/ Language: Русский / Genre:detective

Ночь с роскошной изменницей

Галина Романова

Если бы Соня знала, какими неприятностями обернется утренняя прогулка, она тихо сидела бы дома и не высовывалась… Ей не пришлось бы доказывать свою непричастность к убийству – ведь, выгуливая собаку, она наткнулась на труп лучшей подруги Тани, четыре года назад сбежавшей за границу с ее женихом и мамиными деньгами! Да, мама Тани полюбила Соню как родную и даже сделала своей наследницей. Но это не значит, что Соня способна на преступление. Вот только у милиции совершенно иное мнение на этот счет. И перед девушкой открылись врата ада…

Галина Романова

Ночь с роскошной изменницей

Глава 1

– Распишитесь здесь, пожалуйста. – Красивые длинные пальцы с коротко стриженными ногтями ткнули в нижний угол серого листа казенной бумаги.

– Здесь? – Соня судорожно вздохнула, старательно отводя взгляд от накрытого белой простыней тела.

Самого тела видно не было. Торчали лишь босые окоченевшие ступни с ярко накрашенными ноготками и волосы, буйной волной выбившиеся из-под простыни. Сколько ни пытались приехавшие оперативники прикрыть их – ничего не выходило. Жесткие непослушные каштановые пряди упорно не желали быть спрятанными…

– Да, да, здесь! Что это вы, девушка, будто впервые труп видите! – насмешливые карие глаза равнодушно скользнули в том направлении, куда она старалась не смотреть, но все равно то и дело косилась. – Обычное же дело – смерть проститутки! Так рано или поздно они все заканчивают.

Может быть, может быть, но…

Но как-то не вязался у нее облик законченной проститутки с обликом той погибшей девушки, которую она сегодня поутру обнаружила, выгуливая Муську.

Вот ведь угораздило, а!

Все как будто ополчилось против нее! Все, включая отличную погоду, погнавшую ее сегодня на берег озера!

Ведь выгуливала последние две недели чужую беспородную Муську за забором чужой дачи совершенно бесхлопотно, можно сказать, с удовольствием! Нет же, именно сегодня, в день своего отъезда, угораздило пойти прогуляться.

Прогулялась, называется!

А может, надо было слушать внутренний голос, а?! Всегда же слушала, чего сегодня оглохла?! Что там он ей сегодня с утра шептал? Вспомнить бы, вспомнить…

Так как там все это было поутру?

Муська, как обычно, бесцеремонно ухватив край легкого одеяла, потянула его на себя, смешно по-собачьи попятилась к двери. Так, все так и было, дальше…

Она ежилась еще каких-то минуты три-четыре, не больше. Потом свесила ноги, позволила Муське потереться о них жесткой рыжей шерстюгой. Взяла в руки поводок, который умная псина приволокла сама. Пристегнула к ошейнику, потом…

Все правильно, потом она начала одеваться.

С полузакрытыми глазами доплелась до стула в дальнем углу, стащила с него спортивные штаны, кофту с огромным карманом на животе и капюшоном. Надела носки, пригладила пятерней волосы. Покосилась на себя в зеркало и сочла, что гриву все же надо приструнить.

Кудри, будь они неладны, приходилось напомаживать, разглаживать, вытягивать специальными щипцами. На день обычно хватало. С утра – просто кошмар. С утра все ее усилия сводились на нет матушкой-природой, волосы снова скручивались спиралью, и грива очень сильно смахивала на львиную.

Так, она убрала волосы в хвост. Надела кроссовки. Вышла из спальни и начала спускаться вниз по лестнице, на ходу увещевая Муську, норовившую запутаться в ее ногах.

Прошла через кухню, успев ущипнуть крохотный кусочек дыни. Открыла заднюю дверь. Вышла на улицу и…

И ничего! И никаких внутренних треволнений она в это утро не почувствовала! Никаких голосов, никакого шепота. Никто не предостерег, не позаботился, не обезопасил. Вот она, надышавшись до ярких кругов в глазах густого хвойного духу, позвала Муську пробежаться по берегу.

Пробежались!..

– Девушка, пройдемте со мной.

В ее локоть впились те самые тонкие пальцы с короткими ногтями, что минуту назад тыкали в серую казенную бумагу, призывая ее в ней расписаться.

Соня отвела наконец глаза от каштановых прядей, в беспорядке разбросанных по траве, и попыталась сосредоточиться на том, кто настойчиво тащил ее к милицейскому «уазику».

И чего он, спрашивается, прицепился именно к ней?! Полно же зевак собралось, невзирая на раннее утро.

Вон и молодежь, что снимала домик через один от ее, поеживаясь, выбралась на воздух. И пожилые супруги, кажется, никогда не выпускавшие из рук бидончик и плетеную корзинку, тоже здесь. И молодожены, непонятно с какой блажи решившие провести свой медовый месяц именно здесь, тоже подошли. Полно же народу, а он в нее вцепился.

– Почему? – удивились насмешливые карие глаза, пробивающие насквозь ее откультивированную и доведенную до совершенства выдержку. – Так с вас-то все и началось, уважаемая Софья, как вас по отчеству?

– С меня?! – она просто задохнулась от такой протокольной вседозволенной наглости. – Что вы хотите этим сказать?!

– Ничего страшного, поверьте. – Тонкие пальцы оказались очень сильными и намертво держали ее локоток, постепенно увлекая ее к машине. – Просто вы получаетесь у нас единственным на теперешний момент свидетелем, так?

– Я?! Свидетелем?! Так я же ничего не видела!

Соня попыталась упереться подошвами кроссовок в землю и не позволять, чтобы всякие там тащили ее непонятно куда. Но трава от утренней росы была еще очень скользкая. Ноги от длительной прогулки и неожиданного, нежданного просто-таки потрясения плохо слушались. А руки у малого были очень сильными, поэтому уже через мгновение она сидела на заднем сиденье милицейской машины и с возмущением выслушивала мягкую скороговорку кареглазого оперативника.

– Понимаете, теперь нам важно знать каждую мелочь. Ведь пока вы бегали в домик за телефоном… – последовала неожиданная пауза. – Кстати, а почему вы его не взяли с собой? Ведь логично же предположить, что, отправляясь на прогулку, молодая девушка должна…

– А я вот сочла, что не должна! – фыркнула Софья сердито и отодвинула свое колено от его, такого же настырного и наглого, как и его пальцы. – К тому же я не собиралась так далеко уходить.

– Почему же ушли?

– Потому что захотела! Это что, противозаконно?!

Она просто задыхалась от его нелепых вопросов. От глупой ситуации, которая вовлекла ее в непонятные протокольные разборки! Задыхалась от салонной вони, забивающей нос мужицким потом, дешевым табаком и кремом для ботинок, приторно отдающим «Тройным» одеколоном. И задыхалась еще от жалости к той девочке, труп которой нашла сегодня утром в траве.

Она не могла быть проституткой, как бы ни пытался убедить ее в этом нахальный кареглазый оперативник, представившийся Олегом Сергеевичем Сним-щиковым. Не могла!!!

Не то чтобы Соня так уж часто встречала в своей жизни проституток, но…

По телевизору видела? Видела! В соседнем подъезде жила Сашка, зарабатывающая себе на жизнь как раз этим? Жила! И еще…

Ох, как не хотелось об этом вспоминать именно сегодня, как не хотелось, но что делать!

Однажды, когда по нелепой случайности Соне пришлось провести целую ночь в обезьяннике, она их видела там – этих женщин. Не одну и не две, а целую бригаду. Результат рейда, как отрапортовала одна из них, то и дело сплевывая на и без того загаженный пол. Соня провела целую ночь бок о бок с проститутками. Слышала, о чем они переговариваются. О чем горюют, чем озабочены всерьез, а чем так себе, не особо заморачиваясь.

Короче, представление имела, что конкретно собой представляют дамы древнейшей профессии.

Найденная ею убитая девушка не была похожа ни на одну из них!

– А на кого, по-вашему, она похожа?

Олег Сергеевич на какое-то время зажмурил свои насмешливые глаза.

Господи, ей сразу стало легче дышать! И это, проходя – как он изволил выразиться – по делу свидетельницей! Что было бы, заподозри он ее хоть в чем-нибудь?! Да он бы испепелил ее своим сарказмом, он пробивал бы брешь за брешью в ее самообладании и путал бы, и навязывал свое мнение, и заставлял бы в него поверить…

Вот опять он, едва распахнув глаза, сразил ее наповал очередным гнусным вопросом:

– Откуда, позвольте поинтересоваться, у вас такое знание, как именно должна и может выглядеть путана, уважаемая Софья, как вас по отчеству, все забываю?

– Не позволю, – огрызнулась она и тут же забилась в угол, поближе к двери и подальше от его вездесущих глаз и коленей. – Не позволю вам поинтересоваться, уважаемый Олег Сергеевич, помню все же ваше отчество, представляете!

Кажется, ей удалось его смутить. Правда, ненадолго. Он очень быстро нашелся и снова ее уколол, или как там на их профессиональном языке это называется.

– Вы сказали мне, что собака не ваша, так?

– Допустим.

– Дача тоже, стало быть, не ваша? Та самая дача, откуда вы поутру выбрались прогуливаться с чужой собакой? Я правильно понял ваши слова? – Теперь Олег Сергеевич смотрел не на нее, а в окно на толпу зевак, будто выбирал себе новую жертву.

– Правильно, дача не моя. Собака тоже не моя. Но я не выбиралась оттуда, а… А просто вышла через дверь.

– Через которую? В том доме, насколько мне известно, два входа. Тот, что ведет с крыльца. И тот, что…

– …с кухни, да, правильно! Через нее – через заднюю дверь – я и вышла, а не выбралась, подчеркиваю, выгуливать собаку.

– Как вы там оказались? Почему вы жили в отсутствие хозяев на чужой даче и выгуливали при этом чужую собаку? У вас имеются при себе документы, удостоверяющие вашу личность и удостоверяющие ваше право на проживание в чужом доме?

Его вопросы сбивали ее с толку, они были слишком двусмысленными и, как ей казалось, заведомо пытались обвинить ее в чем-то. И на какой-то момент ей даже стало страшно. И пришло глухое раздражение на саму себя, рьяно кинувшуюся выполнять дурацкий свой гражданский долг.

Ну, нашла она мертвую девушку, и что с того? И ведь даже не сама нашла, а Муська, которая принялась лаять на чью-то босую ногу, выглядывающую из травы по щиколотку. Была бы умной, взяла бы собачку на руки. Не полезла бы в траву. Не помчалась бы потом на дачу за мобильником и не стала бы, путаясь в кнопках, набирать номер службы спасения.

Она все сделала, как надо. Так она тогда считала. Вызвала милицию. Вернулась на место, где обнаружила труп. И проторчала там потом еще минут сорок, пританцовывая от нетерпения и ужаса.

Дотанцевалась, что называется!

– Удостоверение личности у меня имеется, но оно в доме! На даче, то есть! – выпалила Соня с обидой.

– А почему не с собой? – задал очередной нелепый, на ее взгляд, вопрос Олег Сергеевич и снова глянул так, что затошнило.

– А у кого хватит ума, отправляясь гулять с собакой, хватать в полшестого утра с полки паспорт? – возмутилась Соня. – К тому же мы с Муськой всегда гуляли возле забора под соснами, а сегодня…

– Да, именно! – Ох, как он обрадовался, даже разулыбался от удовольствия, что уличил ее хоть в чем-то. – Что же сегодня погнало вас к озеру? Это, если не ошибаюсь, почти полтора километра, а? И как насчет документов, удостоверяющих право…

– Послушайте, Олег Сергеевич!

Все, ему все же удалось лишить ее самообладания, которое она укрепляла в себе, пестовала и подпитывала любым уроком, преподносимым ей жизнью. Все моментально изничтожил этот протокольный тип с веселыми, казалось бы, карими глазами. Все перемешал и переиначил.

– Послушайте, Олег Сергеевич! – снова повторила Соня, уже с трудом сдерживая слезы. – Какое может быть удостоверение, подтверждающее личную дружбу, а?! В каком таком органе выдают справку, что такой-то или такая-то очень привязаны друг к другу и…

– Вы привязаны к Анне Васильевне?! – Он сделал удивленное лицо, продолжая пододвигать свои крепкие коленки к ее. – Поверил бы, будь вы подругой ее дочери! Но Анна Васильевна и вы – подруги? Не верю, уважаемая Софья…

– Андреевна! – выкрикнула она с чувством; все, она его уже почти ненавидела. – Андреевна мое отчество, которое вы все никак не можете запомнить! Можете не верить, но Анна Васильевна очень ко мне привязана! Потому что… Потому что…

И она совершенно не к месту расплакалась!

Зачем было показывать свою слабость и боль, утихшую пару лет назад? И перед кем?! Перед этим сухим, бесчувственным и надменным типом, прикрывающимся милой смешинкой в карих глазах!

Разве есть ему дело до того, что случилось уже давно? У него тогда и звания-то наверняка никакого не было. Ни звания, ни опыта, ни умения задавать свои выворачивающие душу вопросы. Только все перечисленное и бывает нажитым. Все остальное…

Все остальное нужно пережить, вымучить, выстрадать и постараться забыть со временем.

– Софья Андреевна, успокойтесь, прошу вас, – усталым голосом попросил Олег Сергеевич, и ей на ладонь белым лепестком упал бумажный носовой платок. – Вытрите глаза и давайте все снова, по порядку.

– Я уже все рассказала вам, – возразила она гнусаво, зажав нос платком. – Я пошла гулять с Муськой! Погода была прекрасная. Сегодня мне надо было уезжать. И я решила пойти прогуляться напоследок. И пошла прямиком к озеру. Ну, нравится мне это место, что здесь такого, не пойму?!

– Да нет, ничего, – с поразительной покорностью согласился Олег Сергеевич. – Что дальше?

– А дальше…

Тут она внезапно насторожилась. Вдруг забылось ко всем чертям, в какой именно последовательности она рассказывала ему об этом в самый первый раз. Тогда, когда он только выпрыгнул едва ли не на ходу из этой вот самой машины и пошел к ней, тревожно осматривая все вокруг.

Как именно она рассказала ему тогда обо всем?! Что сначала, а что потом?! Ведь сейчас привяжется к деталям и снова начнет выворачивать душу наизнанку, перекраивая на нужный ему лад все реалии.

– А дальше… Дальше я, кажется, смотрела на воду. А Муська вдруг принялась громко лаять. Я пошла к ней. Смотрю, нога. Я полезла в траву, а там… Я побежала в дом за мобильником, позвонила вам. Вы приехали, и… и началось!.. Что вы ко мне пристали, не пойму?! Разве я что-то не так сделала?!

– Все вы сделали так, Софья Андреевна, – перебил он ее с непонятным чувством, какая-то человечность, что ли, проскользнула на этот раз. – Все так… И если бы не…

– Что? – Соня посмотрела все же на него.

– Вы хорошо рассмотрели погибшую? – вопросом на вопрос ответил Олег Сергеевич.

– Нет! Я и вовсе на нее не смотрела! Точнее… Лица… Лица я не видела… Одежду рассмотрела очень хорошо, все чистенько, дорого, стильно, поэтому я и решила, что погибшая…

– Не проститутка? – закончил он за нее, потому что Соня внезапно замялась, слишком часто за минувшие томительные минуты она произносила это непристойное слово.

– Ну, да!

– А лица вы не видели?

– Нет.

– Потому-то и не узнали, очевидно. – Он снова прикрыл глаза.

– Не узнала кого?

– Дочь Анны Васильевны, – коротко ответил оперативник и впился в нее взглядом без намека на улыбку.

– Таню??? Вы хотите сказать, что это… Там… – Соня принялась тюкать пальчиком по оконному стеклу милицейской машины в том самом направлении, где распластался на траве под белой простыней труп неизвестной девушки. – Что там лежит Таня?! Вы это хотите сказать?!

– Именно, уважаемая Софья Андреевна. – Олег Сергеевич глубоко вздохнул. – Та самая Татьяна, которая уже как четыре года числилась без вести пропавшей. И та самая, чье место подле Анны Васильевны с некоторых пор заняли вы. А теперь давайте подумаем вместе, что у нас с вами получилось, и попытаемся вспомнить, как и при каких обстоятельствах вы видели погибшую в последний раз…

Глава 2

Танюша Сочельникова всегда была ее подругой. Сколько себя помнила Соня, столько она помнила рядом с собой Танюшу. Они так долго, так тесно и так преданно дружили, что со временем их стали принимать за родных сестер. Обе рыжеволосые, обе длинноногие, с удивительными голубыми глазищами. Правда, волосы у Сони вились от природы, а Танюшка вечно мучилась с бигуди.

Детский сад, школа, институт с замороченной специальностью химической технологии полупроводниковых металлов, который Соня закончила блестяще, а Танюша…

Взяла и оборвала учебу на третьем курсе. Ни причины, ни объяснения, ни просто мало-мальски толкового разговора по этому поводу у Тани с матерью не состоялось.

Анна Васильевна Сочельникова – женщина от природы властная, удачливая и не в меру своей половой принадлежности деловая – пребывала в глубоком ступоре почти полгода. А через полгода решила вдруг по непонятной причине отселить от себя дочь в другую квартиру.

– Пускай поживет одна, прочувствует, почем фунт изюма, тогда вот и поговорим! – рокотала она под сводами собственной двухуровневой квартиры, тыча в Соню пальцем. – Ты ей не пример, оказывается! Ты не так красива и удачлива, получается! А она!.. Она хочет крутить задницей всю жизнь?! Думает, что это будет помогать всегда?! Вот и поглядим, что из этого выйдет!..

Ничего путного из этого не вышло. Ничего!!!

Танюшка поначалу идею матери восприняла с радостью. Щебетала, собирая вещи. Прыгала по новым комнатам, благо мать не поскупилась и купила ей «трешку». С воодушевлением носилась вместе с Соней по магазинам, скупая цветочные горшки, ненужные панно и плакаты с глупо улыбающимися красавицами. И даже новоселье устроила. И готовили они по старой дружбе вместе. И плова было много, пельменей, которые вручную лепили два дня подряд, закусок, колбас и сыров. Водки почти не было. Было что-то другое, отчего новые друзья Татьяны, после очередного захода в ванную, становились все веселее и веселее. Что это было, Соня поняла много позже. В тот вечер ей было не до этого. Она майской пчелой носилась от огромного стола в гостиной на кухню и обратно, меняла тарелки, подкладывала новые порции уже съеденных блюд, потом мыла, чистила, развешивала выстиранные полотенца. И ничего почти не замечала.

Излишней задумчивости подруги Соня нашла объяснение, оказавшееся очень выгодным для них обеих.

Соню оно избавляло от лишней головной боли – и так устала.

Татьяну избавляло от лишних объяснений, которые она так не любила.

Расстались, как всегда, обнявшись, расцеловавшись и обещая друг другу не пропадать, звонить, забегать, заходить.

Что Соня первое время и делала исправно. Звонила, заходила, забегала, даже если катастрофически не хватало времени. Не беда! Она же обещала не забывать любимую подругу! Она и не забывала. Она все и делала так, как обещала. Правда, со временем все чаще отделывалась одними звонками.

Ну не хватало этого проклятого времени! Хоть убей, ни на что не хватало!

Родители постоянно требовали внимания к себе. Опять же новое знакомство, которое казалось на тот момент весьма перспективным. Защита диплома. Распределение, которое нужно было еще заработать. А чтобы заработать, надо было себя зарекомендовать.

Тянулась из последних сил, не замечая, как стремительно листается настенный календарь.

Вдарило по тормозам в тот самый день, когда перспективный со всех сторон молодой человек по имени Никита, очень выгодно тянувший на кандидатуру ее возможного спутника жизни, вдруг объявил, что уезжает в Германию. Она – идиотка наивная – так обрадовалась, что запела, закружилась, открыла дверцу шкафа и начала швырять в остолбеневшего Никиту своими вещами.

– Это подойдет твоей Германии, а? – смеялась от счастья Соня. – А в этом я как возле Рейхстага? Подойдет?

Потом присмотрелась и поняла, что с Никитой творится что-то не то. Парень покрылся холодным липким потом, отчего его тонкая сорочка плотно прилипла к крепкой груди. Соня тут же перестала смеяться, бросаться в него юбками и кофточками, присела и спросила…

Потом много раз ругала себя. Вот не спросила бы, думала, может, и пронесло бы. Посопел бы, попотел бы, а потом, глядишь, и одумался, взял бы ее с собой. А когда спросила, куда же ему было деваться! Он и ответил честно, что едет туда один. И что ее взять с собой ну никак не получится.

Она бы и ничего, подождала бы и уехала к нему, когда бы получилось, не задай ему следующего невероятно глупого вопроса.

И Никита – непорочная душа – снова ответил ей честно. Что не ответить, спросила же!

Да, мол, ждет его там франкфуртская красавица с пышной белой косой и белой пышной грудью. Шутка, конечно же, и про грудь, и про косу. Но девушка у него там была. Ждала и жаждала выскочить замуж за молодого, красивого и очень-очень перспективного.

Не вышла она за него замуж! Не срослось и не получилось у них интернациональной семьи. Никита тут же бросился опять в Россию и в ноги Соне бросился, и пенял ей и корил за то, что так торопилась с вопросами своими. Не знала бы ничего, жила бы в неведении, как бы все удачно у них сложиться могло.

Соня не простила. Она как будто умерла в тот день, когда он ей во всем признался. Превратилась в куклу-робота без чувств, без любви, без волнений, с одним лишь чувством долга. Этот долг заставил ее с блеском защититься. Устроиться на работу и проработать там по сегодняшний день.

– Буду делать карьеру! – заявила она оторопевшей Татьяне, глядя на нее сухими горящими глазами. – К черту любовь, к черту семью, всех мужиков к черту! Твоя мать прекрасно обходилась без всего этого всю свою жизнь. И смотри, какая она!!!

– Какая? – вяло поинтересовалась тогда подруга, не разделяя Сониных восторгов.

– Самодостаточная, вот!!! Ее ничто не способно сломить, у нее все есть! Она обо всем позаботилась! Мне, если честно, очень хочется быть такой, как она. Она ведь… Она ведь, Танюша, если подумать, очень хорошо защищена от боли всем тем, что создала! Защищена…

Это была их последняя с подругой встреча. Самая последняя. Больше она не видела Таню… живой. Оказалось, что сегодня увидела мертвой, но не рассмотрела, не узнала.

– Вы мне не верите?! – ужаснулась Соня, глядя в макушку Олега Сергеевича. – Вы мне не верите? Почему?!

– Давайте поговорим об этом в отделении, хорошо? – промямлил он как-то неуверенно и полез из машины. – Вы подождите меня. Никуда не отлучайтесь.

– А… а как же Муська?! Мне ее можно будет забрать? – переполошилась сразу Соня, вспомнив про забытую всеми собаку, чей отчаянный лай носился сейчас по поляне перед озером. – Что с ней будет?

– О ней позаботятся, не беспокойтесь. Здесь есть соседи Анны Васильевны, они за собачкой присмотрят. А вы посидите пока в машине, Софья Андреевна. И не поднимайте шума, я вас очень прошу.

И Олег Сергеевич, выбравшись из машины, громко захлопнул за собой дверь. Словно приговором пригвоздив ее стуком этой захлопнувшейся двери. Словно уже обвинил.

Так! Стоп! Ее что же – арестовывают?! О, господи, нет! Это неправильно! Это же несправедливо! Она же не виновата ни в чем! Она ведь только… Только собаку вышла поутру выгулять. И совершенно случайно наткнулась на труп молодой девушки, с чего-то вдруг оказавшийся трупом ее пропавшей без вести подруги.

Соня выглянула в окно милицейского автомобиля, который ей категорически запретили покидать.

Народу собралась тьма-тьмущая. За понурыми головами пожилых пенсионеров, тех, что не расставались с бидоном и плетеной корзинкой, уже маячила голова Виктора Гавриловича – соседа Анны Васильевны по огороду. И голова эта то и дело сокрушенно покачивалась из стороны в сторону. Внуки его прибежали – два сорванца-близнеца, обладающие уникальной способностью разносить новости по дачному поселку со скоростью, опережающей средства массовой информации. Молодая вдова какого-то бизнесмена, застреленного прямо у нее на глазах полгода назад, почти вприпрыжку подбежала к толпе и тут же ухватилась за сердце, очевидно, услыхав новость из первых уст. И народ все подходил и подходил. Охали, ахали, всплескивали руками, косились в сторону накрытого простыней тела, и еще в сторону милицейского «уазика» косились тоже.

Вот ведь! Теперь ни за что ни про что запишут в преступницы! Пока еще разберутся. Пока еще выяснят, кто убил, за что убил.

А так хорошо утро начиналось.

Муська… Бедная осиротевшая Муська, неизвестной породы неизвестных родителей, подобранная Анной Васильевной на улице перед собственным подъездом, разбудила ее, как обычно. Стянула с нее одеяло. Притащила ей свой поводок, выволокла ее почти спящую на улицу. Побегала вокруг всех сосен, мягко пружиня маленькими мохнатыми лапами по опавшей, слежавшейся десятилетиями хвое. Задирала то и дело хитрую лисью мордочку вверх, то ли слушала шорох пушистых сосновых веток, то ли солнце высматривала, пробивающееся сквозь островерхие макушки. И все смотрела и смотрела на Соню с непонятным призывом. Словно подначивала пойти прогуляться к озеру.

Они и пошли. Долго шли, не торопились. Муська – умная собачка – не стремилась забежать вперед, трусила тихонько сбоку. Словно понимала, что это последняя их совместная прогулка. Последняя…

Какой тяжелый смысл таит в себе это длинное зловещее слово! Сколько в нем безысходности и никакой надежды! Абсолютно никакой!

Почти последняя встреча с Никитой. Когда он добросовестно, потея и волнуясь, отвечал на ее нелепые ненужные вопросы, попутно перечеркивая все надежды на их совместное счастливое будущее. Потом была еще одна, но она не в счет. Их будущее со счетов уже было сброшено.

Последняя встреча с Татьяной, когда она…

Ох, как было снова тяжело вспоминать об этой встрече. Как тяжело!

Она же – чертова кукла-робот – ничего не поняла тогда, ничего не рассмотрела и не заметила. Полностью погруженная в собственные проблемы, сосредоточенная на программе самореализации с последующим самоутверждением через самодостаточность, она не заметила, что с Татьяной творится неладное.

Вялый разговор, неопределенное пожимание плечами. Неряшливый вид, чего никогда прежде Таня не могла себе позволить. Странно выглядела и заметно опустевшая квартира, не было даже занавесок на окнах. И цветы, те самые, которые они скупали в самом начале охапками и расставляли на широченных подоконниках, тоже исчезли. Будто… Будто она не собиралась больше жить в этом доме.

Она там больше и не жила. Она просто-напросто исчезла, испарилась, успев переписать свою квартиру на каких-то странных людей со странной фамилией Осипиани.

Анна Васильевна потом долго с ними судилась, пытаясь вернуть недвижимость, пытаясь обвинить их в странном исчезновении дочери, ничего не вышло. Люди оказались вполне приличными. На момент исчезновения Татьяны в неизвестном направлении находились в Москве на научной конференции каких-то очень сложных наук.

Милиция, побившись с месяц, начала Анну Васильевну избегать. В конце концов ей посоветовали нанять частного детектива. Та совет приняла буквально и все последующие два года только и делала, что выбрасывала деньги на ветер. А потом, в какой-то непонятный момент, вдруг смирилась, затихла и не бушевала больше и не сотрясала в воздух кулаками, не обвиняла неизвестных злоумышленников и органы правопорядка, не желающих – по ее мнению – добросовестно выполнять свою работу.

Затихла и спустя какое-то время все свое внимание, любовь и неизрасходованные средства вдруг перенаправила на Соню.

Ох, как ей это не понравилось, кто бы знал! Как ее это тяготило! Удручало и делало зависимой, но…

Но Анна Васильевна и слышать ничего не хотела.

– Ты одна у меня осталась, Сонечка. Одна! Ты очень похожа на Танюшу. Вы любили друг друга, как родные сестры. Так что будем считать, что ты моя вторая дочь. Я так устала от неизвестности, от постоянного ожидания, от сотни трупов, которые мне пришлось опознать за эти годы. Все! Хватит, девочка моя! Хватит!!! Я решила так, раз Танюша пропала и так долго не появляется, то… Значит, ее больше нет в живых. Но мы-то с тобой живые люди, нам с тобой и продолжать жить. Вот мы и станем это делать с тобой сообща.

Этот разговор состоялся у них с Анной Васильевной около двух лет назад, ровно через два года после того, как пропала Татьяна.

Глава 3

Снимщиков Олег Сергеевич очень любил, когда на службе его называли по имени-отчеству. Пусть не созрел годами, пусть в звании солидном пока не состоял, но положением уже каким-никаким, но обзавелся. Какой тут, к чертям собачьим, может быть Олег?! И уж тем более Олежка!

Он еле-еле выползти сумел из этого имени, шлейфом тянущимся за ним с самого детства, когда мать на весь двор кричала из окна:

– Олежка, домой!

Потом Олежкой он был в школе, потом в ПТУ, едва не стал им в институте, спасибо армии, сумела разбавить суровостью будней ласкающий слух буквенный набор.

Да, огрубел. Да, перестал быть нежным. Ну так со всеми таким быть и необязательно. Раньше был таким с матерью. Теперь же…

Теперь у него тоже появилось, куда растрачивать свою нежность, но только никакого отношения это к его работе и к его друзьям не имело. Это особая статья расходов запасников его души, и вход туда многим воспрещен. Если не всем!

Он превратился в Олега Сергеевича не как-то вдруг и не сразу. Пришлось поработать над этим изрядно. В ход пускал все, что мог, вплоть до неожиданной глухоты, когда его окликали по имени. Многие недоумевали, некоторые обижались, но со временем свыклись с мыслью и иначе как по имени-отчеству его не называли.

Вот и сейчас, заходя в кабинет к начальнику с докладом о вчерашнем утреннем происшествии в загородном поселке, он в который раз был приятно удивлен, услыхав:

– А-аа, Олег Сергеевич, входи, входи, изложи, так сказать, суть да дело.

Веретина Игната Степановича второй год безуспешно пытались спровадить на пенсию. Мотивов была масса.

И годы немалые, и хватка не та, и попустительством в своем РОВДе занимается, вплоть до того, что его подчиненные в рабочее время в банях с красотками прохлаждаются.

Но одно дело хотеть, а другое мочь! С последним было как-то не очень, ибо в зятьях у Веретина, говаривали, сам региональный прокурор значился.

Вот и отсиживал Игнат Степанович в своем кресле тот самый срок, который сам для себя определил и который ему региональный прокурор затребовал. Это он так шутить любил. И какие бы доносы наверх ни строчились, Веретину все было нипочем.

– Пускай пишут, – как-то шепнул он доверительно Снимщикову. – Мне на их писанину плюнуть и растереть. Когда сам решу, тогда и уйду!

Пока не решал…

Олег прошел по ковровой дорожке к столу Веретина, выдвинул стул с высокой спинкой, сел и тут же без лишних слов принялся подсовывать начальству протоколы осмотра места происшествия, заключение экспертов и опрошенных свидетелей по делу.

– Че ты мне всю эту макулатуру суешь, понимаешь, Олег Сергеевич! – притворно возмутился Веретин. Не мог он начать сердиться с самого утра, к вечеру – всегда пожалуйста, а с утра не мог. – Ты давай в двух словах и поконкретнее. А то пока я очки найду, пока прочту все, глядишь, и обед наступит. А у меня сегодня дел невпроворот. Говори!

Такой подход к делу не был профессиональным, но был особенно любим Снимщиковым. Когда начальство желает тебя выслушать, когда ему интересна твоя точка зрения, это очень даже неплохо. Это очень даже замечательно! Лишь бы слушало, а точек зрения у него, как…

– Дело простое, – пожал крепкими плечами Олег и потыкал указательным пальцем в один из листков. – Погибшая Татьяна Сочельникова.

– Погоди, погоди! – неожиданно перебил его Игнат Степанович. – Это уж не та ли Сочельникова, которую мамаша объявляла в розыск?!

– Она самая, – кивнул, Олег, внутренне поразившись памяти без пяти минут пенсионера. – Только, как понятно теперь уже, не пропадала она никуда, а просто в бегах была. Честно сказать, от такой мамаши убежишь!

– Что да, то да. Зверь баба. – Веретин ощутимо скрипнул зубами. – Сколько крови мне попортила, как вспомню!.. Влиятельная чертовка. Из-за нее меня едва-едва не… того, короче. Так и что там у нас с этой пропащей душой?

– Обширное кровоизлияние в мозг в результате удара тупым предметом в область затылка.

– Предмет нашли?

– Никак нет, Игнат Степанович. – Олег потупился, зная, как любит раскаявшихся Веретин. – Там озеро в паре метров от места, где нашли тело. Закинуть туда можно все, что угодно. Наверняка коряга.

– Да, а то че же! – по-стариковски поддакнул Веретин, залез в стол, достал оттуда коробку леденцов, закинул щепоть себе в рот и захрустел, приговаривая: – Станут заморачиваться, что ли? Преступник, он же умный сейчас пошел. Ударь он битой или чем-нибудь потяжелее, вмиг найдем. И в озере найдем. А коряга… Лежит она себе на дне и лежит, водичкой обмывается. И искать, думаю, смысла нет. Там небось этих коряг! Кто обнаружил погибшую?

– Думаю, тот, кто и убил. – Олег загадочно улыбнулся. – Дело только поначалу кажется запутанным. На самом-то деле все очень просто. Жили-были две подруги Таня и Соня.

– Так.

Веретин захрустел следующей партией леденцов, внимательно слушая молодого оперативника.

Тот ему не то чтобы очень уж нравился, просто спустили сверху указание о покровительстве, он и под козырек. А кто, что да почему, его это мало заботило. Ему бы еще годик-другой в своем кресле продержаться, а на все остальное ему глубоко плевать.

– Таня имеет крутую маму, у Сони самые заурядные родители. Потом вдруг Таня исчезает. Мать ее долго и безутешно страдает, но в какой-то момент вдруг начинает понимать, что жизнь продолжается, и всю свою нерастраченную любовь обращает на подругу своей дочери.

– Та-аак. – С этого момента Веретину вдруг стало интересно слушать. – Так-так-так, и?

– И она начинает всячески покровительствовать этой самой Соне. Вывозит в свет, покупает дорогие подарки. Слышал, что готовится покупка квартиры. И про наследство вроде бы Анна Васильевна разговор вела, – зловеще понизив голос, проговорил Снимщиков.

– Это кто же говорит?

– Сосед по даче Сочельниковой. Есть там такой Виктор Гаврилович, презабавный дед. Так вот он ребятам и поведал, что будто бы Анна Васильевна собиралась буквально на днях оформить все свое имущество на эту самую Софью Андреевну.

– Ага! Понял, куда ты клонишь, мальчик!!! – обрадовался Веретин Игнат Степанович, почесав макушку.

Снимщиков, невзирая на непонятное покровительство, все же был толковым малым. Каждое порученное ему дело почти всегда доводил до ума. В тесной сцепке с прокуратурой работал, ни с кем не собачился, опыта набирался, внимательно слушал и не грубил. Если окажется, что крыша у него и в самом деле ого-ого, то можно будет со временем пацану свое кресло уступить. А кого еще ставить?! Одни дураки и алкоголики, брошенные женами. Сброд просто, а не отделение!..

– Хочешь сказать, что Соня эта, встретив на узкой дорожке перед озером внезапно воскресшую подружку, решила быстренько ее отправить обратно в небытие, чтобы завладеть всеми благами, которыми собиралась ее осыпать Анна Васильевна Сочельникова? – не переставая хрустеть леденцами, быстро вынес вердикт Веретин.

– Точь-в-точь! Игнат Степанович, вы просто гений! – польстил начальнику Снимщиков, обрадовавшись тому, что его точку зрения, кажется, разделяли, одобряли и принимали за версию. – Никто из обитателей близлежащих домой в такую рань никогда не выходил. Это утро не стало исключением. Постороннему пробраться на территорию поселка практически невозможно. Территория охраняемая, со шлагбаумом, охраной, собачками, все как положено. Никто в то утро, кроме Софьи Андреевны, по берегу не шел, не гулял, не купался. Выходит – она!

– А она что, эта твоя Софья Андреевна?

– Отпирается, конечно. Говорит, последнее утро решила прогуляться по берегу с собачкой. Только вранье все это, Игнат Степанович! – пылко воскликнул Олег и потыкал тонким пальцем несостоявшегося музыканта в следующую бумажку, лежащую у него под локтем. – Каждое утро выгуливала возле домика, под соснами, а тут вдруг ни с того ни с сего помчалась на озеро. И мобильник с собой не взяла будто бы! Ладно паспорт, тут я еще поверю, но чтобы выйти без телефона на улицу и уйти за полтора километра от калитки на незнакомой территории… Не верю, хоть убейте! Врет она!

– И мотив налицо, – обрадованно подхватил Веретин. – Готовь бумаги для прокуратуры и… Слушай, Олег Сергеевич. Ты ведь, кажется, в отпуск просился?

– Просился, – кивнул Снимщиков, внутренне замирая. – А что? Проблемы?

– Да вот думаю, спихнем это убийство пропащей Сочельниковой, и можешь смело топать в отпуск. Как тебе, устроит?

Веретин нарочно называл Сочельникову не пропавшей, а пропащей, все никак не забывались ему неприятности двухлетней давности. Когда столкнулись поверх его головы несколько влиятельных особ, отстаивая кто своих протеже, кто свои интересы. Еле-еле тогда удержался в этом самом кресле, аж штаны задымились, настолько близок был к увольнению.

– Конечно, устроит, Игнат Степанович!

Снимщиков так обрадовался, что аж с места вскочил, еще минута-другая, и точно полез бы к Веретину с поцелуями. Вовремя вспомнил о субординации и о том еще, что давно огрубел, давно перенаправил свою нежность со всего неблагодарного человечества в одно-единственное русло. Но руку все же протянул начальнику и тряс ее потом непозволительно долго, то и дело повторяя:

– Очень признателен, очень, Игнат Степанович! Спасибо вам! Огромное спасибо! А с убийством Сочельниковой, думаю, никаких проблем не будет! Прежде чем дело в прокуратуру отдавать, я с этой Софьей Андреевной лично поработаю.

– Уж поработай, Олег Сергеевич, уж поработай, – коротко улыбнулся Веретин, вспомнив о карцере в подвале, куда они обычно направляли молчунов.

Снимщиков вышел из кабинета Веретина едва не вприсядку.

В отпуск! Сейчас!!! О таком щедром подарке мечтать даже не приходилось! Ему же теперь весь отдел обзавидуется. Снова шептаться начнут за его спиной.

Не успел прийти, сразу звание! Не успел толком поработать, тут же отдельный кабинет. Пускай и небольшой, прямо-таки крохотный, но все же отдельный.

Ну и пускай шепчутся, пускай злословят, ему от этого жарко, что ли? Жарко будет через недельку, когда он на острова отправится со своей…

Вот только стоило вспомнить о Таисии, как обдало теплой волной изнутри, и сразу засмеяться в полный голос захотелось.

Тая, Таечка, Таисия…

Любимая его, нежная его девочка! Как же он любил ее, жаждал, лелеял! Только она после смерти его матери занимала то самое место в его сердце, которое отвечало за нежность, ласку и, наверное, любовь.

Да, несомненно, он ее любил! А как иначе, если думал о ней все время. Если постоянно ждал встречи с ней. И еще… Ему было очень удобно с ней, очень. Удобно и бесхлопотно.

Снимщиков вернулся в свой кабинет, больше напоминающий собой кладовку. Уселся за стол и тут же потянулся к телефону. Набрал, почти не глядя, знакомый номер и тут же замер с трубкой возле уха.

– Алло, – пропела Таисия мило и заспанно. – Алло, слушаю вас.

– Привет, – пробормотал Олег севшим до хрипоты голосом.

Постоянно вот так. Стоило ему ее услышать, как с голосом творилось черт-те что. Наверняка та самая нежность была тому виной, которую он испытывал к милой своей девочке. Второй ведь такой не было на всем белом свете.

– Олег! Ой, привет! – проворковала милая. – Который час? Я что-то разоспалась, даже не слышала, как ты уходил. Как дела?

– Дела? Дела, думаю, просто отлично. – Он улыбнулся, живенько представив ее в их общей постели.

– Да? А в какой связи? – Таисия звучно зевнула и закончила сквозь неоконченный зевок: – Повышение или как?

– Про повышение пока речь не шла, а вот про отпуск начальство заикнулось, – осторожно начал Олег.

Давить на нее было нельзя. И раньше времени рассказывать о том, какие у него планы на этот самый отпуск, тоже. Пусть это будет для нее сюрпризом. Глупо же, согласитесь, рассказывать любимой женщине о том, что задумал на каком-нибудь солнечном берегу сделать ей предложение. Какой же это сюрприз, если она все будет знать заранее?

Нет. Он не скажет ей, как давно и как долго вынашивал в голове эту идею. Как сотни раз представлял себе тот самый вечер, перебирая множество вариантов.

Либо они выйдут в море под парусом. И когда земля уже скроется из глаз и они останутся совсем одни, он, волнуясь, достанет из кармана заветную коробочку с заветным колечком и скажет ей наконец те самые слова, которые, он был уверен, ждет с нетерпением каждая женщина.

Это должно было быть непременно очень красивым и запоминающимся на всю жизнь.

Белоснежная палуба. Мягкие волны, едва ощутимо плескающиеся о борт парусника. Низкое небо, унизанное миллионами звезд, и ее глаза, сияющие от счастья в тот самый момент, когда она скажет ему «да».

А если не будет парусника, тогда пускай будет уединенный столик в ресторане под открытым небом с такой же сумасшедшей россыпью светил, до которых, кажется, рукой подать, стоит только захотеть дотянуться. И снова ее сияющие от невероятного счастья глаза и короткое «да» в ответ…

– Отпуск? – Таисия неожиданно озадачилась. – Ты хочешь в отпуск, милый? Прямо сейчас?

– Да. Хочу, – признался он и рассмеялся ее удивлению. – А кто не хочет в разгар бархатного сезона! Каждый, кого ни спроси!

– Вот ты и спросил бы, – пробормотала Таисия, как-то не очень обрадовавшись.

– Да? А у кого? – Он все еще продолжал улыбаться, не почувствовав перемены в ее настроении.

– У меня для начала! – Ее голос повело на резкость. – Спросил бы, милый, для начала у меня, а хочу ли я сейчас в отпуск? Какие вообще у меня планы на ближайшие дни, недели, месяцы?

– Ну… Спрашиваю… – Он внутренне содрогнулся от непонятной перемены в ней. – Спрашиваю, милая, какие у тебя планы на ближайшие дни, недели, месяцы?

– Планов у меня очень-очень много, дорогой, – чуть сбавив обороты, проговорила Таисия и вздохнула. – И все они напрямую связаны с тобой.

– Вот и у меня тоже, – осторожно начал Снимщиков, но она снова перебила его.

– В мои планы сейчас совершенно не вписывается никакой отпуск, Олег, – тоном старой училки назидательно проговорила Таисия и чем-то зацокала в трубке, будто указкой по доске постучала. – Все мои планы сейчас – это твоя карьера, милый! Карьера!!! А это прежде всего работа! И никакого отдыха, отпуска, безмятежного переворачивания с боку на бок на солнце. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да, но… Но не совсем.

Он не на шутку озадачился ее разговорами о карьере. Он, конечно же, за карьеру, да. Причем двумя руками! И работать он готов, что, собственно, и делает с утра до ночи. Но ведь и отдыхать тоже когда-то надо. А если отдых напрямую связан с его планами на ее руку и сердце, то, как говорится, сам бог велел.

Где еще, спрашивается, он может сделать ей предложение подобного рода? На водонапорную городскую башню затащит и скажет: «Представь, милая, что мы в Париже!..» – так, что ли? Или в один из местных ресторанов поведет, где его и ее, кажется, всякий знает. И этот всякий непременно будет таращиться в их сторону и наблюдать за тем, как он достает из кармана коробочку темно-вишневого бархата…

Нет, нет, нет!!! Это отвратительно до пошлости. Он так не хочет. Он хочет, чтобы непременно было красиво, чтобы запомнилось и передавалось из уст в уста, из поколения в поколение. Чтобы это стало со временем их семейной реликвией, легендой – это славное, красивое воспоминание.

– Что ты не понял, Олег? – снова резко заметила Таисия.

– Я не понял, что ты имеешь в виду, говоря о моей карьере.

Он совершенно размяк и расстроился и оттого, как она с ним говорила, и оттого, что все его планы, кажется, летят в тартарары. К тому же каким идиотом он будет выглядеть в глазах Веретина Игната Степановича? Просил, просил отпуск, а потом вдруг решил отказаться? Что за детский сад, подумает он, и правильно, между прочим, подумает.

– И никакой не детский сад! – возмутилась Таисия. – И твой Веретин, между прочим, пускай бога и зятя благодарит, что столько времени переработал. Пора пришла…

– Пора какая? Для чего пришла? – насторожился Снимщиков и с опаской покосился на дверь.

Не любил он подобных разговоров в рабочих стенах по телефону, не любил. Мало ли, у чего и у кого есть уши! Но слишком уж заинтриговала его Таисия, чтобы он сейчас так вот сразу соскочил с этой темы, оставив ее до вечера.

– Пора уступить кресло молодым и крепким, милый, – с многозначительным смешком пояснила Таисия. – Как думаешь, кого я имею в виду? Не догадываешься?

– Нет, – соврал Олег, хотя сразу догадался, о ком речь.

О нем! Речь шла именно о нем! Его желает протащить будущий тесть в начальствующее кресло, потеснив Веретина.

Вот так так! Вот это новость! Ради такой новости можно и отдыхом на золотых песках пожертвовать.

Тонкая струйка пота резво сбежала по позвоночнику под брючный ремень. И спине тут же сделалось холодно.

– Таечка, милая, давай до вечера, а? – взмолился он, потому что она вдруг принялась развивать тему его скорого назначения, не особо церемонясь в выражениях в адрес нынешнего начальника. – Не нужно такие вещи по телефону, хорошо?

Если она и обиделась, то никак этого не показала. Напротив, промурлыкала что-то милое и трогательное срывающимся шепотом. Вот за это, кстати, он ее тоже ценил.

Закинув руки за голову, Снимщиков оглядел свой кабинет уже совершенно другим взглядом.

Конечно, он был тесноват. Вырос он из этого кабинета по всем показателям, хотя и работал недавно. Что это за каморка – два на два метра! У некоторых раздевалка свободнее, чем его рабочий кабинет. Взять его тестя, к примеру.

Здесь только и хватило места для его рабочего стола со стулом да стула для посетителей. Конвойному иногда пристроиться негде, особенно если тот бывал габаритным малым. Вот кабинет начальника – это да! Там было где развернуться.

Ай да Таечка! Ай да молодец!

Он ей еще, собственно, никто. Не муж еще даже, а она уже о его карьере печется. Причем о какой карьере!

Теперь Олег точно был уверен, что она ответит ему «да». И даже яхты, плавно бреющей в мягких волнах, не понадобится. И низкого неба с зодиакальным ожерельем никто с него не потребует. Ведь все давно уже решено. Решено его избранницей и ее предприимчивым папашей. Последний был не дурак, и он, конечно же, а кто же еще, выбрал новое рабочее место для будущего зятя. Оставалось совсем чуть-чуть. Просто немного постараться и не ударить в грязь лицом. Оправдать, так сказать, возложенные на него надежды.

Ничего, он не подведет! Он оправдает. И начнет прямо сейчас…

Девушку по имени Соня не просто привели к нему в кабинет. Ее впихнули туда. Точнее – втиснули! Сначала зашел один конвойный – двухметровый детина с гладко выбритым черепом и глазами, хоть ложкой доставай. Следом за ним растерзанная задержанная. А потом второй – такой же огромный и с таким же безжалостным лицом, что и первый.

Внимательно осмотрев задержанную, Олег недовольно поморщился.

Перестарались братишки. Покидали из рук в руки изрядно. И едва заметный синяк на скуле обозначился, и капюшон и громадный карман весь в грязи, будто ее в этой кофте по полу возили. Скорее всего так именно и было, потому как, присаживаясь на стул, девушка болезненно сморщилась.

– Что с вами? Вас били? – вдруг не к месту спросил Снимщиков, хотя не должен был спрашивать ее об этом, чтобы не провоцировать жалобы.

Последовал искрометный взгляд в сторону тюремщиков, судорожный вздох и испуганное дребезжащее:

– Не-еет.

Тогда он решил, непонятно из какого тупого упрямства, повторить свой вопрос с глазу на глаз. Выпроводил конвойных за дверь и повторил:

– Вас били? Почему вы морщитесь?

– Меня не били. – Она мотнула головой, и тут же губы ее задрожали. – Меня щупали!

– Что вас?! – изобразил искреннее изумление Снимщиков, решив уж теперь до конца быть деликатным, внимательным и сочувствующим. – Что вас, я не понял?

– Меня щупали, – почти выкрикнула Соня и стиснула коленками ладони, чтобы они не тряслись так заметно. – Мою грудь тискали, доставали из лифчика и выставляли на обозрение! Теперь вам понятно или нужны другие подробности?!

Та-аак! Девица была на грани истерики, а это никуда не годилось. Истеричная баба на допросе – что может быть хуже! Нужно было срочно спасать ситуацию, но как?

Хороший вопрос. И еще один тут же напрашивался: кто так поторопился с обработкой? Он ведь только успел вернуться от Веретина, который весьма прозрачно намекал на карцер. А тут уже и без карцера девушка того и гляди начнет биться в конвульсиях.

– Меня никогда так не унижали, никогда! – выкрикнула Соня, про себя подумав, что врать нехорошо лишь хорошим людям, а таким утонченным кареглазым следопытам сам бог велел. – Как посмели вообще до меня дотрагиваться?! Кто дал право этим мордоворотам касаться моего тела?! Я напишу жалобу прокурору, так и знайте! И вообще, я не стану с вами разговаривать без адвоката, вот!

Выговорилась и тут же затихла, опустив голову.

А Снимщиков тут же мысленно попенял радивым тюремщикам. Ну, вот кто просил торопиться, а?! А то без них бы не разговорили красотку. Теперь вот возьмет и правда жалобу напишет, а оно ему нужно? Особенно теперь, когда он без пяти минут начальник отдела внутренних дел.

– Успокойтесь, прошу вас, Софья Андреевна, – пробормотал он как можно мягче и даже попытался улыбнуться, хотя презирал девицу дальше некуда. – Успокойтесь. Все вы успеете. И жалобу написать, и с адвокатом наобщаться. Статья у вас, скажем прямо, не очень…

– Что значит «статья»?! – Она побледнела так, что едва заметный синяк на скуле проступил особенно четко. – Какая такая статья?! Вы, что же, продолжаете меня обвинять?!

– Продолжаю, – кивнул он, откинувшись на спинку стула, скрестил красивые пальцы на животе и глянул на нее по-доброму, это тоже был один из его отлаженных трюков. – Более того… А хотите совет друга?

– А друг, стало быть, вы? – не хотела, да фыркнула она недоверчиво.

– Ну… Может, и не друг, но и не враг точно, – кивнул Снимщиков, откровенно рассматривая ее.

Девица была симпатичной. Даже очень! В меру рослая, в меру длинноногая. Грудью ее охрана тоже любовалась не зря, посмотреть было на что. Черты лица очень тонкие и очень правильные. Такие лица, Снимщиков знал по опыту, очень фотогеничны, и ими обычно пестрят страницы женских глупых журналов с глупыми советами, типа, как удержать подле себя мужчину.

Таращит симпатичные глазенки такая вот симпатулька со страницы, а под ее портретом ровные столбцы откровенно глупого текста.

Не будь навязчива… Не открывай до конца своих чувств, должна же быть в тебе хоть какая-то загадка… Будь терпима… Иногда ранима… В меру уравновешенна, в меру страстна… Не хвали никогда ему своих подруг…

Господи! Какой бред! Кто станет следовать таким советам?! Кто сможет жить в соответствии с ними?! Да никто! Даже те, кто их придумывает! Все диктует жизнь и обстоятельства. Все, без исключения!

– Так что там с вашим советом? – не выдержав его откровенного рассматривания, спросила Соня.

– Пишите явку с повинной, – брякнул тут же Снимщиков, не меняя положения и не переставая глазеть на нее.

– Что??? Явку??? С повинной??? Вы в своем уме?!

Она просто задохнулась от такой подлости. Просто обезумела в первое мгновение, замешкавшись с ответом.

Это он ей так по-дружески, да?! Дружеским широким жестом распахивает двери темницы и ласково, опять-таки из дружеских побуждений, подталкивает ее туда, так?!

Это было много гаже, чем гадкие пальцы конвоиров на ее груди. Много паскуднее, чем их гадкие слова и предложения, которыми сопровождались их тисканья. Потому что это было подло, неправильно и совершенно не совпадало с его образом утонченного порядочного парня, каковым он ей до сих пор представлялся. Даже сейчас, предлагая ей затянуть на собственной шее петлю, он почти ласкал ее своими улыбчивыми карими глазами.

– Нет! Ни за что! – отчеканила Соня, поджимая губы и уговаривая себя вспомнить о собственной теории самодостаточности и самообладания. – Мне нужен адвокат, и точка!

– Адвокат так адвокат, нет проблем. – Олег нехотя расцепил пальцы и так же нехотя потянулся к телефонному аппарату на краю стола.

Что вот, дурочка, делает, и сама не знает! Сейчас заберут ее охранники, отволокут в карцер, а там не мед, там холод и мокрицы по стенам. Ночью кто-нибудь самый рискованный непременно к ней туда наведается и что сделает с ней, одному богу ведомо. И еще хорошо, если он один такой желающий будет.

Ну что же, ну что же… Как пожелает. Не хочет в общей камере ночевать, пускай ночует в карцере.

Снимщиков снял трубку, сделал вид, что набрал номер, и тут же заговорил деловито и проникновенно, якобы со знакомым общественным адвокатом. И даже встречу на следующее утро назначил в собственном кабинете с подследственной. Трубку через минуту положил на место, глянул на нее коротко, заметила или нет, что врет как сивый мерин. Вроде проехало. Вроде поверила его деловитому трепу. И хотя адвокат ей был и без того положен, он и будет уже завтра у нее, разыграл все это опять-таки из желания расположить к себе симпатичную колючку.

Колючка, а то кто же! Мириться она со своим положением не хочет, а кто хочет? Кому же захочется после такого трамплина да носом об землю! Только-только госпожа Сочельникова собралась облагодетельствовать девицу, купив ей квартиру, оставив все нажитое непосильным и нечестным трудом ей в наследство, так тут такой казус в лице неожиданно ожившей дочери. Тут кто хочешь ощетинится. Тут у кого хочешь нервы сдадут. И у нее – у Сони этой симпатичной – они не выдержали и сдали. И убила она подругу…

– Я не убивала Таню! – очень ровно и очень твердо выговорила она, прервав размеренное течение мыслей Снимщикова. – Вы можете фабриковать дело, можете обвинять меня в чем угодно, но доказать… Доказать у вас не получится!!!

– Да? – Снимщиков очень ловко изобразил изумление. – Это почему же?

– Никаких следов борьбы вы не найдете, – зачем-то сказала она первое, что взбрело в голову, запомнилось, наверное, откуда-то из криминальной хроники.

– Как же так, Софья Андреевна! А синяк у вас на скуле! Разве это не след борьбы? А ваш расхристанный, пардон, вид? Это тоже не след?

– Так это же!.. – Она снова задохнулась почти до слез от его вероломства. – Это же ваша охрана, черт побери, меня лапала!!!

– Угу, угу, – кивнул Снимщиков и тут же вернул ей ее слова с гадкой ухмылкой. – Только доказать это у вас не получится, Софья Андреевна. Не получится, будьте уверены!

Глава 4

Он долго мыкался по городу в поисках той самой необыкновенной бутылки шампанского, которую ему непременно хотелось ей сегодня преподнести.

Все ведь только для нее – для его девочки, милой, нежной, сообразительной. К ней не заявишься с заурядной бутылкой за восемьдесят рэ. Это пошло! Поэтому и носился по городу на своем «Вольво», отметившем солидный юбилей еще в прошлом десятилетии.

Что-то требовалось необыкновенное, что-то удивительное для его Таисии. Да еще в такой-то вечер!..

Пока отправлял подозреваемую в карцер, пока разгребал бумажные завалы, отвечал на звонки, все думал и думал. Маялся в сомнениях, маялся, а к концу рабочего дня созрел-таки.

Или сегодня, или никогда!

Сегодня он сделает ей предложение, которое мечтал прошептать чуть ближе к экватору. Кольцо давно было куплено, с этим проблем не могло возникнуть. Оставалось прикупить немного соответствующей случаю атрибутики и…

– Привет, любимая, – шагнув через порог ее квартиры, Олег без лишних слов вложил ей в распахнутые руки шикарный букет непременных роз и потюкал пальцем по красивому деревянному пеналу. – Доставай бокалы, дорогая.

Таисия не казалась удивленной, напротив, она светилась удовлетворением. Может, и правда давно ждала, а? А он все случая искал, место выбирал по карте, дурак!

Неподражаемо женственным жестом она пристроила цветы на круглом столике в холле и пошла в столовую за вазой.

Да! В ее квартире все было именно так!

Не было коридора либо прихожей, был холл. Не было кухни – имелась столовая. «Зала», вылепленного десятилетиями совковым нашим сознанием, тоже не существовало. Была гостиная, стоившая десятка хрущевских залов. Еще имелось две спальни, кабинет и крохотный будуар, куда два раза в неделю прибегали услужливые парикмахеры, массажистки и маникюрши.

Да, с таким шиком, размахом и в таком довольствии жила его любимая Таисия. И… он так тоже жить хотел.

– Милый, что у тебя в коробочке, вино или шампанское? – пропела Таисия из столовой, тоненько позванивая посудой.

– Шампанское, милая, – на подъеме ответил Снимщиков.

Быстро глянул на себя в зеркало, провел пятерней по волосам, задрал руку, принюхался, потом вроде не успел пропахнуть за длинный рабочий день. Немного покрутился перед зеркалом, оглядывая себя сбоку, спереди и, насколько позволял угол зрения, сзади. Чуть поправил рубашку, засунув выбившийся край под ремень брюк, снова слегка прошелся пальцами по волосам и тогда только пошел в столовую, откуда сегодня должно быть положено начало его новой жизни. Правильнее, их новой совместной жизни. Он, конечно, последние пару месяцев почти уже переехал к Таисии, перевез кое-что из личных вещей, пристроил свою зубную щетку рядом с ее на полочке в ванной. Но это все было не то! Это не давало ему ощущения полного обладания. Да и полноправным хозяином в ее квартире он не мог себя чувствовать, пока находился здесь на птичьих правах. А вот когда они поженятся…

Что будет после того, как они поженятся, Олег пока представлял смутно. Но что-то хорошее должно будет начаться, что-то надежное, стабильное и красивое, это точно.

Он остановился у входа в столовую и замер, не сводя глаз с любимой.

Она была необыкновенной – его Таисия. Очень высокой, тоненькой, с гладкими темными, почти черными волосами, всегда распущенными по плечам. Никогда еще Олег не заставал ее в халате, с выглядывающей из-под подола ночной сорочкой. И это ему очень нравилось в ней. Утонченный домашний костюмчик, а их у нее насчитывалось с дюжину, – это то, что она себе позволяла. Домашние туфли на тоненьком каблучке и никаких тебе разношенных мягких тапочек с нелепыми кошачьими мордами. Аккуратные ухоженные пальчики, нежные щечки, гладкий лоб, не стесненный морщинами, совершенно прямая спина, упругий плоский живот с крохотным бриллиантом в пупке…

Разве не о такой женщине мечтает каждый мужчина?! Мечтает каждый, а досталась ему одному! Ура, ура, ура!!!

Переступая порог столовой, Снимщиков совершенно точно знал, что его самое большое счастье стоит сейчас к нему спиной и с неторопливой деловитостью накрывает шикарный стеклянный стол – последнее приобретение ее отца – к ужину.

Высокие бокалы тонкого стекла. Накрахмаленные салфетки, свернутые изящным затейливым треугольником. Две свечи в изысканных подсвечниках…

Господи! Как же он всегда хотел именно этого! И именно к этому всегда стремился, перебирая женщин, пока не нашел одну-единственную. Ту, с которой намеревался прожить остаток своей жизни.

– Все готово, – ровным спокойным голосом произнесла Таисия, повернулась к нему и попросила с улыбкой: – Будь добр, принеси цветы. Думаю, они тут будут к месту.

В два прыжка преодолев расстояние, Олег схватил букет со столика в холле и вернулся с ним в столовую, с не меньшей торжественностью повторив вручение.

Таисия осторожно освободила букет от яркой шуршащей упаковки. Обрезала стебли, обобрала нижние листья, очень точным движением расставила розы в вазе. Водрузила ее в центр стола и, сцепив пальцы у подбородка, снова улыбнулась.

– Кажется, все. Можно к столу.

Он уселся на ставшее привычным место напротив входа, спиной к окну и еще какое-то время с умилением наблюдал, как Таисия выкладывает на тарелки огромные, будто лапти, куски мяса. Поливает их соусом, запах от которого аппетитно щекотал ноздри. Ставит стеклянную миску с салатом, предварительно переворошив овощи длинными деревянными лопаточками. Затем снимает кружевной передник и усаживается напротив него.

– И? – Ее брови вопросительно изогнулись. – Кажется, у нашего Олега был заготовлен тост?

– Д-да-а! Да, конечно!

Он неожиданно смутился и тут же сделался неловким, некрасиво выцарапывая заветную коробочку из кармана брюк. В голову тут же полезли трусливые мысли. А не слишком ли дешевым окажется кольцо для нее? Вдруг не понравится? Или не будет ли забраковано ее отцом, состояние которого оценивается местной прессой…

А, да ну, и неважно, забракует ли он его! Важно то, с какой нежностью смотрит сейчас на него она – его девушка!

Достал наконец, покраснев и вспотев так не к месту. Трясущимися пальцами распахнул бархатную крышечку и тут же потянулся через стол к ее нежным ухоженным рукам.

– Милая… Черт! Я так мечтал подарить тебе его в другой обстановке! Так хотел увезти тебя куда-нибудь! Туда, где мы будем совершенно одни и…

– Мы одни, Олег! – изумилась Таисия, не сводя восхищенного взгляда с кольца.

Неужели понравилось?! Слава богу! Слава богу!..

– Таечка, девочка моя! Ты согласна… Ты согласишься стать моей женой?

Олег поймал ее правую руку, поцеловал и тут же, выудив кольцо из тонкой прорези мягкого бархата, попытался надеть ей на палец. Тонкая металлическая дужка скользила и все норовила выскользнуть, а пальцы Таисии неожиданно оказались холодными и совершенно лишенными гибкости. Наверное, она тоже очень волновалась. Так же, как и он.

Наконец кольцо скользнуло по пальцу и прочно заняло отведенное ему судьбой место. Только тогда Олег осмелился глянуть на нее.

– Ты… Ты согласна, любимая? – повторил он вопрос, не дождавшись ответа на первый.

– Да, но… – ее взгляд перескакивал с предмета на предмет, совершенно точно избегая смотреть в его сторону, – мы не слишком торопимся?

– О чем ты, милая? – растерялся Олег. – Мы же любим друг друга, это же очевидно! Я почти уже переехал к тебе и…

– Хотел соблюсти приличия? – подсказала она с неожиданной надеждой в голосе. – Так это совершенно необязательно.

– Приличия тут ни при чем. – К его растерянности добавилась паника, а потом и неприятное ощущение, что его предложение совершенно не было долгожданным, и ему завуалированно, но отказывают. – При чем тут приличия, дорогая?! Я очень люблю тебя и хотел бы остаток жизни провести с тобой!

– Так и проводи. Зачем же торопиться? – возразила она с вполне искренним изумлением. – Знаешь… Брак – это не то, что нам… мне сейчас нужно. Мне тоже очень хорошо с тобой, но вот про остаток жизни я как-то еще не думала, понимаешь! Когда ты вошел с бутылкой дорогого шампанского, с цветами, я очень обрадовалась, но я подумала, что это по другому поводу.

– По какому?

– Я думала, что мы собрались отпраздновать твое новое назначение, которое не за горами, – оправдывалась Таисия, нервно покручивая кольцо на пальце. – Твое предложение меня совершенно загнало в тупик, и я… Я даже не знаю, что тебе сказать, что ответить!

– Другими словами, ты мне отказываешь? – Он хотел бы говорить с ней ровно, но голос предательски дрожал.

Черт возьми! Он был так окрылен! Так мечтал, строил планы! Совершенно справедливо полагал, что раз она печется о его карьере, значит, так же, как и он, видит в нем своего спутника жизни. А все не так! Все много прозаичнее. Она, оказывается, совсем не думала о будущем, живя настоящим. Да и кто ответит: есть ли ему место в ее будущем, полном роскоши и довольства?..

– Я не то чтобы отказываю тебе, – начала Таисия, осторожно подыскивая слова.

Она разнервничалась. Ей абсолютно точно не хотелось его обидеть, в этом она была уверена на все сто процентов. Но она с такой же уверенностью могла бы заявить сейчас, что не хочет замуж. И не хочет замуж именно за Олега Снимщикова, хотя он и без пяти минут начальник отдела внутренних дел их микрорайона. Она даже допускала мысль, что это не последнее высокое кресло, в которое опустится его великолепная задница. С такими данными, как у Олега, да еще при поддержке и попустительстве ее папочки, у парня впереди довольно-таки широкая и светлая дорога. Причем дорога вверх.

Но ведь папочка помогает ему совершенно не из тех побуждений, о которых размечтался Олег. Совершенно! Папочка просто очень любит обрастать своими людьми в силовых структурах, вот и…

Но ведь если она ему сейчас об этом скажет, то это значит… полный и окончательный разрыв их отношений. А она этого тоже не хотела. Ее они вполне устраивали на данный момент. Ей было с Олегом удобно и необременительно. Он был достаточно умен, обходителен, чертовски хорош собой и просто неподражаем в сексе. Его не стыдно было показать друзьям и знакомым отца. С ним было весело на вечеринках. Он был предупредителен и… И все равно это совсем не то, из-за чего выходят замуж.

В ее планы совершенно не входило чистить его засаленный на воротнике китель и ждать с бесконечных дежурств и заседаний. Бояться и переживать: а не попадется ли он на взятках. Папины дела пускай так и остаются папиными, а ее – это совсем другое дело. Поэтому…

– Давай подождем немного, – промямлила она неуверенно.

– Немного – это сколько? – Олег некрасиво громыхнул стулом, наверняка покорябав дорогое покрытие пола.

Кажется, он начал ее понимать. Дымовая завеса безоглядной влюбленности чуть отдернулась и стала чуть прозрачнее, сквозь нее проступило нечто, чего никогда прежде не замечалось.

Они ходили вместе в рестораны. Отдыхали на озере за городом. Были даже шумные многослойные вечеринки, где, казалось, веселилось полгорода, но…

Но он ни разу не был представлен ее родственникам как жених!

Он никогда за то время, что они были вместе, – а это достаточный срок, – не бывал в доме ее отца.

И еще…

Пару недель назад из Москвы и Питера прилетали какие-то сестры и братья родителей, и всей толпой они уезжали в их загородное поместье, а его не позвали. Просто не позвали, и все! Он тогда, помнится, вернулся со службы довольно-таки поздно, а Таисии дома не было. Он позвонил ей по мобильному, и она скороговоркой обозначила причину своего отсутствия. Извинилась и сказала, что приедет на следующий день ближе к вечеру.

Если честно, вымотавшись, он был рад такому исходу. И даже в голову не пришло просто сесть за руль и поехать к ним, туда и езды-то было полчаса. И не задумался тогда даже, а почему это его присутствие не сочли необходимым?

Влез в ванную с бутылкой пива, задремал там даже, не заметив, как время прошло. Потом побрился, наскоро чего-то перекусил и, едва коснувшись головой подушки, уснул. И не задумался тогда даже, не озаботился и не опечалился, а почему его все же проигнорировали?..

– Немного – это сколько? – повторил он чуть жестче и требовательнее.

– Ну… Я не знаю… Не дави на меня, знаешь! – вдруг вспыхнула Таисия, устав подбирать слова для своего отказа. Забыв о дорогом половом покрытии, по примеру Олега громыхнула стулом, вставая, и тут же с раздражением затеребила на пальце кольцо. – Я не готова, и точка! Твое предложение застало меня врасплох! Что здесь оскорбительного, я не понимаю?! Я же не отказываю тебе! И, думаю, это главное!

Она лгала ему. Лгала гадко и неприкрыто. Ей самой сделалось противно от собственной лжи. Правда была очевидна. Она не отказала ему лишь по одной причине – она оттягивала время. Время, которое непременно наступит. То самое время, когда им все же суждено будет расстаться. А пока она не была готова к этому. Не готова!

«Как же так, – думала Таисия, осторожно ступая по скользким плиткам на тоненьких каблучках. – Он сейчас просто поднимется и уйдет, да?! Уйдет, а она останется совершенно одна в своей огромной квартире?! Потом в полном одиночестве поужинает. Залезет в ванную, полную мохнатой, душной от ароматов пены, тоже в одиночестве. И Олег не запросится к ней туда, осторожно постучав в дверь. И не отнесет потом на кровать. Она сама влезет под толстое невесомое одеяло, устроится ровно посередине, потому что одна, и станет считать до бесконечности, чтобы уснуть».

Это все с ней уже было, и она знала не понаслышке, как это отвратительно – быть совершенно одной. Она этого не хотела. Но и замуж за него выходить – тоже не вариант.

Как поступить?!

– Зачем было все портить, Олег? – воскликнула она, останавливаясь посреди столовой, сверкающей огнями скрытых в потолочных нишах светильников. – Все же было так хорошо!

– Я хотел, чтобы было еще лучше, – ответил он то, что думал. – Но, кажется, получилось, как всегда… Слушай, Тая, давай просто поужинаем, что ли, не пропадать же добру, раз уж не получилось у нас романтического ужина.

И он принялся есть с жадностью, со злостью, не заботясь на сей раз о манерах и последовательном перебирании вилок и ножей для мяса, салатов и закуски. Просто ел, как проголодавшийся, уставший мужик, который вернулся домой, где его, оказывается, не очень-то ждали. Может, конечно, и ждали, но не таким и не с тем, с чем он заявился.

Таисия, затаившись, поспешила занять свое место напротив Олега и начала есть в своей обычной неторопливо-утонченной манере. Она осторожно отпиливала столовым ножиком крохотные кусочки мяса, аккуратно укладывала их в рот и неторопливо пережевывала. Тонкие пальчики изящно отщипывали хлеб, цепляли вилочкой листья салата, слегка повозив для начала в сладко-пряной салатной заливке.

Ее раздражало, конечно, что Олег вдруг каким-то самым немыслимым образом из нормального светского парня превратился в пролетария, громыхал по тарелке вилкой и даже пару раз причмокнул то ли от удовольствия, то ли из вредности. Но ничего, она потерпит. Потерпит, потому как считает, что он вправе на нее сердиться за неопределенный, размытый ответ. Потерпит, но недолго.

Отужинали в полном молчании, лишь изредка бросая друг на друга задумчивые искрометные взгляды. Поднялись одновременно, словно по команде, предусмотрительно поддержав тяжелые спинки стульев, чтобы не покорябать сверкающее покрытие под ногами. Не сговариваясь, собрали со стола посуду и прошли к мойке.

Они и прежде не раз делали так, но прежде это действо всегда сопровождалось оживленными разговорами, смехом, а тут…

Словно на поминках, чертыхнулся про себя Олег и едва не выронил из рук стеклянную тарелку. Бокалы мыть не пришлось, шампанское так и не открыли. Он с сожалением покосился в сторону красивого деревянного пенала, приобщенного Таисией к ее немногочисленной коллекции вин за матовым стеклом навесного шкафа. Ладно, пускай постоит там. Может, еще и пригодится, когда она созреет для решения.

Телефон зазвонил весьма своевременно. Они уже закончили мыть и вытирать посуду, успели расставить ее по полкам и стояли теперь друг против друга, совершенно растерявшись и не зная, что же им делать дальше. И тут этот звонок.

– Да, папа. Да, дома. Да, вместе. Хорошо, папа, – тоном послушной дочери прочирикала Таисия в трубку и тут же протянула ее Олегу, успев шепнуть: – Тебя, милый. Что-то срочное!

Трубку Олег принял с настороженностью. Такого, чтобы отец Таисии его требовал по срочному делу, еще не случалось. Кто знает, на какие еще сюрпризы богат сегодняшний вечер?

– Добрый вечер, Олежа, – пророкотал ее отец сочным басом. – Как дела, как настроение, Олежа?

Вот если бы даже она не отказала ему сегодня, и если бы он не был так сердит на нее, он бы начал ненавидеть ее отца уже за один покровительственный тон, а уж за «Олежу»!..

Кто дал право этому жирному борову для подобной фамильярности?! Кто позволил так называть его?! Он ему никто! Даже не родня! И теперь уже вряд ли когда станет им, судя по настроению милой Таечки.

– Ты слышишь меня, сынок? – окликнул Олега ее отец.

– Да-да, слушаю вас, Антон Иванович, – сдержанно отозвался Олег, снова передернувшись от «сынка».

– Тут такое дело, сынок, – никак не унимался Антон Иванович. – Тебе про новое назначение, которое наметилось, дочуня уже успела прострекотать? Думаю, да… Так вот, первое тебе ответственное поручение, дорогой… К тебе попала девчушка одна по подозрению в том, чего она никак совершить не могла. Мне тут звонила ее крестная, мать погибшей, рыдала и просила посодействовать. Сечешь, к чему это я?

– Пока нет.

На глаза упала темная пелена, загородив от него весь белый свет. Во-оон оно что! Вон оно, оказывается, чем пахнет новое назначение! Неожиданными новыми поручениями, а никак не новым социальным статусом, в виде мужа его дочери! Вон как они все расписали умело, чародеи, мать их ети!!!

– Ты уж отпусти девчонку-то, Олежа, – рокотнул в очередной раз Антон Иванович, заставив Снимщикова передернуться до тошноты, и тут же добавил со смешком: – Убийцу мы тебе подберем из подходящих на это место кандидатов, уж поверь мне, стреляному воробью. Уж отпусти девчонку, малыш! Больно уж крестная убивается. А она мне тоже не чужой человек, поверь… Так как, сынок, договорились?

Долгие томительные тридцать секунд Олег собирался с мыслями и крепко сжимал в руках телефонную трубку, чтобы не начать ею тут же молотить по красивой глянцевой поверхности рабочего стола. А потом еще столько же оторопело моргал, пытаясь прозреть наконец основательно.

– Так как, сынок, Олежа, договорились? – насторожился стреляный воробей Антон Иванович. – Отпустишь девчонку-то?

– Нет, – коротко, но внятно ответил Снимщиков и тут же поспешил добавить: – Не мне решать, кого и за что отпускать. Это решает суд.

– Во-оон ты как, парень, заговорил-то. – Антон Иванович явно был разочарован. – А ну-ка дай трубчонку дочуне-то, малыш…

«Малыш» не стал дожидаться развязки. Он же был не дураком – Снимщиков Олег Сергеевич, добившийся всего, что имел в этой жизни, самостоятельно. Он сразу сообразил, что именно желает сказать своей дочери Антон Иванович.

Поэтому без лишних слов передал трубку остолбеневшей от неизвестности Таисии и прямиком направился к выходу.

Глава 5

За ней пришли, когда она уже устала умирать. Каждый час, каждая минута минувшей ночи стали для нее маленькой отвратительной постыдной смертью от липкого ужаса и липких мокриц, облепивших ее волосы, тело, одежду. В полнейшей темноте, в ледяном смраде Соня провела двенадцать, нет, наверное, много больше часов, ведь они растянулись у нее в бесконечность, и их было так много, что вряд ли они могли равняться половине суток. Всю ночь она слышала грохот шагов за тяжелой металлической дверью, до нее доносились отзвуки чьих-то разговоров и даже смех. Потом было еще отвратительное по смыслу шуршание в углах камеры, куда направил ее подумать кареглазый пересмешник по имени Олег Сергеевич.

Ох, как она его ненавидела! Как ненавидела! Много больше, чем тех охранников, которые тискали ее грудь. С них спрос был маленький. Узколобыми дегенератами окрестила их для себя Соня и, стиснув зубы, полностью абстрагировалась от того, что они с ней вытворяли. Идиоты, что с них было взять! А вот Олег Сергеевич…

Ох, и гнус! Ох, и мерзавец! Приличный же с виду парень. Даже симпатичным показался ей в первые минуты знакомства. Даже позволила себе пару минут помечтать о возможном продолжении их знакомства, когда он улыбался ей своими великолепными карими глазами и настойчиво пододвигал к ней свои коленки.

Поулыбался и отправил в карцер подумать, гадина!

О чем она должна была думать, о чем?! Надо или не надо сознаваться в том, чего не совершала и не совершила бы никогда, что бы ни случилось, так, что ли?!

– Сволочь! – шептала Соня, бродя на одеревеневших от усталости ногах вдоль осклизлых стен. – Сволочь! Мразь! Паскуда ментовская!!!

Насекомые с сочным хрустом лопались под подошвами ее кроссовок, то и дело падали, отяжелев от собственной сырости, ей на лицо. В этот момент ей особенно остро хотелось лишиться рассудка, чтобы ничего не понимать и не воспринимать с таким ужасом. А тут еще это шуршание в углах камеры! Соня даже боялась думать, что это может быть. Если мыши, то это еще куда ни шло, но если крысы…

Она так и не угадала, что же с таким отвратительным писком носилось по камере из угла в угол всю ночь. Хвала небесам, откликнувшимся на ее молитвы, ни одна из этих мерзких тварей ни разу не посягнула на нее. Ни разу не попалась ей под ноги и не прыгнула на одежду, в отличие от назойливых тупых мокриц.

Ближе к утру ноги ее почти уже не держали, но садиться на нары или, упаси господь, на пол Соня не стала. Лучше умереть стоя, решила она и продолжила блуждать, проклиная на чем свет стоит Снимщикова Олега Сергеевича. Эта ее ненависть, подпитываемая звуком собственного голоса, выплевывающего мат, наверное, и позволила продержаться до утра.

Дверь камеры открылась, когда ног она уже почти не чувствовала.

– Жива, красотка? – поинтересовался мордастый парень в форме, поигрывая резиновой дубинкой, и тут же осклабился в паскудном оскале. – Никто не съел тут тебя? Что-то бледновато выглядишь. Ну, идем, что ли…

Шла, еле переступая и видя перед собой лишь широкую спину охранника. Второй шел сзади. Так вот ее вели – как погрязшего в преступлениях рецидивиста – сразу с двумя конвойными. Один спереди, второй сзади.

Очуметь же можно, думала Соня, будто ее руки по локоть в крови. Настоящие преступники и то вряд ли такими почестями пользуются. Должно быть, сильно уважает в ней ее порочность этот Снимщиков, раз прислал сразу двух конвоиров. Уважает и радуется благополучному исходу такого пустякового дела, завязанного на ее меркантильном интересе.

У-уу, сволочь! Какая же сволочь!!! Чем бы таким омрачить его радость, а? Может, в обморок у его ног упасть, или в истерике забиться, чтобы стереть хотя бы на день приятную смешинку в его карих глазах.

Снимщиков, на удивление, был чрезвычайно серьезен, если не сказать, зол. Карие глаза не улыбались, а, напротив, казались печальными.

Может, совесть его замучила, вяло позлорадствовала Соня, буквально падая на предложенный стул.

– Доброе утро, – поприветствовал ее Олег Сергеевич без намека на любезность.

Она молча кивнула. Не потому, что не желала с ним разговаривать, а потому, что просто сил не было, всю ночь проговорила, не закрывая рта.

– Вы подумали? – коротко спросил Снимщиков, не глядя на нее, а тупо глядя в стол, на котором ничего не лежало сейчас, даже чистых листов бумаги.

– О чем? – на всякий случай поинтересовалась Соня хриплым безжизненным голосом.

– О том, чтобы подписать чистосердечное признание, – так же не поднимая на нее глаз, продолжил развивать свою мысль Олег Сергеевич.

Так ведь и сказал – не написать, а подписать, будто оно у него уже заранее было заготовлено, лежало сейчас в верхнем ящике его стола и дожидалось своего часа.

– Об этом не может быть и речи, – произнесла она с достоинством, как ей показалось.

– Да? А почему?

Он пододвинул все же себе под руку чистый лист бумаги и взял в руки шариковую ручку, будто собирался написать за нее все, от чего она отказалась.

Он вообще вел себя сегодня как-то странно. И выглядел уже не таким лощеным и удачливым, и не в его глазах было дело. Он сам весь был каким-то пришибленным. Будто это не она, а он всю ночь промаршировал по тесной сырой камере, и теперь у него совсем не было сил даже на то, чтобы хорошо выполнять свою работу.

– Потому что я не виновата! Потому что я не совершала того, в чем вы пытаетесь меня обвинить! То есть спихнуть на меня ваше нераскрытое убийство у вас не получится, вот! – выпалила Соня на одном дыхании, не забыв добавить про себя вдогонку несколько непечатных слов из своего ночного монолога.

– Вот так, значит, да… – промямлил Снимщиков как-то неуверенно и тут же засуетился, сделался шустреньким.

И в стол слазил, и бланк какой-то оттуда достал, и что-то быстро-быстро начал писать в нем. А после протянул этот результат своих трудов и пояснил с явным, кажется, облегчением:

– Коли так, то ступайте.

– Куда?

Соня взяла из его рук бумагу, но прочесть, как ни старалась, не смогла, буквы сноровисто ползали по серой бумаге хлеще жирных мокриц, в обществе которых она провела минувшую ночь.

– Домой ступайте, уважаемая Софья Андреевна. У вас на руках пропуск. Все. Вы свободны! Ступайте же!

Он глядел на нее теперь, но уж лучше бы, как прежде, буравил глазами стол. Столько откровенной неприязни было в его взгляде.

Он ей не верит, поняла Соня. Не верит в то, что она невиновна. Почему тогда отпускает? Что его заставило? Правильнее, кто заставил? Может быть, в этом-то и кроется причина его неприязни! Ему приказали, и ее приходится отпускать, невзирая на его нежелание и подозрительность.

Непонятно с чего, она вдруг расстроилась. Радоваться бы тому, что уже минут через двадцать будет дома, а она расстроилась едва не до слез из-за этого весельчака Снимщикова, который вдруг перестал быть улыбчивым и ни в какую не хотел ей верить.

Неужели ей было так важно его мнение?! Мнение человека, который минувшую ночь провел в мягкой теплой постели, после того как ее отправил ночевать в карцер, полный гадких насекомых и непонятного происхождения тварей, издающих прямо-таки душераздирающий писк.

Черт его знает, что за чувства ее обуревали за три минуты до обморока. Может, как раз надвигающееся беспамятство и бередило ее попранное самолюбие, но, выходя в коридор, Соня для чего-то обернулась на него от двери и сказала:

– Что бы вы ни думали, Олег Сергеевич, я этого не делала.

Может, и так, может, и так, носилось в его накалившихся от свалившихся неприятностей мозгах. Но как доказать это?! Хотя доказать, что она и именно она это сделала, тоже пока невозможно.

Пока… А пока невозможно, его вдруг отправили сегодняшним утром в отпуск.

Веретин вызвал к себе, едва он успел в здание войти. Говорил скупо, холодно, почти неприязненно, чем немало удивил после вчерашнего общения.

– Девку отпусти, – пробурчал Игнат Степанович. – Нашел кого сажать тоже!

– Так, Игнат Степанович, мы же с вами вчера… – Олег опешил.

– Ты! – Артритный палец Веретина ткнул в его сторону, словно шпагой проткнул. – Меня к себе не присобачивай, понял, умник! Мы с вами… Черта с два «мы»! Ты, дорогой мой Олег Сергеевич, и только ты! Я тут ни при чем!

Снимщиков промолчал, не поняв поначалу причины такой резкой перемены в отношении начальника, который еще вчера едва целоваться к нему не лез.

Тот пояснил, но чуть позже. И это пояснение было хуже вчерашнего приговора, вынесенного его мечтам.

– На место мое метишь, засранец?! – рыкнул Веретин Игнат Степанович, брызнув слюной, и тут же выбросил в его сторону выразительный кукиш. – А на-ка вот тебе, умник! Выкуси!!!

– Да я не… – Снимщиков попятился к двери, еще мгновение, и он точно бы дал деру из кабинета начальника, забыв о возрасте и долго выстраиваемом имидже уважаемого компетентного специалиста в своем деле. – Вы не так меня поняли, Игнат Степанович!

– А мне тебя и понимать не нужно. Значит, вот что… – Веретин снова приобрел начальствующий вид, принялся деловито листать первую подвернувшуюся ему под руку толстую папку с делом. – В отпуск собирался? Собирался! Вот и отдыхай. Ступай в отдел кадров, пиши заявление и гуляй себе в удовольствие. Когда вернешься, там посмотрим.

– А как же дело?

– Дело сдашь Липатову. Все, ступай. А девчонку отпускай прямо сегодня.

Тон Веретина не требовал дополнительных объяснений, но Олег на всякий случай уточнил:

– Под подписку или как?

– Или как! – заорал Веретин, громыхнув прежде безвольными руками по столу так, что все загудело. – Никаких подписок! Нашел преступницу! Чтобы так по голове шарахнуть, силы в руках нужно… Ступай, короче, в отпуск. Все!..

Липатов папку, не успевшую разбухнуть от бумаг и протоколов, принял у Снимщикова с кисло-ехидной улыбкой. И посочувствовал вроде бы, и позлорадствовал тут же, и позавидовал, что в такое благодатное время да в отпуск. Уходя, не забыл поинтересоваться, не знает он, мол, с чего это старик с раннего утра в таком яростном нерасположении духа. Такого прежде не случалось, чтобы с утра-то…

Все знают. Все уже, наверное, обо всем все знают, решил Олег, глядя ему вслед. И про то, что Таисия ему отказала, и про то, что ее папашка своего расположения его, Снимщикова, лишил, и про то, что он теперь и у начальства в опале. Не то, что прежде.

Ну и пускай как хотят, с остервенелым упрямством думал Олег, ожидая, когда ему приведут для последней миссии Софью. Очень ему нужно разгребать эту фигню! Пускай сами заморачиваются с этой кучерявой девкой. Пускай, ему все равно.

Но стоило ей войти, стоило ей усесться на стул и снова начать твердить о том, что она никого и никогда не убивала, как он тут же решил для себя, что ни черта ему не все равно. Ну не найдет он покоя, если не посадит ее за решетку. Пускай она хоть каким камнем себя назовет, хоть краеугольным, хоть преткновенным, но именно с нее начались в его жизни отвратительные моменты. С ее нежелания признаваться, с его нежелания это признавать, а особо с его нежелания идти на поводу у чьих-то узколобых желаний, продиктованных интересами общего бизнеса.

Про то, что Таисия отказала ему как бы еще до того, как обозначилась надобность в его сговорчивости, Снимщиков решил благополучно опустить.

У него крупные неприятности – это главный момент. И у этих неприятностей имеется вполне определившееся лицо – это главный момент под номером два.

И, кажется, он уже точно знает, чему именно он посвятит свой сорвавшийся романтический отпуск под жарким тропическим солнцем.

Глава 6

Милый добрый мальчик, назвавшийся Липатовым Вадиком, довез ее до самого дома, успев рассказать, как долго и со страхом приводил ее в чувство, после того как она упала в обморок в коридоре отдела внутренних дел. Потом в таких же красках и последовательно объяснил ей ошибку следствия, в результате которой она попала под подозрение. Извинялся, извинялся, извинялся так долго, что она устала слушать. Если ей и было плохо сейчас, то лишь оттого, что тот прежний – кареглазый – так и не поверил ей, выпроваживая. Во всем остальном ей было просто никак.

Она не чувствовала тела, не слышала никакой боли, не испытывала никаких чувств, кроме все того же сожаления по поводу…

А, ну, да и ладно! Дался он ей – этот Олег Сергеевич. Его, оказывается, даже коллеги по оружию не очень-то уважают, о чем доверительно шептал всю дорогу Липатов Вадик. А ей тогда что? Ей ничего! Добраться бы до дома да выспаться. А потом все забыть и начать просто жить. Получалось же раньше, почему теперешний случай должен стать исключением? Уж не потому ли, что у теперешнего случая очень чудесные карие глаза?..

– Спасибо, я дойду. – Соня потопталась возле подъездной двери, слабой рукой нашаривая кнопки кодового замка.

Только проговорила и тут же качнулась, едва удержавшись на ногах. Если бы не Липатов, непременно растянулась бы снова на пыльном бетоне.

– Ну, вот видите, – укорил он Соню, приобнял и осторожно вместе с ней шагнул в прохладу подъезда. – У вас который этаж?

– Пятый.

Соня решила быть покорной, раз уж нет сил ни на что остальное.

Они вошли в лифт и молча доехали до ее этажа. С одной ноги шагнули на лестничную площадку и в таком же молчаливом солидарном согласии замерли возле ее двери.

– Ключ где-то здесь, – пробормотала она беспомощно, скидывая сумку с плеча, которую, хвала сообразительности некоторых господ, ей позволили забрать с дачи Сочельниковых. – Отыщете?

– Ну, так!

Липатов бережно прислонил Соню к стене, взял сумку и принялся тут же бесцеремонно рыться в ней, отыскивая ключ. Нашел, вставил в замочную скважину, открыл дверь и, снова обняв Соню за талию, поволок ее в жилище.

Дальше – больше!

Усадил ее на крохотной изящной табуреточке возле двери. Присел перед ней на корточки и принялся стаскивать с ее ног кроссовки.

– Нет, ну что вы делаете, Вадик?! – с беспомощным отчаянием воскликнула она, пытаясь спрятать ноги под табуретку. – Оставьте, прошу вас! Вы и так провозились со мной, у вас же, наверное, работа.

– Работа подождет, – резонно заметил он, не дав ее ногам спрятаться. – К тому же существует необходимость исправить то, что некоторые успели наработать, так сказать. Ну! Все! Теперь можно и в ванную.

– Нет, нет, что вы! – замотала она головой, испугавшись, что Вадик вызовется ее купать. – Я сама!

– Не вопрос! Только я уж подожду, пока вы выйдете, идет? А то вдруг вам снова станет нехорошо, вы снова шар… упадете в обморок, – глядя на нее по-доброму, без намека на подозрение, объяснил Вадик. – Я вас подожду, вы не против?

Конечно, она была против! Конечно, ее не прельщала мысль, что посторонний будет находиться в ее доме, пока она принимает ванну. К тому же, невзирая на полную апатичность, Соня все же немного подозревала Липатова в неискренности. Вдруг он крутится вокруг нее с вполне определенной целью, а? Вдруг у него задание, что тогда? Но разве скажешь об этом! И не выпроводишь, после того как человек приводил ее в чувство в милиции, тащил на руках до деревянной кушетки, поил ледяной водой. Смотрит на нее хорошо, глазки искренние, да и навязчив в рамках терпимости.

– Хорошо, – сдалась Соня. – Я в душ, а вы пока… Можете чаю приготовить. Все необходимое найдете в кухне. Не затруднит?

– Да ну что вы, Софья Андреевна!

– Можно просто Соня, – проговорила она, устав без конца слушать собственное отчество. – Я скоро…

И ушла в ванную, к великой радости и облегчению Липатова.

Нет, девочка ему вполне определенно нравилась. И он вовсе был не прочь закрутить с ней крохотный романчик, к слову, уже пятый за время его службы в органах. А что? Ему нравилось заводить интрижки с девчонками, проходящими по всевозможным делам свидетелями либо пострадавшими. Нравилось сразу по нескольким причинам.

Первая, конечно же, это экономия времени и эмоциональных средств, которые обычно тратились на знакомство, обольщение, уговоры. Здесь этого не требовалось, здесь все проистекало во время его работы, которая крала все свободное его время, не оставляя отдушины на досуг.

Вторая причина – он абсолютно все знал в таких случаях о понравившихся ему девушках. Знал все про брошенных женихов, про несостоявшихся мужей, про детей, если они имелись. Достаток, жилищные условия, да все, господи! Все, вплоть до возможных последствий его кратковременной связи.

А последствий-то никогда не бывало, поскольку, зная о том, что он мент, девчонки не спешили предъявлять ему претензии. Иногда даже вздыхали с облегчением при расставании. Это, пожалуй, можно было отнести к третьей причине.

Соня ему нравилась. Очень симпатичная. Уравновешенная, что однозначно потом не повлечет за собой никаких слез и упреков. Не обремененная семейным положением. Не стесненная в средствах. Из-за них-то, из-за этих самых средств, видимо, и произошла в ее жизни беда.

Когда Липатов Вадик внимательно ее рассматривал, безвольно раскинувшуюся на полу в их отделении, он уже был посвящен во все детали щекотливого положения, в которое попала она, а вместе с ней и весь РОВД во главе с Веретиным Игнатом Степановичем.

Знал, что Снимщиков закрыл девчонку в карцер на ночь, чтобы та созналась в убийстве. Потому как пребывал в твердой уверенности, что она виновна.

Знал, что Веретину была дана команда ее отпустить. И верные люди успели донести, что команда была спущена с самого что ни на есть верхнего яруса.

И знал также, что упрямство Снимщикова стоило тому расположения его будущего тестя. А Веретину почти открыто пригрозили: не подчинишься, пойдешь прямиком на помидорные грядки.

Все это Липатов Вадик знал. Чего не знал, о том догадывался. Не знал одного: виновна ли Соня в убийстве своей подруги или нет?

Если приказано ее отпустить даже без подписки о невыезде, значит, не виновна.

Но почему тогда Веретин, вызвавший его к себе перед визитом Снимщикова, приказал с нее глаз не спускать?

– Я знаю, как ты умеешь очаровывать таких вот милашек, Вадим, – грузно пройдясь по кабинету, проговорил Игнат Степанович. – Ты у нас местный Казанова и славишься тем, что заводишь романы прямо в своем кабинете. Так вот… Как хочешь выворачивайся, как хочешь ублажай и обольщай, но крутись возле девчонки и денно и нощно.

– Может, мне на ней и жениться в интересах дела? – решил пошутить Вадик, чтобы немного разрядить обстановку.

– Понадобится – женишься! – рявкнул Веретин и указал ему на дверь.

А ему-то что! Ему оно и на руку. В личной жизни уже второй месяц полный застой и отстой. Соня – девочка симпатичная, к тому же жилплощадь имеется, не придется таскать ее в свое милицейское общежитие.

Все не так уж и плохо!

Не забывая прислушиваться к шуршанию воды в ванной, Вадик быстро обежал две ее комнаты. Ненадолго задержался в спальне. Схватил с подушки невесомую ночную сорочку из непонятно куда приспосабливаемых веревочек, ленточек и оборочек. Подержал в руках, поднес к лицу и втянул носом тонкий запах ее духов.

Приятно пахло, черт побери! Он даже легкое возбуждение испытал, мгновенно представив ее голой в душе. Тут же встряхнулся, снова пристроил ночнушку на место и пошел на кухню.

Когда Соня вышла из ванной в халате, с замотанной полотенцем головой, он уже успел вскипятить чайник. Поставить на стол чашки и блюдо с бисквитными рулетиками и как раз засунуть упаковку из-под них в мусорное ведро. Предварительно, правда, успев исследовать его содержимое. Исследовать особо было нечего. Пакет, вставленный в ведро, был практически пуст, если не считать использованной банки из-под кофе и двух яичных скорлупок.

– Как дела? – спросил Липатов, внимательно вглядываясь в ее лицо, нет, кажется, никаких следов слез нет, он не ошибся в ее уравновешенности. – Все в порядке? Как самочувствие?

– Ничего, – сдержанно ответила она и тут же опустилась на стул. – Спасибо за хлопоты. Очень хочется чая. Горячего, целую кружку, только послаще!

Он все сделал, как она хотела. Себе навел растворимого кофе. В зернах не нашел, хотя очень хотелось блеснуть умением. В плане приготовления кофе ему не было равных в их общаге. Запах из общей кухни густым облаком расползался по коридору почти каждое утро.

У Сони кофейных зерен Вадик не нашел, хотя успел облазить все шкафы.

Липатов оседлал соседний стул, пристроив кружку со своим растворимым кофе на спинке. Прихлебнул раз-другой, не сводя глаз с Сони, и как бы между прочим произнес:

– Н-да… Неприятная история… Представляю, что вы сейчас чувствуете.

– Вряд ли, – спокойно парировала Соня, с трудом подавляя зевоту, сводящую судорогой ее скулы. – Для этого вам, прежде всего, нужно было бы простоять всю ночь в сыром склепе, полном мокриц.

– Все этот Снимщиков! – подхватил тут же Липатов, подосадовав на себя. Надо же так невпопад было ляпнуть. – Не останови его, под расстрел человека подставит! Старатель тот еще!..

Она никак не отреагировала на его слова. Не поддержала и не возразила, маленькими глотками вливая в себя приготовленный им крепкий сладкий чай. И он снова разозлился на себя. Почему-то вдруг стало важным понравиться ей. И не в Веретине одном дело. А в том, наверное, что она удивительно хороша была в своем голубом толстом халате и таком же голубом полотенце, обмотавшем ей волосы затейливой чалмой. И хранила еще его память тот тонкий, едва уловимый запах духов, исходивший от ее ночной сорочки. И совершенно некстати брала за сердце странная оторопь, что вот эта девочка ему как раз и не по зубам. Не станет она связываться с таким, как он. Не слишком он для нее… блин, какое же слово-то правильное подобрать… Утонченный, во!

Грубый он, Липатов Вадик, и не галантный, хотя и таскался с ней на руках по всему коридору, и за водой бегал, и домой потом вез. Он не Снимщиков, с которым все считаются и которого все, без исключения, называют по имени-отчеству. А его все Вадик да Вадик, ну по фамилии еще.

Рубашек он не носит, предпочитая футболки. Пиджаки и вовсе ненавидит, с радостью заменяя их свитерами и джинсовыми куртками. А Олег, черт побери, Сергеевич только в пиджачных парах да в рубашках с галстуками. И в винах толк Снимщиков знает, и в драгоценных камнях разбирается. Липатов подсек недавно, как тот кольцо своей Тайке выбирал.

Интересно, а со Снимщиковым закрутила бы Соня роман? Смогла бы без лишних предисловий выбраться сейчас из своего махрового кокона и броситься тому на шею?

– Вадик, вам пора, – твердо произнесла Соня, пристраивая опустевшую чашку на стол. – Огромное спасибо вам за помощь и…

– Я позвоню! – едва ли не с угрозой перебил ее Липатов, рассердившись за то, что она его выставляет.

– Да? – удивилась Соня. – А, ну да… Звоните, если видите в этом необходимость.

– Вижу, – кивнул Липатов, вставая и бросаясь к раковине полоскать свою чашку, вот, мол, смотрите, какой я хозяйственный. И понес скороговоркой первое, что пришло ему в голову: – Ваша подруга погибла при странных обстоятельствах. Ее мать, которая вам сейчас покровительствует, занимает определенный вес в известных кругах нашего города. Как знать, не отсюда ли ноги растут у этого преступления! Так что, находясь в непосредственной близости от этой дамы, вы тоже подвергаетесь определенному риску. Уж не обессудьте, но придется вам потерпеть мое присутствие. В целях вашей же безопасности, Соня! Вы сегодня еще куда-нибудь собираетесь?

– А?

Она абсолютно не хотела заполучить вместе с долгожданной свободой еще и охранника в придачу. Она так не договаривалась! И уж если кому ее и охранять, так это… тому кареглазому мерзавцу, который намеревался посадить ее в тюрьму. Пускай бы покрутился рядом и понаблюдал, а заодно и выводов понаделал, что она никого не способна убить и обидеть.

– Вы сегодня собираетесь выходить из дома куда-нибудь? – терпеливо повторил свой вопрос Липатов, решив дожать ее и окончательно застолбить место подле нее, тем более что на то имелось начальствующее распоряжение.

– Я не знаю, а что?

Желание уснуть стало просто болезненным, и еще более болезненным было желание не видеть этого парня. И не видеть вообще никого, даже себя в зеркале. Но, кажется, он совершенно не способен был читать ее мысли, продолжая назойливо навязывать ей свою заботу.

«Соглядатай!» – фыркнула мысленно Соня, определив его миссию для себя именно так.

О, как бы она удивилась, покайся ей Вадик, каких трудов ему стоит изображать бесстрастность, помогая ей дойти до кровати. Тут еще злополучная сорочка, хранившая ее запах, так некстати вновь попалась ему на глаза. Еле сдержался, чтобы не предложить ей переодеться. Вот был бы прикол! В глаз получил бы точно.

– Дверь я закрою сам, она ведь у вас защелкивается, я правильно понял? – вовсю заговаривал ей зубы Липатов, подводя и усаживая на кровать.

– Правильно, – кивнула Соня.

Она снова была на грани обморока. Оставь он дверь распахнутой настежь, ее бы это не очень-то расстроило. И уж точно она не заметила, как его руки без особой нужды расправляли на ней складки халата. И, кажется, он, а не она, стащил с ее волос полотенце. И точно он уложил ее поверх одеяла, одернув задравшийся на коленках халат.

Как страшно она проваливалась в сон, когда назойливый Липатов перестал-таки назойливо мелькать у нее перед глазами. Будто умирала, честное слово!

Необычайная легкость накрыла ее, будто одеялом, хотя она точно помнила, что лежит поверх него. Гудевшие от усталости ноги, ноющее тело сделались почти невесомыми, и такими же точно были обрывки мыслей, слегка тревожившие ее мозг.

Таня… Таня Сочельникова…

Ее больше нет, так ведь? Она погибла. Ее убили?! Ее убили! За что? Кому была нужна смерть Тани теперь, когда ее уже давно успели оплакать и мысленно похоронить неоднократно?

Так все странно…

Соня вдруг широко распахнула почти уснувшие глаза и недоуменно уставилась в потолок.

Почему ей ее не жалко? Ей ведь не жалко Таню! Это совершенно точно! Может, это оттого, что все давно перегорело в душе? Все ведь это уже было: и изнурительные поездки с Анной Васильевной на опознания, и слезы, и страх ожидания печальных новостей. Они выстрадали ее смерть заранее, получается?! Получается, что так. И теперь ничего, кроме чудовищного облегчения, не было в ее душе, и это, наверное, было чудовищно. Но вместе с тем и легко.

Наконец-то все определилось. Наконец-то все пришло к своему логическому завершению, и исчезновение Тани закончилось тем, чего все давно ожидали.

Да… Ожидали…

Это поначалу ждали ее возвращения. Потом – хоть каких-нибудь да известий. Потом – чуда. А когда все устали, стали ждать хотя бы смерти.

Теперь она случилась – ее смерть. С опозданием в четыре года, но случилась.

«Наконец-то!» – подумала Соня и, стыдясь самое себя, заплакала легкими слезами, очищающими душу. Наконец…

Она ужаснулась бы, узнав, сколько еще людей думают сейчас точно так же, как и она. Точно так же!

Глава 7

Отпуск так отпуск! Черт с ними со всеми, думал Снимщиков, зло волтузя мокрой тряпкой по пыльному полу собственной квартиры.

Ничего! Он им еще покажет, кто прав, а кто виновен!

Умники! Карьеристы! Жополизы, лизоблюды! Им же на все плевать! Им лишь бы бизнесу урон не нанести. А ему вот, черт возьми, истина дороже! Да, да! Нет здесь никакого пафоса ни хрена! Ему дорога истина!

Коли не убивала, извиниться всегда готов. Ну, а уж если она шарахнула своей неожиданно воскресшей из небытия подружке по башке, то уж будьте любезны, примите в виде наказания срок заключения.

Олег уселся на пол, подобрал ноги, уложил локти на коленки и какое-то время наблюдал, как с большой тряпки, когда-то бывшей халатом матери, капает на пол грязная вода.

Да, квартира за время его отсутствия изрядно обросла и пылью и запустением. Вот ведь и не думал, что придется снова сюда возвращаться и снова жить одному. Думал, что навек распрощался и с грязным подъездом, провонявшим кошками и кислой капустой. И с огромными гулкими комнатами, почти полностью лишенными мебели. Он же повыбрасывал почти всю рухлядь, оставив лишь свой диван, телевизор, письменный стол и старый громоздкий шкаф. Последний оставил лишь по причине того, что не смогли его выволочить четверо мужиков из квартиры, такой тяжелый был, зараза. Рубить топором было жаль, да и мужики отказались, сочтя, что он зажрался, раз такую красоту хочет на дрова пустить.

Вся мебель влегкую разместилась в круглой гостиной, которую когда-то занимали их соседи Востриковы. Они с матерью раньше жили в двух комнатах, что располагались слева от гостиной. А в той, что справа, обитал угрюмый дед, фамилии которого Снимщиков, тогда еще Олежа, так и не узнал.

Дед помер. Востриковы переехали в район новостроек. Мама умерла. И остался он один в громадной сталинской четырехкомнатной квартире, с которой что делать, хоть убей, не знал.

Продавать было жаль. Для одного – многовато. Вынашивал в мыслях мечту, что Таисия со временем оценит, возможно, все преимущества высоченных потолков, стрельчатых окон и натурального, всамделишнего паркета. Что они, возможно, сообща сумеют перевоспитать местных жильцов и наведут порядок и во дворе, и в подъезде. Но…

Ничего не смогла оценить избалованная папой красотка, снова подумал Олег с горечью и покосился на старую тумбочку под облупившимся зеркалом в прихожей. В этой тумбочке покоилась та самая бархатная коробочка с кольцом. В самом углу самого нижнего ящика. Туда зашвырнул ее Олег, чтобы не наткнуться случайно и не начать вспоминать и болеть сердцем.

Вернула ведь кольцо Таисия!

– Не нужно, забери, – сказала с необъяснимой обидой, будто это он был виноват в том, что она не хочет за него замуж выходить.

И он снова вернулся в дом своего детства. С заросшим акацией двором. С гулким вонючим подъездом и с огромной пустой квартирой, которой было слишком много для него одного.

Снимщиков, кряхтя, поднялся с пола. Зло сунул тряпку в пластиковое ведро, поплескал ею в мутной воде, достал, отжал с силой и снова принялся волтузить по полу.

Ничего! Он не пропадет. У него еще вся жизнь впереди. Не будет Таисии, будет кто-нибудь еще. Мало в России красивых утонченных женщин! Да пруд пруди! На всех хватит. При такой катастрофической нехватке мужчин, покопаться еще придется. А Веретин…

А Веретин пускай катится ко всем чертям с его неуемным желанием скончаться прямо на работе. Он еще ему по носу щелкнет. Нет, он всем им по носу щелкнет, когда сумеет доказать виновность ускользнувшей от ответственности Софьи. Все еще убедятся, что он прав. И как бы кому-нибудь извиняться не пришлось, да!

Прямо завтра и начнет свое собственное расследование. Прямо с утра и начнет. А пока наведет порядок в своей квартире.

Заканчивал он, когда за окном уже заметно потемнело. Но результаты трудов своих оглядывал с удовольствием. Подоконники чистые. В углах ни намека на пыль. В кухне и ванной краны начищены до блеска. Можно было бы, конечно, и окна помыть, но не сегодня. Ограничился тем, что плотно задвинул в комнатах старенькие шторы, которые поостерегся выбрасывать вместе с мебелью. Вот и пригодились. В той комнате, где он жил до романа с Таисией, окна были завешены жалюзи приятного зеленоватого оттенка. Приобрел по случаю. Знакомые ребята, съезжая из арендованного под офис помещения, буквально задаром продавали свой реквизит. Позвонили, предложили, он не отказался, тут же отыскав им место. Сейчас жалел, что не взял у них чего-нибудь еще. Кресла ведь предлагали, пару столов со стульями. Отказался, думал, что теперь ему уже ничего не будет нужно. Раз задумал жить по-новому.

Холостяцкий ужин состоял из жареной колбасы, яичницы, хлеба с горчицей и бутылки пива. Он умел готовить и делал это совсем неплохо, но это требовало времени, а он сегодня на уборку потратил часов восемь. О том, что мог бы есть сейчас, сидя за шикарным столом Таисии в ее столовой, старался не думать. Пора привыкать к мысли, что этого не будет больше никогда. Пора отучать себя от того шика, в который окунулся, пробыв возле нее в роли…

Кстати, а какую же роль он в ее жизни исполнял? Хороший вопрос. Главное, своевременный. Олег иронично хмыкнул, откупоривая пиво. Не хватило ума подумать об этом раньше? Пожинай теперь, умник.

Он со злостью вонзил вилку прямо в сердцевину яичного глазка, распотрошил и, без конца обмакивая в нем хлеб, принялся жевать, запивая ужин пивом.

Зачем?.. Зачем она была с ним, его Таисия? Для удобства, для тела или для дела?! А что, если папа выдал дочке точные инструкции, как, с кем и ради чего спать? Вряд ли думал несостоявшийся тесть, что Снимщиков окажется столь несговорчивым. Наверняка даже не предполагал, что не станет Олег Сергеевич кормиться с его руки и что запросто так возьмет и по одному щелчку его перстов отпустит из-под стражи Софью Андреевну.

Соня, Сонечка, Софья…

Кажется, неприязнью к ней Снимщиков заболел, уже когда узнал, как ее зовут. Еще там, на озере. Стоило ей представиться, как он тут же отгородился от нее непробиваемой антипатичной броней.

Подумаешь, Софья! И что с того! Да ему все равно, блин. Хоть Ангелина! Да хоть Клеопатра! У него уже есть незаурядная девушка с незаурядным именем. И никогда и никому не признался бы он вовек, что женское имя имеет для него такое же точно значение, как и ее внешность. И что никогда не глянул бы он в сторону Лены, Гали, Марины, Тани, Вали, хоть она сорок раз красавица. И что так было с тех самых пор, как он понял, что он мужчина.

Бзиком это называется? Да! Пускай так, но любил Олег девушек с интересными, небанальными именами. Их не очень много случилось в его жизни – девушек. Некогда было. Учеба в институте, армия, работа, мать болела долго и тяжело. Поэтому похвастаться двухзначным числом своих романов он не мог, но те, что случались, запомнились Снимщикову на всю оставшуюся жизнь, наверное. Все было очень красивым, необычайным, включая имена его девушек.

Первой была Симона. Полька по происхождению, непонятно как затесавшаяся к ним на факультет. Потом Жанетта, Виолетта, Стэлла и, наконец, Таисия. Случись появиться в его жизни Софье прежде Таисии, он бы наверняка не пропустил ее мимо. Наверняка! Она была очень хорошенькой. Но после всего, что из-за нее случилось, воспринимать ее как женщину Снимщиков не смог бы даже под дулом пистолета.

С нее начались все его беды! И он землю носом станет рыть, чтобы реабилитировать себя хотя бы в собственных глазах.

Он должен доказать, что она убийца. А если нет, то должен найти этого убийцу.

С чего начать?.. С чего же начать?! Начинать же с чего-то придется…

Снимщиков моментально поскучнел, махом допил пиво и с сожалением отставил пустую бутылку на край стола.

Начинать требовалось с Татьяны Сочельниковой, с той самой, которую искали долго и безуспешно, потом искать устали и перестали. Спустя четыре года после исчезновения она вдруг самым невероятным образом возникла в виде трупа, который обнаружила подруга. Подруга почему-то отказалась признать в убитой Татьяну Сочельникову, мотивируя тем, что не рассматривала лица. Так ли это? А что, если она намеренно соврала, испугавшись, что узнавание ей может стоить неприятностей.

Вот он, первый вопрос – узнала ли в убитой Татьяну подозреваемая?

Вопрос второй – зачем приехала на дачу Сочельникова, если ее мать, Анна Васильевна, в этот момент была в отъезде? Даже скидка в четыре года не может быть признана объективной, поскольку всегда в это время Анна Васильевна уезжала из города. Всегда! Так, во всяком случае, рассказала ему Софья Андреевна, объяснив причину своего пребывания на чужой даче с чужой собакой.

Да, все именно так и было, он справлялся. Из года в год Анна Васильевна Сочельникова уезжала отдыхать всегда в один и тот же санаторий в одно и то же время. Так было последние десять лет, и убитая Татьяна Сочельникова не могла этого не знать. А зачем-то на дачу все равно поехала. Зачем? Зачем ехать на дачу, если даже ключей от дома не было? Под ступеньками крыльца и стрехой крыши их никто не оставлял, да до крыши и дотянуться не было никакой возможности, дом был двухэтажным.

Так, так, так…

Что он упустил, пустив все свои силы на Софью Андреевну и совершенно позабыв о чертовой презумпции невиновности? Ага, кажется, вспомнил!

А упустил он вот что!

Дачный поселок был закрытым. Существовала охрана, имелся шлагбаум. Как попала на территорию Сочельникова? Знала о возможных проломах в заборе? Ерунда! За четыре года ее отсутствия все дыры могли залатать, а про новые, которые случились, она могла и не знать.

Значит… Значит, проехала или прошла через турникет. И, значит, следует выяснить – надо же было упустить такой момент, а – когда, с кем и каким образом попала на территорию дачного поселка Сочельникова.

Следующий момент…

Если Сочельникова попала на территорию как положено, через охрану, значит, предъявляла какие-то документы. Какие? На чье имя? В сумочке при ней документов никаких не обнаружили. Куда они подевались, если имелись?

И где же все-таки она скиталась четыре года, а? Не похоже, чтобы бомжевала, прикидик-то будь-будь. Изможденной и заезженной также не выглядела, так что версия с проституцией как бы тоже не клеилась. К тому же земля слухами полнится, и если бы Сочельникова зарабатывала телом, кто-нибудь из ее клиентов когда-нибудь да проговорился. А тут четыре года полнейшей тишины. Нигде никакого следа.

Пропала в никуда. Потом вернулась, чтобы уйти в небытие. Тоска!

Матери-то каково? Кстати, с ней Снимщикову так и не довелось переговорить. Слишком стремительно сняли его с этого дела. Он даже не знает, сообщили ли ей о смерти дочери! Хотя наверняка сообщили. Кому же еще было хлопотать за Софью, как не ей!

Олег встал из-за стола, переправил грязную сковородку из-под яичницы и колбасы в раковину. Задвинул пустую бутылку под раковину. Смахнул ладонью крошки со стола. Встал у окна, невидяще оглядывая заросший бурьяном и акацией двор, и все думал и думал.

С чего всегда начинается следствие? С милого резонного вопроса – кому была выгодна смерть погибшего человека? В теперешнем случае выгодна она была лишь одному человеку – Софье Андреевне Грищенко. Только она одна выигрывала от гибели подруги. Только она одна лишалась достаточно крупного наследства. Да и квартиру, наверное, пришлось бы поделить. Квартиру, которую ей недавно оформила в собственность Анна Васильевна.

Как доказать?! Как доказать, что это милое создание, с милым именем и милыми рыжими кудряшками, убило свою воскресшую подругу?

Сложно! Будет очень сложно, это Олег понимал, но он непременно это сделает. Хотя бы даже ради того, чтобы утереть нос незабвенному Антону Ивановичу, который считает сейчас, что одержал над ним победу.

Рано радуется Антон Иванович! Очень рано! Еще не факт, что Соня не окажется за решеткой. Отнюдь не факт! А Таисия…

Таисия пускай катится ко всем чертям, раз держала его подле себя из удобства. Он вот завтра с утра встанет и прямиком отправится в дачный поселок, потом выберет время для беседы с Анной Васильевной, ну а Сонечку оставит на десерт. Как она там, интересно? После застенков?..

Глава 8

Сидя напротив Анны Васильевны, Соня давилась слезами, рассказывая снова и снова историю своего заключения и последующего освобождения из-под стражи.

Про Таню они не говорили почти, так захотела Анна Васильевна.

– У меня еще будет время подумать об этом и настрадаться, милая. – Она тяжело вздохнула, отворачивая от Сони бледное до синевы лицо. – Сейчас давай о тебе… Тебя там обижали?

– Да нет, Анна Васильевна. Все в порядке, – невнятно пробормотала Соня в ответ, тоже отворачиваясь.

Добавлять страданий бедной женщине рассказами о бессонной ночи в карцере, об осклизлых стенах, сплошь усеянных мокрицами, она сочла лишним. Хотя соблазн выплакаться на ее плече присутствовал и был настолько острым, что, не будь Анна Васильевна столь холодна и заторможена сейчас, она непременно воспользовалась бы случаем и порыдала и пожаловалась бы на все и на всех. А главное, на этого отвратительного кареглазого Снимщикова, который…

Который не отпускал ее мысли ни на минуту, и присутствовал там, и шкодничал, и расставлял все не по своим местам. Это было очень тяжело. К утру это стало просто невыносимым, когда она проснулась с горящими после сна щеками. Сон был до неприличия ужасен, поскольку в этом сне она с этим ужасным Снимщиковым целовалась.

Мама толковала ей прежде, что такие сны обычно к свиданию.

Это смотря что считать свиданием! Такого, что у них уже случилось с Олегом Сергеевичем, она не жаждала. А такого, как приснилось… Ей не видать вовек. Он же ее подозревает в убийстве Тани, разве способен будет изменить свое мнение, тем более что у него из-за нее, кажется, случились неприятности. Так, во всяком случае, доверительно шептал ей Липатов Вадик, зачастивший к ней в гости.

Анна Васильевна между тем поднялась с мягкого белого дивана, повернулась к ней спиной и медленно побрела по комнате к окну. Ей было невыносимо больно. И эта боль вырывалась наружу, делая неестественно прямой сутуловатую прежде спину и сжимая в тонкую линию и без того узкие губы и избороздив морщинами ее гладкий лоб.

Ей было очень больно, но она держалась. Не плакала при Соне. Кажется, не плакала и до ее прихода. Лицо не несло на себе печати слез. Нечеловеческой муки, сквозившей из глаз, на десятерых хватило бы, а вот слез не было.

– Не могу плакать, Сонечка, – вдруг пожаловалась Анна Васильевна, уткнув лоб в тяжелую портьеру, почти полностью занавесившую окно. – Все словно спеклось внутри… И смотреть на нее не могу. Пригласили на опознание. Я пришла. Стою столбом, смотрю на мертвую девочку… И не могу поверить, что это моя дочь. А это ведь она!!!

Тонкий всхлип, очень похожий на визг, прорезал тишину, заползшую в каждую нишу в просторной гостиной. Плечи чуть дернулись, ноги надломились, будто Анна Васильевна собралась вдруг упасть на колени. Но нет, удержалась. Снова вскинулась и заговорила прежним суховатым, лишенным выражения голосом:

– Она ведь звонила мне.

– Кто?! – Спине вдруг сделалось холодно, а пушистый диванный ворс, будто по волшебству, вздыбился и зашевелился. – Кто звонил, Анна Васильевна?! Таня?!

– Да. Думаю, это была она, – проговорила та все так же безжизненно, продолжая стоять к ней спиной. – Кто-то звонил в течение последних двух недель и молчал. Поначалу это вызывало недоумение. Потом любопытство. Думаю, может, какой тайный воздыхатель на старости лет появился и не решается признаться, раз звонит и молчит. Звонки-то все были в мой номер в санатории. А там этих мужиков пруд пруди. Потом начало раздражать. А однажды даже напугало.

– Когда?! – Ледяные капли запрыгали по позвоночнику, скатываясь под ремень тонкой льняной юбки. – Когда это было?!

– Три дня назад. Я легла пораньше. Устала после процедур и на всю их массовую затейность махнула рукой, ушла к себе. – Анна Васильевна вдруг подняла к портьере обе руки, вцепилась пальцами в плотную гладкую ткань и рванула ее в сторону, словно та мешала ей дышать. – Под утро, ближе к пяти, звонок. Это было уже слишком! Я разозлилась и наорала на молчаливого звонаря. А в ответ…

– Что?!

Почему она так разволновалась? Нет, неправильно. Испугалась, вернее. Испугалась до сбившегося в тугой комок дыхания, до ледяного пота, покрывшего тело, до судорожно сведенных в кулаки пальцев. Уж не потому ли, что с ней происходило нечто подобное все предыдущие дни, а она не придала этому никакого значения?

Ей и раньше звонили и молчали, а потом долго ржали в трубку, спрашивая, не напугали ли ее.

Макс Дворников – придурок – мог забавляться и не так. По его же милости загремела однажды в обезьянник.

Вот и не обращала внимания ни на звонки, ни на сдавленное дыхание в трубке, сильно напоминающее сдерживаемый плач, ни на то, как три ночи назад кто-то кинул в окно дачного домика камнем. С такой силой, что стекло еле выдержало, хряснув так, что Соня взвизгнула от неожиданности. Подлетела, помнится, к окну, распахнула его и крикнула в темноту садового участка:

– Вы, идиоты! Соображайте, что делаете!!!

Долго бушевала потом, ругаясь наперегонки с Муськой. Вернее, Соня ругалась, а Муська солидарно вторила ей звонким лаем. Она не испугалась вовсе тогда, и уж точно никак не связала эту хулиганскую выходку с тем, что Таня может быть где-то рядом. А теперь…

– А в ответ едва различимое – прости! Так тихо, так безлико, что понять, кто говорит: мужчина или женщина, было практически невозможно, – закончила Анна Васильевна, все же расплакавшись. – Это она звонила, Сонечка! Она!!! Она хотела вернуться, вот и просила прощения за всю боль, которую причинила мне, сбежав! А я… Я снова наорала, послала к черту и добавила еще, что бог нам всем воздаст. Вот так, милая!..

Соня промолчала. А что было говорить? Протестовать? Глупо. Никакой уверенности в том, что это была не Татьяна, не было. Как не было и уверенности в том, что это была она.

А Максу все же стоит позвонить и справиться, не устраивал ли он ей в последние дни психологические тренинги, готовясь к защите своей идиотской диссертации, которую пишет вторую пятилетку.

Господи! Как вспомнит о нем, так кулаки тут же чесаться начинают, едва справляясь с желанием дать Дворникову в морду. Такие эксперименты над ней ставил, что препарированные лягушки содрогнулись бы, узнав.

Интересно ему, видите ли, было узнать, как поведет себя без пяти минут светская красотка, оказавшись на одних нарах с конченой проституткой, или воровкой, или убийцей! Не упадет ли в обморок, обнаружив в своем рабочем столе дохлую крысу размерами с кошку?! И переступит ли через полумертвого пьяницу, уткнувшегося сизым носом в ее порог?!

Что еще было? Сразу и не вспомнить, и не перечислить его нацистских выходок. Потому и не обратила практически внимания ни на звонки, ни на камень, запущенный в окно, ни на…

– Однажды мы вышли с Муськой гулять, – вдруг вспомнила она и поежилась, покосившись на диван.

Диванный ворс вроде бы улегся, но паркетные доски под ногами вполне ощутимо похрустывали.

Все чертовы нервы! Они не дают покоя и заставляют теперь без конца оглядываться на улице и раз по тридцать проверять дверные запоры в квартире.

– Гуляли вдоль дачных заборов, и вдруг в одном окне… Даже не скажу сразу, чей это дом, но… Мне вдруг показалось, что женщина, стоящая возле окна с сигаретой, до одури похожа на Татьяну, – быстро проговорила Соня и даже зажмурилась, вспоминая. – Она стояла возле окна, курила и смотрела в нашу сторону.

– И что ты? – Спина Анны Васильевны снова неестественно выпрямилась.

– Я остановилась и тоже начала смотреть. Она не отвернулась. Далеко, конечно, было, отчетливо было не рассмотреть, но сходство было поразительным. Я даже через левое плечо поплевала, думаю, привиделось. Тем более что волосы были не рыжими, а… каштановыми.

– Но у нее же теперь каштановые волосы, Соня! – вдруг закричала Анна Васильевна и, обернувшись через плечо, глянула на нее с откровенной враждебностью. – Неужели не понятно?! У нее же теперь каштановые волосы, как ты могла не узнать ее?!

Она зарыдала. Глухо, со странным тяжелым присвистом рыдания вырывались из ее груди, обвиняя, обвиняя, обвиняя…

А Анна Васильевна ведь тоже, наверное, может ее подозревать!

Соня растерянно заморгала, оглядывая комнату, стены которой тоже начали так странно и причудливо выгибаться внутрь, норовя придавить ее, придушить навязчивым чувством вины.

Что может заставить ее не думать так, как другие?! Что?! Четырехлетняя привязанность?! Так ее запросто может поглотить то дикое горе, которое внезапно вернулось из небытия, материализовавшись наконец в труп ее пропавшей дочери.

– Простите меня, Анна Васильевна. – Соня встала, покачнувшись и тут же ухватившись за край стеклянного стола, возле которого сидела на низком изящном стульчике. – Простите, но я не знала тогда, что Таня перекрасила волосы. Не знала! Простите!

И Соня пошла к выходу из квартиры. Она шла очень медленно длинным извилистым коридором, очень удачно выполненным из стекла и хрома. Натыкалась на знакомые тапочки для гостей. Взгляд выхватывал крохотные тумбочки с сухими букетами в стеклянных вазонах. Смешные статуэтки, свесившиеся с потолка на крученых шнурках. Она шла, осторожно касаясь привычных предметов, и все надеялась, что Анна Васильевна вдруг опомнится и догонит ее, и кинется ей на шею, и они вместе наревутся вдосталь, вспоминая, горюя и негодуя на злую судьбу-насмешницу, отыскавшую им Таню в таком вот безнадежном, бездыханном виде. А потом начнут, перебивая, просить друг у друга прощения. Одна за то, что не узнала в женщине, курившей у чужого окна, Таню. Вторая за то, что зла на нее – Соню – и что подозревает, может быть, и что как отвернулась от нее к окну, так и не повернулась больше к ней ни разу.

Не догнала! Не окликнула! И даже не сказала ей «до свидания», когда Соня попрощалась с ней громко возле двери.

И она тоже!..

И Анна Васильевна тоже видит в ней убийцу своей дочери!

Но она же не убивала, черт бы всех побрал!!!

Она не поехала в лифте, испугавшись, что задохнется в тесной, сверкающей зеркалами кабине. Или, не дай бог, отразят чужие зеркала чужого дома выжженные на ней клеймом несправедливо выдвинутые обвинения.

Убийца! Она убийца?! С ума сойти можно и без Макса Дворникова. Соня внезапно споткнулась на гладких ступеньках, остолбенев от неожиданного подозрения.

А что, если это все проделки Макса?! Что, если он зашел так далеко, что решился поставить над ней самый страшный свой эксперимент, убив Таню?! Ему же наверняка небезынтересно узнать, как поведет себя Соня в такой безысходной, чудовищной ситуации, оказавшись в роли убийцы. А это ведь…

Это ведь неплохая версия и совсем не кажется неправдоподобной, ей так уж точно! С кем поделиться?!

С Анной Васильевной? Нет, нельзя. Не поверит, сочтет сумасшедшей прежде всего Соню, а не Макса. И, чего доброго, станет подозревать еще больше.

Со Снимщиковым? Хотелось бы, ой, как хотелось бы! Но не тот был случай, чтобы можно было довериться ему. Соня просто видела, как заполыхают тайным торжеством его карие, вечно смеющиеся глаза.

Отмазаться решила, красавица? Не выйдет!

С Липатовым? Тоже не вариант. Кто он такой вообще, этот Липатов? Участливый следователь, взявшийся ее опекать?! Такого же не бывает в принципе!

К кому обратиться за помощью, господи?! К кому?..

– До свидания. – Консьержка за стеклянной перегородкой благостно улыбнулась в ее сторону, не подняв глаз от вязания. – Как там Анна Васильевна?

– Спасибо, – пробормотала Соня, торопливо пробираясь мимо кадок с фикусами – тоже моду взяли, в парадном цветы ставить – к тяжелой металлической двери. – Держится…

– Ох, беда, беда, – пробормотала пожилая женщина, наверняка мало понимая, что лопочет, и скорее всего подсчитывая петли на спицах. – Ну, да ничего. Она сильная.

На улицу Соня выскочила пробкой. Не поднимая глаз от пережженного солнцем асфальта, помчалась в сторону кафе «Дарена». Оно было за углом. Располагалось в бывшем книжном магазине. В детстве они с Таней частенько скупали там по дешевке Стивенсона, Марка Твена, Байрона. И все удивлялись, глядя на согбенные спины, обтянутые старенькими поношенными пальто или куртками, как это можно было расставаться с такими сокровищами, как книги? Разве можно было сдавать их за сущие гроши, намереваясь напиться?

Магазина давно уже нет. В нем разместилась крохотная закусочная, где подавали удивительно пышные омлеты, блины, окрошку и невозможно ароматный чай на травах. Столики стояли почти вплотную, и посетители, если их бывало особенно много, зачастую касались спинами друг друга. Но это, к всеобщему удивлению, не стесняло. Соня не помнила случая, чтобы кто-то начал толкаться или возмущаться, а она считала себя здесь завсегдатаем. Ее почти весь обслуживающий персонал знал по имени. Ее и Таню, которой теперь не стало уже по-настоящему…

– Привет, Софи! – весело подмигнул ей молодой парень за стойкой – балагур Антоша, подрабатывающий обычно в студенческие каникулы и когда прогуливал лекции. – Как дела?

– Бывало лучше, – вздохнула Соня, буквально падая на низкий деревянный стульчик возле самого окна. – Как твои дела?

– У меня все просто отлично! – порадовался Антоша, подбросил за спиной бутылку с колой и самым непостижимым образом поймал ее почти у самого пола. – Все хвосты по сессии закрыл. Девушка ко мне вернулась. Мать перестала дуться. Зарплату Вера Ивановна обещала прибавить со следующего месяца. Все просто суперски!

– Да, – Соня печально улыбнулась. – Это здорово, когда все хорошо.

– Омлет, чай, блинчики? – Антоша продолжал улыбаться, вытворяя черт знает что с бутылкой колы. – Что будем?

Соня вздохнула, пытаясь припомнить, когда ела в последний раз. Не вспомнила. С вечера без конца звонил бестолковый Липатов, нудно и долго рассказывал о последнем голливудском блокбастере. И ненавязчиво так дал понять, что будет просто счастлив посетить вместе с ней кинотеатр в ближайшие выходные. Она так и уснула с телефонной трубкой под подушкой, забыв поужинать.

С утра, не успев подняться, снова напоролась на его звонок с пожеланиями доброго утра и хорошего настроения. Потом позвонила Анна Васильевна. Какой уж тут завтрак!

– А с чем блинчики, Антоша? – спросила Соня и тут же загадала: если с клубничным вареньем, значит, все у нее сложится хорошо, если с абрикосовым, то не очень, ну, а если просто с маслом или сметаной, то дела пойдут еще хуже, чем теперь.

Хотя куда уж хуже! Хуже, кажется, не бывает.

– Со сгущенкой, – удивил ее Антоша. – С обыкновенной и с варенкой, тебе с какой?

Соня наморщила лоб. Насчет сгущенки она не загадывала. Интересно, это к худу или к добру?

– Давай с обыкновенной, – махнула она рукой, тут же поставила локоть на стол, удобно пристроила на кулачок подбородок и бездумно уставилась в огромное окно, выходившее на тихую улочку, засаженную липами.

Липы были очень старыми и очень высокими. Когда они зацветали, к их стволам приставлялись длинные лестницы, и те, кто был посмелее, лез в самую гущу густой кроны и обдирал нежные соцветия, набивая ими холщовые мешочки. Соня иногда подозревала, что тот удивительный чай, которым она с таким наслаждением упивалась в «Дарене», произрастал как раз на этой благоуханной улице, носящей весьма неблагозвучное название Заводской.

Антоша освободил официантку Настю, вызвался самолично обслужить Соню. Принес тарелку с блинчиками, свернутыми аккуратными кулечками. В отдельной глубокой мисочке сгущенное молоко. Не дождавшись ее заказа, следом притащил сразу две чашки с ароматным чаем. Все расставил на столе. И замер чуть поодаль, сложив руки на плоском животе.

– Пробуй! – потребовал он, поймав ее вопросительный взгляд. – Блинчики сегодня Ивановна делала по новому рецепту, на ряженке. Не может не понравиться, пробуй!

Соня подцепила один вилкой, макнула в сгущенку, откусила, пожевала, зажмурилась от наслаждения и тут же согласно закивала, пробубнив с набитым ртом:

– Уу-мм, вкусно.

– А я что говорил! – снова разулыбался Антоша.

Наверное, когда у человека все складывается, тот способен радоваться чему угодно. Соне бы разделить с ним его радость, да не в ее силах это было. А тут еще так не к месту бросила взгляд за окно и просто остолбенела, не успев дожевать. Поначалу даже подумала, что сходит с ума, но потом…

Потом и хотела бы, да не могла не узнать в молодом мужчине, помогающем в данный момент выходить из низкой спортивной машины своей девушке, кого бы вы думали?! Никиту!!!

Это, черт побери, и в самом деле был Никита! Ее Никита! Тот, на которого у нее были самые смелые надежды. Тот, которого она любила, кажется. И тот, который сделал ей очень больно, оставив в России и не взяв с собой в Германию.

– Знакомый? – поинтересовался Антоша с негаснущей улыбкой.

– Что? – очнулась Соня, как от толчка, дожевала и проговорила со странной сварливостью: – Да, знакомый.

– Он часто тут бывает, – поделился Антоша информацией. – И все время с этой девушкой. Красивая!..

– Да? Может быть.

Ароматные, кружевные кулечки из блинчиков больше не казались аппетитными. От сгущенного молока неприятно саднило в горле. А взгляд, как привязанный, следил за счастливой красивой парой, медленно идущей по тротуару как раз по направлению к «Дарене».

Они идут сюда?! Да, да, да, они идут сюда, точно идут! Они же бывали тут много раз прежде, почему сегодня им не сделать то же самое! Они войдут – Никита и его теперешняя девушка, которая и в самом деле просто божественно красива, и увидят ее. А она… А на ней…

А на ней так некстати та самая льняная юбка, которая чудовищно мнется, сколько ее ни гладь и ни расправляй, когда усаживаешься. И мышиного цвета безликая кофточка, совершенно не оттеняющая ее внешности. И босоножки с оторвавшимся хлястиком, который она подминает под пятку для удобства. Черт, как все некстати!

А девушка и впрямь красавица! Длинноволосая, высокая, нарядная, просто новогодняя игрушка, а не девушка. Ну, просто конфетка в яркой обертке. Не то что она – мышь мышью, да еще без пяти минут осужденная.

И Никита по-прежнему хорош собой. Даже, наверное, много лучше, чем прежде. Повзрослел, возмужал. По одной машине было видно, что парню удалось крепко встать на ноги. Правильно он все же сделал, не взяв ее с собой. От нее-то что? От нее и у нее самой одни неприятности. С ней только и возможно что о фильмах толковать в интересах дела да бесчеловечные эксперименты над ней ставить…

Никита и его девушка подошли совсем близко к стеклянной двери в закусочную. Та чуть отстранилась, позволив ему открыть дверь для себя. Никита – одной рукой за дверь, второй за стройный бок своей совершенной красавицы. Вошли, негромко переговариваясь. Сразу, не обращая на присутствующих никакого внимания, хотя и присутствующих-то было – Соня и Антоша, – заняли столик недалеко от буфетной стойки. Устроились. Улыбнулись друг другу. Кинули поочередно по вопросительному взгляду в сторону двери, откуда обычно появлялась официантка, и только тогда Никита ее заметил.

Загадочность внезапно пересекающихся взглядов двух людей, встретившихся после долгой разлуки, заключается в их удивительной искренности. Да-да, это не подлежит сомнению! Только в это первое мимолетное мгновение и возможно прочесть, что родила душа, подталкиваемая всколыхнувшимся сердцем.

Узнавание… Радость… Облегчение… Сомнение… Боль… Ненависть…

Может присутствовать что-то одно, а может быть и всего понемногу.

Как у Никиты, например.

Соня едва не потонула в потоке, хлынувшем на нее со стороны столика, занимаемого кажущейся счастливой парой. Но все очень быстро вытеснило вежливое узнавание, последовало едва уловимое движение подбородком, это он так, видимо, поприветствовал Соню, и снова все внимание на спутницу.

А Соне вдруг стало обидно. Мог бы как-то по-другому обозначить их давнее знакомство. И ничего бы с его девушкой не случилось, если бы Никита встал, и подошел к ней, и поздоровался по-человечески.

Она снова склонилась над тарелкой с блинчиками, старательно отводя глаза от пары, занявшей столик неподалеку от входа. Антоша, безошибочно угадав ее настроение, ретировался за буфетную стойку и принялся хлопотливо звякать стаканами для коктейля и чайными чашками.

Соня осталась одна. Снова одна. Ей бы встать и уйти, да дурацкий хлястик от босоножки не давал покоя. А ну как выскочит из-под пятки и поволочится следом. А то еще чего доброго она возьмет и наступит на него. Наступит и споткнется. Это ли не конфуз для такого момента!

Так и продолжала сидеть, вяло пережевывая остывшее тесто, совершенно не чувствуя вкуса. Тут еще так некстати услужливый Антоша включил негромкую музыку, безошибочно угадав Сонину подавленность. Развеселить пытался? Возможно, но сделал только хуже, поскольку милой парочке вдруг вздумалось непонятно с чего потанцевать. Тут же никогда никто не танцевал. Не позволяла теснота, но этим двоим так не казалось. Они тесно прижались друг к другу. Красотка уложила свою головку Никите на плечо, а он…

А он развернул девушку спиной к Соне и уставился на нее с необъяснимым жадным любопытством. Да, пару раз Соня поймала именно такой его взгляд и именно так поняла. А потом и вовсе сложил губы трубочкой и послал ей беззвучный поцелуй. Тут она и не выдержала и, позабыв про вечно мнущуюся юбку, про нелепый хлястик и про собственное смятение, поднялась и едва ли не бегом бросилась из закусочной.

Так, теперь ей здесь тоже не было места. Раз эти двое теперь здесь завсегдатаи, то она сюда ни ногой.

Домой! Пускай ее донимает звонками навязчивый Липатов, это все же лучше, чем неожиданная встреча с Никитой.

В квартире было невыносимо душно. Все окна выходили на солнечную сторону. Именно так захотелось Анне Васильевне, именно этим она руководствовалась, выбирая ей квартиру.

– В доме должно всегда быть много солнца, – объяснила она, когда они просмотрели с Соней с дюжину квартир и остановили свой выбор именно на этой. – Мрака нам и без того жизнь преподносит в достатке…

Соня не роптала, соглашаясь с ней почти во всем. Но теперь вдруг с раздражением подумала, что неплохо было бы для начала согласовать этот вопрос с ней, ей все же здесь жить. Задыхайся теперь от духоты. Да и пыль, ухитряющаяся проникать даже сквозь пластиковые окна, ежедневно – вытирай ее не вытирай – махрово клубилась в солнечном свете.

Скинув с ног старые удобные босоножки, Соня по привычке обошла квартиру. Остановилась возле книжных полок и долго рассматривала корешки альбомов с фотографиями. Как раз тот, что был снизу, хранил ее воспоминания о Никите. Она помнила наизусть все, что запечатлела старенькая мыльница, с которой они никогда не расставались, отправляясь гулять. Она не раскрывала этого фотоальбома с тех самых пор, как он уехал. И поклялась себе, что никогда не сделает этого больше, но вот выбросить фотографии рука так и не поднялась. Посмотреть или нет?

Альбом раскрылся на том самом месте, где они были втроем: она, Никита и Татьяна. Это было… Когда же это было?!

Солнечный день, очень похожий на сегодняшний. Парк неподалеку от того места, где жила Анна Васильевна. Скамейка с облезшей краской на старых деревяшках под рябиной. И они все трое. Никита в центре. Она и Таня по бокам. Его руки обнимают обеих за плечи. Ее чуть крепче. И голова его неумолимо клонится к ее плечу. И кажется он ей на этом снимке очень любящим и счастливым, почти таким же, как сегодня с карамельной красавицей, из-за чьего плеча он посылал ей беззвучный поцелуй.

Ну вот зачем он это сделал, зачем?! Чтобы разбередить, растормошить все то, чего давно нет, что умерло и подернулось пеплом? А ей ведь больно! Да так больно, что и не ожидала. И полетело к черту все ее самообладание, о котором столько насочиняла.

Соня перевернула глянцевую страницу.

Никита уже один. В светлых джинсах, темной рубашке. Серый свитер болтался за спиной, с перекинутыми через плечи рукавами. Никита был потрясающе хорош в тот момент. И Соня помнила, как кинулся он целовать ее, после того как щелкнул фотоаппарат. Обнял и целовал, и говорил так много и так красиво, что подумать тогда, что все это может внезапно закончиться, было просто невозможно. А закончилось…

И теперь он не с ней, а с той гламурной красавицей, смотреть на которую, не ослепнув, просто невозможно.

Противно! И не из-за того противно, что Никита когда-то оставил ее. А из-за собственной недальновидной гордости, заставившей ее не простить его, когда он вернулся уже за ней. И просил простить его, и повторял без конца, что любит.

Соня всхлипнула, захлопывая альбом на той странице, с которой ей беззаботно улыбался Никита в темной рубашке, удивительно оттеняющей его симпатичное лицо. Снова засунула альбом между других таких же, повернулась к книжной полке спиной и какое-то время стояла, тупо рассматривая серебрившуюся в солнечном свете полоску пыли на стеклянном столе. Вот проклятие! С какой отвратительной обнаженностью действует солнечный свет на все, что ее окружает. Мимо чего-то можно было бы и пройти, не заметив. Ан нет, не выйдет. Будьте любезны заострить внимание, будьте любезны присмотреться.

А она ведь присматривалась к той женщине, что курила тогда и рассматривала ее из окна. Солнце только-только выпорхнуло из-за верхушек высоченных сосен и с прилежной беспощадностью облизывало все, что вставало на его пути. Брызнуло оно и в то самое окно, из которого Соню кто-то внимательно разглядывал. Угадать бы еще, чей это был дом. Не угадать, а вспомнить.

Вспомнить… Попробуй тут вспомни после всего, что навалилось. Мало ей убийства Тани, так теперь еще и Никита объявился. Будто сговорились все валить на ее бедную голову беду за бедой.

Соня тяжело вздохнула и поплелась но кухню. Здесь все нравилось ей. И дорогая шершавая плитка под ногами. И обои под средневековый камень, и модерновая мебель, вся сплошь из матового стекла и дерева, оформленного под хром. Обеденный стол, выложенный микроскопическим кафелем, особенно ей полюбился. Никаких тебе проблем, можно и горячую сковородку взгромоздить при случае, не заботясь, что столешница пострадает.

Липатову стол тоже понравился. Он так хозяйски растопыривал на нем свои острые локти, что казалось, вот-вот еще немного, и он залезет на стол с ногами. И ведь постоянно жрать просит. Будто она нанималась кормить этого шпика.

Вот ерундовина какая! Стоило о нем подумать, как тут же затрезвонил телефон.

Если это он, метались мысли в ее голове, непременно наберется смелости и пошлет его к черту! Нет в ее планах на сегодня пункта из Липатова Вадика. В гостиную она летела с твердым намерением нахамить. Схватила трубку с телефонной подставки и почти крикнула:

– Да!

– Доброе утро. – Голос с легкой хрипотцой поначалу показался ей совершенно незнакомым. – Чем занимаемся?

– Привет, – растерялась Соня, с раздражением углядев еще одну полоску пыли на телевизоре, и откуда что берется. – А кто это?

– Не узнаешь, Софья Андреевна? Ничего, что я на «ты»? – Легкая хрипотца подернулась откровенной насмешкой.

Снимщиков! Конечно, это был он! Как это она о нем позабыть успела?

– Ничего, – настороженно позволила Соня, возвращаясь но кухню.

На огне стояла турка, и коричневая кофейная пенка уже начинала набухать и слегка подрагивать. Не прозевать бы, когда та стремительно поползет вверх, и присыпать щепоткой ванили, а потом можно снова на огонь и дожидаться второго пришествия. Такой вот кофе она любила, таким потчевала гостей. Может, потому и Липатов к ней прикипел, а не из каких-то своих корыстных служебных соображений.

– Ну и ладно, раз ничего. – Снимщиков помолчал минуту, потом спросил: – Как там наш общий знакомый поживает?

– Это вы про Липатова? – в отличие от Олега Сергеевича, «тыкать» ему она поостереглась, с минуты на минуту ожидая подвоха.

– Про него, про него, сердешного.

Ей казалось, что она даже видит, как кивает сейчас Снимщиков головой и каким ехидством при этом сияют его глаза.

– Наверное, нормально поживает. – Соня успела подхватить турку, всыпать туда ванили, дождалась, пока пенка чуть схлынет, и снова поставила кофе на огонь.

– У тебя? – хмыкнул Снимщиков с прежней насмешкой. – У тебя поживает, или как?

Посылать к черту, видимо, придется не Липатова, а Снимщикова, с тоской подумала Соня. Хотя и не особо хотела.

– Вы чего звоните, Олег Сергеевич?

Кофе она все же упустила, сердито шипя, пышная пенка проползла по горячей плите и застыла Онежским озером в самом центре. Соня недовольно покосилась на грязное географическое пятно и переспросила:

– Вы по какому поводу звоните мне, Олег Сергеевич?

– Повод у меня только один – доказать всем, что ты убила свою подругу, – желчно отозвался тот.

– А зачем мне было ее убивать? – воскликнула Соня и тут же заглянула в турку: кофе оставался на самом донышке. – Мы с Анной Васильевной так долго искали ее! Зачем же мне было ее убивать? Из каких таких побуждений, Олег Сергеевич?

– Из корыстных, Софья Андреевна! Конечно же, из корыстных!

– Из корыстных?! И в чем же заключается моя корысть?! – еще раз с сожалением заглянув в турку, Соня с грохотом отправила ее в раковину.

– В том, что наследницей всего состояния Сочельниковой ты как бы перестаешь быть, и права наследования плавно переходят к ее воскресшей дочери. Вот так-то! – провозгласил Снимщиков почти радостно. – Что скажешь?

– А скажу то, что Анна Васильевна будто бы жива и здорова! И, на мой взгляд, проживет еще очень долго, при ее-то здоровье! – зло фыркнула Соня. – И разговор о наследстве вести как будто преждевременно. Или вы считаете по-другому?

– Как знать, как знать, Софья Андреевна, – продолжал веселиться Снимщиков. – Одному богу и тебе известно о твоих планах.

– Идите к черту! – вдруг не выдержала она и отключилась.

Кто сказал, что она обязана выслушивать подобные мерзости? Да от кого?! От опального мента, который уже буквально дышит на увольнение! Липатов что-то такое рассказывал ей и доверительно шептал о том, что из-за этого скандала Снимщиков вроде бы своей девушки лишился. Вот он и беснуется и не дает покоя нормальным людям.

Она же нормальная? Нормальная! А не какая-нибудь там убийца и охотница за наследством!

Интересно, кто еще думает так же?..

Глава 9

Олег легонечко постучал трубкой по виску и вернул ее на старенький аппарат, висевший на стене в его прихожей. Аккурат над той самой тумбочкой, где в нижнем ящике покоилось кольцо с бриллиантом. Чудовищно так… Планировалось надеть его на изящный пальчик милой изящной девушки, а что вместо этого? А вместо этого пришлось спрятать в ящик из старых рассохшихся досок. И все из-за этой Софьи, будь она трижды осуждена!

Значит, говоришь, не было в том твоей корысти, так? А вот и неправда, милая Софья Андреевна! Вот и неправда! Корысти этой самой навалом, хоть в мешки загружай.

Как раз вчера Снимщикову стали известны преинтереснейшие факты, объясняющие, почему это Анна Васильевна так поторопилась оформить наследство в пользу Грищенко Софьи Андреевны.

Знал бы раньше, на костер бы пошел, да не освободил бы чертовку из-под стражи. Так и просидела бы на нарах до суда, ну а после суда сам бог велел.

А то освободили, понимаешь, и даже подписки о невыезде не взяли с нее. Очуметь же можно от такой халатной недальновидности!

Дело же яйца выеденного не стоило, доказать виновность Грищенко – пару раз плюнуть, а они страусиные игры затеяли. Дошел слух, что даже какого-то бомжа приволокли, чтобы вместо Софьи тот протирал скамейку подсудимых. Вроде тот признался, что убил Сочельникову Татьяну с целью грабежа. А вот куда подевал ее документы из сумочки, не помнит. Пьяный вроде был. Пускай так, пускай. Но вот как тот бомж проник на территорию дачного поселка? Как?!

Что, так ни у кого голова над этим и не поболела? А надо бы.

Ох, и шустрят! Не терпится им дело поскорее в суд сплавить, а бомжа в тюрьму. Один из ребят ему рассказал, что Веретин цинично заявил вроде, что там хоть бедолага накормлен будет да спать станет не на сырой земле и не в подвале.

Заботливый какой! Гуманист, мать его…

А Анна Васильевна, вопреки утверждениям Софьи, умирает. Причем болезнь, которую та долгие годы контролировала изматывающими обследованиями, душила дорогостоящими лекарствами, ежегодным лечением в санатории, вдруг перестала ей подчиняться и начала стремительно прогрессировать. По слухам, той осталось самое большее – полгода, а может, и того меньше.

Знала или нет об этом Грищенко Софья Андреевна, утверждающая как раз обратное? Если знала, то все еще очевиднее, а если нет…

Выяснить! Сделал пометку в своем новом блокнотике Снимщиков, специально купив его для этого глупого дела, которое кому-то для чего-то понадобилось усложнять.

Там у него уже имелась запись со знаком вопроса. Она касалась охранников, дежуривших в день убийства Татьяны на дачах. Но к этому вопросительному предложению Снимщиков уже сделал приписку.

Никто никакой девушки в день убийства Снимщиковой не впускал и не выпускал за пределы дачного поселка. Что это могло значить? Это могло значить только одно – Татьяна приехала на дачи раньше. Может, за день. Может, за два. Ребята, дежурившие двумя днями раньше и сменившиеся как раз накануне дня убийства, должны были явиться на службу только сегодня вечером. В двадцать один ноль-ноль происходила смена караула.

Время, не очень располагающее к общению. Поэтому ехать на дачи Снимщиков решил завтра поутру. А день посвятить тому, чтобы повнимательнее изучить список всех соседей по дачам Сочельниковой Анны Васильевны. С ними у него тоже разговор должен будет состояться. Кто-то да мог видеть Татьяну, если она приехала в поселок раньше на день или два. Если только, конечно, Грищенко Софья Андреевна, заманив, не прятала Татьяну в подвале, прежде чем вывести на берег озера и убить там.

Олег вышел на балкон, облокотился на перила и с тоской уставился на заросли акации. Пацанами, помнится, они делали из ее тонких стручков свиристелки. И совершенно счастливыми носились по двору, тоненько ими повизгивая. И заботы-то было – не опоздать к обеду, когда мать зычно крикнет из окна на весь двор:

– Олежа, сынок!..

Черт возьми, а ведь как рано она ушла! Только сейчас, наверное, осознал в полной мере, как не хватает матери. Помогла бы хоть чем-то. Пускай даже каким-нибудь бесполезным советом. И нет ничего великолепного в его необременительном одиночестве. Хотя и старался думать именно так, а никак иначе. А Таисия…

А что, собственно, Таисия?! Так ли уж много она давала ему, существуя в своей привычно излюбленной, изысканной манере? Нет, имелись определенные удобства и для него, спорить трудно. Но чего-то все равно не хватало. А спроси у него сейчас: чего же именно, он не найдется, что ответить.

– Здорово, Олег. – Молодой мужчина, выгуливающий старую таксу возле детской песочницы, задрал голову и помахал ему светло-голубой бейсболкой. – Давно тебя не видал, как дела, чертяка?

– Санек! Ты, что ли?! – Он неожиданно обрадовался старому школьному приятелю, странно, что не узнал. – Как жизнь?

– В порядке, а у тебя? – Санек вернул бейсболку на голову и потянул на себя поводок, старая псина все норовила пристроиться в песок за хлипкой дощатой перегородкой.

– У меня? – Снимщиков озадаченно почесал затылок и решил ответить так, как есть. – У меня, знаешь, не очень.

– Это все фигня! – обнадежил Санек, широко улыбнувшись ему. – Это все можно поправить.

– И как? – Олег недоверчиво хмыкнул.

– Примем за встречу по двести, отполируем пивком, а там, глядишь, жизнь-то налаживается. Так как? Я схожу?

Оптимизм приятеля заражал.

– Да сходи, что ли, – согласился Олег, мысленно прикинув, хватит ли в холодильнике закуски. По всему – не хватало. – Пожрать чего-нибудь захвати, сейчас я деньги вынесу.

– О деньгах не беспокойся, братан! – Санек резво потянул таксу за собой, беря курс на гастроном. И уже на ходу добавил: – У меня вчера отпускные случились, прикинь! Уже месяц, как с отпуска вышел, а они только случились! Это ли не повод? К тому же калымлю я тут понемногу. А ты пока картошечки нажарь, как ты умеешь.

Картошку Олег жарил знатно. С хрустящими поджарками, всю целехонькую, с приправками. Главное – знать, когда и что вовремя добавить. Когда соль – солил в последнюю очередь. Когда приправы – эти сразу, еще на сырую картошку, прямо под крышку, и ждать, чтобы распарились. И еще масла не жалеть. Не растительного теперешнего – без запаха и вкуса, которым Таисия обливала все блюда и салаты, заботясь о фигуре и уровне холестерина. А топленого! Две большие столовые ложки с верхом топленого масла прямо в центр сковородки, и на медленный огонь, и ждать, когда растопится, и уж тогда…

Его мать всегда готовила на таком. И омлет, и картошку, и пережарку в суп всегда только на топленом масле делала. Оттого и еда ее пахла едой, и пироги получались такими, что хоть на рекламный щит помещай.

Картошка успела как следует протомиться, впитав в себя аромат базилика и кинзы, и вовсю стреляла маслом, когда Саня наконец ввалился к Снимщикову в квартиру.

Он бочком протиснулся в дверь, втащил упирающуюся таксу следом. Закрыл замок сразу на два оборота, осторожно опустил позвякивающий пакет возле тумбочки. Шмыгнул носом и, воровато озираясь, спросил:

– Один?

– А с кем же? – не понял Олег, поднимая пакет с пола и с любопытством заглядывая внутрь. – Ого! Тут водочки на целых два по двести будет!

– Это чтобы потом не бегать, а то Людка моя подсечет, тогда все – пропал вечер! – Санек стащил с головы бейсболку, швырнул ее на тумбочку и протянул Олегу руку. – Ну, здорово, что ли, дружище! Сто лет, кажись, тебя не видал!.. Картошкой пахнет?

– Угу, идем.

Олег двинулся в кухню, на ходу запоздало досадуя на себя за то, что пошел на поводу у Сани и собственного желания расслабиться немного, и теперь его списки так и останутся непроработанными. А там народу, что мух. О каждом не мешало бы навести справки и вежливо допросить, особо обратив внимание на тех, чьи дома располагались в непосредственной близости от дачи Сочельниковых. Дачники народ любопытный, кто-то что-то да углядел, хотя и не придал этому особого значения.

– Здесь все так же, – обрадовался Санек, оглядывая кухню громадных размеров, и тут же кивнул на вечно промокающий угол над газовой плитой. – И крыша все так же промокает. Ремонт-то не думал здесь сделать?

– Некогда этим заниматься, – ответил Снимщиков, не признаваться же было, что в планах его на ближайшее будущее было забито другое жилье. – Ну, чего ты тут притащил?

Санек притащил две бутылки водки, две пива, буханку хлеба, два плавленых сырка, кусок колбасы и банку шпрот. Олег все быстро разложил по тарелкам, нарезал хлеба. Поставил в центр выжженного горячими днищами стола сковородку с подоспевшей картошкой, громыхнул двумя гранеными стаканами и спросил:

– Из этих пить будем или что-нибудь поприличнее достать?

У него имелся набор хрустальных рюмок и стаканов, подаренных к Дню защитника Отечества заботливыми коллегами женщинами. Эти наборы он намеревался со временем перевезти к Таисии, поэтому и не доставал никогда, и рюмки со стаканами так и лежали, припорошенные пылью, в картонных коробках.

– Да ладно тебе, Олег, заморачиваться! – фыркнул Санек, жадно поглядывая на распечатанную бутылку в чужих руках. – Еще и разобьем. Так-то оно привычнее. Кстати, а где это моя хвостатая лярва? Сонька! Сонька, иди сюда, паршивка!

Олег не хотел, да пролил водку на стол, досадливо сморщившись. И в собственном доме нет ему покоя от этого вымороченного имени! Даже здесь и сейчас нашлось о нем упоминание.

– Чего это ты так собаку назвал? – Снимщиков досадливо покосился на старого приятеля, беззлобно цыкающего на старую таксу.

– А чего, тебе не нравится? Нормальное имя для собаки. К тому же я не мог так не назвать собаку. – Саня хихикнул, оглянувшись себе за плечо. – У меня так тещу зовут, вот и… Короче, сам понимаешь. Давай уже, что ли, выпьем, картошка-то остывает.

Они пили, говорили, вспоминали, смеялись даже, хотя Снимщикову покоя не давала старая уставшая собака, которая все косилась в его сторону умными добрыми глазищами, будто бы все-все о нем знала, а о чем не знала, о том догадывалась.

– Ну, чего ты, чего, Сонька? – не выдержал он в какой-то момент и потянулся к вытянутой собачьей морде.

Та неожиданно отвернулась, отбежала от него к Сане. Улеглась у того в ногах и глухо зарычала.

– Во, видал! Чего-то не понравился ты ей, Олег, – расстроился Саня пьяно и совсем небольно ткнул собаку в бок. – Чего ты, Сонька? Обидели тебя чем в этом доме, чего косорылишься! Гордая какая… Видал, Олег, не прилюбился ты Соньке… Давай, что ли, выпьем!

Не прилюбился он Соньке. Подумаешь! Да плевать он хотел на всех Сонек вместе взятых, начиная с этой вот уставшей от собачьей жизни собаки и кончая…

Про рыжую, кудрявую вспоминать не стоило. Поскольку сразу в пьяное сознание просочилось расстройство. Видимо, оно очень отчетливо проступило на его лице, раз даже пьяный Саня это заметил и, сочувствуя, поинтересовался:

– Так чего там у тебя за проблемы, дружище? Слыхал, с бабой со своей расстался?

– Откуда слыхал? – Олег нашел в себе силы не смотреть больше на собаку, сосредоточившись на граненом стакане, водка в котором и не думала заканчиваться.

– Земля-то она… – хотел было сумничать Саня, но передумал. – А тут хоть слыхал, хоть нет, вывод один. Раз ты дома, значит, больше не с ней.

– Наблюдательный какой, – похвалил друга за смекалку Олег и снова схватился за стакан.

– А раз не с ней, значит, и поддержки у тебя теперь никакой со стороны ее папаши крутого. Папаша у нее крутой будь-будь, – продолжил удивлять Снимщикова его школьный приятель.

– А папашу откуда знаешь?

– Кто же его не знает! Маршалов города тут всякая собака знает. Даже вон моя Сонька и то в его сторону рычать не станет… А если честно, то я в одном из его магазинов во время отпуска подрабатывал, – открыл карты Саня и принялся соскребывать неуверенной рукой, с трудом удерживающей вилку, со старых стенок чугунной сковородки пристывшие поджарки. – На «Газели» товар возил по городским точкам. Гадкий мужик, скажу тебе. Господь отвел тебя от такого родства. Но, правда, деньги платил всегда вовремя. Неделя кончилась, получи бабки, да… Пока грузишься, чего только не услышишь…

– И чего слышал? – говорить с Саней про Антона Ивановича вовсе не хотелось, но проклятое любопытство, обильно сдобренное водкой, подталкивало и заставляло задавать все новые и новые вопросы. – Про меня что-нибудь слышал?

– А как же! – тут же охотно подхватил Саня, вылизывая куском хлеба теперь уже опустевшую банку из-под шпрот. – Болтали, что карьеру задумал тебе будущий тесть – от зависти помрешь. Ты, мол, у него почти с руки ешь, и он для тебя уж расстарается.

– Врешь ты все, Саня! – вдруг рассвирепел Снимщиков. – И мужики твои врут, понял! И вообще… Я спать хочу, пора тебе.

– Так не допили же, Олег, – расстроился Саня, углядев пьяным глазом грамм сто пятьдесят водки в одной из бутылок. – И пиво еще не трогали… Чего ты, а? Обиделся, что ли? Так потом по-другому все начали говорить.

– Потом – это когда? – Снимщиков с грохотом поставил на стол оба локтя и обхватил голову руками, пытаясь свести расползающийся взгляд в одну точку.

– Так пару дней назад я калымил в выходные, зашел покурить, а там болтают, что ты, типа, послал тестя своего несостоявшегося. И дочку вроде послал, и тестя, и все вроде из-за какой-то убитой телки. Вроде бы не захотел кого-то отпустить, а должен был, тебя вроде и Иваныч просил, а ты уперся. Вот тебя того…

Саня испуганно вжал голову в плечи и тут же потянулся к бутылке, испугавшись, что после того, как договорит, может и не допить в этом доме, выставят запросто.

– Чего меня «того»? – Один локоть вдруг пополз по столу и соскочил с него, и Олег едва не ударился подбородком об стол, вовремя удержавшись. – Чего меня «того», уж договаривай, раз начал!

– Ну… Будто с работы того, поперли за это.

Не дождавшись реакции друга, Саня быстро перевернул бутылку в свой стакан и, заполнив его чуть больше чем наполовину, залпом выпил.

– Никто меня никуда не попер, – не очень уверенно опротестовал Олег сплетню. – В отпуске я, Саня. В отпуске, понял! А от Таисии я действительно сам ушел. Не очень я был с ней счастлив, понимаешь? Все вроде бы хорошо, но все равно чего-то да не хватало. Чего-то такого… Даже не пойму…

– Может, любви? – предложил свою версию Саня заплетающимся языком.

– Чего – любви? – не сразу понял Олег, не забыв покоситься в сторону загрустившей Соньки.

Та лежала на полу под табуреткой, на которой сидел ее хозяин, и безотрывно смотрела на Снимщикова. Она не съела ни единого брошенного им куска колбасы. Зато с предельной осторожностью приняла из рук хозяина шпротину, не забыв вылизать тому все пальцы.

– Может, говорю, любви тебе с ней не хватало? Без любви нельзя, дружище. – Саня причмокнул языком и зажмурился. – Людка моя хоть и крысится, но ведь любит, прикинь. В прошлом году попал в аварию. Так, пустяк сущий. Ногу ободрал да ключицу вывихнул, так она от постели не отходила. Плакала все время, целовала даже во сне. А я прикинусь спящим, так она меня целует и шепчет, шепчет все… Сладко так, дружище…

– Это ты к чему про аварию? – грустный понимающий собачий взгляд прожигал Снимщикова насквозь, мешая сосредоточиться на словах Сани. – При чем тут авария?

– Это я про то! – вдруг обиделся тот. – Стала бы твоя принцесса сидеть возле тебя, когда ты вот так, как я!.. Стала бы на перевязку под ручку водить? Стала бы купать тебя? Да черта лысого, Олежа, черта лысого! Так-то… А теперь я пошел…

Саня засобирался в самый неподходящий для Снимщикова момент. Он только-только, кажется, распознал всю правду Таисии. Вернее, правду об их несложившихся отношениях, нашел, так сказать, причину. И не без Саниной, между прочим, помощи. Только-только глаза его собаки вдруг подобрели и вдруг показались Олегу веселыми. А Саня тут же в отрыв?

– Слышь, Сань, так пиво еще осталось. – Снимщиков с трудом оторвал свой зад от табуретки и неуверенным шагом двинулся следом за другом в прихожую, продолжая канючить: – Ну, чего ты так рано, друг? Пиво еще осталось! Посиди еще, а!

– Не, Олег. Людка переживать станет. Она не любит, когда я выпиваю. Она меня любит, дружище. Это надо ценить. – Саня осклабился в пьяной улыбке. – А то ведь пробросаешься, Олег. Где же я еще такую Людку себе найду? Мне ведь другой не надо совсем. Хотя… Ругать все равно меня сегодня станет. Пока, Олег, заходи, не пропадай.

А он разве пропадал? Он ведь все время, кажется, был на виду. Город не столь велик, чтобы в нем потеряться, но… Но ведь не виделись же, кажется, лет сто. Не виделись, не говорили. Стыдно признаться, он даже не знал, есть ли у Сани дети! И с Людмилой его не был знаком. Хорошо, что хоть собаке был представлен, да только не понравился ей.

Почему? Почему он утратил всех своих старых друзей? Ведь почти ни о ком ничего не знает. А ведь с ними прошло все его детство, их по очереди провожал в армию, с ними хоронил свою мать и поминал потом на этой кухне за этим самым столом. Глушил водку из тех же граненых стаканов, что и сегодня. Слушал скупые слова соболезнования, на которые ребята были не мастера, но ведь был уверен, что сочувствуют.

Всех потерял, всех. В чем причина?

В вечной занятости, в Таисии, съевшей все его свободное время, в ее отце, предпочитающем контакты лишь нужного, делового плана. В них причина или в нем самом?

В нем, в нем, в ком же еще. Незачем гневить лукавого.

Думал, вырвется из старых стен сталинской постройки, не станет ежедневно входить в подъезд, намертво провонявший кошками и кислятиной, наденет пиджак и галстук, прочно прицепит к своему имени отчество, и все вмиг изменится? Жизнь обрастет достатком, приобретет нужный глянец, прочно отвоюет солнечное место, где нет места старому и нет к нему возврата.

Черта лысого, как скажет Саня. Черта лысого.

Олег оперся одной рукой о тумбочку, второй о стену и приблизил заросшее щетиной лицо к облупившемуся еще при жизни Сталина зеркалу.

Изображение подергивалось мутью, дрожало и расплывалось. Узнать себя было невозможно. То ли старое зеркало мстило ему за его долгое отсутствие, не желая служить верой и правдой, как прежде. То ли он просто-напросто был пьян до такой степени, что рассмотреть себя был не в состоянии. Но, странное дело, для пьяного организма он очень четко и логично рассуждает и даже оказался способным на самокритику. И даже не передернулся ни разу, когда Саня называл его давно забытым детским именем.

Олег вернулся на кухню и попытался убрать со стола. Пару раз уронил на пол вилки. Едва не разбил стакан и решил оставить это хлопотное дело до утра. Кое-как принял душ, забыв намылиться. Заметно приволакивая ноги, добрел до своей гостиной, рухнул на диван лицом вниз и тут же отключился.

Всю ночь ему снились кошмары. Пару раз он просыпался в холодном поту. Шатаясь из стороны в сторону, доходил до ванной и совал голову под ледяную струю, попутно жадно хватая ртом воду. Ложился, тут же без лишних мыслей проваливался в сон, и кошмары, как по заказу, снова возвращались.

В этих его ужасных снах девушка по имени Соня бегала наперегонки со своей тезкой собакой. Они бежали рядом, попеременно вырываясь вперед, уставали, падали все время и тут же возобновляли бег. А он все силился помочь кому-то из них, все старался облегчить этот изнуряющий марафон, но у него ничего не получалось. Он злился, нервничал и кричал еще что-то им вдогонку. А главное, что его особенно мучило и раздражало, он не мог определиться, кому же из них он особенно хочет помочь…

Кошмарное утро началось, как и водится, с того самого звонка, который никто и никогда с похмелья не ждет. Так бы он проспал, возможно, до вечера. И встал бы без тупой головной боли, ноющего сердца и иссушившей все внутренности жажды. Так нет же, надо было непременно случиться этому звонку!

– Алло, – еле пропихнул он через сжавшееся в игольное ушко горло. – Алло.

Телефон ответил равномерным гулом, а звонок по-прежнему рвал душу. Значит, звонят в дверь, сообразил Снимщиков. Через великую немочь стащил с дивана сначала ноги, потом всего себя и побрел к входной двери. Перед тем как ухватиться за замок, бросил взгляд в зеркало. Ну, конечно, а как же иначе! Иначе и быть не могло.

Сегодня мстительная амальгама милостиво, без размывов, представила на обозрение его обезобразившуюся за одну ночь физиономию. Тут вам и мешки под глазами, размерами с хороший кисет. И одутловатые, заросшие щетиной щеки в непонятных крошках. И вздувшиеся, как у мавра, губы.

– Ну и рожа, – успел выдохнуть Снимщиков вместе с удушливой волной перегара.

Открыл дверь на четверть и, сильно напрягая зрение, всмотрелся в силуэт, с трудом угадывающийся на темной лестничной клетке.

– Вам кого? – просипел он, так и не сумев угадать.

– Вас, Олег Сергеевич, – дребезжащим голосом ответил темный силуэт с лестничной клетки и шагнул из темноты прямо на него. – Мне вас!

Святые угодники! Это была она! Девушка из его кошмарного сна, которой он всю ночь помогал бежать куда-то или от кого-то. Ведь это он ей хотел помочь, конечно, ей! И, поняв это именно сейчас, Снимщиков вдруг испытал поразившее его самого облегчение.

– Чего надо? – нелюбезно поинтересовался он, когда Соня вошла, закрыла дверь его квартиры и привалилась к ней спиной. – Я тебя не звал, кажется.

Он нарочно хотел казаться грубым и нелюбезным. Ее не должна коснуться и тень подозрения о том, что он пытался помочь ей во сне.

– Вы пили? – Она, кажется, была удивлена, внимательно рассматривая его одутловатую небритую физиономию. Вздохнула, поняв, что не ошиблась. – Вы пили. Почему? Вы алкоголик?

Послать бы ее куда подальше или за дверь вытолкать, да сил не было ни на то, ни на другое. Сил осталось лишь добрести до ванной и снова засунуть голову под струю ледяной воды. Догадается, сама уйдет. Не догадается… Что ж, придется выводить ее силой.

Соня оказалась недогадливой, но хлопотливой. Пока он полоскал свою бедную голову, чистил зубы и делал неосмысленные попытки побриться – больше порезался, конечно, – она убрала со стола следы их вчерашнего с Саней пиршества, поставила на огонь чайник и налепила каких-никаких да бутербродов из черного хлеба и остатков плавленых сырков. Поставила на стол чайную пару, из которой всегда пила чай только его мать и никто больше, сам он до нее не дотрагивался. Уселась на табуретку спиной к окну, лицом к двери, сложила ладони на коленях, ни дать ни взять воспитанница детского сада, и принялась ждать, когда же хозяин выберется из ванной.

Снимщиков наскоро вытерся, хотел было накинуть рубашку, но потом передумал, оставшись в одних джинсах.

Переживет, ничего с ней не случится.

Она к нему приперлась без приглашения. Она проходила у него по делу главной подозреваемой – ею и осталась. Из-за нее у него в жизни начались сплошные неприятности, и еще неизвестно, когда им конец. Черная полоса уже наметилась жирным отвратительным мазком. Так что ему не до политесов.

Он вошел в кухню, по ходу отметив ее хлопоты. Уцепился обеими руками за полотенце, перекинутое через шею, и, не давая ей опомниться, спросил:

– Ну? И чего мы тут сидим?

Это точно похмелье не позволяло ему вытолкать ее взашей прямо тут же, сей момент. Какое еще могло быть объяснение, раз видеть эту даму ему категорически не хотелось. Синдром вчерашней попойки несколько сглаживал неприязнь, отвлекая болевыми толчками во всем теле. Распылять себя на скандал с этой рыжей не было никакой возможности. К тому же она, кажется, ничего сегодня, смирная. Даже завтраком его встречает на его же собственной кухне.

– Чего сидим, спрашиваю? – повторил Снимщиков свой вопрос, не дождавшись ее ответа.

– Жду вас, – пролепетала Соня едва слышно и опустила голову, добавив чуть громче: – Чайник закипает. Вы же хотите чаю?

– Я, может, и хочу, но чего хочешь ты, Софья Андреевна? – Олег сел к столу. – Итак, что нужно? Чем обязан столь раннему визиту?

Про ранний визит он, конечно, подзагнул. Время на стареньких ходиках неумолимо прощелкало полдень.

– Я пришла к вам за помощью, Олег Сергеевич, – решилась наконец Соня. Подняла голову и посмотрела грустно и без злости, ну прямо как Санькина такса вчера вечером. – Потому что мне кажется, помочь мне больше некому.

– О как! И в чем же моя помощь заключается?

– Вы должны помочь мне не попасть в тюрьму.

– Да? Это почему же я должен? Если мне не изменяет память, я, как никто другой, хотел тебя туда отправить. Думаешь, что за сутки что-то могло измениться?

– Уже изменилось!

Соня поднялась с табуретки, отвернулась от него к плите. Сняла с огня закипевший чайник. Плеснула из него кипятка в старенький, отбитый с одного края заварочный чайник. Этот заварник, с крупными розами по пузатым бокам, Олег как-то подарил матери на Рождество. И после ее смерти не тронул его ни разу.

– Что же могло измениться за одну ночь? – Прищурив один глаз, Олег прислушался к собственной головной боли: стучало где-то за левым ухом, сильно стучало, больно.

– Все! – выдохнула Соня с чувством, повернулась и поставила перед ним заварку. – Пейте чай, Олег Сергеевич.

– Да погоди ты с чаем, в самом деле! – взорвался он, остолбенев просто от огненной стрелы, вонзившейся ему в виски. – Что все изменилось, что?! Чего ты все вокруг да около?! Говори или… Или уходи отсюда!

– Хорошо, – кивнула она покорно.

Снова села на табуретку возле окна и сложила ладони на коленках. Голых, к слову сказать, коленках. Юбка из тонкого льна едва доходила ей до середины бедер, как она ни старалась натянуть ее пониже. А на босоножках ее, Олег это сразу заметил, оторвался хлястик, и она подсовывала его под пятку, как будто ума не хватало отнести их в мастерскую. Там этот хлястик пришить – пара минут. Он сам таким ремонтом когда-то занимался. Когда-то давно. Тогда еще имя его не тянуло за собой шлейфа из отчества. Да и сам он был много проще. Знал, к примеру, все о своих друзьях…

– Только можно я сначала вам вопрос задам? – попросила она, дождалась его одобрения в виде молчаливого кивка, и задала-таки его: – Вы когда предрекали быструю кончину Анне Васильевне Сочельниковой, вы это просто так сказали, чтобы меня смутить, или что-то знали? Или догадывались?

– Это уже два вопроса. – Снимщиков выкинул два пальца, все еще не понимая, куда она клонит. – Но отвечу на оба. И знал, и догадывался. Что дальше?

– Я, собственно, потому и здесь, – кивнула она, вроде обрадовавшись.

– И почему?

– Потому что вы очень умный человек. Вы ведь угадали!

– Что угадал? – Мозги, сведенные похмельным синдромом, очень туго ворочались, но все же какой-то смутный подвох за всем ее вступлением и они угадали. – Что?

– Что ее скоро не станет, Олег Сергеевич, – прошептала Соня, не сводя с него глаз, которые сделались ну просто сумасшедшими.

– Ну! И что дальше?

Ага! Кажется, она решила немного подстраховаться и сообщить ему о том, что Анна Васильевна неизлечимо больна. Будто прочла ту самую надпись в его блокноте, которую он подчеркнул двумя жирными чертами.

Узнать, знала ли Грищенко Софья Андреевна о болезни своей покровительницы! Вот что пометил он для себя. И она будто угадала, прибежав с утра к нему.

– Ее и не стало!

В ее глазах, сделавшихся просто огромными, заплескался такой откровенный ужас, что Снимщиков застыл с занесенным возле рта бутербродом.

– Кого не стало, я не понял?

– Анны Васильевны! – Соня всхлипнула.

– Как не стало?! Когда не стало?!

Бутерброд полетел обратно в тарелку.

Что за черт возьми!!! Ну, болела. Ну, очень серьезно болела. Но не до такой же степени, чтобы, не похоронив собственной дочери, скоропостижно скончаться! Да и врачи давали ей полгода срока. Что-то тут не то…

– Сегодня ночью не стало, – продолжала всхлипывать рыжая голоногая девчонка.

– Этого не может быть! – Олег стукнул кулаком по столу и тут же сморщился от болезненного эха, прострелившего его голову от уха до уха. – Она не должна была так быстро умереть!

– Не должна была, – согласно закивала Соня.

– Почему же тогда?..

– Потому что сегодня ночью ее убили!

– Сегодня ночью что?! Ночью что сделали?! Убили???

И как он усидел на стуле, не свалившись прямо к ее голым коленкам, одному богу ведомо. На что хватило сил и сообразительности, так это накатить полную чашку заварки и выхлестать ее залпом. Рот моментально наполнился горечью и чаинками. Ситечко-то он забыл подарить матери на Рождество.

– Кто убил? – спросил он первое, что пришло в голову.

– Не я! – Соня энергично затрясла головой. – Точно не я! Стала бы я приходить тогда к вам!

– А зачем вообще пришла?! Я – не адвокатская контора. Я – в отпуске, вообще-то. И по твоей милости в отпуске! – Его палец ткнул в ее сторону, тогда как взгляд неумолимо тыкался в ее колени. – Как ее убили?

– Так же, как Таню. По голове чем-то тяжелым, – откровенная сумасшедшинка в ее глазах размылась слезами. – Три раза ударили.

– Откуда такие сведения?

Он мент, он обязан быть подозрительным. Хоть с похмелья, хоть когда. А в случае с этой рыжекудрой обязан быть подозрительным во сто крат больше.

Почему она пришла именно к нему? К единственному человеку, готовому на все, чтобы привлечь ее к ответственности? Что это – изощренная хитрость или отчаяние, подталкиваемое страхом? Что, что, что???

– Откуда вы узнали о том, что ее убили минувшей ночью? – сразу перешел на официальный тон Снимщиков, позабыв на время, что еще минуту назад говорил с ней на «ты».

– Мне позвонил утром Липатов. – Соня шмыгнула носом, вытерла лицо ладонями. – Сказал, что Анну Васильевну убили! Что на место уже выехала группа и что мне… Что мне лучше на время куда-нибудь уехать и на всякий случай запастись алиби. Вот…

– Ага! Это ты ко мне за алиби пришла, что ли?! – Он был так раздосадован, что снова наплевал на вежливость. – Так не по адресу, Софья Андреевна! Не по адресу! Алиби я тебе ну никак обеспечить не могу!

– У меня есть алиби. – Она встала, подтащила табуретку к столу, уселась и склонилась почти к самому его лицу, доверительно сообщив: – Алиби есть, но его как бы и нет.

В нос шибанул тонкий запах ее духов, вызвав отвратительные эмоции, к которым не был готов его неокрепший после вчерашней пьянки организм. Тут и тошнота внезапная, и головокружение, и еще что-то такое… Что-то труднообъяснимое, из-за чего ему до судорог захотелось дотронуться до этой бестолковой девчонки, кажущейся на первый взгляд такой беспомощной.

– Гм-мм, не понял, – прокашлялся Олег, тут же сосредоточившись на бутербродах, начав таскать их с тарелки один за другим. – Как это есть, но как бы нету? Уточнения требует подобное заявление, не находишь?

Соня согласно качнула головой, снова обдав его теплой головокружительной волной запахов.

– Дело в том, что эту ночь я провела не одна.

– Та-аак, а вот с этого места поподробнее, пожалуйста. – Начало прозвучало слишком угрожающе, поэтому он поспешил тут же исправиться и улыбнулся ей с набитым ртом. – И кто же такой счастливый? Это ведь был мужчина, так?

– Да. Это был мужчина. – Последовал тяжелейший вздох, потом выдох, а потом она сказала, на его взгляд, глупость несусветную: – Но он не может подтвердить мое алиби, понимаете!

Плавленый сыр пластилином вяз на зубах, подсохший за ночь хлеб больно корябал десны, да еще эти чертовы чаинки хрустели, нагнетая раздражение.

Что же, интересно, это за мужик такой, что не может помочь своей женщине? Как ночь прокувыркаться в постели, так пожалуйста, а как на защиту встать, так…

– Он женат?! – вдруг проявил чудеса сообразительности Снимщиков и даже жевать перестал. – Ты связалась с женатым мужчиной? Фу, Софья Андреевна, не совестно?

– Он не женат. Но… Но собирается. Поэтому мне как-то неловко обращаться к нему за помощью.

Ох, как ей было стыдно! Так стыдно, что она готова была залезть под его выжженный до фанеры стол и отвечать ему уже оттуда. Лишь бы не видеть, как откровенно он ее презирает.

Олег почесал затылок, мысленно хмыкнув.

Подумаешь, жениться собирается! Он вот тоже собирался. И хорошо же собирается, если мальчишники подобные устраивает. Но…

Но это, опять-таки, если верить милой Софье Андреевне. А если нет? А если это она укокошила свою покровительницу, придумала историю про тайного любовника и сидит теперь напротив и ездит ему по ушам. Может такое быть? А то!

– Ну, а от меня что нужно, не пойму? – Олег отхлебнул остывшего чая и поморщился, снова захватив изрядную порцию чаинок. – Алиби есть, но его как бы нет. Любовник есть, но трогать его нельзя, потому что он не может сказать всей правды.

– Не то чтобы… – Вот теперь как раз и наступил тот самый долгожданный момент, когда она должна была озвучить цель своего визита. – Трогать его нельзя в официальном порядке, а в частном можно.

– Ага! Кажется, я догадываюсь, кто должен быть тем самым частным лицом, которое должно переговорить с твоим любовником, – фыркнул Олег, с удовольствием смакуя последнее слово. – Уж не меня ли ты имеешь в виду, милая Софья Андреевна?

– Вас, – выдохнула Соня с чувством.

– А зачем мне это? – Он равнодушно дернул плечом, хватаясь за последний бутерброд в тарелке, вот ведь, с похмелья, оказывается, можно проглотить всякую гадость. – И что это даст? Ну, поговорю я с ним… может быть. Ну, подтвердит он, что вы трах… пардон, встречались минувшей ночью. И что дальше? Что тебе это даст?

– Это важно, поверьте!

– Важно что? – спросил он, не без интереса наблюдая за ее волнением.

Она симпатично волновалась, черт возьми! Кудряшки растрепались. Пальчики подрагивают, нервно переплетаясь. Глаза лихорадочно блестят. Щечки полыхают. Такое славное смятение может кого угодно вдохновить на подвиги.

Но не его, елки-палки! Не его. Потому что он прежде всего мент. И ему прежде всего дорога истина. У него она своя, у нее своя. И в основе ее истины лежит мотив. Мотив, о котором она не обмолвилась ни разу.

– Важно что? Важно для кого? Отвечай! – прикрикнул Олег, забыв на миг, что он не в своем рабочем кабинете, а что сидит напротив девушки в одних штанах с набитым плавленым сыром ртом.

– Важно, чтобы вы мне поверили, – проговорила Соня, как в омут с головой прыгнула.

Оп-па! Вот это она его сделала!!! Вот это мат в два хода называется!

Кто же после такого устоит?! Девочка почти в объятия к нему напрашивается. Не в буквальном смысле, конечно, а в фигуральном. Она же практически ему свою душу наизнанку преподнесла, моля о доверии.

Может он после такого быть мерзавцем? Нет, конечно! Он после этого непременно должен быть героем!

– Вы профессионал! Вы очень умный человек, Олег Сергеевич! – продолжила бомбардировку Соня, еле сдержавшись, чтобы не добавить, как он ей поначалу понравился. – Вы поговорите с Никитой и поймете…

Ага! Стало быть, любовник, пожелавший оставаться инкогнито, имеет все же имя.

Никита!

Интересно, как она его называет: Никитос, Кит, Никитушка? Тьфу ты, черт, ну что за мысли?! Какая, на фиг, ему разница, как она называет того, с кем провела минувшую ночь и кто не желает защитить ее? А защищать должен. И все потому, что он профессионал и что, оказывается, очень умный человек.

Скажите пожалуйста! Наконец-то его достоинства оказались признанными, и кем? Преступницей! Теперь, получается, беглой преступницей.

Так, стоп. Пора по тормозам, а то так весь белый свет можно отправить за решетку. Для начала не мешало бы узнать, как дело обстоит в действительности. Надо позвонить ребятам в отдел и узнать, что там произошло в квартире Сочельниковой Анны Васильевны. Но прежде чем двинуть в прихожую к старому аппарату, висевшему над тумбочкой, он не удержался и спросил:

– А почему было не обратиться за помощью к Липатову… в частном порядке, а? Мне кажется, он был бы рад оказать тебе подобную услугу.

– Зато я не была бы рада. – Соня мотнула головой, отворачиваясь к окну. – Он не так умен, как вы. Не умен и очень навязчив.

Ему бы возмутиться, обидеться за коллегу, а он позлорадствовал. Вот тебе, Вадик, как воздается за весь твой ловеласовский пыл. Наверняка думал, что Грищенко Софья Андреевна от тебя в восторге, как все остальные безмозглые куклы. А она вот возьми да во вражеский лагерь подайся. И не к кому-нибудь, а к самому Снимщикову, который готов был ее…

Олег снял телефонную трубку, заученно набрал номер и долго ждал, когда ему ответят. Потом младший следователь Игорь Гайкин невнятно мямлил минут пять про то, что все на выезде, что он не в курсе и что у него дел по горло, за которые с него три шкуры сдерут, и вместо того, чтобы разгребать все это добро, он отвлекается.

– Липатов где? – не выдержал Снимщиков, повысив голос.

– Где-то по коридору мотается. Хотите, найду? – обретя надежду, оживился Игорек.

– Хочу!

– Уже бегу!

Бегал он так же, как и говорил. Снимщиков устал стоять в прихожей, рассматривая себя в старом зеркале. Наконец кабинетная дверь у Гайкина хлопнула, и через секунду Липатов произнес:

– Слушаю, Олег.

– Привет для начала, – проскрипел недовольно Снимщиков, рассмотрев вдруг, что не так уж он и строен. Во всяком случае, пару килограммов не мешало бы согнать. – Что там у Сочельниковых снова?

– Снова труп, прикинь! – Вадим тяжело вздохнул. – Хорошо, что хоть преступника видели соседи, а то бы ты опять к той девчонке докопался. Поэтому звонишь?

– И поэтому тоже. – Олег не стал спорить, только покосился в сторону кухни. Соня не подавала признаков жизни, может, прислушивалась к разговору. – И кого же видели соседи?

– Мужчину! – поделился своей радостью Липатов. – Не все спали, оказывается, в эту ночь как убитые.

– Это ты на кого намекаешь?

– На тебя, на кого же еще! Звонил минут десять, бесполезно. Или ты снова к Таисии вернулся?

– Нет, дома был.

– А чего трубку не брал?

– Да не слышал, чего пристал! Давай по существу, что за мужика видели? Еще один бомж? Приметы есть или так, вода одна? – Снимщиков снова оглянулся себе за спину и, понизив голос почти до шепота, спросил: – Как думаешь, это ее сообщник?

– Чей? – не понял Липатов, потом до него дошло, и он поспешил возмутиться: – Опять ты за свое! Чего ты прицепился к этой Грищенко?! Всем давно понятно, что она не убийца! Один ты все никак не угомонишься. О чем только думаешь, не знаю!

– Я думаю, что это мог быть ее сообщник, – преподнес он Липатову свой сарказм в виде версии и тут же раздраженно бросил трубку.

И зачем так сказал, спрашивается? Ведь только сказал, как тут же сам во все и поверил. Чтобы не заходить слишком далеко, вернулся на кухню. Глянул сердито на притихшую гостью и, уперев кулаки в бока, которые с чего-то вдруг показались ему несколько заплывшими, грозно потребовал:

– А теперь я хочу, чтобы ты мне все рассказала про этого своего Никиту!..

Глава 10

Весь остаток прошлого дня она посвятила безделью. Нет, сначала вытерла обналиченную солнцем пыль со стола и телевизора в гостиной, а потом ничего не делала. Вообще ничего!

Притащила из кухни блюдо с черешней. Поставила на диван, уселась рядом, щелкнула пультом телевизора и часа три просидела так, не вставая. Только успевала косточки сплевывать да каналы переключать. А потом и вовсе телевизор выключила, сделав вывод, что чем больше программ предлагается к просмотру, тем меньше вероятность отыскать там что-нибудь стоящее. Телевизор выключила и продолжила сидеть, время от времени таская из блюда черешню за тонкие палочки.

От такого неподвижного, богатырского просто сидения можно было запросто свихнуться. Особенно от того, какие мысли посещали ее в это время.

И о чем и о ком она только не успела подумать. Одергивала себя раз тридцать и посылала саму себя хоть куда-нибудь и хоть что-нибудь сделать.

Ведь пойти было куда.

Можно было пойти, к примеру, на кухню и протереть грязное кофейное пятно на газовой плите. Или в бассейн отправиться. Благо он был почти рядом, всего одна остановка на автобусе и минут пять ходьбы. Влезть в теплую воду и наплаваться до изнеможения, до судорог в мышцах, до тупого равнодушия.

Но из дома выходить не хотелось. Хотелось просто сидеть, смотреть в одну точку и думать, думать, думать.

Корысть…

Олег Сергеевич подозревает ее в корысти. Считает, что она способна убить за несколько десятков метров жилплощади, пятнадцать соток земли, дом в пригороде, пару пакетов акций, две шкатулки с драгоценностями и несколько торговых точек. Это много или мало для убийства, интересно?

Она никогда не считала добро Анны Васильевны, всегда тяготилась ее опекунством. И как могла, скрывала от своих родителей, что и в каких размерах для нее делается Сочельниковой. Они до сих пор не знали, к примеру, что эту квартиру Анна Васильевна давно оформила на Сонино имя. Родители до сих пор думали, что она эту квартиру снимает. Все уговаривали ее вернуться домой…

Как поведет теперь себя Анна Васильевна? Как распорядится своим состоянием после смерти Тани? Лишит ее наследства, начав подозревать на пару со Снимщиковым? Или оставит все как есть?

Господи, гадость какая!

Ведь наверняка подобными мыслями руководствуется Снимщиков Олег Сергеевич. И они совсем не кажутся ему кощунственными. Они ему кажутся вполне реальными, толкнувшими ее на преступление. Отсюда и его грязные намеки на скорую смерть Анны Васильевны. Как язык только поворачивается!

При такой симпатичной внешности такое отвратительное нутро у этого Олега Сергеевича. Никита никогда бы так о ней не подумал. Он, наоборот, всегда считал ее немеркантильной, непрактичной и совершенно лишенной житейской хватки. Так же думала о ней Анна Васильевна… до недавнего времени. Что-то станет думать теперь?

А Никита, наверное, будет счастлив со своей девушкой. И этот посланный им воздушный поцелуй в ее сторону, скорее всего, ничего не значит и…

В дверь постучали в тот самый момент, когда она собиралась долго и всласть поплакать. Уже пару раз шмыгнула носом, поискала взглядом носовой платок, отодвинула подальше к краю дивана блюдо с черешней, и тут этот осторожный, почти условный стук.

Если это противный Снимщиков, решила Соня, то не пустит его к себе и пошлет к черту. Если прилипчивый Липатов, сделает это в два раза быстрее. Если Анна Васильевна, то бросится к ней на грудь и совершит задуманное – наревется-таки от души.

За дверью не было ни первого, ни второго, ни третьей.

За дверью стоял Никита и без улыбки, со странным смешанным выражением обиды и упрека смотрел на нее.

– Ты?! – Соня отступила на пару шагов, оставив дверь открытой. – Зачем ты здесь?!

Не говоря ни слова, он вошел. Громко хлопнул дверью, привалившись к ней спиной, и выдохнул с волнительной хрипотцой:

– Привет, Сонька. Как ты?

– Я?

Она стояла перед ним как дура. В одном тапке, потому что второй потеряла, когда брела в прихожую, не разбирая дороги из-за подступивших слез. В тонких трикотажных шортах до колен и нелепой футболке с нелепой клоунской мордой во всю грудь. Волосы привычно по-домашнему зализала, перехватив костяной заколкой. И лоб оказался открытым, а ей так не шло, она знала точно.

– Ты, ты, малыш! Как ты? – Никита медленно двинулся к ней и все говорил и говорил: – А я скучал! Сильно скучал. И все думал, как ты тут? Ты все такая же красавица, Сонька. Пока не видел тебя, думал, все прошло. А там, в кафе… Ты смутилась, так?

– Да.

Она закрыла глаза. Никита подошел совсем близко и касался теперь своим подбородком ее волос. Он очень тяжело и часто дышал. Наверное, она дышала так же. И все хотела, чтобы он скорее ее уже обнял. И забыл хоть ненадолго свою гламурную красавицу, потому что он тут с ней. А он все продолжал задавать какие-то нелепые вопросы, совершенно не понимая, что она задыхается от одного его запаха.

– Почему ты смутилась? Из-за босоножек?

– Да.

– Я так и думал. Ты смутилась из-за хлястика, который подсунула под пятку. И еще из-за юбки, что помялась, так?

– Да, да!.. – Слезы в глазах не просто кипели, они разрывали кожу зажмуренных век.

– Ты все такая же смешная, Сонька! Ничего не изменилось… Ничего… И ничего не прошло, слышишь?

– Да. – Ожидание его рук на себе стало таким болезненным, что она всхлипнула, повторив: – Да, не прошло!

– Ты по-прежнему любишь меня? – Его палец коснулся нелепой клоунской морды на ее футболке и сделал абрис чудовищного клоунского оскала. – Смешная рожица… Ты разлюбила меня, Сонька?

– Нет.

В тот момент ей не надо было зажмуриваться. Ей следовало смотреть во все глаза на него и не пропускать, не подпускать, не позволять, а она позволила.

Чувства, от которого она едва не сошла с ума, было слишком много даже для двоих. Никита опешил и пару раз в шутку назвал ее бесстыжей распутницей, но не противился ничему. И она не противилась тоже. Ее все, кажется, устраивало.

Лишь потом, когда неизбежный момент истины наконец-то наступил, она его спросила:

– А зачем же тогда?!

– Что зачем? – Сильные руки Никита задвинул под подушку и, лежа на животе, со странным хитрым выражением рассматривал ее.

– Зачем же тогда все это?! – она обвела рукой территорию собственной спальни, свесила ноги на пол и поспешила отодвинуться от него подальше. – Зачем тогда все это было нужно?!

– Что «все»? – хитрость вытеснила откровенная лень, и Никита сонно зевнул. – Разве тебе было плохо?

– Нет, но…

– Вот видишь! А что еще нужно, милая? Ну, зачем, скажи, надо что-то непременно выяснять, усложнять, анализировать?! Зачем непременно портить славный миг, подаренный нам судьбой? Что за странные существа женщины! Непременно им мотив подавай. А если мотив всего лишь один…

– Какой? – перебила его Соня, обидевшись до такой степени, что снова чуть не разревелась. – Похоть? Это мотив?!

– Ну-уу, начинается! – Никита досадливо поморщился. – Давай договоримся… Мы провели с тобой время, так?

– Так.

– Нам было очень хорошо, согласна?

– Согласна.

– И мы ничего не станем выяснять ни сейчас, ни потом, идет?

– Шло бы, да… – Она закусила дрожащую губу с досады. – Да не лезет ни в какие ворота, Никита!

– Почему? – удивился он, ну просто совершенно по-детски.

– Да потому что ты женишься, черт тебя побери!!! – закричала она.

– И что с того?! – тоже повысил он голос. – Ну, женюсь, и что?! Ты от этого не стала менее привлекательной! Не стала менее сексуальной! И желаю я тебя от этого не меньше!

– А как же она? Твоя девушка? – Нет, она совершенно ничего не понимала и понять была не в силах в тупой мужской философии полигамности. – Она с тобой совершенно согласна? Что скажет она, узнав об этом?

– Но она же не узнает! – фыркнул Никита раздраженно, обеспокоенно заворочался, уставился на Соню, теперь уже с подозрением, и сказал: – Мы ведь ей ничего не скажем, так?.. Ты ведь не расскажешь ей о нашей милой шалости, Сонька?

– Нет, не расскажу, – мотнула она растрепанной головой. – И мне кажется…

– Что, малыш? – Никита моментально успокоился, вытянул обе руки к ней, призывно шевельнул пальцами, как ребенку, стремящемуся сделать свои первые шаги, и сюсюкнул: – Иди ко мне, моя крошечка. Мой котеночек… Так что нашей детке кажется, а?

– Детке кажется, что тебе давно пора… пойти отсюда к черту!..

И она его выгнала. Выгнала, как много лет назад, когда он еще не был столь циничен и беспринципен. И долго мучался и, кажется, страдал, когда признавался, что оставляет ее в России.

Выгнала, тут же бросилась в душ. И простояла там с полчаса, умываясь прохладной водой и слезами. Потом вернулась в спальню и принялась срывать с подушек наволочки, с одеяла – пододеяльник, с матраса – сморщившуюся от их неистового греха простыню.

– К черту! Пускай катится к черту… – шептала она со злостью.

С неутихающей злостью гремела ящиками комода, доставая новый постельный комплект. Нарочно выбрала новехонький, с этикеткой, белоснежный. Тончайший батист еле выдержал ее прессинг, поднажми она немного, точно бы рассыпался на нити.

– Разве могу я после всего этого обратиться к нему за помощью?! – не очень внятно пробормотала Соня, избегая смотреть в сторону Снимщикова.

Многие подробности она в своем рассказе, конечно же, опустила. О чувствах, к примеру, желаниях и безрассудстве, толкнувших ее в непонятно с чего распахнувшиеся объятия Никиты. Но он и сам был не дурак – Олег Сергеевич, – он же понял все моментально. Понял и не поддержал, а осудил ее стопроцентно, – глаза посматривали колко, без сочувствия.

– Нет, ну а от меня что тебе нужно? От Липатова ты сбежала – надоел, говоришь. К Никите обратиться за помощью нельзя, он мерзавец.

– Я так не говорила! – тут же поспешила вставить Соня, еще подумает, что она бывшему жениху подобным образом мстит, а зачем ей это.

– Ладно, не говорила, но он же мерзавец, коли поступает так с двумя женщинами одновременно, – резонно заметил Снимщиков, катая по столу вчерашнюю пробку от бутылки.

Как не углядела ее глазастая Софья Андреевна, прибираясь, непонятно. Может, умышленно оставила для него? Чтобы он смятение чувств своих обнажал, тем самым позволяя ей в себе разобраться?

Черта лысого, как сказал бы школьный товарищ Саня! Черта лысого вам, Софья Андреевна!

Нет у него никакого смятения и смущения нет. А есть некрасивая сторона мужской сущности, которая похотливым глазом смотрит сейчас на нее совсем не как на подследственную, и уж тем более не как на женщину, нуждающуюся в его защите. А смотрит просто, черт побери, как на женщину, и все! И все-то ему с похмельной его головы в ней нравится и кажется возбуждающим. Да так, кажется, что чуть ниже ремня его штанов стало горячо и непереносимо туго. И не хотел, да позавидовал Липатову. Тот бы давно разрулил ситуацию под себя, не позволяя гормонам задыхаться. Даже если бы и помочь не сумел.

Кстати, а он-то сможет ей помочь? Вернее, захочет ли? Нужно ему или нет с такой дамочкой возиться? Особенно после того, что она привнесла в его жизнь.

Хотя, с другой стороны…

Он ведь не собирался отказываться от этого дела, так? Так!

Собирался всеми силами и правдами доказать ее виновность, так? Абсолютно верно! Почему тогда ему должно мешать ее присутствие? Не должно!..

Но мешать будет, не смог не признать Снимщиков, снова вытаращившись на ее голые коленки. Была бы ну хоть чуточку неказистее, ну хоть на пару килограммов толще, да на десяток другой завитков бы ей в волосах поменьше, да имечко потривиальнее. А то ведь не как-нибудь, а Софья!

– И что, по-твоему, я должен сделать? – прокашлявшись, нарушил он тягучую, будто патока, тишину.

– Найти убийцу, – пискнула она и посмотрела на него с преждевременной благодарностью. – Вы ведь сможете, Олег Сергеевич.

– А если нет, что тогда? К тому же ты поспешила удрать из дома! Кто-то из соседей Сочельниковой видел мужчину, предположительно убийцу, выходящего из ее подъезда. Сейчас идет работа со свидетелями. Составляется фоторобот, так что… Тебе не о чем беспокоиться…

Кроме его собственного подозрения в ее адрес, – добавил он уже для себя.

– Пускай! – заупрямилась вдруг она. – Мне важно знать, кто это, понимаете!!!

– Найдут его и без нас с тобой, – проворчал Снимщиков, встал с табуретки и побрел прочь с кухни.

Сидеть с ней совсем рядом стало просто невыносимым. Мало того, что коленки и локти голые, так еще пахло от нее, как… Черт, как в мартовскую оттепель, когда к вечеру чуть схватывает морозцем, когда фиолетовое небо, когда тонкий хруст под ногами обещает скорое тепло, и звеневший целый день ручей тихо дремлет под прозрачной паутиной льда…

Софья тихо брела за ним следом, настырно бубня ему в спину:

– Найдут, но не того!

– Почему это? – вяло огрызнулся Снимщиков.

– С чего это вдруг так много преступников развелось и все непременно по бедные души Сочельниковых? Я не верю, что там был какой-то бомж.

– А во что ты веришь?

– Верю в то, что это был один и тот же человек, но… Доказать никак не смогу.

Он изо всех сил преступно желал, чтобы она сбилась со своего ровного тихого шага сейчас и начала падать, что ли. А он тут же поспешил бы ей на помощь и дотронулся до нее хоть на минуту-другую. Желание это сделалось почти болезненным, уж поди догадайся с чего вдруг: с похмелья ли, с того ли, что давно без Таисии и вообще без женщины, или просто из-за того, что эта ненормальная проблемная Софья оказалась такой привлекательной.

Детский сад, честное слово! Может, собственный дом поджечь и начать спасать ее из пожара? А что! Тоже вариант…

Он хмуро глянул на нее через плечо. Идет ровно и падать, кажется, совсем не собирается. А собирается, кажется, уходить.

– Ладно, черт с тобой, – ненавидя себя за подлую слабость, поправшую его профессиональные принципы, недовольно буркнул Олег и преградил ей путь к двери. – Проходи в гостиную. Я сейчас соберусь, и поедем.

– Куда?

– Для начала посетим дачный поселок. Там есть с кем переговорить. Спроси разрешения у Анны Васильевны остановиться в ее доме, думаю, там одним днем не управишься. Ах, черт! Ее же убили! Ладно, думаю, разрешение на посещение дома убитой теперь мне брать придется в другом месте, заодно и обыск проведем.

– Зачем?! – непонятно чего испугалась Софья, и он тут же настороженно взъерошился.

Ну, и какой у них роман может выйти?! Смех и недоразумение.

– Может, ее убийство как-то связано с бизнесом, я не знаю… Может, тому имеются подтверждения.

Сам он в это почти не верил. Если убили из-за коммерческих дел, то давно уже все изъяли, никого не дожидаясь. Но ехать в поселок все же нужно. И говорить с охранником, который, возможно, через свой пост пропустил Татьяну Сочельникову.

Глава 11

– Никакой Татьяны Сочельниковой в тот день не было, – артачился молодой малый в форменной фуражке, сдвинутой на левое ухо. – Не знаю, как она попала на дачи, как потом на озеро! Не знаю-юу!!!

Последнее слово он произнес почти с подвыванием, старательно избегая смотреть им в глаза.

В небо то и дело таращился. На будку свою постоянно оглядывался. Опять же шлагбаум рассматривал не без внимания.

Врет! – сразу понял Снимщиков и тут же заинтересовался: почему врет? Что за интерес у него? Если чего-то боится, то чего?

– Хорошо, пусть так, – бесцветным голосом согласился Олег, выглянул из-за плеча молодого малого и указал подбородком на будку. – А напарник ваш что говорит?

– Напарник? – охранник презрительно скривил пухлогубый рот. – Тому и вовсе все без дела. Может народишко и без документов впускать и выпускать. Может и уснуть на посту, но и он говорит, что никого в тот день не видел.

– Мне бы хотелось узнать об этом лично, – построжел Снимщиков.

Парень действовал ему на нервы. А они у него в этот день и без того были натянуты струной. Похмелье не желало отпускать, подбрасывая в желудке огромный трясущийся ком, который все подкатывал и подкатывал к горлу. Бр-рр, отвратительное чувство!.. Софья дышала мартовскими туманами за его спиной и тоже досаждала своей близостью. Теперь еще и этот!

– Да не вопрос! – обрадовался охранник, отступая с тропинки чуть в сторону. – Спрашивайте его о чем хотите!

Он и спросил! Да так спросил, что, выходя из будки, еле удержался, чтобы не дать парню в морду. Потом передумал, решил, что еще успеется. Пока же надо свои догадки и соображения держать в строжайшей тайне и понаблюдать немного за обитателями этого дачного поселка, а заодно и за этим ходким охранником, которому вдруг с чего-то вздумалось водить его за нос.

Его слова о нерадивости напарника, оказывается, достигли ушей последнего и дико того обидели. Тот прилег вздремнуть, да потом что-то размечтался. Вот мечты и отогнали сон.

– Я сплю! – плевался он, подпрыгивая на продавленном диване. – Пускай и сплю, а он!.. Он, паскуда, от живой жены гуляет. Причем в рабочее время гуляет! А я его жопу прикрываю, прикрываю, а потом еще и получаю ни за что!..

– У него что же, в этом поселке любовница? – быстро нашелся что спросить Снимщиков, без труда сообразив, что раз в рабочее время, значит, где-то здесь поблизости и обретается дама его сердца, не на машине же из города сюда таскаться.

– В этом, в этом, – злорадно кивнул напарник коварного охранника. – Нашел тут себе вдовушку богатенькую, и как ночь, он туда шасть. А дома жена и ребенок! Паскуда!..

– А как фамилия вдовушки? – Снимщиков вопросительно оглянулся на Соню.

Должна же она знать обитателей поселка, не так уж тут их и много. И вдов молодых, думается, тоже.

Но та лишь плечами пожала. Дача не ее, а Анны Васильевны. Ездила сюда Соня не часто и из соседей мало кого знает пофамильно. В основном, в лицо.

– Фамилию не скажу, потому как не знаю. Но мужика ее вроде не так давно пристрелили, что ли. То ли бандит он был, то ли банкир. У нас ведь что на тех, что на других просто сезон охоты какой-то!

Баулина! Точно Баулина! Снимщиков едва «ура» не прокричал.

Он помнил то темное дело с убийством ее мужа. Ребята из соседнего отделения им занимались и наведывались к нему с вопросами об одном из его подопечных. Хотели сличить почерки. Только неувязочка вышла, потому как сидел их подозреваемый подопечный. И на тот момент хорошо сидел, уже года три. Кажется, убийцу так и не нашли…

– А могла погибшая девушка пройти через ваш блок-пост? – спросил Снимщиков, высовываясь из будки почти по пояс, проверить, не подслушивает ли их тот самый враль, которому с чего-то не хочется говорить ему правду.

Не подслушивал. Как раз наоборот, боялся, что подслушают его. Для чего и отошел на внушительное расстояние от шлагбаума и говорил теперь с кем-то по мобильному. И вид у него при этом был ну очень озабоченный.

– Да легко! – снова фыркнул напарник вруна. – Что тут у нас, зона, что ли?! Мы же люди и понимаем, что к дачникам могут и друзья приехать, и родственники, а те предупредить позабыли, вот и…

– Значит, могла. – Снимщиков плотнее закрыл дверь в конуру охранников и снова прицепился с вопросами. – А прошла?

– Откуда же мне знать! – Мужчина моргнул пару раз лохматыми, будто приклеенными ресницами. – Я не впускал, а за эту вон паскуду, – тут его палец ткнул в стену напротив, – я ничего сказать не могу. Может, он и впускал, когда я придремал. Я ведь чего дремлю-то: еще одна работа у меня имеется, и тоже сменная. И график чумовой просто, выспаться совершенно не получается.

– Может, напряжем память, а, Виктор? Может, удастся вспомнить?

– Нет, не могу. Чего мне врать? И придумывать байки тоже не люблю, не такой я. Не то что эта паскуда! – Он добавил еще парочку словечек покрепче, подумал с минуту и сказал: – Вы соседа этой самой Сочельниковой спросите, мужик – просто энциклопедия ходячая. И любопытный очень. Все-то ему нужно знать, до всего-то у него есть дело. И пацаны у него еще есть… Внуки, близнецы. Те вообще, труба дело, все знают! Может, они покойную и приметили… Но я точно не впускал, клянусь!

Вот ему Снимщиков верил. Мужчина не врал, не то что напарник.

С чего же тот врет, а? Что за причина? Ну, впустил девушку без документов, и что с того? За это никого по судам не таскают. Это вам не дача заведомо ложных показаний.

Причина, причина, должна быть причина, из-за которой он не сознается в том, что пропустил Сочельникову. Может, и не впускал, но видел ее, когда вечером крался к дому своей возлюбленной. А может, это он ее и убил по какой-то причине? Опять должна быть причина! А какой она может быть, если Сочельникова пять лет числилась без вести пропавшей?

Ничего, он всю землю в этом поселке взроет, но до истины докопается. Да еще с такой красивой помощницей, что томилась от ожидания, жары и нетерпения.

Думала, раз он профессионал, то раскрыть преступление для него – что карты «Таро» разложить.

Нет, милая девушка с прекрасным именем Софья, не все так просто, как кажется. Десятки людей иногда проходят по тому или иному делу. Десятки! Многие из которых никак не могут пролить свет на истину. А говорить с ними все равно приходится. И время терять. Порой просто драгоценное время, его ведь вечно не хватает.

– С кого начнем? – сразу пристала она к Снимщикову, стоило им выбраться из душной конуры охранников и взять курс на улицу, где располагалась дача Сочельниковой Анны Васильевны. – С Виктора Гавриловича или сразу к этой самой вдове пойдем?

– Нет, вдову мы оставим на десерт, – плотоядно ухмыльнулся Снимщиков. – Да она уже предупреждена своим возлюбленным. Тот языком молотил минут десять с кем-то. Наверняка с ней… Мы пойдем к твоему соседу. Пардон, к соседу погибших Сочельниковых. Если верить словам охранника, дед – просто кладезь информации любого сорта. Так или нет?

– Не знаю. – Соня неуверенно пожала плечами.

Сплетничать о соседях, которые ей и соседями, по сути, не были, жутко не хотелось. Хотя Виктор Гаврилович порой в своей любознательности бывал весьма навязчив. Иногда даже казалось, что он следит за ней. И тем не менее.

– Веди сначала на дачу к Сочельниковым, а там по месту уже определимся. Что-то я не очень хорошо помню дорогу, если честно, – признался Олег.

Разрешение на посещение дачи погибшей Анны Васильевны он никакого не получил. Хотя и пытался.

– Ты в отпуске, Олег Сергеевич, – ответили ему лаконично. – Так ведь у нее, кажется, наследница имеется, вот к ней за помощью и обратись.

Совет был не без подвоха. Все же знали о его агрессивном желании непременно упечь Грищенко за решетку. И догадывались, что к ней за помощью он не обратится ни за что. Только вот догадаться не могли, что она сама прибежит к нему поутру и этой самой помощи попросит.

Они шли по асфальтированной дорожке, обрамленной аккуратными газонами, и молчали. О чем думала сейчас Соня, Снимщиков даже представить себе не мог, а вот он снова и снова возвращался мыслями к вдове погибшего бизнесмена Баулина.

– Слушай, а могла вот так чисто теоретически твоя погибшая подруга приехать к этой самой вдове? – вдруг спросил он, поравнявшись с первым дачным участком.

– Откуда я знаю! – Соня поморщилась, снова вспомнив молодую женщину в окне дома, что курила в форточку и пристально ее разглядывала через стекло. – Четыре года молчания, и потом вдруг… Где была все эти годы, с кем была?

– Главное, под каким именем? – вставил Снимщиков. – Наверняка имела фальшивый паспорт, раз мать не могла нигде отыскать ее следов. А она поработала, поверь мне! Документов при Татьяне никаких не оказалось. Никаких билетов, свидетельствующих о том, что она могла приехать на поезде, автобусе, прилететь самолетом в родной город… Она не взяла или сумочку кто-то благоразумно выпотрошил?

– А зачем забирать документы, раз ее убили? Она же и так ничего уже сказать не могла. Зачем было потрошить сумку?! С целью грабежа?

– Пока не знаю. – Снимщиков пожал плечами и тут же отвел взгляд от ее ног, не дай бог, заметит, неудобно как-то обнажать свой интерес. – Могли ведь и в самом деле ограбить. Могли, но думаю, что здесь дело в другом. А документы выгодно забрать. Так всегда поступают, если хотят пустить следствие не по тому пути либо оттянуть время. Пока личность установишь!.. Вот ведь что получается, Софья Андреевна! Вот ведь казус какой! Личность вроде бы установлена, так?

– Ну, да.

– И в то же время – не установлена. Голову даю на отсечение, что все эти годы Сочельникова жила под другим именем. Иначе где-нибудь бы она да засветилась. А тут словно сквозь землю провалилась! Точно жила по поддельному паспорту! Я знаю, что говорю…

– Так надо найти этот паспорт!

– Надо, – согласился он и вздохнул печально. – Только не представляю, как и где? Если ее документы забрал убийца, значит…

– Значит, эти документы способны пролить свет на все, на все! – перебила она его, увлеченно перехватывая нить рассуждений.

– Если не на все, то на многое. Перво-наперво, мы сможем тогда узнать, где Татьяна пропадала все эти годы. С кем жила, общалась, дружила. Кому могла помешать каким-то образом.

Соня тут же вспыхнула:

– Вы опять на меня намекаете? Она мне не мешала!

Он промолчал, потому что именно на нее и намекал. Возражать в данной ситуации было глупо. Она знала его точку зрения на этот счет. Он знал о своих принципах и менять их ради прекрасных коленей, локтей и завитушек на висках не собирался.

– Итак. Давай подведем итог, – решил он уйти от опасной темы, а заодно и словесно обналичить ту мешанину, что крутилась сейчас у него в голове. – После четырех лет отсутствия Сочельникова возвращается в родной город. Возвращается в то время, когда мать ее проходит ежегодный курс лечения в санатории. Она ведь не могла не знать, что Анна Васильевна как раз в это самое время лечится? Нет, не могла, поскольку традиция насчитывает почти десятилетие, я специально уточнял. Так, идем дальше. Она возвращается в ее отсутствие и, минуя городскую квартиру, едет на дачу. К кому?

– Не знаю. У меня она не была. Правда… – Соня замялась.

Говорить или нет? Скажет – он начнет думать, что она специально ему врет, чтобы в очередной раз отвести от себя подозрения. Не скажет – может потом пожалеть жестоко.

– Ладно, скажу. Только вы не ухмыляйтесь вот так, – и она сморщила свой рот в скептической ухмылке, довольно точно скопировав его мимику.

– Не буду, – проворчал он и не хотел, да точь-в-точь ухмыльнулся именно так, как она только что показывала. – Извини. Так что сказать хотела, Соня?

– Я выгуливала Муську.

– Как в день убийства? Рано утром?

– Нет. Это было не раннее утро. Мы вообще-то с ней часто гуляли.

– Понятно, дальше, – нетерпеливо перебил он ее, углядев конек дачного особняка Сочельниковых.

Стало быть, до дома не так уж далеко осталось. А там через забор проживает очень внимательный Виктор Гаврилович. С ним у них должен состояться разговор, и вполне возможно, что старик отвлечет их от той темы, что она сейчас завела.

– Ну же, Соня, ну! Не молчи! – снова поторопил ее Снимщиков. – Вы с Муськой гуляли, и что?!

– В одном из окон какого-то дома я видела… Мне кажется, я видела Таню! – закончила Соня почти шепотом.

– Так кажется или видела? Что за дом? В каком месте?

– Я не помню! – растерялась она. Снимщиков снова преобразился, сделавшись жестким, это не могло нравиться. – Только помню каштановые волосы, женский силуэт, она курила в форточку, понимаете. Расстояние хоть и небольшое, но все же… К тому же солнце мешало отчетливо рассмотреть, скользило по стеклам. В какой-то момент солнце скрылось за облаком, и вот тут… Да, сразу стало хорошо видно, и вот тут мне и показалось, что это Таня.

До дома Виктора Гавриловича оставалось метров десять. Если он не остановится сейчас, то разговор прервется и она все снова забудет. И так все бессвязно, как в раннем детстве, черт побери!

Он остановился возле забора, граничащего с участком Виктора Гавриловича. Попридержал ее за локоть и снова пристал:

– Вспомни, чей это был дом?

– Не помню! Это пронеслось так эпизодически, вот и не сохранилось в памяти. Вернее, сохранилось лишь то, что женщина, очень похожая на Таню, смотрела на меня из окна и курила. И все!

– Ладно, не помнишь, чей это дом, но как выглядит он, помнишь?

– Нет!

– Какая крыша? Какого цвета откосы на окнах? Какого цвета шторы в окне, возле которого курила та самая дама, что напомнила тебе подругу?

– Не помню!

На самом деле она очень боялась ошибиться, чтобы не опорочить, не оболгать того человека, чей дом, кажется, вспомнила. С ней вот произошла ошибка из-за дикого упрямства Олега Сергеевича Снимщикова. Зачем же она самолично станет ввергать в эту пучину еще кого-то! А вдруг ошибается, что тогда? Из-за ее ошибки этого человека могут так же, как и ее, отвезти в то отделение, где она провела ровно сутки. Могут так же лапать, сдергивая бретельки лифчика с плеч. И могут так же, как ее, посадить в карцер, полный мерзких мокриц и каких-то шуршащих по углам тварей…

Нет, пока она сомневается, она никого называть не станет. Лучше проверит потом сама. Потом, когда его не будет рядом.

– Ну, дерево там, может, какое росло? Кустарник? Розы, мимозы, бассейн…

– Водопад! – Это она вспомнила точно, и вспомнила прямо сейчас. – Там был крохотный водопад, бьющий из декоративной скалы. И еще… Вода стекала в прудик, а в нем плавали белые цветы.

– Живые?

– Я-то откуда знаю! Сейчас искусственные не отличить. Только…

– Что опять?! – перепугался Снимщиков, он только-только успел порадоваться, что вот теперь-то как раз и…

– Таких водопадов и прудиков у нас тут много. В прошлом году приезжала какая-то фирма, занимающаяся ландшафтным дизайном. Обещали все устроить в лучшем виде. Якобы по индивидуальным проектам, а потом оказалось, что насажали однотипной растительности и скалы налепили одинаковые. Был скандал.

– И у вас теперь в каждом дворе здесь водопады?!

– Не в каждом, но три или четыре я видела точно.

– Назвать можешь?

Он уже еле сдерживался. Ощущение, что его снова очень умело водят за нос, крепло с каждой минутой.

То она видела кого-то, то не видела. То дом не может вспомнить, то водопады в каждом дворе. Чертовщина, да и только! Нет, зря ее отпустили из-под стражи. Зря. Может, и Анна Васильевна еще бы пожила.

– Назвать кого?

Она смотрела на него чистыми правдивыми глазами, боясь сморгнуть очередную перемену в его настроении. Она уже просто запуталась, когда он терпимо к ней относится, а когда готов удавить. Прямо как сейчас. А она всего-то не стала торопиться.

– Не кого, а чего! – взорвался Снимщиков, заорав, тут же углядел за высоким частоколом белую панаму бдительного соседа Сочельниковых и чуть сбавил обороты. – Дома, где есть такие водопады, указать можешь?

– Вряд ли, – снова испытала его терпение Соня. – Нужно обойти и просто посмотреть. Вдруг я что-то упустила.

– Обойдем, не сомневайся, – пообещал ей Снимщиков с явной угрозой. Ткнул пальцем в островерхую белую панаму, медленно плывущую вдоль кромки забора, и спросил: – Это Виктор Гаврилович и есть?

– Он самый, – вздохнула, потупившись, Соня. – Запаситесь терпением. Говорить он может бесконечно и обо всем.

– Направим, не сомневайся. – Олег отвернулся от нее, сделал несколько шагов к частоколу, выкрашенному ядовито-зеленой краской, и громко позвал: – Виктор Гаврилович! А Виктор Гаврилович! Не прячьтесь! Есть разговор до вас!

– А я и не прячусь, – обиделся дед из-за забора. – Очень мне нужно прятаться! От кого, хотел бы я знать?! Я на своем участке, между прочим, грядки пропалываю. И гнусностей никаких против добрых людей не замышляю!

В чей огород из его огорода полетел камень, догадаться было не трудно. Соня закусила губу, отвела свою руку в сторону, когда Олег попытался подтащить ее поближе к калитке, и тут же попросила:

– Можно я вас у Анны Васильевны на даче подожду, а? Мне очень не хочется присутствовать при этом вашем разговоре. Очень!

– Это может быть опасно, – вдруг переполошился Снимщиков, впервые, наверное, допустив мысль, что Сочельниковы пали не от ее руки. – Вдруг убийца в доме, что тогда?

– Это средь бела дня? Вряд ли. К тому же мы только что пришли с блок-поста, никакого убийцы никто не впускал и не выпускал. Так я пойду…

– Да, знать бы еще, кто это такой! – фыркнул он в ответ на ее нелогичное заявление. – Убийцы не всегда с серьгой в ухе, с ножом в руке и пистолетом под мышкой. Они иногда производят впечатление приличного обывателя. И даже не иногда, а зачастую.

Она, не дослушав его, ушла, оставив Снимщикова томиться возле запертой калитки Виктора Гавриловича. Тот, обидевшись, открывать не торопился, предпочитая орать ему из-за забора, что вот сейчас он вымоет руки, ополоснет сапоги, переобуется в сандалии, наденет чистую рубаху…

Перечислениям, казалось, не будет конца и краю. Солнце прожигало в ноющей макушке Снимщикова дыру. Во рту было гадко и сухо. Хотелось ледяного кваса, но он бы и от воды не отказался. От огромной кружки студеной воды из родника. Наверняка ведь имелся родник где-нибудь в окрестностях. Или не имелся? Или не нужен он был им вовсе. Водопадов они, видишь, понаделали здесь. Любители экзотического ландшафта, елки-палки. А ему вычисляй теперь, в который дом приходила покойная Сочельникова, чтобы из окна полюбоваться на бывшую подругу. Если, конечно, это и в самом деле была она и Софья не морочит ему голову…

Калитка распахнулась в тот момент, когда Снимщиков совсем уже было собрался послать свою затею к черту. Виктор Гаврилович ступил на тротуар новыми сандалетами, одернул белоснежную рубашку с короткими рукавами, поправил редкие волосы под панамой, протянул руку Снимщикову. Тот представился:

– Снимщиков Олег Сергеевич, старший…

– Да помню я вас, – перебил его сосед Анны Васильевны. – Когда на озере Таньку непутевую нашли, вы ведь там были.

– Я, – удивился Олег остроте его зрения и совсем не старческой памяти.

– Судя по тому, что Софья на свободе, нашли настоящего убийцу, – сделал преждевременный вывод Виктор Гаврилович. – А я и говорил! Не способна такая хорошая девушка, как Соня, на убийство. Вот Танька была способна, а Соня… Нет, не того теста человек. Поспешили вы.

– Да мы не особо… Нужно было просто уточнить кое-какие детали, вот мы… – начал оправдываться Снимщиков, приняв его упрек. – Она же нашла труп и…

– Правда, с утра болтали в поселке, что и мамашу тоже того? Убили, говорят, Анну-то? Правда или бабьи байки? – Виктор Гаврилович не спускал с Олега Сергеевича въедливого взгляда, не забывая то и дело посматривать по сторонам, ответа толкового не дождался и продолжил: – Анька-то крутая была, упокой, господи, ее грешную душу. Наверняка из-за бизнеса ее и кокнули. Такими деньжищами ворочала, умереть можно. Бизнесмены долго не живут. У нас вон тут в соседях тоже был один крутой. И тоже раньше времени на тот свет отправился. Говорили, что пристрелили вроде, прямо на глазах у жены. Не слыхали ничего об этом деле, Олег Сергеевич?

– Как же не слыхал, слыхал, – поддакнул Снимщиков, возликовав, что разговор без лишней напряженности плавно перешел к интересующей его теме. – Темное дело.

– А то! – радостно подхватил Виктор Гаврилович, обернулся и вдруг пошел обратно к своей калитке. Потом на ходу спохватился и позвал: – Идемте в терраску, чего на солнце париться. Я вам сейчас морсу холодного принесу. Моя супруга знатный морс готовит.

Участок Виктора Гавриловича, скрытый высоким частоколом, сильно отличался от большинства других. Нет, дом у него ничуть не уступал соседским. И два этажа имелось, и черепичная крыша, и гараж подземный. Но вот все остальное…

Никаких тебе водопадов. Никаких прудов, цветочных клумб. Не было места и детской площадке, хотя у Виктора Гавриловича, кажется, имелось двое внуков. Грядки, грядки, сплошняком одни грядки, избороздившие весь участок от угла до угла.

– Удивлены? – проследил за его взглядом хозяин, ходко труся за угол дома, наверное, там и находилась та самая терраса, где Снимщикова обещали напоить. – А я так рассуждаю: каждая былинка должна человеку пользу приносить. Какая польза от цветов, к примеру? Ну, красиво, ну, глаз кому-то радует, и что?! Пользы с этого никакой! Ни варенья сварить, ни в компот положить, ни в подпол опустить. Морока одна и лишний труд.

Они свернули за угол и через пару шагов вошли под сень буйно разросшегося винограда. Это из него предприимчивый Виктор Гаврилович соорудил террасу. Поставил металлический каркас, высадил виноград, дождался, когда тот разрастется. И теперь получал двойную пользу и удовольствие: тут тебе и тугие грозди, тут тебе и тень, и прохлада. Даже обеденный стол на врытых в землю ножках был преображен догадливым хозяином в верстак.

– Присаживайтесь, – указал Виктор Гаврилович на пенек, из которого торчал вонзенный в самую сердцевину топор. – Дрова рубил для бани, вы топор-то на пол сбросьте и присаживайтесь. Хозяйка сейчас морсу принесет.

Пожилая женщина пришла минут через пять. С недовольной гримасой покосилась в сторону Снимщикова. Не говоря ни слова, поставила на край стола-верстака запотевший глиняный кувшин и так же молча удалилась.

– Гостей не любит, – пояснил Виктор Гаврилович. – А уж коли гости вашего рода занятий, то и подавно. Пейте, Олег Сергеевич, не стесняйтесь.

Ничего вкуснее в своей жизни Снимщиков никогда не пробовал, так был хорош клубничный морс. Не боясь выглядеть в глазах хозяев хамом, он выпил почти весь кувшин. Поставил его на место, уселся на пенек, скинув топор на утоптанную в ток землю, и спросил:

– Виктор Гаврилович, вы ведь давно здесь живете?

– Почти десятилетие моему земледельчеству, – горделиво откликнулся старик, устроившись на соседнем пеньке.

– Порядки, соседей своих достаточно хорошо знаете?

– А то! Как облупленных! Знаю даже, кто любит на завтрак яичницу, а кто клубнику со взбитыми сливками. Удивлены? – Виктор Гаврилович спрятал в морщинах хитрые глаза, улыбнувшись. – Я ведь почти весь поселок овощами и фруктами снабжаю. Вхож почти в каждый дом, вот и… А чего не угляжу, то мои сорванцы дополнят. Ох, и глазастые!

– Отлично.

Олегу было очень неудобно сидеть на деревянном пеньке, и он бы с радостью встал и прошелся под виноградными гроздьями, но обижать хозяина не следовало. Сказано – сидеть, надобно сидеть. Дед, кажется, и впрямь кладезь информации.

– Вот как вы считаете, может пройти через ваш блок-пост посторонний человек, не предъявив документа?

– Может, и проходят! – сразу ощетинился тот, сделавшись злым и сварливым. – Сегодняшняя смена как раз из таких нерадивых охранников, которые за сотню-другую маму с папой в ломбард снесут. Один вечно спит, как тюлень. А второй… Ох, уж этот второй!..

– А что с ним не так? – Снимщиков с жалостью покосился на опустевший кувшин, он бы еще, пожалуй, выпил клубничного морса, но спрашивать счел неудобным.

– Так повадился оставлять свое дежурство и к Надежде Баулиной шастать. А разве это дело? Я в прошлую его смену, когда как раз нашли Таньку убитой, Надежде заносил с утра молодой картошки, огурцов и пару стаканов малины. Захожу, а он там, мерзавец. Взъерошенный весь, потный, нервный какой-то. И чего она в нем нашла, не понимаю?! Я ему – что же ты пост свой оставил? А он мне – не твое дело, дед. Возьми, мол, деньги и вали отсюда. Я оскорбился и решил, что непременно донесу до начальства этот факт вопиющего нарушения правил несения вахты.

– Донесли? – Олег все же не выдержал, привстал, взял в руки кувшин и допил оставшиеся в нем пару столовых ложек.

– Нет, не донес, – покаялся Виктор Гаврилович с великой горечью в голосе. – Тут ведь такое началось! Пока оттуда шел, узнал, что на берегу нашли убитую девушку. Я туда, а там… Дальше вы знаете.

Дальше он все знал. Но хотел бы знать и еще кое-что.

– Виктор Гаврилович, вы не могли бы мне сказать, у кого из ваших соседей имеются ландшафтные водопады? Там еще должен быть небольшой прудик, а в нем водяные цветы.

– Да знаю я все про блажь эту великосветскую, – фыркнул тот, любовно оглядев крону над головой. – Они все почти одинаковые. Небольшая насыпь из каменьев, вода журчит по ним, а внизу лужа с искусственными лотосами. Пруд! Какой, к черту, это пруд?! Так… Одно название. А у кого, спрашиваете, имеется? У Баулиной точно есть. Потом… Потом рядом с ними супруги Кочетовы… Через улицу у Супрунюков, и еще на другом конце поселка у Лаптевых. Все! Больше никто с ума не сходил от этих индивидуальных проектов. Обманули народ, понимаешь…

– Отлично, – порадовался Снимщиков. – А вот как вы думаете, с кем-то из перечисленных вами людей могла быть знакома Татьяна Сочельникова?

– Танька? – Виктор Гаврилович думал не очень долго, минуту-другую любовался новыми сандалиями, потом вскинул голову и с твердой уверенностью произнес: – Со всеми она была знакома, кроме Баулиной.

– Да?! А почему вы так думаете?!

Сказать, что дед своим заявлением разочаровал его, значило не сказать ничего. Снимщикова будто под дых ударили. Он такие надежды возлагал на их возможное знакомство. И все таким ему ладным стало казаться.

И нервозное вранье охранника. И возможное посещение Сочельниковой дома Баулиной Надежды. И даже нераскрытое убийство ее мужа очень удачно теперь вписывалось в картину. И мотив убийства Сочельниковой весьма и весьма непрозрачно начал вырисовываться. И тут вдруг…

– Танька пропала ведь года четыре назад, так? – спросил будто бы сам у себя Виктор Гаврилович, не переставая любоваться своими новыми сандалиями. – А Надежда всего-то ничего здесь живет. Года два, не больше. А почему вы спросили?

Никогда прежде не позволял себе профессионал Снимщиков Олег Сергеевич отвечать на вопросы свидетелей. Напустит, бывало, туману, а конкретики ноль. Теперь же взял с чего-то и рассказал Виктору Гавриловичу про то, как Соня видела в окне дома, где во дворе имелся крохотный водопад и прудик с искусственными лотосами, женщину, очень напомнившую ей ее пропавшую без вести подругу.

Виктор Гаврилович слушал внимательно, не перебивал, попутно прикидывая и сопоставляя.

– Ну не знаю, – пожал старик плечами, когда Олег замолчал. – Так, по сути, ее нигде, кроме как у Баулиной, быть не должно. Кочетовы нелюдимые. Молодежь распущенную не жалуют, а Танька была как раз из таких. И уж курить у себя в доме никому не позволяют точно. Уж поверьте мне… Супрунюки – широкой души люди, но тоже купили дом здесь недавно. В тот год, как Таньке пропасть. Она с ними сойтись вряд ли смогла бы за такой короткий срок. А до Лаптевых Соня никогда бы с Муськой и не дошла. Далековато это для них. Прямо не знаю, что и сказать. Вы знаете что, Олег Сергеевич… Поговорите-ка вы с Кочетовыми. Только Софью с собой возьмите. Она им всегда была симпатична. Окна Кочетовых выходят на дом Баулиной. Может, что они там и видали, кто знает! А я попутно пацанам своим задание дам. Пускай поразнюхают, к кому и зачем могла приезжать Танька, минуя материн дом. Непутевая девка была, ох и непутевая. Сколько горя Анне принесла!..

Они поговорили еще немного, и Олег засобирался. Где-то за забором, в чужом доме, волею судьбы и чьего-то злодейства ставшем теперь ее, ждала Соня. Не то чтобы он успел по ней соскучиться, просто спокойнее ему было, когда она была на подконтрольно близком от него расстоянии. Он ведь так до конца ей и не поверил…

Глава 12

Пока Снимщиков говорил с соседями, Соня успела принять душ и переодеться. В шкафу выделенной ей спальни на втором этаже всегда имелся запас одежды на любое время года. Так Анна Васильевна настояла.

– Мало ли когда я тебя на дачу выдерну, – уговаривала она Соню, затащив однажды в магазин и обвешав пакетами с тряпками, как рождественскую елку. – У тебя может не оказаться времени на то, чтобы заехать домой и взять что-то. А так… У тебя будет здесь все необходимое…

Надела на себя тонкие светлые бриджи, майку и удобные босоножки на низком каблуке. Стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не натыкаться взглядом на знакомые вещи, фотографии, не вспоминать, не думать и не рвать душу, она спустилась в кухню.

Кофе хотелось до обморока. Быстро смолола порцию, высыпала в турку, залила водой и поставила на огонь. Пока вода закипала, выталкивая наружу густую темную пенку, Соня все же позволила себе немного погоревать.

Господи, как чудовищно все, что случилось! Как страшно, необратимо и жестоко! Кому могли помешать эти две несчастные, так и не нашедшие друг друга при жизни?! Что-то теперь станет с этим домом? И где сейчас бедная верная Муська? Куда ее подевали равнодушные следопыты, приехавшие по вызову на квартиру к убитой Анне Васильевне? Если во двор выпустили, это еще ничего. Муська – умная псина, она не уйдет никуда, будет сидеть возле подъездной двери и ждать… наверное, чуда. А вот если ее в собачий приемник-распределитель отправили, то дело – дрянь. Там ее Соня ни в жизни не отыщет. У них их пять по счету на весь город. И, по слухам, эти заведения были под завязку набиты стонущими, визжащими и скулящими четвероногими созданиями. И вроде бы от самых голосистых тихо избавлялись.

Крупная слеза сползла по щеке и шмякнулась в самый центр ее кофейной чашки. На очереди была вторая, третья, четвертая…

За что?! За что их убили обеих?! Сначала погибла Таня, следом за ней ее мать! Есть ли связь между этими двумя преступлениями или все это лишь цепь трагических случайностей?.. Позволят ли похоронить их или до окончания следствия тела не отдадут?! Чудовищно, страшно, жестоко и совершенно необъяснимо.

А что, если все дело только в ней?! Вдруг это она во всем виновата?

Господи, нет! Кому она нужна, чтобы подставлять ее таким вот иезуитским способом, убив сразу двух женщин?! Она слишком незначительная фигура. Что должно лежать в основе мотива, заставившего пойти на убийство, с тем чтобы подставить Софью Андреевну Грищенко? Что?!

– Алчность, милая, – шумно зевнул ей прямо в ухо Макс Дворников.

Она не выдержала и позвонила все-таки ему, снова так не к месту вспомнив про его опыты над собой, несчастной. Пока там Олег Сергеевич опрашивает соседей, она поведет свое собственное параллельное расследование. Потом они сравнят результаты, глядишь, что-нибудь рациональное и высветится.

– Алчность, зависть, что еще может двигать человеком, желающим с тобой поквитаться? – Макс продолжал зевать. – Извини, ночью почти не спал.

– Да? – сразу насторожилась Соня. – А где же ты был?

– Тебе что? Хочешь меня в убийцы своей Нюрки записать? – тут же вычислил он ее ход. – Не выйдет, Софи! Ничего у тебя не выйдет! Меня человек пятьдесят сегодня ночью видели. К тому же забросил я свой научный труд, если ты к этому клонишь. Да и кощунственно как-то идти к успеху по трупам твоих покровителей. Если бы вот имелся твой труп…

И идиот Дворников оглушительно захохотал.

Замолчал он быстро. Стоило Соне пригрозить, что сейчас отключится, как Макс тут же оборвал свое ржание.

– Ладно, не парься, шучу я. Ты же знаешь, что я мастак на шутки. Итак, что мы имеем: сначала Танюху завалили, а сегодня ночью ее мать. Хм-мм… Достаточно странно, ты не находишь?

– Странно, – согласилась она, вылила остатки кофе в чашку, всыпала ложечку сахара, чуть помешала и глотнула, повторив: – Очень странно, Макс. Вся эта бодяга с наследством…

– А оно есть?

– Да. Вроде бы. – Соня болезненно сморщилась, услыхав его продолжительный художественный свист. – Ну и что с того?! Я их не убивала, если ты по этому поводу свистишь!

– Я не об этом, милая наивность! Я о другом!

– И о чем?

– О возможных родственниках, которых не упомянули в завещании и которые могут быть наследниками, если тебя не станет.

– Как это – не станет? – перепугалась она. – Ты имеешь в виду еще одно убийство?! Макс, ну ты вообще…

– Да нет, бестолковая, – взорвался ее импульсивный мучитель. – Нет, не об убийстве, а о возможном тюремном сроке, который ты получишь. А если ты получаешь срок, то лишаешься наследства. Сечешь?

– Ага, секу, но это же… Это же бесчеловечно, Макс! – Кофейная гуща попала шершавой горечью в горло, заставив Соню сплюнуть. – Это же гнусно! Это подло!!!

– Так точно, но подлости вокруг пруд пруди, досталось и тебе. – Макс снова зевнул и захныкал: – Софи, я спать хочу. Давай в другой раз обсудим проблемы человечества, идет? Кстати… Видал Никитоса с телкой, шикарная-аа. Слыхал, он серьезные намерения имеет.

– От кого же слышал? – спросила она, поморщившись то ли от кофейной гущи, то ли оттого, что моментально вспомнилось, как необдуманно бросилась на шею Никите вчерашним днем. – Об этом, что же, светская хроника вещает?

– От него и слышал. Мы виделись… Ладно, Софи, пока. Как-нибудь позвоню.

Голос Дворникова исчез, телефон в руке потух, а Соня сидела, не в силах шевельнуться.

Наследники! Почему она не подумала о возможных наследниках Анны Васильевны, которых та по какой-либо причине обошла вниманием?! У нее наверняка имелись двоюродные, троюродные братья и сестры. Мог быть среди них и человек, которому совсем безразлично, кому все достанется после смерти дочери и матери. И вот, выждав удобный момент…

Нет. Чушь полнейшая. Пускай с убийством Тани это как-то стыкуется, спорить трудно. Но когда убили Анну Васильевну, у Сони было стопроцентное алиби. Правда, весьма и весьма сомнительное, но было же!

В заднюю дверь тихо постучали. И тут же, не дожидаясь ее ответа, Олег Сергеевич ввалился прямо на кухню.

– Ну и жара на улице, сдохнуть можно, – пожаловался он и тут же потянулся к крану с холодной водой. – Что в доме? Все на своих местах?

– Вроде бы да, все на своих местах, – помявшись немного, проговорила Соня: не признаваться же ему, что вообще не смотрела по сторонам, чтобы не бередить себе душу.

– Где у нее хранились документы? Здесь у нее был свой кабинет?

– Нет. Анна Васильевна предпочитала здесь отдыхать. Редко брала работу на дом. Правильнее – работа и была ее домом. Она иногда в рабочем кабинете и ночевала. Что говорить о даче… Нет, здесь у нее кабинета не было.

Она не врала. В день убийства Татьяны осмотр дома производился. Кабинета там не было в самом деле. Также не было обнаружено тайников, сейфов, бункеров и хранилищ. Обычный двухэтажный дом. В меру ухоженный, но не до фанатизма. В меру богатый. В округе были дома и побогаче.

За что же могли ее убить? Причем почти следом за дочерью! Вот хоть убейся, но никакой другой версии, кроме возможной возни с наследством, ему в голову не приходило. Не случись убийства старшей Сочельниковой, он бы еще рассмотрел за версию участие Баулиной в убийстве младшей, но теперь…

– Кофе сварить? – спросила Соня, глядя в спину Снимщикова.

Как вошел в дом и напился прямо из-под крана, так застыл у окна и не повернулся ни разу. Все о чем-то думал и думал, изредка задавая скользкие вопросы.

А почему они расстались с Никитой? С чего это вдруг тот явился к ней столько времени спустя и провел с ней ночь? А чем перед исчезновением занималась Таня? С кем, кроме нее, водила дружбу? Почему мать не принимала активного участия в судьбе дочери? Почему не помогла с работой хотя бы? И снова про Никиту!..

– Я не хочу говорить о нем! – не выдержала Соня, когда Олег перешел к теме последней девушки Никиты. – Я не знаю ее и говорить о ней не желаю! Имейте совесть, Олег Сергеевич!

– Совесть?! Совесть!!! – он резко развернулся и подлетел к ней, тут же ухватив ее за плечи. – О какой совести речь, Соня?! О чьей, правильнее?! Все буквально указывает на то, что единственным человеком, заинтересованным в их смерти, была и остаешься ты! Не нужно теперь кичиться, понятно? Сочельникова похлопотала, сняв с тебя подозрение в убийстве собственной дочери. Приволокли в отделение бомжа, и что дальше?!

– Что?

– А ничего! Теперь твоя заступница мертва! Понимаешь, что это может значить?

– Что?

– То, что ничего не помешает тому же Липатову вернуться к моей первоначальной версии и снова взять тебя под подозрение. Почему, как ты думаешь, он позвонил тебе и порекомендовал убраться подальше сегодня утром?! Почему, как думаешь?!

– Не знаю.

– Да потому что он думает так же, как и я! Так же, как и я, допускает мысль, что, лишившись покровительства Сочельниковой, ты можешь смело отправиться за решетку. Потому и предупредил!

Он орал уже как ненормальный, не выпуская ее из рук. Орал и не знал уже, чего ему хочется больше: доказать всем, что он был прав, обвиняя ее в убийстве. Или доказать себе, что жестоко ошибался.

Все же казалось изначально таким простым и незатейливым, и мотив имелся более чем прозаичный, и подозреваемая. А теперь вдруг подозреваемая непонятно с какой стати перешла в разряд его подзащитных? Так, что ли?

Черта лысого, как сказал бы Саня-друг, Снимщиков был к этому готов! Черта лысого он ждал от судьбы такого подвоха!

– И знаешь еще, почему Липатов так о тебе печется, милая Софья Андреевна?! – Олег приблизил свое лицо очень близко к ее, почти задыхаясь от ее снежного запаха. – Потому что ему очень хочется переспать с тобой! И он почти уверен, что ты сделаешь это, хотя бы из чувства благодарности. Поняла?!

От его пальцев было больно и жарко. Но от взгляда, которым он сверлил ей переносицу, было еще больнее.

– Поняла, а чего ты кричишь? – шепнула она почти ему в рот, так близко он очутился от нее. – Липатов предупредил меня, потому что хочет со мной переспать. Так?

– Так.

Голова у него кружилась, но уже не от жары и похмелья. Этот ее запах… Он ведь сторонился его, остерегался. Словно предвидел, что от него запросто можно свихнуться.

Горечь пережаренных кофейных зерен, жженого сахара и неуместной, казалось бы, ванили. Все, чем дышал ее полуоткрытый влажный рот.

Черт, черт, черт!!! Это был полный нокаут! Где его хваленая профессиональная бесстрастность?! Где хваленое хладнокровие?! Какого черта он тискает ее плечи, задыхается от ее запаха и ни под каким предлогом не желает уступать никому, ни Никите, ни Липатову.

– Соня… – Снимщиков еле смог оторвать свои руки от нее и отойти вновь в окну, отворачиваться, правда, не стал. Смотреть на нее очень хотелось. – Соня, нужно что-то делать, понимаешь?

– Понимаю. – Она пристально посмотрела на него.

Ей показалось, или он в самом деле хотел ее поцеловать? Вот это дела! Что, скажите, так на него подействовало? Жара, похмельный синдром или уязвленная профессиональная гордость? Стоило завести разговор о Липатове, как он тут же…

А ведь ей хотелось того же, что и ему! Отрицать – значило солгать. Она хотела, чтобы он ее поцеловал. Прямо на этой кухне, из которой не так давно выводил ее едва ли не в наручниках. Прямо в этих вот стенах, о которые никогда, наверное, не бились волны такой сокрушительной силы. И это было совсем другое, не то, что заставило ее целовать Никиту. Что-то более острое и пряное, что-то жгучее и хмельное. Острие опасности, может, так?..

– Ты знакома с Кочетовыми? – хмуро рассматривая стоящую перед ним девушку, спросил Олег.

– Пожилая супружеская пара? Постоянно с бидончиком и плетеной корзинкой и постоянно вдвоем. Это ты о них?

Говорить ему «вы» показалось вдруг глупым.

– Уж не знаю про корзинку и бидончик, но их окна выходят на дом вдовы Баулиной. И в их дворе так же имеется водопад с прудом, полным искусственных лотосов.

– Считаешь, что Таня могла быть у них? Так ты не будешь кофе?

Соня подхватила из раковины турку, а другой рукой жестяную банку с зернами и чуть ею потрясла. Зерна с мягким шелестом ворохнулись в банке, заставив его цинично ухмыльнуться.

Как все, черт побери, прозаично. Вот откуда шел дурман, засылающий ему в мозг преступные мысли о покровительстве. Запахом пережаренных кофейных зерен пропитались здесь все стены.

– Кофе? Нет, пожалуй, кофе не буду. – Олег кивнул на окно. – Ваш Виктор Гаврилович очень наблюдательный. Заметил, к примеру, что в утро, когда была найдена твоя подруга на берегу озера, охранник ночевал у вдовы Баулиной. Он застал его там чрезвычайно вспотевшим, нервным и возбужденным.

– И что? – Соня пожала плечами, убирая в навесной шкаф банку с кофе и пристраивая на полке над раковиной вымытую и высушенную полотенцем турку. – Может, он только с постели поднялся.

– А чего же тогда нервничать? И опять он врал мне, а любое вранье должно иметь причину. Почему он не сказал, что пропускал через блок-пост Сочельникову? И что-то подсказывает мне, что делал он это неоднократно.

– А точно делал? – Соня глянула на него внимательно – не шутит ли, не издевается, кто знает, может, это очередная милицейская уловка, предназначенная для усыпления ее бдительности.

– Думаю, да, – выдержал ее взгляд Снимщиков. – Как-то она сюда попала в тот день, когда ее убили. Не через дырку же в заборе, в самом деле! К тому же Виктор Гаврилович заверил меня, что в вашем ограждении никаких дыр нет. Следят за этим господа-хозяева. Так-то… Ну, ты готова или нет?

Она кивнула, и через мгновение они уже запирали кухонную дверь, выходящую прямо на улицу. Соня нацепила на нос солнцезащитные очки, вдела руку в тесную дужку ручек сумочки и пошла по дорожке впереди Олега.

А ему иди и рассматривай! Рассматривай и потом обливайся!

Переоделась, называется!.. Взяла и поменяла короткую юбку на узкие брюки и тесную футболку. Панацея, по ее понятиям, от его заблудившегося воображения. Как бы не так, как бы не так. В такой тесноте каждый шовчик ее белья был виден отчетливо, и то, что под ним угадывалось, тоже. Вот мучение ему выпало сегодня, вот мучение.

– Слушай, кто такие Кочетовы? Что ты о них знаешь? – спросил Олег по дороге, чтобы хоть ненадолго отвлечься от разглядывания ее прелестей. – Могла твоя Татьяна курить в форточку в их доме, а не в доме Баулиной?

– Не знаю, – ответила Соня. – Я и про них ничего не знаю, и про Баулину. Да и сама Татьяна… Я ведь ничего о ней не знаю. Не знала все эти четыре года, не знала и до того, как она исчезла. Кто были ее друзья, каков был род ее занятий… Все осталось и ушло вместе с ней.

– Но она не могла так долго где-то жить невидимкой! Какой-то след она да оставила.

– Мы опять возвращаемся к той самой теме. – Соня поморщилась, заметив, как движется следом за ними по обратную сторону забора белоснежная панама Виктора Гавриловича. – Документы! На чье имя у нее были документы?! Узнаем это – узнаем, где она была.

– Уверена? – Олег тоже заметил панаму и, тронув Соню за локоток, ткнул в сторону забора пальцем. – Видела? Бдит старичок, молодец…

Старичок, кажется, услыхал. Панама из виду исчезла, правда, ненадолго. Появилась она вместе с любопытным Виктором Гавриловичем возле кованой калитки дачи Сочельниковых.

– Слыхал, к Кочетовым путь держите? – деловито осведомился он, не заботясь о смущении и приличиях.

Олег кивнул.

– Домой не ходите, нет их там. К озеру пошли прогуляться. Они любят там гулять. Каждый день причем. – Тут глаза деда сделались до невозможного таинственными, в них заплескался вполне откровенный намек, и он добавил, видимо, для тех, кто на бронепоезде: – Каждый день, и утром тоже. Ранним утром…

И, не прощаясь, ушел к себе.

– Экземпляр, однако! – не хотел, да присвистнул Снимщиков. – Информацией обрастаю, как снежный ком. Что-то нам еще преподнесут супруги Кочетовы?

С Кочетовыми договориться оказалось много сложнее. Супруги тесно жались друг к другу и на контакт идти совершенно не хотели. Мямлили что-то нечленораздельное. То и дело переглядывались. Потом и вовсе замолчали. Это когда Снимщиков полез к ним с вопросами о том злосчастном утре, когда нашли труп Сочельниковой-младшей.

Соня до поры не вмешивалась и молча наблюдала, с какой нервозностью Алевтина Сергеевна тискает рукоятку корзинки. Супруг ее, это он в основном разговаривал с Олегом, сердито погромыхивал крышкой бидончика, с неодобрением косился на Соню и все норовил поскорее уйти.

– Вы понимаете, что, помогая следствию, вы помогаете вон ей! – не выдержав, Олег ткнул пальцем в сторону Сони. – Ее могут незаслуженно обвинить в убийстве своей подруги, а вы!..

– А почему это ее? – не выдержала отмалчивающаяся Алевтина Сергеевна, глянула на Соню с материнской жалостью и покачала головой. – При чем тут Сонечка?! Разве могла она так… Так варварски…

– А кто, если не она? – продолжил наседать Снимщиков.

Они догнали Кочетовых как раз неподалеку от того самого места, где Соня нашла труп Татьяны. Бурьян дыбился всего лишь метрах в десяти. Это жутко нервировало. Да еще эти чудные Кочетовы с чего-то отпираются, ясно же, что видели что-то, а отпираются. Словно весь дачный поселок сговорился отказать ей в помощи. А она ведь так в ней нуждается.

Не выдержав яростных наскоков Снимщикова на пожилых супругов и такого же яростного сопротивления с их стороны, Соня отошла от них метра на три. Подхватив с земли прутик и старательно избегая смотреть в сторону высоченного бурьяна, начала бездумно водить кончиком прутика по земле. И еще смотрела на воду. Тихая неподвижная гладь озера тоже ведь хранила свою тайну. В нем, как в зеркале, должно было отразиться лицо убийцы, когда он забрасывал туда орудие убийства. Или унес с собой?..

– Да что с вами, честное слово?! – донесся до нее раздраженный возглас Олега, и Соня поспешила вернуться.

Алевтина Сергеевна молча плакала, все так же неотрывно глядя на Соню.

– В чем дело? – опешила она.

Минут пять назад все было в порядке. Ну, упрямились, ну, говорить не хотели, а тут вдруг слезы. С чего бы это?

– Простите нас, Сонечка, – прошептала женщина, едва шевеля бледными тонкими губами, – простите, но мы не можем не сказать…

Она снова всхлипнула горестно и уткнулась в полосатую рубаху мужа. Тот моментально перехватил бидончик из одной руки в другую, обнял ее и что-то зашептал ей на ухо ободряющее и ласковое. Алевтина Сергеевна улыбалась ему сквозь слезы, но головой все же качала отрицательно. А потом и вовсе высвободилась из объятий супруга и даже отошла от него подальше. Снова печально глянула на Соню и сказала:

– Мы видели ее в то утро.

– Кого?! – выпалили одновременно Соня и Снимщиков, а Кочетов вполне внятно выругался непристойным словом, характеризующим супругу с не очень лестной стороны.

– Татьяну… – Алевтина Сергеевна всхлипнула, нащупала в кармане летнего платья платок, очень аккуратно вытерла глаза, стыдливо высморкалась, не забыв извиниться, и снова повторила: – Татьяну… Мы видели ее в то самое утро. Утро, когда ее убили. Она стояла так же, как вы сейчас…

Все оглянулись на то место, где Соня только что водила прутиком по земле и смотрела на озеро.

– Она стояла и так же, как вы, что-то чертила на земле.

– Ага! Чертила! – фыркнул Кочетов и снова выругался. – Только в руках у нее не веточка была, а арматурина. Ну, или что-то похожее. Металлическое, одним словом.

– Вы говорили с ней? – Снимщиков не мог поверить в удачу. – Вы говорили с ней, Алевтина Сергеевна?

– Нет, что вы! Мы и не узнали ее, столько лет прошло. Да она и волосы покрасила, к тому же. Нет, не говорили.

– Мы не говорили, так она сказала, – снова грозно встрял ее супруг. – Хамка! Хоть о покойниках или хорошо, или ничего, но хамка же!

– Не нужно, дорогой, – мягко укорила его Алевтина Сергеевна. – Нельзя так. Ты сам виноват.

– В чем?! В чем я виноват?! Что смотрел на нее и все?! – Бидончик в его руках предостерегающе громыхнул крышкой. – Я имею право глазеть туда, куда хочу! А если эта лярва покойная возомнила о себе бог знает что, то… Мне не до ее прелестей было, вот! Смотрел, потому как человек в поселке посторонний. А она сразу в штыки!..

– Что она вам сказала? – вклинил свой вопрос Олег, едва не расплакавшись от полноты счастья, везло же, очуметь, как везло. – Вспомните, что она вам сказала?!

– А тут и вспоминать нечего. – Кочетов тоже с чего-то виновато покосился на Соню. – Иди, говорит, дед, куда шел. Я, говорит, человека одного жду. Ну, я оскорбился за деда-то и спрашиваю, это какого же такого человека ни свет ни заря можно ждать?

– А она?!

У Сони просто дыхание перехватило от ожидания чего-то чудовищного и отвратительного. Ну, почему она была уверена в их ответе, почему?! Потому что ответ читался в их виноватых глазах? Или потому, что ждать чего-то другого от судьбы было просто верхом самонадеянности?

– Она сказала, что ждет свою подругу, – едва слышно пискнула Алевтина Сергеевна, снова посмотрела на Соню и шепнула: – Прости нас, Сонечка, но истина… Сами понимаете…

С этой самой минуты Олег перестал с ней разговаривать. Более того, он перестал замечать ее вовсе.

Они вернулись на дачу к Сочельниковым, и, чтобы медленно не сходить с ума, Соня принялась готовить обед. А он был где-то там, в доме. И о его присутствии она догадывалась по шагам, которые слышала то из одного, то из другого угла, а то и над головой – это когда он поднимался на второй этаж.

Что он пытался найти в чужом доме, оставалось только догадываться. Но что-то искал несомненно.

Потом в какой-то момент его шагов не стало слышно вовсе. Соня замерла над кастрюлей. В ней аппетитными хлопками булькала гречневая каша. Котлеты из вакуумной упаковки уже были пережарены, сложены в глубокую миску и накрыты сверху тарелкой и сложенным вчетверо полотенцем. Очень хотелось добежать до Виктора Гавриловича за огурцами и помидорами и сделать салат, как иногда делала прежде. Но передумала. Неизвестно, как ее рвение расценят. Хорошо, если объяснением станет самый обычный голод, а если нет? А если сочтет, что она нарочно его умасливает, с тем чтобы бдительность притупить. Обойдется без салата, решила Соня, захлопнула кастрюльку с кашей и громко позвала:

– Олег Сергеевич, идите обедать.

Она снова, автоматически попав под очередную волну его подозрения, начала ему «выкать». Попала же, еще как попала!

Снимщиков не очень торопился. Поочередно осмотрев каждую комнату и не найдя там ничего для себя интересного либо интригующего, он остановился возле кухни и с непонятной тоской уставился на дверной проем.

Вот как ему теперь себя с ней вести? Как?! Мутно все как-то, и чем дальше, тем непонятнее.

Нет, надо ему с ней разделиться. Находясь рядом, ему будет очень трудно сохранять бесстрастность. Он же просто душу себе надорвет, если станет слушать, как она говорит, дышит, думает. Начнет разрываться между долгом и желанием ей помочь. О какой уж тут истине можно говорить!..

– Так вы идете или нет? – Соня шагнула из кухни и едва не наткнулась на него. – Чего это вы тут затаились, Олег Сергеевич?

– Я не затаился, – тут же завелся он, не столько от вопроса, сколько от ее премиленьких кудряшек, выползших из-под белой косынки. – Я размышляю!

– О чем же, если не секрет? Хотя… – она с сознанием дела кивнула головой. – Кажется, я понимаю, о чем можно рассуждать после разговора с Кочетовыми.

– Если понимаешь, чего спрашиваешь! – фыркнул он, снова не к месту заметив, что она поменяла узкие брючки на шорты, чертово наказание, да и только. – Что к обеду предлагают голодному злому менту?

– К обеду гречневая каша и котлеты, – опечалилась сразу Соня.

Коли злой, значит, все так, как она и думала.

Она снова на подозрении. О доверии речи не идет. О помощи тем более. Хорошо, что хоть пообедать останется же. Хоть какую-то надежду можно питать, хотя бы на разъяснение.

Ел Снимщиков быстро. Глаз от тарелки не поднимал. Не хвалил, не благодарил и даже не смотрел в ее сторону. Когда отодвинул тарелку от себя, поднял на нее хмурые глаза, которые давно уже перестали улыбаться, и проговорил:

– Нам надо разделиться.

– Что надо?!

Вилка в ее руке чуть дрогнула, сдвинув рассыпчатую гречку с края тарелки прямо на стол.

Помнится, этот стол они втроем затаскивали на кухню через заднюю дверь, отпустив по дури рабочих раньше времени. Анна Васильевна держалась за один край. Они с Татьяной за второй. Столешница была широкой и в дверь проходить никак не желала. Пытались открутить ножки у стола, ничего не вышло. Тогда Таня и предложила альтернативное решение – втащить стол в кухню через окно. Попробовали – получилось. И мать тогда похвалила дочь за находчивость, добавив, что во всем бы так. На что Татьяна ответила, что она всегда именно так и поступает: если не через дверь, то в окно непременно.

– Что она имела в виду, интересно? – выдала свои мысли вслух Соня и, заметив недоуменный взгляд Снимщикова, рассказала ему историю со столом. – Что она имела в виду, говоря так?

– Кто же знает! – воскликнул Олег, барабаня пальцами по столешнице. – Это ведь поговорка, кажется, такая есть… Не помню, врать не стану.

Он давно уже все съел, и следовало бы давно откланяться. Но все сидел и сидел, рассматривая то ли подозреваемую, то ли жертву милицейского произвола, то ли просто невезучую девушку, которой, как все думали, повезло в жизни неимоверно. Им ведь всем – совершенно по барабану, что станет с ней через неделю, месяц, год. Позавидуют, позлорадствуют и благополучно забудут, как позабыли ее подругу. И не вспоминали, пока та не предстала перед всеми настоящим оформившимся трупом. Им-то все равно. А ему?..

Уж не отсутствие ли равнодушия удерживает его на этом удобном стуле с удобной кожаной спинкой? И заставляет смотреть на нее, и заставляет искать в ней что-нибудь отрицательное, что-нибудь отвратное. Да вот беда, тщетно!

И тогда он снова настырно повторил:

– Нам надо разделиться.

– Как это?

Она все еще прикидывалась непонимающей, хотя давно поняла, куда он клонит. Он просто хочет от нее отделаться, вот и все.

Вкус рассыпчатой гречневой каши вдруг сделался пресным, а котлета, которых Снимщиков с аппетитом проглотил аж три штуки, стала походить на бурый комочек грязи.

Соня с грохотом отодвинула от себя тарелку.

– Что это даст? Мы разделимся, и что дальше?

Никакого другого объяснения, кроме его осторожности, граничащей с трусостью, она для себя не находила.

– А ничего. Ты начнешь искать в своей стороне. Я – в своей. Каждый пойдет по своей дороге. Хорошо?

Произнося эти скверные слова, он старался на нее не смотреть, чтобы не видеть в ее глазах отражения собственной преступной трусости. Знал, что она подумает именно так. Хотя ведь представления даже не имела о природе его преступной трусости. А он ведь трусил по всем направлениям сразу. По всем, черт побери!

– А у меня есть выбор? – хмыкнула Соня. – Что вот я стану делать одна?

– Послушай, Соня. – Олег перегнулся через стол и как можно проникновеннее произнес: – Ты ведь была ее подругой, может быть, сохранились какие-то старые дружеские связи, общие для вас.

– Не сохранились! И не было! – упрямо тряхнула она головой, и тут же две кудряшки выползли из-под косынки ей на шею тугими колечками.

Смотреть на это безобразие Снимщикову было почти что больно, сразу же захотелось дотронуться до них и затолкать их обратно, не забыв при этом погладить ее по шее.

Разве можно после этого оставаться с ней рядом?! Боже упаси!!!

– Все равно, – продолжал он гнуть свою линию. – Тебе могут сказать то, что не скажут нам вдвоем. И так же наоборот.

– Но ведь рассказали Кочетовы про Таню… Про то утро…

– Кстати, о том утре, – тут же насторожился Олег, для чего-то схватил ее за запястья и прижал их к столу. – Какую подругу ждала Татьяна, как думаешь?

– Не знаю.

Соня пожала плечами. Кажется, она даже не заметила, что он держит ее руки в своих. Неужели ей все равно?..

– Не тебя, нет?! – Он чуть ослабил хватку, чего надрываться, раз ей все равно. – У нее же здесь не могло быть подруг, так ведь?

– Я не знаю, – снова пожала она плечами. – Может, она с кем-то и дружила, я же говорю, что у нас не было практически общих знакомых. Не было раньше. А теперь тем более. Четыре года ведь прошло!

– Значит, она ждала тебя, Соня, – подписал он ей и заодно своим надеждам приговор. – Никого она не могла ждать на озере, кроме тебя! Я мог бы еще причислить к ее подругам вдову Баулину. С величайшей натяжкой, но мог бы… Будь она знакома с ней.

– Она не была знакома? – уточнила Соня на всякий случай.

– В том-то и дело, что нет! – со злорадной какой-то болью воскликнул Снимщиков и тут же поспешил убрать свои ноющие пальцы с ее рук. – Вдова приобрела дачу уже после того, как пропала Татьяна. Они не могли быть с ней знакомы!

– Это почему же? – удивилась Соня, осторожно потирая запястья, – от судорожной хватки Олега Сергеевича на коже остались красноватые пятна. – Они могли познакомиться вне этого поселка. Как и многие другие люди. Сами же сказали, что вдова раньше тут не жила, значит, жила где-то еще.

– Где?!

– Вот вы и узнайте, раз решили идти своей дорогой, Олег Сергеевич, – с обидой огрызнулась Соня, смахнула в тарелку гречку, просыпавшуюся на стол, встала и начала убирать со стола. – Вам же проще простого узнать, где жила, с кем общалась и кого любила бедная вдова Баулина Надежда. Глядишь, попутно вычислите и убийцу ее мужа. Его ведь так и не нашли, кажется.

– Не нашли, – пробормотал Снимщиков и поскреб подбородок, лихо она его причесала, нечего сказать. – Ладно, пусть так… Но каким образом светская дама могла свести знакомство с девушкой без определенного рода занятий? Такой же была Татьяна на момент исчезновения, так? Это просто бред!

– Это не бред, Олег Сергеевич, это всего лишь предположение. – Соня с грохотом отправила тарелки в раковину, швырнула сверху вилки и с раздражением крутанула краны. – Вы ведь все свои расследования строите на предположениях, называете их только по-другому.

– И как же? – без особого энтузиазма откликнулся Снимщиков.

– Версиями вы их называете, Олег Сергеевич. Версиями!

Глава 13

Версию, которую Софья Андреевна Грищенко прочно угнездила в его голове, срочно требовалось проверить. Вопрос заключался в другом – каким образом?!

Лезть в успевшие покрыться пылью папки с делом заказного убийства бизнесмена Баулина не хотелось до судорог. Ну, просто челюсть сводило от одной мысли, что придется перелистывать сотни страниц, вчитываться в показания свидетелей, участников того самого банкета, после которого и погиб господин Баулин. И еще сводило челюсть – может быть, даже в большей степени – оттого, что вся эта рутинная работа, которой и без того были полны его милицейские будни, могла оказаться пустышкой. Самой что ни на есть болотистой кочкой, на которую только ступи ногой, так тут же уйдешь в чавкающую зловонную жижу по самую голову. Оно ему надо?!

И тут же искушенный во всей его сердечной ломоте змей злорадно принимался шептать ему на ухо:

– Надо, надо! Еще как надо тебе это, Олежа! Тебе же хочется снять с нее подозрения? Хочется! А самому себе хочется освободиться от подозрительности? А от чувства вины перед ней? А перед своим чертовым долгом, служение которому для тебя превыше всего?..

Этот гнусный шепот час за часом оплетал его мозг, делая его безвольным и уязвимым. И вот он уже звонит своему знакомому и просит его об одолжении. И на следующий день сидит в чужом кабинете и листает, листает, листает…

Вчитывался в основном в те страницы, где много и подробно говорилось о чете Баулиных. Бизнесом интересовался не особо. Хотя про него тоже бегло читал. Но вот что касалось Надежды Баулиной…

Молодая, образованная, из хорошей семьи, прожившей за границей почти целое десятилетие, Надежда смотрелась со страниц дела ну просто ангелом. Может, ангелом и была, терпеливо сносившим такого супруга. Выходило, что погибший муженек ее был ну просто паскудой. И в делах не особо порядочен, отчего, может, и ушел на тот свет преждевременно. И в семейной жизни, как рассказывали их общие друзья, особой чистоплотностью не отличался.

Изменял! Изменял почти на глазах молодой, красивой, образованной женщины.

Отчего морщился Снимщиков, читая эти дифирамбы?! Просто не верил в такое совершенство. Или не верил потому, что не могла столь утонченная особа спутаться с простым охранником из будки на блок-посту, где всей мебели было – продавленный диван, стул и пара стульев. Что могло их связывать, что?! Может быть, общая тайна?..

Тут же, ухватившись за эту мысль, Снимщиков сделал пометку в блокноте – узнать. Узнать, как давно знакомы эти двое? До, после убийства или все же… во время него?

Загорался таким вот образом, тут же перелистывал очередную страницу пухлого многотомника и снова скучнел.

Не мог этот неискренний малый завалить такого зубра, как Баулин. Кишка тонка, чтобы заиметь хотя бы такое оружие. Ну где, скажите, было этому охраннику взять такой пистолет, да еще с глушителем и патронами к нему? Нет, кто-то снисходительно, допустим, ухмыльнется этой теме. И скажет: пойдем, покажу. Но…

– Черт, черт, черт, – то и дело поминал лукавого Снимщиков, погружаясь все глубже и глубже в изучение дела об убийстве бизнесмена Баулина.

Говорков, тот самый, что допустил его до «тела» покойного Баулина, лишь хмыкал сочувственно и повторял время от времени:

– Брось ты, Сергеич, это дело! Тухляк же откровенный! Убили в глухом переулке, куда он покурить выходил или телке своей позвонить очередной. Выстрелом в упор!

– Это уже хорошо, Толик! Если в упор, значит, человека он подпустил достаточно близко к себе. Это мог быть кто-то из знакомых или…

– Или тот, кто прикурить попросил, – перебивал его снисходительно Говорков. – Считаешь, что ты умнее всех? Мы тоже сотню вариантов проиграли, но все впустую.

– Ладно, – ворчал Олег и снова перелистывал очередную страницу. – Но вот объясни, зачем он вышел покурить в этот переулок, если все, кто был на этом банкете, курили либо в фойе, либо в туалете, либо прямо в зале? Потом, он же был в легкой рубашке, пиджак оставил на стуле, а на улице было прохладно – зачем он туда пошел?

– Ну, говорю же, позвонить, возможно.

– Так позвонить или «возможно»? – цеплялся к словам Олег, запаляясь все круче и круче. – Если позвонить, надо было узнать, брал ли он с собой мобильник. Если брал, то отследить звонки.

– Умный, да! – злился Толя Говорков, уже сотню раз пожалевший, что достал дело для Снимщикова.

– Тогда, может, он его и не брал с собой, а, Толян? Может, он у него в кармане пиджака остался, а пиджак висел на стуле, а? – заводился от безысходности Снимщиков. – Это хоть, надеюсь, выяснили?!

На этот раз Говорков обескураженно примолк. Значит, упустили, черти! Вот это да…

– У кого-нибудь спрашивали?

– У кого? – сник Толя. – У погибшего?

– Так, ты не злись, а ответь честно – был на месте преступления мобильник или не было?

– Телефон держала в руках его жена, которая и обнаружила убитого, – монотонным речитативом принялся вспоминать Говорков. – Она обеспокоилась, что мужа долго нет, пошла его искать. Нашла… Понятное дело, стала визжать и звать на помощь. Сбежались почти все, кто праздновал. Толчея, суматоха…

– И телефон у нее в руках, значит, был? – Олег задумался, умолкнув минут на десять. Потом очнулся и еще раз спросил: – Его телефон был у нее в руках, точно?

– Уж не знаю, его или ее, но именно с него она в милицию вроде и звонила.

– Так с него или «вроде»?! Знаешь, Толик, так дела не делаются.

– Ага, понимаю, когда еще с пятнадцать штук на шее, будто мозоль у верблюда! – поспешил обидеться тот. – И когда с утра до ночи начальство треплет, требуя раскрываемости! И тут то ли пропавших школьников искать и насильника несовершеннолетних, то ли выяснять, с чьего именно телефона был сделан тот самый звонок в милицию! Какой именно телефон тискала в ту минуту обезумевшая от горя женщина. Знаешь, она ведь ни разу с нами так внятно и не поговорила! А потом адвокат ее еще вызверился, запретив Баулину трепать без дела. Мол, женщина пережила шок и проходит в настоящий момент реабилитационный курс у психиатра. Вроде даже провалы в памяти у нее начали случаться. На что можно надеяться с ее стороны после такого вступления?! Убита горем!

Ага! – злорадно занес еще одну пометочку в блокнотик Снимщиков. Только недолго убивалась горем амнезийная вдовушка. Быстро нашла себе утешение в лице ходкого охранника, который безбожно врет, а по утрам нервничает и к тому же потеет.

Что-то тут есть… Ох, есть что-то! Предположение ли, версия, как ни назови, но что-то во всей этой кутерьме имеется! Каким вот только бочком ко всему этому делу притерлась Сочельникова?

Глава 14

– Макс, не будь скотиной! – со стоном убеждала уже битый час своего бывшего мучителя Соня. – Ты не можешь отказать мне!

– Почему? – сонные глаза Дворникова изумленно поползли под кустистые белесые брови. – Назови мне хоть одну причину, по которой я должен все бросить и кидаться тебе помогать!

– Их с десяток наберется, – упрямо стояла на своем Соня, то и дело спотыкаясь на пивных банках, горах мусора и сваленной в кучу одежде в его захламленной квартире. – Взять, к примеру, хотя бы твои бесчеловечные эксперименты! Разве этого мало?!

– О-оо, это когда было, Софи?! Сто лет уже прошло! – притворно возмутился Макс и полез с головой под одеяло, пробубнив оттуда: – Я уже и позабыть успел, что когда-то был болен идеей что-то доказать всему бесчеловечному человечеству. Ты злопамятная, Софи!

– Называй как хочешь! Но я от тебя не отстану!

Соня подошла к дивану, где свернулся клубочком гадкий Макс Дворников, с предельной осторожностью пристроилась на самом краешке и, потянув одеяло на себя, позвала:

– Макс! Ну, Макс! Ну, помоги мне! Иначе мне тюрьма! Я просто обязана узнать, кто убил мою подругу и ее мать. То есть я хотела сказать, что мы обязаны…

– Мы! – гневно фыркнул тот из-под одеяла. – Я никому ничем не обязан! А твои обиды… Они должны были уже давно пройти, так ведь? Разве ты до сих пор на меня обижаешься, а, Софи? Не случись несчастья, ведь и не упрекнула бы ни разу, так?

– Так, – согласно кивнула она. Не признать справедливости его слов Соня не могла.

Ни за что не стала бы она предъявлять ему упреков, не случись с ней подобного несчастья.

– Ну вот, – проворчал он, из-под кромки одеяла показалась сначала его взъерошенная голова, потом длинный хрящеватый нос, а следом и узкие костлявые плечи. – Это, собственно, я и желал от тебя услышать, Софи.

– Это что-то меняет?

– А как же! Одно дело помогать старому другу, а другое – почти врагу.

Дворников выпростал из ватного кокона длинное худое тело, не стесняясь, прошелся в одних трусах до окна и обратно. Почесался, позевал, потянулся, доставая кончиками пальцев потолка. Потом с хрустом уронил длинные руки и выдохнул:

– Черт с тобой, Софи! Помогу! Это даже интересно, черт возьми! Кто знает, куда нас это выведет, а? Может, закончу-таки свое незабвенное творение, как думаешь?

– Я сейчас, если честно, Макс, ни о чем другом думать не могу, кроме как о том, чтобы не угодить за решетку.

– А точно не угодишь? – мутные спросонья глаза Макса наполнились дерзким намеком. – Это точно не ты их, а?

Соня перегнулась, подхватила сбитую в тугой комок подушку и запустила ею прямо в Максов худосочный живот. Тот согнулся пополам и притворно заохал.

– Я никого не убивала, понял!!!

– Да понял, понял. – Он швырнул подушку обратно на диван, глянул на Соню и спросил с надеждой: – Пожрать ничего не догадалась прихватить, случайно?

– Случайно догадалась, – призналась она, поднялась и поспешила в прихожую, где оставила пакет с продуктами.

В кухне царил такой же кавардак, как и в комнате. Раковина была завалена грязной посудой. На столе полная окурков пепельница, грязные разводы от пролитого кофе, целая батарея пустых пивных банок и бутылок из-под водки. Брезгливо морщась, Соня сгребла весь хлам, включая чашки с отбитыми краями, в мусорный пакет. Вытерла салфеткой стол, обильно смочив его водой. И принялась доставать из пакета то, что успела захватить по дороге.

Она ведь догадывалась, что Макс будет голодным. Не поленилась, зашла в «Дарену». Девчонки ей и блинов горячих со сметаной в пластиковые тарелки наложили, и картошки тушеной с печенкой, и салата капустного. От чая Соня отказалась, прихватив банку растворимого кофе. Чай на травах Макс не признавал. Кофе и сигарета – любимый его десерт. Сигареты она тоже взяла.

Пока Макс с громким фырканьем плескался в ванной, Соня накрыла на стол. Присела на колченогую табуретку возле окна и задумалась.

Снимщиков расстался с ней на весьма сдержанной ноте и с тех пор ни разу не дал о себе знать. Нет, до города они доехали вместе, но потом все, тишина. Пару раз Соня порывалась съездить к нему и поприставать с вопросами, но потом передумала, решив, что раз он молчит, значит, порадовать ему ее нечем.

Макс, совершенно обнаглев, вышел из ванной в одном полотенце, обернутом вокруг худых бедер. Увидал стол, заставленный едой, оживился тут же и, забыв одеться, полез седлать вторую табуретку.

– Ты бы не наглел! – возмутилась Соня. – Штаны надень, быстро!

Макс был вынужден подчиниться. Ушел в комнату. Долго громыхал дверцами утлого шкафчика, задвинутого за диванную спинку. Вернулся в мятых портках непонятного цвета и рубашке с оторванными рукавами.

– И че! – тут же воскликнул он, заметив ее округлившиеся глаза. – Это моя домашняя спецовка. Не годится для застолья?

– Сойдет. Ешь давай быстрее. Да станем думать сообща, с чего начинать. – Соня со вздохом покачала головой. – Хотя ума не приложу, с чего именно?..

Макс ел быстро и жадно. В три ложки смел картошку с печенкой. Почти с такой же скоростью ушли блины со сметаной. К ритуальному кофе с сигаретой Макс приступил уже вполне довольным жизнью. Глоток – затяжка. Затяжка – глоток. Все это с причмокиванием, с зажмуриванием, с мурлыканьем. Конца и краю не видать.

Соня сорок раз успела подумать, что зря потратила время, возложив свои надежды на Дворникова, когда тот вдруг после очередного момента наслаждения молвил:

– Расскажи, как вы ее искали?

– Татьяну? – уточнила она, моментально взбадриваясь.

– Ну не меня же! – Макс приоткрыл один глаз и глянул на нее с преувеличенной строгостью. – Давай серьезнее относится к делу, дорогая.

– Татьяну мы искали везде, – выдохнула она удрученно, – два года. Засылались запросы. Опрашивались все водители всех автобусных направлений, следовавших из нашего города. Проверялись все кассы, все авиалинии.

– Она могла уехать на машине, – перебил он ее. – Дальше.

– Трепали всех друзей, всех возможных знакомых. Тех, кто купил у нее квартиру через поверенных лиц, едва к уголовной ответственности не привлекли. Но ничего не вышло.

– Почему? – тут же встрял дотошный Макс.

– Потому что все было чисто. Никто ее не принуждал. Контора чистая. Люди очень порядочные.

– Фу! – скривилось лицо Макса недовольной гримасой. – Не верю я в очень порядочных, знаешь!

– И тем не менее. Нашлись свидетели, при которых Татьяна получала деньги за эту квартиру. Наличными… – Соня будто заново переживала кошмар тех двух лет, когда велись интенсивные поиски ее пропавшей без вести подруги. – Короче, искали дотошно, но никаких следов Сочельниковой Татьяны не было и в помине.

– Вот именно! – тут же вскинулся Макс, дернувшись всем телом, прикурил от закончившейся сигареты другую, потребовал еще одну чашку кофе и, дождавшись, повторил: – Вот именно!.. Сочельникова Татьяна просто перестала существовать.

– Как это?! – вытаращилась на него Соня, как на сумасшедшего. – Как это перестала существовать, если она вот только объявилась живой… То есть я хотела сказать…

– Да знаю я, что ты хотела сказать, – отмахнулся от нее Макс с раздражением. – Теперь слушай, что я хочу сказать!

Он встал и принялся расхаживать по грязной кухне с сигаретой в одной руке, с чашкой кофе – в другой.

– Вы искали Сочельникову Татьяну, а ее просто-напросто могло уже не быть… по документам! Сечешь, куда я клоню?!

– Секу. – Соня устала крутить головой, отслеживая его метания.

Что-то такое про документы говорил и Снимщиков. Только документов при ней не оказалось ни на имя Сочельниковой, ни на какое другое имя. Сумка была пустой. И установить теперь, под чьим именем жила все эти четыре года Татьяна, ну просто нет никакой возможности.

– Это еще почему?

Макс хмыкнул так снисходительно и так противно, что Соня тут же захотела дать ему по башке. Думает, что он такой один, что ли, умный? Умников полно, да только что толку!

– Слушай, так не годится. – В ход пошла очередная сигарета, пепел от предыдущей Макс благополучно втоптал в грязный пол своей кухни голыми пятками. – Что ты вот мне перечишь?! Вот что, спрашиваю?! Не думаю, что четыре года назад кому-то могла прийти в голову мысль пройтись по некоторым нашим городским точкам, где можно получить фальшивые документы. А если и прошлись, то не по всем.

– А ты все знаешь? Ну… Эти точки все, что ли, знаешь?! – Это чудовище не переставало ее изумлять.

– А то! Есть и дилетанты. Есть и профессионалы. Есть и те, кто занимается этим не для заработка, а из спортивного интереса. Есть и такие, поверь! И всех их я в нашем городе знаю. Итак, с кого начнем?

– Максик, миленький, но если делались такие документы, то делались они очень давно. Неужели ты думаешь, что кто-то запомнил? Столько времени прошло… – Соня удрученно покачала головой, предвидя очередную неудачу.

– Если документы делал профессионал, он запомнил. – Дворников без зазрения совести утопил окурок в ворохе грязной посуды в раковине. – И из компьютера не удалил. Во всяком случае, я на это уповаю, милая Софи! И с чего-то нужно начинать, как считаешь?

Она считала приблизительно так же, хотя и не особо верила в удачу. Но она даже представить себе не могла, через какие тернии ей придется пробираться с Максом в поисках затерявшегося следа когда-то пропавшей Татьяны…

– Я больше не могу!!! – зловещим шепотом произнесла Соня и улеглась на скамейке в парке в позе эмбриона. – Если я сделаю еще хоть один шаг, я точно умру, Макс!

В воздухе плотной удушливой пеленой повисло жаркое марево летнего полудня. Где-то далеко в восточной части небосклона темнело и клубилось, обещая грозу и спасительный ливень. Но пока еще этот сгусток доползет до города, пока содрогнется оглушительным раскатом, пока прольется долгожданным дождем…

Все томилось и медленно тлело под солнцем. Все корчилось, спекалось, плавилось и изнемогало. Подошвы клеились к асфальту. Одежда липла к телу, и никакой дезодорант, разрекламированный километровыми роликами, не спасал в этом пекле.

Соня в сотый, наверное, раз за минувшие три часа оттопыривала легкую льняную блузу, пропитавшуюся влагой, пытаясь хоть немного остудить распалившееся от солнца и бесполезной беготни тело. Спасало мало. Блуза тут же снова прочно прилипала к коже, вызывая почти болезненную судорогу.

– Я больше не могу! – снова простонала Соня, но чуть громче. – Все это бесполезно, Макс!

Тот молча сидел у нее в ногах, о чем-то напряженно размышлял, и казалось, совершенно не страдал от жары. Легкая широченная футболка все так же, как и три часа назад, вольготно болталась на узких костлявых плечах Макса, не обозначив ни единого островка его взмокшей плоти. Виски оставались сухими, нос не блестел, из-под взлохмаченной шевелюры не струился пот. Все с точностью, как у нее, только наоборот. У нее и одежда вся вымокла, и волосы хоть отжимай, и лицо лоснилось, будто жиром смазанное.

Она изнемогала от жары, от суетливой бестолковости своего помощника, от хитроумного беспамятства того, к кому они ездили, и ездили, и ездили.

– Не помню!..

– Не знаю!..

– Не видел!..

– Ты че, Макс, сдурел?! Это когда было?! Стану я комп засорять на четыре года из-за какой-то телки! Если и делал ксиву, то давно все похерил…

Вот приблизительно то, что они слышали в ответ на свои вопросы. Соня постепенно отчаивалась. Макс же, напротив, все больше укреплялся в мысли, что их просто-напросто водят за нос.

– Профи, пойми!.. – тыкал он горячий воздух над своей головой оттопыренным указательным пальцем. – Никогда не забудет своей работы! Никогда!!! Это же ювелирная работа – выправить хорошие документы! А ты когда-нибудь слышала о ювелире, который не помнил бы своих работ?

– Нет, – честно признавалась Соня, не находя сходства между ювелиром и преступным элементом, творящим фальшивки.

– Вот и здесь так же, Софи! Здесь точно так же! Если кто-то когда-то делал документы, он никогда этого не забывает. Он не забывает как о своей работе, так и не забывает клиентов!

– А может, это был дилетант?

– Дилетант не выправит паспорт, по которому можно жить четыре года и ни разу не спалиться, – тут же парировал Макс, и Соня снова не могла с ним не согласиться.

Но сколько бы она с ним ни спорила, сколько бы ни соглашалась, делу это нисколько не помогало. Они топтались на месте, не сдвинувшись ни на шаг в своих поисках. Перед их носом раскрывались и захлопывались двери всех мастей, а результат по-прежнему оставался никаким.

Когда они забрели в этот старый парк и Соня разлеглась в бессилии на деревянной скамейке в тени старых кряжистых тополей, мыслям ее в тот момент мог бы позавидовать сумасшедший. Ей уже стало все равно, посадят ее в тюрьму или нет. Стал безразличен сам факт того, что ее могут обвинить сразу в двух преднамеренных убийствах. С тупым равнодушием вспоминала она мокрые осклизлые стены карцера и мерзкий хруст насекомых под подошвами своих кроссовок. Следовательский речитатив, оговаривающий ее сразу во всех возможных и невозможных грехах, не мешал ей больше нисколько. Единственное, о чем она еще могла вспоминать с горечью, так это о карих смеющихся глазах, глянувших на нее при расставании с прежней подозрительностью.

Все! Это, наверное, и заставляло ее еще двигаться за настырным Максом, увлекшимся идеей восстановления справедливости. Если бы не это, она давно бы уже лежала в ванне, с наслаждением слушала шелест прохладных капель и потягивала бы через соломинку какой-нибудь ледяной сок из отпотевшего стакана.

– Макс, давай отложим на завтра, – попросила Соня, приподнялась на локтях с жестких досок и глянула на него умоляюще.

– Завтра не станет прохладнее, Софи, – сразу разгадал тот ход ее мыслей. – Такую жару передают на ближайшую декаду. За это время тебя могут посадить раза четыре, а то и пять. Или убить могут. Да-да, чего вытаращилась?! Тебе такая мысль не приходила в голову?

– Нет. – Соня с трудом качнула головой и тут же сморщилась от мерзкой липкой струйки пота, скользнувшей из-под кудряшек прямо на шею. – А меня-то за что?!

– Не за что, а потому что, – задумчиво пробормотал Дворников, потеребил мочку уха, прошелся пятерней по волосам, моментально поставив свои лохмы дыбом, и тут же полез в карман за сигаретой. – Что, если и правда все дело в наследстве, а? Надеялись тебя засадить за решетку. Не удалось. Что теперь?

– Что? – Соне пришлось сесть, чтобы понаблюдать за тем, как думает Макс.

Ведь когда он думал, то с лицом его творилось невесть что.

Брови непрерывно взлетали над желтыми, как у рыси, глазами. Длинный хрящеватый нос двигал ноздрями, как парусами. Рот судорожно кривился, выдавая время от времени весьма неглупые идеи. Как вот теперь.

– Таньке твоей документы делались здесь, в городе. Это я всеми кишками чую, не знаю только, как это дело назвать… – Дворников полоснул по ней мистической желтизной своих округлившихся глаз. – Интуиция, скорее всего, шутки свои играет… Но смысл во всей этой подсознательной хрени такой: документы ей делали здесь. И нам – кровь из носу – нужно найти человека, который ей нарисовал новый паспорт. Узнаем, кем она была все эти четыре года, – узнаем все.

– С чего ты взял? – из вежливости поинтересовалась Соня, мысли ворочались в голове вяло, не позволяя заражаться энергетикой старого приятеля-мучителя.

– Узнаем, где она жила все эти годы, – раз, – принялся загибать длинные узловатые пальцы Дворников. – Узнаем, возможно, с кем жила, – два. Узнаем, возможно, зачем и почему вернулась. Вернулась ли одна?! Может, она за это время пять раз замуж успела выйти. Тебе такая мысль не приходила в голову?

– Нет. – Представить себе Татьяну замужем было очень сложно.

– Вот! У нее ведь мог быть муж? Мог. Он мог знать про деньги ее матери? Запросто! А как их заполучить? Да запросто! Поубивать всех, включая тебя, и точка! – Макса, кажется, весьма вдохновляла возможность очередной опасности, сгущающейся над ее головой.

Но ее-то нет, прости господи!!!

– Постой, постой. – Соня встала со скамейки и прошлась взад-вперед на негнущихся, будто опухших, ногах. – Но ведь если он был женат на Татьяне, то ведь не как на Сочельниковой, а как на ком-то еще! И претендовать на наследство он не может, поскольку…

– Ой, да и ладно! – Дворников недовольно сморщился, сразу став похожим лицом на желчного больного старика. – Значит, не станет он тебя убивать, а попробует обольстить. Как тебе такая идея, а, Софи?!

Поспевать в такую жару за его фантастическими бреднями было просто невозможно. Язык, казалось, распух от жажды и едва умещался во рту, неприятно корябая небо. То же самое приблизительно творилось и с мозгами, но все же…

– Значит, скоро в моем окружении должен появиться мужчина, который непременно захочет на мне жениться, так, что ли? – неожиданно заразилась она его почти безумным азартом.

– Приблизительно! – обрадовался сразу Дворников тому, что она очнулась наконец от вялого созерцания пыльных тополиных листьев и стала хоть как-то реагировать на его присутствие.

– Может быть, ты и прав, но… – Соня покачала головой. – Зачем ему тогда было убивать Татьяну? Ведь не факт, что он мне сможет понравиться! Со своей женой куда как больше шансов завладеть наследством.

– А если она решила его бросить, а? Что на это скажешь? – с горячностью перебил ее Макс. – Не просто же так она появилась здесь столько лет спустя! Она решила, к примеру, с ним расстаться. Уехала от него. Он бросился за ней следом. Между ними произошла ссора, он ее убил. Понял, что наследства ему не видать как своих ушей, убил мамашу и…

– Макс, ты несешь полный вздор! – фыркнула Соня, снова оттопырила кофточку и потрясла ею, пытаясь хоть как-то охладить разгоряченное потное тело. – Нельзя убивать так вот наобум, понимаешь?! Нельзя делать ставку на чувства незнакомого человека! Ведь нет никаких гарантий, что я смогу полюбить его!

– А что, если!.. – Макс подскочил со скамейки, как черт со сковородки, подлетел к ней и впился ей в плечи своими сильными узловатыми пальцами. – А что, если ты уже любишь его, а, Софи?! Что, если этот человек не чужой тебе?! И ты знаешь и знала его?! И, убивая этих женщин, он был точно уверен, что ты примешь его, станешь любить его, потому что… Потому что любила всегда?! А?! Что скажешь?! Не появлялся ли в твоем окружении в последнее время такой человек, а, Софи?! Вспомни, я тебе приказываю просто!!!

Полуденный зной затопил мозг окончательно, упав пеленой на глаза. Она просто перестала видеть своего мучителя, чья лохматая башка металась сейчас в полуметре от ее лица. И перестала видеть старые деревья, грузными кряжистыми стволами сгрудившиеся возле той самой скамейки, на которой она за полчаса отлежала себе все бока. И небо перестала видеть с обнадеживающей сгущающейся темнотой на востоке. И лучи испепеляющего все вокруг солнца прекратили простреливать пыльную листву понурых тополей, их просто не стало как-то вдруг и сразу. Не стало ничего вокруг…

Макс орал на нее, что-то требовал вспомнить, трепал ее за плечи, не представляя, как ей отвратительно жарко от его липких пальцев и отвратительно липких слов, накладывающихся одно на другое и склеивающихся в одно очень милое и правильное имя.

Имя, которое Дворников вытрясал из нее, нарожав полубезумных идей, версий, как еще можно назвать его захлебывающийся клекот, давно готово было сорваться с ее губ. Но…

Но она не могла! Не имела права его произнести, потому что так было неправильно!

Если она назовет это имя, значит, она пойдет на поводу у человека, прославившегося своими бесчеловечными экспериментами ради или во имя глупых, никому не нужных трудов, громко обозначенных им диссертацией.

Если она назовет это имя, значит, заведомо обвинит. А это же неправильно, это подло, в конце концов!

Если она назовет это имя, значит ли это, что она захочет таким вот образом с ним поквитаться?! Фу, как гадко!

И зачем она только обратилась к Дворникову за помощью?! Знала же, что ничего хорошего из этого не выйдет. Знала, что фантазировать этот человек способен с маниакальным наслаждением. Знала, как настойчив тот может быть в своих изысканиях и желаниях кому-то что-то доказать. Зачем же тогда?..

– Имя, Софи!!! Назови мне имя человека, которого ты любила и любишь!!! Он ведь был у тебя не так давно, так?! И ты была с ним, я не ошибся?!

Господи, спаси и сохрани ее от чудовищного натиска, поправшего все ее самообладание, волю и порядочность!

Она уже была в шаге от того, чтобы снова заподозрить Маска Дворникова в том, что все эти убийства его рук дело. Что все это он очень точно продумал и хладнокровно совершил, чтобы снова собрать их всех вместе, перемешать, как колоду, и вытягивать потом по одной карте с наслаждением, и ждать с жутковатой ухмылкой, когда же его чудовищный пасьянс наконец-то сложится.

– Откуда такая уверенность, что кто-то был у меня не так давно? Откуда уверенность, что я с кем-то была? – Ей вдруг стало очень холодно, и она могла поклясться, что слышит, как лязгают от озноба ее зубы. – Откуда такая уверенность?

– Это ведь Никита, я не ошибся?!

Желтый безумный огонь его глаз просто прожигал дырку в ее переносице. Он завораживал, он призывал, он подчинял.

– Это Никита? Он был у тебя, так? Софи, говори мне правду?! Не лги мне, Софи!!! – Дворников с удвоенной силой тряхнул ее за плечи, стиснув пальцы так, что она застонала от боли. – Это он?!

– Да, да, да!!! Что ты от меня хочешь, Макс?! Что ты треплешь меня?! – она всхлипнула, зажмурилась, замотала головой. – Это не может быть он, понимаешь! Он не мог этого совершить! Это все твои сумасшедшие идеи, ты нисколько не изменился за эти годы. Ты продолжаешь генерировать безумство, продолжаешь его генерировать, и хочешь, чтобы я во все это верила?! Никита не может быть тем, кого ты мне тут нарисовал! Не может!!!

– Почему?

Макс сразу успокоился, отпустил ее плечи, отошел от нее и даже уселся на скамейку, с совершенно беспечным видом закинув нога на ногу, еще минута-другая, и, казалось, засвистит что-нибудь высокохудожественное. Соня же чувствовала себя так, будто ее лишили позвоночника. Ноги отказывались держать, руки покалывало, перед глазами все плыло, а в голове громко ухало, стучало и перекатывалось, отдаваясь болью во всем теле.

Никита??? Никита?! Это неправда!!! Это глупость! Выдумки! Это очередной способ заставить ее страдать и проявить себя с неизведанной Дворниковым стороны.

Да она скорее… Она скорее самого Дворникова обвинит во всех смертных грехах, чем Никиту!..

– Почему этого не может быть, Софи? – строгим голосом повторил свой вопрос Макс и похлопал ладонью по скамейке. – Ты присядь, дорогая, присядь, а то шатаешься, того и гляди шарахнешься об землю. А это больно, поверь.

Она послушалась и села с ним рядом. И даже плечом к его плечу прикоснулась, ища поддержки, что ли…

– Во-первых, он женится, тебе ли об этом не знать, Макс. И я, как возможная богатая наследница, его нисколько не интересую. Во-вторых, он не нуждается в средствах. В-третьих… – Она раздумывала лишь мгновение и сказала, безошибочно угадав его смятение: – В-третьих, в ночь убийства Анны Васильевны Никита был со мной.

– Он у тебя ночевал? – Нижняя губа Макса презрительно поползла влево. – Ты знала, малышка, что он собирается жениться, и все равно с ним переспала. Это безнравственно, дорогая.

– Я догадываюсь, – произнесла Соня с явным облегчением.

Кажется, безумная версия Макса трещала по всем швам. И он даже не пытался скрыть от нее своего разочарования, принявшись бурчать что-то про занятость и бесполезность всякого рода затей, связанных с глупыми бабами.

Бурчал, пинал закинутой на колено ногой воздух. Пару раз лишался сандалеты, которая улетала на метр от той скамейки, на которой они сидели. Почесывался, ерзал и почувствовал наконец, что воздух вокруг сгустился до предельно жаркой отметки. Тут же принялся хныкать и жаловаться на погоду и давление.

Потом вдруг затих, задумался и молчал минут десять. Вот просто замер на десять минут, словно умер, и просидел, не говоря ни слова, не шевелясь и не обращая на нее никакого внимания.

А потом!..

Потом в который раз удивил ее.

Он, оказывается, и не думал сдаваться, и не думал отказываться от идеи, зародившейся в его извращенных мозгах.

– А как насчет твоего алиби, Софи? – вкрадчиво так, без намека на подвох, спросил Дворников.

– А что насчет моего алиби? – не сразу поняла она, куда он клонит.

– Никитос сможет подтвердить твое алиби?

– Ну да… Наверное, сможет. А почему ты спрашиваешь?

Та-аак!!!

Кажется, она начинает прозревать. Кажется, ей стал понятен смысл подозрительного затишья. Он снова принимается за свое! Он снова и снова пытается обвинить Никиту в преступной алчности, толкнувшей его на преступление, то есть на убийство двух несчастных женщин.

– А вот я думаю, что ты под пистолетом не попросишь его об этом, – невозможно сладким голосом пропел Дворников, тут же без разрешения уложив свою кудлатую башку ей на плечо, и продолжил: – Ты даже в день Страшного суда не сможешь попросить мужчину, собирающегося жениться и предавшего свою будущую жену с тобой, об одолжении. Твоя уязвленная гордость либо гордыня, тут, кстати, есть над чем подумать… Так вот, твои уязвленные чувства не позволят тебе попросить его о помощи. Так ведь?

– Допустим. – Она как можно беспечнее дернула плечами, которые жутко ныли после пальцев Дворникова. – И что дальше?

– Пока не знаю. – Макс сонно зевнул и передернулся, попеняв ей тут же без переходов: – Вот не дала доспать положенное время, буду теперь весь день вареный ходить… А что касается твоего Никитоса, то вот что я тебе скажу… Он ведь не так давно появился в городе, так?

– Не знаю. Ты с ним виделся, вот и спросил бы.

Она и правда не знала, когда именно появился Никита. Антоша – бармен из «Дарены» – говорил ей, что Никита часто бывает в кафе со своей красавицей, но с какого конкретного времени это начало происходить, они оба не уточняли. Ни Антон, ни она – Соня. В ту ночь, когда Никита был у нее, эта тема как-то тоже не была на слуху.

– Так стоит узнать, а, как думаешь? – Желтый кошачий глаз Макса совершенно не сонно блеснул в ее сторону. – Едем в «Дарену»?

Тут же вскочил со скамейки, уцепился за ее запястье и с силой потянул в свою сторону:

– Идем! Идем, Софи! Это важно, поверь!

Ну не сумасшедший ли!!!

Какое-то время назад убеждал ее в том, что самым важным моментом был, есть и остается повисший в воздухе вопрос: под чьим конкретно именем жила покойная ныне Татьяна Сочельникова. Пытаясь это выяснить, они обошли одного за другим с дюжину подпольных мастеров подпольного бизнеса. Спрашивали, умоляли, пытались пробудить память, тыча им в физиономии фотографии, с которых улыбалась, грустила и просто смотрела Татьяна Сочельникова.

Неудача…

Теперь он загорелся идеей найти в спонтанном желании Никиты провести с ней ночь что-то преступное и гнусное. И даже готов ради этого тащиться на другой конец города, в «Дарену», и расспрашивать тамошних работников, как давно зачастил к ним этот молодой человек со своей красоткой.

– Он мог вернуться давным-давно, а в кафе начать ходить недавно, – резонно парировала Соня, едва поспевая за сумасшедшим Максом, мчавшимся к автобусной остановке едва ли не бегом. – Разговор с официантками и барменом нам ничего не даст.

– Даст, даст, поверь. Я хоть имя его красавицы узнаю, – на ходу обернувшись, радостно сообщил ей Дворников.

– Это-то тебе зачем?! – тут же перепугалась за бедную девушку Соня.

Вцепится в бедняжку Макс – той точно не поздоровится. Этот псих еще, чего доброго, проболтается про измену Никиты. Это ведь сущий пустяк для него. Это же для него мелочь, не заслуживающая внимания.

Вот Макс возьмет и все испортит в своем сумасшедшем желании свести концы с концами в этой расползающейся по всем швам истории.

– Не собираюсь я с ней разговаривать. Что я, дурак, что ли?! – возмутился Дворников и даже сделал вид, что обиделся.

Отошел на остановке подальше от Сони. Оперся костлявым плечом о пыльный столб и, совершенно не заботясь о том, что стоит на самом солнцепеке, замер в ожидании автобуса.

Соня от подобных подвигов воздержалась. Она была измотана жарой и бесплодными поисками настолько, что с радостью забилась под куполообразный козырек остановки. Здесь было не намного, но все же прохладнее. Не жгло так макушку, не иссушало горло, не заставляло корчиться, пытаясь отстраниться от мокрой, прилипшей к телу одежды. Да и думалось в тени много лучше, и даже что-то складываться начиналось. Только вот Максу об этом знать было совершенно не обязательно.

Автобус подошел, когда она едва не задремала, сморенная ленивой оторопью и собственными странными мыслями, пришедшими ей на ум как-то вдруг и сразу поразившими ее почти до обморока.

До кафе «Дарена» они ехали в разных концах автобуса, так же делая вид, что совершенно друг друга не замечают.

Зато в кафе, нырнув в разбавленную кондиционерной заботой прохладу, Макс оживился, приободрился, подхватил Соню под руку и, кивая всем без исключения официанткам, потащил ее к дальнему столику в самом углу. Усадил, пододвинув стул с преувеличенной заботой. Тут же пристал с вопросами, что она хочет и что он может позволить себе за ее счет. Сделал заказ, снискав ее благословенное: «Отвали, делай что хочешь». Склонился над тарелками и принялся уплетать еду с ничуть не меньшим аппетитом. Будто голодал суток трое, честное слово!

Соня к еде не прикоснулась, хотя и заказала себе окрошку. Поплескала ложкой в глубокой тарелке. Тут же окрошку отодвинула, взяла в руки чашку с ледяным липовым чаем, пригубила и снова задумалась.

А могло вот случиться такое, что пришло ей в голову на остановке? Пускай это называется случайностью, совпадением, стечением обстоятельств, но могло или нет? Наверное…

Наверное, да. Ведь замечала же она кое-что прежде? Замечала! Закрывала на это глаза, делая гиперссылку на собственную усталость, раздражение и предвзятость? Закрывала!

А быть-то могло и в самом деле!

– У тебя такой вид, будто ты готова мне назвать все слово целиком, – фыркнул Макс, возвращаясь от барной стойки, куда он с дури поволок грязную посуду и застрял там минут на десять, болтая с Антошей.

– Что? Какое слово? – очнулась Соня от своих крамольных мыслей, которые вдруг начали прочно отвоевывать позиции в ее голове.

– Такое! – передразнил ее Макс, уселся за стол, вытянул под ним свои длинные ноги так, что ей стало некуда деваться, с довольным видом почесал пузо под футболкой и с премерзко хитрым видом сказал: – Ты сидела с такими вытаращенными глазищами, будто тебе уже известно имя!

– Чье имя? – снова переспросила Соня, почувствовав, что краснеет.

Нет, все-таки Дворников скотина! Самая отвратительная, самая догадливая, самая тонко чувствующая проницательная скотина – этот Макс! Не прошли даром его нацистские эксперименты над ее психикой, совсем не прошли. Он абсолютно четко и остро понимает, что именно она и о ком думает! И это было чудовищно…

– Ладно, не хочешь – не говори. Я не настаиваю, – вдруг очень быстро согласился Макс, демонически сверкнув желтыми глазищами из-под белесых ресниц. – Так даже интереснее будет искать. Я найду и спрошу тебя. А ты… А ты подтвердишь, правильно ли я догадался… – и тут же пробормотал безо всяких переходов: – Ее имя Кротова Алла.

Соня, хотя и растерялась, старательно попыталась это скрыть. Начни ведь сейчас переспрашивать, поднимешь целый шквал саркастических насмешек. И так через мгновение догадалась, о ком конкретно речь.

Так звали девушку, на которой собрался жениться Никита.

– И что дальше? Ну, Кротова, ну, Алла, что дальше?

– А что? – Дворников, выпятив нижнюю губу, с преувеличенно фальшивым недоумением помотал головой: – Ничего.

– Макс, не темни! – Соня с грохотом поставила на стол пустую чашку из-под чая. – У тебя такая довольная рожа, что, думаю, не в ее прекрасном имени и облике дело. Так в чем?

Дворников удовлетворенно прищелкнул языком, перегнулся через стол, чуть подобрав свои длинные ножищи, и доверительно шепнул:

– Дамочка-то скандально известная, знаешь! Я как имечко услышал, так и присел! Вот это, думаю, казус! Никитос, интересно, знает или нет?

И замолчал, скотина такая, удовлетворенно щурясь.

– Я сейчас ведь встану и уйду, – пригрозила Соня, пустив в ход последний аргумент. – Что за скандалы? Что такого пропустил Никита?

– Твой Никита, прежде чем жениться собираться, должен был для начала навести о своей нареченной справки, – зажурчал ей на ухо Дворников. – Личность Кротовой Аллы повсеместно известная. О ней частенько пописывает желтенькая пресса. К ней частенько приезжают залетные знаменитости, чтобы поразвлечься в ее особняке на мысе.

– Этим современных мужчин не удивить, – с некоторой долей разочарования пробормотала Соня.

Она-то думала, что там!..

– Дурочка ты моя непроходимая! Тундрочка ты моя неогороженная, – снова зажурчал ей на ухо Дворников и тут же получил ощутимый пинок по колену. – Ладно, ладно, молчу! Так ты не догадалась до сих пор, что с ней не так?

– Нет, а что?

– Знаменитости те все сплошь женского рода! Все, без исключения, моя ты дорогая Софи! И вот я хочу задать тебе вполне резонный вопрос: так ли уж хороши дела у нашего милого Никитоса, что он решил жениться на обеспеченной лесбиянке со стажем, а? – выговорил на одном дыхании Дворников и тут же премерзко захихикал.

Глава 15

Олег сидел в мягком кресле в просторном холле одной из крупных компаний мобильных телефонных систем и с нетерпением ждал ответа на свой, казалось бы, простой вопрос.

Но это он так поначалу думал. На деле вопрос оказался совсем не простым. Для того чтобы узнать, с какого конкретно номера звонила в милицию в вечер убийства своего мужа Баулина Надежда, Снимщикову потребовалось обзавестись официальным запросом. А для этого пришлось идти на поклон к Веретину Игнату Степановичу.

Да-да, к тому самому начальнику, что выгнал его в отпуск едва ли не взашей. Шел и боялся, что визит этот может оказаться последним. Что после него – визита этого вынужденного – придется писать рапорт об увольнении. Слишком уж свежа была в памяти их последняя встреча.

Но, на удивление, Веретин встретил его весьма дружелюбно. И мало того, что не выставил из кабинета и не обругал за самодеятельность, так еще и заинтересовался, с какого это боку припека в деле об убийстве двух Сочельниковых может примоститься Баулина.

Олег выложил ему все как на духу. Вот как думал, так и сказал.

Игнат Степанович надолго задумался, потом указал ему на стул возле стола и сказал:

– Ты садись, Олег Сергеевич, садись. Давай подумаем вместе. В прошлый раз я очень крут с тобой был, но… Кто старое помянет, одним словом. Ты парень хороший. Профессионал, можно сказать. Да и… Да и нет теперь у этой Грищенко никакой защиты, так что…

Аргумент этот слегка покоробил Снимщикова, но он промолчал. И не стал рассказывать Веретину, что теперь как бы самолично выступает в роли защитника бедной Сони.

Зачем рассказывать? Для чего? Он ведь еще и сам толком не разобрался, что за чувства заставляют его копать снова и снова безнадежно глухое дело с убийством бизнесмена Баулина. То ли чувство долга, то ли еще какое.

А Веретин, между тем, не переставая хрустеть леденцами, созвонился с прокуратурой, договорился об официальном запросе насчет телефонного вызова полугодовой давности. И как только получил добро, снова заговорил с Олегом.

– Найдешь убийцу, буду ходатайствовать о присвоении тебе звания досрочно. А что накричал на тебя в прошлый раз, ты зла не держи. Меня ведь тоже жмут со всех сторон… Да, вот еще что… Мне тут Антон Иванович звонил, спрашивал про тебя. Вы что же, с его дочкой расстались, так?

– Игнат Степанович, – Олег недовольно сморщился.

Неожиданно, но напоминание о Таисии вызвало у него глухое раздражение. Не боль, не печаль, не тоску о безвозвратно потерянном, нет! А всего лишь раздражение. Будто кто-то напомнил ему о старой болячке, что давно затянулась, а шрам от нее остался у всех на виду.

– Ладно-ладно. – Веретин ухмыльнулся с лукавой мудростью. – Не лезу я в твои дела-то, не думай ничего такого. И давить на тебя не собираюсь. Только говорят, будто горюет о тебе Антон Иванович. Говоят, будто в зятья тебя прочил. Или врут?

– Врут, – честно ответил Олег.

– А ну, да и ладно. – Это известие Веретина обрадовало. – Ты ступай, ступай, Олег Сергеевич, отдыхай пока. А хочешь, мы тебя официально отзовем, чтобы…

– Нет, если это возможно. Не нужно. Сами же знаете, стоит выйти, так навалится столько, что про Баулиных буду вспоминать лишь во сне.

– Ну, добро! Как хочешь, Олег Сергеевич, добро! Но если какой совет или там просьба потребуются, ты не стесняйся, заходи.

Веретин проводил взглядом Снимщикова, дождался, когда за ним закроется дверь, уронил пухлый подбородок в растопыренную пятерню и едва слышно выругался.

Лояльным он стал не вдруг и не сразу. Лояльным его обстоятельства вынудили стать. Только не станет же он этому желторотому докладывать, что получил изрядный нагоняй, выпустив из-под стражи Грищенко Софью Андреевну. На покровительство надеялся, на заступ. А вышло вон как…

А вышло так, что не успела Грищенко выбраться из застенков, как тут же укокошила мать своей подруги. И еще вышло так, что прав со всех сторон оказался Снимщиков Олег Сергеевич, подозревая Софью Андреевну в погоне за наследством. Только доказать это теперь как?! Доказательств никаких. Время упущено. Время, когда можно было дожать эту Грищенко, чтобы она все выложила и явку с повинной написала.

Еще один «глухарь»? Пожалуй, что и так. Пожалуй, если только этот настырный малый не раскопает все. Вот если раскопает, если раскроет, Веретин тогда точно уступит ему свое кресло. Таких ведь, как Снимщиков, единицы. Это Липатовыми в их службе можно дороги мостить. Бестолковыми, бесталанными и безмозглыми. Таких только усади на его место, такого наворотят…

Дверь кабинета начальника мобильных телефонных систем распахнулась, и оттуда выплыло милейшее создание на длиннющих ногах, обтянутых черными брючками. Создание похлопало пушистыми ресницами, улыбнулось натянуто голливудской улыбкой от уха до уха и пробормотало:

– Вам требовался запрос по телефонам Баулиных, так ведь?

– Именно. – Олег встал с кресла, покидать которое оказалось не очень удобно, таким оно было низким и мягким. – Уже готово?

– Да, да. Все в порядке. Пройдемте, я поставлю вам печать.

Девушка пошла вперед, предоставив возможность Снимщикову насладиться видом ее великолепной ладной фигурки. Она остановилась возле огромного круглого стола, шикарно изогнулась, свесив на стол длинные осветленные волосы, снова заученно улыбнулась ему. Шлепнула печать на документ в три лаконичных строчки. И тут же перестала обращать на него внимание.

Олег еле дождался конца ее показательных выступлений. Не очень учтиво выхватил из ее рук бумагу, обогнул ее стол, в три прыжка спустился по винтовой лестнице в фойе, затем на улицу и лишь там начал читать.

Да! Да, да, да!!! Да, черт возьми!

Звонок в милицию был сделал с телефона погибшего Баулина. Звонила женщина – это он уже в записи оперативных сводок достал. Значит…

Значит, с телефона своего мужа звонила Надежда Баулина. Звонила в милицию, чтобы сообщить об убийстве. Тут же прямо, как черт из табакерки, на Снимщикова попер резонный вопрос: как телефон супруга оказался у Надежды?!

Если погибший оставил телефон в пиджаке, значит, она обшарила карманы, прежде чем бросаться на поиски мужа. Зачем?

А если телефон был у погибшего, то…

То каким же надо обладать мужеством, чтобы обыскать карманы брюк убитого, найти там телефон, позвонить с него. И это все в состоянии жуткого аффекта, плюс истерики…

Не вяжется! Ни черта не вяжется!!!

Если и правда телефон был у погибшего, что это значит?

Значит, Надежда совершенно не так беспомощна и слаба, не так была убита горем, чтобы впадать в амнезию. Она…

Она хладнокровна, расчетлива и очень, очень умна. Может такое оказаться или нет?!

Да! Тысячу раз да!

И никогда бы он так не подумал и не заподозрил ее ни в чем, не свяжись она спустя полгода после смерти мужа с занюханным охранником из занюханной будки. Пора наводить справки и о нем тоже, ох, пора. А что касается Надежды, то к ней он съездит в гости. Без звонка, без предупреждения, без официальной бумаги. Просто съездит к ней на кофе и поговорит. Интересно, как она к этому отнесется?

Отвратительно отнеслась к его визиту Баулина. Ну, просто отвратительно. И даже в дом не хотела пускать, перебрасываясь скупыми фразами с ним через приоткрытую дверь шикарной террасы.

Олег даже рассмотреть ее как следует не мог. Видел прядь темных волос. Крохотный клок темно-вишневого шелка, должно быть, халата. Мохнатый помпон тапка. Слышал недовольный, глуховатый голос. И все! Дальше этого контакт не желал налаживаться.

– Уважаемая госпожа Баулина! – рассвирепел минут через десять бесполезного топтания на крыльце Снимщиков. – Дело об убийстве вашего мужа не раскрыто, но это не значит, что оно закрыто! И именно по этому поводу мне нужно с вами серьезно поговорить!

– Присылайте повестку, – продолжала бубнить из-за двери Баулина.

– Если вам пришлют повестку, черт побери, – заорал Олег, не сдержавшись, – то вполне возможно, что из отделения уже не выпустят, понятно?!

– Нет, – осторожно обронила она после паузы. – С чего это?

– Вот откройте дверь, тогда и объясню.

Дверь она все же открыла и впустила его в дом, где царил такой кавардак, что из-за него невозможно было разглядеть истинной роскоши. Она, конечно же, присутствовала, но была изрядно потускневшей.

Они прошли через просторный, захламленный вещами, велосипедами, насосами, мячами и ботинками холл. Вошли в гостиную, где было ничуть не лучше, и Баулина молвила с прежней хрипотцой:

– Присаживайтесь.

Снимщикову пришлось переложить с кресла у окна на стол два выстиранных, но не выглаженных постельных комплекта, мягкую диванную подушку и щетку для волос. Он присел, чуть двинул кресло, чтобы свет падал ему с затылка. Дождался, пока с теми же подготовительными мерами усядется вдова, и тогда уж принялся рассматривать ее без стеснения.

Ну, что сказать, что сказать…

Хороша, статна и красива… была когда-то. Теперь на всем лежал оттиск такого же запустения, как и в доме. Длинные темные волосы свисали тусклыми, не очень тщательно расчесанными прядями. Шелковый халат был измят, будто она спала в нем четыре ночи подряд не снимая. Под изумительного бирюзового цвета глазами залегли глубокие темные полукружья. Да и губы лишены были свежести, равно как и цвет лица.

– Что вы хотели? – немного, кажется, смутилась она от его рассматривания.

– У меня к вам несколько вопросов. – Снимщиков чуть заворочался в неудобном дорогущем кресле, тут же сопоставив его со своим не таким дорогим, но очень комфортным диваном. – Кое-что было упущено в первые дни следствия, сейчас хотелось бы заполнить эти пробелы. Глядишь, там и до раскрытия преступления окажется недалеко. Так ведь? Как вы считаете?

– Никак я не считаю, – глянула она на него тяжело и недобро. – Это ваше дело – раскрывать преступления, а дело убитых горем родственников – ждать результатов. Задавайте свои вопросы…

Олег ухмыльнулся, тут же отметив, как подчеркнуто было ею упоминание об убитых горем родственниках. Наверняка снова начнет косить под амнезийную вдовушку. Ничего, у него кое-что найдется для того, чтобы освежить ее память. Выписка из истории болезни, к примеру, где ни о какой амнезии нет ни единого упоминания, а значится один лишь невроз.

– Скажите, Надежда… Ничего, что я без отчества? – Олег наклонился чуть вперед, оперся локтями о коленки, скрестив пальцы в замок, и глянул на нее ну если не как на друга, то никак уж не на врага точно.

– Валяйте. – Сухие обветренные губы чуть тронулись усмешкой. – Кофе небось следующим своим шагом наметили?

– Не наметил, но не откажусь, – улыбнулся он ей широко и открыто, как улыбался всегда девушкам с милыми чудесными именами.

– Ждите тогда.

Баулина встала, козырнув голыми длинными ногами. И ушла куда-то в глубь дома, начав напевать про сержанта молоденького, в тельняшке новенькой. Тут же загремела чем-то металлическим, включила негромкую музыку, а Олег, оставшись один, принялся рассматривать комнату.

Мебель, посуда в шкафах, люстра, светильники по стенам – все подбиралось со вкусом, любовью и в едином стиле. Все стоило баснословно дорого и когда-то несомненно содержалось в образцовом порядке. Но теперь…

Все было покрыто наслоившейся пласт за пластом пылью. Грязные пятна на дорогой обивке кресел, дивана. Всюду ворохи одежды, каких-то журналов, справочников по оружию(!), фантиков от конфет и пустых коробок из-под печенья.

Непонятно почему, но Олегу вдруг сделалось обидно за погибшего хозяина. Создавалось наверняка им и на его деньги. А Надежда вот не смогла сохранить, хотя, может, и не было в том ее вины.

– Грязь рассматриваете?

Ее вопрос застал Снимщикова в тот момент, когда он только-только взял в руки их семейную фотографию. Единственную, кстати, в этой комнате. Больше нигде ни единого упоминания о ее прошлой с мужем жизни Олег не увидал.

– Да нет, фото. – Он повертел в руках пластиковую рамку с их семейным портретом и тут же поставил ее на место. – А при чем тут грязь?

– Да это я так… Что-то вроде извинения за хаос в доме. Домработница, знаете ли, взяла расчет, вот и… А мне все некогда да некогда… – скороговоркой пробормотала Надежда, очистила край захламленного стола в гостиной и составила с подноса две крохотные чашки, кофейник и сахарницу. – Вот вам и кофе. Присаживайтесь.

Он не стал садиться к столу, на котором кисельным озером застыло какое-то липкое пятно. Взял чашку в руки и вернулся на прежнее место – в кресло у окна, и снова сел так, чтобы солнце светило ему в затылок.

Отхлебнул, удивился, что кофе оказался на редкость хорошим, одобрительно улыбнулся ей и как бы невзначай спросил:

– А чего это ваша домработница взяла расчет, платить нечем?

– Да нет, деньги есть. Просто… Просто как-то так получилось, что… Ну, не сошлись характерами и все… – Надежда не притронулась к кофе, покручивая в длинных ухоженных пальцах крохотную чашечку. – Так что вас интересовало по делу об убийстве моего мужа? Мне кажется, что я все, что знала, успела рассказать и…

– Скажите, Надежда, – перебил ее Олег, тут же приказав себе не забыть разузнать у соседей про домработницу Баулиной. – Вы могли бы еще раз рассказать во всех подробностях события того самого вечера, когда вашего мужа застрелили?

– Подробностей не помню! – излишне резко поспешила она ему ответить, судорожно подобрала под себя ноги, не заботясь о приличиях и о том, что полы халата разъехались в разные стороны, обнажив даже кромку ее черных трусиков. – Я болела в то время. Амнезия, мой адвокат вам говорил, кажется!

– Он немного неправильно понял диагноз, вынесенный вам докторами. – Снимщиков вернулся к столу, пристроил на прежнее место пустую чашку и полез в карман брюк за выпиской из диагноза. – В заключении врачей нет ни единого упоминания о потере памяти. Ни единого!

– Да? – нисколько не удивилась Баулина. – Уж не знаю, что они там записали, но я ничего не помнила тогда, все как в тумане.

– Ага, понятно. Но это после, а до того как? Как вообще прошел вечер?

Она тут же оживилась представившейся возможности поговорить на отвлеченные темы и начала рассказывать все-все, вплоть до того, какое платье на ней было надето.

Олег слушал, не перебивая, с ехидством отметив про себя, что память у вдовы просто отменная и вынужденная амнезия была не что иное, как адвокатская уловка. Когда она выдохлась на том самом месте, как ее муж вышел покурить, он спросил:

– Он вышел с телефоном?

– С каким телефоном? – Надежда оскорбленно дернулась, будто он спросил ее, было ли на ней в тот момент нижнее белье, тут же сбросила длинные ноги с дивана и повторила: – Какой телефон вы имеете в виду?!

– Ваш муж пошел покурить, так?

– Да, – она нетерпеливо кивнула, с лихорадочной поспешностью заправив спутанные пряди волос за уши.

– Свой мобильник он взял с собой или?..

– Конечно, с собой! Он никогда с ним не расставался! Даже в туалет всегда таскал с собой, боялся, что я его девок начну отслеживать! Очень мне было нужно!!!

Вот оно! Засквозило! – обрадовался Олег, продолжая улыбаться и сочувственно кивать.

– Значит, телефон он забрал с собой. Потом вы пошли его разыскивать, я вашего мужа имею в виду, – уточнил Олег, с удовольствием подмечая, каким нервным румянцем пошли щеки и шея госпожи Баулиной. – И нашли его уже убитым. Так?

– Ну да! А как же еще! Он лежал на спине, руки в разные стороны. Кровищи вокруг. Бр-рр! – она нервически дернулась, запахиваясь в халат поглубже. – Думала, что с ума сойду от всего этого. Как увидела, как заору!..

Он не даст ей опомниться. Он не предоставит ей возможности обвести его вокруг пальца, как последнего желторотого пацана. Он чует эту дамочку! Он просто видит ее хищный, алчный оскал, полный ровных, белых, наверняка оплаченных покойным мужем зубов. Не обошлось в этом деле без нее! Хоть убей, не обошлось…

– А телефон его вы где отыскали? – ввернул он походя, предоставив ей возможность насладиться собственной игрой до конца.

К слову, играла госпожа Баулина неплохо и с удовольствием: и губы покусывала, и виски кончиками пальцев потирала, и глаза закатывала, пытаясь сморгнуть несуществующую слезу. При этом не забывала теребить полы халата, раздвигая их все шире и шире.

– Надежда, – позвал ее Олег, пытаясь отвлечь от процесса раздевания, завуалированного смятением. – Надежда! Телефон мужа вы нашли где, когда обнаружили его убитым?

– Что? А?!

На Снимщикова глянули совершенно несчастные, потерянные глаза. Не имей он опыта по части женских уловок вообще и по части уловок женщин, находящихся на подозрении в частности, ей-богу, купился бы. Но так…

– Телефон, Надежда! – чуть строже поднажал Снимщиков. – Где вы обнаружили телефон своего мужа? Он лежал на земле?

– Муж? Да! Как же он еще мог, стоять, что ли?.. Или вы снова про телефон?! Ой, ну при чем тут какой-то телефон, вы просто не понимаете!.. – Она вполне естественно всхлипнула.

– Так где? На земле? Он сжимал его в руке? Или…

– Да, да, да, в руке! Точно в руке! Он сжимал его в руке, вот так вот. – И она выставила перед собой сжатые в кулак пальцы. – Я взяла его и позвонила вам. Вот и все. Это преступление?!

Это не было преступлением. Это было полным враньем. На основании акта экспертизы, который Снимщиков изучал неоднократно и весьма скрупулезно, руки жертвы были заняты кое-чем другим. В одной у него была пачка сигарет, а во второй осталась зажигалка.

Она врет!!! Зачем???

Ой, придется ему снова идти на поклон к Веретину. Придется снова уламывать его строчить запрос, теперь уже другого порядка.

Кому, кроме милиции, звонила с телефона мужа госпожа Баулина? С кем вообще общалась в предшествующие убийству дни? Встречается ли там фамилия Хорин? И если да, то как часто?..

Получит нагоняй, конечно же, за то, что не предусмотрел всего сразу, но оно того стоило. Он чувствовал каждым нервом, что на верном пути. И он его пройдет до конца.

– Что вас связывает с Хориным Станиславом? – неучтиво оборвал Олег ее стенания, сопровождающиеся вполне недвусмысленным оголением плеч.

– Что?! С кем, с кем? – Баулина буквально подавилась очередным своим горестным всхлипом.

Резко выпрямилась, поспешно натянула на плечи и ноги почти полностью сброшенный халат. Снова резким движением задвинула за уши волосы и, резко выдвинув вперед подбородок, с надменностью коронованной особы ответствовала:

– Мои частные отношения с кем бы то ни было никакого отношения ни к вам, ни к убийству не имеют! Попрошу…

– Это я вас попрошу, милая Надежда, не упорствовать, а отвечать по сути и по существу. Если не желаете отвечать здесь, вызовем куда следует. Итак… Что вас связывает с Хориным Станиславом?

– Постель, – не стала она долго упорствовать, снова заметно расслабилась, откинулась на диванную спинку и опять-таки потащила с красивых коленок халат. – Нас со Станиславом связывает постель! А что? Вы против? Я молодая и интересная женщина, свободная к тому же. Он тоже молод.

– Но не свободен, – ввернул Олег, отворачиваясь, так как наблюдать за ее манипуляциями с измятыми полами шелкового халата становилось все противнее. – У него семья.

– Ой, вот только не надо меня воспитывать!!! – воскликнула она с утробным смешком. – Лучше бы воспитали в свое время моего муженька, чья постель прогревалась за сутки раз по семь, по восемь! Где же вы были тогда со своей моралью?! Куда смотрели, а?! Воспитывать он меня пришел! Я своим телом как хочу, так и распоряжаюсь. А Станислав… Он очень хорош в постели, очень! Мне одиноко, ему на своих дежурствах тоже. Почему бы не соединить наши два одиночества, а?..

Стало быть, она знала об изменах Баулина. Ого, это уже что-то! К тому же на убитую горем вдову Надежда что-то уж больно не похожа. И врет! И Хорин ее, тот что молод и хорош в постели, тоже врет! Как вот только теперь…

– Вы знакомы с Сочельниковыми? – заполнил Снимщиков повисшую после ее эмоционального выпада паузу, резко повернулся к Надежде, уловив ее внезапный испуг, и повторил: – С Сочельниковыми? С теми, чья дача неподалеку от вашей? Соседи же, не могли вы их не знать.

– Ах, ну-у, д-да, да, конечно. Просто вы так резко сменили тему, – тут же нашла она объяснение своему невольному заиканию. – Я растерялась. Я неплохо знала и мать и дочь. Мы даже общались с ними какое-то время.

Снова врет, стерва!!! Снова ведь врет. Если с Анной Васильевной она еще как-то могла пересекаться, то уж с Татьяной…

Так! Стоп! А кто сказал, что с Татьяной она была незнакома?! Виктор Гаврилович? Так тот может быть посвящен лишь в узкую тему отношений дачников, ограниченных территорией поселка. А вне его?..

– Как вы познакомились? – Олег встал с кресла, прошелся по комнате, сунув руки в карманы брюк, и, выглянув в окно, снова спросил: – Как вы познакомились с Татьяной?

– С Татьяной? Ну… Как обычно знакомятся?.. Остановились возле калитки или забора. Здесь ведь на дачах каждый друг друга знает. Привет, привет, как дела, как погода, и все такое. Что я, помню, что ли, столько лет прошло.

– А как давно вы купили дачу, Надежда? – вкрадчивым таким голосом поинтересовался Олег, не сводя с нее глаз.

И вот только тут она поняла, что сморозила глупость. Что безбожно проговорилась. Что попалась, если ей было куда попадать. А он теперь не сомневался, что было. Ох, как она разозлилась! Как рассвирепела!

Подскочила с дивана, грубым движением стянула на талии шелковый поясок, выбросила руку в сторону двери и прошипела, едва разлепив сухие обветренные губы:

– Вон из моего дома! Вон!!! Говорить буду только в присутствии адвоката, понял, ты!!!

– Не стоит так переживать, госпожа Баулина.

Олег медленно пошел к двери, всерьез опасаясь, что в спину ему может полететь что-нибудь тяжелое, щипцы от камина, к примеру. Они как раз были у нее в данный момент под рукой.

Он шел и на ходу продолжал говорить с ней, настороженно время от времени оглядываясь. Нет, щипцы она в ход пустить не решилась. И даже чашку пустую на стол со звоном шмякнула. Значит, спине его и голове догадливой ну совершенно ничто не грозит. Ей вот его визит, возможно, грозит разоблачением. Да каким! Он ведь, плавно прощупав почву, тут же догадался, что и как могло быть. Только доказательств у него пока никаких не было. А доказать бы стоило. Ох, как стоило! И не только ради того, чтобы очистить имя девушки с прекрасным именем Софья. А хотя бы в память о безвременно ушедшем бизнесмене Баулине, к чьей смерти, кажется, приложилась рука его любезной супруги.

Как же доказать, а?! Где раздобыть эти проклятые доказательства?!

Телефонами займется – раз. Выяснит все о домработнице Баулиных – два. Снова поговорит с ее соседями по даче – три. Опять пристанет к неразговорчивым Кочетовым – четыре. А там, глядишь, появятся и пять, и шесть, и семь. И вот как только они появятся, можно будет и Грищенко навестить. Что-то подозрительно давно она не дает о себе знать. Как-то там у нее дела?..

Глава 16

– Макс, не стоит так распыляться, понял! Так никто не ведет следствие, никто! – стонала Соня, развалившись в собственной гостиной на диване.

После кафе Дворников поволок ее в редакцию местной скандальной газеты, где на двадцатых задворных ролях трудился один из его приятелей. Там они пробыли весь остаток трудного, нудного дня. И пробыли, как небезосновательно полагала Соня, совершенно безрезультатно.

Макс с приятелем сидели на колченогих стульях за столом, заваленным ворохом каких-то бумаг. Обсуждали три последних футбольных матча, безостановочно пили пиво, курили, матерились и абсолютно не обращали на нее никакого внимания. Соня ходила взад-вперед по тесной комнатке, гордо именуемой офисом. Так представил свою конуру приятель Макса. Слушала их бредовый треп и то и дело намеревалась уйти. Единственно, что немного тормозило ее решимость, так это относительная прохлада, царившая в комнатке, расположенной на цокольном этаже. Иначе ее давно бы уже здесь не было.

После обсуждения футбольных матчей они, слава богу, перешли наконец к теме Кротовой Аллы. Но лучше бы они этого и вовсе не делали. Чего она только не наслушалась! Какими только гадостями на предмет личной жизни лесбиянок ее не попотчевали. Впору было бросаться головой вперед в ворох бумаг и зарыться в них, чтобы ничего, ничего не слышать.

Бедному Никите тоже досталось на орехи. Макс и его приятель ну просто оглушительно ржали, передавая в лицах возможный конфуз первой брачной ночи.

Потом их разговор перешел на невнятный шепот, и у Сони появилась возможность немного отдохнуть от щекочущих нервы подробностей. Выбрав в одном из углов укромное место, она поставила рядом две коробки с писчей бумагой, уселась на них, блаженно вытянув ноющие от беготни ноги, и, кажется, даже задремала. Очнулась она, во всяком случае, оттого, что Макс бесцеремонно трепал ее за плечо и снова тащил куда-то за собой.

Поеживаясь и то и дело зевая, Соня выбралась по узкой заплеванной лестнице на улицу и ахнула. Было совершенно темно. Вовсю горели уличные фонари. Движение машин по оживленному проспекту сделалось ленивым и вальяжным, а публика, наводнившая улицы, резко отличалась от той, сквозь чьи локти, спины и бока ей пришлось сегодня пробираться к этой редакции.

– Который же сейчас час?! – вытаращила Соня на Макса заспанные глаза.

– Что-то около двенадцати, кажется, – беспечно отозвался тот. – Ну, что, Софи? Идем к тебе, покормимся ужином? Надеюсь, не откажешь мне в такой малости, на большее я не рассчитываю, как, впрочем, и всегда.

– Я столько проспала? – опешила она. В подвал редакции они спускались, когда едва перевалило за семнадцать ноль-ноль.

– Чему удивляться? Нормальная реакция твоей нервной системы на внешние раздражители, – пожал тот плечами и тут же снова захныкал: – Софи, ну не стой ты столбом! Едем уже к тебе, жрать хочется, просто сил нет!

До ее дома они добрались очень быстро – поймали на перекрестке у светофора такси. Поднялись на пятый этаж, ввалились в квартиру и едва не задохнулись от духоты. Макс тут же кинулся распахивать все имеющиеся в квартире окна, а она захлопотала с ужином.

Быстро приготовила спагетти, сварила соус, высыпав пряную муку из яркого пакетика в шипящую маслом сковородку. Залила сливками, настрогала туда сосисок пятачками вместо куриного филе. Потом все это дело разложила по тарелкам и позвала Макса.

– Не бог весть что, но… – попыталась она извиниться.

– Ладно тебе, Софи! – тот моментально нацелился хищными глазищами сразу на обе тарелки. – Я так голоден, что готов есть любую гадость.

Он все и съел один. Соня ограничилась кефиром. Не став дожидаться, пока Дворников заполнит наконец урчащий свой желудок, ушла в гостиную. Легла на диван, задрав ноги на спинку, и принялась канючить.

– Ты распыляешься сразу по всем направлениям, – ныла она, нисколько не заботясь, слышит он ее теперь или нет. – Сначала пытался найти человека, который, возможно, делал Тане документы. Теперь таскаешься с идеей обвинить во всех смертных грехах бедного Никиту. Нельзя же так, Макс!!! Нельзя!!!

Он просочился из коридора в гостиную рыжим сытым котом. Уселся на диван, нелюбезно спихнув ее ноги со спинки и проворчав при этом:

– Нечего мне тут в нос совать грязные пятки!

Потом слушал ее стенания минут пять, при этом хмыкал довольно, хитро мерцал кошачьими глазищами, хрустел длинными узловатыми пальцами. И молчал. Но вот когда она в очередной раз произнесла:

– Оставил бы ты в покое бедного Никиту! – Дворников неожиданно с радостью шлепнул ее по бедру и заорал:

– А знаешь, Никита твой и в самом деле бедный!

– Как это? – Соня потерла загоревшееся от его дурацкого шлепка бедро. – Как это бедный?

– Как церковная мышь, представляешь! – довольно захихикал Макс, сыто рыгнул и дурашливо запел, шлепая себя ладонями по коленкам: – Твой Никита беден, как церковная мышь! И связался с богатой лесбиянкой! И жениться на ней собрался из-за денег. А тут подворачивается вариант с Софи. И он не прочь перекинуться на нее, потому что чувства у глупой девочки еще живы! Но на пути стоят Сочельниковы, их следует убрать…

– Прекрати идиотничать! – закричала Соня, резко вставая. – Ты что несешь?! Ты что такое несешь, Дворников?! Сочинил идиотскую историю! Быстро подогнал ее под ту, что случилась на самом деле, и теперь… Нет!!! Я не позволю тебе этого сделать с Никитой! Не позволю!!! Это уже не эксперимент, Максим. Это уже не тест на выживаемость, это уже… Попахивает сумасшествием!

Дворников и в самом деле походил теперь на сумасшедшего. Волосы растрепаны, впрочем, как всегда. Глаза просто мистически фосфоресцировали под упархивающими под челку бровями. Пальцы метались по ногам, ощупывая то колени, то бедра, то пустые карманы истрепавшихся до ниток джинсов. Губы беззвучно шевелились, то ли шептал он что-то сам себе, то ли пытался таким вот беззвучным образом возразить ей.

– Таким вот точно образом пытались обвинить меня, знаешь! – произнесла она с горечью, вспомнив страшную ночь в карцере. – Просто потому, что я нашла ее тело. Просто потому, что была когда-то ее подругой. И просто потому, что… Что Анна Васильевна меня полюбила!

– Ладно, не кипятись, – пошел тут же на попятный Дворников. – Кстати, здорово у тебя тут. Ее старания?

Под «ней» он подразумевал Анну Васильевну Сочельникову. Ее деньги и заслуги перед обществом всегда вызывали у Макса живейший интерес. Странно, что она только сейчас об этом вспомнила. Он часто расспрашивал ее про Татьяну, про Анну Васильевну и чаще критиковал, а порой и завидовал. Именно так, бывало, Соня расценивала его гневные выпады в адрес семейства Сочельниковых.

А почему, собственно, ей не начать подозревать Дворникова в двойном убийстве?! Почему она должна сбрасывать со счетов его неуравновешенную психику, помноженную на чудовищное желание доказать что-то всему человечеству. Хотя бы истинную ценность некоторых индивидуумов перед обществом. Вдруг именно Максу пришла в голову бредовая идея убить сначала Татьяну, а потом и ее мать?! Вдруг именно ему захотелось вновь поставить Соню перед чудовищным выбором: признать ли себя виновной или попытаться найти этого самого виновного.

Кажется… Кажется, это уже приходило ей в голову…

– Эй, не вздумай меня подозревать, слышишь! – моментально догадался обо всем Дворников и погрозил ей внушительным кулаком. – Я никого не убивал. Не такое уж я чудовище. А вот что касается Никиты…

– Я не желаю об этом слышать! – взвизгнула Соня, метнувшись с дивана на середину комнаты. – Я желаю слышать факты! Доказательства!..

– Факты имеются, ты только их слышать не желаешь, – пробормотал Макс с заметной обидой. – А доказательства я обязательно добуду, вот увидишь. Дай только время. Можно фотки посмотрю?

Дворников выставил острый подбородок в сторону полок, где лежали альбомы с фотографиями.

– Смотри, – удрученно махнула рукой Соня и ушла из гостиной в ванную.

Она устала, она просто измотала свой организм, свои мысли в проведении параллелей, в анализах поступков и бездействия органов правопорядка. Липатов пропал и не звонит. Снимщиков тоже. Зато Макс изо всех сил стремится подобрать на роль убийцы кандидатуру поинтереснее. Интерес его при этом мог быть только один: сделать как можно больнее ей – Соне. Он не учел одного: она не желает больше идти у него на поводу бессловесно. Она станет бороться с его методами, станет возражать, как вот теперь. И…

И она снова просчиталась, потому что Максу опять удалось сразить ее наповал.

Когда Соня вышла из ванной, укутавшись в халат и обмотав голову полотенцем, Дворников вытанцовывал в ее гостиной что-то похожее на джигу. Без музыки, сам себе напевая, Макс попеременно выбрасывал вверх согнутые в коленях то правую, то левую ноги. Комично выгибал худосочный стан и еще улыбался.

Улыбался он отвратительно, потому что Соня знала цену этой его улыбке. Она знала, что за ней может последовать. И не ошиблась…

– Вот эту фотку внимательно рассматривала? Давно? – он распахнул последние страницы альбома и ткнул пальцем в одну из фотографий. – Здесь вы не втроем, как почти везде. Здесь он и она, дорогая. Взгляни-ка.

Ей можно было и не смотреть. Она помнила эту фотографию. Хорошо помнила тот день и помнила свое неприятное чувство, обозначить которое так и не решилась до сих пор.

Не оно ли не давало ей покоя, пока она сидела за столиком в «Дарене» и поджидала бестолкового Макса?..

Там, на этой фотографии, должна была быть зима. Они ушли втроем на лыжах в ближайший лес. Изначально собирались пойти вдвоем с Никитой, но в последний момент позвонила Татьяна и, плаксиво куксясь, пожаловалась на одиночество. Никита был не против взять и ее. Соня даже обрадовалась, поскольку редко стала видеться с подругой. Обрадовалась поначалу, а потом…

А потом, с мягким шелестом протыкая лыжной палкой слежавшийся снег, вдруг поймала себя на мысли, что она здесь лишняя. Никита с Татьяной все время о чем-то говорили, говорили. Смеялись чему-то, а стоило ей подкатиться к ним по отполированной лыжне, как замолкали тут же и смотрели на нее с веселым ожиданием.

Это было неприятно, но это было только началом. Все самое главное и неприятное поджидало ее возле костра. Костер вызвался разжечь Никита, все понемногу после разгоряченной гонки по лесу начали остывать. Соня тут же сбросила лыжи и, ныряя по колено в снег, принялась искать сухие ветки.

Они ни черта не находились, эти ветки. Снег плотно упаковал весь валежник, и сколько она ни тянула за черные хвосты, угадывающиеся под сугробами, ничего, кроме мелкого хвороста, вытянуть не удалось. Она измоталась и продрогла. Снег забился в лыжные ботинки, неприятно холодя щиколотки. И эти двое, как на грех, куда-то запропастились, совершенно не поспешая ей на помощь.

Соня, помнится, тогда бросила хилый пучок сухих черных веточек возле костра. Тот завалили еловыми лапами, и он чадил нещадно тяжелым сизым дымом. Она оглянулась по сторонам и громко позвала по имени сначала Никиту, потом Татьяну. В ответ лишь вялый треск занимающихся огнем еловых лап и шум ветра, теребящего с противным хрустом голые ветки деревьев. Ей вдруг сделалось неуютно и страшно одной среди чужого холодного леса возле костра, который все никак не хотел разгораться, а лишь разъедал глаза до противных слез своим дымом.

Она снова и снова кричала. Топталась на месте, оглядывалась в беспомощности и снова кричала. Потом присаживалась на корточки, приподнимала мохнатую еловую ветку и совала в самую сердцевину тонкие, как спички, сухие веточки. Огонь жадно набрасывался на них, слизывая их своим жарким языком в считаные минуты, и снова принимался пыхать отвратным чадом.

А потом они вернулись. Смешливые оба, укатанные по самые шапки в снег, с огромными вязанками самых настоящих дров.

– А тут неподалеку странное такое стойбище, – принялась болтать без умолку Таня, прыгая вокруг костра, пытаясь согреться. – Дрова аккуратным штабелем. Столик из жердей, пенечки. Может, охотники?.. Бр-рр, замерзла!

Никита все больше молчал, занимаясь костром. Но несколько раз Соня ловила задумчивые взгляды, которые тот украдкой бросал, нет, не на нее – на Татьяну.

И ни за что бы не заподозрила она их тогда ни в чем, если бы не одно «но»…

И именно на это самое «но» обратил теперь внимание Макс Дворников – провалиться бы ему в тартарары со своей всемогущей догадливостью.

– Тебя разве это не удивило? – ухмылялся он, тыча пальцем в голову Татьяне, скорчившей в объектив смешливую рожицу. – Ни за что не поверю! Так обратила ты внимание или нет на этот факт? Говори, Софи, только не ври! Обратила?!

– Да! – выкрикнула она.

Сердито прошлепала голыми пятками по полу прямо к Максу, выдернула у него из рук фотоальбом. Захлопнула его с силой и снова сунула на прежнее место на полке.

– Молодец, – похвалил Макс. – Значит, я в тебе не ошибся. Ты ведь именно об этом думала сегодня в кафе, так?

– Черти бы тебя побрали, Макс! – с суеверным страхом прошептала она, оборачиваясь на Дворникова. – Ну откуда ты все можешь знать, скажи мне на милость?!

– Я умный, – скромно потупился Дворников секунды на четыре, потом тут же вскинул лохматую голову и с преувеличенной торжественностью подвел черту: – Итак, Софи, твой друг и твоя подруга, послав тебя за дровами в лес, сами отправились в другую сторону, чтобы… целоваться. Ты же догадалась еще тогда, Софи! Чего же дурочку ломала, а?! Ты же догадалась, когда твоя подруга вернулась без следов помады на губах. Тут же, на фотке, это отчетливо видно. Вот снимки, что вы сделали, разжигая костер. А вот эти уже, когда собираетесь пить чай. На первых у Таньки на губах помада, на вторых нет и намека. А ведь вы еще ничего не ели и не пили. Так ведь? И ты, умная девочка, Софи, ты сразу обо всем догадалась. Только сделала вид, что ни о чем не подозреваешь! Продолжила жить под страусиным девизом: все хорошо, братцы, пока я делаю вид, что ничего не замечаю. А теперь скажи-ка мне, дорогая, кто из них пропал раньше?

Соня с тяжелым вздохом отошла от полок. Опустилась на диван. Поставила локти на коленки и, стянув с мокрых волос полотенце, едва слышно произнесла:

– Никита никуда не пропадал. Он просто уехал и бросил меня. Нет, сначала он меня бросил, а потом уже уехал. Татьяна, она… Она пропала несколько позже. Или наоборот… Уже не помню, Макс. Так все смешалось в голове. Но неужели ты думаешь, что они… Что они вместе могли?..

– А почему нет, Софи?! Почему нет?!

И Дворников, обладающий магической просто какой-то догадливостью и умением связывать в один тугой узел разрозненные нити человеческих судеб, начал говорить такое…

По его мнению выходило, что Никита из меркантильных соображений решил от Сони переметнуться к Татьяне. Там и мама побогаче, и перспектив в плане дальнейшего благополучия побольше. Анна Васильевна наверняка об этом не знала. Иначе придушила бы подобную интрижку еще в зародыше, поскольку ненавидела подобных мужиков. Татьяна и Никита решили все это дело скрыть и попросту удрать с материнских и Сониных глаз подальше. Сначала уехал Никита, кажется, в Германию. Потом и Татьяна следом за ним. Но она уехала тайно, по чужим документам, чтобы никто и никогда не догадался, где конкретно ее искать. Иначе крутая нравом мамаша приволокла бы неверную подругу за косы откуда бы то ни было и заставила…

– Ничего бы она ее не заставила, – вяло огрызнулась Соня, устав от Максовых бредней до болей в сердце. – Может, погневалась бы, а потом смирилась бы. Стоило ли огород городить с какими-то документами, с исчезновением на целых четыре года.

– А вдруг!.. А вдруг, а вдруг, а вдруг…

Дворников вдруг забегал, заметался, пощипывая нижнюю губу, потом встал столбом, принялся тереть лицо ладонями, чуть притопывать ногами, и…

– А вдруг Татьяна, кроме того что продала почти за бесценок квартиру, подаренную ей матерью, что-нибудь еще у нее стянула, а? Тебе такая мысль не приходила в голову, Софи?

– Что, например? Кейс с деньгами? – устало фыркнула Соня, вытягиваясь на диване в полный рост.

Все! Она решила – пускай что хочет делает, что хочет выдумывает, она больше в этом участия принимать не станет. Ей нужно отдохнуть, выспаться и завтра со свежими силами возобновить свои налеты на городской морг, где до сих пор покоятся не погребенными тела двух дорогих ей женщин. Надо же что-то делать, в конце концов. Не могут же они там лежать до нового года, или как там долго планируется проводить расследование их убийств. Если ей не отдадут, как лицу постороннему, нужно будет выяснить, нет ли у Сочельниковых каких-нибудь родственников, которым бы это позволили. А если таковые имеются…

Что имеются и наследники, снова закралась поганая мыслишка в ее отравленный подозрениями мозг, и эти самые наследники запросто могут быть замешаны…

– Я так больше не могу! – простонала Соня, едва не заплакав. – Стоит начать думать хоть о ком-то, тут же начинаю тестировать его на возможную причастность! С ума можно сойти! Это все твоя зараза, Макс!

Тот захихикал, но возражать не стал, потер только руки. Поддернул сползающие с костлявых боков джинсы и, нацелив указательный палец в потолок, спросил тоном, подводящим черту под сегодняшним их днем:

– Итак, что мы с тобой за сегодня поимели?

– Мою нервную систему, так уж точно! – фыркнула она, вонзая пальцы в спутанные влажные кудри и принимаясь их раздирать с болезненной гримасой. – И чего я за сегодня только не услышала, и чего только не натерпелась.

– Не ной, сама напросилась, – вовремя оборвал ее нытье Макс, снова сел на диван, благосклонно позволил ей разместить пятки на его коленках и забубнил, и забубнил: – У нас имеется сразу несколько версий. Версия первая и пока еще не подтвержденная ничем, кроме догадок…

Версия первая подразумевала возможных наследников, в том числе и супруга Татьяны, если таковой имелся в наличии. Если эта версия находила подтверждение, то на Соню должно было быть совершено нападение. Но она до сих пор жива. Именно эту фразу Макс произнес без особого сожаления, но с искренним изумлением. Соне даже стала немного неловко, и правда, чего это она зажилась на белом свете. Как бы все тогда у Дворникова удачно сложилось…

Версия вторая, особо понравившаяся Дворникову, сходилась на Никите и Татьяне. Они должны были бросить их всех – подругу, мать, невесту – несколько лет назад. И уехать в неизвестном направлении. Предположительно в Германию, раз уж Никита туда собирался.

Тут Макс жутко возрадовался, намереваясь завтра утром начать обход все тех же фальшиводокументщиков, только теперь уже с другим вопросом. А именно загранпаспорта, который делался четыре года назад.

Дальше…

Что-то там у них в Германии, по соображениям все того же догадливого Макса, пошло не так. Либо надоели друг другу, либо прожрали все мамины деньги. Дворников ведь так и не отказался от мысли, что прежде, чем пропасть, Танюшка стеганула у мамки энную сумму денег. Короче, Татьяна с чего-то вернулась обратно в город. Вернулся и Никита. Вместе ли, врозь ли, но вернулись они почти одновременно.

Татьяна предстать пред светлые мамкины очи не спешила. И к подруге тоже не торопилась упасть на плечо и покаяться, что увела у нее несколько лет назад нареченного. Она вернулась и просто жила, оглядываясь.

А вот Никита…

Никита тут же поспешил обзавестись новой пассией, не узнав о ней ничего.

– А может, знал? – поспешила вставить Соня, чем нарушила стройный ход рассуждений Дворникова.

Тот моментально вызверился, сбросил с силой ее ноги со своих коленок и заорал:

– Вот что ты за человек, Грищенко?! Что ты за человек?! Думаешь, я такой идиот и стану болтать языком, ничего прежде не узнав?! Нет уж! Я, когда вы почивали в редакции, во всех подробностях выведал у приятеля кое-какие детали. Не знал твой Никитос, что Алка – лесби! Не знал! И когда ему на одной из светских тусовок недвусмысленно об этом намекнули, он полез в драку.

– Это-то откуда тебе известно?

– Желтая пресса, дорогая, она хоть иногда и воняет, но зачастую воняет правдой! Я продолжу, если ты позволишь?!

– Валяй, – смиренно разрешила Соня, снова взгромождая ноющие от усталости ноги Максу на пыльные джинсы.

…Узнав о том, что поставил не на ту лошадь, Никита пал духом. С Татьяной полный облом. С Кротовой провал. И тогда в его хищных алчных мозгах вызрел новый план. По укрощению строптивой и, как оказалось, весьма обеспеченной Сонечки Грищенко. Но вот снова проблема: обеспеченной Сонечка станет лишь в том случае, если унаследует капиталы мамаши Сочельниковой. Мамаша-то благоволит к Сонечке, за дочь считает. И совершенно не знает, что эта самая дочь обретает поблизости и не знает, как предстать пред родительские очи.

– Вот он и сделал так, чтобы она не предстала. Нет Таньки – нет наследницы, – с радостью закончил Макс и тут же заторопился, вымаливая похвалу: – Молодец я, да?! Ну, скажи, Софи, молодец я?!

– Молодец-то молодец, но как быть с убийством Анны Васильевны?

Она задумалась и качнула головой, недоверчиво поджав губы.

Если история с Татьяной и Никитой более или менее походила на правду или подстраивалась под произошедшие в действительности события последних дней, то как быть со старшей Сочельниковой?

– Она была больна, жить ей оставалось недолго, – продолжала возражать она. – Зачем было ее убивать?!

– Он мог не знать, что она больна! Она могла знать про их шуры-муры и никогда не позволить тебе с ним крутить роман! Могла лишить тебя за это наследства и все такое! И вообще… – Ее ноги снова полетели с его коленок, Макс встал и, сутулясь, побрел к выходу. – Вечно ты все испортишь! Но я докажу! Я все равно докажу тебе, Софи, что я прав! Убийца – Никита!..

И ушел, так и не услышав, что она ему крикнула. А крикнула она ему вдогонку, что в ночь убийства Анны Васильевны Никита был с ней. Кажется, она ему об этом уже говорила…

Глава 17

Двор был пыльным, неуютным, поросшим зачахнувшими под палящим летним солнцем акациями. Редкие скамейки с выломанными либо посередине, либо по краям досками пустовали. Детей нигде не было видно. Старушек – непременный атрибут каждого двора – тоже. В дальнем углу, правда, пасся какой-то мужичок в бейсболке – выгуливал старую коротконогую таксу.

Увидев Соню, приосанился с чего-то и заорал:

– Сонька, дрянь, ты куда лезешь, а?! Кто же тебя просит лезть мордой в самую грязь?!

Соня просто остолбенела. Она, может, и лезет туда, куда ей лезть заведомо запрещено, но это ведь ее личное дело. И совершенно оно не касается ни мужика в бейсболке, ни его собаки, которая вырвала вдруг поводок из рук хозяина и ходко затрусила в ее сторону.

Посторонившись, Соня попыталась пропустить по вытоптанной в пыли тропинке старую собаку, но не тут-то было. Такса на немыслимой для нее скорости добежала до нее, встала как вкопанная и бойко замотала коротким хвостом. Умные глаза смотрели на Соню с умилением. Пришлось опускаться на корточки и ласкать добрую собачью мордаху.

– Сонька, ну что же ты такая бестолковая, а? – снова завопил хозяин собаки, но теперь уже над самой Сониной головой. – Чего же ты вечно ко всем пристаешь?!

– Я не пристаю, она сама. – Соня пожала плечами, недоумевая от такой бесцеремонности мужика. – Она сама подбежала.

– Так, стоп! Что-то я не пойму! – Бейсболка поползла со лба на затылок, а на Соню накатило чужое виноватое изумление. – Это ведь я про собаку, барышня. А вы что подумали?

– Ее Сонькой зовут? – поняла наконец она. – Тезка, значит. Понятно…

– Вот блин, а! – Глаза мужика озорно блеснули. – Во я попал, а! Так вы тоже Софья?! Офигеть!!! Вы Соня, а я Саня, будем знакомы?

Поднявшись с корточек, она пожала крепкую рабочую руку Александра и, кивнув в сторону таксы, проговорила:

– Славная у вас псина. Добрая.

И тут же вспомнилась голосистая беспородная Муська, бесследно пропавшая после смерти Анны Васильевны. И снова защемило сердце. Вспомнилось, как ходила по их двору и громко звала ее, и за мусорные контейнеры заглядывала, и гаражи все вдоль и поперек прочесала. Пропала собака…

– Ага, собака хорошая, верная, главное. – Александр приподнял бейсболку, пригладил слежавшиеся под ней волосы и снова натянул ее почти на самые брови. – А вы к кому, Софья? Я тут с детства живу, всех наперечет знаю, и гостей их тоже. Все примелькались. Так что, уж простите мне мое любопытство, но любопытно все же, кому так посчастливилось?

– Я к Снимщикову Олегу Сергеевичу, – призналась она, помявшись ровно лишь минуту. – Не знаете, дома он?

– Дома, дома, это ведь дружок мой школьный, Олежка-то! Я тут пытался его с утра развести на пару банок пива, куда там… Весь бумагами обложился, карандаш за ухом. Дела творит. – Тут глаза собачьего хозяина наполнились озорным пониманием, и он спросил: – А вы к нему по делу, вообще, или как?

Сказать правду? Соня даже губу прикусила, боясь проболтаться. Правда ведь была очень смелой, почти вызывающей. Она… господи, самой себе признаться стыдно, она заскучала без Снимщикова. И сама представить не могла, что проснется сегодня утром с острой потребностью его увидеть. Может, Дворников так на нее подействовал вчера днем, отфильтровав ее мысли и рассредоточив их по отсекам: что есть правда, что желание, а что желанная правда. И вот такая желанная правда и пригвоздила ее сегодня за утренним кофе: она заскучала по Снимщикову.

Попыталась отвлечься. Взялась добросовестно за тряпку, пылесос. Проехалась раз-другой мохнатой щеткой по полу в спальне, скользнула по зеркалу тряпкой, переложила с места на место белье, будто бы приводя его в порядок, даже доску гладильную поставила, настраиваясь на благоразумие.

Все мимо нужной темы! Все усилия!

Ни одной путной мысли в голове, кроме одной – она хочет его увидеть. Она хочет слышать его голос, пускай даже он станет обвинять ее. Про остальные свои «хочет» Соне даже думать было страшно, там все было еще более смелым и еще менее благоразумным.

Упустив, как всегда, кофейную пенку на плиту, она минуты три бездумно на нее глазела. Вытирать не стала, чашку мыть тоже, а почти бегом припустилась снова к шкафу, начав перетрясать одежду. Должна же она хоть раз выглядеть как человек. Без мятых юбок, оторванных хлястиков на босоножках, выпачканных кофт с гигантскими карманом и капюшоном. Должна же она хоть раз произвести на него впечатление как женщина, а не как подозреваемая, с которой ему непременно захотелось разделиться.

Надо же, выбрал тоже выражение: «Нам надо разделиться!» А чего делить им между собой: версии, подозрения, сомнения?..

Она надела любимое свое платье, оно было чудесным сразу во всех отношениях. Не мялось совершенно, не липло к телу, а мягко обтекало его, подчеркивая все, что надо. Руки оставались открытыми, чуть-чуть спина и много больше грудь. На ноги – босоножки на таком высоком и на таком тонком каблуке, что, когда она шла, казалось, что идет на пальчиках. Проблемой оставались волосы. Убрать их в хвост – несерьезно и совершенно несексуально, к чему тогда это платье. Оставить распущенными – так легкое дуновение ветра способно было превратить ее голову в гигантский одуванчик, что же в том сексуального. Надо что-то придумать…

Думала недолго, накрутив тонких жгутиков и заколов их крохотными сверкающими заколками. Получилось совсем неплохо, и ветер не страшен.

Оставалось произвести впечатление на Снимщикова, для него ведь, а не для разинувшего рот Сани она так старалась.

– Я к нему по делу, – с бесстрастным видом отчеканила Соня, кивнула Александру, потрепала за большущими ушами таксу и взяла курс на подъезд Снимщикова, успев обронить: – Всего вам доброго, Александр.

В подъезде было гулко, прохладно, жутко воняло кошачьей мочой и запустением.

Неужели люди не могут, для самих же себя, навести здесь порядок, подивилась Соня человеческой беззаботности. Неужели так сложно установить понедельное дежурство, раз уж жэку этим заниматься недосуг. И хотя бы раз в неделю подмести и вымыть лестницу. В старом их доме, где она с родителями провела свое детство, все именно так и было. Велось поквартирное дежурство. И каждую субботу кто-то из очередников надраивал облезлые деревянные ступеньки с порошком или содой. И пахло у них всегда в подъезде совсем иначе: чистотой и пахучим от порошка деревом.

До двери Олега она добралась, задохнувшись то ли от дурного запаха, то ли от подъема, что показался ей очень долгим, то ли от волнения, которым заходилось сердце, бухая о ребра как сумасшедшее.

Позвонила раз, другой, третий. Никого! Может, ошибся приветливый хозяин доброй мудрой таксы с таким знакомым и привычным именем – Софья? Может, отсутствует Снимщиков Олег Сергеевич, как это он назвал его так симпатично и по-домашнему: Олежка?..

Снимщиков был дома. И гостей он совсем не ждал, потому и открыл ей в одних трусах. С тем самым карандашом за ухом, о котором упоминал его друг Александр.

– Ты? – спросил он, почти не удивившись, отступил от двери, впуская к себе в квартиру, и спросил без намека на любезность: – Чего это ты вдруг пришла? – и тут же совсем не к месту провокационно поинтересовался: – Соскучилась?

Что говорить?! Что говорить, если и правда соскучилась?! Врать не хотелось, он и так полон чужим враньем под завязку.

Правду?..

– Соскучилась, а это удивляет? – Она все никак не могла решиться перестать ему «выкать», хотя, кажется, уже пробовала однажды.

– Удивляет, – кивнул Снимщиков. – Симпатии с твоей стороны я вряд ли мог вызвать, а коли несимпатичен человек…

– Я этого не говорила, – перебила она его поспешно и так же поспешно отвела глаза в сторону.

Ну что за человек, в самом деле! Ну неужели нельзя взять и надеть штаны?! Думает, ей так легко сохранять бесстрастность, когда он стоит возле нее в одних трусах, поигрывает мышцами под загорелой гладкой кожей и без конца потягивается, выставляя, словно специально напоказ, тугие кубики пресса.

Она должна оставаться бесстрастной, да, конечно! Она же не мужчина, она же женщина! Она же не имеет права быть неконтролируемой.

– Чего ты не говорила? – вдруг прицепился Олег, вытаращившись на нее, как на больную.

– Я не говорила, что вы… что ты мне несимпатичен.

Фу, еле-еле выговорила, едва не свалившись со своих высоченных тонких каблуков. И зачем нарядилась? Ему, кажется, совершенно безразлично, в чем она: в нарядном платье или в грязной кофте с растянутым карманом-«кенгуру».

И не мешало бы напомнить себе все же, что она для него прежде всего – работа. И что он – не Липатов. Хотя и тот что-то совсем забыл о ней в последнее время, не звонит, не навязывается в гости, не зовет в кино. Ах, да! Он же посоветовал ей не светиться после убийства Анны Васильевны. И по возможности залечь где-нибудь на дно, чтобы о ней до поры до времени никто не вспоминал. Только географическими координатами этого самого дна забыл снабдить…

– Слушайте, Софья Андреевна, – Снимщиков так разозлился, что сузил свои великолепные смеющиеся глаза до тонких щелок и за локти ее схватился с такой силой, что, кажется, захрустели именно ее кости, – не нужно никаких провокаций, идет?!

– А… А что – провокация?..

Ей вдруг захотелось заплакать. Стало больно и обидно. И стараний ее, как оказалось бесполезных, никто не оценил. Вырядилась тоже! И хватка у него была немилосердная и сердитая. И не рад он ведь ей совсем! А она скучала, скучала! А он не рад…

– Ты гад, – вдруг прошептала она трясущимися от обиды губами и закусила нижнюю, чтобы и правда не зареветь.

– Почему это я гад? – опешил Снимщиков.

Он видел, что она расстроена, понял, что он виноват в чем-то, но никак не мог взять в толк, в чем конкретно?! Да еще и гадом его обозвала. Тоже еще штучка! Вваливается с утра пораньше к нему в квартиру, застав врасплох и без штанов. Вваливается такая вся из себя…

Черт, а он ведь за минуту до ее прихода думал именно о ней. И телефон с полчаса в руках держал, все размышляя: звонить ей или нет. Вроде и позвонить причина есть, нужно было кое-что уточнить о ее подруге. И в то же время не она предложила разбежаться. Неудобно как-то.

И тут этот звонок в дверь. Он кинулся открывать, собираясь обругать назойливого Саню, который с утра не давал покоя. Выпить пива ему, видите ли, не с кем. А за дверью-то не Саня оказался. А за дверью – Соня.

В шикарном открытом платье, на высоченных каблуках, с затейливыми закрутками в волосах, сверкающих дюжиной крохотных заколок. Переступила порог, сразу начала говорить что-то непонятное, а стоило ему, обалдев до ступора, уточнить, так он еще и гадом оказался.

– Почему я гад? – снова спросил Олег, уже чуть тише и не так сильно цепляясь за ее руки.

– Потому что, – еле шевельнула она губами и все же не удержалась и всхлипнула, – я… я пришла к тебе… А ты…

– А что я? – И вот тут он все же не выдержал, хотя и давал себе зарок, и притянул ее к себе. – А что я, Сонь? Я же ничего… Я просто не ждал тебя.

– Вот-вот, – хлюпала она носом. – В том-то все и дело, что не ждал. Ты захотел разделиться! Тебе со мной невыносимо рядом находиться!

– Конечно, невыносимо! – почти со стоном выдавил Снимщиков, к стыду своему осознав, что совершенно не прикрыл свою мужскую бесстыдную беспомощность перед ней одеждой. – Я же должен работать, а ты отвлекаешь меня! Ты вот чувствуешь меня сейчас?!

Она кивнула.

– Вот! А какая, к черту, работа, когда все так… отвлекает! Черт, Сонька, ну зачем ты пришла?!

– Я скучала и… – Она оторвала голову от его плеча, на котором было невозможно удобно, так удобно, что можно было простоять целый час, а то и больше. – Поцелуй меня, Олежка.

Она это сказала?! Она попросила его об этом, и назвала еще запретным именем, которое никто не смел произносить вслух уже многие годы в его присутствии?! Кажется, да. И, кажется, это его вовсе не раздражает, а, наоборот, немного нравится. Почему немного? Потому что так скоро и сразу он сдаваться не собирается.

Он сыщик! Он мент до мозга костей. Причем мент правильный, без конъюнктурных всяких там соображений. А она проходила у этого мента по делу подозреваемой. И подозреваемой номер один. И он не должен…

Он просто не имеет права восхищаться ею, не имеет права подмечать всякие дурацкие мелочи, как то нелепые завитки у нее возле уха. А уж дуть на них легонько и вовсе глупость – вольная и несусветная, недостойная настоящего мента – грубияна, циника, нахала. И мужчины недостойна тоже всяческая теляческая умильность от запаха мороза и ванили, которыми насквозь пропиталась ее кожа.

А ведь умиляется, черти бы все побрали! Дышит ею, трогает ее, целует и умиляется, как пацан распоследний, который так и не сумел выползти из набившего оскомину Олежки.

Ох, и дела твои, господи! Ох, и дела ты творишь, владыка!!!

Неужели же с твоего соизволения и по твоей милости пришла к нему эта девушка в дом и…

– А ты ведь меня соблазнила, Софья Андреевна! – вскинулся Снимщиков на подушках и навис над ней, угрожая и призывая к ответу. – Ты нагло и вероломно меня соблазнила!

– А от тебя разве дождешься домогательств! – фыркнула она, зажмуриваясь, – видеть его совсем рядом было и сладостно и жутковато одновременно. – Пришлось инициировать.

– С целью? – Он тряхнул Соню за плечи, заставляя смотреть ему в глаза, в которых растерянность сейчас вытесняла все другие чувства.

Он и в самом деле был растерян стремительностью того, что произошло. К которой примешивалось чуть-чуть сожаления.

Может, поторопился?! Может, не стоило так стрем-глав набрасываться на нее, тащить в круглую свою гостиную, швырять ее на свой удобный диван и, комкая ее одежду и все на свете приличия, набрасываться изголодавшимся до тела мужиком? На свете сотни тысяч женщин, зачем же все замкнулось именно на ней? Не поторопился ли…

– С какой целью ты совратила меня, Сонька? – он зарылся лицом в ее кудри.

Ему хотелось, чтобы вопрос прозвучал чуть беззаботно, чуть иронично, но уж никак не с тревогой. Не получилось. Она все расслышала и все тут же поняла как надо. Выбралась из-под него, не очень-то он и упорствовал. Подобрала с пола платье, белье и начала одеваться. Потом вдруг, будто что-то вспомнив, глянула на него через оголенное плечо и сказала с печальной иронией:

– Говорить с тобой, Олег Сергеевич, стану только в присутствии адвоката.

– О как!

Он криво ухмыльнулся, поймал ее за подол и чуть подергал, все еще делая попытки не растерять, не разбить вдребезги того, что проскочило между ними каких-то десять минут назад.

Соня подачи не приняла. Отошла от дивана подальше и начала выдергивать из волос заколки, складывая их крохотной сверкающей горкой на телевизоре.

Обиды на Олега не было, нет. Обижаться стоило прежде всего на себя, неразумную. Соскучилась она, видите ли, повидаться ей захотелось. Повидалась? Молодец! Получила то, что хотела? А как же! Снова молодец?..

Идиотка! Ох, Максу Дворникову сейчас бы было где разгуляться. Ох, и вольных невозделанных земель в ее душе сейчас для его пагубной привычки все предавать анализу – не один гектар и года на три. Все бы распахал, все бы возделал и уж унавозил, нет вопросов.

Олега прежде всего обвинил бы в похоти и слабоволии. Ее бы распял так, что великомученикам и не снилось.

– Ты считаешь, что мы поторопились? – Соня села на стул, подальше от дивана, вложила ладони меж коленей и сдавила их с силой. – Что нам не следовало этого делать?

– Чего «этого»? – Губы Снимщикова выполнили виртуозный переход от циничной ухмылки до вежливого оскала. – Ты о сексе вообще или о чем-то еще?

А, ну да, ну да. Для него же это просто секс, а она…

А она напридумывала, нагородила, усложнила.

Что, собственно, произошло? Секс с подозреваемой? Делов-то?! У Липатова, к примеру, это вообще в порядке вещей. Он почти с каждой спит, чья задница хоть на минуту опустилась на стул возле его стола. Будь то свидетельница или подозреваемая.

Олег до недавнего времени липатовские методы презирал, но все течет, все изменяется. Кто сказал, что человеку свойственно жизнь прожить, не изменяя своим принципам?

– Нет, ничего. Все нормально. – Она тоже что-то такое сотворила губами, по его примеру рождая улыбку за улыбкой, дрянно получилось, к слову. – Как у тебя движутся дела после нашего с тобой разделения? Мне теперь можно говорить тебе «ты»?

И не хотелось, но ехидством отдало.

– Не вопрос, дорогая! И ты можешь говорить, и я, – скаламбурил он, без особого, впрочем, веселья. – А дела?.. Что дела, что дела? Дела не стоят на месте. И кое-что у меня имеется. Готова обсудить?

Она ко всему была готова. После всего, что довелось испытать…

Не была готова к одному. К тому, что он так быстро и так охотно переступит через последний их общий час и снова сделается официальным, холодным и отстраненным.

Олег встал с дивана, подобрал с пола трусы, не успев надеть как следует, сразу полез в шкаф за джинсами. Подумав, прихватил с полки и футболку. Быстро оделся, пригладил волосы руками и через мгновение предстал перед поникшей Софьей полностью защищенным.

Это он так считал, наивно полагая, что тонкая ткань одежды способна от чего-то оградить. Ага, как же! Защитила, оградила, на путь истинный наставила! Только с чего-то, стоило им усесться за стол в кухне, впору по рукам себя бить, так захотелось снова до нее дотронуться. И сесть не напротив, а поближе, чтобы своим плечом ее касаться и чтобы волосы ее лицо щекотали, и запах… Ее неподражаемо прохладный свежий запах, от него одного свихнуться можно.

Разве при таких мыслях возможно защитить себя одеждой?..

Олег прокашлялся, пытаясь сосредоточиться на листках из блокнота, которых он исписал за минувшие дни тьма-тьмущую.

Так-так-так, что там касательно Сочельниковой Татьяны у него нарисовалось? Какие соображения?

Соображений было немного, и все они неизменно сходились в одном месте.

– Баулина Надежда, вдова бизнесмена Баулина, застреленного около полугода назад. Как ты считаешь, могли они быть знакомы?

– Не знаю. Она же не так давно купила там дом, эта женщина. Татьяна к тому времени уже пропала.

Соня подняла голову и глянула так, что ему сделалось неловко уже от одного того, что усадил ее за старый обшарпанный стол. Разве этого она достойна?! А вспоминать о том, чему она подверглась по его милости в день убийства Сочельниковой, было и вовсе невмоготу.

Кругом он перед ней виноватый, кругом!

– Вот и Виктор Гаврилович сказал мне то же самое, представляешь! – обрадованно вскинулся Снимщиков, чуть приподнялся и пододвинул табуретку много ближе к тому краю стола, где она сидела. – А вдова сказала, что они были знакомы! Это как?!

– Ну… Они могли познакомиться где-то еще. – Соня пожала плечами, жалея себя до слез.

Не нужно было ей приходить сюда. Ой, не нужно! Он вот сидит сейчас совсем рядом с ней и старательно делает вид, что ничего между ними не произошло. Что их по-прежнему связывают интересы дела. И неловко ему при этом, и противно, может быть. И зарекается он наверняка перед самим собой, что никогда теперь с ней и ни под каким предлогом.

Может, встать и уйти?

Позвонить Дворникову. Тот хоть и чокнутый, но в последнее время все чаще и чаще говорит вполне разумные вещи. Обещал сегодня к вечеру преподнести ей сюрприз. Какого рода только, не уточнил.

– Ты меня совсем не слушаешь! – обиделся Олег, трижды повторив одну и ту же фразу и не дождавшись на нее никакой реакции.

– Почему, слушаю, – вяло запротестовала Соня, намереваясь тут же встать и уйти.

Не получится у них работать вместе. Прав был Олег, предлагая разделиться. Неуютно ей было на его кухне после его дивана. Неуютно, неловко и немного стыдно за свою и его поспешность.

Конечно, она то и дело отвлекалась на свои мысли и слушала его вполуха. А его это, кажется, злило.

– Не слушаешь! Иначе бы удивилась тому, что я только что сказал! – Он сгреб со стола с десяток исписанных мелким почерком блокнотных листков и потряс ими в воздухе. – Надежда Баулина утверждает, что познакомилась с Татьяной на даче! Именно на даче!

– Это ложь, – удивилась Соня. – Зачем ей врать? Может, она что-то перепутала?

– Нет, Софья Андреевна, думаю, причина в другом. Кофе хочешь? – спросил он и тут же кинулся к чайнику; кофе она захотела, кивнув.

– Так в чем причина ее вранья?

Она слышала за своей спиной его суетливое метание. Слышала, как он громыхает крышкой от чайника, как наливает в него воду, чиркает спичкой, зажигая газ. И пыталась сосредоточиться на его словах.

Ну, честно пыталась! Но не выходило, хоть убей. Мало того, что она была расстроена из-за их близости, так и не сблизившей их ни насколько – как раз наоборот, так его слова к тому же все напрочь путали. И перечеркивали стройную и подведенную под логическую основу версию Макса. У того ведь уже все четко и правильно сложилось. Либо убийца Никита, чему Дворников нарыл с десяток причин и объяснений. Либо какой-то тайный наследник, о котором у Сони нет никаких сведений.

При чем тут Надежда Баулина?!

– Да при том, что она врет, – посуровел сразу Снимщиков, гвозданув дном чашки об стол. – Вот твой кофе, пей.

– Спасибо. – Соня вцепилась в нее обеими руками, чуть отхлебнула, обожглась и покачала головой. – Врать можно по любой другой причине. Никак не связанной с убийством Татьяны.

– Да? А как ты тогда мне объяснишь тот факт, что Татьяна кого-то ждала в то утро на берегу озера? Кого она ждала?

– Не меня, это точно! – испуганно отшатнулась от Снимщикова Соня; тот так разошелся, и того гляди, снова начнет ее обвинять.

– Она ждала убийцу! Тот человек, что пришел к ней на встречу, – и есть убийца! Кто это мог быть?! – Олег, подбоченившись, глянул на нее с победоносным видом. – Это могла быть как сама Баулина, так и ее новый дружок, который бросает свой пост, бегает к ней на свидания, в утро убийства выглядел очень нервным, вспотевшим, и который к тому же еще и врет безбожно! Больше у меня вариантов нет, Соня!

– Зато они есть у Макса.

И, сделав еще пару пробных глотков кофе, она рассказала ему все. И про то, как они облазили весь город в поисках возможного мастера, изготовившего четыре года назад документы Татьяне. И про то, как их снабдили информацией о новой избраннице Никиты и его конфузе. И про то еще, что Никита, кажется, очень нуждается теперь в средствах.

– И если смерти Татьяны от рук Баулиной или ее дружка еще можно найти какое-то объяснение, то как можно объяснить смерть Анны Васильевны? Ее-то им зачем убивать? И алиби?.. Ты проверял их алиби на ночь ее убийства? Вот видишь, нет.

Она допила последний глоток, встала, подошла к раковине и тщательно вымыла чашку, выскребывая жесткой мочалкой застаревшие круги от крепкого чая. Поискала глазами, куда бы ее пристроить, сунула в старый рассохшийся шкаф и снова покачала головой в задумчивости.

– Хотя Никита тоже вроде алиби имеет, но… Он ведь мог кого-то и нанять. Почему он пришел ко мне именно тогда? И врал… Он ведь тоже врал мне насчет женитьбы. Там же все уже ясно было, что подобного брака быть не может. Сплошная ложь кругом. Как в ней разобраться?!

– А почему ты мне раньше не рассказала, что твой Никита приударил в свое время за твоей подругой?

Олег был растерян. Все то, над чем он так работал, что сложил и начал проверять, все оказалось хламом?! И что же получается, что Надежда Баулина ни при чем?! С чего тогда она врет и врет ее любовник? Какова причина их вранья?

– Но у них ведь и для убийства должна была быть причина, – снова продолжила ему возражать Соня, чем злила неимоверно. – Зачем им было убивать Таню?! Что она такого могла им сделать, отсутствуя в родном городе целых четыре года?!

– Не знаю я!!! – заорал вдруг Снимщиков, чувствуя себя на обеих лопатках. – Может, она шантажировала их! Может, знала что-то такое, о чем никому больше знать не надо! Но как-то она прошла через блок-пост! Как?! Второй охранник ее не видел. Другая смена тоже ни сном ни духом. А этот Хорин Станислав врет! Почему?!

Соня лишь молча пожала плечами, и жалея его, и не зная, чем помочь. Карие глаза растерянно перебегали с предмета на предмет, не зная, за что зацепиться. Прямо как в этом странном деле с двумя не желающими раскрываться убийствами – ну, просто никакой зацепки.

Они перебирают людей, анализируют их поступки, снова и снова пытаются подобрать возможную кандидатуру на роль убийцы, и… ничего не выходит. Стройная схема с мягким шелестом оседает, как карточный домик, – и снова пустота.

– Так часто бывает, – нашел слабое утешение Олег и, устав сопротивляться своему желанию, обхватил Соню за плечи, привлекая к себе. – Работаешь, работаешь, тянешь, тянешь, и бац – пустышка.

– И что же теперь?

Он ее обнял! Сам, без единого встречного шага с ее стороны. Просто протянул руки, ухватил за плечи и прижал к себе с нежностью и облегчением каким-то. Будто он сам себе обрадовался, что сумел преодолеть собственное противостояние.

Соня зажмурила глаза и ничего, кроме звука его голоса, не слышала сейчас. Он что-то говорил, в чем-то утешал, с чем-то не соглашался. Она не слышала. Она понимала только, что готова стоять так вот рядом с ним сколько угодно! И пойти за ним готова куда угодно. И слушать его, все равно, что он станет говорить. А дом его, с вонючим подъездом, протекшими потолками в комнатах, неухоженной кухней и странной круглой гостиной, ей даже нравится. Друг у него хороший, наверное. Тот, что выгуливал во дворе собаку Соньку.

Они бы подружились? Они бы подружились. Стали бы ходить друг, другу в гости, упиваться чаем с пирогами и летом по выходным выезжать за город. А если бы у Олега не случалось выходных, она бы просто ждала его у окна. Ждала и волновалась, то и дело бросая взгляд на часы.

А круглую гостиную и все другие комнаты они бы переделали, раз уж так дорого ему тут все. Ведь несомненно дорого, стал бы он тогда жить здесь!

И все бы было у них хорошо, все бы получилось, лишь бы не стояло между ними этих двух странных убийств. Ведь незримая тень подозрительности все равно не исчезает. Он вон даже по спине гладит ее настороженно.

– Скажи, Олег, что мне надо сделать? – Соня уперлась локтями в его грудь и потерлась щекой о его подбородок. – Я ведь на все готова, лишь бы… Лишь бы ты мне верил. Хочешь, снова весь город обойду и буду спрашивать, спрашивать, спрашивать. Хочешь, приманкой для кого-нибудь стану.

– Софья Андреевна! Не мелите чепухи! – Он плотнее прижался к ней, снова укладывая ее голову себе на плечо. – Приманкой она будет!.. Неужели и правда думаешь, что все дело в наследстве? Нет, милая Софи! Думаю, что тут не в деньгах Анны Васильевны дело. Или не только в них одних. Что-то тут… Что-то тут такое…

Глава 18

– Я!!! Я был прав!!! Я был тысячу раз прав!!! Где моя награда, Софи!!!

Дворников ворвался этим же вечером к ней в квартиру и с такой скоростью начал носиться по прихожей, что разметал в разные стороны всю обувь, которую она только что вымыла и выставила под вешалкой немного просушиться. Мало этого, он задел настенные часы и чудом успел поймать их возле самого пола. Но никакого раскаяния за этим не последовало. Как раз наоборот, он затребовал ванную, затем сытный ужин и лишь в награду за все предоставленные ему удобства обещал быть откровенным.

Спорить с ним было бесполезно. Соня достала из шкафа в спальне большое махровое полотенце. Швырнула его прямо в пыльную физиономию Дворникова и безропотно отправилась на кухню стряпать ужин.

Хвала интуиции, что погнала ее домой от Олега через ближайший супермаркет. Иначе угощаться бы Максу макаронами быстрого приготовления. А так Соня и картошки нажарила, и куриное филе в сметане за десять минут запекла. Достала праздничные салфетки с красивой ажурной каймой и крупным экзотическим цветком в самой середине. Высокие бокалы под пиво, знала, что без пива Макса трудно будет разговорить. Накрыла на стол, подошла к двери в ванную и постучала:

– Эй, ты там не утонул? Чего так долго?

– Иду, иду! Утонул! – фыркнул Дворников почти у самого ее уха, и дверь тут же распахнулась. – И не надейся, что удастся соскочить, не накормив меня ужином. Я заслужил!

Ее опасения, что Макс не станет говорить до тех пор, пока не наестся, не оправдали себя. Тот бубнил и под пиво, и под картошку.

Болтал без умолку!

– Я нашел его, Софи! Я нашел того чудика, что делал Танюхе ксиву! И вспомнил он ее почти сразу, стоило тому на фотку ее взглянуть. Я же говорил, что настоящий профессионал свою работу помнит! К тому же из компа он ничего не удалял лет уже как десять. Прикинь, сколько лет человек на рынке!

Макс приложился к бокалу с пивом. Выдул почти половину, оставив над верхней губой белоснежные пенные усы. Благодарно сверкнул желтыми кошачьими глазами в сторону Сони и снова ухватился за вилку, продолжая без остановки рассказывать:

– Четыре года назад она пришла к нему с молодым человеком. Правильнее, это молодой человек привел твою Танюху к нему с просьбой изготовить паспорт для своей невесты.

– Молодой человек? – ахнула Соня и пододвинула Дворникову свою тарелку с нетронутой курицей и картошкой. – Ешь, ешь, ты же вечно голодный. А что за молодой человек? Он его знает?

– Нет. Тот пришел к нему по рекомендации через десятые руки. Сама, что ли, не знаешь, как такие дела делаются? – удивился вроде бы Макс.

– Не знаю, – с иронией кивнула Соня.

Она и правда всю свою сознательную жизнь прожила законопослушной гражданкой и пользовалась либо собственным свидетельством о рождении, либо паспортом – когда ей его выдали. Мысль – жить под чужим именем – никогда даже в голову ей не приходила.

– А вот Таньке твоей пришла! – хихикнул Дворников и тут же захныкал: – Софи! Ну, чего ты вечно так вкусно и так мало готовишь?! Я не наелся!

Соня вздохнула и полезла в холодильник за колбасой. Накромсала «докторскую», не дожидаясь очередной волны недовольства, присовокупила к колбасе еще пару банок пива.

– Отлично! – Дворников зацепил первый кусок и, игнорируя предложенный ломоть хлеба, отправил колбасу в рот, свернув аккуратным рулончиком. – Так вот, слушай дальше… Парень этот привел Таньку и попросил сделать ей… загранпаспорт.

– Загранпаспорт?! А почему именно… Ты хочешь сказать?!. – Бледность полезла на лицо, неприятно холодя кожу. – Ты хочешь сказать, что этим парнем был Никита?!

– Да, Софи, да, да, да!!! – Макс даже пальцами защелкал, как кастаньетами, довольный произведенным на нее впечатлением. – Это был твой милый, ненаглядный Никитушка! Именно он приходил с Танькой.

– А может… Может, ты ошибаешься?! Может, это был кто-то другой, а ты просто хочешь подтасовать факты?! Я же тебя знаю, Дворников! Ты способен и не на такое и…

– Не может! Он узнал его по этой вот фотографии. – И Макс достал из заднего кармана дряхлых джинсов ту самую фотографию, где эти двое, кажется, украдкой от нее целовались в заснеженном голом лесу. Когда-то успел стащить, мерзавец. – Он его узнал, этот паспортоваятель! И Таньку узнал, и Никитушку. Говорю же, профессионал никогда своей работы не забудет. Тем более заграничную ксиву. Это работа, знаешь, какого уровня!

– И что дальше?

То, что рассказывал ей сейчас Макс, было чудовищным, страшным и до непереносимости болезненным.

Они ее предали?! Они оба ее предали?!

Сначала Никита пришел к ней и, волнуясь, потея, бледнея, сообщил о своем намерении выдвигаться в Германию в одиночестве. То есть одиночество предполагало конкретно ее неприсутствие.

Потом подруга…

Татьяна тоже выглядела если не бледной и взволнованной при последней их встрече, то потерянной точно. А может, это чувство вины ее глодало?! Может, глядя в расстроенное лицо своей лучшей подруги и слушая ее рассказ о том, как Никита ее бросил, она мучилась раскаянием?!

Как гадко!!! Как гадко и подло они поступили с ней. Но она – это одно, она всего лишь брошенная невеста и преданная подруга. Такое случается на каждом шагу. А Анна Васильевна?! Как Таня могла так поступить с матерью?! Ведь было столько горя, столько слез и отчаяния. И пока они ее оплакивали, искали, отчаивались и снова оплакивали, она тем временем преспокойно жила себе в Германии с Никитой и наслаждалась стабильным счастьем под безоблачным немецким небом.

Соня встала и отошла от стола к окну, чтобы Максу не удалось увидеть, как в судорогах корчится ее лицо. Но тому и видеть было необязательно. На мгновение прекратив жевать, он воскликнул со вздохом сочувствия:

– Ты поплачь, Софи, если тебе так хочется. Или просто покричи, можешь даже на меня, я не обижусь. Я все пойму, я же умный.

– Да?! Поймешь?!

Он знал, как ее подстегнуть, знал, ирод, душезнайка! Знал, как зацепить ее, чтобы она начала орать, реветь, стучать кулаками по столу так, что ему пришлось придерживать тарелку с колбасой руками.

– Я здесь!!! – задыхалась она, бегая по кухне и теряя на ходу тапки. – Я здесь ночей не спала первые полтора года! Я от каждого телефонного звонка вздрагивала, я корчилась от боли, когда представляла ее мертвой! Я… Я любила ее, эту тварь!!! Я верила ей, а она!!! Так предать!.. Макс, так предать может только…

И Соня снова металась между окном, столом, газовой плитой и дверью в кухню. Кричала, материлась, сглатывала злые беспомощные слезы, колотила кулаками по столу и снова кричала.

Дворникова ее неистовство ничуть не испугало, а, наоборот, кажется, удовлетворило. Нормальная человеческая реакция на подлость, что же тут такого!

Он поддакивал, жевал, ухмылялся и как-то уж очень плотоядно посматривал в ее сторону время от времени. Заподозрила неладное Соня, когда тот закрыл лицо кухонным полотенцем и начал мелко хихикать, вздрагивая всем своим худым длинным телом.

– Что?! Что-то есть еще, да? Я угадала? Главный козырь у тебя в рукаве, Макс? Говори! – И она не хотела быть грубой, да шарахнула Дворникова с силой по макушке.

Тот притворно заохал, вогнал голову в плечи, загородился от нее руками и, не переставая хихикать, проговорил с гортанным бульканьем:

– Так получается, Софи, что ты снова по уши в дерьме! Кругом, целиком и полностью! Тебя прямо сейчас можно брать за шиворот и тащить в околоток!

– К-как?.. Ты чего мелешь, идиот совсем, да???

Она попятилась от него к стене, споткнулась о свои же тапки и едва удержалась на ногах. Спасибо Максу, спохватился. Подскочил с места, ухватил ее за локоток. Довел до табуретки, усадил с заботливостью сестры милосердия и при этом вполне нормальным серьезным голосом обронил:

– Я ничего не мелю, Софи. Дело – дрянь.

– Ты можешь объяснить, в чем дело? – Она со стуком поставила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. – Говори, что?! Добивай меня, чего уж!

– Какое-то время назад у этого паспортного мастера побывала некая молодая особа, тоже очень живо интересующаяся личностью Татьяны.

– Как это?!

Перед глазами крутились огромные оранжевые круги, множась, наползая друг на друга и заслоняя собой весь белый свет.

– Я там не была! Я везде только с тобой, Макс, ты же знаешь и…

– Прекрати оправдываться, дорогая. – Его широкая узловатая ладонь похлопала ее по лопаткам. – Я-то тебе верю, а вот менты… Им же ничего не стоит подтасовать факты. Раз ты искала, раз нашла, значит, ты и пришила.

– Так, остановись сейчас же! – прикрикнула на него Соня, поняв, что того понесло то ли от пива, то ли от эйфории успешно проведенной операции. – Остановись! При чем тут искала и убила?! Как это может соприкасаться, объясни?

– Курить у тебя, конечно же, нельзя, – вздохнул тот с печалью, похлопав себя по карманам. – Ладно, обойдусь без сигареты… А точка соприкосновения вот в чем…

И он рассказал ей то, что узнал у пожилого подпольного мастера по фальшивым документам. Попутно сопроводив свой рассказ комментариями, которые Соня и хотела бы, да не смогла не признать логичными.

Татьяной, оказывается, интересовались не только они. Ею интересовалась еще какая-то молодая женщина. И интересовалась не конкретно личностью Сочельниковой, а тем, под каким именем та прибыла в город где-то месяцев шесть-семь назад из Германии.

– Ты хочешь сказать, что она была у этого фальшиводокументщика полгода назад?

– Нет, дорогая! Месяц или что-то около того, мужик точно не помнит, в книге посещений отметок не делал. У него и книги-то такой не имеется. Имеется лишь славная зрительная память и просто память. – Макс засновал с чайником по кухне, кофе ему, видите ли, захотелось нестерпимо. – Вот эта память и подтолкнула его рассказать о странном визите.

– Цель визита дама огласила?

– А как же! Ее непременно интересовали имя и фамилия девушки, изображенной на фотографии.

– И как все же имя, за которым скрывалась Таня?

– Вера Лиценкова. Она уехала в Германию с паспортом на имя Веры Ивановны Лиценковой.

– А что за фотография?

– Ох, какой хороший вопрос, Софи! Я восхищен тобой, дорогая.

Макс, скотина, все же не сдержался и прикурил прямо от газовой горелки. Увидел ее неодобрительно сдвинутые брови, тут же подскочил к окну, отдернул занавеску и высунулся в открытую форточку почти по плечи.

– Так что было на фотографии? – не выдержала Соня томительного перекура, сопровождающегося смачным причмокиванием, постаныванием и дрыганьем ногами.

Мучитель ответил не сразу. Прежде вытянул сигарету почти до самого фильтра, выбросил ее, запустив щелчком от окна подальше. Проследил, куда упадет. И лишь тогда снова уселся к столу, глянув на Соню строго и с неодобрением.

– И где мой кофе? – спросил он, прежде чем удовлетворить ее любопытство.

– Сейчас сделаю, только прежде ответь, что было на фотографии, которую показывала женщина? Отвечаешь и получаешь свой кофе. Причем не растворимый, я не поленюсь, сварю!

И чтобы не разуверить Макса в своей готовности услужить, Соня встала из-за стола, сдернула с крючка турку и засуетилась с кофемолкой.

Он все равно не сразу стал говорить, изверг. Ждал, до тех самых пор ждал, как кофейная пенка набухнет и поползет из турки кверху. Навис над ее плечом, понаблюдал, как Соня швырнет в самую сердцевину кофейной воздушной шапочки щепоть ванили, и только тогда шепнул ей в самое ухо:

– Эти двое перед Рейхстагом в Берлине о чем-то оживленно говорили на том снимке. Как тебе, а, Софи? Не где-нибудь, а именно перед Рейхстагом! Уж не ошибешься ни за что и ни с одной широтой не спутаешь, да?

Соня помолчала, выливая кофе в крохотную кофейную чашку для себя и в другую – размером побольше – для Макса. Вернулась к столу, заставила его присесть. А то носится по кухне как ненормальный, а ей потом вытирай засохшие кофейные пятна по полу.

– Значит, Татьяна в Германии свела знакомство с какой-то молодой женщиной, – подвела итог Соня, прихлебывая крепкий сладкий кофе и жмурясь от удовольствия. – И этой даме откуда-то стало известно, что Таня живет там по поддельным документам. Но точно ее имени и фамилии она не знала, так получается?

– Выходит, что так, – кивнул, поддакивая, Макс. – Она, видимо, много о ней знала, кроме этого. Знала – первое, – что Сочельникова живет по поддельным документам. Возможно… Повторяю, возможно, знала ее настоящее имя и фамилию. Вероятнее всего, знала или догадывалась, где именно та сделала себе паспорт. Потому и приперлась к мужику, пристав с вопросом. Только вот зачем?

– Может быть, как и нам с Олегом Сергеевичем, ей хотелось установить, где конкретно обретается в тот нужный ей момент Татьяна. Мы же с ним как рассуждали: узнаем ее имя и фамилию, узнаем, где, как и с кем она жила. По месту регистрации! По штампу семейного положения. Это же элементарно, правда ведь?

– Угу! Ну, узнала она, эта дама, где живет, где поселилась Танька, и что дальше? Как-то мне не нравится все это. – Макс поскреб заросший пегой щетиной подбородок и с тоской оглядел пустые тарелки на столе. – Как все хорошее быстро кончается, Софи! Только разбежишься, и земля кончается, блин!.. А Танька с Никитой расстались, да. С чего бы это ей тогда сюда возвращаться? Да и ему тоже. Видимо, профукали все мамины денежки…

– Постой, постой!

Соня только-только привстала, только-только принялась таскать со стола тарелки в раковину, как очередная загадочная фраза, сорвавшаяся с уст ее мучителя, заставила ее остолбенеть.

Она смотрела на его лоснящуюся довольством физиономию почти с мистическим ужасом. Сколько еще на сегодняшний вечер ее ожидает сюрпризов, интересно?

– Какие мамины денежки, Макс?! Ты это о чем?!

– Все о том же! – фыркнул он и принялся деловито рассматривать собственные ногти.

То к самому носу поднесет, то, растопырив пальцы, отодвинет к коленкам. Нижняя губа выпячена, брови нахлобучены. Ну, клоун просто!

– Сейчас как дам по башке! – не выдержала фокусов Дворникова Соня и швырнула в него тряпкой, которой стирала до этого со стола. – Какие мамины денежки, Макс?! Ты хочешь сказать, что Татьяна украла у матери деньги, перед тем как сбежать?!

– А она потому и сбежала, Софи. Неужели ты думала, что она и правда боялась, будто мать ее не простит за Никиту? Да брось, дорогая. Анна была властной, грубой и совершенно лишена сантиментов. Ей по роду своей деятельности приходилось совершать и не такие подлости по отношению к своим друзьям. Подумаешь, жениха увела, какая трагедия! – Дворников облокотился спиной о стенку, выставил ноги на середину ее кухни, сцепил ладони в замок и принялся вращать большие пальцы вокруг друг друга. – Не из-за этого Танюшка боялась все эти четыре года предстать пред светлые очи своей родительницы. Не из-за этого, поверь! А из-за того, что дернула перед отъездом у мамаши кругленькую сумму денег, которую та, в свою очередь, должна была вложить в строительство одного из объектов нашего города. Никакого законсервированного строительства четырехлетней давности не припоминаешь, дорогая?

И он выкатил на нее желтые рысьи глаза и уставился по-змеиному, не мигая.

Конечно, она помнила! Еще бы не помнить. О закладке первого камня в фундаменте писала местная пресса, причем разноцветная пресса, включая желтую. Освещало местное телевидение. Планировался огромный центр досуга с бассейном, саунами, тренажерными залами, детским кафе и даже рестораном на третьем этаже. За выигрыш в тендерных торгах рвали друг другу глотки. Победила группа предпринимателей, в число которых входила и Сочельникова Анна Васильевна.

Соня, помнится, тогда ее поздравляла. И посылала букет цветов и коробку конфет. Сама приехать не смогла по какой-то причине. Хотя, чего теперь врать? Причина была одна – ей никого не хотелось видеть после предательства Никиты. И радости ничьей разделять тоже не хотелось. Вот и отсиделась дома…

А центр досуга так и не построили. Строительство выше цоколя так и не поднялось и до сих пор пугает горожан заросшим глухой крапивой пустырем. Хорошо, что хоть в прошлом году хватило у кого-то ума огородить пустырь глухим бетонным забором.

– Танька украла у матери общак, – авторитетно заявил Макс, насладившись изумленно вытаращенными глазами Сони. – Потому и документы ей понадобились фальшивые, потому и смылась подальше от материного глаза, потому, вернувшись, и не спешила с ней встретиться. Деньги-то были немалые, Софи. Так вот…

Все теперь становилось для нее более или менее понятным. И то, почему с такой упорной настойчивостью искала Анна Васильевна свою пропавшую дочь, досаждая милиции и частным детективам. Наверняка догадывалась, что та жива и здорова. Жаждала просто возмездия и возврата денег, которые ей не принадлежали. Правильнее – принадлежали не только ей. Потом отчаялась и в отместку за дочернюю подлость сделала из Софьи наследницу. Вот, мол, утрись, дорогая! Ты меня так, а я тебя – эдак!

И смысл ее злых отчаянных слез рассматривался теперь уже несколько иначе. Совсем не так и не о том плакала Анна Васильевна. К ее обиде примешивалась еще и ярость. Отчаянная, гневная жажда возмездия.

– Откуда тебе это стало известно, Макс? – Соня качнула головой, с изумлением глядя в его сторону. – И почему именно теперь? Что же раньше об этом никто не знал и не догадывался?

– Тайна была за семью печатями, представляешь, – хмыкнул тот, почесав лохматую макушку. – Денежки, поговаривают, были грязными. Нигде не отмытыми, вот и… Тишина стояла гробовая, короче. А теперь, когда Анну убили, кое-кто раскрыл рот и под бутылку коньяка разговорился так, что эта информация просочилась в массы и достигла ушей нашего с тобой общего знакомого, в гостях у которого ты так сладко и так долго спала, Софи… Ну, милая, мне пора. Думаю, что на этом моя миссия закончена? Теперь вам с твоим сыщиком и делать, собственно, нечего. Найти ту тетку, что искала Таньку и с которой их связывало знакомство по Германии. Как следует тряхнуть Никиту. И все! Кто-нибудь из двоих непременно окажется убийцей. Поверь мне, я знаю, что говорю! Идем, проводишь меня.

И он потащился нехотя в прихожую обуваться в пыльные, растасканные до ниток кеды. С кряхтением нагибался. Ворчал что-то об одиночестве, заставляющем выходить в ночь на опасные улицы, буквально наводненные преступниками. Потом выпрямился, затянув грязные лоснившиеся шнурки на кедах. Окинул себя в зеркале с ног до головы, довольный увиденным, осклабился в улыбке и подмигнул ей:

– А я ведь парень хоть куда, так, Софи?

– Ничего, сойдешь, – милостиво согласилась она, притопывая от нетерпения возле двери.

Скорее бы уже Макс ушел. Она бы позвонила Олегу и рассказала ему все, что только что узнала. Они со Снимщиковым хоть и расстались сегодня днем вполне на миролюбивой ноте, может быть, даже чуть больше, чем просто миролюбивой, но застолбить свои позиции, напомнив о себе, все же не мешало. А Дворников, как назло, не уходил и не уходил. Городил невесть что об одиночестве. О странном нежелании уходить куда-то в ночь.

Нежелание и в самом деле казалось ей странным, потому что более вольным, чем Макс Дворников, мог быть только ветер. Он десятки раз пытался сожительствовать с женщинами разных возрастных, весовых и социальных групп, но ничего у него не выходило. Одна была дурой, причем дурой непроходимой. Вторая была дурой нетерпимой. Третья – дурой поразительно какой страшной, интересно, где у него были глаза на момент выбора. Ну и так далее до бесконечности.

Что всегда удивляло в этой ситуации Соню, так это странность тех самых женщин, которые клевали на Дворникова. По ней, так уж лучше быть одной, чем с ним под одной крышей.

– А вот это ты зря, Софи, – обиделся он вдруг, опять-таки прочитав ход ее мыслей. – Я хороший. И совсем не хуже твоего мента, так и знай. Я вот все бросил и таскаюсь по городу который день, чтобы твоя очаровательная задница не прела на нарах. А он что?

Господи! Откуда он про Олега узнал, спаси и сохрани! Ладно, мог раскопать информацию о том, что тот приезжал на место преступления, допрашивал ее, даже пытался засадить за решетку, но… Но о ее чувствах к нему откуда мог узнать Дворников? Неужели на ней крупными буквами выцарапано, что она влюблена в Снимщикова?..

– А он, дорогая, себе новые дырки на погонах готовит, – продолжал развивать тему Макс, привалившись спиной к ее двери и, кажется, не собираясь уходить. С пива его так повело, что ли? – Он карьерист и выскочка, твой Снимщиков! Наводил я о нем справки, наводил, не сомневайся.

– Зачем это тебе? – Соня в отчаянии закатила глаза.

Макс действительно захмелел и, кажется, совершенно недвусмысленно намекал ей на возможный свой неуход из ее квартиры. Вот еще счастье привалило!

– Как зачем, как зачем?! Я же должен знать, с кем таскается моя… – он вдруг споткнулся на готовом сорваться с его губ слове и притворно закашлялся. – Моя подруга.

– Твоя подопытная подруга, – едко вставила Соня, припоминая ему все зло, сотворенное в прошлом. – На мне ставились опыты, не забыл? А Олег…

– А твой Олег, вернись к нему сейчас дочка одного местного богатея, не скажу, как ее зовут, и не проси, тут же забудет о своем благородстве, – со злостью выпалил Макс и начал судорожно цепляться за головку замка, пытаясь открыть дверь. Ломал замок и приговаривал, не меняя интонации: – А то, скажите пожалуйста, окрылился он вдруг идеей спасти тебя от застенков! Да не верю я ему, поняла, дурочка! Не верю! Подлюка он, твой Олег Сергеевич. И случись сейчас перевес доказательств не в твою пользу, мигом перелицуется, мигом повернется к тебе задом, как избушка на курьих ножках. Но все, пока, Софи, спасибо за ужин!

Он так саданул дверью о притолоку, что на втором этаже в квартире пенсионеров заливисто зашлась лаем крохотная собачонка. Соня, так и не успев как следует посмаковать его желчные заверения, заперлась на замок. Прошла на кухню, открыла кран, взяла в руки тарелку, вспенила мочалку под струей воды и… тут же застыла, потрясенная до глубины души.

А ведь не так уж и не прав этот монстр в образе Макса Дворникова. Он ведь зачастую оказывался прав, редко когда ошибаясь. Он ведь и в ней не ошибся, засунув ее в обезьянник по ложному обвинению, которое потом сам же и опротестовал.

Он утверждал потом, что был уверен в успехе данного предприятия. Ей подобная ситуация по плечу. Она не сломалась тогда, выдержала.

А теперь он утверждает, что… что Олег отвернется от нее при первом же критическом моменте, способном снова навлечь на ее бедную голову подозрения.

Вдруг это правда?!

А что это тут Макс говорил про какую-то дочь одного местного богатея? Кто такая? Почему Олег ей ничего о ней не говорил? И неужели правда он способен взять и отвернуться от нее – Сони, – если поманит его пальцем неизвестная ей красавица?

Почему нет?!

Соня с горечью хмыкнула, швырнула в гору тарелок намыленной мочалкой и закрыла краны.

А она вот сейчас возьмет и не станет гадать: что, кто и когда. Она вот сейчас возьмет и позвонит… Нет, она возьмет такси и поедет прямо к Олегу и все спросит у него, глядя в глаза. Ей нужно видеть, ей нужно не просто видеть, ей нужно постараться рассмотреть.

Макс может говорить все, что угодно. Ошибаются ведь и гении, а ему до них не близко, ему до них о-оочень далеко.

Она сейчас оденется, вызовет такси и поедет. Только теперь она окажется много благоразумнее, теперь она не станет выряжаться, как сегодня в полдень. Джинсы, майка без рукавов, на улице даже ночью была духота до липкого противного пота. На ноги летние легкие кроссовки, в руки сумочку – и в путь. Нет, предварительно стоило позвонить и вызвать к подъезду машину.

Обещали подъехать минут через пять-десять. Это ерунда. Это не ожидание. Пока она запрет дверь, пока спустится пешком, так как лифт на эту пору давно застыл на первом этаже с распахнутыми настежь дверьми. Машину как раз и подадут к подъезду.

И уже завтра… Нет, уже сегодня, так как время перевалило плавно за полночь, она сможет доказать этому противному Максу Дворникову, что иногда и его теории могут быть ошибочными.

Людям ведь свойственно было ошибаться…

…Он не ошибся! Он, как всегда, ни в чем не ошибся.

Сейчас, вот сейчас, еще минут пять-семь, и Софья выскочит из подъезда. И непременно сядет как раз в ту машину, что терпеливо дожидается ее уже битый час. Машина вполне сносная, вполне походила на такси.

Молоток парень, постарался выглядеть. Не зря он его предупреждал. Не настаивал, нет! Именно предупреждал, мягко, вкрадчиво, заведомо предугадав все до единого хода в этой сложной комбинации человеческих фигур, именующих себя умниками.

Он!!! Он единственно умный человек во всей этой нелепой истории с двумя убийствами, пропажей денег и людей. Он сразу во всем сумел разобраться и вычислить все до единого шага каждого из них. Почему? Да потому что он гений!!! Пускай непризнанный, черт с ним, с признанием. Хотя… Хотя после сегодняшней ночи, может, и признают его гениальность. Все может быть…

Как он все верно рассчитал, как все продумал! Интонацию, время, слова, которые нужно было сказать Софье, чтобы выкурить ее из дому. Он был уверен, что она не станет звонить по телефону своему менту. Он очень хорошо знал ее. Лучше, чем она сама себя знала, быть может. И он был уверен, что звонить она не будет, а станет метаться по комнатам, одеваться, вызывать машину.

Она и бегала! Тень в ее окнах тому подтверждение. И такси наверняка по телефону вызвала. Не пешком же ей идти через весь город ночью! Она не пойдет, она немного трусовата для этого. Она вызовет машину. А машина ее уже давно поджидает. А в машине той еще одна марионетка, умело доведенная им до состояния бешенства, а потом и до этого вот подъезда…

Подъездная дверь оглушительно хлопнула. Или ему от напряженного ожидания каждый звук казался чрезвычайно громким? Может быть, может быть… Но Софья как хороша! Ну, просто по расписанию выпорхнула на подъездные ступеньки. И просто с неоценимой легкостью побежала к машине возле скамейки. Она же не могла знать, что это не та машина, которую она вызвала.

Ее такси еще где-то в пути. И ее ведет сонный ленивый увалень какой-нибудь, мрачно посылающий куда подальше взбалмошных баб, пожелавших ехать непременно в это время на другой конец города.

Но Соня этого не знала. Она с облегчением уселась на заднее сиденье, назвала адрес, тут же успокоилась и, быть может, прикрыла глаза.

Ну, это он так, немного на лирику перешел. Глаза могут быть широко распахнуты и гореть огнем нетерпения или тупо смотреть в одну точку. Это все детали. Главное, чтобы они не заметили преследования. Не заметили и не обратили на это внимание водителя. Тому не надобно знать, что он следует за ними по пятам. Если узнает, то все – провал его эксперимента, призванного расставить все точки в его гениальной истории, которую он сложил для них и ради них…

Глава 19

То, что они едут не к дому Олега Сергеевича Снимщикова, а куда-то прямо в противоположную сторону, Соня поняла не сразу, а лишь когда они выехали за город. Все это время она сидела, уставившись в одну точку, и снова и снова просеивала информацию, которой заполонил сегодня ее мозг Дворников. Задумалась так, что ничего вокруг не видела, а когда увидела, по-настоящему перепугалась.

Огни города остались где-то далеко позади, сменившись ровным рядом березовой посадки, темная кромка которой разрезала пополам звездный небосклон.

– Погодите! Погодите! Куда вы меня везете?! – Соня заметалась на заднем сиденье, пытаясь одновременно открыть двери, перегнуться через переднее пассажирское сиденье, схватить сумочку и найти там мобильный телефон.

Конечно же, делать сразу столько дел невозможно. Двери не открылись, на них попросту отсутствовали внутренние ручки. С переднего пассажирского сиденья ее легко отшвырнула грубая рука водителя. А телефон… А телефон она попросту не взяла. Забыла! Даже вспомнила где. На кровати в спальне. Когда лихорадочно одевалась, тот то и дело требовательно тренькал, напоминая ей о том, что зарядка кончается. Она включила телефон в розетку, швырнула его на кровать, там он и остался.

– Послушайте, что вам от меня нужно?! – странным, дребезжащим от страха голосом снова попыталась добиться ответа Соня и снова полезла вперед. – У меня нет денег! Меня невозможно ограбить или выкупить, потому что…

И вот тут она осеклась, моментально поняв, кто и зачем ее везет.

Макс предупреждал! Он говорил ей, что на нее будет совершено нападение. Что, возможно, у Анны Васильевны и в самом деле имеется какой-нибудь дальний родственник, не упомянутый в завещании, но жаждущий ее денег.

Получается, это он?!

– Кто вы??? – еле выдавила Соня со слезами, без сил откидываясь на спинку сиденья. – Кто вы, скажите?! Если вам нужны деньги… Я вам все отдам! Только не убивайте меня, ладно?!

В ответ лишь ровный гул мотора.

Соня, поплакав немного, снова заметалась. Снова попыталась открыть двери, до боли в пальцах теребя крохотные штырьки в том месте, где должны были быть ручки. Потом упала на спину и принялась со всей силы бить ногами по стеклу. Первый удар, второй, третий – все бесполезно. Не хотело отечественное стекло разлетаться на сотни осколков. Зато водителя ее действия не оставили безучастным. Он прибавил скорость и заорал на нее, перекрывая автомобильный гул:

– Угомонись, сука! Еще раз ударишь по стеклу…

Она ударила, и не раз. И тогда водитель ударил ее. Не бросая баранки руля, он вытянул назад правую руку, нашарил ее голову, больно схватил за волосы и принялся бить ее головой о дверь. Бил и приговаривал:

– Угомонись, угомонись, угомонись, а то убью сейчас!

Соня извивалась, орала, пыталась царапаться и отцепить его жесткие пальцы от своих волос. Ничего не получалось, он держал ее очень крепко и, кажется, отпускать не собирался. Тогда она вонзила ногти в его запястье и принялась что есть сил давить. И орала при этом, не церемонясь в выражениях. Он тоже заорал, ему тоже сделалось больно, живым же он был человеком, не роботом. Заорал дико, но хватки не ослабил. Машина заметно вильнула раз, другой, взвизгнули покрышки об асфальт, что-то даже, кажется, хрястнуло. Наверное, водитель пытался затормозить или выправить машину, но одной рукой, сидя вполоборота, не сумел. Или не успел…

Все дальнейшее походило на кошмарный затяжной сон, наполненный диким страхом, болью и непониманием.

Соня так и осталась лежать на спине, но почему-то ее швырнуло на пол между сиденьями. Краем глаза она успела увидеть купол неба, унизанный звездами. Потом тот стремительно начал смещаться, смещаться, сменяясь непроглядной жуткой теменью. Потом снова звезды, потом снова темнота. Понять, что происходит, она смогла не сразу.

Они перевернулись, кажется! И продолжали переворачиваться! Отсюда все и крутилось за окном машины перед глазами. И треск еще стоял, отвратительный треск разваливающегося железа и стекла. А потом дикая боль, чей-то стон, и все, и уши, словно ватой, заткнуло тишиной.

Она была жива. Она точно знала, что жива. Она все еще чувствовала боль в голове, там, где держал ее за волосы ее похититель. Интересно, а где он теперь… Так же, как и она, лежит, стиснутый сиденьями, или удрал, бросив ее одну в искореженной машине? Одну на неосвещенной дороге. Хотя с дороги они, кажется, благополучно слетели, перевернувшись неоднократно. Просто так, что ли, звезды мелькали у нее перед глазами?

Так, если они слетели с дороги, значит, упали куда-то в кювет. Кювет тут был глубокий, это она еще заметила, когда пыталась выброситься из машины. Глубокие ямы по краям дороги, поросшие кустарником и чуть дальше окаймленные березовой посадкой. Стало быть, упали они в заросли и…

Их тут никто до завтрашнего утра не найдет. А может, и утром не най