/ Language: Русский / Genre:detective

Длинная тень греха

Галина Романова

Встретив Влада Хабарова, юная Олеся поняла: вот он, ее родной и единственный. Только Хабаров исупгался чувств бесшабашной девчонки, которая ни с того, ни с сего подошла к нему и пригласила к себе домой. Да и не до любви ему было – все мысли о разводе с изменщицей-женой… Пока Влад думал, кто-то убил его неверную супругу. Конечно же, все улики против него. И никто не верит в его невиновность: ни милиция, ни друзья. Верит лишь Олеся. Но кто ей поверит?..

Галина Романова

Длинная тень греха

Глава 1

От жгучего мороза трещало все в природе. Да и в его жизни тоже. И жизнь сама, казалось, трещала по швам, которые он любовно ладил последние пятнадцать лет. Стежок за стежком. День за днем. Год за годом. А потом полетело все куда-то в тартарары — со страшным свистом. Сначала, правда, медленно катилось. Заметное ускорение гораздо позже наметилось — года четыре назад. И с тех пор… И с тех пор по накатанной вниз. Без остановки.

Влад, тяжело вздохнув, приоткрыл один глаз. Электронное табло будильника показывало половину пятого. Вставать было ему рано. Вот если бы часом позже, тогда можно и не мучиться, а смело вылезать из кровати. А сейчас… Сейчас это совершенно некстати. Начнет ходить по квартире — непременно кого-нибудь разбудит, потому что полы скрипят. О том, чтобы посмотреть на кухне телевизор, нечего и думать, наверняка нарвется на недовольный окрик. В ванную тоже нельзя. Шум воды вообще полдома разбудит. К тому же кран горячей воды что-то повизгивает. Починить бы, да все некогда.

Влад осторожно перебрался ближе к краю кровати, дотянулся до оконной шторы и слегка ее отодвинул.

Снова мороз, ну что ты будешь делать! Окно запорошило так, что даже на подоконнике спальни лед. Давно пора стеклопакеты ставить. Те, говорят, не промерзают. Давно-то давно, но… Пора еще не настала.

Вообще-то, будь его воля, он бы, может, многое тут поменял. Начал бы с окон, а закончил… женой.

От этой мысли Влад похолодел.

Надо же, он ведь впервые так подумал. Впервые за пятнадцать лет их совместной жизни и впервые за четыре последних — особо несчастных — года. Никогда прежде он даже мысли такой не допускал. Никогда! А тут вдруг в пятницу, в половине пятого утра взял и допустил. Допустил возможность нормального существования без жены. А разве оно вообще возможно подобное существование?! Пятнадцать лет — это ведь не пятнадцать дней. Это же целая жизнь, наполненная счастьем, надеждами, ожиданием. В конце концов, не все и не всегда было так плохо.

Сразу вспомнилось, как высвистывал ее на свидание под окнами общежития. В прямом смысле, высвистывал! Она высунется в окошко на втором этаже, рукой махнет и минут через пять-десять выпорхнет из дверей общаги. И тут же бегом к нему: руки вразлет, глаза сияют, губы улыбаются…

Ох, уж эти ее губы! Он ведь половину своей жизни думал только о них и, казалось, не насытится ими никогда. Разве мог он тогда предположить, что эти губы способны произносить.

Он вдруг, не заботясь о старых пружинах матраса, резко повернулся к жене и положил свою руку ей на талию. Даже не шевельнулась! Как лежала спиной к нему — она теперь всегда спиной к нему засыпала и просыпалась, — так и продолжила лежать. А раньше! Стоило ему ногой шевельнуть, тут же тянулась к нему всем телом. И могли ведь, не заботясь о времени, любить друг друга до изнеможения. Единственное, о чем всегда беспокоились, так это чтобы пацана за стенкой в соседней комнате не разбудить. Нельзя было, чтобы он слышал, как методично и осторожно поскрипывает старый матрас под ними. И еще, как, задыхаясь, душат они в себе тот последний крик. Сын не должен был слышать и догадываться, что его предки так же, как и в кино, все еще могут.

Влад невесело усмехнулся. Могут-то могут, только вот не хотят. Редко, ох как редко, стали допускать его до тела. То голова болит, то дни не те, то усталость неимоверная валит с ног, то… А то и просто видеть его не желают. Глаза их на него не смотрели бы, уши не слышали бы, и так далее и тому подобное. Странно еще, что спать продолжают в одной постели. Негде просто, наверное, больше, потому и укладываются день за днем под одно одеяло.

Марина вдруг вздрогнула, напряглась и медленно, двумя пальцами стащила его руку с себя.

Ну вот! Что, собственно, и требовалось доказать. Снова его не хотят.

Ну и ладно! Влад со злостью отвернулся. Не очень-то и хотелось! Нет, так нет! Ему и в самом деле надоело навязывать себя, будто товар второсортный.

— Дурак ты, Владюха! — в прошлую пятницу вдруг произнес его старый друг и соратник Андрюха Анохин, когда они пили пиво в баре за углом.

— Почему? — вяло поинтересовался тогда он, хотя был согласен на все сто.

— Да потому! Позволяешь иметь себя, как угодно! Разве это по-мужски?! — возмутился Андрюха. — Нет! И вообще, давно пора тебе запомнить, что в этой жизни либо ты имеешь, либо тебя имеют! А тебя разве только попугай ваш не имеет! Маринка, Веник твой, теща… Последнюю я давно бы удавил собственными руками…

— Нельзя, дружище! Статья!

Влад при упоминании о теще тут же загрустил.

Давным-давно, в юности, ему казалось, что плохих людей не существует в природе. Каждый может быть в равной степени как хорошим, так и не очень. Поступки человека, думал он, провоцируются средой обитания, уровнем воспитания и образованности. А иногда и обстоятельствами. Последние могут так припереть, что любой хороший и идеальный индивидуум способен превратиться в зверя. И, собственно, не так уж Влад и ошибался. Но вот теща…

Галина Степановна, наверное, уже родилась отвратительной. Отвратительной как снаружи, так и изнутри. Она просто… Просто была средоточием зла, зависти и неприязни ко всем, кто не разделял ее точку зрения.

Влад не разделял, потому и не властвовал. Потому и называл его Андрюха дураком, не безосновательно полагая, что его все имеют. Все, кроме их попугая.

Пора заявить о своих правах. Давно пора, но Влад решился только вчера. Робко так, не в полную силу, но голос был подан.

Что он сделал?

А он попугая их семейного подарил маленькой девочке, что жила с родителями этажом выше и очень хотела птичку. Вот Влад и осуществил детскую мечту.

Что будет, когда Марина проснется и обнаружит пропажу? Она же еще не знала об этом, и Вениамин — их сын — тоже. Влад сделал это тайком ото всех, измучавшись просыпаться каждое утро в половине пятого от мерзкого стрекотания и набрасывать на клетку с вопящим попугаем старую Венькину пеленку.

Вот странное дело! Как щебетал попугай, никто кроме него не слышал. А стоило Владу скрипнуть половицей, так тут же недовольство…

Надо же, попугая теперь уже нет, а он все равно проснулся в половине пятого.

Ладно, зато у него в запасе целых полтора часа. Можно подумать в спокойной, тихой обстановке. Потом ее не будет. Марина проснется и поднимет шум из-за Кешки. Снова станет ругаться, оскорблять, проклинать тот день и час, когда согласилась на брак с ним. Потом она примется звонить своей маме и…

Вечером Галина Степановна непременно появится у них. Будет испепелять его гневными глазищами и шипеть ему в спину (в лицо не осмеливается), какой он бездушный, черствый и тривиальный.

Кто же из них двоих: Маринка или ее мама впервые назвали его тривиальным? Теперь разве вспомнишь! За четыре года чего он только не услыхал от мамы с дочкой.

Тривиальный… Банальный… Несовременный…

Во всем! Во всем буквально несовременен и прозаичен, как ломоть черного черствого хлеба! Это Маринка умничала.

Интеллигент от сохи. Инженер с грязными ногтями. Кулибин без штанов. Это уже тещин аккорд.

Может, в чем-то они были и правы, эти бабы. Может, и обижаться не стоило. Только… Только не мог и не хотел он по-другому. И плевать, что его однокурсники через одного в бизнес большой и малый подались. И деньжищами теперь ворочают, и на крутых тачках по городу разъезжают. А жены их не горбатятся в больницах на приемах, а по курортам катаются. Ему на это было плевать!

— Кому-то ведь надо и людей лечить, Марин, — резонно возражал он жене поначалу, еще лет пять назад. — И иномарки, на которых ездят мои однокурсники, чинить тоже кому-то надо. Вот я их и чиню.

— Ну почему ты?! Почему обязательно ты должен чинить, а они ездить?! Почему не наоборот?! И почему я должна рассматривать гнилые гланды стариков, а не сидеть в это время на теннисном турнире в Мельбурне?!

— А зачем там сидеть-то? — всерьез недоумевал Влад. — Его по телику транслируют. Смотри, не хочу! Им там жарко, они газетками обмахиваются, морщины лишние на солнце зарабатывают. А дома на диване красота…

— Ты банален, как двухшовные семейные трусы! — ага, значит, все-таки Маринка первая заявила об этом в полный голос. — Ты же без пяти минут кандидат наук, а под ногтями у тебя вечный слой мазута вперемешку с отработанным машинным маслом! У тебя просто гордости нет, Хабаров!

— Да ну! Гордость у меня есть, Мариша. Просто я не пытаюсь прожить чужую жизнь. Я хочу своей собственной жить. И она меня вполне устраивает. Ну, чего ты, в самом деле…

Это была, пожалуй, первая, пробная волна ее недовольства — возникла стихийно и почти сразу исчезла. Они быстро перевели разговор в другое русло. А потом и вовсе забыли, из-за чего же они спорили пять минут.

Он сам все испортил. Сам, своими руками и своими благими намерениями.

Ох, как часто потом он вспоминал старую народную мудрость: не делай добра — не получишь зла. И еще одну чуть посовременнее: хотел как лучше, а получилось как всегда.

Влад имел несчастье преподнести своей жене, в качестве подарка на годовщину их свадьбы, приглашение на презентацию одного модного нашумевшего фильма.

Когда-то давно один юморист утверждал, что все его проблемы в жизни начались с того, что он имел несчастье подарить своей жене и дочке гольфы.

Несчастья Хабарова начались как раз с этого злополучного билета.

Идиот! Как ругал он потом себя, как ругал!..

Нужно было плюнуть на срочный заказ и отправиться на презентацию вместе с Маринкой. Он не плюнул, за что его, собственно, и ценили клиенты. И отправил жену вместе с тещей. Сколько работал над замороченной японской электронной начинкой, столько умилялся тому, какой он молодец. Как удачно все устроил.

Закончил работу, принял душ и усталый и довольный вернулся домой. Вернулся, а там никого. Нет. Венька, конечно, спал давно. Маринки не было. А ведь должна была уже вернуться, времени то было уже три часа ночи! Кинулся звонить на мобильный — абонент недоступен. Позвонил теще и, покрываясь ледяным потом, стоял и ждал: ответит или нет.

Ответила, сука старая! Тогда, правда, он так о ней еще не думал. И даже мамой называл.

— Мариша уехала вместе с компанией за город, Владюша, — широко зевая, объяснила теща.

— С какой компанией?! Что за компания? Там же сплошь незнакомые ей люди! И мобильный не отвечает почему-то. Я беспокоюсь, мам, вдруг что-то случилось! — правда, от сердца у дурака немного отлегло: раз за городом, значит, все нормально, то есть жива и здорова.

— Мобильный Мариша отключила, чтобы звонки не мешали. А в компании, Владюша, все приличные люди. Не стоит тебе беспокоиться. Ложись и отдыхай, устал наверняка. Она вернется утром, скорее всего. Заночуют там же.

— Да где там-то?! Где? Под березами?

— Ну почему сразу под березами? — воскликнула теща, заметно раздражаясь. — Они поехали к какому-то режиссеру или сценаристу, точно не помню, на дачу. Их там человек двадцать. Все взрослые люди. Не потеряется твоя жена, вернется. Не беспокойся и ложись спать.

Спать он улегся, хотя и беспокоился. Задремал на удивление быстро. Правда, сны видел гадкие и неприличные, отчего проснулся в холодном поту. Выпрыгнул из кровати и кинулся из спальни, успев лишь отметить, что времени уже десять утра, а постель рядом с ним по-прежнему пустует. Неужели еще не вернулась?..

Маринка сидела на кухне и накачивалась зеленым чаем. Любила она эту дрянь. Особенно если вечером выпивала немного спиртного.

— Ты что пила? — первое, что спросил он, усаживаясь в одних трусах за стол напротив жены.

— Я? — она кокетливо повела голыми плечами, на ней все еще было вечернее платье. — Так немного, чисто символически. Как спалось, дорогой? Как ты, в порядке?

Это было что-то новенькое.

Таких пустых вопросов, заимствованных у киношных героев, он не терпел. И ей об этом было известно. А все равно спросила. С чего бы это?..

— Марин… Посмотри на меня, — потребовал Хабаров, обхватил ее тонкое запястье пальцами и потянул ее руку к себе. — Посмотри на меня!

Она посмотрела, но как! Во взгляде было столько холодного вызова, столько презрительного превосходства, что Хабарова моментально пот прошиб.

Что-то произошло там — за городом, понял он сразу. Что-то гадкое, что-то омерзительное, как обрывки из его кошмарного сновидения.

— Только не нужно ничего драматизировать! — воскликнула Мариша, безошибочно угадав его панический страх. — Все нормально, Владя! Все в порядке. Все в полном, полном порядке…

Порядок оказался относительным.

Через неделю выяснилось, что жена решила поменять работу. Кто-то кому-то позвонил. Кто-то кого-то попросил, посодействовал, и Мариша из районной поликлиники перевелась в загородный санаторий. Поначалу простым врачом. А потом и главным заделалась. Из дома жена уезжала затемно и возвращалась так же. По выходным ее тоже дома не бывало. И отпусков у нее не стало. Какие отпуска, она и так круглый год в санатории, восклицала Марина со смехом…

Влад вздохнул тяжело и, чуть приподнявшись на локте, снова посмотрел на жену.

Она проснулась и лежала теперь, не шелохнувшись. Притворялась спящей! Марина так часто делала в последнее время. Будто он дурак совершенный и не понимает ничего. Он все понимает. И тогда сразу все понял, по ее блуждающему, ускользающему взгляду, по ее лихорадочному румянцу на щеках. Понял, что в ту ночь что-то безвозвратно было потеряно, что-то, что не вернется к ним уже никогда.

— А ты бы ее!.. — учил его потом Андрюха. — Я бы лично ее!..

Андрюха, может, и сумел бы, а вот он — Хабаров Владислав Дмитриевич — не мог ничего с этим поделать. Ни с ней, ни с собой.

Он все оставил как есть. Зажался, скорчился, запекся рваной раной в сердце, и оставил все, как есть. И даже не спросил ее ни о чем.

Нет, однажды все-таки спросил.

— Ты?.. Ты изменяешь мне, Марина?! — у него даже голос сел до свистящего шепота, настолько чудовищным все это казалось: и измена ее и вопрос этот.

Она рассмеялась в ответ и обозвала Хабарова тривиально несовременным.

Во как! И уехала снова на работу. А он потом еще три дня думал над ее словами в свой адрес. И к началу четвертого вдруг понял, что она не так уж и ошибается.

Он и в самом деле старомоден. Во всем, без исключения!

У него старомодные представления о любви, сексе и семье. Он всегда считал, что одно плавно перетекает в другое и потом, как следствие, заканчивается третьим.

Ему казалось, что каждый человек в мире занимает отведенную только для него и ни для кого другого нишу. И не стоит даже пытаться рожденному ползать взлететь. Глупо и безрезультатно.

Носил классические костюмы, а зимой — давно вышедшую из моды шапку-ушанку и ботинки на толстой добротной подошве. Смотрел старые добрые фильмы о любви и верности. И главное, сам был верным. Это для Хабарова являлось догмой: если женился, будь верен раз и навсегда. И не расстраивался никогда от того, что проходящая мимо красивая женщина не принадлежит ему и никогда принадлежать не будет. Он воспринимал прекрасных незнакомок, как произведение искусства. Красиво — да, смотреть хочется, восторгаться, словно шедевром, выставленным в музее на обозрение. Но нельзя же все это поместить в свой дом и в свое сердце!

Ему нравилось быть со своей Маринкой и ни с кем больше. Он любил только ее. Любил трогать ее, гладить, целовать, рассматривать. Знал каждую родинку на ее теле. И никакое другое тело он так любить и ласкать не хотел. Ни к чему все это, считал Хабаров. Как оказалось, ошибочно считал. Маринка вон думает по-другому. Дескать, несовременно это. Дескать, мир сейчас стал совсем другим. А разве так это?..

— Марин, — вдруг осмелился Влад нарушить хрупкую предутреннюю тишину в их спальне. — Ты не спишь?

Она промолчала, по-прежнему лежала с напряженной спиной и дышать старалась ровно, будто сонная.

— Не спишь, я знаю. — вздохнул он и чуть пододвинулся к ней. Голова тут же закружилась от знакомого родного запаха, а сердце защемило от горечи. — Поговорить хотел, Марин…

— Мы только и делаем, что говорим, — произнесла она глухим бесцветным голосом. — Что могут решить эти твои разговоры?

— Я без разговоров уже решил, Марин. Хотел тебе вот сказать, чтобы не стало неожиданностью.

Врал безбожно! Ничего он не решил, и решать пока не собирался. По-прежнему любил ее и мучился от сознания собственной слабости. Но раз она начала так…

— И что же ты решил? — она вдруг резко повернулась к нему. — И что же ты решил, интересно мне знать?!

Марина посмотрела на него заспанными припухшими глазами зло и непримиримо. В голые плечи впились тонкие лямки ее ночной сорочки. Влад с трудом сладил с желанием поправить их, чтобы не давили они нежную кожу и не натягивали так ткань на ее груди. Ничего, справился. Но руку ее, не удержавшись, поймал и прижал к своим губам.

— Ах, оставь, пожалуйста! — руку Марина привычно отняла и тут же отгородилась от мужа толстым слоем одеяла. — Что ты решил, можно мне узнать?!

С ответом Влад собирался минут пять, не меньше. Рассматривал жену долго. То, что удавалось рассмотреть поверх ее прикрытия. Плечи. Волосы, торчащие ежиком во все стороны. Руки с идеальным маникюром. Рассматривал и с болезненной нервной дрожью представлял, как все это гладит другой мужчина. И так ему сделалось тошно и от враждебности ее и от видений этих, которые, скорее всего, и не видения вовсе, а самая что ни на есть настоящая правда, что Влад возьми и скажи:

— Давай разводиться, Маринка. Я так больше не могу!

— О, боже мой, начинается! — застонала она. Уставилась, не моргая в потолок, и все комкала и комкала на груди одеяло. Потом вдруг подскочила и гневно зашипела.

— С чего это ты вдруг собрался со мной разводиться, Хабаров?! Ты что с ума сошел!!! А о Вениамине ты подумал?! Ишь, чего удумал, разводиться он собрался! Погоди… У тебя что, кто-то есть?! Хабаров!..

Господи, она и в самом деле была чудовищем. Таким же чудовищем, как и ее мать. Напрасно он столько лет идеализировал ее. Да и в их отношениях не было ничего хорошего, особенно последние четыре года. Не было и, наверное, уже не будет.

Он-то по наивности своей все еще пытался что-то сохранить, связать, заштопать. Но все давно сгнило. Притворяться и не замечать стало теперь бессмысленно.

Что его так поразило? То, как она обрадовалась тому, что у него кто-то есть! Она просто возликовала, допустив мысль о его измене. Глаза моментально загорелись, щеки порозовели, и даже одеяло Маринка вдруг отбросила и сама потянулась к Владу.

— Милый, ну признайся. — утробно хохотнула она, целуя его в шею возле уха. — Давай признавайся, у тебя кто-то появился? Я так думаю, да, раз ты молчишь! Но это же все меняет!

— Что это меняет? Что?!

Ему вдруг сделались неприятны и руки ее, и губы. Еще полчаса назад мечтал о близости с Мариной, а теперь стало противно. Он вырвался и одним прыжком поднялся с кровати.

— Ты куда?! — Марина опешила, тут же отбросила одеяло в сторону и медленным дразнящим движением потянула ночную сорочку по ногам кверху. — Ты разве не хочешь меня, Хабаров? Ну, не ври, пожалуйста. Я же чувствовала, как ты ночью ко мне прижимался. И был весь такой…

— Какой? — взгляд, как приклеенный, следил за кружевной оборкой, что ползла вверх, открывая Маринины стройные бедра.

— Напряженный-напряженный, большой-большой… Хабаро-ов, Влади-иик, ступай ко мне живо-оо… — Марина задрала ночнушку до груди и, непередаваемо грациозно изогнувшись, стянула ее через голову. — Иди ко мне, муж мой… Иди!..

И он пошел. Только не к ней, а прочь — из спальни. Совершенно не заботясь, что может кого-то разбудить, сильно хлопнул дверью и тут же скрылся в ванной. Лишь пустив воду и опершись о край раковины, он наконец перевел дыхание. До этого момента он дышать просто не мог. Мог наброситься на Маринку — да, мог бить ее, лупить по холеным щекам и ногам, драть за волосы. А вот дышать не мог. От ненависти. Неужели он и правда ненавидит ее так остро, а?! Что же ты с нами делаешь, жизнь проклятая?!

Влад поднял голову и посмотрел на себя в запотевшее зеркало. Не увидел ничего. Провел пятерней по стеклу и отпрянул невольно. О, как непросто далось ему это утро! Будто десять лет жизни срезало разом. Под глазами — мешки, белки — в красных прожилках, с двух сторон рта, судорожно сжатого, скорбные складки-морщины. Лицо бледное — до синевы. Замотал головой из стороны в сторону, тут же сунул ее под ледяную струю воды и зарычал от холода и боли.

Да больно ему было, конечно же! Еще как больно!!!

От красоты Маринкиной соблазнительной и подлой. И от продажной сущности ее.

Как она обрадовалась, как возликовала, предположив, что и он ей изменяет. А как же ей было не радоваться! Он же теперь, получается, тоже запятнал себя, а значит, повода для упреков в ее адрес нет и быть не может.

Дрянь! Видеть ее противно после всего! Кажется, и в самом деле придется разводиться…

Хабаров, нарочно не торопясь, принял душ. Побрился и тщательно зачесал назад волосы. Потом подумал немного и потянулся к верхней полке за одеколоном. Пузырек стоял там нетронутым давно, с самого Нового года. Маринка подарила какой-то совершенно новый запах, модный, разумеется. Он понюхал тогда, поморщился про себя. Ну, не понравился ему этот чрезмерно утонченный модный аромат. И не пользовался им Хабаров после этого ни разу. Что толку душиться, если через час работы насквозь пропитываешься запахом автомобильного масла.

Сегодня же решил изменить своим правилам, раз уж с вечера начал, подарив соседям попугая. Он вышел из ванной и посмотрел в сторону освещенного дверного проема кухни. Маринка там уже гремела сковородками, готовя завтрак, и стерва такая напевала вполголоса.

Влад улизнул в спальню и лихорадочно оделся… во все новое. Так с вечера почин был заложен, следует продолжать. Джинсы тут же непривычно сдавили бока. А высокий воротник тончайшего свитера впился в горло, мешая дышать. И как только мужики ходят во всем этом с утра до ночи, понять невозможно! Для него вот милее привычных брюк и рубашки нет, а на работе у него удобный широченный комбинезон с дюжиной карманов, набитых железками.

Ладно, переживет. Начал удивлять супругу, следует двигаться тем же курсом. Решил же…

Она по-прежнему была не одета. Без стеснения металась по кухне все в той же прозрачной ночной сорочке. А кого ей было стесняться! Венька встанет только через час. Хабаров ее видел и без сорочки. И кажется не он один…

— Привет, милый, — пропела Маринка нежно, стоя спиной к нему и что-то переворачивая на сковородке, потом повернула голову и тут же охнула. — Ничего себе, Хабаров! Ты такой…

— Какой? — буркнул он, стаскивая с холодильника вечерние газеты и усаживаясь с ними за стол.

— Такой импозантный, блин! — Маринка снова склонилась над плитой, в сковороде стреляло масло и что-то аппетитно румянилось. — Ведь всегда говорила, что тебе пойдет, а ты упрямился. Теперь, видимо, кто-то оказался более убедительным, чем я…

— Прекрати! — повысил он голос и тут же загородился от нее газетой.

— Нет, Владик, не прекращу. Мне же приятно осознавать, что мой муж очень красивый мужчина, — игриво произнесла Маринка и снова покосилась на него через плечо. — Очень красивый! Очень молодой! И очень высокий!

А ведь польстила ему эта болтовня, еще как польстила! Неужели таким падким оказался на лесть? Или просто заскучал, закис без женского внимания и нежности? Может, и правда найти себе кого-нибудь? Андрюха давно предлагал. Рассказывал, что работает у них в управлении и живет где-то по соседству. Девчонка, говорил, хорошая, одинокая и такая же правильная, как и он.

Андрюха-то сам такой правильности не разделял, но всегда отзывался уважительно.

— Это нас, убогих, надо жалеть, Владюха! — похохатывал он под пивко. — А не таких, как ты! Мы расплодились, будто тараканы. А вы теперь раритет! Решительности тебе бы хоть немного, цены бы не было…

— Со сметаной будешь или маслом? — пропела жена, ставя перед ним на стол большое блюдо с румяными сырниками.

— Со сметаной, — хотел было отказаться, да не устоял, любил он их очень. — А чего это мы на кухне крутимся, Марин? Тебе же нужно сейчас в ванную часа на полтора. А потом прыг сразу в служебную «Волгу» и на работу. Там срочные неотложные дела, требующие твоего присутствия. А ты тут передо мной… сырники мечешь. Неспроста, а, жена!

Она медленно вытащила из его рук газету. Свернула ее аккуратно. Сложила вдвое, потом вчетверо, потом еще и еще. Складывала до тех пор, пока газета не превратилась в тонкую тугую трубочку. И как хряснет этой трубочкой ему по морде. Раз, другой, третий. Била и приговаривала:

— Это тебе за то, что любить меня не стал, гад! Это за то, что разводиться со мной собрался! А это за то, что вырядился для какой-то дряни! И моим одеколоном надушился, мерзавец! И еще за то, что завтрака не оценил, получи…

Растерявшийся поначалу, Хабаров через мгновение осатанел.

Вырвал из ее рук газету и на счет раз разорвал, разметав по кухне мелкие клочья. Ухватил Маринку за подбородок, грубо стиснув пальцами нежную гладкую кожу, и произнес, брызжа ей в лицо слюной:

— Еще раз такое позволишь, сука, убью! Только попробуй!!! Убью!!!

И тут же сзади раздалось мягкое покашливание, и Венькин дребезжащий от испуга голос позвал:

— Па-ап! Ма-ам! Вы чего, ссоритесь, что ли?! Вы чего, а?!

Хабаров уронил руку и тут же сгорбился от стыда перед сыном. Никогда за пятнадцать лет не делал он ничего подобного. Никогда! Даже тогда, когда обнаружил на теле жены синяк от чьих-то алчных зубов. Даже тогда сдержался.

— Прости, Вениамин. Все в порядке, — заспешила с объяснениями Марина, потирая покрасневший подбородок и пытаясь улыбнуться сыну. — А ты чего так рано поднялся?

— Ничего! — проворчал тот, удаляясь. — В туалет встал… А чё это Кешка молчит, а, пап?

И остановился у открытой двери в туалет и уставился ему в спину испуганными округлившимися глазами.

— Я это, Вень… — вот сейчас Хабаров ненавидел уже себя; ладно Маринка — она сука, с ней все понятно, сын-то чем виноват. — Подарил я его!

— Подарил?! — ахнули в один голос жена и сын. — Кому?!

— Да девочке тут одной. Василиске… Очень ей хотелось птичку, я и подарил. А ты против? — он обернулся и посмотрел на Вениамина глазами больной брошенной собаки, мысленно вымаливая у того прощения за все вселенское зло.

— Я? Да нет, — неожиданно спокойно отреагировал его ребенок. — Мне по большому счету по барабану, па. Он мне спать мешал по утрам. Я давно хотел его, если честно, кому-нибудь сплавить. Но все не решался.

— Почему? — Хабаров тепло улыбнулся, сын был очень похож на него, и так же, как и он, был не по-современному честен.

— Как почему? — искренне изумился Венька. — Скажете, просил, просил, а теперь отказываешься!

— Ладно, ступай в туалет, а потом иди досыпай, — ледяным голосом приказала сыну Маринка, дождалась, пока Венька скроется в своей комнате, и зашипела гневно Хабарову в лицо. — Ты что же, сволочь такая, себе позволяешь?! Уже из дома имущество стал таскать сучкам своим. Василиске он подарил, как же! Поверила я!

— А мне и не надо, Марин. Не надо, чтобы ты верила, — вдруг сделал Влад открытие и для себя тоже, отодвинул подальше блюдо с нетронутыми сырниками и поднялся из-за стола. — Всего тебе, дорогая! Пошел я…

— Куда?! Куда пошел?! — подскочила та с места и ринулась ему наперерез, встала в дверях кухни, расставила руки, загораживая ему проход. — Куда ты уходишь, Хабаров?! К ней, скажи?! К ней?!

Поразительно, как менялись приоритеты в его жизни за крохотное морозное февральское утро! Она уже готова ревновать, валяться у него в ногах, унижаться. А он, еще месяц назад лелеящий подобное в своих мечтах, теперь вдруг оказался совершенно равнодушным. И к ревности ее, и к разбуженной ревностью чувственности.

— Да, к ней, — впервые, наверное, в своей жизни соврал Хабаров. — Я же сказал тебе, что развожусь с тобой!

— Нет!!! — произнесла одними губами Маринка и побледнела, соревнуясь белизной лица со своей сорочкой. — Я не дам тебе развода! Не мечтай!

— Сейчас это уже не имеет значения, Марин. Нас с тобой разведут, без обоюдного на то согласия. — Это его уже Андрюха проконсультировал пару недель назад. — Поздно, извини…

— Ничего не поздно! Все можно вернуть назад, Влад! Мы же… Мы же пятнадцать лет вместе!

— Ну и что? И все эти пятнадцать лет я слышал, что не оправдал, что не состоялся и так далее. Я устал. Извини, поздно. Поздно уже, мне пора на работу. Сегодня мне нужно пораньше.

Хабаров очень осторожно, чтобы не сделать ей больнее, чем уже сделал, убрал ее руки с притолоки. Потеснил чуть в сторону и протиснулся с кухни, направляясь в прихожую. Маринка, он слышал, плелась за ним следом.

Пришла, села, подобрав ноги под себя на маленьком диванчике в углу, и уставилась на него жалко и умоляюще.

— Владик, милый, посмотри на меня, — попросила жена, когда он по привычке опускал уши на своей шапке. — Ты ведь злишь меня, так? Просто решил позлить, чтобы я ревновала, так? Ты столько времени ревновал, теперь решил… Господи! Что я говорю?! Что такое я говорю?! Ты не можешь так поступить со мной, с нами…

— Почему? — он и в самом деле не понимал, почему он не может развестись со своей женой, которая последние четыре года только и делала, что наставляла ему рога. — Веньку я бросать не собираюсь. Я его люблю!

— А меня? Меня любишь?! — Маринка непритворно всхлипнула. — Или ты ее теперь любишь?! Ответь мне!

— Не кричи, пожалуйста.

Хабаров задумался ненадолго.

А, и правда, любит он ее или нет? Ревновал — что да, то да. Бесился от собственного бессилия — это тоже было. Скучал, когда отсутствовала подолгу. А вот любил ли?

— Владик, милый! Ты… ты что же не любишь меня больше?! — по красивому лицу жены прошла болезненная судорога. Так, как если бы у нее болели все зубы разом. — Не любишь, ответь?!

— Наверное, нет, Марин, — ответил он снова честно, застегнул до самого подбородка пуговицы на старой дубленке и взялся за ручку двери. — Кажется, все уже прошло. И как-то так получается, что меня это вполне устраивает.

И Хабаров ушел.

Глава 2

Сима Садиков ненавидел неудачников. Он их просто чуял всем своим нутром уже за версту. Буквально видел, как исходит сизой слизистой неуверенностью их невезучее самосознание, как дребезжит у них в мозгах от неумения предотвратить, переделать, предпринять. А как чуял все это дело Сима, так тут же открещивался отговорками и никогда, никогда уже более с ними не пересекался. Ни по службе, ни в быту, ни просто на дороге. Стоило узреть ему этого самого неудачника еще издалека, так он тут же торопливо перебегал на другую сторону улицы.

Столкнешься с таким лихом, удачи самому не видать. Это он так считал последние десять лет, и этот жизненный расчет его еще ни разу в жизни не подвел. Вот как только перестал иметь дело со всякими неудачниками, так сразу у него и поперло.

Удача галопом неслась впереди Садикова, услужливо раскрывая ему двери самых разных сфер на самых разных уровнях жизни. Он еле-еле за ней поспевал, сбиваясь порой с привычного вальяжного шага на спортивную ходьбу. Но не роптал, нет, даже когда мучила одышка, и закрадывались шальные мысли о том, что, а может быть, все — хватит, пора остановиться…

Нет, останавливаться он не собирался. Он собирался и дальше продолжать работать в том же темпе, не забывая благословлять собственное прозрение. Ведь если бы не оно, так и работал бы он в своей занюханной фотомастерской и жил с вялой анемичной Ниной, разродившейся двойней в день его двад-цатипятилетия.

Как же он был несчастлив до того самого момента, как его озарило, как же несчастлив…

Каждое утро он просыпался от жуткого ноющего во всем теле ощущения, что жизнь веселая, счастливая, полная красок и света, проносится мимо него. Он косил глаза вбок и натыкался взглядом на размытый профиль своей некрасивой жены. Ее круглое, крупное лицо матово светилось в утреннем полумраке спальни, огромный живот дыбился из-под одеяла, вспухшие к концу беременности пальцы, вяло шевелились в полусне, напоминая щупальца.

Сима ее ненавидел. Ненавидел за некрасивость, неудачливость, неопрятность. И еще ненавидел за эту вот ее незапланированную беременность. Он же не хотел иметь детей, не хотел! А она заявила ему однажды, что беременна. Он в скандал, она в слезы. Он с упреками, а она — я не знала, я все делала, как надо. Теперь вот у них должна была случиться двойня. Мальчишки!..

Садиков осторожно выбирался из-под одеяла, осторожно шел на общую кухню в коммунальной квартире и жадно хватал там из-под чужих крышек, что осталось не съеденным и неубранным с вечера. У Нины-то никогда не было что жрать. Ничего, кроме пустых макарон и картошки в мундирах. И куда только ухитрялась деньги девать, корова!..

Потом он наскоро умывался в обитой ведрами чугунной раковине и спешил на работу в фотомастерскую. Только там Садиков немного отдыхал душой и способен был на короткое время забыться. Фотокамера — вот что он по-настоящему любил.

Когда Сима Садиков начинал работать, то время замирало, в изумлении наблюдая за творцом. Он и в самом деле творил. Слава о его таланте ходила далеко за пределами их района. И его часто приглашали на свадьбы, юбилеи и похороны. Приглашали, неплохо платили, но и только. Заплатив, сразу забывали о его существовании. Могли, правда, порекомендовать своим знакомым, те, в свою очередь, своим…

Калым был, жизнь не менялась. И Сима Садиков, хотя и с деньгами, по-прежнему возвращался в свою старую коммуналку к своей некрасивой беременной жене. И по-прежнему каждое утро просыпался с отвратительным ощущением того, что день грядущий похож на предыдущий так же, как его не рожденные близнецы в утробе его жены.

И вот однажды…

Он до сих пор без волнения не может вспоминать тот самый день, круто перевернувший всю его жизнь. Без волнения и трепета в сердце вспоминать не может.

Началось все с женщины. Ох, не дураки французы, советующие искать женщину, не дураки. Все и в самом деле в его жизни началось с женщины, с прекрасной незнакомкой. Только он не искал ее никогда и даже не делал попыток. Она сама нашла его. Это было…

Это было таким же морозным февральским днем, как и сегодня. Таким же пасмурным и снежным. Он копался в фотолаборатории, когда звякнул входной колокольчик, оповещающий о том, что в помещении посетитель.

— Эй, я сейчас! — крикнул тогда Сима, не высовываясь из лаборатории. — Подождите немного!

После того, как он все попрятал, закрепил и не засветил, Садиков выбрался из своей каморки, плотно закрыл дверь, занавесил черной шторкой. Вошел в большую комнату, где у него имелся немудреный студийный реквизит, и остолбенел прямо у порога.

Посреди его студии на расшатанном стуле сидела самая прекрасная из всех виденных им прежде женщин. Длинные ноги в сапогах-ботфортах, короткая кожаная юбка, куртка-косуха, кожаная кепка козырьком вбок и длинные шикарные волосы по плечам и спине. Это был типаж!!! О таком снимке он мечтал всю свою жизнь.

— Сидите так, не двигайтесь! — приказал он ей изменившимся, не похожим на его собственный голосом. — Я сейчас!

Схватил свой любимый фотоаппарат, не цифровой — нет, откуда такому было взяться при его образе жизни. И принялся выплясывать вокруг неожиданной гостьи, без устали щелкая и приговаривая:

— Я вам сделаю такой портрет, что смело сможете размещать его на обложке какого-нибудь журнала! Вот увидите!..

Дама безропотно подчинялась его просьбам, не произнося ни слова. Она склоняла голову то вперед, то к плечу, то запрокидывала назад. Ногами ее Садиков тоже манипулировал, грех было их не использовать — такие ноги! Носик у дамы, правда, был несколько великоват, но он знал, как сделать так, чтобы тот таковым не казался.

Вдоволь напрыгавшись, Садиков вытер пот со лба и порекомендовал даме немного прогуляться.

— Зайдете часа через два, все будет готово…

Сказал, сделал. Когда гостья увидела свои портреты, а их было штук двадцать, она просто остолбенела от изумления.

— Да вы!.. Вы настоящий профи, голубчик!!! — выдохнула она восхищенно. — В такой-то дыре!!! Зашла от скуки, представляете! У мужа лопнуло колесо на трассе, запаска уже была худая, пришлось заезжать в местный шинмонтаж. И вот пока он там, я решила прогуляться по вашему городу… Зашла случайно, кто бы мог подумать…

Сима обливался потом и дрожал от творческого возбуждения. Портреты стали его шедевром. Своеобразной чертой, подводившей итог всей его прошлой деятельности. Всей его прошлой серой, непромытой жизни с некрасивой брюхатой женой.

— Мне делали портреты в знаменитой студии в Париже, — она произнесла название, по-французски гундосо. — Но и там не было такого успеха! Муж будет в восторге! В таком захолустье, на такой аппаратуре… Вы мастер, голубчик! Знаете что, а давайте-ка я вас заберу с собой, а?! Готовы прямо сейчас, в чем есть и с чем есть уехать со мной?! Вас ведь тут ничто не задерживает, я же вижу! Или я ошибаюсь?

— Нет, — едва не теряя сознания от потрясения, выдавил Садиков. — Ничего не держит, кроме зарплаты, разве что. За январь еще не получена, и вещи…

— К черту! — гостья очень красиво расхохоталась, запрокинув голову. Потом достала кошелек, порылась в нем и, вытащив оттуда пять сотенных зеленых бумажек, спросила. — Этого хватит, чтобы компенсировать вам вашу потерю?

— Вполне! — Садиков осторожно взял из ее рук деньги. — А аппаратуру можно взять? Тут кое-что мое.

— Не нужно ничего, голубчик! Через месяц у тебя будет самая солидная студия из всех, что я знаю. Станешь на меня работать, а? Я везучая, поверь! На кого ставлю, тому всегда везет!..

И Садиков Серафим уехал с этой женщиной и ее толстым хмурым мужем, воспринявшим поначалу спонтанное увлечение своей жены, как очередную забаву. Уехал и никогда потом об этом не пожалел.

У него появилась студия, которую он через пять лет имел уже на паях со своей хозяйкой. Появились деньги. Хорошие деньги, даже очень хорошие. Появилась отличная квартира в самом центре. И самое главное — у него появилось везение.

Это было настоящим чудом, это было настоящим прорывом, это было мечтой, что могла не сбыться, а сбылась.

И так продолжалось уже десять лет.

Он стал везунчиком, вот! И везунчиком стал потому, что терся возле везучих. И по понятным причинам ненавидел и сторонился неудачников.

Мог ли он, при таком своем философском раскладе, хоть раз за эти десять лет вспомнить о своей оставленной жене и близнецах, что родились в один день с ним, как доходили слухи?! Нет, конечно! Это все — его жуткое, несостоявшееся прошлое. Туда — назад — ему дороги нет и быть не может! Ведь стоит ему увидеться с ними, так сразу все исчезнет, растворится под натиском серой массы неудач и неурядиц. Все, что он наживал, копил, берег и пестовал все эти годы…

Где-то далеко, в глубине его огромной квартиры, в холле, кажется, осторожно пискнул телефон. Пискнул пробно пару раз и заверещал потом уже без остановки.

Садиков недовольно по-барски поморщился. И чего не взял с вечера трубку с собой в кровать? Теперь вот нужно вставать, тащиться через все комнаты и искать по звуку, где же эта чертова трубка валяется…

Он медленно свесил ноги с огромной кровати, с осторожностью поднял крупное рыхлое тело и пошел, как был голым, на звук.

А почему нет? Почему ему не быть голым? Он у себя дома. У него тепло, невзирая на перебои с отоплением в их микрорайоне. У него все полы с подо-гревом и даже стены в ванной. Ну, любил он тепло, успев намерзнуться в стылой коммуналке.

Сима недовольно поморщился, что-то за последнюю неделю он непозволительно часто вспоминает о той берлоге, что оставил десять лет назад. Нельзя так! Не к добру все это! К неудаче…

Он же везучий, баловень судьбы. Вон у него какие теперь апартаменты! А какие перспективы… Увидала бы все это жирная клуша Нинка, оползла бы от зависти.

Опять он про нее, что ты будешь делать!..

Теплые полы, натяжные потолки, белая кожаная мебель, пушистые ковры, в которых нога утопает по щиколотку. Двухметровый холодильник, в котором столько продуктов, что они порой падают с полок на пол. Ему теперь нет нужды заглядывать под крышки чужих сковородок в надежде отыскать там не обглоданную куриную ножку или половинку не съеденной кем-то котлеты. У него теперь все есть, он теперь везучий…

Садиков, совершенно не торопясь, отыскал телефонную трубку в кухне за цветочным горшком. И подивился еще, с чего это он ее тут вчера оставил? Наверное, все дело было в той длинноногой модели, что звонила ему весь вечер и напрашивалась в гости. Она напрашивалась, а он мягко уходил от внятного ответа. Потом утомился, сослался на занятость и в раздражении, видимо, задвинул трубку за цветочный горшок.

Не объяснять же девчонке, почему он никогда не водит к себе домой женщин. Порог его шикарного дома переступала только одна женщина — та самая, что в корне изменила его жизнь, сделала удачливым и счастливым. Не часто, нет, но переступала. А что касается этой модельки, то ее он не приведет еще и потому, что от девчонки за версту несло неудачливостью. Чур его, чур!!!

— Симуля, привет, — мягко мурлыкнула ему в самое ухо его удача, его талисман, его любовь, наверное. Хотя он и не был абсолютно уверен, что любит ее. — Как твои дела?

— Отлично, Гал! Просто отлично! — ей он никогда не врал насчет своих дел, знал, какого ответа она ждет, какому порадуется. — Ты как?

— Так же, — она довольно рассмеялась. — Мы же с тобой вместе, разве может быть иначе? Мы с тобой команда, Симуля, и нам что?..

— Нам везет! — закончил он ее лирическое вступление. — Заедешь? Давно не виделись!

Виделись недавно, на прошлой неделе. Чаще не стоило, могли надоесть друг другу, а то и еще чего хуже — сглазить. В это они свято верили оба, так же свято берегли, плевались через левое плечо и стучали по деревяшке, если что.

— Нет, сегодня не могу. Вынашиваю одну мыслишку, Сим… Если выгорит, мы с тобой через месяц умчим в теплые страны недельки на три.

— А что там, в теплых странах? — игриво поинтересовался Садиков, недовольно морщась, оставлять свой дом без себя, любимого, он не хотел.

— Там много загорелых задниц и столько же загорелых титек. Там мы с тобой станем делать деньги, но не ту мелочь, что здесь. Там к нам поплывет настоящее крутое бабло, Симуля. Тьфу-тьфу-тьфу… А ты трахнул вчерашнюю с челкой? — в голосе Галины появилась настороженность.

— Упаси господь! — Садиков даже перекрестился, хотя не носил креста и в бога не верил. — От нее за версту прет, сама знаешь, чем!

— Вот и я о том же. Ладно, ты сегодня спишь? — О его привычке: раз в неделю отсыпаться и блуждать целый день по дому голышом, она знала.

— Ага. Сегодня я — мой.

— Ладно, пока. Спи. Как выгорит, так позвоню. Брехать на ветер не стану. Пока!..

Его дама отключилась, а Садиков, почесав толстое волосатое брюхо, пошел в ванную.

Час, а то и полтора он будет нежиться в горячей ароматной воде. Зажжет две дюжины свечей по периметру всей ванны. Полежит, помечтает о чем— нибудь удивительном. Потом зажарит целую курицу на гриле и съест ее без какого-нибудь дурацкого гарнира, полагающегося к блюду разве что из экономических соображений. Телик посмотрит. Может, диск поставит. А на вечер… Нет, на вечер он, пожалуй, запланирует секс. Не то, чтобы ему этого так уж хотелось. Но форму терять нельзя. Галка этого не простит. Она любительница порнографических забав. И чтобы быть в тонусе, он себе иногда позволял расслабиться с модельками, бросающимися в его кровать почти что хором. На такой случай в его студии и кровать имелась, и еще кое-что…

Тс-сс, об этом надо было думать тихо, чтобы не будить лихо, пока оно тихо. Об этом даже Галка не знала. И никто, кроме него, не знал. Этим он заправлял в одиночестве, и надеялся, соскочив со временем с Галкиного покровительства, прилично нажиться. Но об этом он никому не говорил, тоже боялся сглазить.

Сима Садиков заканчивал с зажаренным куриным крылышком, когда в его дверь позвонили.

Напрягся он молниеносно. Замер, выпрямив спину. Вытаращил глаза от изумления, граничащего со страхом, и спросил самого себя. А разве он кого-нибудь ждет? Нет, он никого не ждет. И он — что? Правильно, он никому открывать не станет.

Он снова заметно расслабился, опустил распрямившиеся, было, плечи, и опять вонзил крепкие зубы в куриное мясо.

Не тут-то было, твою мать! Какая-то сволочь, совершенно не имеющая представления о том, что у него сегодня день закрытых дверей, продолжала названивать. Так ладно бы названивать, с этим бы его крепкие, будто стальные канаты, нервы справились в легкую. Какая-то дрянь принялась бить ногами в его дверь.

В его новенькую, месяц как установленную, дверь и ногами?! С этим Садиков мириться уже не мог. Быстро накинул на голое тело махровый халат толщиной с хороший ватник, сделал на голове тюрбан из полотенца и решительно направился к входной двери.

В глазке маячила макушка красной спортивной шапочки и два несчастных карих глаза местной общественницы. Она его уже достала, эта дрянь! Сейчас он ей устроит! Будет знать, как устраивать порчу чужой личной собственности. Ногами удумала колотить, скотина. По его — отполированному хромом — металлу, и ногами!..

Сейчас он с ней разберется.

— Ты чего устраиваешь, психопатка! — заорал на нее сразу Садиков, едва приоткрыл свою дверь. — Тебе кто дал право колотить своими косолапыми ножищами в мою дверь?!

— Подпишитесь под воззванием! — вместо ответа сумасшедшая девица сунула ему в нос планшет, исполосованный неровными подписями жильцов близлежащих домов. — Подпишитесь, и я уйду!

— Не стану я ничего подписывать! С какой стати?! — возмутился Сима, налегая на дверь всей грудью, девица перла напролом, намереваясь попасть в его квартиру. — Уходи немедленно, бессовестная!!!

— Я-то, как раз, с совестью! — ее нога в замшевом ботинке протиснулась в дверь и прочно там зафиксировалась. — Это у вас совести нет. И позиции гражданской тоже! Буквально на ваших глазах, под вашими окнами разворачивается полный беспредел! А вам все по барабану, как сейчас говорят. Разве можно так?!

Ни о каком беспределе Садиков и слыхом не слыхивал. И вмешиваться ни во что такое не собирался. Ему было, как она правильно выразилась, по барабану. Подобные порывы гражданственности были им глубоко презираемы. И он не верил никогда в их искренность, если честно. Всегда считал всех борцов за права, свободы и равенства лжецами. Кто-то со всей этой хрени все равно пенку снимает и, под ровный гул возмущенной толпы, тихонечко наживается.

Та, что пришла к нему, была не из тех, кто собирает сливки. Она являлась частью глупой, фанатично вопящей толпы. Потому презираема была вдвойне.

И еще существовала одна причина, по которой он не мог впустить ее к себе в квартиру.

От этой девки несло… Нет, неправильно, не несло — просто воняло неудачливостью. Да, да, ошибиться он не мог. Она была неудачницей, каких редко сыщешь.

Он ее видел раньше. Где-то она жила тут неподалеку. И частенько призывала общественность то к выходу на субботник, то к обустройству детской площадки, то выражала яростный протест против строительства автомобильной стоянки возле детских качелей. Будто качели перенести в другой угол двора труд великий! Куда уж, казалось бы, проще перетащить качели, чем перепланировать уже утвержденный городской администрацией проект?!

Нет, она так не считала. Она продолжала орать и носиться по домам их микрорайона, собирая подписи под воззваниями. Теперь вот приперлась и к нему.

— Я войду все равно! — девица нагло втиснула ногу уже по самое колено и еще сильнее налегла на дверь. — Вы подпишитесь! Все равно подпишитесь! Вы не можете остаться равнодушным к тому, что в нашем дворе собираются выкорчевывать столетние липы и на их месте устраивать гаражный кооператив! Этого допустить никак нельзя! Представляете, что это такое?! Два ряда деревьев исчезнут, уступив место строительству! Вы же сами начнете спотыкаться и лазить по колено в грязи! А потом у вас вид из окна сделается отвратительным. Представляете, что будет?! Разве вам недостаточно того, что наш двор граничит с этими ужасными ангарами?! Так летом все это листва скрывает, а теперь и ее не станет. И вы день за днем, год за годом будете смотреть в окно и натыкаться взглядом на жуткие бетонные стены этих ангаров и гаражей?! Побойтесь бога, гражданин Садиков! Это не по-человечески!

Резон в ее словах имелся, и немалый. Это даже такой равнодушный к чужим проблемам человек, как он, понимал.

Липы являлись великолепным украшением их двора, да и с точки зрения экологии. К тому же вид из окна ему нравился. Два длинных ряда высоких деревьев с весны по глубокую осень прочно укрывали от его хрупкого художественного взгляда всю грубую чудовищность ангарных построек, принадлежащих то ли какому-то дорстрою, то ли какому-то институту, то ли еще неизвестно кому.

Даже когда этот микрорайон застраивался, липы удалось уберечь. Их обнесли прочным забором и охраняли едва ли не отдельно.

А теперь что же? Помешали кому-то? Или… Или просто кто-то кому-то щедро заплатил за то, чтобы построить здесь гаражи?

Гаражей Садиков под окнами не хотел. С утра до ночи начнут с лязганьем хлопать металлические ворота, въезжать и выезжать машины, по ночам будут лаять собаки сторожей. Так это еще полбеды, а сама беда заключалась в строительстве, которое может затянуться на годы. А это, как девица справедливо заметила: грязь, мусор всякий строительный, дискомфорт, одним словом.

Нужное, наверное, дело все эти общественники затеяли с подписями возмущения, согласен он, согласен. Но…

Ну, не мог он впустить в свой дом такую неудачницу!

Не мог, хоть убейте его, своими руками сломать то, что десять лет добросовестно строил.

Не мог он позволить переступить ей порог своего дома, это было своего рода табу! Ему и Галка потом этого не простит, он же тем самым наплюет и на ее удачу тоже. Пускай кто-то сочтет их помешанными, кто-то просто чудаками и посмеется даже, но это их личное. Они в это верили, и это их никогда не подводило. А тут эта дрянь в красной вязаной шапочке с горящими глазами и напористостью быка.

— Убирайся, ничего я подписывать не стану! — заорал Садиков ей прямо в ухо, дрянь просунула уже и голову по самые плечи. — Убирайся!

— Черта с два!!! — громко пыхтела девица, продолжая рваться в его дом. — Черта с два я уйду! Мне еще три десятка подписей нужно собрать, ваша в их числе! Иначе… Иначе у меня ничего не получится!!!

Голые ступни у Садикова скользили по гладким мраморным плитам, ладони запотели и тоже принялись ерзать по безупречной поверхности хромированной двери, не в силах ее больше удерживать. Еще немного… Еще чуть-чуть, и он точно уступит… И тогда, все! Всю его удачу сожрет это кареглазое чудовище, ворвавшись в его дом. И он снова станет Симкой-фотографом, потеющим от отвращения и страха над покойниками. И снова будет хмурыми утрами созерцать профиль жирной Нинки. Она теперь, наверное, еще жирнее стала. И дети у нее наверняка такие же мордастые и некрасивые, как и она.

Господи, помоги! Помоги избавиться от наваждения!!!

Девица все же ворвалась. Одним рывком отшвырнула его от двери, влетела в холл и тут же заперла за собой дверь, толкнув ее ногой. Дрянь! Такой материал дорогой и ботинком!..

— Все! Мы на месте! Спасибо! — с трудом произнесла она, выравнивая дыхание. — Подпишитесь!

На Садикова напал столбняк. Он вертел по сторонам головой и, казалось, слышал усиливающийся шум обваливающегося перекрытия в своей квартире.

Сейчас все рухнет ему на голову, все! Начнется со штукатурки, стен, закончится удачей и самой жизнью.

Гадкая серая проза жизни в образе высокой дылды в спортивных замшевых ботинках, вечных джинсах и вязаной шапке ворвалась в его Эдем. Что ему теперь делать?! Что?! Покончить жизнь самоубийством или покончить с этой девкой?!

Уф, его даже пот холодный прошиб от страшных запретных мыслей.

Надо же додуматься до такого! Не иначе уже начинает эта зараза действовать. Надо скорее от нее избавляться. Как можно скорее…

— Давай быстро сюда! — Садиков с отвращением протянул руку. — Подпишусь и проваливай, дура истеричная!

— Ага, щас, спасибо! — она жалко улыбнулась, засуетилась, перелистывая списки. — Воды… Можно мне воды, а?!

Боже! Начинается! Пить так хочется, что съела бы что-нибудь, а то переночевать негде!..

Умом он понимал, что, раз уж ей удалось ворваться, то напиться она сможет и без его участия. Допустить, чтобы эта истеричка шарила по его шкафам, в поисках чистых чашек, он уж точно не мог.

— Задолбала! — прошипел он злобно и пошел на кухню.

Там достал самую старую из имеющихся у него чашку, из нее он иногда давал пить приходящим в дом рабочим. Пустил струю воды и быстро налил. Повернулся, чтобы идти к ней в холл, и в который раз остолбенел.

Сатана в образе кареглазой девки была уже на его кухне! Стояла у окна и что-то там рассматривала. Так мало этого, она трогала его штору, отодвигала ее и даже ботинки с ног не сняла. Быдло! Серое, невезучее быдло!..

— Что тебе здесь надо?! — сорвался на визг Садиков, отталкивая ее от окна. — Убирайся назад в холл!

Девица глянула на него грустно, взяла со вздохом из его рук чашку и залпом опорожнила ее. Потом ухватила Садикова за рукав халата и поволокла к окну.

— Видите! Видите, как сейчас у нас хорошо во дворе! А что будет потом?! Потом, когда спилят липы?! Ладно, я сейчас найду ваше имя в списке, подпишитесь, и я ухожу.

Девка подошла к его обеденному столу — все успела запятнать в его доме, все буквально пометила — и склонилась над своими бумагами.

А Садиков оторопело глядел в окно, не в силах оторваться.

Что… Что за черт?! Что там происходит, черт побери все на свете?!

И пока его воспалившиеся от неурочного визита грубой неудачницы мозги слабо ворочались, руки сами собой потянулись к фотоаппарату.

Это у Симы Садикова был такой профессиональный рефлекс. Пока мозги зажигались, руки сами собой щелкали затвором фотоаппарата. Да, он еще вчера вечером из этого самого окна фотографировал стаю птиц, подавшуюся в неведомые дали или, наоборот, возвращающуюся оттуда. И сунул его потом рядом с телефонной трубкой за цветочный горшок. А теперь… Теперь он держал его в руках и щелкал, щелкал, щелкал.

— Что там? — вдруг проявила бдительность кареглазая стерва и даже оторвала свой тощий зад от стула.

— Сиди! — рявкнул на нее Садиков так, что девица приросла к месту. — Дернешься, выкину из дома через минуту! И не будет тебе никаких подписей… Так, так, еще разок… Ага! Умница… Головку, головку подними, голуба… Молодец! Все, поехали…

Машина уехала, а у Симы Садикова вдруг затряслись руки.

Удача или нет то, что он только что сотворил?! Как понять, как расценить? Если учесть, что все это произошло в присутствии этой лихоимки, то везением тут и не пахнет. Но…

Но может он на ее счет ошибается? Может, впервые ошибается, а? Ведь то, что удалось ему заснять на пленку только что, может стать взрывом, бешеным прорывом это может стать, вот. И он, наконец-то, освободится от Галкиного гнета.

Не то, чтобы его это тяготило, но клетка она клеткой и останется, даже если будет из чистого золота. Десять лет — это срок даже для него…

— Вот здесь подпишитесь, пожалуйста, — промямлила девица, глядя на него внимательно и строго. — Вам нехорошо?

Нехорошо ли ему? Он и сам не знал. Беспокойно как-то. Непривычно беспокойно и ненадежно. А будет ли ему с этого хорошо, либо плохо, время покажет.

Нет, с Галкой все же придется советоваться. Без нее ему не справиться пока. У той чутье от бога, она сразу решит, как можно использовать то, что теперь у него в руках.

Он выдернул из рук нахалки заполненный наполовину лист. Нашел в графе свои данные и размашисто расписался.

— Все, ступайте, — приказал он ей тоном, не терпящим возражений.

— Ага… — кивнула она, соглашаясь, и принялась сгребать со стола бумаги в кучу. — Спасибо вам, не думала, что вы согласитесь.

— Соглашусь на что? — спросил Садиков по инерции, двигаясь следом за ней к входной двери.

— Подписаться согласитесь, — девица остановилась внезапно и с лукавинкой в карих глазах подмигнула ему. — Даже ставки делались, смогу ли я взять у вас подпись или нет!

— Да ну! — Садиков вытаращился на нее в изумлении.

Надо же, он и впрямь ошибся в этой девице. Она, оказывается, тоже из везучих, значит… Значит, то, чем он теперь владеет, — очередной виток удачи! Вау, класс!!!

— И сколько же вам удастся теперь сорвать, дорогая? — Сима расслабился настолько, что позволил себе улыбнуться.

— Сотню баксов, представляете! Сроду не везло никогда, а теперь вдруг… Вы теперь мой талисман, гражданин Садиков!

И ушла, непотребно сильно хлопнув его новенькой дверью, стерва этакая.

Да и ладно. Ушла и ушла. Ему есть теперь чему посвятить остаток дня. Никаких праздных шатаний по дому нагишом. Срочно в штаны, и в студию. Требуется немедленно все проявить и распечатать. Неужели правда… Неужели и правда он только что стал свидетелем убийства?..

Глава 3

Олеся выбежала из подъезда, дождалась, пока за спиной мягко щелкнет доводчиком тяжелая металлическая дверь, и только тогда рассмеялась.

Ох, уж этот Садиков! Ох, и Садиков! Пришлось ей с ним повозиться, а что было делать?! Ребята и впрямь сто долларов поставили, если она с него подпись стрясет. А ей эти сто долларов были нужны так же, как и подпись этого отвратительного бурдука на бумагах, то есть позарез. Неохваченным оставались еще два подъезда, но это уже не ее юрисдикция. Туда пойдет Стас Неповинных. Ее миссия на Садикове закончилась. Закончилась как с подписями в протест гаражного строительства, так и с ее общественной деятельностью закончилась тоже.

Все! Хватит! Она им так и сказала: больше не могу, завязываю, устала.

Устала видеть необоснованную ненависть в глазах людей. Устала врываться в их тяжелые жизни с нелепыми ненужными просьбами. Устала устилать столы больших людей их города собранными списками. И уходить потом ни с чем устала тоже.

Нет борьбе с ветряными мельницами, решила Олеся, завязав тесемки на папке с бумагами. Теперь она начнет жить по-другому. Займется своей личной жизнью, к примеру. Жизни ведь личной никакой! Это разве норма?! В двадцать семь лет и никаких серьезных отношений! Все спонтанно, случайно, недолговечно.

Спонтанное знакомство, случайный секс, недолговечные отношения. Разве это правильно в двадцать семь-то лет?!

Институт закончила. Родичи расстарались и на ее личный четвертак подарили квартирку. Тут же поспешили обставить, чтобы чадо не заскучало и не пожелало вернуться обратно. Работа опять же у нее имеется приличная. Хотя, может, и не очень приличная — секретарь-референт в одной солидной конторке в паре кварталов отсюда. Почему неприличная? Потому что босс, отвратность такая похотливая, ни разу не упустил возможности ущипнуть ее за задницу или погладить по коленке.

Все вроде бы в шоколаде, а чего-то не хватает. А чего, и сама уловить не могла. Начала было бросаться из крайности в крайность, чтобы ухватить это самое недостающее. Сначала в экстремальный спорт подалась, потом с парашютом принялась прыгать, следом по порожистым рекам спускаться. Все было не то! Все не то!..

Решила попробовать спасти мир. Ходила на демонстрации, митинги, потом вот подписи под воззваниями к народу и их вождям собирала.

И это наскучило. Результата никакого.

Олеся зашла в опорный пункт, что занимала их общественная организация. Сдала бумаги, забрала честно выигранные деньги и побрела домой.

До вечера, как ползком до Пекина, на работу сегодня идти не нужно, отпросилась еще с вечера. Что делать, чему себя посвятить на этот раз? Боже, какая же, в сущности, скука, эта жизнь! Каждый день одно и то же: одни и те же ощущения, одно и то же небо над головой, одни и те же рожи в толпе. Даже если все это попытаться разбавить, хватит ненадолго. Риск он тоже приедается. Она знает, что говорит, пробовала уже.

Может… Может, Дэну позвонить и встретиться вечером у нее дома? А что! Он давно ее хочет, почему не позвонить? Наобещать ему с три короба, а потом осчастливить!..

Нет, скука смертная. Дэна она знает, как облупленного. И заранее знает, что он станет делать, что говорить, как трогать ее будет. И еще ведь, гад такой, тайком от нее, запершись в ее туалете, примется крэк нюхать, чтобы кайф у него был отпадным. Ему отпадным, а ей?! Ей-то как?..

Олеся зачем-то остановилась на остановке и принялась глазеть на объявления. Зачем смотрела и сама не знала. От скуки, наверное. Скука, все было скука. Скучные дни, скучные люди. Люди, не способные на поступок, на безумство. Она вот недавно фильм один смотрела, эротический триллер, так ей понравился! Не фильм, нет. Сюжет был банальным до тошноты. Ей понравилось, как столкнулись на бегу главные герои: он и она. Столкнулись, и… бац, та самая искра между ними! Искра, которую она все ждет и ждет: того жаркого пламени, которое из этой самой искры возгорится. Пока ведь не было ни черта: ни пламени, ни искры.

Скука… Смертная скука до зевоты. Может, в службу знакомств податься, а? Там, может, найдется парочка ненормальных, вроде нее. Таких же молодых и ненормальных. Ищущих, одним словом.

— Тише ты, разгарцевалась!

Окрик, гневный и грубый почти, прозвучал ей в самое ухо, и следом что-то больно ткнуло ее между лопаток.

Олеся резко развернулась, намереваясь влепить обидчику, и тут же замерла с открытым ртом. Открыла рот для брани, а выругаться не получилось.

— Что смотришь? — мужчина болезненно морщился, поджимая левую ногу. — Ноги и так подмерзли, а ты еще по ногам, как по бульвару!

— Извини, — выдавила Олеся через силу, выкать было ни к чему, не тот случай. — Я не нарочно. Объявления читала…

— Понятно, — буркнул тот непримиримо и повернулся к ней спиной.

А Олеся тут же расстроилась. Почему он отвернулся?! Почему? Разве он не почувствовал ничего?

— Послушай, — она подошла к мужчине и тронула его за рукав давно вышедшей из моды дубленки. — Ты не сердись на меня, ладно? Я же не нарочно, правда.

— Отстань.

Мужчина глянул на нее свирепо и снова попытался отвернуться, но ее рука крепко держалась за его рукав. Он же не знал ничего про ее настойчивость. Садиков тот теперь знал, а этот мужчина нет. А ей вдруг очень захотелось, чтобы и он знал о ней тоже. О том, что она Олеся, например. О том, что она занималась экстремальным спортом одно время, а потом бросила. И о том еще, что по наивности своей полагала, будто можно спасти мир, выкрикивая лозунги с баррикад. И о том еще, что… внутри нее, кажется, вдруг что-то вспыхнуло. Вот в тот самый момент, как глянула в его потухшие темные глаза, внутри что-то и вспыхнуло. Может, это была та самая искра?..

— Слушай, чего ты хочешь? — под гладко выбритой обветренной кожей щек заходили желваки. — Тошно мне, поняла! Отстань, будь другом!

— Буду!!! — она улыбнулась ему открыто и непринужденно. — Другом буду, если хочешь!

— А если еще чего захочу, тоже будешь?! — его красивый рот презрительно скривился.

— Буду! Только если ты и в самом деле хочешь этого так же сильно, как я.

Что она говорит?! Что говорит, скучающая идиотка??? Возомнила себя той самой героиней, столкнувшейся с предметом своей страсти у светофора?! И думала, что этот угрюмый мужик сейчас возьмет ее за руку и отведет к себе, как тот киношный герой. И они станут до исступления заниматься любовью и…

— Это не Америка, девочка, — выпалил вдруг он, словно догадался, о чем она сейчас думает. — И это не кино.

— А что это? Проза жизни? Она тебе нужна? Серо все, убого, и день похож на день. Посмотри на себя! — затараторила Олеся, не сводя с него горящих карих глаз.

— Я себя видел, — перебил он ее и осторожно отцепил ее замерзшие пальцы от своего рукава. — И все буквально о себе знаю.

— Что именно?

— Что я тривиален, к примеру. Несовременен. Живу умирающими в сознании россиян ценностями. И главное, не хочу жить так, как все. А хочу жить так, как сам хочу.

— Я тоже!

Господи, он нравился ей с каждой минутой все сильнее. И та искра, о которой она мечтала, уже заходилась, потрескивая, робким ярким пламенем. Неужели?.. Неужели так бывает на самом деле? Так вот, случайно оступившись на остановке, шагнуть прямо в свое будущее! Здорово!!!

— Я тоже не хочу жить, как все! Хочу как-то по-другому, а как, не знаю. Не научишь? Я Олеся, — и она втиснула в его перчатку, плотно сидящую на руке, свою озябшую ладошку. — А ты?

— Я?.. — мужчина недоуменно качнул головой. Подумал мгновение и потом, будто решившись, представился. — Влад… Влад Хабаров… Если тебе это так важно.

— А ты куда сейчас? — Олеся так обрадовалась тому, что он не оттолкнул ее, а назвал себя и продолжил стоять, пропустив подошедший автобус. — Я вот лично без дела шляюсь.

— Что так? Тунеядка?

— Нет, что ты! Дела сдала только что по общественно полезной нагрузке, не хочу больше. А на работу мне только завтра.

И она зачем-то начала ему рассказывать и про Садикова, и про свой спор с ребятами, и про то, как шла по улице и тосковала от безделья. Оказывается, безделье — это тоже повод для тоски. И еще рассказала о том, что она шла и мечтала о самой главной в своей жизни встрече. Чтобы было, как в кино: красиво, пылко, сразу и навсегда.

— Я дура, да, Влад?! — она растерянно заморгала, внезапно замолчав.

Что он о ней подумает, господи?! Что из психушки сбежала? Что доступна всем и каждому? Что…

— Я не знаю, кто ты, — проговорил он, отводя глаза и сосредоточенно принимаясь рассматривать противоположную сторону улицы. — Как я могу судить о тебе, если вижу впервые! Чтобы узнать человека…

— Знаю, знаю, нужно с ним пуд соли съесть! — перебила она, выбегая вперед так, чтобы он мог видеть только ее, а не занесенный сугробом бордюр. — Но на все нужно время, Влад! А вдруг его мало?! Вдруг оно возьмет и закончится послезавтра, к примеру? Хочешь знать правду?

Хабаров смотрел на девушку и не мог понять, какие чувства та будит в его душе. Бестолковая, взбалмошная, но совсем не казавшаяся распущенной. И глаза… Глаза очень открытые и чистые, не то, что у его Маринки. У той глаза хитрой распутной шлюхи. И были такими всегда, он просто по молодости и влюбленности своей не рассмотрел. А эта… Эта кажется увлекающейся, да, но не гадкой точно.

— Чего ты хочешь, Олеся? — Хабаров неожиданно для самого себя стянул с руки перчатку и провел тыльной стороной ладони по девчачьей щеке.

Просто захотелось почувствовать своей рукой ее кожу и все, ничего больше.

— Я? — она покраснела от его прикосновения, и оттого еще, что собиралась сейчас сказать. — Я хочу, чтобы ты не ушел сейчас. Не ушел, не исчез вон за тем поворотом. Может, я глупая, не знаю. Может быть… Но не хочется, чтобы ты исчез из моей жизни просто как эпизод. Пускай ты станешь самым главным экстримом в моей жизни, Влад! Я этого так хочу… И еще…

Олеся, застеснявшись, опустила глаза под его взглядом. Неловко стало от мужицкой мудрости, сквозившей на нее оттуда. Он же взрослый был совсем — этот Хабаров. Взрослый и поживший, и наверняка, знающий много чего и еще больше понимающий и про жизнь саму, и про таких вот дурочек, как она. Глаза у него такие темные, умные и очень грустные, будто пеплом посыпанные. Пеплом от потухшего костра. Кажется, где-то она уже про это слышала, про пепел в смысле. Странно так, она вот жаждет, чтобы разгорелось, а у него, кажется, все уже перегорело. Зря она надеется, видно…

— Так что там у тебя еще? — он опустил руку и снова спрятал ее под перчаткой.

— Не думай обо мне плохо, ладно? Ты говорил что-то про ценности, которыми до сих пор живешь. И там наверняка нет места подобным поступкам, что я сейчас совершаю.

— А что ты сейчас совершаешь?

Хабаров по-прежнему не мог понять, что он чувствует к этой девочке. Ничего, скорее всего. Ничего, кроме пустого, бессмысленного любопытства. Хорошо, что без отвращения хотя бы. Думал, что ненавидеть станет все человечество, а женщин в особенности. Вроде пронесло…

— Я клею тебя, Влад! Клею самым примитивным, самым отвратительным образом! — воскликнула Олеся с огорчением. — Представляешь, есть один парень. Дэн… Он бы за одно мое подобное слово не знаю, что сделал бы. А я вот, как дура последняя, клею незнакомого мужика на остановке. Маразм, да?

— Наверное, — характеризовать ее поступок он не собирался.

— Прости меня, Хабаров. Прости… Я очень напористая и очень упрямая… Но мне почему-то шарахнуло в голову… Вот когда я обернулась и посмотрела на тебя, мне шарахнуло в голову, что ты…

— Что я?

— Что ты — моя судьба, — произнесла Олеся со странным придыханием, будто в любви ему только что объяснилась.

— Ничего себе! — в его глазах впервые с момента знакомства что-то дрогнуло и поплыло. — А ты не торопишься, девочка? Вдруг я окажусь совершенно дурным человеком? Может, я вор. Может, убийца или сексуальный маньяк, к примеру…

— Ага! И тебя разыскивает Интерпол, — фыркнула она недоверчиво, нисколько не испугавшись. — У меня на подонков нюх, знаешь! Вот Садиков, у которого я была только что, тот гадкий жутко, хоть и не маньяк.

— Да? И чем же он такой гадкий? — девчонке все же удалось его зацепить, странно, но удалось. Уходить от нее ему вдруг расхотелось. — Приставал к тебе?

— Ага! Щас! Я бы ему пристала! У меня на этот счет пара приемчиков имеется. Это я скорее к нему пристала… Нет, я не об этом. Просто… — Олеся облизала пересохшие губы, надо же, как она волнуется. — Когда я была у него на кухне, ну искала списки там в куче бумаг, воды попила. Он что-то такое увидел в окно. Я перед этим тоже что-то такое видела, но просто внимания не заострила. Так, мелькнуло кое-что…

— Что?

— Не знаю. Точно не могу сказать. Кажется, за ангарами какие-то страсти разгорались. Кто-то метался или дрался. Разве с такого расстояния разглядишь!

— А Садиков этот, что же, разглядел?

Хабаров внезапно насторожился и смотрел на нее теперь без прежней апатии, а очень пристально и внимательно. Или ей это показалось просто?

Олеся помотала головой, пожала плечами, переступила с ноги на ногу и почувствовала вдруг, что сильно замерзла и вымоталась от странного разговора, который сама же и навязала незнакомцу.

— Уж не знаю, что ему удалось рассмотреть. Думаю, не больше, чем мне, но…

— Но?! — нетерпеливо перебил ее Хабаров, подгоняя.

— Но у него там камера лежала на подоконнике вот с таким огромным объективом. — Олеся показала руками окружность величиной с хорошую тарелку. — Он схватил ее с подоконника и давай щелкать! Козлина еще та! Развлекается он так.

— А он кто?

— Он? Точно не знаю, но мне кажется профессиональный фотограф. Ребята говорили мне, что у него где-то даже студия собственная имеется, что ли. Где-то в центре. Слушай, Влад, может, сходим посидим где-нибудь, я замерзла жутко. А хочешь… — Олеся судорожно сглотнула, боясь произносить, но все равно сказала именно то, что хотела. — А хочешь, ко мне пойдем. Я живу тут неподалеку. У меня чай есть, настоящий из Китая. И еще виски. Пойдем, а, Влад?

— Ты ни о чем потом не пожалеешь, Олеся? — медленно проговорил Хабаров, не отрываясь, глядя в ее глаза.

Странной была все же эта девушка. Андрюха подобных девчонок называл безбашенными. И предпочитал иметь дело именно с такими. Мороки меньше, считал он. Хабарову вот лично нравилась морока. Нравилось ухаживать, узнавать, привыкать. А, оказывается, это не актуально. Сейчас все по— другому. Другие нравы, другие правила, по которым он — Хабаров — играть не привык. Может, стоило попробовать?

Вот возьмет сейчас и согласится. А там будь, что будет. Хотя, быть там по ее настрою могло только одно. Ясно дала понять, на что она рассчитывает — он ее судьба.

Ни хрена же себе, загнула, девочка! Судьба!..

Представление хоть имеет о том, что это такое?! Мчится по жизни с широко распахнутыми глазами, не глядя ни по сторонам, ни под ноги. Ни на чем таком не заморачивается, на нравственности, например. От скуки может с парашютом прыгнуть или мужика незнакомого на остановке склеить. А потом под стакан виски в каком-нибудь ночном клубе либо в баре похвастаться подружкам, что папика трахнула от не фиг делать. Так себе оказался папик, правильный, несовременный…

— Нет, не пожалею, — ответила Олеся, подумав секунд тридцать, не больше. — Я же вижу, ты хороший.

— Идем, — вдруг решился Хабаров. — Идем, только ни о чем меня не спрашивай и не проси потом. Если уйду, не ищи. Договорились?

— Нет, не договорились, но все равно пошли. Нам туда, — качнула Олеся подбородком влево. — Догоняй, Влад Хабаров.

Нет, она все же была очень странной — эта Олеся. Странной, если не сказать больше. Догадалась же, по его хмурому виду, что с ним что-то не то. Что он явно не в себе, расстроен, одним словом, а все равно к себе домой потащила. Не боится же! Вдруг вот он, к примеру, какой-нибудь извращенец или… Ах, да, она же владеет какими-то приемами и его внезапного нападения не боится. Все равно! Так же нельзя! Познакомились и через десять минут уже идут к ней на квартиру. Неужели и в самом деле сейчас так принято?! О, времена! О, нравы!..

Сейчас вот зайдут к ней, запрут дверь за собой и что дальше? Что он со своими представлениями о любви и сексе будет с ней делать? Он же не современен и банален, как кусок черствого черного хлеба, так, кажется, Маринка о нем сказала. И что он со своей банальностью станет делать с такой продвинутой девицей, как эта Олеся? Ох, Андрюху бы на его место, тот бы нашелся мгновенно. Ухитряется ведь, мерзавец, имея третью жену и троих детей, гулять напропалую. И никогда ни разу ни о чем не пожалеть.

А он — трус несчастный — уже пожалел. Идет вот за ней следом и жалеет, что согласился. Слабак, тряпка, ничтожество… Такими идиотами, как он, вымощена дорога в заповедные края рогоносцев.

Нет, все же зря он пошел за этой Олесей. Если захотелось погулять, чтобы отомстить неверной супруге, соглашался бы с Андрюхой. Обещал же тот познакомить его с порядочной девушкой. Вот и надо было знакомиться. Встречались бы вечерами под фонарным столбом или возле памятника Пушкину на центральной площади их города. Гуляли бы по заснеженному городу. На каток, может быть, сходили бы, на лыжах в лес. В ресторан бы ее сводил, и уже потом можно было бы…

Чушь! Чушь же, Хабаров, собачья чушь!

Стал бы ты гулять часами и мерзнуть ради призрачного удовольствия смотреть в чужие глаза и греть не родные ладони в своих?! Вряд ли. И на каток черта с два с ней пошел бы. Еще не хватало на Веньку с друзьями там нарваться. Или на знакомых. Объясняйся потом, что за дама с тобой. И почему она именно с тобой. В рестораны ты тоже редко когда ходил, и ходить никогда вообще не любил. Что за блажь платить бешеные деньги за сомнительного качества отбивную, если та же Маринка могла этих самых отбивных несколько дюжин за час нажарить. И с этой тарелочкой, с бутылочкой пивка да перед телевизором, ум-мм, что может быть лучше. Может, и несовременно это, зато приятно и необременительно.

Ушло время романтики, Хабаров! Ушло, признай это. Не до встреч тебе теперь под луной. Не до рассветов, наполненных соловьиными трелями. И ничью улыбку ты теперь ловить не станешь, и трепетом жилки возле ключицы умиляться тоже не будешь. И сердце от звука женского голоса теперь не замрет. Умерло… Все умерло в тебе, Хабаров. И воскрешению не подлежит.

Надо как-то пытаться жить по-другому. Как? Да хотя бы вот так, как эта девчонка. Увидела его и почти сразу победила. И ведет его к себе, знать не зная, и ведать не ведая, что из всего этого может получиться. А скорее и знать не хочет. Ей так удобнее.

Нет, у нее есть чему поучиться, Хабаров. Точно есть. Хотя бы тому легкомыслию, которого в твоих мозгах сроду не водилось.

Они гуськом обогнули угол девятиэтажки, прошли метров двадцать по узкой вытоптанной в высоком сугробе тропинке и остановились возле подъезда с солидной металлической дверью и домофоном.

— Здесь я живу. — горделиво похвасталась она. — Во-он мои окна на шестом этаже.

Он для приличия проследил за ее пальчиком, указывающим куда-то вверх. И кивнул, будто и в самом деле понял, которые, из доброго десятка пластиковых оконных проемов, ее. Потом вошел следом за ней в подъезд и хмуро огляделся.

Ничего себе подъезд, приличный вполне. Чистенько, светло. Жильцы, следуя веяниям моды, даже сделали попытку развести на широких подоконниках какую-то растительность. Та, бедная, льнула к промерзшим насквозь стеклам, обжигалась холодами и скручивала листья в тугие хрустящие трубочки.

— Холодно им, — коротко пояснила Олеся, проследив за его взглядом. — Не учли, что подъезд плохо отапливается.

Хабаров промолчал в ответ, шагнул за ней следом в подошедший лифт и тут же задрал голову к потолку. Смотреть на девушку у него сейчас просто сил не было.

Зря он все же затеял эту канитель со знакомством. Нужно было ехать домой, раз уж собрался и с работы отпросился. Дома собрать свои вещи, оставить этой гадине записку и уехать. Куда? Есть куда, бездомным не будет!

Для начала пожил бы у Андрюхи на даче. Дача, правда, не Андрюхина. Солидный двухэтажный домик с газом, отоплением и светом принадлежал его второй супруге Софье. Та сейчас моталась с очередным бойфрендом по заграницам, а ключи от дачи оставила Анохину.

— Пользуйся, любимый, тебе же нужно, я знаю!

Было ли это актом возмездия третьей Андрюхиной супруге, что увела его от Софьи, или частью нерастраченных надежд на то, что бывший супруг к ней когда-нибудь да вернется, разбираться тот не стал. С благодарностью принял ключи, и с не меньшей благодарностью пользовался приличной хатой для своих многочисленных свиданий.

Сегодня, выслушав утром Хабарова про то, что невмоготу стало и все такое, что, может, пора попробовать или не стоит, поздно, может, уже, Анохин лишь молча пожал ему руку. И ни слова не говоря, вложил ему в ладонь связку ключей.

— Пробовать никогда не поздно, — коротко обронил в ответ на Хабаровский вопросительный взгляд. — Пробуй! Живи!

— И сколько я там буду жить?

— Сколько нужно, столько и будешь. Сонька еще не скоро вернется. А коли и вернется, ты ей никак не помешаешь. Она же всегда к тебе теплые чувства питала.

Что правда, то правда. Софья души не чаяла в Хабарове. Обожала его спокойный, уравновешенный взгляд на жизнь. Восторгалась его супружеской верностью и частенько и в глаза и за глаза ругала Маринку за предвзятость.

— Упустишь когда-нибудь мужика, Марьяша, поверь мне, упустишь! — вещала вторая супруга Андрюхи. — Жалеть будешь, потому что пропадешь ты без него на второй же день!..

Металлический короб лифта дернулся и замер. Двери тут же расползлись в разные стороны, открывая Хабарову вид на просторную лестничную площадку с тремя совершенно одинаковыми дверями.

— Моя дверь та, что в центре, — молвила Олеся, протиснулась бочком мимо него из лифта и заспешила, роняя то и дело ключи, отпереть свою квартиру. — Входи, Влад. Будь, как дома.

Как дома! Как дома он точно уж не хотел. У него теперь и дома-то нет. Он же решил уйти, а если он что-то решил, то…

Черт его знает, как он поступит в этом случае, в этот злополучный день! Он неправильно начался, и неправильно, судя по всему, завершится.

— Проходи, проходи, ботинки можешь не снимать, на улице же снег.

Ботинки он все же снял. Не привык ходить по дому в обуви. Стащил следом с себя дубленку, шапку. Пристроил все на вычурную рогатую вешалку, торчащую в углу уродливым скелетом. Пригладил волосы перед зеркалом и только тогда обернулся на нее.

Олеся, пока Хабаров неспешно раздевался, заученным движением швырнула на крюк вешалки свою куртку, шапку на полку перед зеркалом, быстро расчесалась и теперь стояла, сцепив ладошки замком, и ждала, когда он на нее посмотрит.

Она знала, что производит впечатление на мужчин. Знала, и иногда бесилась, а чаще уставала от этого. Поймать взгляд собеседника ей удавалось не часто, тот обычно елозил на уровне ее груди, иногда ниже бедер. Олеся забыла о декольте, никогда не позволяла себе коротких юбок, но толку от этого было мало.

— Данил, — хмыкал обычно прозорливый Дэн; он почти всегда звал ее именно так, сокращенно от ее фамилии — Данилец, редко Леськой, никогда полным именем. — Зря ты с этой одежной епитимьей всю эту хрень затеяла. Толку мало, поверь! Мужик, он все равно то, что надо разглядит, а вот ты можешь индивидуальность растратить…

Кажется, она и впрямь что-то утратила, поскольку взгляд Хабарова ниже ее подбородка не опустился. Стоял, осматривал ее лицо и волосы и даже не собирался спустить глаза чуть ниже.

— Чаю хочешь? — спросила Олеся, поскольку молчать дальше показалось ей неприличным.

— Наверное.

Он и сам не знал, чего сейчас хотел. Смыться, наверное, поскорее и из дома ее богатого, и от девчонки этой, по-современному складной и длинноногой.

Разве мог он себе представить на остановке, что под ее мешковатой курткой и широкими штанами скрывается такое добро?! Если бы мог, сбежал бы еще тогда.

Олеся повернулась к нему спиной и побрела на кухню. А Хабаров, пользуясь случаем, тут же впился в нее глазами.

Она была не просто красивой и складной. Она была шикарной женщиной! От крохотных пяток, спрятанных сейчас под ажурными пуховыми носочками, до кудрявой макушки. И какое бы барахло она на себя ни цепляла, все без толку. Девочка была — шик, что надо! Так, кажется, Анохин характеризовал подобный типаж. И Хабаров впервые с ним не мог не согласиться. А раньше ведь спорил до хрипоты…

Кухня была огромной и неухоженной. Горы кастрюль, тарелок, которые помыли, да так и не удосужились убрать по шкафам. Засохшие корки черного хлеба на батарее.

— Это я для птичек сушу, — смущенно пояснила Олеся и тут же принялась, просыпая крошки на пол, сгребать сухари в матерчатый мешочек. — Ты присаживайся, Влад, сейчас будем чай пить, если хочешь. А может, чего покрепче?

— Можно и покрепче. — впервые согласился с ней Хабаров. Присел к столу, отыскав незахламленный какими-то бумагами краешек, и вдруг попросил. — Олесь, а у тебя водка есть?

— Водка? Есть, конечно. Я сейчас…

Осторожно поглядывая в его сторону, она быстро убрала бумаги со стола. Водрузила в центр бутылку «Парламентской» и начала заполнять поверхность тарелками. Крохотные огурчики из заграничной банки. Колбаса, рыба, какие-то немыслимые консервы, отливающие оливковыми боками невиданных Хабаровым морепродуктов, хлеб тоненькими треугольничками. Потом достала из навесного шкафа невысокую рюмку, поставила ее перед ним и, проговорив коротко «вот», тоже присела.

— А ты что же, не будешь? — Влад распечатал бутылку и плеснул себе в рюмку.

— Я? Да нет, не хочется. Ты пей, пожалуйста, не обращай на меня внимания!

Глупость сказала несусветную! Ей же хочется, чтобы обращал! Еще как хочется. Чтобы смотрел на нее, а не мимо. Чтобы разглядывал ее, как другие. Отмечал что-то про себя и восторгался.

Когда прыгала перед ним на остановке, все таким простым казалось, без заморочек и сложностей. Вот придут они, говорить будут все время, может, смеяться над чем-нибудь общим, это непременно их сблизит. А ничего не вышло! Ни разговора не получилось, ни единения душ. И смеяться им, судя по всему, не над чем. Ему так уж точно.

Хабаров рюмка за рюмкой пил водку, почти не закусывая. Пил и не пьянел, мрачнел только все сильнее, хотя, казалось, куда уж мрачнее. На нее не смотрел по-прежнему, пристально разглядывая крохотную точку в столешнице. Когда в бутылке оставалось чуть меньше половины, Хабаров неожиданно спросил:

— Думала, что будет по-другому?

— То есть?.. — Олеся занервничала.

Он откровенно припирал ее к стене своей взрослой прямотой, она не была готова.

— Думала, придем, и я с порога начну раздевать тебя? Так ведь, детка? — он поднял на нее темные пустые глаза. — Почему все сейчас называют своих женщин детками, не знаешь?

— Не-ет, — ей сделалось не по себе и от вопросов его странных, и от глаз пустых, будто мертвых.

— А я знаю! — он неожиданно коротко хихикнул, пьяно замотав головой. — Потому что так модно сейчас говорить! Детка, малыш… Как дела, детка? Я люблю тебя, малыш! По-современному это, Олеська! Мне вот никогда не понять этой новизны. Не дано, понимаешь! Безлико это как-то — детка! Как кошку на «кис-кис», так и женщину. Куда уж проще, казалось бы, имя переиначить, сделав его мягким, нежным, ласковым. Нет же! Малыш!.. Детка!.. А-аа, я, кажется, догадываюсь, откуда это веяние!

— Откуда же?

То, что он говорил, ее мало заботило. Ее и саму так неоднократно называли. Шеф лично почти никогда по имени, только деткой или по фамилии.

Пугало то, как именно Хабаров это говорил! С каким нажимом, почти с отвращением. Олеся могла поклясться, что слышит, как поскрипывают, сжимаясь, его крепкие белые зубы.

— Это все для того, чтобы имен не перепутать! Точно! А я-то… А я-то всегда задумывался, отчего да почему… Представляешь, у молодого человека за вечер три или четыре девушки! Разве запомнишь, как их всех зовут?! Да никогда! И вот для того, чтобы не путаться в их именах, и было заимствовано из-за океана это имя собственное: Детка!.. Звонит он ей или она ему на следующее утро. Как дела, детка? Отлично, малыш! Пойди вспомни, после угарного вечера, с кем и как ты был… Я за сегодня у тебя который по счету, детка?!

Он пьян, как скотина! Хабаров понял это, лишь сказав ей гадость.

Или сделал это умышленно? Специально надирался и ждал, когда поплывут мозги, раскрепощаясь? Хотел же!..

Признайся самому себе, Хабаров, хотел ее уязвить. Хотел намеренно сделать ей больно. Чтобы не смотрела на тебя с такой терпимостью и пониманием. Чтобы не была столь красива и бесшабашна. Чтобы не смела так неосмотрительно знакомиться с мужчинами на остановках и приводить их в свой богатый дом.

Наивная или глупая? Глупая или наивная?

Разве можно доверяться чужому человеку?! Родному нельзя, это он теперь точно знает, как никто. А чужому, так тем более!

В хрустальной вазе на рабочем столе денежные купюры достоинством в пятьсот рублей. Сколько точно, он не понял, но что не одна — это точно. На открытой полочке одного из шкафов рассмотрел золотую цепочку, безалаберно брошенную, да пару сережек и колечко.

Да одного взгляда достаточно, чтобы понять: в этом доме есть, что взять. И это, не считая главного приза — хозяйки.

А она его прямо с остановки и прямо домой.

— Нельзя быть такой дурой, Олеся!!! — проговорил он строго, снова замотав головой, стараясь избавиться от хмеля. — Ты очень уязвима сейчас, понимаешь? Я здоровый и сильный, а ты слабая и хрупкая. Да еще и дура вдобавок! Мне же ничего не стоит тебя сейчас…

Она заплакала?!

Хабаров остолбенел от неожиданности. И глянул на нее испуганно, мгновенно просветлевшим взглядом. Точно, заплакала. Тихо, без истерик и всхлипов. Сгорбилась, обняв себя руками, и молча, глядя в окно, плакала.

Слезы крупными горошинами катились по щекам, таким нежным на ощупь, он же знает, пробовал. А она не делала попытки их утереть.

— Господи, что я говорю?! Что вообще я здесь делаю?! — Поставив локти на стол, Влад обхватил голову руками. — Прости меня, Олеся! Прости великодушно! Я уже ухожу… Прости!

Он встал и сделал пробный шаг из-за стола. Пол неуверенно покачнулся вместе со стенами. А вместе с ними качнулась и поплыла куда-то в сторону Олеся, сгорбившаяся за накрытым для него столом.

За что, спрашивается, девушку обидел? За то, что обидели его? Она-то тут при чем?..

— Прости меня, пожалуйста! — пробормотал он, старательно выговаривая слова, пошел к выходу, но на полпути остановился возле нее и погладил по плечу, еще раз повторив: — Прости меня, пожалуйста! Я не должен был… Не имел права… Ты здесь совершенно ни при чем.

— А кто?! Кто при чем, Влад?! — она зачем-то ухватила его пальцы и сжала, удерживая.

Зачем остановила? Зачем?! Пускай уходит! Пускай ищет свою правду в своем придуманном незаплеванном мире, за высоченным забором из нравственности и ханжества.

Презирает ее? Пускай презирает! Ей плевать… Почти плевать!

Он уйдет, а она позвонит Дэну. И проведет с ним остаток дня и всю ночь. Они станут пить пиво, нюхать крэк — она попробует, невзирая на отвращение, — и трахаться станут до звона в пустой башке. А наутро она пойдет на работу и всегда будет делать вид, что не заметила сальных поглаживаний своего брюхатого шефа. Он будет гладить ее по коленкам и заднице, а она с невозмутимым видом будет наливать ему кофе. Потом выйдет из кабинета и тут же забудет, в каком именно месте ее касались гадкие жирные пальцы. Он же никогда не идет дальше этого, так чего кипеть негодованием?..

А Хабаров пускай катится ко всем чертям! Не получится из него того героя, который ей был так нужен. Не получится, как ни крути! А то, что внутри у нее все горит сейчас и плавится, так это…

Черт его знает, почему и из-за чего это! Но пройдет оно, непременно пройдет. Вот как только уйдет Хабаров, и она позвонит Дэну, так сразу все и пройдет.

Но Хабаров все почему-то медлил. Продолжал стоять, тиская ее плечо, а потом и вовсе упал на колени, пристраивая свою голову на ее коленях. Допился, называется?

— Я не должен был тебя обижать, девочка. — бормотал он придушенным голосом. — Не должен был! Ты хороший человек, наверное. Я — дрянь! Даже собственная жена… Собственная жена заявила мне об этом. А мы прожили пятнадцать лет с ней! Это не час знакомства. Это целых пятнадцать лет… Дрянь, говорит, ты, Хабаров. Пустая, ничтожная дрянь, о которую даже ноги утереть стыдно. А ты меня домой к себе привела, Олеська.

Он уже ничего почти не соображал. Не соображал, что говорил. Не понимал, что делал. Каялся в чем-то. За что-то извинялся, поглаживая ее коленки, упакованные в джинсу. Потом шел, ведомый ею, и падал куда-то вниз со странным ощущением щекочущей пустоты в животе. Падал со странным хрустом и болью. Или это во что-то его спина упиралась.

Ничего не понимал, что говорил, что делал…

Он даже не понял, что произошло! И наверняка не понял, с кем он только что занимался любовью! Называя ее удобным, не так давно приобретенным: «детка», Хабаров любил ее по-пьяному неловко и второпях и, кажется, уснуть успел еще до того, как скатился с нее и занял свое место возле стенки.

Осторожно вытащив из его пальцев зажатый подол своего свитера, Олеся отодвинулась к краю широченного дивана, а потом и вовсе встала. Почему-то на цыпочках подошла к окну и выглянула на улицу.

Горы снега возле подъезда и вдоль дороги были расчерчены карандашными пунктирами наполовину занесенных жасминовых кустов. Скамеек и песочниц вовсе не было видно. В дальнем конце двора, правда, дыбилась красная островерхая крыша металлического гриба. Это все потому, что там постоянно дул ветер, и снега наметало чуть меньше. А какой начнется потоп, когда все это станет таять?! Ливневая канализация практически не работала. Лужи после дождей разливались размером с деревенский пруд. Приходилось прыгать с камня на камень, а то и вовсе таскать с собой в пакете резиновые сапоги. Это еще полбеды. Что будет, когда начнется стройка?! Тут уж никакие сапоги не помогут.

Липовая аллея, которую намеревался выкорчевать гаражный кооператив, брала свое начало как раз во дворе ее дома. И заканчивалась углом дома, в котором жил зловредный и равнодушный Садиков. Как-то он там теперь? Проявил свою пленку, которая обещала ему скандальный сюжет?

Как отвратительно! Олеся скосила взгляд на спящего Хабарова.

Люди выясняют отношения, пускай даже ссорятся, а он, получается, подглядывает. Так мало этого, он еще снимает все это на фотоаппарат.

Ну, а дальше что? Как он собирается всем этим распорядиться? Поместит снимок в какой-нибудь скандальной газетенке? Вряд ли желтая пресса заинтересуется банальным скандалом семейной пары. Такое на каждом шагу сплошь и рядом. Зачем снимал тогда?

А может, он тайное удовлетворение получает от скандалов, когда мужчина бьет женщину по лицу? Это, пожалуй, версия. Хабаров же признался ей, что не выдержал и ударил Марину по щеке, когда она обозвала его дрянью…

Из-под плинтуса нещадно дуло, и голые ноги тут же озябли. Олеся поежилась, натянув пониже на бедра длинный свитер, и вернулась на диван. Осторожно присела и, склонив голову к плечу, со странной улыбкой уставилась на свое новое приобретение.

Хабаров — это было круто! Это было, как случайный порог на капризной горной реке, которого не ждешь и о котором никто никогда не говорил с тобой. Как боязнь бездны перед прыжком.

Он был совсем-совсем взрослый, красивый, не по-сегодняшнему правильный и интригующе загадочный. Олесе это нравилось, это ее волновало, и этого она давно ждала.

Хабаров спал, болезненно сведя четкой формы брови к переносице. Сильные руки безвольно раскинуты, ноги, наоборот, поджаты и напружинены, будто перед прыжком. Он еле сумел раздеться. Если бы не ее помощь, так и путался бы в ремне и новой застревающей молнии на джинсах. И голову бы ни за что не протиснул бы в тугое горло свитера, если бы не она. И еще он все время повторял, что хочет ее. Очень сильно хочет.

Его рука вдруг потянулась к ней, пошарила по диванному пледу, поймала за свитер и с силой потащила на себя.

— Ложись, детка, поспим немного. Ложись… Все будет хорошо!

Глава 4

— Нет, ну ты, Владюха, даешь! — Андрюха Анохин глядел на своего друга со смесью восхищения и недоверия одновременно. — И что теперь? Что станешь делать?

— Да ничего! Ничего я не стану теперь делать!

Признаваться другу в том, что трусливо бежал, пока Олеся мылась в ванной, он не стал. Рассказал просто о случайной встрече, не вдаваясь в подробности. Кивнул утвердительно на его вопрос: переспал ли он с ней. И все. Больше ничего не озвучил, никаких подробностей.

Хабаров болезненно сморщился от стука захлопнувшейся гаражной двери, куда он притащился под самый финал рабочего дня. Голова трещала так, будто ее кто-то час обрабатывал тяжеленной кувалдой. Плющил и снова возвращал ей первоначальную форму. Потом снова плющил и снова возвращал…

— Уехать мне надо. На дачу к тебе поеду. Не к тебе, к Соньке. Отвезешь? — Влад с благодарностью принял из рук друга банку пива и, щелкнув пробкой, тут же принялся пить жадными глотками. — Мне-то теперь за руль нельзя! Какой из меня наездник…

— Отвезу. Чего не отвезти. — Анохин наморщил лоб, задумавшись, а потом как ляпнет: — А, может, тебя туда с твоей Олеськой и отправить? А чё! Вдвоем вам там будет веселее.

— Да иди ты! — отмахнулся от него Хабаров и снова поморщился, теперь уже от досады на себя самого.

Надо было так впариться, а вот надо было! Мало того, что пошел на поводу у незнакомой девки, так еще и выболтал ей все вчистую. И про Маринку, и про измену ее, и про то, что подкараулил ее за ангарами и пощечин надавал.

Зачем все это нужно чужому человеку, кто бы сказал?

— Ну, ты же сам говоришь, что она типа того, влюбилась в тебя с первого взгляда. — Анохин недоумевал, по его личным понятиям, отталкивать от себя женщину, питающую к тебе теплые чувства, было преступлением против логики и против общества. — Какая ей разница, где с тобой виснуть, Владюха?

— Отстань, сказал! — Хабаров отвернулся сердито.

И Андрюхе про Олеську тоже, наверное, зря рассказал. Станет теперь приставать, советовать, рекомендовать, как поступить. А ему этого ничего не нужно. Он не хочет ни советов, ни пророчеств, ни планов далеко идущих. Ничего не хочет. И Олесю тоже…

Как он мог вообще с ней сотворить все это?! Даже не помнит, успел ли сыграть на опережение в самый ответственный момент! А если она забеременеет, что тогда? Алименты платить всю оставшуюся жизнь? У него уже есть сын. Ему другого не нужно. А тут вдруг эта Олеся!..

Мысль о том, что эта девушка может оказаться охотницей за головами, ввергла Хабарова в еще большее уныние.

— Поехали, что ли? — Влад поставил пустую банку из-под пива на верстак и нетерпеливо глянул на друга. — Отоспаться хочу, подумать.

— Да, брат! Подумать тебе есть над чем.

Андрюху его терзания, казалось, забавляли. Да и глупо было бы ждать от него чего-то другого.

К тридцать седьмой своей годовщине друг успел обзавестись третьей женой, и никогда ни о чем сделанном не сожалел. На то она и жизнь, чтобы с ней экспериментировать: что-то ломать, что-то менять, что-то исправлять. Кто сказал, что он должен прожить весь отпущенный ему век с одной (!) женщиной?! Бр-рр, ужас какой!!! С одной и всю жизнь!..

Так ладно еще, если с ней все удачно сложилось, а если нет?! Что тогда? Ненавидеть друг друга, избегать, но продолжать находиться под одной крышей? Нет, это точно не для него. Он сторонник радикальных мер в отношениях с хрупкой половиной человечества.

А как же дети? Вот детей Андрюхе было по-настоящему жалко.

Но дети, успокаивал он себя, имеют обыкновение становиться взрослыми. И у них непременно появляется своя собственная жизнь. И в этой своей жизни эти самые дети будут делать свои собственные взрослые ошибки. Потом они станут исправлять их, и снова делать. И уж точно никогда и ни у кого не спросят совета. А уж если и спросят для отвода глаз, то поступят все равно — по-своему.

Из гаража автосервиса они вышли последними. Андрей запер дверь и, направляясь к автомобильной стоянке, коротко обронил через плечо:

— Домой будешь заезжать?

— Нет! — Хабаров даже вздрогнул от подобной перспективы. — Поначалу хотел, теперь передумал.

— Ладно, поехали…

Они загрузились в Анохинскую «десятку» и выехали, минуя шлагбаум, на центральную улицу.

Машин на проезжей части было очень много. Дороги чистили, усеивали песком, но снег настырно шел снова и снова. В снежной буро-коричневой каше колеса вязли, буксовали. Потом, с трудом преодолев препятствие, ползли дальше. А на том месте, где только что раздавался надсадный рев мотора, оставалась глубокая рыхлая колея, мгновенно засасывающая следующую жертву.

Пробки, пробки, длинные цепи из сигналящих автомобилей и без устали, на всякий лад матерящихся водителей.

Они не стали исключением и, влившись в общий поток, так же принялись ерзать, пробуксовывать и материться.

— Где власти городские?! — орал Анохин, пытаясь вывернуться из очередного зыбкого месива. — Где, я вас спрашиваю?! Какого хрена сидят там, зады греют в кожаных креслах?!

— У тебя один из этих представителей ремонтируется, вот ты у него и спроси.

Хабаров, в отличие от друга, сохранял абсолютное спокойствие. Спешить ему было особо некуда. Вопрос — потеряют ли они полчаса, или час в пробках — его не особо занимал. Какая разница, где убивать время: на дороге или в чужом пустом доме? Тут хоть собеседник имелся, а там что? А там пустые чужие стены.

Может, он поспешил удрать от Олеси? Может, надо было остаться у нее до утра? Нет! Хабаров тут же с дрожью отверг подобную идею. Какой бы обворожительной и соблазнительной она ни казалась, она была ему чужой. Чужой и случайной! Пускай она его волновала, как женщина, пускай! Но говорить-то с ней он не знал о чем. А это для Хабарова было главным. Говорить, чувствовать, понимать…

Дребедень! Вдруг снова разозлился он на себя.

Вся эта дребедень пятнадцать лет сидела в его мозгах, и что вышло?!

Говорил он со своей Маринкой. Часами разговаривал обо всем и ни о чем. И не уставал никогда и не раздражался. И чувствовал ее, как никто. Даже ее гадкая мамаша так не чувствовала свою дочь, как он. И понимал тоже. Правда, не всегда…

— Я хочу другой жизни, понял!!!

Как же часто в последние годы он слышал эту фразу. Чаще, чем положено, и никогда не понимал до конца ее истинного смысла.

— Какой другой, Марина?! Какой?! Наслаждаться нужно просто самим понятием жизнь, милая! Просто одним тем, что она нам дадена! Мы ходим, дышим, чувствуем, нам хорошо вдвоем. Какая разница, где нам с тобой хорошо: в нашей квартире или на вилле?! И не будет наш сын хуже, если пойдет учиться в наш институт, а не уедет в Гарвард! Это же все веяние времени, мишура, которая схлынет по истечении времени, о которой многие не задумываются и оттого счастливы.

— А я хочу этой самой мишуры, понял?! Хочу!..

Хабаров отвернулся к окну и закусил губу, вспомнив сегодняшнюю безобразную сцену на пустыре за ангарами.

Безобразная, еще мягко сказано. То, что произошло там, было чудовищно!

Маринка, увидев его, вывернувшего из своего укрытия, и поняв, что он за ней следил, пришла в бешенство.

Как же она орала! Как орала, увидев его!

Конечно, он поломал ее планы. Он что-то такое нарушил в гладком графике ее новой глянцевой жизни, в которую он со своей черствой правильностью и хмурой несовременностью ну никак не вписывался.

— Убирайся, чмо болотное!!! — визжала она, забыв о приличиях и не заботясь о том, что их может кто-то услышать. — Ненавижу тебя, Хабаров! Ненавижу!!!

— Да? А утром любила. И соблазнить пыталась. И на развод была не согласна.

Ее ненависть буквально пригвоздила его к земле. Влад был не готов к такому после Маринкиных утренних ужимок. Порхала там по кухне, сырники жарила. Что-то такое журчала о его привлекательности. И тут вдруг такая разительная перемена. Он не был к этому готов. Абсолютно.

— Как ты меня нашел? Как? Следил за мной, мерзавец?!

Рассказывать ей о том, что забрел за эти ангары совершенно случайно, справить личную нужду, Хабаров не стал. Его появление там не было случайностью. Он намеренно шел за Маринкой, заметив в толпе покупателей в супермаркете знакомый силуэт.

Нет, все началось не так.

Сначала утром он, объявив ей о том, что собирается подавать на развод, ушел на работу. Невзирая на сильный мороз, пешком добрался до автосервиса. Подумаешь, три автобусные остановки. Не такое уж это и расстояние. Зато было время подумать, погоревать.

Он ведь горевал в тот момент. Еще как горевал! И всех-то ему было жалко. Даже тещу противную, провалилась бы она в тартарары, жалко было. Кто ей, кроме него, отвезет в мае мешок картошки на дачу и поможет вскопать огород? На него же всегда только была и надежда.

А Вениамин? С ним что станется, когда отец решится наконец уйти из дома? Станет таскать и клянчить деньги у матери с бабкой на раннюю выпивку, девчонок, а там и до наркотиков недалеко.

И Маринка опять же не чужая. Грязная, подлая, но не чужая. Может, все еще и наладится. Забросит она свои гулянки и любовников. Забудет о своих мечтах про красивую жизнь и обратит свой взор на семью, на мужа. И заживут они, как и прежде, весело и счастливо. Он постарается…

Пока дошел до ворот своего автосервиса, весь извелся. Какая тут может быть работа при таком-то течении мыслей? Хабаров и отпросился. Походил сначала по гаражу из угла в угол, а потом отпросился, сказавшись больным.

Вышел на улицу и вновь побрел домой. Снова думал, и думал, и думал.

А способен ли он ее простить? Сможет ли забыть ее измены? Переломит ли себя? Тут же отвечал сам себе, успокаивая: а почему нет?! Все это он успешно проделывал минувшие четыре года, что изменилось сегодня? Его утренний взбрык можно считать легким, не оформившимся бунтом. Он тоже может иметь право на такое, не одна она.

Подумал так и сразу повеселел.

Тут-то на полпути к дому и попался ему на глаза этот супермаркет. На кой черт он туда завернул? Дома же жратвы было навалом. Зачем, спрашивается, пошел? Ах, да, как он мог забыть! Он пошел туда за тортом и букетом в знак примирения. Потом решил еще и шампанского захватить. Выбрал самое дорогое, с мудреными завитками французских букв, в которых он ни черта не разбирался, поскольку везде: и в школе, и в институте учил английский. Выбрал, осторожно уложил на дно тележки рядом с большой коробкой торта и медленно двинулся между рядов к кассам. И вот тут…

Классический пример того, что муж обо всем узнает последним. Нет, знать-то он, конечно, знал. О чем не знал, о том догадывался. Но видеть никогда не доводилось. Уехала и уехала на работу. Задержалась, так задержалась. Вызвали в выходные, ладно, значит, так кому-то было нужно. Тешил себя еще и мыслью, что там в ее санатории за городом мало кто знает. Око, как говорится, не видит…

А тут белым днем, в гуще народу, почти в центре города!

Хабаров поначалу подумал, что обознался. Нырнул под прикрытие высоких стеллажей с макаронами и минуту-другую пытался выровнять сбившееся дыхание. Снова осторожно высунулся и смотрел потом уже, не отрываясь.

Его жена… Его Маринка, которая каких-то пару часов назад умоляла его не разводиться, покупала продукты. Не было бы в этом никакой странности, не покупай она их со своим любовником.

То, что эти двое любовники, было видно невооруженным взглядом. Взгляды, ужимки, поглаживания, робкие вороватые поцелуи под названием «пока все отвернулись».

Целовала мужика в основном Маринка. Тот милостиво позволял, снисходительно поглядывая с высоты своего немалого роста, и без устали таскал с прилавков угощение, забивая до отказа уже вторую тележку.

Хабаров, как идиот двинулся за ними следом по параллельному ряду. Потом пристроился в хвост очереди, где стояли эти двое. Дождался, пока они расплатятся. Платил, к чести его, мужчина. Расплатились. Покидали все в большие пакеты и пошли к выходу. А он еще какое-то время дурак дураком глядел им вслед.

Спохватился, едва не опоздав. Оттолкнул от себя ногой тележку с ненужными теперь уже тортом и шампанским и побежал на улицу. От морозного воздуха, хлынувшего ему в легкие после теплого магазинного нутра, ему мгновенно перехватило дыхание. Или, может, от другого он вдруг перестал дышать. От той безобразной, на его взгляд, сцены прощания двух любовников.

— Я тут сейчас по делу, на минутку всего, хорошо, солнышко мое? — не снижая голоса, проворковала Марина. Склонилась к водительскому месту и звучно поцеловала мужчину в щеку.

— У-мм, я так не играю! — закапризничал сразу тот, вывернув полную нижнюю губу поролоновым валиком. — Мы же договорились, Маня!

Маня?! Почему Маня?!

Хабаров, спрятавшийся за рекламным щитом и безобразно подглядывающий, просто оторопел.

С каких это пор его Маринка, его законная вот уже как пятнадцать лет супруга, превратилась в какую-то Маню?! Как… как последняя проститутка, просто! Маня! Маня — золотая ручка. Маня — облигация. Маня — шустрый язычок…

Влада колотило так, что стоящая с семечками неподалеку бабка принялась посматривать в его сторону с опасением.

— Малыш, я скоро, поверь!

Маринка продолжала извиваться перед своим женихом, согнувшись в три погибели. Полы ее дорогой светлой шубы ползали по грязному снегу, но ее, кажется, это нисколько не волновало. В этом, видимо, был свой стиль, свой шик — не дать понять, что тебе присуще что-то меркантильное. К тому же при этом полы шубы очень выгодно разъехались в стороны, обнажая ее крепкие ноги. Юбки-то почти не было. Хабаров ни за что не назвал бы то, что надето сейчас было на его жене, юбкой.

— Я скоро, малыш! — томно простонала Маринка, не стесняясь совершенно, схватила двухметрового «малыша» за руку и приложилась к ней губами. — Не скучай! Не пройдет и часа, как я буду в нашем гнездышке. Накрывай на стол. Пока, малыш!

— Жду, детка! Жду, как всегда!..

Потом уже, много позже, сидя на кухне у незнакомой девушки, Хабаров спрашивал себя: пошел бы он за Маринкой следом, не услышь он про это самое гнездышко? Стал бы плутать по переулкам, пробираться через сугробы, прятаться за углами домов и стволами деревьев? Или ушел бы?

Нет, вряд ли бы ушел. Все равно потащился бы следом, в надежде проследить, узнать, увидеть, а потом пригвоздить фактами, припереть к стенке. Как там еще это называется?

Марина петляла долго и вымороченно. Трижды (!) возвращалась на одно и то же место, будто блудила по густому зимнему лесу, лишенному каких бы то ни было ориентиров. Потом все же обошла вторично техникум машиностроения слева. Наклонив низко голову, пробралась узкой, вытоптанной в глубоком рыхлом снегу тропинкой за здание. Миновала широкий двор, спортивную площадку, обогнула мусорные бачки и, несколько раз опасливо оглянувшись себе за спину, рванула почти бегом к ангарам.

Там, в этих самых ангарах, хранились остатки давно пришедших в негодность моторов, разбитых автомашин, компрессоров и прочей наглядной техники для учащихся.

Хабаров знал, потому что сам неоднократно буксировал сюда отжившие детали из спонсорских соображений.

Что ей там могло понадобиться? Что она там забыла? Пустырь за ангарами никак на гнездышко не тянет. Этот вопрос волновал и мучил его все время, пока он конспиративными, кенгуриными почти прыжками следил за своей женой.

Последним его укрытием стал ржавый остов кабины «ЗИЛа». За ним Влад спрятался, всего в каких-то паре метров от Маринки, и затаился в ожидании.

Она, между тем, пробравшись в это странное место с такими удивительными мерами предосторожности, достала из своей сумочки мобильный телефон и набрала номер. Ответили ей почти сразу, потому что губы ее вытянулись в тревожной улыбке, и она незнакомым, срывающимся на подобострастие голосом произнесла:

— Привет, дорогой, это я!

Дорогой?! Еще один?! И что, тоже малыш?!

Хабарову впервые с момента начала слежки захотелось расхохотаться в полный голос.

Нет, определенно его жена сошла с ума в погоне за красивой, богатой жизнью. Одного, значит, отправила греть гнездышко и накрывать на стол. А другого… Так, не мешало бы узнать, что там с другим.

Хабаров тут же загнал поглубже свои позывы к истерическому хохоту и прислушался.

— Нет, нет, все в порядке, что ты! — воскликнула через минуту Марина, заполненную, видимо, гневом ее собеседника, потому что Хабаровская жена менялась в лице прямо на глазах. — Просто я делала все так, как ты просил! Чтобы никто ни-ни… Да! Да! Ну вот видишь! Да, конечно! Ну, как ты мог подумать?! Конечно, люблю!!! Люблю только тебя!!!

В этом самом месте Хабарову вдруг расхотелось прятаться. И, почувствовав острый приступ неумолимого зуда возмездия, он полез, громыхая железом, наружу.

— Ой! — пискнула в этом месте Маринка и тут же поспешно прикрыла трубку ладошкой. — Что это?!

— Не что, а кто, детка! — проворчал Хабаров, зацепившись карманом за ржавую железяку. — Это твой рогоносец-муж. Хотел дождаться кого-нибудь третьего, да терпение лопнуло. Закругляйся с разговором, дело есть.

Его жена сделалась белее снега, в котором утопала сейчас почти по колено. Надо же, не испугалась промочить свои остроносые сапожки на тонком каблучке. И замерзнуть ведь не испугалась: юбка короткая до неприличия, колготочки тоненькие, еще не факт, что это не чулки.

Минуту ошарашенно наблюдая за Владом, она снова поднесла с опасением мобильник к уху, и через мгновение произнесла с явным раздражением:

— Ничего страшного, любимый, — на этом слове она сделала умышленное ударение. — Это всего лишь Хабаров. Ну да, да, муж, а кто же еще!.. А я знаю?! Это ты у него спроси, как он тут оказался?! Хорошо! Непременно! Ага… Так… Сделаю! Пока, жду…

Она с явным облегчением закончила разговор. Спрятала мобильный обратно в сумочку и только тогда обратила на Хабарова весь свой нерастраченный гнев.

Боже! Чего он только в те минуты от нее не услышал! И оскорбляла, и унижала, и угрожала.

А Хабаров слушал и недоумевал.

Ведь ни стыда, ни совести нет у бабы! Казалось бы, уместнее извиниться, а она в ор!

Нервы сдали, когда она обозвала его дрянью. И не просто дрянью, а ничтожной дрянью, о которую ей даже ноги гадко вытереть. Или что-то типа того.

Не она, стало быть, дрянь? Не она, что, выбравшись из супружеской постели, спешит на встречу с любовником и, отослав его до времени, тут же звонит следующему! Не она дрянь, а он!

И, не выдержав, он ее ударил. Раз, другой, потом третий.

Это Олеське он по ушам ездил, будто бы по щекам свою неверную супругу отхлестал. Врал он этой доверчивой до тошноты девчонке. Безбожно врал.

Бил свою Маринку Хабаров основательно, с остервенением, со знанием дела. А когда она упала, зарываясь окровавленным лицом в снег и продолжая по инерции поливать его на чем свет стоит, припечатал еще в бок ботинком.

Маринка откатилась по снегу, до самого здания, где отчетливо виднелся накатанный автомобильный след. Застонала, перевернулась, отряхнула окровавленное лицо от снега и начала подниматься. Оперлась голыми руками о стену ангара, подтянулась. Встала, неуверенно пошатываясь, и снова бросила ему в лицо:

— Дрянь! Убирайся!!!

Хабаров ушел. И бродил потом по улицам своего микрорайона неизвестно сколько. На часы не смотрел. До времени ли, когда все — жизнь закончилась только что.

Для чего-то забрел на эту остановку.

Нет, не так.

Он с вполне определенной целью туда забрел. Хабаров на остановке принялся читать объявления, расклеенные повсюду. Читал и обрывал трепещущие лепестки надрезанной бумаги с напечатанными на них телефонными номерами. Обрывал и складывал в карман, намереваясь заняться всерьез поиском жилья. Не все же время он будет жить на даче, принадлежащей неизвестно кому. И тут эта девица.

Наступила ему на ногу. Принялась извиняться. А потом и вовсе поволокла к себе домой. И ведь он, вопреки всем законам собственной логики, поплелся за ней. Поплелся, надеясь неизвестно на что…

Они снова стояли в пробке. Только-только, казалось, рассосалось. Только медленно, почти пешим шагом, машины двинулись вперед, как снова впереди затор.

Андрюха снова запаниковал, снова набрал полную грудь воздуха, намереваясь обрушить очередной шквал своих неконтролируемых эмоций на Хабарова, поскольку тот сейчас был единственным слушателем, как у него в кармане запрыгал телефон.

— Черт! Ну, кому я опять понадобился?! — зарычал Анохин, правда, с заметным облегчением, наверное, ругать местные власти вместе с зимой, холодами и снегопадами ему уже изрядно поднадоело. — Да, Ритуль, да! Чего звонишь? В пробке мы! В пробке на Авиаторской! А хрен его знает, сколько мы здесь простоим! Ну… С Владом мы, Ритуль… А его вот только подброшу и сразу домой. В бар?! О чем ты! Какой бар, милая?! Домой! Только домой! Хабарова куда?

Рита — третья и последняя пока жена Андрея Анохина — Хабарова не любила. Не потому, что тот к ней ровно, без особых эмоций, относился, как ко всем предыдущим Андрюхиным женам. А потому, что относился как раз слишком ровно. Как ко всем предыдущим Андрюхиным женам.

Она же не как все! Она же — Маргарита — была особенной! Почему же к ней, как ко всем?! К ней надо относиться как-то по-другому, как-то особенно, как к самой любимой, самой единственной, самой неподражаемой. И, следуя непонятно каким соображениям, Рита возомнила, что Хабаров страшно не рад последнему браку своего друга. Не рад и всякий раз старается напакостить. Отсюда и ее нелюбовь, граничащая с неприязнью.

— Слышь, Влад, она это… Тебя зачем-то требует, — виновато пробормотал Андрей, протягивая Хабарову свой мобильник. — Говорит, что это срочно. Я что-то не понял.

С Ритой Владу говорить страшно не хотелось. Сейчас вцепится, начнет расспрашивать: куда и зачем его везет Андрюха. И почему это Влад сам не на машине, если таковая у него имеется в наличии. Раз не за рулем, пьяный, значит, а раз пьяный, значит, и мужа ее, ненаглядного, сумеет склонить. Ее логике можно только позавидовать.

Трубку к уху Влад прислонил с неподдельной мукой на лице. Друг ему сочувствовал, немедленно приблизив свое ухо к хабаровскому и насторожившись. На тот самый случай, чтобы ввязаться, когда понадобится его помощь.

— Влад, привет, — быстро проговорила Рита, непривычно опустив все имеющиеся у нее в арсенале шпильки. — Ты был дома?

— Здравствуй, Рита, — осторожно ответил Хабаров, не зная, как ему воспринимать незнакомую ему прежде озабоченность в ее голосе. — Нет, дома я еще не был.

— Значит, ты ничего не знаешь?! — ужаснулась вдруг Рита. — Боже, какой кошмар!!!

Андрюха едва слышно поцокал языком, вытянул губы вперед и закивал головой с недоверием. Что могло означать: ага, давай, давай, заливай дальше.

Но Владу, в отличие от друга, так весело не было. Он тут же разволновался и совсем уже по-другому заговорил:

— Что там кошмарного, Ритуль? Что-нибудь с Венькой? Тебе теща моя звонила? Что там, не томи, говори!

— Мне и в самом деле звонила твоя теща, Владик, — тут Рита вполне отчетливо сплюнула, она эту бабу и сама еле выдерживала. — С Венькой твоим все в порядке. В относительном, правда. У него сейчас истерика.

— Истерика?! — закричал он, уже пугаясь по— настоящему. — В связи с чем?! Господи! Ты можешь говорить по-нормальному, Маргарита?! Что случилось? Что-нибудь с Маринкой?!

— Да, с Мариной… — Рита судорожно вздохнула, ей, кажется, и в самом деле нелегко было говорить, и не было в ее голосе никакого лжетрагизма и излишней театральности, напрасно Андрюха так.

— Что с ней?! — это заорали они уже оба, призывая ее к ответу. — Что?!

— Владик… Будь мужественным… — пробормотала она и тут же всхлипнула виновато. — Боже, какое дерьмо я несу?! При чем тут это?.. Маринку твою убили, Владька! Убили, переломив ей позвоночник! Сегодня днем ее нашли за ангарами машиностроительного техникума мальчишки из этого учебного заведения! Ее лицо было все в крови, а шея сломана. Какой ужас, Владик! Что теперь будет!!!

Глава 5

Сима Садиков не знал плакать ему или смеяться. Ликовать или горевать. То, что оказалось у него в руках, было по-настоящему взрывоопасным. Он даже не знал, как ему это расценивать. Это было все равно что держать в руках гранату с выдернутой чекой. И граната эта, с одной стороны, гарант твоей безопасности, а с другой — верная погибель. Оставалось в такой ситуации что? Правильно! Верить в удачу и действовать наугад. А вот с удачей как раз у Симы в три последних дня начали случаться полнейшие провалы.

Это совпадение, шептал он себе, покрываясь ледяным потом. Все это стечение обстоятельств и не более.

Подумаешь, Галкин телефон третий день недоступен, что с того?! Такое и раньше случалось. И не по три дня не отвечала она ему, а много больше. Не расстраивался же! Что же теперь запаниковал?

Ну и что с того, что какая-то дрянь продырявила ему все четыре колеса его великолепнейшей машины на стоянке перед домом? И такое случается. С ним, правда, ни разу, но надо же когда-то открывать счет.

Пару заказов перехватили конкуренты? Фи, чепуха какая! Его от него не убежит. Да и заказики-то были так себе, ничего стоящего. Он потому и ломался так долго, не зная, соглашаться ему или нет. Вот они и уплыли. Не так-то уж много он и потерял.

Три дня и три ночи. Семьдесят два часа Садиков не находил себе места, не зная, как расценивать все эти призрачные намеки судьбы. То ли это было сущей ерундой, не заслуживающей его внимания. То ли и в самом деле эта длинноногая стерва в красной шапочке сожрала все, что было отпущено ему фортуной.

Здесь Симу прямо сразу же начинало тошнить. Вот только стоило подумать об этом, как тут же начинались позывы к рвоте. И он летел через всю квартиру, роняя тапки, к унитазу. Падал там на коленки и, обнимая дорогущий фаянс, выворачивал туда раз за разом содержимое своего желудка.

Когда тошнота отступала, он заметно успокаивался и принимался рассуждать здраво.

В конце концов, отвернулась от него фортуна, нет ли, денег у него предостаточно. Не был дураком, не кидался средствами, не спускал на девок и дорогие рестораны. Копил, откладывал, разбрасывал по счетам. На жизнь порой хватало одних процентов. Ну а если совсем припрет, ему всегда есть что продать. Одна квартира и акции чего стоят.

Садиков включил свет в своем холле. Язык никогда не поворачивался обозначить это помещение в собственной квартире прихожей. Все прихожие остались в его прошлой жизни. В тесных хрущевках, куда его приглашали фотографировать сопливых детишек и покойников. В той самой коммуналке, из которой он сбежал десять лет назад.

Длинная кишка этой самой прихожей до сих пор пугала его ночными кошмарами.

Узкие облупившиеся двери, горы хлама по углам возле каждой, стоптанные тапки, в которых выходили на кухню и уборную. Велосипеды какие-то, раскладушки, развешенные по стенам. Они ведь даже никому не нужны были, и их на его памяти даже не снимал оттуда никто и никогда. А ведь все равно висели…

Из огромного зеркала на Садикова смотрело унылое, обрюзгшее лицо землистого цвета, с глубокими морщинами под глазами.

Вот это сдал! Это сдал, что называется. Никакого здорового румянца, о блеске глаз и говорить нечего.

Нет, пора завязывать со всеми страхами и предчувствиями. Пора, давно пора выбираться на улицу. Пройтись пешком до стоянки такси, подышать морозным воздухом. Доехать до студии. Снять какую-нибудь алчную до славы длинноножку и трахнуть ее, как положено. Хотя с этим придется повременить. И здоровье что-то тревожит, и Галка может обидеться. Он же ничего и никогда не делал без ее благословения. Так, может, пару раз невинные шалости себе позволял, да и только.

Осторожно ткнув кончиком пальца в блестящий выключатель, Сима побрел в гостиную. Упал на глубокий белый диван и тут же потянулся к телефону.

Она тут же ответила на его звонок.

— Да! — Галкин голос звучал необычно сухо, или ему это только так показалось. Нет, не показалось, потому как следующим своим вопросом она и вовсе загнала его в тупик. — Чего тебе нужно?

— Поговорить, — промямлил он, забыв поздороваться и совсем пропустив тот факт, что и она не поприветствовала его тоже.

— Некогда мне, Симка! Некогда, отстань!

— Галюня, дело не терпит отлагательства, понимаешь?! — земля медленно и плавно начинала уходить из-под его крепких ног. — Тут такое дело…

— У меня тоже, Садиков, тут такое дело, понял! — вдруг взвизгнула она истерично, потом помолчала и уже менее грубо попросила: — Давай, как освобожусь, я тебе перезвоню сама, идет?

— Идет, — согласился он, а что ему еще оставалось. — Может, приедешь ко мне? Я соскучился.

— Да, видимо, так оно и получится, — пробормотала она озабоченно и отключилась.

Все! Это и есть как раз та самая первая ласточка, подумал он отстраненно, будто не о себе. Первая ласточка с крыльями ворона, падкого до мертвечины. Что-что, а этот мерзкий запах падали навсегда вжился в сознание Садикова, еще когда он жил там, в своем прошлом.

Десять лет… Десять лет, твою мать, он его не слышал. И вот сегодня, сейчас, при первых звуках голоса своей женщины, он его узнал. Узнал и мгновенно понял — это конец!

Кое-как Сима встал и заставил себя пойти переодеться. Хватит уже ходить по дому без трусов в одном халате. Да и на улицу все же придется выходить. Нужно купить продукты к Галкиному приходу. Та любила вкусно поесть. Так же, как и он, презирала гарниры. Придется покупать мясо, курятину, грибы еще можно.

Он натянул на себя теплые зимние джинсы, поверх шерстяных подштанников. Толстый мохеровый свитер на футболку. Пуховик застегнул до самого подбородка, теплые сапоги на ноги, шапку опустил на уши и, отсчитав несколько внушительных купюр, вышел спустя минут десять из дома.

Одна рука у него была в кармане. Вторая сжимала большой прочный пакет.

Ветер и в самом деле поднялся не шуточный. С утра вроде солнце заглядывало в окна, а потом все заволокло, снег пошел. Противный такой, липкий. Не поймешь, кажется, и не весна еще, но и зимой уже не пахнет. Морозы еще держатся, но в основном ночами. Днем столбик термометра делает резкий скачок вверх, намекая на скорое тепло, а к ночи стыдливо опускается.

Садиков шел к супермаркету, что был в квартале от его дома. Не забыл, конечно, кинуть виноватый взгляд в сторону своей машины — не до нее теперь, подождет. И второй — вороватый — в сторону стены ангара, серой бетонной массой дыбящейся за стволами старых лип.

Там… Там все это действо разыгралось три дня назад. Он видел все в деталях. А чего не сумели рассмотреть его глаза, доделал мощный глаз объектива. Аккуратная стопка фотографий была спрятана у него в надежном тайнике в его квартире. Фотографий, которые могли стать ему как гарантом безопасности и безбедного существования на всю оставшуюся жизнь, так и верной погибелью. Все зависело от того, как Садиков захочет ими распорядиться.

Странно, но сегодня он не испытал такой радости, как в прошлую пятницу. Куда подевался азарт, от которого зудело все внутри, когда он, распечатав пленку, принялся рассматривать то, что заснял? Рассматривать и мечтать. Мечтать и планировать. Планировать и ликовать.

Это потом уже пришел страх и раскаяние, а так ли уж правильно он поступил? Не станет ли профессиональная хватка и чутье причиной его собственного краха? Что если это было никаким ни подарком судьбы, а как раз наоборот?

И из ума еще не выходила эта гнусная девка.

Она же видела все! Пускай не все, она к тому времени уже отошла от окна, а потом и вовсе ушла из его дома, но что-то же видела. Узнав о происшествии, сумеет сопоставить и донести, куда следует. Еще и настучит, сука мерзкая, что он фотографировал…

Он-то лично к окну вернулся после ее ухода и продолжил снимать и караулил потом еще часа два, отслеживая все до мелочей.

Он видел, как эту мертвую бабу нашли мальчишки. Испуг их видел вполне отчетливо и даже понял его, не зверь же бессердечный. Потом понаехало ментов с мигалками, с фотоаппаратами. Тоже принялись щелкать затворами, представления не имея, что их самих в этот самый момент тоже снимают.

Потом все уехали, забрав с собой труп, и пустырь за ангарами опустел. О происшедшем свидетельствовала лишь лента ограждения, тоскливо посвистывающая на ветру, да развороченный ногами снег.

Снег этот Садиков тоже снимал. Интересно было. Не смог устоять перед искушением запечатлеть красное на белом…

— Молодой человек! — вдруг окликнул его кто-то, когда до магазина оставалось метров тридцать, не больше. — Можно вас на минуточку?

Внутри тут же все замерло и следом вздыбилось от невыносимого испуга.

Снова, твою мать!.. Снова эта жуткая вонь мертвечины, шибанувшая в нос. Это уже не совпадение и не галлюцинации. Он вполне отчетливо почуял, еще не увидев, что со спины к нему подбирается мерзкое зловонное возмездие. Даже голос вдруг показался ему знакомым, хотя женщину, ухватившую его теперь за рукав, он видел в своей жизни впервые. Он в этом мог поклясться.

Она была высокой, очень высокой. Его глаза оказались на уровне ее глаз — цепких, холодных и безжалостных. Да, точно безжалостных. Он был профессиональным фотографом и давно научился распознавать нюансы человеческих страстей и настроений.

Женщина была высокая и стройная. Короткая курточка заканчивалась чуть ниже пупка, плотно облегая узкие плечи, высокую грудь и тонкую талию. Длинные ноги обтянуты черными эластичными штанами. Высокие сапоги на толстой подошве. Модная нынче шапка-ушанка надвинута на самые брови. Никакого грима, кроме яркой помады на узких губах. Да, рот ее тоже показался ему безжалостным и острым, будто лезвие ножа.

Женщина вцепилась ему в рукав и рассматривала его с жадной пытливостью, не говоря ни слова.

— Что вам нужно?! — опомнился Садиков, пытаясь стряхнуть со своего рукава ее руку. — Чего цепляетесь? Если желаете говорить, говорите, а рукам волю не давайте.

— Ага, ладно! — воскликнула она почти весело и убрала руку в свой карман, опустила на мгновение голову, подумала и говорит. — Мы тут подписи собираем, вы не могли бы…

— Нет! Это черт знает, что такое!!! — воскликнул Садиков, от облегчения едва не расплакавшись.

Он-то за те короткие мгновения, что дама его рассматривала, успел такого нагородить!..

И из милиции-то она. И из прокуратуры. Следом шла налоговая служба, структура по борьбе с наркомафией. Потом забрезжила шальная мысль о том, что, не дождавшись его шантажа, на него уже успели выйти заинтересованные в его молчании люди. А всего и делов-то…

— Какие вы все подписи собираете, скажите на милость?! — возмутился Садиков, но без того напора, с которым он отбрыкивался от «красной шапочки» в минувшую пятницу. — Что вам это дает?

— Ну… Я не знаю… — женщина, на вид которой могло быть как двадцать пять, так и все сорок, неловко потупилась под его взглядом. — Это поможет расшевелить общественность. Заставить к ней прислушаться.

— Кого?! Кого заставить? Если вы о городских властях, то те страдают хронической глухотой к воплям вашей общественности, — проговорил он снисходительно, поглядывая на женщину со все возрастающей симпатией. Даже помечтать успел мимоходом, как он ее раздевает на своем белоснежном диване. Породистая была девка, чего уж… — Что на этот раз? Кому и за что хотите предъявить? А? Ну, говорите, не стесняйтесь, дорогая… Как вас зовут-то хоть скажите?

— Меня? — она быстро глянула на него и коротко загадочно хмыкнула. — Да какая разница, как меня зовут? Дело разве в этом? Дело в том, что в наших дворах, и в вашем в том числе, собираются строить…

— Знаю, знаю, гаражный кооператив. И все ваши воззвания я уже успел подписать, — перебил ее неучтиво Садиков и расслабился настолько, что позволил себе взять дамочку за подбородок и приподнять ее лицо. — Ну? Что-то еще ко мне имеется? Думаете, оттого, что поставлю я свою закорючку на ваших бумагах или нет, что-то изменится? И ваши липы…

— При чем тут липы?! — она возмущенно отпрянула, высвобождая свое лицо из его руки, с которой тот даже не удосужился снять перчатки. — Разговор теперь уже ведется о детской площадке! Липы — это одно. А вот детская площадка — это совсем другое! Мои дети где станут играть, если здесь начнется строительство? В подвале?

У нее есть дети. Садиков мгновенно потерял интерес к собеседнице. Глянул на нее без прежней расслабленности, а строго, с напускным высокомерием, с таким, что сквозит из-под полуопущенных ресниц. Таким взглядом он обычно загонял в тупик молоденьких девчонок на фотосессиях, когда их слишком уж заносило. На них действовало безотказно, а вот с дамочкой случился прокол. На нее его уничижительный взгляд не произвел ровным счетом никакого впечатления. Дернув правым плечом, она стряхнула ручки объемной сумочки. Порылась в ней и достала тонкую пластиковую папку.

История повторялась. Сейчас она начнет рыться в бумагах. Искать лист с его данными. Хотя откуда ей знать, кто он? Скорее начнет заполнять подписной лист прямо здесь, на улице, на виду у прохожих, под порывами ледяного ветра.

На это уйдет время, а его у Садикова не было вовсе. Может, и было, но не для того, чтобы посреди улицы раздаривать автографы.

Но нет, все произошло очень быстро. И бумагу она извлекла молниеносно, и писать на девственно чистом листе ничего не стала.

— Что это? — Сима капризно выпятил губы. — Вы что хотите, чтобы я подписал этот чистый лист бумаги?

— Ага! — подтвердила дама, по-прежнему глядя на него цепко и пытливо. — Можете указать, кто и что и где проживаете.

— А не пошла бы ты! — Садиков разозлился, это уже попахивало откровенной аферой, к тому же в ноздри снова полез знакомый аромат предосторожности. — Чистый лист я ей стану подписывать, как же! Всего, мадам, ищите дураков в другом месте! А деток летом советую вывозить к морю.

— Ага, ладно, — она смирилась слишком быстро, в мгновение ока убрав и лист бумаги, и авторучку в сумочку. — Не хотите поддержать детей нашего микрорайона? Так и запишем! Вот скажите, а у вас есть дети?

— С какой стати им у меня быть?! — вполне искренне возмутился Сима, неловко отступая от нее с расчищенного тротуара и проваливаясь левой ногой в сугроб по щиколотку. — Я не женат! И детей плодить без брака не намерен. И вообще… Проблемы ваших детей — это только ваши проблемы, так ведь?

Она молчала, глядя куда-то в сторону. И уходить не уходила, и отвечать ему ничего не отвечала.

И он стоял, как привязанный. Одна нога на тротуаре, вторая в сугробе, рука с пустым пакетом за спиной, вторая повисла вдоль тела.

Глупая сцена, разозлился снова Садиков. Дамочка от безделья цепляется к прохожим. А может, она вообще чокнутая какая-нибудь, а он с ней в контакт вступил. Пора было сматываться подобру-поздорову.

Он выдернул ногу из снега, отряхнул ее с присущей ему аккуратной неторопливостью и, прежде чем отвернуться и продолжить свой путь к магазину, обронил:

— Желаю вам удачи, дорогая! Удачи на вашем тернистом пути восстановления справедливости.

— Ага! — ухмыльнулась она как-то уж слишком подло и многозначительно. — Удача мне не помешает. А вот вам хочу пожелать, уважаемый… Избавьтесь от равнодушия, и поскорее! Оно плохое подспорье в этой жизни, поверьте. И если уж у вас нет своих детей, помогайте хотя бы чужим. Денег-то с вас за это никто пока не берет.

И она пошла от него прочь: высокая, с гордо запрокинутой головой. Хорошо пошла, красиво. Это он уже, как профессионал, отметил. Отметил и забыл тут же и о ней, и о просьбе ее неинтересной, заспешив по своим делам.

Вспомнил ближе к вечеру, безрезультатно прождав свою любовницу и измаявшись от неизвестности и скуки. Вспомнил и заволновался с чего-то вдруг. Что-то не понравилось ему во всей этой истории. А что — понять он пока был не в силах.

Руки сами собой потянулись к аппарату на столике и набрали номер того телефона, что значился возле домофона их подъездной двери. Номер этот принадлежал той самой чертовой общественности, радеющей за общие права и спокойствие. Там, в их закуте, постоянно кто-нибудь находился, и постоянно что-нибудь и с кем-нибудь решал. Какие-нибудь глобальные проблемы типа тех, с которыми к нему пристала сегодня эта общественница.

— Нет, господин Садиков, — важно ответили ему на том конце провода, когда он задал вопрос, сдавивший ему мозги тугим обручем. — Никакой подобной акции мы пока не проводим. Может, ближе к лету данная проблема и всплывет, но пока нет. Пока только липы, их выкорчевка, правильнее заметить. А вам большое спасибо, что не остались равнодушны к нашим общим проблемам…

Голос пожилой женщины неожиданно поплыл, обволакивая, задрожал на тонкой ноте и тут же оборвался. Сумасшествие или что?! А, это он оказывается, не дослушав, положил трубку на аппарат. А то уж было подумал, что мозги от страха лопнули.

От страха ведь, так? А от чего же еще! От него, проклятого, от него! Это он холодными костлявыми пальцами принялся щекотать в голове, реанимируя все, что там когда-то было давно и, казалось, безвозвратно похоронено.

Укладываясь спать этим вечером с кряхтением, со стонами и причитаниями, Садиков знал теперь уже точно.

Все!.. Все в его жизни закончилось только что. И удача, и везение, и безбедное его существование. Подведен итог его безмятежному десятилетнему бытию. И подведен он был именно сегодня, на заснеженной аллее, подведен той самой незнакомой ему женщиной.

Его чутье подсказывало Серафиму, они еще встретятся с ней и не раз. Что-что, а чутье его еще ни разу не подводило…

Глава 6

Когда Баловнев Валерий Иванович явился поутру на службу и вошел в свою приемную, первым порывом его было повернуть обратно и свериться с надписью на дверной табличке. Он так, собственно, и поступил. Выглянул в широкий длинный коридор. Посмотрел туда-сюда, поднял глаза наверх. Нет, он не ошибся этажом, коридором и уж кабинетом тем более. Это был его офис. Его приемная. Но… Не его секретарша.

Убейте его, люди, но мрачное пугало за рабочим столом секретаря совершенно не напоминало собой его высокую, статную красавицу Олесю Данилец.

Он давно уже привык к перепадам в ее настроении. Давно и прочно утвердился в мысли, что ему никогда и ни за что не затащить эту строптивую девицу в постель. Почти смирился с этим и мстил ей за ее несговорчивость нечасто, лишь иногда ущипнув за мягкое место или погладив по коленочке. Олеся его фортели терпела, стиснув зубы. Ничего, злорадно думал тогда Баловнев, а ему-то разве легко?! Легко день за днем смотреть на нее и знать, что это достояние никогда не будет тебе принадлежать? Нет, конечно. Ему трудно! Еще как трудно. Приходилось и отворачиваться порой, и делать вид, что не замечаешь, как колыхается под тесной блузкой ее грудь, как натянута на аккуратной попке длинная юбка.

Смешная девчонка, потешался он иногда над ней, когда бывал в особенно хорошем настроении. Думает, если она наденет длинную юбку и наглухо застегнет воротничок на кофточке, то Баловнев тут же ослепнет и ничего не заметит.

А он вот замечал! Замечал, потому что был мужчиной, прежде всего. И не он один замечал, кстати. Посетители тоже иногда восхищенно прищелкивали языками ей вслед. Но и только. Дальше этого их воображению Валерий Иванович не позволял разыграться.

— Девочка-недотрога! — шутливо прикрикивал он на гостя. — Сам бы уж давно, но ни-ни!..

— А что так-то?

— Черт его знает, для мужа, наверное, себя бережет. Она вообще со странностями, моя Олеська! С большими странностями! То с парашютом одно время прыгала. То по горным речкам на лодках сплавлялась. На «тарзанке» вниз головой прыгала неоднократно. Потом все бросила. Сюда устроилась. Работает хорошо, но…

— Что но?

— Но замороженная какая-то. Будто ждет чего-то или ищет, черт ее знает, не пойму. А чего ищет, кого ждет, и сама вряд ли знает…

Сегодняшний ее вид, вернее, полное его отсутствие, поразили Баловнева в самое сердце.

Нашла, наконец-то! Дождалась все же! Это было второй и третьей его мыслью после той про перепутанные этажи и офисы. Только вот вопрос: чего именно дождалась Олеся?!

Он снова вошел в приемную. Запер за собой дверь. Прошел к ее столу и с силой швырнул свой портфель прямо перед ней, намереваясь вывести ее из странного состояния немого созерцания монитора компьютера.

Ноль эмоций!

— Здравствуйте, Олеся! — пророкотал шеф почти в самое ее ухо. — Что происходит, черт возьми?!

Она пожала плечами под мешковатым свитером и, не меняя позы и выражения лица, обронила:

— Здравствуйте, Валерий Иванович. А что происходит?

— Что с вами, Олеся, хотел бы я знать?!

— Со мной? — снова неуверенное пожимание плечами, пустой невидящий взгляд и неподвижные руки на клавиатуре. — Со мной все в порядке, кажется.

— Это вам только кажется. Я-то вижу, что не в порядке! Вы… Вы просто на пугало похожи, простите! Что за вид, честное слово?! Этот свитер ужасный. А волосы?! Что вы сделали с волосами?!

Волосы она с огромным трудом гладко зачесала назад и стянула старенькой мохнатой резинкой. Непослушные завитки настырно лезли из-под пальцев, выбивались из прически, которую она на сегодня задумала, но Олеся не сдавалась. Выдавливала на ладонь огромную шапку пенки для волос, наносила на волосы и приглаживала, приглаживала, приглаживала…

— А лицо?! Что у вас с лицом?!

— Что с ним?

Она впервые с момента его прихода вытащила свой взгляд из пустоты и посмотрела на шефа. Кажется, тот выглядел расстроенным. Интересно, по какой такой причине? Уж не ее ли апатичное состояние доставило ему такое огорчение.

— Такое ощущение, что вы отца с матерью похоронили вчера вечером, Олеся! Я просто не знаю! Я не могу работать, когда мой секретарь выглядит столь убийственно. Ну, в чем дело? Будем говорить или как…

Почему он никогда не бывал таким раньше? Олеся присмотрелась к Баловневу повнимательнее. Нормальный же с виду мужик, в глазах забота, рот скорбно поджат. Может, и правда ей сочувствует.

— У меня большие неприятности, Валерий Иванович, — решилась она наконец.

Шеф простоял возле ее стола непозволительно долгое время и, кажется, вовсе не собирался уходить в свой кабинет без ее объяснений. Промолчи она еще час, глядишь, он так и останется в приемной. Какая тогда к черту работа!..

— Неприятности?! — он сразу насторожился, бегло осмотрев ее стол, и даже заглянул в светящийся заставками глаз монитора. — Что за неприятности? Что вы такого натворили?

— Неприятности личного характера, Валерий Иванович. Никакого отношения к моей работе они не имеют, и иметь не могут. Здесь вы можете быть абсолютно спокойны.

— Так что тогда? — шеф и не думал расслабляться и удовлетворяться ее объяснениями. — Что за личные неприятности, могу я знать?

— А вам бы хотелось? — Олеся растерянно заморгала.

Она не собиралась никого посвящать в свои проблемы, и уж тем более Баловнева. Его противные ужимки не были прощены и забыты. Но, с другой стороны… Его влиятельность, деловые связи на разных уровнях можно было хоть как-то использовать, если он позволил бы, конечно.

— Идемте ко мне в кабинет. Там поговорим.

Баловнев перегнулся через ее стол, схватил трубку внутренней связи и вызвал начальника административного отдела. Когда та, тревожно сверкая густо намазанными глазами, ворвалась в приемную, Баловнев безапелляционно заявил:

— Посидите на месте секретаря какое-то время, Ольга Пална.

— Да, но… Как долго? — принялась та возмущаться осторожным шепотом. — У меня своей работы, Валерий Иванович, вы же знаете!

— Это не надолго, надеюсь. Сядьте! — и он почти силой втиснул бедную женщину на Олесино место. Потом глянул на поникшую секретаршу и скомандовал. — А ну идемте, дорогая, разберемся, что там у вас за проблемы.

В своем кабинете Баловнев почувствовал себя несколько увереннее. Он долго раздевался за дощатой перегородкой, разгородившей его кабинет надвое. Переобувался в легкие офисные туфли, причесывался. Олеся все это время просидела, сжавшись в комочек, на стуле напротив директорского.

Что и как будет говорить ему, она пока не представляла. Врать не имело смысла. Ни к чему тогда было вообще затевать весь этот разговор. А говорить правду… Слишком уж она выглядела чудовищной — эта ее правда. Слишком, чтобы Баловнев вдруг проникся пониманием и стал ей помогать.

Он уселся на свое обычное место за широким столом. Бегло просмотрел бумаги, которые она успела отнести к нему в красивой кожаной папке. Потом поднял на нее внимательный, по-взрослому суровый, почти отеческий взгляд и повелительно проговорил:

— Ну! Детка, давай, рассказывай, во что ты там такое вляпалась по наивности ума своего и чистоте помыслов. Так ведь и знал, так ведь и знал… Говори!

Говорила Олеся долго и путано. Про то, как познакомилась с Хабаровым на остановке. Про то, как мгновенно поняла, что это ее судьба, и повела его к себе домой. Про все остальное тоже говорила, но много быстрее, почти проглатывая гласные.

Баловнев слушал не перебивая. Но когда она вдруг замолчала на том самом месте, где Хабаров, не простившись, исчез из ее дома, он насмешливо за нее закончил:

— А вместе с ним из дома исчезло все самое ценное, так?

— Если бы! Ничего не так, — оскорбилась вдруг Олеся за Влада. — Он не такой, понимаете, Валерий Иванович! Не вор, не гад и не… убийца!

— Та-аак! Отсюда поподробнее, пожалуйста, дорогуша!

Валерий Иванович был мудрым, как старый ворон. И прожил он достаточно долго для того, чтобы понять, в этой ее последней фразе и заключается как раз то самое горе, из-за которого сегодня на ней нет лица и нормальной, привычной его глазу одежды.

— Они утверждают, что он убил свою жену, Валерий Иванович! — всхлипнула она, согнувшись так сильно, что уперлась лбом в стол, за которым сидела. — Но это не так!!! Это неправда! Я знаю, что он не мог… Это чудовищно! А меня никто не хочет слушать, никто!!!

— А кто тебя должен услышать, детка? — вкрадчиво поинтересовался Баловнев, хотя и так уже догадался, кто именно. — Кто?

— Милиция проклятая! Они меня даже близко на порог не пускают! И слушать не хотят. А у него же есть алиби, у Влада! И его алиби — это я! А меня никто не хочет слушать, никто! И передачки мои для него не берут. Говорят, не положено. Что можно только близким родственникам. У него же никого нет! Никого, кроме меня!..

Ох, и дура девка, с тоской подумалось Баловневу, когда он полез в потайной ящик за потайными сигаретами. В обычной-то своей жизни он никогда не курил. Считал это несолидным — занавешиваться от собеседника и партнера клубами сизого дыма. Жена опять же дома не позволяла, ссылаясь на вонь. На лестницу, что ли, шастать с цигаркой! Тоже несолидно. А вот в тиши кабинета, когда никого нет рядом и когда тоска какая-нибудь упрямо держит сердце в кулаке, тогда позволял себе иногда расслабиться.

Сейчас был как раз тот самый случай.

Баловнев закурил и молчал какое-то время, переваривая все, чем поделилась с ним его секретарша.

Разозлиться бы на нее и послать куда подальше.

Надо же, распущенная какая! Ему ничего такого не позволяла. Всякий раз глазищами зыркала, когда он нечаянно, ну пускай и не нечаянно, дотрагивался до нее, а первого встречного потащила к себе домой. Просто первого проходимца какого-то, которого теперь к тому же еще и в убийстве собственной жены обвиняют. Подхватила под руку и поволокла к себе! А если бы он ее…

— Так я не понял, ты что же с ним… переспала, что ли?! — от того, как еще сильнее она свела плечи, Баловнев понял — переспала, конечно. Переспала и нисколько не раскаивается. — Нет, ну ты и дура, Данилец! Извини меня, конечно, но дура ты полная! Ты чего себе позволяешь?! А если бы он и тебя убил тоже, как свою жену?!

— Он ее не убивал! — прошептала она зловеще и подняла на него взгляд, исполненный муки, гадливости и злости одновременно. Что кому адресовалось, оставалось только гадать.

— Откуда такая уверенность? — запальчиво воскликнул Валерий Иванович, нервно вытягивая из запретной пачки следующую сигарету. — Ты знать его не знаешь, и видела впервые в жизни!

— Я это чувствую!!! Понятно вам?! Чувствую!!!

Вот! Вот этого-то он и опасался всегда. Того, что если эта дура начнет вдруг по-настоящему что-то чувствовать, тогда все: пиши — пропало. Не зря же она вниз головой столько времени прыгала, и водой на речных порогах захлебывалась не зря. Все искала! Искала, где бы ей зачерпнуть адреналина побольше. Нашла!..

— Ладно, это все эмоции. Проехали, одним словом. Давай мне во всех подробностях, как ты его разыскать сумела и как узнала обо всем?

Ведь разыскала, бестия настырная! Ничто ее не остановило. Ни то, что этот фрукт от нее сбежал, едва штаны надев. Ни то, что выяснилось потом о подозрениях в его адрес. Если приличным человеком окажется, ему, можно сказать, с Олеськой повезло.

А окажется он приличным? Как в этом убедиться? Как узнать?..

— Итак, детка, говори. Время идет. Рабочее, между прочим, время. А мы с тобой ни с места. Ну!

Когда она вышла из ванной и обнаружила, что Хабаров исчез, она остолбенела просто. Только что, черт бы побрал все на свете!.. Только что вполне осознанно, уже не под воздействием алкоголя, он любил ее. Убеждал в чем-то едва слышно, утешал даже, кажется. А потом вдруг взял и удрал! Ни записки не оставил, ни до свидания не сказал, просто сбежал и все.

Потрясение ее было настолько сильным, что в первые минуты у нее даже не хватило ума проверить: на месте ли ее деньги и драгоценности. Когда убедилась, что все на месте, устыдилась.

Ну, чего она, а?! Ушел, потому что стыдно ему. И больно еще потому что. Что-то же там неладно у него в семье, он же рассказывал ей. Он придет. Непременно вернется к ней, потому что сказал, что все у них будет хорошо.

Хабаров не вернулся и не позвонил. Она как последняя идиотка проторчала все выходные дома в надежде услышать долгожданный звонок в дверь, но все было бесполезным. Все! Ожидания, надежды, оправдания…

Он не пришел ни на второй, ни на третий, ни на четвертый день.

Она, как заведенная, вставала по утрам, через силу, через жуткие ломки, приводила себя в порядок и шла на работу. Там вымученно улыбалась полный рабочий день. Что-то даже делала, выполняла какие-то поручения, печатала, поила чаем и кофе шефа и его гостей. А вечером почти бегом мчалась домой.

А вдруг… Вдруг он там, возле ее подъезда — ее Хабаров.

Усталый и измученный. Сомневающийся, а правильно ли он делает, что ждет ее. Стыдящийся своего не ко времени вспыхнувшего чувства. И неловко тискающий в замерзших пальцах пучок замороженных гвоздик.

Именно так ей всякий раз это виделось, когда она летела по сугробам к своему дому. Подбегала, запыхавшаяся и растрепанная, к подъезду, а там… никого. Не было там Хабарова, и быть, как оказалось, не могло. Но узнала Олеся об этом только позавчера.

Тем вечером она домой почему-то не торопилась. То ли устала надеяться, то ли просто зла была на всех и на себя в первую очередь. Она, никуда не торопясь, зашла в супермаркет. Накупила всякой ненужной дряни, водки в том числе. И с пакетами в обеих руках медленной походкой пошла к своему дому.

Было холодно и морозно. Никаких намеков на весну, кроме календарных, в воздухе не носилось. Снег по-прежнему отвратительно поскрипывал под сапогами. Голые ветки судорожно метались на ветру, закручивая непонятно откуда взявшуюся метель. Все мысли о весне казались кощунственными.

Олеся и не думала ни о весне, ни о Хабарове, ни о себе. Просто шла, отсчитывая скрипящие утоптанным снегом шаги, и все.

Дошла до угла дома, повернула и… едва не бросилась бежать.

Возле ее подъезда, нетерпеливо притоптывая ногами от холода, стоял мужчина. Он стоял и ждал ее. Именно ее, потому что, едва завидев Олесю, вывернувшую из-за угла с покупками, мужчина внезапно прекратил свой ритуальный топот, призванный уберечь его от замерзания, и тут же поспешил ей навстречу.

Ошибиться Олеся не могла. Мужчине была нужна именно она.

— Добрый вечер, — осторожно поприветствовал он ее, поравнявшись. — Вы ведь Олеся, я не ошибся?

— Нет. Не ошиблись. Меня и в самом деле так зовут, а в чем, собственно, дело?

Этот незнакомец не пробудил в ней доверия, в отличие от Влада, хотя внешне нисколько тому не проигрывал, а как раз наоборот.

Красивый пухлый рот, высокие скулы, хищные, оценивающе ощупывающие глаза. Рост, фигура, ноги, невзирая на зимнюю экипировку, просматривались великолепно и великолепными казались даже через одежду.

Полный комплект. Одним словом, пользующийся спросом у женщин.

— Дело в том, что я… — мужчина на какое-то время замялся, не зная, как приступить к главной цели своего визита. — Дело в том, что я друг Влада. Влада Хабарова. Вы его помните?

— Что с ним?!

Впервые в своей, наполненной экстримом, жизни Олеся почувствовала, что такое настоящий страх. И первый раз, наверное, физически ощутила, как ее лицо превращается в парафиновую маску.

— Что с Владом?! Да не молчите же вы, если пришли!!! С ним что-то случилось?!

Интересно, когда она успела бросить пакеты, подскочить к нему, вцепиться в воротник его куртки? Кто бы сказал ей, когда она все это успела проделать?

Она начала кричать ему прямо в лицо:

— Говорите, что с ним?! Говорите немедленно! Или я с ума сойду!..

— С ним настоящая беда, Олеся, — проговорил незнакомец и запоздало представился. — Я Андрей. Андрей Анохин. Он вам никогда обо мне не рассказывал?

— У нас не было на это времени, Андрей. Идемте, расскажете все у меня дома. Неудобно как-то топтаться на ветру. Вы давно меня ждете?

— С час, наверное…

Они вошли в подъезд, поднялись к ней на этаж, вошли в квартиру и, пока она снимала с себя куртку и шапку, напряженно молчали.

— Пройдете? — спросила она из вежливости, хотя совершенно не хотела, чтобы он проходил.

— Нет, наверное, нет. Со временем у меня, — Андрей стянул шапку с головы, тряхнул шикарной темной шевелюрой, еще раз утвердившись в ее мнении, как любимец слабой половины человечества, и проговорил с горечью. — Влад попал по-крупному, Олеся. Его арестовали!

— Арестовали? Как арестовали? За что?! — она привалилась спиной к коридорной стене и смотрела на него оторопело и даже с недоверием. — Когда арестовали?

— В минувшую пятницу и арестовали. Вечером. Взяли прямо из дома. Увели в наручниках, как последнего бандита! — Анохин задрал голову в потолок и заморгал так часто, как будто собирался сейчас расплакаться прямо на ее глазах. — Его обвиняют…

— В чем? — поторопила она, потому что Андрей внезапно замолчал.

— В убийстве Маринки, представляете!!!

— Нет, если честно. Маринка — это его…

— Это его жена! Ее убили в пятницу. И Влада обвиняют в убийстве. Но он этого не делал! Уж я-то знаю, что не делал! И вы знаете! Вы ведь… Вы ведь с ним были в прошлую пятницу. Он ведь был у вас. Вот я и подумал, что, может быть, вы могли бы.

Алиби! У Хабарова не было алиби на момент совершения убийства. И она могла ему помочь. Именно за этим друг Влада явился к ней, прождав целый час на морозе.

— Как ее убили? Когда? — осторожно поинтересовалась она, не делая пока никаких выводов.

— В прошлую пятницу ее и убили. Днем. — Анохин тискал в руках шапку и говорил, не глядя на нее. — Он как раз в это время у вас был. Он сам мне сказал. И попросил разыскать вас. Чтобы вы… Ну, подтвердили его непричастность.

— Где ее убили? Как вообще все это случилось?

— За ангарами. За теми, что принадлежат машиностроительному техникуму. Он тут неподалеку от вашего дома базируется. Студенты пошли то ли курить туда, то ли пива попить, а Маринка с переломанным позвоночником, окровавленная, в снегу.

И снова Олеся не подумала ни о чем таком. Просто слушала сейчас и все.

— Они вызвали милицию, врачей. Но она уже была мертва. Время смерти точно установить нельзя, поскольку на таком морозе, как пояснили эксперты, тело остывает гораздо быстрее. Но что-то между двенадцатью и тремя часами дня. Плюс минус час-полтора. Но ведь в это время вы были с ним, Олеся! Так ведь?! Влад говорит, что именно так…

Он ему не верил! Олеся похолодела. Его лучший друг не верил в невиновность Хабарова. И пришел к ней скорее для того, чтобы сначала самому убедиться в его непричастности, а потом уже постараться убедить в этом кого-то еще.

— Да, именно так, — она старалась, чтобы ее слова звучали убедительно и голос чтобы не дрожал, выдавая сомнение. — Мы познакомились с Владом на остановке и сразу пошли ко мне.

— Во сколько это было? — Анохин пытливо на нее уставился, продолжая на все лады тискать в руках свою шапку.

— Точно не помню. Где-то… Где-то часов в одиннадцать, двенадцать… — неуверенно начала она, твердо выдержав его недоверчивый взгляд.

— Лучше пускай будет в десять, Олеся. Вы понимаете, о чем я? — на его высоких скулах расцвели два ярко-красных пятна. — Поймите, я ни к чему вас не склоняю, но чем раньше, тем лучше. Счет там идет на минуты и… От того, как и что вы скажете, будет зависеть судьба Влада.

— Я сделаю все от меня зависящее. И скажу то, что вы считаете нужным.

Она так и собиралась сделать. Сказать, убедить и спасти. Но слушать ее никто не захотел.

Дальше дежурной части Олесю не пустили — раз.

Следователь, которому было поручено вести расследование по делу об убийстве Хабаровой Марины, все время где-то отсутствовал — два.

И три — ее лично и ее свидетельские показания никто, по всей видимости, не собирался принимать всерьез.

— Там и без ваших показаний все ясно, гражданка Данилец, — авторитетно заявил ей вчера дежурный. — К тому же имеются показания их ребенка, который вроде утверждает, будто бы отец угрожал матери утром накануне. Точно не знаю. Нужно говорить со следователем. Он же и на передачку дает разрешение. А мне не положено…

А следователя не было на месте. Ни утром, ни днем, не явился он и к вечеру.

Олеся не спала всю ночь, промучавшись от горя. Утром еле выбралась из-под одеяла и долго размышляла: стоит ли ей вообще идти на работу или целесообразнее снова направиться в то отделение милиции, где заключен под стражу Влад Хабаров. Может, на этот раз повезет, и она застанет неуловимого Хальченкова Виктора Георгиевича. А если нет, то с ней может кто-нибудь еще согласится побеседовать.

Потом все же решила на работу сходить. Хотя бы лишь для того, чтобы отпроситься у Баловнева. Прогул он ей не простит ни за что. Еще чего доброго выгонит по статье…

— Вот, — закончила она, тоскливо поглядывая на хмурого сверх всякой меры Валерия Ивановича. — Вот и вся моя история.

— Понятно.

Баловнев покосился на сигаретную пачку. Потянулся было к ней, но потом в раздражении убрал ее снова в ящик. Никотином делу не поможешь. Тут вообще неясно, сможет ли он что-нибудь сделать для своей секретарши или нет. Хоть кури, хоть обкурись, а дело и в самом деле попахивало дрянью.

Не поможешь, эта упрямая Олеська, вбившая себе в голову, что влюбилась раз и навсегда, может дров наломать таких, что и сама за решетку загремит.

А поможешь, дрова начнут ломаться уже и без ее участия.

Вдруг этот ее Влад действительно убийца, что тогда?! Помогать преступнику выйти на свободу? В милиции же не дураки, раз его арестовали.

Хотя, с другой стороны, кого им еще арестовывать, как не мужа. Кандидатура номер один на роль подозреваемого. Тем более что между супругами что-то, кажется, не ладилось.

Что делать?! Что делать, что делать?..

— Ладно, не убивайся ты так, — проговорил минут через десять Баловнев, все это время промучавшийся в сомнениях и раз сто взвесивший все за и против. — Позвоню я тут кое-кому. Переговорю…

— Спасибо вам, Валерий Иванович! — всхлипнула Олеся, глянув на него с надеждой и благодарностью.

— Подожди благодарить, — сморщился он недовольно. — Ничего не обещаю, поняла! Поговорю, попрошу, чтобы выслушали тебя, и только. Многого не жди. К тому же… К тому же ты и сама многого не знаешь. Да и мужика этого видела один раз в своей жизни. Э-эх, Олеська, до чего же ты доверчивая! До чего же доверчивая… Как, говоришь, там этого следователя величают?

На Хальченкова Виктора Георгиевича Баловневу удалось выйти ближе к вечеру. Посредством дюжины звонков друзьям и знакомым, и знакомым их друзей, Валерий Иванович заручился обещанием, что неуловимый Виктор Георгиевич встретится сегодняшним вечером и выслушает его секретаршу. А потом вдруг Хальченков и сам ему позвонил. И голос, и интонация, с которой Виктор Георгиевич вел с ним беседу, так не понравились Баловневу, что он готов был тут же нанимать адвоката для бедной Олеси.

Запугает же бедную девчонку, забьет все мозги, начав перечислять статьи и пункты Уголовного кодекса, в которых говорится об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Она запутается и навредит сама себе, а этого Валерий Иванович не хотел ни под каким видом.

Но от адвоката настырная Олеся отказалась наотрез.

Она собиралась говорить правду и только правду, зачем же адвокат?! Никакие уловки работников правоохранительных органов не смогут ее сбить с толку. Разве такое возможно, когда не врешь?

Оказалось, можно. Еще как!..

Едва дождавшись конца рабочего дня, она помчалась в отделение милиции, где ее вроде бы должен был ждать Хальченков. Баловнев утверждал, что должен был ждать. Но то ли она опоздала, то ли ее шеф что-то перепутал, Виктора Георгиевича на месте не оказалось.

— Придется подождать, — меланхолично отозвался из-за стеклянной перегородки дежурный. — Поднимитесь на второй этаж, вторая дверь слева по коридору. Он скоро будет.

Олеся так и сделала. Поднялась по красивой чистенькой лестнице на второй этаж. Отыскала вторую дверь слева. Уселась на аккуратный диванчик и, сцепив руки на коленках, которые подпрыгивали от волнения и нетерпения, принялась ждать.

Прошло десять минут. Потом двадцать, следом сорок пять, Хальченкова не было. Многие сотрудники начали покидать свои рабочие кабинеты, с удивлением поглядывая на одинокую девушку в красной шапочке. Один даже сжалился над ней и спросил:

— Вы кого ждете, девушка?

— Хальченкова. — последовал ее краткий ответ. Потом Олеся вздохнула и решила все же внести некоторую ясность. — Он сказал, что я могу подойти к нему для беседы, а его что-то нет. Не знаете, он будет?

— Ну… — мужчина средних лет смотрел на нее с явным сочувствием. — Если сказал, что будет, значит, будет. Ждите.

Прошел еще час. Стрелки настенных ходиков над дверным проемом на лестницу безжалостно разменяли начало второго часа ее ожидания, когда где-то внизу хлопнула дверь, потом какие-то голоса, и через мгновение над лестничными перилами важно проплыла чья-то голова в высокой норковой шапке. А еще через пару секунд голова обрела шею, обмотанную клетчатым шарфом, широкие плечи под толстой курткой и ноги в джинсах и высоких ботинках на шнуровке почти до самого колена.

Мужчина поднялся на второй этаж. Замер на лестничной площадке и какое-то время смотрел на нее оттуда, весело прищурившись. Потом произнес, не делая по направлению к ней ни шага:

— Если вы ко мне, то я готов извиниться. Вы кто?

— Я? — Олеся вскочила с диванчика, шапка с мохнатой резинкой, которую она стащила с волос, тут же упали на пол. Она бросилась все это поднимать, присев на корточки, и оттого ответ прозвучал не таким четко, хотя она готовилась заранее. — Я Данилец! Данилец Олеся. Вам звонили…

— Олеся… Олеся, Олеся… Простите, не помню. В какой связи мне должны были насчет вас звонить? Что-нибудь относительно регистрации или?

— Я по делу Влада Хабарова, — промямлила она, смутившись его забывчивости. — Вас же предупреждали, что я приду. Вы ведь Хальченков? Виктор Георгиевич?

— Ну да, я Хальченков, только что-то я… Ах, да, наверное… — он тяжело вздохнул, мигом смахнув с лица улыбку и насупив брови так, что на голове задвигалась его высокая норковая шапка. — Извините, забыл. Замотался. Вы хотели поговорить, так?

— Да, — она кивнула, встала с корточек, сунула шапку в карман куртки, отчего тот мгновенно раздулся, словно мячик, и принялась приглаживать непослушные волосы. — Поговорить. У меня есть алиби.

— У вас? — его брови снова пришли в движение вместе с шапкой.

— Нет, то есть… Алиби Хабарова… Он был со мной, понимаете?! — запальчиво воскликнула Олеся.

Она совсем не так представляла себе беседу со следователем. Не на ходу, это уж точно.

— Пока ничего не понимаю. Пройдемте, что ли.

Хальченков ступил наконец с лестничной клетки в коридор, нехотя подошел к двери своего кабинета и отпер его ключом, извлеченным из кармана толстой куртки. Небрежно толкнул дверь, распахивая ее, и указал обеими руками в темный зев кабинета.

— Прошу, Олеся Данилец! Входите! Будем говорить, если что-то у нас с вами получится…

Как в воду смотрел Хальченков Виктор Георгиевич. Разговор не получился. Олеся говорила путано и как-то все неправильно. Не по существу задаваемых им вопросов, которые сбивали ее с толка. Хотя это вряд ли можно было считать вопросами, скорее возражениями.

Она говорит, например, ему о том, что встретилась с Владом на остановке задолго до того момента, как была убита его жена. А Хальченков тут же:

— А вы в этом уверены? Он мог убить ее, а потом притащиться на эту самую остановку. Вы же не можете знать наверняка, так ведь?

Она молчала в ответ, не зная, что возразить. Ее эмоции к делу пришить было невозможно. Ее об этом еще Баловнев предупредил, провожая на встречу со следователем. Она попыталась, правда, робко пискнув:

— Это не так! Влад он… Он не такой!

А Хальченков снова:

— А какой он? Вы с ним, что же, давно знакомы? С женой, к примеру, он прожил пятнадцать лет. И сын у них имеется. Так вот он рассказал нам, что утром отец с матерью скандалили. И этот ваш необыкновенный Влад грозил своей, покойной теперь уже, жене. Так прямо и сказал: убью! Мальчик врать не станет. Он слышал.

Олесино лицо горело от гнева и возмущения.

Да как он смеет так думать о Хабарове?! Пускай она знает его всего ничего, но друзья-то… Коллеги…

— Не скрою! — обрадованно подхватил тут же Хальченков, откидываясь на спинку своего стула, куртки и шапки он так и не снял, и парился теперь в душном помещении с намеком на ее скорый уход. — Характеристики с места работы и от соседей самые лестные. Более того!.. Мне звонили оттуда…

Указательным пальцем правой руки Виктор Георгиевич указал в потолок.

— И просили проявить понимание и снисходительность. Дескать, очень хороший человек. Мастер, каких поискать. Самородок, одним словом. Но факты, голубушка вы моя, факты вещь упрямая!

— Да нет у вас никаких фактов, кроме сбивчивых утверждений перепуганного мальчишки! — воскликнула Олеся, вскакивая со стула. — Мало ли что мог сказать муж жене, и наоборот, в пылу ссоры?! Любая мать то и дело кричит на провинившегося ребенка, что убьет его и все такое… Разве можно это считать доказательством?! Нет, конечно!

— А мы это и не считаем доказательством, голуба вы моя, — снова возрадовался Хальченков, не выдержал и стащил с себя шапку, швырнув ее на стол. Провел растопыренной ладонью по довольно-таки густой растительности на голове и улыбнулся ей открыто и приветливо. — Только следы у нас имеются.

— Следы?! Какие следы?!

— Следы от ботинок подозреваемого. Он ведь был там за ангарами, был. Прятался за ржавым остовом автомобиля. Поначалу скрывал все от нас, отнекивался, а потом, когда его фактами приперли к стенке окончательно, сдался. И ведь что удумал, стервец! — Хальченков улыбнулся ей коротко и виновато. — Взял и купил себе новые ботинки уже после того, как ему по телефону сообщили о том, что его жену нашли мертвой. Зашел в магазин. Купил пару зимних ботинок. А старые ботинки, в которых утром уходил из дома и ходил потом весь день, выбросил в мусорный контейнер, за углом своего дома. Ох, как неумно он это сделал! Как неумно!

— Почему? — скорее по инерции, чем из интереса, спросила Олеся, какой тут интерес, когда внутри все оборвалось и задрожало. — Почему неумно?!

— Да потому что нашли мы эти старые его ботинки. Нашли почти сразу же. Как вот только теща обратила наше внимание, что на зяте новая обувь, так сразу и прицепились к нему и обыскали потом все мусорные контейнеры, когда он начал мямлить и путаться в своих показаниях. Хвала Господу и нерадивым коммунальщикам, там были эти его ботиночки. Там! Лежали аккурат в новой коробке из-под новых сапог. Нашли, принесли, показали. И сын и теща Хабарова опознали его обувь.

— Ну и что. Может, ему новых сапог захотелось, вот и купил. Права, что ли, не имеет? — огрызнулась Олеся устало.

Огрызалась скорее уже из вредности.

Хальченков ей отчаянно не нравился. Не нравилась его снисходительная манера доброго, отзывчивого малого, улыбчивость его не нравилась. И еще полное и абсолютное нежелание рассматривать возможность того, что Хабаров не виновен.

Он все уже для себя решил — Хальченков Виктор Георгиевич. Решил и готов был уже отправлять дело в судопроизводство. У него был труп, был подозреваемый, который врал и путался в показаниях. Нет пока еще чистосердечного признания? Что с того?! Признается, успеет. Будет время. В остальном… В остальном все ясно.

— И знаете, что самое интересное с этими его ботинками, милая моя девочка? — Виктор Георгиевич, упарившись, потянул книзу молнию на теплой куртке.

— Что? — эхом откликнулась Олеся, запустить чем-нибудь тяжелым в Хальченкова ей хотелось с каждой минутой все острее.

— На его старых ботинках наш эксперт обнаружил бурые пятна странного происхождения. Заинтересовался и, бац, попал! Как думаете, что это было?!

— Не знаю, — она упрямо пожала плечами.

— Это была кровь, дорогая вы моя Олеся Данилец! Кровь той же самой группы и резуса, что и у его жены — Марины Хабаровой. Как же нам все это расценить, ума не приложу?! — следователь дурашливо обхватил свои щеки ладонями и сделал страшные глаза. — Ни одной ведь путной мысли на этот счет… Вы очень хорошая девушка, я это вижу, но… но помочь вам я ничем не могу! Ничем! Ваш Хабаров убил свою жену. Сначала избил, приложившись ботинком к ее лицу, а потом сломал ей шею в порыве ревности и страсти. Так вот…

Хальченков какое-то время молчал, рассматривая ее излишне пристально. Потом вздохнул и проговорил:

— Чтобы вы окончательно уверовали в справедливость моих слов, хочу предложить вам немного порассуждать… Начнем? Итак… Вы что же и в самом деле считаете, что Хабаров пошел к вам домой, гонимый внезапно возникшим по отношению к вам чувствам?!

— Не знаю! — воскликнула Олеся.

Она и в самом деле ничего уже не знала. Все было так просто и понятно до ее прихода сюда. Все происшедшее казалось нелепой случайностью, чудовищной несправедливостью, стечением глупых трагических обстоятельств.

Но это было до тех самых пор, пока Хальченков не заговорил.

Слова Виктора Георгиевича летели в нее резиновыми пулями и застревали в ней и ранили больно, и рвали в клочья все, включая и ее уверенность.

Но самым страшным было еще то, что ее невольные крамольные мысли были тоже не в пользу Влада. Они больно жалили и жгли праведным сомнением.

А так ли уж не прав этот следователь, насмехающийся над ее порывистостью?! Что если Хабаров и в самом деле убил свою жену, а потом пошел за ней следом для того, чтобы она стала его гарантом в случае чего?!

— Те люди, с которыми Хабаров общался, дружил и знал их много лет, в один голос утверждают, что он не способен был на интрижку с незнакомкой. Кто угодно, но только не он! Почему тогда он пошел с вами и за вами? Что послужило причиной? Молчите?! А я вам отвечу, — Хальченков, судя по всему, подводил итог их затянувшейся беседе. — Ему нужно было алиби на тот самый случай, если его загребут. И в вашем доверчивом лице он это самое алиби и получил. Возражения есть?..

Возражений не находилось. И не было нужды пытаться убедить Хальченкова в том, что все может быть совсем по-другому.

Но смириться!.. Смириться она тоже не могла!

— Знаете, а вдруг все окажется совсем не так, как вы себе нарисовали, — проговорила она срывающимся от волнения голосом, когда Хальченков встал, снова натянул на голову норковую шапку и застегнул до подбородка молнию на куртке.

— Я не рисую, уважаемая! Я веду расследование! — не то чтобы строго, но назидательно произнес он, тесня ее к выходу.

— Пусть так! А вдруг вы ошибаетесь?! Я допускаю мысль, что Хабаров был там за ангарами…

Конечно же, он там был, она сама его там видела, еще не зная, кто это на самом деле. И собиралась поначалу рассказать следователю обо всем. И о том, что видела, и о том, что Садиков все фотографировал. Потом передумала. Уже в ходе их беседы передумала.

А что если…

Что если она своей осведомленностью только навредит Владу?! И Садиков опять же был очень ненадежным и равнодушным типом. Запросто мог от всего отказаться, обозвав ее врушкой. И кто опять же знает, что удалось ему заснять…

— Но там мог быть кто-то еще! Кто-то, о ком не знаете ни вы, ни Хабаров. Почему они вообще там оказались?! Зачем его Марина пошла в такое место? Вы вот заметили, что Хабаров поначалу прятался за ржавым остовом автомобиля, так? Говорили, говорили, я помню! Почему он прятался? Следил за ней! Он следил за ней! Может быть, у нее там свидание было назначено или что-то типа того! Ну, согласитесь, Виктор Георгиевич, что супругам для выяснения отношений совершенно ни к чему уединяться в таком вот странном месте! — она внезапно замолчала, натолкнувшись на его глухое раздражение, сквозившее из прищуренных глаз.

Он думал и об этом тоже. Думал, конечно. На то он и следователь, чтобы допускать все возможные варианты. Но потом он быстренько эти мысли прогнал прочь. Не вязались они никак с общей картиной преступления. Усложняли все как-то.

Хальченков молча выпроводил девушку из кабинета. Молча запер дверь и, почти не обращая внимания на Олесю, двинулся к лестнице. Правда, напоследок все же успел буркнуть себе под нос:

— Да… Ага… Ни к чему уединяться супругам на таком месте, конечно… Не логично, если только… если только он заранее не спланировал убийство.

Глава 7

— Ну что?! Звонить будем?! — Сима Садиков облизнул губы и дернул взмокшей от волнения спиной. — Как думаешь, Гал?!

— Не знаю, что и делать! — воскликнула его любовница, перебирая фотографии, веером рассыпанные на его обеденном столе. — Тут ведь главное не перегнуть, Сима! Можно так попасть, сам понимаешь.

— Да понимаю, но с другой стороны… Это ведь такой шанс, Галек! Такой шанс! Сама же говоришь, у тебя проблем сейчас выше крыши. Того и гляди кредиторы задушат. — Сима оторвал зад от табуретки и осторожно пододвинул ее к Гале поближе, притиснув к ее голому плечу свое. — Да и мне что-то последнее время не очень-то везет. Будто сглазила падла какая-то! Может, это наш шанс, а?! Ты-то как, ничего не чувствуешь?!

Она неопределенно хмыкнула, пожала плечами и поправила сползающую с маленькой груди простыню.

Фотографии, которые ей в качестве десерта после плотной любовной закуски преподнес Симка, ее не просто потрясли, они вогнали ее в ступор.

Она смотрела широко распахнутыми глазами на машину, ткнувшуюся заморской мордой в снежный сугроб за ангарами. На человека, который из этой машины потом вылез. Лица, правда, под низко опущенным козырьком меховой зимней кепки не было видно вовсе, но этого и не требовалось. Была машина, были знакомые до боли номера, была эта самая кепка. Все эти три составляющие были известны не только ей, они были известны почти каждому, кто тусовался в высшем свете их города.

Человек, убивающий женщину под прицелом фотообъектива проныры Садикова, был, мало сказать, влиятелен. Он был страшно влиятелен. И действительно слыл страшным человеком. Подняться на него в полный рост, а именно это предлагал ей Симочка, значило одно из двух: либо выиграть по-крупному на всю оставшуюся жизнь, либо погибнуть.

— Здесь ведь нужно по-умному, Сима. Как-то так, чтобы на тебя никто и никогда не подумал и не вышел. Иначе… Иначе нам с тобой хана! И я не об удаче говорю, а о жизни как таковой. Этот дядя, — длинный пурпурный ноготь Галины осторожно постучал по снимку, на котором потенциальная жертва намечающегося шантажа как раз сделала профессиональный захват. — Он ведь нам не просто хребты сломает. Он нас с тобой похоронит живыми, а перед этим еще и наизвращается от души.

Садиков икнул от испуга и неожиданности.

Галка никогда не была такой пугливой. Она бывала осторожной, иногда чрезвычайно осторожной, но такой вот пугливой — никогда. Может, чует что-то, знать бы наверняка…

— А, с другой стороны, — продолжила его подружка по удаче после непродолжительной паузы, — такой шанс раз в сотню лет выпадает. Кто знает, какие небесные силы весь этот ракурс тебе под окна подогнали! Может, это само провидение распорядилось. Может, так-то оно и должно все быть. Рискнем, а, Симуля?! Кто не рискует, тот…

— Не пьет шампанского! — подхватил Садиков, моментально обрадовавшись. Он заметно расслабился, поцеловал Галину в обнаженное плечо и заулыбался. — Надо бы это дело сбрызнуть, а, Галек! А под рюмочку и обсудить, что и как станем делать. Ну и… определить сумму призового фонда. Мы же понимаем с тобой, не дураки, что это не на одну сотню тысяч зелени тянет. Вот и нужно, чтобы дядя проникся этим самым нашим пониманием. Так что? Наливать?

— Наливай! — беспечно махнула Галина рукой, а сама тут же задумалась.

Сколько же может потянуть такой взрывоопасный материал, а?! Как определить стоимость свободы такого человека? Тут ведь речь не только о его свободе, тут ведь еще и загубленная репутация плюсуется, и семья, и дети с темным пятном на всю жизнь.

Да-аа, блин, Сима прав, призовой фонд может округлиться до весьма приличной суммы. Только бы не перегнуть! Только бы алчность не сгубила.

Она достала из пачки длинную коричневую сигаретку и, чуть покатав ее в пальцах, прикурила. Симка, она знала, не любил, когда в его доме курили. Но ей было плевать! Он, в конце концов, ей всеми своими благами обязан. Так и прозябал бы в своей обшарпанной студии, усаживая клиентов на продавленный гобеленовый стул. И жил бы до сих пор в коммуналке, а не в этой шикарной квартире, где полы с подогревом, диваны белые и потолки навесные.

Нинка-то его до сих пор в коммуналке так и прописана. Галя наводила справки. Нинка и два ее десятилетних пацана: Ромка и Сашка. Больше ничего узнать не удалось, только это. Вышла ли она замуж, или до сих пор одна, неизвестно. Где работает и работает ли, тоже. Но что до сих пор прозябала в коммуналке, сведения были абсолютно верными.

Галина перевела взгляд на Садикова. Тот скакал по кухне, из желания ей угодить, вываливая из холодильника на стол все новое и новое угощение. Копченые куры, колбаса, рыба, фрукты…

И куда столько? Она же немного ест, хотя и любит повкуснее. Чего-то неспроста суетится Садиков, ох, неспроста. Не иначе вину какую-то за собой перед ней чувствует. Уж за столько-то лет изучить она его сумела, будь-будь. Мечтал, наверняка мечтал, мерзавец, втихаря это дело с шантажом вытянуть. Из трусливости и гадливости души передумал. А как не выгорит, что тогда?! Сразу под двойным ударом окажется: с одной стороны, жертва, с другой сторона она — Галина. И кто знает, кто из этих двоих страшнее окажется.

Ладно, это все лирика и догадки. Может, Симка просто соскучился, оттого и скачет. Не виделись же давно. У мужа проблемы, у нее соответственно тоже. И такие проблемы, что тошно по утрам просыпаться. Тучи над ее головой и головой ее мужа не то что сгущались, давно уже заволокли все напрочь, и гром громыхал теперь уже без остановки. Если не удастся получить отсрочки по всем платежам, то через неделю она, возможно, очутится на улице, а любезный сердцу супруг — в тюрьме.

Узнай об этом Симка, отвернулся бы от нее, нет?..

Но он не узнает. Информация строго конфиденциальна, до средств массовой информации пока не докатилась, так что у нее есть время на то, чтобы все исправить. И эти его фотографии, кажется, как раз тот самый шанс, та самая соломинка, которую в последний момент протягивает судьба утопающему.

Сима разлил водку по крохотным рюмкам. Пододвинул поближе к Галке тарелку с форелью, нарезанную огромными жирными ломтями. Сам ухватился за копченую куриную ногу.

— Ну, Гал! Давай, за удачу! Чтобы она нас не покидала!

— Ага, чтоб удача не покидала, а друзья, чтоб не кидали! — подхватила она со значением, пригубила рюмку с водкой, пытливо посматривая на Симу.

Точно! Точно думал обойтись без нее! Теперь она в этом уверена. По тому, как сразу забегали его глазки, как побелели щеки и запрыгали в проте-стующем вопле губы, она поняла сразу: Симка хотел сорвать банк в одиночку. Не иначе, соскочить задумал. Устал за десять лет от ее покровительства. Вот, мерзавец, а! Сколько она с ним возилась, сколько средств вбухала, а он спрыгнуть возжелал.

Ладно, как только дело с шантажом выгорит, так сразу даст ему пинка под зад. Пускай себе катится, если самостоятельности жаждет.

Она женщина умная, она всегда сумеет выкарабкаться, ежели что не так пойдет. А то возьмет, выбираясь, и Симку «отблагодарит», за все его потайные мерзости.

Он что же думает, ей неизвестно, что этот извращенец в своей каморке студийной тайную съемку ведет? Приведет глупую модельку на свой диванчик, вроде как для утех, только вот глупышке невдомек, для каких именно.

— Давай, за доверие, Гал! — дребезжащим от волнения и неловкости голосом произнес Садиков. — Чтобы без страха и сомнений, давай…

Они выпили еще и еще. Потом долго говорили и строили планы. Когда в бутылке оставалось водки на два по сто, сошлись на том, что звонить надо из пригорода.

Таксофон в каком-нибудь захолустье подойдет как нельзя лучше для таких неблаговидных целей. Первый звонок, потом время на раздумье, и следом второй звонок, но уже из другого места. Отследить их так далеко за городом будет практически невозможно. Это не мобильная связь. Даже если и установят точное место расположения таксофона, узнать, кто именно звонил, будет трудно. Кто-то их там знает?..

Так они рассудили, выбрав по карте самый отдаленный районный городок. Ехать было решено на следующее утро. Сегодня было уже поздно, да и пьяным за руль не хотелось садиться ни ей, ни ему. А вот завтра с утра самое время претворять в жизнь задуманное.

— Сейчас спать, Симка, — скомандовала изрядно захмелевшая Галина. — На утро башка должна быть трезво мыслящей. Да и вообще мыслящей должна быть. Спать… Спать… Ночь не так длинна, как кажется.

Шатаясь и подталкивая друг друга, эти двое, побросали на столе все, что не успели съесть и выпить, и побрели в спальню.

— Ох, Галка! Ох, сорвем мы банк, поверь мне! Такой шанс… Раз в жизни…

Про свой самый первый, уже состоявшийся, Садиков скромно умолчал. А Галка вот вспомнила и думала потом еще часа два, не в силах уснуть. Все ворочалась и ворочалась, с брезгливостью косясь влево, где, вжав в подушку пухлое лицо, спал Садиков.

Можно или нет с ним затевать такой крупняк, а?! Можно ли так рисковать, доверившись ему?! Ведь ему кинуть ее, что в туалет сходить. Уж по одному тому, что бросил свою жену на девятом месяце беременности, можно судить о нем, как о человеке. Только раньше ее это никак не затрагивало, и затронуть не могло. Теперь же…

Теперь же на кону ее жизнь, жизнь, которую Галка любила дробить на счастливые часы, мгновения и дни. Любила и умела смаковать все это и пользовать потом и в хвост и в гриву на полную катушку.

А ну как этого ничего не станет?!

Галка снова перевернулась на бок, уставилась в светящийся соседним магазинным неоном прямоугольник окна и задумалась.

Может, пока не поздно, отказаться от этой затеи? Может, не стоило будить лихо, пока оно тихо?

Словно услыхав сомнения, в изголовье на тумбочке тихонько пискнул ее мобильный.

Муж! Чего это звонит посреди ночи?! Предупредила же, что не придет ночевать и чтобы не искал, и не смел задавать идиотских вопросов, а он ослушался. Причина должна быть более чем объективной.

— Галечка, солнышко, я пропадаю-юуу!!! — завыл супруг моментально, едва услыхал ее отрывистое «да». — Мне конец, понимаешь!!! Конец!!! Если к концу следующей недели я не верну долг Рябому, меня сожгут в крематории заживо! Он так и сказал, ты же его знаешь!!!

— Погоди, — оборвала его плач Галина.

Выпростала из-под жирного бока Садикова край простыни, которой укрывалась. Снова завернулась в нее, будто в тунику, и побрела в гостиную. Там села на белоснежный диван Садикова, не без злорадства уперевшись босыми ногами в подлокотник. Симка этого терпеть не мог, всегда утверждал, что так сильнее пачкается обивка. Галина плевать на его утверждения хотела. Тем более сейчас, когда ее надежный старый муж в такой панике.

— Ну, чего там у тебя еще? — пробормотала она, будто сквозь сон, и даже зевнула для убедительности.

Муж из слова в слово повторил уже сказанное, прорыдав напоследок: что делать?

— Идиот, — выдохнула Галка.

А чем она еще могла утешить своего бедного мужа? Связываться с Рябым — криминальным авторитетом их города — мог только либо полный идиот, либо человек с больным воображением.

— Тебе меня не жалко?! — просипел обессилевший от переживаний супруг. — Галя-аа!!!

— Да жалко мне тебя, жалко. Ладно, придумаю что-нибудь. — пообещала она, переворачиваясь на диване и упирая свои ступни теперь уже в другой белоснежный подлокотник. — Ты только сиди дома и не высовывайся никуда, понял?! Если узнаю, что ты снова был в казино и снова играл, сама сожгу, без Рябого. Ты меня понял хорошо?!

Тот утвердительно хрюкнул, и через пару минут они простились, договорившись встретиться завтра ближе к вечеру.

Галка захлопнула крышку мобильного и вздохнула обреченно.

Что значит судьба! И хотела было отвертеться, да не получится видно. Если через неделю она не найдет нужной суммы, ее мужа зажарят, как тунца, в печи местного крематория. Заживо зажарят! И она этому верила. Рябой из-за денег мог туда маму родную сунуть, а что ему ее обанкротившийся и задолжавший мужик!

Итак, значит, завтра. Завтра они отъедут подальше. Выберут таксофон на безлюдной улице и позвонят. Нет, звонить станет она. Этот жирный, глупый боров непременно что-нибудь напутает с перепугу или ляпнет лишнего. А там и нужно-то всего несколько слов. Коротких, способных пригвоздить к месту чудовищным, неизбежным возмездием. Уже завтра…

Глава 8

— Гаврюша! Гаврюша-аа!

Нежный голос его молодой жены в который раз за утро вывел из себя Писарева Григория Ивановича.

Ведь сколько раз говорено было пустышке, чтобы не звала она его так. И в шутку и всерьез предупреждал, все бесполезно. Рублем, что ли, ее начать наказывать?

Взять, к примеру, и отказать в денежном пособии ее матери. А что? Недурная мысль! Отказать и не выделять ежемесячно молодой еще, здоровой бабе по триста долларов. Как они обе тогда запляшут, интересно? Особенно его златокудрая Алена, с лицом и глазами ангела. Как она отреагирует на это? Способна тогда будет запомнить, что не выносит он подобной формы своего имени! Не выносит, черти бы ее побрали! И особенно не выносит, когда она так вот нараспев выводит его в тишине их огромного дома…

Писарев потрогал под шелковой полосатой пижамой левую сторону груди. Не болит, нет? Вроде успокоилось. А с утра так жало, так жало, что впору было неотложку вызывать. Он аккуратно выбрался из-за рабочего стола, решил вот сегодня дома поработать и с осторожностью сапера двинулся к окну.

Наверняка погода сменится, раз сердце давит. Если уже не сменилась.

Нет, на улице по-прежнему морозно и солнечно. И ветер, будто оголтелый, все так же мечется меж коттеджей их пригородного поселка. Деревьев бы насажать по весне каких-нибудь, что принимаются безболезненно и растут, словно грибы после дождя. А то посади березку нашу, разве дождешься, когда она метра под три вымахает? Нет, не дождаться, видимо. Ох, годы-годы! Думал разве, что мысли о старости и скорой смерти настигнут так неожиданно? Нет, не думал.

Григорий Иванович бросил вороватый укоризненный взгляд на портрет семьи, которая теперь уже стала бывшей.

Жили бы да жили, чего только Танька ерепенилась?! Нет же, верности ей стопроцентной подавай. До седых волос дожила, а глупости не растеряла. Где это видано, чтобы мужик, властью облеченный, любовниц не имел! Это, простите, нонсенс. Деньги-то он в дом несет. Детей опять же любит. Да и ей — глупой упрямой бабе — от его щедрот перепадало немало, тут и о деньгах, и о чувствах речь. Любил же! Еще как любил! И наряжал, и вывозил, и баловал. Все мало!

Как та старуха, ей-богу, из сказки Пушкина, что хотела слишком многого, да осталась потом у разбитого корыта.

И Танька вот его тоже у этого самого корыта осталась. И дети при ней.

А он что? Он женился. Женился из вредности скорее, чем от любви. Самую красивую себе взял, самую молодую.

Не рассчитал, однако.

Писарев сунул руку под левую подмышку. Не рассчитал ни сил своих, ни желаний, ни возможностей. При Таньке своей старой и надежной, бывало, мог себе всякого позволить. Все стерпит, все снесет, все простит. А Алена…

Эта безмозглая златокудрая кукла не способна была даже запомнить, что мужа зовут Григорий!

Гариком звала его Танька, ему нравилось. И никогда не звала она его Гаврюшей, никогда. А эту дуру будто заклинило. Ну, вот опять!..

— Гаврюша! Ты чего не отзываешься?!

Алена ворвалась в его кабинет, не удосужившись постучать в дверь. Растрепанная, неумытая, в измятой шелковой пижаме, а время уже к обеду близится. Считает, что при ее молодости может себе позволить появляться перед его стариковские очи как угодно. Ей же не скажешь, что ему противно видеть ее заспанные глаза и всклокоченные, непричесанные волосы. Не скажешь, будешь терпеть, как и ее «Гаврюшу».

— Чего тебе?

Он не отошел от окна и не поспешил ей навстречу, продолжая тискать левую грудь и наблюдать за тем, как волочет сумасшедший ветер по дороге густой шлейф поземки.

— Тебе звонят все утро! — возмутилась сразу Алена, принимая воинственную позу. — Разве ты не слышал, что звонит телефон? И как я тебя звала, тоже не слышал?

Слышал он все. И телефон надрывающийся слышал. И вопли ее истеричные тоже. Не хотел просто из кабинета выходить, где под сердечную ломоту грусти и воспоминаниям предавался. Не велик же труд — трубку ему принести.

— Кто звонил?

Танька-то его от дубленки отказалась. Хотел ей к Новому году подарок сделать. Не поленился, выкроил время у службы и новой семьи, заехал за ней в их старую квартиру, намереваясь повозить по магазинам. Отказалась, старая, седая бестия! Да мало этого, рассмеялась ему в лицо. Разве, говорит, Гарик, шубой выстуженную душу согреть?! Так вот прямо и сказала, будто поэтесса какая. Он разозлился, конечно, обругал ее. Позвонил Алене, и назло противной Таньке повез молодую супругу по самым дорогим магазинам города, а потом не спал полночи…

— Женщина, Гаврюша! — отвратительным голосом оповестила его Алена. — Тебе трижды звонила какая-то женщина.

— Кто именно?

В голову тут же полезли запретные мысли о бывшей жене. Может, опомнилась. Решилась наконец, помощь от него принять. Или на воскресный обед решила его пригласить. В их же прошлой общей жизни были такие.

Воскресный обед…

Писарев снова загрустил не к месту и не ко времени.

Танька, чудачка, завела эту традицию с первых дней их совместной жизни. Еще когда они жили бедно и почти впроголодь.

— У семьи должны быть свои, Гарик, только свои традиции. Вот воскресный обед таковой пускай и станет.

Он поначалу не понимал, но и не противился. Посмеивался лишь, когда она, крадучись, хоронила, берегла что-нибудь ото всех к выходному. Кусок копченой колбасы, к примеру. Или банку шпрот, достать которые тогда было большой удачей. Кусочек мяса или курицы, из которого она ухитрялась состряпать такой потрясающий плов, который Писарев никогда и нигде больше не ел.

В воскресенье после двенадцати на стол стелилась белоснежная накрахмаленная скатерть, и начинало вершиться таинство. Тарелочки, салфеточки, селедницы. Хлеб, непременно, чтобы уголками был нарезан. В центре стеклянная ваза на толстой грубой ножке, в ней — фрукты. Какие? Любые! Да хоть яблоки конопатые из соседского сада. А если и того не было, то непременный Танькин пирог с яйцами и зеленым луком.

Здорово было, весело. Друзей звали, пели что-то, над чем-то хохотали до слез.

Куда все ушло?! Когда растеряли? Или это только он растерял? Конечно, только он! Дочку тут выловил в выходные у бассейна, она и сказала, что спешит на мамин обед. Он тогда еще со временем сверился, начало первого было, как раз то самое время. Значит, живет еще в их доме старая традиция. Живет, но уже без него — без Писарева Григория Ивановича.

— Кто звонил, Лена? Какая женщина? Она представилась? Может быть, это Татьяна была? Или кто-то со службы?

Глупая белобрысая кукла замерла с открытым ртом, не желая без наводящих вопросов объяснять ему хоть что-то.

— Нет, это не твоя бывшая звонила. И не со службы — это точно. Там я все голоса знаю.

А чем же еще заниматься целыми днями, валяясь с гламурными журналами по диванам, как не голоса идентифицировать? Ох, горе луковое ему на старости лет!..

— И чего хотела эта женщина? На прием записаться? По какому вопросу она звонила, Лен? Долго молчать будешь? — Писарев в сердцах ударил себя по ляжкам.

— А я почем знаю!!! — сразу приняла Алена глухую оборону, заорав на высокой ноте. — Мне твои шлюхи не представляются и о делах твоих со мной не говорят! Прошептала что-то будто сквозь вату. Сказала, что перезвонит. Что будто бы это в твоих интересах, а то будет худо или что-то в этом роде. Не поняла я, слышно было плохо! Жди, сейчас будет звонить, а я пошла в душ…

Алена ушла, а Писарев метнулся к внутреннему телефону. Тут же набрал знакомую цифровую комбинацию и проговорил в трубку, после того как ему ответили:

— Володя, меня тут какая-то дама домогается все утро.

— Угрожает?

— Ленка с ней говорила, вроде похоже. Сейчас должна перезванивать. Ты пробей звоночек, хорошо. Достали меня уже эти телефонные террористы, мать их!

— Без проблем, Григорий Иванович, — уважительно отозвался начальник его службы безопасности. — Только вы постарайтесь ее в разговор вовлечь, чтобы время…

— Да не мальчик же я, Володя! — перебил его Писарев. — Все, давай. Работай…

И время потянулось.

Писарев ходил без дела по кабинету из угла в угол. Слушал вой ветра за окном, слушал биение своего сердца и все гадал, кто бы это мог быть.

Голос незнакомый Алене, значит, не из их общего окружения. Бывшая семья исключается, они бы не стали угрожать. А кто мог ему угрожать? Неизвестно. Нет, враги у него, конечно же, были, при его-то влиянии и положении это неудивительно, но вот чтобы среди женщин…

Нет, не припоминалось. Ни одной причем! Алена, войдя в его жизнь, всякое желание бегать налево отбила напрочь. Да и сил не стало, если честно.

Кто тогда? И чего не перезванивает, обещала же?! Что-то предчувствия нехорошие у него насчет этого звонка непонятного. Дурные самые предчувствия, а чутьем Писарев обладал поразительным.

Звонок прозвучал почти через час.

Писарев за это время успел перенервничать так, что пришлось под язык заталкивать таблетку валидола. Тут еще Алена нарисовалась нагишом после душа и давай приставать. То в штаны залезет, то под куртку пижамную. Ну, не до этого ему, не до этого! Неужели непонятно?! Было время, когда дрожью исходил от ее прелестей, но все же приедается. Покоя ему хочется теперь, лишь покоя, и ничего больше…

— Алло! — трубку он схватил, едва дождавшись первого телефонного треньканья. — Алло! Говорите! Кто это?!

— Не так уж и важно. — хмыкнула незнакомая женщина в трубку. — С кем я говорю? Вы Писарев?

— Да! Да, да, да!!! Я Писарев Григорий Иванович! Что у вас ко мне? Вы звонили час назад?

— Не засекала, — снова неопределенное хмыканье. — У меня к вам деловое предложение.

— Даже так? — Григорий Иванович озадачился не на шутку; предчувствие беды не покидало, хотя сам тон не казался ему угрожающим.

— Да, Григорий Иванович, деловое предложение.

— Слушаю вас, милая дама. Говорите.

— Вы должны у меня кое-что купить, Григорий Иванович, — проговорила дама после непродолжительной паузы. — За четыреста тысяч долларов. Учитывая важность того, что я хочу вам продать, это совсем недорого, поверьте.

Это что же, шантаж?! Писарев едва не рассмеялся вслух.

Что возомнила о себе эта чудачка?! Шантажировать его вздумала? Ну-ну, бог, как говорится, в помощь! Только подумала бы прежде, чем и как его можно взять. Он ведь не шит ни лыком, ни чем-то там еще. Он тертый калач, и такими вот премудрыми угрозами полным-полно его прошлое. И методов борьбы с такими вот умниками у него имеется с десяток. Своя стратегия, так сказать, давно выработана.

Да… Давненько этого не бывало. Лет эдак… двадцать, если не больше.

Чем же интересно собралась взять его эта дамочка, говорившая в трубку явно через носовой платок? Что такого припасла, чтобы его развлечь?

А что! Чем не занятие для него?! Он в последнее время что-то совсем закис. Бизнес давно по накатанным рельсам катится без остановок, еле успевает прибыль складировать. К депутатскому креслу давно привык, притерся, и не кажется оно ему уже таким заповедным и желанным местом. Женщины… Это увлечение теперь тоже в прошлом, от одной Алены чокнуться можно.

Может, звоночек как раз кстати, а?! Может, он-то и разбавит, подсластит его ставшую слишком пресной жизнь?..

— Итак, я вас слушаю, дамочка. — Писарев повеселел настолько, что совсем позабыл и о сердечных коликах и о неприятных предчувствиях. — Что именно я должен у вас купить?

— Фотографии.

— Так, уже лучше, — Писарев вернулся за стол, сел в рабочее кресло и поерзал в нем, устраиваясь удобнее. — Что за фотографии? С видом из космоса?

— Напрасно вы иронизируете, Григорий Иванович. — стало понятно, что женщина разозлилась. — На этих самых фотографиях вы убиваете бедную, беззащитную женщину.

— Я?! — Писарев начал меняться в лице и тут же бросил осторожный взгляд на аппарат внутренней связи, напрямую связанный с его службой безопасности. — Вы в этом уверены?

— Так же, как в том, что сегодня на улице минус двадцать пять, сильный ветер, а к вечеру обещают метель. Это вы, Григорий Иванович, ошибки быть не может, — женщина протяжно вздохнула. — Видит бог, если бы не трудности, я никогда бы не позвонила вам. Но обстоятельства складываются не в мою пользу и… И вам придется платить за то, что вы совершили. Потому что за это может поплатиться кто-то еще. Невиновный какой-нибудь, который оказался не в то время, не в том месте.

— Скажите, пожалуйста, какое участие вы проявляете к судьбе неизвестных. В то время как со мной достаточно безжалостны. — Писарев отлично помнил, что должен был говорить как можно дольше. В противном случае давно бы послал шантажистку куда подальше. — Вы считаете, что четыреста тысяч долларов у меня лежат в ящике письменного стола?

— А разве нет? — в незнакомом голосе зазвучала явная ирония.

— Представьте себе, нет! Кто держит такие деньги в столе? Да и в банке… простите, у меня таких денег нет.

Теперь начинался блеф чистой воды, время же нужно было тянуть.

Деньги, конечно же, были, и даже много больше того, что она просила. Но это не значило, что он должен был с кем-то ими делиться.

— У вас есть деньги, господин Писарев. В противном случае я не стала бы вам звонить. И вы заплатите мне, если не хотите провести остаток своих лет на нарах. Подумайте о своих детях, — посоветовала ему незнакомка придушенным голосом, точно говорила через платок.

— Причем тут мои дети?! — сразу взвился Писарев. — Я давно не живу с семьей. У меня молодая жена и…

— Это мне известно. Но дети-то ваши! И вашими так и останутся до вашей смерти. Представляете, как им будет приятно осознавать, что отец, который мало того, что их бросил, так теперь, оказывается, еще и убийца. Приятно им будет жить с клей-мом, как думаете?

— С каким клеймом?

Григорий Иванович похолодел, представив страшные глаза Татьяны и детей. Этого позора они ему уж точно не простят, невзирая ни на что, даже на недоразумение или явную клевету.

Пока ведь еще разберутся. Пока еще вступят с властями в схватку его адвокаты. Времени сколько минет?! Ему-то уж точно придется провести пару— тройку суток на тюремных харчах.

Потом, конечно же, справедливость восторжествует. Все быстро встанет на свои места и все такое, но прежде сначала…

Сначала придется пережить настоящее позорище, как ни крути! И как отмыться потом от этого, кто знает!

Будут судачить в кулуарах, что дыма без огня не бывает, что, видимо, и впрямь старик замешан, раз такое дело затеялось. И в депутатах ему с такой репутацией тогда уж точно не сидеть. А к креслицу-то привык, чего уж выламываться…

Газетчики сворой голодных псов набросятся и разметают по ветру все его грязное, и не очень, нижнее белье. Все вспомнят, гады! Все, включая его развод на старости лет и мезальянс с молоденькой моделью.

Заработает одним махом репутацию старого распутника и извращенца. Кто же с таким станет иметь дело в дальнейшем?

Нет, отмахнуться от наглой бабы вряд ли удастся. И отшутиться, судя по всему, тоже. Нужно…

Нужно в срочном, оперативном порядке брать ситуацию под контроль. Платить он ей, конечно же, не станет. Ему ее проще ликвидировать, чем заплатить. Но потянуть время и разобраться, откуда вдруг подул ледяной, обжигающий ветер, просто необходимо.

— Я должен знать, за что должен платить, — проговорил он после непродолжительной паузы и, не сдержавшись, взорвался, заорал. — Я же не могу платить только за слова! Мне нужны эти фотографии! Я должен видеть то, что покупаю! Это логично?! Надеюсь, вы это понимаете?!

— Конечно, — женщина по-прежнему оставалась бесстрастной. — Сегодня вечерней почтой вы получите то, что должны будете у меня выкупить. — Негативы останутся у меня. Есть еще диск и еще несколько копий.

— Эк, вас разобрало! — недовольно перебил ее Писарев.

— Страхуюсь… Моя безопасность очень важна, господин Писарев. Вы получите фотографии. Оцените отсутствие у меня такого порока, как жадность. И… — она замолчала.

— И?! — поторопил ее Григорий Иванович.

— И я вам перезвоню.

Все. В ухе тут же загудело от отвратительного зуммера. Писарев отключил трубку и задумался, не забывая посматривать с возрастающей требовательностью на аппарат внутренней связи.

Чего он там копается, интересно?! Неужели так сложно определить, откуда звонок?! За что он им только деньги платит! Аппаратура, которой напичкано их служебное помещение, могла федеральная разведка позавидовать, а они мешкают.

Наконец лампочка на аппарате загорелась, и аппарат осторожно звякнул раз-другой.

— Да, Володя, откуда она звонила?

Володя прокашлялся перед докладом.

Дурацкая привычка, давно хотелось сделать ему замечание по этому поводу, да все сдерживался. Еще подумает, что старый хозяин придирается, потому как застал однажды за вольным разговором с молодой хозяйкой. А он и не придирается вовсе, и впредь придираться не собирается. А что с Аленой зубоскалил, так на здоровье! Может, молодая шлюшка клюнет на чернобрового начальника службы безопасности и закрутит с ним роман. Писареву тогда намного легче будет избавиться от нее. Просто выставит ее за дверь с чемоданом барахла и все. Причина-то объективная — измена.

Вообще-то, по сути разобраться, можно было бы выставить ее из дома и без причины, но… как-то рука не поднималась. Молодая же совсем, глупая, тут же по рукам пойдет. В этом ведь и часть его вины будет, приручить приручил, чего теперь отступать. Непорядочно как-то.

Может, назад, к Танькиным пирогам потянуло? Бывает, что и тянет, тут Писарев спорить не стал. Только поздно уже возвращаться. Поздно. То, что осталось бы уберечь.

— Она звонила, Григорий Иванович из Дубовихина, — назвал Володя один из районных городков в ста километрах отсюда. — Звонок был из таксофона на улице Парламентской. Мы связались с местной службой связи. Там всего три таксофона на улицах по всему городу. Один возле больницы, второй на вокзальной площади, третий на Парламентской.

— Молодец, Володя! — не без удовольствия выслушал его Григорий Иванович. — Оперативно, грамотно. Как думаешь, засветились они там на этой Парламентской? Разговор был достаточно продолжительным.

Володя вздохнул и снова принялся прочищать горло. Что ты будешь с ним делать?!

— Боюсь, что вряд ли нам там кто-то сможет помочь, Григорий Иванович. Таксофон перед магазином, а там неделю назад расколотили витрину и забили ее фанерой. Просмотра из магазина никакого. Случайные прохожие могли просто не обратить внимания и все.

— Ну, а напротив этого магазина что?

— Напротив глухая стена жилого дома. Думаю, такое местоположение выбрано не случайно. Грамотно работает. Но я все равно послал в Дубовихино сотрудника, чтобы потолкался там, поговорил.

— Молодец, — снова, не удержавшись, похвалил его Писарев. — Разговор весь слышал?

— Да.

— Хорошо, не нужно ничего объяснять тебе. Ждем почты, Володя.

Писарев положил трубку на место. И стоило ему это сделать, как в кабинет ворвалась Алена. На этот раз женушка потрудилась одеться. На ней были узкие короткие шорты. Такие узкие и такие короткие, что ткань, врезавшись в кожу, не скрывала и трети ягодиц. Крохотная яркая кофточка на одной-единственной пуговичке под грудью, соответственно грудь, пупок, спина, все почти обнажено. И в таком виде она бродит по его дому, стерва! Тут же полно персонала. Дворник — молодой малый, лет тридцати трех от роду. Охрана — все бравые и здоровые ребята, как на подбор. Водитель…

Нет, допрыгается она все же, выгонит он ее. Куда как проще в конце недели в салон заглянуть. Там тебе и девочку, и массаж, и разговор под чашку кофе. Умный причем разговор, а не с приоткрытым от изумления влажным ртом.

— Что на тебе надето, дорогая? — Писарев полуприкрыл глаза, глядя на жену почти с гадливостью. — Считаешь, что можешь крутить голой жопой перед дюжиной мужиков, которые работают в моем доме?!

— Гаврюша-аа, а тебе разве не все равно, как я одета? — протянула Алена, игриво вильнув бедрами. — Ты же меня не хочешь! Ну, Гаврюша-аа, не будь таким бякой!

Все. Это был предел его терпению.

Писарев с мягкой неторопливостью выбрался из-за стола. Едва ли не на цыпочках подошел к тому месту, где кривлялась его молодая жена и… ударил ее с такой силой, что Алена улетела в другой конец кабинета. Упала почти у самой двери, комично взбрыкнув ногами. Хрюкнула от неожиданности и через мгновение зарыдала.

Утешать он ее не стал. Иначе эта дурочка сочтет, что он раскаивается, а ничего подобного с ним не происходило. Более того, он ликовал, что, наконец-то, осмелился поставить избалованную куклу на место. Он просто-напросто вернулся за стол. Извлек из ящиков кучу бумаг, которые планировал сегодня просмотреть, и погрузился с головой в работу.

Справедливо было бы заметить, что он старательно делал вид, что работает. На самом деле, Писарев с нетерпением то и дело поглядывал на часы. До вечерней почты было еще ого-ого сколько времени, а терпеть уже сил совсем не было.

Скорее бы…

Скорее бы все разрешилось. Уже сегодня, сегодня вечером он обо всем узнает и сумеет предотвратить публичный скандал.

Зарвавшихся в своем самомнении баб нужно ставить на место!

Одна вот уже дождалась. Дождется и вторая, кем бы она там себя ни возомнила.

Глава 9

Хальченков все же оказался не такой скотиной, какой показался Олесе при первой встрече. Через начальника — Баловнева Валерия Ивановича — он сообщил девушке о своем разрешении на свидание с Хабаровым и позволил передать ему кое-что из туалетных принадлежностей и еды.

Олеся, которая второй день безуспешно уговаривала себя отказаться от чувств к Хабарову, от неожиданности даже расплакалась.

— Знаю, знаю! — всхлипнула она горестно, в ответ на укоризненный взгляд Баловнева. — Нельзя быть такой дурой и прочее… Но я не могу! Не могу, понимаете, Валерий Иванович! Я верю ему! Я…

Она закрыла лицо ладонями, пытаясь успокоиться.

Надо же, как она ошибалась в своем начальнике! Хорошим оказался человеком, помогает ей, даже, кажется, сочувствует.

И Хальченков не такой уж и гад. Свидание разрешил. Правда, перечень продуктов оказался весьма скудным, но это все же лучше, чем ничего. И самое главное — она его увидит! Увидит Влада, будет говорить с ним и поймет сразу, виноват он или нет.

Она все еще не верила? Она все еще не верила! Не могло подвести ее шестое чувство. Что бы там ни утверждал Виктор Георгиевич, не могло оно ее подвести и солгать, заставив влюбиться в Хабарова. Она же, как увидела его, так прямо и пропала…

— Иди, Олеся, иди уже. Какая теперь из тебя работница! — воскликнул шеф, погрозил ей пальцем и предостерег. — Смотри у меня, детка! Пособраннее там, посерьезнее, без соплей и нытья. Узнай, что надо.

— А что надо? — Олеся растерялась, если честно, услышав от него подобное.

— Ну… Я не знаю. Поспрашивай его там, Влада своего, что и как. Раз не веришь, что он виновен… Мало ли… Мог что-нибудь от милиции скрыть, чтобы еще сильнее не увязнуть. А тебе, может, и расскажет. Может, удастся его вытащить оттуда, а, Олеська! Только, конечно, при условии его невиновности, — поспешил сразу с суровой оговоркой Баловнев, заметив, как засияли ее глаза. — Особо-то не прыгай! Мало ли что, может, и убил в состоянии этого, как его…

— Аффекта, Валерий Иванович! — подсказала Олеся, мелкими шажками пробираясь поближе к двери.

— Во-во, его самого. Ступай, а завтра, чтобы без опозданий, слез и кругов под глазами. Завтра у нас важные гости, госпожа Данилец. Завтра ты должна быть во всеоружии.

Олеся собралась за полчаса. И уже через десять минут топталась у дежурной части отделения милиции, где нес свою нелегкую вахту Хальченков Виктор Георгиевич.

Дежурный неоднократно призывал ее успокоиться и занять место на скамейке по другую сторону коридора. Но она не могла сидеть. Ей надо было двигаться, ходить, говорить, рассуждать вслух.

Единомышленников, правда, что-то не находилось. Хальченков, как всегда, где-то задерживался, и ее ожидание растянулось на целые сутки. Это ей так показалось. На самом деле, ждала она всего полчаса.

— Добрый день, Олеся, — совершенно по-доброму поприветствовал ее Виктор Георгиевич, коротко глянул на пакет в ее руках. — Все собрали?

— Да.

— Надеюсь, ничего лишнего. Про наркотики, деньги, острые предметы наслышаны?

— Да.

— Тогда идемте. Ваш Хабаров пока еще в СИЗО, через пару дней увезем в тюрьму.

Тюрьму?! Почему в тюрьму?! Зачем?! Он же не виноват ни в чем! Надо же разбираться, а не клеймить…

Боже, как она разволновалась! Ноги моментально сделались ватными. По спине поползли крупные капли ледяного пота, будто ящерицы, бр-рр. А во рту моментально все пересохло, хоть доставай пачку сока, что купила для Влада.

— Сюда, Олеся, — командовал Хальченков, открывая перед ней все новые и новые двери. — Времени у вас будет совсем немного, минут десять, не больше. Постарайтесь уложиться.

О чем говорить с Владом, она пока плохо себе представляла. Бочком протиснулась вслед за Виктором Георгиевичем в тесное помещение с зарешеченным окошком под самым потолком. Послушно устроилась на скамейке в уголке и стала ждать.

Влада привели минут через пять.

Сначала за металлической дверью послышались шаги. Потом отрывистые команды: лицом к стене или что-то подобное. Через мгновение Хальченков распахнул перед Владом дверь и, впустив его в помещение, вышел. Правда, перед тем, как исчезнуть, выразительно глянул на часы, снова проговорив:

— Десять минут, Олеся…

Хабаров стоял у самой двери, заложив руки за спину. На нее смотрел со странным выражением на лице. Олеся сказала бы, что со смесью удивления и жалости одновременно.

— Я дура, да, Влад? — вдруг сказала она, почти задыхаясь от желания броситься ему на шею.

Он сначала пожал плечами, а потом спросил едва слышно:

— Почему?

— Ну… Я здесь, а ты… Ты, наверное, и не ждал меня вовсе, и видеть не хотел…

Господи! Что она несет?! У них всего-то десять минут, шестьсот секунд — по-другому. Секундомер уже запущен, нужно говорить о чем-то важном, существенном, а не нести всякий вздор.

— Ты хороший человек, Олеся. Я понял это еще тогда, потому и ушел. Прости меня, девочка, — проговорил вдруг Хабаров, без всякого выражения. — Я не ждал тебя. А вот видеть тебя хотелось. Честно хотелось. Не для алиби, нет. Это все Андрюхина затея. Хватается за все, что может мне помочь, толку-то… Видеть тебя хотелось, честно. Хотел сказать, чтобы ты не думала ничего такого… Я ведь ее не убивал, Олесь! Ударил несколько раз, это правда. Даже нос ей разбил и губы до крови. Но не убивал. Незачем мне это. Да и злости за четыре года последних столько было, что… Перегорело, одним словом, почти уже все. Только и хватило меня на то, чтобы ударить.

Она же знала!!! Знала и была уверена! Это все Хальченков противный сбивал ее с толку. И гадости всякие про Влада говорил, и убедить пытался.

— Влад! — она медленно поднялась со скамейки и пошла к нему. — Я ни минуты не сомневалась, знаешь! Ни минуты не сомневалась в том, что ты ни в чем не виноват… Господи, как же я… Как же я рада тебя видеть!!!

И она бросилась к нему на шею. Влипла в его невозможно колючую от недельной щетины щеку губами и, совсем не замечая того, что плачет, снова прошептала:

— Я верю тебе, Влад! Верю!!!

Невероятных трудов стоило ему не оттолкнуть ее от себя. И руки уже поднял для того, чтобы оторвать глупышку, чтобы отодвинуть, чтобы не верить и не мечтать…

Не смог. Обхватил за плечи и притиснул к себе. И глаза зажмурил так сильно, что даже веки заныли. Носом уткнулся в ее волосы, дышал ее свежестью и надышаться не мог. После вони общей камеры это было сложно.

— Влад, послушай, милый! У нас очень мало времени.

Она все же опомнилась первой. Отстранилась, не выпуская его шеи из кольца рук, глянула с мольбой и нежностью и проговорила:

— Нужно что-то предпринимать, понимаешь! Нельзя так просто сидеть и ничего не делать!

— Олеся… — Хабаров провел по ее щеке пальцем, вытирая мокрую дорожку от слез, и вздохнул. — Все бесполезно. Я был на месте, где было совершено убийство, следы от моих ботинок там имеются. Свидетелей нет. Никто никого и ничего не видел. Остаюсь я! Им чего еще нужно! Есть преступление, есть преступник, чего огород городить!

— Послушай! Послушай меня, Владик! — Олеся вцепилась в воротник его куртки и от нетерпения принялась притоптывать на месте. — Нужно что-то делать! Нельзя прогибаться под недоразумения, понимаешь! Нельзя!!! Там же был кто-то еще! Был, раз убили твою жену! И… И для чего-то же она туда пошла! Это ведь не ты ее туда затащил? Нет! В этом даже следователь почти уверен, говорит, что ты следил за ней и какое-то время стоял в укрытии, наблюдал. Так ведь?

— Ну… Да, так.

Ее горячность понемногу действовала и на него.

Что-то внутри, где-то в области сердца, начало вдруг происходить. Как-то едва ощутимо дрогнуло, застонало и сделалось горячо-горячо, и еще очень больно. Но это ничего. Пускай лучше больно, чем никак.

Целую неделю он медленно умирал. Все в нем умирало: кусок по куску, клетка за клеткой. Будто рвал от него кто-то день за днем понемногу, избавляя сначала от способности страдать, потом думать, следом хоть что-то понимать. Хабарову не хотелось есть, пить, говорить, отвечать на вопросы. Его обвиняли, он соглашался. Ему предъявляли бесспорные доказательства его вины, а он и не спорил.

Зачем?! Зачем, если все давно уже решено за него.

Он убил Марину. Так, кажется, говорят милиционеры. Да и это бы была половина беды, кабы не сын и не теща.

Господи! Как?.. Как он посмотрит им в глаза, если доведется вернуться?! Что он сможет сказать в свое оправдание?! И как вообще станет оправдываться?! Он же ничего такого не делал!

— Влад! — снова вклинился в его агонизирующий мозг горячий шепот Олеси. — Влад! Очнись, пожалуйста!!! Нужно что-то делать!!!

— Что? Что я могу сделать, находясь здесь, милая? — ему вдруг стало стыдно своего небритого лица и неприятного дыхания, грязной одежды и рук, которые не мыл уже давно. — Мой адвокат — полнейший идиот — уговаривает меня подписать признание. Говорит, что мой шанс получить меньший срок. И…

— Какой срок?! Никаких признаний!!! Не смей, слышишь!!! Я!.. — она судорожно сглотнула и снова прильнула щекой к его жесткой щетине. — Я что-нибудь придумаю, милый! Я вытащу тебя отсюда!!! Обязательно вытащу!!!

— Как?!

Хабаров усмехнулся, с удивлением поняв вдруг, что эта порывистая девочка и в самом деле последний в его загубленной жизни шанс. Если не она, то и никто вообще. Может, стоило попробовать и разобраться, а?..

— Неужели ты не хочешь найти настоящего убийцу своей жены, Влад?! Хочешь взвалить чужую вину на себя?! И чтобы твой сын!.. Чтобы он жил с клеймом сына убийцы? Нет!!! Я не позволю тебе сделать это со своей жизнью, Хабаров! Не позволю! Нужно что-то делать! Искать нужно…

Вот о Веньке он как-то не подумал. Нет, о нем он, конечно, думал все то время, что просидел здесь. Но думал совершенно в другой связи.

Как-то он там один без отца и матери, его бедный пацан?! Как пережил страшную потерю?! Каково ему было во время похорон? Ходит ли теперь в школу? Что он думает о нем?! Неужели действительно думает, что отец способен на убийство?!

Вот приблизительно так он думал о своем Вениамине.

Но ни разу…

Ни разу не закралась в его голову мысль о том, что скажут обо всем этом люди! Как будут тыкать пальцем в сторону его мальчишки. Шептаться во дворах и запрещать своим детям дружить с Вениамином. И когда он вырастет, а это ведь непременно случится, то ни одна приличная семья не захочет отдать за него свою дочь замуж. Потому что Вениамин — сын убийцы. Сын убийцы его матери.

Это было чудовищно! Так чудовищно, что у Хабарова просто колени подкосились, и он повис на Олеськиных плечах тяжелым мешком.

Она подвела его, ослабевшего, к скамейке, усадила и, поправив воротник на его куртке, снова поцеловала. Потом села рядышком, вцепилась в его грязную ладонь и настойчиво дернула:

— Давай, рассказывай все по порядку.

— Что именно?

Хабаров скосил на нее взгляд душевнобольного. Душа-то и в самом деле болела так, что ломало и корчило всего.

— Все рассказывай! Ты ведь следил за ней в тот день? Так? — Олеся с пытливостью сыщика уставилась в его глаза. — Только мне не ври, Влад! Милиции можешь говорить пока все, что захочешь. А не хочешь, просто молчи. Мне не ври! Ну!

— Следил. Увидел ее с мужиком в магазине. Затаривались продуктами. Она проводила его до машины и…

Хабарову на удивление легко дался рассказ о той роковой пятнице, когда он решил вдруг ранним утром развестись со своей женой. Обо всем легко рассказал, кроме того, что счел собственной слабостью. Это когда он в магазин зашел купить торт и шампанского в знак примирения. Теперь-то понимал, что нелепо было надеяться.

Ну, не мог он рассказать этой дивной девочке о том, что жалел и желал свою непутевую жену. И пытался изо всех сил сохранить свой брак, и барахтался, как дурак, в нелепых оправданиях и мечтаниях.

Зачем ей было об этом знать? Она же… Она же так ему верит.

— Итак, что мы имеем? — подвела Олеся под его рассказом итог. — Мы имеем женщину, у которой в один день должно было состояться сразу два свидания. Сначала она с одним любовником покупает продукты для романтического свидания. Усаживает этого малого в машину и обещает, что скоро будет. Так?

— Так, — кивнул Влад, осторожно поглаживая нежную кожу ее ладошки.

— Дальше… Она идет на встречу со вторым любовником. Причем идет, соблюдая предельные меры предосторожности. И выбирает для этого странное место. Знаешь… Что-то подсказывает мне, там встречи происходили и ранее. Не так-то просто забрести туда, не зная дороги. Тем более по таким сугробам. Нужно быть уверенным, что там не замело. Что туда не свалили горы снега, расчищая проезжую часть или территорию перед техникумом. Были там они, уверена! Были не раз! А раз были, кто-то их мог там видеть. Не в этот раз, так раньше. Нужно будет с кем-нибудь поговорить.

Да, студентов потрясти придется. Может, и найдется иголка в стоге сена. И еще…

Садиков! Вот кто реально мог ей помочь! Он что-то такое видел и даже принялся фотографировать. И потом, она уверена, не отходил от окна. Такова уж природа его мерзкой натуры.

Надо бы разговорить этого господина. Припугнуть, если что. Хальченков, думается, тоже с удовольствием с ним побеседовал бы. Ну, это на тот самый случай, если Садиков откажется с ней разговаривать.

— Послушай, Влад, она там точно кого-то ждала. И этот разговор по телефону. Как думаешь, тот первый любовник, которого она усаживала в машину и велела ждать, догадывался, что она ему изменяет?

— Это у него надо спрашивать, — хмыкнул Хабаров невесело, и вдруг неожиданно для самого себя потянулся к ее щеке губами. — Олеся, ты такая славная девочка! Прости меня, ладно?

— Да за что же, господи! За что мне прощать тебя?!

— За все за это, — он неопределенно повел рукой вокруг себя, очерчивая ореол. — Разве думала ты, что все так случится?

— А я… я вообще тогда ни о чем не думала, Хабаров! Ни о чем, кроме того, что не могу тебя отпустить просто так! Мне просто невозможно было представить, что ты сейчас возьмешь и сядешь в какой-нибудь автобус или троллейбус. Невозможно было представить, что я тебя больше никогда, никогда не увижу. Эти испытания, что послал нам с тобой Всевышний, пускай… Пускай они будут для нас нашим самым опасным экстримом! Выдюжим — славно, выживем, значит. Сломаемся — потонем. Держись, Влад! Держись, я с тобой, в одной лодке! Давай-ка нашепчи мне тот номерок машины, в котором укатил незадачливый любовник твоей покойной жены. Только не смей говорить, что ты его не запомнил! Вот здесь я тебе впервые не поверю…

Когда Хальченков потом провожал ее до выхода из отделения, то, не выдержав, все же спросил, хотя и зарекался:

— Чего это он вам такого сообщить успел, а, Олеся Данилец? Что такого, что скрыл от следствия?

— А вам разве интересно? — она невинно улыбнулась прямо в настороженные, подозрительные глаза Виктора Георгиевича. — Вы же его в тюрьму везти собрались.

— Ну… Я не собрался, просто таков порядок. Заключенный под стражу может содержаться в СИЗО определенное время и… Черт! Хватит вокруг да около! Что он вам сказал? Что-то такое, что подарило вам надежду, так?

Она не могла его обмануть — эта лихая девчонка с красивыми печальными глазами. Вернее, глаза были печальными до встречи с Хабаровым. Теперь они просто светились. В них девятибалльным штормом плескалась надежда. Что-то задумала, глупая. То же жена декабриста нашлась! Вляпается куда-нибудь, а ему потом расхлебывай. Тем более что рекомендации по ней спустили сверху.

— Олесь, давай по-хорошему, — сердито молвил обиженный Хальченков, выводя ее под руку на крыльцо. — Ты мне сливаешь информацию, я тебе помогаю.

— А если нет?

— Если нет, то Хабарова завтра отправят в тюрьму, — не без злорадства пообещал следователь. — А там порядки, знаешь какие?

— Наслышана, — Олеся закусила губу в нерешительности. — А если да, то что?

— Торговаться она еще вздумала! — фыркнул Хальченков, правда, теперь уже беззлобно. — Если да, то подержим еще немного у себя. Нам харчей не жалко, пускай живет. Может, что рассказать надумает…

— В общем так, — она повернулась спиной к ветру и накинула на шапку капюшон, поежившись от холода. — За ангарами у этой дамочки было назначено свидание.

— С кем? С мужем? Так это мы…

— Да нет же, нет! Зачем бы тогда ему прятаться? Он следил за ней. И кое-что видел.

И Олеся слово в слово пересказала Виктору Георгиевичу то, что узнала от Влада. Слушал тот, не перебивая, время от времени потирая покрасневшие от ветра уши и недоверчиво покачивая головой.

Когда Олеся замолчала, он задумчиво хмыкнул и спросил:

— Считаете, что убил ее как раз тот самый любовник, с кем у нее была назначена встреча?

— Считаю! Еще как считаю!

— А зачем ему было это делать, если, как вы утверждаете, они неоднократно встречались на этом самом месте? Зачем ему было ее убивать?! Мотив! Мотив мне неясен, — он обескураженно развел руками. — Ну, никак он не укладывается в эту схему. Ревновать к мужу глупо…

— А что если?.. — перебила его Олеся и задумалась, ненадолго замолчав. — А что если это не совсем любовная связь, а?! Что если их связывало что-то другое? Криминальное какое-нибудь дело, к примеру? Или этот человек занимает очень высокий пост и то, что Хабаров явился туда, могло его подставить в лице общественного мнения и…

— Глупость несусветная. Глупость же, Олеся! Свидание с замужней дамой способно скомпрометировать, а убийство нет? Идемте, что ли, стоять здесь просто невозможно. — Он дернулся большим сильным телом от холода, нахлобучивая шапку по самые брови. — Вам в какую сторону? Идемте, я вас провожу, заодно и поговорим. Влад-то ваш со мной беседовать не желает.

Они спустились по обледеневшим ступенькам и, поскрипывая утоптанным снегом, двинулись по занесенному тротуару в сторону подземного перехода.

— А чего ему с вами беседовать, если вы заранее все для себя решили, — Олеся недобро покосилась на Хальченкова, надув губы. — Может, и я зря делаю, что раскрываюсь перед вами.

— А чего же тогда раскрываетесь? — следователь без стеснения взял ее под руку, прижался к ее боку плотно и скомандовал. — И! На счет раз, шагом марш!..

— Потому что выхода иного у меня нет, — Олеся невольно подстроилась под его шаг и пошла нога в ногу с Хальченковым, на ходу поясняя. — Вот сказал он мне, к примеру, номера машины, и что? Что стану я с этими номерами делать? Ладно, пробьют мне знакомые ребята через сеть этот номер на предмет установления личности владельца. Узнаю, кто и что. А дальше? Явлюсь к нему. Здрасьте, гражданин хороший, я к вам по делу об убийстве вашей любовницы. Что вы можете мне сообщить по существу данного вопроса? А он… Он, может, и женат пять раз. И на порог меня не пустит. И вообще милицию вызовет.

Тут она недобро покосилась на довольного собой Виктора Георгиевича. Таковым он ей в настоящий момент показался. Она же не могла знать, что доволен Хальченков сейчас был не собой, а ею. Очень уж понравилась ему и порывистость ее, и логичность.

Хорошая девочка, даром, что наивная.

И рассуждает умно, словно мысли его считывает.

Конечно, не стал бы никто с ней говорить. И на порог пустил бы вряд ли, если только не законченный придурок. И вызов милицейского наряда мог случиться запросто.

Хорошо, что хоть понимать начала понемногу, что не обойтись ей без него — Хальченкова Виктора Георгиевича.

Ей без него, а ему, судя по всему, без нее.

Интересную позицию занял этот Хабаров Влад. Весьма интересную!

С ними — с милицией — в глухой несознанке. С адвокатом и единственным другом — тоже. А вот случайной девчонке доверился. Может потому, что и она тоже? Единственная ведь, кто поверил. Друг— то — Анохин Андрей — кажется, тоже колебался. Сомнения какие-то высказывал. Не напрямую — нет. Так, мямлил что-то, глаза прятал, шапку в руках тискал при личной беседе. Хотя и помогать кинулся тут же…

— Ты домой сейчас? — спросил он, когда Олеся остановилась возле подземного перехода.

— Да. Нужно родителям позвонить, три недели уже не виделись, и отдых не помешает. А завтра на работу. Шеф просил быть вовремя и без всяких там депрессий. Подвести не могу, помог! Слушайте, Виктор Георгиевич, вы не вздумайте без меня к этому гражданину икс отправиться! — вдруг испуганно пробормотала она, разворачиваясь к нему стремительно. — Я вам все выболтала, а вы меня запросто так бросите и в одиночку…

— Не переживай, Олеся Данилец! — Хальченков даже рассмеялся, не выдержав. — Вместе к нему двинем. Я с утра все уточню. Попытаюсь с ним связаться и назначить встречу на вечер. И если все это мне удастся провернуть безболезненно, меня не отвлекут, не зашлют куда-нибудь по срочному вызову, то вечером мы с вами встречаемся. Звонить буду тебе на работу. Итак, до завтра. Заразила ты меня, Олеся Данилец, ох и заразила…

— Чем? — не поняла она.

— Презумпцией невиновности заразила! Я поначалу пытался доказать всем, что Хабаров виновен, а теперь, получается, стану доказывать всем обратное. Такие вот дела, Олеся Данилец, случаются и в моей практике тоже. Дай бог, чтобы ты оказалась права! Дай бог! До завтра!..

Завтра на удивление промчалось необычайно быстро. Баловнев, словно с цепи сорвался, загружал ее все новыми и новыми заданиями. Олеся металась между кабинетами их офиса. Кого-то с кем-то соединяла, что-то печатала, отправляла факсы, встречала гостей, подавала кофе.

Набегалась так, что к финалу рабочего дня едва помнила о том, какой сегодня день недели. И когда в пять минут седьмого раздался телефонный звонок от Хальченкова, она не сразу сумела вникнуть в суть того, что тот ей говорит.

Она сидела, сняв с себя туфли на высокой шпильке, смотрела в одну точку и активно шевелила одеревеневшими пальцами. Когда раздался звонок от следователя, Олеся поставила локоть на стол, стиснула лоб ладонью и, часто-часто заморгав, проговорила после его вступления:

— Господи, ничего не понимаю… Кто такой Дугов? Почему он нас ждет за городом? Виктор Георгиевич! Да объясните же наконец, почему мы с вами должны куда-то ехать?! Я так устала…

— Вот-вот! Видимо, потому что вы устали, сообразительность вас вдруг и покинула, — проворчал Хальченков в трубку и с тяжелым вздохом снова пояснил. — Дугов Николай Иванович, хозяин той самой машины, которая…

— Аа-аа, поняла! — Олеся подскочила со своего крутящегося стула и принялась отключать компьютер, обуваться в сапоги, тянуться к сумочке. — Я сейчас, Виктор Георгиевич! Я мигом!!! Ждите!

На улицу перед зданием, в котором располагался и их офис тоже, Олеся выбежала минут через пять. Куртка нараспашку. Шапка в руках, волосы по ветру, сумка болтается на плече.

Выбежала, тяжело дыша, и осмотрелась.

Темно-синие «Жигули» восьмой модели, в одиночестве притулившиеся на парковочной площадке перед зданием, приветливо мигнули фарами.

Ага! Значит, они сегодня с транспортом. Это уже лучше. Это обнадеживало. Она точно не выдержала бы, случись им ехать сейчас куда-то в переполненном людьми и их недовольством автобусе. Хорошо, если близко за городом, а если нет?! И неизвестно еще, в каком направлении.

— В северо-западном, — туманно пояснил Хальченков, разворачиваясь и выезжая с парковки.

Выглядел он сегодня несколько непривычно. Высокая норковая шапка исчезла. Толстая куртка, которую Виктор Григорьевич застегивал под самый подбородок, тоже. Сегодня следователь нарядился в легкую короткую дубленку, голову и вовсе не покрыл, очень красиво уложив густые волосы.

Присмотревшись к нему внимательнее, Олеся вдруг забеспокоилась. Уж не для нее ли он так вырядился? Если нет, то и слава богу, а если да…

Осложнений во взаимоотношениях с Хальченковым ей не хотелось. У нее же есть Хабаров.

Словно подслушав ее мысли, Виктор Григорьевич вдруг спросил безо всяких переходов:

— Может, потом поужинаем? Знаю неплохое местечко. Там подают потрясающее сациви.

— А? — его вопрос застал ее врасплох, и она покраснела, смутившись. — Поужинать? Даже не знаю… Давайте, сначала с нашим героем-любовником определимся, а уж потом… Кстати, что вам удалось о нем узнать?

Немного…

Дугов Николай Иванович слыл свободным художником, упражняющимся в стиле ню, имел репутацию сластолюбца, богача и щедрого до расточительности человека.

Жил за городом в двухэтажном доме, доставшемся ему после смерти супруги. Детей не имел. Зато имел целый штат любовниц, которых именовал музами и никак иначе. Близких друзей и родственников, желающих проехаться по жизни за его счет, имел в избытке, и по этой самой причине в его загородном особняке постоянно кто-то проживал.

В городе у него была однокомнатная квартирка, оставшаяся еще с холостяцких времен. И вот там-то…

Проникнуть туда было невозможно, как рассказали Хальченкову.

Эту свою берлогу Дугов стерег от людей посторонних и не очень. Считал, что там обитель его истинного покоя, и проникать туда, как в сокровищницу его талантливой души, никто не смеет.

Единственным человеком, которому было позволено туда наведываться, была его покойная жена.

— А кто у нас жена? — поинтересовалась Олеся, посматривая на высокие валуны сугробов по обочинам дорог.

Женой была его первая и единственная, как опять же говорили, любовь. Никого прежде и никого потом Дугов не любил с такой страстью и таким самоотречением. Она вдохновляла его на творческие прорывы. Поддерживала в минуты провалов и неудач. Ну и материально поддерживала, когда ему не удавалось зарабатывать. Дама занимала солидный пост при областной администрации и могла себе позволить иногда содержать и своего мужа тоже.

Платили ей шикарно, поскольку на работе она горела и слыла настоящим трудоголиком. И вот как горела на работе, так и сгорела в болезни. За два месяца ее не стало.

Дугов, не ожидающий от жизни подобных подвохов, просто остолбенел. Все в нем буквально надломилось от свалившегося горя. А потом он запил. Пил долго и крепко, разогнав все свое окружение. Потом, когда средства начали таять, опомнился и с головой ушел в работу. Восстановил пошатнувшееся здоровье. Пополнил подтаявшие счета. Оброс целым гаремом и выводком друзей, готовых с утра до ночи пить и жрать за его счет.

— Марина была одной из его наложниц? — спросила Олеся, внимательно прочтя указатель, возле которого они свернули.

— В том-то и дело, что нет! Что-то такое затевалось у них. Что-то отдаленно напоминающее его отношения с покойной супругой. Так, во всяком случае, говорит его окружение.

— Вы и туда проникли! — невольно ахнула Олеся и покосилась на гладковыбритого Хальченкова. — Приемчики у вас, скажу…

— А что делать, уважаемая Олеся Данилец! Что делать! Всякие средства хороши в борьбе с преступлениями и теми, кто их совершает. Обрастаешь нераскрытыми делами, как пень мухоморами.

— На пнях мухоморы не растут, — возразила она машинально. — Опята! Пни обрастают опятами в лесу.

— Так то в лесу! А я вот мухоморами обрастаю. И так я это дело ненавижу, признаюсь тебе, как на духу! Так ненавижу висяки, кто бы знал! Просто спать не могу спокойно. Голова так и пухнет от всяких мыслей. И думаю, и думаю, и сопоставляю.

— Получается?

— Иногда — да, иногда — полный провал. А хотите признаюсь, почему я пошел у вас на поводу и начал всяческие телодвижения из-за убийства этой женщины? — он даже не удостоился дождаться ее утвердительного ответа, продолжив рассуждать вслух. — Да потому что не стал бы нормальный мужик ломать позвоночник своей бабе, выбрав для этого такое странное место. Так я думаю! К тому же след там от протекторов мне покоя никак не дает. Еще, кстати, до встречи с вами не давал. Спать улегся, а сам думаю. Откуда было ему там взяться, джипу этому? Кто и с какой великой радости поедет за ангары? По какой такой малой или великой нужде? В туалет приспичило? Так там метрах в десяти деревянный скворечник торчит с буквами «М» и «Ж». Иди, раз надобность возникла. И ребята-студенты говорили мне, что никогда не видели, чтобы туда кто-то на машине подъезжал. Шастать, говорят, кто только не шастал. А вот чтобы на машине, да за ангары… Нет, говорят, не видали ни разу, хотя и пивко там потягивали иногда. А там, кто знает, может, и не только пивко, а что и покруче…

Хальченков внезапно замолчал, въехав в загородный поселок.

«Солнечные ключи» — еще на указателе прочла Олеся, и теперь с усердием рассматривала в сгустившихся сумерках это место.

Место как место. Приятное, в европейском стиле утыканное особняками по обе стороны широкой дороги. Дорог всего было три, все параллельные. Дома чередовались с административными постройками.

Белое аккуратное здание дежурной аптеки. Поликлиника, булочная, местное отделение банка, детский садик, школа. Чуть дальше, ближе к сосновому бору, что угрюмой стеной отгородил поселок от внешнего мира, располагался санаторий.

— О! — только и смогла выговорить Олеся, засмотревшись на красивое здание. — Шикарно!

— Ага, — согласился с ней Хальченков и посмотрел как-то странно. — Красиво. Попасть сюда не так-то просто. Стоимость путевок баснословная. Связано как с местоположением, так и с источниками.

— Солнечные ключи! — догадалась Олеся. — Отсюда и название! И от чего же лечит эта вода?

— От всего, — хмыкнул Хальченков. — Я лично не верю! Все выздоровление у нас в башке. Если она не варит, никакая вода не поможет. А если с ней все в порядке, то и водой из-под крана можно вылечиться. Но это мое мнение…

Санаторий имел основной корпус, где, как гласил рекламный щит, располагались бассейн, процедурные кабинеты, актовый зал и столовая. Несколько спальных корпусов. У дальнего забора двухэтажный флигелек, весьма хлипкого вида. Огромные площадки для спортивных мероприятий и несколько дюжин столиков, скамеечек и качелей.

— Классно, — вздохнула вдруг Олеся. — Просто мечта для семейного отдыха.

— Ага, — снова повторил ее спутник и глянул со значением. Помолчал немного, а потом спросил: — Знаете, кто тут главным врачом работал?

— Нет, а кто?

Вопрос, заданный Хальченковым, был с явным подвохом. Он что-то таил в себе, какую-то тайну, которую ему не терпелось ей открыть. Ждал просто, что она начнет приставать и клянчить. Но не дождался и сказал:

— Хабарова Марина здесь работала главным врачом! Так-то получается, Олеся Данилец. Одной тайной стало меньше.

— Это которой?

— Той самой! — фыркнул Хальченков. — Теперь не стоит ломать голову, где Дугов Николай Иванович познакомился со своей второй в жизни любовью. Вот здесь! Под шорох и шепот суровых сосен, под звон солнечных ключей, под неторопливое течение санаторной жизни и завязался их роман, — и тут он впервые выдал себя, пробормотав с жалостью. — Бедный Хабаров! Бедный мужик… Какая же все-таки ему стерва досталась…

Олеся развивать эту тему не стала. Ее эгоистическое чувство тут же воспротивилось, встав на дыбы.

Кабы не эта самая стерва, разве встретились бы они? Разве смог бы Хабаров, обремененный своей порядочностью и принципами, обратить на бедную Олесю внимание? Нет, нет и еще раз нет! Он бы в ее сторону и не глянул даже. И уж тем более не пошел к ней домой.

«Пускай все будет так, как есть!» Упрямо прошептала она себе. Именно так, и пускай никогда не будет по-другому.

А Хабарова они спасут! Спасут вместе с Виктором Георгиевичем. Влад, он же ни в чем не виноват…

Глава 10

Писарев Григорий Иванович смотрел на фотографии, разложенные веером перед ним на столе, и сомнения в здравости собственного рассудка с каждой минутой ширились и разрастались.

Происходило что-то невероятное. Что-то истерически неправильное. Ему хотелось плакать и смеяться одновременно.

На фотографиях, на тех самых фотографиях, которые ему прислали с вечерней почтой, был изображен он. Именно он ломал женщине позвоночник, удерживая ее профессиональным захватом.

Даже у Писарева не возникло сомнений в том, что на фотографиях — он. Что уж было говорить о других?! О тех, к кому они могли попасть, откажись он заплатить шантажистке?!

— Володя… — простонал он, брезгливо отодвигая от себя снимки, тут же схватился за сердце, и снова… — Володя, что это?!

Начальник его службы безопасности с бесстрастностью сфинкса сгреб со стола снимки, несколько минут их внимательно рассматривал, потом обронил: «Я щас!» — и вышел из его кабинета.

Вернулся он часа через два. Ни разу за это время не позвонив и ни разу не справившись, как там его шеф после такого потрясения.

А шеф был не просто потрясен, он был раздавлен.

Он сидел, скрючившись в своем рабочем кожаном кресле, и почти не двигался в течение этих двух часов. Он все думал и думал, сравнивал и сопоставлял, жалел себя и ненавидел одновременно.

Права была его Танька, сотню раз права: не нужно было творить такой грех — уходить из семьи и жениться на молоденькой модельке. Вот теперь ему за это и расплата.

Брак не удался. Семьи фактически нет. Его родные дети отвернулись, не желая принимать от него помощи, и почти не созванивались с ним. В новом браке детей нет и быть не может, так он решил, не Ленка. Таньку опять же обидел на старости лет незаслуженно. Разве могла его старая, верная жена предположить, что так все сложится? Что ее Гарик с такой легкостью перешагнет через столько совместно прожитых лет?

Нет, конечно. Она и не ждала никогда, хотя и делала вид, что это она его выгнала. Если бы только это было так! И прокляла, наверное, когда уходил.

И вот расплата не заставила себя долго ждать.

Он проклят!!! Проклят бывшей женой, проклят своими детьми, проклят памятью о прожитых годах. За это придется платить. Только…

Только ведь Писарев не был дураком никогда и понимал прекрасно, что, поддавшись на шантаж, он обречен. Обречен платить вечно. Платить до тех самых пор, пока тайное само по себе не станет явным или пока шантажистка не издохнет.

Вот!!!

Писарев в первый раз слегка пошевелился в своем кресле.

Вот он выход! Эту бабу нужно отыскать и устранить. Не так уж она и умна, как всякая баба, к слову. Ему ее обойти с таким опытом и штатом в службе безопасности, раз плюнуть. Стоит только вычислить, и все — проблему можно считать решенной.

А как ее вычислить? Правильно! В момент передачи денег.

Пускай она там начнет придумывать всякие темные углы, урны, скамейки в парке или подставных людей пускай присылает, это не беда. Ее все равно вычислят. Володя — умница. Он наверняка что-нибудь придумает.

— Придумал что-нибудь?! — набросился на Володю Писарев, стоило тому вернуться в кабинет. — Узнал?!

— Кое-что… — Володя бегло осмотрел кабинет, в котором его босс просидел два часа без света, и обронил. — Вам пора ужинать. В столовой все накрыто. Идемте…

— Не хочу! Давай сначала о деле! — закапризничал Писарев.

Он и правда пропустил время обеда и ужина, совершенно этого не заметив. Раньше хоть Ленка за этим следила. Но она после истерики собрала какие-то вещички и уехала куда-то на такси. Скорее всего, к матери.

Бросила его, что ли, получается? Да и черт с ней! Вот бы хорошо…

Хотя надеяться не приходилось. Она уже бросала его как-то часа на три.

Ничего, съездит к маме, та ей моментально вправит мозги, прочтя лекцию на тему: кем ты была и кем стала. И самое позднее: завтра к утру Ленка будет здесь.

— Идемте, Григорий Иванович, — твердо попросил его Володя и пошел к выходу, ясно давая понять, что разговора не состоится до тех самых пор, пока шеф не соизволит отужинать.

Пришлось подчиниться. Да и забота такая была приятна. Один верный человек остался. Все его предали! Все… Даже Ленка — вертихвостка чертова — и та при первой опасности удрала.

Так, стоп! Только вот панике поддаваться не нужно. И еще жалеть себя стареющего и одинокого не стоит. Он еще ого-ого! Он еще поборется и расставит по своим местам всех, кто зарвался. А Ленка… Ленка, кстати, ничего о шантаже и не знала…

Ужинали они в полном молчании. Володя аккуратно и с явным аппетитом. Писарев с неудовольствием, сквозящим в каждом жесте. То ложку в масляной подливке на белоснежную скатерть уронит, то хлебом накрошит. В конце концов, отодвинул от себя наполовину съеденный ужин и буркнул, сверля своего помощника глазами:

— Ну! Не томи! Что удалось узнать?

Володя дожевал последний кусок утки. Неспешно вытер рот салфеткой и, лишь пригубив бокал с соком, начал говорить:

— Снимки подлинные. Никакого монтажа, хотя я на это надеялся, если честно.

— Так, что дальше?

— На снимках не вы, — проговорил начальник службы безопасности, глядя на него с легкой полуулыбкой.

— Да что ты?! — с притворным изумлением воскликнул Писарев и замотал головой, причмокивая. — А я-то было думал, когда же я успел?!

— Вот, Григорий Иванович! — внезапно перебил его Володя, подняв кверху указательный палец. — Вот именно! Когда этот человек успел? Это самый главный вопрос на сегодня. Узнаем на него ответ, узнаем все!

— Успел что?! — тонкогубый рот Писарева скептически пополз вбок.

— Успел воспользоваться вашей машиной, Григорий Иванович, — терпеливо пояснил Володя, старательно не замечая гневного скепсиса своего босса. — Машина ваша? Ваша… Куртка, кепка… Все ваше. Кепка надвинута низко на глаза, что сделано умышленно. На тот самый случай, чтобы не узнали при возможном контакте со знакомыми. Словно предвидел мерзавец, что его станут фотографировать.

— Ты хочешь сказать!.. — внутри у Григория Ивановича сначала мелко-мелко все задрожало, а потом ухнуло куда-то вниз, разбиваясь вдребезги. — Думаешь, подстава??? Думаешь, специально ее убили, чтобы подставить меня?! Отсюда и этот маскарад?!

— Я не исключаю и такой возможности, — обронил Володя, потянувшись к чаю, который только что подала безликой тенью мелькающая горничная. — Мало кому известно, что вы имеете обыкновение оставлять одежду в машине. Это я про куртку с кепкой. И вот кому это известно, тот этим и воспользовался.

— Значит, подстава!!! Кто-то метит на мое место, вот и решил… Да, да! Точно! То-то я смотрю, Сам стал ко мне чрезвычайно внимателен. А оно вон что готовится… Убрать меня решили! Списать со счетов таким подлым способом!!! Ах, суки!!! Ах, мрази!!! Ну, я вам… Я вам…

Писарев сузил глаза до тонкости бритвы и, откинувшись на высокую спинку стула, забарабанил пальцами по столу. Потом вдруг ударил по нему кулаком и через мгновение смахнул приготовленный для него чай.

Крутобокая фарфоровая чашка с витой ручкой, подскочив и перевернувшись в воздухе, со звоном упала на сверкающий от воска паркет. Чай разлился по полу крохотным мутным озером, отразив в себе блеск хрусталя под потолком.

Все буквально его теперь раздражало. Все, включая приятную вежливость его подчиненного. Ишь, какой уравновешенный! И бровью не повел, когда он чай смахнул со стола. Ему-то что! Он себе работу всегда найдет. А что Писареву делать, если его спишут со счетов?! Что он станет делать, огурцы на грядках выращивать? И с тоской наблюдать, как его молодая жена крутит жопой перед охраной?

Хотя…

Хотя, если его решили списать, какая к черту может быть охрана?! Все разбегутся! Все его покинут, включая Ленку. Та уже сегодня лыжи навострила.

— Григорий Иванович, — мягко начал Володя, когда Писарев уронил голову на сжатые кулаки и застонал, стиснув зубы. — Может быть ведь и другой вариант.

— Какой, Володя?! Какой??? Меня решили подставить, убив какую-то глупую бабу на глазах у фотокорреспондента. Суки!!! Все продумали!!! Все подготовили заранее!!!

— Григорий Иванович, — Володя привычно прокашлялся, заставив Писарева недовольно поморщиться. — Может быть, вашей машиной воспользовались не для того, чтобы вас подставить.

— А для чего?!

— Для того, чтобы не подставить себя! — пояснил Володя, по примеру хозяина откинувшись на спинку стула. — Представьте себе ситуацию… Кто-то задумал убийство, назначив встречу в этом самом месте.

Проследив за его пальцем, тыкающим в центр лежащей сверху фотографии, Писарев дернул плечами:

— Так уж прямо и встреча!

— А зачем она еще туда пошла, интересно? — удивился Володя. — Ясно, на стрелку. Этого человека она, возможно, там и ждала. Не думаю, что, зная о подставе, она пошла туда с одной-единственной целью — погибнуть. Нет! Тут что-то другое. Женщина пошла туда на встречу с этим человеком. И уж вряд ли подумывала найти свою смерть за этим ангаром. А он…

— Заранее задумав освободиться от этой сучки, вскочил на ходу в мою машину, натянул куртку с кепкой и приехал к ней с вполне оформившимися намерениями, — подхватил тут же Писарев. — Тогда нам нужно узнать… Узнать, кто это?!

— Работаем, Григорий Иванович. Уже работаем.

— Доложи!

Доклад не занял много времени.

Поиск шантажистки в поселке Дубовихино никаких результатов не дал. Никакая машина в тот день возле таксофона не останавливалась. Бабки, что торговали семечками возле входа в магазин, расположенный напротив, машин никаких не видели. Была какая-то девка, что возле телефона долго топталась. Чужая явно, поскольку они всех своих знают наперечет. Чужая, но опознать ее практически невозможно. Разве же ее узнаешь?! Они сейчас все на одно лицо. Шапка на глаза, куртка, штаны, перчатки, все черное. Ну, высокая. Ну, длинноногая. Нос еще выделялся на лице несколько большеватый, да и только-то. Машин не было точно, они бы запомнили…

С такими приметами искать шантажистку они могли лет сто, если не больше. Девица, видимо, оставила машину где-то в стороне, чтобы не засветить номера. Пригород выбрала не случайно, заведомо зная, что телефон все равно пробьют.

Нет, нужно было делать ставку именно на того человека, который совершил убийство. Если они его найдут и разоблачат, то сама по себе отпадет надобность кому-то платить и постоянно терзаться страхами.

Этот мужчина!.. Вот кого следовало искать.

И эта женщина, которую тот мастерски убивает!..

Кто она? Где жила, кем работала? Кто ведет следствие, в каком состоянии это самое следствие, есть ли подозреваемые?

Может, имеет смысл объединить усилия?..

— Нет!!! — в испуге вскинулся Писарев и даже застучал обоими кулаками по столу, истерично закричал, брызжа слюной. — Нет! Нет и еще раз нет!!! Узнавать все это, конечно же, узнавай. Но никакой огласки! Полная конфиденциальность! Полная. Ты понял меня, Володя?!

— Да! Хорошо, Григорий Иванович. Не нужно так расстраиваться. Мы все выясним.

— Уверен?!

Писарев тяжело и шумно дышал, чутко прислушиваясь к тому, как осторожно крадется к нему сердечная ломота, еще немного и вдарит меж ребер острием своей сильной ладони.

Так вот и сдохнешь из-за баб этих проклятых, снова пожалел он себя. Сдохнешь в безвестности, в бесславии, в полном одиночестве. Хоть бы Ленка, лярва ногастая, вернулась, что ли! Приласкала бы старика, приголубила…

— Вам нужно принять лекарство и прилечь, Григорий Иванович, — Володя через мгновение оказался за его спиной и, подхватив под мышки, потянул его из-за стола. — И волноваться нет причин. Нам ведь уже достаточно известно. Мы знаем, что шантажирует вас женщина — это раз.

— А два — что?! — плаксиво перебил его Писарев, по-стариковски шаркая рядом с высоким и крепким начальником службы безопасности.

— Два… Мы знаем место, откуда велось наблюдение и съемка.

— Да?! — Писарев резко остановился и, развернувшись, вцепился в крепкие плечи Володи. — Как это?! И ты молчишь?!

— Съемка велась из дома напротив. Этаж шестой, седьмой, установим точно. После экспертизы. Предварительная экспертиза установила, по углу наклона объектива, что именно из дома напротив, с достаточной высоты. Прочешем все квартиры. Негласно, конечно, — поспешил успокоить Володя, заметив, как нервно дернулась шея у шефа. — Установим, кто в то время был дома, кто отсутствовал, кто гулял с собакой. Установим всех, включая почтальонов и соцработников. Будем искать женщину, разумеется… Потом установим личность погибшей и круг ее знакомств. Далее, восстановим поминутно день, когда было совершено преступление. Я имею в виду вашу занятость восстановим.

— Это еще зачем?! — снова вскинулся Писарев. — Ты мне не веришь?!

— Да нет же, нет, Григорий Иванович! — Володя терпеливо, почти на руках, тащил Писарева вверх по лестнице. — Нам нужно воссоздать картину вашего рабочего графика с тем, чтобы установить: где и насколько ваша машина оставалась без присмотра. Странно, что водителя не было… Ладно, это все мы установим. Это уж точно в наших силах. И вот когда все эти сведения, собрать которые не составит особого труда, я думаю, будут у нас на руках, тогда и развернем бурную деятельность.

Нет, не зря все же он платит ему такие деньги! Совершенно не зря. Все ведь умно, логично, без лишней суеты и нервозности. Имея такого начальника службы безопасности, можно не печалиться о завтрашнем дне.

Укладываясь в свою огромную супружескую постель, Писарев почти уже успокоился. Покосился, правда, с неприязнью на пустующую вторую половину, но расстраиваться по этому поводу не стал. Даже плюнул в ту сторону с облегчением. Как, говорится, баба с возу…

Он улыбнулся Володе, пожелавшему ему добрых снов, дождался, пока за ним закроется дверь спальни, и с облегчением откинулся на подушки.

Все… Один…

Теперь можно было бы и помечтать. Так, не зарываясь сильно, помечтать о земном, но слегка запретном.

Вот, к примеру, разберутся они с Володей с этой дрянью, что решила кровушки его напиться и разбогатеть попутно. И тогда он Таньке своей и позвонит.

Нет, не так немного…

Сначала он даст отставку Ленке, а потом уже позвонит. А еще лучше поедет к Татьяне и в ноги упадет. Ничего, с него не убудет, если он покажет ей, как искренне раскаивается. И вот если Танька его сумеет простить, то тогда… тогда, черт побери, и помирать не страшно.

Писарев вдруг почувствовал, как в носу противно защипало, и заслезились глаза. Неужели плачет? Точно, реветь собрался, как баба, даже не стесняясь. С другой стороны, кого ему тут стесняться?! Он один. Наедине с самим собой, а перед собой-то притворяться бессмысленно. И честным можно быть, предельно честным.

Ну! И что получилось в результате этой самой его честности?!

А то и получилось! Любит он свою Таньку. Больше жизни любит. И тоскует по ней, и жизнь ему без нее не мила. Хоть и фигура ее давно перестала быть стройной. И лицо морщинами покрылось, а вот поди же ты. Что бы только не отдал сейчас, окажись она рядом. А что если позвонить ей, а?! Взять просто и позвонить! Намекнуть так издалека про свои чувства неостывшие. Что она, интересно, скажет? Снова рассмеется и откажется верить. Завирался же в былой жизни, еще как завирался. Сумеет ли она понять, простить, поверить?..

Писарев откинул толстое невесомое одеяло и опустил ноги с кровати. До тумбочки, на которой покоился телефон, нужно было пройти полтора метра. Полтора метра длиною в жизнь. В ту самую жизнь, которую он с дурной своей седой головы решил вдруг круто изменить, женившись на молоденькой дурочке.

Он добрел до телефона. Снял трубку и несколько минут крепко прижимал ее к уху, не решаясь набрать знакомый до рези в глазах номер. Набрал лишь первые три цифры, остальные боялся.

Вдруг не поймет бывшая — любимая, как оказалось, — жена его порыва, что тогда?!

Или поймет? Всегда же понимала. По взгляду, по тому, как крепко были сжаты губы или насуплены брови, все понимала его прежняя жена. Болен ли, здоров, весел или печален. Ему и говорить ничего не нужно было. Подойдет, бывало, ладонь на затылок положит, в щеку поцелует и скажет что-нибудь такое… такое простое и милое, что сердце защемит, и все исчезнет куда-то сразу.

Отчего не понимал этого прежде, старый дурак? Отчего не ценил?

Оценил, когда с полным равнодушием столкнулся.

Ленке же до лампочки было, как и где у него кепка, как в том анекдоте, ей-богу! Она ему и в лицо-то никогда так, как Танька, не смотрела. Чего уж говорить о том, чтобы прочесть что-то по глазам. Словесно приходилось разжевывать неоднократно, какие, к чертям собачьим, глаза!..

Он, что же, опять рассопливился? Опять в слезы?

Не заплачешь тут, когда обложило все со всех сторон: шантаж, одиночество, неизвестность, нездоровье. Если вот еще сейчас и Татьяна от него отвернется и не пожелает говорить, тогда все… Тогда дело труба.

Писарев вдруг замер, набрав последнюю цифру своего прежнего телефонного номера. Замер и загадал тут же: если Татьяна откликнется, потянется к нему, поймет, значит, все у него будет хорошо. А если нет, тогда…

— Алло. Слушаю вас, — Татьяна тихонько вздохнула, повторив через паузу. — Алло!

Голос жены зазвучал так обыденно, так знакомо, будто и не было никакого расставания. Будто это он ей с работы звонит и просит приготовить что— нибудь к ужину. Наваждение просто какое-то.

— Тань, это я, — тихо произнес Григорий Иванович и чуть не охнул от резкой боли, прострелившей левую лопатку. Сдержался, чтобы ее не пугать. — Здравствуй, родная.

— Гарик! Гарик, что случилось?! Господи, что-то же случилось?!

Она же умница была, его бывшая жена! Еще какая умница! Все сразу распознала и прочувствовала.

— Случилось, Тань! — просипел он сдавленно и придавил пальцами глаза, из которых сочились глупые слезы.

— Что?! Ну, говори, не томи! Ты что, болен, Гарик?! У тебя неприятности?! Ну, я не знаю просто, что и думать?! — она выпалила все это на одном дыхании, еле успевая выговаривать окончания, это манера у нее такая была, когда волновалась. — Что случилось, что?!

— Домой хочу, Тань! Домой!!! К тебе хочу, Тань!!! Не могу больше! — и не удержавшись, Писарев громко всхлипнул прямо в трубку.

Боль под левой лопаткой кралась между ребрами, к позвоночнику, стягивала мозг. Если сейчас Татьяна скажет ему что-то такое… Что-то такое глупое и несущественное… Или спросит, не пьян ли он, то он точно умрет.

— Тань! Простишь ли ты меня когда-нибудь?! Я ведь люблю, и любил только тебя, и жить без тебя не могу!!! — он плакал теперь громко, не стесняясь, плакал и повторял без конца. — Даже и не думал, что так будет! Жизнь просто кончилась, когда я ушел… Не могу без тебя, родная!!!

— Дурак старый! — в ответ ему тоже громко всхлипнула Татьяна. — Чего же ждешь? Пока сердце разорвется от горя? Не можешь, возвращайся!

— Правда?! Правда, Тань?! Ты меня… Ты меня прощаешь?! Мне можно вернуться, Тань?!

Господи! Он ведь когда-то уже просил у нее так прощения. Когда-то, когда они были еще очень молоды и только-только собирались пожениться.

Он тогда с друзьями…

Подло, конечно, поступил. Слов нет и оправданий, подло! Удрал от нее на дачу с ровесниками, а попутно они еще и девчонок с портвейном прихватили. И кутили там с ними два дня. Кутили и предавались блуду. Это Танька потом так охарактеризовала его действия, не поверив его оправданиям. Когда стоял перед ней, весь помятый, в чужой помаде на рубашке и с чужим запахом духов.

Не поверила, но простила, потому что пообещал ей, что никогда не предаст ее больше. Никогда! А ведь предал…

— Я предал тебя снова, Тань. Снова предал! — ноги вдруг отказались его держать, и Писарев медленно осел по стенке на пол.

— Помнишь еще, не забыл? — плакала в трубку Татьяна, громко плакала, по-бабьи.

— Помню, Тань! Я все помню. Только… Бес в ребро, что ли?! Ты приезжай ко мне, Тань, а! Прямо сейчас приезжай. Худо мне что-то.

Григорий Иванович зажмурил от отчаяния глаза. Так вдруг захотелось ее увидеть прямо сейчас, прямо сию минуту. Увидеть и прижаться к ее родному теплому телу.

— Гришка!!! Слышишь меня, дурак старый! — вдруг закричала она истошно. — Ты не вздумай там умирать, слышишь??? Не смей, я приказываю!!!

— Приедешь? — по губам его скользнула еле заметная улыбка.

Все, теперь у него все будет в порядке. Татьяна его простила. И она любит его по-прежнему. И даже, может быть, приедет к нему сейчас. Хоть бы уж и приехала…

— Уже одеваюсь. — буркнула она недовольно. — Снова ты обвел меня вокруг пальца, дурак старый! Я сейчас приеду, знаешь зачем?

— Зачем?

Его не испугало ее недовольство. Сердце вдруг, перестав надсадно ныть и вытягивать из него все силы, пело, кувыркалось и подплясывало: приедет, приедет, она сейчас приедет.

— Затем, чтобы вещи твои собрать и домой забрать. Вот зачем! — огрызнулась его старая, верная и непокорная жена. — Не хочу я там в твоем мавзолее оставаться! Там от твоей жирафы еще след витает. Так что давай, складывай свои пожитки. Все пока, Гарик, жди.

— Точно приедешь, Тань?

У Писарева даже хватило сил снова встать на ноги и добрести до огромного стенного шкафа, где как в хорошей раздевалке грудились на вешалках его костюмы и рубашки.

Чудеса, да и только, вытворяет его милая Татьяна! Столько лет потерял, дурак старый. Стоило, наверное, одной ногой в пропасть свалиться, чтобы все это понять и переоценить.

Ну, ничего! Теперь-то уж точно все будет просто отлично. Все, все, включая чью-то идиотскую затею с шантажом. Он же загадал…

Глава 11

Утро нового дня Сима Садиков снова начал с праздного шатания по собственной квартире.

Прошло два дня с тех пор, как они с Галкой начали операцию под кодовым названием: «лавэ».

Два дня, которые они милостиво отпустили этому ухарю на размышления. Завтра вечером они снова позвонят ему и назначат день и место для передачи денег.

Сколько именно, Писарев уже знал. Ему осталось узнать, куда и когда.

Вот тут-то и начиналась настоящая загвоздка.

Галка хотела, чтобы передача денег произошла в людном месте. Чтобы человек, явившийся с сумкой, стоял под рекламным щитом на их городской площади в час пик.

Там в это время было настоящее столпотворение. Народ сновал туда-сюда, толкался локтями, наступал на ноги, дышал в затылки. Там, она считала, очень легко затеряться после того, как сумка с деньгами окажется в их руках. Хорошо загримировавшись, они себя тем самым обезопасят, и если будет преследование, легко скроются.

Садиков категорически возражал.

Чтобы белым днем, на виду у тысячной толпы творить беспредел с шантажом?..

Это чистый идиотизм, да и только! Толпа толпой, но скрыться будет очень проблематично. Кто знает, может, каждый второй на этой площади будет человеком Писарева. Переодетый в обывателя работник его службы безопасности, к примеру. Или этот старый пень вообще органы давно подключил, что тогда?! Тогда им вообще кранты! Повяжут в любом месте, в любое время…

Нет, он был за другие методы. За более цивилизованные. Он предлагал Галке открыть счет в банке в каком-нибудь крупном городе. И потребовать перевод денег на этот счет. И все! Безопасно, безболезненно и, главное, беспроблемно. При этом, правда, счет должна была открывать Галка. Потому как… Он не мог, потому что… Ну, трусил он, да, и что с того!!!

Но Галка уперлась и ни в какую. Никаких банков, никаких счетов, верещала она вчера вечером в его доме.

Кулаками об стол стучит! Головой трясет. Разлохматилась, будто ведьма какая-то. Ну, не верит она российской банковской системе, влетев со своим мужем по-крупному, чего же так орать-то! Нужно тогда придумать другой вариант. Пускай не банк, пускай что-то еще. Но только не городская площадь и не средь бела дня!

Он же потом так и будет от каждого шороха вздрагивать и к чужим шагам за своей спиной прислушиваться. Паранойей заболеет, что тогда?! У него и так первые признаки уже наметились.

Садиков, отмахнувшись от воспоминаний минувшего вечера, остановился у кухонного окна. Выглянул на улицу, отодвинув штору, и нахмурился.

Черт! Может, это и не паранойя? Снова эта машина. Дурацкая старая «Хонда» с отваливающимся бампером еще вчера показалась ему подозрительной. Он, помнится, вышел за хлебом. Да, точно! Они в который раз за день повздорили с Галкой, и он ушел из дома, чтобы не разругаться окончательно. Он ушел, а она осталась. Забралась в ванну, вспенив из вредности полфлакона его дорогой пенки. Так вот он шел себе, шел, посвистывая под нос, и вдруг взгляд уперся в этот самый раздолбанный бампер, прикрученный с двух сторон толстой алюминиевой проволокой. Это было…

Это было возле супермаркета, точно.

Сима обошел машину, нахально ткнувшуюся заляпанными фарами ему почти в колени, и, никак не выражая протеста или недовольства, направился в магазин. Там он долго бродил. Что-то клал в тележку, потом возвращал обратно на прилавки, затем снова заполнял тележку почти до верху.

Часа полтора ходил по огромному магазину. Потом расплатился, подхватил тощенький пакетик с хлебом и молоком, все остальное ведь опять рассовал по полкам. Вышел на улицу и тут снова эта машина. Нет, на этот раз она на него наезжать не стала. Стояла на прежнем месте. Удивило другое.

Чего, спрашивается, эта «Хонда» там стояла все то время, что он гулял по магазину? И с чего, стоило ему выйти, вдруг завелась?

Потом машина из поля его зрения исчезла. И Сима Садиков слегка успокоился. Шел, не торопясь, домой. Обдумывал всевозможные варианты получения денег от Писарева, как вдруг, бац — опять! Опять эта машина попалась ему на глаза.

Он сворачивал за угол своего дома, да. Сворачивал, значит, ни о чем таком не думал гадком. Скорее, даже о приятном. И если уж честно, то подумывал, как и на что он потратит заработанные почти что честным трудом деньги.

Думал себе, думал. Никого не трогал и не обгонял, как снова ему наперерез, почти у самого подъезда, эта «Хонда». Ошибиться ему очень бы хотелось, но ошибки не было. Машина была все той же: старой, с прикрученным проволокой бампером, с заляпанными номерами. Это для маскировки — решил он тогда сразу, похолодев душой и телом. За ним точно следят! Вопрос: кто?!

Был бы Сима Садиков чуть посмелее, он бы запросто подошел к тачке, стукнул в тонированное до непроницаемости стекло и попросил бы закурить, скажем. Водителю ничего не оставалось бы, как стеклышко-то опустить. И тогда-то его, Симино, любопытство было бы удовлетворено. Но…

Но Сима Садиков был страшным трусом. Он почти бегом помчался к своему подъезду. Не дожидаясь лифта, ринулся вверх по лестнице к себе на этаж. И едва переступив порог, застонал с причитаниями:

— Все!!! Это конец!!! Все!!!

Утешать его, как оказалось, было уже некому. За время его отсутствия Галка успела принять ванну и убраться восвояси. Пришпилила короткую записку на зеркало: до завтра, и смылась. И это как раз тогда, когда он в ней больше всего нуждался!..

Почти весь день Садиков промаялся от тоски и безделья. Ходил из угла в угол. Пробовал даже что-то готовить, но только испортил продукты. Салат получился кислым. Мясо пересушенным, а бутерброд, которым он, в конце концов, решил утолить свой голод, показался и вовсе отвратительным на вкус. В общем, уснул Сима голодным.

А проснувшись, снова обнаружил эту машину под своими окнами.

В маете и голодных стенаниях прошел еще один день. Садиков боялся подходить к окнам, обходя их почти за метр. Когда же, ближе к вечеру, подошел, то глазам своим не поверил. «Хонда» исчезла!

— Еду ужинать в ресторан! — вдруг решил он, когда часы отмолотили маятником десять вечера. — Стану я прятаться. Как же!

Сима побрился, тщательно и долго наряжался, прокрутившись возле зеркала минут сорок. Взял из тайника на всякий случай приличную сумму и вышел из дома.

На подъездных ступеньках он простоял достаточно долго, осматривая всю прилегающую к дому территорию. Не забыл и про ангары, глянул и туда, и тут же поежился. Оттуда!..

Как раз оттуда все и началось! То ли к худу, то ли к добру? Пойди теперь догадайся.

Ничего неприятного и постороннего не обнаружив, включая отвратительную «Хонду», Садиков прошел неторопливой походкой к своей машине. С вальяжной же неторопливостью загрузился в нее и поехал в ресторан «КРЭДО».

Ресторанчик был небольшим и недорогим, что ему очень нравилось, но в то же время достаточно модным.

Славен был тем, что зачастую туда приволакивались местные и столичные знаменитости, успевшие спустить немалые средства в казино по соседству. Приходили, скорее, не из желания поужинать, а лишь для того, чтобы пропустить рюмку-другую, оплакивая проигрыш. На рюмку, кстати, средств почти ни у кого из них уже не оставалось. И надежды знаменитости питали на знакомых, могущих в «КРЭДО» оказаться. Вот Сима-то Садиков как раз тут как тут! Наш пострел, как говорится, везде поспел.

Он начинал с того, что заказывал удрученным прожигателям жизни выпивку. Потом еще и еще. Следом либо приглашал к себе за столик, либо подсаживался. И к концу вечера, как правило, подписанный договор на пару заказов у него бывал уже в кармане. Он, к слову, всегда туда приносил пару типовых экземпляров, куда потом вписывались имена и фамилии, а также условия оплаты.

Сегодня он их тоже с собой взял. Пришлось перед выездом из дома распечатывать. Предыдущие все истрепались из-за невостребованности. То ли знаменитости завязали с игрой. То ли поменяли казино, но два последних ужина в «КРЭДО» прошли у Садикова впустую.

В этот вечер он всерьез рассчитывал на удачу.

Не могла она — эта капризная стерва — его вот так запросто кинуть! Это после десяти-то лет плодотворного сотрудничества! Когда нога в ногу по жизни, ноздря, как говорится, в ноздрю, взять и от него отвернуться?

Не-еет, он еще со старушкой удачей дружбу поводит.

Да и не отвернулась она от него вовсе. С чего это он так решил? Все нормально, Сима! Все путем! Не просто же так она ему этих двух голубков под объектив подставила. Нет, конечно!

Просто удача давала ему краткосрочную передышку перед новым витком, и только-то. А новый виток многообещающ! Он предрекает ему такое…

— Простите! Простите, вы не могли бы мне помочь?!

Голос, раздавшийся за его спиной, показался ему очень знакомым. И ощущение это было таким болезненным, что Садиков невольно втянул голову в плечи, боясь оборачиваться.

Он ведь только-только успел загнать машину на стоянку. Только успел выйти из нее, походя с удовлетворением отметив, какие тачки сегодняшним вечером припарковались по соседству. Вечер и впрямь обещал быть удачным. И тут этот вопль над самым ухом, ну что ты будешь делать!..

— Простите, пожалуйста, у меня что-то с колесом. — Снова раздался за его спиной знакомый до судорог женский голос. — Вы не могли бы посмотреть?

Он чуть скосил глаза влево, оттуда как раз шел вопль о помощи.

Женщина, да. Высокая, нарядно одетая. Длинные волосы красиво рассыпаны по плечам, упакованным в норковую шубу. Лица особо не разглядишь, потому что свет от неоновых вывесок казино и ресторана как раз за ее спиной. Его вот ей видно отлично.

— Так это вы?! — вдруг почти простонала женщина, отступая на шаг. — Тогда помощи ждать не приходится.

Это она уже промямлила, разворачиваясь по направлению к своей машине. Машина, к слову, была та, что надо! Ее Садиков моментально заценил. Ну и женщину через мгновение тоже.

Вот, оказывается, почему ему показался знакомым ее голос, а он-то уж подумал…

Это была та самая женщина, что пыталась заполучить его подпись на чистом листе бумаги. Что там было за воззвание, дал бы бог памяти?.. Нет, не вспомнить ни за что. А вот женщина запомнилась. Интересный типаж, придраться было не к чему. Так это в куртке, штанах, в шапке по самые брови. Теперь же она вообще выглядела потрясающе!

Садиков не удержался от соблазна и двинулся за ней следом.

— Простите меня бога ради, — заюлил он, рассматривая со спины ее всю.

Шубка была совсем коротенькой, едва прикрывающей ее аккуратный крепенький на вид зад. Ноги были…

Ноги были шикарными, тут еще доделали свое дело каблуки остроносых туфель, глубокий разрез на юбке, дающий волю воображению.

Короче, Садиков повелся, как осел. Поплелся за прекрасной незнакомкой следом к ее машине.

Что-то потом пытался делать. С умным видом полез под капот, хотя ни черта там не понимал и не мог по виду отличить масляного фильтра от воздушного. Ворочал ключами в замке зажигания и еще заигрывал с ней.

О, как он с ней заигрывал. Распускал хвост.

Комплименты, улыбки одна жеманнее другой. Поцелуи в запястье, это когда она ему ключ какой-то подавала. Что было делать этим ключом, он толком не знал. Просто попросил подать и, урвав возможность, поцеловал женщину в запястье.

Машина как-то так сама по себе завелась после двадцати минут его мытарств.

Но Садиков не роптал. Он был благодарен судьбе за такой шанс. Ведь женщина ему еще тогда на аллее понравилась. И тут вдруг их пути снова пересеклись.

Кто смеет утверждать после этого, что удача от него отвернулась?! Эге, дураки! Завидуйте! У него все просто отлично…

— Слушайте, Нина, — вдруг сказал Садиков, заглушая мотор ее машины, после того, как тот исправно завелся. — А, может, ну его ресторан этот к черту, а?

— Как это? — она настороженно глянула на него исподлобья и опустила глаза. — Я вас не понимаю, Серафим. Я вообще-то собиралась поужинать.

— Если вы голодны, могу предложить ужин при свечах… у меня дома… — Он пер напролом, решив, что ему сейчас все можно; коли благоволит к нему сегодня фарт, чего теряться. — Обещаю, что не стану приставать. Если, конечно…

— Если что?

Ее вид сделался совершенно растерянным, кажется, она даже колени стыдливо свела. Будто девочка, ей-богу! А ведь что-то про детей тогда на аллее намекала.

— Если вы сами этого не захотите, — закончил он игриво и потянулся к ее шее губами и зашептал и замурлыкал. — Ну же, Ниночка, решайтесь. Неужели вам и правда так уж хочется торчать целый вечер в обществе пьяных баб и мужиков? Неужели не хочется спокойной обстановки? Обещаю шикарную музыку, вкусную еду, ну и… Что сами пожелаете?

— Все, все, что пожелаю? — вдруг осмелела она и отвернулась к окну, занавесившись от него волосами.

— Любой каприз, дорогая! — Садиков не сводил глаз с ее коленок, мысленно уже стянув с нее и юбку, и колготки. — Ну, так что? Если вы меня боитесь, то можете навести справки обо мне ну… хотя бы у метрдотеля. Меня здесь хорошо знают.

— Я вас не боюсь, Серафим, — заявила она, глянув на него коротко и строго. — Просто… Просто неприлично как-то… Мы друг друга почти не знаем и вдруг я пойду к вам домой.

— Вот там-то и познакомимся, — заявил он решительно и повернул ключ зажигания. — Едем на вашей машине. Мою потом перегонят, я распоряжусь по телефону.

Она оказалась потрясающей любовницей! Садиков просто очумел от ее напора и бесстыдства. И еще смела ломаться и коленки сводить! Пойми их баб, в самом деле.

Ее тело… Ее тело просто сводило с ума. Нина была крупной женщиной, но нигде ни грамма лишнего. Комок мышц просто.

— Шейпинг, — запросто пояснила она, когда Садиков попытался локтем промять ей пресс на животе. — Плюс сила воли, плюс желание нравиться, плюс желание выжить.

— Выжить?

Они только успели выбраться на кухню и сидели теперь за столом рядышком друг с другом, так он любил сидеть всегда. Пили кофе, курили и разговаривали. На Садикове были трусы, на ней ничего.

— Любуйся. Мне не жалко, — пожала она плечами, выходя голышом из его спальни.

Так и сидела, елозя голой задницей по его дорогому стулу. А Садикова уже и зло стало брать. Ну не гигиенично же! Что, в самом деле, как колхозница. Хоть бы простынкой прикрылась.

— Нин, ты сказала, выжить, — отмахнулся он от крамольных мыслей. — Что так тяжело?

— Да нет. Я о другом. Авария… Я попала в аварию.

— Да? Расскажи, а! — Садиков погладил ее по гладкой спине. — Сроду бы не сказал. Нигде ни единого шрама! Такое — редкость.

— Авария была пустяковой. Смешно сказать, стекло вылетело ветровое, да бампер отвалился. А вот лицо… Лицо было все изуродовано.

— Лицо?! — он уставился на ее гладкую кожу щек, лба, подбородка и удивленно качнул головой. — Пластика, да?

— Ага, она самая, — ее губы вдруг неприятно ухмыльнулись, оставив холодными глаза. — Повезло с хирургом. Он на мне, можно сказать, экспериментировал. Ничего, получилось… Слушай, Сим, проводи меня до машины. Поздно уже. Пора мне. А выходить одна во двор ночью боюсь, мало ли…

Если честно, Садиков тоже боялся. Но не говорить же об этом женщине, с которой только что переспал. Оставлять ее до утра тоже не хотелось. Станет своим голым задом по его белоснежным диванам прыгать. Ни к чему это. Ему не нравилось. Он и так отступил от правил, позволив кому-то кроме Галки занять его постель.

Они быстро оделись, спустились на лифте. Молча вышли из дома и молча же двинулись к ее огромной черной машине, одиноко торчащей на стоянке.

И почему он в тот момент не обратил внимания, идиот, что машина переставлена? Что стоило приглядеться? Нет же, юлил, что-то врал о занятости в ближайшие несколько недель.

Ну, расхотелось ему с чего-то продолжать с ней отношения, что было делать! Вроде бы и шикарно все, а чего-то не хватает! Может, пройдет…

Нина открыла дверь машины ключом. Почему не сработала сигнализация?

Вот когда Садиков впервые заволновался. Вот когда ему впервые показалось что-то странное во всем этом знакомстве.

— Сима, — позвала его Нина с водительского сиденья, открыв ему дверцу. — Присядь, пожалуйста, мне хочется тебе кое-что сказать.

И он сел! Сел, дурак лопоухий!

— Ну! Говори! — он зябко повел плечами, куртку надел прямо на тонкую майку, знал же, что не надолго. — Нинок, я все понимаю, но… у меня со временем…

Господи! Он едва не шлепнул себя ладонью в лоб. А что если ей нужно было заплатить! Как же он сразу-то…

— Слушай, у меня нет сейчас с собой бумажника, — принялся он мямлить в ответ на ее слишком уж выразительный взгляд. — Может, я с тобой как-нибудь потом расплачусь. Тебе ведь денег надо, я правильно понял?

— Да, — последовал короткий ответ.

Вот откуда ее постельное мастерство! Вот откуда, а он-то предлог искал, как отвертеться от следующей встречи. Ну, это все упрощает.

— Сколько, Нин?

— Много!

— Что?! Как много?! Насколько много?! — Садиков вытянул голую шею из широкого воротника куртки. — Ты это… давай по тарифу…

— Ты, дорогой, за десять лет задолжал мне очень много!

— Что?! За… За десять лет?!

Вот когда наконец его посетило прозрение! Вот когда он понял причину своего испуга при звуках ее голоса! Ведь казался же он ему знакомым? Казался! Ведь ныло все внутри при первой еще встрече с ней? Ныло! Что же, дурак, не понял тогда?! Но как изменилась! Как изменилась, гадина…

— Ты?! — выдохнул он, помертвев моментально. — Нинка!!! Моя…

— Договаривай, договаривай, Сима, — ее лицо сделалось мертвенно-бледным. — Ты на верном пути! Твоя жена Нина, все верно. Ты ведь даже не удосужился со мной развестись за эти десять лет. Наверняка паспорт потерял. Так ведь?

Он молча кивнул, моментально сжавшись до размера насекомого. Только что козырял, пупом земли себя чувствовал, а теперь… Теперь ему захотелось сдохнуть.

Она же не отпустит его теперь от себя! Ни за что не отпустит, не за тем явилась. Ох, чертова баба!!! Свалилась на его голову. Хорошо, что хоть смотреть на нее теперь не погано. И спать приятно, а то просто вешайся.

— Слушай, Нин. Ты только не горячись… Не психуй, ладно? Я виноват, понимаю… Дети они…

— Что дети? — голос ее сделался узнаваемым до гадливости, Сима передернулся.

— Дети они есть?

— А как же! Двое, как и обещано было врачами. Два пацана: Ромка и Сашка. Здоровенные лбы, тебя догоняют. — Здесь ее интонация немного смягчилась, правда, ненадолго. — Ждут не дождутся своего папки домой. Я ведь им сказала, что ты за границей, падла, деньги зарабатываешь. И что приедешь со дня на день. Считай, что этот самый день наступил, Сима!

Садиков зажмурился и замотал головой.

Нет!!! Нет, нет, нет!!!

Это невозможно! Этого не может быть! Чтобы на самом взлете и так вот…

Все-таки сглазила! Сглазила его удачу та длинноногая стерва, ворвавшись в его дом со своими проклятыми бумагами. Не хотел же пускать, как чуял.

— Нин… Ты это послушай… Ты не торопись с выводами… Я понимаю, что задолжал тебе за десять лет по алиментам… Но… — ему хотелось плакать, и не просто плакать, а выть и биться головой о стекло машины. — Но я никуда не хочу ехать, понимаешь!!!

— А ведь придется, родной! — она улыбнулась ему премерзкой улыбкой гиены, щелкнула чем-то на приборной панели, и все четыре двери моментально заблокировались. — Денег ты заработал предо-статочно, я проверила. Квартира у тебя шикарная, я это видела собственными глазами. Можно будет ее продать. Можно оставить. Не сегодня завтра ребята подрастут, поедут учиться, жить им где-то нужно будет.

— Мою квартиру! Мою квартиру… Кому??? — простонал Садиков.

Он все еще не мог поверить. Ни в то, что его вдруг впервые за последние десять лет покинула удача. Ни в то, что жизнь его, сытая, безоблачная, простая и понятная, вдруг закончилась. Ни в то, что ему придется теперь все это с кем-то делить.

Он так не хотел! Он не этого хотел! Не ради этого всего добивался!

Он вкалывал, как проклятый, для того, чтобы приехала какая-то баба и все отобрала?!

— Ты не можешь! — вдруг взвизгнул он истерично. — У тебя ничего не получится!!!

— Могу и получится, — Нина оставалась бесстрастной. — У меня был хороший учитель — ты, дорогой. У тебя я училась упорству. Училась выживать. Я училась… И, как видишь, у меня все вышло. Я ведь давно за тобой наблюдаю, Сима. И разыскала тебя почти сразу. Только… Только решила ждать. Думала, пускай пройдут годы, пускай. Я заставлю его… Нет, я найду способ вернуть себе мужа, а детям отца. Я ведь изменилась, так?

— Да, — отрицать он не смел, он совершенно не узнал в этой женщине свою обрюзгшую, неумелую жену.

— Вот, — протянула она удовлетворенно. — Теперь тебе не противно спать со мной. Так ведь? Отрицать не смеешь, не зря же я кувыркалась с тобой два часа в постели. Экспериментировала, Сима. Эксперимент удался. Мало того, что ты меня не узнал. Так еще и доволен был безмерно. С мужем разобрались… Теперь о детях. Прежде, чем ты появишься им на глаза.

— Я не хочу!!! — снова взвизгнул он и вдруг начал ломиться в заблокированную дверь ее машины. — Я не хочу никого видеть! Ты не можешь меня заставить, сука!!!

— Могу. Закон на моей стороне, дорогой. Ты мой законный муж. У тебя есть два законных наследника. Все твое — это наше. С законом я дружна, знаю о нем не понаслышке, работаю уже пять лет в прокуратуре, так что думай. Либо ты садишься за решетку как злостный неплательщик алиментов. Либо садишься за аферы, которые вы затеваете со своей носастой любовницей. Не знаю точно, что вы там мудрите, но что противозаконное, чую внутренностями. Либо… воссоединяешься с семьей. — Нина ненадолго замолчала, с явной брезгливостью наблюдая за муками, в которых терзался ее благоверный.

Если бы не дети… Если бы не ее пацаны, которым по дури она врала изначально, а потом уже и изменить ничего не могла. Если бы не общественное мнение, пренебрегать которым было не в ее правилах. Если бы не работа, которая обязывала иметь безупречную репутацию, без всяких там темных пятен. Разве бы она стала все это затевать?! Ни-ког-да!!!

Это существо, размазывающее сейчас слезы и сопли по одутловатому несчастному в своей подло-сти лицу, ничуть в ней не нуждалось. Она, кстати, в нем тоже. Но вот Ромка с Сашкой!

Это было сущее наказание все эти десять лет. Ребята просто грезили отцом, который зарабатывает им на учебу деньги за границей.

За границей областного центра, черт возьми!

Нина презрительно скривилась.

Может, и потянула бы она время. Может, и не стала бы на него давить именно сейчас. Но по тому, что подозревала этих двоих в каких-то аферах, она понимала — нет, пора. Иначе этот подонок сядет в тюрьму со своей темной лошадкой, и ей тогда придется совсем несладко.

Откроется ее ложь. И если на работе все может обойтись, развод оформить никогда не поздно. Но дети!!! Как она станет смотреть им в глаза?!

— Потом мне еще спасибо скажешь, — вдруг пожалела она его по-бабьи. — Станешь жить с семьей. Жена у тебя уважаемый человек в городе. Сыновья отличники, спортсмены. Еще неизвестно, кто кого недостоин. Смирись, Сима. Изменить ты ничего не в силах.

Ее слова падали в него, как вода в вату. Падали и тонули, падали и тонули. Вата набухала, увеличивалась в размерах и… И в какой-то момент он вдруг понял, что не боится. Да, да, не боится ехать с ней — со своей Нинкой, которую раньше едва терпел. Больше боится остаться здесь и дрожать от каждого стука, и в каждой проезжающей мимо машине видеть преследователя. И Галку с ее одержимым желанием идти за деньгами на центральную площадь города он тоже побаивается. Крышу у бабы сорвало, не иначе. А что если…

Что если ему эту новую ситуацию переиначить, а?! Счесть ее удачной в данной дрянной ситуации?! Ведь, если рассудить, то Нинка и в самом деле его от петли спасает. Хорошо, если дело с шантажом выгорит, а если нет?! Это же верная смерть! Смерть во цвете лет. А, уехав домой, что он теряет? Свободу? Так свободы его и Писарев может лишить запросто. И не свободы одной…

— Жрать-то хоть научилась готовить? — буркнул он минут через пять томительной тишины, повисшей в салоне. — Или только над портретом лица потрудилась, а как была неумехой, так и осталась?!

Боже, этому скоту снова удалось ее унизить! Да так, что она моментально сделалась похожа на ту самую — десятилетней давности.

— Научилась, — коротко обронила Нина, поеживаясь от неприятного забытого ощущения. — И в коммуналке больше мы не живем. Не такая шикарная квартира, как у тебя, но отдельная. А в коммуналке прописаны остались, под снос ее готовят. Может, ребята как раз дорастут до того момента.

— Что-то ты им до хрена жилья уготовить собралась! — взвизгнул Садиков, быстро сживаясь с новой ролью. — Под снос им!.. Мою хату им!.. Набаловала!

— Нет. Они хорошие. — Нина опустила голову. — Ты только посмей их обидеть, сволочь! Только посмей!!! Задушу собственными руками…

— Что же мне делать-то теперь?! Куда ни шагни, ты тут же ограничения ставишь! — он шлепнул себя по ляжкам. — Как же мне тогда существовать рядом с вами?!

— Ты должен научиться их любить, Сима. Они этого ждут от тебя, не воспитания, нет. С этим я за десять лет справилась. Ребята растут хорошие. Ты должен научиться их любить. Большего я от тебя не жду. А теперь… Теперь едем домой.

— Тапки бы хоть позволила мне из квартиры забрать, — проворчал он, покосившись на ее точеный профиль. — Явлюсь полуголый с пустыми руками. Нехорошо как-то…

— Я все предусмотрела, Садиков. Все! Твои вещи лежат в багажнике. Вещи и подарки детям. Все! С богом…

Глава 12

Дугов Николай Иванович встретил их в состоянии жуткого профессионального запоя. Это он им так отрапортовал, улыбнувшись пьяно и открыто.

— У меня случается, знаете, — хмыкнул он прямо у порога, размахивая ополовиненной бутылкой виски, едва не задев Олесю по носу.

Был он очень высоким, очень крепким на вид и очень симпатичным даже в таком вот небритом, запойном и взлохмаченном состоянии.

Из всей одежды на нем имелись короткие шорты, обнажавшие его длинные волосатые ноги, изляпанная краской футболка, напоминающая по виду географическую карту неведомой экзотической страны, и тапки на босу ногу.

— Организм нуждается во встряске, — принялся разглагольствовать Дугов прямо у входной двери, красноречивым жестом пригласив их в глубь дома. — Талант, он же… он же требует новых впечатлений, ощущений, и тут помогает что-то одно: либо женщина, либо алкоголь. И то и другое прекрасный допинг, поверьте. Да вы входите, входите, не нужно стесняться моего состояния.

Состояние было безобразным. И безобразным были все последствия этого состояния. Всюду грязь. Разбросанные тюбики с краской, пустые бутылки из-под спиртного, одноразовая посуда с засохшими остатками еды и на этом фоне множество незаконченных холстов с обнаженными натурами, расположенных на треножниках полукругом в центре загаженной гостиной.

На одном полотнище не хватало головы, на другом руки, где-то отсутствовали ноги. Вместо лица на каждой картине зияло рваное белое пятно.

Зрелище было жутким.

Олеся медленно ступала между стаканами и бутылками, разбросанными повсюду, пытаясь найти хоть какой-то островок для того, чтобы присесть или хотя бы постоять нормально, пока будет длиться беседа.

Хальченков тот особо не церемонился. Подошел к дивану. Ухватил покрывало, сворачивая кульком, стянул с дивана вместе с тем, что на нем валялось, а там чего только не было. Швырнул все это на пол и сел, без стеснения разглядывая голоногого хозяина.

— Олесь, ты чего там притихла? — позвал он, не переставая смотреть на Дугова с презрительной брезгливостью. — Иди сюда, присаживайся. Устанешь стоять, пока мы будем говорить с Николаем Ивановичем.

Дугов моментально занервничал. Дернул заросшим недельной щетиной подбородком и ворчливо произнес:

— У меня, знаете ли, со временем как-то не очень… Я бы попросил… Вы же говорили, позвонив мне, что это всего лишь краткая личная беседа и не более того и…

— Да вы не нервничайте так, Николай Иванович. — Хальченков улыбнулся ему в излюбленной своей манере добряка парня. Распахнул дубленку и пожаловался, скорчив обиженную гримасу. — Жарко тут у вас… А насчет времени я вам вот что хочу заметить… Если мы не вовремя, то давайте-ка вы к нам, а? По повесточке, в официальном порядке… А то, действительно, непорядок. Врываемся в частные владения, нарушаем покой приличных граждан, когда ейные пребывают в состоянии творческого поиска. Так что, Николай Иванович, вы к нам или мы у вас, а?

Олесю передернуло.

Ну, до чего же он мог быть противным — этот Хальченков Виктор Георгиевич.

Просто невыносима его манера лениво цедить из себя простые вроде бы слова, которые обрушивались на голову собеседника тяжелыми булыжниками. И ведь не увернуться же при этом!..

Разве так можно с людьми?! Чего он к нему прицепился, к Дугову этому? У человека же горе. Его любимая женщина умерла страшной смертью, оставив его в одиночестве. Так мало этого, она ему еще и изменяла, и не с одним мужчиной, если вносить в список еще и Хабарова.

Это был удар.

Изменять?! Ему?! Содержащему в личном штате дюжину наложниц. Пользующемуся заслуженным вниманием представительниц прекрасной половины человечества. Причем на разных уровнях, Хальченков специально узнавал. Так вот такому мужчине и изменять?! А потом еще взять и так бесславно погибнуть!..

Дугов выпад Хальченкова оставил без внимания, сосредоточившись полностью на Олесе.

Посмотрел на нее раз, другой, склоняя голову то на одно плечо, то на другое. Потом прищурился, будто прицелился, улыбнулся рассеянной улыбкой.

— У вас… — Сунув бутылку с виски себе под мышку, он покрутил пальцами обеих рук вокруг своей всклокоченной головы, будто хотел ее взъерошить еще больше. — У вас наверняка вьющиеся волосы, ведь так?

— Да, — она растерялась. — Вьются от природы, а почему вы спросили?

— Я же художник! — обиделся он совершенно непонятно почему. — Я женщину… Пардон, красивую женщину чувствую даже в парандже. И вот, невзирая на вашу шапочку, я вдруг понял, что у вас кудрявые волосы. Улыбка у вас такая особенная тоже непременно должна быть… И вы стопроцентно любите риск. Вы так порывисто вошли в дом. Столько экспрессии в каждом движении… Я угадал?

— Может быть, и угадали! — Хальченков недобро сверкнул в его сторону глазами и заерзал обеспокоенно по расчищенному от хлама дивану. — Только Олеся здесь совершенно ни при чем. Она красивая женщина, бесспорно. Но… Не она вас должна сейчас беспокоить.

— Да? А кто меня, по-вашему, должен беспокоить? — Дугов старательно изобразил недоумение на пьяном лице. — В моем штате нет ни одной женщины, которая бы не удостоилась…

— Послушайте, уважаемый Николай Иванович! — повысил голос Хальченков, угрожающе собирая брови на переносице. — Вы, кажется, сетовали на занятость, а сами несете черт знает что. Потеряно пять минут вашего драгоценного времени. Целых пять минут, за которые вы могли бы подрисовать своим безногим и безруким красавицам лица, к примеру! Давайте перейдем к делу! Мы здесь по поводу Марины Хабаровой. Знаете такую?!

Конечно, он ее знал. Знал и наверняка любил. И как бы он сейчас ни пытался выглядеть равнодушно растерянным, глаза его выдавали.

Ему было больно! По-настоящему, просто физически больно от того, что произошло с Мариной.

Истязало еще и то, что она сделала с ним, что она сделала с ними обоими, с их чувствами, надеждами. Как же так было можно? Ведь у него уже все это было много лет назад. Уже была потеря! Он еле выкарабкался тогда…

Дугова ломало и корежило, его выворачивало и колотило от одной только мысли, что ее больше никогда не будет рядом.

Все эти дни он безбожно пил, пытаясь забыться, ни черта не выходило.

Он просыпался день за днем, вставал с того места, где мертвецки пьяный упал накануне, снова тянулся к бутылке и старался не думать, не думать, не думать.

Но тут же хватался за кисти и рисовал ее по памяти, окружив себя дюжиной чистых холстов. И снова ничего не выходило. И с этим тоже была просто беда. Марина ускользала из памяти. Она не могла вернуться хотя бы на полотна. И тогда Дугов ронял кисти и плакал.

Это длилось уже несколько дней — агония его поруганной любви.

Он знал, что боль пройдет. Времени она подвластна, что бы там ни говорили. Только времени у него может и не быть.

А вдруг он умрет, к примеру? Или разобьется на машине? Или чья-нибудь чужая машина его собьет, убив? Что тогда?! Он что же, так и умрет, не избавившись от этой боли, что его мучила?..

— Я знал Хабарову, — промямлил он спустя несколько томительных минут, отведенных ему на размышление. — Она была главным врачом санатория, что расположен по соседству.

Олеся ахнула невольно.

Вот, оказывается, где она подхватила этого красавчика! По соседству! Одной головной болью меньше. Так, что дальше…

А дальше Дугов вдруг заупрямился и отказался напрочь признаваться в том, что его и Хабарову связывали интимные отношения. Уж Хальченков изгалялся, как мог. И запугивал, и задабривал, и льстил, и угрожал откровенно. Все бесполезно.

— Вас дезинформировали, — с третьего раза выговорил неповоротливый спьяну язык Дугова. — Да, мы были знакомы. А кто в поселке ее не знал! Все практически! Мы же здесь по-свойски и услугами пользовались санаторными, не оформляя никаких путевок или курсовок, или как там это называется, не знаю…

— Как это не оформляя? В обход закона, что ли? — это уже Виктор Георгиевич встрял, решив разжиться хоть какими-нибудь сведениями, хотя бы и о должностных правонарушениях покойной Хабаровой.

— Уж не знаю, что и кого она обходила, — ехидно скривился Дугов и, подойдя к дивану, со страшным треском на него опустился. Тут же раскинул руки по спинке, почти касаясь плеча Хальчинского, и снова заговорил: — Но всем от этого было хорошо. К примеру, нужен мне профессиональный массаж, да? Значит, мне просто необходимо куда-то идти, к какому-то врачу участковому, брать направление, сдавать кучу анализов, оформлять какие-то глупые бумаги. А так… Я иду к Хабаровой, плачу ей наличные, медицинской сестре коробку конфет, и все. Десять сеансов массажа у меня в кармане. То есть, пардон, на спине.

— И часто она оказывала такой вид услуг? — Хальченков бросил хмурый взгляд в сторону Олеси.

А что если она окажется права, и Хабарова пострадала не только из-за своей любвеобильности?..

Кажется, именно это читалось в его глазах.

Что если красавица Марина, с легкостью попиравшая правила, установленные Минздравом для всех медицинских и санаторных учреждений, могла с такой же легкостью попрать что-нибудь еще? Что-то более серьезное, чем неучтенные сметой процедуры… Могла она куда-нибудь ворваться своими красивыми ногами так глубоко, что даже шея пострадала?!

Могла, с тоской подумал Хальченков, снова поглядев на Олесю почти с ненавистью. Запросто могла. Не все так просто в этой бытовой драме. Она только на первый взгляд показалась ему бытовой.

И художник этот, голых баб малюющий, что он за экземпляр? С чего вдруг принялся врать, что с Мариной не спал? Хабаров — он же обманывать Олесю не станет, одной ногой находясь уже за решеткой. Он будет каждую деталь вспоминать, за каждую соломинку хвататься, лишь бы выбраться оттуда, лишь бы снять с себя подозрения. И если он сказал ей, что эти двое — Дугов и Марина — собирались провести остаток дня вместе, значит, так оно и было.

А Дугов врет! Почему?!

Вопрос очень хороший и, главное, своевременный.

Хальченков вдруг вскочил, подлетел к треножникам со странными картинами и принялся их внимательно рассматривать. Потом повернулся к художнику, который изо всех сил пытался казаться трезвым и уравновешенным, и спросил:

— Эта женщина… Вернее, фрагменты этой женщины, изображенной на картинах… Кто она?! Я хочу сказать, кого вы пытались нарисовать, Николай Иванович?

— Я?! Пытался?! — Дугов часто-часто заморгал, замотал головой, вжимая ее в плечи, и даже для убедительности вывернул нижнюю губу валиком, мол, знать ничего не знаю и ведать не ведаю. — Это просто… просто собирательный образ, и только!

— И только? — не поверил следователь. — А вот мне что-то подсказывает, что здесь изображение одной и той же женщины. Вот эта родинка…

Палец Хальчинского трижды ткнул в разные полотна на уровне женского левого плеча.

— Эта родинка повторяется, господин Дугов! А что если я сейчас позвоню и справлюсь у мужа Хабаровой, была ли у Марины такая родинка? А? Что скажете?

— Идите к черту! — вдруг просипел Николай Иванович, становясь бледнее белых пятен на портретах, которые заменили лица. — Вы не смеете! Не смеете так со мной разговаривать!!! Я буду жаловаться вашему начальству! И вообще, катитесь к черту, я вас не звал!

С этими словами он поднял с пола ту самую ополовиненную бутылку виски и пристроил ее в ногах. Плотно приложился к горлышку и в два счета выпил все, что там было. После этого минуты три безумно водил глазами по сторонам, шумно рыгнул и замертво свалился там же, где сидел.

— Вот скотина, а! — выругался в сердцах Хальченков. — Так ничего и не рассказал нам!

— Может, зря вы на него так давили? — подала робкий голос Олеся.

Ей, если честно, Дугова было искренне жаль. Она могла поклясться, что чувствует, как льется в душе его боль, через его мутные от страшного горя и вина глаза, которых Хальченкову было недосуг разглядеть.

Эта боль сломила Дугова. Заставила забыть о том, что он нормальный интеллигентный человек, где-то щедрый, где-то, может быть, немного раскрепощенный, но не гадкий, нет.

И дом у него был очень хорошим, пока не пришел в такое запустение. Большой, светлый, с хорошей мебелью, с прочно выдержанным стилем. Наверняка здесь бывало хорошо и уютно, когда горел камин, подернувшийся сейчас пеплом. Когда зацветал старый гибискус, сиротливо поникший в громадной кадке в углу у большого окна. И кофе здесь пах вкусно. И еще ей казалось, что Дугов непременно должен был шутить, рисуя свои картины с натуры. Не пошло шутить, нет. Утонченно, совсем не переступая той грани, за которой заканчивается утонченность и начинается распутство.

— Как я давил?! Как я на него давил?! — взорвался Хальченков, изо всех сил жалея себя и загубленный вечер.

И узнать ничего не узнал, и бензин прокатал. Между прочим, свой бензин, не корпоративный. Да и девица эта вряд ли теперь с ним ужинать пойдет, ишь как косится недобро в его сторону. А художника вот жалеет! Пойми их, этих баб!..

— Конечно, он натура тонкая! — продолжал он возмущаться, выходя из дома Дугова и увлекая за собой упирающуюся Олесю. — Он же художник! А на картинках-то, между прочим, фрагменты тел не кого-нибудь, а Марины Хабаровой. Ныне, между прочим, покойной. Почему, спрашивается, фрагменты, а?! Почему вместо лица рваное белое пятно?! Что это может символизировать? Молчите? Не знаете ответа? Вот и молчите тогда!..

— А я и молчу, — покорно откликнулась Олеся, плетясь следом за Хальченковым к его машине. — Только это может означать все, что угодно, это я о картинах.

— Что, например?! — рявкнул Виктор Георгиевич и резко остановился, не подпуская ее к распахнутой двери машины. — Что может означать туловище без руки, скажем? Или без груди?! Что?!

— Он же сказал, что это собирательный образ. Может, в какой-то момент ему особенно удавалось что-то выписать, а в какой-то он забывал. Вот и начинал все заново, с нового листа, то есть с нового холста, — она обернулась и с заметной тоской в голосе произнесла, глядя на два светящихся прямоугольника окон в гостиной. — Там же, за этими стенами, столько боли сейчас сконцентрировано, что просто… Просто не выразить словами. Вот он и хватался за кисть. Кстати, а откуда такая уверенность, что на полотнах именно Марина? Вы видели ее голой? Тоже видели?!

— Представьте себе, видел! Я видел ее труп! — проворчал Виктор Георгиевич, уступая ей дорогу.

Объяснением Олеси он не удовлетворился, конечно же.

Лирика сплошная! Дерьмо слезоточивое! Ему нужны факты. Голые, непримиримые факты! Которые упрямее и красноречивее эмоций. А вот факты как раз и указывали на то, что Дугов по какой-то причине соврал ему, отказавшись признаваться в любовной связи с погибшей. Что это: благородство, трусость, желание уйти от возмездия или нежелание огласки?

Ох, и задала ему задачу эта Олеся Данилец, ох, и перепутала все! Он ведь уже и отчитаться перед начальством успел, и вот-вот готов был дело в суд передавать, как явилась эта девчонка и начала откровенно портить ему жизнь и карьеру.

Где вот, скажите на милость, ему брать настоящего убийцу?! Где?!

Хабарова хотел привлечь, она вступилась. На Дугова, как на возможного подозреваемого, глаз положил, она снова на защиту горой! Что ты будешь с ней делать?! Как бы не звонок сверху его руководству, давно бы нашел способ от нее отделаться. Давно!

А так нельзя. Велено было всячески способствовать, не препятствовать контакту и приглядывать попутно. Вот навязалась, так навязалась на его голову! Что называется, не было печали. А она… Она даже поужинать с ним не хочет.

— Куда? — проворчал он, въезжая в город, всю дорогу они ехали молча.

— Домой, — соврала она, хотя домой вовсе не собиралась. — Устала, извините.

Не хочется ей с ним ужинать по ряду причин. Совершенно не хочется. К тому же у нее вдруг возникло неотложное дело. Немного опасное, немного авантюрное, но что важное — это бесспорно.

Она решила, что оставшийся свободный вечер посвятит слежке за Садиковым. Просто так следить было нельзя, он ее вычислит в два счета. Вычислит и накостыляет, чего доброго, а то и пожалуется, куда следует. А вот на машине…

Машину решила попросить у Дэна. Своей пока не было, хотя на права сдала года четыре назад и даже ездила недурственно. У Дэна же было все с точностью наоборот. Прав на управление не имелось, ездить не мог, зато в металлическом гараже стояла почти задаром приобретенная старушка «Хонда».

Без объяснений дать машину отказался наотрез.

— Можешь считать меня подонком, — заявил он, флегматично растягивая слова. — Но пока ты мне ничего не расскажешь, тачки не увидишь.

— Дэн, не будь скотом! — возмущенно завопила Олеся, растерянно обводя взглядом свою прихожую.

Она только-только ввалилась в дом и, не успев снять ботинок, кинулась звонить ему.

Она, если честно, такого поворота не ожидала. Подобным вероломством Дэн раньше не славился, и вообще…

Не могла же она ему рассказать о своих странных отношениях с Хабаровым! Парню, которому она отказала и который тщетно пытался уложить ее в постель последние три года.

Но друг был непримирим.

— Или ты мне рассказываешь, так мало этого: накрываешь полянку. Или я кладу сейчас трубку и… буду для тебя недоступен весь последующий месяц.

Это он так недвусмысленно намекал на то, что она ему не звонила ровно месяц. Ага, точно. В тот день, когда они расстались ровно тридцать дней назад, Дэн все напрашивался к ней в гости. Все канючил и просил. Просил и канючил.

Олеся отказала и первое время не звонила просто из вредности. А потом замоталась как-то, а тут еще эта история с Хабаровым.

— Ладно, черт с тобой! Приходи, — смирилась она, вздыхая. — Только учти… То, что я тебе расскажу, тебе не понравится.

— Я так и знал! — выдохнул тот потрясенно. — Ты беременна! Данила, ты и впрямь беременна?! Не от меня! Ах ты… Дрянская ты девчонка, Данила… Ладно, щас приду, разберемся…

Вопреки ожиданиям Олесина история Дэна не так уж и расстроила. Даже, более того, она его захватила, заинтриговала. Он тут же, позабыв про пиво, которого притащил с собой почти три литра, принялся набрасывать версию за версией. Нагромождать имеющееся и придуманное друг на друга. Фантазировать, строить догадки. Договорился до того, что объявил Хабарова жертвой милицейского произвола, а саму милицию как раз истинным виновником всего происходящего.

— Ну, ты ври, ври, да не завирайся, — отмахнулась от него Олеся.

Она с Дэном пива не пила, ограничивалась тем, что таскала с большого медного блюда фисташки.

Блюду было лет сто, никак не меньше. Принадлежало оно раньше Олесиной бабушке, а той тоже досталось в наследство от кого-то. Бабушка передала блюдо Олесиной матери, которая его быстренько сплавила Олесе.

А почему? Да потому что посудина была громоздкой, с сильно вогнутой серединой и непомерно разлапистыми краями. Ни под фрукты, ни под торт, ни под хлеб не годилась, занимая на столе слишком много места.

Дэн блюдо залюбил и всякий раз, принося в ее дом что-нибудь, все равно что: будь то чипсы, орешки или вяленая вобла, использовал только его. Вот и сейчас он достал это блюдо со шкафа, потому как внутрь оно не помещалось, распечатал четыре пачки купленных в соседнем киоске фисташек и высыпал их в центр огромной посудины.

— Красиво! — пояснил он, заметив удивление во взгляде подруги.

Она не спорила. Нравится, так ради бога, лишь бы машину уступил.

Но, выслушав ее рассказ и вдоволь поупражнявшись в словоблудии, Дэн снова заартачился.

— Я не могу отпустить тебя одну на такое важное и ответственное задание, — заявил он важно и, заметив, как сузились от тихого бешенства ее глаза, паскудно улыбнулся. — И можешь не возмущаться. Ты — мой самый лучший друг. И ты знаешь, что я всегда мечтал, чтобы наши отношения переросли в нечто большее. Но… Коли уж так случилось… Коли довелось тебе влюбиться в уголовника!

— Он не уголовник! — возмутилась Олеся и с силой ударила друга по плечу. — Зря я все же обратилась к тебе за помощью. Нужно было просто походить за этим Садиковым и не просить тебя ни о каком одолжении. Раз уж ты такой жлоб. И жалеешь свою рухлядь…

— Ага! Походить! — Дэн дурашливо рассмеялся, приложился к пивной кружке, оставив над верхней губой ровную полоску пены, и снова рассмеялся, замотав головой. — Представляю картину! Олеся Данилец крадется по сугробам за фотографом Серафимом Садиковым. Прячется за стволами деревьев. Имитирует детский грибок посреди песочницы… Не смеши, дорогая! Это несовременно и глупо. К тому же он моментально обнаружит слежку.

— Так я и хочу, чтобы обнаружил, — воскликнула она, покусывая губы от неловкости, ну что за нелепость, правда, придумала. — Мне и нужно, чтобы он занервничал. Занервничал и начал трусить. Он же трус, этот Садиков! Трус и мерзавец! И вот когда бы он занервничал, я бы к нему и подкатила с просьбой обратиться в органы и рассказать им всю правду. Сначала бы попугала его как следует, а потом предложила бы помощь. Хальченков, он бы только обрадовался новым обстоятельствам в этом запутанном деле.

— Не думаю, что твой Хальченков так бы уж обрадовался. Ты бы ему еще больше все запутала, Данила! Правду она захотела услышать из уст Садикова! Правду о чем? — иронично протянул Дэн, подливая себе еще пива, предложил и ей, но Олеся отказалась. — Какую правду, дорогая? Что ты мелешь? Это же бред, прости, сивой кобылы! Твой Садиков пошлет тебя, куда подальше. Это в лучшем случае.

— А в худшем? — Олеся насупилась недовольно, но не признать его правоты не могла.

Дэн, невзирая на всю имеющуюся у него в запасниках души экстравагантность, швыряющую его то в горы, то в пустыню с археологами, то в институт, то в хоспес, мог иногда быть толковым парнем.

— А в худшем, Данила, он просто смоется. Почувствует твое жаркое дыхание вот здесь вот, — он со звонким шлепком опустил ладонь себе на затылок. — И тут же смоется. Нет, здесь надобно деликатно. Просто понаблюдать за ним и все.

— А для чего же тогда наблюдать, если не говорить ему ни о чем и не приставать к нему с просьбами?! Тогда эта затея изначально глупая! И значит…

— Да ничего это не значит! Все нормально, Данил! — Дэна уже изрядно повело от пенного напитка. — Для чего обычно ведется наблюдение, а? Для того чтобы определить круг знакомств объекта, его род занятий и вообще узнать, чем он дышит…

— Дышит Садиков подлостью! — запальчиво выкрикнула Олеся. — Она из него просто сочится, понимаешь! Когда увидел эту сцена за ангарами, тут же за фотоаппарат схватился. Подонок!

— Тут ты не права, — Дэн сегодня, кажется, решил весь вечер ставить каждое ее слово под сомнение. — Это его работа, Данила! Это хлеб насущный. Другой вопрос, как он этим может распорядиться… Если снимал для удовольствия, это еще куда ни шло. А вот если для шантажа…

— О, господи! — ахнула она невольно. — Ты думаешь, что такое возможно?!

— Да запросто! Такое же сплошь и рядом, милая ты моя, — скептически поджав губы, он глянул на нее, как на несмышленого ребенка. — Будто вчера родилась, я не знаю! Вдруг на этих фотках запечатлен убийца, а?! То есть я хотел сказать, что Садикову удалось заснять, после твоего ухода, тот самый момент, когда эту несчастную убивают. Это же!!! Это же бомба!.. Ну и соответственно прекрасная возможность на этом заработать.

Дэн снова оказывался прав. Такой вариант возможен. То есть именно такой вариант только и возможен. Странно, что она не подумала об этом раньше. Думала о чем угодно, но вот о шантаже не подумала.

А ведь такой человек, как Серафим Садиков, запросто мог это сделать. Пускай она не так хорошо его знает, но все же имела честь с ним общаться. И от общения этого ничего, кроме мерзкого ощущения, не поимела.

— Тогда нам нужно обо всем рассказать Хальченкову, — решительно заявила Олеся, поднялась со стула и начала сгребать со стола фисташковую шелуху в мусорный пакет. — Я имею в виду то, что Садиков фотографировал ссору за ангарами.

Дэн на этот раз размышлял достаточно долго. Морщил высокий лоб, покрытый мелкими прыщиками. Ерошил копну вечно лохматых волос. И все теребил и теребил юношеский пушок над верхней губой. Ну не желали расти у него ни усы, ни борода, что тут было делать. Потом, прерывая процесс глубокого мыслительного процесса, произнес наконец:

— Думаю, что с этим торопиться тебе тоже не следует. Успеешь еще.

— Это еще почему? Если Садикову удалось снять сцену их семейных разборок, то возможно…

— Вот! — перебил он ее, досадливо сморщившись. — Вот, Данила! То, возможно, он знает, кто убийца. А если убийца Хабаров?! Что тогда?!

— Нет! Нет, Дэн! Этого просто не может быть!!! — простонала она и снова замахнулась на лучшего друга. — Ты все время все портишь!

— Да не порчу я ничего, а предостерегаю! — обиделся он и снова потянулся к пивным бутылкам. — Делай вот после этого людям добро!.. Вот представь, ты ляпнешь Хальченкову про то, что Садиков что-то там снимал, а скажет ли тебе потом спасибо Хабаров? Это еще вопрос, Данила. Я ничего не берусь утверждать, никого не обвиняю раньше времени, но… Но пойми, дорогая, что благими намерениями вымощена дорога в ад! Ты поспешишь и сыграешь вдруг с ним злую шутку.

— Значит, ты против того, чтобы я рассказывала про Садикова следователю? Так… Ладно… Это я поняла… Но хоть проследить за этим фотографом ты мне позволишь?

— И даже более того, помогу тебе это сделать. И даже, учитывая твою занятость, могу сделать это самостоятельно. А что это ты на меня так посмотрела, Данила? Ты же на работе вечно! А я свободный художник, практически. Всегда делаю только то, что хочу. — Дэн от выпитого окончательно распоясался и полез к ней с поцелуями. — Нехорошо посмотрела, между прочим. А я вот готов! Кстати, права на управление автомобилем у меня теперь имеются. И ездить я немного научился. Так что?..

Теперь, когда затея со слежкой за Садиковым не казалась такой уж умной, Олесе и следить за ним расхотелось вовсе. Сидеть в холодном салоне, печка в машине хоть и имелась, не работала никогда. Ждать часами, когда господин Садиков соизволит выбраться на улицу. Потом медленно ехать за ним, не смея приблизиться, чтобы не засветиться и не вызвать у него подозрений…

Что ей от его времяпрепровождения? Что от круга его знакомств? Если Дэн говорит, что попытаться разговорить Симу Садикова так же глупо, как, к примеру, побеседовать с памятником Ленина на их городской площади, то… То пускай Дэн и поездит за ним, раз уж вызвался. А она тем временем…

Она тем временем еще раз навестит Дугова.

Что-то подсказывало Олесе Данилец, что Дугову Николаю Ивановичу есть что рассказать. Он знал что-то такое, что ни за что не рассказал бы Хальченкову.

Разве станешь выворачивать наизнанку душу следователю, который бесцеремонно стаскивает с твоего дивана покрывало, тычет пальцами в тело любимой женщины, даже если это тело изображено на холсте.

Она к нему поедет, но только уже одна. А Дэн пускай последит за Садиковым. Глядишь, что-то из всего этого им и удастся выудить.

Глава 13

Писарев Григорий Иванович сидел за своим столом в своей бывшей гостиной, в гостях у своей бывшей жены и с удовольствием уплетал за обе щеки щи из квашеной капусты. Он их тысячу лет, кажется, не пробовал. Нет, пробовать-то, конечно, пробовал, но совсем не такие. Всегда чего-нибудь да не хватало. То навар не такой густой, то капуста слишком крупно настругана, то грибочков в щах не хватает.

— Вкусно, Танюш! — он отодвинул от себя пустую тарелку, вытер рот салфеткой и с улыбкой глянул на нее. — Как приятно! Как приятно, черт возьми, снова быть дома… Вещи-то мои, поди, со злости выбросила.

— Нет, не выбросила, Гриша, — на ее глаза тенью наползла грусть. — Да и злости не было на тебя. Понимания не было, это вот угнетало. А злости… Какая злость, о чем ты?! Я же знала, что ты долго не протянешь с моделью своей. Не той ты закваски человек. Хоть и пытался подстроиться под кого-то… Ты же не тот. К уюту ты привык, к щам вот таким наваристым, к тапкам, что жена тебе подает. Да покряхтеть любишь.

— Как это? — Писарев поставил локоток на стол, уложил на кулак массивный подбородок и, не переставая улыбаться, глядел на нее — на свою любимую Татьяну.

— Да так! То там у тебя заболит, то сям. То устал ты, то внимания тебе хочется, — объяснила она с печальной улыбкой. — А кому это, кроме меня, интересно слушать? Мы же с тобой, милый, на двоих-то по три пуда соли съели. И горем и счастьем друг к другу прикипели. Чего уж прыгать-то?.. Ну, это я так, не в упрек. Чего теперь толку попрекать? Жизнь прожита.

— Это ты брось, Танюха! — Писарев выбросил вверх обе руки, выпятил грудь колесом, с хрустом потянулся и проговорил с мечтательной ноткой в голосе. — Наша с тобой жизнь, родная, еще и не начиналась. Мы теперь с тобой…

И вот тут она взяла и сразу все испортила. Ну что ты будешь с ней делать, с Танькой этой, а?! Ведь и раньше такое бывало, и скандалили не раз из-за языка ее, не умеющего тихо, мирно сидеть за зубами. Нет чтобы помолчать, когда нужно.

— А как же решишь вопрос со своей теперешней женой, Гарик? Что с ней будешь делать? Перешагнешь так же, как и через меня?

Теперь Танька глядела на него уже совершенно иначе. Уже без былой мягкости и доброты своей жалостливой.

Обижается…

Хоть и делает вид, что простила, старается не попрекать, но все же нет-нет да и прорывается.

Оно и понятно, через такой позор на старости лет пройти. Когда каждый второй, знающий их семью в городе, в спину пальцем показывал и шептал, кто удивленно, а кто со злорадством:

— Да! Да, это та самая, от которой муж к молоденькой переметнулся. Оно и понятно. Обабилась, располнела раньше времени.

Кстати, о Ленке… Танька ведь она, как всегда, права.

Что с этой-то делать теперь?! Отпустить по добру-поздорову? С хорошими отступными отпустить, а?

Нет, Писарев тут же затосковал. С этой молодухой проблем, пожалуй, не оберешься. Затеет наверняка громкий бракоразводный процесс. Станет упрекать его в бездушии, черствости, в чем-то еще таком, от чего люди снова будут шептаться теперь уже за их общими спинами.

Вот дурак старый, наделал дел, теперь расхлебывай!

А то еще и теща подключится, ведьма непутевая. Конечно, подключится, как ей не подключиться!

Примется всех обзванивать, рыдать, стонать, жаловаться.

Ах, какой мерзавец! Ах, какой негодяй! Вскружил бедной девочке голову, она же наивная, доверчивая, глупенькая совсем, еще такая юная…

А что эта наивная и доверчивая с ним грабительский брачный контракт ухитрилась заключить — тоже, наверное, по глупости, — о том стареющая кляча совершенно позабыла.

Вспомнив о контракте, Писарев едва не застонал вслух. Тут же уронил руки на коленки, сгорбился, выгнув спину дугой, будто воздух из него разом выпустил кто-то.

Он же теперь почти что нищий, господи помилуй! Он же по любви своей большой, ослепленности телесной и природной осторожности на Ленку обе фирмы свои оформил!

И дом… Дом тоже на ней! И машина.

Ну, не хотелось ему, сидя в депутатском кресле, прослыть местным нуворишем. Хоть и глупая, по сути своей позиция, страусиная, но все душу грела. Никто не посмел бы ему обвинение бросить в лицо, что вот при общенародном голодании он миллионер.

Какой к черту миллионер? Помилуйте, господа хорошие! У него же ничего нет! Все имущество принадлежит его молодой жене. Которая в свое время работала в модельном бизнесе, и очень там преуспела. Не верите? Так это ваши проблемы!..

Теперь, когда он решил вернуться в прежнюю семью, все так и выйдет как раз.

Все имущество — Ленкино. А он… Он, получается, пролетарий.

Ленка, конечно, не ерепенилась никогда, понимала, не дура, что без него ей со всем этим добром делать нечего.

Сломал бы хребет, на раз два!

В бизнесе трудились его люди. Дом содержался тоже за его счет. При пустоте своей и малолетству не потянуть ей было ни того, ни другого. Но это ведь при хорошем раскладе, а если вдруг грянет развод! Что случится тогда?!

И теща эта — паскуда большеротая… Говаривали, что будто бы у Самого когда-то служила на посылках. Уж она-то подсуетится, сомневаться нечего…

— Она сотрет меня в порошок, — вдруг проговорил он вслух и тут же испугался. — Нет, Тань, ты не подумай ничего такого… Просто… Все на ней, на Ленке. И бизнес я на нее перевел, так надо было. И дом…

— А он тебе очень нужен, Гришенька? — Татьяна внимательно посмотрела на него, потом перевела взгляд на свои руки, скрещенные на полном животе. — Здесь-то кому жить? Дети выросли, разлетелись, кто куда. Я вот совсем одна кукую! Зачем тебе все это, Гришенька? Много ли нам с тобой на старости лет нужно?

— Дура! — вдруг заорал он на свою бывшую жену. — Дура деревенская! Как была ты ею, так и осталась! Зачем мне все это?! Да затем, что хотел на старости лет задницу свою не на русской печке греть, а на золотых песках курортных! И чтобы дети мои ни в чем не нуждались еще очень долго и чтобы…

Она не дослушала его гневную речь до конца. Знала, что последует дальше. Она встала — его бывшая, умная жена — и ушла в свою спальню. Закрыла дверь и дважды демонстративно повернула ключ в замке.

Еще задолго до разрыва они поделили квартиру пополам: у каждого была своя спальня, свой отдельный кабинет, и даже часы посещения кухни были строго регламентированы.

Они почти ведь не общались и не виделись перед тем, как он навсегда ушел из дома. А если доводилось вдруг в неурочный час пересечься, то она тут же уходила в свою спальню и запиралась там изнутри. Как вот сейчас.

Это что же… Что же, ничего не поменялось, так?! И все так же, как и раньше?!

Он что-то пытается ей доказать. Она уходит в глухую оппозицию, не желая ничего с ним обсуждать и…

Ни черта у него с ней не выйдет, вдруг понял Писарев отчетливо. Не просто же так он ушел тогда. Не просто так копилось и разрасталось день за днем общее недовольство друг другом. И непереносимость эта, когда на сто двадцати квадратных метрах вдруг тесно становится. На что он надеялся, собственно, вернувшись?! На то, что она или он стали за годы, проведенные врозь, другими?!

Нет, господин Писарев. Так не бывает. Чудесного перерождения сразу и вдруг не случается. И коли уж сподобила судьба им разбежаться через столько совместно прожитых лет, значит… Значит, так тому и быть. Тарелка щей ведь ничего сама по себе не меняет, так вот…

Писарев выбрался из-за стола. Прошел в прихожую и в раздражении принялся вновь одеваться. Короткая дубленка на плечи, любимая меховая кепка на голову, ботинки он по старой привычке не снимал. И чего снимать, коли снег на улице, где запачкаться-то успел.

— Тань! — позвал он громко и прислушался. — Я ухожу, Тань!

Тишина в ответ.

Глупо, конечно, получилось. Григорий Иванович недовольно сморщился своему отражению в семейном зеркале.

Чего было этот балаган затевать? Зачем ее позвал? Поддался минутной слабости? Почувствовал себя слабым, всеми покинутыми? Пень старый…

А-аа, ну и ладно! С кем не бывает! Зато теперь будет знать, что назад пути никакого нет. Что их совместная жизнь с Танькой обречена.

А с Ленкой…

Вот про Ленку следовало бы поосторожнее думать. Тут все мутно как-то, без прогнозов. Разбираться еще и разбираться. Ладно, времени навалом.

Сейчас позвонит домой из машины. Если она дома, говорить с ней не станет. А если нету ее, что же… Придется сначала заехать в ювелирный магазин, работающий круглосуточно, а потом уже к теще. Хотя, какая она к черту теща, если моложе его почти на десять лет. Запросто могла бы дочь свою заменить в его постели, кабы не была такой стервозиной…

— Тань! — снова прогорланил Писарев, поправляя перед зеркалом седые виски, взъерошенные кепкой. — Тань, я ухожу!

— Это я уже слышала, — тихо обронила бывшая жена от двери в гостиную, заставив его вздрогнуть от неожиданности. — Слышала несколько лет назад, Гриша. И смогла с этим смириться. И переболела вроде. Зачем же ты сегодня снова, а, Гриша?!

— Ладно… Ты это… Тань, зла на меня, дурака старого, не держи… — Писарев повернулся к ней и виновато улыбнулся. — Сама же знаешь, что у нас с тобой не получилось бы… Так я пойду, а?

— Ступай, Гриша, ступай, дорогой, — повернулась и, не дожидаясь, когда за ним закроется входная дверь, снова ушла к себе.

С явным облегчением покидал он сегодня свой бывший дом. С куда большим облегчением, чем тогда, когда уходил отсюда впервые. Получается, что не зря ушел…

Григорий Иванович медленной походкой подошел к своей машине, но садиться в нее не спешил. Несколько минут стоял возле, рассматривая светящиеся окна своей бывшей квартиры, и к радости своей ничего, кроме облегчения, не чувствовал. Потом полез в карман за мобильным телефоном. Надо бы уже и определиться с Ленкой-то, где ее черти носят, когда муж ее законный едва с ней не развелся. Она ведь даже и не подозревает ни о чем таком, сидит небось у мамочки в диванных подушках и ревет, распухая лицом. Ревет и ругает его, и оплакивает свою загубленную молодость. Дуреха! Куда он от нее денется…

Он не успел ей позвонить. Телефон засвистел в руке, запел и запрыгал. Звонил Володя.

— Да, Володя, слушаю тебя, — откликнулся Писарев спокойно и по-деловому.

Кто бы мог подумать, что незапланированный визит к бывшей жене моментально поставит его на ноги. А всего каких-то пару часов назад чувствовал себя ну просто настоящей развалиной.

— Григорий Иванович, вы где?! — голос охранника показался сильно встревоженным.

— Так… Решил прокатиться немного. А что случилось?

— Она снова звонила! И требует теперь куда большую сумму. Обнаглела совершенно!

Сморщившись, словно от зубной боли, Писарев замотал головой из стороны в сторону.

Ну что ему делать с этой шантажисткой, а?! Как же она его достала!!! Ведь найдет же! Все равно найдет ее и на кусочки мелкие порежет собственноручно…

— Разберемся, Володя, ты не гневайся так, — стараясь говорить спокойно, ответил Писарев. — Ленка не звонила? Как она там?

— Она не звонила, — несколько удивленно пробормотал Володя. — Она дома давно. Ужин готовит… при свечах. И все волнуется и спрашивает, когда вы будете дома.

Ну вот, собственно, и все! Он тут горевал, даже потратиться собирался на подарки. А жена ему вон сюрприз готовит. Ладно, подарок все равно следует купить. Ударил же ни за что. Просто за то, что слишком сексуальной и молодой показалась.

Чего уж тут лукавить перед самим собой, Григорий Иванович?! Ревнуешь же втихаря? Ревнуешь! И еще как! Боишься, что сила твоя мужская из тебя раньше времени уйдет, а она вместе с тобой не успеет состариться? Боишься!

Так вот… Тогда и взбрыкивать нечего. Нужно просто поехать и купить колечко какое-нибудь или серьги. Пускай потешится, чем бы дите, как говорится…

— Володя, — спохватился вдруг Писарев. — Удалось что-нибудь узнать об убиенной? И о том, где могла оказаться без присмотра моя машина в день ее убийства?

— Все узнал, Григорий Иванович, — порадовал его начальник службы безопасности хотя бы этим. — Все узнал и… растерялся, если честно. Какая-то ерунда получается…

— Ладно, сейчас приеду, обмозгуем вместе, что там и как, — на окна своей бывшей квартиры он больше не смотрел. — Ужин, говоришь?.. При свечах?

— Ага! Тихая такая вся, волнуется. Ждет.

— Ну, ну… — Писарев удовлетворенно улыбнулся, втискивая свое большое грузное тело на водительское сиденье. — Не зря болтает народ, Володя, не зря.

— О чем, Григорий Иванович? — не понял его Володя.

— О том, что баба без звиздюлей, как без пряников!..

Глава 14

Ее вечно взбалмошный дружок Дэн, как всегда, оказался прав! Слежка, которую он вел за Садиковым в течение двух последних дней, не дала никаких положительных результатов.

Как раз наоборот!

Почувствовав неладное, Сима Садиков исчез!

Он просто как в воду канул. Не было его дома. Не было на работе, в его модной фотостудии. Не появлялся он ни в каком-либо другом месте.

— А может, Садиков дома отсиживается, под замком, а? — все еще не теряла надежду Олеся, она только успела прийти с работы, как к ней снова с пивом ввалился Дэн. — Испугался и носа на улицу не кажет.

— Дохлый номер, Данила. К нему трижды баба тут одна приезжала. Я ее фоткнул, кому надо показал. Сказали, что она его компаньон или хозяйка — это детали, а может, даже и любовница… Так вот она заметно нервничала, не обнаружив его дома. Звонила в дверь, наверное, ключей не было при себе. Симка ей не открыл. Я стоял на лестничной площадке этажом ниже, вошел за ней следом и все буквально слышал. Пропал твой Садиков, Данила! Пропал, как сквозь землю провалился. Хотя…

Редкие брови цвета ржавой соломы загадочно надломились, и Дэн выразительно двинул подбородком. Это было верным признаком, что он чего-то не договаривает.

— Хотя… Есть тут кое-что, правда, я еще не проверил…

— Денис, заканчивай темнить, — попросила Олеся, от усталости едва стоявшая на ногах.

Баловнев в последние дни словно нарочно загружал ее работой под завяз. Словно для того, чтобы у нее сил ни на что больше не оставалось. Ни на то, чтобы спасать Хабарова, ни на то, чтобы вообще о нем просто думать.

Благо, что сегодня была пятница. Иначе идти бы Дэну со своим пивом до дому, до хаты. Не вынесла бы она еще и его.

— Устала, что ли? — подивился ее друг, провалявшийся в глубоких размышлениях в постели до полудня. — Давно говорил, уходи с государственной службы. Свое дело надо открывать.

— Какое дело? О чем ты? — она стянула с головы свою красную шапочку, сунула в рукав куртки и швырнула пуховик на руки Дэну. — Хоть бы раздеться помог, кавалер.

— Я бы помог тебе раздеться совсем, если бы ты захотела, — надулся тот сразу, но куртку все же повесил на блестящий крючок. — Но ты захотела Хабарова. А вместе с ним захотела поиметь все его проблемы… Ладно, отдыхай, а я пока ужином займусь.

— Что ты имеешь в виду? — она моментально переполошилась.

Допускать Дениса до газовой плиты, духовки либо микроволновки было категорически противопоказано. Могло случиться все что угодно: от пожара до поражения его электрическим током. Олесе было жалко как Дэна, так и своей еще относительно новенькой квартирки.

— Не кисни, Данила! Что ты, в самом деле, мне не доверяешь? — он поднял руку и выразительно тряхнул объемистым пакетом у нее перед носом. — Здесь ничего даже разогревать не нужно. Все порезано, расфасовано. Только вскрывай, бери в руки вилку и нож и хавай. Давай, давай, иди, переодевайся, приводи себя в порядок после рабочего дня и топай ко мне на кухню.

Пришлось подчиниться. Дэн, он ведь был настырным малым. Не пошла бы самостоятельно в душ, он бы вызвался ее туда отнести, а то начал бы еще приставать к ней, наступая на пятки с намыленной мочалкой.

С него ведь станется, тот еще баламут…

Приняв душ и переодевшись в мохнатый домашний костюм, разрисованный крупными симпатичными ромашками по голубому полю, Олеся поспешила на кухню. Грохот там стоял невообразимый. Хотя паленым и горелым не пахло, следовало немедленно вмешаться.

На этот раз обошлось.

Водрузив в центр стола свое любимое медное блюдо, Денис вывалил туда все извлеченное из вакуумных упаковок, вперемешку куски буженины, колбасы, сыра, какой-то рыбы. Хорошо, что хоть вовремя остановился и не присовокупил к этой мешанине те три салата, что купил.

Хлеб нарезал крупными кубиками. Такие у Олеси были в детстве, и она добросовестно выстраивала их в ряд, складывая из них слова.

Пива снова было много, на этот раз в жестяных банках, поэтому доставать пузатые пивные кружки Дэн не стал.

— Сойдет и так, — пояснил он и пригласил за стол. — Ты присаживайся. Я жрать хочу. Ничего, кроме кофе, в желудке у меня за сегодня не было.

Олеся села к столу, и они начали ужинать. От пива она снова отказалась.

— Ты точно беременна, Данила, — вдруг сделал он вывод после ее отказа. — Второй пропуск за неделю! Раньше ты так разборчива не была.

— Это раньше! — протянула она с загадочным видом, его предположение о собственной беременности она оставила без комментариев. — Так, ты давай зубы мне не заговаривай и рассказывай, что там тебе удалось узнать про Садикова.

— С чего ты взяла?! — ее вероломный друг сделал нахально удивленное лицо. — Я вроде тебе уже все сказал и…

— Сейчас выгоню на хрен вместе со всем твоим добром, — пообещала Олеся, вяло ковыряясь вилкой в мясном салате. — И буду спать. Я устала. У меня на завтра планы, нужно как следует отдохнуть.

Снова все рассовывать по пакетам и вакуумным упаковкам, уже покоящимся на дне мусорного ведра, Дэну не хотелось. Как совершенно не хотелось тащиться на съемную квартиру в соседнем микрорайоне и ужинать в полном одиночестве среди хлама и запустения.

— Ладно. Сдаюсь, — он приложился к банке с пивом, закусил рыбкой, отдышался и проговорил: — Что-то подсказывает мне, что Садиков укатил куда-то с женщиной.

— С какой женщиной? — совершенно без интереса спросила Олеся.

Какая в принципе разница, с кем скрылся этот мерзавец, один или с дамой сердца? Главное, что скрылся. Остальное…

— Его машина который день торчит возле ресторана «КРЭДО», — загадочно мерцая глазами, проговорил Дэн, без устали таская с медного блюда куски. — Он приехал на ужин. Поставил машину. И… исчез.

— Как это исчез?!

Олесе вдруг сделалось неуютно от такого вот исчезновения Садикова. Его бегство она видела иначе. По ее представлениям, тот должен был собрать необходимые вещи: ну, там смену белья, бритвенные принадлежности, что-то еще и под покровом ночи на своей машине укатить куда-нибудь подальше. А тут вдруг его авто обнаруживается на стоянке перед рестораном. И стоит там уже несколько дней.

— Он даже в ресторан в тот вечер не заходил, представляешь? — Дэн продолжал беззаботно болтать, пить пиво и с аппетитом уплетать колбасу и буженину. — Хотя завсегдатаем там был. Клиентов там потенциальных пас, договоры заключал прямо за барной стойкой.

— Господи, Дэн! Откуда такие сведения?!

— Хм… — он самодовольно улыбнулся. — Работать умею, что называется! Вот погоди, раскрою это дело с убийством жены Хабарова и открою частное сыскное агентство.

— Ты?! Сыщик?! Уморил… — не хотела, да рассмеялась она. — И кем ты у нас только не был!

— Детективом! Им как раз и не был. Думаю, попробовать стоит. Мне, кстати, понравилось, — пробубнил ее друг с набитым ртом. — Так вот, что касается Серафима Садикова… Уехал тот с женщиной от ресторана. Уехал и как сквозь землю провалился, представляешь?!

— Нет, вообще-то, — Олеся зябко повела плечами. — Какая женщина? Что за женщина? Откуда она вообще взялась? Может, это его компаньонка как раз и была?

— Нет! Не она. — Дэн отрицательно мотнул непричесанной, как всегда, головой. — Они очень долго возились с ее машиной, Садиков перед ней хвост павлином распускал. Женщина, по описаниям, очень интересная. Высокая, в норковом полушубке. Волосы длинные.

— Долго это сколько? — перебила она его.

— Может, час, может, чуть больше или чуть меньше. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы на них обратил внимание швейцар у входа. Обратил внимание и на всякий случай записал номер машины, номер был иногородним, Данила!

— Это он тебе прямо так вот запросто и рассказал? — не поверила Олеся.

— Ну, не запросто, а за пятихатку, дорогая. Да, да, а что было делать? В интересах дела иногда приходится и раскошеливаться. Издержки, так сказать, профессии. — Дэн хмелел прямо на глазах, ронял на пол с вилки куски сыра. Крошил хлебом, руки вытирал прямо о штанины. — Вот когда открою собственное детективное агентство, этот момент у меня будет вписан в особую статью расходов. Мало ли… Иногда швейцару отстегнуть, иногда таксисту, а иногда и проститутке. А что?! Что ты на меня так смотришь? Проститутки, они же…

— Погоди, — Олеся ухватила его за руку и пригвоздила ее к столу, слишком уж друг оживленно жестикулировал. — А что если… Что если его убили?!

— Кого? — Дэн посмотрел на нее, как на больную: с жалостью и снисхождением. — Кого убили? Садикова? Да кому он нужен, господи!

— Денис, погоди, не трещи! Его мог убить тот, кого он пытался шантажировать! Если твоя версия с шантажом верна, то… Не мне тебе рассказывать, чем обычно кончается шантаж!

— Чем? — Дэн икнул от удивления и количества выпитого им пива и зажмурил захмелевшие глаза, замотав головой. — Бр-рр, ничего не понимаю! Чем обычно, по-твоему, кончается шантаж?

— Могилой! — прошептала Олеся зловеще и даже опасливо оглянулась. — Если он решил воспользоваться сделанными фотографиями… Если видел убийцу, сфотографировал его и решил на этом сделать маленький бизнес, то его могли запросто убить, Денис! Это же очевидно!

— Но уехал он с этой женщиной, при чем тут убийца? — вдруг возмутился Дэн с пьяной горячностью. — Он уехал именно с этой теткой. Ее и нужно искать.

— Так ищи! — тоже повысила голос Олеся.

— Ищу! А чего ты кричишь на меня?!

— Я не кричу! Просто… Просто я не верю, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное.

— Ты просто не веришь в меня. Не веришь, что я способен на поступок. Хабаров твой способен! А я нет… Поэтому ты с ним, а я… а я при тебе… — он с грохотом поставил локти на стол, спрятал лицо в ладонях и забубнил глухо со злостью. — Я докажу тебе, Данила, что способен! Способен на поступок! Способен довести дело до конца. И уже кое-что для этого сделал… Ты ненавидишь Интернет, так?

— Допустим.

На нее вдруг накатилась смертельная усталость, даже говорить не хотелось. Хотелось, чтобы Дэн поскорее ушел. Чтобы где-то там, в другом месте доказывал всем, что он личность. Она бы убрала со стола и забралась бы в постель. Укрылась по самые глаза одеялом и… помечтала бы немного о том времени, когда все закончится и они с Владом Хабаровым, наконец-то, будут вместе.

Мечтать не всегда удавалось, слишком уж все казалось запутанным. Слишком отягощенным болью и бедой. Был ведь еще его мальчик, оставшийся разом и без матери, и без отца.

Что-то говорит ему теперь его бабушка? Кого обвиняет, рыдая по погибшей дочери?..

Тяжко. Горько. Больно. От всего и за всех. И конца и края этому не видать. Стоило потянуть за кончик ниточки в надежде, что это как раз конец всему и есть, как тут же, словно из цилиндра фокусника, начинала виться бесконечная веревка, опадая и сворачиваясь у ног тугими кольцами.

— А я живу только Интернетом, представь себе, — продолжил бубнить Дэн. — У меня друзей по переписке, знаешь сколько! Это в жизни я один по-прежнему, а в сети…

— Короче, Денис. Я устала. Хочу спать, — Олеся встала и принялась демонстративно убирать со стола.

— Намек понял, — он снова выпрямился, нахохлился, засунув руки в карманы спортивной олимпийки. — Выметайся, стало быть. Твое время истекло… Ладно, уйду. Отдыхай. Жди своего Хабарова. А запрос в тот город я послал. По сети послал своим знакомым.

— Какой запрос, о чем ты?

Она как раз упаковывала по разным пакетам все, что Дэн принес, сортируя колбасу, сыр, рыбу, чтобы он забрал все это с собой. Закрывала пластиковыми крышечками баночки с салатом.

— Номер машины у меня есть? Есть! Чего такая непонятливая? Установить по нему владельца, раз плюнуть. А установив владельца…

— Машина может числиться в угоне, — она все продолжала видеть в этом какой-то зловещий смысл. Не верилось ей, чтобы осторожный Садиков мог вот так запросто уехать непонятно с кем, непонятно куда. Кто угодно, но только не этот мерзавец. — Номер может быть фальшивым. Да все что угодно может быть!

— Может! Может, но проверить нужно. У следствия есть несколько версий, и надо все их разрабатывать.

Дэн поднялся с места, с благодарностью принял пакет из ее рук и, заметно пошатываясь, направился к выходу. В прихожей он долго ронял то шапку, то куртку, то пакет. Без конца извинялся и все пытался ей доказать, что он на верном пути.

Олеся не спорила, терпеливо дожидаясь его ухода.

Дождалась, хотя Дэн прощался минут двадцать, не меньше. Заперла за ним дверь и поплелась к дивану. Нужно было еще его разбирать, застилать, доставать с антресолей подушки. Сил на это точно не было. Она упала ничком просто так, без одеял и подушек и с наслаждением прикрыла глаза.

Пожалуйста, ну, пожалуйста, господи! Сделай так, чтобы она сейчас уснула. Без дум и сновидений. Без мечтаний и размышлений. А утром…

— О, нет!!! — застонала она с надрывом, услышав, как зазвонил у самого уха на столике домашний телефон. — Только не это!

Если это ее мать, то со всякими надеждами на скорый отдых можно смело завязывать. Та вцепится в ее уставший голос, пристанет с советами, чего доброго, приедет к ней с настойками и травяными чаями, и тогда…

— Алло? — еле выговорила она в трубку, изо всех сил надеясь на то, что звонок предназначается не ей.

Мало ли что, может быть, вдруг кто-то ошибся номером. Или звонят соседям с просьбой пригласить, такое уже случалось.

— Кто это?

— Олеся? — проговорил совершенно незнакомый, совершенно чужой, неузнаваемый мужской голос. — Олеся Данилец? Это вы?

— Д-да-а, а в чем, собственно, дело?

Она не испугалась в тот момент. Точно не испугалась. Удивилась немного, а пугаться-то чего. Но вот после того, как мужчина продолжил говорить, ей сделалось по-настоящему жутко.

— Я звоню вам, чтобы договориться. — произнес он хорошо поставленным, ровным голосом, лишенным каких бы то ни было эмоциональных оттенков.

— Договориться о чем?

— О нашем с вами общем деле. Деле, которое не дает вам покоя все последнее время. — Кажется, в его голосе проскользнула заметная усмешка.

Тут вот, в этом самом месте, внутри у нее впервые с момента звонка все похолодело и сжалось.

— Думаю, что нам стоит встретиться и поговорить, — продолжил мужчина.

— Поговорить о чем?

Может, это Садиков звонит? Мелькнула спасительная мыслишка, но она тут же прогнала ее прочь. Его голос она узнала бы наверняка. Слишком уж тот был противным и запоминающимся.

Нет, это был не Садиков.

— О том, к примеру, что у вас непомерно здоровый аппетит.

— То есть?!

Она ни черта не понимала! Сидела на диване с трубкой возле уха и, расширив глаза от удивления и страха, пыталась осознать, во что еще она успела вляпаться, сама того не ведая.

— Мы не в состоянии заплатить вам столько, сколько вы требуете, — запросто так объяснил ей ее невидимый собеседник.

— Но я! Я не…

— Либо мы вам платим первоначально запрошенную сумму. Либо… — перебил ее, не дослушав, мужчина, разбавив свой бесстрастный голос явной угрозой. — Либо мы вас просто-напросто ликвидируем.

Вот и все!!! Вот вам и еще один метр жесткой веревки из шляпы фокусника. Только теперь, кажется, она не свернется у ее ног ровным тугим кольцом. Теперь, кажется, веревочка плотно затянется на ее шее.

Глава 15

— Гришенька… — острые Ленкины коготки царапнули по двери его кабинета. — Гришенька, к тебе можно?

Вот так-то оно будет лучше.

Писарев довольно хмыкнул, но тут же погасил улыбку, спрятав ее до поры до времени. Не нужно давать ей понять, что он торжествует победу. Он все еще сердится на нее.

Да, сердится! А как бы вы думали?!

Он сердится на свою молодую жену за то, что та никак не запомнит, как правильно произносится его имя.

За то, что не понимает, в чем можно, а в чем нельзя ходить по дому, полному молодых здоровенных мужиков. Кстати, количественный состав их неплохо бы уменьшить.

В этом месте Писарев озадаченно поскреб пятерней только что выбритый подбородок. Зудел тот нещадно. Никакие супермодные и супердорогие пенки, гели и крема не помогали. И так было смолоду, еще когда с Танькой…

Так, остановись, Григорий Иванович! — приказал он себе тут же строго.

Никаких больше мыслей про Таньку. И так чуть было с больной своей головы не наделал дел, решив вернуться в прежнюю семью. Чуть было не остался без последних подштанников. Хорошо, вовремя одумался, а то торжествовала бы сейчас Ленка победу, а не скреблась виновато в его дверь.

— Да, заходи, — милостиво разрешил он, когда законная супруга вдруг затихла там. — Лен! Заходи, чего ты?

Дверь открылась, и, о чудеса чудесные, Ленка вошла, неся перед собой поднос со свежеприготовленным кофе и пирожными. Теми самыми, кстати, которые он так любил.

— Я тут подумала, что, может быть, тебе кофе захочется, — почти с испугом проговорила она, робко останавливаясь возле его стола. — Пирожные вот… Твои любимые…

— Спасибо, крошка, — Писарев капризно выпятил нижнюю губу. — А сливки где? Сливки забыла?

— Нет, не забыла, все здесь.

Лена поставила поднос перед ним на столе и, соблазнительно изогнувшись, принялась суетиться. Ложка сахара в чашку. Туда же несколько капель густых сливок из крошечного стеклянного молочника. Размешала, пододвинула, не забыв поцеловать его в висок.

— Приятного аппетита, — проворковала она, чуть отошла в сторону и замерла, загородившись от него, как щитом, серебряным подносом.

— Да ты присаживайся, дорогая, присаживайся, — Писарев, набив рот, указал ей на стул возле окна. — Разговор до тебя есть.

— Да?!

Глаза ее заметались, забегали, а по хорошенькому личику поползли рваные красные пятна, моментально лишая ее привлекательности.

Испугалась чего-то, понял Писарев, не сводя с нее глаз. Чего, интересно, боится? Его вопросов или своих ответов? Он-то уже и без нее почти все знает. Осталось уточнить кое-какие детали. Не в них ли все и дело?..

Григорий Иванович допил последний глоток, смахнул с ленцой с себя крошки. Протянул руку к телефону внутренней связи и, нажав кнопку, властно повелел Володе подниматься.

Ленка перепугалась еще сильнее. Теперь на ней просто лица не было. Белая восковая маска с округлившимися от ужаса глазами и сизыми от переживаний губами.

Неужели и правда изменяет ему, а?

Писарев прищурился, вглядываясь в лицо жены и пытаясь поймать ее мятущийся взгляд.

Ему рога наставила собственная молодая жена? Та самая, которую он, можно сказать, на помойке подобрал, отмыл, одел, пригрел, обеспечил…

Ладно, это все мелочи. Он вдруг понял, что его совершенно не волнует, с кем и где проводит время Ленка. Другой вопрос, что она об этом подозревать не должна. О том, что ему все это безразлично. Боится его? Пускай! Будет бояться, будет знать край, да не падать.

Его сейчас по-настоящему занимает другой вопрос. Вопрос, не дающий ему покоя и сна который день.

Что ему делать с этой наглой шантажисткой?

Девка оборзела настолько, что вдвое увеличила сумму, которую запрашивала ранее. И ведь это только начало. Что будет дальше, когда она окончательно поймет, что он боится ее угроз?

Нужно действовать. Действовать как можно скорее и осторожнее, пока она еще не запустила часовой механизм своей бомбы замедленного действия.

Володя вошел без стука. Не замедляя шага, сразу подошел к его столу и сел напротив на точно такой же стул, на котором сейчас, будто на медленном костре, умирала молодая жена Писарева — Елена.

— Итак, начнем, — Григорий Иванович шлепнул ладонями по краю стола, посуда тут же зазвенела, и он недовольно сморщился. — Лен, убери сейчас же.

Она метнулась к нему, снова принялась суетиться, устанавливая на поднос опустевшую чашку, кофейник, молочник, сахарницу, ложечки. Смахнула салфеткой на поднос крошки и торопливо вернулась на свое место у окна, пристроив поднос с посудой у себя на коленках. Вышло неудачно. Все тут же начало дребезжать и позванивать.

— Коленки, что ли, дрожат, Лен? — усмехнулся Писарев, приподнимая брови. — Поставь все на подоконник, что ли. Я не знаю… Чего трусишь-то? Дело-то яйца выеденного не стоит. Итак, Володя, начинай.

Начальник его службы безопасности тут же полез во внутренний карман мягкой вельветовой куртки. Достал оттуда три сложенных вчетверо листа. Развернул их на коленках. Просмотрел для начала, а потом, подняв взгляд на жену Писарева, спросил:

— Лена… — он всегда обращался к ней без отчества, так ему босс велел, много чести, говорил, всякую мелочь пузатую по отчеству именовать. Он ослушаться не смел, хотя в глубине души был против. — Вы не могли бы вспомнить, где вы были в пятницу пару недель назад с девяти утра до полудня? Если хотите, я вам напомню о событиях того дня и само число, разумеется.

— Да, да, пожалуйста, — произнесла Лена сипло, сжимаясь под их взглядами, словно от удара.

Володя назвал ей число и на всякий случай уточнил график того дня:

— С утра вы напросились с Григорием Ивановичем в город. У него в тот день был Административный Совет, назначенный на девять утра. Вам было нужно?..

Володя уставился на нее вопросительно. Продолжай, мол, что было нужно в городе в такую-то рань?

— Я… Я сейчас уже и не помню!.. Все-таки две недели прошло… Это срок, знаете ли… — забормотала она, опуская голову и принимаясь рассматривать свои ногти. — Вот если бы раньше, то тогда…

— Ты уж вспомни, дорогая! Так нужно, так нужно, ты себе не представляешь как!

Писарев перегнулся через стол и вытянул в ее сторону руку с растопыренной пятерней. Будто намеревался достать ее сейчас, ухватить покрепче за шею и стиснуть, чтобы выдавить из нее всю правду. Выражение лица его при этом было почти обыденным… для стороннего наблюдателя. Но ни Володю, ни Елену Писареву эта молчаливая мягкость обмануть не могла.

Он ее убьет!!! Убьет, если она соврет! И убьет наверняка, если узнает правду!

Приблизительно это промелькнуло одновременно на лицах обоих.

Убью! Или до смерти замучаю! Красноречиво обещал затуманенный благодушием взгляд Писарева. Так что лучше говори…

— Я… Я в то утро… — Лена беззвучно заплакала, стиснув кулачки на коленках. Кстати, будто для казни вырядилась в это утро во все белое. — Я отпустила водителя, договорившись с ним встретиться в два часа дня, а сама… Сама…

— Леночка, детка, ты говорила бы, что ли, по-хорошему, а! — совсем чуть-чуть повысил голос Писарев. — Про то, как и с кем ты проводила время в то утро, говорить мы с тобой будем отдельно и уже без свидетелей. Меня интересует сейчас другое…

— Что?! — она подняла в надежде на него потерянные несчастные глаза. — Гришенька, милый, ты только не подумай… Я не… Я только тебя люблю! Я…

— Где ты оставляла мою машину в то утро, сука?! — взревел Писарев, наконец не выдержав ее испуганного лепета. — Ты отпустила водителя, так?!

— Т-так, — заикаясь, проговорила она и кивнула головой, едва не стукнувшись в грудь подбородком.

— И отправилась потом по своим делам, так?!

На этот раз она лишь кивнула едва заметно.

— Меня интересует, сука, где была моя машина с моей одеждой и кепкой, пока ты справляла свою малую нужду?! Где была моя машина?! Отвечай, мать твою!!! Отвечай или убью тебя сейчас!!!

Орал Писарев все больше для того, чтобы страху на нее нагнать, и еще от бешенства. История-то, кажется, обрастает все новыми и новыми подробностями. Смогут ли они, узнав от Ленки детали: где и на кого она оставила машину, соединить потом с Володей все в один крепкий тугой узел?

Это был еще тот вопросец…

— Машину? Машину я загнала в автосервис, — вдруг произнесла она совершенно ровным голосом, будто не тряслась и не заикалась пару минут назад.

— Зачем? В какой автосервис? — продолжал бесноваться Писарев, пропустив совсем тот момент, как моментально насторожился Володя.

— Давно пора было масло поменять. Это мне водитель сказал. Он в этот день как раз и собирался это сделать, пока у тебя был Административный Совет. И время уже назначил, его там ждать должны были. Это по адресу… — Ленка скороговоркой пробормотала адрес, будто зачитывала его по бумажке. — Он хотел сам, сказал, что договорился… Но мне нужна была машина, и я вызвалась сама ее отогнать туда. А его отпустила…

— Отпустила она! — фыркнул Писарев. — А сама где была все то время, что масло меняли? Кого умасливала?! Рога мне надумала наставить, сучка безродная?! Убью!!! Убью и тебя, и кобеля твоего!!!

— Гришенька… — Ленка подняла на него полные муки глаза и замотала головой из стороны в сторону. — Нет никакого кобеля… Нет и не было.

— Где же ты была тогда? — и верил, и не верил ей Писарев.

С одной стороны, верить очень хотелось.

Ну, не нужны ему были сейчас еще и эти проблемы. Разбираться, отслеживать, призывать к ответу… Ох, господи! Ну, до этого ли ему сейчас?!

А с другой стороны, поверить было трудно. Чего, спрашивается, скрывала. Чего пряталась. И водителя отпустила зачем.

— При нем говорить не стану, — вдруг заупрямилась Ленка, когда Писарев стал уж очень откровенен в своих угрозах. — Пускай он уйдет!

— Ага! Щщас, разбежался! Это ты пошла вон отсюда! Иди и сиди в своей комнате. Сиди и жди меня. Как освобожусь, приду. Все, ступай!..

Дважды ей повторять было не нужно. Она вскочила, подхватила с подоконника поднос с посудой и, ни на кого не глядя, почти бегом покинула кабинет.

— Как думаешь, что скрывает? — спросил Писарев у Володи, равнодушно глядя вслед своей жене.

— Не то, что мы оба подумали, скорее всего, — произнес Володя задумчиво. — Какую-нибудь ерунду скрывает, типа сеанса липосакции или консультации по увеличению груди. Эти модели, они же помешаны на своей внешности. Елену чаша сия не миновала. Я тут немного посмотрел в ее вещах, как вы велели.

— Молодец!

— Так вот там полно журналов по этой вот чепухе. И прайс-лист какого-то косметического кабинета сомнительного, правда, профиля. Как можно, скажите мне на милость, путем массажа увеличить размер груди с первого до третьего? Чушь же…

— Это у нее в сумке валялось? — брови Писарева надломились в жалостливом изумлении. — Вот дура баба! Чем только от безделья не займешься, Володя. Ребенка ей, что ли, сделать? Как думаешь?..

— По этому поводу ничего. А вот по тому, что касается нашего с вами дела у меня теперь, после откровений вашей супруги, мыслей появилось множество. — И Володя снова принялся перебирать лежащие у него на коленях бумаги. — Что мы с вами имеем, Григорий Иванович, на данный момент?

— На данный момент имеют только нас с тобой, Володя, — пошутил тот без особой радости. — Ну, давай, давай, излагай, а я послушаю…

Работа, которую начальник службы безопасности Писарева Григория Ивановича провел за минувшие дни, была колоссальной.

Ему удалось узнать почти все о погибшей.

О том, что звали ее — Марина Хабарова. О том, что работала главным врачом в санатории за городом. Местечко называлось «Солнечные ключи». Володя даже разжился сведениями о том, что дама эта не особенно отягощала себя супружескими обязательствами в плане верности. Изменяла мужу напропалую как с пациентами, так и с посторонними совершенно людьми. Среди последних фигурировал и Дугов Николай Иванович — свободный художник, проживающий по соседству с санаторием. Были и другие, но о них ему пока ничего не было известно.

— Бедный мужик! — невольно воскликнул Писарев, снова вглядываясь в фотографии, которые достал из запирающегося ящика своего письменного стола. — Как же он все это перенес?

Вот тут Писарева Григория Ивановича ждал неожиданный сюрприз.

Оказалось, что муж Марины Хабаровой и не думал мириться со своим незавидным положением рогоносца и взял и убил ее.

— Как убил?! — не понял Григорий Иванович, вытаращившись на помощника. — Ты хочешь сказать, что на этой вот фотографии…

— Я пока не хочу делать никаких выводов, Григорий Иванович, — отрицательно качнул головой Володя, протягивая руку за снимками. — Говорю пока то, что очевидно. И то, что пока известно всем, включая следствие.

В пользу этой версии говорило как раз и то, что Хабаров Влад работал в том самом автосервисе, куда отогнала машину в пятницу утром Писарева Елена.

— Ну! И что тебе тогда не нравится? — не понял озабоченности своего помощника Григорий Ива— нович.

— Мне не нравится то, что он отказывается признавать себя виновным, это раз. Второе… — Володя выдернул самый нижний из трех имеющихся листов и потряс им в воздухе. — Второе, за спасение его души и тела там землю роет одна нахальная девица. Олеся Данилец… Прошла, говорят, огонь, воду и медные трубы.

— Как это?

— И с парашютом прыгала, и по горам лазила, и по горным рекам спускалась. Экстремалка! Не люблю я их. Никогда не знаешь, что у них на уме. — Он впервые потревожил невозмутимость на своем лице, недовольно сморщившись. — Так вот она с чьей-то подачи портит кровь следователю, что ведет это дело. Таскается за ним повсюду. Настаивает на свидании с Хабаровым, всячески оттягивает момент отправки его в тюрьму и…

— Ладно, я понял. Дальше что? — пока еще Писарев не видел причин для отчаяния.

Подозреваемый-то, оказывается, есть. Какого черта тогда его шантажировать? Это что же, выходит, этот Хабаров специально все подстроил, нарядившись в его одежду и взяв его машину. А эта девка…

— Она была с ним в сговоре, — вдруг выдал Григорий Иванович вслух. — Пока этот малый убивал свою жену в моей одежде, приехав на моей машине, она откуда-то сверху его фотографировала. Поэтому они и уверены, что смогут уйти от ответственности. Поэтому она и донимает следователя. А попутно решили еще и бабок состричь с меня дурака. Я им заплачу, а они меня потом и зароют этими вот снимками. Лихо!!!

Володя промолчал, глядя на своего босса с сочувствием и восхищением одновременно.

— Так чего ты теперь ждешь, мой дорогой помощник?! — воскликнул Писарев возмущенно. — Надо брать эту суку! Это же она, так ведь? Ты что-нибудь узнал по этому вопросу?

— Да, Григорий Иванович, узнал. В том, что она фотографировала, сомнений вроде бы мало. Дело в том, что в тот роковой день Олеся Данилец таскалась по домам, собирая подписи под воззванием. Что-то связанное с протестом против строительства гаражей в их микрорайоне.

— Ну! Вот видишь! Что тебе не нравится, не пойму?! Тебе же что-то не нравится, я ведь не ошибся?

Они очень хорошо знали друг друга, проработав вместе уже несколько лет. Володя был уверен в Писареве. Писарев был уверен в Володе. Отлично знал, что никогда тот его не подведет, не подводил же еще ни разу. И если имеются у его подчиненного какие-то сомнения, значит, не беспочвенны они. Значит… необходимо выслушать.

— Мне все не нравится, Григорий Иванович! — воскликнул вдруг Володя в сердцах. — Слишком уж просто, знаете ли… Хабаров же не дурак, чтобы так подставляться. Знал же, что выйдут непременно на него, раз машина стояла в автосервисе. И девчонка эта… Тоже не дура! Далеко не дура! Стала бы она шантажировать и защищать одновременно? Нелогично как-то. Раз ты хочешь получить денег, значит, заведомо должна быть спокойна по поводу того, что у следствия есть другой подозреваемый. А она там никому прохода не дает. Возле дежурной части на скамеечке, говорят, может часа два просидеть, следователя поджидая.

Писарев насупился и сердито засопел, вытянув губы трубочкой. Резон вроде бы был, хотя, с другой стороны, не боги же горшки обжигают.

Кто сказал, что данное преступление обязательно должно стать идеальным, чтобы потом войти в историю?

Его совершали, если на то пошло, совершенно нормальные люди. Без темного прошлого, без малейшего понятия, как нужно правильно и ловко убить, не оставив следа, и как при этом еще попытаться попутно заработать. Поэтому ошибка на ошибке, дилетанты же, непрофессионалы!

Но Володя упорствовал, что ты будешь делать! И соглашаться с ним никак не желал.

— Меня еще что настораживает, Григорий Иванович. Хабаров в то утро отпросился с работы. И появился к самому концу рабочего дня. Никто не видел и не заметил, чтобы он вернулся раньше и занимался вашей машиной.

— А кто ею занимался? — тут же зацепился Писарев.

— Выясняем.

— Так ты поторопись, дорогой, коли на защиту этого самого Хабарова встал, в одну шеренгу с Олесей Данилец! — фыркнул Писарев недовольно. — Значит, Хабарова в тот день в автосервисе не было, жену его кто-то убил, а он… Слушай, а почему его забрали? Почему он вообще попал под подозрение?

— Он тоже был на месте преступления, оказывается! — воскликнул Володя. — Это дело вообще обрастает все новыми и новыми подробностями.

— Ну? Какими еще? Что ты еще от меня утаил? — Писарев глянул любовно на начальника службы безопасности. — Профессионал, сказать нечего! Ну, что еще?

— В том доме, из которого предположительно велась съемка, живет некто Садиков Серафим. — Володя снова взглянул в один из своих листов. — Профессиональный фотограф. Имеет свою фотостудию. Владеет, вернее, на паях с дамой одной. Пока не знаком, но планирую сблизиться.

— Думаешь, это он? — сразу понял Григорий Иванович, куда клонит его помощник, побарабанил пальцами по полированному столу и головой качнул в недоумении. — Однако и вправду что-то много действующих персонажей! И что этот Садиков?

— Исчез!

— Как это?! Что значит исчез? Когда?! — крупная породистая ладонь Писарева с грохотом припечаталась к столешнице.

— Как сквозь землю провалился! Приехал на ужин в ресторан «КРЭДО», но был подцеплен какой-то заезжей дамочкой. Сел к ней в машину и уехал. И больше его никто не видел. А тачка его по-прежнему возле ресторана торчит. Эвакуаторы ее не трогают, уважаемый вроде бы человек и все такое… Так вот что-то подсказывает мне, что съемку вел именно Садиков, а не девчонка эта. Да и где она могла бы это сделать? Я был в подъездах, примерялся. Угол совершенно не тот. Да и подоконник высоковат для девушки. Чтобы на него взобраться.

— Ага! — фыркнул Писарев недовольно. — В горы лазила, а на подоконник не влезет! Ты это, Володь, говори, говори, да не заговаривайся. Ты вот что… Давай-ка ты мне эту девку доставь сюда.

— В разработку? — уточнил на всякий случай помощник, сделав пометку на полях одной из страниц.

— В разработку, в разработку. Выгорит что, нет, там видно будет. Начинать же с чего-нибудь надо. Может, и правда, это она шантажирует нас. А если нет, тогда уже станем думать…

Разработка началась этим же вечером, когда Володя поднял телефонную трубку и набрал домашний номер Олеси Данилец. По голосу угадать он не смог, та ли женщина звонила или нет, назначая цену за свое молчание. По интонации тоже тяжело было догадаться о ее реакции. Мямлила что-то, заикалась, не хуже Елены Писаревой.

Ну, ничего, подумал Володя, возвращая трубку на аппарат. Прежде чем девица окажется в их подвале, она занервничает, наделает ошибок и может выведет их на кого-нибудь. А если уж совершенной умницей окажется, то сумеет выбраться из всего этого дела и из их подвала заодно живой и невредимой.

Хотя в последнее-то ему совершенно не верилось…

Глава 16

Половину ночи проведя без сна, Олеся вдруг пришла к выводу, что этот непонятный звонок не что иное, как глупый розыгрыш Дэна. Потеряв надежду убедить ее в своих сыскных способностях и сильно на нее за это обидевшись, друг не нашел ничего лучшего, как подшутить таким вот иезуитским способом.

— Конечно, это он! — проговорила Олеся громко в половине третьего, адресуя свою догадку гулкой ночной тишине. — Кому еще это надо?!

Она, конечно, могла бы сомневаться в справедливости своего обвинения, не зарекомендуй себя Дэн мастером на всякого рода розыгрыши. Причем многие из них носили просто садистский характер.

Своей девушке, к примеру, с которой Дэн встречался рекордно долгое для него время — аж целых два месяца, он однажды в порыве великих чувств подложил в постель живую мышь. Девушка, понятное дело, подняла визг на всю общагу. Дэна выставила, и с той поры ближе, чем на десять метров, к себе не подпускала.

А Дэн что? Он недоумевал какое-то время, а потом забыл. С попытками возобновить отношения с этой девушкой он завязал. Но вот с розыгрышами у него завязать все никак не получалось.

Минувшим вечером, видимо, произошел как раз подобный случай.

Успокоившись, Олеся застелила диван, уснула и проспала почти до десяти часов утра. Подняла голову от подушки, будто от толчка, глянула на часы и тут же, вскочив, заметалась по квартире.

Автобус в «Солнечные ключи» отходил в одиннадцать десять. Она вчера звонила из своей приемной на автовокзал и узнавала. Добираться до этого самого автовокзала нужно было на другой конец города. По времени вроде бы и немного, не случись пробок, трамвайных задержек и всяких непредвиденных ситуаций. Как, к примеру, звонок Хальченкова, которому вдруг непременно захотелось с ней переговорить по очень важному делу.

— Я сейчас не могу, Виктор Георгиевич! — взмолилась Олеся, когда тот вознамерился подъехать к ней сию же минуту. — У меня дела… Личного характера, да! Отложить? Никак не могу, да!..

И хотя Хальченков — было заметно по его голосу — сильно обиделся, менять своего решения она не стала.

Не говорить же ему, что собирается навестить Дугова! Виктор Георгиевич непременно увяжется следом, и беседы снова не получится. А она на разговор этот очень уповала. Искренне полагала, что Николай Иванович, очарованный ее природной кудрявостью, не останется глух и нем к ее мольбам. Она что-нибудь придумает, постарается сделать так, чтобы он был с ней предельно откровенен. Только бы он снова не был пьян…

Она успела!

Мчалась, не разбирая дороги к пригородному автобусу. Мчалась, минуя билетные кассы. Не беда, отдаст деньги водителю. Ноги ползли и скользили по ледяным кочкам разбитой колеи. Ветер обжигал лицо, руки горели от холода, крепко сжимая ручки сумочки. Ничего не замечала.

Вбежала по трем ступенькам в автобус, сунула водителю скомканную сотню и тут же, не дожидаясь сдачи, поспешила в хвост салона.

Народу было мало, и Олеся без стеснения заняла место у окошка. Тут же, пресекая всяческие попытки соседки слева завести разговор, закрыла глаза, притворившись спящей. Та недобро покосилась в ее сторону и тут же переключила внимание на соседа через проход, и до «Солнечных ключей» Олеся добралась в относительном спокойствии.

Выйдя на остановке, она огляделась, вспоминая окрестности, по которым путешествовала в автомобиле Хальченкова.

Место показалось и знакомым, и незнакомым одновременно. Вроде бы те же дома, те же тротуарные дорожки, с большим трудом извлеченные из высоких снежных холмов, и здание аптеки и санатория — все то же. Но как-то при дневном свете все выглядело иначе. Веселее, что ли.

Снег, сверкая под полуденным солнцем, обжигал глаза. Сосны на дальнем фоне за санаторием не казались теперь мрачным и непроходимым частоколом. Лес под порывами ветра перекатывался изумрудной волной, разбавляя унылый черно-белый пейзаж приятной сочной зеленью.

Олеся прошла сначала мимо дома Дугова, исподтишка разглядывая занавешенные наглухо окна.

Там ли он, нет? Может, пьет по-прежнему. Может, спит или вовсе отсутствует.

Она дошла до конца улицы, где та пересекалась с перпендикулярным ей единственным в поселке бульваром и где заканчивались владения санатория. Снова внимательно огляделась и медленно пошла в обратную сторону.

За забором санатория было достаточно людно. Сновали на лыжах по накатанной лыжне отдыхающие. Несколько человек по очереди забрасывали мяч в баскетбольное кольцо. Суетливо бегали от здания к зданию служащие в наброшенных на белоснежные халаты ватниках.

Будто ничего и не произошло! Будто и не погиб здешний хозяин, столько лет здесь властвующий и оказывающий услуги страждущим сверх отведенного лимита.

Олеся с тяжелым вздохом поднялась на крыльцо Дуговского дома и трижды позвонила.

Наверняка снова пьет, подумала она, вслушиваясь в шорохи по ту сторону двери, и тут же погрустнела.

Если ей неприятно было смотреть на оживленную санаторную жизнь, продолжающуюся, невзирая на смерть Марины Хабаровой, каково ему? Из его окон хорошо все видно. Может, потому и занавесился…

Дугов не открывал очень долго. Несколько раз дернулась занавеска на ближайшем к крыльцу окошке, потом отчетливо слышались чьи-то шаги. Они шли из глубины дома, гулко нарастали возле самой двери, потом затихали и снова удалялись. Так повторялось несколько раз.

Олеся терпеливо ждала, не уходила. Да и идти было особенно некуда. Автобус, сделав круг по поселку, поехал в город. Вернется теперь через два часа, так что со временем у нее было в порядке. Подождет…

Дугов открыл ей внезапно. Тогда, когда она уже разуверилась в том, что увидит его сегодня. Открыл, тут же отступил в темноту прихожей и замогильно хриплым голосом обронил:

— Вы все-таки вернулись?

— Ага! — Олеся совершенно несолидно шмыгнула носом. — Войти можно?

— Если вы с этим милицейским хамом, то нельзя! — сразу предупредил ее Дугов. — Не хочу его видеть у себя. Пускай вызывает в милицию. Если одна, то… Да входите, конечно, к чему церемонии! Вы же не из праздного любопытства сюда приехали. В ваших глазах что-то такое имеется… Что-то отдаленно похожее на мое теперешнее состояние.

Олеся, памятуя о прошлом своем визите в этот дом, вошла в гостиную с опасением. За то время, что ее здесь не было, баррикада из бутылок могла увеличиться в размерах, и пищевые останки могли покрыться плесенью и насекомыми. Но, вопреки ее опасениям, в доме было очень чисто. Чисто и уютно. И камин был разожжен, осторожно потрескивая березовыми поленьями. И запах кофе витал и еще что-то съестное и сдобное.

— Кофе хотите? — равнодушным голосом поинтересовался Дугов, наряженный сегодня в широкие льняные штаны и такую же широкую рубаху без пуговиц.

Был он свежевыбрит, аккуратно причесан и абсолютно трезв.

— Не отказалась бы, — честно призналась Олеся, присаживаясь к накрытому столу. — Я едва не проспала, собираясь к вам. Позавтракать не успела. Чисто у вас сегодня…

— Друзья распорядились. Прислали ко мне женщину из санатория. Она все убрала. Сварила кофе, испекла кексы. Она часто мне помогает по хозяйству, — объяснил Николай Иванович, достал из красивого пузатого буфета красного дерева еще одну чашку с блюдцем и ложечку. Сел напротив нее и громко позвал: — Ивановна, несите кофе и кексы, пожалуйста!

Ивановна оказалась миловидной пожилой женщиной, среднего телосложения. Достаточно высокая, с аккуратной прической, в клетчатом платье с длинными рукавами, белоснежном кружевном фартуке и в такой же белоснежной наколке в волосах.

Она вышла к ним откуда-то из глубины дома, толкая перед собой уставленный едой столик на колесах. Тарелка с сыром, плетенка с крошечными кексами в ванильной пудре, несколько сваренных яиц, четыре свежих помидора и огромный кофейник.

— Кушайте, — проговорила она, перетаскала все со столика на колесах на большой стол, немного отошла и, внимательно присмотревшись к Олесе, вдруг спросила: — А вы кто же такая будете, милочка? Нездешняя, видимо… Что-то я вас совсем не знаю.

Дугов от такой бесцеремонности своей временной экономки поморщился, но вмешиваться не стал, впившись крепкими зубами в помидор. Откусил, отвел руку с томатом подальше от глаз, посмотрел на него так и эдак, присыпал надкусанную часть крупной солью и снова потащил его в рот.

— Я?.. — Олеся смутилась вопросу женщины, которую Дугов именовал Ивановной, и даже покраснела. — Я… Я по делу к Николаю Ивановичу.

— А-аа. Понятно! — произнесла Ивановна со странной интонацией и вдруг добавила с неприязнью: — Раздеваться, небось, сейчас начнешь, прости господи! И на стол голышом ложиться!

— Ивановна! — прикрикнул на нее Дугов и пристукнул кулаком по столу легонько. — Прекрати немедленно. Девушка понятия не имеет, о чем ты! Она совершенно по другому делу! А ты сразу наскакиваешь на нее! Что за манеры, в самом деле?!

Ивановну выступление Николая Ивановича нисколько не смутило. Она снова вперила въедливый взгляд на Олесю и тут же спросила:

— Это по какому же такому другому делу, дорогуша?! Если у него никаких таких других дел и нет, как только водку жрать, да ваши голые сиськи малевать. Весь ведь второй этаж этими самыми сиськами увешан. Убираться тошно…

Кусок кекса, что Олеся успела откусить до того, как женщина приступила с допросом, встал комком поперек горла и не хотел пролезать ни внутрь, ни обратно. Она уже пожалела, что вообще сюда приехала. И уж тем более пожалела, что села с Дуговым завтракать.

— Я по делу Марины Хабаровой, — прокашлявшись и глотнув кофе, пояснила Олеся задушенным голосом. — Правильнее по делу о ее убийстве. Если вам это, конечно, интересно.

Теперь она говорила все больше для Дугова, продолжающего с бесстрастным лицом поедать помидоры. Но он ее объяснение оставил без внимания, а Ивановна снова вмешалась.

— А что тебе наша Мариночка-то? Что?! Кто ты вообще такая? Из милиции, что ли? Так документ должен быть при тебе. Покажи документ! Нету?! Нету, Коля, у нее документа! Гони ее, проходимку эту! Тоже небось копать под нас собирается! Воров нашли, прости господи! Что я могла унести из санатория этого, кроме тряпки да ведра какого-нибудь.

— Мне совершенно плевать на то, что вы успели, а чего нет унести из санатория, — вдруг неожиданно для себя самой повысила голос Олеся.

Ну что, в самом деле, за хамка! Она явилась к Дугову с важной миссией. Время, отпущенное ей для визита, то самое время, которого у нее ровно до отправления следующего автобусного рейса, неумолимо утекает, безвозвратно просто исчезает.

А она не сдвинулась с места, выслушивая нападки этой старой мымры.

— В убийстве Марины обвиняют ее мужа, — проговорила Олеся жестко, неотрывно глядя в пустые тусклые глаза Дугова. — Его взяли под стражу! Но он ее не убивал!

— Я знаю, — вдруг спокойно заявил Дугов, откладывая на тарелку съеденный наполовину третий помидор. — Этот человек не любил ее по-настоящему! Он не способен был создать для нее ту жизнь, которой она была достойна… Что уж тут можно говорить об убийстве! Этот Хабаров… Он ничтожество… Он…

— Кем бы он ни был, он не должен отвечать за то, чего не совершал! — воскликнула Олеся с горячностью, пропуская мимо ушей возмущенный клекот пожилой уборщицы; та присела чуть поодаль и кажется не собиралась пропускать ни слова из их беседы. — Если вы знаете, что он не убивал, тогда, может быть, вы знаете, кто это сделал?!

— Я этого не говорил, милочка! — лицо Дугова нервно дернулось, а тонкие ноздри породистого носа затрепетали то ли от возмущения, то ли еще по какой причине. — Нечего здесь валить с больной головы на здоровую! Я просто предположительно сказал про Хабарова. Кто знает, может, он в порыве ревности и убил свою жену.

— Кажется… Кажется, у вас тоже был повод ревновать свою любовницу! Вам-то она тоже изменяла!!!

И как она собралась с силами и сказала ему это?! Как додумалась, главное, нащупать его уязвимое место?! Лишь сказав, поняла, что попала в точку. По тому, как потемнело моментально лицо Дугова, по тому, каким бешенством наполнились его безжизненные до сего момента глаза. И по тому, как испуганно ахнула Ивановна.

— Изменяла, изменяла, Николай Иванович! — зацепилась тут же Олеся, забыв и про голод, и про неудавшуюся попытку его утолить. — Вы знали об этом, так ведь? Если не знали, то догадывались. И… может быть, вы-то и есть как раз убийца, а?!

Ивановна ахнула вторично и замерла каменной статуей с вытаращенными остановившимися глазами. А Дугов…

Его тело, будто лишившись позвоночника, вдруг ослабло, надломилось и упало на стол лицом вниз. Голова его при этом пару раз качнулась влево-вправо, и Дугов простонал:

— Я не убивал ее! Господи, как вы могли подумать?! Разве бы я мог причинить ей вред?! Я, который дышать на нее боялся! Да вы знаете, кто я?!

— Знаю, — тихо ответила Олеся.

Дугов удивленно затих. Тут же поднял от стола голову и посмотрел на нее, спросив совершенно спокойно, без прежней театральности:

— Кто я, по-вашему?

— Вы раздавленный горем мужчина, и только. Ваше сердце разбито дважды. И я… очень хорошо понимаю вашу боль, Николай Иванович! И я здесь лишь потому, что хочу спасти Хабарова Влада, а не для того, чтобы пытаться кого-то уличить или призвать к ответу. Если вы можете мне чем-то помочь, то помогите!!! — все это она выкрикнула на одном дыхании, не заметив, как привстала с места, как ухватилась, потянувшись, за его руки, безвольно разбросанные на столе. Не заметила, пытаясь до него достучаться, как тенью выскользнула из гостиной Ивановна. — Помогите мне, Николай Иванович, пожалуйста! Его осудят, а он же не виноват!!! Он хороший — Влад Хабаров! И он совсем не виноват в том, что Марина его просто-напросто не любила.

— А вы, выходит, любите, — закончил за нее Дугов тихо, пристально рассматривая ее побелевшие пальцы, вцепившиеся в его запястья. — Любите и пытаетесь спасти. Так ведь?

— Так! — она кивнула и, отцепившись от него, неловко отступила.

— А вдруг он обманывает вас так же… Так же, как она обманывала меня, девочка вы моя! — воскликнул Дугов с болью в голосе. Выпрямился, откидываясь снова на спинку стула, и опять впился зубами в недоеденный помидор, бормоча с набитым ртом. — Муж и жена — одна сатана. Они могли быть совершенно одинаковыми: подлыми, лживыми, вероломными… Я столько для нее всего сделал… Вы представить себе не можете… Она была столь меркантильна, а я, ослепленный чувством, этого совершенно не замечал! Вы пейте кофе, пейте, остывает же…

Ей снова, как и в прошлый визит, сделалось очень жаль Николая Ивановича.

Хальченков рассказывал что-то о том, как тяжело переживал Дугов утрату любимой жены. О том, каких трудов стоило ему вновь вернуться к жизни. Возможно, Марина стала как раз той самой женщиной, которая смогла частично возместить его потерю, и тут снова такой удар.

— Я помогал ей… — продолжал Дугов, задумчиво глядя перед собой. — Помогал в оформлении санатория. Расписывал сцену, бассейн… Все безвозмездно. Все даром! Я считал не по наивности, нет, по-человечески просто считал, что делаю это для любимой женщины. Она так любит… любила свою работу. Это я так считал. А она…

— А она? — осторожно поторопила его Олеся, так как хозяин дома снова замолчал, вгрызаясь в мякоть последнего помидора.

— Она, как оказалось, оформляла липовые договоры. Сдирала со своего ведомства огромные суммы денег, якобы для того, чтобы заплатить художнику. Я-то ни сном ни духом, я по любви! А она за мой счет обогащалась! И опять-таки пережил бы я и это, расскажи она мне все! Неужели бы доли своей потребовал?! Да никогда! Расскажи она мне… Не рассказала. И теперь уже не расскажет никогда. — Николай Иванович, проведя пятерней по волосам, закрыл ею глаза. — Я предполагал, конечно… Иногда ловил ее на вранье, но не думал, что все так серьезно!

«Николай Иванович! Миленький! Ну, говори же ты, ну, говори, пожалуйста», — молила его мысленно Олеся, украдкой глядя на свои наручные часы. — «Скоро автобус, а ты пока еще ничего путного мне не сказал! Мне, что же, снова уезжать ни с чем?!»

Дугов, расправившись с последним помидором, принялся пить кофе с кексами. И делал это неторопливо и обстоятельно, отщипывая от каждого кекса по кусочку крохотной ложечкой и тщательно потом его разжевывая. Так же меланхолично, как и прежде, посматривал по сторонам, никак не выдавая своего душевного волнения. То задержит взгляд на Олесе, особенно на ее растрепавшихся на ветру кудрях. То переведет взгляд на камин, то с пристальным вниманием примется рассматривать кусочек кекса, который только что отломил ложечкой.

Это было просто наказание! Сидеть и гадать, в какие заоблачные дали подалась его творческая мысль. И помнит ли вообще он о ее существовании. Вернее, о цели ее существования. А то, может, уже на натуру ее примеряет.

Но Дугов ее удивил.

Покончив с завтраком полностью и отодвинув от себя подальше все, включая кофейник, он вдруг обронил:

— А я ведь, возможно, видел убийцу в тот день.

Обыденно так сказал, будто речь шла о новой театральной постановке этого сезона.

— Как?! Убийцу?! Вы видели?! Этого… Этого не может быть, Николай Иванович!

— Отчего же, милочка, этого быть не может? — воскликнул Дугов с возмущением, кажется, даже обиделся. — Я проследил за Маринкой в тот день. Не верил, вот и следил, и нечего на меня так смотреть!

— Простите, — пробормотала Олеся виновато и опустила глаза.

— Видел, как бегал зайцем за ней ее супруг. Он нас еще в магазине видел и прятался сначала за прилавками, потом на улице за рекламными щитами. Будто бы я его не видел! Маринка не видела, конечно. У нее цель была другая. — Дугов неприятно улыбнулся, щелкнув пальцами. — Ей хотелось поскорее от меня отделаться, чтобы мчаться к тому — другому. А я все канючил и тянул время. Канючил и тянул время. А потом проследил за ней. Она очень изворотливая была, Мариночка! Очень…

Олесе вдруг сделалось немного не по себе и от взгляда его неприятного, режущего какого-то, и от голоса, в котором не было прежней болевой надломленности, а был только холод и ненависть.

Холод и ненависть…

Может быть, Хальченков не так уж и не прав, подозревая Дугова?! И ей не стоило так его жалеть?..

— Я видел машину, на которой приехал этот мужик, — заявил Дугов после паузы. — Будете записывать марку и номер?

Она без лишних уговоров достала из сумочки бумагу и ручку и быстро записала номер и марку машины.

— Только