/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Отец Кристины-Альберты

Герберт Уэллс

Неизвестный, непривычный Уэллс. Не фантаст, не мистик, не фантазер — злой и остроумный сатирик, изощренно иронизирующий над штампами классической «семейной саги». История эмансипированной Кристины-Альберты и ее отца, помешавшегося на оккультизме и всерьез уверовавшего в то, что он является реинкарнацией древнешумерского властителя, призванного вернуть в наш мир счастье и справедливость. Роман публикуется на русском языке впервые — в великолепном переводе классика отечественной переводческой школы Ирины Гуровой.

Герберт Уэллс

Отец Кристины-Альберты

Книга I

Явление Саргона, Царя Царей

Глава I

Начало жизни мистера Примби

1

Это история некоего мистера Примби, удалившегося на покой сотрудника прачечной и вдовца, который перестал принимать активное участие в делах прачечной «Хрустальный пар» в приходе святого Симеона Нерасторопного вблизи Вудфорд-Уэллса после кончины своей супруги, воспоследовавшей в году Господнем 1920. Его поджидало много поразительного. История эта по сути современная, история Лондона эпохи сэра Артура Конан-Дойла, радио и первых пэров-лейбористов. Исторический элемент в ней незначителен и отчасти неверен, а будущее, хотя и присутствует неизменно, в большой мере игнорируется.

Поскольку стирка в Лондоне подобно торговле молоком, выпечке хлеба, продаже постельного и столового белья, а также всяким другим видам коммерции является делом во многом специализированным и наследственным, не слишком-то открытым для посторонних, следует сразу же объяснить, что мистер Примби родился не под сенью прачечной. Ни духа, ни энергии лондонского знатока прачечных дел в нем не было. И приобщился он к ним через брак. В 1899 году он в Шерингеме познакомился с мисс Хоссет, богатой наследницей и девицей весьма решительного характера. Он ухаживал, завоевал ее, женился на ней, как вы вскоре узнаете, почти не отдавая себе отчета в том, что происходит. В прачечном мире Хоссеты — большие величины, и заведение «Хрустальный пар», которое вскоре перешло в способные руки миссис Примби, было лишь одним из серии родственных и схожих предприятий в северных, северо-восточных и юго-западных районах Лондона.

Мистер Примби, как весьма скоро и без обиняков установила семья мисс Хоссет, происходил из рода куда менее практичного, чем его супруга. Его отец был художником, очень обаятельным и необязательным, — художником-фотографом, проживал в Шерингеме и снимал, как их называли в восьмидесятых годах минувшего века, «жемчужные» фотографии летних посетителей этого приморского местечка. В указанные восьмидесятые он в Шерингеме был заметной фигурой — красивый брюнет, порой несколько растрепанный, в коричневом бархатном пиджаке и большой серой шляпе из мягкого фетра. Он завязывал беседу с курортниками на пляже и излучал такое достоинство, что в его ателье всегда хватало заказов для безбедного существования. Его жена, мать нашего мистера Примби, была терпеливой бесцветной личностью, дочерью фермера под Диссом. Когда со временем мистер Примби-старший исчез из жизни своего сына (у него возникла романтическая привязанность летом 1887 года к маленькому гастролирующему варьете, с которым он осенью тихонько испарился, чтобы больше никогда в Шерингем не возвращаться), миссис Примби-старшая стала работающей совладелицей небольшого пансиона и умерла примерно через год, оставив свою мебель, свою долю в пансионе и своего единственного сына попечениям миссис Уичерли — своей кузины и другой совладелицы пансиона.

Юный Альберт-Эдвард Примби был тогда миловидным, стройным, кудрявым (в отца) шестнадцатилетним блондином (в мать), с глазами синими, как небо у горизонта, мечтательным и не склонным к усердной работе. Совсем малышом он грезил наяву, в школе сидел над примером или учебником, не замечая их и глядя мимо, в неведомое. Из-за такой рассеянности его первые опыты на деловом поприще принесли лишь разочарование. После ряда безуспешных попыток применить свои дарования в той или иной созвучной ему части сложного механизма нашей цивилизации он на несколько лет осел в конторе агента по недвижимости и торговца углем в Норридже, дальнего родственника своей матери.

Какие-то давние, но еще живые сентиментальные воспоминания помогли Альберту-Эдварду получить это место и спасали его промахи и упущения от слишком уж взыскательной критики. Впрочем, он исполнял свои обязанности много лучше, чем кто-либо мог ожидать. Призвание агента, имеющего дело с недвижимостью, отличается от подавляющего большинства других призваний тем, что необходимая движущая энергия вкладывается исключительно клиентами, а сдача в наем особняков чем-то импонировала дремлющему воображению молодого Примби. В нем открылся природный дар к увлекательным описаниям, и со временем ему было поручено собирать сведения у желающих сдать в наем свою недвижимость. Он обладал очень полезным оптимизмом. И даже уголь оказался нежданно интересным, едва он открыл, что ему самому таскать его не придется. Ему не верилось, что все золотистые чешуйки в угле — это пирит, и он втайне лелеял мечту о великом коммерческом предприятии для добычи золота из шлаковых отвалов. Он никому не рассказывал об этом проекте, не предпринимал никаких шагов для его осуществления, но мечты скрашивали его будничные обязанности, суля свободу и богатство. А когда за полдень жизнь в конторе замирала, и ее оставляли на него, он отправлялся к столу, отданному под уголь, садился на край, рассматривал подносики с образчиками, брал куски угля, оглядывал их со всех сторон, взвешивал на ладони и предавался упоительнейшим грезам.

И если кто-нибудь в такие минуты заходил навести справки о доме, он беседовал с ними почти царственно.

В Норридже он стал членом Ассоциации молодых христиан, однако интересовала его более ее литературная, нежели религиозная сторона, и он посещал все литературные дебаты. Но никогда на них не выступал, а сидел в заднем ряду и размышлял, что политические деятели в конечно счете всего лишь марионетки в руках безмолвных богачей за сценой. В Норридже, кроме того, он смог заказать у портного свой первый сшитый по мерке костюм элегантного серого цвета. Когда в свой двухнедельный летний отпуск он приехал в Шерингем погостить у миссис Уичерли, ее весьма порадовала его преображенная внешность, а активный оптимизм, сменивший его прежнюю летаргию, произвел на нее большое впечатление. Когда он в сером костюме прогуливался днем по набережной, всякий, кто не был с ним знаком, легко принял бы его за состоятельного и преуспевающего курортника.

Кажется, только вчера, и в то же время так давно наш толстенький низенький мистер Примби был тем щуплым белокурым молодым человеком, который прохаживался по набережной Шерингема, поигрывая тросточкой и исподтишка, но жаждуще поглядывал на купальщиц в купальных костюмах с длинными юбками и в клеенчатых чепчиках. Было ведь это в те дни, когда автомобили все еще оставались главным образом источниками анекдотов — вонь, грохот, починки в придорожных канавах, а идея летательных аппаратов тяжелее воздуха признавалась неосуществимой. Королева Виктория отпраздновала свой Брильянтовый юбилей, и никто не верил, что Альберт-Эдвард, принц Уэльский, доживет до того, чтобы стать королем. На это лето планировалась война в Южной Африке длительностью в шесть месяцев и потребовавшая всего сорок тысяч солдат. И вот на третий день его отпуска в сером костюме и в Шерингеме на мистера Примби налетела катившая на велосипеде его будущая супруга мисс Хоссет и отбросила на свою подругу мисс Мийту Пинки, которая чуть его не переехала.

Ибо, каким бы невероятным это ни кажется современному читателю, в те далекие девяностые годы до появления более для этого подходящих автомобилей люди умудрялись сбивать и переезжать других людей с помощью еле ползущих транспортных средств, имевшихся тогда в наличии, — велосипедов, экипажей, влекомых лошадьми, и тому подобного.

2

Мисс Мийта Пинки была эмоциональной блондинкой, и, когда мистера Примби швырнули на нее, она грациозно и естественно упала со своей машины в его объятия. Может показаться, что Судьба намеревалась положить начало новому союзу, но Судьба не учла мисс Хоссет в своих расчетах. Мисс Мийта Пинки была в те дни так же готова влюбиться, как сухой порох — взорваться, и она уже всей душой любила мистера Примби даже прежде, чем ее благополучно поставили на ноги. Она порозовела, широко раскрыла глаза и еле дышала, а мистер Примби, подобравший ее велосипед с видом героического спасителя, выглядел очень мужественным и красивым.

Мисс Хоссет, стукнув мистера Примби, резко повернула руль, спешилась и теперь стояла, готовая вступить в дискуссию. Толчок еще больше ослабил и без того разболтанный руль абсолютно ненадежной взятой напрокат машины.

Эта разболтанность и послужила причиной наезда. И ее внимание разделялось поровну между этим обстоятельством и возможными претензиями мистера Примби.

— Я позвонила звонком, — сказала она.

Она покраснела и выпрямилась. Была она круглолицей девушкой с длиной, худой шеей, хорошим свежим цветом лица, пенсне на тонком носу и решительным узкогубым ртом.

— Я сделала все, чтобы не столкнуться с вами, — сказала она.

— Такая неловкость с моей стороны, — обезоруживающе сказал мистер Примби. — Я замечтался.

— Вы не ушиблись? — спросила Мийта.

— Несколько растерялся, — ответил мистер Примби. — Особенно там, где меня задело колесо. Тут полно углов.

— Я бы упала, — сказала Мийта, — если бы вы меня не подхватили.

Мисс Хоссет успокоилась: конфликта с мистером Примби не намечалось. Видимо, он не собирался придираться к этому случаю.

— Руль совсем разболтан, — сказала она. — Вы только взгляните! Вертится как волчок. Им следовало бы отвечать за то, что они выдают в пользование подобные машины. Очень скоро та или другая даст повод для взыскания ущерба. Тогда они поостерегутся. Возмутительно, вот что я скажу.

— Теперь вам никак нельзя на нем ехать, — сказал мистер Примби.

— Да, — согласилась она. — Придется его вернуть.

Мистеру Примби ничего не оставалось, кроме как отвести машину через весь город до прокатной конторы, где мисс Хоссет сделала выговор владельцу, отказалась заплатить хоть пенс и обеспечила возвращение своего залога немногими, но точными словами. Мисс Пинки уплатила за пользование велосипедом один час. После всего этого маленькое общество числом трое не могло не сблизиться. Легкий нюанс приключения укреплял это сближение, а мистер Примби вел себя не более и не менее как законный постоялец в пансионе миссис Уичерли и завзятый курортник. Его новые знакомые были из Лондона, а он, говоря о себе, упоминал Норридж и управление недвижимостью. И так мило посмеивался над Шерингемом. Сказал, что это «очаровательнейшее захолустье с претензиями» и что всегда приятно приехать подышать морским воздухом.

— Модные курорты не в моем вкусе, — сказал мистер Примби. — Я слишком рассеян.

3

В последующие годы мистер Примби часто пытался вспомнить те ступени, которые привели к его браку с мисс Хоссет, но всякий раз у него возникало смутное ощущение, будто он что-то упускает. Но вот что? И в какой связи?

Вначале ничто не указывало, что он женится на мисс Хоссет. Собственно, ничто не указывало, что он женится хоть на ком-нибудь, и если бы ему на ухо шепнули слово «брак», называя возможное последствие этой встречи, он пришел бы в ужас. Он заметил, что этим девушкам его общество приятно, но звеном между ним и ими, как ему казалось, была Мийта. И вскоре к их компании присоединился четвертый, откликавшийся на имя Уилфред, и мистеру Примби мнилось, что весь вид Уилфреда и мисс Хоссет неоспоримо свидетельствует о взаимном тяготении.

Юное общество тесной группой прогуливалось по набережной, пока набережная не кончилась, а тогда они обнаружили относительно укромную нишу в невысоком обрыве и предались восторгам воздыханий; и в тот день Мийта воздыхала с мистером Примби, а Уилфред воздыхал с мисс Хоссет. И через бездну четверти столетия память мистера Примби продолжала утверждать это категорически.

Нравы и обычаи меняются от века к веку. Просвещение распространялось, утонченность росла, и мир стал достоянием молодежи более сдержанной, более умудренной или более решительной, чем ее предшественники. Воздыхания эти представляли собой безыскусное неуклюжее лапанье, весьма модное в те исчезнувшие дни — лапанье, удерживаемое в рамках приличия (если в том возникала необходимость) возгласами «будет!» и «будет же, говорю вам!» из уст барышни. Они обнимались, они целовались, они склоняли друг к другу свои глупенькие юные головы и так коротали долгое время ожидания, пока любовь не брала свое. Летние английские курорты кишмя кишели молодежью, предававшейся этим жалким, глупеньким, смешным предвкушениям любви. Мистер Примби, как стало незамедлительно ясно, был прирожденным воздыхателем.

— Так чудесно, — сказала мисс Мийта, — ну, как вы меня тискаете.

Мистер Примби еще потискал и решился чмокнуть горячее ушко.

— Да подите вы! — сказала мисс Мийта голосом, придушенным от восторга. — Эти ваши усики, они щекочутся!

Раскрасневшись от такого ободрения, помышляя о дальнейшем, мистер Примби не заметил, что ситуация между мисс Хоссет и ее Уилфредом складывалась более черная и менее удовлетворительная. Уилфред не принадлежал к типу людей, симпатичных мистеру Примби. Вопреки небрежности его одежды — серые брюки спортивного покроя, старый пестрый жилет, твидовая куртка, коричневые башмаки и светлые носки, — он, как показалось мистеру Примби, сознательно давал почувствовать свое социальное превосходство. Молодой — самый молодой в их обществе, — он доминировал над ними. Его отличали большие красные руки, большие ступни, копна буйных волос, неправильные черты лица, которые в будущем могли стать красивыми, и грубый хохот. На мистера Примби он смотрел так, будто знал о нем всю подноготную, причем довольно скверного свойства, но пока не собирался ничего предпринимать по поводу его существования на земле. Он, шепнула Мийта, студент-медик из Кембриджа, а его отец — врач, практикующий на Харли-стрит, и недавно возведен в рыцари. Воздыхал он без малейшего энтузиазма, — казалось, ему надоело воздыхать. Быть может, он воздыхал уже несколько дней, и его беседа с мисс Хоссет происходила на пониженных, но резких тонах. Он сидел, чуть отстранившись от нее, среди песка и жесткой голубоватой травы, и лицо у нее горело. Того, что они говорили, наша сплетшаяся в объятиях пара не расслышала.

— Крис и Уилфред не ладят, как мы, — тихонько сказала Мийта. — Такие глупые!

— Он, как все мужчины, — сказала Мийта. — Ну, может, кроме одного. Хотят всего, а чтобы взамен что-то — ни-ни. Даже не желает сказать, что они помолвлены, — сказала она. — Увернулся от того, чтобы познакомиться с ее отцом.

Наступила некоторая пауза, затем ласки возобновились.

— Я в вас втюрилась, — сказала Мийта. — Ну прямо втюрилась. Таких синих глаз я еще не видела. Прямо как фарфоровая чашка.

4

Вот так раздельно мистер Примби и его будущая супруга провели свой первый день вместе. День этот он помнил, как помнил большинство фактических событий, неясно — в обрамлении горячего песка, солнечного света, голубоватой травы и поросли маков, которые покачивали головками на фоне неистово синего неба. И затем сквозь эти ранние воспоминания на него словно прыгнула Крис Хоссет с горящими щеками и сверкающими глазами, еще увеличенными стеклами пенсне.

До этого прыжка втиснулись два-три дня. Мистер Примби в своей роли летнего приезжего в Шерингем не был обязан предъявлять фон своего социального происхождения, зато мисс Пинки представила его двум дородным благодушным тетушкам, явно предпочитавшим сидячую жизнь, в качестве молодого человека, имеющего какое-то отношение к мисс Хоссет, который спас ее от опасного падения с велосипеда, а затем он и она пили чай у родителей Крис Хоссет. Мистер Хоссет оказался очень больным человеком, на редкость толстым и раздражительным; он так и не стал прежним (каким бы прежде он ни был) после смерти единственного сына, и миссис Хоссет — энергичное тощее предупреждение о том, чем может стать ее дочь — ухаживала за ним, не покладая рук. В отличие от Крис она носила очки, а не пенсне, глаза у нее были умученные, цвет лица свинцовым, а шея тощей. На чаепитии присутствовали какой-то родственник и его жена, мистер и миссис Уиджери, которые, видимо, считали, что мистер Примби — родственник мисс Пинки. У мистера Уиджери было длинное рябое лицо и карие глаза, тусклее каких мистер Примби в жизни не видывал. Угощение никаких подвохов не таило, и мистер Примби ничем себя не уронил, слушая подробности опасностей, каким непрерывно подвергается существование мистера Хоссета из-за сердечной болезни, которыми его одолжила миссис Хоссет, и ее же сетования на тему, как тяжело и огорчительно уезжать, оставляя прачечную на попечение управляющего. На чай Уилфред не пришел. Его пригласили, а он не пришел.

Наследующий день мистер Примби встретил Уилфреда на набережной, где тот следил, как девицы плещутся в море возле купальни на колесах. Потом они вчетвером отправились погулять в поисках укромного уголка, и стало ясно, что мисс Хоссет отказывается и дальше воздыхать с Уилфредом. Стало ясно, что между Крис и Уилфридом все дошло до точки кипения. На обратном пути они и словом не перемолвились, и они еще не дошли до набережной, как Уилфред сказал «ну, пока!» и удалился по дороге, ведущей от моря. После чего Уилфред исчез из мира мистера Примби, который так и не узнал, что с ним сталось, да и не имел ни малейшего желания узнавать. А на следующий день он в первый раз заметил, что увеличенные глаза мисс Хоссет смотрят на него с интересом и вызовом, отчего ему стало почти тревожно.

Мисс Хоссет стала серьезной помехой в воздыханиях с Мийтой. Квартет теперь сократился в трио, и мистер Примби очутился, так сказать, на вершине треугольника, вечного треугольника, причем весьма острой формы. Когда одна его рука поддерживала Мийту, на другой повисала Крис. Она называла его «наш Тедди», она прижималась к нему, она заходила так далеко, что даже гладила его по волосам. При такой конкуренции ласки Мийты до какой-то степени отступили на второй план, но она никак прямо не возражала.

Глубоко в натуре мужчины-самца скрыт родник полигамной гордости. В этих новых обстоятельствах мистера Примби переполнили гордость и коварство. Он верил, что «крутит» с двумя девушками сразу, и ему казалось, что ничего лучше и придумать нельзя. На самом же деле не столько он крутил, сколько им крутили. В американском мире эмоциональных фантазий имеется идеал, называемый «пещерным человеком», который лелеют тихие, робкие женщины, так как он сулит избавление от малейших усилий с их стороны. Пещерному человеку положено схватить, сжать, куда-нибудь унести и обожать, обожать, обожать. В нашей простенькой любовной истории мистера Примби роль пещерного человека сыграла мисс Хоссет — во всяком случае, до момента унесения. В первый же раз, когда они остались вдвоем, она привлекла его к себе и поцеловала в губы так жарко, страстно и исчерпывающе, что мистер Примби был изумлен и ошарашен. Так это было не похоже на поцелуйчики, которые он срывал с Мийты, или на то, что с ним случалось в Норридже. Он и не подозревал, что существуют подобные поцелуи.

И в теплых летних сумерках мистер Примби обнаружил, что его уносит в укромный уголок пляжа для воздыханий с Крис Хоссет. Свет восходящей полной луны мешался с последними отблесками заката, камешки в песке сияли, как алмазы и звезды. Он держался храбро, но весь трепетал. Он знал, что на этот раз инициатива будет исходить не от него. И воздыхания с Крис Хоссет походили на воздыхания с Мийтой не больше, чем зарево домны походит на лунный свет.

— Я тебя люблю, — сказала Крис, будто это все оправдывало, а когда они, спотыкаясь, брели обратно в час, который мистер Примби назвал «жутко поздним», она сказала: — Ты ведь на мне женишься, верно? Ты обязан жениться на мне теперь. И тогда мы сможем изведать любовь сполна. И так часто, как захотим.

— Я, право, сейчас не вполне в состоянии содержать жену, — сказал мистер Примби.

— Ну, мне нет необходимости просить мужчину, чтобы он меня содержал, — сказала мисс Хоссет. — А ты чудо, Тедди, и я выйду за тебя, вот так!

— Да как это я могу на вас жениться? — спросил мистер Примби почти сварливо, потому что он действительно очень устал.

— Послушать тебя, так никто еще никогда не женился, — сказала Крис Хоссет. — А кроме того… после этого… ты обязан!

— Учтите, мне надо в следующий вторник вернуться в Норридж, — сказал мистер Примби.

— Об этом тебе надо было думать раньше, — сказала она.

— Но я же лишусь места.

— Само собой, папа тебе что-нибудь подыщет, и получше. Мы ведь не какие-нибудь бедняки, Тедди. Так не стоит пугаться…

Вот каким образом мистер Примби ухаживал за Крис Хоссет и завоевал ее. Он был испуган, страшно испуган, но в тоже время чрезвычайно возбужден. Случившееся казалось ему дико романтичным, очень жутким и чуть-чуть жестоким по отношению к Мийте Пинки. На следующий день он был вновь представлен старшим Хоссетам как жених их дочери, а она тайком дала ему три золотых соверена, чтобы купить ей в качестве сюрприза обручальное кольцо. Сперва миссис Хоссет вела себя так, словно одобряла мистера Примби, но не одобряла брак как таковой, а затем, после, видимо, бурной сцены с дочерью наверху в спальне, она повела себя так, будто очень одобряла брак как таковой, а мистера Примби считала крайне темной личностью. Мистер Хоссет не желал говорить с мистером Примби прямо, но он говорил о нем со своей женой и воображаемыми слушателями в присутствии мистера Примби, как о «проходимце», который «зацапал его девочку». Но и он тоже, казалось, одобрял брак, как таковой, и на его obiter dicta[1] никто не отвечал.

Все это ставило мистера Примби в тупик и волновало его. Делал он только то, что ему говорили, и в брак его унесло, как утопающего течение уносит через плотину. Объяснение происходящего миссис Уичерли он отложил до более подходящего случая и утром во вторник ушел со своим чемоданчиком, будто возвращаясь в Норридж. Агенту по недвижимости и торговцу углем он написал коротенько письмо с сожалениями. Неотложные частные дела препятствуют ему вернуться к своим обязанностям. Миссис и мисс Хоссет поехали с ним в Лондон. Все они сняли номера в гостинице без подачи спиртных напитков, и мистер Примби был по специальному разрешению обвенчан в церкви св. Мартина у Трафальгарской площади.

Оттуда он отправился в прачечную «Хрустальный пар», чтобы жить с тестем и тещей и овладевать обязанностями помощника управляющего, сборщика заказов и рекламного агента. Мистер Хоссет никогда с ним не разговаривал, а иногда в его присутствии говорил о нем всякие неприятные вещи и бросал обвинения, которые лучше было пропускать мимо ушей, однако миссис Хоссет мало-помалу вновь стала с ним ласковой.

А вскоре у мистера Хоссета случился сердечный приступ, и он скончался, а через несколько месяцев мистер Примби стал отцом. Впервые увидев дочь (и, как оказалось в дальнейшем, своего единственного ребенка), он нашел ее крайне безобразным багровым существом. До тех пор ему не доводилось видеть новорожденных младенцев. У нее имелось много тонких-претонких темных волосиков, которые со временем сменились другими, крупные, ничем не примечательные черты лица и поразительно большие ступни и кисти. У мистера Примби возникло нелепое впечатление, будто он ее где-то уже видел, и она ему тогда не понравилась. Но через день-другой она превратилась в обыкновенного розового младенца, и недоумение уступило место родительской любви.

Ее окрестили Кристиной-Альбертой в честь матери и отца.

5

С годами все эти переживания умягчились и сплавились в памяти мистера Примби в одно неясное, великолепное, романтичное, полное приключений прошлое. Он остался мечтательным и довольно рассеянным, но в целом был обязательным, верным мужем, и прекрасно ладил со своей властной и практичной супругой.

Она была, как он узнал уже после свадьбы, на три года старше него и продолжала быть по отношению к нему старшей во всех смыслах до дня своей смерти. Однако обходилась она с ним по-собственнически ласково и заботливо — выбирала всю его одежду, полировала его манеры и умение держаться, а также поддерживала его против всех посторонних. Одевала она его в стиле чемпиона по гольфу, чего он постарался бы избежать, будь у него право голоса в этом вопросе. Много лет она не разрешала ему обзавестись велосипедом, несколько придиралась к тому, как он вел счетные книги прачечной, выдавала ему на карманные расходы десять шиллингов в неделю и была склонна ограничивать возможность его бесед со служащими прачечной, принадлежащими к женскому полу. Но он как будто и не возражал против этих легких уклонений от покорности, обещанной ему женой перед алтарем. Вскоре у него появилась склонность к полноте, и он без видимых усилий отрастил порядочные пшеничные усы.

Их семейный очаг был очень приятным, что стало еще заметнее, когда миссис Хоссет последовала за мужем в его место упокоения в Вудфорд-Уэллсе под мраморным крестом с голубкой и оливковой веточкой в месте пересечения перекладин. Мистер Примби стал завзятым любителем чтения — и не только романтической литературы (он питал величайшее отвращение к «реализму» в любой форме), но и книг по древней истории, астрономии, астрологии и произведений мистиков. Его глубоко заинтересовали тайны пирамид и предположительная история погибшего континента Атлантиды. Влекли его еще труды о скрытых возможностях человеческой психики, а в особенности возможность многократно увеличить силу воли. Порой, когда поблизости не было миссис Примби, он практиковал силу своей воли перед зеркалом в спальне. По ночам он иногда усыплял себя силой воли, вместо того чтобы заснуть обычным способом. Много внимания он уделял пророчествам и эсхатологии. У него сложились собственные взгляды на Судный День, что могло бы привести к его разрыву с англиканской церковью, если бы миссис Примби не сочла, что такой разрыв неблагоприятно скажется на делах прачечной. Со временем у него собралась библиотека более тысячи томов, а его запас слов очень обогатился.

Его жена смотрела на все эти интеллектуальные занятия с дружеской симпатией, а порой — так и с гордостью, но сама в них участия не принимала. С нее было достаточно прачечной. И прачечную она любила все больше и больше. Любила стопки чистых накрахмаленных рубашек, и воротничков, и сложенных простынь, любила поскрипыванье деревянных механизмов и деловую суету стирального зала. Она любила, чтобы работа там шла упорядоченно, с соблюдением всех правил, непрерывно. Чтобы все проходило через котлы и валки для отжима в целости и сохранности, чтобы ничто не попадало не туда и не терялось по завершении стирки. Когда она появлялась там, голоса затихали, руки начинали трудиться с почтительным усердием. И она любила, чтобы дело приносило доход.

В воскресенье после полудня и в те дни, когда прачечная не нуждалась в его услугах, мистер Примби отправлялся в длинные прогулки. В хорошую погоду он шел в Эппингский лес, или до Онгара, или даже до овеянного сельским покоем Рутингса, а когда небо хмурилось, путь его лежал в сторону Лондона. Со временем трамвайные пути были проложены до нынешней конечной остановки в Вудфорде, и появилась возможность катить с приятностью до самого сердца Лондона по Севен-Систерс-роуд и через Кемден-Таун или (требовалось только чуть больше пройти пешком) по Ли-Бридж-роуд, через Энджел и Холборн.

Огромность Лондона, многогранность человеческой деятельности в нем будили дремлющее воображение мистера Примби. Он заходил в какую-нибудь булочную-кондитерскую, съедал лепешку с маслом (или пончик с вареньем) и выпивал чашечку какао; он часами рассматривал витрины магазинов и порой что-нибудь покупал. Он любил Чаринг-Кросс-роуд с ее книжными лавками, Тоттенхем-Корт-роуд, Холборн, Клеркенуэлл и Уайтчепел-роуд, но Пиккадилли, и Бонд-стрит, и Риджент-стрит выглядели слишком дорогими и не предлагали ничего интеллектуально интересного, к тому же он чувствовал, что его мешковатые брюки-гольф и кепка чуть-чуть не гармонируют с этой вызывающей роскошью. Иногда он отправлялся в Британский музей и с пристальным вниманием рассматривал предметы, так или иначе связанные с пирамидами. Знаменательные события особой важности всегда привлекали его в Лондон. Стоило случиться сенсационному убийству, сенсационному пожару, королевской свадьбе, королевским похоронам, и мистер Примби обязательно созерцал их оттуда, где толпа была гуще всего, нередко держа аккуратный пакет с провизией — бутербродом, апельсином или чем-нибудь подобным, — которым его заботливо снабдила миссис Примби. Но вот иллюминации и фейерверков он никогда не видел, потому что миссис Примби предпочитала, чтобы он был дома, когда дневной труд завершался. Великой войной 1914–1918 годов он наслаждался глубоко и истово. Как-то раз он прошел мимо мужчины, который, как он решил потом, несомненно был немецким шпионом. Этой мыслью он упивался несколько дней. Как бы то ни было, а он его досконально рассмотрел! Он присутствовал при многих воздушных налетах, и своими глазами видел, как был сбит цеппелин над Поттер-Баром. Он был на добрых четыре года старше призывного возраста, когда началась война, а пойти в отряд местной обороны жена ему не разрешила из опасения, что он простудится.

Обязанности мистера Примби в конторе были не слишком обременительными, но кроме того он заботился о расширении клиентуры и составил несколько убедительных рекламных проспектов. Его опыт агента по недвижимости помогал ему замечать дышащие состоятельностью особняки, которые иначе могли бы не привлечь его внимания, а затем выяснять, обитаемы ли они. После чего он проверял, пользуются ли они услугами прачечной «Хрустальный пар», и, если оказывалось, что не пользуются, он отправлял туда проспект, а затем даже и личное письмо. Проявлял он определенный интерес и к самой прачечной. Иногда он проводил там порядочное время, осматривая котлы отопления, или доставочные фургоны, или новые образчики технического прогресса вроде новых сушильных машин, пока не осваивался с ними. Но если он останавливался там, где работали девушки, миссис Примби под каким-нибудь предлогом возвращала его в контору, потому что, по ее убеждению, вид стоящего рядом мужчины дурно влияет на работу девушек. Он выписывал, а иногда читал журнал, издававшийся для занимающихся прачечным делом, а также газету, адресованную владельцам красильных заведений и химчисток.

Порой его осеняли блестящие идеи. Так, именно он придумал выкрасить доставочные фургоны ярко-голубой краской и украсить их свастикой, а также вы красить той же краской фасад прачечной с той же эмблемой и поместить ее на проспектах. Но когда он захотел снабдить доставщиков кепи со свастикой и обзавестись голубыми корзинами для доставки белья, миссис Примби сказала, что по ее мнению, это будет уже чересчур. Кроме того, именно мистер Примби еще в 1913 году предложил заменить конные фургоны на «форды», что и было осуществлено в 1915 году.

А дома у них Кристина-Альберта под сенью мягко интересующегося ею отца и очень занятой и иногда колкой матери стала из девочки девушкой, а затем и женщиной.

Глава II

Кристина-Альберта

1

История эта, как было ясно объяснено в первом абзаце первого раздела первой главы, представляет собой историю мистера Примби в более поздние года его жизни, когда он овдовел. Это утверждение равноценно обычной коммерческой гарантии, и мы ни под каким видом не забредем в сторону от мистера Примби. Однако в течение этого времени жизнь его дочери так тесно переплеталась с его жизнью, что возникает необходимость четко и ясно рассказать о ней довольно много, прежде чем мы сможем приступить к нашей основной истории. Но и когда приступим, и пока будем продолжать, и так до самого конца, Кристина-Альберта будет постоянно в нее вторгаться.

Вторгание было заложено в ее природе. Она никогда не была тем, что принято называть милым ребенком. Но ее папочка всегда ей очень нравился, а он питал к ней величайшую привязанность и уважение.

Такта у нее почти — или вовсе — не было, но в ней всегда таилось что-то отчужденное, надзвездное, что-то заинтриговывающее, бросающее вызов. Даже внешность ее была бестактной. Торчащий нос, обладавший тенденцией увеличиваться, тогда как нос миссис Примби был маленьким, блестящим, зажатым пенсне, а нос ее отца, изящно вырезанный, точно мужественная лодочка устремлялся к величавому каскаду усов. Она была темноволосой, а волосы обоих ее родителей были светлыми. Когда она подросла, магическая сила переходного возраста собрала черты ее лица в эффектный ансамбль, но по-настоящему хорошенькой она так и не стала. Глаза у нее были карими, блестящими и суровыми. От матери она унаследовала узкогубый рот и умеренно решительный подбородок. И еще кожу — чистую, упругую, и яркий цвет лица. Она была поющим, орущим, швыряющимся, дерущимся ребенком со склонностью не слушать увещеваний и почти инстинктивным умением увертываться от шлепков. Она порхала с места на место. Могла оказаться на чердаке или у вас под кроватью. Выход был только один: встать на четвереньки и заглянуть туда.

Она танцевала. Ни мистер Примби, ни миссис Примби никогда не танцевали, и эти постоянные дерганье и верчение ставили их в тупик и тревожили. Звуки рояля или оркестра, играющего где-то вдали, сразу пробуждали в ней потребность танцевать, или же она танцевала, сама себе напевая, она танцевала под духовные гимны, и по воскресеньям. Мистер Примби обещал награду в шесть пенсов, если она пять минут просидит спокойно, но награда так никогда и не была востребована.

В своей первой, смешанной школе в Бакхерст-Хилл, она была сначала сугубо непопулярной, потом стала сугубо популярной, а потом ее исключили. Затем она преуспела в вудфордском пансионе Тавернеров для девочек, где в ней с самого начала признали юмористку. С самого начала называть ее иначе чем Кристиной-Альбертой ни у кого не получалось. Кто бы что бы ни пробовал, все кончалось Кристиной-Альбертой. Бэбс, Бэби, Берти, Чмочка называли ее дома, а еще Алли и Тина. В школе испробовали Носатка, и Прачка, и Ножища, и Прими, и Прим. А еще Ведьма, потому что во время хоккея на траве волосы у нее превращались в спутанные космы. Но все эти прозвища быстро отлипали, и вновь открывалось исходное имя.

На уроках она быстро схватывала знания, особенно на истории, географии и рисовании, но была непочтительна с учителями и учительницами; в хоккее она играла правым нападающим с большим успехом. Щипалась она жутко. И строила такие гримасы, дергая носом, что те, кто послабее, впадали в истерику. Особенно ей это удавалось во время школьных молитв.

В отношениях между нею и матерью вплеталась враждебность. Не слишком заметная, но тем не менее… Мать, казалось, затаила на нее какую-то невыразимую обиду. Она не препятствовала миссис Примби исполнять свой материнский долг, но мешала возникнуть между ними настоящему теплому чувству. С самого раннего возраста все поцелуи доставались папочке, на него лазили, его теребили. Он называл ее «моей собственной девочкой», а иногда даже говорил, что она — Чудо. Он водил ее гулять и рассказывал ей много тайн, его занимавших. О погибшей Атлантиде, и о тибетских ламах, и об основах астрологии, сохраняющихся зашифрованными в пропорциях пирамид. Ему, говорил он, очень бы хотелось осмотреть пирамиды как следует. Порой человеку удается увидеть то, чего другие не видят. Она слушала внимательно, хотя и не всегда воспринимала, как следовало бы.

Например, он рассказывал ей о добродетелях и науках атлантидцев.

— Они ходили в длинных белых одеяниях, — говорил он. — Более похожие на тех, о ком повествует Библия, чем на обыкновенных людей.

— Очень хорошо для прачечных, — сказала Кристина-Альберта.

— Все, что мы знаем об астрологии, лишь обрывки того, что знали они. Им было ведомо прошлое и будущее.

— Как жалко, что они все утонули, — заметила она словно бы без малейшей иронии.

— Возможно, они утонули не все, — сказал он таинственно.

— По-твоему, и сейчас есть атлантидцы?

— Некоторые могли спастись. И потомки их могут быть ближе, чем ты думаешь. Ведь в нас с тобой, Кристина, возможно, есть кровь атлантидцев!

В его голосе была глубокая убежденность.

— Только пользы от нее вроде нет никакой, — сказала Кристина-Альберта.

— Гораздо больше, чем ты думаешь. Скрытые способности. Прозрения. И всякое такое. Мы — не обычные люди, Кристина-Альберта.

Некоторое время каждый грезил о своем.

— Но мы ведь не знаем, что мы атлантидцы, — сказала Кристина-Альберта.

2

После того как она проложила себе путь в шестой класс пансиона, перспективы дальнейшего образования Кристины-Альберты были омрачены раздорами как внутри школы, так и вне ее. В учительском составе из-за нее возник раскол. Скверная дисциплина, на уроках занимается скверно, отвратительно, а вот экзамены — и особенно, когда их проводят преподаватели других учебных заведений — сдает блестяще. В общем, убрать ее из школы хотелось всем, спор шел лишь о том, с помощью ли университетской стипендии, или просто попросить родителей забрать ее.

Учительница физкультуры была склонна рассмотреть и третий возможный выход — убийство: девчонка пренебрегала стилем в играх, имела недостойное истинного спортсмена обыкновение побеждать в них с помощью неожиданных непринятых приемов, а занятия маршировкой и гимнастикой рассматривала как повод для пошлых шуточек, более уместных на обычных уроках. Учительница родного языка и литературы соглашалась с этим, хотя Кристина-Альберта тратила на сочинения часы и часы, вставляя в них фразы и абзацы из Пейтера, Рескина и Хэзлитта так, чтобы они могли сойти за ее собственные построения. И не ее была вина, если раз за разом эти нити литературного золота подчеркивались красными чернилами с пометками «Неуклюже», или «Можно было бы выразить получше», или «Слишком цветисто». Только у директрисы нашлось для Кристины-Альберты доброе слово. Но ведь директриса, как того требовало ее положение, специализировалась на понимании особенно трудных учениц. А Кристина-Альберта с директрисой всегда была тихо почтительной и с обескураживающей быстротой умела показать наилучшие стороны своего характера всякий раз, когда директрису призывали ее обуздать.

Едва Кристина-Альберта поняла, как стоит вопрос, она выбрала стипендию. И перевоспиталась почти навязчиво. Она стала аккуратной, больше не отпускала шуточки, сет за сетом проигрывала преподавательнице физической культуры как истинная маленькая спортсменка, и еще она перестала спорить и начала прилежно обезьянничать со Стивенсона для враждебно настороженной учительницы литературы. Но даже в школе это было очень нелегко. Ее новая манера играть в теннис чуть слишком отдавала изящной уступчивостью, а в ее сочинениях чуть слишком заметно шуршал искусственный шелк. Возможность того, что она станет одной из тех счастливиц, которые отправляются из пригородов на занятия в Лондон и приобщаются высшей жизни вдали от родительских глаз и порой до позднего вечера в студиях, лабораториях и лекционных залах, — эта возможность выглядела очень зыбкой, даже если отбросить спокойное, но решительное противодействие ее матери.

Ибо миссис Примби не принадлежала к женщинам, которым нравится, что их дочери получают образование, возносящее их над родителями и социальным положением, им предназначенным. Она начала сожалеть о своей слабости, о том, что не привела Кристину-Альберту в прачечную в четырнадцать лет, как привели ее. Тогда бы она изучила дело с азов, обрела бы необходимые знания, чтобы помогать матери, а затем и сменить ее, как миссис Примби помогала миссис Хоссет, а потом сменила ее. Но школа с ее теннисом, ее музыкой, ее французским и так далее настроила девочку против этой чистой и очищающей жизни. Ей уже шел семнадцатый год, и чем скорее она оставит все это, ведущее прямо к учительству в школе, стародевичеству, отпускам в Италии, «артистической» одежде и чванливой никчемности, тем будет лучше для нее и для всех.

Она начала кампанию против привычки Кристины-Альберты сидеть в позах, для барышни неприличных, и читать; а когда мистер Примби решился на необычную для себя дерзкую смелость и сказал, что это слишком уж сурово и он ничего дурного не видит, если девочка почитает книжку-другую, миссис Примби потащила его в комнатку Кристины-Альберты показать ему, к чему это ведет, а особенно полюбоваться, какие она там картинки понавешивала. Но даже когда ему была предъявлена репродукция микеланджеловского сотворения Адама, каким великий художник изобразил это событие на потолке Сикстинской капеллы в Риме, он все еще пытался слабо сопротивляться и сказал, что это — «Искусство».

— Ты, по-моему, ей что угодно спустишь, — сказала миссис Примби. — Нет, ты только посмотри на это! Искусство! Посмотри на книги! «Происхождение видов» Дарвина! Самое подходящее чтение для девушки.

— Наверное, она не понимает вредности этой книги, — сказал мистер Примби.

— Она-то?! — коротко и выразительно откликнулась миссис Примби. — А ты вот на это посмотри!

«Этим» оказался «Биологический атлас» Хоу. Миссис Примби раскрыла его большие страницы, подробно иллюстрирующие вскрытие лягушки.

— Право же, дорогая моя! — сказал мистер Примби. — Это просто один из ее учебников. Право, ничего такого, что можно бы назвать неприличным, я тут не нахожу. Это Наука. И в конце-то концов, что такое лягушка.

— Хорошеньким вещам нынче учат в школах. Эти твои Искусство и Наука! Ничего не оставляют воображению. Да если бы я, когда была девочкой, спросила маменьку, что внутри у какого угодно животного, она бы меня отшлепала, и больно бы отшлепала. И поделом бы! Есть вещи, от нас скрытые, и скрытыми им следует оставаться. Бог показывает нам ровно столько, сколько нам полезно. Даже больше. И незачем распарывать животы всяким тварям. А вот… а вот книжка на французском!

— Хм, — произнес мистер Примби, слегка сдаваясь. Он взял лимонно-желтый томик и повертел в руках.

— Чтение! — сказала миссис Примби, указывая на три книжные полки.

Мистер Примби собрался с духом.

— Не требуй, чтобы я возражал против чтения, Крис, — сказал он. — Это и удовольствие, и просвещение. В книгах есть вещи… Право, Крис, по-моему, ты бы чувствовала себя счастливее, если бы иногда читала. Кристина-Альберта — прирожденная читательница, нравится тебе это или нет. Думается, тут она пошла в меня.

Миссис Примби вздрогнула и уставилась на его упрямое, покрасневшее лицо. Пенсне еще больше увеличивало гнев в ее глазах.

— Нет, это удивительно, — сказала она после короткой паузы, — это просто удивительно, как Кристина-Альберта умудряется делать все, что ей хочется.

3

Мисс Молтби-Неверсон, директриса пансиона, побывала у миссис Примби и сильно поколебала ее убежденность. Она, бесспорно, была настоящая леди, а школьная стирка, пока шли занятия, приносила по двадцать фунтов в неделю. Ее повели показать возмутительную картину, а она сказала:

— Так красиво! Одна из величайших картин в мире. И глубоко религиозная. Слова Библии, претворенные в картину. Что в ней вам не нравится, миссис Примби?

И тут, как по мановению волшебной палочки, картина перестала быть возмутительной, и миссис Примби стало стыдно за себя. Теперь она увидела, что ничего дурного в картине никогда не было.

Мисс Молтби-Неверсон сказала, что Кристина-Альберта — трудная девочка, но очень интересная личность, настоящая личность. И с большой способностью к теплой привязанности.

— Никогда этого не замечала, — сказала миссис Примби.

— Она принадлежит к типу, который я изучала, — сказала мисс Молтби-Неверсон просто, но исчерпывающе.

Она объяснила, что Кристина-Альберта принадлежит к активному типу. Предоставленная самой себе без дела, которое потребовало бы от нее напряжения ее способностей, она легко может наделать всякие опасные глупости. Почти всякие. Хотя ничего по-настоящему дурного в ее натуре нет. Просто избыток энергии. Если ей предоставить интересную трудную работу и дать простор для ее честолюбия, она может стать весьма достойной женщиной, возможно даже, выдающейся женщиной.

— Я в выдающихся женщинах не нуждаюсь, — отрезала миссис Примби.

— Но в них нуждается мир, — мягко сказала мисс Молтби-Неверсон.

— Боюсь, я старомодна, — сказала миссис Примби.

— Но Кристина-Альберта — нет.

— Мужчина пусть будет выдающимся в делах, а женщина — у себя дома, — сказала миссис Примби. — Сожалею, что не согласна с вами, мисс Молтби-Неверсон, но убеждения есть убеждения.

— Все зависит от нас самих, — сказала мисс Молтби-Неверсон.

— Боюсь, мне нравится, чтобы командовали мужчины, — сказала миссис Примби. — У женщины есть в мире свое место, другое, чем у мужчины.

— Но мне казалось, мистер Примби одобряет идею стипендии.

Миссис Примби даже растерялась.

— Ну, да, одобрял, — сказала она, словно не понимая, при чем тут это.

— Не отказывайтесь заранее, — сказала мисс Молтби-Неверсон. — Ведь она может и не получить стипендии.

Но Кристина-Альберта стипендию получила с оценками даже выше необходимых. Стипендия была двухгодичной, учрежденной филантропом с передовыми взглядами. Учреждена она была в Лондонской школе экономики. Едва Кристина-Альберта узнала, что стипендия за ней, как, не посоветовавшись с матерью или с кем-либо еще, отправилась в парикмахерскую и коротко постриглась. Для миссис Примби это было ударом чуть ли не хуже стипендии. Она оглядела свою обкорнатую носато-красивую дочь, испытывая приступ искренней ненависти.

Ей нестерпимо хотелось, чтобы ее дочь испытала бы к себе те же чувства, какие к ней испытывала она.

— Посмотрела бы ты на себя со стороны! — сказала она с ядовитейшей горечью.

— Знаю, знаю, — сказала Кристина-Альберта.

— И за что мне такая кара, — сказала миссис Примби.

4

Но проучилась Кристина-Альберта в Лондонской школе экономики всего год: в начале второго мать принудила ее отказаться от стипендии. Как-то вечером Кристина-Альберта, не предупредив мать, задержалась в Лондоне допоздна на обсуждении «Вопроса о народонаселении» в клубе «Добрая надежда» на Фитцджеральд-стрит и домой вернулась настолько пропахшая табачным дымом, что ее мать тут же раскаялась в своих уступках духу современности и тут же взяла их все назад.

Этой минуты она выжидала много месяцев.

— Ну, хватит, — сказала она дочери, впуская ее.

Кристина-Альберта обнаружила, что пока у нее не было средства обойти это решение или пренебречь им. Тщетно она воздействовала на отца и мисс Молтби-Неверсон. Но вместо того, чтобы отказаться от стипендии немедленно, как ей было велено, она тянула время и объясняла свое отсутствие на занятиях неопределенными ссылками на семейные обстоятельства. Миссис Примбли была в те дни уже очень плоха здоровьем, но от ее дочери и ее мужа факт этот заслонялся другим, куда более давящим на них фактом: теперь она неизменно была в очень плохом настроении. Все и вся будто сговорились допекать ее — кроме мистера Примби, который ни в коем случае не позволил бы себе ничего подобного.

Заключительные годы Великой войны и в еще большей степени первый год мира, обманувшего ожидания, были крайне трудными годами для прачечного дела. Девушек теперь брали на заводы боеприпасов, они зазнались и с молодыми прачками никакого сладу не было. Уголь, мыло — ну все стоило неслыханно дорого, а покрывать лишние расходы, повысив плату, оказалось невозможным: люди, даже люди самые приличные, отказывались от чистоты. Джентльмены с положением надевали одну и туже рубашку три-четыре раза, а нижние рубашки и кальсоны носили по две недели. Столовое и постельное белье тоже попадало в стирку реже. Люди то и дело переезжали; жены новых офицеров появлялись и исчезали — сегодня здесь, а завтра там, — оставляя после себя неоплаченные счета. Никогда еще у миссис Примби не скапливалось столько безнадежных счетов. Шоферы фургонов возвращались с войны такими контуженными и военизированными, что присваивали деньги чисто по нервности или по привычке. Подоходный налог превратился в кошмар. Вне дома, как и дома, жизнь миссис Примби представляла собой непрерывный конфликт. Она сохранила «Хрустальный пар», сводя концы с концами на протяжении всего этого жуткого времени, потому что была наделена истинным организаторским талантом, но обходилось ей это в невосполнимые затраты жизненной энергии.

Она горько сетовала, что от мистера Примби и ее дочери нет никакой помощи, а когда они пытались помогать, она сетовала на их никчемность. От них было больше вреда, чем пользы.

Когда они завтракали, обедали и ужинали, это было ужасно. Она сидела вся красная, сверкала глазами сквозь пенсне, явно потрясенная жгучим осознанием несправедливости, правящей миром, и почти ничего не ела. Попытки мистера Примби завести бодрящий разговор редко увенчивались успехом. Даже Кристина-Альберта присмирела.

— Дела сегодня утром шли получше? — начинал мистер Примби.

— Неужели я даже за едой не могу отдохнуть от работы? — говорила с упреком бедная дама.

Или:

— Приятная погодка для скачек.

— Жаль, что ты не можешь на них поехать, в прачечной от тебя же никакого толка нет. Думается, ты даже не слышал, что произошло с фургоном номер два?

— Нет! — воскликнул мистер Примби.

— Уж конечно. Заднее крыло помято. Оно в таком виде уже несколько недель. И никому не известно, кто это сделал. Можно бы подумать, что тут нужен мужской глаз. Но заметить я должна сама. И заплатить за починку. Как за все остальное здесь.

— Пожалуй, мне следует заняться этим.

— Знаю я, как ты занимаешься! Лучше уж не вмешивайся. Скаль зубы и терпи.

Молчание за столом восстанавливалось.

Она словно бы придавала огромное значение этой жуткой тишине. Она даже жаловалась, что он слишком громко хрустит сухариками с сыром. Но как еще можно ими хрустеть? Кристина-Альберта была потверже и начинала возражать. Тогда ее мать обрушивалась на ее дерзость и заявляла: «кто-то из нас» выйдет из-за стола.

— Я почитаю наверху, — говорила Кристина-Альберта. — Я здесь обедаю не по своему желанию.

До внезапного конца университетской карьеры Кристины-Альберты дома она только завтракала и ужинала. Ужин по качеству был далеко не так ужасен, как завтрак, а завтрак можно было быстро проглотить и убежать. Но после катастрофы из-за клуба «Новая Надежда» она присутствовала и на обеде — своего рода громоотвод для отца и нечто вроде узды и добавочного источника раздражения для матери. Она избрала тактику соглашаться, что раз ей надо отказаться от высшего образования, то она должна заняться прачечным делом. Но, упрямо доказывала она, чтобы преуспеть в современных условиях, необходимо «надлежащее обучение основам бизнеса». Если она не может учиться в Лондонской школе экономики, тогда ей следует поступить в Томлинсоновскую школу коммерции в Чансери-Лейн и научиться бухгалтерскому учету, стенографии, машинописи, ведению деловой корреспонденции, коммерческому французскому и так далее. И после трех недель застольных мучений это предложение было принято — правда, на крайне строгих условиях, — и ее сезонный билет до Лондона был продлен. Она вполне плодотворно прожила следующую зиму, постигая основы коммерции у Томлинсона и превратив большую часть Лондона в свою площадку для игр. Она научилась множеству вещей. И прибавила новых подруг и знакомых, как стриженых, так и нет, самых разных сословий и общественного положения, к кругу, которым успела обзавестись в Лондонской школе экономики.

Когда довольно скоро миссис Примби начала говорить о мучающих ее грызущих болях, и муж и дочь вначале сочли это новым способом изливать свою обиду на них и не встревожились. Мистер Примби сказал, что ей надо бы посоветоваться с кем-нибудь или показаться кому-нибудь, но в течение нескольких дней она с презрением отвергала подобную возможность. Если она обратится к врачу, сказала она, им придется найти кого-нибудь управляться с прачечной. Врачи укладывают тебя в постель и пичкают всякой дрянью, чтобы ты подольше в ней пролежала. А то на что бы они жили?

Потом она внезапно изменилась. Как-то утром объявила, что чувствует себя «ужасно» и снова легла, а мистер Примби со странным ощущением, что наступает конец мира, затрусил за доктором. Градусник показал температуру за тридцать девять.

— Так болит! — сказала миссис Примби. — Бок болит. Один раз такое со мной уже было, но только полегче.

Вернувшись домой в этот вечер, Кристина-Альберта обнаружила, что способна испытывать страх, раскаяние и нежность.

Ей довелось пережить с матерью несколько странных минут в промежутках между легким бредом и полной потерей сознания. Лицо миссис Примби словно стало меньше и миловиднее; румянец жара на щеках, казалось, возвращал ей эхо юности. Больше она не была суровой или сердитой, но до жалости дружелюбной. А Кристина-Альберта и не помнила даже, когда видела ее прежде в постели.

— Заботься о своем папе, — сказала миссис Примби. — Ты ему обязана больше… и меньше, чем ты думаешь. Мне пришлось сделать то, что я сделала. Заботься о нем. Он кроткий, хороший, легко поддается на уговоры, и в мире ему одному не справиться…

— Я никогда не была для тебя всем тем, чем должна быть мать. Но с тобой сладу не было, Кристина… Я всегда тебя уважала…

— Я рада, что ты не унаследовала моих глаз. Пенсне — это проклятие.

Тревога за прачечную занимала значительную часть ее мыслей.

— Эта Смизерс, прачка, нечиста на руку, и я бы выгнала этого нового истопника, Бексендейла. Не понимаю, почему так долго терпела миссис Смизерс… Слабость… Про него я не так уверена… еще ни на чем не попался, но я чувствую, что он вор… Боюсь, мы слишком долго не взыскивали по счету с леди Бэджер. Нынче титулам… доверять нельзя. Она обещала чек… Но не верится мне, что вы с ним вдвоем справитесь в прачечной. Он не может, ты не хочешь… А ты бы могла… Да уж что теперь.

— Продать ее как предприятие на ходу? Виджери могли бы заинтересоваться. Он кремень, но он честный. Достаточно честный. Наверное, они заинтересуются…

— Мне и в голову не приходило… думала, меня еще на двадцать лет хватит… И зачем только доктор про операцию… Что от нее толку…

Она часто повторялась.

— Мне противно думать, что меня выпотрошат, — сказала она. — Думается… Как лягушку в твоем учебнике…

— Упаковано как сумка… И уж назад — нет. На куски…

— Бельевая корзина или чего-нибудь такое… чтобы вместе собрать.

Тут ее мысли переметнулись к чему-то непонятному для Кристины-Альберты.

— Удрал, а меня оставил расхлебывать… Интересно, что с ним сталось… А вдруг… Подумать только, что, если бы ему выпало оперировать… Оперировать…

— Детьми мы были.

Она словно бы опомнилась и посмотрела на дочь сверлящим взглядом. Какой-то инстинкт подсказал Кристине-Альберте придать лицу равнодушие. Но эти слова запечатлелись в ее сознании, остались там, проросли, точно семена. Они были детьми, и он удрал? Странно, и согласуется все же с разными другими непонятностями.

5

В глубоком трауре мистер Примби выглядел совсем уж низеньким, но исполненным необычного достоинства. Кристина-Альберта тоже была чрезвычайно черной и глянцевитой. Впервые в ее жизни юбки доставали ей до щиколоток — жертва, которая, как она чувствовала, была бы особенно приятной духу усопшей.

В жизнь Кристины-Альберты вошло нечто новое. Ответственность. Она поняла, что по непостижимым причинам несет ответственность за мистера Примби.

Было очевидно, что внезапная смерть его жены под ножом хирурга явилась для него огромным ударом. Он не был пришиблен, не рыдал, не предавался пароксизмам горя, но стал немыслимо тихим и печальным. Его круглые, синие как фарфоровая чашка глаза и его усы взирали на мир с торжественной скорбью. Гробовщику редко доводилось встречать такого превосходного вдовца. «Все самое лучшее, — сказал мистер Примби. — Все, что она может получить, она должна получить». И при таких обстоятельствах гробовщик, бывший другом семьи, поскольку часто встречался с мистером и миссис Примби за вистом, выказал достохвальную умеренность.

— Ты даже вообразить не можешь, что все это означает для меня, — много раз повторял мистер Примби Кристине-Альберте.

— Это был чистейший брак по любви, — говорил он. — В высшей степени романтичный. Выходя за меня, она ничего не приобретала. Но ни она, ни я не думали о пошлых соображениях. — Он помолчал, борясь с непослушными воспоминаниями, но усмирил их. — Мы едва познакомились, — сказал он со слабой улыбкой, — и сразу показалось, что это суждено.

«Удрал и оставил меня», — прошелестел шепот в памяти Кристины-Альберты.

6

В эти дни траура требовалось позаботиться об очень многом. Кристина-Альберта старалась помогать, опекать и направлять мистера Примби, как того желала ее мать, но с удивлением обнаружила в нем некоторую нежданную решительность, которая словно бы возникла в первые же часы после смерти ее матери. Во-первых, твердое намерение избавить себя и ее от прачечной, продав это заведение, или сдав его в аренду, или, если ничего другого не останется, уничтожить его — сжечь дотла или взорвать к небесам. Он не обсуждал это, а считал неизбежной необходимостью. Он не выражал никакой вражды к прачечной, не поминал лихом жизнь, которую вел там, но каждая мысль выдавала его изначальное отвращение. И еще они должны будут уехать — немедленно! — из Вудфорд-Уэллса, и больше никогда туда не возвращаться. Кристина-Альберта сама пришла к почти таким же решениям, но никак не ожидала, что и он к ним придет со столь неколебимой бесповоротностью.

Он прямо заговорил о будущем, когда они сидели за ужином вечером после похорон.

— Двоюродный брат твоей матери, Сэм Уиджери, — сказал он, — разговаривал со мной. — Несколько секунд он жевал: усы поднимались и опускались, синие как фарфоровая чашка глаза смотрели в окно на закатное небо. — Он хочет ее забрать.

— Прачечную?

— Как предприятие на ходу. И, поскольку он наш ближайший родственник, так сказать, я предпочту, чтобы она досталась ему, а не кому-нибудь еще. При прочих равных… Хотел бы я знать, сколько запросить у него за нее. Было бы неприятно назвать слишком маленькую сумму. И я ответил, что похороны — не время для деловых разговоров. Сказал, чтобы он заглянул завтра. Их заведение хиреет. Оно как бы увязло в Уолтемстоу. Ему выгоднее выбраться оттуда, а землю сдать под строительство. Денег у него немного… Но эту прачечную он облюбовал. Да, облюбовал.

Его синие глаза превратились в глаза человека, которого посещают видения.

— Не знаю, учили тебя в школе экономики, как создают компании. Я во всем этом сущий ребенок. Он говорит о партнерстве, или о закладной, или еще о чем-то таком, но нам нужна… нам нужна компания с ограниченной ответственностью. Нам нужны привилегированные акции, но только привилегированные акция первого класса. Надо, чтобы мы получали больше того, что он будет получать с предприятия. Иначе компания может урезать обеспечение твоих привилегированных акций, выплачивая более высокие дивиденды на простые акции. У него будут простые акции. У него и его жены. Я не говорю, что он устроит такое сознательно, однако его легко могут толкнуть на это. За ним нужно присматривать. Нам надо устроить так, чтобы в случае, если он будет платить по своим акциям больше, чем по нашим, мы могли бы уравнять наши доли. Все это крайне трудно и сложно, Кристина-Альберта.

Кристина-Альберта смотрела на мистера Примби с новым и возрастающим уважением. Она еще ни разу не слышала, чтобы он произносил за столом подобную речь, но, с другой стороны, ему впервые не грозило, что его перебьют и наставят на ум.

— Надо будет, конечно, чтобы наши поверенные оформили все это надлежащим образом, — сказал мистер Примби.

— Финансово мы будем не в таком уж плохом положении, — продолжал он, беря сыр. — У нас есть пара закладных и несколько домов в Бакхерст-Хилле. Как ни странно, твоя бедная дорогая мама доверяла моему глазу в вопросах недвижимости. И часто позволяла мне руководить ею в этой области. А у меня всегда было чувство, что следует обзавестись резервом, помимо семейного дела… Очень вероятно, что Сэм Уиджери захочет взять большую часть мебели тут. Этот дом ведь больше, чем его…

— Где ты думаешь поселиться, папа? — спросила Кристина-Альберта.

— Еще толком не знаю, — ответил мистер Примби после минутного размышления. — То об одном месте подумываю, то о другом.

— Лондон, — сказала она. — Если бы я могла вернуться к занятиям, пока еще не совсем поздно.

— Может быть, и Лондон, — сказал он.

Прежде чем продолжить, он замялся с обычной неуверенностью, давно свыкнувшись с тем, что его предложения встречались в штыки и тут же отбрасывались.

— Ты слышала про пансионы, Кристина-Альберта? — спросил он с неубедительной небрежностью. — Ты никогда не думала, что мы могли бы поселиться в каком-нибудь пансионе?

— В Лондоне?

— Пансионы есть по всему миру, ну, почти. Видишь ли, Кристина-Альберта, мы могли бы избавиться от своей мебели здесь, кроме моих книг, ну и каких-нибудь мелочей, их на время мы могли бы сдать на хранение — Тейлоровский склад займется этим для нас, — а сами поселились бы в одном пансионе, потом переехали бы в другой, и в третий. Тогда ты могла бы учиться и не заниматься хозяйством, а я бы читал, и кое-что осматривал бы, и составлял бы меморандумы касательно некоторых моих теорий, и разговаривал бы с людьми, и слушал бы их разговоры. В пансионах живут самые разные люди — всякие интереснейшие люди. Последние ночи я без конца размышлял о жизни в пансионах. Все думал — и так, и эдак. Для меня это была бы новая жизнь, словно бы я начал заново. Жизнь здесь была такой размеренной. Конечно, все было хорошо, пока была жива твоя бедная дорогая мама, но теперь я чувствую, мне нужны отвлечения, хочу ездить, видеть много всякого, встречать разных людей. Я хочу забыть. И ведь в некоторых пансионах живут китайцы, и индийцы, и русские княгини, и профессора, и актеры, ну самые разные люди! Даже просто послушать их!

— В Блумсбери есть пансионы, где полно студентов.

— Всяких, всяких людей, — сказал мистер Примби и налил себе оставшееся пиво. — Очень меня привлекает одно место, — продолжал он. — Танбридж-Уэллс.

— Его еще иногда называют Танбридж, папочка.

— Прежде называли. А теперь всегда называют Танбридж-Уэллс. И в этом Танбридж-Уэллсе, Кристина-Альберта, есть холмы с названиями, которые прямо указывают на какую-то связь с древними израильтянами. Монт-Ефраим, Монт-Гильбоа, ну и тому подобное; и еще там немало глыб любопытнейших форм — точно огромные жабы, или доисторические чудовища, или мистические фигуры. И никто не знает, творения ли они рук Божьих или рук человеческих. Мне не терпится увидеть все это самому. Возможно, в них заложен смысл, гораздо более глубокий и близкий нам, чем принято считать. В Танбридж-Уэллсе полно пансионов — мне об этом только на днях сказал человек, с которым я разговорился в Британском музее, в Ассирийском зале, — и некоторые из них как будто и очень уютны и очень недороги.

— Почему бы нам не съездить туда на каникулах, — сказала Кристина-Альберта. — Перед тем как начнется лондонским семестр.

Снаружи догорал летний закат, и в комнате царила мирная тишина вечерних сумерек. Отец и дочь думали каждый о своем. Первым молчание нарушил мистер Примби.

— Раз я некоторое время буду носить траур или полутраур, я решил пожертвовать все мои твидовые костюмы с брюками-гольф и гетрами. Может, какой-нибудь бедняк обрадуется им — зимой. Эти штаны мешками мне никогда не нравились, но, конечно, пока была жива твоя бедная дорогая мама, ее вкус был для меня законом. Ну, и эти кепки. Налезают на глаза, когда жарко. И вообще твид… его перехваливают. Если ездить, скажем, на велосипеде, от трения седла нитки лохматятся. И выглядишь смешно… Пожалуй, я скоро куплю мягкую серую фетровую шляпу… с черной лентой.

— Мне всегда хотелось увидеть тебя в такой шляпе, папочка, — сказала Кристина-Альберта.

— Но она будет достаточно траурной?

— Ну конечно, папочка.

Мистер Примби предался приятным размышлениям. Девочке присущ здравый смысл. С ней можно посоветоваться.

— Что до свастики на надгробном камне твоей бедной дорогой мамы, пожалуй, ты права: она ее не выбрала бы для себя. Наверное, лучше все-таки сделать, как предлагаешь ты, и поставить простой крест. В конце-то концов, это ее могила!

Тут Кристина-Альберта встала, обошла стол — почти вприпрыжку, пока не спохватилась, и поцеловала его. По каким-то неясным причинам свастику она ненавидела почти так же горячо, как любила своего папочку. Для нее свастика стала символом глупости, а ей не хотелось считать его глупым. Особенно теперь, когда по каким-то неясным причинам она начала считать его безответным страдальцем.

7

Прежде чем отец и дочь Примби могли отправиться в Танбридж-Уэллс, предстояло сделать очень многое. Предстояли долгие переговоры с Сэмом Уиджери в Вудфорд-Уэллсе, а затем в обшарпанной конторе господ Пейна и Пантера в Линкольнс-Инн. Этим деловым людям с первой же минуты стало ясно, что в делах мистер Примби — сущий ребенок, но затем они мало-помалу обнаружили, что ребенок он на редкость жадный и упрямый. И миновало почти полтора месяца, прежде чем мистер и миссис Сэм Уиджери смогли в горькой досаде и раздражении водвориться в стенах «Хрустального пара», а мистер Примби и его дочь отправиться, проведя день-другой в Лондоне, в Танбридж-Уэллс на поиски подходящего пансиона.

Первые дни своего полусиротства Кристина-Альберта провела в борьбе с несвоевременно веселой бодростью и глубочайшим чувством освобождения. Ее отец, как она обнаружила, охотно принимал почти любое объяснение, почему ей необходимо на день съездить в Лондон, и был склонен снисходительно терпеть ее поздние возвращения. В Лондоне у нее был целый мирок разнообразных знакомых: сокурсники, сокурсницы и их друзья, сокурсники и сокурсники по Лондонской экономической школе, сокурсники и сокурсницы в Томлинсоновской школе, а также их знакомые студенты, занимающиеся искусством или медициной, и девушки из провинции, которые сбежали из семьи и стали машинистками. И так далее, вплоть до натурщиц и хористок, и, наконец, неясно чем занимающихся молодых людей постарше из интеллектуальных сфер. Она встречала их в лекционных залах и где-нибудь около, и в столовых, и в других подобных местах, и в клубе «Новая Надежда», где даже бывали лейбористские деятели и люди, называвшие себя большевиками; и она посещала вечеринки и дискуссии в студиях, в уединенных необычнейших квартирах на верхних этажах. Это был вихрь наслаждений, хотя большую часть их приходилось урывать от требований и настояний Вудфорд-Уэллса. И она нравилась людям, им нравилась Кристина-Альберта, они смеялись ее шуткам, да, смеялись, и восхищались ее неукротимой дерзостью, и никогда ничего не говорили о ее носе. Она была в этом мире своей, куда больше, чем в школе Тавернеров. Никого словно бы не трогало, что она явилась туда из прачечной; судя по их отношению к подобным вещам, она могла, казалось, явиться хоть из тюрьмы. И в этой лихорадке студенческой жизни она даже умудрялась читать.

Пока не утихло горе из-за смерти матери, она гнала от себя ощущение новой безграничной свободы познавать и испытывать все это. Ее папочка в горе — благослови его Бог! — курил куда больше, чем когда-либо прежде, и даже пробовал сигары. Так где ему было уловить табачный запах, исходящий от его дочери? Или еще что-либо не слишком уместное. Вопросов он задавал мало, и отвечать на них было просто. Долгие годы упражнения в покладистости сделали ее практически свойством его характера. И Кристина-Альберта понимала, что теперь в очень и очень широких пределах она может делать все, что захочет и когда захочет. И еще она поняла, что нет никакой необходимости торопиться делать что-либо. Все остальные, казалось, кружились в этом вихре парами, как ложки и вилки. Ее же больше устраивало оставаться самой по себе.

А мир изменился. Крушение былого родного дома, смерть матери, исчезновения всякого контроля, не считая надзора ее доверчивого и рассеянного папочки, одним рывком перебросили ее из детства в зрелость. Прежде дом казался вечным и незыблемым местом, откуда можно было отправиться на поиски приключений, и куда, что бы ни случилось, вы возвращались отдохнуть, точно морские бродяги, и где вы ложились и засыпали сном праведника в безопасности и покое. А теперь они двое — папочка и она — оказались на открытой равнине: никакого убежища. С ними могло произойти что угодно — и происходить, происходить, происходить. Да, правда, она теперь могла делать, что ей вздумается. Но, как ей стало ясно, принимать все неограниченные последствия должна была тоже она.

Вот так, вопреки ощущению новой безграничной свободы, Кристина-Альберта обнаружила, что ездит в Лондон не чаще, чем ездила бы, будь ее мать жива. Правда, очень многие из самых ее привлекательных друзей разъехались на каникулы. Да и общество отца стало гораздо более интересным. Он напоминал ей биологические опыты (по разделу ботаники) в школе Тавернеров, когда берешь сухую фасолину, помещаешь в банку с водой и наблюдаешь, как на нее воздействуют влага и тепло. Она прорастает. Вот и он пророс.

Мама держала его засушенным почти двадцать лет, но теперь он дал росток, и никто не мог предсказать, чем он станет.

Глава III

В Лонсдейлском подворье

1

После месяца глубокого траура Кристина-Альберта убрала длинные юбки и вернулась к тем, к которым привыкла, несколько напоминающие нижнюю часть формы шотландских гвардейцев. Она не бездельничала, пока ее отец улаживал дела с мистером Сэмом Уиджери, и составила план, который сулил счастливую жизнь и ее отцу, и ей самой. Она одобрила идею пансиона и выбор Танбридж-Уэллса для начала. Она прекратила тщетную борьбу с тем, что он продолжал без настояний, но упрямо называть его Танбридж-Уэллсом. По некоторому размышлению она почувствовала, что Танбридж-Уэллс это и правда место, где, во всяком случае, будет жить он.

Это тихое отступление от честности вполне гармонировало с его привычной жизнью несколько по касательной к реальности.

Однако ей удалось внушить ему, что раз теперь им предстоит кочевая жизнь, но у них остаются некоторые количества книг, предметов мебели, которые продать не удалось, а миссис Сэм Уиджери отказалась взять и по номинальной цене, и еще всякие редкости — например, половина скорлупы, как он полагал, от яйца вымершей бескрылой гагарки, регалии розенкрейцеров с мумифицированным ястребом из Египта, обладателем пророческих свойств, — то по всему по этому им следует обзавестись в Лондоне, так сказать, штаб-квартирой, где можно было бы хранить вышеперечисленное и куда он и она могли бы возвращаться из различных пансионов, разбросанных по всему миру. И посему она начала наводить справки, в результате которых разработала великолепный план — разделить кров с двумя своими хорошими друзьями, которые занимались искусством, литературой и живописным сведением концов с концами в перестроенной конюшне в Челси. Собственно, она уже обо всем с ними договорилась. Мистеру Примби она сообщила, что договорилась с ними, следуя его инструкциям, и через какое-то время он уже не сомневался, что дал ей инструкции, а она их строго выполнила.

Лонсдейлское подворье ответвляется от Лонсдейл-роуд в Челси, и ведет в него внушительный вход с большими оштукатуренными колоннами по сторонам и аркой над ними с барельефом Нептуна, морских коней и надписью «Лонсдейлское подворье». Внутри него некогда помещались конюшни и каретные сараи со спальней и жилой комнатой над ними (последняя в более плодовитые времена служила заодно и спальней), а также лестничной площадкой и так далее — уютное жилище кучера (и его жены, и его детей), примостившееся над благородной обителью карет и лошадей. Но развитие наук и расцвет изобретений покончил с благородным распорядком вещей и настолько уменьшил число кучеров и карет в мире, что Лонсдейлскому подворью пришлось принимать других обитателей. А так как оно было слишком узким, чтобы в нем могли свободно передвигаться автомобили, не проминая крылья и не сокрушая радиаторы, то ему пришлось покраситься в приятные колера и опереться на искусство и интеллигенцию.

Молодым друзьям Кристины принадлежало одно из этих перестроенных кучерских жилищ, а поскольку они совсем не были готовы вносить квартплату (очень даже аристократическую), то крайне обрадовались возможности принять мистера Примби, а главное — Кристину-Альберту, как сожильцов. Мистеру Примби предназначалась большая комната внизу, чтобы разместить книги, избыточную мебель, безделушки и раритеты, а также диван, который можно было превратить в кровать, буде он пожелает переночевать в Лондоне. А Кристина-Альберта получала в полное свое распоряжение спаленку за комнатой отца, бодрая цветовая гамма из оранжевых и голубых тонов более чем компенсировала отсутствие дневного света и свежего воздуха. Но когда молодые друзья устраивали вечеринку, а также когда мистер Примби пребывал в отъезде, они имели право пользоваться большой комнатой, а при устройстве вечеринки спаленка Кристины-Альберты должна была служить гардеробной для гостей.

Сдающие в поднаем сохраняли за собой пользование верхними комнатами, кухня же и прочее считалась в общем пользовании. Ничто в этом соглашении не обрело письменной формы, а многие вопросы прямо и откровенно были оставлены для будущих разногласий.

— Мы будем свиньями и возьмем на себя квартплату, — сказала Кристина-Альберта, как это, собственно и предполагалось.

— Мы большую часть времени работаем не дома, — сказал мистер Гарольд Крам. — Многое наладится само собой. Предусматривать все до полной определенности бессмысленно. — Определенным было то, что платить за перестроенный каретник предстояло мистеру Примби.

Мистер Гарольд Крам был рыжим молодым человеком с копной волос и вздыбленным профилем — молодым человеком, одетым в синий халат, потрепанные серые брюки и шлепанцы. У него были крупные веснушчатые руки и работал он в Черном и Белом. Мистер Примби подумал было, что речь идет о новом виски, но выяснилось, что это — искусство. Гарольд жил на попытки продавать рисунки для рекламы и карикатуры для еженедельников. Выражение его было надменным, голос сдержанным, и мистеру Примби почудилось, что мистер Крам не познакомился с ним, а стерпел его. Кристину-Альберту и мистера Крама, видимо, связывала безмолвная дружба — они не обменялись ни единым словом. Он поднял руку и пошевелил на нее пальцами — довольно-таки меланхолично.

Миссис Крам оказалась более общительной. Она тепло обняла Кристину-Альберту и откликнулась на имя «Фей». Потом повернулась к мистеру Примби и пожала ему руку самым нормальным образом. Она была тоненькой, стройной, с небрежно подстриженными пшеничными волосами, светло-серыми глазами и отсутствующим выражением на лице. Она тоже носила синий халат, чулки перламутрового цвета и туфли, а возможно, и что-то еще, делом же ее жизни, насколько понял мистер Примби, было рецензировать книги для разных газет и писать романтическую беллетристику для журналов, продающихся в киосках. Ее правый указательный палец щеголял тем несмываемым чернильным пятном, наградить которым способна только автоматическая ручка с щедрой натурой. В нижней комнате, предназначавшейся для мистера Примби, стояла большая ширма, которую изготовил мистер Крум, а миссис Крум обклеила яркими лживыми суперобложками с книг, которые рецензировала. Это поставило мистера Примби в тупик еще больше, так как некоторые суперобложки были, бесспорно, наклеены вверх ногами, и он не ног понять, кроется ли за этим искусство, небрежность или какая-нибудь серьезная душевная болезнь.

— Поедим чего-нибудь, — сказала она мистеру Примби, — а потом они обо всем договорятся. — Но у нее была необыкновенно быстрая, манера выпаливать слова, и прозвучало это примерно: «Пдим ченибдь. Аптм обсем догвримся». Потребовалось десять — двенадцать секунд, чтобы мистер Примби кое-как ее понял. А она уже повернулась к Кристине-Альберте.

— Пожди чтку, — попросила она. — Стол псе затрака нубран. Чра легли здно. Оглядись, пка Нолли сдит замсом, а я прибру нарху, чтб вам мжно бло посмтреть.

— Давай, — отозвалась Кристина-Альберта, прекрасно все поняв. А мистер Примби стоял оглушенный, шевеля губами.

— Покеда, — сказал Гарольд, достал деньги из черного, веджвудского фарфора, чайника для заварки, вышел, споткнулся обо что-то раз-другой в коридоре и вскоре вырвался в широкий мир, а Фей исчезла наверху.

— Она поднялась наверх, — сказал мистер Примби, медленно расшифровывая, — чтобы убраться у них в комнатах. Он пошел купить мяса. Это большая, приятная комната, Кристина-Альберта. И света много.

— По-моему, я еще ни разу не бывал в подворе, — сказал мистер Примби, приближаясь к группе рисунков на стене, привлекавших взгляд.

— Где-где, папочка?

— В подворе, ну и в студье тоже… Полагаю, это оригиналы.

Кристина-Альберта ожидала его впечатления от рисунка не без тревоги.

— Похоже на всякие фрукты, человеческие ноги и что-то еще, — сказал мистер Примби. — Что они, собственно, означают? «Летняя ночь» тут подписано. А тут — «Страсть в безлюдии». Не совсем вижу почему, ну, думается, это символы или еще что-то. — Он обвел круглыми синими глазами всю комнату. — Для моих Редкостей я мог бы раздобыть шкафчик красного дерева и поставить его вон к той стене. Со стеклянными дверцами, чтобы все могли их рассматривать. А если бы здесь прибить полки, то встали бы все мои книги. Но ведь нужна еще кровать, Кристина-Альберта.

— У них наверху есть диван, — сказала Кристина-Альберта. — С выдвижным концом.

— Вот тут, пожалуй, встанет.

— Или под окном.

— Но ведь еще моя одежда, — сказал мистер Примби. — Я почти жалею, что обещал Сэму Виджери гардероб твоей мамы. Розового дерева. Он очень просторный и как раз уместился бы вот тут у стены. Сундук можно превратить в диванчик, если починить углы. Интересно, как выглядела бы эта ширма, если бы ее перевернуть. Мольберты эти и все прочее они, полагаю, унесут наверх… Да, тут все расставится.

Кристина-Альберта, уперев руки в боки, поворачивалась и взвешивала его предположения. Она обнаружила, что они грозят серьезно нарушить эстетическую гармонию студии. Она-то думала только о маленькой диван-кровати, накрытой алым пледом. Глупо, что она забыла про вещи. Но, наверное, можно будет задержать большую часть их в коридоре. Коридор уже был так загроможден, что некоторые добавления ничего не изменили бы. Когда ему что-нибудь понадобится, выйдет туда и возьмет. Она вдруг увидела, как он в рубашке с перекрещивающимися на спине подтяжками роется в сундуках.

— Конечно, — сказал мистер Примби, — когда ты заговорила про своих молодых друзей в студьи, я думал, что они — две девушки. Я не думал, что они — супружеская пара.

— Да не такая уж бесповоротно супружеская, — сказала Кристина-Альберта.

— Да, — сказал мистер Примби, и стыдливость заставила его немного помолчать. — Конечно, — сказал он затем, — если вскорости будет прибавление семейства, нам придется съехать, Кристина-Альберта.

— Третий лишний, — сказала Кристина-Альберта. — Но вероятность невелика. Положись на Фей.

— Все бывает, — ответил мистер Примби не слишком уверенно и обернулся к загадочным рисункам.

— Нам пора осмотреть второй этаж, папочка, — сказала Кристина-Альберта и вышла в коридор, чтобы воззвать: — Фей!

Сверху донеслось отдаленно «а?».

— Го-то-о-во?

— Нет еще.

Отца Кристина-Альберта нашла в углу с рисунками. Голову он наклонил, как любопытствующий воробышек. Некоторое время царило молчание.

— Конечно, — сказала он наконец, — это Искусство.

Его лицо над усами сморщилось, он отвернулся, напевая. Она поняла, что это ровно столько Искусства, сколько он может стерпеть.

Он провел ладонью по стене и проницательно поглядел на Кристину-Альберту.

— Это просто холст, — сказал он. — Во что пакуют вещи. С мазками золотой краски. По-моему, все стены, какие я до сих пор видел, были либо оклеены обоями, либо выкрашены. А ведь правда, стены можно обтянуть, чем хочешь. Сукном, простынями, брезентом. Странно, как самому такое в голову не приходит.

2

«Наверху» вскоре было «го-то-о-во». Миссис Гарольд Крам освободилась, чтобы отвечать на вопросы и давать объяснения, и мистер Примби узнал побольше о планах Кристины-Альберты устроить его поудобнее. Наверху было разнообразнее, но теснее, чем внизу: кровати не столько маскировались под диваны, сколько подделывались под них, а вокруг было больше чем-то неприличного, но весьма декоративного Искусства. Как Кристина-Альберта, так и миссис Крам не учла возможностей мистера Примби в смысле вещей, но и бровью не повела. Когда мистер Примби заговорил о шкафчике красного дерева и гардеробе, она сказала, что Гарольд без труда закамуфлирует их с помощью очень ярких красок, а что до сундуков и одежды, так в углу для них можно сделать занавешенный альков.

— С одеждой просто беда, — сказала миссис Крам. — Если затеваются шарады или переодевания, для них нет ничего святого. На прошлой неделе кто-то растерзал мою пижаму на куски.

— Надо бы что-то придумать, — сказал мистер Примби с легкой тревогой.

— Ну, что-нибудь мы да придумаем, — сказала миссис Крам.

Но прежде, чем что-то было придумано, вернулся Гарольд с большим куском лиловатой вырезки в узенькой набедренной повязке из обрывка газеты, с пучками салата и мелкого лука в другой руке, и двумя большими бутылками пива под мышкой, и общее внимание сосредоточилось на приготовлении дневной трапезы.

— Обычно, — сказал Гарольд, — мы питаемся не дома. Меньше чем в пяти минутах отсюда на Кингз-роуд есть вполне приличная немецкая колбасная, итальянский ресторанчик и так далее. Питаться не дома куда веселее. Но мы подумали, что вы хотите ознакомиться со студией со всех сторон.

В течение своей жизни мистер Примби редко наблюдал приготовление пищи. Кто-то другой всегда накрывал на стол и говорил: «Обед готов, папочка» или «Ужин готов, папочка», смотря по обстоятельствам, и теперь он с искренним любопытством принял приглашение мистера Крама «пойти посмотреть, как мы управляемся» и оказывать посильную помощь. Мистер Крам несколькими точно выбранными словами познакомил его с кухонными принадлежностями, нагроможденными вокруг газовой плиты, газовая плита взрывчато вспыхнула, мистер Примби подавал, что ему говорили, держал, что ему говорили, и в процессе этого всем мешал. Кристина-Альберта, видимо, набившая в этом руку, рубила луковички и смешивала салат на кухонном столике, а бифштекс яростно и брызжуще поджаривался.

Тем временем миссис Крам накрыла выкрашенный голубой краской стол в комнате, предназначенной мистеру Примби, оранжевой тканью и уставила ее тарелками, обломками тарелок, желтыми глазированными кружками с грубо выведенными надписями на каком-то сельском диалекте «за друзьев вдалях» и тому подобным, а между положила ножи и вилки, поставила оловянную кружку, полную сигарет, и пучок подсолнечников в вазе, облитой коричневой глазурью. И вскоре мистер Примби уселся за этим самым столом. Лицо у него пылало и было щедро обрызгано жиром, на котором жарился бифштекс. Никто не прочел молитвы, и все приступили к еде.

Как-то само собой разумелось, что вопрос о подселении мистера Примби уже решен, хотя оставалось очень много моментов, которые ему хотелось обговорить точно. Особенно он беспокоился о том, как бы поделикатнее оградить свою одежду и свои редкости от всеобщего пользования, когда будут устраиваться пресловутые шарады, но он не знал, как вернуться к этой теме. И его смущало подозрение, что его длинные ночные фланелевые рубашки, если их выставят на публичное обозрение, могут показаться старомодными этой артистичной молодежи. Но они скакали с темы на тему так прихотливо, что трудно было направить разговор в нужном ему направлении. Он привык, особенно в обществе, прочищать горло «кха-кха» и подергивать усами вверх-вниз, прежде чем заговорить, а к тому времени, когда он был готов высказать то, что хотел, кто-нибудь из них уже делал очередной зигзаг. Так что он молчал, пока бифштекс не был съеден, не считая отдельных «кха-кха».

Говорили почти только Кристина-Альберта и Фей. Гарольд был словно бы не в духе, иногда поправлял жену или вносил добавления, и съел львиную долю бифштекса с мученическим выражением человека, который страдает зубами и привык к более изысканной пище. Один раз он спросил мистера Примби, неужели тот и правда любит Хорошую Музыку, а через какое-то время осведомился, видел ли он год назад иберийский балет, но эти вопросы не вылились в беседу.

— Кха-кха, не-ет, — сказал мистер Примби. — Не совсем. Не особенно.

— Не-ет, не видел, — ответил он на второй вопрос.

Миссис Крам весело болтала о разных газетных заказах, которые получила, рассказала, как ей предложили делать детский уголок в «Патриотик ньюс» — так соглашаться ей или нет? Мистер Примби подумал, что редакторы и владельцы газет, о которых она упоминала, народ, видимо, безнравственный. Но в основном разговор шел о перетасовках и передвижениях внутри обширного круга их знакомых. После бифштекса было кофе, и Гарольд с видом покорности судьбе пошел и вымыл посуду.

В прачечной ждали внимания десятки мелких дел, и после двух-трех сигарет мистер Примби решил:

— Нам пора, Кристина-Альберта.

— Все будет в ажуре, — сказал Гарольд, когда они попрощались.

Пока мистер Примби и Кристина-Альберта возвращались на поезде с Ливерпуль-стрит в Вудфорд-Уэллс, немало минут было посвящено размышлениям.

— Это не то, к чему я привык, — сказал мистер Примби. — Так не похоже на хозяйничанье твоей матери… Меньше порядка… Конечно, одежду я могу держать под замком в сундуке.

— Тебе будет очень хорошо. Они просто прелесть. А она уже ужасно тебя любит, — сказала Кристина-Альберта.

3

Однако ночью, перед тем как заснуть, Кристина-Альберта испытала угрызения совести. Совесть начала ее грызть из-за того, как она устроила жизнь своего папочки. Она не была уверена, что ему будет уютно и хорошо в этой студии в Лонсдейлском подворье, что он сможет вести ту любознательную жизнь, которую он предвкушал с такой тихой радостью — даже напевал что-то про себя, и подергивал усами, и говорил «кха-кха», если не был занят ничем другим.

Данная история, как можно неустанно повторять, это история мистера Примби, который стал, как мы расскажем в своем месте, Саргоном, Царем Царей. Однако Кристина-Альберта самостийно вылупилась в ней, как кукушонок вылупляется в гнезде трясогузки, и игнорировать ее невозможно. В сущности, он был под полным ее контролем, а она обладала эгоизмом своего пола и возраста.

Но еще она обладала беспощадной совестью. Пожалуй, совесть была единственным в ее жизни, чем она не могла управлять. Совесть управляла ею. Это была большая хрустальная совесть без опор и взаимосвязей. Она парила в ее существе сама по себе, была ее центром тяжести, и всему остальному в ней деваться было некуда.

Когда Кристина-Альберта представала на допрос и суд перед Кристиной-Альбертой, никаким экивокам не было места: карты на столе, все предъявлено, никакого этикета, полная нагота, рентген, если потребуется. Допросы были тем более ужасны, что велись они в практически пустом помещении без ширм, занавесок, норм или верований какого бы то ни было рода. Просто страшно подумать о полном отсутствии покровов и процедур на суде совести Кристины-Альберты. Во-первых, Кристина-Альберта была совершенно и принципиально не религиозной. Затем, в теории, она была антисоциальной и аморальной. Не верила в респектабельность, христианскую мораль, институт семьи, капиталистическую систему, а также в Британскую империю. Она заявляла об этом с крайней прямотой и множеством подробностей, кроме тех случаев, когда поблизости оказывались ее родители. Преобладающие ветры пристрастий ее не будоражили. Она не находила принца Уэльского обворожительным, а «Панч» смешным. Современные танцы ее скорее раздражали, хотя танцевала она хорошо, а уимблдонский теннис и разговоры о теннисе наводили на нее зевоту. Она одобряла большевизм, потому что все неприятные ей люди всячески его поносили, и она уповала на всемирную революцию всесокрушающего и очищающего типа. А о последствиях этой революции Кристина-Альберта со счастливым оптимизмом юности не думала вовсе.

Не нам строить тут предположения о том, почему молодая девушка, родившаяся и выросшая между Вудфорд-Уэллсом и центральным Лондоном, в первые годы двадцатого века вступила в жизнь с сознанием столь абсолютно и категорически очищенным от каких-либо положительных или сдерживающих убеждений; мы просто регистрируем этот факт. Но и подкрепляй ее все верования христианского мира, а также неколебимое уважение ко всем мельчайшим требованиям кодекса общественной морали, каким бы ни был этот кодекс, Кристина-Альберта не могла бы вступить в жизнь с более бодрой уверенностью и более сильными убеждениями, чтобы вести себя, пусть неопределимо, но хорошо. Кристина-Альберта должна была быть Кристиной-Альбертой, последовательной и безупречной, иначе суд совести открывал ей глаза на нее же и затруднял ей жизнь.

«Кристина-Альберта, — заявлял суд, — ты самая грязная, самая мерзкая дрянь, когда-либо поднимавшая пыль жизни. Как ты намерена вновь стать чистой?»

Или: «Кристина-Альберта, ты снова лгала. Того и гляди, ты попробуешь лгать мне! Вначале лгать тебя заставляла лень, а теперь трусость. Что ты намерена сделать с собой, Кристина-Альберта?»

Наступило время, когда суду пришлось обратиться к Кристине-Альберте с таким вот увещеванием: «Нос у тебя, Кристина-Альберта, просто огромен. Вероятно, он будет расти до конца твоих дней, как это водится за носами. И тем не менее ты готовишься очаровать и заворожить Тедди Уинтертона. Ходишь туда, где надеешься встретиться с ним. Суетишься и прихорашиваешься на манер всех дур. И как ты только ни грезишь о нем — всяческие мерзости. Ты рассиропилась из-за этого молодого человека вопреки тому, что тебе известно, каков он — плох, как ни взглянуть. Тебе нравятся его прикосновения. Сидишь, глупо на него таращишься и упиваешься. А он тобой упивается? Не пора ли тебе задуматься, Кристина-Альберта, куда ты идешь?»

И вот теперь суд заседал, и обвинение — обвинение, от которого не было защиты, гласило, что она намерена взять своего нелепого беззащитного папочку и водворить вместе с его глупостью, дурацкими книгами, смехотворными сокровищами, со всеми его мечтами и устремлениями, в ненадежную и враждебную студию Крамов не из-за смутной общей жажды Лондона, хотя на втором плане было и это, а из-за того, что студию навещал слишком уж неотразимый Тедди, из-за того, что именно там она познакомилась с ним, и упоенно танцевала с ним, и внезапно он ее поцеловал, и она поцеловала его. А затем он улестил ее разучить с ним танец и заставил прийти к нему в студию выпить чаю с ним и познакомиться с его сестрой — которая не пришла. А потом были новые встречи, еще и еще. Он был нахален, и обаятелен, и уклончив. Все ее существо пылало волнением из-за него. Теперь суд холодно и точно обличал перед ней уловки ее сознания, продемонстрировал, как мысли о Тедди, неотвязные, но не признаваемые, привели ее к решению поселиться у Крамов. Только теперь она призналась и обрела ясный взгляд на вещи. «Ты лгала себе, Кристина-Альберта, — объявил суд, — а хуже этой лжи не бывает. Так как ты намерена поступить?»

«Я не могу подвести Крамов. Они рассчитывают на нас». «Ты в скверном положении, Кристина-Альберта. Даже в еще худшем, чем мы полагали. Ты рассиропилась из-за Тедди Уинтертона. Почему не называть вещи своими именами? Ты влюблена. Возможно, с тобой случилось что-то страшное. Маленькие кролики весело снуют под живыми изгородями, и все дни для них одинаковы; они подергивают носишками и своими хвостишками, и вытворяют что хотят со своими лапками. Пока не приходит день, когда, зазвенев, петля силка затягивается на мохнатой ножке, и все, что ты делаешь после этого, уже совсем другое. Силок не дает тебе убежать, и приходится плясать вокруг него и пищать, если хочешь, пока не явится человек, поставивший силки. Так вот, что с тобой происходит? И из-за Тедди! Тедди, с его открытым лживым лицом!»

«Нет, — сказала Кристина-Альберта, — я его не люблю. Я была глупа, рассиропилась и растерялась. Я больше недостойна называться Кристиной-Альбертой. Но это еще не сцапало меня и не сцапает. Я вытащу папочку и себя. Присягаю и клянусь»…

«Хм!» — сказал суд.

4

Мистеру Примби казалось, что первый вечер, который он провел в своем новом жилище в Лонсдейлском подворье, был наиболее событийным вечером в его жизни. Одно впечатление теснило другое. Он никогда не страдал бессонницей, но когда он наконец улегся на своем раскладном ложе, то продолжал бодрствовать значительную часть того, что осталось от ночи (жалкий обрывок с унылым рассветом в середине), пытаясь разобраться в вышеупомянутых впечатлениях. Впечатления от новой обстановки, впечатления от Кристины-Альберты, впечатления от новых невероятных личностей — слоеный мармелад впечатлений.

Мистер Примби и Кристина-Альберта прибыли в студию, как и предполагалось, около половины четвертого, однако выехавший утром фургон с сундукам и мистера Примби, ящиками с его книгами и редкостями, а также с вместительным гардеробом покойной миссис Примби, который удалось-таки вырвать из когтей Сэма Уиджери, приехал почти в шесть. К несчастью, торговец мебелью на Бромптон-роуд, у которого мистер Примби приобрел шкафчик-витринку и длинный низкий книжный шкаф орехового дерева, доставил указанные предметы в студию накануне, и в Гарольде взыграла вся ненависть современного художника к воинствующему дереву. Они с Фей, а также пара друзей, забредших к ним, только глубокой ночью кончили красить их в глубокую ультрамариновую синеву, разбрасывая по ней золотые мазки и звездочки, как на наклейках вокруг горлышка бутылок «авилы», «цариста» и других подобных марок шампанского. Когда мистер Примби увидел дело их рук, он просто поверить не мог, что эта та же витрина, тот же шкаф.

— Полагаю, их можно вернуть в прежний вид, — сказал мистер Примби.

— Но посмотрите, как они ассимилировались с комнатой! — с жаром возразил Гарольд.

— Я имел в виду, если мы решим переехать, — сказал мистер Примби. — Я знаю, что это искусство, и здесь они гармонируют с остальным, но есть места, куда мне не хотелось бы переехать… то есть с этими вещами в их нынешнем виде. Вы даже не знаете, на что способно людское воображение.

Дальше все пошло скучновато, пока не подъехал фургон. Диван-кровать поставили сначала так, потом эдак. Постельные принадлежности — одеяла, простыни, наволочки предполагалось завязывать в узел и класть на плоскую крышку сундука мистера Примби за ширмой из суперобложек.

— Для бутылок с пивом придется поискать другое место, — сказал Гарольд. — В кухне слишком жарко, а в коридоре слишком опасно. Но мне пришло в голову, что их можно поставить в посудомойной под раковину, накрыть тряпкой, и пусть на них капает вода. Испарение. Я займусь этим.

Мистер Примби неожиданно для себя зевнул.

— Наверное, вы бы выпили чаю, — внезапно сказала Фей, и вместе с Кристиной-Альбертой занялась его приготовлением.

Гарольд явно пребывал в напряженном и нервном состоянии. Исполненная терпения низенькая фигура мистера Примби, который сидел, положив ладони на колени в ожидании фургона, поглядывал по сторонам простодушными глазами и издавал «кха-кха» оказывала такое же воздействие на нервную систему Гарольда, какое кроткий и терпеливый верблюд оказывает на нервную систему лошади. Гарольд грыз невидимые удила и гарцевал. Он расхаживал по комнате, поднялся наверх, вышел из дома, вернулся. Он курил нескончаемые сигареты, и нескончаемо предлагал их мистеру Примби; он отпускал загадочные замечания глухим голосом.

— Все это прямо из Достоевского, — сказал он мистеру Примби. — Естественно, в другой цветовой гамме. Иное, но то же самое. Как по-вашему, мистер Примби?

Мистер Примби кивнул сочувственно, чуть шутливо и неопределенно.

— Кха-кха, — сказал он. — И правда, похоже.

— Все наладится само собой, — сказал Гарольд. — Все наладится само собой. Вы знаете эти стихи Руби Парема? — Он прочистил горло. — Называется «Ожидание», — сказал он. — Вот…

Его взгляд стал неподвижным, глаза остекленели, голос набрал силу, так что слова как будто стали больше натуральной величины:

За каждой минутой
Приходит другая минута,
А за ней, не сомневайся,
Другая,
Каплями с подоконника в дождь.
Может, ты и не хочешь идти,
Но они идут,
О, без конца
Унося твою жизнь. Смерть, не полная, бесповоротная.
Но смерть в разгаре жизни,
Частицы смерти,
Смерть в притяжении.
Капай, Старуха Смерть — в жизни!
Медленно, тупо, неумолимо, невыносимо!
Капай, капай.

— Это «Капай, капай» гениально. Но, может, вам не нравится современная поэзия?

— Ничего против нее не имею, — благодушно сказал мистер Примби.

— Конечно, совсем уничтожить этот фургон ничто не могло, — пессимистично сказал мистер Крам.

Когда же фургон прибыл, и вместительный гардероб начал свое уничтожающее продвижение по коридору, мистер Крам внезапно громким удрученным голосом воззвал к своему творцу и исчез на без малого добрый час.

Кристина-Альберта разрывалась между сочувственным пониманием душевного состояния Гарольда и страхом, что ее папочка может заметить, как он действует на Гарольда, и будет расстроен. Она и Фей принялись с жаром помогать ему распаковывать вещи.

— Нельзя ли мне воспользоваться одним из синих фартучков мистера Крама? — осведомился мистер Примби. — Я был бы рад. На черном каждая пылинка видна.

Халат мистера Крама доставал мистеру Примби много ниже колен, и почему-то казалось естественным, что он назвал его фартучком. Он придавал его внешности что-то младенчески трогательное, пробудившее дремлющий в миссис Крам материнский инстинкт. Она старалась побороть ощущение, что на самом деле он маленький мальчик девяти лет, который из баловства отрастил длинные усы, и что ей следует заботиться о нем, запрещать то и это, и вообще говорить ему «нельзя!». Книги были расставлены по полкам как попало, по выражению мистера Примби — рассортировать их можно будет потом, но редкости и экспонаты потребовали больше времени, и их понадобилось «разместить» в витрине, пусть и не окончательно. Ведь, кроме редкостей и экспонатов, там было много всякой всячины, которую мистер Примби сохранил, поскольку эти предметы, на его взгляд, могли оказаться редкостями или экспонатами. Например, кусок крыла одного из прачечных фургонов, смявшийся при столкновении так, что стал удивительно похож на человеческий торс; и почти целый череп неизвестного млекопитающего, возможно, подобранный в Эппингском лесу, и картофелина, правда, уже сильно сморщенная, в которой можно было различить тридцать три человеческих лица, и экспонат совсем иного характера — в котором их насчитывалось целых пятьдесят пять. Давным-давно какой-то первобытный Примби нашел этот самый кремень, был заворожен им и выявил лица, выбив глаз тут, ноздрю там, но мистер Примби не подозревал о содействии древней руки этого, возможно, его прямого праотца. Даже наяву мистер Примби повсюду видел лица. А что приключилось бы, поднимись у него температура, и подумать страшно.

Тревога Кристины-Альберты при мысли, как ее отец будет принят Крамами, несколько улеглась, когда она увидела, что он буквально покорил Фей, которая обходилась с ним твердо, но снисходительно; они потратили массу времени на то, чтобы она рассмотрела все пятьдесят пять лиц в чудесном кремне. Они начинали снова и снова, но каждый раз сбивались примерно на «два-ацатом» или «два-ад-цать первом». И начинался спор, считали они это лицо или еще нет.

Гарольд вернулся в угрюмом настроении и слишком уж убедительно пинал ящики мистера Примби в коридоре, но Фей вышла к нему с надменным выражении сомнамбулы в светлых глазах, и стуки оборвались, а затем Гарольд спустился в студию, выглядя прямо-таки красавцем в нанковых брюках, голубом пиджаке с большими серебряными пуговицами и огромном черном галстуке. С мистером Примби он был очень мил.

— Вы позволите мне чуточку освежить ваш гардероб? — сказал он. — Эта штуковина на нас всех давит. Словно бы упрекает. Кому-то придется измениться, ему или мне: либо я его покрашу, либо куплю шелковый цилиндр с широченной траурной лентой и зонтик с золотой ручкой — и это обойдется в гигантскую сумму. А краска у меня уже есть.

— Если потом можно будет краску убрать, — сказал мистер Примби. — Видите ли, если мне придется переехать… обратно. В подворье краска в самый раз. Но не в подворье…

— Абсолютно, — сказал Гарольд. — Я думаю сделать из него розовый домик с окнами и так далее. Что-нибудь простенькое. Как набросок русского пейзажа. В духе Chauve Souris[2]. Традиционный в энной степени. И мы могли бы вешать по его углам плакаты, раскрывающие то, что происходит. Превратить его в своего рода институт.

— Ну, если так для всех приятнее, — сказал мистер Примби.

Ему любовно взъерошили волосы.

— Милый папулечка, — сказала Кристина-Альберта.

5

Но тут явился гость, и вновь жизнь Кристины-Альберты омрачило и усложнило присутствие мистера Тедди Уинтертона, его откровенной неискренности. Его изящная фигура, движения, голос будоражили ее чувства, а она ненавидела, чтобы их так будоражили; его безмятежное нахальство парализовало ее чувство юмора, он ранил ее гордость, и она изнывала от желания расквитаться с ним. У нее не было над ним никакой власти, а он вел себя так, будто она — его собственность. И она все время разрешала ему заходить чуть-чуть дальше, чем следовало. В его присутствии ее нос отбрасывал тень до самого горизонта. А теперь он стоял в дверях: брюки из твида одного узора, жилет из твида другого узора, однобортная куртка с накладными карманами — третьего, и полностью расстегнутая по утвердившейся студенческой моде. Стоял и смотрел, как мистер Примби несет через студию на подносике свою коллекцию костей птицы рух, найденных под Стейнсом. Глаза Тедди округлились от насмешливого удивления, губы беззвучно произнесли: «Это еще что такое?»

Кристина-Альберта не собиралась допускать, чтобы какие-то Тедди Уинтертоны смеялись над ее папочкой.

— Мистер Уинтертон, — сказала она, — это мой отец.

— Я только избавлюсь от своих костей, — сказал мистер Примби, — и поздороваюсь.

— Мы сейчас закончим с вещами мистера Примби и пойдем все к Поппинетти пообедать, — сказала Фей. — Почти все уже распаковано.

— Только одна-две допотопные кости, — сказал мистер Примби.

Тедди так и вцепился в одну.

— Это, — объявил он, поворачивая ее так и эдак, — окаменелая берцовая кость носорога из Крэга.

— Это допотопная лошадь, — сказал мистер Примби.

— Прошу прощения! Это кость носорога!

— В те дни у лошадей были носорожьи кости, — сказал мистер Примби. — А у носорогов… Поверить трудно. Да будь у меня одна, мне негде было бы ее поместить.

Мистер Примби был извлечен из халата и водворен в черное пальто и серую фетровую шляпу с черной лентой. Он стал членом компании, которая, растянувшись, направилась из Лонсдейлского подворья в итальянский ресторанчик на Кингз-роуд. Трое крамовских соседей присоединились к ней — очень тихий мужчина с серебряными волосами, молодой человек и смуглая девушка.

Мистер Примби был захвачен новизной самой идеи идти обедать не домой, а из дома, и подробно излагал преимущества этого среброволосому мужчине, который, казалось, принадлежал к тихим, слушающим людям, с которыми он всегда был рад познакомиться.

— Видите ли, вам не нужно готовить еду и стол накрывать, а потом, естественно, и мыть посуду не надо. Но полагаю, выходит дороже.

Среброволосый мужчина умудренно кивнул.

— Совершенно верно, — сказал он.

Гарольд Крам расслышал их беседу.

— Дороже, — сказал он, — это не выходит. Нет. Поппинетти может пойти на любое другое преступление, но вот это исключается положением его клиентов. Он кормит нас крадеными голубями, его индейка — это морская свинка, его рагу — только Богу известно, что там нарублено, а то, чем он начиняет свои равиоли, заставляет даже Господа Бога жалеть, что он так увлекся сотворением. Но понимаете, вы не думаете о его равиолях, вы их едите, и они чертовски вкусны. На столе всегда стоят цветы, создавая эффект скромного изящества. Вот увидите. Увидите.

И мистер Примби увидел. Поппинетти был щуплым человечком, но тщательно скроил себя под Карузо, и большую компанию он встретил с любезностью дипломата и бурностью гейзера. Особенно учтив он был с мистером Примби — глубоко ему поклонился, а затем всякий раз, когда перехватывал его взгляд, отвешивал еще поклон с большой помпой. Он, казалось мистеру Примби, до конца их пребывания тут отходил во все более дальние углы ресторана, чтобы оттуда перехватить взгляд мистера Примби, поклониться и улыбнуться ему со все большего и большего расстояния.

Синьор Поппинетти как величайшее одолжение проводил компанию к малопривлекательному столу почти в центре зала и принял их противоречивые заказы, жестикулируя, как дирижер, тянущий оркестр через трудный пассаж. Мистер Примби хранил пассивность, но наблюдал, а вскоре уже ел макароны, запивая их терпким красным вином, название которого его лондонское ухо восприняло как «кегли». Кьянти.

Гарольд Крам проявил большую принципиальность в вопросе макарон.

— Чтобы ощутить вкус макарон, — заверил он мистера Примби, — необходимо наполнить рот целиком, утрамбовать, спрессовать. Резать макароны вилкой, как делаете вы, не менее жутко, чем резать устрицу. Это… это обезжизнивает их.

— Мне нравится их нарезать, — сказал мистер Примби с неожиданной твердостью. И принялся резать дальше.

— Иначе, — сказал он доверительно среброволосому мужчине, — я невольно думаю о земляных червях.

— Совершенно верно. Совершенно, — сказал среброволосый мужчина.

Гарольд самоотверженно служил наглядным примером. Его взыбленное лицо с извивающимися над подбородком макаронами походило на святого Георгия с драконом на английском соверене. Он ел со свистом. Длинные змеи макарон на мгновение повисали, а затем, втягиваемые каким-то непостижимым образом, уползали в его рот. Тедди Уинтертон и один новоприбывший из соседней студии подражали ему. Кристина-Альберта и Фей действовали с женской маскирующейся ловкостью. Однако мистер Примби был рад, когда с макаронами было покончено, хотя на смену пришла проблема, как есть яйцо на шпинате вилкой.

Но он не был душевно смущен, как мог бы в молодости. Он обладал savoir faire[3] зрелого возраста. В целом, обед в ресторане оказался ярким и приятным переживанием. Ему понравился даже едкий вкус этого кьянти. Это кьянти пили из очень больших рюмок, потому что оно было легким и дешевым, почти как пиво. Оно не пьянило, а только согревало рассудок и набрасывало приятную и убедительную нечеткость на вселенную, так что все Танбриджи бесповоротно становились Танбриджами, а тайные мечты и убеждения превращались в бесповоротную убежденность. Вскоре мистер Примби обнаружил, что может и хочет рассказывать о том о сем и намекать на еще более важные тайны, связанные с его коллекцией, — сначала седовласому мужчине, а также смуглой неряшливой девушке, которая сидела по другую его руку, которая пришла из соседней студии и чье имя было ему неизвестно; а затем и всем остальным, и когда подали птицу (птицу, которую мистер Примби видел впервые, а называлась она не то кролька, не то дейка), уже почти вся компания громко, бессвязно, воинственно — в обычной манере этой молодежи — обсуждала погибшую Атлантиду.

Никогда прежде он не рассуждал так свободно на эту тему. Прежде дома его удерживало полное и искреннее отсутствие интереса у покойной миссис Примби. И даже теперь он еще не был готов к категоричным утверждениям или парировать скептические доводы против в том, что касалось великого погибшего континента Золотого Века. Атлантида была местом и сутью его тайных грез в течение многих лет; он знал, что его сведения о ней были иного порядка, чем общеизвестные, — более интуитивными, мистическими, глубокими. С самого начала он держался оборонительно, не договаривал и темнил, как человек, который и хотел бы рассказать, но не имеет на то права.

Откуда он знает, что этот погибший континент действительно существовал?

— Кха-кха, — сказал он с легкой улыбкой причастного тайнам, — изучал его много лет.

— Но где доказательства? — спросила неряшливая девица.

— Их немыслимое изобилие, они не поддаются пересказу. Убедительнейшие. Самые разные. У Платона очень много. Незавершенный фрагмент. Множество книг написано. Много надписей в Египте.

— А какими они были? — спросила неряшливая девушка.

— Совершенно удивительными, барышня, — сказал мистер Примби. — Кха-кха. Совершенно удивительными.

— Философии, полагаю, пруд пруди? — спросил с набитым ртом молодой человек из соседней студии.

— То, что нам известно, лишь отрывки, — сказал мистер Примби. — Лишь отрывки.

— А как они одевались?

— Кха-кха. В одеяния. Белые одеяния. Очень величавые. Голубые… лазурные, когда творили правосудие. Это нам сообщает Платон.

— Летать они умели?

— В принципе. Но не практиковали.

— Автомобили? И все такое прочее?

— Если хотели. Но катаниям предпочитались медитации. Мы живем… в веке перехода, кха-кха.

— И затем все пшикнуло? — сказал молодой человек из соседней студии. — Ушло под воду и все такое прочее. Какое назидание!

— Это не должно было произойти обязательно, — загадочно сказал мистер Примби. И смутно уловил скептицизм.

— Нет ни единого доказательства, что в Атлантическом океане существовал материк, — говорил мистер Тедди Уинтертон Кристине-Альберте, — по крайней мере за тридцать миллионов лет до возникновения человечества. Океанские впадины восходят к мезозойской эре.

Мистер Примби уловил бы эти слова, но тут неряшливая девушка внезапно спросила, не думает ли он, что свастика — это символ, заимствованный с Атлантиды. Она спросила, а что, собственно, означает свастика — ей всегда хотелось это узнать, и он стал сдержанным и таинственным. Ей хотелось услышать побольше об одежде этого исчезнувшего мира, его общественном устройстве и обычаях, о его религии. Были ли женщины равноправными гражданками. Бесспорно, в этой компании она проявляла наибольшую и живейшую любознательность. Сребровласый человек словно бы посмеивался про себя.

Остальная компания уклонилась от темы, занявшись обсуждением вопроса, не отправиться ли на Бал Искусств в Челси под видом визитеров из погибшей Атлантиды. Многие их идеи мистер Примби находил банальными и пошлыми.

— Предоставьте нам неограниченную свободу, — сказал Гарольд Крам. — Мы могли бы изобрести оружие… обзавестись крыльями, если захотим. Магические карбункулы на наших щитах… расписанных золотом. Загадочные книги и таблицы. И особая завывающая барабанящая музыка — мья, мья, мья.

Он сморщил лицо и испустил нелепое мычание, иллюстрируя свое намерение, и покрутил пальцами в дополнение эффекта.

Бессмысленно спорить с таким фантастическим невежеством. Однако смуглую неряшливую девушку и кроткого мужчину с серебряными волосами мистер Примби продолжал негромко просвещать из-под завесы своих усов.

— Но откуда все это известно? — не отступала смуглая девица. — В Британском музее нет ничего.

— Вы забываете, — сказал мистер Примби. — Кха-кха, вольных каменщиков. Внутренние группы… традиции. Благодарю вас. Еще полрюмочки. А! Вы налили до краев. Благодарю вас.

Он говорил, но и осознавал, что между Кристиной-Альбертой и Уинтертоном что-то происходит. Вначале казалось, что это не имеет ни малейшего значения и является просто частью общей необычности этого обеда, но затем обрело огромное значение. Он увидел, что кулачок Кристины-Альберты лежит на столе, и внезапно рука Уинтертона накрыла его. Она отдернула руку. Что-то шепотом, и ее рука возвратилась. Еще миг — и руки оказались на расстоянии в пять дюймов, будто ничего и не было.

Он, вероятно, забыл бы это внезапное вторжение Кристины-Альберты в его внимание, если бы на стадии десерта не произошло еще кое-что. Представления Поппинетти о десерте воплощались в своего рода лотерее из грецких орехов — находя несгнивший, вы выигрывали, — комьев слипшихся, мятых фиников и полдесятка стойких яблок. Общество же засыпало стол ореховой скорлупой и позеленевшим, почерневшим и гнилостно-желтым ее содержимым, когда взор мистера Примби уловил второй упомянутый выше эпизод. Он увидел, как Тедди Уинтертон легонько провел ладонью по руке Кристины-Альберты до локтя. И рука по локоть не отдернулась.

В тот момент все громко говорили, и мистер Примби подумал было, что видел это только он один, но тут он поймал знающее выражение на лице сребровласого мужчины. Все было каким-то спутанным, и это кьянти — хотя оно и не пьянило вовсе — заставляло окружающее немножко плавать, но мистер Примби почему-то твердо знал, что сребровласый мужчина тоже заметил эту фамильярность исподтишка и что он тоже в целом ее не одобряет.

Следует ли обратить внимание? Следует ли сказать что-то? Пожалуй, потом. Пожалуй, когда они останутся вдвоем, можно будет спокойно спросить у нее: «Ты и этот молодой человек, Уинтертон, вы помолвлены?»

— Немножко слишком, — сказал мистер Примби, встретившись взглядом с сребровласым мужчиной. — Мне такое не по вкусу.

— Разумеется, — сказал сребровласый.

— Я с ней поговорю.

— Тут вы совершенно правы, — горячо сказал сребровласый. Очень положительный человек.

Шорохи, шелест, скрип отодвигаемых стульев. Поппинетти, повычисляв в блокнотике, подошел за деньгами.

— Я заплачу за нас, папочка, — сказала Кристина-Альберта. — Сочтемся потом.

Поппинетти в поклоне. Поппинетти справа от мистера Примби и слева от мистера Примби; несколько Поппинетти кланяются. Поппинетти энергично вручают шляпы и прочее. Поппинетти, куда ни повернись. Ресторан слегка вращается. Что, это кьянти оказалось крепче, чем давали понять мистеру Примби? Сколько-то Поппинетти открывают сколько-то дверей и говорят всякие вежливости. Выбрать дверь нелегко. Правильная с первого же раза! На улицу. Мимо проходят люди. Едут такси. И ни одного Поппинетти. Однако девушка не должна разрешать молодому человеку гладить себя по руке до локтя, когда это могут увидеть все. Это некорректно. Надо что-то сказать. Что-то тактичное.

Мистер Примби обнаружил, что идет рядом с миссис Крам.

— Так чудесно было слушать, как вы говорили о Новой Атлантиде, — сказала она. — Так жалела, что сижу не рядом с вами.

— Кха-кха, — сказал мистер Примби.

Что-то очень приятное в миссис Крам. Но что? Не так, чтобы жутко замужем, но вполне.

6

Мистер Примби полагал, что они возвращаются, чтобы выпить кофе, поболтать и лечь спать; он понятия не имел, какие необъятные просторы вечера еще простирались перед ним. Он пока еще ничего не знал о способности этого нового мира молодежи, в который ввела его Кристина-Альберта, засиживаться допоздна и особенно оживляться в глухие часы ночи.

И они пребывали в лихорадочно прерывистом оживлении час за часом. Мистер Примби кое-как осознал, что миссис Крам отвела особый «день» для вечерних сборищ в студии и что вечер, который он избрал для своего водворения туда, был как раз таким вечером. Заходили новые люди. Один из таких словно обладал особой значительностью. Явился он вскоре после возвращения от Поппинетти — очень толстый и широкий мужчина лет сорока с мучнистым лицом и одышкой, с чрезвычайно умными глазами под широким лбом и довольно дряблым брюзгливым ртом. Он держался с невольной настороженностью человека, считающего, что все указывают на него друг другу. Звали его, видимо, Пол Лэмбоун, и он написал очень много всякого. Все держались с ним чуть почтительно. С Кристиной-Альбертой он поздоровался крайне тепло.

— Ну-с, как новейший авангард? — сказал он, тряся ее руку, словно ему это очень нравилось, и говоря голосом удивительно жиденьким для такой корпулентной фигуры. — Как последний шаг прогресса?

— Вы должны познакомиться с моим отцом, — сказала Кристина-Альберта.

— Как, оно имеет отца? А я думал, оно просто выросло, как Топси, — из Ницше, и Бернарда Шоу, и всех прочих.

— Кха-кха, — сказал мистер Примби.

Мистер Лэмбоун обернулся к нему.

— Что за наказание — дочери! — сказал он, слегка поклонившись в сторону Кристины-Альберты. — Даже лучшие из них.

Мистер Примби ответил в духе родителя из Вудфорд-Уэллс:

— Она очень хорошая дочь, сэр.

— Да, но они не то, что сыновья.

— У вас, я полагаю, есть сыновья, сэр.

— Только в мечтах. У меня не хватило вашего мужества превратить сон в явь. Теоретически я женился сотню раз, и вот я здесь своего рода холостой дядюшка для всех. Рыщу среди молодежи и наблюдаю ее поведение (его умные глаза спокойно взглянули над болтающим ртом на Кристину-Альберту) с ужасом и восхищением.

В дверях появились два новых гостя, и мистер Лэмбоун отвернулся от мистера Примби, чтобы приветствовать их, едва Фей с ними поздоровалась. Свирепого вида молодой человек с огромной копной черных волос и миниатюрная девушка, точно фарфоровая куколка, одетая так, чтобы на мысль приходил Ватто.

Разговор стал общим, и мистер Примби отступил за задний план.

Он оказался рядом со своим сребровласым другом у книжного шкафа.

— Я никак не ожидал званого вечера.

— Я тоже так считал.

— Я переехал только сегодня днем, а фургон задержался, и много моих вещей еще не распаковано.

Сребровласый сочувственно кивнул.

— Так часто бывает, — прожурчал он.

Все говорили очень громко. Расслышать что-нибудь было трудно. Разговор шел сумбурный, а чуть двое-трое начинали проявлять интерес к тому, что говорили, Фей Крам, как хорошая хозяйка дома, немедленно их перебивала. В студии каким-то образом оказались еще люди, которых мистер Примби воспринял лишь смутно. Например, рыжая девица с глубочайшем декольте, а сзади можно было увидеть чуть ли не ниже талии. Он кхакхакнул и хотел что-нибудь сказать по этому поводу сребровласому — что-нибудь холодное и спокойное. Но не сказал. Не нашел ничего достаточно холодного и спокойного.

Подошла Фей Крам и спросила, не хочет ли он виски или пива.

— Благодарю вас, но не после этого приятного кьянти, — сказал мистер Примби.

Разговор словно становился все шумнее и шумнее. В одном углу Гарольд Крам громогласно читал стихи Вейчела Линдзи. Затем подошел мистер Лэмбоун и заговорил о погибшей Атлантиде, но мистер Примби стеснялся говорить о погибшей Атлантиде с мистером Лэмбоуном.

— Все хорошо, папочка? — спросила Кристина-Альберта, продрейфовав мимо и не дожидаясь другого ответа, кроме «кха-кха».

Потом появились три молодых человека с граммофоном, который, по их словам, они только что купили, а Фей обнаружила, что про пиво забыли, и отрядила Гарольда пойти занять несколько бутылок у соседей. Эти новоприбывшие не произвели особого впечатления на уже пресыщенный мозг мистера Примби, если не считать того, что владелец граммофона, белобрысейший молодой человек с длинным умным носом, вошел с граммофонной трубой на голове в качестве шляпы, и что он во что бы то ни стало хотел этот граммофон завести.

Музыка по большей части была танцевальной, джазовой с парой-другой вальсов, и она заметно оживила мистера Примби. Он сел прямо и принялся отбивать такт костями ног птицы рух. Вскоре в студии уже танцевали несколько пар. Какой-то странный танец, решил про себя мистер Примби. Просто прохаживаются, дергаясь всем телом, время от времени жутко закидывая ноги назад. Перерыв, когда Гарольд вернулся с пивом, а заодно и с теми, кто это пиво одолжил. Все начали требовать, чтобы Кристина-Альберта и Тедди «откололи» их танец. Тедди ничего не имел против, но Кристина-Альберта словно бы упиралась, и увидев танец, мистер Примби понял почему.

— Кха-кха, — сказал он, погладил усы и посмотрел на сребровласого.

Такая фамильярность! На несколько минут исполнители убежали наверх и вернулись совсем другими. Тедди зачем-то нахлобучил кепку и навертел на шею красный шарф. Собственно говоря, он был апашем, а Кристина-Альберта бойко уперла руки в боки с самым гордым видом. Все попятились к стенам, чтобы освободить пространство для танца. Вначале было довольно терпимо. Но вскоре этот мистер Тедди начал швырять Кристину-Альберту то так, то эдак, перекидывая через плечо, хватал, опрокидывал на спину, чуть не переворачивал вверх ногами, которые торчали почти вертикально, а пальцы на руках касались пола. А она была красной, возбужденной, и ей как будто нравилось это фамильярное тисканье. Между ними чувствовалось какое-то нежелательное соответствие друг другу. Она и Тедди смотрели в глаза друг другу почти интимно, но и с какой-то яростью. В какой-то момент этого невероятного танца ей пришлось влепить ему пощечину, очень звонкую и точно вовремя. Проделала она это с таким воодушевлением, что все зааплодировали. А он улыбнулся, обхватил ее шейку своими ручищами и очень реалистично задушил.

Тут граммофон издал предсмертный хрип, и танец завершился.

Горло не беспокоило мистера Примби со времени обеда, но теперь он несколько раз издал «кха-кха».

Они хотели, чтобы Кристина-Альберта, раскрасневшаяся, запыхавшаяся и растрепанная, станцевала еще раз, но она не согласилась. Танцуя, она заметила удрученное недоумение и горесть на лице папочки.

Парочка из соседней студии затем одолжила общество подражанием русскому подражанию пляске саратовских крестьян. Подобранная граммофонная пластинка обеспечивала не совсем тот аккомпанемент, но это ничему не мешало. Пляска доставила мистеру Примби искреннее удовольствие. Молодой человек присел почти к самому полу и лихо выбрасывал вперед то одну ногу, то другую, а девушка была совсем как деревянная кукла. Все хлопали в ладоши, отбивая такт в лад с музыкой, и мистер Примби тоже. Но тут произошло новое извержение из двери. Пятеро в причудливых костюмах потребовали пива. Мистеру Примби они показались нелепыми, яркими и совершенно неинтересными. На одном был красный петушиный гребень на колпаке шута с бубенчиками. На остальных были трико и что-то яркое, ничего не означавшее. Они явились с вечеринки, устроенной кем-то там для «Молодежи». Они воплями возвестили: «Они в полночь объявили конец. Объявили конец в полночь. Когда молодежи положено ложиться спать».

Было более чем ясно, что в доме № 8 в Лонсдейлском подворье этого ждать не приходилось.

Пиво. Мистер Примби отказался. Последнее пиво. Сигареты. Много дыма. Последние виски. Снова граммофон, снова танцы и декламирующий голос Гарольда Крама. От пива или от виски голос этот охрип. Но раздавались компенсирующие шумы. Движение. Середина студии освободилась. Не снова же танцы! Нет. Демонстрация силы и ловкости при помощи стульев. Главным образом Тедди Уинтертон, владелец граммофона и Гарольд. Эти трюки быстро исчерпались, и общество перетекло в центр комнаты. Разговоры, нить которых мистер Примби терял сразу же, фразы, которые он не понимал. Никто не обращал на него ни малейшего внимания.

Волна усталости, безнадежности и уныния накатила на него. Какими непохожими были вечера в былом, проводимые добрыми мудрыми людьми погибшей Атлантиды! Философские диспуты, лютни, флейты. Возвышенные мысли.

Он заметил, что миссис Крам украдкой зевнула. И внезапно сам сокрушительно зевнул. А потом еще раз.

— Йоуу! — сказал он Полу Лэмбоуну, который оказался рядом. — Кауа… вау мыау сидим намоейоууувати.

— Вы здесь живете? — осведомился мистер Лэмбоун.

— Сеоудя переехал. Крстина-Альбеааата все устроила.

— Черт побери! — сказал мистер Лэмбоун и поглядел на нее через студию. И на несколько секунд задумался.

— Удивительная девушка эта ваша дочка, — сказал он затем. — При ней я чувствую себя пережитком. — Он взглянул на свои наручные часы. — Половина второго, — сказал он. — Положу начало Исходу.

7

Мистер Примби услышал отрывки прощания Тедди Уинтертона и Кристины-Альберты.

— Да или нет? — сказал Тедди.

— Нет! — отрезала Кристина-Альберта.

— Да не может быть, — сказал Тедди.

— Я не хочу, — сказала она.

— Но ты же хочешь.

— А, иди к черту!

— Так ведь никакого же риска.

— Не приду. Черт знает что.

— Я все равно буду ждать.

— Жди сколько хочешь.

— Малютка Крисси Нерешительная. Все, что угодно, лишь бы угодить вам.

8

Исход, начатый Полом Лэмбоуном завершился где-то после двух часов.

— Свистать всех стелить постели! — воскликнула Фей. — Так у нас не каждый день, мистер Примби.

— Признаюсь, я устал, — сказал мистер Примби. — Такой длинный день.

Кристина-Альберта посмотрела на него с запоздалым раскаянием.

— Так получилось, — оказала она.

— Я к такому позднему часу не привык, — сказал мистер Примби, сидя на своей наконец разложенной кровати, и зевнул, чуть не вывихнув челюсть.

— Спокойной ночи, — сказала Фей, тоже зевая.

— Пора на боковую, — сказал Гарольд. — Всего, мистер Примби.

Зевота овладела и Гарольдом. Что за физиономия!

— Спокноуа…

— Спокнау…

Дверь за ними закрылась.

Сказать Кристине-Альберте нужно было очень много, но час был слишком поздний, и у мистера Примби не хватало сил сказать все это теперь же. А к тому же он понятия не имел, что ему следует сказать.

— Мне понравился этот человек с седыми волосами, — сказал он, неожиданно для самого себя.

— Да? — рассеяно сказала Кристина-Альберта.

— Он умен. И очень интересуется погибшей Атлантидой.

— Он глух, как пень, — сказала Кристина-Альберта, — и стыдится этого, бедняжка.

— О! — сказал мистер Примби.

— Тут слишком шумно для тебя, папочка, — сказала она, переходя к тому, что было у нее на уме.

— Да, суеты многовато, — сказал мистер Примби.

— Нам следует поскорее уехать в Танбридж-Уэллс и оглядеться там.

— Завтра, — сказал мистер Примби.

— Завтра — нет.

— Почему?

— Послезавтра, — сказала Кристина-Альберта. — А завтра — не знаю. Я вроде обещала пойти… Ну, да не важно.

— Мне бы хотелось поехать в Танбридж-Уэллс завтра, — сказал мистер Примби.

— Почему бы и нет? — сказала Кристина-Альберта, словно бы себе самой в некоторой нерешительности. Она пошла было к двери, но вернулась. — Спокойной ночи, папуленька.

— Так мы едем? Завтра?

— Нет… Да… Не знаю. У меня на завтра были планы. По-своему важные… Едем завтра, папочка.

Она отошла от него, уперев руки в боки, и уставилась на эти странные рисунки. И вдруг повернулась на каблуках.

— Завтра я поехать не могу, — сказала она.

— Нет, поеду, — опровергла она себя.

— О черт! — воскликнула она совершенно непонятным и неблаговоспитанным образом. — Я не знаю, что мне делать!

Мистер Примби посмотрел на нее усталыми удрученными глазами.

Это была какая-то новая Кристина-Альберта. Ей не следовало бы чертыхаться. Никак не следовало. Заразилась от этих людей. Просто не понимает, что это за слова. Он должен поговорить с ней… завтра. Об этом и еще кое о чем. Но, Боже мой, как он устал.

— Ты… — Он зевнул. — Ты должна поберечься, Кристина-Альберта, — сказал он.

— Обязательно, папочка. Поверь мне.

Она подошла и села возле него на узкой полуимпровизированной кровати.

— Сейчас мы ничего решить не можем, папочка. Мы слишком устали. Решим завтра. Надо посмотреть, какая будет погода. Нельзя же бродить по Танбриджу в дождь. Обсудим все завтра, когда у нас в голове прояснится. Ой, папулечка! Уже половина третьего.

Она обняла его за плечи, чмокнула в макушку, а потом в ушную мочку. Он любил, чтобы она прикасалась к нему, целовала его. Он даже понятия не имел, как он любит, чтобы она его целовала.

— Милый усталый-преусталый папуленька, — сказала она самым нежным своим голосом. — Ты всегда так со мной добр. Спокойной ночи.

И она ушла.

Некоторое время мистер Примби сидел, не шевелясь, и мысли у него в голове будто застыли в неподвижности.

Пол в студии был замусорен обгорелыми спичками, окурками, воздух пахнул табачным перегаром и пивом. На выкрашенном голубой краской столе стояла пивная бутылка — пустая, и два-три стакана с остатками пива и сигаретного пепла.

Все это было совсем другим, чем Вудфорд-Уэллс.

Совершенно другим.

Но это было Приобретение Опыта.

Мистер Примби подвиг себя раздеться.

Эту ночную фланелевую рубашку все еще предстояло распаковать.

9

Утром Кристина-Альберта все так же не находила себе места и не могла решить, ехать ли в Танбридж-Уэллс, хотя погода была прекрасной. Около половины двенадцатого она исчезла, и мистеру Примби после легкого завтрака с Фей (Гарольд тоже ушел) стало ясно, что поездка в Танбридж-Уэллс откладывается. А потому он отправился в Южный Кенсингтон посетить тамошние музеи. Собственно, заходить в них он не стал, а просто осмотрел их снаружи — и колледжи, и вообще всякие здания. Предварительная рекогносцировка.

Смотреть музеи было чистое удовольствие. Побольше, пообширнее Британского музея. Уж конечно, в них хранятся… всякие вещи.

Кристина-Альберта появилась в студии примерно в половине седьмого, словно бы веселая, просветленная. И чудилось в ней некое торжество.

Объяснять свое исчезновение она не стала, и занимала ее только завтрашняя поездка в Танбридж-Уэллс. Надо успеть на поезд в самом начале десятого, и провести там долгий-долгий день. С папочкой она была необычно нежной.

Гарольд ушел на весь вечер, Фей надо было заняться рецензиями, и они провели тихий семейный вечер вдвоем. Мистер Примби с несколько блуждающим вниманием читал хорошую, глубокую, не слишком понятную книгу, которую обнаружил в комнате наверху. «Фантазии подсознательного» — про погибшую Атлантиду и тому подобное.

Глава IV

Пансион «Петунья»

1

В подавляющем большинстве все города и селенья на земле имеют подобия и параллели, но Танбридж-Уэллс — это Танбридж-Уэллс, и на нашей планете нет ничего, хоть отдаленно на него похожего. При том он вовсе не странный и не фантастичный — все дело в веселом и тончайшем достоинстве. Чистенький, распахнутый и чуть-чуть приятно нелепый. По птичьему полету он отстоит от Лондона на какие-то тридцать миль, однако еще в шести милях от него Норт-Даунсы безмятежным, благостным жестом стирают в памяти малейшие воспоминания о Лондоне. Расположен он на боковой ветке железной дороги, а потому неудобен для владельцев сезонных билетов; нет к нему и прямого пути для спешащего автомобилиста благодаря тем же спасительным Даунсам: в Дувр и Кентон обычно проезжает восточнее, а в Брайтон — западнее, если ему удастся уцелеть в холмах Уэстерема и Севеноукса. Поместья богатых людей окружают его доступными парками. Эридж, Бейхем, Пенсхерст-парк, Ноул и прочие спасают его от чрезмерного размножения маленьких вилл. И стоит он между ними на редкостном участке каменистой земли, всегда сухой, купаясь в свежайшем воздухе, с приветливой площадью — былым выгоном — посередине, с мерзейшими целительными водами, которыми поправляли здоровье принцессы дома Стюартов, с курзалом и бюветом, такими же как в дни доктора Джонсона. Маунт-Сион и Маунт-Ефраим и нечто евангелическое в воздухе напоминают легкомысленному приезжему, что в прошлом Лондон был пуританским городом. Много недужных печеней обрели помилование в Танбридж-Уэллсе. Много пошаливающих печеней нашли там новые силы. И вот туда-то прибыли мистер Примби и Кристина-Альберта в поисках пансиона — и выбрать более благоприятного места для подобных поисков они не могли бы. Поиски эти они повели методично, как и подобало паре, один член которой получил частичную подготовку для социальных исследований в Лондонской экономической школе и частичную подготовку к деловой деятельности в школе Томлинсона. Мистер Примби предполагал начать с общего обзора — не торопясь погулять, посмотреть как и что, но Кристина-Альберта по порядку проконсультировалась со всеми агентами, купила карту и путеводитель по городу, а затем села на скамью на Выгоне и составила план действий, которые легко и незамедлительно привели их в пансион «Петунья».

В путеводителе мистер Примби с одобрением прочел весьма многообещающие слова.

— Послушай, моя дорогая, — сказал он. — Кха-кха. «Общая характеристика. С полным правом следует подчеркнуть лестную репутацию Танбридж-Уэллса, как магнита, притягивающего постоянных обитателей и гостей, принадлежащих к высшим классам. Город никогда не наводняют экскурсанты, и улицы его никогда не оскверняет присутствие вульгарных зевак. Обитатели его состоят главным образом из состоятельных людей, которые, естественно, создают атмосферу, надушенную культурой и утонченностью».

— «Надушенная», по-моему, отличное для этого слово, — сказала Кристина-Альберта.

— Думается, мой инстинкт привел меня, куда следовало, — сказал мистер Примби.

Пансион «Петунья» выходит на Выгон под углом там, где Петунья-роуд воссоединяется со старомодной приятнейшей Главной улицей. Он не обладает внушительным великолепием «Веллингтона», «Королевской Маунт-Ефраим», «Мальборо» и всех прочих, что смело обращены фасадами к солнцу на гребне холма над Выгоном, но дышит солидным комфортом. Ступени, портик, обширный холл, название золотыми буквами по черному фону заставили мистера Примби несколько раз произнести «кха-кха». С избытком пухлая горничная в очень-очень тугом черном платье, в чепчике и фартучке вышла к мистеру и мисс Примби, оглядела их ошарашенно и уклончиво, нечленораздельно ответила на некоторые предварительные вопросы и сказала, что позовет мисс Эмили Рустер, а то мисс Маргарет нет дома. Тотчас мисс Эмили Рустер, бдительно ожидавшая позади занавеса из бус, отдернула его и вкрадчиво вышла на первый план, оказавшись маленькой краснолицей старушкой, проникнутой благовоспитаннейшим savoir faire. Кружевной чепчик дополняли кружева повсюду и несколько оборок, а таких откровенно выкрашенных в каштановый цвет волос Кристине-Альберте еще никогда видеть не приходилось.

— Мистер Примби желал бы приехать на неделю или… это будет что-то более постоянное, быть может?

Последовали взаимные объяснения. Мистер Примби намеревался быть «более постоянным»; Кристина-Альберта — перемежающейся, что создавало трудности. О существовании штаб-квартиры в Челси было вскользь упомянуто, но без упоминания, что находится она в подворье.

Мисс Эмили Рустер полагала, что Кристину-Альберту устроить можно, если только она не будет настаивать, чтобы при каждом ее приезде ей предоставляли туже комнату или равноценную.

— Нам приходится балансировать, — сказала мисс Эмили Рустер.

— Лишь бы окна открывались, — сказала Кристина-Альберта.

Предъявленные комнаты оказались вполне удовлетворительными (кха-кха), вполне удовлетворительными. Дверь в ванную приоткрылась и закрылась.

— Вы предупреждаете, когда хотите принять ванну, — сказала мисс Эмили Рустер.

Имелась также столовая с отдельными столиками, и на каждом столике были цветы, очень утонченно и мило; имелась и просторная гостиная с роялем, большим количеством кресел и диванов в оборках, совсем как оборки мисс Эмили Рустер, и салфеточками на подголовниках — ну, прямо кружевные чепчики, как у нее, и всем им было настолько присуще ее выражение гостеприимной услужливости, что они начинали казаться ее родственницами и деловыми партнершами. Рояль щеголял чем-то вроде кружевного покрывала на кровати, а еще там стояли полированные столики с аспидистрой в майоликовых кашпо на салфеточках и чуть менее важные столики для употребления. Имелся и низкий книжный шкаф с книгами внутри и кипой иллюстрированных журналов сверху. Коридор в глубине расширялся в довольно-таки современный салон, где две дамы пили чай. Наличествовала и курительная, где, как довольно кокетливо сообщила мисс Эмили Рустер Кристине-Альберте, «курят джентльмены».

— В этот сезон мы были переполнены, — сказала мисс Эмили Рустер, — просто переполнены. За обед садилось почти тридцать человек. Но, конечно, сезон на исходе. Сейчас завтракают девятеро, а обедают семеро; два джентльмена имеют здесь дела. Но люди приезжают, люди уезжают. Сегодня утром я получила по почте два запроса. Больная дама и ее сестра. Они думают попить лечебную воду. Ну, и еще перелетные птицы, кроме постоянно проживающих. На ночь-две. Семьи, путешествующие в автомобиле. Они заезжают к нам en route[4]. От нас ведь все магазины близко.

Она просияла на мистера Примби дружески-интимной улыбкой.

— Часто моя сестра или я в последнюю минуту выбегаем, чтобы внести что-нибудь. Если все остальные заняты. Если мы можем помочь, это не затруднение.

— Систему отдельных столиков, — продолжала мисс Эмили Рустер, — мы ввели после войны. Гораздо приятнее. Вы можете уединиться или же общаться. В гостиной и в курительной часто завязываются беседы. И люди здороваются друг с другом. Иногда люди общаются совсем по-дружески. Играют в разные игры. Отправляются вместе на экскурсии. Так мило.

Кристина-Альберта задала напрашивающийся вопрос.

— Очень-очень милые люди, — сказала мисс Эмили. — Очень милые люди. Джентльмен на покое с супругой и ее падчерицей, и две незамужние дамы на покое, и джентльмен с супругой, жившие в лесах Бирмы, ну и так далее.

Кристина-Альберта удержалась от ехидного вопроса, что, собственно, означает «джентльмен на покое» или «незамужняя дама на покое».

— Меня всегда привлекал Танбридж-Уэллс, — сказал мистер Примби.

— Королевский Танбридж-Уэллс, с вашего позволения, — сказала мисс Эмили, засияв. — «Королевский» был прибавлен в девятьсот девятом по милостивому повелению его величества.

— Я не знал, — сказал мистер Примби с глубоким почтением, и примерился: — Королевский Танбридж-Уэллс.

— Сразу такой кусок не прожуешь, — сказала Кристина-Альберта.

— Для нас очень приятный кусок, могу вас заверить, — верноподданнически сказала мисс Эмили.

Пансион «Петунья» показался мистеру Примби настолько удовлетворительным во всех отношениях, что тут же было договорено, что он вернется через день с кое-какой одеждой и другим багажом, а Кристина-Альберта приедет и поживет с ним несколько дней — наверху для нее есть комнатка, а затем она вернется в Лондон к своим занятиям, и приедет снова, когда для нее найдется комната.

2

В поезде на обратом пути в Лондон мистер Примби обдумывал эти решения и строил планы.

— Я приеду сюда послезавтра, когда приведу в порядок свои коллекции в подворье. Наилучшие экспонаты я разложу в шкафу за стеклом, чтобы их было хорошо видно, но, пожалуй, запру их. С собой я привезу несколько самых необходимых книг, а когда устроюсь, то отправлюсь хорошенько осмотреть эти знаменитые Скалы.

— Мы могли бы приехать утром, — сказала Кристина-Альберта, — а днем пойти осмотреть их.

— Но не в тот же день, — сказал мистер Примби. — Нет, я хочу увидеть Скалы, когда мозг у меня будет свеж и восприимчив. Думается, лучше всего будет отправиться совсем рано, хорошенько выспавшись. Когда там еще никого не будет. И мне думается, Кристина-Альберта, мне думается, что в первый раз мне следует пойти к ним совсем одному. Без тебя. Иногда, Кристина-Альберта, ты говоришь вещи — конечно, не нарочно — но они меня сбивают…

Кристина-Альберта прикинула.

— А что ты надеешься найти в этих Скалах, папочка?

Мистер Примби медленно покачал усами и остальным лицом из стороны в сторону.

— Я пойду к ним без предвзятости, — сказал он. — Быть может, Атлантида погибла не вся. Какие-то ее части, быть может, сохраняются скрыто. Философ Платон сохранил легенды. Частично зашифрованные. Как знать. Возможно, здесь. Возможно, в Африке. План. Знак. Скала-Жаба должна быть совсем особой. В Британском музее есть камень-жаба из Центральной Америки…

И некоторое время он предавался приятным размышлениям вслух.

— Возьму блокнот и цветные карандаши, — сказал он и продолжал размышлять.

Молчание он прервал только через три-четыре минуты, и его слова застали Кристину-Альберту врасплох.

— Надеюсь, моя дорогая, — сказал мистер Примби, — среди этих художников и прочих ты не разболтаешься.

— Мне было бы горько думать, что ты разболталась, — сказал мистер Примби.

— Но, папочка, с чего ты взял, что я могу… э… разболтаться? — спросила Кристина-Альберта.

— Парочка мелочей, которые я заметил в подворье, — сказал мистер Примби. — Просто парочка мелочей. Ты должна быть поосторожнее, Кристина-Альберта. Девушке нужно соблюдать осторожность. А твои друзья… они совсем разболтанные. Извини, что я так о них говорю, Кристина-Альберта, но вовремя предупредить…

Ответила Кристина-Альберта после паузы и без обычной убедительности:

— Не беспокойся за меня, папочка, — сказала она. — У меня все хорошо.

Мистер Примби словно бы хотел переменить тему и сказал:

— Мне не нравится этот тип, Тедди Уинтертон. Слишком уж фамильярен.

— Мне он тоже не нравится, — сказала Кристина-Альберта. — Он действительно слишком фамильярен.

— Вот и хорошо, — сказал мистер Примби. — А то я подумал, что ты не замечаешь. — И он погрузился в размышления.

Однако это нежданное вмешательство в ее дела ввергло Кристину-Альберту в задумчивость до самого Лондона. Она то и дело исподтишка поглядывала на своего папочку.

Он, казалось, забыл о ее существовании.

Но это было тягостной правдой: Тедди Уинтертон действительно стал слишком фамильярным. Если не сказать больше.

3

Во все века компетентные наблюдатели указывали на непредсказуемую капризность судьбы, и теперь Кристина-Альберта могла внести свою маленькую лепту в этот непрерывно пополняющийся свод свидетельств. Ей казалось, отправляя своего папочку в здоровую безмятежность Королевского Танбридж-Уэллса, она обеспечивает ему наиболее оптимальные условия для счастливой и безопасной жизни. Действительно, после смерти ее матери в маленьком толстячке произошла разительная перемена — высвобождение воли, новая свобода в выражении своих мыслей, склонность обсуждать окружающее и даже выносить ему приговоры. Она сама сравнивала это с прорастанием семени, оказавшегося после подавляющей сухости среди влаги и света. Однако она не развила это сравнение дальше и не спросила себя, к какому расцвету может привести это запоздалое освобождение его инициативы. И что именно тут, а не где-нибудь еще, он найдет стимул, необходимый для невероятнейшего развертывания его воображаемого существования, что для него Танбридж-Уэллс окажется выходом из нашего будничного мира в то, что для него станет несравненно более чудесной и плодотворной жизнью — нет, такого ей в голову не приходило.

Три дня, пока беспокойная потребность в действиях не увлекла ее снова в Лондон, она прожила в пансионе «Петунья», и на протяжении этих трех дней ничто не указывало на надвигающуюся радикальную перемену в его мироощущении. В целом все эти три дня он казался необычно вялым и тихим. Танбридж-Уэллс ему очень нравится, сказал он, но вот Высокие Скалы и Скала-Жаба, когда он их осмотрел, весьма его разочаровали. Он даже склонялся к мысли, что они могут быть просто «творениями природы». Это было страшной уступкой. Он тщился поверить, что Скала-Жаба была совсем такой, как большое майянское изваяние жабы, слепок которого он видел в Британском музее, но выяснилось, что никаким усилием воли он не мог осуществить подобный акт веры. Все завершающие детали, все надписи бесследно стерлись, заявил он, но тут же пышные светлые усы ощетинились платяной щеткой.

— Никаких деталей, никаких надписей никогда и не было. Никогда!

Кристине-Альберте стало ясно, что он таил великое ожидание, раз был настолько удручен. Она вдруг обнаружила, что очень заинтригована загадкой того, что зрело у него в мозгу. Ей почудилось, что Танбридж-Уэллс мнился ему подобием почтамта, где его ожидает письмо «до востребования» неизмеримой важности. А письма не оказалось.

— Но чего ты ждал, папуленька? — спросила Кристина-Альберта, когда под вечер первого дня он привел ее к Скале-Жабе, чтобы она сама убедилась, насколько обычной и ничего не значащей была эта глыба. — Ты думал найти какую-нибудь замечательную резьбу по камню?

— Я ждал… чего-то для меня. Чего-то значимого.

— Для тебя?

— Да, для меня. И для каждого. О Жизни и Таинствах. У меня было чувство, что здесь что-то будет. А теперь… Я не знаю, куда обратиться.

— Но какое… но чего значимого ты ожидал?

— Разве Жизнь не Великая Загадка, Кристина-Альберта? Разве ты этого не замечала? Или ты думаешь, что она — всего лишь студии, и танцы, и экскурсии, и шарабаны, и еда, и урожаи? — сказал он. — Совершенно очевидно, что она нечто большее. Очевидно. Это все лишь Покрывало. Внешние Проявления. Кха-кха. А что под ним, я не знаю, и я просто жилец… жилец в пансионе… а моя жизнь проходит. Так трудно. Кха-кха. Почти невозможно. Это меня чрезвычайно волнует. Где-то должен быть ключ.

— Но мы все ощущаем подобное, папочка! — воскликнула Кристина-Альберта.

— Вещи не могут быть тем, чем кажутся, — сказал мистер Примби, широким жестом обводя и презрительно отвергая деревню Расхолл, трактир, фонарные столбы, полицейского, собаку, фургон бакалейщика и три проносящихся мимо автомобиля. — Это, во всяком случае, очевидно. Иначе было бы слишком уж нелепо. Безграничное пространство, звезды и так далее. Просто, чтобы суетиться… от еды к еде…

Ну, кто бы мог вообразить, думала Кристина-Альберта, что у него такие мысли? Кто бы мог подумать?

— Либо я Новое Воплощение, — сказал мистер Примби. — Либо нет. А если нет, то я хочу знать, для чего вообще существует мир. Нет, символом, Кристина-Альберта, он должен быть. Только вот чего? Все эти годы в прачечной я знал, что эта жизнь нереальна. Период отдыха и подготовки. Твоя дорогая мама считала по-другому… мы этого никогда не обсуждали, кха-кха, но было именно так.

Кристина-Альберта не нашлась, что ответить, и некоторое время они шли молча. А когда заговорили, то о том, не завернуть ли им в отель «Высокие Скалы», чтобы выпить чаю.

4

Мистер Примби пребывал в явном угнетении и был глубоко огорчен, однако беспросветное уныние меланхоликов было ему чуждо. Одновременно его живо интересовал и пансион, и его обитатели, с которыми он не замедлил познакомиться. Жизнь в пансионе обладала для него всей прелестью новизны. В браке они с миссис Примби неизменно отдыхали, снимая квартиру на приморском курорте, чтобы она могла сама заботиться о провизии, выявляя и обличая ошибки и вымогательства, а затем все приводить в порядок. Они либо совершали поездки по окрестностям в дни этого отдыха, либо располагались на пляже, где мистер Примби и Кристина-Альберта строили замки из песка или бродили между скал, пока миссис Примби сидела на складном стульчике и тосковала по прачечной. В плохую погода они оставались в квартире, где мистер Примби и Кристина-Альберта могли читать книжки, а миссис Примби тосковать по прачечной не хуже, чем на пляже. Но в глубине сердца мистер Примби всегда томился по коллективной, полной общения жизни, какую предлагают пансионы.

Они познакомились со второй мисс Рустер, мисс Маргарет Рустер, когда приехали с багажом. Она была более высоким, более суетливым и менее обшитом кружевами вариантом своей сестры. У них обеих, как обнаружил мистер Примби, была странная привычка находиться поблизости. Они, казалось, непрерывно укрывались за занавесами из бус или в коридорах, перегибались через перила на лестничных площадках или тихонько заглядывали в дверные щелки. Бедняжки! Они ужасно боялись стеснить своих жильцов, но не менее боялись, что вдруг что-нибудь окажется не так.

Во время трапез они манипулировали жарким и тарелками за ширмой, а пухлая горничная разносила тарелки и овощи. И когда бы мистер Примби ни взглядывал на ширму, либо мисс Маргарет Рустер поглядывала на него через верх, либо мисс Эмили Рустер поглядывала на него из-за створки. И у него возникали затруднения с вилками и ложками. Уронив салфетку, он уповал, что это останется незамеченным, но мисс Эмили тотчас заметила и отрядила пухлую горничную поднять салфетку и подать ему.

Мистер Примби и Кристина-Альберта спустились в столовую, едва мисс Маргарет вторично ударила в обеденный гонг, а потому их усадили первыми, и они могли с выгодной позиции обозреть свои сотрапезников. Кристина-Альберта наблюдала молча, но мистер Примби говорил «кха-кха» всякий раз, когда в дверь входил кто-то новый. Первыми после них появились две Перелетные Птицы — молодой человек в широчайших брюках-гольф и дама, предположительно его жена, в ярко-желтом джемпере — они путешествовали в автомобиле по Кенту, но попытались захватить столик в эркере, закрепленный за постоянными обитателями «Петуньи», однако мисс Эмили усмирила их — с большим трудом и еще большим достоинством. Затем они начали во всеуслышанье совещаться, какое взять вино, причем молодой человек именовал даму «Старухой» и «Башкой» — обращения для мистера Примби совсем новые и интересные, а она называла его «Барсук». Пухлая горничная подала им карту вин, за которыми можно было послать. Молодой человек громко читал названия и цены, а потом приступил к выбору, словно младший священник, служащий в очень большом соборе. Его жена, если продолжить сравнение, отвечала, точно церковный хор.

— Здешнее шабли, наверное, слишком сладкое, — возгласил он.

— Слишком сладкое?

— Как насчет поммара, Башка?

— Почему бы и не поммар, Барсук.

— Бон на шиллинг дешевле и может оказаться таким же приличным… или скверным.

— Да, таким же.

Пухлая горничная выскочила из столовой с картой в руке, прижимая палец к марке, которую он выбрал.

Тем временем под этот гвалт к столику у окна просочились две дамы, которых мистер Примби видел в салоне пьющими чай во время своего первого визита в «Петунью». Они, очевидно, были сестрами — обе довольно худощавые и высокие, с круглыми и яркими личиками на шеях-стебельках. У них были острые носики, и одна носила очки в черепаховой оправе. Следующим появился джентльмен с седыми усами, пышнее и благороднее, чем даже у мистера Примби, и в сопровождении миниатюрной быстроглазой жены. Возможно, тот джентльмен, который жил в лесах Бирмы. Миниатюрная быстроглазая жена поклонилась худощавым дамам, которые заволновались, точно камыш под ветром. Джентльмен их не заметил, крякнул, садясь, достал очки и прочел меню.

— Суп с помидорами… опять! — сказал он.

— Так он ведь очень вкусный, — сказала его жена.

— Но не трижды подряд! — сказал он. — И вызывает кислотность. Я не люблю суп с помидорами.

Столик в эркере заняла троица, явившаяся туда раздельно. Первой пришла маленькая худенькая брюнетка в сером, с сумочкой из бус, затем маленький лысый брюнет с широкими бакенбардами, которого она назвала отцом, и в заключение пухленькая, пышущая, здоровьем жена, излучавшая благожелательность, которая вплыла в столовую, находя для каждого приветливое слово.

— Вы сегодня погуляли, майор Боун? — сказала она джентльмену из бирманских лесов.

— Только до Расхолл-Коммон и назад, — невнятно ответил майор Боун сквозь усы и ложку супа. — Только до Расхолл-Коммон.

— А вы в шарабане в Крохемхерст, мисс Солбё?

Две сестры ответили в один голос:

— Ах, мы так приятно прокатились!

— Удивительно живописно, — сказала та, что в очках.

— Такой очаровательный простор, — сказала та, что без очков.

— А море вы увидели?

— Ах, так ясно! — сказала та, что в очках.

— И так далеко! — сказала та, что без очков.

— Просто будто у неба стальной край, — сказала та, что в очках.

— Совсем как серебряная каемочка, — сказала та, что без очков.

— Кха-кха, — сказал мистер Примби.

За супом с помидорами последовали небольшие порции рыбы и были поглощены в относительном безмолвии. Только маленькая вспышка разговора за столиком в эркере.

— Но это та же рыба, которую мы ели вчера? — спросила жена.

— Похожая, — сказал джентльмен с бакенбардами.

— В меню просто указана «рыба», — сказала падчерица.

— Кха-кха, — сказал мистер Примби.

— По-моему, задние шины у нас сегодня были перекачаны, Башка, — сказал молодой человек в брюках-гольф очень громким ясным голосом. — Я жутко чувствовал дорогу.

— Я жутко чувствовала дорогу, — сказала дама в желтом джемпере.

— Утром надо будет выпустить немного воздуха.

— Так будет лучше.

— Завтра утром и займусь. Сегодня возиться не стану.

— Конечно, завтра утром, Барсук. Ты ведь очень утомился от этой тряски. И ты запачкаешь руки.

Молчание. Ножи и вилки активно работают.

— Поррек так и не написал, — сказал майор из лесов.

— Наверное, он очень занят, — сказала его жена.

— Кха-кха, — сказал мистер Примби.

Кристина-Альберта мысленно искала, что бы такое сказать, дав повод отцу удачно ответить, но все, приходившее ей в голову, было слишком обескураживающим и слишком опасным. Их взгляды встретились. У него был вид человека, который вот-вот не выдержит напряжения.

Рыбу сменил ягненок.

— По-моему, дорога из Ситтингбурна просто ужасная, — сказал автомобилист.

— Да, она была ужасная, — ответила его жена.

Кристина-Альберта заметила, что лицо ее отца подергивается. Он намеревался что-то сказать.

— Кха-кха. Завтра, если погода будет хорошей, я думаю, мы пойдем утром погулять.

Ножи и вилки перестали звякать. Все прислушивались.

— Я буду очень рада погулять завтра, папочка, — сказала Кристина-Альберта. — Конечно, тут есть чудесные места для прогулок.

— Вот именно, — сказал мистер Примби. — Весьма вероятно. Этот путеводитель очень многообещающ. Кха-кха.

Лицо его выражало гордое достоинство человека, исполнившего трудный долг.

Ножи и вилки вновь активно заработали.

— Без мятного соуса этого ягненка от баранины не отличить, — сказал майор Боун.

— Никакой горошек не бывает таким вкусным, как горошек из собственного огорода, — сказала жена джентльмена с бакенбардами своей падчерице.

— Для горошка время уже позднее, — сказала падчерица.

Две мисс Солбе и автомобилист заговорили одновременно. Миссис Боун высказала мысль, что теперь хорошего ягненка найти очень трудно. Почерпнув мужество из этого внезапного вихря разговоров, мистер Примби осмелел и сообщил Кристине-Альберте, что Танбридж-Уэллс всегда его манил. Воздух такой крепкий. Пробуждает у него аппетит.

— Смотри не растолстей, — сказала Кристина-Альберта.

Вспышка обмена мыслями угасла. Печеные яблоки с заварным кремом были съедены в относительной тишине. Подошла пухлая горничная и спросила, где мистер Примби будет пить кофе — в салоне или в курительной?

— В салоне, пожалуй, — сказал мистер Примби. — Кха-кха. В салоне.

Мисс Солбе, держа стаканы с сахаром и лимонным соком, ускользнули из столовой. Компания в эркере последовала за ними. Вкушение обеда завершилось. В салоне они оказались в одиночестве. Остальные в большинстве предпочли гостиную. Джентльмен из лесов Бирмы направился в курительную, держа большую сигару, которая словно бы тоже явилась из лесов Бирмы. Она не походила на сигару из свернутых табачных листьев или набитую, она походила на сигару из старого корявого сука, который спилили с ветвистого дерева. Из ее конца торчала соломина…

Кристина-Альберта встала, созерцая пустую бездну времени — два часа не меньше, прежде чем ей можно будет пойти спать.

— О, вот это Жизнь, — сказала она.

— Весьма удобно, — сказал мистер Примби под громкий скрип, опускаясь в плетеное кресло.

Кристина-Альберта присела на столик со стеклянной крышкой и закурила сигарету. Она все видела эти два простирающиеся перед ней часа, и ей хотелось завизжать.

Пухлая горничная принесла кофе и как будто мягко удивилась сигарете Кристины-Альберты. Шепот за кулисами. Затем за занавесом из бус в конце коридора смутно вырисовалась мисс Эмили. Потом исчезала, и Кристина-Альберта докурила свою сигарету с миром. Мистер Примби выпил свой кофе. Пауза. Кристина-Альберта ритмично болтала ногами.

— Папочка, — сказал она, — давай пойдем в гостиную, посмотрим, может быть там что-то происходит.

5

В пансионах былых времен общий стол служил тем центром общения, где умы вступали в соприкосновение с другими умами и взаимно полировались. Но дух отчуждения, система отдельных столиков изменили все это, и ныне рудименты светского общения — атаки, отходы, кокетство, обмен мнениями, игры и шутки следует искать в курительной или в гостиной. Однако обитатели пансиона «Петунья» не сплотились в единое общество, и сближение ограничивалось разговорами. Жена джентльмена из бирманских лесов, завладев креслом сбоку от камина, тихим шепотом повествовала о множестве слуг в своем бирманском доме бодрой жене и младшей мисс Солбе, которая вязала. Мисс Солбе в очках окопалась за столиком по другую сторону камина и педантично раскладывала на нем очень сложный пасьянс. Джентльмен с бакенбардами сидел, выпрямившись, на одном из диванов, отгородившись «Таймс», а его дочь за столиком поблизости тоже занималась пасьянсом. Перелетные Птицы, наведя справки о кинотеатрах и мюзик-холлах, отправились на поиски развлечений.

Никто не обратил ни малейшего внимания на мистера Примби и Кристину-Альберту. Несколько секунд они простояли на середине комнаты, и тут мистера Примби охватила паника. Постыдная паника, и он бросил свою дочь на съедение безмолвным неподвижным волкам.

— Кха-кха, — сказал он. — Пожалуй, моя дорогая, я пойду в курительную. Пожалуй, я пойду покурить. Вон там, на книжном шкафу, есть иллюстрированные журналы, если тебе хочется их посмотреть.

Кристина-Альберта направилась к книжному шкафу, а мистер Примби, кха-кхакая, удалился.

Она стояла, притворяясь, будто ее интересуют карикатуры, а также портреты актрис и сливок света в «Скетче» и «Тэтлере», уголком глаза она оглядывала тех, кто делил с ней кров «Петуньи», и небрежным слухом улавливала суть излияний миссис Боун о проблеме слуг в Бирме.

— Стараются навязать тебе всю свою семью — даже дядьев с их потомством. Оглянуться не успеешь… Конечно, там белая женщина просто королева… Но с тамошней кухней просто беда, она расстраивала пищеварение мистера Боуна. Желудок у него капризнее, чем у женщины.

— Он выглядит таким здоровым и крепким, — сказала мисс Солбе.

— Так и есть, если не считать этого. Во всем остальном. Но их перечные соусы…

Она еще понизила голос, и головы младшей мисс Солбе и обходительной дамы склонились к ней в чаянии пикантных подробностей.

Что за ископаемые, размышляла Кристина-Альберта. И ведь они — живые существа. Кристину-Альберту поражало именно то, что они были живыми. А значит, послужили, предположительно, причиной многих хлопот, страданий, всяких чувств и надежд для разных людей, прежде чем обрели жизнь. И вот теперь они самым решительным образом избегали всего, что с самыми большими натяжками можно было бы назвать жизнью. Их часы, их дни; быть может, еще несколько тысяч дней для каждой, несколько сотен тысяч часов. А затем возможность жить исчезнет навсегда. И вместо того чтобы заполнить этот скудный запас часов и дней всеми возможными впечатлениями, всеми возможными усилиями и свершениями, они сидят здесь, словно заключенные в магической камере с атмосферой, в которой ничего делать не дано. Ничего и никому…

Кристина-Альберта почувствовала себя бабочкой под стеклом. Ну, на день-два у нее есть ссылка — папуленьку устроить. Но потом? Что-то делать здесь невозможно. Ни радости, ни горя, ни греха, ни творческих устремлений: ведь даже мисс Солбе вязала, следуя указаниям грязной газетной вырезки. Все, чем они занимались, было бегством. Все. Даже нашептываемые деликатные намеки на мочегонное, пищеварительное, выводящее из себя и невероятно любострастное воздействие бирманских соусов на майора Боуна, когда он был моложе, которыми его супруга одалживала своих внимательных слушательниц, были лишь полученной из вторых рук подменой реальности.

А этот пасьянс! Неужели она, спросила себя Кристина-Альберта, неужели она когда-нибудь дойдет до того, чтобы раскладывать пасьянсы в пансионах? Можно ли поверить, что когда-нибудь и она будет добровольно существовать в подобной атмосфере?

— Уж лучше продавать спички в трущобах, — прошептала Кристина-Альберта.

Что за поразительное создание Человек! Какой изобретательностью он наделен! Какими талантами и способностями! Он изобретает бумагу и совершенствует книгопечатание. Создает самые прекрасные методы цветной печати. Он создает картон, подобный шелку и слоновой кости, из тряпок и древесной пульпы. И все это словно бы для того, чтобы люди, на краткий срок пребывающие в жизни между ничем до рождения и ничем после смерти, могли коротать долгие часы в бестолковых схватках с комбинациями двойного набора четырех разного цвета чертовых дюжин! Карты! Чудо карт! По всему миру миллионы людей, непрерывно приближающихся к смерти и к ничему за ней, занимались манипуляциями с четырьмя чертовыми дюжинами: бридж, вист, наполеон, скат — сотни разных названий с одной сутью. Едва выбравшись из сырости и тьмы, они садились играть, садились за карты, глянцевито поблескивающие под неподвижным огнем ламп, чтобы бесконечно радоваться, негодовать и впадать в уныние от перманентных неожиданностей, которые всякий, кто потрудился бы заняться этим, мог бы рассчитать за неделю.

— Сходится, дорогая? — сказала младшая мисс Солбе.

— Пики сегодня просто невозможны! — сказала мисс Солбе в очках.

— А мой должен сойтись, — сказала дочь джентльмена с бакенбардами.

— Ваша дочь раскладывает «мисс Миллиген?» — спросила младшая из сестер Солбе.

— «Восемьдесят восемь», — сказала благодушная женщина. — «Мисс Миллиген» для нее сложноват.

— Ну, в нем же полно ловушек! — сказала падчерица.

— И никогда не знаешь, как все обернется.

— Пасьянс есть терпение, если перевести это слово с французского, — сказала старшая мисс Солбе. — Теперь он у меня часто сходится. Но не когда пики ложатся, как сегодня, обе двойки в верхнем ряду, и ни единого туза до предпоследней сдачи.

Кристина-Альберта решила, что пора сменить «Скетч» на «Тэтлер». Она попыталась проделать это с беззаботной небрежностью и уронила на пол с десяток экземпляров.

— О черт! — воскликнула Кристина-Альберта в гробовой тишине. Она начала подбирать и складывать.

Некоторое время все, казалось, не спускали с нее глаз. Затем миссис Боун возобновила свое повествование.

— А их упрямство просто невообразимо, — сказала она. — Они цепляются за свое невежество. Им показываешь, а они не делают, и все. Однажды я взялась за своего боя, за повара. Я называю его «боем», но он был вовсе не мальчишкой, а человеком в годах. Я сказала ему: «Дай я тебе покажу простые английские блюда, вареную курицу под вкусным белым соусом с десятком простых вареных картофелин и овощами, приготовленными просто, чтобы сохранился естественный вкус — такую еду, которая создает доблестных молодых англичан, которых ты видишь». Конечно, сама я готовлю не очень хорошо, но об английских блюдах я в любом случае знала больше него. Но дальше простой вареной курицы мы так и не продвинулись. Он выразил самое яростное негодование, по-настоящему яростное, а когда я взяла все необходимое и начала готовить, он повел себя совсем уж невероятно. Старался не следовать за тем, что делала я. Всячески старался. Сказал, что он, если приготовит курицу по-моему, потеряет касту, потеряет свое положение в местной гильдии поваров, будет запятнан навеки, станет изгоем. А почему — не объяснял! Я попробовала настаивать, тогда он заметался, дергая себя за черные волосы, — ополоумевший чернокожий. А уж глазами вращал! Я так и не поняла, что в просто сваренной курице могло вызвать такое возбуждение. «Это моя кухня, — твердил он. — Это моя кухня». А я стою и тихонько варю мою курицу, пока он бесился. Он прямо наскакивал на меня. И говорил, говорил — к счастью, на своем родном языке. Я даже поймала его на том, что он у меня за спиной делал вид, будто его тошнит. Потом принялся умолять, чтобы я перестала — со слезами в карих глазищах. Пытался что-то объяснять по-английски. Майор утверждает, что он просто ругался, но я верю, что бедняга правда верил, будто стоит ему сварить курицу самым простым и здоровым способом, каким в Англии пользуются все приличные люди, и его подвесят в воздухе, а большие бирманские сойки слетятся клевать…

Она кашлянула и покосилась на Кристину-Альберту, словно бы поглощенную иллюстрациями, и понизила голос.

— Клевать его внутренности, ну, его нутро, вы донимаете, тысячу тысяч лет.

Всеобщее изумление.

— Никогда не угадать, что может взбрести в голову восточным людям, — сказала младшая мисс Солбе. — Запад есть Запад, Восток есть Восток.

Но тут внимание Кристины-Альберты отвлекла другая цепь явлений. Она обнаружила, что худой лысый джентльмен с бакенбардами, окостеневший позади своей «Таймс», на самом деле вовсе не читает этот интересный обломок английской конституции. Взгляд его был устремлен не на газету, а за нее. Из этой засады, из-за боковой стороны своих очков он странно беспощадно, без страсти или восхищения вперялся в верхнюю часть обтянутых черными чулками ног Кристины-Альберты, когда они кинули последний вызов осуждению, прежде чем исчезнуть под ее коротковатой, но зато чрезвычайно удобной юбкой. И еще она осознала, что пасьянсу его дочери сильно мешает то, как та исподтишка, но жадно изучает ее короткую стрижку, и что это же препятствует старшей мисс Солбе надлежащим образом раскладывать второй и совсем другой пасьянс. И внезапно, к величайшей своей досаде, Кристина-Альберта почувствовала, что ее щеки заливает краска негодования, а по позвоночнику ее прямой фигуры пробегает воинственная дрожь. «Почему, черт дери, — спросила себя мисс Примби, — почему девушке нельзя стричься коротко, чтобы избавиться от лишних хлопот, и носить одежду, в которой удобно ходить? И в любом случае гривка чисто вымытых волос вдесятеро лучше этих жалких бесцельных косичек, и челок, и прочих ухищрений. А что до выставления напоказ своих ног и фигуры, так почему нельзя выставлять напоказ ноги и фигуру? Все то же увертывание от жизни заставляет этих людей прятать почти все части своего тела, завязывать их в какой-то бесформенный узел. Осмеливаются ли они сами смотреть на себя? Эти Солбе — ведь когда-то были же они веселыми девочками и с улыбкой любовались своими стройными ножками, до того как сказали «ш-ш-ш» и упрятали их».

Тут верх на время взяла склонность Кристины-Альберты к абстрактным размышлениям. Что происходите ногами, когда их прячут и никогда на них не смотрят, не подбодряют? Они хиреют, становятся странными, землисто белыми, кривыми и боятся света? А тогда ты по-настоящему погребешь свое тело и забудешь о нем, и от тебя останется только торчащая наружу голова, болтающиеся кисти рук да ступни со спрятанными, изуродованными пальцами; и ты будешь гулять от еды до еды, кататься в шарабане, чтобы увидеть то, что видят все, и почувствовать то, что чувствуют все; и будешь играть по правилам и следуя примерам, подходящим для твоего возраста и энергии, и все больше и больше раскладывать пасьянсы, пока не приготовишься к тому, чтобы в последний раз укрыть себя и умереть. Увертывание! А сколько хлопот они причинили, родившись! Хлопоты, мораль, браки и все, что требовалось, прежде чем эти пустые жизни будут забыты.

Одни увертки, и жизнь, запечатленная в этих «Тэтлерах» и «Скетчах», состояла из точно таких же уверток. Точно таких же. Все эти фотографии выставляющих себя напоказ красоток — продающихся актрис и дочерей, которых предстоит продать, — смотрят на тебя с твоим же вопросом в глаза: «И это — Жизнь?» Бесчисленные фотографии леди Дианы Такой-то и леди Марджори Такой-то, и мистера Имярека, друга герцога Йоркского или герцогини Шонтс на собачьей выставке, на лошадиной выставке, на скачках, на открытии чего-то августейшими особами и на прочем неизбежно намекали на неотвязные сомнения, на потребность в вечных разуверениях. Фотографии играющих в теннис и другие подвижные игры были поживее, но и они, если вглядеться, не были свободны от уверток. Увертки.

Увертки. Кристина-Альберта листала старые номера «Скетча», не глядя на мелькающие перед ее глазами иллюстрации.

Чем была та Жизнь, от которой и она, и эти люди, и все-все увертывались с помощью игр, шуток, собраний, церемоний, тщательного игнорирования и скрытности? Чем было то великое снаружи, то нечто вроде огромного, ужасного, манящего и властного черного чудовища вне огней, вне движений и внешностей, что звало ее и бросало ей вызов: приди!

Этого зова, пожалуй, можно избежать, раскладывая пасьянсы, играя в игры. Его можно избежать, живя по правилам и обычаям. Во всяком случае, людям это, кажется, удается. Возможно, настанет время, когда этот призыв к Кристине-Альберте быть Кристиной-Альбертой до самого дна и выполнить свой таинственный долг перед этим колоссальным Некто за огнями перестанет портить ей жизнь. Прежде она думала, что ценой определенной бесшабашности и насилия над собой она сумеет проложить себе путь на этот зов. Теперь она уже занималась любовью. Во всяком случае, от этого она не стала увертываться. Но имеет ли это такое значение, которое прежде она ему придавала? Она и ее приятели и приятельницы затевали отчаянные игры с сырьем любви в мире, где двойной звездой сияли доктор Мари Стоупс и Д. Г. Лоренс, а это было чем-то, через что ты проходила… и оставалась совсем такой же, какой была прежде. Пожалуй, чуть более беспокойной, но и только. И ты осталась, как была прежде, лицом к лицу с неразрешимым мраком и тем таинственным, угнетающим, необоримым зовом вырваться из всего этого, чтобы жить и умереть по-настоящему.

Она занималась любовью… Странно это было…

Эти увертливые люди следят, следят за ней, может быть, читают ее мысли, проникают в нее…

Кристина-Альберта закрыла свой номер «Скетча» почти с хлопком и вышла из гостиной с безмятежным лицом. Она затворила за собой дверь и спустилась в курительную посмотреть, что сталось с ее отцом.

«Я ушла перед самой интересной частью разговора», — подумала Кристина-Альберта.

6

Выяснилась, что ее отец и джентльмен из лесов Бирмы после длительного и блистательного состязания в «кха-кха» вступили в разговор. Но к несчастью, разговор этот не подходил для ее ушей.

— В Сиаме, Камбодже, Тонкине полно таких храмов. Вас ведут туда и показывают.

— Замечательно, — сказал мистер Примби. — Замечательно. А вы не думаете, что изваяния, о которых вы говорите?.. Какой-нибудь высший символизм?

Оба джентльмена вдруг заметили Кристину-Альберту, внимательно пребывающую на заднем плане.

— Символизм, — сказал лесной джентльмен. — Символизм. — И тут у него начались какие-то неприятности с гортанью. — Языческие непристойности… Трудно объяснить… В присутствии барышни… Кха-кха.

— Кха-кха, — сказал мистер Примби. — Ты пришла пожелать спокойной ночи, дорогая? У нас довольно… довольно специальный разговор.

— Я так и поняла, папочка, — сказал Кристина-Альберта, подошла и присела на ручку кресла.

— Спокойной ночи, папуленька, — сказала она.

Задумчивая, пауза.

— По-моему, этот Танбридж мне подходит, — сказал мистер Примби.

— Надеюсь, что так и будет, папуленька. Спокойной ночи.

7

Довольно подробно первый вечер Кристины-Альберты в пансионе «Петунье» был описан потому, что это был образчик всех тихих, не отмеченных никакими событиями вечеров, которые, казалось, предстояли там мистеру Примби. Он запечатлелся в ее памяти как неизмеримая огромность бессобытийности, в которой с ним не может произойти ничего вредного или смущающего. Последняя отдаленная возможность смущения его фантазии словно бы исчезла на следующий день, когда миссис Боун сообщила супруге джентльмена с бакенбардами, что они с мужем на следующий день отбывают в Бат — видимо, им улыбнулась удача. Они сняли именно те комнаты на зиму, именно в том пансионе, который облюбовали давным-давно.

— Танбридж кажется таким унылым, — сказала она. — После Бирмы.

Обед походил на предыдущий. Перелетные Птицы улетели, а мистер Примби поразил себя, Кристину-Альберту, и пухлую горничную, и собравшееся общество, осведомившись, нельзя ли послать (кха-кха) за бутылкой или фляжкой кьянти.

— Это итальянское вино, — сообщил мистер Примби пухлой горничной, чтобы посодействовать ей в розысках. Но в карте доставляемых вин кьянти не значилось, и после беседы, заметно напоминавшей ту, которую накануне вели Перелетные Птицы, столик мистера Примби украсило бургундское из Австралии, а также (по просьбе Кристины-Альберты) бутылка минеральной воды.

После этого проявления инициативы, самоутверждения и безудержной светской смелости мистер Примби до конца обеда ограничивался практически только кха-кхаканьем.

Последующая жизнь в гостиной тоже пустотой уподобилась предыдущему вечеру. Кристина-Альберта выкурила свою, возможно, нелегальную сигарету в салоне, вернее, выкурила она их две, и мисс Маргарет Рустер смотрела на нее сквозь занавес из бус возле комнаты для расчетов, а мисс Эмили втянула воздух носом на верхней площадке лестницы, но сказано ничего не было. А затем мистер Примби последовал за майором Боуном в курительную, чтобы получить всю возможную информацию об изваяния в храмах и религиозных обычаях народов к востоку от Индии. Он был склонен думать, что евангелические предрассудки делали майора Боуна пристрастным. Однако майор Боун в этот вечер не вознегодовал на восточные религии. Он хотел поговорить о Бате, и он говорил о Бате. Он, не скупясь на подробности, поведал мистеру Примби о замечательном случае, имевшем место в Бате. Там он познакомился с джентльменом по фамилии Боун, джентльменом примерно его возраста и несколько на него похожим — с неким капитаном Боуном, который также одно время жил в Бирме. Он изложил почти дословно разные крайне драматичные разговоры между ним и другим Боуном, иногда повторяя то или иное, чтобы уточнить или исправить ошибку. Они тщательнейшим образом сверили свои родословные, но не обнаружили никакой возможности даже самого отдаленного родства между собой.

— Самое странное совпадение, с каким мне довелось столкнуться, — сказал майор Боун. — В Бате. В девятьсот четвертом.

В гостиной господствовали пасьянсы, а миссис Боун разговаривала о Бате. Бодрая жена джентльмена с бакенбардами внезапно повернулась к Кристи не-Альберте и сказала «добчер».

— А? О! Добрый вечер, — сказала Кристина-Альберта.

— Вы сегодня погуляли?

— Осматривали Скалу-Жабу, и Высокие Скалы, и Эридж-парк.

— Прекрасная прогулка, — сказала бодрая дама и вновь сосредоточилась на миссис Боун. Ее, сообразила Кристина-Альберта, будут замечать, но не обласкивать.

Оставалось только снова пролистать «Скетчи» и «Тэтлеры». Фотографии, правда, исчерпались, но оставались рецензии и книжные новинки и один-два рассказа.

Когда она пошла пожелать папочке «спокойной ночи», решение уже было принято.

— Папочка, — сказала она, — в четверг, то есть послезавтра, я должна вернуться в Лондон. Начинаются лекции.

Мистер Примби возражал не очень рьяно.

Третий вечер повторял два предыдущих с той лишь разницей, что Боуны отбыли, а Кристина-Альберта поддерживала себя мыслью, что на следующий день она сменит отдых в Танбридже на запутанные загадки Лондона. Оказалась там и одна Перелетная Птица — неряшливого вида молодой человек студенческого типа с могучей шевелюрой, которую не слишком укрощала помада — его мотоциклет сломался у самого въезда в Танбридж-Уэллс.

Был он откуда-то с севера, как будто из Нортумберленда. В Танбридже ему предстояло пробыть дня два-три, пока из Ковентри не пришлют какую-то деталь к его мотоциклету. Вот ему и пришлось искать приюта в пансионе «Петунья»; не повезло ему чертовски. Поездки в Лондон его бюджет не выдержит, так что ему остается только сидеть в Кембридже и ждать. Он кембриджский студент, геолог, и на машине у него полная сумка образцов. Эти факты он сообщал через всю комнату мистеру Примби в ходе довольно одностороннего разговора.

С самого начала Кристине-Альберте этот молодой джентльмен из Кембриджа сильно не понравился. Он был словно более юный и неотесанный Тедди Уинтертон с нахально скверными манерами вместо нахально хороших и без физической ловкости и изящества, а также красоты. И разговаривая с мистером Примби, он поглядывал на нее. Но она ни с какой стороны не предвидела роли, которую ему предстояло сыграть в жизни ее папочки и в ее собственной жизни.

Когда они с папочкой направились в салон ради кофе и сигареты, молодой человек последовал за ними, сел за столик рядом и завязал новый разговор. В Танбридж-Уэллсе есть чем развлечься? Может ли он рассчитывать на партию в теннис или партию в гольф?

— Тут много восхитительных мест для прогулок, — сказал мистер Примби.

— В одиночку неинтересно, — сказал молодой человек.

— Наблюдать — весьма увлекательно, — сказал мистер Примби.

— Эти края совсем выработаны, — сказал юный муж науки. — А музей тут имеется?

Мистер Примби этого не знал.

— В каждом городе должен быть музей.

Вскоре кофе был допит, сигарета докурена. В этот вечер мистер Примби высказался в пользу гостиной — с отбытием майора Боуна курительная утратила притягательность, а мистер Примби успел обменяться парой дружеских слов с джентльменом с бакенбардами и надеялся на дальнейшее приятное продолжение. При виде старых «Скетчей» и «Таймс» Кристина-Альберта, пошедшая с ним, вспомнила, что днем она купила на Главной улице книгу — потрепанный экземпляр «Исповеди» Руссо, и вернулась за ней. Молодой джентльмен из Кембриджа все еще сидел в салоне и курил сигарету за сигаретой.

— А тут мрачновато, — сказал он.

— Ну, не знаю, — сказала Кристина-Альберта великодушно и остановилась перед ним.

— И никаких развлечений, а?

— Да, не карнавал.

— Я застрял тут.

— Придется потерпеть.

— А вы бы не согласились выйти и поискать чего-нибудь такого? — спросил молодой человек из Кембриджа, собравшись с духом.

— Извините, — отрезала Кристина-Альберта и повернулась продолжить путь.

— Вы не обиделись? — сказал молодой человек из Кембриджа.

— Очень мило, что вы подумали обо мне, — сказала Кристина-Альберта, которая предпочла бы, чтобы ее сочли совсем бесстыжей, лишь бы не жеманной. — Доброй охоты.

И молодой человек из Кембриджа понял, что его отвергли.

Кристина-Альберта вернулась в гостиную для нового погружения в безмерную пустоту. Ну, да у нее есть Руссо, чтобы почитать, а завтра она будет в Лондоне.

Да, Руссо… ей всегда хотелось узнать свою позицию по отношению к Руссо. Он помог ей продержаться до десяти часов. Но Руссо особого впечатления на нее не произвел. Ему бы познакомиться кое с кем из девочек в клубе «Новая Надежда». Они бы ему показали.

8

Три недели Кристина-Альберта не возвращалась в Танбридж-Уэллс, а когда вернулась, то столкнулась со многими вещами, которые окажут воздействие на ход этого повествования. Повествование это посвящено мистеру Примби, а мы не принадлежим к поклонникам тех современных романов, которые ни на минуту не оставляют девушку в покое, а обязательно суют нос в самые личные, самые интимные ее дела. Кристина-Альберта испытывала растерянность, тревогу и не стерпела бы такого прожекторного луча. Достаточно сказать, что события теснили друг друга и были дни, когда она практически не вспоминала своего папуленьку, возможно изнывающего от одиночества в Танбридж-Уэллсе. Затем пришло письмо, заставившее ее сразу помчаться туда.

Мне кажется, следует сообщить тебе, что мне были посланы Очень Важные Откровения Величайшей Важности, и я должен бы сообщить тебе о них. Они вроде бы изменят все наши жизни. Я знаю, ты вся в занятиях, но эти Откровения так Важны, что я хочу поскорее поговорить с тобой о них. Я бы приехал в студию сообщить тебе обо всем этом, но очень вероятно, что там будет мистер Крам, и я очень предпочел бы сообщить тебе здесь на Выгоне в более соответствующем окружении. Часть ты найдешь такой невероятной, что поверить трудно.

— Откровения? — сказала Кристина-Альберта, перечитывая письмо. — Откровения?

Она отправилась в Танбридж-Уэллс в тот же день.

Глава V

Пелена спадает с глаз мистера Примби

1

— Пелена, — сказал мистер Примби, — спала с моих глаз.

Он выбрал скамью на Выгоне, с которой открывалась широкая панорама города — города, увенчанного зелеными куполами оперного театра и раскинувшегося так, словно дома ссыпали с тележки и они раскатились по уходящему вниз склону. А дальше виднелись широкие дали Кента, голубоватые далекие холмы.

Кристина-Альберта ждала, что последует дальше.

— Это, — сказал мистер Примби, иногда вставляя в свою речь отдельные «кха-кха», — все это… трудно передать. Естественно, я думаю, что ты склонна к скептичности, унаследовав ее от своей дорогой мамы. Она была очень скептична. И особенно в отношении спиритуальных феноменов. Она говорила, что это Вздор. А когда твоя дорогая мама называла что-то Вздором, значит, оно было Вздором. И доказывать, что это не обязательно так, только еще больше все испортило бы. Что до меня — я всегда воздерживался от категорических выводов. Никакой догматичности, так или эдак. Я просто воздерживался.

— Но, папочка, ты столкнулся со спиритическими явлениями? Как ты мог столкнуться со спиритическими явлениями здесь?

— Позволь, я расскажу тебе все по порядку. Я хочу, чтобы ты все видела, как видел я — по порядку.

— Как это началось?

Мистер Примби поднял ладонь.

— Будь так добра! Я изложу по-своему.

Кристина-Альберта закусила губу и уставилась на его профиль, дышащий спокойной решимостью. Поторопить его не удалось бы. Он был намерен не отступать от заранее приготовленного рассказа.

— Не думаю, — сказал мистер Примби, — что склад ума у меня доверчивый. Правда, я не склонен к спорам. Говорю я не много. Но я мыслю и наблюдаю. Я мыслю и наблюдаю, и у меня, бесспорно, есть дар верно судить о людях. Не думаю, что меня легко обмануть. И следует заметить, что начало всему положил я. Все началось с моего предложения. Не знаю, каким образом эта мысль возникла у меня в голове, но знаю, что именно я дал толчок всему. Знаешь, после твоего отъезда наше маленькое общество в пансионе «Петунья» сократилось до шести человек, если не считать молодого человека из Кембриджа, который был, по выражению мисс Рустер, Перелетной Птицей. Естественно, мы, шестеро, почувствовали, что это сближает нас. Две мисс Солбе, обе очень умные барышни, а также мистер Хоклби, миссис Хоклби и мисс Хоклби, ну и я. Мы сблизились за вторым завтраком после твоего отъезда — погода выдалась дождливая, в гостиной затопили камин, и мисс Солбе, та, которая в очках, захотела показать мне один из своих пасьянсов. У нас возникла довольно интересная дискуссия о том, возможно ли силой воли определить, какая карта откроется. Я всегда склонялся к точке зрения, что для некоторых людей, людей, наделенных необходимым даром, это возможно, но мистер Хоклби проявил в этом вопросе крайний скептицизм. Он сказал, вот наверху колоды лежит карта, которую надо перевернуть, и если напрячь волю, чтобы открылась другая карта, это значило бы, что человек только силой воли должен был бы заново изготовить две карты в колоде, превратить их одну в другую, то есть стереть все знаки на них, а затем напечатать другие. Но я попытался втолковать ему, что это философски неверно из-за предопределения. Если тебе предопределено напрячь волю, чтобы такая-то карта оказалась верхней в колоде, то и этой карте предопределено быть там. Он доказывал…

— Папочка, разве необходимо рассказывать мне все это, прежде чем мы доберемся до твоих спиритических явлений?

— Это просто иллюстрирует факт, что мистер Хоклби был крайне скептичен.

— А при этих дискуссиях присутствовал молодой человек из Кембриджа?

— Не-ет. Нет. Не присутствовал. Возможно, он ушел в гараж узнать, прислали ли запасную деталь. Он то и дело ходил в гараж узнавать о запасной детали.

2

Мистер Примби кха-кхакнул и перешел к следующей части своего повествования.

— Все началось вечером после обеда, — сказал он. — Я направился в курительную — покурить, а затем я направился в гостиную, а когда я направился в гостиную, никаких оккультных феноменов у меня и в мыслях не было, Кристина-Альберта. Но когда я вошел в гостиную, то увидел, что мисс Солбе смотрит на пасьянсные карты, которые только что разложила, и то, как ее руки лежали на столе, напомнило мне про то, что я читал о том, как люди вместе кладут руки на стол, проводя опыты со столоверчением. И даже как-то не подумав, я сказал: «А знаете, мисс Солбе, вы положили руки совсем так, как их кладут, собираясь приступить к столоверчению».

Мистер Хоклби тогда читал газету — думается, «Таймс», хотя это могла быть «Морнинг пост», — но он положил ее, когда услышал мои слова, и посмотрел на меня поверх очков, и сказал: «Но вы же не верите в подобные вещи, мистер Примби?»

Его жена сидела спиной ко мне, но по тому, как она говорила, думается, она жевала конфету или сосала леденец. «А я верю, — сказала она. — Дома, до того как я вышла замуж, мы этим тысячу раз занимались».

И я не знаю, Кристина-Альберта, как это пришло мне в голову — будто нечто делало это помимо меня, или, возможно антагонизм, который у меня всегда вызывал этот Хоклби, но как бы то ни было, я сказал: «Мне бы хотелось испробовать это вот столоверчение». Тут младшая мисс Солбе, а она просто очаровательна, когда узнаешь ее поближе, так оказывается, она последнее время как раз читала литературу по оккультизму…

— Сколько ей лет, папочка? — спросила Кристина-Альберта, глядя на него с новыми подозрениями.

— Не думаю, что больше тридцати двух — тридцати трех. От силы тридцать четыре. И весьма начитана. Весьма. Ну, во всяком случае, она сказала, что хотела бы попробовать. А мисс Хоклби — отец явно воспитал ее в скептицизме, — ей тоже стало любопытно. Возражал только мистер Хоклби, но миссис Хоклби настояла. Только она одна среди нас сама видела, как это делается, и потому она все устроила и объяснила нам, что мы должны делать. Мы выбрали самый крепкий столик, тот, на котором обычно стоит большая аспидистра, и пока мы гасили свет…

— Но зачем, папочка?

— Так всегда делают, — сказал мистер Примби. — Создает благоприятствующую атмосферу. Мы зажгли свечу, которую дала нам мисс Маргарет Рустер, и погасили все электрические лампы. А пока мы этим занимались, вдруг вошел молодой мистер Чарлз Фентон и сказал… Что же он сказал? Такое странное выражение… А, да. «Елки-палки, — сказал он. — Что тут происходит?»

— Это тот молодой человек с мотоциклетом?

— Да, молодой человек из Кембриджа. Мы объяснили, что мы делаем, и пригласили его присоединиться к нам. Он объяснил нам, что ничего не знает о спиритуальных феноменах, никогда ничем подобным не занимался, и, казалось, ему вовсе не хотелось участвовать в нашем опыте. «Я не верю, что в этом что-то есть, — сказал он. — Только время зря потеряем». Более того, я сейчас припомнил, что уходил-то он, намереваясь посетить мюзик-холл, но потом вернулся и сказал, что льет дождь. Очень важно заметить, что ему вовсе не хотелось присоединяться к нам и что он совсем не был осведомлен в оккультных вещах, потому что, видишь ли, как я расскажу тебе, мы вскоре обнаружили в нем спиритуальную одаренность, куда большую, чем у кого-нибудь еще среди нас.

Ну, мы расположились вокруг столика принятым порядком, соприкасаясь большими пальцами и мизинцами, и некоторое время словно бы ничего не происходило. Мы обнаружили, что мисс Эмили Рустер заглядывает в чуть приоткрытую дверь, так, возможно, это оказывало неблагоприятное воздействие. Полагаю, она гадала, чем мы занимаемся и почему попросили свечу у ее сестры. Затем мистер Фентон начал проявлять нетерпение, ворчать себе под нос, и сказал, что глупее способа скоротать вечер он не знает. Лишь с трудом удалось его убедить, чтобы он хранил молчание и продолжал. «Ну, ладно, — сказал он словно бы с досадой. — Будь по-вашему». И тут внезапно раздались два оглушительных стука, точно из пистолета выстрелили, и не прямо под столом, но словно бы в воздухе, примерно в футе под ним. И тут стол задвигался. Сначала медленно заскользил по полу, а потом начал сильно дергаться под нашими руками, будто толкая их вверх. Жутко так и впечатляюще, Кристина-Альберта, очень жутко и впечатляюще. Очень. Стол поднялся фута на два, я думаю, и тут мистер Хоклби разорвал круг, стол рухнул вниз и ножкой больно ударил его по голени. Он охнул, нагнулся, чтобы потереть ногу и в тусклом свете ударился головой о край столешницы. Ну, просто кара за его скептицизм, подумал я. Мы зажгли пару ламп, чтобы помочь ему. «Не нравится мне это, — сказал мистер Фентон. — Немножко множко, на мой взгляд».

Я попросил его попробовать еще разок.

«Не нравится мне, что стол так скачет, — сказал он. — Вредный пример для стульев. Что, если они примутся играть в бильбоке с нами вместо шариков! Стул, когда заартачится, может вас сильно расшибить. И к тому же я не люблю качки, а тут словно через Ла-Манш плывешь». По-моему, нас всех очень взволновало случившееся, и остальные, даже мистер Хоклби, были за то, чтобы продолжать. «В следующий раз я буду нажимать на него», — сказал он. Думается, он заподозрил, что его жена или я причастны к произошедшему. Несомненно, спиритуализм давно был причиной споров между ним и его женой. Его жена сказала, что она и раньше видела, как столы двигаются, но чтобы так сильно — никогда.

Мы снова сели. И даже минуты не прождали, как стол начал раскачиваться самым странным образом, а затем буквально взлетел вверх — и с такой силой, что старшую мисс Солбе опрокинуло на оттоманку, которая там стоит, а меня ударило под подбородок. И все время раздавались прямо-таки залпы щелчков, будто кто-то щелкал палками, только куда громче. Было большим облегчением зажечь свет и увидеть, как мистер Хоклби изо всех сил жмет на стол, чтобы удержать его на месте. «Чтоб тебя черт побрал, — сказал он… и совсем громко: — Чтобы тебя черт побрал! Стой смирно!» Мисс Хоклби и ее отец подняли мисс Солбе: она лежала на полу вроде бы в припадке истерического смеха и болтала ногами в воздухе.

«Не нравится мне это, — сказал мистер Фентон. — Насквозь пронизывает, прямо как удар электрического тока».

Он сказал это совсем просто.

Единственная из нас только миссис Хоклби была знакома с оккультными феноменами, но она с тех пор, как вышла за мистера Хоклби, ничем таким не занималась из-за его скептицизма, а замужем она была пять-шесть лет. Теперь она сказала, что, совершенно очевидно, какой-то очень сильный и решительный дух пытается вступить с нами в общение, и она объяснила простой и безопасный метод, как вступить в общение с ним. Надо было снова сесть вокруг стола и произносить буквы по алфавиту, и как дойдем до буквы, нужной духу, раздастся стук, и так мы сможем получить что-то определенное. Оказывается существует своего рода код, как будто хорошо известный в мире духов, согласно которому «нет» передается одним ударом, а «да» — двумя, и так далее.

— Мы взялись за дело, — продолжал мистер Примби. — Спросили духа, хочет ли он сообщить что-нибудь, по буквам, и он ответил двумя очень громкими ударами, и тогда мистер Хоклби начал читать алфавит — «а», «б» и так далее. Когда он дошел до «с», дух стукнул так громко, что я подпрыгнул.

— И какое слово вы составили, папочка?

— Имя, мне тогда совершенно неизвестное — САРГОН. А затем — ЦАРЬ ЦАРЕЙ. Мы спросили, зовут ли духа, общающегося с нами, Саргоном. Ответ был «нет». Саргон присутствует здесь? «Да». Так кто же общается с нами? УИДЖЬЯ[5]. Кто такой Уиджья? МУДРЕЦ. Это очень медленный процесс — составлять слова таким способом, и к этому моменту мы все очень устали. Особенно устал мистер Фентон. Он зевал и выглядел совсем измученным, и наконец сказал, что переутомился, ничего не соображает и просто должен лечь спать. На самом-то деле, вполне естественно, потому что, хотя тогда никто из нас этого не понял, медиумом под контролем Уиджьи был он. Ну, он ушел, а мы попробовали без него, но магия исчезла, и мы даже ни единого стука не получили. А потому просто сидели некоторое время и беседовали. Особенно ошарашен был мистер Хоклби. А потом и мы пошли спать.

— Совершенно очевидно, что стучал мистер Фентон, — сказала Кристина-Альберта.

— Совершенно очевидно, что его присутствие было необходимо для стуков, — поправил мистер Примби. — Сам того не сознавая, он был Медьюмом.

Наступила пауза.

— Ну, так рассказывай дальше, — сказала Кристина-Альберта.

3

— На следующий вечер опять лило, а так как его запасная деталь еще не прибыла, мистер Фентон мог снова к нам присоединиться. Он сначала возражал, потому что, сказал он, родители у него ревностные баптисты, а это смахивает на некромантию, которую Библия запрещает. Но я его разубедил. И на этот раз буквы составили примечательнейшую весть. А именно: «ПРОБУДИСЬ, САРГОН! ВОССТАНЬ, ИЛИ ВОВЕКИ ОСТАНЬСЯ ПАДШИМ!»

С самого начала у меня было чувство, что эти вести про Саргона имеют какое-то отношение ко мне. А тут во мне возникло глубокое убеждение. Я спросил: «Саргон здесь присутствует?» — «Да». Я знал, что ответ будет таким. «Это кто-то в кругу?» — «Да». «Вот этот джентльмен?» — я указал на мистера Хоклби. Очень громкое «Нет». «Это я?» — «Да».

Мистер Хоклби, я заметил, выглядел раздосадованным — словно думал, что это он должен быть Саргоном.

Тут молодой мистер Фентон внезапно вскочил на ноги. «О, я больше не могу этого выносить, — сказал он. — Я ничего не соображаю. Я уверен, что это вредно». Он прошел через комнату и внезапно опустился в кресло, и его руки свесились с подлокотников — одно из тех больших кресел, обтянутых кретоном. Мы все встревожились, но что до меня, я был как в тумане — подумать только, что этот Саргон — я, и что меня так открыто призывают начать действовать. Я еще полностью не понял все, что это означало для меня, но осознал, что означать это должно очень многое.

— Но что, по-твоему, это означало? — спросила Кристина-Альберта резко, и ее недоуменный взгляд обшарил его профиль. Его синие глаза были устремлены в неизмеримую даль за холмами, созерцая неведомые вещи, необыкновенные вещи, сказочные империи, потаенные города, мистические обряды, и он сдвинул брови, стараясь не потерять нить своего рассказа.

— Все в свое время, — сказал мистер Примби. — Позволь мне излагать по-своему. По-моему, я рассказывал тебе, как молодой мистер Фентон сказал, что чувствует себя как-то странно, будто на него что-то давит. К счастью, миссис Хоклби знала, что надо делать в подобной ситуации. Она и прежде сталкивалась с подобным. «Не противьтесь, — сказала она. — Расслабьтесь. Откиньтесь на спинку. Если хотите спокойно полежать, лежите. Если хотите что-то сказать, скажите. Дайте влиянию действовать». Она обернулась ко мне и прошептала «транс!».

«Что такое транс? — сказал мистер Фентон. Так прямо и спросил: — Что такое транс?»

Она начала двигать ладоням и перед его лицом. По-моему, это называется «делать пассы». Он закрыл глаза с каким-то вздохом, его голова склонилась ему на плечо. Мы все в ожидании сидели вокруг, и вскоре он начал бормотать. Сперва чистый вздор, «Уиджья, Вуиджья, Буиджья» — слова вроде этих. А потом более четко: «Уиджья, Мудрец, слуга Саргона. Уиджья приходит служить Саргону. Пробудить его». А потом понес чистый вздор. «Почему мышь, раз она кружится», — прошептал он собственным голосом. А затем: «Эта чертова запасная деталь!»

Миссис Хоклби сказала, что это очень типично для таких трансов, и тогда мистер Хоклби взял блокнот и карандаш, чтобы записывать, что будет сказано дальше.

И вскоре мистер Фентон опять заговорил, но только не своим голосом, а хриплым таким шепотом, совсем другим, чем его обычный голос. Голос был этого Уиджьи, это говорил Уиджья — Уиджья им управлял. С легким акцентом. Шумерийским, думается мне.

Ну, а говорил он поразительные вещи. Полагаю, этот Уиджья хотел обеспечить себе мое внимание, убедив меня, что ему известны вещи, сугубо интимные вещи, которых никто, кроме меня, знать не может. И в то же время он не хотел, чтобы остальные понимали, о чем он говорит. Как именно? Что я помню? Мистер Хоклби много записывал, но у меня пока не было времени снять копию. «Дитя моря и пустыни, — сказал он. — Синие воды и песок пустынь». Такая ли уж натяжка уловить тут указание на Шерингем? «Каскады и множество вод. И нечто подобное колесу на голубом щите». Это позагадочнее. Но «каскады и множество вод» привели мне на память наши большие стиральные машины. А помнишь свастику на наших голубых фургонах, Кристина-Альберта? Разве она странно не перекликается с колесом на голубом щите? Викинги называли свастику огненным колесом. «Войска с колышущимися под ветром белыми одеяниями, длинными протянутыми линиями — войска, доставляющие победу». Опять-таки странно. Приводит на память войска, но и — не сочти меня смешным — сушильню и фургоны для доставки.

— Ты уверен, что фразы были именно такие?

— Мистер Хоклби записал их. Если я запомнил не совсем точно, ты сможешь проверить по его записям.

— Свастика могла быть совпадением, — сказала Кристина-Альберта. — Или ты нарисовал ее на полях газеты. Ты ведь часто ее рисуешь. А он подсмотрел.

— Голубого фона это не объясняет. А он особенно подчеркнул голубой фон. И другие вещи, известные только мне и твоей дорогой маме. Рассказать тебе о них я не могу, не рассказав всего. И всякие мелочи, известные только мне. Фамилию моего покойного деда в Диссе. Суббот была его фамилия. Иногда бывает трудно доказывать, хотя сам ты совершенно уверен. И все это вперемешку с отрывочными фразами о великом городе, и двух дочерях Западного Владыки, и о Мудреце. И еще он называл меня Валтасаром. Валтасар словно то исчезал из его мыслей, то снова появлялся. «Явись вновь в мир, впавший в хаос». Примечательные слова. И еще: «Берегись женщин, они забирают скипетр из рук царя. Но знают ли они, как править? Спроси Тутанхамона. Спроси развалины в пустыне».

— Ха! — сказала Кристина-Альберта. — Как будто женщинам когда-нибудь давали шанс!

— Ну, во всяком случае, мистер Хоклби это записал… И по-моему, это тоже применимо ко мне: ведь из-за моей великой привязанности к твоей матери я позволил бесплодно ускользнуть стольким годам моей жизни… Он еще много что сказал, Кристина-Альберта, исполненного такого же скрытого смысла. Но я рассказал достаточно, чтобы ты получила представление, что произошло. В конце концов мистер Фентон пришел в себя совершенно неожиданно — гораздо внезапнее, чем это обычно бывает, сказала миссис Хоклби. Он выпрямился в кресле, зевнул и протер глаза. «О Господи! — сказал он, — какая же это чепуха! Ну, я пошел спать».

Мы спросили, не чувствует ли он себе измученным. Он сказал, что да, чувствует. «По горло сыт», — так он выразился. Мы спросили его, относится ли и это к вести. «Какой вести?» — сказал он. Ну, просто ничего не помнил о сообщении. «Я что-то говорил? — спросил он. — Это не годится. И что же я говорил? Надеюсь, ничего лишнего. А если да, то приношу свои извинения. Нет, больше я ничем таким не занимаюсь».

Миссис Хоклби сказала ему, что еще никогда никого не встречала с таким спиритуалистическим даром. А он сказал, что ему жаль это слышать. Она сказала, что его долг перед самим собой развивать столь редкий и необычный дар, но он сказал, что это не понравится его родителям. Дождь прекратился, и он сказал, что пойдет перед сном прогуляться. С начала и до конца он вел себя очень просто и естественно. И словно бы против желания. И вид у него правда был очень усталый.

— И он ни разу не засмеялся? — спросила Кристина-Альберта.

— С какой стати? Он словно побаивался того, что передавал. А на следующий день прислали запасную деталь. Миссис Хоклби всячески пыталась уговорить его задержаться еще на день и продолжить свое Общение, но он не пожелал. А только расспрашивал про паром в Тилбери и о часах прилива. И даже не сообщил нам ни своего имени, ни адреса. А когда я заговорил о том, чтобы отослать записи мистера Хоклби в «Оккультревью», он вдруг прямо-таки перепугался. Сказал, что, если его фамилия будет упомянута в связи с ними, это серьезно поссорит его с родителями. Он даже не разрешил нам поставить «мистер Ф. из Кембриджа». «Поставьте какую-нибудь непохожую фамилию, — сказал он, — совсем непохожую. Поставьте какую хотите, только чтобы она не указывала на меня. Ну, например, мистер Путтник из Лондона. Или любую в том же роде».

Конечно, нам оставалось только согласиться.

4

— И это вся твоя весть, папочка?

— Только самое начало. Потому что я начал вспоминать. Я начал вспоминать все больше и больше.

— Вспоминать?

— Всякое из моих других жизней. Этот молодой мистер Фентон был, так сказать, лишь первой прорехой в завесе забвения, отделявшей эту жизнь от всех моих предыдущих существований. А теперь она порвана и рассечена, так что я способен заглядывать за нее в десятке точек. Теперь я начинаю понимать, чем я был на самом деле и чем я могу быть на самом деле… Знаешь, Кристина-Альберта, я никогда по-настоящему не верил, что я — это действительно я, даже школьником. И вот, что интересно: теперь я знаю и ясно понимаю, что я кто-то другой. И всегда был кем-то другим.

— Но кто ты, по-твоему, папочка?

— Насколько я разобрался пока, сперва я был вождем по имени Порг в городе, называвшемся Клеб, на самой заре мира, и я вывел моих людей из дикости и многому их научил. Ну, а потом я был этим Саргоном — Саргоном, Царем Царей. О нем есть крайне мало сведений в здешней городской библиотеке, в «Британской энциклопедии». А Саргон, про которого они рассказывают, — наглый выскочка, который взял его имя — мое имя! — три тысячи лет спустя; ассириец, вот кто Саргон, про которого они рассказывают; он связался с евреями, и он осаждал Самарию, но я-то был подлинным Саргоном задолго до того, как появились евреи и все такое, задолго до Авраама, и Исаака, и Иакова. А потом я был Валтасаром, последним наследником Вавилона, но это не очень ясно. Это остается темным. Только одна часть хроники освещена ярко — пока. Вполне возможно, что я был еще многими другими людьми. Но фигура, которая сейчас рисуется в моей памяти, это Саргон. Это его воспоминания возвращаются ко мне. Это он, кто вернулся во мне.

— Но, папочка, ты же по-настоящему этому не веришь?

— Верю? Я знаю. Задолго до того, как эта Весть меня достигла, у меня были эти прозрения, эта уверенность, что я кто-то другой. Ну, а теперь я все вижу ясно. Теперь я помню дни в Аккаде так же ясно, как дни в Вудфорд-Уэллсе. Я даже почти сомневаюсь, а жил ли я в Вудфорд-Уэллсе, это отодвинулось так далеко. Воспоминания начали возвращаться, когда я лег спать в тот день, когда мистер Фентон уехал. Я лежал в кровати — и внезапно я уже лежал не на кровати, я раскинулся на ложе под балдахином — балдахином из чистейшей белой шерсти, сотканной очень тонко и расшитой эмблемами, символами и всем таким прочим золотыми нитями, и я плыл в моей парадной барке по Евфрату. Две царские дочери, сестры, с изящными шеями, несколько похожие на обеих мисс Солбе, но только красивее и бесспорно моложе — намного моложе! — сидели и обмахивали меня веерами из орлиных перьев, выкрашенных в царский пурпур. А у моих ног сидел мой советник Прюм, как ни странно, поразительно похожий на мистера Хоклби — те же седые баки и те же пучочки волос над ушами. На нем был невероятно высокий колпак из какого-то черного шерстяного материала, и он вел записи деревянным стилом на глиняной влажной табличке. Ну, словно писать на пирожке, который ребенок слепил из мокрого песка. А позади него находились офицеры барки на подобии мостика — на них были кожаные шлемы, усаженные медными бляхами. А внизу виднелись гребцы, прикованные к своим веслам, а по обоим бортам простиралась широкая бурая река, подернутая чуть заметной рябью от ветра. Лодки торопливо отплывали в сторону, давая нам дорогу. На них были грубые квадратные паруса, и они опустили их и повернули — все одинаковым движением и точно в один момент. Это было очень красиво. По берегам были разбросаны деревушки с домами из кирпича-сырца и купы или ряды пальм. И повсюду разные примитивные приспособления — огромные наклонные деревянные шесты, похожие на колоссальные удочки, чтобы черпать воду из реки для орошения полей. А люди все толпились у воды, окуная в нее руки и лбы, и кричали: «Саргон Завоеватель! Саргон, Царь Царей!»

— Но, папочка, это же был сон?

— Ну, как мне могло присниться то, чего я никогда прежде не видел, о чем даже не слышал?

— Так бывает.

— Нет, так не бывает! — ответил он с тихим несгибаемым упрямством. — Я помню, что возвращался с юга, где подарил мир множеству воевавшим между собой племен — еламитянам, и ферезеям, и иевусеям, и всяким прочим. Я возвращался в свою столицу. Я четко помню разные подробности кампании и знаю, что, сделав усилие, вспомню больше и по порядку. В снах происходят всякие нелепости; сны, когда вспоминаешь их потом, оказываются полной мешаниной, а тут все логично и упорядоченно. Можно подумать, Кристина-Альберта, что мне никогда не снились сны и что все эти воспоминания о прежнем существовании, которые нахлынули на меня теперь, были обманом воображения! Но я могу вернуться в это прошлое, будто оно было вчера, и я куда более уверен, что я Саргон, чем что я Альберт-Эдвард Примби, твой отец. Первый — мое истинное «я», а второй — всего лишь простенькая ни на что не претендующая обертка, в которую по причине, пока мне не известной, меня упрятали от глаз мира.

Он взмахнул рукой с непривычной смелостью. Глаза его были широко открыты, созерцая невидимое.

Дочь несколько секунд смотрела на него молча. Она пыталась полностью осознать следствия этой удивительной исповеди.

— Так это и есть твоя Весть? — сказала она наконец.

— Ты должна была узнать, — сказал он. — Ты должна служить и помогать мне.

(Помогать ему! Как она сможет помочь ему или себе? Как далеко это зашло? Что ей делать?)

— Ты кому-нибудь еще рассказывал про это, папочка? — спросила она резко. — Ты рассказал кому-нибудь еще?

Он повернул к ней маленькое, глубоко серьезное лицо.

— А! Тут, — сказал он, — мы должны быть сугубо сдержанными и осторожными — очень-очень осторожными. Здесь и сейчас — не время и не место объявлять, что Саргон, Царь Царей, возвратился в цивилизацию, для создания которой сделал так много. Надо быть осторожными, Кристина-Альберта. Дух оппозиции силен. Например, кое-что о своем первом видении (если хочешь, называй его сном) я рассказал мистеру Хоклби. Я описал сходство между ним и Прюмом. Он отнюдь не обрадовался. У него коварная бунтовщическая натура. А кроме того, потом я вспомнил, что случилось (по совету Уиджьи) с Прюмом. И еще я с тех пор понял, что, убедившись сам, ты вовсе не обязательно убедишь других людей. Да, правда, мисс Хоклби и обе мисс Солбе просили меня рассказать поподробнее о моих снах — они тоже называют это снами. Но в их тоне было больше любопытства, чем почтительности, и я был с ними крайне, крайне сдержан.

— Вот это — мой мудрый папочка, — сказала Кристина-Альберта. — Ты должен думать о своем достоинстве.

— Да, конечно, я должен думать о своем достоинстве. И тем не менее… — Его руки вскинулись в новом широком жесте. — Я здесь, и это мой мир. Мой мир! Он был взлелеян мной в его младенчестве. Я научил его закону и подчинению. Вот я — самый древний из монархов. Рамсес и Навуходоносор, Греция и Рим, царства и империи, го, что было вчера, пока я спал. И совершенно очевидно, что я именно спал. И столь же очевидно, что меня не могли вернуть в мир, не поручив мне какую-то миссию. Теперь это огромный и перенаселенный мир, Кристина-Альберта, и он находится в большом хаосе. Даже газеты пишут про это. Люди теперь несчастливы. Они не счастливы, как были под моей властью в Шумере тысячи лет тому назад. В солнечном свете и изобилии Шумера.

— Но что ты можешь сделать, папочка?

— Милая царевна, дитя мое, это я и должен обдумать. Никакой спешки, никакой опрометчивости.

— Конечно, — сказала Кристина-Альберта.

Наступила пауза.

— Есть только один человек, который как будто верит мне. Младшая мисс Солбе… Ты что-то сказала, дорогая?

— Нет. Продолжай.

— Я спросил, не видит ли и она сны, нет ли и у нее смутных воспоминаний о прошлой жизни. Как будто какие-то неясные подтверждения у нее есть. Крайне смутные намеки. Она робко рассказывает о них, когда рядом нет сестры. Но она впала в заблуждение, полагая, будто ее отношения со мной были истинно близкими и особыми. Моей царицей она не была. Тут она ошибается, Пожалуй, естественно, что она так полагает, но я-то помню совершенно ясно, как это было. Она занимала место среди Двадцати старших наложниц, носящих веера из орлиных перьев.

— И ты ей это сказал?

— Пока нет, — ответил мистер Примби. — Тут требуется такт.

Новая пауза. Кристина-Альберта взглянула на свои часики.

— Ох ты! — воскликнула она. — Мы опоздаем ко второму завтраку!

Пока они шли назад в пансион «Петунья», она заметила, что в его осанке и манере держаться произошла какая-то тонкая перемена. Он словно бы стал выше, шире в плечах, его лицо дышало большей безмятежностью, и он держал голову выше. И ни разу не кха-кхакнул. Казалось, он не сомневался, что все и вся расступятся перед ним, а дорожка казалась ковром, которой расстилали перед ним. Будь у нее возможность увидеть себя со стороны, она бы заметила такую же перемену и в себе. Танцевальная легкость исчезла из ее походки. Она шла, словно горбясь под бременем ответственности, налагаемой жизнью, и груз этот в любую минуту мог оказаться непосильным.

Они опоздали, и все общество уже сидело за столиками, приступая к трапезе. Все обернулись и посмотрели на лицо мистера Примби, а затем переглянулись между собой.

— А, так вы вернулись к нам, — сказала миссис Хоклби, глядя в глаза Кристине-Альберте.

— Вернуться так приятно, — сказала Кристина-Альберта.

Глава VI

Кристина-Альберта советуется с мудрецом

1

Кристина-Альберта и Пол Лэмбоун были большими друзьями более года. Она ему нравилась, он восхищался ею и в соответствии с избранной им областью литературы изучал ее. Что до нее, он ей нравился, она доверяла ему и старалась при нем выставлять себя в наиболее выгодном свете.

Пол Лэмбоун писал романы, рассказы, книги добрых советов, и был особенно знаменит проникновенной мудростью своих романов и превосходностью советов. Именно проникновенная мудрость вывела его из обычной писательской нищеты и обеспечила ему относительную состоятельность. Не то, чтобы он особенно мудро вел свои дела, но мудрость его обладала свойствами, благодаря которым расходилась нарасхват. Некоторые писатели преуспевают по причине какой-либо особой страсти, другие — по причине своей взыскательной правдивости, третьи — благодаря своей изобретательности, а четвертые — просто потому, что пишут хорошо, а вот Пол Лэмбоун преуспевал из-за своей доброты и мудрости. Читая его рассказы, вы неизменно чувствовали, что он искренне сочувствует несчастиям и проступкам своих персонажей и старается по мере сил помочь им. А когда они спотыкались или грешили, он частенько сообщал вам, как должны были бы они поступить, чтобы выбрать лучший путь. Его книги советов, а особенно «Книга житейской мудрости» и «Как поступить в сто и одном случае» расходились в большом числе экземпляров и постоянно.

Но подобно тому Иакову, королю Англии, которому посвятили Библию, Пол Лэмбоун был куда мудрее в своих мыслях и рекомендациях, чем в поступках. В житейских делах и большую часть времени его действия бывали глупыми, или эгоистичными, или нерешительными, или же глупыми, эгоистичными и нерешительными одновременно. Его мудрость не опускалась ниже глаз: так что лицо, туловище, руки и ноги служили самым злосчастным устремлениям, которые сдерживались не властью над собой, а глубокой ленью. И состоятельным он оставался главным образом потому, что был ленив: он требовал высочайшие возможные гонорары за все, что писал, потому что это было не труднее, чем потребовать наиболее низкие, и всегда оставался шанс, что сделка сорвется и он избавится от необходимости держать корректуру. Деньги у него накапливались, так как он был слишком пассивен, чтобы что-то покупать или обзаводиться стеснительной собственностью, а потому предоставлял банку вкладывать их. Его литературная репутация была высока, потому что литературная репутация в Англии и Америке почти полностью зависит от видимого нежелания выдавать продукцию. Жесткая красота его стиля опиралась на упрямое нежелание написать два слова там, где можно было обойтись одним. И утопая в комфорте и досуге, которыми был обязан своей лени, он посиживал, беседовал, добродушно сыпал перлами мудрости и толстел куда больше, чем следовало. Он пытался есть меньше, предпочитая это зло физическим упражнениям, но в присутствии питья и еды его лень сникала и изменяла ему. Он редко проводил вечер дома и был падок на всяческие новинки, потому что они спасали его от скуки, этой злобной и коварной родительницы столькой необязательной деятельности. У него был дорогой коттеджик под Раем в Кенте, куда он мог отправиться без всяких хлопот на автомобиле, когда Лондон ему приедался, а чуть ему приедался коттеджик, он мог вернуться в Лондон. И он часто гостил у разных людей, потому что отказываться от приглашений было слишком хлопотно.

Следует признать, что для мудрости Пола Лэмбоуна существовали пределы. Часто бывает труднее разглядеть то, что рядом с нами, чем то, что далеко: столько дородных субъектов взыскательным взглядом обозревают небеса, а пальцев на своих ногах не видят, игнорируя при этом скрывающую их помеху. И что-то в подсознании Пола Лэмбоуна отказывалось признавать ущербную природу многих его личных поступков. Он знал, что ленив, но отказывался признать, что лень эта лежала в основе его характера и была истинным пороком. Он верил в существование Пола Лэмбоуна с огромным запасом энергии. Ему нравилось считать себя человеком стремительных и точных решений, способным на демонический взрыв энергии, явись только повод. Много часов он проводил в креслах, на садовых скамьях и на трибунах скачек, обдумывая план своих действий в различных условиях, диктуемых войной, бизнесом, преступными покушениями или внутренними беспорядками. Любимыми его героями в жизни были Наполеон, Юлий Цезарь, лорд Китченер, лорд Нортклифф, мистер Форд и прочие такие же героические муравьи.

Кристина-Альберта нравилась ему своей кипучестью. Она всегда что-то затевала, предпочитала стоять, а не сидеть, и, разговаривая с вами, раскачивала ногой. Он идеализировал ее кипучесть; он приписывал ей куда больше кипучести, чем она обладала в действительности. Он втайне не сомневалась, что ее кровь должна быть подобно птичьей на градус-другой горячее нормальной. Он чувствовал, что в воображении она обладает большим сходством с ним. Он называл ее Последним Криком, Авангардом, Новейшим Воплощением Современной Девушки и Жизненной Силой. Он открыто жалел того мужчину, который без всякой помощи в одиночку должен будет по законам нашего общества жениться на ней, шагать с ней в ногу и пытаться ее обуздывать.

Раза два она пила с ним чай. Она улавливала его восхищение и подозревала теплую нежность, а восхищением и теплой нежностью она упивалась. Ей нравились его книги, и она видела его почти таким, каким видел себя он. И рассказывала ему про себя всякие вещи, лишь бы его бровь поползла вверх.

А он был мудр с ней с ее головы до ее ног, вокруг нее, по ее поводу — колоссально мудр.

2

Было крайне интересно, что Кристина-Альберта позвонила ему и спросила, нельзя ли ей прийти попить чаю и попросить совета.

— Так приходите сейчас, — сказал он. — Я к чаю никого не жду.

А положив трубку, он сказал:

— Но что затеяла эта девушка? И чего она хочет от меня?

Он вернулся в гостиную, растянулся на своем очень недурном персидском ковре и уставился на хорошенький серебряный чайник, который был подвешен над спиртовкой.

— Нет, это не деньги, — решил он. — Она не из тех, кто клянчит деньги.

— Ушибла обо что-то коленку.

— Нынешние девушки слишком уж самостоятельны — даже чересчур… Надеюсь ничего серьезного. Она ведь еще ребенок.

Затем появилась Кристина-Альберта. Как всегда с поднятой головой, хотя виду нее был немного пришибленный.

— Дядя, — сказала она (такими вот представлялись ей их отношения), — у меня беда. Вы должны дать мне много советов.

— Снимите эту разбойничью накидку, — сказал он, — садитесь вот тут и заварите мне чаю. Уголком глаза я следил за вашим романом и не удивлен.

Кристина-Альберта замерла с накидкой в руке и уставилась на него.

— Это чушь, — сказала она. — С этим пустяком я справлюсь сама. Каков уж он ни есть. За меня в этом отношении можете не тревожиться. Не придумывайте лишнего. Это… это что-то совсем другое.

Она бросила накидку на спинку стула и подошла к подносу с чайными принадлежностями.

— Вы знаете моего папочку, — сказал она, уперев руки в боки.

— Никогда в жизни не видел столь непохожего родителя.

— Ну-у… — Она прикинула, как лучше изложить ситуацию. — Он странно себя ведет. Настолько, что люди могут подумать — люди, которые его не знают, — будто он теряет рассудок.

Мистер Лэмбоун поразмыслил.

— А это был такой рассудок, что есть что потерять?

— Ах, не шутите. Его рассудка хватало вполне, чтобы избегать неприятностей, а теперь произошло нечто, и все изменилось. Люди решат — а кое-кто уже и решил, — что он сумасшедший. Его могут запереть. А кроме меня, у него никого нет. Это очень серьезно, дядя. И я не знаю, как мне поступить. Я слишком мало знаю, чтобы это знать. Я боюсь. У меня нет друзей, с кем я могла бы поговорить об этом. Возможно, вы думаете, что у меня есть подруги, так у меня их нет. С женщинами постарше я не лажу. Они хотят мной командовать. Или мне так кажется. И я раздражаю их. Они знают, они чувствуют… высокопорядочные из них… что я… а!.. что я не уважаю их моральные нормы. А прочие меня просто ненавидят. Потому что я молода. Знакомые девушки… не подходят для того, что мне нужно сейчас.

— Но ведь, кажется, есть мужчина, — сказал Лэмбоун, — который вам кое-чем обязан.

— Полагаю, вы знаете, кто это?

— Видно невооруженным глазом, — сказал он откровенно.

— Если вы его знаете… — Она оставила фразу неоконченной.

— Этого молодого человека — лишь очень шапочно, — сказал он.

— Я пойду к Тедди, — сказала Кристина-Альберта прямо. — То есть я ходила к нему, прежде чем позвонила вам. Он меня практически не слушал. Ему неинтересно. — Она вздрогнула, и внезапно ей на глаза навернулись слезы. — Он меня поцеловал, попытался возбудить. И практически не слушал того, что я ему говорила… Полагаю, от любовника другого ждать нечего.

— Так вот до чего дошло. — Пол Лэмбоун на секунду умолк, вдруг расстроившись, а потом сказал с опозданием: — Не от всякого любовника.

— Но от моего — да.

— И вы ушли!

— Ха! А как вы думаете?

— Хм, — сказал Лэмбоун. — Вы-таки ушибли коленки, Кристина-Альберта. Сильнее, чем я полагал.

— А, провались Тедди к черту! — сказала Кристина-Альберта, чуть перегибая палку и громким тоном помогая себе. — Какое это теперь имеет значение? Хватит с меня Тедди. Я была дурой. Ну, да ладно. Важен мой папочка. Что мне делать с моим папочкой?

— Ну, сперва вы должны мне рассказать все подробно, — сказал Лэмбоун. — Ведь пока я, знаете ли, так толком и не разобрал, что случилось. Но прежде сядьте-ка в это уютное кресло, а я заварю чай. Нет-нет, не вы. У вас нервы перенапряжены, и вы что-нибудь да опрокинете. Вы получили свою первую дозу взрослых проблем. Садитесь, садитесь и минуту молчите. Я рад, что вы пришли ко мне. Очень рад… Мне понравился этот ваш папочка. Такой человечек с невинными глазами. Синими глазами. И он говорил… какую чепуху он болтал? О погибшей Атлантиде. Но это была такая милая чепуха… Нет, не перебивайте. Разрешите мне припомнить мое впечатление от него, пока вы будете пить чай.

3

Когда чай был заварен и Кристина-Альберта выпила чашку и как будто стала спокойнее, Лэмбоун, ощущая, что отлично все устроил, разрешил ей начать.

— У него мутится рассудок, но вы знаете, что он его на самом деле не лишается, — сказал он. — Не так ли?

— Именно так, — сказала Кристина-Альберта. — Видите ли… — Она умолкла.

Лэмбоун опустился во второе кресло и принялся лениво прихлебывать чай.

— Довольно трудно, — сказал он.

— Видите ли, — сказала Кристина-Альберта, хмурясь на огонь, — у него особенное воображение. И он всегда был таким. Всегда. Он всегда жил в полусне. Мы очень много времени проводили вместе чуть ли не со дня, когда я родилась, и я с самого раннего детства помню его рассказы, довольно бессвязные рассказы о погибшей Атлантиде, и о тайнах пирамид, и йогах, и тибетских ламах. И об астрологии. Все такое чудесное, невозможное, далекое. Да что там! Он и меня чуть было не втянул в свои грезы. Я была принцессой далекой Атлантиды, заблудившейся в нашем мире. Я играла в это, и порой игра почти переходила в веру. Я, бывало, принцессила по целым дням. Ну, как грезят наяву дети.

— Вот и я тоже, — сказал Лэмбоун. — Много дней подряд я был великим индейским вождем, которого снова и снова приговаривали к смерти — переодетого приготовишкой. Нелогичность гроша ломанного не стоила. Некоторое время все рассказывают себе такие сказки.

— Но он продолжал заниматься этим всю жизнь. А теперь, как никогда прежде. Он окончательно забыл, что это грезы. А в Танбридж-Уэллсе его еще и разыграли. Понятия не имея, как это могло на него подействовать. Оказывается, по вечерам, пока я была в Лондоне, они забавлялись спиритизмом, верчением столов, ну и так далее, и какой-то тип не придумал ничего лучше, как разыграть транс. И сказал папочке, что он — Саргон Первый, Саргон, Царь Царей, как он его назвал, который правил Аккадом и Шумером, ну, вы знаете, в незапамятные времена, когда Вавилона еще и в помине не было. Ну, этот тип не мог бы и специально сочинить ничего хуже и вреднее для папочки. Видите ли, он был полностью готов для чего-нибудь подобного. Уехав из Вудфорд-Уэллса, где прожил половину жизни по накатанной колее, он еще сильнее обычного утратил связь с реальностью. Он уже был вырван с корнями из привычной обстановки до того, как эта идея им завладела. А теперь он полностью в ее власти. Она устраивает его как нельзя лучше. Она… зафиксировалась. Прежде всегда было можно вернуть его к реальности — заговорить о моей матери, о прачечных фургонах, о чем-то привычном в этом роде. А теперь у меня ничего не получилось. Ничего. Он Саргон инкогнито, явившийся вновь, как Владыка Мира, и верит в это так же твердо, как я верю, что я его дочь, Кристина-Альберта Примби, и сейчас разговариваю с вами. Это уже не сны наяву. Он обрел доказательства и уверовал.

— И что он намерен теперь делать?

— Да всякое. Он хочет объявить себя Владыкой Мира, говорит, что все обстоит очень скверно, и намерен исправить положение вещей.

— Все действительно обстоит очень скверно, — сказал Лэмбоун. — Люди понятия не имеют, насколько скверно. Тем не менее… мне кажется, что заблуждаться на свой счет это еще не безумие. Он хочет что-то предпринять?

— Боюсь, что да.

— И скоро?

— Это-то меня и тревожит. Видите ли, — продолжала она, — я боюсь, что большинство людей будет смотреть на него, как на помешанного. Он сейчас в Лонсдейлском подворье. Нам пришлось вчера вернуться из Танбридж-Уэллса. С места в карьер — просьба съехать. Это-то меня и напугало. Дня два все шло хорошо. Практически нас выгнали из пансиона. Там живет жутко неприятный человек, некий мистер Хоклби, и, видимо, он проникся враждебностью к папочке. Вы же знаете, как люди проникаются ничем не оправданными антипатиями?

— Весьма неприятная сторона человеческой натуры. Я это хорошо знаю. Люди даже проникались антипатией ко мне!.. Но продолжайте.

— Странности папочки пришлись против шерсти ему и его дочке. Они напугали мисс Рустер, хозяек пансиона, двух сестер. Они заявили, что он может начать буйствовать в любую минуту, и, если он останется, съедут они. Шептались на лестнице, говорили, что надо послать за полицией и выдворить его. Что я могла сделать? Нам пришлось уехать. Видите ли, папочка убежден, что когда он был Саргоном, мистер Хоклби тоже был жив, и его посадили на кол за изменнические происки; и вместо того чтобы забыть о прошлом, он что-то сказал об этом мистеру Хоклби, а тот расценил это как угрозу. Все так сложно, вы понимаете.

— Но он не попытался снова посадить его на кол?

— Да нет же! Сам он ничего такого не делает. Бушует только его воображение, а не он сам.

— И теперь он снова в Лондоне?

— Ему представляется, что он как бы поставлен над королем, и он намерен отправиться в Букингемский дворец и сообщить об этом королю. Он говорит, что король — на редкость хороший человек, и чуть услышит о положении дел, как признает папу своим сюзереном и уступит ему трон. Естественно, если он попробует что-либо в таком роде, его упрячут в сумасшедший дом. И он написал письма премьер-министру, и лорду-канцлеру, и президенту Соединенных Штатов, и Ленину, и так далее, приказывая им явиться к нему и получить его распоряжения. Но я убедила его не отсылать их, пока у него нет царской печати.

— Что-то вроде посланий Магомета земным владыкам, — сказал Лэмбоун.

— Еще он подумывает о знамени или о чем-либо в том же роде, но все это крайне смутно. Просто к нему привязалась фраза: «Я подниму мое знамя». Мне кажется, это пока пустяки, но вот план с Букингемским дворцом… он может привести к чему-то.

— Как интересно! — Лэмбоун прошелся по комнате, а потом присел на ручку кресла, глубоко засунув руки в карманы. — Скажите, вид у него ненормальный?

— Нисколько.

— Одет неряшливо?

— Тщательно, как всегда.

— Я помню, какой у него был аккуратный вид, когда мы познакомились. А он… хоть сколько-нибудь бессвязен? Или все это обстоятельно?

— Абсолютно. Он совершенно логичен и последователен. Мне кажется, говорит он лучше и яснее, чем обычно.

— Только одна простая иллюзия? Он не считает, что очень физически силен, или красив, или еще что-нибудь в том же роде?

— Нет. Он вовсе не помешан. Просто подчинился власти одной великой и нереальной идеи.

— Не начал сорить деньгами? Ничего такого?

— Ничуть. Он всегда был… бережлив во всем, что касается денег.

— И теперь тоже?

— Да.

— Ну, будем надеяться, что так будет и дальше. Не вижу, почему человек безумен, если верит, что он царь или император — раз ему кто-то так сказал. В конце-то концов, у Георга Пятого есть не больше оснований воображать себя королем. Единственная разница, что ему об этом сказало большее число людей. Фантазировать, будто ты король, не значит быть сумасшедшим, и вести себя в соответствии с этой мыслью — тоже не сумасшествие. Когда-нибудь оно может придти, но не сейчас.

— Но я боюсь, люди поверят, что это именно оно… Видите ли, только в последние дни мне стало ясно, как я люблю моего отца и как ужасно будет для меня, если его у меня отнимут. Я боюсь сумасшедших домов. Насильственное ограничение свободы тех, кто меньше других способен понять смысл ограничений. А уж ему и недели хватит, чтобы сойти с ума — по-настоящему сойти с ума, если он окажется там. Этот мистер Хоклби напугал меня, он меня напугал. Таким он был беспощадным. Он чернил папочку с такой ядовитой злобой. Отвратительный человек.

— Да, я знаю, — сказал Лэмбоун. — Ненависть.

— Да, — сказала она. — Ненависть.

Кристина-Альберта вскочила на ноги и завладела каминным ковриком. Ее коротко подстриженные волосы, короткая юбка, мужская поза и серьезное лицо образовывали очень нелепый и очень привлекательный сплав свежей юности и зрелой ответственности.

— Понимаете, я не знаю, что с ним могут сделать — могут ли его забрать у меня. Никогда прежде я не боялась того, что может произойти, а теперь боюсь. Я не знаю, как со всем этим справиться. Я думала — жизнь веселая штука, и люди глупы, раз боятся что-то делать. Но теперь я увидела, что жизнь опасна. Я никогда особенно не боялась того, что могло произойти со мной. Но это совсем другое. Он живет в радужных мечтах, а над ним нависает абсолютная беда. Только подумайте! Его хватают! Возможно, бьют! Сумасшедший дом!

— О том, какие тут действуют законы, я практические ничего не знаю, — задумчиво произнес Лэмбоун. — Но не думаю, что они могут что-то с ним сделать без вашего согласия. Но в отношении сумасшедших домов я совершенно согласен. По самому своему назначению они должны быть жуткими местами, призрачно тоскливыми. Служители в большинстве… очерствели. Даже если начинали альтруистами. Каждый день подобного… никто не выдержит… Я не знаю, как становятся сумасшедшими, я хочу сказать: как людей признают сумасшедшими по закону и кто имеет на это право. Кто-то… мне кажется, два врача должны признать его невменяемым, или еще что-то. Но в любом случае я не думаю, что ваш отец — сумасшедший.

— И я не думаю. Но этого мало, чтобы его спасти.

— Ну, так что-нибудь другое. Он, как вы сказали, человек с воображением, со сверхвоображением, которым овладела фантастическая идея. Возможно, тут поможет психоанализ?

— Не исключено. Психоаналитик, который вернет его разговорами к тому, каким он был прежде.

— Да, если бы, например, Уилфрид Дивайзис мог с ним поговорить.

— Я почти ничего о них не знаю. Конечно, я читала Фрейда… и немножко Юнга.

— Я как-то познакомился с Дивайзисом. Мы беседовали на званом завтраке. И мне понравилась его жена. И если бы вам удалось поселить вашего отца в каком-нибудь деревенском коттедже. Да, кстати… у вас есть деньги?

— Чековая книжка у него, но он выплачивает мне содержание. До сих пор никаких денежных неприятностей не было. Он нормально подписывает чеки.

— Но вскоре это, возможно, изменится.

— О! Конечно, в любой момент он может начать вместо подписи рисовать свастику или ставить царский знак, и тогда все рухнет. И я не знаю, к кому мне тогда обратиться.

— Да, — сказал Лэмбоун.

И несколько секунд (Кристине-Альберте это время показалось очень долгим) он молчал. Сидел, примостившись на ручке кресла, и смотрел в огонь. Она выговорилась и теперь ждала, что скажет он. Его мудрость внушала ему, что в этом деле необходимо принять меры незамедлительно; его натура подталкивала его остаться в уютной комнате и изрекать советы. Тем временем Кристина-Альберта оглядывала комнату, начиная понимать, как удобно умеет устраиваться мудрец. Комнаты, столь хорошо обставленной, ей еще не приходилось видеть. Те еще стулья, в шкафу тома, переплетенные в кожу, а на шкафу стоит восхитительная китайская лошадь, чайный прибор из серебра, чайная посуда из тончайшего фарфора; большой письменный стол с серебряными подсвечниками; выходящие на Хаф-Мун-стрит окна затеняют шторы из превосходной ниспадающей мягкими складками материи, которая ласкает взгляд. Ее глаза снова обратились на его крупное толстое лицо, брюзгливый рот и прекрасные задумчивые глаза.

— Что-то сделать необходимо. И безотлагательно, — сказал он со вздохом. — Нельзя сидеть сложа руки. Он может сделать что-нибудь неразумное и попасть в беду.

— Этого я и боюсь.

— Вот именно. Вы его оставили… в надежном месте?

— Он там не один.

— И в случае необходимости ему помешают?

— Да.

— Это хорошо.

— Но что мне делать?

— Что делать вам? — повторил он и умолк на несколько секунд.

— Ну так как же? — сказала она.

— Вопрос, собственно, в том, что делать нам. Мне следует повидать его. Несомненно. Да, мне следует повидать его.

— Ну так повидайте его. Прямо сейчас.

Он кивнул, словно совершая над собой невероятное усилие.

— Почему бы и нет? — сказал он.

— Так как же?

— А затем… затем мы могли бы обговорить визит к Уилфриду Дивайзису. Договориться в принципе. И последующие наши действия будут продиктованы тем, что скажет Уилфред Дивайзис. Чем раньше он увидится с Дизайзисом, тем лучше. Вопрос в том, не лучше ли будет вам или нам обоим поговорить с Дивайзисом предварительно. Нет. Сначала ваш отец. Затем, когда картина станет мне ясной, как сказал бы адвокат, Дивайзис.

На него снизошло безмятежное спокойствие.

Она не сумела удержаться от нетерпеливого восклицания.

Он вскинул голову, словно пробуждаясь от глубочайших размышлений.

— Я сейчас же отправляюсь, — сказал он. — Лонсдейлское подворье, поговорю с вашим отцом, а тогда постараюсь связаться с Дивайзисом и устроить встречу между ними. Да, вот, что мне следует сделать. Я иду с вами — немедленно.

— Ладно, — сказала Кристина-Альберта. — Так идем же.

Она набросила на плечи накидку, нахлобучила шляпу (все за десяток секунд) и повернулась к нему.

— Я готова, — сказала она.

— Вот только надену пиджак, — сказал Лэмбоун и заставил ее прождать полных десять минут.

4

Такси доставило их ко входу в подворье.

— Полагаю, то, что мы войдем вдвоем, значения не имеет? — сказал Лэмбоун. — Он не подумает, что мы о чем-то сговорились?

— Он не страдает подозрительностью.

Но в студии их ожидал небольшой сюрприз, дверь им открыла Фей Крам, и глаза у нее были светлее обычного, а шея казалась длиннее и лицо рассеяннее.

— Я так рада, что ты наконец вернулась, — сказала она глухим расстроенным голосом. — Видишь ли… он ушел.

— Ушел!

— Исчез. Еще в три часа. Ушел один.

— Но, Фей, ты же обещала!

— Знаю. Я видела, что он был как на иголках, и все время ему повторяла, что ты скоро вернешься. Удерживать его было нелегко. Он расхаживал взад-вперед и говорил, говорил. «Я должен выйти к моему народу, — сказал он. — Я чувствую, мои люди нуждаются во мне. Я должен заняться тем, для чего предназначен». Я не знала, что делать. И спрятала его шляпу. Мне в голову не пришло, что он уйдет без шляпы — с его-то понятиями о приличии. Я просто поднялась наверх за чем-то, не помню за чем, но этого там не было, и я искала — от силы минут пять, а он тем временем и ускользнул. Дверь оставил открытой, так что я ничего не услышала. Чуть я сообразила, что он ушел, то выбежала из подворья на Лонсдейл-стрит, и стояла там, смотрела… Он исчез. Ну, я надеялась, что он с минуты на минуту вернется. Раньше тебя. Но! Он так и не пришел.

Было совершенно ясно, что она не верит в его возвращение.

— Я бы все сделала… — начала она.

Кристина-Альберта и Пол Лэмбоун переглянулись.

— Это все меняет, — сказала Кристина-Альберта. — Что будем делать?

5

Лэмбоун последовал за Кристиной-Альбертой в студию и тотчас опустился на простенький диван, который на ночь превращался в кровать мистера Примби. Диван заскрипел и покорился. Лэмбоун уставился в пол, размышляя.

— Этот вечер у меня не занят, — сказал он. — Ничем.

— Сидеть здесь и ждать его бессмысленно, — сказала Кристина-Альберта.

— Я всеми фибрами чувствую, что пройдут часы и часы, прежде чем он хотя бы подумает о возвращении.

— А тем временем может натворить что угодно! — сказала Кристина-Альберта.

— Выкинуть любую штуку, — сказал Лэмбоун.

— Да, любую, — сказала Кристина-Альберта.

— Три, — сказал Лэмбоун и взглянул на свои часы. — Теперь почти пять. Вам не известно какое-либо место, Кристина-Альберта, где мы в первую очередь могли бы его поискать? Где, собственно, нам следует его искать?

— Но вы отправитесь его искать?

— Я к вашим услугам.

— В уговоре этого не было.

— Но я хочу! Конечно, если вы не будете идти слишком быстро. Я чувствую, что мне следует это сделать.

Кристина-Альберта встала перед ним, уперев руки в боки.

— Держу пари, пять против одного, — сказала она медленно, — что он пошел в Букингемский дворец и потребовал аудиенции… Нет, не так. Он предложит дать аудиенцию королю, своему вассалу. Он все утро только об этом и говорил. А тогда… наверное, его посадят под замок и проверят, не душевно ли он больной.

— Хм, — сказал Лэмбоун и смирился перед неизбежным. — Так пошли к Букингемскому дворцу. Немедленно, — сказал он и побрел в сторону двери. — Возьмем такси.

Они поймали такси на Кингз-роуд. Кристина-Альберта не принадлежала к классу разъезжающих на такси, и на нее произвела впечатление мысль, что все-все тысячи разъезжающих по улицам такси готовы выполнять распоряжения Лэмбоуна. Согласно этому распоряжению, такси высадило их у подножья памятника королевы Виктории, который жестикулирует перед Букингемским дворцом, и они встали рядом, оглядывая дворец.

— У него вполне обычный вид, — сказал Лэмбоун.

— Но вы же не думали, что он его покорежит? — сказала Кристина-Альберта.

— Если он что-то устроил, его убрали бесследно. Этот флаг, по-моему, означает, что его величество сейчас дома… так что нам делать, хотел бы я знать.

Он растерялся. Эмоциональная атмосфера этой широкой площади слишком уж отличалась от эмоциональной атмосферы его квартиры или Лонсдейлского подворья. В квартире и в подворье от него требовалось действовать, а здесь от него требовалось не бросаться в глаза. Он инстинктивно всегда соблюдал корректность. Мимо проехал автомобиль — красивый, большой, сверкающий «непьер», и ему почудилось, что пассажиры поглядели на него, словно узнав. Он ведь был теперь известен множеству людей, и его вполне могли узнать. У себя в квартире, в студии Лонгсдейлского подворья он мог без опаски общаться с Кристиной-Альбертой, но теперь в этом заметном месте, в чрезвычайно заметном месте, он вдруг осознал, что он и она не совсем гармонируют — он, закончено светский человек, корпулентный, величественный, зрелый мужчина, светский до кончиков ногтей, и она, такая юная на вид, в чересчур короткой юбочке и в шляпе, точно шляпка черного гриба, нахлобученной на короткие волосы. Люди могли счесть их странной парой. Люди могли спросить себя, что свело их вместе и какие он имеет на нее виды.

— Полагаю, мы должны спросить кого-нибудь.

— Кого?

— О… одного из часовых.

— Но можно ли обращаться к часовым у ворот? Откровенно говоря, я побаиваюсь этих молодцов в меховых киверах. Я даже предпочту конных гвардейцев в Уайтхолле. Он, наверное, просто поглядит поверх наших голов и ничего не скажет. А мы будет извиваться перед ним. Нет, я этого не вынесу.

— Но что нам делать?

— Только не спешить.

— Но мы же должны кого-нибудь спросить.

— Вон там левее Виктории как будто обычный вход. И два полицейских. Полицейских я не боюсь. Нет. И конечно, тот человек на углу — переодетый полицейский агент.

— Так давайте спросим его!

Лэмбоун продолжал стоять.

— А если он сюда не приходил?

— Я знаю, он намеревался придти.

— Полагаю, если он не приходил, нам следует подождать где-нибудь тут на случай, если он все-таки придет. — В то же мгновение он испытал жгучее желание сбежать. — Тут должны быть скамейки.

— Идемте, — продолжал он, вновь вдруг обретая мужественную решимость, — спросим полицейских у тех ворот.

6

Полицейский у ворот, к которому они обратились, внимательно их выслушал, но ответил не сразу. Он принадлежал к тому большинству англичан, которые сочиняют вариации на частицу «да». Его вариация была растянутой и мурлыкающей.

— Да-а-ар-р, — сказал он, в конце концов разразившись речью. — Да-а-ар-р. Был тут маленький джентльмен без шляпы на голове. Да-а-ар-р. Глаза синие. И усы? Да-а-ар-р, помнится, вроде бы и усы. Внушительные такие. Ну, он сказал, что хочет поговорить с королем Георгом по довольно срочному делу. У них всегда дела довольно срочные. Нет чтобы «очень срочные». Мы отвечаем как положено, что ему надо написать просьбу, чтоб его приняли. «Может, — говорит, — вы не знаете, кто я?» Это они все говорят. «Наверное, важная особа, — говорю. — Уж не сам ли Всемогущий?» — говорю. Но тот-то уже побывал тут на прошлой неделе и не пожелал уйти, так что его на такси увезли. Знаете, сэр, вот приходил сюда один, не то в прошлый четверг, не то в пятницу, уж не помню: длинная седая борода и волосы длиннющие, по спине рассыпаны. Ну, прямо вы-вылитый он. Ну, вашего джентльмена это вроде бы охладило. Имя он себе под нос промямлил.

— Не Саргон? — спросила Кристина-Альберта.

— Может, и так. «Исключений, — говорю, — не делают. Даже будь вы кровным родственником. А решать не нам. Мы ж просто машины». Ну, он постоял немножко, будто его оглоушило. А потом сказал, тихим таким, серьезным голосом: «Все это надо изменить. Первейшая обязанность каждого монарха давать аудиенции всем и каждый день». Я говорю: «Конечно, может, оно и так, сэр. Только мы, полицейские то есть, тут ни при чем, а уж изменить и подавно не можем». Он, значит, пошел себе, а я мигнул агенту на углу, и он проследил, как он шел вдоль фасада, а потом перешел площадь к памятнику и постоял, посмотрел на окна. А потом пожал плечами и ушел. Больше я его не видел.

Лэмбоун задал бессмысленный вопрос.

— Может, в сторону Пиккадилли, — сказал полицейский, — может, к Трафальгарской площади. Дело в том, сэр, что я внимания не обратил.

Было ясно, что беседа приблизилась к завершению.

7

— Вот так, — сказал Лэмбоун. — Пока неплохо. Он все еще на свободе.

И поблагодарил полицейского.

— А теперь, — сказал он с видом человека, предлагающего решение крайне сложной задачи, — нам остается только отыскать его.

— Да, но где?

— В этом суть проблемы.

Он направился назад к памятнику и встал рядом с Кристиной-Альбертой под сенью этого идеального символа Британской империи, статуи королевы Виктории. Оба повернулись к Мэллу, глядя на маячащую вдали арку Адмиралтейства. Оба хранили молчание. Октябрьский день был теплым и тихим, за деревьями справа еле проглядывали купола Уайтхолла, две башни Вестминстера и бурые громады домов, обретших красоту в предвечернем свете. Над деревьями вздымались две колонны — герцога Йоркского и Нельсона — и здания слева. Как раз наступило затишье в уличном движении перед часом обеда и начала театральных спектаклей, и лишь несколько такси да один-два автомобиля подчеркивали ширину улицы, предназначенной для королевских процессий. Несколько окон Адмиралтейства уже горели оранжевым огнем в лучах заходящего солнца.

— Полагаю, — сказал Лэмбоун, — он пошел туда.

Кристина-Альберта стояла, уперев руки в боки и чуть расставив ноги.

— Наверное, так.

Широкая улица уходила по прямой к далекой арке Адмиралтейства. А за этим узким просветом лежали Трафальгарская площадь, и Чаринг-Кросс, и лабиринт магистралей и улиц, расходящихся веером, все шире и шире, все дальше и дальше в голубоватые сумерки.

— Что он будет делать теперь?

— Только Богу известно. А я банкрот. Ни единой идеи.

Опять они помолчали.

— Он ушел, — сказала она, — просто взял и ушел. — И эта простая гнетущая мысль вытеснила все остальные.

Но мысли Пола Лэмбоуна были более сложными и прихотливыми. Он уловил, что оказался втянутым в серьезное приключение и призван поднапрячь силы. Его нежданно отозвали от чая и горячих лепешек вести поиски по всему Лондону слегка помешавшегося и почти незнакомого субъекта. Он хотел их вести, и вести надлежащим образом, и так, чтобы это произвело впечатление на Кристину-Альберту. И его интеллект подсказал ему, что лучше всего последовать по возможному следу это субъекта и настичь его прежде, чем он чего-нибудь натворит. Или, когда он уже начал что-то творить, чтобы вмешаться и увести его. И все это время более низменная деятельная сторона его натуры настаивала, чтобы он предоставил погоню Кристине-Альберте, а сам вернулся елико возможно прямым путем к своему глубокому креслу, чтобы погрузиться в него и все продумать. А потом отправиться обедать в лучший из своих клубов. И таким образом тихо и ловко выпутаться из этой неожиданной и неприятной передряги.

Тут он посмотрел на Кристину-Альберту и понял, что ничего этого сделать не может. Не может ее бросить. Он посмотрел на ее профиль, профиль серьезной маленькой девочки, и в нем заговорило почти материнское чувство. Она с тревожной растерянностью смотрела на голубой безграничный город, который поглотил ее папочку. Все вокруг еще купалось в золотых теплых отблесках заката, но по восточному краю небосвода уже сгущались сизые сумерки. Там и сям светящиеся желтые пятнышки указывали, что Лондон начинает освещать себя сам. Идти по этому пути одна она не может. Нелепым, абсурдным образом они оказались связаны. Желание выпутаться было рождено эгоистичной осторожностью, которая стремительно изгоняла из его жизни всякое счастье, подсовывая взамен безопасность и всяческий комфорт. И вот призыв к этому, погрузившемуся в спячку Полу Лэмбоуну восстать и действовать. Ну, пусть даже она простая чудаковатая девчонка, которую его воображение превратило в родственную душу и героиню, разве это причина, почему он не должен помочь ей в обрушившейся на нее беде?

Он принял решение.

— Назад он еще долго не вернется, — размышлял он вслух. — В такой вечер? Нет.

— Да, — согласилась она. — Но не вижу, какое это имеет отношение к тому, что мне следует делать теперь.

— Мы может остаться вместе и пойти к Трафальгарской площади. Можем поискать на набережной. Когда устанем, то пообедаем где-нибудь. Полагаю, более или менее сносно можно пообедать почти везде. А поесть нам будет надо… Быть может, это уж не такое безнадежное предприятие, как показалось вначале. Сложное, но небезнадежное. Возможности того, что он может сделать ограничены. Я хочу сказать — ограничены его же устремлениями. Не думаю, что он выберет непримечательные улицы. Его потребность… в эффектном. Гораздо более вероятно, что он будет держаться площадей и вблизи примечательных зданий. А это исключает множество улиц. И в восточном направлении он не пойдет. Еще через час Сити начнет гасить огни, запираться, расходиться по домам. И он повернет на запад.

— И у вас найдется время?

— Сегодня вечер у меня совершенно свободный. Я собирался сделать его «выходным». А эти поиски меня привлекают. Интересно выяснить, насколько верно мы можем угадать, а то и установить, как он поступит. Своеобразная тренировка для ума… Вы знаете, по-моему, мы его найдем.

Несколько секунд она стояла совершенно неподвижно.

— Вы жутко добры, что пошли со мной.

— Я пошел с одним условием: что вы не будете идти слишком быстро. Мы никогда практически вместе никуда не ходили, Кристина-Альберта, но я достаточно вас знаю и не сомневаюсь, что ходите вы чертовски быстро.

8

Кто не знает кафе «Нептун» вблизи Пиккадилли-Серкус и разнообразную публику, которая там собирается. Там вы созерцаете художников и мазилок, которые недотягивают до художников, поэтов и всего лишь писателей, натурщиц и наркоманов; студентов, изучающих искусства и медицину не лучше, чем им положено; издателей и адвокатов подшофе, большевиков и белоэмигрантов; заезжих американцев, которые заходят посмеяться и попадаются на удочку; парочку-другую студентов с Дальнего Востока, и евреев, и евреев, и евреев… и евреек. И вот туда-то примерно в половине десятого в этот вечер вошел дородный, массивный, устало величественный мужчина в сопровождении привлекательной девушки в короткой юбке, с подстриженными волосами, которая высоко и строго держала крупный, красивой формы нос. И они прошли, лавируя между столиками, в облаках табачного дыма в поисках удобного места. Из шумного смутного тумана воздвигся молодой человек с копной рыжих волос, выставил взыбленное лицо и спросил театральным шепотом:

— Вы его нашли?

— Ни единого следа, — сказал Пол Лэмбоун.

Из сигаретного дыма над столиком проглянуло лицо Фей Крам.

— И мы. Мы тоже искали.

— И здесь, и где угодно еще, разницы нет, — сказал дородный. — Где вы искали?

— Тут, — сказал Гарольд, — и около. Места встреч.

— А мы рыскали повсюду, — сказал Лэмбоун. — Мы прошагали мили… бесконечные мили. И Кристина-Альберта отказывалась подкрепить силы — мои, а не только свои собственные. Наконец я сказал: либо я сяду и поем, либо упаду и умру. Можно, мы займем эти стулья? Этот вам, Кристина-Альберта. Официант! Случай полного истощения. Нет, не мюнхенское и не пльзенское. Мне необходимо шампанское. Боллинжер четырнадцатого года сойдет, но заморозьте его, даже перезаморозьте, а к нему бутерброды — и побольше — с лососиной. Да, дюжину. А-ах!

Он уронил руки на столик.

— Когда я выпью глоток-другой, я буду разговаривать, — просипел он и умолк.

— А когда вы ушли из студии? — спросила Кристина-Альберта у Фей.

— В половине девятого… Он не пришел.

— А вы далеко побывали? — Гарольд спросил у Лэмбоуна.

— Далеко?!! — сказал Лэмбоун и на некоторое время онемел. Затем заговорил голосом, который словно терялся в огромных пространствах. — Спрашивали у полицейских про маленького человека без шляпы. Вдоль и поперек Лондона. Вперед и вперед — от одного полицейского к другому. Она такая решительная девица. Да смилуется Бог над мужчиной, который завоюет ее любовь! Ни единая живая душа его не видела. Но я еще не в силах говорить…

Гарольд нежно почесал подбородок длинными артистичными пальцами.

— Не исключено, — сказа он медленно, — что он зашел куда-нибудь и купил себе шляпу.

— Ну, конечно, он должен был приобрести шляпу, — сказала Фей.

— Ни ей, ни мне не пришло в голову, что он мог поступить так разумно.

— И мы не догадались заходить в шляпные магазины, — сказала Кристина-Альберта.

— Счастье, что нет, — сказал Лэмбоун, обернувшись, чтобы приветствовать бутерброды. — Это было бы последней соломинкой.

— Долгое время мы шли по следу другого мужчины без шляпы, — сказала Кристина-Альберта. — Нагнали его на Эссекс-роуд, после того как пропетляли за ним по всей Пентонвиль-роуд. Но он оказался просто вегетарианцем в сандалиях и с бородой. И еще нам сказали про мужчину без шляпы возле «Британии», но снова пустышка. Оказалось, он просто вышел из дома купить жареной рыбы с тележки на Камден-Таун-Хай-стрит.

— Поразительно, как мгновенно собирается толпа, — сказал Лэмбоун, пережевывая бутерброд. — И как она навязывает свою помощь. Нас буквально погнали вверх по лестнице за этим любителем жареной рыбы, который показался мне крайне драчливым и склонным к подозрительности типом. Толпа настаивала, что нам нужен именно он, а ему как будто совершенно не нужным было быть нужным. Не снизойди на меня озарение, могло бы случиться что-нибудь крайне скверное. Но я сказал просто: «Нет, это не тот джентльмен, а другой с той же фамилией».

— Но что он сказал?

— «Поберегись-ка», — сказал он. — Но как бы то ни было, толпу это ублаготворило, и мы легко убрались оттуда в автобусе, который довез нас до станции на Портленд-роуд.

Прибыло шампанское в ведерке со льдом.

— Почти не остыло, сэр, — сказал официант, трогая бутылку.

— Сейчас не время для разборчивости, — сказал Лэмбоун, беря третий бутерброд. — Вы ничего не едите, Кристина-Альберта. Но я настаиваю, чтобы вы выпили по крайней мере один бокал.

Кристина-Альберта отпила глоток и машинально надкусила бутерброд.

— Интересно, увидим ли мы его еще когда-нибудь, — сказал Гарольд. — Лондон такой обширный. Такой обширный! Впрочем, я всегда испытываю это чувство, когда кто-то куда-то отправляется. Для того, чтобы куда-то отправиться, необходимо невероятное мужество. Лондон наверняка набит заблудившимися прохожими. Я отчаянно боялся Лондона, пока не обнаружил метро. Меня преследовало ощущение, что боковые улочки засосут меня неведомо куда. И я вечно буду сворачивать за угол на одну улицу длиннее другой. Мне даже снилась последняя из этих улиц — бесконечная. А теперь я чуть занервничаю — и сразу спрашиваю, как пройти к ближайшей станции метро. И все тип-топ.

— Все-таки он мог уже вернуться в студию, — сказала Фей.

Пол Лэмбоун с редкой скоростью добрался до своего четвертого бутерброда и третьего бокала шампанского, после чего продолжал насыщаться уже не так торопливо.

— Я разочарован, — сказал он, — что не подумал, что он может купить шляпу. Это подрывает все мои умозаключения. Видите ли, я сосредоточился на происходящем внутри его головы и совершенно забыл об изменениях, которые она может претерпеть снаружи. А ведь человек с его аккуратностью и уважением к приличиям — приобретенным за долгие годы размеренной и упорядоченной жизни — купил бы себе шляпу практически машинально… И, значит, мы могли пройти совсем рядом и не заметить его.

— Я бы его узнала, — сказала Кристина-Альберта.

— Но до тех пор, пока этот пентонвильский субъект не увлек нас по ложному следу, я был убежден, что мы его нагоняем. Видите ли, Кристина-Альберта настояла, чтобы я наводил справки у каждого полицейского, которого мы увидим, — даже у задерганных, раздраженных, резких вплоть до грубости полицейских, которые дирижируют уличным движением, — но маршрут выбрал я, построил маршрут на моих выводах. Видите, ли, мой дорогой Ватсон, — он чуть улыбнулся с утомленным самоодобрением в сторону Крама, — главное в подобном случае — это поставить себя на место вашего человека, думать его мыслями, а не собственными. Вот, что я пытался — насколько позволяла одышка — внушить Кристине-Альберте. Все ведь достаточно просто. Перед вами человек, убежденный — так красиво, так завидно убежденный, — что он властелин мира, пока еще неведомый, неузнанный, но накануне полного своего признания. Пойдет ли такой человек по улице, точно обычный прохожий? Нет и нет! Он будет взволнован, радостно возбужден, устремлен ввысь. Отлично. Он пойдет вверх по холму, а не вниз. Он будет выбирать широкие, а не узкие улицы и идти ближе к середине.

— Его не сбил автомобиль! — горячо воскликнула Кристина-Альберта.

— Нет-нет. Уличного движения он будет избегать. Ведь тогда ему пришлось бы суетиться в ущерб своему достоинству. Его должны привлекать открытые пространства. Высокие здания, яркие огни, любые людские скопления будут мощно его притягивать. Следовательно, он наверняка от арки Адмиралтейства пересек по диагонали Трафальгарскую площадь в направлении манящей величавости «Колизея»… Вам ясен мой метод?

Но он не стал дожидаться, чтобы Крам ответил.

— И чем больше я думаю о нашем пропавшем друге, тем больше восхищения и зависти он мне внушает. Какие мы ползучие твари! Вполне удовлетворяемся положением подданных, ячеек, единиц, пешек, капель воды и песчинок в запутаннейшем, бессмысленном нагромождении человеческих дел. Он воспаряет надо всем этим. И парит над всем этим сейчас. Одним великолепным жестом он отвергает свою заурядность и неполноценность. Мир — его! Какое в этом величие! Где бы он сейчас ни был, какая бы судьба его ни постигла, он счастливец. А мы сидим здесь, мы сидим здесь и пьем… я заказываю еще бутылку, Гарольд, и требую, чтобы вы с миссис Крам отодвинули это теплое, липкое пиво, и присоединились ко мне… Официант! Да, еще одну, пожалуйста… так мы сидим здесь среди этого теснящегося дымящего сборища (вы только поглядите на них!), а он строит планы спасения мира, которому мы дали дегенерировать, и возносит свою царственную волю к Богу. Божественнейшая экзальтация! Предположим, мы все могли бы ощутить…

— Я думаю, — перебила Кристина-Альберта, — нам следует обзвонить больницы. Я как-то не подумала, что он мог попасть под автомобиль. Он всегда был на перекрестках чуть неосторожен.

Пол Лэмбоун поднял ладонь с некоторым осуждением, стараясь найти какой-нибудь предлог посидеть здесь еще.

— Попозже, — сказал он после легкой паузы, — тогда больничные служащие будут посвободнее. Сейчас у них час пик — с десяти до одиннадцати. Да, Час Пик…

9

В лабиринте столиков и стульев появился Тедди Уинтертон. Его глаза были устремлены на Кристину-Альберту.

— Привет! — сказал Лэмбоун не очень сердечным тоном, посмотрел на Кристину-Альберту и вновь перевел взгляд на новоприбывшего.

Тедди покусился на свободный стул, на который какая-то дама бросила котиковое манто, завладел им, рассыпаясь в извинениях перед владелицей манто, и втиснулся с ним между Гарольдом и Фей, которая отсекла его от Кристины-Альберты.

— Сжальтесь над одиноким человеком, — сказал он весело, стараясь перехватить взгляд Кристины-Альберты.

— Получаете один бокал шампанского, — сказал Лэмбоун с несколько насильственным радушием в голосе.

— Как делишки, Кристина-Альберта? — сказал Тедди, вынуждая ее обратить на него внимания.

Кристина-Альберта повернулась к Фей.

— Ты не пойдешь со мной сейчас? — сказал она ей. — В подворье? Я должна начать обзванивать больницы, не то будет поздно.

Фей посмотрела на нее с любопытством.

«Это серьезно», — сказали глаза Кристины-Альберты. Фей встала и начала вдевать руки в рукава пальто. Тедди вскочил, чтобы помочь ей. Кристина-Альберта накидку не снимала и была готова уйти.

— Послушай, Кристина-Альберта, — сказал Тедди. — Мне надо с тобой поговорить.

— Пошли, Фей, — сказала Кристина-Альберта, слегка подтолкнув подругу и делая вид, что не расслышала его слов.

Тедди вышел вслед за ними на тротуар Пиккадилли.

— Одно словечко, — сказал он.

Фей сделала движение, чтобы отойти в сторону, но Кристина-Альберта ей не позволила.

— Я обойдусь и без одного, — сказала она.

— Но я мог бы тебе помочь.

— Да, мог бы. А теперь поздно. Я больше вообще не хочу тебя видеть.

— Ну дай человеку шанс!

— Шанс у тебя был, и ты думал им злоупотребить, — сказала Кристина-Альберта.

— Ты могла бы хоть декорум соблюсти, — сказала Тедди.

— К черту декорум! — сказала Кристина-Альберта. — Идем же, Фей!

Она вцепилась в локоть подруги.

Тедди постоял в нерешительности, а потом вернулся в кафе к Краму и Лэмбоуну.

Некоторое время подруги шли молча.

— Что-то не так? — рискнула Фей.

— Все не так, — сказала Кристина-Альберта. — Есть ли хоть малейший шанс, что мы найдем папочку в студии?

Они дошли до Челси, больше не нарушая молчания. Никогда еще Фей не видела Кристину-Альберту усталой.

Когда Фей открыла дверь, Кристина-Альберта ворвалась внутрь, опередив ее.

— Папочка! — крикнула она в темноту коридора. — Папочка!

Фей зажгла свет.

— Нет, — сказала Кристина-Альберта. — Конечно, его здесь нет. Он ушел навсегда. Фей! Ну, что мне делать?

Бледно-голубые глаза Фей округлились. Кристина-Альберта, храбрая, современная, была в слезах.

— Звонить в больницы, — сказал Фей, изо всех сил стараясь говорить с бодрой энергией.

Книга II

Мир отвергает Саргона, Царя Царей

Глава I

Инкогнито

1

Мистер Примби исчез из мира Кристины-Альберты. На время он должен также почти исчезнуть со страниц этого повествования. Мистер Примби испаряется. Взяв его внешнее подобие, мы должны теперь повести рассказ о другой, куда более важной персоне — о Саргоне Первом, Великолепном, Царе Царей, Наследнике Всея Земли.

Как, без сомнения, чудесно, как удивительно открыть, что ты вовсе не маленький вдовец владелицы прачечной, бесцельно коротающий жизнь, но Владыка Всего Мира, однако для добросовестного человека, стремящегося поступать как должно, открытие это чревато грызущей тревогой и гнетущим волнением. И вначале только естественно, что такая знаменательная, ослепительная идея несколько оглушит и смутит. Эта мысль также несла с собой освобождение и возвеличивание. Для целей, пока неясных, он был заключен, будто лев в клетке, в этой стесненной и неинтересной жизни Примби. Его воображение бунтовало против финальности такого существования; некий глубинный инстинкт подсказывал ему, что эта его жизнь — лишь иллюзия; в мгновения грез и порой в миг между сном и пробуждением вдруг проглядывали свет и цель за пределами видимой реальности. И вот внезапно будто распахнулись врата, будто откинули занавес, этот свет хлынул на него ослепительным потоком. Нет, его жизнь не единственная, начинающаяся, кончающаяся и забытая, как пустая песенка! Его существование уподоблялось золотой нити, которая сверкала, исчезала и вновь появлялась в бесконечной ткани бытия и была воткана в нее с целью. В прошлом он был Поргом в городе Клеб, и он был Саргоном и Валтасаром. Многими другими был он, но память о них все еще спала под темными водами забвения. Но память о Саргоне сияла ярко. Это его саргоновское «я» вернулось, а не какое-то другое из прочих его «я».

По некой причине, пока остающейся тайной, Сила, управлявшая его жизнью, призвала его вновь стать Саргоном в нынешнем, огромном, раздираемом враждой мире. Саргон начал жизнь смиренно, брошенным младенцем, и поднялся к вершине, восстановив и расширив подвластную ему империю, самую могучую из всех, какие до этого знал древний мир. Некие способности (кха-кха) были явлены Саргоном, вот из-за них-то Сила и призвала его вновь.

Вереницы воспоминаний развертывались в его мозгу. С поразительной уверенностью он воссоздавал свою юность, те далекие дни в Шумере, где Сила вознесла его так высоко. Они были такими яркими и приятными, что уже оттесняли воспоминания о Шерингеме и Вудфорд-Уэллсе, превращая его существование как Примби в тающий мираж. Эти переживания никогда не были ему дороги, он никогда не перебирал их в уме с удовольствием. Но возвращенные ему воспоминания стоили того, чтобы вновь и вновь обращаться к ним. Картины первых лет его жизни, когда он был найденышем, таинственным найденышем при дворе своего предшественника. (Имя этого предшественника он все еще никак не мог вспомнить). Юный Саргон был светловолосым и синеглазым — редкость в смуглом Шумере, а нашли его плывущим по великой реке в камышовой колыбели, скрепленной битумом, и его взял к себе и усыновил правитель края. И еще мальчиком все дивились ему, его удивительной мудрости, способности совершать то, что не дано другим людям, всему тому, что указывало в нем на владыку над людьми. И не то чтобы он обладал большой смекалкой, или сноровкой, или особой физической силой. В этих второстепенных качествах многие вокруг превосходили его — смекалкой и въедливостью памяти, в частности, он уступал Прюму, сыну великого визиря — но он обладал истинной царственной мудростью, недоступной никому из них.

— Истинной царственной мудростью, — произнес мистер Примби-Саргон вслух и больно столкнулся с высоким смуглым джентльменом, поспешавшим от Сент-Джеймсского парка к Сент-Джеймсскому дворцу. — Извините! — воскликнул мистер Примби-Саргон.

— Моя вина, — сказал высокий смуглый джентльмен. — Опаздываю на встречу. — И поспешил дальше.

Странно! Где мистер Примби — или Саргон — уже видел это лицо? Нет ли… какой-нибудь связи с Шерингемом и сверкающим на солнце песком? Но тут все заслонил Шумер, и высокий смуглый джентльмен стал вождем племени, кочующего по пустыни. Кочующего среди песков.

Взволновавшаяся поверхность вновь стала зеркальной, отражая годы отрочества в Шумере. На чем мы остановились? Даже в те дни люди замечали в мальчике серьезность не по его годам. Он избегал детских игр. Не увлекался крикетом даже в Шерингеме. Скромно, но твердо отрок поднимал голос в зале совета, и все признавали мудрость его слов. Старцы, сидевшие вокруг, дивились. «Речет красно», — говорили они в своей древней шумерской манере. Красноречивей. И еще его называли Находящим Пути.

Саргону еще не исполнилось пятнадцати, а старый бездетный правитель, которому у границ грозили враги и заговоры внутри страны, уже выделил его. «Этот мальчик может спасти царство». Затем, едва ему сравнялось восемнадцать, ему поручили возглавить поход для замирения горцев на севере, поручили убедить их не вступать в союз с Северным Врагом. Он совершил больше, чем ему было велено. Он прошел через горы на лежащие за ними равнины и дал сражение Северному Врагу, и победил его, и сурово покарал. После этого все люди поняли, что ему быть новым Владыкой и Господином Шумера, преемником своего престарелого покровителя. И все искренне это одобряли, кроме Прюма, Хитреца (уже щеголявшего отрастающими баками). Да, и он одобрял, но с завистью в глазах. А затем наступили дни Венчания на Царство и Вступления во Власть над Гаремом. Чудные дни. А потом — рождение Наследной Царевны, его единственного ребенка, и великий поход в пустыни юга. И еще походы, и творение законов — мудрых законов и еще более мудрых, и толпы рукоплещущих благодарных людей, и счастливые деревни. Жизнь стала счастливой повсеместно. Прюм плел заговоры, поднял бунт и получил по заслугам согласно незатейливому обычаю тех времен. Это было прискорбной необходимостью, на которой нет нужды останавливаться. Расширялись границы, а с ними и великий мир — Россия и Турция в Европе, Персия, Индия, Древний Египет, Сомали и так далее, и так далее были покорены и сделаны счастливыми. Были открыты Америка, Австралия и остатки еще не совсем утонувшей Атлантиды. Потом о них забыли, но в первый раз их открыли именно тогда — и они платили дань. Была учреждена Лига Наций.

Весь мир говорил о благости Саргона и переживал золотые дни. Ибо Саргон правил согласно свету справедливости в сердце своем. Он умерил жертвоприношения в храмах и ввел в верования и богослужения своего рода протестантство. Люди слагали о нем хвалебные песни. Прохожие — мужчины и женщины — бросались целовать ему руку. И он не лишал своих подданных доступа к себе. Это доверие его и погубило. Блеснул, увы, нож убийцы, черного убийцы, безумца, чужеземца…

Поразительно! Он помнил, как подданные оплакивали его смерть.

Белая перчатка полицейского уперлась в грудь мистера Примби-Саргона и помешала ему шагнуть под автобус. Он ловко увернулся. Трафальгарская площадь, великое место встреч, слияние магистралей. Толпа здесь в теплом октябрьском свете превосходила даже шумерийские толпы. Тут он за ними и понаблюдает. Темные толпы, кишение озабоченных лиц. Его возвращение должно быть связано с ними. Была великая война, много опустошений, мир получил тяжелую рану и не мог оправиться. Бедные правители политики этого века не обладают мудростью, лишены инстинкта, который подсказал бы самый верный путь. Вновь нужен вождь и спаситель, обладатель подлинной мудрости.

И под носами нельсоновских львов прошел Саргон, и он миновал конную статую Георга IV, направляясь к господствующей над площадью балюстраде, и занял там позицию для наблюдений. Он посмотрел через Уайтхолл на величественную башню парламента, и Уайтхолл был полон золотистой дымкой, пронизанной блеском моторных экипажей. Поток автобусов, автомобилей и фургонов катился к площади, где сливался с потоками Нортумберленд-авеню и Стрэнда, а затем они вновь разделялись слева от него и справа — к Пэлл-Мэллу по ту сторону площади. Уличные фонари еще не зажглись, но в закругленных обрывах зданий слева несколько окон уже теплились светом. Внизу через площадь текла тонкая струйка пешеходов, точно вереницы муравьев, от одного пункта до другого, а приземистая станция метро непрерывно глотала пятнышки и кучки индивидов. У подножия Нельсоновской колонны происходил митинг, маленький людской полумесяц, в котором не чувствовалось ни малейшего энтузиазма. Люди с бело-красными плакатами, призывающими покончить с безработицей, раздавали белые листовки и встряхивали ящиками для сбора пожертвований. А прямо под ним несколько бедно одетых детей бегали, играли, дрались…

Всего лишь маленький кусочек одного из его городов. Ведь, понимаете, протекшие столетия и развитие его древней империи сделали его законным владыкой и правителем как этого города, так и всех городов мира.

И он вернулся исцелить недуги этого кишащего людьми мира и вновь восстановить в нем нерушимый мир древнего Шумера.

2

Но как приступить к выполнению этой задачи?

В том-то и заключалась трудность. Нельзя допустить Полуявления. Он понимал, что взять все в свои руки надо быстро и решительно, но с балюстрады перед Национальной Галереей мир, который ему предстояло взять в свои руки, выглядел таким большим, разбросанным и разъединенным! Он может и не даться в руки. Если начать сейчас, если начать возглашаться отсюда, скорее всего никто на него и внимания не обратит. Он должен бдительно выжидать удобного случая и не допустить ни единой ошибки. Не подобает Владыке и Восстановителю Всея Земли делать ошибки.

Вот, например, Букингемский дворец чуть было не стал ошибкой. Все кончилось благополучно, но могло бы и иметь серьезные последствия. Народ еще не знает своего Господина, понятия о нем не имеет.

— Они могли бы, — сказал Саргон, впадая в примбийскую прозаичность, — забрать меня. И каким бы я тогда выглядел дураком!

Допускать подобные действия больше никак нельзя.

Да. Ему приличнее дожидаться руководства свыше.

Та Сила, которая вернула его в мир и открыла ему, кто он такой и какая на него возложена миссия, несомненно, вскоре пришлет ему просвещенного помощника, или даже не одного, который его узнает. Ибо, разумеется, он должен походить на монарха, которым был — узнал же он в Хоклби Прюма! Пока он взвешивал эту идею, его пальцы коснулись усов и начали задумчиво их крутить. Собственно говоря, они своего рода маска. А пока? А пока он должен увидеть, как можно больше, определить настроение народа, узнать его потребности, его несчастья. Он будет ходить между людьми неузнанным — как Гарун аль-Рашид, но ради более мудрой цели.

— Гарун аль-Рашид, — прошептал Саргон, посмотрел вверх на лорда Нельсона и дружески ему кивнул. — Гарун аль-Рашид. Жаль, что мои карманы не набиты золотыми монетами! Но это — на завтра. У того человека, как бишь его? — у Примби где-то был банковский счет.

Он пощупал в нагрудном кармане. Чековая книжка была на месте. Чеки подписываются «А.-Э. Примби», нелепо, но так. Этот А.-Э. Примби сыграл роль куколки. Но его сбережения никуда не делись.

3

На Стрэнде его величество обратил внимание на свое отражение в стекле витрины. Волосы у него были слегка растрепаны, а он не любил, чтобы волосы у него были растрепаны. Он вошел в магазин головных уборов, который весьма удачно оказался рядом, и приобрел шляпу.

Расплачиваясь, он достал свой маленький бумажник — и почерпнул дополнительную уверенность. Потому что там лежало семь фунтовых бумажек. Он с удовлетворением пересчитал их. Расплатившись в Танбридж-Уэллсе, он взял кое-что с банковского счета. Не наградить ли щедро продавца? Но он воздержался.

Купил он не еще одну фетровую шляпу с черной лентой, а замечательную фетровую же шляпу с широкими полями, какую мог бы выбрать художник или литератор. Альберт-Эдвард Примби, подавленный, нерешительный, никогда бы ее не купил. Она больше отвечала духу Саргона. Однако не была до конца саргоничной, оставалась частью личины, но более явной личины. Поля нависали над глазами. И в стекле витрин, а порой и в зеркале можно было уловить тень тайны в этих задумчивых синих глазах.

Он направился на восток к Олдуичу и дальше по Кингзуэй, то поглядывая на магазины, то всматриваясь в лица прохожих.

Нынче он Неизвестный. Никто не задерживал на нем взгляда. Но скоро свершится признание, и тогда все эти равнодушные, толкающие друг друга люди будут дружно наэлектризованы при виде него, будут поворачиваться к нему в едином порыве. Они будут кланяться ему, перешептываться, дивиться. И он должен быть готов для них, готов с этих пор направлять их судьбы. Нельзя будет теряться, говорить «э», стоять, собираясь с мыслями и прочищать горло «кха-кха».

Какая страшная ответственность лежит на нем! Но он не дрогнет. С какими словами он обратиться к ним, когда наступит миг открыться им? «Во-первых, да будет вечный мир!» Лучше слов и вообразить невозможно. Он забормотал себе под нос: «Мир, а не война между нациями. Мир, а не война среди индивидов. Мир на улицах… в цехах… на заводах. МИР».

— Любовь и мир. Я, Саргон Великолепный, повелеваю, да будет так. Я, Саргон, вернувшийся через много сотен лет дать Мир Всему Миру.

Его внимание привлекла витрина книжного магазина, в которой на видном месте была выставлена «Карта Европы после Версальского договора. Два шиллинга, шесть пенсов». Он остановился, разглядывая ее. Надо будет снова все это изменить. Малая часть его задачи. Затем он обозрел всю витрину. За картой Европы висела настенная карта мира. Ему понадобится такая карта мира. Нельзя управлять миром без карты этого мира. Не то из твоей памяти выпадут значительные области. Но не лучше ли будет обзавестись глобусом? Нет, карту видишь всю сразу, и они более портативны. К тому же, глобусами этот магазин как будто не торговал, а он не знал, где покупают глобусы. Он вошел, купил карту мира и несколько минут спустя снова вышел ни Кингзуэй со свертком длиной в четыре фута под мышкой. Еще он нес красивую карту звездных полушарий, которая пленила его, пока он стоял у прилавка. Он чувствовал, что она может оказаться полезной в астрологических целях.

Он неопределенно подумал о цели своих блужданий. Куда он идет?

Ищет жилище, да ищет жилище, пригодное для отшельника. Он ускользнул от Наследной Царевны, которая тоже вернулась в современный мир — совершенно напрасно, подумалось ему, — ибо какое-то время ему необходимо побыть совершенно одному. Ему предстоит провести дни, а то и недели в душевных борениях, медитациях, очищении духа, прежде чем осуществится его Явление. Даже ей не дозволено ухаживать за ним в это время. Она предана ему, но связывает его. Очень сильно связывает. Не постигает до конца. Ее слова и вопросы часто обескураживают, а иногда страшно досаждают. Вполне вероятно, что в ее присутствии преображение не свершится. А к тому же в истории великих пророков и чудесных воскрешений, обязательно есть эта начальная фаза удаления в пустыню и общения со своей душой. Будда, Магомет — все они с этого начинали. Возможно, он будет поститься. Возможно, пост обязателен. Быть может, Кто-то снизойдет к нему с Небес.

Жаль, что он так мало знает о том, как положено поститься. Просто перестать есть? Или существуют какие-то церемонии и предосторожности? Но об этом позже. Сначала ему надо найти эту тихую обитель, тайное место для его последних приготовлений.

Вскоре он оказался в серых кварталах Блумсбери, и в каждом доме, мимо которого он проходил, в окне виднелась аристократическая карточка, предлагавшая «комнаты» или «постель и завтрак». Имелись также «Частные отели» и один безыскусный «Пансион». Что же, несомненно, так суждено. Простая комнатка среди его ничего не подозревающих подданных, простая, просто обставленная комнатка.

4

Однако, хотя весь Блумсбери, если судить по темно-зеленым и серебряным карточкам в окнах нижнего этажа, предлагал кров и пищу бездомным и бесприютным, новый Владыка Мира убедился, что снять эту простую необходимую ему комнатку не так-то легко. Более часа он заходил в один серый дом за другим, стучал, стоял на пороге, входил в коридоры с полами, покрытыми с незапамятных времен линолеумом, требовал, чтобы ему показали предлагаемое помещение, осматривал его, осведомлялся о плате и (это становилось все очевиднее и очевиднее) вызывал подозрения. Люди пялились на его свернутую карту, на звездные полушария и, казалось, проникались к ним инстинктивной неприязнью. Он не ожидал таких прямолинейных требований всяческих сведений; от его неясной таинственности отмахивались, а объяснить яснее он затруднялся. Они хотели знать, чем он занимается, и когда намерен въехать. И никто как будто не был готов к тому, чтобы он тут же остался в своей комнате. Они полагали, что он отправится за своими вещами. Отсутствие этих вещей подрывало его уверенность в себе. Он все больше и больше убеждался, что эти люди ждут, чтобы он предъявил свои вещи, а если он этого не сделает, могут повести себя неразумно. Одной только готовности уплатить вперед для них было мало.

Он рассчитывал найти за этими дверями добрых и простых людей, которые примут его с распростертыми объятиями, будут с самого начала глядеть на него снизу вверх, почтительно размышлять о нем и его звездных полушариях, гадать об их назначении и мало-помалу прозревать, какой замечательный гость им ниспослан. Но люди, которых он видел там, не были простыми людьми. В большинстве они были мелочными, корыстными людьми. Они поднимались из полуподвалов, уже готовые отнестись к нему с въедливой скептичностью, — мужчины в подтяжках, почти все угрюмые и все небритые; молодые женщины, крайне умудренные и менее всего девственного вида; отталкивающие женщины постарше — голодно-тощие или нездорово толстые. У одной намечалось что-то вроде зоба. И в их манере держаться обязательно присутствовала оборонительность.

А комнаты, которые он осматривал, были даже еще менее простыми, чем люди. Все больше его охватывало ощущение огромных нравственных перемен, которые претерпел мир с тех пор, как он правил честными шумерийскими ирригаторами в белых одеяниях. Тогда в комнате можно было увидеть стол, пару сидений, полку с несколькими сосудами, статуэтку бога или другой такой же предмет религиозного культа, глиняную табличку, и, может быть, стило, если в ней жил образованный человек. Но эти комнаты были полны противоречий. Окна, чтобы пропускать свет — и черные занавески, чтобы его не впускать. Скрытая, вторая молодость Саргона, проведенная в прачечной, обострила его реакцию на грязь, а тюлевые занавески в этих комнатах чаше всего были грязными на редкость. В «комнатах» электрические лампочки почти не встречались, чаще всего они освещались спускавшимися с потолка газовыми горелками под матовыми стеклянными колпаками. Обязательно посередине довольно большой стол и два далеко не покойных кресла. И аляповатые комоды из блестящего дерева цвета сырой печени, и неудобные диваны, и мерзкие безделушки. Иногда комнаты, а особенно спальни, щеголяли мишурным блеском благодаря гравюрам, на которых дамы в натуральном виде пытались выдать себя за аллегорические фигуры, или же красовались бассейны в перенаселенных гаремах более богатых, нежели утонченных восточных деспотов. Немыслимые каминные полки были уставлены фарфоровыми безделушками, кувшинчиками, ангелочками с позолоченными крыльями, красными чертями или приветливыми дамами в купальных костюмах, слишком для них тесных. Среди украшений особенной популярностью пользовались тарелки, развешенные по стенам, точно крысы, прибитые к стенам амбаров.

Значительное число этих наемных домашних очагов выглядели как опустившиеся бродяги. Один запечатлелся в его памяти — выцветший, пыльный, серый и убогий до невообразимости. Как ни был он поглощен собой, он поразился, что кто-то мог жить и кто-то жил в таких дырах. Что это были за люди? Вся жизнь его прошла среди чистоты и уюта, и ему редко доводилось соприкасаться с тем истомленным и скудным слоем английской городской жизни, где все кое-как подштопывается, но не часто добротно чинится или чистится, а уж о том, чтобы что-то заменить, и речи быть не может. Даже воздух в этих комнатах казался безнадежно застарелым, а стекла на пожелтевших литографиях «Монарха лесов» и «Затравленного оленя» были засижены далекими предками современных мух.

— Хоть кто-нибудь здесь селится? — спросил Саргон у обомшелого вида дамы, и только тогда понял всю жестокость своего вопроса.

— Мой последний джентльмен прожил здесь пятнадцать лет, — ответила обомшелая дама. — Он был переписчиком. Скончался в больнице в июне. Водянка. Он всегда был доволен комнатой. Очень доволен. Ни разу я не слышала от него ни единой жалобы. Он был моим добрым другом.

Саргону нестерпимо захотелось глотнуть свежего воздуха.

— Сколько за эти комнаты? — спросил он. — Мне нужно обдумать. Обдумаю и сообщу вам.

Она назвала цену, обычную цену на этой улице, но, провожая его вниз по лестнице к входной двери, сказала:

— Если это слишком дорого… Если бы вы назвали свою цену, сэр…

Из ее припудренных сажей глаз выглянуло отчаяние.

— Я должен подумать, — сказал Саргон и вновь очутился на улице.

Ну почему люди становятся такими грязными, унылыми, сломленными? Уж конечно, в Шумере никогда не было таких разбитых жизней. Все это надо будет изменить, все это необходимо будет изменить, когда восстановится Царство.

5

Затем, когда сумерки уже совсем сгустились, Саргон отыскал именно такую тихую комнату, которую хотел. Она обнадеживающе возвещала о себе не обычной печатной карточкой, но написанной от руки табличкой «Сдается комната» в окне без тюлевых занавесок, а с небольшими лиловыми, которые более обрамляли, чем скрывали на вид почти пустую белую комнату, приятно озаренную мерцающим огнем. На белой стене висели два-три картины — настоящие картины маслом. Саргон утомленно поднял дверной молоток и вдобавок нажал на кнопку электрического звонка.

Отклика не последовало, и он успел постучать еще раз, прежде чем дверь отворилась. В проеме возник худощавый молодой человек с девчушкой на плече. Она внимательно поглядела на Саргона очень темными серо-синими глазами.

— Все как будто куда-то подевались, — сказал худощавый молодой человек очень приятным голосом. — Чем могу служить?

— У вас сдается комната.

— Да, комната здесь сдается, — сказал худощавый молодой человек, а его благожелательные темные глаза подмечали все особенности фигуры перед ним.

— Не мог бы я ее посмотреть?

— Полагаю, он мог бы посмотреть ее, Сьюзен… — Молодой человек заколебался.

— Конечно, дженмену надо ее посмотреть, — сказала девчушка. — Будь миссис Ричмен тут, она бы ее ему сразу показала, дурачок. — И она дернула худощавого молодого человека за волосы — с любовью, но сильно.

— Видите ли, — объяснил молодой человек, — хозяйки нет дома. Перестань, Сьюзен! И благородной помощницы хозяйки тоже нет. Никого нет, и дом как бы неофициально оставили на нас. Собственно говоря, мне не следовало бы открывать дверь.

— Так я же тебе велела, глупенький! — сказала девчушка.

Молодой человек не шевельнулся, а только задал вопрос:

— Это у вас карта, сэр?

— Карта мира, — сказал Саргон.

— Наверное, очень полезная штука, сэр. И вы отыскали дорогу сюда. Ну-у… комната наверху, если вы не откажетесь подняться по лестнице. Держись крепче, Сьюзен, но смотри, не задуши меня. — И он повел Саргона к лестнице.

Обычная лестница, и коридор с линолеумом, и обои, имитирующие какие-то особенно желчного цвета панели из плохо отесанной древесины. Пока они поднимались, юная барышня подвергала свою жизнь серьезному риску, не желая ни на секунду упускать из вида Саргона и его карту и извернулась на триста шестьдесят градусов, так что на площадке ее носильщику пришлось остановиться и усадить ее как следует.

— Если ты еще хоть раз дернешь меня за волосы, — сказал худощавый молодой человек, — спущу тебе на пол и больше никогда, никогда, никогда не стану тебя носить на плече. Следующая дверь, сэр. Прошу вас.

Комната пленяла отсутствием лишней мебели. Небольшая простенькая кровать, стол у окна, газовый камин, а стены были оклеены коричневым обоями и украшены непритязательными, но радующими глаз цветными японскими литографиями. В нише сбоку от камина виднелись три пустые полки, выкрашенные в тот же темно-синий цвет, что и каминная полка. Молодой человек зажег электрическую лампочку под очень милым абажурам.

— Комнатка, конечно, без претензий, — сказал молодой человек.

— Мне она нравится, — сказал Саргон. — Не люблю излишеств.

— Прежде тут жил я, — сказал молодой человек, — но теперь я делю этаж со столовой с людьми внизу, а от нее отказался. Меня немножко мучит совесть.

— С людьми внизу… с какими людьми внизу? Никаких людей внизу нет. Это он про папу с мамой, — сказала юная барышня.

— Меня мучит совесть, что я убедил миссис Ричмен обставить ее вот так. Не на всякий вкус.

— Могу ли я спросить, — сказал Саргон, — сколько за нее надо платить?

— Тридцать шиллингов, если не ошибаюсь, — сказал молодой человек. — С завтраком.

Саргон положил карту и звездные полушария на стол. Он почувствовал, что должен во что бы то ни стало оставить эту комнату за собой или признать свое полное поражение.

— Я готов, — сказал он, — снять эту комнату. Я уплачу вперед. И поселюсь в ней сейчас же. Но должен предупредить вас, мое положение в мире особое. Я не имею рекомендаций, и у меня нет вещей.

— Кроме, естественно, этих карт, — сказал молодой человек. — И у вас нет, например… зубной щетки?

Саргон задумался.

— Нет. Мне надо купить зубную щетку.

— По-моему, выглядеть так будет лучше.

— Если нужно, — сказал Саргон, — я заплачу за две недели вперед. И куплю себе все необходимое.

Молодой человек посмотрел на него с большой благожелательностью.

— Будь комната моей, я бы сдал ее вам в один момент, — сказал он. — Но ее хозяйка — миссис Ричмен, а она во многих отношениях на меня не похожа. — Вы… прибыли издалека, сэр?

— В пространстве — нет, — сказал Саргон.

— Так, может быть, во времени?

— Во времени — да, но пока мне не хотелось бы ничего объяснять.

Молодому человеку стало еще интереснее и смешнее. Он поставил Сьюзен на пол.

— Можно, я посмотрю вашу карту? — спросил он.

— Пожалуйста, — сказал Саргон, развернул ее на столе и прижал палец к Лондону. — Мы здесь, — сказал он.

— Совершенно верно, — сказал молодой человек, помогая удерживать карту на столе, с которого она норовила соскользнуть.

— Это все еще наиболее удобный центр в мире, — сказал Саргон.

— Почти для любых целей, — сказал молодой человек.

— Для моих — да, — сказал Саргон.

— А эта со звездами, она должна вам очень помогать?

— Вот именно, — сказал Саргон.

— Полагаю, вы будете… работать в этой комнате? Совсем один? К вам не будут ходить люди?

— Никто. Пока я здесь, меня никто знать не будет. Может быть, потом. Но пока нас это не касается. Здесь я останусь инкогнито.

— Инкогнито, — повторил молодой человек, словно взвешивая это слово. — Конечно, разумеется. Кстати, сэр, могу ли я узнать, как вас зовут?.. Если ты меня опять брыкнешь, Сьюзен, я поступлю с тобой жестоко и ужасно… Нам необходимо это знать.

— Ну, пока, пожалуй, мистер… мистер Саргон.

— Ну, разумеется, — сказал молодой человек, — пока. Саргон… кажется, был такой ассирийский царь, или память меня подводит?

— В данном случае не ассирийский Саргон, а шумерийский. Его предшественник.

— Ни слова больше, сэр… Я понял. Несомненно, вы очень устали после вашего долгого путешествия, и мне бы хотелось, мне бы очень хотелось сдать вам комнату. Уюй! Сьюзен, отправляйся вниз. Щипков я не потерплю. Идем. Ты спустишься в свою собственную комнату, и без препирательств. Пошли!

Сьюзен попятилась к стене и приготовилась отразить атаку когтями и зубами.

— Я не хотела тебя шипать, Бобби, — сказала она. — Я нечаянно. Чеспречес! Я только пощупала твои бруки. Не отводи меня вниз, Бобби, пожалуйста. Не отводи! Я буду хорошей! Я буду ужасно хорошей. Я останусь тут смотреть на смешного дженмена. Если ты меня отведешь, Бобби…

— Это истинное исправление, Сьюзен? Обращение на путь истинный, раскаяние? Будешь ты jeune femme rangée[6] и прочее, если я тебя прощу?

— Чем хочешь, Бобби, миленький, только зволь мне остаться.

— Что же. Тогда перестань существовать во всех практических смыслах, и я тебя прощу. Что подумает о тебе этот добрый джентльмен, Сьюзен? А тебе уже больше пяти! Ха! Так мы говорили, мистер Саргон?.. Да, конечно! Я сказал, что вам следует снять эту комнату. Плата вперед будет принята. Но! Остается зубная щетка. И другие мелкие… как бы выразиться?.. реалистические детали. Лично я не возражал бы, но я лишь посредник, так сказать. Собственно, я вроде бы писатель. Собственно, мне следовало бы сейчас писать роман, но, как вы видите, миссис Ричмен оставила на меня дом, а мои друзья внизу оставили на меня эту очаровательную юную барышню… Убери язык на место, Сьюзен. Немедленно! Неблаговоспитанное дитя! Вот такое положение. Но, как я упоминал, мистер Саргон, миссис Ричмен — начальница. У нее свои фантазии касательно жильцов. И оспаривать их бесполезно. Она захочет увидеть вещи. Потребует. Но трудность эта не непреодолима. Мы находимся — вы запомните? — в доме девять по Мидгард-стрит. Если вы выйдите отсюда и повернете налево, а у третьего перекрестка направо и пойдете прямо, то достигните магистрали, полной автобусов, и трамваев, и света, и шума, а на углу найдете лавочку, где торгуют подержанными чемоданами и баулами. Ну, если вы купите старый, потрепанный внушительный чемодан, а затем перейдете через дорогу и купите в аптеке те умывальные принадлежности, в которых нуждаетесь… А, да — и запасной воротничок или два у галантерейщика через дверь… Все это вам обязательно надо приобрести… Вам понятна идея?

Саргон встал перед незажженным газовым камином.

— Так это ведь будет зрительная ложь.

— Но рано или поздно вам понадобится чистый воротничок, — возразил молодой человек.

— Не отрицаю, — сказал Саргон.

— И тогда вы сможете поселиться здесь и рассказать мне про это ваше дело. Иначе ведь вы будете скитаться и скитаться.

— Ваш совет, в сущности, очень полезен, — сказал Саргон, уяснив положение вещей. — Я последую ему.

— А дорогу назад найдете? Не заблудитесь?

— С какой стати?

— Дом девять, Мидгард-стрит.

— Я запомню.

— В странном мире мы живем, — сказал молодой человек. — Верно? А как там поживали старички… в Шумере, когда вы с ними расстались?

— Мой народ был счастлив, — сказал Саргон.

— Вот именно. Я с тех пор там побывал. Совсем недавно. Но погода держалась скверная, меня контузило взрывом снаряда, и мне пришлось туговато как раненному военнопленному. Жара. Теснота. Даже навеса нет. Никаких прохладительных напитков. Но в ваши времена все было иным.

— Очень, — сказал Саргон.

— А теперь… О, черт! А чайник там выкипает и выкипает, Сьюзен. Спустимся в мою комнату, уж какая она ни есть, сэр, и выпейте чашечку чая. А потом пойдете сделаете, что собирались, и, так сказать, окопаетесь до возвращения миссис Ричмен. Да, кстати, это ваш газовый счетчик. Опускаете шиллинг в эту щелку и включаете газ.

— Вы весьма мне помогли, — сказал Саргон. — Когда придет мое время, это не будет забыто.

— Пустяки. Просто вы попались мне в руки, так сказать. Нет, Сьюзен. Вниз ты пойдешь ножками. Щипок прощен, но не забыт. Оставьте свою карту, сэр. И звезды тоже, как знак, что вы заняли комнату. Нет, Сьюзен, ножками!

6

Комната молодого человека была очень книжной, и в ней царил некоторый беспорядок, а Сьюзен недавно занималась убийством игрушек на ковре — главными жертвами были кукла с фарфоровой головой и что-то деревянное, выкрашенное желтой краской. Кукла обильно истекла опилками. Темные занавески были задернуты, и электрическая лампочка под зеленым абажуром погружала комнату во мрак, не считая лишь пола. Газовый камин и газовая горелка, на которой кипящий чайник извергал клубы пара, как возбужденный вулкан; сосновый стол с грудой писем, адресованных «редактору «Уилкнис уикли» для «тетушки Сюзанны»; а еще письменный стол, большой и тоже заваленный письмами, с которыми, очевидно, уже разделались, а между ними блокнот с тюбиком клея и полупочиненной игрушкой на нем. Клей просочился на верхнюю страницу блокнота со следующими строками, написанными красивым четким почерком.

«Вверх-вниз»

Пешеходный роман Роберта Рутинга

Глава первая, представляющая героя

Дальше этого роман как будто не продвинулся.

С ловкостью, рожденной долгим опытом, Бобби заварил чай и извлек на свет хлеб с изюмом и масло. Все это время он бдительно следил за Сьюзен, которая, усевшись у корзинки для бумаг, рвала брошенную туда бумагу в клочья, и одновременно слушал и наблюдал своего необычного гостя.

Саргону уже чрезвычайно понравился этот молодой человек. После долгого часа холодного приема, подозрительности и безобразности, было так успокоительно и ободряюще встретить такую симпатию и понимание. Попить чаю тоже было приятно и освежительно. В этой дружеской атмосфере серая тревожность, боязнь, что его могут остановить, рассеялись и исчезли. Съежившееся инкогнито вновь воспрянуло. Сокрытая в нем тайна вновь обрела великолепие и полноту. Этот молодой человек… он, казалось, был готов поверить чему угодно. Саргон прошелся по комнате, заложив руки за спину, словно в глубоком размышлении. Он бы пробормотал несколько фраз по-шумерски, но по какой-то причине совершенно забыл этот забытый язык.

— Значит, вы пишете книги? — произнес он царственно.

— Не книги, — ответил Бобби через плечо, продолжая поджаривать ломтик хлеба с изюмом. — Пока еще не книги. Но… нелепо, правда?.. Я немножко поэт и все такое прочее, и отчасти журналист. Просто отвечаю на письма читателей. Трудоемкое занятие, но кормит. — Он кивнул на груды писем на сосновом столе. — Ну, а книги… правду сказать, я начал роман. В самые последние дни — вон он на письменном столе. Но так трудно выбрать время, чтобы взяться за него как следует, без помех.

— Вдохновение, — сочувственно сказал Саргон.

— Ну, наверное, надо дать себе волю, особенно вначале. Но обязательно всплывает какое-то дело.

— Вот и со мной так же.

— Ну, конечно.

— Вот почему, — сказал Саргон, — я удаляюсь в это одиночество. Собрать свои ресурсы. В Шумере было принято перед великим предприятием удаляться в пустыню на некое число дней.

— Когда я отправляюсь в пустыню, то по вечерам вою от одиночества, — сказал Бобби. — Ш-ш-ш! Входная дверь!

Он вышел к лестнице и прислушался.

— Миссис Ричмен, — услышал Саргон его голос.

— Я это, — отозвался женский голос.

— Тут хотят комнату снять на втором этаже.

— А я в кино была. Мэри и Дуг, — сказал голос снаружи. — Ну, чудо!

Тяжело дыша, появилась дородная дама в черной шляпке. Она пропыхтела несколько неизбежных вопросов, и Бобби вился у плеча Саргона, чтобы он не допустил ошибки.

— Он заплатит вперед, — сказал Бобби.

— Ну и ладно, — сказала мисс Ричмен. — А когда он въедет?

— Сейчас и отправится за своим багажом, — сказал Бобби.

— Пожалуй, ладно, — сказала миссис Ричмен.

— Я знаю его близких. То есть слышал про них. Бывал в его краях. Можете быть уверены, с ним все ладно, — сказал Бобби.

— Ну, раз вы так говорите… — сказала миссис Ричмен. — Надеюсь, вам будет удобненько, мистер…

— Мистер Саргон.

— Мистер Саргон.

И после нескольких неопределенных упоминаний о погоде миссис Ричмен удалилась к себе.

— А теперь, — сказал Бобби, — я подброшу ей Сьюзен и пойду с вами за чемоданом. Просто удивительно, как люди иногда сбиваются в Лондоне с дороги.

7

— Я сдал комнату на втором этаже помешанному, — сказал Бобби, сообщая эту новость своим друзьям на первом этаже — мистеру и миссис Малмсбери.

— Ах, Бобби! А Сьюзен? — с упреком воскликнула миссис Малмсбери.

— Так он совершенно безобидный, Тесси. И ему же надо где-то жить.

— Помешанный! — сказала миссис Малмсбери.

— Это я сказал для пущего эффекта, — сказал Бобби. — На самом деле он до жути в здравом рассудке. Я его не упустил бы ни за что на свете. Когда-нибудь, когда я начну всерьез работать над романом, я его туда вставлю. Мне необходим материал, Тесси. А он изумителен.

Он занимался приготовлением ужина для Малмсбери и для себя — поджаривал колбаски и картофель на газовой горелке. Перед этим Бобби практически в одиночку уложил Сьюзен спать и, как было заведено, сидел, рассказывая ей сказки, пока она не уснула. Тесси Малмсбери нездоровилось. Она мучилась от невралгической головной боли, и Билли Малмсбери повел ее погулять в Риджент-парке, и она вернулась домой совсем измученной. И если бы Бобби не взял все на себя, было бы сплошное расстройство.

Тесси теперь никогда не чувствовала себя хорошо. Была она тоненькой и хрупкой, а Сьюзен показала себя буйным и требовательным ребенком задолго то того, как родилась. В давно утраченные дни до войны, когда Бобби только познакомился с Тесси, она была самым светлым, самым изящным, самым совершенным созданием, какое только можно вообразить; он сравнивал ее с белым лепестком, кружащим в солнечном луче, и чуть было не написал о ней поэму: он любил ее самозабвенно. Но ему казалось немыслимым даже прикоснуться к такому воплощению хрупкости и изящества, и Билли Малмсбери, который был менее щепетильным, пролез вперед и женился на ней; она не оценила деликатности, воспрещавшей к ней прикасаться. А затем пришла война, и раны, и вот они снова были все вместе, потрепанные, на пороге четвертого десятка в мире, где их небольшие капиталы приносили дохода меньше, чем сулили прежде. Билли был младшим партнером архитектора и крайне обременен чертежными досками. Он был высоким крупнокостным молодым человеком с большим, симпатичным, чуть удивленным лицом, приятно обрызнутым веснушками. К Бобби он питал теплейшую покровительственную привязанность. Теперь он сидел и вычерчивал новый тип кладовой, экономящей усилия, и с чувством безграничного покровительства предоставил Бобби заняться ужином.

— Ну, теперь я могу рассказать вам, — сказал Бобби, когда наконец они все трое сели за стол.

— Он такой милашка помешанный, — сказал Бобби. — Если вообще помешанный.

— Надеюсь, что так, — сказала Тесси.

— Он внешне очень аккуратен и подтянут, и последователен — в психическом смысле последователен, и глаза у него ничуть не безумные. Ну, пожалуй, чуточку слишком ясные и открытые. Но при всем при том он считает, что мир принадлежит ему.

— Ну, и Сьюзен так считает, — сказал Билли.

— И Билли тоже, — сказала Тесси.

— Но не с таким потрясающим чувством ответственности. Видите ли, он считает себя месопотамским монархом по имени Саргон — я про него слышал, потому что у нас с турками была драчка в тех местах, где резвился он. И он думает, что он — этот Саргон, явившийся вновь, и каким-то образом (тут некоторая неясность) явившийся в качестве владыки общеземной империи. Знаете, именно данный Саргон положил в мире начало всем этим Британским Львам и Имперским Орлам. И вот он намерен вступить во владение нашей планетой, где царит такой жуткий бедлам…

— Что так, то так! — сказал Бобби.

— И навести порядок.

— Что может быть проще? — сказала Тесси.

— Вот именно. И как это мы все до этого не додумались? — сказал Билли.

— Но откуда он взялся? — спросила Тесси.

— Неведомо. Мог быть владельцем питомника саженцев в пригороде, или торговцем мануфактурой, или еще чем-то в том же роде. В общем, определить, кто он, у меня не получается. Парочка фраз навела на мысль, что он агент по продаже недвижимости. Но он мог почерпнуть их из рекламных объявлений. И начал он — причем вполне разумно — с того, что купил карту мира. Естественно, если ты думаешь править миром, тебе следует иметь под рукой его карту.

— А деньги у него есть?

— Как будто хватает. У него есть небольшой бумажник. Тут как будто все в порядке. После того как мы купили ему чемодан (у него с собой не было никаких вещей, и я подумал, что ему следует купить чемодан — чтобы удовлетворить миссис Ричмен) — мы расположились наверху и просто и прямо побеседовали о мире, и о том, что с ним надо сделать. Очень поучительно.

Бобби подложил себе еще картофелю.

— И что же с ним будет сделано?

— Дайте сообразить, — сказал Бобби. — Привлекательная такая программка. Довольно в духе лейбористской программы, только проще и исчерпывающе. Различие между богатыми и бедными полностью отменяется. Женщины освобождаются от неравенства. Войн больше не будет. Он всякий раз добирается до корней проблемы.

— Если это корни, — сказал Билли.

— Но ведь весь вопрос, как это сделать? — спросила Тесси. — Ведь мы же все с этим согласны — в теории.

— В теории, да, — сказал Бобби. — Но не в реальности. Если бы все действительно хотели уничтожить различия между богатыми и бедными, найти способ было бы легче легкого. Всегда есть способ, как сделать что-то, если у тебя, хватает желания. Но на самом деле никто этого делать не хочет. Во всяком случае, не так, как мы хотим есть. Люди хотят всякой всячины, но желать, чтобы больше не было бедных и богатых, — это не настоящее желание, а просто благочестивые пожелания. И то же и с войной. Мы не хотим быть бедными и не хотим испытывать страдания и тревоги из-за войны, но это совсем не то, что желать, чтобы с этим было покончено. А он хочет покончить с ними.

— Но как он думает за это взяться? — спросил Билли.

— Это все еще несколько неясно. По-моему, будет нечто вроде Проповеди. Он наверху сейчас как раз это продумывает. Кажется, он думает, что он должен призвать к себе учеников, последователей. Затем, по-моему, он намерен отправиться в Вестминстер и занять место спикера на мешке с шерстью или что-нибудь такое. Это же спикер сидит на мешке с шерстью? Или лорд-канцлер? В любом случае предстоят демонстрации — в огромном и полном достоинства масштабе. Люди забыли древние простые законы, говорит он. Но он теперь их припомнил, они всплыли в его памяти, и скоро их вспомнят все — великие древние истины: справедливость, вера, послушание, взаимная поддержка. Как было в Древнем Шумере. В Древнем Шумере, краю грез, знаете ли. Милый старый Золотой Век. Он явился напомнить людям о подлинном в жизни, о том, что все позабыли. А когда он напомнит, все вспомнят. И будут хорошими. Вот так, Тесси! Надеюсь, это подействует на Сьюзен, но я не так уж уверен. У меня такое чувство, что Сьюзен способна разделаться с любым Золотым Веком, который они затеют, минут за пять, но, может быть, я к ней немного пристрастен.

— Тем не менее по-своему это замечательно, — сказал Билли.

— Так и он по-своему замечателен. Сидит, смотрит на тебя, личико такое круглое и наивное, и рассказывает тебе все эти вещи. А если принять, что он Владыка Мира, так они вполне разумны и хороши. Сидит перед развернутой на столе картой мира. Я осмелился предположить, что ему понадобится большое число подчиненных ему правителей и начальников. «Они появятся, — говорит он. — С этих пор все посты будут занимать, все обязанности исполнять только подходящие люди. Слишком долго этим пренебрегали. Пусть каждый человек делает то, для чего он подходит лучше всего. Тогда все будет хорошо».

— Ну, и когда он начнет? — спросил Билли.

— Да в любой момент. Не думаю… — выражение Бобби стало взвешивающим. — Я не думаю, что он предпримет что-либо в ближайшие день-два. Я указал ему, что он должен обдумать свои демонстрации очень тщательно, прежде чем приступить к ним, и он был как будто склонен согласиться. Некоторые ошибки, говорит он, уже были допущены, но какие, мне узнать не удалось. Видимо, завтра он только намерен спокойно, но решительно обозреть Лондон с Монумента и с купола Святого Павла. Кроме того, он хочет понаблюдать своих подданных на улицах, вокзалах, и еще повсюду, где скапливаются люди. Пелена спала с его глаз, объясняет он, и теперь, когда он знает, что он — Владыка Мира, ему стало ясно, насколько тяжела и неудовлетворительна жизнь каждого человека. Его собственная жизнь была страшно неудовлетворительной и полной разочарований, пока он не пробудился и не осознал величия своей судьбы.

— Но какой была его жизнь? — спросила Тесси.

— Я попытался выяснить. Но, наверное, он уловил жадность в моем голосе и сразу замкнулся. Прилавок в мануфактурной лавке? Молочный фургон?

— Но, Бобби, — воскликнул Билли укоризненным тоном человека, который возражает против полной бессмыслицы, — он же взялся откуда-то!

— Верно, — сказал Бобби. — И это откуда-то, конечно, его ищет. Но не все и не всегда можно ускорить. А пока я считаю нашим святым долгом присматривать за ним, следить, чтобы он не стукнулся слишком сильно и не попал не в те руки… Пока кто-нибудь не явится за ним… Не вставай, Тесси, ты же устала.

И Бобби вскочил и начал менять тарелки и блюда, а Билли предался глубоким размышлениям о проблеме их нового соседа наверху.

Вскоре он улыбнулся и покачал головой с мягким неодобрением.

— Бобби это устраивает в самый раз, — сказал он Тесси. — Всякий раз, когда ему следовало бы сидеть у себя в комнате и писать этот его роман, он будет торчать наверху и болтать с этим… как его?.. с Саргоном.

— Накапливать материал, — поправил Бобби от буфета, где он перекладывал персиковый компот из банки в стеклянную вазу. — Накапливать материал… Даже паук не соткет паутину из пустого живота. Тесси, ты просто потеряла сливки или переставила так, чтобы я не сумел их найти? Ладно! Вот они.

8

Будем откровенны: у Саргона были свои сомнения.

Не всегда. Бывали периоды, когда его фантазия бушевала и возносила его высоко над малейшей тенью сомнения. И он был всем, чем только мог пожелать быть. Тогда мистер Примби бывал почти забыт. Но выпадали моменты, наступали фазы, когда он улавливал скрытое ледяное убеждение, что он все-таки мистер Примби, мистер Примби, совсем недавно из прачечной «Хрустальный пар», притворяющийся перед собой пока успешно, но скоро, возможно, ему это перестанет удаваться. Холодный душ сомнений даже вынуждал его уговаривать себя, логично разубеждать. Он обсуждал с собой этот вопрос — откровенно, беспристрастно. Разумеется, никакого обмана в этом сеансе не было, не могло быть. «Говорил мне то, чего никто, кроме меня, не мог бы знать, — повторял он. — На этом я строю мою веру».

Он знал, что Кристина-Альберта на самом деле не уверовала. И бежал он от нее как раз из-за этого обличающего скептицизма. Она задавала вопросы — громящие, сокрушающие вопросы, и она говорила «хм». Неприлично говорить «хм» всемирным императорам. Если бы он начал поститься, впал бы в транс, она, уж конечно, встала бы рядом с ним, сказала «хм» и все испортила. Ну, как бы то ни было, на время он от этого избавился. Но бежать от сомнений было мало. Великое открытие грозило сойти на нет. Он нуждался в подкрепляющем присутствии ученика. Ему требовались помощь и подтверждения его правоты.

Бобби очень его утешил. Пока Саргон беседовал с подозрительными хозяевами сдающихся в наем комнат, вера новоявленного Спасителя человечества жутко ослабела. Но в манере Бобби с первой же минуты чувствовалась особая почтительность — он словно бы сразу понял. Его вопросы становились все более и более разумными. Быть может, ему суждено оказаться первым из пробуждающихся сподвижников. Быть может, вскоре он будет узнан как преданный слуга в том все еще в очень многом не всплывшем в памяти прошлом — то ли испытанный полководец, то ли приближенный придворный чин.

Но и сомневаясь, Саргон верил. Вполне понятный парадокс. Он четко знал, что быть Саргоном — значит быть реальным, обладать значимостью и придать значимость всему миру, возвратиться в прошлое и устремиться к будущему, и окончательно избавиться от трухлявой незначимости примбийской жизни. Быть Саргоном значило обрести не только величие, но и высокую добродетель. Саргон был способен давать, и Саргон был способен дерзать. Саргон мог схватиться со львами, и Саргон мог умереть за свой народ, а Примби мог пойти в обход через три луга… Примби ходил в обход через три луга, лишь бы избежать наскоков тявкающего терьера. Мир Примби слагался из пыли и грязи — глиняный комочек в бесконечности пространства, и на нем не было жизни, а лишь трусость и унижения. Примби был смертью, Саргон был возрождением в мире простора и значимости. И Саргон не просто понимал все это, но ощущал самым своим существом. С ним произошло нечто неизмеримо чудесное, овеянное дыханием истины; и он был обязан принять этот дар, сохранить, сберечь, или же он навеки останется падшим. Вопреки Кристине-Альберте. Вопреки всему миру.

И он расхаживал по своей комнатке на втором этаже дома по Мидгард-стрит и уточнял свое понятие о своей новой роли владыки и защитника всего мира. Сумерки сменились темнотой, но он не зажег лампу. Ему нравился дружественный мрак. Все видимые вещи — ограничены, но мрак простирается надо всем и за всем, достигая Бога.

— Я должен смотреть, — сказал он. — Должен следить и наблюдать. Но не слишком долго. Требуется действовать. Действие — это жизнь. Этот тип Примби, бедняга, умел смотреть, но решался он хотя бы пальцем пошевелить? Нет! Везде страдания, везде несправедливость и хаос, пустыни и дебри вновь наступают на нас, а он ничего не делал. Если ты не зовешь, не зовешь во весь голос, как ты можешь ожидать отклика? В этом мире, огромном, ужасном… забастовки… накопление… порча продуктов питания… спекулянты… Тем не менее люди, которые некогда жили мужественно и исполняли свой долг… Которые могут и вновь… Едва услышат зов. Пробудитесь! Вспомните! Высокий Путь. Бесхитростная Честь. Саргон зовет вас… Кха-кха…

Он остановился возле незанавешенного окна и посмотрел на простой плоский строй домов напротив, кое-где с вкраплениями освещенных окон. Занавески на большинстве были задернуты, но точно напротив, за столом при свете лампы работала женщина — она что-то шила, и рука с иглой то и дело исчезала из поля его зрения; картину дополняли книга, держащие ее пальцы и манжета читающего, а остальное скрывала занавеска. В окне спальни виднелось зеркало, и девушка примеряла шляпку, поворачивая голову то так, то эдак; затем она внезапно исчезла, а вскоре свет в окне погас.

— Все эти жизни, — сказал Саргон, простирая руки в благосклонном жесте, — переплетены… соединены любовью и мудростью. Кормило, установленное на дрейфующем мире.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Саргон.

Вошел Бобби.

— Ну как, обживаетесь, сэр? — сказал он с обаятельной непосредственностью молоденького субалтерна, ему присущей, щелкнул выключателем и вошел в озарившуюся светом комнату. (Запавшие щеки, симпатичное лицо… вскоре в памяти должно всплыть, кем он был.) — Я подумал, а вы ужинали?

— Я совершенно забыл про еду, — сказал Саргон. — Совершенно. Мои мысли… заняты множеством важных дел. Мне необходимо многое обдумать, составить планы. Час уже поздний. Время близко. А не могла бы здешняя прислуга?..

— Только завтраки, — сказал Бобби. — Мы тут на строгих условиях — только постель и завтрак. Остальное предоставляется нам самим. А для подобных непредвиденных случаев нет ничего лучше ресторана «Рубикон». Гриль там открыт допоздна. Одолжат вас отбивной или котлеткой. Или яичницей с ветчиной. Отличная яичница. Такая хрустящая ветчина! Выйдете из двери, свернете налево у второго угла, а дальше прямо по Хемпшир-стрит, пока не дойдете до него. Отыщете?

Слово «хрустящая» оказалось решающим.

— Я воспользуюсь этой возможностью, — сказал Саргон.

— И назад дорогу найти совсем просто, — сказал Бобби с легкой тенью тревоги в голосе.

— Не бойтесь, молодой человек, — сказал Саргон успокаивающе и шутливо. — Я находил дорогу под многими небесами и в разных условиях: дикие горы, неразведанные пустыни. Время и пространство.

— А да, конечно! — сказал Бобби. — Я было забыл об этом. И все же… Лондон — совсем другое дело, — сказал Бобби.

9

На следующий день примерно в половине пятого низенькая, но весьма усатая фигура с глазами, исполненными синей решимостью, вышла из дверей собора Святого Павла и остановилась на верхней площадке лестницы, обозревая Лудгейт-Хилл и Черч-Ярд, запруженные автомобилями, автобусами и прочим. В позе фигуры сквозила мужественная нерешительность, словно она твердо намеревалась сделать что-то, но не знала, что именно. Лондон уже был осмотрен с вершины Монумента и с купола собора в хрустально ясный октябрьский день, и в золотистом свете неожиданно оделся необычной красотой и величием. И одновременно показал себя огромной дремлющей множественностью, в которой лишь те, кто решителен и предприимчив, могут надеяться, что не будут ею поглощены. Он простирался во все стороны в широкие солнечные дали, которые, казалось, достигали горизонта, но там открывались новые свинцово-голубые дали, и в них виднелись дома, корабли, неясные холмы. Фургоны и повозки в затененных улицах внизу выглядели игрушками, люди были шляпами и торопящимися ногами и ступнями странных пропорций. И над всем эти колоссальный купол ласкового неба в пушинках облачков.

Там наверху он обошел маленькую галерею под шаром, бормоча:

— Одичание. Город, который забыл…

— Каким прекрасным мог бы он быть! Каким великим!

— Каким прекрасным и великим он будет!

И вот он спустился с этих высот, и ему настало время собрать своих учеников и служителей, и положить начало Новому Миру. Он должен их призвать. Последователи не придут к нему, если он их не позовет; они будут ждать, чтобы он начал действовать, даже не зная ничего о том, что их ждет, пока не услышат его зов. Но когда он их позовет, они непременно придут.

Теперь он стоял на ступенях собора Святого Павла, ощущая необыкновенную власть над людскими судьбами и размышляя, что вот даже сейчас над всеми прохожими, деловито шагающими по тротуарам, над пассажирами автобусов и девушками, бьющими по клавишам пишущих машинок за окнами верхних этажей, над всеми этими хлопотливыми, суетными, серенькими жизнями нависает его призыв, и будет услышан кем-то среди этих мужчин и женщин. Вон там, быть может, ждет его Абу Бекр, его правая рука, его Петр. Пусть подождут еще немного. Он благосклонно и ободряюще помахал, чтобы движение по улицам продолжалось.

— Теперь уже скоро, — сказал он, — очень скоро. Что ж, продолжайте, пока можете. Ведь даже теперь идет распределение жребиев.

Тем не менее он простоял еще несколько секунд неподвижно, молча — статуэтка рока.

— А теперь, — прошептал он, — а теперь… И сперва…

Его больше не тревожило, что он забыл шумерский язык.

Ночью он вновь обрел дар многоязычия; в темноте он бормотал неведомые слова и понимал их.

— Кха-кха, — сказал он. Выражение, общее для многих языков, расчищающее путь для возвращения через пять тысяч лет забытых звуков для обновленного употребления в мире людей.

— Дадендо Физзогго Грандиозо Великолендодидодо… да, — прошептал он. — Совлечение Покрывала с Лика. Первое Откровение. Тогда, быть может, они увидят!

И он медленно спустился по ступеням, обыскивая взглядом конвергирующиеся фасады Черч-Ярда в поисках вывески или иного признака парикмахерской.

Глава II

Обретение учеников

1

В рассказах и мнениях о том, в каком порядке и как именно Саргон обретал последователей, уже существуют значительные разногласия. К счастью, мы располагаем возможностью изложить эти обстоятельства со всей необходимой точностью, а также весомостью, которая предвосхитит и обезоружит самую дотошную придирчивость. Была примерно половина седьмого вечера, когда Саргон вышел на Чипсайд, и движение на этой оживленной городской магистрали уже замирало. Его лицо преобразилось и словно бы испускало матовое сияние, которое создается только самым тщательным и изнуряющим бритьем. Ему была возвращена юношеская гладкость. Щечно-губная грива, пышнейшие усы, которая так долго укрывала его лик от человечества, упокоилась клочьями волос и мыльной пены в тазике парикмахера. Лицо теперь было таким же открытым всем взглядам, как лицо юного Александра Македонского — свежее, искреннее, невинное, говорящее ясным, ни через что не процеженным голосом. На нем играл естественный румянец волнения, и оно плыло над Чипсайдом, изучая физиономии встречных в процессе неимоверно важных мистических поисков. Синие глаза под благообразной шляпой горели огнем. Вот этот? Или вон тот?

2

Первым призванным суждено было стать молодому человеку из Лейтонстона по имени Годли, молодому человеку с крупным, серьезным до мрачности серым лицом и важной медлительностью речи, смахивавшей на заикание. Он нес микроскоп в деревянном футляре. Он был студент-биолог, специализирующийся на цитологии, по природе очень вежливый, склонный к точности и раздумчивости во всем, что говорил и делал. Он шел от станции «Ливериуль-стрит» к институту Биркбека кружным путем, потому что до начала занятий оставался почти час. Он остановился на краю тротуара, на углу, собираясь перейти улицу и выжидая, чтобы проехали два фургона, когда зов настиг его.

Он увидел рядом с собой глянцево выбритого низенького человека, очень сосредоточенного, чьи синие глаза быстро обшарили его лицо, и тут же на его локте сомкнулись пальцы.

— Я думаю, — сказал Саргон, — это вы.

Мистер Годли не был лишен юмора, и хотел было ответить, что он, безусловно, он, но обычная медлительность речи, отчасти природная, но главным образом культивируемая, заставила его остановиться на «безусловно», и он все еще рассекал профилем воздух, когда вновь заговорил Саргон.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал Саргон. — Начало великому делу положено.

Мистер Годли забился в конвульсиях сообщения, что в его распоряжении добрая часть часа, и он готов оказать любую посильную помощь при условии, что ему объяснят, для чего она требуется. Ведь его время ограничено. Он никак не может опоздать в Биркбек на занятия. Саргон не обратил ни малейшего внимания на смысл различных звуков, которые откусывал и проглатывал мистер Годли. Он, крепко держа своего пленника за локоть, повлек его вперед, жестами свободной руки поясняя всю важность обращенного к нему призыва.

— Вы, я замечаю, молодой человек, подвизающийся в области науки. Ваши знания понадобятся. Не знаю, узнали вы меня или нет — ваша память еще может страдать провалами, — но я узнал ваше лицо — главы мудрецов при нашем древнем дворе. Да-да, главного среди наших мудрецов.

— Н-н-е у-у-верен-н-н, ч-ч-то я в-вас п-п-понял, — сказал молодой человек. — М-м-моя раб-б-бота п-п-пока в-в-вряд ли извест-т-тна.

— Мне известна, — категорично объявил Саргон. — Я вас разыскивал. Пусть мое скромное инкогнито вас не обманывает. Поверьте, за мной стоят колоссальные силы. Вскоре все люди просветятся. Век сумятицы близится к концу, начинается новый век. Мы первые две частицы, самые первые, в великом выкристаллизовывании…

— К-к-куда мы, с-с-собственно, ид-д-д-ем? — осведомился молодой человек.

— Доверьтесь мне, — мужественно сказал Саргон. — Держитесь меня.

Молодой человек боролся с двумя-тремя сложными вопросами, но тут под магическую силу зова попали три новых индивида, и вопросы молодого человека выпаливались по кусочкам в неслышащие уши. Эти новые последователи стояли небольшой группой возле маленькой, почти безголосой шарманки, на которую был водружен плакат, гласивший: «Нам нужна работа, а не благотворительные подачки, но в так называемой цивилизованной стране для нас работы нет!» Одеты они были в выцветшую солдатскую форму, и ни одному из них не было и двадцати пяти.

— Нет, вы только посмотрите! — сказал Саргон. — Разве не пора начаться новому веку?

Он обратился к тому, что стоял справа от шарманки.

— Все это необходимо изменить теперь же, — сказал он. — У меня есть для вас работа.

— А! — откликнулся недавний солдат голосом человека, получившего хорошее образование. — И какая?

— Мы не волыним, — сказал шарманщик. — И согласны. Если работенка нам по силам. Мы дурака не валяем. Что за работа-то?

— Шиллинг за час? — спросил третий.

— Больше. Много больше. А работа важная и очень ответственная. Жатва! Чудесная жатва! Вы будете вести других. Следуйте за мной.

— Далеко? — спросил тот, кто ответил ему первый.

Саргон сделал жест, удачно замаскировавший тот факт, что никакого ясного плана у него нет, и зашагал впереди них по тротуару.

— Веди нас, Макбет! — сказал шарманщик и вскинул шарманку за спину. Двое других бывших солдат обменялись мнением, что все вроде бы в порядке, да и вообще надо посмотреть, что им предлагают. Мистер Годли, шагая бок о бок со своим вождем, предпринял сильнейшую и в конечном счете тщетную борьбу с очередным вопросом.

Следующий ученик был не столько призван, сколько врезался в растущие ряды саргонистов. Это был высокий джентльмен с кожей сочного коричневого цвета, курчавыми волосами и широкой обезоруживающей улыбкой. Одет он был в прямо-таки излучающий свет серый сюртук — розовый галстук, желтые штиблеты и шляпа, не уступавшая в солидности шляпе самого Саргона, довершали его костюм. Крупные, почти медного оттенка пальцы протягивали листок бумаги, а сочный мощный бас произнес: «Извините!» Вверху листа было напечатано «Лин и Маккей, 329, Лиден-холл-стрит», а ниже написано чернилами: «Мистер Кама Мобамба».

Саргон несколько секунд смотрел на владельца листа и узнал его.

— Царь Элама! — сказал он.

— Не понимай, — сказал темнокожий джентльмен. — Португал.

— Нет, — ответил Саргон с жестом, объяснявшем его намерение. — Провидение. Следуйте за мной.

Темнокожий джентльмен доверчиво пошел за ним.

— Послушайте-ка! — заявил один из экс-солдат. — Это что же, работа и для цветных?

— Спокойствие! — сказал Саргон. — Очень скоро вам все будет показано.

— П-по-моему, вам не следует вводить людей в заб-блуж-дение, — сказал мистер Годли, которого поведение Саргона все более заинтриговывало и ставило в тупик.

Саргон ускорил шаги.

— Этот… этот джентльмен п-простосп-п-прашивал, как н-найти дом.

В своем стремлении втолковать это Саргону он несколько позабыл о своем микроскопе и нежданно стукнул его футляром по колену проходившего мимо джентльмена в цилиндре. Жертва громко и яростно выругалась и остановилась посреди тротуара, подпрыгивая на одной ноге и прижимая ладонь к ушибленному месту. Затем джентльмен в цилиндре поддался страстному порыву поведать мистеру Годли, что именно он думает о его поведении, его воспитании и о том типе людей, к которым он принадлежит. И, прихрамывая, присоединился к последователям Саргона, восклицая «эй!» придушенным голосом. Несколько нетрезвый мужчина в глубоком трауре видел все, что произошло, и поспешил, слегка промахнувшись к рассерженному джентльмену в цилиндре.

— Возмутительная грубость, — сказал он. — Возмутительная! Если свидетель нужен, так я, пожалуйста.

Он намеревался подойти к джентльмену в цилиндре, но в его организме эмансипировались некоторые химические факторы, которые отклоняли его то вправо, то влево. Результатом явилась прихотливая кривая, незамедлительно натолкнувшая его на тачку с апельсинами у края тротуара. Соприкосновение не было ни серьезным, ни длительным, но привело к тому, что толика апельсинов рассыпалась, а ко все возрастающей свите Саргона добавился очень рассерженный подручный зеленщика, порицая и настаивая на возмещении убытков.

Мораль аллегории полностью зависит от выбранного уподобления, и, если камень, катясь, больше не становится, то катящийся снежный ком в размерах увеличивается. Небольшая кучка людей, торопливо шагающая по лондонской улице, представляет собой движущиеся тело типа снежного кома. Его притяжение весьма значительно, оно пробуждает любопытство и способствует сплочению человечества. Саргон, синеглазый и экстатичный, вкупе с мистером Годли по его левую руку, сосредоточенным и красноречивым, а также с мистером Камой Мобамбой, высоким, безмолвным, улыбающимся, чье лицо цвета черного дерева сияло уверенностью, что его вот-вот представят пред очи господ Лина и Маккея, возглавлял процессию. За ними шли три безработных экс-солдата, уже втянувшихся в неясный протесты и объяснения с джентльменом в цилиндре и с ловким, но не очень удобопонятным юным репортером, который постигал родной язык в Олдхеме и только-только приехал в Лондон делать карьеру, а потому мечтал о чем-нибудь «горяченьком». И как будто решил, что Саргон и есть искомое «горяченькое». К ним присоединились двое двусмысленного вида субъектов в кепках и шарфах, возможно с темными намерениями, уличная девица с туповатым лицом и в видавшей виды пурпурной шляпке осведомлялась, «чего это они», а нетрезвый мужчина в трауре объяснял со всем возможным остроумием и неясностью. А по сторонам уже зашмыгали подростки. А еще итоновец. Он был очень-очень юным и румяным отпрыском одного из древнейших и прославленнейших семейств в Англии и ярым коммунистом. Он с закадычным другом направлялся в прославленный магазин игрушечных моделей в Холборне, когда мимо прошествовал Саргон, и ему бросилась в глаза надпись на шарманке.

Он был очень инициативным мальчиком, склонным к драматизации.

— Извини, старина, — сказал он своему другу. — Но я чувствую, что момент настал. Или я очень и очень ошибаюсь, или эта компания кладет начало социальной революции, и я обязан исполнить свой долг.

— Да, ну, Кролик, — возразил друг. — Сначала давай купим паровой катер, как хотели.

— Какой еще паровой катер? — презрительно бросил Кролик и повернулся, чтобы последовать за Саргоном.

Он бы предпочел начать с быстрого крепкого рукопожатия, но когда человек не вынимает рук из брючных карманов, сделать это трудно. Он ускорил шаг, а его друг, не зная, то ли смеяться, то ли прийти в ужас, пошел за ним на расстоянии, по его мнению, достаточным, чтобы его нельзя было заподозрить в личной причастности к социальной революции.

— Куда мы идем? — спросил юный питомец Итона, нагнав последнего из безработных экс-солдат.

— Вон он знает, — сказал безработный экс-солдат, указывая на Саргона.

3

Но именно этого-то наш милый Саргон и не знал. Он уже больше не был убежденным и единым Саргоном. В его существо старался вернуться перепуганный, сомневающийся и протестующий Примби.

До начала обретения учеников Саргон царил в своей душе без колебаний и противников. Но он ожидал, что ученики, услышав его зов, узнают, вспомнят, тут же все поймут и будут готовы помогать. Зов должен был, так сказать, зажечь фонарь, озарить их умы и мир вокруг. Он ожидал не только четкой и неколебимой убежденности наподобие его собственной, но подтверждения и укрепления ее. Так, чтобы от души к душе ширилась реставрация Человечности, Империи Саргона. К ученикам, которые ставили условия, к ученикам, которые следовали за ним, странно жестикулируя, и брызжа слюной, и побулькивая, заикаясь и давясь вредной критикой, к ученикам, требующим минимальной заработной платы, и к ученикам, которые прихрамывают следом за тобой и восклицают «эй!», будто ты извозчик, — к таким ученикам Саргон был абсолютно не подготовлен.

Не поторопился ли он призвать учеников? Снова поспешил? Совершил еще ошибку? Такие вредные и неотложные вопросы допекали Владыку, пока он энергично шагал по Холборну, никуда конкретно не направляясь, со скоростью около четырех миль в час, а его последователи чуть не наступали ему на пятки. Быть может, всякое руководство — своего рода бегство. Быть может, в каждом вожде спит беглец. В Саргоне в этот момент он уже не спал, а проснулся и зашевелился, и имя его было Примби.

Едва лишь человечество в своем медленном возвышении над чистой животностью начало подчиняться пророкам, великим учителям, несомненно тогда же зародился и этот конфликт между величием миссии и чем-то неясно меньшим, а еще, конечно, всегда присутствовало это режущее несоответствие чаяний учителя с качествами и побуждениями учеников. В самом призыве учеников словно заключено свидетельство слабости пророка. Оно накладывает на него обязательства. Обязательства перед ними. И он знает, что они потребуют их исполнения, если он споткнется. Глубокие стадные инстинкты подсказывают ему, что он не отступит от своих заявлений им, даже если ему придется отступить от себя. Они-то от него отступятся — это неизбежно. Во всей известной истории мира есть только один-единственный неизменно верный ученик — Абу Бекр. Все прочие ученики подводили, калечили своих Учителей, вводили их в заблуждение. Они покидали пророка или вынуждали идти туда, куда он не хотел идти. Великое и сходное с ним малое подчиняются сходным законам. Во главе этого бурлящего клинышка, который двигался по озаренному фонарями Холборну в октябрьских сумерках, шел Саргон, Владыка и Защитник Человечества, Возродитель Веры и Справедливости, Саргон Великолепный, и хотя он уже понял, какую ошибку допустил и какие опасности на себя навлек, он по-прежнему был исполнен решимости совершить нечто великое каким-то невероятнейшим образом на самой грани катастрофы. И ближе собственной тени к нему был Примби, почти обезумевший от страха, готовый кинуться наутек в первый же переулок, сбежать от объяснений, сбежать от свершений, сбежать назад в примбизм и бесконечное ничтожество.

Внезапно до Саргона донесся успокоительный голос — голос того, кто как будто уверовал и принял его.

Прежде чем Бобби перебежал улицу, он выдержал стычку с Билли.

— Вон он! — сказал Бобби.

— Да не он это, — сказал Билли. — Где усы? Он же был сплошные усы.

— Сбрил, — ответил Бобби. — Я его где хочешь узнаю. Такая гарцующая походка. Это наш пророк, Билли, и ему явно грозят неприятности.

— Больше смахивает на аферу, — сказал Билли. — Где он раздобыл этого экстазного негритоса? Тут что-то нечисто, Бобби. Лучше не суйся. Вон полицейский надвигается.

Бобби поколебался.

— Не могу я его так бросить, — сказал он и юркнул через дорогу, как раз когда четыре мчащихся автобуса заслонили саргонистов от Билли.

— Извините, но куда вы? — спросил Бобби, нагибаясь к благодарному уху Саргона, несмотря на сильный толчок, на который не поскупился мистер Годли.

— Я объявил о себе, — сказал Саргон и тотчас уверенность вернулась к нему. Это же был Первый Ученик, и он отыскал своего Учителя. И теперь Саргон совершенно ясно увидел, что ему следует сделать. Этих первых последователей следовало наставить на путь истинный. Пора настала приобщить их к Учению. Для чего необходимо было отъединить их от шума и суеты улицы. И Саргону предстало видение — длинный ярко освещенный стол, ученики за ним, задающие вопросы, — и достопамятные ответы, великие изречения. И прямо впереди сиял, взрывался светом, уже друг в нужде, — внушительный и приветливый ресторан «Рубикон», пионер в замечательном замысле предлагать изысканные обеды по сходным ценам.

— Вон там, — объявил Саргон, описав рукой широкий полукруг, — мы отдохнем, вкушая пищу; я буду говорить, и все недоумения разъяснятся.

Светлое видение беседы с учениками за столом настолько восстановило величие Саргона, что входа в ресторан «Рубикон», который зазывно выпячивается на углу, он достиг, обретя еще двух учеников. Нищего, почтенной наружности, предлагавшего спички прохожим, и крайне умного вида мужчину лет пятидесяти, тощего, с жидкой бородкой, книгой о духоборах под мышкой, в митенках и выпуклой черной фетровой шляпе весьма необычной формы вроде паровозной трубы. Это последнее приобретение было сделано у самых дверей ресторана.

— Войдите, — сказал Саргон, сжав его локоть, — и поужинайте со мной. Я расскажу вам о вещах, которые изменят вашу жизнь.

— Так неожиданно! — произнес умного вида мужчина с напоминающей ржание нотой протеста английского ученого и джентльмена, подчиняясь хватке Саргона.

4

Само вторжение в ресторан «Рубикон» произошло бестолково и быстро. Саргону теперь все представлялось ясным и простым: либо он претворит в явь это видение длинного белого стола с его учениками вокруг, либо навлечет на себя страшное поражение. Его последователями руководило смешение неравноценных и несовместимых побуждений, как всегда бывает с последователями, а число их теперь почти достигало тридцати — более точному определению оно не поддается, так как пополнилось зеваками и прохожими из-за наименее достойного из трех экс-солдат, который, едва впереди замаячил ресторан «Рубикон», принялся испускать магические слова: «Пожрать на дармовщинку».

В этот момент внимание бдительного наружного стража — швейцара — отвлекли гости, подъехавшие в автомобиле, и поэтому саргонисты ворвались внутрь, не встретив иной помехи, кроме вращающейся двери, рассекшей их на пары и тройки, прежде чем впустить в вестибюль. Примерно двадцать их оказалось в этом помещении из мрамора, красного дерева и услужливых гардеробщиков, когда из-за технической неопытности мужчины в глубоком трауре механизм заело, подручный зеленщика вмешался без малейшего толку, и в конце концов его извлек оттуда вежливо негодующий швейцар. Человек с ушибленной голенью как будто отстал еще до приближения к ресторану, а туповатая девица в пурпурной шляпке удалилась восвояси в никем не замеченный момент.

В обширном, сверкающем и полном наблюдательных глаз вестибюле проявилась тенденция к рассосредоточиванию. Безработный экс-солдат с шарманкой в припадке внезапной застенчивости направился к мужскому гардеробу, чтобы сдать туда свой инструмент, и был тут же втянут в спор со своими коллегами. Двое двусмысленных субъектов в кепках и шарфах, казалось, усомнились в корректности своих костюмов. Но Саргон крепко держал новоизловленного джентльмена, а почтенный продавец спичек не собирался разъединяться со своим патроном в месте, полном света, роскоши и опасности. Мистер Кама Мобамба, высокий, улыбающийся, глянцевый, вручил шляпу с зонтиком гардеробщику и старался не отставать от Учителя, в безмятежной уверенности, что вступил в величественный портал фирмы африканских коммерсантов Лина и Маккея. А мистер Годли, с его врожденной потребностью в ясности, не желал расставаться с Саргоном без исчерпывающего объяснения, почему он не находит возможным сопровождать его и далее. Он следом за другими вошел в Большой зал, издавая неясные звуки, как разладившиеся часы с кукушкой. Репортер из Олдхема также еще держался, хотя уже пребывал в сомнении, о чем, собственно, он сможет написать. Воспитанник Итона, почти осознавший свою ошибку, предпочел несколько отъединиться, когда вошел в зал, оставив в гардеробе шляпу и зонтик.

А Бобби туда не вошел. В вестибюле его нагнал и остановил Билли.

— Тебя это не касается, Бобби, — сказал Билли. — Совсем не касается.

— Не могу понять, что он затеял, — сказал Бобби. — Как бы это не кончилось для него плохо.

— Не важно.

— Для меня важно.

— Администрация перепугалась, — сказал Билли. — И послала за полицией. Снаружи собралась толпа. Только посмотри, как они липнут к стеклам. Видишь, как вон тот пялится в дырочку. Как приятно будет Тесси и Сьюзен, если мы окажемся в полицейском суде.

— Но не можем же мы его бросить в такой переделке?

— А чем мы ему поможем?

5

В стенах ресторана Саргон сделал свое высшее и заключительное усилие, понеся мгновенное и полнейшее поражение. Но как бы то ни было, в бегство он не обратился. Он ринулся во фронтальную атаку на мир, который отправился покорять — как Саргон. И как Саргон, непобедимый Саргон, он претерпел полный разгром.

В ресторане «Рубикон» еще не воцарилось вечернее оживление. К тому же в «Рубиконе» оживление по вечерам царит меньше, чем в обеденные часы; он расположен далековато от Вест-Энда, и потому оживлен преимущественно днем. А час отведенной ему меры вечернего оживления еще не настал. Стройность рядов белых столиков (каждый со своей лампой и своими цветами) лишь кое-где нарушалась посетителями. Семейство с билетами в цирк, компания, подкрепляющаяся перед митингом в Кингсуэй-Холле; три-четыре пары театралов в вечерних костюмах; три-четыре странноватые пары, состоящие из довольно неопытного вида бизнесмена средних лет и крайне неопытного вида молодой женщины в обеденном туалете небезупречной элегантности — пары, которые в Лондоне встречаются повсюду, и еще трое бизнесменов с севера в по-шотландски солидных серых костюмах, обедающие с исчерпывающей полнотой от коктейля до ликера к кофе. Вот и все, кто пока украшал своим присутствием зал ресторана. На нижней галерее смутно маячили одна-две фигуры, а верхняя не была освещена. Атмосфера все еще была пронизана холодом и робостью. Даже троица с севера познавала лондонскую роскошь сдержанно, если не сказать — опасливо.

Обслуживающий персонал в подавляющем большинстве еще занят не был. Старшие официанты, официанты, подающие вина, просто официанты поправляли салфетки, переставляли бокалы и рюмки или тихо стояли сложа руки, с тем выражением меланхоличности и легкого удивления себе, которое отличает официантов. Нестройный шум в вестибюле и звон разбитого стекла вращающейся двери — результат последнего усилия мужчины в трауре — возвестили появление Саргона.

Все повернули головы. Посетители забыли про еду и застольные манеры, официанты забыли свои тайные печали. Появился Саргон — ничем не примечательная фигура, маленькое, белое, почти светящееся лицо, круглые блестящие глаза. Одной рукой он все еще удерживал своего последнего ученика. Другой отмахивался от словесных комьев, которые сыпал на него мистер Годли. Над ним, точно щит из черного дерева и слоновой кости, маячило лицо негра, полного приятных ожиданий. Сзади шли продавец спичек и другие саргонисты, чью социальную принадлежность определить было труднее.

Перед ним встал метрдотель, за которым виднелся управляющий, а чуть дальше помощник управляющего перекладывал с места на место фрукты на буфетной стойке.

Саргон выпустил свою последнюю добычу и шагнул вперед.

— Поставьте здесь стол, — произнес он с величавым жестом. — Поставьте стол для многочисленного общества. Я созвал последователей и должен наставить их.

— Стол, сэр, — сказал метрдотель. — На сколько персон?

— Для большого общества.

— Все-таки, сэр, — сказал метрдотель, умоляюще взглянув на управляющего, — нам бы хотелось знать примерно, на сколько персон.

Управляющий выступил вперед, чтобы взять дело в свои руки, и помощник управляющего, оставив в покое пирамиды фруктов, подошел к нему сзади для поддержки. Саргон заметил, что столкнулся с сопротивлением, и собрал воедино все заключенные в нем силы.

— Это большое общество, — сказал он. — Оно должно сесть здесь со мной за трапезу, и я должен наставить его. Люди там могут присоединиться к нам. Составьте все столы один к одному. День разобщенных столов и разобщенных жизней окончен. Пусть даже столы возвестят Братство Людей Под Нашей Властью. Составьте их.

При словах «Братство Людей» один из трех бизнесменов с севера был оглушен внезапным озарением.

— Это кровавый большевик, — сказал он (или что-то похожее). — Вломился сюда! Нашел место!

— Это недопустимо, — сказал его друг. — Нам что, нигде от них покоя не будет?

Первый бизнесмен выразил глубокую антипатию к обагренным большевикам и принялся торопливо, нервно и раздраженно поедать хлеб.

— Когда наконец принесут это фрикасе из цыпленка? — сказал он.

— Не иначе, как уронили его на пол или еще что-нибудь устроили.

Но управляющий мыслил даже быстрее этого бизнесмена. Саргон еще только начал свою речь, а молниеносный сигнал был уже подан. Официант, посланный за полицией, уже промчался мимо Билли, Бобби и прочих, нерешительно толпящихся в вестибюле, где теперь было тревожно и сквозило, потому что во вращающейся двери не было стекла, которое выбил мужчина в трауре.

Однако Саргон не заметил эти побочные события. Он поступил так, как только и мог поступить при таких обстоятельствах — попробовал сломить сопротивление, с которым столкнулся.

— В этом зале, сэр, мы банкетов не устраиваем, — сказал управляющий, чтобы выиграть время. — Банкет вы можете дать в Сирийском зале или Енисейском кабинете, а то в Большом масонском или Малом масонском зале — заказав заблаговременно и после необходимых приготовлений, но это общий зал. Вы не можете так сразу устроить здесь банкет для неизвестного общества или там собрания. Мы таких услуг не предоставляем. Так не делается.

— Но сегодня так будет сделано, — возвестил Саргон с таким взглядом, интонацией и жестом, что весь грёзовый Шумер упал бы на колени.

Но управляющие европейских ресторанов, видимо, слеплены из глины покрепче, чем древние шумеры.

— Боюсь, что нет, сэр, — сказал он с вежливой непоколебимостью.

— Знаете ли вы, — вскричал Саргон, — с кем вы имеете дело?

— Не с нашим постоянным клиентом, сэр, — ответил управляющий с извиняющимся видом человека, приводящего неопровержимый аргумент.

— Послушайте, — сказал Саргон. — Сегодня эпохальный день. Это Конец и Начало Века. Люди будут помнить банкет, который я устрою тут, как зарю нового мира. Я — Саргон, Саргон Великий, Саргон Восстановитель, и пришел объявить о себе. Это множество моих последователей должно накормить и наставить здесь, накормить телесно и накормить духовно. Потрудитесь исполнить положенное вам.

Говоря о своих последователях, он указал себе за спину, но позади него теперь, увы, не было последователей, исключая верного, но заблуждающегося африканца, да недоумевающего, но настойчивого репортера из Олдхема. Питомец Итона уже полностью отъединился. Он сел за столик в стороне, где к нему присоединился его друг, и они, переговариваясь вполголоса, наблюдали за происходящим. Даже мистер Годли со своим микроскопом и джентльмен с книгой о духоборах к этому времени скрылись из этого повествования и шли теперь по Холборну, обмениваясь объяснениями, перебивая друг друга, и высказывали предположения об этом необычайном случае, который столь нежданно сбил их с высокого и разумного жизненного пути.

— Могу только п-п-п-предположить, — сказал мистер Годли, — что он с-с-сумасшедший.

Пока свита Саргона таяла, свита управляющего увеличивалась. Теперь позади него выстроились всяческие официанты — пожалуй, три дюжины разных и в то же время единообразных официантов: высокие официанты и низенькие, толстые и худые, волосатые и лысые, старые и молодые, официанты в фартуках, а один так даже без фрака.

— Боюсь, вы нарушаете здесь порядок, — сказал управляющий. — Боюсь, я должен попросить вас уйти, сэр.

Уйти — ему? Никогда!

— О поколение слепых и глухих! — вскричал он, поднимая голос в надежде, что его услышат за столиками позади этой угрюмой толпы официантов. — Или вы не узнаете меня? Нет у вас ни памяти, ни прозрения? И вы не видите света, который открывается вам? Не слышите зова, оглашающего мир? Час пробуждения настал. Он нынче, он сейчас. Вы можете перестать быть игрушками привычки и раболепства, и можете стать хозяевами возрожденного мира. Сейчас! Сию минуту. Пожелайте измениться со мной, и перемена придет к вам. Вас призывает Саргон, Саргон Древний и Вечный, Мудрый Правитель и Дерзновенный, призывает вас к свету, к благородству, к свободе.

— Боюсь, мы не можем позволить, чтоб вы тут произносили речи, — сказал управляющий, простирая руку.

— Да вышвырнуть его сразу, и дело с концом, — сказал приземистый коренастый официант.

— Вышвырните его! — вскочив, сказал антибольшевистски настроенный бизнесмен голосом, исполненным негодования и набирающим силу с каждым словом. — А потом принесите нам наше Фрикасе из Цыпленка. Мы уже Десять Минут ждем ЭТО ФРИКАСЕ ИЗ ЦЫПЛЕНКА!!!

И тут раздался другой голос:

— Эточтотакое?! — И на Саргона внезапно надвинулся полицейский.

Волна ужаса оледенила его душу, чисто примбийская волна ужаса.

За всю свою законопослушную жизнь он ни разу не вступал в столкновение с Полицией. «О Господи! О Господи! — вопиял ужас в его душе. — Что я натворил? Меня арестуют!» Синие глаза округлились еще больше, он с трудом дышал, но никто вокруг не заметил, как близок он был к бесславному крушению. Примби затрясся и исчез. Саргон поперхнулся и сказал непоколебимо:

— Как так, страж порядка? Ты посмеешь наложить руки на Владыку Мира?

— Эта моя обязанность, сэр, если он нарушает спокойствие, — сказал полицейский. — Владыка там или не Владыка.

Саргон молниеносно приспособился к такому обороту событий. Он потерпел поражение. Его сейчас уведут. Да, но он все равно Саргон. Та Сила, которая управляет им, навлекла на него поражение, но, конечно, это лишь испытание. Он не ожидал от Силы подобного, но раз такова была воля Силы, ему оставалось лишь смириться.

— Вы понимаете, господин полицейский, что вы делаете? — сказал он величественно и мягко.

— Вполне, сэр. Надеюсь, вы нам хлопот не доставите.

Пленник! Не так он представлял себе явление Владыки миру. Он в последний раз оглядел пышное убранство большого ресторанного зала, в котором должен был произойти начальный пир. Не здесь, но в каком-то замызганном полицейском участке должна быть объявлена Новая империя Справедливости и Братства.

Он молча повернулся и смирно пошел рядом с полицейским в глубоком размышлении.

6

Так завершилась первая попытка Саргона вступить во владение своей Империей. Если, конечно, не считать первой попыткой его визит в Букингемский дворец.

Но перед тем как перейти к нежданному и ужасному испытанию, которое его ожидало, нам следует сообщить об одном-двух второстепенных обстоятельствах его пленения.

Во-первых, поведение мистера Камы Мобамбы. Он наблюдал заключительные эпизоды в ресторане со все возрастающим изумлением на широком бронзовом лице. Неужели этот синеглазый человечек и правда завел его не туда? Когда Саргона уводили, мистер Мобамба сделал шаг, словно все-таки собираясь последовать за ним. Затем остановился, задумчиво сдвинул брови и порылся в кармане. С некоторым усилием он извлек лист бумаги, который, казалось, был единственным звеном между ним и Лондоном. Лист теперь выглядел изрядно измятым. Разгладив его на могучей ладони, мистер Мобамба двинулся к управляющему и протянул лист ему.

— Что это еще? — спросил управляющий.

Черный джентльмен поклонился с изящнейшей элегантностью, не опуская листа.

— Не говору англиски, — сказал черный джентльмен. — Португал. Лин-и-Кей. Лемонаолстрит.

Объяснить ему дорогу оказалось крайне трудным.

Тем временем в вестибюле Бобби безмолвно отрекся от какого-либо знакомства с Саргоном. Он все еще медлил там с Билли, удерживаемый странной, почти материнской тревогой за Саргона. Экс-солдаты «слиняли», по красочному выражению владельца шарманки, едва появилась полиция. Мужчина в трауре со всеми его бедами был удален. Но довольно много людей еще оставалось там в смутном ожидании, а юный репортер старался отыскать хоть кого-то, кто понимал редкий и неясный язык Олдхема в попытке найти подтверждение собранным фактам. И еще там находилось несколько полицейских, причем один был явным начальником — красавец в кепи и мундире с галунами.

— Вон он! — сказал Билли, и из зала вывели Саргона.

Пока он шел через вестибюль к вращающейся двери, царила полная тишина. И Бобби почудилось в Саргоне прежде не замечавшееся высокое достоинство. Он не смотрел ни направо, ни налево, а в глазах у него пряталась глубокая грусть.

— Но что они с ним сделают? — спросил Бобби.

— А вы, случаем, с ним не знакомы, сэр? — внезапно спросил начальник.

— Да вовсе нет, — ответил Билли, опередив Бобби. — Никогда прежде его не видели. Просто затянули сюда посмотреть, что происходит.

И своим молчанием Бобби подтвердил его слова.

— У меня нет права приказать вам не толпиться тут, — сказал полицейский чин, многозначительно улыбнулся Билли и сделал знак подчиненным, что они свое дело здесь завершили.

— Лучше пойдем домой, — сказал Билли, правильно истолковав улыбку.

7

Трое друзей сидели у огня в белой комнате с лиловыми занавесками, и Бобби горько каялся в том, что отрекся от Саргона.

— Они забрали его, Тесси, — повторил он в третий раз, — и я не знаю, что они с ним сделают.

— Отпустят, предупредив, — сказал Билли, балансируя на колене чертежную доску. — Насколько могу судить, он ничего такого не натворил.

— А потом? — пробормотал Бобби, глядя на огонь. — Я загляну в полицейский суд и попробую привести сюда, если его отпустят, — добавил он после некоторого молчания.

— Лучше не вмешивайся, — сказал Билли.

А Тесси сидела в кресле между Билли и огнем, поглядывая из теплых теней на сосредоточенный профиль Бобби довольно-таки нежно. И никто ее не видел.

— Его отпустят с предостережением, Бобби, и он сам сюда вернется, — сказала Тесси успокаивающе.

— Ну, конечно, придет, — сказал Билли.

— Вполне возможно, Тесси, — сказал Бобби. — А что, если его не отпустят? — Он встал и постоял у огня. — Пожалуй, мне следует подняться к себе и поработать.

— Да, конечно, — сказал Билли.

— Как продвигается роман? — спросила Тесси.

— Пока не очень, — сказал Бобби. — Пророк мешал сесть и писать. Но я узнал очень много, и это когда-нибудь проявится. Ну, и конечно, я должен разделаться с почтой Тетушки Сюзанны. Тетушка Сюзанна становится все популярнее и популярнее. Вы и вообразить не сумеете, о чем меня спрашивают. И в конечном счете все это тоже материал. Но… требует времени… Конечно, они заперли его в мерзкую тесную камеру. И он поражается, как они не видят, что он правда великий Саргон, вновь явившийся в этот мир… Билли, мир опасное место, опасное, недоброе. Почему они не позволили ему немного порезвиться? А его трогательная крохотная карта Всего Мира наверху? Он ее так и называл: Весь Мир. И его трогательная бумажная звездная моделька, и его трогательная пустая комнатушка, и его трогательная пустая кроватка.

— Протестую! — заявил Билли, откладывая чертежную доску. — Бобби, ты страдаешь патологическим переизбытком сочувствия. Ты — новая болезнь. Типичный случай боббиизма. Хватит и того, что ты открыто выражаешь сочувствие этому дьяволенку Сьюзен, стоит мне ее отшлепать, и тем сводишь на нет всю мою воспитательную работу. Хватит и того, что ты делаешь за миссис Ричмен треть ее работы, потому что ей требуется солнечный свет и воздух. Нет, я даже способен понять твою эмоциональную связь со всякими бездомными кошками и голубями. Но когда ты начинаешь изливать сочувствие на трогательную пустую кроватку в меблированных комнатах, это уже предел. Да, Бобби, предел! Трогательная пустая кроватка! Это уже патология, Бобби, патология!

— Но ведь он же думает о Саргоне, — сказала Тесси. — Ты сходишь завтра в полицейский суд, Бобби?

— Схожу — что бы Билли там ни говорил. Мне все равно, если это болезнь. Я опасаюсь за этого человечка. Я боюсь. Он слишком уж ясноглаз для этого жестокого мира.

И на следующее утро Бобби пошел. Он пошел в суд на Лемон-сквер и просидел там все мрачное утро в ожидании Саргона, который так и не появился. Он все утро слушал, как перед судьей представали пьяницы и им подобные. Дело об украденных сифонах содовой, два супружеских скандала и все подробности преднамеренного разбития зеркального стекла витрины с целью ограбления. Но о Саргоне — ничего. Судья удалился, присутствующие начали расходиться. Он расспросил полицейского, но тот ничего о Саргоне не слышал, как и о небольшом переполохе в ресторане «Рубикон». А в тот ли суд он пришел, спросил полицейский. И Бобби кинулся стремглав на Минтон-стрит. Минтон-стрит тоже, казалось, понятия не имела о Саргоне. А заглянуть в участок Бобби ни там, ни там в голову не пришло. Он ушел в полной растерянности. Попытался отыскать упоминание про Саргона в вечерних газетах. Ни строчки ни о «Рубиконе», ни о нем. А что, если ему не предъявили обвинения? Бобби кинулся домой и взлетел по лестнице в тщетной надежде. Уныло-пустая комната, открытое окно, карта мира на полу. Саргон каким-то образом перестал существовать?

Следующий день не предъявил ни Саргона, ни вестей о Саргоне. Бобби перестал спать по ночам.

Через трое суток Билли, который тайком следил за своим другом, сказал небрежно:

— А почему бы тебе не сходить навести справки у Верховного Мандарина в участке на Лемон-стрит? Если кому-то что-то известно, так, уж конечно, ему.

Когда Бобби проводили к инспектору Муллинсу, он увидел перед собой того самого красивого полицейского чина, которого наблюдал в вестибюле ресторана «Рубикон».

— Вы тот молодой человек, который так-таки ничего о нем не знал три вечера назад, — сказал инспектор Муллинс, не отвечая на вопрос Бобби.

Бобби откровенно объяснил положение вещей.

— Теперь от этого толку мало, — сказал инспектор. — Тем не менее все было сделано по заведенному порядку. Мы, согласно с данным нам правом, отвезли его в приходскую больницу — для наблюдения за его душевным состоянием. Они держат их там трое суток. Затем либо ставят диагноз, либо отпускают. Или предъявляют обвинение.

— Диагноз? — переспросил Бобби.

— Невменяемость, — сказал инспектор Муллинс.

— Так что было с ним?

— Полагаю, самое обычное. Вполне ясный случай. Сейчас он официально признанный сумасшедший, я полагаю, и либо уже в Каммердаун-Хилле, либо находится на пути туда. Или, если там нет свободных коек, куда-нибудь еще.

— Так быстро! — Бобби присвистнул и обескуражено помолчал. — А могу я поехать в Каммердаун-Хилл повидать его? — спросил он затем.

— Наверное, нет, — сказал инспектор Муллинс. — Вы же ему не родственник.

— Но я интересуюсь его судьбой.

— Это не ваше дело.

— Верно. Но он мне нравится. И, по-моему, он не совсем сумасшедший… Как-то странно, что его родные… А вам что-нибудь известно о его родных? Я мог бы съездить к ним, рассказать про него.

— Так-то так, — сказал инспектор. — Но я не знаю, кто они. Возможно, вам удастся узнать в больнице, или получите сведения о них из Каммердауна. Не знаю. И вполне вероятно, что и там о его родственниках ничего неизвестно. В мире полно таких безымянных и бездомных. Не исключено, что у него вообще нет родственников, то есть таких, которые захотели бы о нем позаботиться. Насколько я понимаю, до мужчины или женщины, если их официально признали сумасшедшими и отправили в сумасшедший дом, постороннему добраться трудно. Но, как вы сами сказали, попытаться вам можно. Сожалею, что больше ничего сообщить вам не могу. Я ведь даже его не видел, если не считать секунды, когда он прошел мимо. Это не мое дело… Да, наша обычная процедура в подобных случаях… Нет, меня это нисколько не затруднило. Всего хорошего.

И он остался плотно сидеть в кресле — воплощение неумолимого равнодушного закона и власти.

Глава III

Спуск Саргона в Подземный мир

1

В одной из предыдущих глав было сказано, что после смерти жены мистер Примби уподобился семени, которое прорастает в нечто непредвиденное и удивительное. Новая фаза этого запоздалого прорастания началась, пока он шел по лондонским улицам рядом со схватившим его полицейским. Случись такое с мистером Примби, пока он еще был мистером Примби, все свелось бы к мучительному стыду и ужасу. Случившееся было бы невыносимым, источником жгучих сожалений, чем-то, что следовало бы скрыть, а если удастся, то пережить и стереть из памяти. Опять-таки, случись это в начале саргоновских грез, оно послужило бы пружиной колоссальной драматической импровизации. Он подумал бы об эффекте, произведенном на зрителей и прохожих, он бы принимал позы и жестикулировал, изрекал бы мудрые достопамятные слова. Но теперь им владела какая-то власть роста, и ничего этого он делать не стал. Теперь он не позировал ни перед миром вовне, ни перед собой внутри. Чуть ли не впервые в жизни он смотрел на себя прямо, и на то, что он сделал, и на то, что с ним произошло, и исполнился такого изумления перед этим бесповоротным открытием реальности, что позабыл всю сложную ткань иллюзий, игры воображения и сознательных самообманов, благодаря которым достиг этой новой фазы провидения. Он так спокойно шел по озаренным фонарями улицам, что лишь наиболее наблюдательные прохожие замечали, что он задержан, и полицейский находится при исполнении своих обязанностей. Остальные вполне могли принять его за случайного спутника полицейского, идущего к себе домой.

Одно неколебимое решение вызрело в этом возродившемся сознании, обретя необычайную силу и ясность: он не тот Альберт-Эдвард Примби, который дал толчок его существованию, и никогда больше им не будет. Он некто, зовущийся — как именно на самом деле, значения не имеет, но для нынешних его целей — Саргоном, Саргоном Великолепным, Царем. Первые конкретные видения Шумера и его древней славы теперь отодвинулись на задний план. Веры в них он не утратил, но теперь они ушли для него в далекое прошлое, и даже откровение в пансионе, казалось, произошло давным-давно. За последнюю неделю его идеи проделали огромное расстояние и многое в себя впитали. Упование на немедленное обретение неслыханного могущества было грубо попрано. Та Сила, что призвала его, вызвала у него крайнее недоумение, но не покончила с ним. Он ясно понимал, что должен быть Саргоном, который живет не ради себя, а ради Всего Мира, и что оставить эту веру или отречься от нее — значит безвозвратно погибнуть. Ему не казалось, что его вера нуждается в проверке, но Сила с полной очевидностью постановила подвергнуть ее проверке. И столь же очевидно, ему предстоит пройти некий суровый процесс подготовки, перед тем как вступить во владение своей Империей. Ему суждено изведать тюрьму и подвергнуться суду. От него потребуют, чтобы он отрекся от себя.

Что следует им ответить? Я не Он… Я не Тот… как именно? Я не Тот, кем вы меня полагаете. Он несколько раз повторил это вполголоса.

— Чего-чего? — осведомился полицейский.

— Ничего. Идти еще далеко? — спросил Саргон.

Выяснилось, что совсем рядом — за углом. Саргон оказался в небольшой скудно обставленной комнате в обществе полудесятка очень приветливых, но слегка непочтительных полицейских. Тот, который сидел за столом, спросил его фамилию и адрес.

— Саргон, — сказал он. — Саргон Первый.

— А крещеное имя?

— Дохристианское, — сказал Саргон.

— То есть это, значит, и имя, и фамилия? — сказал вопрошавший.

— Да.

— Ну, а адрес?

— В настоящий момент не имею.

— Просто — где угодно?

Саргон промолчал.

— Случай для Гиффорд-стрит, — произнес голос у него за спиной.

— С памятью непорядок, или еще с чем-то, — сказал человек за столом.

— Как ни верти, Гиффорд-стрит.

Саргон поразмыслил.

— А что на Гиффорд-стрит? — спросил он.

— Больница, где тебе обеспечат покой и отдых.

— Но я хочу встретиться с судьей в открытом суде. У меня есть весть. Ни покоя, ни отдыха мне не надо.

— Тебе все растолкуют на Гиффорд-стрит. Бакстон, доставишь его?

— Но я совершенно здоров! Зачем мне в больницу?

— Так положено, — ответил полицейский из-за стола и занялся другими делами.

2

Непонятно! Почему больница? То, как обходилась с ним Сила, было странным, очень странным. Он должен был повиноваться Силе, должен был оставаться Саргоном. Тем не менее он предпочел бы бОльшую ясность.

Теперь он настолько ушел в себя, что, шагая рядом с полицейским Бакстоном, не замечал ни улиц, ни уличного движения, ни прохожих. Затем они оказались перед дверью в высокой стене, за которой виднелось несколько зданий. После чего они очутились в маленькой приемной, где дюжий привратник с землистым лицом, оглядев его, начал вполголоса переговариваться с полицейским. Затем они пошли через широкий двор и через высокие двери — в коридор, где стояли пустые носилки и две-три медицинские сестры в форме. Он вошли в маленький кабинете матовыми стеклами. Саргона попросили сесть на скамью у стены, пока кто-то куда-то звонил по телефону. Полицейский Бакстон маячил в коридоре, словно почти выполнил то, что ему поручили.

Вошел плюгавый человек с блестящими глазками и в сером костюме. Несколько секунд они с Саргоном молча смотрели друг на друга.

— Ну? — сказал плюгавый в сером костюме.

— Мое имя Саргон. Я не знаю, зачем меня сюда привели. Это больница? Так я понял. Но я не болен.

— Вы можете быть больны, не зная об этом.

— Нет.

— Мы просто хотим оставить вас здесь ненадолго, чтобы познакомиться с вами.

Саргон пожал плечами.

Появился очень крупный мужчина с преувеличенными плечами и большим, бритым, чрезвычайно самодовольным лицом. Рот широкий, узкогубый, серые рачьи глаза и густо напомаженные, полностью порабощенные рыжеватые волосы с армейской прядью, прилепленной ко лбу.

— Тяжелый вечерок, — сказал он. — Уже третий.

— Значит, полно, — сказал плюгавый в сером костюме.

— Не продохнуть, — сообщил дюжий. — Повернуться негде. Это он, что ли? — спросил он и указал на Саргона уголком рта, наклонив толстую шею.

— Это, — сказал плюгавый в сером Саргону, — мистер Джордан. Он вам покажет, куда идти и что делать.

Саргон немедленно ощутил инстинктивную антипатию к мистеру Джордану. Но послушно встал, так как его покорность Силе каким-то образом захватывала и это новое насилие. Мистер Джордан вложил в свой голос монотонную, масляную, фальшивую дружелюбность.

— Идемте, старина, со мной, — сказал он. — Мы вас уютненько устроим, если от вас хлопот не будет.

Они свернули за угол и начали подниматься по унылой каменной лестнице, которая сделала полный оборот, и вышли на площадку, где за дверями со стеклами начинался очень длинный темный коридор, освещавшийся единственной лампочкой где-то в отдалении. И тут Саргон внезапно понял, что уже далеко-далеко позади него остался внешний мир свободы, улиц, горящих фонарей, появляющихся и исчезающих людей и вещей, бесконечных случайных встреч, событий и картин жизни, в который его послала Сила, а впереди ждет темное, тесное, страшное. Почему он должен добровольно отвернуться от великого внешнего мира, который он явился спасти? Он отступил на шаг от Джордана и повернулся лицом к нему.

— Нет, — сказал он. — Я не хочу идти туда дальше. Не желаю. Мне надо вернуться. Созвать учеников и сделать еще очень многое.

На полной луне джордановской физиономии появилось недоверчивое изумление, перешедшее в ярость.

— Чего? — вопросил он. Сделал гигантскую паузу после «чего», а затем выпалил: — А ну без штучек, старый хрыч! — Его огромная красная лапа вцепилась в плечо Саргона. Узкие губы растянулись, зубы оскалились, глаза выпучились еще больше. Схватил он не для того, чтобы удержать, а чтобы стиснуть, защемить, смять, и почти сомкнул пальцы между мышцей и костью. Саргон посмотрел на него расширившимися глазами и невольно вскрикнул от боли.

Хватка ослабла от резко болезненной до просто неприятной, и огромная физиономия приблизилась к лицу Саргона. Стало ясно, что мистер Джордан ублажал себя сыром и какао.

— И думать не смей, дурень старый! И думать не смей, чтоб тебя! Что да как, а тут и думать не смей. Ты же соображаешь, что я тебе говорю. Понял? Ты тут делаешь, что тебе говорят, и никаких! Что тебе говорят, то и делаешь. Ты постарайся, чтоб никаких хлопот, и я буду по-хорошему. Но если за штучки примешься, тут уж на Бога уповай. Понял?

И он снова стиснул плечо Саргона.

— Дошло?

Синие глаза словно бы ответили «да».

— Вот сюда по коридору, чтоб тебе пусто было! — сказал мистер Джордан.

Расстроенный, недоумевающий, но еще не сломленный Саргон был отведен в сырую захламленную ванную, в которой сломанный стул, лужи на полу, большие мокрые пятна на стене и смятые полотенца в углу словно бы указывали на недавнюю схватку. Там его заставили раздеться, окунуться в еле теплую ванну, вытереться полотенцем, которым кто-то уже пользовался, надеть серую ночную рубашку сомнительной чистоты, серый, почти дерюжный халат, откровенно грязный, и пару шлепанцев, размера на два больше его ноги, и в этом одеянии мистер Джордан, несколько умиротворенный послушным и быстрым исполнением его приказов, отвел Саргона в палату, где ему предстояло провести ночь.

Появился рыжий человек с очень светлыми ресницами.

— Вот он, мистер Хиггс, — сказал мистер Джордан.

— Кровать я ему приготовил, — сказал мистер Хиггс. — Сколько их там еще?

— Прямо не сосчитать, — сказал мистер Джордан.

— Трое, — сказал мистер Хиггс.

— Ну, — сказал мистер Джордан. — Покедова.

— Покедова, — сказал мистер Хиггс.

Ни тот, ни другой не обратился к Владыке Всего Мира прямо. Словно он был пакетом, переданным из рук в руки.

3

Когда Саргон вошел в палату для наблюдаемых больницы на Гиффорд-стрит, ощущение, что он расстался с жизнью, простой будничной жизнью, оставил ее где-то далеко позади себя, за всеми эти серыми переходами, коридорами, лестницами, стеклянными кабинетами, высокими стенами, маленькими дверями, неизмеримо усилилось. Никогда он не видел ничего столь унылого и безотрадного, как это место. Палата была бездушной большой комнатой с разводами пятен на стенах, выкрашенных серо-зеленой краской, освещенной двумя-тремя лампочками без абажуров, тускловатыми, не отбрасывающими теней. За незанавешенными окнами виднелись черная ночь и сально поблескивающая под фонарями кирпичная стена. Судя по двум выступам на половине длины помещения, прежде палат было две. Натертые половицы без единого коврика. В глубине у стены стоял стол с двумя-тремя рваными, смятыми журналами, а в конце виднелся пустой камин. В ближней половине стояли рядами железные кровати — всего двадцать, если не все тридцать. Воздух пронизывала вонь — слабая, и все же неописуемо отвратительная — запах экскрементов, заглушаемый густым запахом мыла.

Даже будь она необитаемой, эта холодная, большая, дурно пахнущая комната показалась бы Саргону отталкивающей. Ведь мистер Примби даже в дни своей бедной юности всегда жил в уюте: под ногами у него были ковры, пусть и потертые, а вокруг — обилие мебели, а на стенах — глупенькие человечные картины, и бра, и безделушки на полочках. А здесь среди этой суровой простоты, казалось, будто свойственного людям хлопотливого стремления украсить, сделать удобным свое жилище никогда и нигде не существовало.

Однако странная бездушная атмосфера этого места произвела впечатление на Саргона лишь в первые секунды. А затем его вытеснило куда более важное и страшное открытие, что в этом месте обитали существа, которые лишь на первый взгляд казались людьми. При втором взгляде становилось ясно, что это не совсем люди: они либо не обернулись к нему при его появлении, как положено людям, либо отозвались на него странными, неестественными телодвижениями. Некоторые лежали в кроватях, другие, жалко и неряшливо одетые, сидели, кто на своей кровати, кто на стульях в дальней части палаты. Двигался только один — молодой человек с серьезным лицом, который сосредоточенно расхаживал, а точнее описывал круг за кругом в углу. Один из сидящих, казалось, смахивал с лица паутину непрерывно повторяющимся однообразным жестом. За стол у стены втиснулись двое мужчин, и один, одутловатый пентюх с глянцевитой розовой кожей и завитками рыжих волос на голой груди, бешено барабанил веснушчатым кулаком по столу, что-то говоря голосом, который то повышался, то понижался, а иногда разражался ругательствами; второй же, тощий, скелетообразный субъект, бледный до зеленоватости, казалось, был погружен в неизбывное отчаяние. На кровати ближе к Саргону молодой человек с гривой черных волос и выражением бессмысленного удовольствия на лице, которое с драматической внезапностью переходило в яростное торжество или мягкую ясность, сидел, размахивал руками, сочиняя и декламируя бесконечное стихотворение, несколько в манере Браунинга. Вот такое:

Бог сразит их,
И поразит их.
Если верх возьмут,
Бог тут как тут.
Спалит их.
Сожжет во прах, спалит в атомы
Атомы!
Горящие атомы — прямо звезды. Смотри!
Звезды в бездне, я их настиг.
Бездна атомов, Богу негде явить свой лик.
(ВОСТОРГ ОТКРЫТИЯ.)
У Бога нет лика.
Вот оно, вот оно, братья!
Атеисты врут, богословие врет,
Все всё понимают наоборот.
И мне дано им сказать!
Бог-то есть, только Бог безлик.
Вот он и не может явить свой лик.
Вся загвоздка тут.
Ну и думают все, будто он — non est[7],
А он есть, как узнал я и влип.
Я ж погиб.
Зато я открыл для всех:
Лика нет — вот-то смех!
Бога в бездне сыскал я, не глядя,
В маске и в легкой досаде.
Quod erat demonstrandum X. L….[8]

— Вот ваша кровать, — сказал мистер Хиггс у плеча Саргона, слегка его подталкивая.

Саргон шагнул с некоторой неохотой, не спуская недоуменного взгляда с декламатора.

— Еще успеете его наслушаться, — сказал мистер Хиггс. — Ну-ка в кроватку.

Понуждаемый отчасти рукой мистера Хиггса, а отчасти природной уступчивостью, Саргон лег в кровать. Мистер Хиггс поспособствовал ему с братской грубоватостью. Но прежде чем Саргон успел натянуть одеяло, мистер Хиггс, посмотрев через плечо, увидел, что дальше в палате что-то происходит — что именно, Саргону видно не было.

Во мгновение ока властное добродушие мистера Хиггса сменилось бешенством.

— Ейпс, черт грязный! — сказал мистер Хиггс. — Ты опять за свое!

Он покинул Саргона и быстро побежал через палату. Саргон сел на постели посмотреть, что происходит. Другие пациенты тоже приподнялись. Мистер Хиггс ухватил сидевшего на стуле очень грязного старика со страдальческим лицом, энергично приподнял, снова посадил и несколько раз ударил с большой силой. Затем мистер Хиггс удалился, чтобы тут же вернуться с ведром и тряпкой, продолжая свои увещевания.

Ибо мистер Хиггс был не только санитаром, приставленным ухаживать за душевнобольными, но в целях экономии еще и уборщиком палаты. В военно-морском флоте его воспитали в понятиях сияющей чистоты, и полы он отскребал лучше, чем ухаживал.

— Эй вы там, ложитесь! — крикнул мистер Хиггс, проходя по палате с ведром. — До вас это не касается!

Владыка Мира лег.

4

Потолок был ничем не примечателен, разве что цепочкой желтоватых пятен, но уж лучше было смотреть на потолок, чем на этих жалких людей вокруг. Они вызывали жалость и отвлекали, а Саргон понимал, что ему нельзя отвлекаться, надо сосредоточиться и обдумать свое положение, прежде чем с ним случится что-нибудь еще. Все эти стремительные события сменялись так неожиданно и бурно за какие-то несколько часов с той минуты, когда он обозрел Лондон с купола собора Святого Павла и решил, что настал срок вступить в положенное ему Владычество над Миром, — и вполне возможно, пришел он к выводу, что его могли одолеть. Какой безмятежной и давней представлялась эта панорама Лондона, раскинувшегося в янтарном свете солнца между дальними голубыми холмами и сверкающей рекой, с лесом мачт в порту и черными вереницами снующих внизу людей-муравьев. И оттуда он быстро и неизбежно перенесся в эту гулкую тюрьму. Ведь он понял, что это тюрьма. Он прекрасно знал, что люди вокруг — сумасшедшие, и что его схватили, как помешанного, но он принял палату для предварительных наблюдений за сумасшедший дом. В самых бредовых своих видениях он и помыслить не мог, что Сила, властвующая надо всем, обойдется с ним подобным образом. Возможность краткого тюремного заключения, сурового, но публичного суда над ним, из которого он выйдет победителем, — ее он допускал, но только не то, что его вот так запрут, лишат всякой надежды на гласность. Необходимо было заново обдумать положение вещей, установить скрытый смысл этих чудовищных происшествий, понять, какой он должен извлечь из них урок, сообразить, как ему следует поступать в таких ни с чем не сообразных обстоятельствах.

Но было очень трудно сосредоточиться, когда хриплый голос в глубине комнаты испускал гнусные угрозы по адресу санитара, а тяжелый кулак вдруг начинал барабанить по столу, а совсем рядом непрерывная, нескончаемая, журчащая декламация то почти затихает, так что невольно напрягаешь слух, чтобы улавливать слова, то переходит в восторженные захлебывания. Подолгу все ограничивалось нагромождением бессмыслиц, и Саргон начинал пропускать их мимо ушей, ища выхода из собственных затруднений, и вдруг обрывки складывались в единое целое, находя отклик в самых заветных его думах.

Природа, старая Мразь, а не мать,
Похотью, болью привыкла нас подгонять.
Чтоб вернулись мы в никуда опять.
Из никуда в никуда опять.
Захоти — и лишь муки найдешь.
Из грязи вышел и в грязь уйдешь.
Жажда грязи и грязь сожалений,
Грязь наших желаний, грязь наших рождений.
Как ни старайся, ни пудри себя и не крась,
В белоснежной манишке ты все-таки — грязь.

«Правда ли это? — спросил себя Саргон. — Правда ли? Грязь? А что есть грязь?» Но нет! Он не должен отвлекаться на этот сумасшедший бред! О чем он, бишь, думал? Он спрашивал, почему Сила ввергла его в это жуткое место? Почему Сила привела его в это место? Если бы этот человек хоть ненадолго прекратил свою импровизацию, он бы сумел найти ответ. Почему он был отдан на произвол Джордана и Хиггса, чтобы жить среди помешанных и (внезапный фантастический побочный вопрос)… и они-то почему?

Только бы кончились эти стихи! Только бы этот голос замер в безмолвии! И опять сыпался один только мусор, будто мысль выломали киркой, погрузили в повозки и пустили под откос. Не слушай этого, Саргон! Не слушай! Сосредоточься!

В старании сосредоточиться Саргон забыл даже про Хиггса, сел на постели и подтянул колени почти к самому подбородку, погрузившись в размышления.

Он — Саргон, в этом все дело. И он должен остаться Саргоном. Вероятно, он очутился в этом месте бед и мук из-за противоречия между фактом, что он Саргон, и возможностью, что он регрессирует в Примби. Да Сила призвала его быть Саргоном, служить, страдать и в конце концов управлять Всем Миром, но совершенно очевидно, призыв этот не был простым и прямым. Что-то действовало против его жребия, какая-то Анти-Сила, противоборствующая Силе, старающаяся вернуть его к Примби и примбизму, к тому, чтобы быть мелким и незначительным, жить незаметно, без всякой цели, чтобы наконец умереть и стать абсолютно и бесповоротно мертвым. Эта Анти-Сила сделала так, чтобы его пугали и мучили, оглушали сумасшедшими виршами, внушали ему монотонным въедливым голосом, что он — грязь, а у Бога нет лика, и еще множество подобных кощунств. Но в них нет ни капли правды. Пусть Анти-Сила говорит, говорит — Господи, пусть он хоть немного помолчит! — но истина находится вне этого места, она больше этого места и во всем его превосходит. Сам он един, Саргон был един с самого начала в Шумере и во многих землях, а теперь здесь — тот же дух, повелитель, который служит, такое же единый, как Лондон един, если смотреть на него с высоты. Бесконечно множественный и все же слитый в единую личность. И так же един весь мир. Быть Примби значило уподобиться жалкому домишке в узкой улочке где-то там внизу, поглощенному общей целостностью. Никогда больше он не будет Примби, даже если бы захотел. Вот чего ему следует держаться. А быть Саргоном он может, только отвергнув Примби, — даже пусть это угрожает ему смертью.

И все это время Анти-Сила оскорбляла жизнь и его с помощью помешанного поэта и его декламации. Тот теперь подпал под чары завораживающего, но мерзкого слова (если такую пакость можно назвать словом!) «тру-ля-ля».

Тру-ля-ля. Тру-ля-ля.
Так звучит оно,
Злорадности полно.
Тру-ля-ля. Тру-ля-ля.
Всех времен и всех мест великих
Насмешкой веселой богов безликих.
Тру-ля-ля дождь иль тру-ля-ля ведро,
Ешь, пей, целуй их, и снова бодро.
Тру-ля-ля. Тру-ля-ля.
Целуй их, и целуй их, и снова бодро.
Снова бодро!
Тру-ля-ля!

Он разнообразил декламацию громким взрывным звуком, который производил, проводя губами по тыльной стороне ладони.

— Прошу, не сочтите меня циником, — сказал он Саргону. — Это чистейшая Радость Вживе.

Саргон не сдержался. Навязывать такое кощунственное поучение самому восстановителю человечества! Внезапно уставив на него грозный перст, он сказал громко и резко:

— Вы заблуждаетесь!

Поэт поглядел на него и с приветственным жестом сказал:

— Тру-ля-ля-ля.

— Говорю вам, жизнь реальна! — вскричал Саргон. — Жизнь колоссальна. Жизнь исполнена порядка и смысла. Я пришел сказать это вам и всем людям.

Поэт с улыбкой вежливо перебил его:

Тру-ля-ля. Тру-ля-ля,
Жизнь — икота, чих могучий,
Жизнь — вонь навозной кучи,
Жизнь — пустяк, тебе же лучше!
Тру-ля-ля. Тру-ля-ля.

Он продолжал, но Саргон не желал его слушать и повысил голос, чтобы заглушить голос своего противника:

— Говорю тебе, жалкая душа! Ты в заблуждении и слепоте, — сказал он. — Ибо на меня снизошел свет, и мне дано понимание. Ты не погибшее существо, каким мнишь себя, или, во всяком случае, все поправимо. Да! Я тоже был погибшим существом, подобным тебе, и еще совсем недавно. Я тоже считал, будто я песчинка, обломочек, ничтожество. Но я услышал зов и был призван созывать других принять со мной участие в великом пробуждении. Мне было видение, и я увидел мир, точно пробудившись от долгого сна. Все сущее находится в единении, и действует едино, и продолжается вечно.

Поэт сморщил нос и махнул на Саргона рукой, словно отбрасывая нечто, оскорбляющее его вкус.

— Тру-ля-ля! — закричал он.

— Все сущее, говорю вам, едино, и действует едино…

— Тру-ля-ля! — заметно громче.

— Говорю вам! — много громче.

— А ну там, заткнитесь! — вскричал громкий и гневный голос Здравого Рассудка, воплощенного в мистере Хиггсе. — У вас сейчас вся палата визжать начнет, — сказал мистер Хиггс, приближаясь и обращаясь к Саргону тоном благого увещевания. — Заткнись.

И после краткого размышления Владыка Всего Мира покорился.

Жестом, исполненным высочайшего достоинства, он показал мистеру Хиггсу, что его грубые требования приняты во внимание.

— Вот и ладненько, — сказал Хиггс. — Вы-то удержитесь, если захотите. Так что и помалкивайте. Он-то не может.

Поэт продолжал мягко, негромко и въедливо чернить и поносить веру Саргона под припев: «Тру-ля-ля. Тру-ля-ля».

5

Саргон сидел на кровати совсем неподвижно, только чуть поворачивая голову, оглядывая окружающих, и хранил молчание. Его недавняя вспышка каким-то образом утишила раздражение от бесконечной декламации. А она продолжалась: то по-безумному убедительная, то резкая и бурная, то просто журчание бессмысленных слов, она струилась мимо него и через него. Теперь она прямо адресовалась ему, но теперь ему удавалось ее игнорировать. Он сидел, смотрел на людей вокруг и предвидел нескончаемые страшные часы, которые, несомненно, ему предстояли.

Но дальше надвигающейся ночи он не заглядывал. Она представлялась ему вечностью.

Он знал, что этот резкий, ничем не смягченный электрический свет, который проникал сквозь его веки, как бы плотно он их ни зажмуривал, будет гореть всю ночь; он знал это, потому что заметил взгляд, который Хиггс бросил на буйного мужчину с рыжими волосами. В тот же миг он понял, что Хиггс боится этого рыжего с глянцевитой розовой кожей и не посмеет погрузить палату в темноту, не посмеет устроить в ней даже сумрак, чего бы ни требовали правила или обычаи. И еще он понял, почему Хиггс время от времени выходил из палаты — он уходил удостовериться, что Джордан или какой-нибудь еще служитель неподалеку и сразу прибежит на помощь. Да, этот свет будет, безусловно, гореть всю ночь, да и поэт, пожалуй, будет продолжать, а рыжий через какие-то промежутки будет барабанить по столу и кричать, а еще один — вдруг разражаться глухим воплем. И будет много неприятного — всякие шумы, приближающиеся и удаляющиеся шаги. А потому, чем улечься в безнадежной попытке уснуть, можно и дальше сидеть так и думать. Думать можно всегда. Ну, конечно, устав, перестаешь думать прямолинейно, а думаешь кругами, кругами, но все равно ему остается только бодрствовать и думать. В этом месте заснуть невозможно. Глаза, уши, нос слишком уж тут оскорбляются. Кто-нибудь когда-нибудь спал здесь, безумный или здоровый?

Поэтому ему оставалось только сидеть на кровати и думать, сидеть и думать, быть может, задремывать, позволяя мыслям перейти в сон, пока какой-нибудь внезапный шум или вскрик не вернет их ему назад.

Самая длинная ночь должна когда-нибудь кончиться.

И тут между сном и бодрствованием Саргон внезапно увидел нечто ужасное. То есть это зрелище поразило его нервы ужасом. Через две кровати от него лежал исхудалый молодой человек, и голова его была приподнята. Ее не поддерживали подушки, она была в шести дюймах над подушкой. И оставалась в положении, на которое было мучительно смотреть. Лицо молодого человека выражало лишь безмятежность и гордое удовлетворение такой окостенелостью. Невероятно! Может, существуют невидимые подушки? Или это иллюзия? Сонные глаза Саргона его обманывают?

На следующей кровати лежал и не спал человек, повернув лицо к Саргону. Их взгляды встретились. Не было произнесено ни слова, не сделано ни единого жеста, но оба испытали невыразимое облегчение. Потому что их глаза были одинаково нормальные, и каждый обрел поддержку в другом. «Это так, — сказали они. — Это странно, но твои глаза тебя не обманывают. Таков недуг молодого человека».

Саргон кивнул. Второй нормальный человек кивнул в ответ, а потом повернулся на другой бок, как утешенный ребенок, чтобы уснуть. Но уснет ли он?

Это открытие подтолкнуло Саргона еще раз оглядеть палату. Да, вон те тоже могут быть нормальными, нормальными, как он, угодившими в ловушку, как и он. Вон еще один человек по ту сторону прохода — с бородкой, очень, очень грустный человек, но и в его глазах светится разум.

Завтра Саргон обязательно подойдет к ним поговорить, расскажет о себе, обсудит страшное положение, в котором они находятся. Но не сейчас так как Хиггс, конечно, вмешается. Уже очень многое раздражило Хиггса. Было ясно, что он легко раздражается, и лучше больше ему на нервы не действовать. Пока остается только сидеть и думать.

Что такое сумасшедшие и что такое сумасшествие?

Для чего Высшая Сила подняла его над будничными делами и фантазиями его обывательской жизни и открыла ему бессмертие, почему ему были показаны его бесконечные судьбы и даровано видение всего мира, как его сферы, для того лишь, чтобы отторгнуть его от жизни, света, свободы и ввергнуть в этот серый подземный мир безумных? Нет, это не может быть просто так. В этом должен быть смысл.

И тут же по его сознанию пронесся ветер второго вопроса. Сила, которая его призвала, и призвала словно бы лишь для того, чтобы привести в это место, обрекла на те же ужасы всех других тут. Зачем? Для него это, возможно, лишь испытание, но для всех остальных, чьи души действительно были разъяты и исчезли? Что Сила делает с ними?

Система сущего в сознании Саргона заколебалась и начала распадаться. Если это сделала не Сила, то Анти-Сила. Следовательно, должна существовать Анти-Сила, почти столь же могучая, как Сила, способная вырывать людей из жизни, обрекать на смятение, унижения и вечную смерть. Или же… не существует ничего!

Он застыл, подпирая подбородок кулаком, слепо вглядываясь в последнюю черную возможность.

Так этот зов, эта его миссия — всего лишь самообман и заблуждение? И он был обманут в Танбридж-Уэллсе, когда впервые услышал зов восстать и пробудиться? И воспоминания о Шумере — всего лишь сны? И он действительно всего лишь Альберт-Эдвард Примби — сошедший с ума? В безумной, бессмысленной вселенной пошлой обыденности? Если так, то он поистине глупейший из всех живущих людей. Отказался от безопасности и уюта, солидных, пусть и ничтожных, бежал от своей милой Кристины-Альберты, повинуясь Силе, которая была не более чем плодом его собственного воображения, и погнался за призрачной целью. Дни и дни он изгонял Кристину-Альберту из своих мыслей; она была скептиком, союзницей Анти-Силы. И вот она вернулась — слишком решительная и опрометчивая, но просто девушка. И он бросил ее самой о себе заботиться, лишил своих выговоров и предостережений. Что с ней сейчас? Какие опасности и беды уже могли ее постигнуть? Прежде ему не приходило в голову, что его исчезновение может огорчить ее и ввергнуть в опасности. Теперь он ясно видел, что так и произошло.

Явился враг и завел с ним откровенный спор. «Ты был дураком, Альберт-Эдвард Примби, — сказал враг. — Ты поставил себя в очень опасное и тяжелое положение, ты бросил положенную тебе жизнь ради ужаса полной пустоты. Вернись. Вернись, пока еще есть шанс вернуться».

Но может он вернуться?

Да. Сделать это можно. И так просто! Скажет прямо, что вспомнил свое настоящее имя. Попросит, чтобы ему дали поговорить с врачом, с директором, короче, с тем, кто тут начальствует над Джорданом и Хиггсом и их коллегами; назовет свое имя, сообщит адрес студии, и адрес своих банкиров, и адрес прачечной, и так далее; будет говорить очень просто и спокойно, признает, что вел себя странно — но припадок уже прошел. И он вернется из этих мрачных теней назад в мир. И сердце Кристины-Альберты возрадуется…

Он подумал о ней — энергичной, доброй, чуть-чуть антагонистичной. Если бы только он мог увидеть ее сейчас! Увидеть, как она идет по длинной палате к нему, спасти, освободить…

И тогда он будет просто Примби до конца своих дней, окруженным удобствами Примби, Примби на обочине, зрителем, никчемным безгласным человечком на заднем плане шумной студии. Но многому придет конец. Он уже никогда не посетит ни единого музея, не будет в сумраке букинистической лавки листать пропыленные забытые книги об исчезнувших городах и загадочных символах. Не будет больше размышлять о чудесах и тайнах Атлантиды, о пропорциях пирамид и обо всех величественных загадках прошлого и будущего. В его жизни не останется никакого чуда, ибо он попытался приобщиться к чуду и обнаружил, что это лишь самообман. Все это — лишь старые побасенки и фантазии о том, чего никогда не будет. Прошлое и будущее умрут для него. Дни станут скучными и пустыми — такими, как раньше. Мыльный пузырь его жизни лопнет.

А на другом пути ждут боль, унижение, грубое обращение, отвратительная еда. Всякие гнусности, испытания, которые могут его сломить, но впереди по-прежнему будет манить Сила.

Он подумал о том, что принадлежало Саргону: о Силе, о больших городах, подобных единой великой вечности, обо Всем Мире, о мистическом обещании звезд, обо всем, от чего он должен был отречься сейчас и стать Примби, простым благоразумным Примби — и так до конца его дней, если он решит уйти из этого места.

Он сидел так бесконечно долго, как ему казалось, неподвижно, в глубоких размышлениях, хотя уже знал свой ответ. И наконец он заговорил.

— Нет, — сказал он хриплым голосом, который перешел почти в крик. — Я Саргон, Саргон, слуга Бога. И Весь Мир принадлежит мне!

6

Далеко за полночь Саргон все еще сидел в этом жестком липком свете среди шума и беспорядка. Он давно потерял счет времени, а часы у него отобрали. Глухой ночью он молился, а порой немножко плакал.

Он молился. Иногда у него слагались фразы, и он шептал их про себя, а иногда фразы так и не облекались в слова и скользили через его сознание подобно змеям, которых видишь сквозь толщу темной воды. «Велик труд, который ты возложил на меня. Теперь я вижу, о Владыка, что недостоин свершить и самое малое из того, что поручено мне. Я не достоин. Я маленький человек, и я глупый человек, и все, что я пока сделал, было глупостями. Но ты призвал меня, зная о моей глупости. Прости же мне мою глупость и укрепи мою веру». Он сидел молча и неподвижно, а по его щекам катились слезы.

— Любая кара и любые испытания, — прошептал он наконец, — лишь бы ты не покинул меня, не исчез из моего мира.

Он молился, чтобы Сила все-таки сделала его слугой мира, и добавил, растерянно запинаясь, «как было в древние дни».

А были когда-нибудь эти древние дни? Шумер теперь отодвинулся от него очень далеко. Белые города, и голубая река, и речные ладьи растворились, и поклоняющиеся толпы остались в его сознании лишь слабым мазком, словно исчезающее из памяти сновидение. Некоторое время он ничего не говорил, а затем произнес очень громким шепотом:

— Помоги моему неверию.

Иногда он молился шепотом, а иногда он молился безмолвно, а иногда сидел в оцепенении. Раза два подходил Хиггс, смотрел на него, но оставлял в покое. Стихи на соседней кровати продолжали журчать, но теперь они превратились всего лишь в ритмичный поток кощунственных непристойностей.

Какое-то время после того, как он кончил молиться, Саргон, видимо, спал. Несомненно, спал, потому что его разбудил рассвет. И рассвет не наступил постепенно: он проснулся, а уже совсем рассвело.

Палату заполнил холодный свет без полутеней, и электролампочки, которые казались такими слепящими, стали просто светящимися оранжево-желтыми нитями. А в дверях стоял Хиггс и внимательно щурился на рыжего, который спал, положив голову на стол… но, может, лишь притворялся спящим.

7

Только во второй половине следующего дня два незнакомца явились увидеть Саргона. Его проводили к ним, они немного поговорили с ним, но беседовали главным образом между собой. Хиггс сменился с дежурства, но на заднем плане маячил Джордан.

Эти джентльмены не объяснили Саргону, что им от него требовалось. Один был низеньким в черном сюртуке. Он щеголял золотой часовой цепочкой и пышным галстуком, заколотым булавкой с драгоценным камнем. Остренький носик венчало пенсне в золотой оправе, бритое лицо было пухлым и белым, а рот выглядел косым разрезом, который заступ оставил в коме теста. Говорил он, пофыркивая и пришептывая, явно куда-то спешил, и был раздражен, что его позвали осмотреть Саргона. Второй был массивным, седым, выглядел измученным, и почему-то у Саргона возникло впечатление, что он — врач и переживает какие-то личные неприятности. Он как будто считал, что вести разговор положено ему, и иногда справлялся о той или иной подробности у услужливого Джордана.

— Как я понял, — сказал человек с тестоподобным лицом, — вы хотели устроить званый обед для довольно пестрой компании, э? В «Рубиконе». Полагаю, желание это возникло у вас довольно неожиданно? Э?

— Я хотел побеседовать с некоторыми людьми, — сказал Саргон. — Возможно, это было ошибкой с моей стороны.

— Без сомнения, это было ошибкой, мистер… мистер…

— Требует, чтоб без мистера, — сказал Джордан на заднем плане. — Называет себя Саргоном.

Врач сразу словно подобрался.

— Это ведь какое-то историческое имя? — спросил он, искоса бросая сверлящий взгляд.

— Да, — сказал Саргон.

— Но это же не ваше имя, знаете ли.

— Возможно, что и нет. Я хочу сказать… Это мое единственное имя.

— Ну и ответ, ну-ну! — сказал человек с тестоподобным лицом. — Только подумать.

— А ваше настоящее имя? — спросил врач настойчивым тоном.

— Саргон.

— А не мистер А.-Э. Примби!

Саргон уставился на него, возможно и несколько диким взглядом.

— С Божьей помощью, НЕТ! — сказал он.

— А мистер Примби вообще существовал? — спросил врач.

— Теперь это значения не имеет. Теперь это не важно.

— Возможно, что и важно, — сказал человек с тестоподобным лицом.

— А теперь вы Царь, или Владыка, или еще кто-то, и вам принадлежит мир?

Саргон не ответил. У него было ощущение, что он попал в сети.

Доктор обернулся к Джордану, сделал ему знак, и они заговорили шепотом. Саргон уловил только фразу мистера Джордана:

— Хиггс сам слышал.

— Разве вы не зоветесь Саргоном Великолепным? — спросил врач.

Саргон скорбно склонил голову.

— Вернее меня было бы называть Саргоном Недостойным. Многое мне не удалось.

Человек с тестоподобным лицом посмотрел на врача.

— По-моему, этого вполне достаточно, — сказал он.

— Моя совесть чиста, — сказал врач. — Собственно, заключение уже составлено.

— Если вы удовлетворены, доктор Маннингтри, то и я вполне. Если я должен осмотреть и всех остальных.

— Документы у меня в кабинете в полной готовности, — сказал врач.

— Чудненько, — сказал человек с тестоподобным лицом.

— Так любезно, что вы заехали сегодня. Я бы не стал беспокоить вас до завтра, но мы, право, переполнены. И один явно опасен. Санитарам он очень не нравится. Вам достаточно будет просто взглянуть на него. Да и на остальных тоже. Совершенно ясные случаи. Остается только подписать направления.

Они теперь говорили так, словно Саргона тут не было или словно он был неодушевленным предметом. Впрочем, таким он и стал для них. Для них он уже перестал быть членом человечества.

— Для чего вы со мной разговаривали? — внезапно спросил Саргон: то, что было сказано и сделано, породило в нем смутный страх.

Тон врача изменился. Он словно обратился к маленькому ребенку.

— Вы сейчас вернетесь в постель, — сказал он. — Джордан!

— Но я хочу знать…

— Идите с мистером Джорданом.

— О каких документах вы говорите?

Врач, не отвечая, повернулся к Саргону спиной, а человек с тестоподобным лицом открыл дверь, собираясь выйти. Саргон шагнул к ним, но Джордан положил руку ему на плечо.

И пока рука Джордана более настойчиво, нежели мягко, влекла Саргона в постель, судья и врач заполняли и подписывали форменные бланки, которые требовались, чтобы лишить его практически всех человеческих прав. Ибо в Британии не существует суда присяжных и закона о неприкосновенности личности для несчастного, обвиненного в сумасшествии. Он не может доказывать свою невиновность, и ему не к кому апеллировать. Он может писать жалобы, но их не станут рассматривать, его самые убедительные доказательства окажутся бессильны перед утверждениями самого тупого служителя. Его отдают почти в полную власть необразованных, плохо оплачиваемых, плохо питающихся и перегруженных работой санитаров. Вначале каждая ночь и каждый день кажутся ему бесконечными, а потом ночи и дни сливаются в привычный круговорот, теряют смысл и проходят все быстрее. Ему почти все время причиняют всякие телесные неудобства, он все время нездоров из-за скверно приготовленной, а иногда и несвежей пищи, мучается из-за того, что его пичкают медикаментами, и в частности, сильнодействующими слабительными. Только на касторку щедры наши приюты для умалишенных. У него есть веские причины опасаться многих из его товарищей, причины, и не менее веские — заискивать перед санитарами. Врач мало во что вмешивается — медицинский штат, не получивший специального психиатрического образования. Врачи совершают обход в положенные часы, избегая хлопот, старательно ничего не замечая.

Да и в конце-то концов, что они могут сделать? Ни увеличить расходы на питание, ни повысить заработную плату санитаров. Их назначают экономить, а не транжирить деньги налогоплательщиков. Санитары действуют рука об руку и покрывают друг друга. Они должны держаться вместе — многие испытывают вечный страх перед буйными пациентами. Иногда после надлежащего уведомления приют формально инспектирует судейский чин. Все перед его посещением приводится в полный порядок. Пациент, у которого есть жалобы, не осмеливается обратиться к нему, или не знает, как это сделать, или не умеет связно изложить суть своей жалобы. Рядом все время санитары, чтобы истолковать, пугнуть или объяснить. И без надежды на спасение бедняга, лишь слегка ненормальный, подвергается грубому обращению, получает скверную пищу и неудобную одежду, круглые сутки находясь в обществе умалишенных. Нормальным людям тяжело переносить причуды, буйства, непредвиденные выходки и невнятицу истинно безумных, так каково ж приходится тем, которых коснулась та же черная тень? Им негде уединиться, они не могут укрыться от остальных, они не знают ни минуты покоя. Наш мир скучивает эти свои отбросы подальше от своих глаз, запирает, тратит на них так мало, что они не получают ни хорошей пиши, ни хорошего ухода, и мужественно делает все, что в его силах, чтобы забыть о них.

И наш Саргон, который чувствовал себя немного потерянным даже во внешнем мире с его привычным укладом и свободой, теперь должен отправиться в этот темный подземный мир. Еще два дня его продержат в больнице на Гиффорд-стрит в ожидании, когда властям будет благоугодно им распорядиться, а затем в обществе еще четырех заключённых его отошлют в даже еще более унылое, тоскливое и безвестное узилище внутри скученных за стенами и оградами зданий Каммердаун-Хилла.

Итак, теперь он на время исчезает из поля зрения нормального человечества, и точно так же он на время исчезнет из этой повести. Было бы нестерпимо рассказывать хоть сколько-нибудь подробно о каждодневных его страданиях и унижениях.

Книга III

Воскресение Саргона, Царя Царей

Глава I

Кристина-Альберта в поисках отца

1

До сих пор Кристина-Альберта смотрела на жизнь смело, презрительно и победоносно. Осторожность и оговорки других были не для нее. Она не видела причины для их благоразумных колебаний, их условностей и сдержанности. И вот впервые она познала растерянность. Ее папочка исчез в мире, который, как она внезапно осознала, может быть крайне жестоким. Тедди был подонком, таким откровенным подонком, что только дура, поглощенная собственными ощущениями, была способна связаться с ним. После исчезновения ее папочки она почти всю ночь пролежала без сна, кусая руки и проклиная Тедди. Лэмбоун, прекрасный друг, был ленивым, непрактичным размазней. Гарольду и Фей ее несчастье, казалось, уже немного надоело, и они словно бы слегка винили ее за то, что она привезла своего папочку в Лондон. А больше ей обратиться было не к кому. У нее никого не осталось — кроме самой Кристины-Альберты, которая чувствовала себя немножко запачканной и не в шутку боялась.

— Но что же мне делать? — вновь и вновь вопрошала она ночь в своей душной, но вполне артистичной спальне.

Положение ее усугублялось тем, что наличных денег у нее оставалось меньше фунта.

Следует указать, что целых два дня Кристина-Альберта воздерживалась от естественного шага и не обращалась в полицию. Странный инстинкт подсказывал ей, насколько опасно навлечь на своего чудаковатого, беззащитного папочку внимание полиции, как и всей социальной структуры вообще. В ней жило врожденное недоверие ко всем официальным лицам. И заставил ее пойти в полицию Пол Лэмбоун. У него достало совести устыдиться своей ненадежности, и спустя два ясных дня он пришел в Лонсдейлское подворье вновь предложить свою великодушную, но медлительную помощь. Она как раз пила чай с Фей.

— Кристина-Альберта, — сказал он, выглядя очень внушительной и благодушной аллегорической фигурой Сожаления. — Я все это время не переставал о вас тревожиться. Я так мало помог. Я думал, он вернется сам, и считал весь этот шум несколько преждевременным. Вы что-нибудь узнали?

Желание дать ему хорошую отповедь боролось в Кристине-Альберте с сознанием, что по-своему он ее искренний друг и может оказаться очень полезным.

— Выскажитесь! — сказал Лэмбоун. — Вам станет легче, моя дорогая, когда вы выскажете мне все, а потом мы сможем обсудить положение.

Ему ответили улыбкой, и он приободрился. Ведь он принадлежал к людям, которые ненавидят самую мысль о том, что их может кто-то ненавидеть — пусть даже таракан.

— В это кресло я не сяду, благодарю вас, — сказал он Фей. — Оно слишком покойное. А ведь в любую минуту мы можем что-нибудь придумать, и я должен буду вскочить и действовать.

— По-спартански, — сказал он садясь.

— А? — сказала Фей.

— По-спартански. Мой врач рекомендует говорить это перед каждой едой, а особенно перед чаем. Не знаю зачем. Магия, или метод Куэ, или еще что-нибудь. Это кокосовые кексы? Я так и думал… Отличные. Так что же мы предпримем, Кристина-Альберта?

Он стал серьезным, готовым на вдумчивые советы и все больше и больше походил на человека, написавшего «Как поступить в сто и одном случае». Он заставил Кристину-Альберту признаться в банкротстве и втолковал ей, что ее долг — принять от него в долг двадцать пять фунтов. Затем он разделался с проблемой обращения в полицию, убедив Кристину-Альберту, что сделать это необходимо. Если мистер Примби угодил в скверные руки, чем раньше полиция начнет его разыскивать, тем лучше. Но считал это маловероятным и склонялся к предположению, что Примби поднял шум и его забрали. Он догадывался, что его задержат как душевнобольного. Он предварительно заглянул в эти полезные книги — «Мировой судья» и «Британскую энциклопедию», — продемонстрировав превосходное умственное пищеварение. Кристина-Альберта заметила, что в нем есть задатки хорошего адвоката.

Он увез Кристину-Альберту в такси в Скотленд-Ярд.

— Либо они сами нам скажут, либо скажут, где нам скажут, — объяснил он.

Фей поразилась оригинальности этой идеи.

— Если бы речь шла о пропавшем зонтике, — сказала она, — я бы поняла. Но мне бы в голову не пришло отправиться в Скотленд-Ярд за пропавшим отцом.

К шести часам мистера Примби удалось проследить до Гиффорд-стрит. Но увидеть его на Гиффорд-стрит не удалось. Он был признан сумасшедшим и, по мнению служителя, хотя точно он сказать не мог, подлежал отправке в Каммердаун-Хилл. Пол Лэмбоун держался с важным достоинством и пытался выжать из служителя еще какие-нибудь сведения, но не преуспел. В конце концов они с Кристиной-Альбертой не узнали практически ничего, кроме одного критического и обескураживающего факта: они не смогут ни увидеть мистера Примби, ни узнать чего-либо толком о его состоянии до следующего дня посещений в Каммердаун-Хилле, на какое бы число этот день ни приходился. Тогда, если «посещения не будут ему возбраняться», они смогут увидеться с ним. Служитель был категоричен в своих утверждениях и, судя по его виду, проникся чрезвычайной неприязнью к ним обоим.

Когда они покинули Гиффорд-стрит, Кристина-Альберта заметила, что Лэмбоун очень рассержен. Она еще никто не видела его сердитым. Это была мимолетная фаза. Его щеки порозовели много сильнее обычного.

— Сторожевой пес, — сказал он. — Специально, чтобы грубить людям, расстроенным людям. Казалось бы… человек моего положения… некоторая известность… Право на внимание… В любой другой стране, кроме этой, Литератора уважают.

Кристина-Альберта безмолвно согласилась.

— Манеры для служащего… самое первое.

— Он был отвратителен, — сказала Кристина-Альберта.

— У меня есть кое-что в запасе, — сказал Лэмбоун.

Кристина-Альберта выжидающе молчала.

— Следовало бы сразу обратиться к Дивайзису. О сумасшествии и законах о нем он знает в Лондоне больше всех. Замечательный человек. Я вернусь домой, позвоню ему и договорюсь о свидании. Он нам объяснит, что и как. И я в любом случае хочу, чтобы вы с ним познакомились. Вы оцените Дивайзиса. И, кстати, вы удивительно на него похожи.

— В каком смысле?

— Та же Жизненная Сила и прочее. И физически тоже. Очень. Такой же нос — почти одинаковый профиль.

— Нос, больше подходящий для мужчины, — сказала Кристина-Альберта. — Думаю, что ему он больше идет.

— Это чертовски хороший нос, Кристина-Альберта, — сказал Лэмбоун. — Доблестный нос. И не умаляйте его. Именно ваш нос пробудил у меня вначале интерес к вам. Вы еще подцепите на него мужа, и он будет его обожать. В наши дни женщинам требуется свобода и индивидуальность; им необходимы чеканные черты и достоинство. Времена кокетливых локонов, лебединых шей и бело-розового цвета лица канули в прошлое. Что не мешает вам, Кристина-Альберта, обладать чудеснейшим цветом лица.

— Расскажите мне побольше о докторе Дивайзисе, — сказала Кристина-Альберта.

2

Но познакомилась Кристина-Альберта с доктором Дивайзисом не на следующий день. Она отложила эту встречу на день и помчалась в Вудфорд-Уэллс вследствие примечательного послания Сэма Уиджери.

Уиджери переписывались с Примби только по поводу дивидендов, выплачиваемых за долю мистера Примби в прачечной «Хрустальный пар». Возникновение компании было сопряжено с некоторыми трениями, и мистер Уиджери затаил досаду, которую и изливал в нарочитой сухости и краткости своих писем. И вот это письмо, адресованное «мисс Крисси Примби».

Моя дорогая Крисси, — начиналось письмо.

Такое огорчительное дело с твоим папашей выразить не могу как я огорчен я сразу поехал в приют куда ты его поместила чуть они мне написали и получил его бумажник и чековую книжку. Очень удачно что они нашли в его кармане мой адрес не то думается я бы остался как всегда в неведении обо всем этом он меня не узнал и отрекался от своей фамилии но потом сказал что знает меня как нечистого на руку торгаша и мошенника и отрезал бы мне уши и угрожал мне. Посадил на какой-то там кол. Я все это обдумал и как ты еще несовершеннолетняя выходит я тебе вроде опекун и должен блюсти твою долю в прачечной а она приносит дохода куда меньше чем мне втирал очки твой папаша. Думаю он уже тогда спятил и не понимал толком что делал и думаю что все это дело с привилегированными акциями на какое я пошел чтоб ему не перечить надо прекратить. Ну да торопиться тут нечего раз тебе не надо платить за него там где он есть мистер Пантер говорит пока ты не станешь вмешиваться и мы всем прочим займемся когда ты оправишься от огорчения что твой папаша свихнулся. Моя супруга посылает свой привет и душевное сочувствие. Будь спокойна и не очень расстраивайся оттого что очень часто это бывает наследственным и лучше соблюдать осторожность а потому предоставь все мне а я остаюсь

твой любящий родственник

Сэм Уиджери.

— Жди! — сказала Кристина-Альберта, тут же позвонила, откладывая свидание с Полом Лэмбоуном и Уилфредом Дивайзисом, и с воинственным огнем в глазах понеслась на метро на Ливерпульский вокзал.

3

Когда Кристина-Альберта добралась до Вудфорд-Уэллса, ей почудилось, что прачечная стала чуть-чуть меньше, чем прежде, и ярко-голубые фургоны словно слегка потускнели. Свастики на них были заклеены плакатами, красными буквами объявлявшими: «Под Совершенно Новым Руководством. По всем Вопросам Обращаться к Директору Сэмуэлю Уиджери, Эсквайру. По Заказу».

Она прошла по садовой дорожке к двери дома, который был для нее родным почти всю ее жизнь, и дверь ей открыл сам Сэм Уиджери, увидевший ее в окно.

— Так ты приехала! — сказал он, словно колеблясь, впустить ли ее.

Высокий, сутулый мужчина с широким рябым лицом, без усов и бороды, отвислой нижней губой, большим носом, который при дыхании иногда фыркал, и очень маленькими беглыми карими глазками. Темно-серая одежда плохо на нем сидела, воротничок был обтрепан, а черный атласный галстук с готовым узлом лоснился от ветхости. Жилет у него был расстегнут почти на все пуговицы, пальцы нервно подергивались. Он смотрел на Кристину-Альберту так, словно она оказалась гораздо внушительнее, чем ему помнилось.

— Вы видели папочку? — спросила Кристина-Альберта, сразу переходя к делу.

Он сжал губы и покачал головой, словно вспоминая что-то прискорбное.

— Ему плохо? Он держался странно или… или ужасно?

— Не так громко, моя милая, — сказал он своим хриплым шепчущим голосом. — Мы же не хотим, чтобы о твоей беде услышали все. Пойдем туда, где можно поговорить спокойно.

И он повел ее в маленькую гостиную, где ее отец еще так недавно планировал условия превращения прачечной в компанию с ограниченной ответственностью. Знакомая мебель была переставлена довольно-таки неожиданным образом, а под окно было поставлено большое темное бюро.

Сэм Уиджери затворил дверь.

— Садись, Крисси, — сказал он, — и не волнуйся так. Я опасался, что ты вот так примчишься сюда, но, конечно, был обязан тебе написать.

— Вы его видели? — повторила она.

— Совсем свихнулся, — сказал он. — Устроил беспорядки в ресторане «Рубикон». Хотел закатить там банкет для всех лондонских попрошаек.

— Вы его видели? Он здоров? Ему там плохо? Что они с ним сделали?

— Да не оглушай ты меня вопросами, Крисси. Нельзя же так перескакивать с одного на другое. Я же тебе сообщил в моем письме, что ездил к нему. Они его вызвали, и он вышел ко мне в маленькую комнату.

— Но где это было? Где эта больница?

— Сядь-ка и поуспокойся, девочка. Не могу я отвечать на все эти вопросы сразу.

— Где вы его видели? На Гиффорд-стрит?

— Да. А то где же? Они собирались его перевести.

— Куда?

— Наверно, в какой-нибудь приют.

— В Каммердаун-Хилл?

— Пожалуй, что и так. Да, они сказали — в Каммердаун-Хилл. Ну, он вышел ко мне. Выглядел совсем как всегда. Ну, может, чуть больше обалделым. Пока не посмотрел на меня, а тогда вроде как вздрогнул и сказал: «Я вас не знаю», — сказал он. Вот прямо так.

— Ну, ничего сумасшедшего в этом нет. А вид у него был сумасшедшим или не был? Наверное, ему не хотелось разговаривать с вами. После всего, что говорилось неприятного.

— Может, и так. Ну, я ему сказал: «Как так, не знаешь меня, — говорю, — старину Сэма Уиджери, которому ты подсиропил свою прачечную?» Вот так и сказал — ну, в шутку. По-хорошему, но эдак с юморком. «Я вас не знаю», — говорит, он и хочет уйти. «Погоди-ка», — говорю я и беру его за плечо. «Ты низкий хнычущий мошенник, — говорит он мне, и вроде как пытается меня отпихнуть. — Ты любую прачечную погубишь». Это он-то — мне, а я прачечным делом занимался за десяток лет до того, как он женился на твоей бедной матери. «Хнычущий да в своем уме, — говорю, — мистер Альберт-Эдвард Примби». А он вроде выпрямился. «Саргум, — говорит. — Будьте так добры»…

— Саргон, — поправила Кристина-Альберта.

— Может, и так. А вроде бы «Саргум». Ну, Саргум, и больше никаких. Совсем на этом свихнулся. Я еще попробовал поговорить, да толку что? Ничего дельного или хоть простого я от него не добился. Начал мне угрожать бастинадой, что это там ни есть. Я попросил его не выражаться. «С меня хватит», — говорю санитару, ну, он его и увел. Вот мы и развязались с ним, Крисси.

— Развязались с ним?

— Развязались. А что можно сделать?

— Все! У него был очень несчастный вид? Испуганный, словно с ним плохо обращаются?

— Это с какой стати? Они заботятся о нем как надо и навредить он себе не может.

— Вы уверены, что он выглядел… безмятежным?

— Может, немножко усталым, что ли. Так это от того, что у него в голове творится, так мне думается. Но он там, где ему и надо быть, Крисси. Вот так. Из того, что мистер Пантер сказал, выходить одно: не надо нам вмешиваться. Есть у него все, что ему требуется, живет он на денежки налогоплательщиков. Нам надо о себе подумать. Об этой полоумной затее с привилегированными акциями, которые он прачечной навязал. Вот это — срочное дело. Это ведь выходит почти пятьсот фунтов в год по нынешнему положению вещей. Почти десять фунтов в неделю. Ни одна прачечная в Лондоне такого не выдержит.

— Я должна повидать папочку, — сказала Кристина-Альберта. — Не верю, будто ему так уж хорошо. Я наслышалась всяких ужасов о приютах. Но как бы то ни было, я должна сейчас же поехать к нему.

— Нельзя, Крисси, — сказал мистер Уиджери, медленно покачивая широким землистым лицом из стороны в сторону. — В сумасшедших домах посетителям не дозволяют шляться взад-вперед, когда им взбредет в голову. — Он внимательно следил за ней. — Так не годится, знаешь ли. Бедняг надо держать в покое, не волновать. Пожалуй, я дам тебе письмо для следующего дня посещений…

— Вы! Письмо мне?!

Мистер Уиджери пожал плечами.

— С ним тебя скорее пустят. Но ты от него ничего не добьешься, Крисси, даже если тебя и пустят. И тебе придется подождать дня посещений. Это уж так.

— Я хочу его увидеть.

— Очень возможно. Но правила на то и правила. А пока нам нужно распутаться с делами. Пока он в приюте, думается, мне следует выдавать тебе содержание, пять, скажем, фунтов в неделю, а остальное придерживать, пока все не уладим. На что тебе эти десять фунтов в неделю, если на него тратить ничего не приходится. Ну, а тогда станет ясно, в каком мы положении, и все опять будет ладненько.

Он помолчал, поскреб ногтями щеку, впиваясь в нее хитрыми глазками.

— Понимаешь? — добавил он, словно подталкивая ее сказать что-нибудь.

Кристина-Альберта смотрела на него в м