машины, людей, собственный дом – и убедиться, что он может спуститься туда, вырваться, пускай таким сюрреалистическим образом, из заточения. Но проволочная конструкция вкупе с надписью ограничивала обзор, не давая видеть ничего, кроме смазанных огней на той стороне улицы.

Ладно. Раз уж я здесь, то могу просто пойти вниз по лестнице… или на лифте… толпы служащих и постояльцев, опять же…

Мысль не принесла желанного успокоения. Что-то было ненормально уже здесь, на крыше. Мусор лежал горой – битые бутылки, газеты, даже порванная автомобильная покрышка, бог весть каким образом сюда забредшая. У правого ботинка Генри склизлой массой валялся использованный презерватив. Генри не прибавилось радости от осознания того, что минуту назад он, скорее всего, лежал на этой штуковине.

Да. В этом и дело – слишком всё ветхо, шатко и смахивает на дешёвую ночлежку. Даже буквы еле крепились на каркасе, угрожая обвалиться со дня на день. Конечно, вблизи всё выглядит прозаичнее, чем издали, и на деле отель не сказочный дворец. Но до такой степени…

Гул моторов стал громче. Генри различил в этой какофонии отчаянный гудок сигнала. Это придало ему уверенности. Как бы там ни было, на этот раз он не в запертой коробке, как метро или цилиндрическая тюрьма. Нужно только добраться до земли…

Вниз вела металлическая лестница, прикреплённая к заднему фасаду. Выглядела достаточно крепко, но Генри первые шаги делал с осторожностью. Конструкция не заскрипела и не обвалилась градом железных скоб. Он почувствовал себя увереннее и бодро зашагал вниз, мимо чёрных, как дёготь, окон. Перебраться в окна он не мог – лестница отстояла от них по меньшей мере на фут. Внизу виднелась узкая полоса проулка.

Когда он преодолел три этажа, лестница внезапно свернула под прямым углом, упёрлась в пол обозревательной площадки и бесцеремонно кончилась. Чувствуя себя жестоко обманутым, Генри сошёл на площадку. Похоже, он находился на служебном крыле. Площадка использовалась работниками отеля как курильня, куда при желании выходят проветриться, не опасаясь застать критичного постояльца. Достаточно широкий бетонный квадрат, на дальнем конце несколько дверей, и на каждой надпись: Только для персонала. Никаких признаков жизни. Ни одного светящегося окна. Отель словно вымер.

Тут что, никого нет?

Наверное, Генри подумал настолько громко, что мысленный глас достиг небес. Во всяком случае, кто-то решил ему помочь с этим вопросом – не успела мысль пронестись в мозгу, как сверху раздался вопль и что-то стремительно промелькнуло в наступающей мгле. «Что-то» кулем рухнуло на бетонный пол и громко охнуло. Генри не успел ничего понять, как упавший шевельнулся и проворно вскочил на колени. Кажется, это был человек… судя по очертаниям. С места, где стоял Генри, он выглядел неясным чёрным силуэтом.

– Чёрт возьми! – совершенно по-человечески воскликнул он. У Генри не осталось больше сомнений. – Что за дерьмо опять?

Вскинув голову, человек порывисто огляделся; видимо, падение не причинило ему серьезных ушибов. Голос казался знакомым, но Генри остался на месте, считая за благо пассивное наблюдение. Но когда человек замер, глядя в его сторону, он понял, что далее молчать нет смысла.

Генри сделал шаг ближе к упавшему, и тот резко поднял правую руку. Что-то было сжато в руке… Голос стал ледяным:

– А ну назад!

Генри поспешно вскинул ладонь, показывая, что не вооружён. Но тут же вспомнил о сумраке и в сердцах плюнул. Забавно получится, если его здесь банально застрелят.

– Опустите оружие, я не враг, – вслух сказал он, не спуская взгляда с пистолета. Тот вздрогнул:

– Ты человек?

– Да, – ответ почему-то вышел слегка неуверенным.

– Тьфу ты, едва не выстрелил, – грозное оружие поникло и уставилось на пол. Генри стало легче дышать. – Надо же, первый человек, которого я вижу в этом проклятом местечке.

Человек устало хохотнул и поднялся. Отсвет неоновых ламп упал на лицо, и Генри едва сдержал возглас удивления. Кого он меньше всего ожидал здесь увидеть, это любопытного жителя квартиры 207. Ричард Брейнтри был в той же невозможно щегольской рубашке с галстуком. Редеющие волосы были аккуратно зачёсаны. Когда Генри подошёл к нему, он нахмурился, сразу став похожим на ощетинившегося пса:

– Постой-ка, я тебя знаю. Ты живёшь на противоположном крыле, так?

Генри с готовностью протянул руку:

– Да, вы правы. Меня зовут Генри.

Брейнтри демонстративно сделал вид, что не замечает жест, и посмотрел куда-то в конец площадки, где копилась тьма. Лицо выражало крайнее презрение. Генри с усилием подавил в себе прилив злости.

– А я Ричард Брейнтри, – представился сосед. – Живу в двести седьмом.

– Да, мы уже встречались несколько раз, – Генри с удовольствием увидел, как лицо Брейнтри скосила гримаса. Впрочем, он быстро нашёлся:

– Не знаешь, что за хрень тут творится?

Генри молча покачал головой. Можно было бы рассказать про свои прошлые приключения, но что-то не хотелось.

– Эта дыра… – Брейнтри взглянул на тёмное небо со скудными гирляндами звёзд. – Что-то это местечко мне напоминает. Случаем, это не тот отель, который расположен напротив нашего дома?

– Похоже на то, – согласился Генри и почему-то тоже взглянул вверх. Сливовый оттенок сошёл, над головой была пронизывающая чернота.

Брейнтри вдруг нахмурился:

– Погоди-ка… Раз ты тоже сюда попал, то значит… Ты ведь полез в эту гребаную дыру, не так ли?

Генри кивнул. Брейнтри задумчиво потёр подбородок дулом револьвера. При виде столь небезопасного действа у Генри заныли зубы, но Ричард не испытывал никакого дискомфорта:

– Получается, это не только у меня… Что-то не так со всем зданием. Точно. Так вот что могло случиться с тем парнем…

– С каким парнем? – немедленно отреагировал Генри. Брейнтри взглянул на него, будто увидел Таунсенда впервые в жизни.

– Журналист. Он раньше жил в твоей квартире, но однажды исчез. Полиция приезжала, устроили полный шум-гам.

– Его нашли?

– Нет, – скривился Брейнтри. – Откровенно говоря, я думал, что этот писака… журналист… полностью сбрендил и просто сбежал. Он был странный, особенно в последние месяцы. Заперся в квартире и не выходил. Всё корпел над своим то ли расследованием, то ли исследованием.

– Как его звали? – отрывисто спросил Генри. Он подошёл к Ричарду вплотную, и тот отошёл в сторону, бросив через спину:

– Не помню. То ли Шиммер, то ли Шварцнер. Довольно простая фамилия.

Он дёрнул ручку одного из дверей, и та с лёгкостью открылась. Внутри было довольно светло – но свет был грязный и засалённый, как от керосиновых ламп. Брейнтри оглянулся на Генри:

– В-общем, я сматываюсь отсюда. Эта хренотень давит на нервы, не находишь?

Глаза пристально наблюдали за Генри, пресекая любые предложения пойти вместе. Генри не сомневался, что если он совершит такую глупость, то Брейнтри попросту наставит на него револьвер и скажет, что их дороги лежат порознь.

Поэтому он только заметил:

– Будьте осторожны, здесь опасно.

– Опасно? – Брейнтри, казалось, заколебался; рука крепче легла на рукоять револьвера. – Что ты имеешь в виду?

Генри подумал о толстяке, его трясущейся от страха руке, которая сжимала воротник рубашки, и выдал:

– Остерегайтесь ребёнка. Если увидите его, держитесь подальше.

И тут же понял, какую глупость сморозил.

– Ха! – Ричард рассмеялся так резко, что смех отдался эхом у стены. – Ребёнка?.. Надо же.

Он окинул Генри испепеляющим взглядом вкупе с холодной снисходительной улыбкой:

– И вообще, тебе тоже следовало бы как-нибудь выбраться из этого места. А я пошёл. Ребёнка…

Фыркнув, он захлопнул дверь. Жёлтый прямоугольник исчез с пола, убрав неестественно удлинённую тень. Генри направился к соседней двери, на ходу размышляя над тем, что имел честь только что слышать.

Он раньше жил в твоей квартире, но однажды исчез.

Картина стояла перед глазами предельно ясно – бедолага журналист, который ошарашенно смотрит на дверь, увешанную цепями. Потом – часы мучительных попыток обрести свободу, и в конце взрыв отчаяния. Но потом…

Явилась дыра. Журналист – Шиммер? Шварцнер? – отправился путешествовать в её бездонную глотку. Конечно… иначе и не могло быть. И он исчез.

Куда привёл журналиста нескончаемый тоннель? В станцию метро? В леса возле Сайлент Хилла, где его загрызли безглазые собаки?

Чёрт бы тебя побрал, Фрэнк, как ты мог умолчать об этом?

Но с другой стороны, что бы менялось, если Фрэнк ему об этом сказал? Разве он стал бы отказываться от устраивающей его по всем характеристикам квартиры только из-за того, что раньше в ней жил журналист, который «полностью сбрендил»? Господи, нет, конечно. Если бы Сандерленд рассказал, что в квартире 302 повесилась целая семья, то в ответ услышал: «Да-да, конечно, спасибо, так когда мне въезжать?». В то горькое время у Генри было только одно желание – уединиться, и чтобы никто ему не мешал. Никто.

Как ни крути… всё было предопределено. Так хотел Бог, ага? Генри дрогнул и открыл дверь.

Увиденное подтверждало его худшие опасения. Полоса лестницы, ограниченная проволочным навесом, спускалась вниз, извиваясь по-змеиному. Напоминало скорее тюрьму, чем роскошный отель… и там, за проволокой… дьявол, что это такое? Сколько Генри ни вглядывался, он не мог взять в толк. Нечто розовое и липкое покрывало всю противоположную стену. На ней ползали толстые ленивые слизняки. На глазах Генри один из гадов лопнул с жирным треском, раскидав ошметки серой плоти. Комочки рухнули вниз с высоты восьмого этажа – никакого пола не было в помине, внизу только чёрный провал. Генри сглотнул твёрдый комок, вставший поперёк горла. Высоты он не боялся, лестница выглядела крепкой, но всё равно на мгновение закружилась голова.

Это был не отель. Очередная безумная ловушка, призванная отнять у кого-то жизнь. Генри догадывался, у кого…

Брейнтри.

Он развернулся и выскочил на площадку, чтобы броситься следом за недружелюбным соседом. И тут же столкнулся нос к носу с существом, которое привольно разгуливало по площадке. Оно быстро обернулось и взглянуло на Генри с детским любопытством. Как и прежде, на секунду мозг Таунсенда перестал анализировать поступающие сигналы, подавая отчаянный сигнал: что-то не так с этой тварью. Что-то далеко не…

Потом он понял. Апатия исчезла, словно в телевизоре включили цвет и звук. Перед Генри стояло нечто обезьяноподобное, нелепо опирающиеся на задние лапы, непрерывно трясущее всеми конечностями. Рваная серая плёнка была натянута на тело, а его голова…

Генри приглушённо застонал и сделал шаг назад. Существо подняло передние лапы с толстыми кривыми пальцами и издало довольный смешок. Оно прыгнуло вперёд с ловкостью шимпанзе, но опоздало: Генри уже захлопнул дверь. Существо ударилось с той стороны, потом начало биться об неё лапами. Дверь выглядела крепкой и способной выдержать эти нелепые атаки, но Генри не стал гадать и побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки. На стене лопнул с хлюпаньем ещё один слизняк, но Генри было не до того. Он лихорадочно пытался забыть, стереть из памяти то, что видел. Голова существа. Она всё выплывала перед взором, загораживая грязные ступеньки – серая, с клоком взмокших волос, с выпученными неживыми глазами… человеческая. Cнизу, под подбородком твари, висела вторая голова – и она уж точно принадлежала обезьяне. Взгляд обезьяньих глаз был осмысленным, в отличие от человеческой. Монстр прилепил к своему телу голову жертвы – наверное, считал, что так ему будет легче обманывать людей.

Этот смешок… Чёрт возьми, какая голова издала её? Уж слишком был человеческим этот злорадный хохот. Слишком человеческим. Генри сжал руками виски. Забыть. Забыть о твари. Не было никого на площадке. У него галлюцинации. Сейчас важно одно: добраться до первого этажа и предупредить Ричарда об опасности.

Лестница кончилась в двадцати футах над землёй, приложившись последней ступенькой к двери с лаконичной надписью: «Спортивный магазин Альберта». Генри это показалось странным – как-никак здание вроде бы отельное, так какого баяна здесь делает спортивный магазин?

Внутри было чисто и опрятно, как во всех небольших магазинчиках с заботливым хозяином. Полки с волейбольными мячами, ракетками и прочими снарядами блестели в свете люминесцентной лампы. Генри заметил в углу стройный ряд новеньких бейсбольных бит. Взяв в руку одну, он с огорчением убедился, что бита тренировочная и сделана из пластмассы. Жаль, ему бы очень пригодилась сейчас настоящая алюминиевая. В своё время Генри был запасным страйкером университетской команды. Давно это было.

Чёрный выход был приоткрыт, и из проёма доносилась непонятная гульба. Жалобные завывания, лай, мяуканье перебивали друг друга, поднимая невообразимую симфонию. Генри вышел, держась настороже. И едва не свалился с ног, которые вдруг превратились в ватные кули.

Здесь лестница продолжалась, на сей раз преодолевая только один этаж. Одинокая дверь виднелась в щель между ступеньками как раз под ногами Генри, и оттуда исходил весь животный гам. На этот раз мозг не стал запинаться и сразу донёс леденящую картину – вся лестница была в крови.

Ступеньки были измазаны в багровой жидкости. На стене тонкими струями, как вспухшие вены, засохла кровь. Кровь была на двери внизу, на проволочном ограждении. Давняя и застывшая, она всё равно источала запах, от которого Генри едва не вырвало. Ему не пришло в голову спастись бегством, вернуться в магазин спортивных товаров. И даже глаза Генри не прикрыл – стоял и смотрел на ужасную картину, пока не зашевелились волосы на затылке.

Этого не может быть. Никогда.

Нога дёрнулась сама собой в нервном спазме, и из-под подошвы со звоном отлетело что-то металлическое и блестящее. Генри в апатии проследил взглядом. И увидел использованную гильзу, которая перекатилась на край ступеньки, юркнула там через ячейку сетки и исчезла. Рядом лежала ещё одна гильза. Дальше – ещё одна… Неожиданно до Генри дошло, что кусками стали усыпан весь пол. Словно через лестницу прошествовала расстрельная дивизия, оросив задний выход магазина галлонами крови.

Как пьяный, он сделал шаг вниз, поскользнувшись на краю ступеньки. Отчаянно замахал руками, как пьяный, но всё-таки упал. Ноги предали его. Ладони упёрлись в лестницу и испачкались в застарелой крови. Она выглядела как мелкий бурый порошок. Вроде тех растворимых напитков, отрешённо подумал Генри, поднимаясь. Он с остервенением потирал кисти о джинсы, пока кровь не сошла. И пошёл дальше, двигаясь зигзагами в узком пространстве. Генри был бы рад схватиться за ограду, но там тоже была кровь. Везде была кровь…

И опять, как в худшие моменты – короткое расстояние давалось с таким трудом, будто он проходил мили по кровавой дороге. К моменту, когда он наконец коснулся ручки нижней двери (Всё для питомцев, Стив Гарланд, гласила вывеска, и буквы были утоплены в крови), Генри утратил всякую связь с окружающим миром, полностью уйдя в борьбу с неумолимой тошнотой. Рот наполнился слюной, глаза затуманились, уши отгородились резиновой затычкой. Поэтому он не услышал звуков, доносящихся из-за двери – иначе сто раз подумал бы перед тем, как вторгаться в лавку Стива Гарланда.

Но он был слеп и глух. Он открыл дверь, вступил в сумрак магазина с чувством, с каким утопающий чувствует под ногами твёрдую опору. Но возрадоваться как следует не успел, ибо на голени сомкнулись острые, как ножи, зубы.

– А-а, чёрт! – проорал Генри, когда сумрак внезапно полыхнул всеми цветами радуги. В нос ударил запах рыбы, сухого корма и гнилого мяса. Боль растеклась волной кипятка, и он понял, что падает на пол. Она вернулась, думал Генри, когда мир переворачивался. Она вернулась мне отомстить. Чёртова псина…

За ним закрылась дверь магазина, облачая комнату в синюю полутьму. Генри услышал, как к нему подбирается любопытный шорох лап. Всё для питомцев, гласила вывеска над входом, и это было правдой. Сегодня, например, для питомцев была подготовлена отличная трапеза. Свежее мясо.

6

Ричард заприметил мальчика на третьем этаже. Ребёнок хорошо сливался с темнотой в углу лестничного пролёта, но Брейнтри никогда не жаловался на зрение. На секунду он остановился – не от страха, от неожиданности. Он успел привыкнуть к звенящей пустоте внутри отеля (впрочем, если местечко в самом деле являлось отелем, то Ричард был готов сожрать собственные башмаки). Появление темноволосого мальчугана в полосатой водолазке нарушило вырисовывающуюся гармонию. И Брейнтри в первую очередь испытал именно раздражение.

Мальчик нагло глазел снизу вверх, не собираясь даже поздороваться. Что тоже не понравилось Ричарду. Он не любил детей, особенно с таким самоуверенным взглядом. С него хватало той толпы мелюзги, которую развели жители квартиры по соседству.

– Кто ты? – спросил он. Мальчик молчал. Ну уж это никуда не годилось. Когда взрослый спрашивает…

– Не о тебе ли болтал тот тип?

Вопрос был риторическим. Вряд ли в этом омертвелом месте было так много детей. Пижон из триста второй имел в виду этого парня. Ещё предупреждал, что его следует опасаться… Ричард не видел в мальчике ничего устрашающего, но он знал: дай такому шустряку ещё десять лет, и он без зазрения совести отберёт у тебя последнюю корку хлеба. Всё это «новое поколение», достойное потомство хиппи и коммуняк, вместе взятых.

Он крепче взялся за револьвер:

– Ты тоже живёшь в нашем доме?

Молчание.

– Тебя вообще когда-нибудь учили отвечать на вопросы?

На последнем вопросе Ричард повысил голос. Мальчик пугливо вздрогнул, но всё-таки не сдвинулся с места и ничего не сказал, лишь угрожающе насупился, напоминая хомячка. С таким выражением мордашки он был чрезвычайно похож на…

– Погоди-ка, – ахнул Брейнтри, взмахнув револьвером, – я тебя знаю! Тот паршивец, который постоянно ошивался в нашем подъезде! Чего тебе здесь нужно?!

Это был он! Ричард не забыл ещё, как он шастал по всем этажам до одышки, разыскивая мелкого мерзавца. Мальчик имел привычку приходить в их дом и целыми днями молча караулил в подъезде, мозоля глаза. Ричард стерпел это в первый раз, во второй, в третий. Но когда через неделю снова увидел настырного мальчика свободно разгуливающим по лестничной площадке его крыла, как полноправный хозяин, он взорвался и выставил его за дверь. Он надеялся, что паршивец получил хороший урок и больше не заявится, но как бы не так: тот продолжал втихаря вползать в дом, на сей раз скрываясь от его глаз. Ричард пожаловался управляющему, но тот лишь рассмеялся и сказал, что их дом не запретная зона, чтобы закрывать вход мальчику. «И потом, – добавил Сандерленд, – он никому не мешает». «Мне мешает, – возразил Ричард. – Не выпроводи его сегодня, и завтра дом будет кишмя кишеть такими сорванцами». Сандерленд ничего не сделал, и Брейнтри окончательно уверился, что управляющий слишком мягкотел. С тех пор они общались мало и сугубо по делу. А в следующий день Ричард поймал парня за шиворот на подступах к дому и задал ему взбучку. Помогло ненадолго.

– Ты! – выдохнул Ричард, выходя из себя. – Какого чёрта ты здесь делаешь?! Должно быть, ты знаешь, что за чертовщина тут творится, да?

Он указал на мальчика дулом револьвера. Вот тут парень не выдержал: его глаза расширились, и он пустился наутёк вверх по лестнице, искусно обойдя Брейнтри сбоку.

– Эй! – закричал Ричард, вскидывая руку с оружием. – А ну вернись! Эй!

Мальчик лишь добавил прыти. Он скрипнул зубами. Невежливо уходить не прощаясь. Об этом знают даже бродяги. А если тебе десять лет и с тобой хочет поговорить по важному делу взрослый человек, то это и вовсе непростительно.

– Эй, стой!

Увидев, что слова не возымели никакого действия, он бросился следом. Мальчик уже был этажом выше; топот его ног беспрестанно звучал над головой. Брейнтри громко выругался, споткнувшись о ступеньку, однако не прекратил преследования.

Никуда не денешься, злорадно думал он, преодолевая четвёртый этаж. Сердце колотилось в груди, делая дыхание сиплым и прерывистым. Никуда ты не денешься, панк проклятый. Разве что ветром с крыши унесёт. Мысль показалась ему забавной, и он холодно улыбнулся.

7

Шум в магазине стоял неимоверный: Генри имел возможность сполна насладиться кошачьим оркестром вкупе с воем собак. Затычки испарились с ушей… слишком поздно. Он сидел на полу, под изувеченной ногой быстро расплывалась тёплая лужа. Перед глазами летели зелёные бублики.

Встать, стучала в мозгу назойливая мысль. Встать, уйти от этих тварей, нет, не сейчас, это несправедливо.

Почти плоская фигура замерла в трёх шагах впереди, прижавшись к полу. Собака готовилась к броску. За тварью виднелись контуры стеллажей – вероятно, там был корм для животных. Генри протянул руки с раскрытыми ладонями вперёд, словно это могло чем-то помочь.

Секунда стала часом, и когда он начал надеяться, что зрение обмануло его и никакой собаки впереди нет, она прыгнула. Генри инстинктивно откинулся на спину. Острые зазубренные когти уткнулись ему в грудь, изорвав рубашку и глубоко вонзившись в тело. Он закричал снова. На лицо шлёпнулся длинный трубообразный язык… пока мягкий, но ещё секунда, и он проткнёт его насквозь, превратившись в заточенную пику. В нос проник отвратительный запах. Генри лихорадочно водил руками по полу, пытаясь найти хоть что-нибудь… хотя бы миску для корма. Пальцы наткнулись на какой-то вертикальный шест – видимо, стойка-вешалка. Недолго думая, Генри сильно, до хруста, ударил ребром ладони по шесту. Стойка наклонилась, потеряла равновесие и упала на землю. Безглазый монстр тотчас обратил морду в сторону звука. Сжав левую, более-менее свободную руку в кулак, Генри двинул собаке под бок. Когти скользнули вниз, оставляя на груди глубокие борозды. Боли он не почувствовал, зато ощутил свободу. Если бы нога была целой, он мог отпинываться, но сейчас единственной надеждой были руки. Генри оттолкнулся локтями, стараясь вновь принять сидячее положение. Кажется, что-то бессвязно кричал при этом… Глаза отказывались видеть, и он не имел понятия, где находится собака и откуда ждать новой атаки. А может, с нелепым, несвойственным для него сарказмом подумал Генри, тварь не одна. Может, ими полон магазин.

Тяжело дыша, он ждал. Собака была здесь, кружила рядом чёрным призраком. Она уразумела, что жертва не беспомощный агнец, и выжидала момент.

Стойка-вешалка, вспомнил Генри. Она упала, лежит где-то рядом. Если удастся как-нибудь завладеть им… Но как это сделать в почти полной мгле, с кровью, хлещущей из голени, имея в распоряжении только пару секунд? Здравый смысл обречённо шептал: Всё кончено, Генри. Игра проиграна.

Иди к чёрту, в ответ прошипел он, смещаясь влево, ближе к стойке. Ладонь лежала на полу, раненая нога отбрасывала снопы искр при малейшем шевелении. Искры летели и перед глазами – целый новогодний фейерверк.

Он искал. Шарил ладонью по полу, вытянув руку до боли в суставах. Стойка должна быть где-то здесь, не могла она откатиться в другой угол… или могла? Нет. Генри не хотел думать о таком исходе. Даже мимолётная мысль вызвала скручивающую боль в солнечном сплетении.

Есть! Указательный палец задел стержень, и в этот момент собака наконец решилась на новую атаку, словно догадалась о зарождающейся угрозе. Может, она и догадалась. В уме этой твари нельзя было отказать. Увидев тень, серой молнией метнувшуюся к нему, Генри успел поднять левую руку, инстинктивно защищая лицо. Последнее, что он запомнил чётко – шершавый тёплый язык, шурующий под локтём. Потом нахлынула бордовая волна…

Он не знал, сколько лежал в отключке. С равным успехом это могло продолжаться две секунды или пару часов. Когда Генри пришёл в себя, собака всё ещё была близка. Она опять победно нависла над ним, опрокинутым на спину. Генри попытался пошевелить руками. Правая кисть исправно коснулась краешка стержня, а вот левая почему-то отказывалась подчиняться.

Собака вскинула голову, распрямив язык. Генри не хватило времени вспомнить, что предвещал этот жест – было уже поздно. Еле заметное шевеление шеи твари вниз, и под левой ключицей вонзилось жало, рассекая кость, как стекло режет масло. Генри не потерял сознания, хотя потом полагал, что при такой чудовищной боли надлежит либо вырубиться надолго, либо тут же, на месте, сойти с ума. Впрочем (думал он впоследствии), вполне мог иметь место второй вариант… да просто он сам не заметил этого.

Он закричал, забился, прикованный живой сталью к полу. Крови из раны вытекло мало: она вся уходила по жёлобу в жало. Собака с аппетитом высасывала кровь.

Даже в этот, казалось бы, невозможный миг Генри не утратил способности действовать. Не переставая кричать, он дёрнулся вправо и наконец-то сжал в руке заветную стойку. Она была почти невесомой – может, оттого, что все мышцы руки напряглись до предела, как гитарные струны. Он развернул стержень, направил верхний конец к пирующей собаке. В такой темноте бить наверняка было невозможно, но холод и боль, распространяющиеся от плеча к шее, подстегивали его. Генри резко махнул стержнем, вложив в движение жалкие остатки сил. Он кричал. Он кричал не умолкая.

Язык, медленно поворачивающийся, уткнувшись в его плечо, вдруг замер, обмяк и выплеснул обратно порцию крови. Кровь брызнула из кончика фонтаном во все стороны, обливая лицо, попав в рот, нос и даже глаза. Его кровь. Генри ткнул стержнем снова, уверенный, что тварь успела отскочить. Но она была ещё там – неожиданность? болевой шок? значит, тебе тоже больно, сволочь? – и на сей раз удар получился действительно хорошим. Генри даже послышался восхитительный хруст ломающегося ребра, но это, скорее всего, было уже из разряда мечтаний. Собака зашлась воем, перетекшим в скуление. Проваливаясь в ямы пустоты, с рукой, заходящимся в жесточайших спазмах, Генри повторил триумфальный приём в третий раз. Звук был другим – более гулким, и сопротивление под импровизированной палицей тоже было слабее. Собака повалилась набок, прямо ему на ногу. Магазин залило малиновым светом. Генри рывком сел (положительно не понимая, как ему это удалось). Каждая секунда. Каждая секунда, думал он, вставая сначала на корточки, потом на здоровую правую ногу. Левой он боялся опереться, но… Каждая секунда. Тварь не умерла, тварь жива.

Генри коснулся носком ботинка пола. Сжав зубы, он переводил вес на другую, раненую ногу. Вопреки его ожиданиям, боль была на порядок слабее, чем в пробитой ключице. Это обнадёживало. Не райское блаженство, но всё же… сгодится, чтобы прикончить жёлтую мразь раз и навсегда.

Да.

Он поднял правую ногу, на какой-то миг покачнулся, убеждённый, что больная нога не выдержит и он свалится, как набитый картофелем мешок. Но этого не случилось – и Генри со всей силы, злости и желания обрушил тяжёлый ботинок на череп лежащей собаки. Дамоклов меч сорвался.

8

Гадёныш улепётывал с непостижимой скоростью. В молодые годы Ричард не жаловался на спортивную форму, но на шестом десятке лет он утратил былые навыки. Он мог бы наплевать на погоню и спокойно следовать на крышу, где мальчика всё равно ждал тупик. Но в нём бурлила ярость. Да, такой исход был бы более спокойным, но неправильным. Пожалуй, это было самое подходящее слово. А вот поймать сорванца за шею во время погони – совсем иное. Глядишь, и заговорит по-другому.

Но – не получалось. Полосатая водолазка мелькала меж пролётов, неуклонно увеличивая разрыв. Брейнтри всё чаще спотыкался, хватался за грудь и выкрикивал пустые угрозы. Когда он добрался до верхнего этажа, мальчика и след простыл. Он прислонился к проволочному ограждению и позволил себе перевести дух. Узкая линия решетки заканчивалась небольшой дверью. За проволокой простиралась чёрная бездна, как засасывающий рот – словно архитектор отеля «Южный Эшфилд» начисто забыл о такой простой вещи, как перекрытия между этажами. Ричарда это не волновало. Он знал, что находится в странном месте, знал, что попал сюда по тоннелю, который брал начало у него в туалете. Остальное представало в тумане. Сейчас он жаждал одного – настигнуть шустрого мальчика и вытрясти из него дух. И заодно спросить, что тут творится. Брейнтри был уверен, что сорванец всё знает.

Он пошёл к двери. Под ногами звенела решетка. Он начал протягивать руку, чтобы открыть дверь, но пальцы замерли на полпути.

Он знал эту дверь. Впервые увидел её двадцать семь жарких и холодных лет назад, въезжая в новый дом. С тех пор Ричард проходил через её проём каждый день не менее трёх-четырёх раз. Это была дверь его квартиры – до мельчайших царапин и трещин. Даже белая табличка с номером 207 висела, как всегда, криво. Ричард поправлял её чуть ли не каждую неделю, но табличка с патологическим упрямством кренилась набок при первом удобном случае.

Дверь была приоткрыта. В тонкую щель проникал электрический свет.

Что за чертовщина?

Брейнтри смотрел, не отрываясь. Он впервые почувствовал в душе укол страха – страха тёмного, непонятного, иррационального. Ощущения были ему в новинку.

Подняв револьвер, он как во сне вошёл в квартиру. Вместо пыльной крыши и ночного неба над головой взору предстала гостиная, совмещённая с кухней (кухню он восемь лет назад отгородил стальной решеткой). Ванна слева, а там, в конце короткого коридора – спальня. Обыденная картина, которая стала неотъемлемой частью его жизни за эти годы.

Тем страшнее – и непонятнее – было обнаружить в самом центре этой идиллии, на полу гостиной, страшную гостью. От неё веяло холодом и ужасом, как от дыры над унитазом, куда Ричард сдуру полез. Теперь он понимал, что сдуру.

Перед ним стоял электрический стул. Цвет металла резал глаза. Зажимы для рук и ног, клеммы, провода – всё, как полагается. Толстый чёрный кабель тянулся к стене, где впивался в пятачок розетки. Стул был пуст.

Брейнтри поборол первое, самое естественное желание – пуститься наутёк, бежать и сделать вид, что ничего не было. Чёрта с два. Это была его квартира, он прожил здесь половину жизни, и он был вправе отвоевать её у… кого бы там ни было. Тем более что цепочка грязных следов описывала круг вокруг стула и красноречиво вела к окну. Точнее, к левой занавеске, которая по странному стечению обстоятельств выступала вперёд.

Он всё понял. Девять из десяти человек непременно крикнули бы в таком случае: «Выходи с поднятыми руками!» или подобную глупость, давая вторженцу сигнал к действию. Ричард Брейнтри был тем единственным, который поступал иначе. Он сцепил зубы, задержал дыхание и нажал на крючок.

9

Расплющив голову собаки в невразумительную кашицу, Генри позволил себе рухнуть на пол и отползти назад к двери, туда, где есть свет и нет чудовищ.

В магазине Стива Гарланда зависла тишина. Исчез хор обиженных кошек и гвалт собак. Наверное, призраки, на полном серьёзе предположил Генри, безвозвратно уходя от реальности. Почему нет? Бывают же призраки людей, с чего не быть призракам животных. В отеле «Южный Эшфилд» возможно всё.

От долгожданного света его едва не вырвало. Желудок запрыгал в животе, как ребёнок, увидевший карусельных лошадок. Генри ткнулся лицом в грязный металл лестничного пролёта и ждал, когда приступ пройдёт. Он чувствовал, как ежесекундно слабеет.

Когда тошнота отступила, Генри первым делом посмотрел назад – не крадётся ли очередная собака (или обезьяна с мёртвой головой) с тем, чтобы окончательно его добить. Дверь осталась открытой, и за ней не было ничего, кроме темноты. Широкий кровавый след на полу повторял путь Генри. Кровь вытекала из ноги и ключицы.

Плохо дело, мрачно подумал Генри. Кружилась голова. Он мельком осмотрел левую руку и убедился, насколько плохо дело. На кисти отсутствовали три пальца – большой, указательный, средний. Собака отхватила их. Вместо пальцев торчали нелепые, на удивление мало кровоточащие обрубки.

Ты всё-таки убила меня, отстранённо подумал Генри, уронив голову. Задним числом, но убила. Что я могу? Только сдаться на милость очередного монстра.

Образы, такие яркие – только протяни руку и коснись, – представали перед взором, и он не очень хорошо различал, что правда, а что иллюзия. Вот, например, резкий собачий лай над головой, похожий на воронье карканье – ложь или правда? Голос, который отчётливо сказал: «Грядет Святое Успение» – ложь или правда? Единственное, что Генри однозначно отнёс к миру грёз – синюшная голова с клоком редким волос, который аккуратненько пролетел перед его лицом, разевая рот в крике. Голова ну очень напоминала бедолагу ДеСальво.

ДеСальво умер, возразил Генри, с усилием переворачиваясь на спину. И тут же услышал, как далеко в другом измерении грохнул выстрел. За выстрелом, почти сливаясь с ним, последовал крик – отчаянный, на пределе возможностей человека. На крыше. Генри узнал кричавшего – это был Брейнтри, его недавний собеседник. Револьвер ему не помог… Генри ждал нового крика, но он не повторился. Кажется, в их доме стало жильцом меньше. Двумя жильцами, если считать самого Генри – ему осталось не больше часа, потом он от потери крови провалится сначала в беспамятство, потом в кому, потом в смерть.

Если только…

Нет, это смешно. Восемь этажей – безумие. Безумие, сопряжённое с мучительнейшей пыткой.

Но если я не доберусь до крыши… смерть будет в любом случае. А там, возможно, сумею снова вернуться… проснуться целым и невредимым… может, Ричард ещё жив, и мы вместе…

Искалеченное тело требовало отдыха, пусть даже этот отдых окажется вечным. Генри перевернулся на живот и попробовал шевельнуть левой рукой. На глаза тут же словно надели очки цвета крови. Нет, так не пойдёт. Придётся ползти на здоровой правой, помогая ногами.

Он протащил тело на фут вперёд, сжав зубы до боли в дёснах. Схватился за первую ступеньку и вытянул себя к ней. Так. Теперь – отдых. Потом ещё. Отдых. Ещё…

Генри не знал, сколько прошло времени и сколько у него крови осталось кружить в венах, пока он преодолевал первый этаж. Осталось ещё пять этажей… или шесть… чёрт возьми, может, десять. Генри едва не впал полное отчаяние, но нашёл спасение в продолжении движения. Ползти стало легче – раненая нога почти перестала болеть, превратившись в мёрзлый кусок мяса из рефрижератора. Он мог работать обеими ногами. Но рука…

Генри прополз через спортивный магазин, поднялся на третий этаж, четвёртый, пятый. Справа срывались со стены и лопались склизни. Свет иногда захватывал весь мир, иногда вытягивался в тонкую пульсирующую макаронину.

Когда до крыши осталось два этажа, Генри снова услышал крик. На этот раз потише, но это по-прежнему был Брейнтри, человек в галстуке с Сикстинской Мадонной.

Боже… он жив.

И тут же – буйный приказ мозга, брызнувшая вокруг слюна ярости: Так скорее же, идиот!

Остался последний пролёт, когда Генри признал: он проиграл. На все сто. Он больше не мог преодолеть на своих руках-ногах ни дюйма. Его клонило ко сну. Тело стало весить больше тонны. Ему было холодно и жарко одновременно (африканская пустыня, арктический ледник, ядовито-жёлтые цветы, умирающие под бурей). Генри преследовало назойливое ощущение, что он сорвался вниз и продолжает падать в глубокую чёрную яму, барахтаясь руками и ногами. Он умирал.

Он и умер. Организм, обеспокоенный стремительным увяданием, отключил от греха подальше все функции, кроме тех, что ещё могли привести к спасению. Таунсенд перестал видеть, слышать, чувствовать, анализировать. Состояние его было очень близко к смерти. Мышцы на автомате делали судорожные сокращения, подталкивая тело вверх по лестнице. Генри стал машиной выживания, имеющей очень мало общего с человеком. Он сталкивался лбом со стойками перил, безразлично мотал головой и полз дальше.

Когда спустя многие годы и века Генри добрался до заветной двери на крышу, он был не в состоянии различить табличку с номером 207, криво приколотую к двери. Позже он считал чудом, что вообще как-то умудрился открыть дверь.

10

Брейнтри сидел в середине гостиной, прикованный к невесть как оказавшемуся здесь электрическому стулу. В зажимах на запястьях и голенях плясали голубоватые искры, выбивающие из чернеющей плоти удушливые комья дыма. Но главный электрод, который должен был крепиться к голове и без лишний мучений отправить казнённого на тот свет, задействовать забыли. Поэтому Ричард был до сих пор жив.

Ток, наверное, шёл небольшой, раз он сумел между судорогами как-то увидеть вползшего в комнату Таунсенда. Небольшой – значит, очень болезненный. Брейнтри попытался что-то сказать, но выдавил из себя лишь непонятное, придушенное мычание. Губы оскалились, приклеив к лицу жуткое подобие усмешки.

– М-мм… – кричал Ричард, и волосы вздымались и опадали, вздымались и опадали в такт с разрядами. – М-маль…

Рубашка с отвратительным звуком порвалась на локтях; галстук, который уже начал заниматься, ушёл набок, за левое плечо. И там, за левым плечом, у окна…

– М-маль… он… не он…

Ток усилился; искры замелькали чаще, глаза Ричарда всё больше превращались в спёкшееся, застывшее желе. Теперь вся одежда пылала вкупе с телом. А на его лбу, под сгорающими волосами, зияли цифры. 19121.

– Н-не… м-маль… чик… он…

Мальчуган в полосатой водолазке равнодушно наблюдал за агонией жильца квартиры 207, как всегда, еле видный в объятиях сумрака. Он стоял у чёрного, как деготь, окна. На лице не было злорадства или жестокости… равно как страха, жалости и вообще любого другого чувства. Как манекен.

Крик Брейнтри стал последним хриплым ревом, и Генри упал на пол лицом вниз, зажав ладонями уши. Он был почти рад боли, которая прорезала всё его существо, когда он задел обрубками пальцев мочку уха. Этот крик невозможно было терпеть. Это было тысячекратно хуже, чем бесконечный подъём на крышу. Но Генри продолжал слышать, как стихает вопль человека и остаётся лишь холостое гудение электричества, проходящего через мёртвую плоть. Лишь тогда пришла долгожданная темнота и забрала Генри к себе.

11

Темнота, вспышка, чей-то безумный смех. Смех раскатами носится в тёмном пространстве, потом тонет в волне помех. И до него опять доносятся голоса – гулкие, как в пещере.

– Похоже, ещё одна жертва, капитан… Видите, цифры на лбу…

Голос молодой и жизнерадостный. Этому голосу наплевать, кто жертва и что он чувствовал, когда его поджаривали на стуле. Для него обугленный труп – не более чем интересная загадка. На мгновение Генри охватывает ярость.

– Очень напоминает одно дело десятилетней давности…

– Да, – вяло соглашается второй голос, старый и бесцветный. – Дело Уолтера Салливана.

– Но ведь Салливан умер. У них есть даже его тело. Какого чёрта… Должно быть, сумасшедший подражатель?

Старый думает, прежде чем ответить, предоставив Генри возможность наслаждаться нагромождением помех:

– Может быть… Но даже если так…

Всё скрывает пелена белого тумана. Генри бесцеремонно скидывает с вершин эйфории вниз, на его собственную кровать. Он падает, ломая кости, разрывая вены, и минуту ничего не чувствует. Потом открывает глаза и видит приветственное мельтешение лопастей.

Казалось бы, он должен радоваться – жив, на теле ни царапинки. Лишь побаливает нога на месте укуса, и ключица движется как-то неуклюже. Пальцы, которых «там» откусила адская собака, поначалу отказывались подчиняться, но Генри усиленно занимался их растормошением, пока всё не вернулось в норму. За вычетом этих мелких неудобств и ужасающей головной боли он проснулся совершенно здоровым.

Да, Генри должен был радоваться. Но не мог.

Полицейский со скучающей миной дежурил у окна квартиры 207 на противоположном крыле. Генри видел его со своего окна, вплотную прильнув к стеклу. Он питал искру надежды, что рано или поздно коп заметит подозрительно долго маячащего у окна человека, который пялится на место преступления. Должен был заметить – это его работа. Однако полицейский упорно не желал смотреть в сторону квартиры 302. В любую другую – пожалуйста, но только не на Генри. Была в этом какая-то садистская издевка вселенной.

Небо было сплошь затянуто чёрными, но ленивыми тучами, обещая скорый дождь. Несколько чахлых деревьев у тротуара шевелили желтеющими листьями на усиливающемся ветру. Генри заметил у прохожих под мышкой изогнутые тросточки зонтиков. Мысль о дожде вызвала почему-то гадливость. На той стороне улицы гордо возвышался отель «Южный Эшфилд», выглядящий сегодня даже лучше, чем обычно. Люди входили и выходили. Генри скривился, но от окна не отошёл. Он намеревался дёргать за ниточку надежды до конца… пусть даже она истончилась до предела.

Одно он уяснил для себя раз и навсегда: больше он в дыру не полезет. Ни за какие коврижки. Дело даже не в том, как он истекал кровью, орошая кровью ступеньки лестницы, и не в пробиравшей всё тело боли, которую он ещё помнил. Просто Генри был сыт по горло этой бессмысленной чередой смертей. Если кто-то… неважно кто… разводит весь этот театр, чтобы истреблять ни в чём не повинных людей, то Генри не желал играть в этом театре роль зрителя. Он не хотел аплодировать или топать ногами, принося удовольствие постановщику действа. Уж лучше умереть с голоду здесь, в своих стенах, чем снова вернуться в этот ад.

Так думал Генри. Он пребывал в этой уверенности, пока вдруг не увидел незнакомого человека в окне квартиры 207. Только что там был только коп-недотёпа, и через секунду в проёме окна появился ещё один. Человек стоял, облачённый в синий плащ, и смотрел на Генри. И широко улыбался. Полицейский по-прежнему скучал у окна, но улыбчивый субъект в плаще оставался им незамеченным. Волосы жидкими прядями падали на плечи.

Генри моргнул. Человек не пропал. Не пропала и нехорошая улыбка на его лице. Так они и взирали друг на друга несколько минут, показавшихся Генри одной секундой. Что-то удерживало его от того, чтобы наброситься на стекло и забарабанить кулаками, показывая, что он в беде. Не тот это был человек, который ему поможет.

Человек медленно вытянул правую руку, указывая куда-то вперёд. Генри не сомневался, что жест адресован ему. Он проследил взглядом по указанному направлению. Воображаемая линия шла чуть косо в его сторону. Линия пролетела над улицей, бордюром, тротуаром… упёрлась в крыло дома. С этой позиции Генри не мог разглядеть точно, куда она привела, но он с лёгкостью догадался. Ему неприятно скрутило печень.

Странный человек указывал на окно квартиры 303 – квартиры его соседки Айлин Гелвин.

Глава 6

Горечь сахара

1

Всю последнюю неделю – а тянулась неделя дольше, чем иной год, – Айлин Гелвин не оставляло странное ощущение.

Она затруднилась бы сказать, когда это началось. Но то, что она знала: чувство наполняло её, квартиру и все вещи постепенно, как ржавчина, покрывающая заброшенный плуг. Поначалу ей было приятно ощущать эти упругие, невидимые волны, носящиеся в воздухе и тревожащие чувства. Она представляла, что у неё в ушной раковине сидит маленький гномик в широкополой шляпе и поигрывает на флейте очаровывающую мелодию. Особенно хорошо получалось с закрытыми глазами.

Затем непрошеное вторжение стало тревожить. День и ночь она чувствовала присутствие этих волн, их прикосновение к лицу и шее, к своим рукам. Звук усилился, стал резче. Теперь он напоминал далёкое томное пиликанье скрипки, завораживал, погружал в транс наяву. Айлин сопротивлялась как могла и всё равно ловила себя на том, что намеренно поддаётся ласкающему, такому приятному насилию.

Нужно было что-то делать. Самое ужасное, что Айлин не имела понятия, как вообще в таких ситуациях можно поступить. Единственное, что она смогла выяснить – странное чувство усиливается у южной стены квартиры. На стене не было окон, и за бетонной перегородкой начиналась соседняя квартира. Так может, осенило её, всё дело кроется там? Но квартира 302, как назло, безмолвствовала с утра до вечера. Хозяин то ли куда-то уехал, то ли беспробудно спал.

Айлин перебирала варианты. Обратиться к управляющему? Позвонить в полицию? Сходить к психотерапевту? Не то, не то… Она не могла решиться. А вскоре это стало и не нужно – чувство сделало её заложником, взяв на поруки сладкого плена. Теперь Айлин слышала этот звук, даже когда спала и грезила… и на её губах была улыбка блаженства.

В эти дни она редко выходила из дома. Несколько раз пыталась достучаться до соседней квартиры (очень уж было любопытно, что там, в эпицентре), но попытки не увенчались успехом. А после странных слов Фрэнка она и вовсе перестала ходить туда. В город она делала вылазки лишь за необходимыми покупками, и каждая минута без знакомой скрипичной мелодии была пыткой. Не будь сейчас пора отпусков, с работой у неё начались бы серьёзные проблемы.

А дома её ждало это чувство. В душе она пугалась его всё больше, но тем яростнее убеждала себя в обратном.

Что бы это ни было, оно не опасно. Со мною ничего такого не происходит… не растут клыки, не покрываюсь шерстью, и так далее. Я могу в любой момент куда-нибудь уехать и просто забыть об этом. Я в безопасности.

Если бы она знала, насколько ошибалась.

2

– Вот чёрт…

Генри ошеломлённо смотрел на комнату. Вернее, на то, во что комната превратилась. Куда девался мирный кусок пространства, обложенный белым кафелем? Кто – или что – целеустремлённо разрушает его кирпичик за кирпичиком?.. Что здесь вообще происходит?

Дыра на стене увеличилась и обрела почти завершённую круглую форму, завоевав ещё больше места, но Генри заметил это в последнюю очередь. Всему виной был запах – запах разложения и подгнившей воды, затянутой зелёной плёнкой. Вонь валила с ног. Зажав ноздри, Генри отдёрнул ширму с ванны.

Белая посудина исчезла. Ванна была сплошь замазана красно-коричневой жижей, испускающей невероятный смрад. Жижа шевелилась, как живое существо… как один из тех слизняков. Генри сглотнул комок в горле. Призрак цилиндрической тюрьмы отчётливо ощущался в квартире 302.

Откуда эта гадость? Неужто из крана? Но вода ведь больше не течёт… Задержав дыхание, Генри покрутил кран и убедился, что в нём пусто.

Ладно. Потом разберёмся. Времени нет.

С тяжёлым сердцем он повернулся лицом к дыре. К той самой дыре, куда он десять минут назад заклялся не подходить на расстояние пушечного выстрела. Быстро же он изменил мнение.

Он опёрся руками о внутреннюю поверхность тоннеля и стал слушать. Странно, но сегодня дыра вроде как умолкла… она по-прежнему звучала детскими голосами, но отдалёнными, приглушёнными. Значило ли это, что ему придётся ползти дольше, чтобы достигнуть обратной стороны тоннеля?

Что его ждёт на этот раз? С каждым разом поход становился опаснее, поэтому Генри ничего хорошего от этого путешествия не ждал. Более того: от него как никогда более требовалась собранность. Он опять согласился стать зрителем в кровавом театре, как хотел неведомый режиссёр. Генри надеялся – очень надеялся – на этот раз сыграть в постановке более значительную роль. В конце концов, может же зритель выскочить со своего ложа на сцену?.. Если он правильно понял, что очередной жертвой для битья выбрана его соседка.

Он полез в дыру, думая о ней. Айлин занимала квартиру 303 задолго до того, как он въехал. Генри заприметил её в первый же день. Ещё скромно порадовался, что рядом будет жить симпатичная девушка. Она зашла к нему тем вечером – они представились друг другу, поговорили, Генри предложил бокал за новоселье. Потом она ушла… больше встреч у них не было. Не срослось, как сказала бы мать. Генри погрузился в себя, отстранившись от докучающих ему людей стенами квартиры, а Айлин со своей стороны не предпринимала каких-либо попыток докопаться до него. Всё выглядело правильным и установившимся на веки вечные… Как оказалось, нет.

Свет, как всегда, появился внезапно – словно в глубине зажглась лампа мощного прожектора. Обычно Генри на мгновение замедлялся, увидев этот неестественно чистый свет, струящий тончайшие нити. Но на этот раз он прибавил скорости, отталкивая себя вперёд. Он боялся. Боялся, что в очередной раз останется в недотёпах и, найдя Айлин, увидит на её теле кровавое пятизначное число.

3

Сегодня было особенное утро. Воздух в доме был наэлектризован и наполнен ощущением надвигающегося Грандиозного. Айлин особенно остро чувствовала это сейчас, когда сидела на кровати и вяло следила за телешоу. Всё как всегда… и в то же время совсем не так. Стоит подольше вперить взгляд в жизнерадостного ведущего – и стены квартиры начинают сдвигаться за спиной, отнимая жизненное пространство дюйм за дюймом. Они душат её, хотят раздавить в своих силках. Кончилось тем, что Айлин в раздражении выключила телевизор и откинулась на спину. Хотя бы потолок не замышлял ничего против хозяйки.

На улице собирался дождь. Просто тихий дождь, без грома и ураганного ветра. Такая погода ей нравилась. Нравился неторопливый стук миллионов капель и прозрачные лужи, с молчаливым достоинством распухающие на асфальте. Можно просто стоять у крыльца и подставлять лицо, не боясь, что тебя унесёт взбесившимся шквалом или испепелит молнией. Айлин до смерти боялась молний.

Но только ли это дождь? Щемящее чувство в груди говорило: нет, не только. Что-то должно было произойти, необычное, интересное… быть может, страшное. Она не имела ничего против с одним условием: чтобы ей не пришлось покидать свой спокойный приют. Звуки, которые донимали её, были сегодня такими чистыми и отливали звоном хрустальных шаров, что Айлин приходила в святый ужас при одной мысли, что они умолкнут. Ни за что.

В дверь позвонили. Подождали, позвонили ещё раз. Айлин заглянула в глазок. Фрэнк Сандерленд. Волосы всклокочены, спина ссутулена. Открывая дверь, она знала: произошло что-то ужасное.

– Добрый день, Фрэнк.

– Здравствуйте, мисс Гелвин, – Фрэнк замялся, переминаясь с ноги на ногу. – Плохие новости.

– Да? – она нахмурилась, и сердце замерло смоляным кулаком. Плохие новости… для неё?

– Ричард умер, – сообщил Фрэнк. Она недоумённо кивнула, вспоминая всех Ричардов, которых знала. В университете был такой парень Рич… но зачем именно Фрэнку сообщать ей об этом?

И вдруг она поняла.

– Вы имеете в виду… Брейнтри?

Он кивнул:

– Да. Приехали полицейские. Сейчас они в его квартире. Мисс Раймонд слышала, как Ричард громко кричал утром, и решила на всякий случай вызвать полицию.

– Что с ним?

– Увы, не знаю, – Фрэнк развёл руками. – Следователь отказывается говорить. Но дело явно плохо… Они наклеили жёлтую ленту на проём двери. Ну вы знаете, такая, им обозначают место преступления.

Она широко раскрыла глаза:

– Так его что, убили?

– Очень похоже.

Айлин медленно кивнула. Ричард умер. Подумать только. А ей казалось, этот человек будет жить вечно. Даже когда она превратится в древнюю старуху, Ричард будет невозмутимо делать вечерний обход этажей. Брейнтри мало кто любил в доме, но лично к Айлин он относился неплохо. Умер. Убили. Ладонь неясного страха на шее.

– Я к вам вот по какому делу, – сказал Фрэнк, неловко отводя взгляд. Такого Айлин за управляющим раньше не замечала. – Я вам говорил, эта соседняя квартира… Вы не замечали ничего странного вчера вечером? Генри – он не выходил?

– Вроде бы нет, но я не следила, – она осеклась. – Вы думаете, это сделал он? Генри?

– Нет-нет, вы меня не так поняли. Просто мы оба знаем, что в триста втором что-то неладно, и, может… – Фрэнк кашлянул. – Ничего особенного. Я размышляю, пытаюсь что-то понять.

– Лучше это предоставить полицейским.

– Наверное, – Фрэнк отступил назад от двери. – Спасибо вам, мисс Гелвин. И извините за глупое беспокойство. Делать мне совершенно нечего, вот и шатаюсь.

Айлин улыбнулась:

– Что вы, Фрэнк. Заходите почаще.

Когда Сандерленд ушёл, шаркая ногами, улыбка сползла с её лица. Она закрыла дверь и прислонилась спиной. В голове метались беспорядочные обрывки мыслей.

Ричард умер. Приехали полицейские.

Неужели это и есть то, чего она так ждала? Айлин знала, что нет. Но почему-то её не покидало ощущение, что смерть Брейнтри связана с предстоящим событием – может, даже его часть, предвестник. Но что это за событие такое, если у него такие предвестники?

Страшно.

И Фрэнк тоже такой непонятный… будто что-то знает, но не хочет говорить. Вернее, хочет, да не может. Потому-то он и приходил, верно? Просто мы оба знаем, что в триста втором что-то неладно, и, может…

Стекло оросилось первыми тяжёлыми каплями. Они разбились вдребезги, дробясь на сотни крохотных искр, слились вновь и торопливо потекли вниз тонкими струйками, изгибаясь и наклоняясь. Прошла минута, струи слились в прозрачную пелену, размывающую вид из окна. Первый дождь сухой осени – конец лесным пожарам, конец знойной засухе, которая царила на восточном побережье всё лето. Айлин смотрела и смотрела на замысловатую игру небесной воды, но успокоение не наступало. Дыхание стало неровным, сердце застучало быстрее. Кровь взбудоражилась, делая её квартиру тесной и блеклой.

Что со мной происходит?

Не успела Айлин найти ответ на этот ёмкий вопрос, как снова затрезвонил дверной звонок. На этот раз – громко и нетерпеливо.

4

Человек в промокшем от дождя синем плаще стоял у двери и нажимал на кнопку. Видимо, тихая трель по ту сторону двери его не удовлетворила, и он три раза размеренно постучал кулаком.

Тук. Тук. Тук.

Генри видел его косо со спины. Длинные волосы, обрамляющие лицо человека, не давали разглядеть его хорошо. Впрочем, он особо не пытался. Слишком велико было потрясение.

Придя в себя, Генри обнаружил под собой что-то тёплое и мягкое, как слой лесного мха. Но мох был почему-то влажным и красным, отдающим солоноватым запахом. Едва Генри понял, что это такое, он вскочил на ноги, словно его ошпарило кипятком.

Он увидел узкий коридор, кое-как освещённый чередой ламп на потолке. Впереди коридор поворачивал, но до поворота к стене были прилеплены две двери, которые показались ему очень знакомыми. Но главное было в самом коридоре – Генри с первого взгляда показалось, что лампы светят через красный абажур и потому всё здесь видится в кровавых оттенках. Увы, это было не так – он понял это уже на второй секунде.

Тук. Тук. Тук.

Человек постучал во второй раз с той же убийственной неспешностью. Его удлинённая тень падала на мясной пол. Мясо было на стенах, на потолке, оно проступало сквозь поры бетона, как некая буйная растительность. Но это была не растительность, а именно мясо – красное, источающее кровь при надавливании. Оно захватило коридор подобно раковой опухоли, разрастающейся на больном органе. Под весом Генри на полу расплылась лужа крови, выдавленной из пор.

Но самое страшное – чем бы ни была эта аномалия, она была живой. Красная поверхность постоянно шевелилась, вспучиваясь тот тут, то там. Под покрытием словно шуровала бессчетная армия червяков. Иногда на мясе появлялись волдыри, наполненные гноистой массой, потом они лопались, окропляя окрестности серой соплевидной жидкостью. В этих местах мясо начало прорастать с удвоенной силой.

Организм. Большой живой организм, тупо завоёвывающий жизненное пространство. Других аналогий в задурманенную запахом крови голову Генри не пришло.

Человек в плаще будто и не замечал творящегося вокруг безумия. Он повернулся, двигаясь плавно, почти воздушно, и начал уходить в другой конец коридора – высокая худая фигура, молча удаляющаяся от Генри. Он вминал подошвами живую массу и смотрел вперёд, не оглядываясь по сторонам.

– Мама! – услышал Генри детский крик. – Мама, впусти меня! Мама!

Маленький мальчик в полосатой водолазке, такой безобидный и смертельно опасный, неистово колотил кулачками о ближайшую дверь. Голосок дрожал, угрожая перейти в истерический плач. Куда делось ледяное спокойствие, с которым он наблюдал за агонизирующим Брейнтри… Генри сжал кулаки.

Его нужно остановить.

Подкрасться сзади и наброситься, сжать в тисках объятия. Вряд ли мальчик успеет что-то предпринять. Он всего лишь ребёнок. Каким-то образом ему удалось затащить Ричарда на электрический стул, но он не сумеет отмести Генри, как пушинку.

Страх белой паутиной сковывал ноги. Генри подбирался к мальчику, не сводя глаз с затылка, с прямых каштановых волос. В конце концов, за этим он полез в этот ад, верно? Чтобы остановить маленького убийцу, не дать ему добраться до Айлин.

(а может, следующая жертва не она, а этот тип в плаще?)

Без разницы. Хотя Генри этот вариант ещё не рассматривал…

– Ну мама! Я хочу войти! Пожалуйста!

Мальчик явно был на грани. Генри подготовился к прыжку, уже уверенный в успехе атаки. Правда, он не очень отчётливо представлял, что последует после того, как парнишка окажется в его руках. Не станет же он хладнокровно бить в лицо, приговаривая: «Вот тебе за Джаспера, а вот за Синтию». Он… ладно, видно будет.

На двери висела табличка 302.

Генри замер, приглушённо вскрикнув от удивления. Он не мог не вскрикнуть. Это была дверь его квартиры! Обложенная стенами, кишащими мясом, покрытая пылью и уродливыми трещинами – но она!

– Мам…

Мальчик мгновенно обернулся, глаза расширились. Генри увидел в них страх и недовольство. Но больше всего – недовольство. Он понял, что проиграл в очередной раз. Сейчас мальчик испепелит его на месте ударом молнии из глаз. Пепел разнесёт по коридору, прилепит к живым стенам.

Но мальчик поступил гораздо проще. Он исчез. Только что стоял полуобернувшись, занося руку для очередного стука – и пропал. Генри лишь хлопнул глазами. Может, паренёк просто обманул его зрение, а на самом деле мчится прочь на всех парах?.. Он посмотрел по сторонам. Коридор оставался пустым и мясистым, лампы – тусклыми и жёлтыми, а на двери висела белая табличка с тройкой цифр.

Как во сне, Генри дёрнул за ручку двери. Заперто. Он услышал, как там, на другой стороне, клацнула натянувшаяся цепь. Оно и понятно. Если бы цепей не было, он бы давно выбрался…

Выбрался куда? В этот покрытый неведомой инфекцией коридор?

Но если это – его квартира, то следующая в ряду должна быть квартира Айлин; как раз та, куда минуту назад стучался странный человек с длинными волосами. И этот фантасмагорический коридор – дом Генри, вернее, неудавшаяся его копия.

Генри пошёл вперёд, стараясь ступать легко, но кровь всё равно брызгала из-под ног на каждом шагу. Отвратительно. Если бы он не был закалён предыдущими вылазками в этот мир безумия, то вряд ли смог бы сделать даже один шаг.

На соседней двери действительно была табличка, и Генри нисколько не удивился номеру на её поверхности: 303.

Квартира была заперта. Генри нарисовал в воображении, как Айлин смотрит в глазок, стучит ладонями о дверь, силится вырвать появившиеся многопудовые цепи и кричит, кричит… но потом он услышал, как внутри глухо стукнул засов замка, и облегчённо вздохнул. Никаких цепей не было. Квартира просто закрыта на замок, как и подобает поступить каждому благоразумному гражданину. Учитывая того типа, который ломался в дверь не столь давно, это было благоразумно вдвойне.

– Айлин? – неуверенно позвал Генри, постучавшись о дверь. – Вы там?

Он нажал на кнопку звонка. Тихо. Пара Таунсенд – Гелвин поменялась ролями в этом спектакле.

С ней… что-то произошло?

Нет, возразил Генри сам себе. Её просто там нет. Зачем ей быть в этом ужасном мире? Здесь только ты сам да человек в плаще, больше никого. Ну и слава Богу.

Он кивнул самому себе, ожидая взрыва облегчения. Взрыва не последовало. Генри по-прежнему стоял у наглухо закрытой двери с растущим, как моток колючей проволоки, беспокойством. Тут и там на стенах с ленивцей хлюпали лопающиеся волдыри.

Не верю.

Это было больше, чем просто интуиция; это была уверенность, подпитываемая неизвестным, но мощным источником. Генри знал, что Айлин там, за дверью – запертая, потерянная… бессильная. Хотя, может, сама не подозревает, что происходит. Но вскоре обязательно узнает – и тогда уже будет поздно. Если Генри до того времени не сможет с ней встретиться. Он навалился на дверь плечом:

– Айлин, откройте! Это я, Генри! Нам нужно поговорить!

Молчание. Дверь гордо возвышалась, превратившись в гранитный монолит. Генри растерянно посмотрел на замочную скважину рядом с ручкой двери. Ключ.

Если дверь закрыта, то её совсем не обязательно вышибать из петель. Можно просто открыть ключом. А ключ у самой Айлин, она внутри. Хотя, если подумать…

Генри направился в конец коридора. Когда очередной пузырь на мясном полу лопнул и мутные брызги попали на ботинок, он побежал.

5

Тук. Тук. Тук. Тяжёлые, выверенные звуки, пробирающие до костей. Как бой часового механизма, когда стрелки описывают полный круг. Айлин не хотела подходить. Мелькнула даже мысль уйти в спальню, засунуть голову под подушку и сделать вид, что она ничего не слышит, просто спит, и нет никакой странной музыки, стука в дверь (Тук. Тук. Тук – второй раз) и ужасного ощущения надвигающейся беды. Теперь она знала – что бы ни приближалось, оно несёт зло. Зло, боль… может, даже смерть.

Она подошла к двери и заглянула в глазок. В коридоре никого не было. Матовое стекло показывало лишь кусок коридора и стену напротив. Пустота.

Вот и хорошо.

В голове возникали пугающие вопросы: кто стучал? почему ушёл? куда? Айлин предпочла не отвечать на них, а пройти в кухню, сесть за столик. На краю скатерти стоял стакан с лимонным чаем, но сейчас ей пить не хотелось. Ей хотелось сладкого.

Например, сахара, насыпанного в прозрачную сахарницу с узорами на стекле. Она набрала чайную ложку белых кристаллов и критически взвесила на ладони. Целое море углеводов, ночного кошмара всех девушек. Айлин старалась не налегать на еду, следуя принципу: лучше недобрать, чем перебрать. Обычно у неё получалось. Но в дни полного затмения, когда так и хочется свернуться волчком и выть на луну – как, например, сегодня – желание ощутить на кончике языка щекочущую сладость перехлестывало через край, сметая волной все запреты и страх. Углеводы? Лишний вес? Целлюлит? Диабет?.. Бог мой, какая глупость. Ей это было нужно. Она поднесла ложку ко рту в нетерпеливом предвкушении.

Сладко, с восторгом думала она, когда сахар размокал на языке. Сладко – когда глотала получившуюся терпкую кашицу, которая обжигала горло. На свете есть не только этот тихий, чересчур тихий дождь и странные стуки в дверь. Бог мудр, Он создал и более приятные вещи… например, сахар. Он возвращал её прямиком в детство, к вкусу обильно посыпанного сахарной пудрой торта, на котором горели пять жёлтых свеч и надпись банановым кремом: С пятилетием, любимая Эли! Ворох серпантинов, радостные лица, волшебный, ни с чем не сравнимый вкус сахара во рту. Торта с шестью свечами она уже не видела. Некому было их ставить.

А теперь – завершающая процедура. Нужно тщательно собрать на кончике пальца остатки сахара на ложке и отправить в рот. Пожалуй, эта часть ритуала нравилась Айлин больше всего. Когда кладёшь первую порцию, знаешь, что на дне ложки ещё осталось немного сахара. А когда намазываешь на палец остатки кашицы и понимаешь, что это всё, это последнее – всё меняется, и кристаллы сверкают крахмальной белизной, и вкус становится лучше на порядок. Почему-то последний – всегда лучший.

Айлин медленно положила палец в рот, закрыв глаза. Ради этого мига всё и затевалось, не так ли? Когда ничто вокруг не имеет значения – ни гнетущее чувство ожидания, ни навязчивые звуки скрипки, ни Фрэнк Сандерленд, мнущийся у порога её квартиры. Только этот миг сладости и горечь, остающаяся на языке после ласкающей нежности сахара. Почти рай…

Она сидела, откинувшись на спинку стула, пробуя палец на вкус, с взглядом, устремлённым в бесконечность, пока Таунсенд за дверью квартиры вновь и вновь звал её по имени.

6

Человек в плаще ушёл недалеко. Когда Генри после минутного сомнения всё-таки осмелился толкнуть дверь подъезда, поросшую слоем живого мяса (петли повернулись с раздирающим ухо рвущимся звуком), то увидел его сидящим на верхней ступеньке лестницы. Здесь крови и мяса было, слава Богу, поменьше, и металл выглядывал из-под красной плесени. Но странным образом облегчения это не вызвало. Скорее тошноту – как будто смотришь на голые, торчащие наружу кости. Посоветовав себе не страдать всякой дрянью, Генри подошёл к человеку. Теперь он мог, наконец, разглядеть незнакомца более подробно. Высокий, болезненно худой (впрочем, худоба отчасти скрывалась под широкими полами плаща), с мокрыми волосами, слипшимися в пряди. Услышав шаги Генри, он обернулся и посмотрел на него. Лицо человека произвело на Таунсенда двойственное впечатление. С одной стороны, вроде бы умное, доброжелательное и волевое… а с другой – какое-то слишком невыразительное и спокойное, будто его обладатель нацепил на лицо недвижную маску с раз и навсегда вырезанным обликом. Генри увидел, что в руке человек держит пластмассовую куколку в синем ситцевом платьице. Кукла покоилась на ладони, глядя на ржавый потолок пуговичными глазками. Человек отрешённо заговорил:

– Её дала мне мисс Гелвин. Много, много лет назад…

Спокойный, почти апатичный голос – тем не менее, отдающий бархатной мягкостью. Человек блаженно улыбнулся, заметив недоумение Генри:

– … эту куклу. Она была так молода и счастлива, держалась за руку матери…

Другая его рука ласково теребила куклу за чёрные блестящие волосы. На синем ситце местами были видны прорехи. Генри нашёл в себе смелость спросить:

– Кто вы?

Человек проигнорировал вопрос. Он с любовью разглядывал своё сокровище, и голос становился всё тише, переходя на шёпот:

– Просто увидела меня и подарила… кукла была совсем новенькой… она и сейчас хорошо сохранилась…

Он замолчал, поднеся куклу вплотную к лицу. Так они и смотрели друг на друга – кукла на человека, человек на куклу, с каким-то доступным им самим безграничным взаимопониманием. Генри уже начал думать, что человек в плаще забыл о нём, как тот резко отвёл руку в сторону и положил куклу на ступеньку. И тяжко вздохнул, словно совершил нечто невыразимо трудное.

– На, бери, если хочешь… дарю тебе…

Он снова улыбнулся Генри полуопьянённой улыбкой и опустил голову. Генри не знал, что делать, что говорить. Казалось, любое слово в этой ситуации прозвучит по меньшей мере нелепо. Он перевёл взгляд на лежащую лицом вниз куклу. Дарю тебе. Он не был уверен, что ему нужен такой подарок. Человек был странным, и кукла тоже немало почерпнула от своего хозяина. Но он сделал вид, что наклонился и разглядывает куклу, чтобы не обидеть незнакомца. Тот сидел недвижно, свесив голову, и невнятно бормотал под носом:

– Так молода… и так радовалась жизни… просто держалась за руку матери…

Голос гипнотизировал, завораживая звуком, а не содержанием. Когда Генри надоело пялиться на бездушный кусок пластмассы, до него вдруг дошло, о ком говорит незнакомец.

Её дала мне мисс Гелвин. Много, много лет назад…

Айлин. Кажется, он лишь шевельнул губами. Человек опёрся ладонью о пол и начал вставать. Генри бросился к нему, с силой положил руку на плечо:

– Вы о ней, верно? Вы её знаете?

Человек кивнул и выпрямился, сразу оказавшись на голову выше Таунсенда. Возможно, это было лишь потому, что Генри стоял ступенькой ниже, но он всё равно чувствовал себя неудобно. Все вопросы испарились из головы, кроме главного:

– Она в опасности? Скажите…

Человек кивнул снова и ровно сказал:

– Мне нужно уходить.

– Как вы можете? – возмутился Генри. – Ей нужно помочь!

– Ничем не могу, – незнакомец сделал один шаг вверх. Генри едва не схватил его за рукав, но что-то удержало его от этого порыва:

– Там заперта дверь. Я не знаю, как её открыть. Может, вы сможете?

– Нет.

– Но я видел, как вы стучались к ней! – Генри почувствовал волну чёрного отчаяния и ненависти к этому сомнамбулическому типу. – Вы тоже шли к ней. Вы…

Иногда озарения приходят в те самые моменты, когда становится слишком поздно. Генри осёкся, моргнул. Кроваво-красные стены поплыли перед взором. Он непонимающе посмотрел на куклу, которая свесилась вниз со ступеньки, раскинув руки.

Боже.

Он посмотрел вверх. Человек исчез. Только что он стоял в двух шагах, а теперь его там не было. Генри взбежал вверх, чувствуя, как в висках стучит кровь. Открывая дверь подъезда, он уже знал, что коридор пуст. Мясо влажно поблескивало на стенах, но в нём не было ни души.

Проклиная всё на свете, Генри ринулся вниз, на первый этаж – вернее, во что он превратился. Кукла жалобно хрустнула, когда он случайно раздавил её ботинком. Пуговичный глаз выскочил из углубления и покатился прочь.

7

Застегнув «молнию», Айлин оценивающе оглядела своё отражение на зеркале. Вроде всё на месте, платье не жмёт, бретельки лежат удобно, но ей всё равно казалось, что она надела его криво. И стоит появиться в таком наряде на людях, как за спиной начнут указывать на неё пальцем и хихикать.

Это платье – бордового цвета, с открытой спиной, – она купила пару месяцев назад и поэтому ещё не успела износить. Сначала хотела надеть её на предотпускную корпоративную вечеринку, но решила, что спина всё-таки слишком открыта для офиса. Дальше удобных случаев продемонстрировать приобретение всё никак не выдавалось, и платье так и висело в шкафу, теряя лоск. Пока она пять минут назад не извлекла его и натянула на себя с маниакальной придирчивостью.

Если бы кто-нибудь спросил её, зачем она сделала это, то она пришла бы в замешательство. В самом деле, зачем? Полосатый топик был гораздо удобнее для домашнего наряда, да вечеринок никаких она сегодня не планировала. Мысль пришла спонтанно и показалась единственно верной – действительно, почему бы не покрутиться перед зеркалом в новом платье? Всё равно занять себя нечем, пусть хоть это…

А ещё она подумала – может, это меня отвлечёт. Сахар приютил её от бед этого мира надёжно, но ненадолго. И сейчас Айлин снова начинала чувствовать свою обречённость и незащищённость перед терроризирующими её странностями. Музыка звучала, дождь выводил симфонию на асфальте, в телевизоре мельтешили какие-то смазанные люди, и пальцы были ещё липкими от сахарной массы.

Что бы там ни было, желанного облегчения новый наряд не принёс. Только прибавилось раздражения и грызущего ощущения чего-то неправильного, режущего острыми углами её привычный быт.

Она легла на кровать, хоть в узком платье это и было немного неудобно. Нашарила пальцами розового плюшевого кролика у изголовья и подняла его над собой. Наклеенная широкая улыбка на морде зверька обычно поднимала ей настроение, но сегодня ей вдруг захотелось плакать при виде беззаботного Робби, которому наплевать на её проблемы, на эти ужасные чувства, доводящие до исступления.

Ах, Робби, Робби, даже ты меня покинул…

Айлин подбросила игрушку под потолок и встала, не пытаясь поймать. Кролик упал на подушку, комично задрав левую плюшевую лапу. Он указывал на неё. Это она, ловите её! Разодрать на куски! Того и гляди кровожадно подмигнёт. Айлин дрогнула и отвернулась.

Господи, лишь бы это случилось побыстрее, взмолилась она, слушая топот дождя на окне. Что угодно, но пусть это произойдёт сейчас. Ещё час мучений я не выдержу.

Она ужаснулась при этой мысли. Целый час. Шестьдесят минут, или три с половиной тысячи секунд. Когда каждая секунда растягивается до предела, разливаясь каплей пустоты, это было долго – слишком долго.

Сейчас.

В дверь постучали. В четвёртый раз за это утро. Айлин знала, что на Востоке четыре считается числом смерти. Облегчения это знание не принесло.

Тук. Тук. Тук. Громко и отчётливо. Даже когда звонил Фрэнк, звуки не были такими пугающе близкими. Нужно было открывать. А на ней было это ужасное платье цвета крови, к тому же сидящее не ахти как.

Айлин встала и подошла к двери. На мгновение ей послышалось, будто у соседней квартиры (мы оба знаем, что в триста втором что-то неладно) слышен детский крик: Мама, открой, мамочка! Потом это пропало, осталось только чьё-то дыхание прямо под глазком. Она нагнулась и посмотрела в круг стекла.

Мужчина с длинными мокрыми волосами смотрел прямо на неё сквозь глазок. Словно двери вовсе не было. Айлин дёрнула плечами, отгоняя наваждение, и громко спросила:

– Кто там?

Голос звучал испуганно. Мужчина, казалось, не размыкал губ, но тем не менее голос звучал, на удивление приятный:

– Мисс Гелвин? Откройте. У меня к вам дело.

Дело. Айлин задумалась. Человек знал её по фамилии. Он казался вполне благообразным. На улице стоял считай что день, и стоило ей закричать, как сбежались бы все соседи. Опять же, у квартиры Брейнтри дежурят полицейские…

Даже если бы не было всего этого, она не сомневалась, что всё равно открыла бы дверь. Потому что чувствовала – вот оно; то, чего она ждала всё утро, всю неделю, пока слышала этот невозможный звук. Возможно, даже всю жизнь.

Она открыла дверь.

8

В это самое время на первом этаже Генри Таунсенд с остервенением раскидывал связки ключей, висящие на стенде в квартире 105. Здесь жил Фрэнк Сандерленд, управляющий, и у него были ключи от всех дверей. Другое дело, что ни Фрэнка, ни кого-либо другого в этом, «мясном» доме не было. Зато были ключи, были дурно пахнущие и шевелящиеся стены квартиры, и шкаф, из которого шёл такой отвратительный запах, что Генри обошёл её стороной за десять шагов.

По закону подлости, нужный ключ отыскался одним из последних. 204. 106. 301. 202. И наконец, 303.

Когда Генри, ободрённый успехом, выходил из квартиры управляющего, сверху донёсся женский крик.

9

Он опоздал.

Генри знал это уже в тот момент, когда вставлял ключ в замочную скважину. Под дверью были чьи-то грязные отпечатки подошв. За дверью по-прежнему была тишина, но немного другая… мёртвая.

Раздался щелчок. Дверь открылась, представив взору прихожую, пол которой был измазан в крови. Красные потёки на электрическом свете отливали приторной маслянистостью. Не желая верить, Генри сделал шаг вперёд. И увидел всё.

Она лежала навзничь на полу, лицом вниз. Жуткое видение – ему показалось, что всё тело Айлин представляет собой сплошной кровавый саван… но нет, слава Богу, это было лишь платье багрового цвета с открытым вырезом на спине. Раньше Генри это платье не видел.

Она силилась поднять голову, но лица её Генри не мог видеть – лишь затылок со слипшимися кровью чёрными волосами. И её спину, белую, с прочерченными алыми бороздами. Они образовывали надпись 20121.

Мальчик возвышался над девушкой, как судия и палач в едином лице, со своим ничего не выражающим лицом. Он смотрел на неё, и она тоже смотрела на него… во всяком, случае, старалась. Она поднимала голову навстречу этому маленькому чудовищу, тратя последние силы.

– Эй, малыш… ты всё ещё здесь… спасибо…

Прерывистые слова, прерывистое дыхание, прерывистая картина, которая грозит обвалиться кусками мозаики. Генри качнуло на месте. Горло сдавила судорога.

– Ты нашёл… свою маму? – спросила Айлин мальчика в отчаянной попытке улыбнуться. Тот не шевельнулся, хмуро изучая умирающую девушку. – Но всё равно… уходи отсюда…

Она закашлялась, голова стукнулась о пол.

– Здесь… опасно… скорее…

Кашель умолк, унося с собою дыхание. Она застыла в странной, невозможной позе – будто от кого-то убегая и в то же время всеми жилами тела стремясь к мальчику. Протянутые вперёд кисти разжались. Ногти были цвета крови.

Мальчик поднял взгляд, посмотрел на Генри. Торжество. Снова опоздал, большой парень? А я нет… За его спиной виднелся стол с опрокинутыми стаканчиками и сахарницей. Сахар рассыпался по полу, кое-где смешавшись с кровью.

Ты.

Генри сделал шаг вперёд. Он не знал, что намеревается делать – может, задушить этого демона в обличье невинности, может, поднять Айлин, унести её отсюда… пусть она не дышит, но всё равно унести… Но ноги подкосились, и он почувствовал отчаяние – никогда, нигде не получается сделать то, что нужно…

Он упал на колени, потом на четвереньки. Не мог иначе – комната заходила ходуном, пол накренялся в стороны вместе с мальчиком и Айлин. Генри глухо застонал, чувствуя, как мозг пожирает изнутри красный огонь.

10

Он пробудился с чувством излечения от долгой, изнурительной болезни, что раньше на пути были колючие кусты и шиповники, но теперь всё будет хорошо – и жар, и лихорадка позади. Ложь, как всегда. Но он продолжал лежать, не желая вспугнуть эту иллюзию умиротворения, и наблюдал за застывшими лопастями на потолке.

Сирена ревела за окном, постепенно растворяясь в гуле машин. Её звук покрывал шелест дождевых капель, бьющихся о стекло. Дождь шёл всю ночь и продолжал идти. Уже не благословенная прохлада и не те стеснительные капли, а унылый бесцветный поток, превращающий улицы в болотную топь. Впрочем, его это не касается. Его дело – лежать, просто лежать. Не лазить в дыры, не делать глупых попыток спасти людей от неизбежного.

Впрочем, нет. Он нахмурился. Что не так? Почему глаз сам собою цепляется за эти надоевшие до смерти серые лопасти? Вроде бы всё, как всегда…

Лопасти не двигались. Вентилятор прекратил работу.

Генри приподнялся на локтях. В чём дело? В его доме вырубили электричество для полного счастья?

Какая… разница?

Но он всё-таки встал и щелкнул тумблёром светильника. Свет не зажёгся. Отлично…

Он вышел из спальни. В коридоре стояла полная тишина. Ни едва слышного гудения вентилятора, ни рокота холодильника. Даже со стороны соседей сверху и снизу ничего не доносится. Словно все спят или уехали… Совершенно ничего.

Генри посмотрел на дверь ванной. И, не отдавая себе отчёта в том, что делает, открыл её.

Почти вся стена рядом с унитазом была раздроблена в пыль. Остатки зеркала отлепились от кафеля и лежали в раковине, разломанные на куски. Из ванны по-прежнему исходила вонь, но Генри на этот раз не стал отдёргивать ширму. Он смотрел на круглое отверстие на стене. Совершенная форма, которой могли бы позавидовать чертёжники… но за ним была лишь окаменевшая штукатурка. Туннель пропал, словно кто-то старательно залил его известью. Не было потусторонних голосов и пугающего холода. Остался лишь голый контур.

Аккуратно закрыв дверь, Генри прошёл в кухню. Цепи были на месте, ломая его последнюю надежду… и было что-то ещё: вентилятор здесь не просто перестал вращаться, а сорвался с потолка и плюхнулся прямо на столик. Из раздавленного пульта от телевизора выглядывали разноцветные проводки. По лаку пошла паутина трещин. Одна из лопастей оторвалась и валялась на полу.

В квартире вдруг стало тяжело дышать. Генри подошёл к окну и мгновение смотрел на целое озеро разноцветных зонтов, проплывающих внизу. Словно почувствовав его внимание, дождь удвоил усилия.

Генри размахнулся и ударил кулаком по окну. Боли почти не было, и он решил, почему бы не повторить простое действие. Он бил и бил по невозмутимой тверди, стирая костяшки пальцев в кровь, и не мог остановиться. Он ждал боли, он жаждал боли, которая затуманила бы разум, скрыла за собой всё остальное. Восьмой день длилось его заточение, и Генри явственно ощущал, как пришёл к самому краю безумия. Квартира заперта. Последняя связь, напоминание, что он всё ещё в прежнем мире, обрушилась вместе с вентилятором. Дыра закрыта. Айлин умерла. Умерли все. Остался только он, ни на что не годный, обречённый стать немым свидетелем. Так хотел Бог, чтоб его. Так хотел Бог…

Тяжело дыша, он остановился. Снаружи по окну стекала вода, изнутри – кровь. Люди, которые куда-то спешили под струёй дождя, ничего не заметили. Наверное, они не повели бы ухом, если весь дом исчез с лица земли.

Генри закрыл лицо ладонью и сполз на пол. Кровь закапала на джинсы, но он не обращал внимания. Он проиграл. Оставалось только рвать волосы на голове и рыдать, проклиная Всевышнего, что ниспослал ему всё это, но он лишь сидел, опёршись спиной о подоконник, и видел пульсирующий свет на днище глаз. Он никогда не плакал.

Часть вторая

ПО СПИРАЛИ ВНИЗ

Глава 1

На тропу войны

1

Дело, которое поначалу казалось детективу Эвори Прайсу таким интересным и многообещающим (он даже надеялся благодаря ему взлететь на ступеньку-другую по карьерной лестнице), нравилось ему всё меньше с каждой секундой. На то были причины.

Во-первых, дело оказалось стойким «висяком». Убийца действовал настолько умело и скрытно, что не оставлял после себя никаких зацепок. Ни отпечатков пальцев, ни следов ботинка, ни малейшего волоска. Было бы за что ухватиться, Прайс мёртвой хваткой вцепился бы и тянул к себе, пока не размотал весь клубок. За это его ценили в управлении, пророчили большое будущее. Но хватиться было не за что. Казалось бы, после таких топорных убийств должна остаться целая плеяда улик, но эксперты лишь уныло качали головой.

Во-вторых, всё неслось слишком быстро. Прайс никогда не имел дело с таким расторопным маньяком – сегодня резня в Эшфилде, завтра где-то у черта на куличиках в Сайлент Хилле, послезавтра снова в Эшфилде. Горы трупов с вырезанными на теле цифрами – обычные, ничем не связанные между собой люди. Прайс изучил за последние дни до мельчайших подробностей нашумевшее дело Уолтера Салливана, и мог сказать одно: подражатель, кем бы он ни был, копировал почерк кумира с завидным рвением. Чёрт возьми, он был даже лучше, чем сам Салливан. Того-то поймали, он действовал спонтанно, почти не скрываясь… а здесь – чёрт знает что.

В-третьих, Прайс просто не любил чувствовать себя дураком. А меж тем именно это он сейчас и ощущал. А как иначе себя обзывать, если очередная выходка маньяка произошла прямо под носом, на другом крыле здания, и ты даже ухом не повёл? Когда ему сообщили о нападении на женщину из квартиры 303, Прайс едва не лишился чувств. Был бы рядом стул, он бы немедленно присел.

– Скорая уже едет, – сообщил сержант Рейнольдс, разглядывая побледневшего начальника. – Сейчас с ней наш медэксперт, оказывает первую помощь.

– Когда это случилось? – спросил Прайс, лихорадочно соображая, что делать дальше, чтобы удержать голову на плечах.

– Минут пять назад, не больше. Сосед с 301-й выносил мусор и увидел приоткрытую дверь…

– Что насчёт выходов из здания?

– У парадного и чёрного дверей дежурят наши люди.

– Я иду в квартиру 303, – Прайс схватил пиджак, висящий у входа. – Здесь ничего не трогать, я ещё не закончил осмотр.

– Как скажете, шеф.

Смачно матерясь про себя, Прайс выскочил из осиротевшей 207-й и зашагал по коридору. Тусклое жёлтое освещение действовало угнетающе. Прайс отметил это, когда зашёл в первый раз. Сейчас неприятное ощущение пробирало до того, что он скрипнул зубами.

Плакала моя голова, подумал он обречённо. Вряд ли его похвалят за такую халатность. Если женщина умрёт… что ж, вместо наград придётся считать синяки. Он вздохнул. Одно радовало – теперь он знал: девять к десяти, что убийца живёт здесь, в этом доме. Совершить очередное убийство, когда в соседнем крыле шурует отряд полицейских – не самая хорошая идея, но Прайс мог понять мотивы безумца. Это был вызов – мол, давайте, делайте что хотите, меня всё равно не вычислить. Сукин сын сильно ошибался, но, ей-богу, он подарил-таки Прайсу несколько седых волос. И вполне возможно, что подарит ещё.

На лестничной площадке старик с метлой подметал пол. Увидев Прайса, он почтительно выпрямился и притеснился к стене, уступая дорогу. Прайс вспомнил, что он представился ему здешним управляющим Фрэнком Сандерлендом. Значит, сейчас последуют вопросы…

– Куда-то спешите, детектив?

– Да, – взгляд Прайса быстро метнулся в его сторону и обежал с головы до ног, прежде чем Сандерленд даже заметил, что его пристально изучают. – Извините, мне нужно идти.

– Да-да, конечно, – Сандерленд закивал. Прайс прошествовал мимо. Управляющий мог бы услышать крики женщины, без криков наверняка не обошлось. Да и соседи не поголовно глухие… Добротная почва. Лезли ассоциации с мировым заговором и сектами, члены которых покрывали друг друга до последнего под жесточайшими пытками. Мысли плохо попахивали и не укладывались в голове, но в них что-то было.

Вот, скажем, последнее убийство. Человек попросту изжарен у себя в постели. Ток был не такой сильный, чтобы вызвать мгновенную смерть – жертва должна была хотя бы пару минут оставаться в сознании и кричать, кричать не переставая. Если не весь дом, то восточное крыло переполошилось бы точно. Но все жильцы в один голос утверждают, что ничего такого не видели и не слышали. Самое главное, что вроде бы не врут. Поневоле задумаешься…

Прайс поднялся на третий этаж. Наверху воздух был теплее и в чём-то неприятнее. Как в пыльных чердаках, куда десятилетиями не ступает нога человека. Он скользнул взглядом по белой табличке на двери. 304. Значит, следующая…

Когда он открыл дверь, сердце на мгновение остановилось. Он застыл на пороге, сжимая дверную ручку, которая стала скользкой и масляной.

Боже… как мы такое допустили?

Медэксперт, молодой парень в очках с роговой оправой, невозмутимо сидел рядом с лежащей на полу навзничь женщиной и что-то вводил ей в вену. Прайс завороженно наблюдал, как поршень впрыскивает жидкость, делая розоватый столбец короче.

– Что здесь, чёрт побери, произошло? – тихо взорвался он, когда инъекция кончилась. Медэксперт пожал плечами:

– Множественные ранения, удары тупым предметом. Сломаны кости, повреждён глаз, кровоизлияние в мозгу. Вот и всё, что я знаю.

– Будет жить? – Прайс посмотрел на женщину. Лица её он не видел, да и не был уверен, что хочет. Вполне хватало взгляда на её спину и стены гостиной, размазанные в крови.

Медэксперт лениво убрал шприц в полиэтиленовый пакет:

– Не уверен.

– Что, так и будет лежать? – удивился Прайс.

– Есть вариант лучше? – усмехнулся парень, стягивая резиновые перчатки с рук. – Одно неосторожное шевеление, и мы можем с ней прощаться. Подождём санитаров. Моё дело – мертвяки.

– Ладно, ладно, – всё-таки Прайсу казалось неправильным, что раненая будет валяться на полу, как неразделанная туша. Но раз они ничего не могут делать…

Он тщательно оглядел гостиную, стараясь подметить детали, пока горячо. Как бы ювелирно ни работал убийца, на этот раз остаться чистым будет сложно. В том, что это именно он, Прайс не сомневался – цифры на спине жертвы, обрамлённые запекающейся кровью, красноречиво в этом убеждали. 20121.

Опрокинутая сахарница… Разбитая фарфоровая чашка… Телевизор включён, и на экране до сих пор разглагольствует какой-то политик. Женщина мирно обедала, ни о чём не подозревая. И тут появился маньяк. Она его впустила. Он принялся за неё сразу, иначе дело произошло бы не в прихожей. Значит, она знала его. Прайс кивнул. Ещё один аргумент в пользу того, что убийца живёт в этом странном домишко.

Внизу загорланила сирена, и Прайс подошёл к окну. Белый фургон с мигалкой стремительно выруливал к дому. На противоположном крыле какая-то девочка у окна зачарованно наблюдала за выстроившейся у подъезда кавалькадой машин – полиция, «скорая», экспертиза.

В ожидании санитаров Прайс прошёл в спальню. Уют и порядок, контрастирующие с кровавыми декорациями у входа. Кровать была заправлена, на его изголовье, указывая лапкой вперёд, сидел розовый плюшевый кролик с улыбкой до ушей. Прайс поднял его и задумчиво повертел в руке. Кажется, такие игрушки он видел на какой-то распродаже. Так или иначе, кролик был единственным домашним любимцем хозяйки. Но он её не спас от плохого человека.

В прихожей зашумели. Прайс вздрогнул, положил кролика на место и вышел из спальни. Санитары уже толпились вокруг женщины, разворачивая носилки.

– Детектив Прайс, – представился он. – Пожалуйста, не наступайте на кровь, это может помешать следствию.

– Как скажете, шеф, – буднично отозвался санитар. Прайс подумал, что он вообще не услышал его слова.

– Взяли…

Ему показалось, что девушка (увидев лицо, он понял, что жертва очень молода, не больше двадцати пяти лет) чуть слышно охнула, когда её подняли и положили на носилки. Капельница, возвышающаяся над изголовьем, закачалась. Санитары действовали быстро, негромко перебрасываясь словами, понятными только им самим. Несколько шумных секунд, и процессия пропала в коридоре, унося с собою «мисс 20121».

– Куда они её забрали? – машинально спросил Прайс у медэксперта, сосредоточенно меряющего рулеткой в углу.

– В госпиталь Святого Джерома, наверное. Ближе больниц нет.

– Ага…

Место, где минуту назад лежала девушка, расплылось кровавой лужей. Чёрт возьми, как всё-таки много крови… Вряд ли она выживет, но если это всё-таки случится, свободному разгулу маньяка придёт конец. На этот раз блистательный неуловимый совершил роковую ошибку.

– Скоро закончишь? – спросил он у медэксперта.

– Минут пятнадцать, не больше. Последние замеры, фотографирование…

– Хорошо, – Прайс снова подошёл к окну, сосчитал окна на том крыле и понял, что с допросами дело затянется до глубокой ночи. Зато у них будет кой-какая общая картина. И, самое главное, круг подозреваемых.

– Всё сделано, шеф.

– А? – Прайс обернулся и увидел сержанта Рейнольдса, заглядывающего в квартиру. При виде прихожей, окропленной кровью, по жизнерадостному лицу сержанта пробежала тень:

– Люди выставлены у всех вылазок из здания. Вряд ли он успел так быстро… Так что он здесь, никуда не денется.

– Да, я видел, – Прайс сцепил пальцы. – Нам предстоит горячий вечерок.

Рейнольдс вошёл в прихожую на цыпочках, чтобы не испачкать ботинки:

– Так они забрали её в госпиталь Святого Джерома?

– Да, – Прайс невольно взглянул на опустевший пол. – Надеюсь, она придёт в сознание.

– На её спине тоже были цифры, – задумчиво сказал Рейнольдс, глядя на останки разрушенного уюта. Прайс предпочёл отмалчиваться. – Напрашивается заголовок: «Дело Уолтера Салливана, раунд третий». Газетчики будут в восторге.

Прайс никоим образом не разделял этот восторг. Что он сейчас чувствовал – затаившуюся, набирающую обороты злобу на ублюдка, и безмерную усталость, лежащую грузом на плечах.

– Вряд ли, – возразил он, обколотившись о подоконник. – Тот, кто стоял за «вторым раундом», так и не был схвачен. Скорее всего, это тот же самый… хотя, конечно, я не стану клясться на Библии.

Безуспешно пошарив взглядом по окровавленному полу в поисках следов, Рейнольдс покачал головой. На его широком лице появилось странное выражение, которое Прайс не смог понять. Наконец, сержант сказал:

– Чёрт возьми, иногда мне кажется, что за всеми «раундами» этого треклятого дела стоит один и тот же мерзавец.

Прайс сокрушённо вздохнул. Он, конечно, и раньше слышал подобные бредни. Уолтер Салливан не был обычным маньяком, его похождения в своё время потрясли весь штат, сделав убийцу чем-то вроде местной достопримечательности. Как и всякая легенда, он был окружён байками грошовой цены. Ходила устойчивая страшилка, что на самом деле Салливан не умер, а фальсифицировал свою кончину, и за «вторым раундом», последовавшей по истечении нескольких лет после его самоубийства, стоит он сам, вернувшийся к любимому ремеслу. Прайс ещё мог терпеть такие сплетни в курилке полицейского участка, но если это говорит тебе твой помощник на месте преступления…

– Что за хрень ты несёшь? – раздражённо спросил он. – Салливан мёртв, как полено. Я лично изучал обстоятельства его смерти. Он действительно перерезал себе глотку в тюремной камере. В вещдоках есть даже ложка, которым он сделал это. Я думал, хотя бы ты не веришь этим байкам.

– Я и не говорю, что Салливан жив, – Рейнольдс повернулся и пошёл к выходу. Кажется, слова Прайса задели его за живое. – Просто мне кажется, скажем так, странным, что наш виртуозный подражатель не совершает ошибок. Что твой бесплотный призрак…

– Призрак? – Прайс фыркнул. – Нужно читать поменьше книжек на ночь, сержант.

– Я просто сказал, и всё, – Рейнольдс вышел в коридор, не оборачиваясь. – Ладно, пойду проведаю своих. А не то эти оболтусы заснут у дверей.

– Я вот что скажу, – Прайс вышел из квартиры следом за помощником. – Какой бы призрак ни варил эту кашицу, он сейчас находится в этом доме. И от нас требуется его найти. Откровенно говоря, думаю, даже самый страшный призрак в мире будет приятнее этого выродка.

2

Женщину доставили в отделение интенсивной терапии в три пополудни. Обычно в это время от вереницы привозимых в госпиталь жертв катастроф и несчастных случаев не бывало передышки. Но сегодня кандидатов на скорое обретение вечного покоя было на удивление мало. Несколько переломов ребер, одна закрытая травма черепа – вот и всё. Сестра Оуэнс была этому рада. С неё хватило за девять лет работы в госпитале Святого Джерома крови и пациентов, умирающих на глазах. Каждый более-менее спокойный день казался божьим подарком.

Но когда часы забили три, Бог передумал делать подарок. Санитары со свойственной им неторопливой быстротой несли носилки по коридору. У сестры Оуэнс защемило сердце. Судя по озабоченному лицу несущих и белому покрывалу, на котором темнели уродливые багровые пятна, случай был не из лёгких.

– Что произошло? – отрывисто спросила она, ловко пристраиваясь между дюжими спинами санитаров. Ещё одна привычка, приобретённая годами.

– Предкоматозное состояние, острая анемия второй степени, – отозвался кто-то за спиной. Сестра Оуэнс не обернулась: она наспех изучала показания приборов у изголовья и нашла, что ситуация не так уж и безнадёжна. Сердце женщины на носилках билось слабо, но ровно, а угрожающе низкое давление было естественным следствием потери крови. Она на ходу откинула простыню и нахмурилась:

– Нападение?

– Да, мэм. Из Южного Эшфилда. У неё ещё на спине вырезанные цифры…

– Вот чёрт, – процедила сестра Оуэнс. Разом вспомнились заголовки последних газет и вечерние новости. По телевизору всегда кажется, что кошмар происходит где-то далеко, чуть ли не в другом измерении. Другое дело, когда вдруг осознаёшь – вот оно, у тебя перед глазами… Она шумно выдохнула:

– Сюда, направо. Эта секция свободна.

Пока санитары клали женщину на операционный стол, сестра Оуэнс двинулась было к выходу, чтобы позвать врача, но тут он появился сам – доктор Хэнсон с блестящей на макушке залысиной, натягивающий перчатки на пухлые пальцы. Увидев его, сестра Оуэнс окончательно успокоилась. Доктор Хэнсон считался в госпитале одним из лучших хирургов, и она спокойно могла доверить жизнь пациентки в его толстые, но такие умелые пальцы.

– Сюда, доктор…

Яркий окварцованный свет ударил в лицо женщины, но она не шелохнулась. Доктор Хэнсон не стал ничего спрашивать – с его опытом достаточно было одного взгляда, чтобы уразуметь, что случилось. Дальнейшее уже решал он сам. Операция началась.

– Анестезия…

В этот раз всё кончилось быстро и без крови – внутренние органы не были повреждены, дело обошлось без глубокого хирургического вмешательства. Однако сотрясение мозга было, с этим ничего нельзя было поделать. Кривые электроэнцефалограммы иногда начинали плясать, как зайчики на лунной полянке, а порой вытягивались в зловещую почти прямую линию. Сестре это не понравилось. Сколько она видела людей, старых и молодых, неделями лежавших недвижно, не подавая признаков жизни. Они не умирали только потому, что в вену вовремя вкалывали питательные вещества. Люди постепенно иссыхали, превращаясь в живые мумии, и в один не очень прекрасный день их сердце переставало биться. Без никакой видимой причины. Почти безвыходное положение, худшее из уготованных для человека… Сестре было жаль искалеченную молодую девушку с неизвестным для неё прошлым и нежизнеутверждающим будущим. Как всегда, она неслышно помолилась Господу, что зрит над всем, во имя спасения этой цветущей жизни.

– Сломанные кости зафиксировать, наложить гипс, – распорядился доктор Хэнсон, отходя от стола. – Ближайшее время она будет в коме. Сестра Оуэнс, думаю, вы знаете, что делать.

– Да, доктор, – она подошла к операционному столу. Яркие лампы выключили, и кожа женщины казалась не такой мертвенно-синей. Но и без того она была очень бледна. Сестре показалось, её веки неуловимо дрогнули. Скорее всего, только показалось… в подобном состоянии это было редкостью. Кома – не сон, проявления жизнедеятельности в ней сводятся до минимума.

Наложение гипса заняло не больше десяти минут. Уж в чём-чём, а в этом сестре Оуэнс не было равных. Закончив работу, она огляделась.

– Дэнни! – окликнула она долговязого парня в белом халате, который проходил мимо. – Помоги отвезти её в палату.

Дэнни замялся, посмотрел по сторонам:

– Вообще-то, мне нужно…

– Ну всё, всё, Дэнни, потом успеешь. Пошли.

Они с усилием покатили операционный стол по коридору. Дэнни держался с видной неохотой, небрежно проталкивая стол перед собой. Впрочем, когда они вошли в служебный лифт и сестра Оуэнс нажала на кнопку второго этажа, он взглянул на лицо женщины и присвистнул:

– Кто это её так?

– Уолтер Салливан, – ответила сестра Оуэнс. Откровенно говоря, она не думала, что в кругозор рыжеволосого аспиранта распространяется так далеко, но, видимо, телевизор Дэнни всё же смотрел.

– Всё шутите, мисс Оуэнс?

– Меньше всего сейчас я настроена шутить с тобой.

– Надо же, – Дэнни снова всмотрелся в лицо женщины, на этот раз со сдерживаемым любопытством. Ещё один пример, когда разбивается кинескоп и новости втекают в твою жизнь, подумала сестра Оуэнс и толкнула стол вперёд:

– Идём. Уже приехали.

Дэнни молча подчинился, не переставая пожирать жертву взглядом. Сестра Оуэнс вздохнула. Сегодня вечером весь персонал будет разглядывать девушку, как некое диковинное зверьё.

Они свернули к четырнадцатой палате – первые двенадцать оказались заняты. Пока Дэнни перекладывал её на койку, сестра Оуэнс занималась включением приборов и думала о том, сколько ещё этому извергу разгуливать на свободе. Кажется, девушка стала четвёртой по счёту его жертвой… новой жертвой. Газетные статьи не без злорадства сообщали, что общее число трупов с пятизначными цифрами на спине давно перевалило за десяток. Сначала сам легендарный псих Уолтер Салливан, за ним его не менее безумные подражатели. Хоть убей, сестра Оуэнс не могла взять в голову, каким нужно быть нечеловеком, чтобы убивать людей просто потому, что так когда-то делал другой сумасшедший.

На электронном табло у изголовья койки появились зелёные циферки. Состояние пациентки стабилизировалось. Сестра вздохнула:

– Ладно, Дэнни, можешь идти. Дальше я сама.

– Ага, – Дэнни кивнул, но энтузиазма в голосе не было. Пару секунд аспирант потоптался у выхода из палаты, и лишь после выразительного взгляда, которым его наградила сестра, поплёлся обратно по пустому коридору. Шаги гулко отражались от стен.

Собственно, самой сестре тоже больше здесь было делать нечего. Если состояние девушки ухудшится, приборы возвестят дежурного врача, и здесь тут же появится целая армия сиделок. Старшая сестра отдела интенсивной терапии будет в этой компании явно лишней. Но она всё-таки задержалась на пару минут. Убеждала себя, что всего лишь поправляет трубочки и проводки, но на самом деле с растущим беспокойством чего-то ждала… чего-то, выходящего за рамки обыденного.

Ничего не происходило. Пациентка лежала в коме, гипс на её руке успел затвердеть белой массой. Посиневшие веки плотно сомкнуты. В палате стояло лишь тихое жужжание электроники и мерный писк осциллографа.

– Ладно, – прошептала сестра Оуэнс и направилась к выходу. Ей нужно быть внизу. С минуту на минуту могут привезти кого-то в не менее тяжёлом состоянии.

… но у выхода она вдруг ощутила – скорее интуитивно – слабое шевеление за спиной. И обернулась.

Пациентка заворочалась. Сухие губы дрогнули, глазные яблоки под веками задёргались. На мгновение сестре Оуэнс показалось, что ещё секунда, и она очнётся, откроет глаза, спросит, где она находится и что произошло. Но губы девушки испустили слабый свистящий вздох, и судорожные движения прекратились. Как будто ничего и не было.

Показалось, что ли…

Качнув головой, сестра Оуэнс вышла из палаты и поспешно зашагала к лифту. Почему-то ноги сами несли её всё быстрее, хотя ничего страшного не произошло. Подумаешь, необычная активность во время комы. В её практике и не такое бывало.

Но всё-таки, всё-таки…

Нужно будет за ней присматривать, решила сестра. Не стоит доверять её молодым девкам, что ухаживают за пациентами второго этажа. И, удовлетворённая решением, она с силой надавила на кнопку вызова лифта.

3

Жил-был в обычном американском городке обычный человек. Звали его Генри. Жизнь Генри была тиха и безмятежна. Справедливости ради стоит сказать, что иногда его одолевали непонятные головные боли и кошмары про мёртвую мать, которая взывала к нему из могилы в Милфорде, но Генри стоически справлялся с этим и продолжал затворническую жизнь. Но вот незадача – однажды утром он обнаружил, что заперт в своей квартире, и единственный выход через дыру в ванной ведёт в некий безумный мир, где немыслимым образом сплелись явь и сон. В этом мире умирали люди, умирали по-настоящему, и он мог быть там лишь наблюдателем, не в силах кого-либо спасти. Генри это сводило с ума, он всё больше погружался в чёрную тину отчаяния. И настал день, когда он понял, что дошёл до низшей точки своей жизни – когда воздух, проникающий в лёгкие, разрывает бронхи, звуки дерут уши, а свет выкалывает глаза. Ужасно, но во всём этом было одно хорошее: он достиг предельной низины, и дальше волей-неволей Генри оставалось только всплывать вверх. Что он и сделал. Первый звонок надежды раздался, когда он пытался заснуть, сидя на кресле. Его била лихорадочная дрожь, и он не догадывался о том, что через минуту ему суждено стать Преемником Мудрости.

Сон не приходил. Генри отрешённо ждал, когда отключится сознание, но по прошествии часа, или двух, или пяти до него начало доходить понимание: сна не будет. Не будет больше милостивой темноты, забвения и временного прощения. Это был приговор, вынесенный для него.

Тихо. Тихо. Тихо. Не журчит вода, не переговариваются соседи, даже дождь перестал идти. Молчит холодильник. Молчит вентилятор. Не бьётся сердце. Не течёт кровь. Генри подумал о том, чтобы встать и перерезать себе вены, чтобы убедиться – кровь там действительно холодная и чёрная. Но это было бы безумием. А безумным он себя не ощущал, несмотря ни на что.

Тишина. Мёртвая тишина. Сон не приходит. Ветер треплет ветви деревьев. Жёлтые листья тоннами слетают на асфальт. Генри видел это с закрытыми глазами – точная копия ветреного дня, когда он ворвался в дом детства, запыхавшийся, в грязной одежде, с угасающей надеждой, что успеет.

Безмолвие нарушилось. Звук был совсем негромким, но всё-таки был, и Генри его услышал. Есть звук – значит, Вселенная ещё не мертва. Он открыл глаза.

Гостиная была пепельно-серой в пасмурном свете. Шорох раздавался со стороны двери, и, приглядевшись, Генри увидел, как в щель под дверью, обвешанной цепями, что-то пролезает. Что-то плоское и прямоугольное. Лист бумаги?..

Он встал, не чувствуя тела. Действительно листок, вырванный из блокнота. Режущий глаза красный цвет – синие чернила на нём казались чёрными. Листок окончательно пролез внутрь и застрял у косяка. Ступая как можно тише, Генри подкрался к двери и приложился к глазку. Но ничего там не увидел, кроме знакомых ладошек на стене. Если кто-то и был, то ушёл.

Генри взял листок. Строк было мало. Округлый каллиграфический почерк выдавал, что автору послания не впервой записывать текст на блокноте.

Теперь ты провёл в его мире достаточно времени, чтобы понять, что он из себя представляет. Это мир кровавого кошмара, целиком находящийся в его власти. Но для тебя… и для других его жертв… это больше, чем просто кошмар. Одно неверное движение, нерешительность, и ты будешь убит.

Генри перестал читать. Глазок невозмутимо смотрел на него, как объектив телекамеры. Он отвернулся от его липкого взора и пошёл к окну, где больше света. Красный листок, казалось, светился изнутри матовым огнём.

Скорее всего, он так или так убьёт тебя. Он слишком могущественен в своём мире… Но я хочу тебе сказать: не теряй надежды. Я долгое время изучал его, и теперь знаю ненамного меньше, чем он сам. Вряд ли эти знания помогут мне выжить, но тебе… может быть.

Запомни: двери с символом культа. Они есть везде в его владениях, но хорошо спрятаны. Уж не знаю, почему именно «Нимб Солнца» он выбрал для их обозначения, но, попав на обратную сторону таких дверей, ты вырвешься из плена той части мира, в котором ты находишься.

Даже у окна глазок буравил спину калёной спицей. Он нервно оглянулся. Как будто кто-то стоит там, за дверью, и следит, как он читает записку. Конечно, это невозможно – глазок предназначен, чтобы смотреть из квартиры, а не из коридора. Но всё-таки…

Путь будет всё время вести тебя вниз. Тебе придётся пройти через все его извращённые фантазии и увидеть воочию, насколько больным может быть человек. Если тебе повезёт, когда-нибудь ты достигнешь дна всей этой мерзости: самой сокровенной, глубинной точки мира, им выстроенного. И найдёшь там истину. Ту самую, что поможет тебе остаться в живых.

Начало этой дороги находится в кладовке. Когда-то я замуровал вторую дыру, находящуюся там. Боялся, что через неё он сможет достать меня. Глупец – я надеялся, что буду укрываться вечно в своей квартире. Но одну хорошую службу это сослужило… он забыл об этой дыре и оставил её открытой. Через неё ты войдёшь в его мир в последний раз. Дальше всё зависит от тебя самого.

Взгляд Генри переметнулся на дверь кладовки – узкую, стоящую боком к нему. И провались он на месте, если не почувствовал в этот миг знакомый адский холод, веющий из-за фанерной перегородки.

Помни, что бы ни случилось… он не Бог, хоть могущество его в том мире не знает предела. Он всего лишь человек. И этим всё сказано.

Джозеф.

Послание заканчивалось крючковатой подписью с длинным хвостиком. Генри прочитал имя ещё раз в надежде, что в памяти что-то всплывёт. В жизни он встречался с двумя, от силы с тремя Джозефами, и все они остались в далёком прошлом. Имя для него было просто именем.

Слова, нацарапанные на бумаге, были слишком ёмкими, чтобы пытаться разобраться в них сходу. Так что Генри до поры до времени оставил попытки понять, о каких таких дверях идёт речь и почему, собственно, он должен быть убит (но как ни крути, от этих строк пробирала холодная дрожь). Первое, за что следовало ухватиться – кладовка. И замурованная там дыра. Если верить автору, ванная комната была не единственным выходом из ловушки.

С каждым шагом ближе к кладовке Генри явственнее чувствовал возрастающий холод, от которого коченели пальцы. Как только он раньше не замечал? Или холода раньше не было, а появился он в тот момент, когда он прочитал записку? Холод нахлынивал волнами, и, находясь в шаге от заветной двери, Генри различил там далёкий щебет детских голосов. Тот самый…

Он открыл дверь и несколько секунд отупело разглядывал тесное помещение, пожёвывая губы. Кладовка оставалась совершенно обычной. Никакой дыры. Только сломанная сушилка в углу, ящик с инструментами да полки со всяким хламом. Давно он здесь не убирался.

Генри ждал. Пара секунд, и привычный вид станет зыбким, размоется, обнажив на стене оскал дыры. Но время шло, а чуда не было. Едкая пыль, разлетевшаяся от дуновения двери, улеглась. Загадочный Джозеф ошибся, или солгал, или и то и другое. Генри почувствовал, как губы сами растягиваются в нехорошей усмешке. Чёрт возьми, иначе и не могло быть. Уолтер Джозеф Салливан – не таково ли твоё полное имя, малыш? Если так, то это была хорошая шутка.

Он закрыл дверь нарочито аккуратно, комкая клочок красной бумаги в другой руке. Можно будет спустить в унитаз, или разрезать на ленты красного серпантина. Генри решил, что так он и сделает. Спешить всё равно некуда.

Но, возвращаясь на кресло, он всё-таки не удержался и ещё раз украдкой посмотрел на смятую записку.

Начало этой дороги находится в кладовке.

Не верилось, что послание, такое доброжелательное и вселяющее луч надежды, не более чем издёвка. Может, он что-то проглядел. Что-то очень важное…

Начало этой дороги находится в кладовке. Когда-то я замуровал вторую дыру, находящуюся там.

Генри остановился, впившись глазами в строку. Буквы радостно запрыгали, ликуя, что до него наконец дошло.

– Вот чёрт, – тихо выругался Таунсенд и стремглав кинулся обратно. Более сдерживаться не было сил.

Дыра была замурована!.. Джозеф спрятал его, а он, тупица, хотел, чтобы ему не только разжевали еду, но и положили в рот. Подняв ещё один пыльный мятеж, Генри ворвался в кладовку и во все глаза уставился на противоположную стену. На этот раз он увидел то, что нужно. А именно – маленькую, с волосок толщиной трещинку, которая бежала по бетону. Генри не знал, был ли он здесь все два года или появился на днях. В кладовку он захаживал редко. Но трещина была.

Генри открыл ящик с инструментами и схватился за молоток – впрочем, тут же с проклятием отбросил, увидев, что у него в руках только рукоятка. Зато в углу кладовки обнаружился небольшой ломик, которым он в первый день заточения пытался выбить окно. Недолго думая, Генри взял лом в руки, оценивающе взвесил и размахнулся. Действовал быстро, не давая мыслям растекаться по древу и вселять сомнение. Чем быстрее, тем…

Ломик глухо звякнул, ударившись о бетон. Заныли пальцы, но стена на первый взгляд осталась прежней – такой же меланхолично-целой, как стекло окна. Но только на первый взгляд. Трещина на бетоне вытянулась в длину, пустила тончайшие отростки в стороны.

Второй удар сделал отростки более различимыми, а после третьего трещина выросла почти вдвое. На четвёртом ударе стена развалилась; неровный зияющий провал появился в самом её центре. Голоса детей хлынули в кладовку, заставляя содрогаться кости. Они были громкими, как никогда.

Генри продолжал усиленно махать ломиком, и успокоился, только когда дыра обрела былой идеально круглый вид. Она была шире на три-четыре дюйма, чем её подружка в ванной. Вдоль края дыры шёл узор, напоминающий орнамент. И внутри был не цемент, не штукатурка, а холодное ничто. Генри поймал себя на том, что уже неосознанно приближается к дыре, признавая её власть, готовый сделать всё, что прикажут голоса. Опомнившись, он выпустил ломик из рук и молнией выскочил из кладовки. Зовущие голоса проникали даже за закрытую дверь, но здесь они были тише.

Вот она – ещё один путь в кошмар, почти было потерянный, но воскресший воистину волшебным образом. Джозеф. Генри понятия не имел, что это за человек, но, судя по всему, он был на его стороне. И он хотел, чтобы Генри вернулся в дыру. Он говорил, что это его единственный шанс. Минуту назад, не видя другого выхода, Генри был с ним согласен. Сейчас, когда дыра стала доступной – только пожелай, и ты вырвешься из темницы номер 302 – он не был в этом так убеждён. В конце концов, он клялся никогда больше не залезать в дыры. Синтия, Джаспер, ДеСальво, Ричард, Айлин… кто дальше?

Я. Вспышка выродилась в мысль, мысль стала уверенностью. Уверенность влекла за собой страх. Таунсенд вспомнил сон про последнего человека на земле, его мучительную, не поддающуюся описаниям кончину. Притягательность дыры померкла в его глазах.

Скорее всего, он так или так убьёт тебя. Констатация, отдающая математической стройностью. Генри опёрся локтём о поверхность стола. Нет, он сейчас не готов войти в дыру. Что, если в самом начале пути его будет ждать армия тех собак? Выпотрошить их голыми руками?.. Смотрите сегодня вечером – супергерой Генри с лёгкостью справится с ордой дьявольских созданий.

Лучше подождать. Дыра никуда не денется…

… или денется?

… он забыл об этой дыре, и оставил её открытой.

Но ведь Генри нашёл дыру. Нашёл – и открыл. О ком бы ни говорил загадочный Джозеф, если он настолько властен, то тоже может в любой момент узнать о дыре и закрыть её. Живое доказательство висело на стене ванной. Значит, каждая минута промедления может стоить головы. Если не хуже…

Одно неверное движение, нерешительность, и ты будешь убит.

Будешь убит.

Убит.

4

Взявшись за ручку двери, Генри оглянулся и обвёл квартиру взглядом. Несмотря на события последних дней, на неискушённый взор здесь ничего не изменилось. Если не считать отсутствия света и обвалившегося вентилятора, гостиная сохранилась отменно, и мягкое кресло напротив телевизора по-прежнему призывало к раздумьям на мягком лоне. Фотографии на стенах – лучшие снимки, сделанные Генри, и пара фотокарточек прошлых лет: Генри на своём первом уроке в школе, он же в бакалаврской шапочке с кисточкой. На полках шкафа плотными рядами толпились книги, к которым он так и не притронулся за два года проживания в квартире 302. Наверняка на переплётах скопились килограммы пыли.

Это была моя квартира, с грустью подумал Генри. Место, где он надеялся обрести прибежище от остального мира и спасение от бурного прошлого, когда он полосовал карту Америки красными линиями автострад. Генри действительно любил своё тихое обиталище, как только человек может любить свой дом. Это была его квартира… сейчас она переменилась, находясь в чьей-то невидимой кровавой власти, как всё, что его окружало. Как сам Генри.

Он собрался уйти от неё. На этот раз – надолго. Возможно, даже навсегда. Снова чёрный провал дыры, откуда доносится шёпот мёртвых.

Генри метнул холодный взгляд на дверь выхода, увешанную цепями. Вот оно перед ним – его проклятие, разметавшее на осколки маленькое счастье. Генри откуда-то знал, что если ему суждено выбраться из чёрного туннеля, ведущего вглубь стены, то цепи уже не будут ему преградой. Все замки когда-либо ржавеют, обращаются в железную пыль, со звоном проваливаются вниз. Хотелось надеяться, что ему повезёт и он станет свидетелем этого великого мига.

Но до этого было далеко. Сейчас его ждала темнота.

Он открыл дверь кладовки. Ресницы тут же окропились инеем, и дыхание начало выходить из носа сизыми клубами пара. Из дыры нёсся не просто холод, а лютый мороз, пробирающий до мозга костей. Словно кто-то пытался запугать Таунсенда, заставляя его отступить.

На этот раз у тебя не выйдет, отрешённо подумал Генри, ставя локти на край туннеля, где разграничивались свет и тьма. Детские голоса вперемежку со зловещим шёпотом забивали уши. Он залез в дыру и начал ползти на четвереньках, стараясь ни о чём не думать. Свет кладовки исчез позади, но впереди простиралась та же всепоглощающая тьма. Как змея, выпускающая ядовитое жало, появилась мысль, что это ловушка, на этот раз не будет никакого выхода из туннеля и ему предстоит вечно проталкивать своё тело в этой холодной трущобе. Но огонь паники не успел разрастись – свет, вспыхнувший мощным прожектором далеко впереди, развеял сомнения. Генри пополз быстрее, всем телом, всей душой чувствуя необратимость момента. Искрящееся море света быстро приближалось, заливая стены туннеля, и Генри с почти эйфорическим облегчением предался его ледяной приветливости.

5

Отвратительные чавкающие звуки раздавались прямо над головой вкупе с чьим-то тяжёлым сиплым дыханием. Мощный свет бил в глаза, ослепляя сквозь сомкнутые веки. Генри рывком сел, сбрасывая оковы холода на суставах. В первые секунды всё вокруг казалось подёрнутым плёнкой вуали. Когда в глазах прояснилось, он увидел ножки металлических столов, отливающие стальным блеском.

Где я?

Странные звуки продолжались. Они шли из-за тонкой зелёной ширмы. За ширмой светила яркая лампа, источающая лучи с ядовито-зелёным оттенком (такой свет вселял в Генри священный ужас со времён первого посещения стоматологического кресла). И в этом сиянии на ширму отбрасывалась тень – силуэт человека, склонившегося над чем-то бесформенным, сжимая в руке… нож? Нет, скорее, скальпель. Напоминало операцию или вскрытие, но слыша шумное прерывистое дыхание «хирурга» и видя тень сладострастно трясущихся рук, Генри в этом засомневался.

Хрум. Он с трудом сдержал вскрик, когда человек за ширмой поднял свободную левую руку и резко погрузил её в то, что лежало перед ним. Опять влажное чавканье, на ширму брызнула кровь, осевшая чёрными точками. Господи, что он делает?..

Человек повернул голову к Генри. Теперь он видел силуэт «хирурга» не в профиль, а спереди. Что-то показалось ему знакомым в этих прямых волосах, падающих на плечи, но мысли в голове упрямо не хотели шевелиться. Впрочем, «хирург» помог Генри в этом деле, сорвав ширму одним движением руки.

Синий плащ человека был весь в тёмно-бурых брызгах – от полы до ворота. Кровь попала и на лицо, спокойное и безмятежное. «Хирург» смотрел на Генри почти доброжелательно, лишь плотно сжатая линия губ выдавала в нём раздражение. Человек, который стучался к Айлин за минуту до кровавой расправы. Он же указывал на её окно из квартиры Ричарда. Два человека с любопытством смотрели друг на друга несколько секунд, прежде чем взгляд Генри украдкой не скользнул на то, над чем работал «хирург». Вот тогда он не выдержал и прижал ладонь ко рту, сглотнув слюну.

На металлическом столе лежал труп. То, что это труп, не вызывало сомнений, стоило посмотреть за зияющую рану на голом животе. Женщина с длинными волосами, вся белая и бесцветная, словно из неё высосали краски. Хотя, может быть, так казалось из-за чересчур яркого света. Кровь на животе шла алыми струями, образуя перекрестья. Под столом скопилась порядочная лужица красной жидкости. Нечто розовое и бесформенное распласталось на краю стола. Генри догадался, что до недавнего времени это «что-то» находилось в ней.

Он снова посмотрел на «хирурга» в немом ужасе, не в силах вымолвить ни слова. В ответ тот сделал вкрадчивый шаг вперёд, торжественно поднимая окровавленный скальпель. Подошвы ботинок оставляли на полу чёткий багровый след. Как тогда, в метро…

Здравствуй, Генри. Я ждал тебя – ты как раз успел на новую операцию…

Отталкиваясь негнущимися руками от пола, Генри отползал назад, уходя от «хирурга» и его скальпеля, купающегося в красных потёках. Расстояние между ними уменьшалось, и на лице «хирурга» проступала ухмылка, обнажающая ряды крепких белых зубов. Лишь когда их разделяла пара футов, Генри догадался подняться на ноги. Человек остановился, не без интереса наблюдая, как Таунсенд спешно встаёт, стараясь не зацепиться одеревеневшими ногами о нагромождение коек. Едва почувствовав под ногами опору, он не оглядываясь бросился к выходу. «Хирург» проводил его тем же праздно-заинтересованным взором, пока не хлопнула дверь.

Оказавшись за дверью, Генри не стал обольщаться и без остановки побежал дальше, не в думая ни о чём, кроме страшного «хирурга», его мускулистых рук, испачканных в крови. Он ждал, что вот-вот за спиной заскрипит открываемая дверь и безумец начнёт погоню. Этого пока не происходило, но Генри это успокаивало мало. Свернув в какое-то ответвление, он задёргал за дверь в его конце. Заперто. Генри схватился за боковую дверь, выкрашенную в тёмно-зелёный цвет. Тоже заперто. Что за чертовщина?

Он оглянулся, восстанавливая дыхание, и внимательнее рассмотрел место, где очутился. Просторный холл, пускающий щупальца коридорчиков и проходов во все стороны, освещался ордой ламп дневного света. Лампы чуть слышно гудели. В воздухе витал тяжёлый запах формальдегида – этот аромат мог так остро чувствоваться только в одном месте.

Генри ждал, скрывшись за углом, когда появится преследователь. Чёткого плана действий не было. Надежды остаться незамеченным в тени мало, так что оставалось только вступить в борьбу. Генри осмотрелся в поисках чего-нибудь, что могло в этом деле пригодиться, но кроме куч какого-то тряпья на полу ничего не нашёл.

Прошла минута. Холл оставался тихим, стены подрагивали под ярким освещением. Никто не появился.

Генри позволил себе немного расслабиться и вышел в холл, нервно осматриваясь. Место было ему незнакомо, но без сомнения здесь располагалась больница. То есть когда-то располагалась… сейчас здесь царила та же окостенелость и разруха, что и в метро. Некогда стерильный холл при ближайшем рассмотрении оказался завален мусором – это подчёркивал люминесцентный свет, давящий на глаза. Обрывки тканей, пустые шприцы с малоприятным содержимым, какие-то жёлтые листы документов застилали пол. Для оплота чистоты, коим должна была бы быть больница, это смотрелось издевательски.

Что делать теперь?

Взгляд Генри невольно вернулся к двери, из-за которой он выскочил, уверенный, что человек в плаще сейчас полоснёт скальпелем по шее. Дверь оставалась глухой и немой, как и всё убранство это более чем странной больницы. Тишина пульсировала в ушах ватным комком, нарушая стрекот ламп.

Нужно было выбираться. Повторного свидания со странным «хирургом» Генри не жаждал. Он выискал большую дверь, ведущую, судя по всему, на улицу. Но почему-то ни радости, ни облегчения не ощутил. Что-то подсказывало – дверь ничем не поможет, и красная табличка с надписью «ВЫХОД» над ней не более чем очередная циничная ложь.

Так и вышло. Дверь была заперта. Она сидела в проёме как влитая и не двигалась ни на дюйм, несмотря на усилия Генри. Всё равно что стараться открыть дверь, нарисованную злым шутником на каменной стене. После пятой попытки Генри понял, что на этом поприще ему ничего не светит, и потерял к двери интерес. Горький опыт подсказывал, что если двери отказываются открываться, то можешь бесноваться над ними хоть до потери сознания.

«Хирург» по-прежнему не спешил показываться. Может, ему просто показалось спросонья? Внезапное пробуждение, яркий свет, усталый рассудок… Генри криво усмехнулся краем губ. Если бы так.

Лампа в дальнем углу мигнула, испустила разочарованное шипение и погасла. Стало темнее – свет уже не резал глаза. Для Генри это стало знаком, что глупо ждать перемен в лучшую сторону, стоя бревном. Он открыл ближайшую дверь с тревожной зелёной краской, готовый отскочить в сторону при малейшей угрозе. После того, что он насмотрелся при пробуждении, рефлексы были наготове.

– Есть кто-ни… – он одёрнул себя, заставив заткнуться. Что за глупость, неужели он надеется встретить в этом мёртвом месте нормальных людей?.. Жмуриков – может быть. Собак с языками-жалами – как ни прискорбно. Типов, кромсающих с бессмысленным упоением женские трупы – да. Но людей…

В палате – или что это тут – было торжество хаоса. Массивные шкафы, прислонённые к стенам, были распахнуты настежь, а содержимое разворошено по всему полу, как внутренности. Бессметное число ампул, аптечек, жгутов и бинтов – всё смешалось и почернело, став единой невнятной кашицей. На низких столиках лежали грязные медицинские халаты, забрызганные кровью. В довершение картины у противоположной стены Генри увидел странную металлическую конструкцию, похожую на гамак или качели. Провода тянулись от крюка на потолке, и прикреплённая к ним стальная доска качалась с тихим, но крайне раздражающим поскрипыванием. На доске валялись отрубленные конечности – с первого раза Генри видел именно так, в мгновенье ока покрывшись солёным потом. Но всё-таки это были не настоящие руки и ноги, а бутафория из серой пластмассы, как манекены. Генри не стал гадать, кому понадобилось вешать в больнице эту сюрреалистическую конструкцию, просто захлопнул дверь. Попал не по адресу…

На следующей двери висела табличка, буквы на которой расплылись до нечитабельности: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Генри открыл дверь без энтузиазма, готовый ужаснуться и пройти дальше. Но за этой дверью не оказалось никаких признаков содома. Здесь была небольшая каморка, обставленная просто и с каким-то даже уютом. Вешалка у входа пустовала. Белый экран на стене был увешан рентгенограммами и фотографиями. На столике рядом с бумагами стояла кофеварка, наполненная до половины, и компьютер с принтером. Белую поверхность электроники успели изъесть безобразные коричневые пятна.

Генри взял со стола несколько листов. Ничего интересного в историях болезни он не увидел (зубы сводило от взгляда на записи поступил – лечился – выписался, или поступил – критическое состояние – умер), зато на каждом листе была гербовая печать с названием больницы. ГОСПИТАЛЬ СВЯТОГО ДЖЕРОМА, ЮЖНЫЙ ЭШФИЛД. Несколько раз Генри проезжал мимо двухэтажного госпиталя. На здоровье он не жаловался, так что ему ещё не доводилось увидеть госпиталь изнутри. Видимо, судьба решила, что это неправильно, и предоставила ему этот шанс. Генри не собирался сказать ей за это спасибо. Он в недоумении перечитал синюю кальку на бумаге. Почему он именно здесь, а не в другом месте?.. Какой смысл?

С другой стороны, зачем искать смысл? Он мог с таким же успехом проснуться в отеле «Южный Эшфилд», или в лесах Сайлент Хилла, или на краю Вселенной.

Когда Генри возвращал бумаги на место, его внимание привлекла оранжевая рукоятка, выглядывающая из-под кипы бюллетеней. Такой же ножичек для резки бумаг хранился дома в ящике стола. Генри взял нож и повернул лезвие, подставляя его под свет лампы. Хоть и короткое, но наточенное. За неимением лучшего приходилось брать. По крайней мере, при встрече с горе-хирургом он будет не на таких плачевных условиях.

С отвращением посмотрев на загустевшее кофе, слипшееся в комки, Генри пошёл к выходу. Когда он коснулся двери, чтобы открыть её, он вдруг почувствовал у себя на спине пронзительный взор чужих глаз. Ощущение было таким острым и внезапным, что в первую секунду казалось: его ударили в спину, подкравшись из угла кабинета. Генри мгновенно оглянулся, но ничего не увидел – тот же стол с испорченным кофе, листы с печатями, которые в разрушенном госпитале ничего не значили, и белый экран, увешанный фотографиями. Но ощущение, что кто-то с отчаянной мольбой смотрит ему в спину, не исчезало. С неприятным шевелением в животе Генри сделал шаг в центр комнаты. Ничего. Лампа трещала, искрясь зеленью. В комнате спрятаться было негде.

Ничего не понимая, Генри крепче взялся за нож. Он был уверен в реальности глаз, которые секунду назад буравили его насквозь. Это не могла быть иллюзия, ощущения слишком сильные… Но где тогда?

Взгляд остановился на экране с рентгенограммами. Подложка излучала мягкий матовый свет, просвечивая карточки насквозь. Что-то показалось Таунсенду знакомым в этом ворохе, и он подошёл ближе.

А. Гелвин.

Несколько секунд он рассматривал надпись чёрным маркером в углу одной из фотокарточек, потом посмотрел на лицо, запечатлённое на бумаге. Глаза закрыты, на щеках и шее багровые кровоподтёки. Левый глаз закрывала полоска пластыря, а веко на правом распухло и посинело.

Она мертва.

Генри посмотрел на другие карточки. Это кто-то другой, тоже не тот… А вот эта рентгенограмма… Генри наклонился так, что едва не касался лицом поверхности экрана. Да, это она, Айлин. Отпечатанные на нижней строке инициалы А. Г. подтвердили его уверенность.

Но ведь у мёртвых не снимают рентгенограмм. Может быть…

Генри выпрямился, осторожно снял первое фото с экрана. Он рассмотрел лицо Айлин ещё раз. Боже мой, что он с ней сделал… Но она была жива. Будь она мертва, на фото всё выглядело бы иначе. Страшнее во сто крат.

Айлин… Ноги внезапно отказали, и Генри обколотился спиной об экран, закрыв глаза. Вспомнился вой сирены, который уходил вдаль, за горизонт, когда он просыпался. Конечно – это была сирена «скорой», врачи увезли её в больницу, в госпиталь Святого Джерома, чтобы спасти ей жизнь. Айлин не умерла. На этот раз дело убийцы осталось незавершённым. Огонёк радости, зародившийся в сердце, погас под ледяным душем, когда Генри понял, почему он здесь находится. Этот госпиталь. Этот призрачный зелёный свет, эти пустые коридоры. И человек в синем плаще, забрызганном кровью.

Он хотел закончить неудавшееся дело. И хотел, чтобы Генри в этом присутствовал, беспомощно наблюдал второй раз, как убьют Айлин.

– Чёрт, – сипло прошептал Генри. Рука сжалась, сминая фотокарточку. Острый край больно врезался в ладонь. – Чёрт, чёрт, чёрт.

6

Апатия исчезла. Голова прояснилась и заработала с лихорадочной быстротой, делая цвета ярче. Генри с остервенением скидывал на пол одну бумагу за другой, проходясь беглым взором по выцветшим заголовкам. Не то. Не то. Не то. Где-то в этом ворохе должна быть история болезни Айлин. Если только он снова не ошибся…

Он не ошибся. На этот раз – не ошибся. С торжествующим возгласом Генри поднёс к лицу невзрачный серый листок. Почерк был торопливый, но мягкий, что выдавало в писавшем женщину – скорее всего, медсестру.

Айлин ГЕЛВИН (2-й этаж, палата 14), доставлена в реанимационное отделение в 15.00 в тяжёлом состоянии. Множественные ушибы вследствие ударов тупым твёрдым предметом (предположительно палкой), закрытый перелом левой руки, закрытый перелом левой голени, сотрясение мозга (возможно кровоизлияние в мозгу). После операции впала в коматозное состояние, регулярно нарушаемое психической активностью неизвестной природы. Прогноз неопределённый, продолжать наблюдение.

Генри снова оглянулся на экран, выискивая там что-то ещё, что уверило бы в том, что Айлин жива. Вместо этого за освещённым прямоугольником ему почудилась изломанная тень человека в плаще, заносящего свой скальпель. Заносящего над Айлин, которая лежала недвижно с закрытыми глазами в палате этого фальшивого госпиталя.

Едва не вышибив дверь с петель, Генри вырвался в коридор, где уснули вечным сном ещё две лампы. Тени стали гуще, резкий запах формальдегида жёг ноздри. Генри увидел лифт в десяти шагах и торопливо зашагал к нему. Второй этаж, четырнадцатая палата, повторял он про себя, страшась, что забудет нехитрый адрес. Второй этаж, номер четырнадцать…

Он нажал на кнопку вызова лифта. В шахте что-то зашумело, лязгая металлом. Через секунду звук захлебнулся, издав скрежет. Двери с соскобленной краской раздвинулись, обнажая чёрный прямоугольник шахты. Вместо кабины перед Генри были ржавые шестерёнки и валы, предпринимающие ленивые попытки закрутиться, но что-то их удерживало, и они неизменно возвращались в прежнее положение. Генри растерянно задрал голову. Лифт висел заколоченной коробкой двадцатью футами выше, не подавая признаков жизни. Генри нажал на кнопку ещё раз. Новый визг. Крупная шестерёнка завертелась, выдала сноп искр и разочарованно умолкла. Лифт не шелохнулся.

Чертыхнувшись, Генри отступил. К счастью, долго искать дверь на лестничную площадку не пришлось – она находилась рядом, на расстоянии вытянутой руки. Прежде чем Генри успел скрыться за ней, тишину холла нарушил скрип двери… той самой, где находился «хирург» со своей мёртвой пациенткой.

Кровь застыла замороженным желе. Не мигая, Генри смотрел, как неестественно высокая тень идёт к нему, волоча длинные ноги. Пока только тень, но ещё пара шагов, и она попадёт в зону света… Пока одно было ясно – это не человек в плаще. Слишком неуклюжая походка, и силуэт не тот. А вот…

– Дерьмо, – пролепетал Генри. Ругался он редко, но сейчас был один из подходящих случаев. Женщина огромного роста, с остатками изорванной одежды на теле, с зияющей окровавленной дырой на животе растянула губы в подобии приветственной ухмылки. Зелёный свет делал её эфемерной, чуть ли не мерцающей. Генри овладела уверенность, что стоит протереть глаза, и она исчезнет, как плохое видение. Что он и сделал. Мёртвая женщина продолжила путешествие к Таунсенду, не собираясь исчезать. Из раны на животе выглядывали серые сосиски кишков. Ухмылка стала шире, обнажая зубы до жёлтых корней. Волосы чёрной проволокой торчали за затылком.

– Стой, – прохрипел Генри не своим голосом, поднимая нож. Нож для резки бумаг – ну не смешно ли? Грозное оружие только подчёркивало его беспомощность перед лицом невозможного. Он сделал шаг назад, едва не свалившись в шахту лифта.

– Остановись!

Она не слышит, подумалось ему. Не слышит, потому что… мертва. Руки начали дрожать, лезвие ножа затанцевало перед глазами. Если он сейчас же не возьмёт себя в руки, то окажется лёгкой добычей для чудовища. Генри отступил ещё на шаг, выигрывая время. Дальше уже некуда. В остановившихся глазах мёртвой женщины проскочило торжество. Или это из-за игры света и тени?

Смрадный запах исходил из разлагающегося тела, вызывая тошноту. Генри замер, занеся нож для удара, готовый к защите. Женщина тоже остановилась – казалось, она испытала некоторое колебание. Когда Генри осознал это, на него напало внезапное звенящее спокойствие. В последний раз судорожно дёрнувшись, пальцы стали твёрдыми и холодными. Напряжение, превращающее тело в гитарную струну, осталось, но страх потупился, как гвоздь, размазанный о чугунную поверхность.

Ну давай. Иди сюда.

Женщина топталась на месте, скалясь тупой усмешкой. Бретелька лифчика отслоилась; Генри с отвращением увидел её левый сосок, серый и вмявшийся внутрь. Из раны на животе продолжала сочиться кровь.

И тут Генри сделал то, что меньше всего от себя ожидал. Он сделал шаг вперёд. Сердце ёкнуло в сумасшедшем прыжке, стены госпиталя вспыхнули белым огнём, и он подумал: сейчас она набросится, не стерпит подобной наглости. И был безмерно удивлён, когда мёртвая женщина осадила назад, мелко потрясывая головой, как голодная волчица.

Ещё шаг. Она отступала.

Боишься?

Дверь с изображением человека, бегущего вверх по лестнице, оказалась в двух шагах справа. Не сводя глаз с противницы, Генри сместился в сторону двери. Замелькала надежда, что встреча окончится ничем, и они разойдутся с миром вопреки желанию «хирурга», который минуту назад глумился над её телом. Но тут проклятый механизм лифта выдал очередной лязг, сопровождаемый искрой огня, и Генри невольно скосил глаза в сторону. Всего лишь на долю секунды, но… Краем глаза он заметил, как мёртвая женщина с удивительной проворностью скользнула вперёд. Взмах ножом опоздал: лезвие лишь рассекло кожу на её переносице, вызвав жалкие капли чёрной крови. А уж потом ледяные пальцы с острыми ногтями сомкнулись на горле Таунсенда, погрузив его в пучину боли, оторвали от пола, вознесли вверх. Он замахал руками, ничего не видя, в надежде нащупать её лицо. Напрасно – мир заволокла серая пелена, и осталось лишь его собственное горло, пышущее огнём. Генри бессвязно прохрипел, задергал ногами. Пальцы женщины вжались удавкой. Теряя сознание, Генри поднял руку с ножом и полоснул им около своего горла, зацепив что-то мягкое, легко расходящееся под лезвием. Хватка тотчас ослабла, потом исчезла вовсе. Генри понял, что падает вниз. Низвержение длилось недолго и окончилось болезненным ударом о пол. Ничего не видя и не чувствуя, Генри тем не менее вскочил на ноги, как ванька-встанька. Она была здесь, всё ещё живая неживой жизнью, всё ещё опасная и мечтающая вонзить ногти в его шею.

Женщина рассматривала свою кисть, где недосчиталась двух или трёх пальцев. Они бесформенными чёрными обрубками валялись на полу. Крови было мало, но в ходячем трупе чувствовалась растерянность. Не давая ей времени опомниться, Генри сделал выпад ножом, целясь в горло. Она попыталась подставить локоть, в какой-то мере ей удалось отвести удар, но вряд ли она рассчитывала на такой исход: лезвие скользнуло от удара наверх и снова вонзилось ей в переносицу, на сей раз сминая хрящ, проходя дальше. Мягкий хруст заставил Генри поморщиться, но он не стал вынимать нож… напротив – надавил сильнее, погружая его в то, что осталось от мозгов чудовища. Не выдержав давления, тонкое лезвие переломалось. Генри отскочил в сторону, тяжело дыша, готовый к новому противостоянию. Но это было уже лишнее: мёртвая женщина мгновение стояла на месте, покачиваясь вперёд-назад, словно не веря тому, что сотворил с ней этот человек, потом кулем повалилась на пол. Голова глухо стукнулась, как мешок с картофелинами. Руки дёрнулись в конвульсии и замерли.

Убедившись, что угроза миновала, Генри прислонился к стене, потом сполз на пол. Чудовищный скачок адреналина оставил зудящее жжение в суставах. В горло, казалось, запихнули горящую вату, и пламя переливалось всеми цветами радуги. Генри испугался, что не сможет дышать, но воздух продолжал накачивать лёгкие. Он посмотрел на свои руки, где осели капли стылой крови и чего-то ещё с противным серым оттенком. Недолго думая, Генри потёр руку о джинсы и перестал об этом заботиться.

Нельзя было здесь долго оставаться. Даже в нынешнем разбитом состоянии Генри отдавал себе в этом отчёт. Ему нужно на второй этаж, отыскать там четырнадцатую палату, не дать «хирургу» добраться до Айлин. Этот бой – отвлекающий маневр, чтобы задержать его, он потерял слишком много времени… Бог мой, что, если он уже там?

Он поднялся и прошёл в заветную дверь. Полутьма добралась и до лестничной площадки. Что ж, хотя бы нет этого мерзкого зелёного света. Обессиленно прислонившись к перилам, Генри начал подниматься. Он и не подозревал, что путь на второй этаж может быть таким долгим.

7

Мужчина в синем плаще стоял над больничной койкой молча, не двигаясь, почти не дыша. Число 14 на изголовье почти стёрлось под налётом ржавчины. Человек слышал приглушённые вскрики и шум борьбы внизу, на первом этаже, но беспокоился об этом в последнюю очередь. Его место было здесь и сейчас.

Он задумался, стоит ли включить свет. С одной стороны, без света в палате было слишком темно, и когда девушка очнётся, она может перепугаться. С другой – ему нравилось смотреть на неё так, в объятиях полумрака, а слишком сильное освещение могло убить хрупкую равновесную красоту. Но он всё-таки переборол себя и щёлкнул тумблёром на проводке, заливая палату ярким рассеянным светом с крахмальным отливом. Фиолетовые остовы синяков на теле девушки обозначились чётче, а лицо стало белым, как бумага. Он пожалел, что включил свет, но раз сделано, тут ничего не изменишь. Мужчина отвернулся и вышел из палаты. Больше ему здесь было нечего делать… пока. Преемник Мудрости уже на пути к Возрождённой Матери. К добру это или к худу – покажет время…

8

Удар. Вспышка. Боль. Свет окрашивается темнотой, и звон разбивающегося фарфора осыпается в её ушах градом. «Боже мой, – она приходит в ужас, – он разбил мою любимую чашку!». Ещё удар, и свет полностью поглощается, увлекается вниз, как бурлит вода в стиральной машине. Она перестаёт что-либо чувствовать. Пустота.

Следующее – чьи-то голоса над ней, яркий свет, белые халаты, мелькающие перед взором. Сверкает скальпель, и выглядит это ужасно. Кого-то оперируют?.. Кому-то плохо? Не успевает она как следует подумать, как опять теряет сознание.

Сколько времени прошло? Час, секунда, год? Она не знает, но на этот раз смутно видит человека в синем плаще, который взирает на неё с непостижимой высоты. «Это же он, – шепчут её губы, – тот самый». Её пробирает озноб, когда она понимает, что ничего не кончено, и боль сейчас продолжится. Но потом она видит, что человека в плаще уже нет… он ушёл. Ушёл. Она рада, и если бы не слепящий свет и боль в руке, то всё было бы совсем хорошо.

Потом он появляется снова. Сначала молча смотрит, наслаждаясь её паникой, потом наклоняется над ней, совсем близко, и сладострастно шепчет её имя, шепчет, шепчет…

– Нет!

Генри отпрянул, когда она открыла глаза и закричала. Зрачок с зелёным отсветом расширился, наполнился первобытным ужасом. Айлин подбросило, словно через неё пустили ток; не давая Генри времени что-либо предпринять, она перекатилась на другой край койки, но там её не ждало ничего, кроме глухой белой стены. Поняв, что спасения с этой стороны не дождаться, Айлин резко присела, поморщившись от боли: рука в гипсе задела край койки.

– На помощь! Помо…

– Айлин! – Генри бросился к ней, схватил за плечи. – Айлин, это я. Успокойся. Успокойся же!..

Ещё секунду она вырывалась с такой силой, что ему показалось – её не удержать, она так и свалится с койки на пол. Перспектива ужасала; Генри сжал ладони на её плечах чуть сильнее, чем хотелось.

– Всё в порядке, – сказал он, когда она утихла. – Успокойся…

Айлин обмякла, как воздушный шар, из которого выпустили воздух. Она оглянулась через плечо, мельком взглянула целым глазом на Генри. Испуг на лице сменился удивлением. Решив, что более нет смысла держать, Генри отпустил девушку. В палате воцарилась тишина, кажущаяся оглушительной после минувшей какофонии. Наверное, нужно было как-то приветствовать возвращение Айлин в жизнь, но слова не находились. Генри молчал.

– Т-ты… – она сидела вполоборота, недоверчиво разглядывая его с ног до головы. Свет падал на спину Айлин, меняя цвет числа 20121 с багрового на синий. На ней было бордовое вечернее платье с открытой спиной, в котором он её раньше не видел. – Ты – Генри… Генри с соседней квартиры?

В дрожащем голосе было столько неуверенности, что Генри даже пришлось осмотреть самого себя, чтобы убедиться – да, это он самый, Генри Таунсенд с 302-й.

– Где я? – спросила Айлин. Взгляд сместился за спину Генри, на грязно-белые стены. – Что ты здесь делаешь?

Вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов. Если бы я знал, грустно подумал Генри.

– Я не знаю… – он запнулся. – То есть не знаю, с чего начать. У меня в квартире появилась дыра…

Он снова осёкся, почувствовав, как глупо это звучит в этих стенах, в этом белесом окружении. Беспомощно посмотрел Айлин в глаза, но не встретил там ни капли понимания. Страх, недоумение, холодная отчуждённость – но не понимание.

Генри решил начать с главного:

– Это началось неделю назад… Я стал видеть, как убивают людей… мне снились какие-то странные места… вчера я увидел, как ты… – он сглотнул. – На тебя кто-то напал, и тебя увезли в больницу. Потом я оказался здесь.

– О чём ты говоришь? – она нахмурилась; пластырь на левом глазу сморщился грибным стручком. – Я ничего не понимаю…

– Я тоже, – признался Генри. – Кажется, это какой-то другой мир, что ли…

– Какой «другой мир»? – вот теперь в голосе Айлин отчётливо проступила злость. Злость на него, что он пытается водить её за нос, как пятилетнюю. – Ты думаешь, я поверю в это?

Генри растерялся:

– Но это… это правда…

Неправда, с горечью возразили её глаза. Айлин не хотела верить. Она была в своей квартире, в обыденном окружении, а теперь сидит в незнакомом, но явно жутком месте с загипсованной рукой и ногой, с ноющей болью в ключице, и единственный человек поблизости (сосед, с которыми она спасибо если перекидывалась двумя словами в месяц) пытается ей что-то втолковать про дурацкие другие миры. Скорее это мог быть сон, или видение, или что-то ещё… неправда. Генри тоже этого хотелось, и он чувствовал себя экзекутором из-за того, что ему приходится болезненно вырывать её из плена заблуждения. Это был не сон, и опасности здесь были реальные. Никто им не поможет, кроме них самих… Ей нужно было это понять.

– Я не знаю, о чём ты говоришь, – упрямо повторила она.

Генри понял, что придётся пускать в ход тяжёлую артиллерию. Как это ни противно.

– Мальчик, – подсказал он. Айлин вздрогнула. – С тобой был мальчик… Помнишь?

Она не могла не помнить. Возможно, шок и боль подавили в памяти воспоминания о тех страшных минутах, но после такого явного указания они должны были всплыть. Генри воочию увидел, что достиг цели. Губы Айлин задрожали; она отвернулась от него, и взгляд Генри снова зацепился за вырезанные цифры на спине. Он сжал кулаки. Ублюдок.

Молчание затягивалось. Генри хотел что-то сказать, попросить прощения за свою опрометчивую реплику, когда Айлин подала голос:

– Я… я вспомнила.

Она вскинула голову; в глазах стояли слёзы, которые каким-то чудом умудрялись не скатиться по щекам. Право дело, Генри не мог радоваться успеху своего мероприятия.

– Новое платье, – отстранённо продолжала Айлин, глядя мимо. – И сахар… Четыре – число смерти, так я подумала…

О чём она говорит? Генри смущённо кашлянул. Айлин посмотрела на него:

– Да, там был мальчик. Он спас меня от него… от человека в плаще. Боже…

Она замолчала. Что будет, осторожно подумал Генри, когда она узнает, что тот самый человек вскрывает мёртвых женщин пятью футами ниже?.. Значит, это его рук дело. Но мальчик… при чём тогда мальчик? Если всё проделывал человек в плаще, какого чёрта рядом с умирающими везде торчал этот парень?

Айлин посмотрела на Генри и предприняла попытку улыбнуться разбитыми губами:

– Извини, Генри. Мне не следовало тебе так говорить. Я просто забыла. В последнее время со мной вообще творится что-то неладное.

– Всё хорошо, – Генри прислонился к стене. Что-то неладное и правда творилось, но только не с Айлин и не с ним, а со всем окружающим миром. Особенно с домом, где они безбедно проживали все годы.

Айлин выпрямилась, огляделась по сторонам. И, разумеется, не нашла ничего ободряющего.

– Где мы, Генри? Что это за место?

– Госпиталь Святого Джерома, – на её лице отразилось недоверие, и Генри спешно продолжил. – То есть я не уверен. Это какая-то искажённая копия госпиталя. Везде разруха, непонятные вещи, монс… – он запнулся; только россказней про монстров Айлин ещё не хватало. – Как во сне, понимаешь? Не по-настоящему. Но я знаю… – чёрт, всё-таки придётся сказать. – Знаю, что если ты умрёшь здесь, то в настоящем мире тоже…

Айлин внимательно изучала его лицо, выискивая намёк на шутку или издевательство. Не найдя ничего подобного, она недоверчиво взглянула на свою загипсованную руку.

– Ты знаешь, как мы можем выбраться отсюда?

Если я скажу «нет», это будет конец, подумал Генри. Не только для неё, для нас обоих. Нельзя сдаваться сейчас. Нельзя.

– Да. Мне кажется, я знаю.

Айлин вскинула голову, умирающая бесцветность ушла из её голоса:

– Как?

– Айлин, ты знаешь человека по имени Джозеф?

Она ответила не раздумывая:

– Конечно. Это тот журналист, который раньше жил в квартире 302… в твоей квартире. Джозеф Шрайбер.

Шрайбер, значит. Генри кивнул. Не Шиммер, не Шварцнер, а Шрайбер. Джозеф Шрайбер.

– А где он сейчас?

– Он исчез, – сказала Айлин. – За полгода до того, как въехал ты…

Она осеклась и опять посмотрела на Таунсенда, который напряжённо размышлял, обколотившись о стену:

– Причём тут Джозеф? Ты говорил, что знаешь, как мы можем…

– Я получил от него письмо, – сказал Генри. – Буквально час назад, прежде чем оказался здесь. Он писал, что я… то есть мы… должны идти куда-то вниз, чтобы выйти отсюда. Не знаешь, что это может означать?

Подумав, Айлин покачала головой:

– Не имею понятия. Джозеф… он был какой-то странный, особенно в последние недели, когда я видела его. С тех пор, как начал своё расследование.

Генри поднял голову. Брейнтри тоже упоминал про расследование. Тогда он не обратил особого внимания, да и собеседник был далеко не задушевный, но теперь…

– Какое расследование? Он не говорил тебе?

– Ну, я один раз спросила, что это за старые кипы газет, которые он таскает вверх-вниз по лестнице, – Айлин невесело улыбнулась. – Он сначала отшучивался, потом всё-таки сказал, что это газеты десятилетней давности, и он ищет в них материалы для своего расследования по делу Уолтера Салливана. Откровенно говоря, я пожалела, что спросила, потому что Джозеф потом битые полчаса меня удерживал на лестнице, рассказывая об этом маньяке… Ты уверен, что письмо от Джозефа? Ведь о нём давно ничего не слышно.

– Айлин, – Генри присел на корточки, чтобы унять возбуждение. Наконец-то в темноте забрезжил свет, и он начал что-то понимать. – Расскажи, пожалуйста, о Джозефе и о том, как он пропал. Мне нужно знать. Это может быть очень важно для того, что мы будем делать дальше.

Айлин прижала загипсованную руку к груди.

– Хорошо, – сказала она. – Я постараюсь.

9

Джозеф Шрайбер был мужчиной крепкого телосложения. Из-за этого, хотя он особо не вышел ростом, рядом с ним все чувствовали себя спичечными головками. Поговаривали, что дед у Шрайбера был эмигрантом из Германии, перебравшимся в Штаты во времена Второй Мировой (из-за этого журналист сразу попал в нелюбовь к Ричарду Брейнтри, который терпеть не мог «понаехавших»). В первый же день своего приезда Джозеф лично обошёл все квартиры крыла, чтобы представиться жильцам. Видно было, что он приехал в город всерьёз и надолго и высоко ценит добрососедские отношения (не то что некоторые из старых жильцов).

Айлин он понравился. Разговаривать с ним было легко, он обладал даром любой разговор незаметно направлять в лёгкое русло. Говорил Джозеф внятно и с расстановкой, словно раздумывая над каждым словом, но это вовсе не мешало его воспринимать. Он часто шутил над своей манерой речи, утверждая, что в этом деле виноват журналистский институт.

В первые месяцы можно было часто видеть, как журналист выходит из квартиры, насвистывая под носом какую-нибудь мелодию. Он всегда носил с собой потрёпанный кожаный портфель, в котором хранил материалы для статей. Как-то раз он сообщил Айлин, что подписал долгосрочный контракт с «Конкордом» и теперь наконец-то может не беспокоиться о ближайшем будущем, что было роскошью в последние годы. Она искренне порадовалась за него и попросила экземпляр журнала с его статьёй. Джозеф пообещал дать ей, но обещание так и осталось висеть в воздухе, потому что как раз к тому времени он начал… меняться.

Почему-то Айлин была уверена, что отсчёт странностей начался с того самого вечера, когда она столкнулась с ним на лестнице и поинтересовалась о кипах газет в его руке. Джозеф казался странно возбуждённым, глаза его так и горели; когда он наконец закончил сбивчивый рассказ о маньяке, вырезающем цифры на телах своих жертв, она успела сто раз пожалеть, что просто не прошла мимо.

– Что за рассказ? – кротко поинтересовался Генри, который жадно ловил каждое слово Айлин. Она пожала плечами:

– Если хочешь, могу пересказать. Правда, помню не очень хорошо…

– Нет-нет, продолжай, – Генри не без оснований опасался, что если услышит ещё и это вдобавок, то мозг просто взорвётся от обилия информации после длительного голода.

После разговора на лестнице с неделю Айлин не видела Джозефа, но особо по этому поводу не печалилась. Он часто уезжал в командировки собирать материалы для статей, так что это не было редкостью. Но однажды вечером, возвращаясь с работы, она увидела, как Джозеф стоит у своей квартиры, и, нагнувшись, считает количество ладошек на стене напротив. Айлин поразило, насколько журналист похудел за последнее время. Сначала она хотела тихо прошмыгнуть в квартиру, не мешая занятию соседа, но решила хотя бы поздороваться.

– Джозеф? – окликнула она его. Шрайбер вздрогнул и резко оглянулся через плечо. Увидев, что это она, он расслабился:

– Ах, это вы…

– Добрый вечер, Джозеф.

– И вам также…

Ей не понравилось, что взгляд Джозефа беспокойно мечется по коридору, потолку и стенам – по чему угодно, кроме её лица. Это было непохоже на него.

– Как поживаете? – спросила Айлин. Вопрос прозвучал как-то глупо: было видно невооружённым глазом, что у Джозефа что-то стряслось. Вместо ответа он придвинулся к ней ближе и спросил – очень тихо, будто опасаясь, что их подслушивают:

– Айлин, эти отпечатки на стене – они давно здесь?

Она с недоумением посмотрела на чёрные пятерни, усеивающие стену. Пару раз Фрэнк Сандерленд пытался их вывести, но шалуны использовали очень едкую краску, и окончательно стереть рисунки так и не удалось.

– Сколько я себя помню, всегда, – осторожно ответила она.

Губы Джозефа тронула нервная вспыхивающая улыбка:

– Вы никогда не пытались сосчитать, сколько их тут?

Вопрос показался Айлин совершенно бессмысленным. Зачем считать ладошки на стене? Более глупого занятия нельзя было придумать. Однако же, похоже, до её прихода сосед занимался именно этим.

– Нет, – ответила она, машинально начиная водить глазами по пятёрням. Джозеф её опередил:

– Не надо. Я только что считал – ровно четырнадцать штук. Я имею в виду, не считали ли вы их раньше, до моего приезда сюда?

– Вряд ли… – его поведение беспокоило её всё больше и больше. Айлин украдкой покосилась на дверь своей квартиры. Кажется, Джозеф это заметил – по крайней мере, он тут же перестал загораживать путь и учтиво отступил к стене:

– Ну это неважно. Извините за глупый вопрос, Айлин. Просто мне, в некотором роде… ну скажем так – было бы интересно это узнать.

– Понимаю, – на самом-то деле ничего она не понимала. Может, подумала она, Джозеф пьян? Или подсел на дурь?.. Нет, не похоже. Он явно не в себе, но это не алкоголь и не наркотики.

Попрощавшись с Джозефом, Айлин вошла в квартиру. Минутой позже хлопнула соседняя дверь. По вечерам Шрайбер включал негромкую музыку (он держал в квартире старинный граммофон с коллекцией виниловых пластинок и, похоже, страшно этим гордился), но в тот день красивой мелодии, сочащейся сквозь стену, не было – Джозеф словно проспал мёртвым сном весь вечер, всю ночь и всё утро.

Следующий раз Айлин увидела журналиста уже через две недели, опять же возвращаясь с работы – и ужаснулась. Всегда аккуратные волосы Джозефа растрепались жидкими прядями, а одежду он явно не менял последние семь дней, и от него начинало, мягко говоря, попахивать. Мощная мускулатура всё ещё угадывалась под одеждой, но во всём остальном Джозеф буквально высох, превратившись в ходячий скелет с глубоко впавшими щеками. На её глазах он прошествовал мимо по коридору, даже не удостоив её взглядом, и спустился вниз. Айлин по-настоящему испугалась за него. С Джозефом было что-то неладно. Он болен?.. Или у него помутнение рассудка? Скорее всего и то, и другое. Она поспешно заперлась в квартире. Вскоре услышала, как тяжёлые шаркающие шаги прошли в обратном направлении: Джозеф вернулся в свою квартиру.

Она не могла оставить это просто так. Вечером следующего дня, после череды раздумий и сомнений, Айлин постучалась в дверь к Джозефу. Он открыл ей после восьмого звонка, и на измождённом лице читалось раздражение.

– Добрый вечер, Джозеф, – поздоровалась Айлин. Он вяло улыбнулся. Когда-то обаятельная улыбка теперь вселяла жуть.

– Добрый вечер, мисс Гелвин.

Он назвал её по фамилии, хотя до этого они звали друг друга по имени. Айлин почувствовала себя неуютно, все слова мигом выветрились из головы:

– Джозеф… можно с вами поговорить?

– Со мной? – он удивлённо посмотрел на свои руки, словно не узнавая самого себя. – Извините, сейчас не самое походящее время. Видите ли, я сильно занят. Я почти довёл это до конца.

– Что? – вырвалось у неё. Она тут же пожалела об этом: долгое мгновение Джозеф буравил её холодным, почти враждебным взглядом, вгоняя в холодную дрожь. Таким она его никогда не видела.

– Моё расследование. Уолтер Салливан, Сайлент Хилл… помните, я вам говорил?

– Да-да, конечно, – она согласно закивала. – Но, если вы не против, я бы хотела всё-таки спросить…

– Нет, – жёстко сказал он и лихорадочно оглянулся назад, где светильник заливал гостиную мягким жёлтым светом. – Извините, мисс Гелвин. Это действительно срочно. А если вы беспокоитесь за меня, то я вам скажу, что со мной всё в полном порядке. Вы ведь это хотели спросить?

– Вообще-то, – она растерялась, – вроде того…

– Ну вот, – он вымученно улыбнулся, – тогда, надеюсь, я развеял ваши сомнения. Спасибо за заботу.

И закрыл дверь, не дожидаясь её ответа. С той стороны щелкнул замок. Айлин стояла в пустом коридоре ещё немного, ожидая: может, Джозеф ещё откроет дверь, скажет что-то ободряющее… но нет.

Больше она к нему не приходила. Вылазки Джозефа из квартиры становились всё реже и вскоре прекратились совсем. Возможно, Айлин всё-таки попыталась бы разузнать что-то ещё о странном поведении Джозефа, но как раз тогда она получила долгожданный отпуск и уехала на западное побережье, во власть моря и солнца. Когда она вернулась, квартира 302 осиротела; белая табличка с номерком покрылась пылью. Айлин спросила Сандерленда, в чём дело. Оказалось, через две недели после того, как Шрайбер перестал выходить из своих стен, управляющий не выдержал и позвал полицию. Они взломали дверь, вошли и увидели…

– Что? – спросил Генри, затаив дыхание.

Айлин закусила губу с засохшей кровью:

– Ничего. Квартира была совершенно пуста, продукты в холодильнике успели зачерстветь. Джозеф не жил там по меньшей мере три недели.

Через шесть месяцев в злополучное обиталище въехал новый жилец – Генри Таунсенд из Милфорда, штат Айова.

10

Айлин закончила рассказ и выжидающе следила за Генри, который изучал складки на своих джинсах. Только что он услышал от соседки свою собственную историю… двумя с половиной годами раньше. Без хэппи-энда, заметьте. Сногсшибательные ощущения.

– А там в ванне не было никакой дыры? – глухо спросил он. – Или в кладовке…

– Дыры? – Айлин была удивлена. – Фрэнк ничего не сказал, но, думаю, если бы были какие-то дыры, то он бы не стал молчать.

Фрэнк о многом стал бы молчать, беззлобно подумал Генри. Злиться на прошлое не имело смысла. Лучше думать о будущем. О положении, в котором они оказались (дерьмовом, честно говоря, положении), и о том, что с ними будет, если они отступят. Джозеф предупреждал: Одно неверное движение, нерешительность, и ты будешь убит. Чем дальше Генри заходил, тем больше в этом убеждался.

Но в записке Джозеф обращался только к нему. А меж тем Генри сейчас был не один. Что-то в плане убийцы пошло не так… теперь чаша весов имела двойной груз. Генри поднял взгляд на девушку, сидящую перед ней – на её загипсованную ногу и заклеенный глаз. Как она сможет идти и защищаться от этих ужасных созданий? Как вообще выжить в этом коловращении, будучи в таком состоянии? А кошмар на сей раз затянется надолго. Он это чувствовал.

– Мы должны идти вниз, – сказал Генри. Получилось просто и обыденно, словно он звал её на прогулку по супермаркету. – Так сказал Джозеф в своём послании. Там, внизу, что-то есть, это может нам помочь вернуться в настоящий мир. Он в этом уверен. Понимаю, это звучит глупо… но кроме этого у нас ничего нет.

Он поднялся с пола, машинально нащупал рукоятку ножа в кармане. Долго с этим чудом ходить нельзя, нужно найти что-либо поувесистее. Генри больше не мог позволить себе роскошь играться с опасными ситуациями.

Айлин поднялась вслед за ним. Он с приятным удивлением увидел, что она вполне твёрдо стоит на загипсованной ноге.

– Хорошо, – обречённо сказала она. – Я пойду с тобой, Генри. Не понимаю, о чём ты… но другого выхода у меня нет.

И, помолчав, тихо добавила:

– Но всё-таки мне кажется, что это плохой сон.

Генри не стал её разубеждать – со временем Айлин всё поймёт сама. Главное, что она приняла решение; не покориться, а сопротивляться, встать на тропу войны, пусть неравной и нечестной. Так же, как и он сам. Впервые за многие дни Таунсенд ощутил в себе бурный прилив желания жить, не существовать, а именно жить, что бы это ни значило.

Итак… как там было, в записке его предшественника?

Путь будет всё время вести тебя вниз.

Запомни: двери с символом культа. Они есть везде в его владениях, но хорошо спрятаны.

Значит, вниз. Значит, двери с символом культа. И там, на дне, их ждёт истина, которую они должны постичь… которая поможет им прорвать это кольцо. Может, там они узнают, что это за маньяк, Уолтер Салливан, почему маленький мальчик всё время следует за этим выродком по пятам, и где находится сейчас Джозеф, который почти довёл до конца своё расследование.

– Пойдём, – сказал Генри и направился к выходу из палаты.

Глава 2

Синтия

1

На третьем этаже по-прежнему было невыносимо душно. Прайс даже расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, наплевав на цивильность, но это не помогло. То ли сам воздух был застоявшимся, то ли ему нездоровилось – ощущение сдавленности не исчезало. В детективе постепенно закипало желание поскорее закруглиться и выметаться из этого кривого домишка. Но это было бы непростительно, особенно сейчас, когда убийца почти в руках – и если коты не будут зевать, скоро мышь забьётся в ловушке.

Массируя гудящий висок, Прайс подошёл к единственной квартире, которая осталась непроверенной. Вообще-то, соседние квартиры они должны были посетить в первую очередь, но почему-то 302-я осталась не затронутой до последнего момента. Прайс был уверен, что была какая-то веская причина, по которой лакомый кусочек остался напоследок. Но, хоть убей, он не мог вспомнить. Подобные провали в памяти были недопустимы. Раньше он вроде не жаловался… Неужто стареет, теряет хватку? А ведь ещё и до начальника отдела не дослужился…

Рядом с квартирой Прайс почувствовал себя совсем худо. Трахея словно смялась, не желая впускать воздух в лёгкие. Детектив закрыл глаза и один раз глубоко вдохнул, отгоняя недомогание. Не болеть. Силы ему ещё понадобятся. Он нажал на звонок. Глухая трель с той стороны. Прайс выпрямился и ждал, когда раздадутся звуки шагов, приближающихся к двери, и сонный голос спросит: «Кто там?». Время стояло позднее, почти полдесятого.

Но дверь молчала. Прайс позвонил ещё раз со сдерживаемым раздражением. Он хотел побыстрее перекинуться с хозяином дежурными фразами и уйти вниз, где нет этого тяжёлого воздуха и света, который сочится невидимой чернотой, выдавливая глазные яблоки. Пока этот недоумок дрыхнет на постели, стоять ему столбом в коридоре.

Снова тишина. В мозгу что-то шевельнулось, выдало щелчок, с которым воссоединяются части мозаики. Прайс внимательно посмотрел на чёрное стекло глазка, будто пытаясь увидеть насквозь внутреннее убранство квартиры. В какой-то мере это ему удалось… по крайней мере, он понял то, что нужно.

Квартира 302 была пуста.

Прайс сделал шаг назад. Головной боли как не бывало; всё заблестело красками, заиграло огнём надвигающейся разгадки. Нужно быстро спуститься, захватить с собой Рейнольдса с парой человек, и пусть они взломают дверь. Прайс был уверен, что внутри они найдут некоторые интересности.

Он уже почти ушёл, когда дверь негромко скрипнула, открываясь. Прайс на мгновение застыл, потом расслабился. Сонливость навалилась с новой силой, только он понял, что ничего ещё не кончено и эта долгая резина продолжает тянуться.

– Здравствуйте, сэр, – говорит он, обращаясь к хозяину квартиры, который не виден в сумраке прихожей; глаза детектива стекленеют, фокусируясь на бесконечность. Он слушает, что ему отвечают, и губы беззвучно повторяют слова собеседника. Прайс медленно, зачарованно кивает и делает шаг вперёд, ближе к темноте. Он называет своё имя и профессию и интересуется, не может ли владелец квартиры 302 быть так любезен ответить на несколько вопросов. В прихожей не раздаётся ни звука, лишь синеет проём окна далеко на противоположной стене; Прайс, тем не менее, снова кивает головой и спрашивает, не слышал ли собеседник странных звуков сегодня днём около половины третьего дня. Он стоит у открытой двери ещё десять минут; в какой-то момент вытаскивает из кармана пиджака блокнот и делает там заметки. Рука не дрожит, почерк остаётся таким же, как прежде, скорым и рваным – но глаза остаются пустыми и по-прежнему взирают на что-то, находящееся в недосягаемой дали. В заключение Прайс благодарит квартиранта за помощь следствии и извиняется за беспокойство. Тишина. Дверь квартиры закрывается с тем же лёгким поскрипыванием. Стук косяка выводит Прайса из оцепенения. Он резко вздрагивает, взгляд становится осмысленным.

Прайс нахмурился, разглядывая торопливые записи на жёлтых страницах блокнота. Всё верно, он только что проверил последнюю квартиру крыла, но его не оставляло ощущение, что он сделал что-то не так. Пренеприятное чувство – если вовремя не дать отпор, оно вполне способно вызвать очередную бессонницу. Так что Прайс предпочитал разобраться с сумбурными сомнениями сразу. Не сходя с места, он скрупулёзно, до деталей восстановил в памяти диалог, который протекал между ним и владельцем квартиры. Вспоминалось почему-то с запинками, словно цепляясь за края. Но он помнил, и это главное. Прайс удовлетворённо кивнул самому себе. Всё в порядке. Конечно, надежда найти в квартире 302 логово маньяка обрушилась карточным домиком, но придётся стерпеть. Нужно продолжать раскапывать эту гнилую нору, разворошить до самого дна. Ну и ещё убраться из этого этажа, пока не задохнулся.

Прайс спрятал блокнот в карман и пошёл к лестнице.

2

– Куда мы идём?

Генри ждал этого вопроса. С тех пор, как они вышли из палаты, он успел спросить себя о том же самом трижды. С каждым разом уверенность в том, что он знает, что делать, безнадёжно терялась.

– Нам нужно найти дверь с изображением какого-то символа, – сказал он. – Так написал Джозеф.

– Но почему именно эти двери? – удивилась Айлин. – Может, лучше просто выйти из госпиталя на улицу? Должен же там быть хоть кто-то…

– Боюсь, что нет, – мрачно ответил Генри, замедляя шаг: Айлин опять начинала отставать. Он привык ходить споро, не ограничивая себя в скорости, и приходилось то и дело одёргивать себя, чтобы дать Айлин догнать себя. Впрочем, она тоже шла неплохо. Сломанная рука, похоже, доставляла ей куда больше неудобств, чем нога: то и дело Айлин поглаживала застывший гипс и нетерпеливо постукивала по нему пальцами. Генри знал, что срастающиеся кости вызывают зуд, от которого иные могли сойти с ума. Его мутило от одного только представления о том, каково сейчас приходится спутнице.

– Что ты имеешь в виду?

– Дверь на улицу не открывается, – сказал Генри. – И здесь нет окон, ни одного. Мне кажется, это место специально создано, чтобы отсюда нельзя было выбраться. Глупо, конечно, но…

– Господи, – прошептала Айлин, и он заткнулся. Остаток коридора они прошли молча. Только когда Генри открывал дверь на лестницу, она спросила:

– А где они, эти двери? Ты видел их?

– Увы, – Генри чувствовал горечь из-за того, что ему остаётся только разводить руками на её вопросы. Если бы он сам хоть что-то знал…

Выйдя на лестничную площадку, он оглянулся:

– Помочь?

– Думаю, смогу как-нибудь сама доковылять, – усмехнулась она, нервно сжимая перила. У Генри оставались сомнения, но он послушно пошёл вниз. Айлин спустилась на одну ступеньку, на другую, сосредоточенно целясь здоровой ногой на ровный участок. На следующем шаге она оступилась; если бы не перила, в которые она вцепилась мёртвой хваткой, и Генри, который ждал подобного исхода, она бы упала навзничь. Айлин слабо вскрикнула. Генри осторожно поставил её на место и взял за ладонь:

– Всё-таки, давай помогу.

– Да, пожалуй, – она разочарованно вздохнула. Они продолжили спуск. Добрались до подножия лестницы без приключений, и здесь Генри резко остановился – так, что спутница едва не врезалась ему лицом меж лопаток.

– Что случилось?

Генри повернулся к ней. Зрелище, которое ждало за дверью, было не для слабонервных, а он забыл её предупредить. Хорошо, что вовремя вспомнил… иначе могло бы быть хуже. Чёрт возьми, при мысли о мёртвой женщине с дырой в животе у него самого желудок сворачивался змейкой.

– Айлин, тебе может не понравиться то, что ты увидишь в холле.

– Там что-то есть? – взгляд Айлин метнулся поверх его плеч.

– Да. Чем бы это ни было, оно теперь мертво, но выглядит… не очень. Я просто хочу, чтобы ты была готова.

– Всё в порядке, – она улыбнулась, но как-то натянуто. – Если имеешь в виду кровь и всё такое, то мне не впервой. Всё же когда-то училась в медицинском институте. Правда, так и не доучилась.

– Это хорошо, – кивнул Генри. В голову пришёл совершенно неуместный вопрос: а кем работает Айлин сейчас? Интерес пробудился внезапно и был до того нелепым, что Генри едва не фыркнул. Он открыл дверь и вышел в холл. Айлин последовала за ним.

На грязном линолеуме под ногами расплылась лужа крови с вкраплениями серых комков. Угадывались контуры исполинского тела, которое раньше лежало здесь: кровью обведены следы рук и ног, а там, где серой массы больше, находилась голова. Но самого тела не было. Мёртвая женщина исчезла, багровые потёки размазались по полу в длинный след.

След исчезал в шахте лифта, где скопилась резиновая тьма.

– Генри? – спросила Айлин. – Где…

– Айлин, зайди мне за спину, – очень тихо перебил Генри, не оборачиваясь, не выпуская проём лифта из поля зрения. Темнота там шевелилась, ползла из угла в угол вязкими сгустками. Генри это видел. Рука сама собой опустилась в карман, вытащила давешний нож. Он отрегулировал длину лезвия, выпустив ещё несколько дюймов взамен отломанных.

– Оно… там? – Айлин тоже говорила тихо, положив ладонь ему на спину. Генри не чувствовал её тепла. Всё тело словно превратилось в негнущуюся тупую древесину. Лишь на горле ещё горел след от острых ногтей чудовища.

Нужно было убить её в тот раз. Нужно было долбить, пока она не сдохла окончательно…

– Да, – сказал он, дюйм за дюймом пятясь назад. Далеко уйти они не успели; словно почуяв, что они уходят, из шахты показалась рука, кожа на которой шла лохмотьями. За ним последовала вторая. Мёртвая женщина наклонилась вперёд, к свету, и улыбнулась Генри. Лезвие ножа торчало из переносицы, отбрасывая тусклые блики.

– Боже, – выдохнула Айлин; трясущаяся ладонь врезалась в лопатку. – Боже мой, Генри, что это…

Она судорожно сглотнула и замолчала. Генри не ответил. Ему было нечего сказать – по крайней мере, сейчас, когда ходячий труп неуклюже вылезал из шахты.

Генри рванулся вперёд, к шахте лифта, где мёртвая женщина почти вылезла из проёма. Она мгновенно вскинула голову; в остановившихся зрачках нельзя было ничего увидеть, но он почувствовал её страх. Женщина протянула руку, стараясь ухватить его за одежду, свалить на пол; Генри на ходу вильнул в сторону и сделал выпад ножом. Он чувствовал себя уверенно, паники не было, казалось – вот-вот чудовище будет повержено в очередной раз, уже окончательно… но тут холодная кисть защёлкнулась на его голени и увлекла вниз, в гудящую темноту шахты.

3

Айлин видела, как сгнившее создание собирается схватить Генри за ногу. Она что-то закричала, предупреждая его, но было поздно: Генри беспомощно взмахнул руками, а в следующее мгновение уже исчез внизу, и она перестала его видеть. Генри вскрикнул: Айлин услышала какой-то влажный рвущийся звук из шахты. Она многое бы отдала, чтобы не слышать.

Опять звук. Тяжёлые удары, нарушаемые сиплым, прерывистым дыханием. Это Генри? Или чудовище?.. Айлин отшатнулась. Неужели это конец? Нет, не может быть. Она спит. Наверное, задремала, когда слизывала сахар с ногтей. Всё, что произошло потом – только сон: и сосед с 303-й, и мёртвое существо с отслаивающейся кожей, и человек в синем плаще, которому она открыла дверь…

Звуки в шахте затихли. Айлин осмелилась открыть глаза. Сон или нет, но это продолжалось.

– Генри? – окликнула она. В провале кто-то зашевелился, встал на ноги. Айлин едва различала силуэт, и уж конечно не могла увидеть, кто это – Генри или… не Генри.

– Это ты?

Из темноты снова выскользнула рука. Рваная кожа, фиолетовые трупные пятна, чёрные струи вен. Оно шло за ней…

Оно!..

Нет, не гнилая, а совершенно обычная, обрамлённая голубым рукавом. Всё остальное, которое появилось вслед за рукой, тоже было вполне живым. На щеке Генри осела длинная красная ссадина. Глаза Таунсенда лихорадочно блестели; в первую секунду Айлин засомневалась, не сошёл ли сосед с ума.

– С тобой всё в порядке? – она шагнула к нему, всё ещё опасаясь подвоха. Генри схватился за края проёма и выпрыгнул вверх:

– Вроде бы да. Чёрт, я было решил, что мне конец…

– Господи, как я испугалась! – убедившись, что её спутник в целости и сохранности, она бросилась к нему. – Генри, у тебя рана. Наверное, в госпитале есть перекись…

– Забудь, – он махнул рукой. – Даже если есть, я из этого местечка ничем живиться не стану.

– Давай, покажи, – она подошла к Генри, рассмотрела лицо. Слава Богу, ничего страшного, просто порез. Айлин испытала облегчение и одновременно безотчётный ужас перед будущим. Всего пять минут, как они вышли из палаты, и вот первая кровь. Что дальше?..

– Что это была за тварь?

– Не знаю, – Генри пожал плечами; когда воротник рубашки врезался в шею, Айлин впервые обратила внимание на уродливые фиолетовые полосы на его горле. – Но явно не живая. Я увидел её там, в операционной…

Он замолчал и выпрямился. Айлин хотела спросить, в чём дело, но взглянула на окаменевшее лицо Генри и решила оставить это. Видно было, что воспоминания не представляют ничего приятного. В конце концов, какое ей дело? Тварь была, теперь её нет. Если она не хочет сойти с ума в ближайшее время, нужно научиться смотреть на вещи проще.

– В любом случае, – сказал Генри, – я, похоже, что-то нашёл.

– Где? – Айлин испуганно покосилась на шахту. Кривой прямоугольник напоминал лаз в горную пещеру.

– Там, – Генри указал рукой. – Помнишь, я говорил о записке Джозефа? Там было написано, что нам нужно искать двери с символом культа…

– Какого культа? – Айлин осознавала, что своими вопросами раздражает собеседника, но она правда ничего не понимала – словно бежишь за убегающим поездом, но он непреклонно увеличивает разрыв, оставляя тебя позади.

– Ах да, ты же не знаешь… – Генри замялся. – Неважно. Кажется, я нашёл нечто похожее на то, о чём писал Джозеф.

– В шахте лифта?

– Увы, – сказал Генри. – Нам придётся туда спуститься. Или, может, я пойду проверю, открывается ли дверь, а ты подождёшь здесь?

– Нет-нет, – Айлин решительно замотала головой, только представила, как это будет выглядеть.

Генри пристально взглянул на её лицо и кивнул:

– Хорошо, спустимся вместе. Только тебе нужно осторожно, там вместо пола шестерёнки…

– Понятно, – Айлин мысленно чертыхнулась, но отнекиваться не стала. Холл госпиталя был слишком пуст, слишком страшен, чтобы снова оставаться одной.

Они подошли к проёму. Изнутри веяло тёплым воздухом с запахом плесени и машинного масла. Айлин подошла к краю и охнула, увидев над собой громаду лифта, готовую раздавить её.

– Не бойся, – Генри уже спустился, и теперь казался до смешного низким – его голова доходила ей только до живота. – Лифт на решетке безопасности. Не упадёт.

Ну а если?.. Игнорируя навязчивый вопрос, Айлин присела на краю проёма и свесила ноги. Генри почему-то смутился, натянуто кашлянул. Она до жжения в глазницах всматривалась вглубь, но не увидела никакой двери. Наверное, нужно подойти ближе.

– Генри, помоги…

Он подал ей руку, и она крепко сжала её, прижав гипс к груди.

– Раз, два… три, – отсчитал Генри. Айлин почувствовала, как срывается с места, мгновение висит в воздухе, потом увлекается вниз, на подрагивающую конструкцию, которая заменяет пол. Она вся сжалась, ожидая боли, когда долетит до опоры, но Генри поставил её очень бережно, и она почти не почувствовала, как ступни соприкоснулись с твёрдой поверхностью. И всё?.. Открыв глаза, Айлин убедилась – да, всё. Она стояла в шахте лифта, утопленная во мрак, вдыхающая тяжёлый аромат масла. И в руке по-прежнему была ладонь Генри.

– Сюда. Осторожно, здесь лежит труп.

Сказал он, конечно, удачно – она тут же воззрилась себе под ноги и увидела растянутое на шестерёнках тело. Темнота не позволяла увидеть лишние детали, но Айлин всё-таки заметила, что из странно скошенной шеи твари торчит что-то длинное и прямое. Нож. Она вспомнила, как Генри вынул нож для резки бумаг из кармана перед тем, как накинуться на чудовище. Каким-то образом он сумел всадить его в шею твари. Айлин поморщилась. Заживающая рука зачесалась сильнее. С этим дальше будет только хуже, подумала она.

– Вот, – сказал Генри не без толики гордости. – Видишь, на ней какой-то рисунок?

Рисунок на двери и вправду был, но его видно было из рук вон плохо. Айлин разобрала большой круг, напичканный непонятными символами. Ни с чем подобным она раньше не встречалась. Что там сказал Генри… культ?

– Сможешь открыть? – она нервно следила краешком глаз за тварью. Вроде не подаёт признаков жизни, но один раз чудовище восставало из мёртвых. У Айлин не было причин верить, что эта смерть окончательная.

– Попробую, – Генри пошарил рукой по двери, стараясь нащупать ручку. Она услышала, как он пробормотал севшим голосом:

– Чёрт, тут нет ручки.

Он растерянно оглянулся. Айлин отмолчалась. Генри попробовал протолкнуть дверь рукой. Бесполезно – она сидела как влитая, и границы, разделяющей своды шахты от двери, было не различить.

– Может быть, здесь несколько таких дверей? – вслух предположил Генри. В голосе катастрофически не хватало уверенности. Айлин опустила глаза. Ей показалось, что тело сместилось с прежнего места, стало неуловимо ближе. Конечно, это не так. Поскорее бы выбраться из темноты, которая делает страхи слишком реальными…

Генри в сердцах хлопнул ладонью по глухой и немой двери. Он не мог успокоиться, признать своё поражение. Записка Джозефа стала для него путеводителем, звездой Вифлеема, которая вспыхнула огнём надежды в тёмном небе. Ему не хотелось верить, что эти благословенные строки – лишь чьи-то очередные заблуждения. Вот дверь, вот она, и нанесённый на ней знак сочится странным чёрным светом. Что он делает не так?

– Выйдем, – глухо предложила Айлин, не отрывая глаз от мёртвой женщины. Почему-то ей овладела уверенность: стоит отвернуться, и тварь распахнёт неживые глаза, протягивая к ней руки, покрытые пятнами.

Прежде чем Генри что-то ответил, чудовище действительно открыло глаза. Айлин не могла видеть чётко, темнота играла на руку этим тварям, но она это заметила – две крохотные бесцветные искорки, проскочившие во мгле. И кисть, безвольно лежавшая на шестерёнках, дёрнулась, сомкнулась в кулак. На этот раз – точно.

– Генри! – Айлин в панике схватилась за плечо Генри, который всё ещё разглядывал дверь. – Генри, она жи…

И закричала, не договорив, когда склизлые, чешуйчатые пальцы схватили её за лодыжку и потянули к себе. Чудовище поняло, что его разоблачили. Генри тоже закричал, отчаянно пытаясь разминуться с Айлин в тёмном пространстве. Женщина приподняла голову. Нож, всаженный в шею, свесился вниз. Она испустила низкий горловой рык.

Только не упасть, только бы не упасть… Айлин старалась вырвать ногу из цепкого захвата твари, но в её положении, балансируя на больной ноге посреди нагромождения шестерёнок, это было почти невозможно. Генри оказался зажат в углу; единственное, чем он мог помочь в этот момент – поддерживать Айлин за плечо, не давая упасть. Но она чувствовала, как выскальзывает, и ногти женщины больно впивались в голень. Она дёрнула ногой вверх и из последних усилий подалась вперёд, вглубь шахты, где была заветная дверь. Вырваться она не вырвалась, зато Генри наконец смог проскочить в образовавшийся проём и с победным кличем наступить ботинком на руку женщины. С хрипящим рычанием тварь разжала пальцы; ногти напоследок попытались зацепиться за туфли, но соскользнули вниз. Айлин буквально упала на странный символ, задыхаясь, вся дрожа. Перед глазами плясали разноцветные огни. Когда дверь вдруг с удивительной податливостью ушла назад под её весом, Айлин оказалась к этому не готова и упала на колени. Голень дзинькнула вспышкой боли, но сейчас было не до того.

– Ген… – она закашлялась; горло пересохло. – Генри, сюда! Закрой дверь!

Таунсенд как раз заносил ногу для очередного пинка по ползающей твари. Услышав её голос, он уставился на открытую дверь со смешанным чувством удивления и досады.

– Что…

– Генри, скорее, ради Бога! – она готова была заплакать. Хрюкая и испуская звуки, очень похожие на рыганье, чудовище протягивало руки вверх, к Генри, чтобы поймать его, заключить в смертельные объятия. Айлин неистово затошнило.

Вот теперь он послушался. Сорвался с места, заскочил в проём. Бессмертная тварь, уже ничем не напоминающая ни женщину, ни человека, поднялась на колени, утробно хрюкая, и с ненавистью посмотрела на Айлин единственным уцелевшим глазом. Не дожидаясь, что она предпримет на сей раз, Генри плечом навалился на дверь, вталкивая её обратно на место. Только сейчас, да и то боковым зрением, он заметил, что знак, начертанный на двери, светится необычным алым огнём, который быстро угасал по мере того, как сужалась щель. Дверь встала в проём идеально, превратившись в часть единого монолита. Не было ни ключей, ни замков, но оба – и Генри, и Айлин – поняли, что дверь больше никогда не откроется.

4

Теперь, когда время сумасшедшего действия прошло, прежде всего следовало позаботиться об Айлин. Она сидела на коленях, держась за локоть в гипсе, и покачивалась вперёд-назад. Синий сумрак, разбавленный дымкой тумана, окрашивал девушку в неживую пепельность. Зрелище было жутким; Генри прошиб холодный пот.

– Айлин, ты… – он присел рядом с ней. – С тобой всё в порядке?

– Кажется, да, – она подняла голову, и по отрешенному взору Генри понял, что она врёт. – Только рука… не так держала, когда падала.

– Сильно болит?

– Да нет… пройдёт. А как ты? Не злишься, что оторвала тебя от плотного общения с этой особой? – она улыбнулась через силу, но рука, лежащая на гипсе, по-прежнему судорожно подрагивала. У Генри сжалось сердце.

– Со мной всё хорошо, – он огляделся по сторонам. Айлин последовала его примеру. Увиденное поразило обоих. Меньше всего они ожидали найти за шахтой служебного лифта нечто подобное.

– Где мы? – невольно вырвалось у Айлин. Голос потонул в густом тумане, обволакивающем всё.

Похоже, там, где надо, подумал Генри, но не решился озвучить это вслух. Потрясение было слишком велико, чтобы пытаться что-то говорить.

Они сидели на бетонной площадке размером десять на десять футов. Площадка, в свою очередь, висела высоко над бездной, глубины которой скрывались в синем тумане. Гаснущий мутный свет долетал откуда-то сверху, напоминая закат в пасмурный зимний день. Клубы тумана неспешно плавали в воздухе, меняя формы, как январские облака. Непроизвольное сравнение с зимой пришло в голову не беспричинно – на площадке стоял лютый мороз, сковывающий члены, и если с каждым словом изо рта не вылетало облачко пара, то только потому, что его тут же поглощал туман. Пальцы Генри уже коченели, тепло уходило из тела.

Узкая винтовая лестница начиналась у правого края площадки и извивалась вдоль круглой отвесной конструкции, уводя вниз. Лестница врастала прямо в гряду тумана, и можно было только гадать, где она заканчивается. Строение из стальных балок напоминало самую большую и нелепую в мире смотровую вышку, которая достигала облаков. Отметая головокружение, Генри привстал и заглянул вниз с края, чтобы узнать, что там, внизу. Увидел только синее марево полумрака, которым было забито пространство между бесконечными витками лестницы. Слои дымки скользили по воздуху, напоминая кипящий бульон.

– Что это за место? – Айлин тоже подошла к краю. Мельком посмотрела вниз и поспешно отвернулась. Генри последовал её примеру – любопытство любопытством, но долго любоваться этим пейзажем было невозможно.

– Не знаю, – сказал он. – Наверное, нужно идти вниз…

– Куда – вон туда? – Айлин нервно тряхнула головой. – Зачем нам туда идти? Уж лучше вернуться в госпиталь, чем… – она неосознанно всхлипнула. – Неужели нет выбора?

Генри снова посмотрел на знак, нарисованный на стене. Алый свет, который наполнял символ жизнью, ушёл.

– Больше некуда, – сказал он. Мёрзли пальцы. – Нужно пойти скорее. Здесь очень холодно, неизвестно, сколько нам придётся спускаться…

Айлин закрыла глаза, вскинула голову, обратив бледное лицо к невидимому небу. Генри подумал, что она сейчас упрямо заявит: «Я никуда не пойду», – и сядет на месте, как обиженный ребёнок.

Но она сказала другое:

– Хорошо. Будем спускаться.

Генри помог ей встать. Пальцы Айлин были не теплее его собственных. На него накатило страшное сомнение – что, если этот спуск

(путь будет всё время вести тебя вниз)

окажется длиннее, чем он думает, и холод одолеет их, прежде чем они достигнут его конца? Или ещё хуже – винтовой спуск никуда не ведёт и кончается ещё одной мёртвой площадкой?

Но он без колебаний встал на первую ступеньку, держа Айлин за руку. Подошвы ботинок скользнули по поверхности, покрытой инеем. Нужно быть осторожнее…

Через несколько шагов обнаружилась ещё одна неприятная деталь. Высокие перила, которые жгли холодом, оказались вымазаны в крови. Капли крови лежали и на самих ступеньках, иногда их было больше, иногда меньше, но след тянулся с удручающим постоянством. Айлин беззвучно охнула, когда в первый раз случайно схватилась за сгусток крови, примёрзший к перилам. Дальше они шли, не касаясь перил, и путешествие от этого отнюдь не становилось лёгким.

Генри рассчитал ровно два круга по винтовой лестнице, когда Айлин спросила:

– Это уже не госпиталь, правда?

– А? – он отвлёкся от созерцания спирали ступенек.

– Мы уже не в госпитале. Это место другое, Генри. Разве так может быть?

Что Генри мог сказать? Она ждала от него ответа, хоть какого-нибудь, пусть фальшивого, объяснения тому, что происходило. А его у Генри не было. Всё, что он знал, ограничивалось уверенностью в том, что нужно идти вперёд, не останавливаясь, потому что неподвижность здесь означала смерть. Он сильнее сжал её руку в своей, надеясь, что это в какой-то мере заменит ответ. Айлин, кажется, поняла… по крайней мере, она ответила его жесту. С тем и продолжили путь вниз, и на их ресницах незаметно вырастала седина инея.

Время растянулось. У них не осталось даже слов, которыми они могли перебрасываться во время спуска – лишь гулкий звук шагов по мёрзлым ступенькам, окроплённых кровью. Генри позднее считал, что спуск длился около получаса. Айлин могла бы сказать, что они шли никак не меньше сорока минут. Туман оставался таким же ватным и обжигающим щёки. К тому времени, когда они увидели повешенного, они еле передвигали ноги от холода.

Первым труп увидела Айлин. Когда она вскрикнула и попятилась назад, Генри вскинул взгляд и увидел человека, висящего в стороне от лестницы, ближе к средоточию спирали. Туман и полумрак обезличивали его, нельзя было даже сказать, мужчина это или женщина. Но то, что человек мёртв, было ясно с первого взгляда. Моток толстой верёвки тянулся от шеи вверх и чёрной нитью растворялся в дымке. Голова с переломанной шеей повисла на груди. Ветра не было, но повешенный плавно покачивался в воздухе, и верёвка отвратительно хрустела.

Он, наверное, уже превратился в сосульку, подумал Генри. Ткни – и разломаешь.

– Боже мой, что это такое? – в голосе Айлин отчётливо проступила истерика. На лице появилось нечто вроде напряжённой улыбки, и это порядком напугало Генри.

– Айлин, – он пошёл дальше, не выпуская её, – нельзя останавливаться.

Она плавно, как сомнамбула, двинулась за ним, беспрестанно оглядывалась на повешенного, который, казалось, исподлобья следил за ними.

– Но это…

– Не обращай внимания. Он мёртв.

Генри ждал, что Айлин ещё что-то скажет, запротестует, но она не ответила – вместо этого перестала оглядываться и прибавила шагу. Таунсенду тоже пришлось поднажать, чтобы поспеть. Не надо бы ей так споро, ноге это может не понравиться…

Не успел он так подумать, как лестница кончилась – просто и бесславно, как начиналась. Уткнулась в крохотную площадку и прекратила существование. Генри остановился. Площадка была точной копией той, куда они попали после того, как покинули шахту лифта. Только вот загадочного знака, как и двери, Генри не увидел, и это его встревожило.

Айлин подошла к краю обрыва, задержала дыхание и взглянула вниз, надеясь что-то увидеть. Но под ними был всё тот же океан бушующей дымки, отсекающий всякую надежду что-либо различить. Как глубоко тянется лестница? Тысяча футов, или две, или же миллион?.. Миллион. Слово больно резало острыми углами, полосуя и без того истекающее кровью сердце.

Миллион.

Генри смотрел на голую бетонную стену, пытаясь что-то разглядеть на почерневшей поверхности. Айлин догадалась, что он ищет, и вместе с тем у неё зародилась мысль – странная, нелогичная, но яркая, как молния… до того хрупкая, что она боялась проверить свою правоту.

Генри подошёл к стене, попробовал протолкнуть её руками. Стена стояла как литая без единой щелки, и никакие богатырские усилия не смогли бы сдвинуть её с места. Он повторил попытку в другом месте. Ничего. В груди у него что-то оборвалось.

– Нет, – глухо сказал он. – Здесь должна была быть дверь.

Айлин прошла мимо него к стене. Генри отстранённо наблюдал, как она прикладывает здоровую ладонь к бетону и толкает вперёд. Конечно же, стена осталась стоять. Айлин отошла на шаг вправо. На этот раз толчок был слабым и неуверенным. Стена торжествующе молчала. Айлин сместилась ещё на шаг, не глядя в сторону Генри.

– Айлин, я проверял, там нет дв…

– Тс-с! – радостный шёпот оборвал его на полуслове. – Смотри!

Под ладонью Айлин участок стены засветился, словно там, внутри бетона, пустил росток искрящийся цветок. Во все стороны расползлись алые струи, которые выглядели совершенно хаотично. Но уже через секунду сияние начало обретать формы, складываясь в узор, уже знакомый им: круг, внутри три меньших круга и закорючки непонятных символов. Теперь ладонь Айлин покоилась в сердцевине светящегося знака, и красный свет просвечивал её насквозь. Генри с беспокойством взглянул на лицо девушки – показалось, что знак обжигает ладонь палящим жаром. Айлин оставалась спокойной, лишь в глазах отражалась неприкрытая детская радость.

Она толкнула стену. Прямоугольный участок стены с готовностью отошёл назад. Электрический свет залил площадку, ослепляя обоих. За стеной горела лампа стоваттной мощности.

– Зайдём? – нерешительно спросила Айлин, прищуриваясь от яркого света.

– Да, – Генри едва узнал свой голос. Они торопливо прошли через образовавшийся проём. Здесь было какое-то тесное помещение, полное водопроводных вентилей и бачков. Лампа за проволочной сеткой имела внушительные размеры – она горела прямо над дверью, заставляя трубы отбрасывать кривые тени. После зыбкого окружения на винтовой лестнице картина была неподобающе реальной.

Айлин отняла руку от двери и осторожно толкнула её назад. Знак тут же начал угасать, сияние померкло. К тому времени, когда дверь влилась в стену и исчезла, символ полностью размылся, стёк вниз розовыми струями. Почему-то стало очень тихо. Наконец Генри спросил:

– Откуда ты догадалась?

– Ты ещё не понял? – Айлин рассеянно поглаживала руку в гипсе. – Эти двери могу открывать только я. Не знаю почему… но это так.

Она мельком взглянула на него, и Генри увидел не торжество или гордость, а затаившийся страх.

5

Южный Эшфилд.

Если Генри когда и впадал в полный ступор, то это был один из тех случаев. Табличка с белыми буквами на чёрном сразила его наповал, лишив не только дара речи, но и способности мыслить. Он оказался не подготовлен к тому, что увидел. Ждал чего угодно – секретного нижнего уровня госпиталя, туннеля в центр земли, да хоть даже ядерного бомбоубежища – но только не этого.

– Генри? – голос спутницы доносился откуда-то издалека. – Ты в порядке?

Не уверен, думал он, не отводя взгляда от треклятой таблички. Она ничем не изменилась с прошлого раза, висела такая же потрепанная и ржавая на тонких цепях. С неё началось его путешествие в этой кашице.

Как это называется? Полный круг? Возвращение к истокам? Или даже проще – безысходность?.. Генри стало дурно, но рядом не было ничего, за что можно было уцепиться. Пришлось пересилить подкашивающиеся ноги и продолжать стоять.

– Это место мне что-то напоминает, – сказала Айлин, тревожно озираясь. – Станция Южный Эшфилд, не так ли?

Чёрт возьми, это было действительно так. Комната с вентилями стала проводником к бесцветному коридору, по которому Генри уже имел удовольствие прогуливаться. С тех пор обстановка ни на йоту не изменилась. Даже та подмигивающая лампа продолжала потрескивать, бросая серые и чёрные полосы. В первые секунды Генри пребывал в болезненной уверенности, что сейчас в конце коридора промелькнет розовая блузка, и Синтия весело закричит: «Бой, ну как долго тебя ждать!». Но Синтия не появилась. Станция оставалась мёртвой и безмолвной.

– Генри, ты меня слышишь?

– Да, – сказал он, чувствуя, как внутри черепа мозг превращается в расплавленное железо. – Айлин… мне кажется, я здесь уже был.

– Я тоже была, – сказала она. – В последний раз два дня назад. Но тогда здесь всё выглядело нормально, а не как сейчас… Что здесь случилось?

– Нет, я не о том, – Генри покачал головой. – Я был в этом самом месте. Когда впервые попал в этот мир…

– Правда? – Айлин прислонилась к стене. – И что это за место?

Генри немного подумал перед ответом:

– Это станция, но не та, которую мы знаем. Она другая, как тот госпиталь. Здесь тоже опасно. Какие-то жёлтые твари. Я встретил здесь…

Он вовремя прикусил язык. Так кого он здесь встретил? Разрази его гром, да никого, конечно. Не было здесь ни души.

– … этих существ, – продолжил он, стараясь не выдать смятения. – Что я хочу сказать, нам нужно быть очень осторожными. Они чертовски сильны.

Оба невольно посмотрели на дальний конец коридора и на бетонные стены, увешанные рекламными плакатами. Пока там было пусто. Пока.

– И как ты отсюда выбрался?

– Просто проснулся, – признался он. – Оказался у себя в постели, и всё. Не думаю, что в этот раз фокус прокатит. Будем искать дверь со знаком.

Айлин кивнула с явным сомнением:

– Но ведь здесь, наверное, сотни дверей. В госпитале нам повезло. Будем проверять каждую комнату? Или…

– У меня есть идея, – перебил Генри. – Я думаю, дверь должна вести дальше вниз. Значит, она находится на самой нижней платформе. Понимаешь?

– Хорошая мысль, – она вдруг улыбнулась. – Генри, это правда прекрасная идея. Я начинаю подумывать, может, мы даже…

Она запнулась, улыбка сползла с лица. Генри понял невысказанную мысль, которая едва не сорвалась с её губ: может, мы даже не умрём. Именно так, а не иначе. В какой-то момент они безропотно приняли факт, что им предначертано поражение. Это проклятье лежало на каждом их движении, в каждом слове, петлёй сдавливало шею.

– Ты можешь идти сейчас? – спросил Генри. – Или нам немного отдохнуть?

– Пальцы всё мёрзнут, – Айлин с сожалением посмотрела на ногти, красный лак с которых отслоился острыми кусками. – Но идти могу. Не стоит долго задерживаться.

Генри с этим был согласен на все сто, поэтому без лишних слов пошёл по коридору, сдерживая темп, чтобы Айлин могла держаться рядом.

А вот и поворот. За ним простирался хорошо знакомый участок. Двери с фигурками людей, одна из которых распахнута, и гниющий труп на полу, скалящий зубы. Собака не смогла бы так быстро разложиться сама – наверняка не обошлось без помощи сородичей, которые не отказали себе в удовольствии полакомиться бывшим дружком. От трупа разило мерзким запахом. Айлин судорожно выдохнула и закрыла нос ладонью. Не говоря ни слова, они прошли мимо трупа, вгрызаясь в полосу тени. Собака проводила их взором вытекших глазниц, словно проклиная путников за свою бесславную участь.

– Генри, подожди, – сказала Айлин, когда темнота наконец начала сдавать свою власть и череда ламп стала ближе. Генри обернулся; на него накатило такое острое ощущение дежа-вю, что он почти увидел это – фривольную розовую блузку на месте багрового вечернего платья, испачканного в крови.

Генри, подожди… Мне плохо.

– В чём дело? – отрывисто спросил он, чтобы развеять глупую иллюзию. Айлин смущённо подняла сломанную руку, заключённую в гипс:

– С этой рукой что-то не так.

– Что? – он недоумённо посмотрел на посеревший гипс.

– Я не знаю. Но это началось, когда я коснулась двери со знаком – там, ещё в госпитале. Странное ощущение…

– Болит? – вопрос прозвучал по-идиотски, но ничего другого в голову не приходило.

– Не так чтобы очень. Нечто другое, будто прокатывают внутри маленькие шарики. Очень неприятно…

Генри сочувственно кивнул. В очередной раз он вскипел ненавистью к ублюдку в синем плаще и предал себя анафеме за нерасторопность. Больше он не мог ничего сделать.

Оказалось, Айлин остановила его не для того, чтобы пожаловаться.

– Мне кажется, это не из-за перелома, – сказала она. – Это напоминает чувство, которое я испытывала последнюю неделю. Только раньше было как музыка, а теперь похоже на вибрацию в теле. У тебя не было ничего подобного? Может, за последние дни?

Подумав, Генри качнул головой:

– Нет, такого не было. Но у меня часто болела голова…

– Я не об этом, – Айлин разочарованно опустила руку. – Ладно, пойдём. Всё равно, сейчас это неважно.

На секунду Генри оказался позади неё, в нескольких дюймах от полыхающих на лопатках цифр. Боже мой, осенило его, ведь она до сих пор не знает, что у неё на спине цифры! Нужно было как-то сказать, но, хоть убей, Генри не мог придумать, как это сделать. Погружённый в невеселые думы, он вырвался вперёд и продолжил путь к турникетам.

6

Темнота представлялась вечной. Так и казалось – она будет в этой бесформенной пустоте до скончания веков, и ещё останется время, чтобы вдоволь искупаться в чёрных водах небытия. Но это было неправдой. Она признала ошибку, когда ткань пустоты с треском разошлась, обнажая яркий, очень яркий, невыносимо яркий свет. Словно вместе с лучами в глаза заливают расплавленный свинец. Она открыла рот, чтобы закричать, но горло не слушалось, и вместо отчаянного вопля она издала тихое невнятное мычание.

Что-то неотвратимо тянуло её наверх, как ныряльщика, делающего заплыв в глубоком пруду. Она не сопротивлялась. Тело легко оторвалось от пола и взвилось в воздух. Она вспомнила, как в детстве мечтала летать. Но радости от свершения мечты не было.

Она находилась в маленькой комнатушке, обставленной непонятной аппаратурой. Углы предметов вызывали боль в голове. Она попыталась зажмуриться, чтобы не видеть их, но веки не слипались. Всё против неё. Она отыскала глазами лампу, насаженную на патрон. Вот он, источник её боли и страданий – ещё с тех пор, как она лежала на полу и не могла отвести взгляд, и жестокие лучи утрамбовывали днища глаз. С победным вскриком она рванулась к лампе. Дотянулась легко, несмотря на то, что до потолка было несколько футов. Сжала стекло в ладони, не боясь обжечься или получить удар током. Хруст. Свет возмущённо вспыхнул (боль!) и угас, оставив после себя благословенную темноту. Так гораздо лучше. Осколки, впившиеся в ладонь, никакого неудобства не доставляли, и она просто стряхнула их, как стружки.

Свет ушёл, но она не стала чувствовать себя лучше. Теперь ей было холодно. Не то чтобы она мёрзла… холод шёл изнутри – он не обжигал кожу, но обращал в льдинки сердце, печень, лёгкие. Она попробовала растереть ладони. Шуршащий звук, рвущаяся кожа, не тепло. Она вскинула голову к потолку и снова испустила нечленораздельное мычание, заменившее для неё плач.