/ Language: Русский / Genre:detective / Series: Дамский детектив

Охотники до чужих денежек

Галина Романова

После трагической гибели родителей Эльмира потеряла веру в людей и замкнулась в себе. Год девушка прожила относительно спокойно. И вдруг Эльмире позвонили неизвестные люди и стали угрожать расправой, если она не вернет пропавшие после смерти ее отца алмазы. Однако Эльмира ничего о них не знает. Она пытается скрыться, и тогда на нее начинается настоящая охота. Кому она может довериться, кто друг, а кто враг, где правда, а где ложь? Правда оказывается страшнее самых невероятных предположений, а прежний враг становится другом…

Галина Романова

Охотники до чужих денежек

Глава 1

Любопытство – один из многих пороков человеческих. В Толковом словаре господина Ожегова оно определяется как «мелочный интерес ко всяким, даже несущественным подробностям». И Потехину Эльмиру интересовало буквально все, любой пустяк, любая мелочь. Несущественных подробностей для нее не существовало. Ее друзья и подруги, а также подруги ее друзей в один голос настоятельно советовали ей избавиться от этой пагубной привычки: совать нос не в свое дело. Но к их советам она оставалась слепа и глуха.

Ей нужно было знать все, для того чтобы...

Как только дело доходило до определения причины такого любопытства, ей становилось зябко, потому как знать мельчайшие подробности происходящего в ее окружении Эльмире было необходимо для того, чтобы успеть и суметь предотвратить беду.

Разумеется, ничего такого еще ни разу не произошло. Не в смысле беды, а в смысле умения предотвратить эту самую беду.

Тут следует сделать небольшое отступление.

Дело в том, что пороком любопытства Эльмира начала страдать относительно недавно. Прежде ее пытливый ум занимали несколько иные проблемы, как то: учеба в университете, фанатичная преданность Интернету, книги, общение с друзьями на многочисленных вечеринках и тусовках. Словом, она была дитя своего времени и своего города с многотысячным населением. Занимать свой ум, далеко не такой заурядный, как могло показаться стороннему наблюдателю, подробностями чьих-то тривиальных сплетен прежде ей было недосуг. Но после того как случилась беда, в ней что-то надломилось. Затем все в ее сознании перемешалось. Она собралась, привела себя в относительный порядок, но прежней стать не могла, и миру явилась совершенно иная Эльмира.

Внешне она осталась прежней: высокая блондинка с невероятно синими глазами и ярко-алыми пухлыми губами, за что в школе ей прилепили не совсем приятное прозвище «грибастая». Ну с тем разве отличием, что блеск в глазах несколько померк, да уголки губ горестно опустились. Во всем же остальном – все, как прежде...

Но вот сущность ее человеческая претерпела кардинальные изменения.

Если ранее она была беззаботной хохотушкой, готовой прийти на помощь любому и каждому, и пойти и в огонь и в воду, не раздумывая, за любым из своих друзей, то теперь все было иначе.

Она замкнулась в себе. Почти перестала видеться с друзьями, благо финал обучения в университете к этому уже не обязывал. Стала дерзкой, в чем-то даже агрессивной. И что самое неприятное – на редкость любопытной.

Ее теперь интересовало буквально все.

Отчего это тетя Зина с первого этажа их подъезда вдруг таким прекрасным весенним утром выглядит на редкость печальной и даже слегка заплаканной. С ней что-то определенно произошло. Надо срочно узнать и попробовать разобраться, чтобы помочь.

А Лешка? Тот, что этажом выше... Почему он вернулся домой ближе к утру? Не иначе, любовницу завел, подлец! А жена у него, между прочим, беременная...

Дядя Витя из тринадцатой... Ну, тут все понятно. Мужик с утра до ночи гонит самогонку, потому-то к нему толпами идут обладатели сизых носов и мутных глаз.

И так далее и все в таком вот духе.

Сведения собирались ею по крупицам. Большей частью выводы делались после скрупулезного анализа этих самых сведений. А кончалось, как правило, в лучшем случае конфузом. Как было в инциденте с Лешкой, который, как оказалось, изо всех сил старался содержать молодую семью, подрабатывая где только можно. А в худшем – скандалом. Как в случае с Данилой.

Эта неприятная история, разыгравшаяся буквально час назад, заслуживала особого внимания...

Данила Емельянов жил со своей матерью в квартире напротив. Если Эльмира была обладательницей роскошной четырехкомнатной квартиры, полностью упакованной мебелью и бытовой техникой, то Данила с матерью ютился в однокомнатной квартирке, уставленной колченогими стульями, койками с панцирными сетками, из бытовой техники у них имелся лишь старенький ламповый телевизор «Фотон» и его ровесник, круглобокий холодильник «Мир». Одевались сын с матерью во что-то серо-черно-непонятное. И если, поднимаясь или опускаясь по лестничной клетке, девушка оставляла за собой шлейф аромата невероятно дорогих французских духов, то мать Данилы отчего-то всегда источала кисло-приторный запах дрожжевого теста...

Сыграло ли тут роль их явное социальное различие или личная неприязнь, основанная на чем-то другом, но Эльмиру мать Данилы ненавидела люто.

Звали ее Вера Васильевна. Была она невысокой, тучной, с постоянно недовольным выражением лица. Редкие волосы, окрашенные хной, всегда были расчесаны на прямой пробор, и отдельные их пряди заправлены за маленькие ушки, удивительно напоминающие мышиные.

Но эти самые странные ушные раковины Эльмире удалось разглядеть совсем недавно, так как все то время, пока Данила был в армии, Вера Васильевна не снимала черного платка.

Поначалу девушка даже прониклась симпатией к этой странной суровой женщине, по наивности полагая, что ту, как и ее, постигло какое-то горе, раз дама не снимает траура. На деле же оказалось, что Вера Васильевна наложила на себя добровольную епитимью в связи с тем, что единственный ее сын мается где-то в горах Чеченской Республики, выполняя свой гражданский долг в «горячей точке». С утра до ночи набожная женщина отбивала поклоны в местной церквушке, дожидаясь возвращения любимого чада. Чадо вернулось и запило.

Эльмира не без брезгливости взирала на то, как Данила на четвереньках карабкается по ступенькам, совершенно не заботясь о состоянии своего единственного спортивного костюма (который, к слову сказать, был ею замечен на нем еще в то время, когда парень заканчивал десятилетку).

В запойном состоянии Данила пребывал с полгода. Затем образумился, протрезвел и приоделся. Вот этот последний фактор и сыграл с Эльмирой злую шутку. Откуда, спрашивается, у этого забулдыги деньги на приличную дубленку стоимостью восемь-десять тысяч целковых? А мебель, мебель на какие шиши поменяли? Не иначе наркоторговля или торговля оружием. Она неоднократно слышала о таких вот умельцах-»чеченцах», вывозивших арсенал многострадальной армии из «горячих точек» и успешно приторговывающих себе во благо...

– А кто же его знает, чем он занимается? – пожала плечами тетя Зина в ответ на ее, казалось бы, совсем безобидный вопрос. – Может, работать устроился...

Прояснила ей ситуацию сама Вера Васильевна час спустя. Оповещенная соседушкой о ее заинтересованности, та отчаянно начала колотить ногами в ее железную дверь. А когда Эльмира дверь открыла, то, вцепившись ей в волосы, вытащила на лестничную клетку и принялась стегать мокрым полотенцем, приговаривая при этом:

– Откуда у Даньки деньги, говоришь?! Ах ты, сука безродная! Ах ты, проститутка! Откуда деньги?! Он за них, тварь ты такая, жизнью рисковал и рискует! Позавидовала деньгам его, шалава! Я тебе язык-то вырву, гадина! Будешь метелить им почем зря...

Эльмира пыталась вырваться из рук женщины, но та вцепилась ей в волосы мертвой хваткой. Визжала она долго, а может, Эльмире так показалось. Но вот уже и двери этажом выше и ниже захлопали. И любопытные повысовывались отовсюду, а она все не унималась, хлестая мокрой тряпкой по почти голым бокам девушки.

Закончилось все как-то неожиданно. Вера Васильевна вдруг смолкла и выпустила из рук ее шевелюру. Эльмира распрямилась, расправила плечи, и почти тут же взгляд ее уперся в глаза Данилы.

Видно было, что тот только что вернулся откуда-то. Куртка нараспашку. Дорогие (!) ботинки в грязи. Верхняя пуговица белоснежной рубашки расстегнута. Галстук (!) болтается на ослабленном узле. А в руках огромный(!!!) пакет с фруктами. Но не столько все это так сильно ужалило Эльмиру в сердце (хотя задуматься было над чем), а то, каким взглядом он смотрел на нее.

Вид у нее был, мягко говоря, не очень-то... Длинные волосы растрепаны. Коротенькая маечка, в которой она любила хаживать дома, измята и намокла от ударов мокрым полотенцем взбесившейся соседки.

Но Данила, казалось, не обратил на это ровным счетом никакого внимания. Он просто стоял и смотрел ей в глаза. Смотрел с жалостью, с болью какой-то затаенной. И вот это самое сочувственное понимание, изливающееся из его глаз, и уязвило более всего Эльмиру.

– Чего уставился?! – рявкнула она грубо. – Мамашу свою бешеную не видал?!

– Ах ты, проститутка! – взревела пуще прежнего Вера Васильевна, делая смачный акцент на последнем слове. – Я тебе сейчас!..

Данила переступил с ноги на ногу. Поставил пакет на пол и, взяв осторожно мать под руку, тихо произнес:

– Оставь ее, мать. Идем домой.

– Домой? – Вера Васильевна оторопело воззрилась на чадо и, в немом протесте открывая и закрывая рот, принялась указывать перстом в сторону насупившейся Эльмиры. – А как же эта... Эта жидовка! Она же... Она про тебя...

– Оставь ее, – упрямо мотнул Данила головой. – Сирота она... Жаль мне ее...

Эльмира не помнила, как влетела к себе в квартиру. Как шарахнула изо всех сил дверью о притолоку. Как рухнула лицом вниз на диван в гостиной и заревела белугой. Самое главное, что слез не было. Был только один страшный вой, который шел из сердца. Так, наверное, воет собака, оплакивая потерянных щенков: без слез. Одним только жутким голосом сердца. Голосом потерянности и одиночества...

В чувство ее привела Зойка. Самая стойкая из всех обиженных и отвергнутых подруг. Она наплевала на все агрессивные выпады Эльмиры, с которыми многим пришлось столкнуться и оторопев от которых, большинство поспешно ретировались. Она была и оставалась ее самой надежной, самой терпеливой и самой строгой подругой.

Вот и сейчас, открыв своим ключом квартиру Потехиной и покидав в беспорядке на пол пакеты с продуктами, она села рядом с Эльмирой на диван. Взяла ее голову в свои руки, положила ее себе на колени и принялась легонько поглаживать по волосам, приговаривая при этом:

– Ну, ну, моя маленькая. Ну, успокойся. Все будет хорошо...

– Нет, – сдавленно простонала Эльмира и отчаянно затрясла головой. – Не будет.

– Будет, девочка моя, будет. Успокойся, и давай-ка лучше поплачем вместе. Давай?

– Не могу, Зой! Я не могу! – Она приподняла голову и с дикой болью в глазах воззрилась на подругу. – Все разрывается внутри, понимаешь?! Все горит! Печет вот здесь, а слез нет! Мне плохо...

– Знаю, золотой мой, знаю. – Зойка печально вздохнула, поправила очки на широкой переносице, и вдруг лицо ее странно сморщилось. – А меня этот козел бросил, представляешь?! Он меня бросил!!!

И тут же из глаз ее обильно заструились слезы. Тут уж пришлось им поменяться местами. Зойка горестно рыдала у Эльмиры на плече, повествуя о подлости ее очередного любовника. Оказывается, он был намного вероломнее предыдущего. Вероломнее и искуснее в актерском мастерстве. Она не сумела его разглядеть. Не смогла разгадать его хитроумных ходов. И как результат – опустошенные продуктовые полки и пустая шкатулка, где находились все ее сбережения.

– Так низко опуститься! – всхлипывала Зойка, вздрагивая всем телом, а его у нее было аж девяносто килограммов. – Он даже упаковку с макаронами унес, представляешь?! Два лимона... Пара яблок... Банка сгущенки...

– Он вообще-то нормальный? – опешила Эльмира, внимательно слушая подругу.

– Вроде да.

– А зачем ему столько жрачки? Может, на пикник собрался?

– Это в мартовскую-то слякоть?! И с кем? – Зойка приостановила на мгновение поток слез. – Кто поедет с ним макароны трескать?!

– Ну... Может, итальянка какая-нибудь? – предположила Эльмира, поглаживая подругу по округлому плечу. – Он у тебя как в вопросах секса? Ну... сильно охоч до темнооких красавиц?

– Черт его знает... – Зойка вяло махнула рукой и обреченно вынесла вердикт: – Видно, такая моя женская доля. Каждый козел норовит у меня урвать что-нибудь. Степка ушел с ковром. Сашка унес магнитолу. А этот... А этот макароны!!!

– Да-а-а, макароны – это уже серьезно! – Эльмира почесала переносицу, перевела взгляд на подругу, и, как бывало прежде, девушки расхохотались.

Минут через пять, утихомирив свои разбушевавшиеся эмоции, подруги похватали с пола пакеты с продуктами и пошли в кухню-столовую. Быстренько все разобрав и рассовав по полкам шкафа и холодильника, они включили кофеварку и уселись за стол. Зойка пристально уставилась на подругу и наконец решительно произнесла:

– Элка, ты мне хорош ерундой тут заниматься!

– А при чем тут я-то! – вспылила мгновенно Эльмира, гневно засверкав огромными синими глазищами. – Сижу дома, никого не трогаю. Она врывается и тряпкой меня, и тряпкой! Да еще орет на весь подъезд: проститутка! Какая я проститутка, Зой?! Вот ответь! Я что, проститутка?!

– Нет, – Зойка обреченно вздохнула: взрыва агрессии не избежать, но она все же решила не выпускать до поры инициативу из рук. – Нет, ты не проститутка. Более того... Скажи кому, что в свои двадцать четыре года ты до сих пор девственница, поднимут на смех. Но...

– Что – но? – почти визгливо вскинулась Эльмира.

– А то но! – повысила голос Зойка. – Что когда-нибудь ты за свое любопытство поплатишься! На кой черт тебе понадобилось наводить справки об этом парне?

– Я?! Наводила справки?! – От змеиного шепота, каким Эльмира выдавила свои вопросы, она даже закашлялась. – Черт! Я не наводила никаких справок, если ты хочешь знать! Я просто спросила...

– Вот! – торжествующе подняла кверху указательный палец правой руки Зойка. – Вот! А что я говорила! Она просто спросила... Элка, я дала самой себе клятву, что уберегу тебя от беды. Но уберечь тебя от самой себя... Нет, это бывает просто невозможно!..

– Ты себя сначала от самой себя убереги, нимфоманка! – ехидно парировала Эльмира и тут же поняла, что сказала гадость. – Прости...

– Да нет, что же. Продолжай. – Зойка обиженно скривилась и встала из-за стола, направляясь к кофеварке. – Скажи мне все! Скажи!.. Напомни о брошенном мною муже красавце-инженере, который изменял мне со всеми девицами нашего курса. Напомни о том, что всякий раз, встретив очередного подонка, я верю в свою счастливую звезду. Напомни мне, напомни.

– Зой, ну прости... – Эльмира виновато закусила пухлую губку. – Ну прости, я гадина.

– Еще какая! – победоносно подхватила Зойка, разливая черный кофе в крохотные чашечки. – С сахаром? Сливки? Как хочешь, а я добавлю.

– А потом удивляешься, почему ты постоянно поправляешься.

– Любимого тела должно быть много, любил говаривать мой красавец-супруг, – меланхолично ответила Зойка, всыпая себе аж три ложки сахара.

– Ага, а ушел от тебя к самой худой. Она же могла за удочку спрятаться! Там же никаких намеков на грудь нет. Господи, ну где у мужиков глаза?! – Эльмира взяла чашечку с кофе из рук подруги и заискивающе пробормотала: – Ты же ведь у нас такая хорошая, Зой.

– Ладно, подхалимка, – примирительно буркнула Зойка, не забывая между глотками кофе впихивать в себя сахарное печенье. – Уговорила, красивая я, красивая. Только вот с тобой-то что делать будем?

– А что я? – Эльмира мгновенно ощетинилась.

– А то! – Зойка отставила пустую чашечку в сторону и для убедительности припечатала пухлую ладошку к столу. – А то, что тебе когда-нибудь башку снимут за твое неуемное любопытство! Вот скажи, чего тебе дался этот самый непромытый Данила?

– Представляешь, отмылся! – Эльмира хохотнула и заерзала обеспокоенно на стуле. – Отмылся стервец! Приоделся. Обстановку сменил. А сегодня... А сегодня тащил полный пакет фруктов. Сотни на три там было, не меньше!

– И ты от этого выла здесь целый час? – не без желчности осведомилась Зойка. – Что вызвало такой приступ зависти: апельсины или парочка манго?

– Да иди ты! – Эльмира насупленно уставилась на подругу. – Откуда у него такие деньги, спрашивается? Он пару месяцев назад по лестнице свинья свиньей поднимался. В штанишках своих школьных с лампасиками голубенькими. Тьфу, тьфу, тьфу!!!

– Понятно, что дальше? – прокурорским тоном осведомилась Зойка. – Полз он, значит, в штанах, которые тебе не понравились, и что? Тебя что в этом больше возмутило: что он эти самые штаны поменял, или что-то еще?

– Зой, перестань разговаривать со мной как с умалишенной.

– А ты и есть умалишенная! – поставила та диагноз. – Самая что ни на есть! То тебя Лешка с пятого этажа интересовал. То тетя Зина, то самогонщик этот. Теперь до Данилы добралась. Дался он тебе каким боком? Может, наконец свершилось долго-жданное, и ты влюбилась? Любовь, как известно, может проявляться по-разному. Кто-то своему возлюбленному стихи слагает, а кто-то таким вот скандальным образом пытается привлечь его внимание.

– Ага, кто-то дарит цветы, а кто-то макароны, – ехидно разулыбалась Эльмира.

– Скотина ты, Элка, наглая, бессовестная скотина. Пользующаяся тем, что ее любят, – не обиделась на этот раз на нее Зойка. – Оглянись наконец вокруг. Кого ты увидишь рядом?

– Мне никто не нужен, – угрюмо отрезала Эльмира.

– Такого быть не может и не должно. У тебя сколько раньше друзей было! Толпами ходили все за тобой. А сейчас что?

– Друзья познаются в беде. – Эльмира принялась беспорядочно водить чашечкой по столешнице. – Как только эта самая беда нагрянула, так и друзья все испарились. Вот одна ты и осталась. Разве не так?

– Нет, не так. – Зойка с вожделением уставилась на дверцу холодильника, поблескивающую в свете солнечного дня хромированными боками. – Слушай, мне это кажется или я действительно видела у тебя на полке рыбку копченую?

– Кажется. – Синие глаза подруги насмешливо блеснули.

– Ой, нет. Ой, не кажется. – Зойка, скрипнув стулом, проплыла к холодильнику. Открыла дверцу и вскоре торжествующе изрекла: – А ты, оказывается, ко всем своим прочим недостаткам еще и жадина!

– А ты обжора.

– Ух, как пахнет. Свежая?

– Свежая, трескай, не бойся. – Эльмира тяжело вздохнула, позавидовав здоровому аппетиту своей подруги. У нее последнее время оный совершенно отсутствовал. – А насчет друзей, Зой, вот что я тебе скажу... Пока всем было весело, мы кучковались. Как только...

– Хватит! – оборвала ее Зойка с набитым ртом. – Тебя терпеть... Ты дохлого из гроба поднимешь, своими «а почему», «а откуда», «чего это вдруг». Тебя все знали и любили совсем другой, а ты как с цепи сорвалась. Зачем Герке принародно бутылку пива на голову вылила?

– А зачем он мне в трусы полез? – небезосновательно возмутилась Эльмира. – Я его об этом просила? Утешить он меня хотел, видите ли! Да шел бы он к черту с таким своим утешением...

– Ладно, пусть так. – Зойка вылила в ладонь моющего средства для посуды и принялась интенсивно намыливать руки. – А Лялька чем виновата? В тарелку с тортом зачем ты ее лицом окунула?

– Не лицом, а рылом, – поправила подруга. – Рыло у нее, поняла?

– Если она лесбиянка, это не говорит о том...

– Зой, господи ты боже мой! О чем мы спорим? – Эльмира вытянула длинные стройные ноги и, упав грудью на стол, печально изрекла: – Друзья... Просто я раньше была терпимее ко всяческого рода проявлениям, а сейчас нет. Знаешь, что такое переоценка ценностей?

– Это у меня случается после каждого ушедшего из моей жизни мужика.

– То мужики... А у меня из моей жизни ушли самые близкие и любимые мной люди. – Голос ее в этом месте зазвенел. – Мои предки... Я любила их больше жизни. Мне никто больше не нужен был. Между нами не было никаких конфликтов, никакого непонимания. Что я тебе рассказываю, ты и сама все знаешь. А тут вдруг – раз, и все. И нет их рядом. Та пустота, что разом разверзлась, едва не поглотила меня. Мне было больно, вернее, мне и сейчас больно. Просто боль несколько притупилась.

– Элечка, милая... – Зойка шмыгнула носом. – Я все понимаю. Я люблю тебя. Но я не могу справиться с этим. Вернее, я не тот человек, который способен помочь тебе. Нужен специалист, он бы...

– Спятила, да?! – Эльмира со злостью громыхнула стулом, подскакивая. – В психушку меня хочешь отправить?! Кто надоумил?! Педик этот – Ромочка? Он присоветовал тебе?! Предательница!

– Нет, ну это уж слишком. – Терпение Зойки все же лопнуло. Она швырнула со злостью столовую тряпку в раковину и решительным шагом направилась в прихожую, по пути приговаривая: – Тебе действительно нужно в психушку! Ты и на самом деле больна! Я ей как человеку, а она!..

Эльмира за подругой не пошла. То и дело сжимая и разжимая кулаки, она наблюдала, как та, кряхтя, надевает сапожки, застегивает куртку-дутик и хватается за дверной замок.

Потом Зоя будто вспомнила о чем-то, повернула к ней сердитое, а от того совершенно лишенное привлекательности лицо и, чеканя каждое слово, произнесла:

– Я больше не приду к тебе никогда! Поняла, дрянь?!

Эльмира молча кивнула.

– Ты больная! Ты это знаешь?!

Опять нет возражений.

Зойка забеспокоилась. Такое поведение подруги ее пугало даже больше, чем откровенные грубые наскоки. Она потопталась у порога. Сердито посопела. И вдруг ляпнула, сама не зная с чего:

– Эл, а что тебе такого сказал Данила?

– Тебе какое дело? Ты сюда больше никогда не придешь. – Губы подруги обиженно задрожали. – Нажралась рыбы, и вали отсюда. Подруга еще называется...

– Ну ладно, прости. – Зойка потянула «молнию» книзу. – Ну погорячилась, с кем не бывает. Тебя терпеть, сама ведь знаешь...

Она вновь разоблачилась и потопала в гостиную. Эльмира молча последовала за ней. Там они уселись в кожаные кресла с высокими спинками и принялись буравить друг друга сердитыми взглядами.

– Чего сказал-то? – не выдержала первой Зойка. – Ты так выла, Эл, я впервые после похорон по-настоящему испугалась за тебя...

– Он... – Эльмира хотела было рассказать ей всю предысторию своей истерики, но горло неожиданно перехватило удушье. – Он остановил свою мамашу...

– Это не то, – отмахнулась от нее Зойка. – Что такого он сказал, что ты так орала. Тебя было слышно аж на первом этаже!..

– Он... Он пожалел меня... – Эльмира подняла на подругу глаза, и та невольно ахнула – боли, излившейся из них, хватило бы на пятерых. – Зой, он назвал меня сиротой... Он пожалел меня...

И тут, к безумному изумлению и вящей радости ее подруги, Эльмира разрыдалась. Навзрыд, без устали повторяя одно и то же: «Он пожалел меня, он назвал меня сиротой...», Эльмира плакала.

Зойка сидела в кресле, боясь шевельнуться. О том, что сейчас происходило с ее самой близкой подругой, она мечтала долгие-долгие месяцы. Она искренне надеялась, что слезы и только слезы смогут исцелить ее милую Эльмирочку. Она верила в это со дня гибели ее родителей. Верила и тщетно уговаривала поплакать. Окаменевшая девушка лишь смотрела на нее полными скорби глазами и еле слышно шептала:

– Не могу...

И вот сейчас она разрыдалась. Хвала господу и всем угодникам! Ведь, может, с этого дня и с этого часа начнется ее возрождение, и девушка наконец выйдет из ступора, в который она погрузилась после того судьбоносного телефонного звонка.

Зоя машинально подняла к глазам руку с часами и поразилась собственному открытию: скоро будет год, как погибли Элкины родители. Скоро год. Восьмого марта. День в день с Международным женским праздником случилась трагедия, лишившая ее подругу способности радоваться жизни вообще, а этому празднику – в частности...

Сегодня было шестое марта, и Эльмира впервые за год расплакалась. Восьмого марта прошлого года она не смогла этого сделать, потому что, выслушав абонента, принесшего ей страшную весть, упала в обморок и пробыла в беспамятстве ровно неделю.

Но Зойке казалось, что ее обморок длился и по сей день. Что Эльмира до сих пор пребывает в бессознательном состоянии, так до конца и не поняв, что тогда произошло. А теперь эти ее слезы... Может быть, теперь... Может, это наконец-то случится...

Глава 2

Архитектурное решение дома, в котором проживала Эльмира со своими родителями с первых дней своей жизни, являло собой изыски взбесившегося градостроителя. Вернее, с самим домом все было в порядке. Уродством был их подъезд, возведенный через два года после сдачи дома в эксплуатацию.

А началось все с того, что между их домом и домом, стоящим напротив, образовалось некое подобие аэродинамической трубы. Там даже в жаркий летний полдень гулял жуткой силы сквозняк. Кому-то из высших чинов, проживающих в доме напротив, этот самый разгул ветров жутко действовал на нервы, и пришлось архитектурному отделу их района начать почесывать лысины. Слишком долго они голов не ломали.

Дом, где проживал этот самый недовольный чин, имел П-образную форму. Дом, в который впоследствии заселились родители Эльмиры, стоял торцом к нему. И вот эти самые недолго думающие градостроители ничего лучшего не придумали, как пристроить еще один подъезд, чтобы перекрыть буйные потоки воздуха.

И на свет божий появилась семиэтажная округлая башня, уродливым придатком прилепившаяся к торцу дома. Существовала она как бы обособленно. Двери подъезда выходили совсем на другую сторону, нежели все прочие подъездные двери дома. Планировка жилых комнат также была отличной от общего плана. Здесь на одной лестничной клетке мирно уживались и варианты хрущоб, и просторные комфортабельные квартиры с большими кухнями и широкими лоджиями. И все бы устраивало въехавших в эту башню жильцов, кабы не вид из окна. Об этом горе-проектировщики не удосужились подумать.

Устранив проблему ветродуя, они воздвигли дополнительный подъезд таким образом, что он буквально вклинивался во двор П-образного дома. И бедным новоселам открывался из окон лишь вид на окна соседнего дома и его жильцов, если те забывали задергивать шторы.

Квартира, куда въехали родители Эльмиры с новорожденной дочерью, располагалась на четвертом этаже и имела лишь одно-единственное окно, выходившее на соседнюю улицу, – кухонное. Все остальные смотрели во двор.

Мать Эльмиры, высокая стройная блондинка с глубоким контральто, очень часто выражала возмущение по этому поводу. Но отец, высокий мужчина с округленьким животиком и копной темно-русых волос, посеребренных сединой, посмеиваясь, говаривал своей супруге:

– Ну, Ангелиночка, полноте... Хорошо же живем! Весь мир как на ладони...

На что Ангелиночка, театрально потирая виски, стенала:

– Алик, дорогой, я не могу с тобой согласиться... – В этом месте она делала трагическую паузу и затем, бесовски блеснув глазами, заканчивала: – Ну на кой черт мне видеть, какого цвета панталоны у этой толстухи со второго этажа третьего подъезда?! А этот парень!.. Он же не носит трусов!..

Алик подхватывал «дирижерскую» палочку домашнего театрализованного представления и, удовлетворенно потирая руки, как бы мечтательно ронял:

– Да?.. Не знаю, дорогая, не знаю... Меня лично размер груди этой томной молодой леди с четвертого очень даже вдохновляет...

Они принимались дурачиться, хохотать, бегать, словно дети, друг за другом по комнатам (благо разбежаться было где), а Эльмирке в эти моменты хотелось мурлыкать от счастья.

Родителей своих она очень любила. Все ее детство, отрочество и юность прошли под лозунгом – люби ближнего, как самого себя. Ангелина и Алик были великолепной парой. Она не помнила, чтобы они когда-нибудь всерьез ругались. Единственным камнем преткновения было имя дочери. Нет, выбрали они его быстро и без споров. Но вот потом...

Мать, упорно не признавая никаких других производных от имени дочери, называла Эльмиру – Эммой. Отец, не желая ничего слушать, – Мирой. Подруги, не мудрствуя лукаво, – Элкой. Ну, а соседи, склоняясь из уважения к мнению опереточной певицы, величали ее Эмкой...

Так и жила она, откликаясь сразу на несколько имен. Совершенно не переживая по этому поводу и никогда не задаваясь вопросом: какое же из этих имен ей больше нравится. Должно быть, все. Главное, чтобы произносилось имя с должным теплом, уважением, любовью. В чем, в чем, а в этом она ущемлена не была никогда.

В школе ее неформальное лидерство было признано едва ли не с первого класса. В университете вокруг нее мгновенно возникали тусовки. И соседи по подъезду ласково глядели ей вслед. Ну, а о родителях и говорить нечего: они свою дочуню боготворили.

Эльмира была благодарным ребенком и старалась предков не огорчать. Отличная учеба, почти примерное поведение, веселый нрав. Было только одно маленькое но... Девочка совершенно не интересовалась мальчиками. Минула ее шестнадцатая весна, затем восемнадцатая. Все подружки, как говорится, давно разобрались по парам, а Эмма сидела одна.

Мать частенько ночами усаживалась на дочкину кровать и пыталась вызвать на откровенность, но та лишь хохотала ей в ответ:

– Ма, со мной все в порядке. Я не лесбиянка, не извращенка, не педофилка. Просто мое время еще не пришло...

– Как же так?! – Мать непонимающе скользила взглядом по фигуре дочери, позавидовать которой могла любая кинодива. – Ты созрела...

– Физически – да. Но нравственно... Нет, ма, я не хочу, как девчонки мои: целоваться и тискаться по углам с ровесниками, а потом глотать пригоршнями гормональные противозачаточные или бежать, округлив глаза, в аптеку за тестом на беременность. Это не мое. Я мечтаю, чтобы все было красиво! Как у вас с папой.

Ангелина притворно вздыхала, совершенно не собираясь посвящать дочь в их с папой маленькие семейные тайны. Отец появился на горизонте опереточной артисточки в тот момент, когда она была близка к мысли покончить жизнь самоубийством после очередного громкого романа, закончившегося жутким скандалом для обоих любовников.

Алик возник в ее жизни внезапно и как бы ниоткуда. Проработав в их труппе с год театральным художником, он пришел однажды к Ангелине в ее маленькую комнатку в коммуналке с букетом роз, да так там и остался. Более того, он прочно обосновался в ее жизни и сердце. Она просто жизни себе не представляла без милого Алика.

Алик на самом деле был милым. Более того, он был надежным, качество крайне редкое у современных мужчин. Он был верным. И до одури любил свою малышку Миру. Все материнские страхи по поводу ее запоздалого развития отец отметал со смешком:

– Мирка в меня. Я полюбил поздно, единожды и на всю жизнь. У нее будет так же, вот увидишь...

Поэтому Эльмира не особенно переживала по поводу вздохов матери. Она верила отцу. К тому же он почти всегда был прав.

Оказался он прав и в другом...

– Мы умрем с тобой, дорогая, в один день, – говаривал он, усаживая свою любимую Ангелиночку на подлокотник своего кресла и целуя ей ладонь. – Будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

Жили они действительно счастливо, но недолго.

Тот страшный день, восьмое марта прошлого года – суматошный праздничный день, Эльмира запомнила отлично.

Спала в тот день она допоздна. Разбудил ее запах пирогов с корицей, особенно хорошо удававшихся матери. Потом над ухом раздался родной голос отца, оповестивший ее о том, что «солнце встало, что оно горячим светом по листам затрепетало». Эльмира сладко щурилась, улыбалась и все никак не хотела открывать глаз.

– Эммочка, кисуня моя, – промурлыкала мать с другого бока. – Вставай. Нам с папой нужно отлучиться ненадолго.

– Куда? – Эльмира приподняла голову и сонно заморгала. – Как отлучиться? Мы же собирались в гости к Симаковым!

– Будут и гости, вставай. – Мать ласково потрепала ее по розовой со сна щеке.

– Спать хочу, – обреченно выдала Эльмира и вновь уронила голову на подушку.

– Мирка, ну давай же попьем вместе чаю с пирогами! – слегка обиженно пробормотал отец, пощекотав ее за пятку. – А то уедем сейчас, а ты все пышки слопаешь.

– Не слопаю, я вас дождусь, – пообещала Эльмира. – Я вас дождусь. С чего это вдруг вам приспичило уезжать ни свет ни заря...

Родители рассмеялись, указав ей на то, что время давно перевалило за полдень. Попытались еще минут пять поднять упрямое чадо и, наконец взяв с нее твердое обещание не садиться без них за стол, укатили за каким-то непонятным сюрпризом.

Сюрприза не получилось.

Эльмира давно встала. Убрала постель. Привела себя в порядок. Даже решила ради праздника принарядиться, надев маленькое черное платье – подарок отца к Рождеству. А родители все не возвращались.

Час, второй, третий. Ожидание затянулось. Настроение начало понемногу портиться. Волны тревоги и раздражения на необязательных предков попеременно накатывали на нее, заставляя метаться по квартире в поисках занятия. Но оно не находилось. Книги не читались – строчки прыгали перед глазами. Телевизор невозможно было смотреть, настолько противными казались улыбающиеся счастливые лица телеведущих. К компьютеру подойти она не успела – раздался телефонный звонок.

Эльмира с поразительной четкостью помнила, как она шла к телефонному аппарату. Помнила, как обтерла трубку от муки, видимо, мать в процессе приготовления пирогов кому-то звонила. Помнила звук, раздавшийся, когда она сняла трубку, – какой-то резкий, металлический, щелчок. И голос...

Встревоженный... Нет, не то, обезумевший от чего-то страшного голос Симакова Геннадия Ивановича – друга отца и их общего друга. Он больно ударил в ушную перепонку.

– Эмма! Девочка моя, беда!!!

– Что? – Ей казалось тогда, что она говорит спокойно. Это только потом дядя Гена рассказал, что она, как и он, заорала в трубку жутким, не своим голосом.

– Машина... Их «Ауди» взлетела на воздух!!! – Дядя Гена отчего-то заплакал и затем, с трудом выдавливая из себя каждое слово, произнес: – Они мертвы, Эмма! Их больше нет, бедное дитя...

Все... На этом прежняя жизнь оборвалась, и все для Эльмиры закончилось...

Она не закричала, не забилась в истерике. Она аккуратно положила трубку на место. Минуту смотрела на нее с недоумением. И потом рухнула в обморок, причем пробыла в забытьи неделю. Нашел ее лежавшей на полу все тот же Симаков. Он спустя час взломал входную дверь. Он же вызвал и «Скорую помощь».

Похоронами занимались всем миром. Родственников не было, но друзей оказалось много, и каждый норовил внести посильный вклад в совершение этого печального ритуала. Эльмира на похоронах не присутствовала, поскольку была прикована к больничной койке.

Из больницы ее встречала верная Зойка с распухшим от слез лицом, дядя Гена и его жена Лариса. Она так же, как и Зойка, то и дело шмыгала носиком, а на кладбище, не выдержав, разревелась в голос. Сам Симаков тоже не смог сдержать слез, встав у могилы своих друзей.

Не плакала только Эльмира. Пустыми глазами она смотрела на памятник, который в кратчайшие сроки выполнили на заказ. На сером мраморе была запечатлена чета супругов Потехиных в день серебряной свадьбы. Они были счастливы, улыбчивы и на удивление красивы. Ниже шли какие-то строки о боли утраты, о незабвенном следе, оставленном на земле, и еще что-то сердцещипательное, что Эльмира никак не могла ни прочитать, ни понять.

Они выпили по сто граммов водки, поминая ее родителей, так как шел девятый день с момента их гибели. Оставили на могиле охапку желтых роз, любимых цветов Ангелины. И, стараясь не смотреть друг другу в лицо, двинулись прочь с кладбища.

Эльмира все время молчала. Она не плакала, не стонала, не говорила ни слова. Она просто инерционно двигалась в указанном ей направлении, и все.

Зойка надеялась, что, вернувшись домой, подруга наконец-то сможет разрыдаться, но этого не произошло. Девушка словно окаменела. Она вошла в квартиру. Не снимая обуви и пальто, прошла в комнату родителей и, широко раскинув руки, рухнула лицом вниз на их широкую кровать.

Зойка, следовавшая за ней незримой тенью, осторожно сняла с нее сапожки. Вытянула ее руки из рукавов. Накрыла пледом и пошла в кухню приготовить подруге бульон.

Вернулась она в спальню минут через сорок с дымящейся пиалкой густого куриного бульона. Эльмира спала. Ровное дыхание вырывалось из ее груди. Это немного успокоило взвинченную до предела Зойку.

Спит и спит. Пусть так. В конце концов каждый переживает горе по-своему. Пусть она молчит. Пусть не плачет. Глядишь, со временем все и утрясется. Время все лечит.

Но с Эльмирой дело обстояло иначе. Чем больше проходило времени, тем более странным казалось ее поведение. Ну нервозность – это понятно, некоторая замкнутость – это само собой разумеющееся после такого потрясения, но любопытство... Это, по мнению Зойки, не лезло ни в какие ворота.

– Зачем тебе это?! – кричала она на подругу, возмущаясь очередным желанием той разузнать что-то о ком-то. – Что это изменит?!

– Понимаешь, – при этом Эльмира склоняла головку набок, устремляла взгляд куда-то внутрь себя и говорила: – В нашей жизни не может быть мелочей. Не может быть никаких случайностей. Все, буквально все имеет смысл. Каждая букашка должна выполнить при жизни определенную миссию. И если вооружиться знанием о происходящем вокруг, можно управлять событиями. Можно предотвратить что-то. Или, наоборот, способствовать ускорению чего-то долго-жданного...

– Элка, перестань! – молила ее Зойка, пугаясь всякий раз такого вот странноватого взгляда подруги. – Умоляю тебя! Что произошло, то произошло. Изменить что-либо мы уже не в силах. Да, даже вернув тот день, что ты смогла бы сделать?!

– О-о! – В этом месте лицо Эльмиры обычно искажала гримаса дикой боли. – Все было бы по-другому, понимаешь?! Я бы встала пораньше. Я бы узнала, что за сюрприз они собирались преподнести. Кто звонил моей матери, или кому звонила она. Может, в этом звонке и заключался смысл того, что случилось...

– Почему ты не хочешь признать, что эта трагедия – случайность?! – Тут Зойка обычно принималась плакать. – Тебе же было сказано в милиции, что рядом стоящая машина – точно такая же «Ауди» (марка, цвет, год выпуска), которая лишь слегка пострадала при взрыве, – была напичкана наркотиками. И что, по всей видимости, взрыв предназначался хозяину той машины, а не твоим родителям! Кто-то просто ошибся, и все...

– А если бы я проснулась и села пить с ними чай, то они, возможно, припарковались бы в другом месте... – задумчиво предположила Эльмира, зябко обхватывая себя за плечи. – Никто бы тогда не взорвал их «Ауди». Они были бы сейчас со мной...

– Их нет! – стараясь быть жесткой, обрывала ее Зойка, и разговор заходил в тупик.

Эльмира после этого, как правило, сворачивалась комочком на кровати родителей, замирала на какое-то время и минут через пятнадцать-двадцать засыпала.

Зойке это с каждым днем нравилось все меньше и меньше. Однажды она, не выдержав очередной такой беседы, сделала анонимный звонок психоаналитику.

Тот внимательно выслушал ее, задал несколько наводящих вопросов и затем, печально вздохнув, посоветовал:

– Вам нужно сделать так, чтобы ваша подруга разрыдалась.

– То есть? – не сразу поняла его Зойка.

– Понимаете, стресс не находит выхода, если можно так выразиться. Она замкнулась в себе.

– Но она говорит об этом! – возразила Зойка.

– Это понятно, но она замкнулась в своей боли. Она никого не допускает к ней. Она, возможно, не хочет, чтобы кто-то видел, как сильно она страдает. А может, просто сама не осознает всю глубину этой боли. Мне очень тяжело диагностировать этот случай по телефону, но тем не менее я бы посоветовал вам довести свою подругу до слез...

И Зойка начала планомерно и целенаправленно изводить подругу душещипательными рассказами. Та слушала ее какое-то время молча. Но однажды перебила, посмотрела на нее глазами раненого животного и попросила:

– Зой, не нужно этого. Мне очень больно.

– Да заплачь ты наконец!!! – И Зоя сама разревелась. – Заори на меня, избей, разрыдайся, только не молчи и не спи так страшно!!!

– Как страшно? – непонимающе склонила головку Эльмира.

– Как... как мертвая... – Зойка уже ревела в голос.

Эльмира же внешне оставалась спокойной.

И вот теперь... Шестого марта... Почти год спустя после трагедии это произошло.

Подруга рыдала. Слезы текли по ее щекам. Губы кривились, не в силах сдержать вопли, прорывавшиеся из глубины ее души. Крики были неосознанными, бессвязными, но они несли с собой освобождение. Во всяком случае, Зойка на это очень надеялась. Она готова была расцеловать в обе щеки неведомого ей Данилу, пробудившего Элкино горе ото сна и помогшего ей наконец-то излить его на кого-то. Пусть это будет она – Зойка. Пусть ей почти так же тяжело, как и Элке, но она все выдержит. Ради нее она все выдержит, потому что она любила подругу. Любила как сестру родную, не дарованную ей судьбой. Любила, как любила бы родную мать, если бы та не была кукушкой. И еще Зойка знала, что вдвоем они способны вынести все. Преодолеть и победить любую боль и горе. Лишь бы только быть им рядом. И лишь бы не было между ними недосказанности, что непременно воздвигнет рано или поздно преграду.

Лишь бы не было этого «лишь бы», а все остальное им по плечу...

Глава 3

Эльмира, взвизгнув тормозами своего «Форда», уткнулась бампером в ступеньки крыльца и резко распахнула дверцу. Тетя Зина со своей старушкой-сестрой, вечные сторожа подъездной двери, мгновенно подобрались и подобострастно заулыбались.

– Чегой-то рано? – прошамкала старушка, подслеповато щурясь в сторону девушки. – Чегой-то не на работе?

«Тебе-то что?!» – чесался язык для грубого ответа, но Эльмира сдержалась. В конце концов ее же салом ей же, как говорится, и по... Н-да, ну неважно. Сестры были ни при чем. Это Верка Васильевна устроила ей вчера выволочку, а не они.

Она коротко улыбнулась женщинам и невнятно пробормотала что-то о вынужденном отпуске. Не посвящать же их в то, что с работы она ушла. Причем ушла совсем и возвращаться туда больше не собирается. Глупо было бы и объяснять им истинную причину ее ухода.

Эльмира тяжело вздохнула и открыла багажник. Большая яркая коробка, оклеенная бумажным скотчем. Теперь бы еще донести ее как-то...

– Помочь? – раздалось у нее над ухом.

От неожиданности Эльмира вздрогнула и едва не выронила свою ношу, но быстро справилась с замешательством.

Оборачиваться на голос смысла не было. Она и так знала, кому он принадлежит. И как только наглости хватает после того, что произошло, навязываться с чем бы то ни было, пускай даже и с помощью?!

– Эльмира, давай помогу. Лифт не работает...

– Черт! – выругалась она, представив себе подъем по лестнице с громоздкой коробкой.

– Эльмира, не капризничай. Давай сюда коробку.

Тут уж она не выдержала и оглянулась. Ну, во-первых, для того, чтобы своим уничижительным взглядом дать понять наглецу, что не такая уж она немощная и в помощи не нуждается. А во-вторых...

Во-вторых, придумать не получилось. Как и взгляда уничижительного не вышло. Потому как Данила... простой русский парень, совдеповский до мозга костей, невзирая на его новомодный прикид от «кого-то там», смотрел на нее виноватыми из виноватых глазами и делал робкие попытки растянуть свои губы в улыбке.

– Чего тебе? – все же сумела она охладить его пыл ледяным тоном.

– Помочь хочу, – последовал незамысловатый ответ.

– Маме своей иди помоги, – попыталась съязвить она и тут же устыдилась.

Нет, ну в самом деле, чего крыситься? Он-то разве виноват, что мамаша его рождена от Гарпии Мегеровны? Он вон даже и не похож на нее нисколько. А если приглядеться, то очень даже и симпатичный. И если бы не его взгляд, то с большой натяжкой, конечно же, но мог бы сойти за современного городского денди.

Взгляд Данилы заслуживал особого внимания. Вчера Эльмира его помнила полным боли и скорби какой-то непонятной. Несколько месяцев назад, когда он, карабкаясь на четвереньках по лестнице, соблаговолил поднять голову и взглянуть на проходившую мимо него девушку, ничего, кроме ненависти и отчаяния, в его взгляде не было. Сейчас же его глаза были непроницаемы. Полное отсутствие чувства, мысли и какого бы то ни было смысла. Холодный, пустой, скорее даже застуженный какой-то взгляд глубоко посаженных светло-голубых глаз. Попробуй разберись, что там в нем, в этом парне, что таится за его доброжелательностью?

– Эльмира, – окликнул он ее хриплым голосом, занервничав от ее пристального взгляда. – Так что?

Она буквально швырнула коробку ему на руки, буркнула невнятно: «Неси». Сама же задержалась у раскрытой двери машины.

Данила скрылся в подъезде, а тетя Зина, заговорщически ей подмигнув, ходко потрусила в ее сторону.

– Эмка, не нужен он тебе, девка! Не нужен! – зашипела она ей почти в ухо. – Дурной парень, поверь! Как вернулся с Чечении своей, так головой совсем тронулся.

– Да? – вроде как рассеянно обронила Эльмира, протирая панель машины фланелевой тряпочкой. – Может быть, может быть...

– Не может, а точно! Ты на меня зла не держи, что я Верке сказала. Да я и не со зла! Говорю ей, Эмка, мол, твоим малым интересуется, может, просватаем молодых? А она, вишь, образина лысая, чего удумала!!! Ой, нечисто здесь, Эмка. Ой, нечисто...

– Чего нечисто-то, теть Зин? – Эльмира захлопнула дверцу машины, поставила ее на сигнализацию и медленно двинулась к подъездной двери.

Медлительность ее, конечно же, была нарочитой. Шутка ли разжиться сведениями вот так вот, за здорово живешь! Не раскрывая рта, не опускаясь до мелочных расспросов. А тетя Зина, к чести ее болтливости сказать, сведения выплескивала из себя бурными потоками.

Оказывается, Данила стал объектом внимания не только ее извращенного любопытством ума. Многие, очень многие интересовались: с чем же на самом деле связана такая метаморфоза? Откуда у парня, зимой и летом ходившего в одних и тех же кроссовках, вдруг такие деньжищи? Клад нашел? Черта с два! Богатый родственник в Америке умер? Ага, у них никого, кроме мамашиного брата-алкаша, отродясь не было. И преставился тот уже года два тому назад, не оставив им ничего, даже девяти метров в коммуналке, которые успел пропить еще при жизни.

Наркотики!

Произнося это страшное слово, тетя Зина едва не забилась в конвульсиях.

– Сама видела! – продолжала она шипеть, удерживая Эмму за рукав куртки и не давая той войти в подъезд. – На машинах к нему ездють и ездють. С чего, спрашивается?! Криминал смотрю, не дура! Ясное дело – оружие и наркотики.

– А может, он работает где? – сделала все же девушка робкую попытку вступиться за Данилу, который сейчас где-то наверху терпеливо ждал ее появления.

– Ага, министром! – злобно фыркнула тетя Зина. – У него же десять классов да ПТУ. Кем он может работать-то? Так что, девка, держись от него подальше! Мы все за тебя очень сильно переживаем.

– Кто это мы? – опешила Эльмира, удивленно взирая на соседку.

– Общественность, – авторитетно заявила та и стукнула себя кулаком в грудь, упакованную в камуфлированный ватник. – Родители твои умерли, царствие им небесное. Вот мы за тебя теперь в ответе. Ты у нас всю жизнь перед глазами. Любим мы тебя.

– Чего же тогда вчера не вступились? – недоверчиво хмыкнула Эльмира, уже нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Да не было меня в тот момент! За хлебом черти меня унесли! – Тетя Зина в сердцах плюнула себе под ноги. – А эта злобная старая калоша накинулась на тебя. Ох, я ей потом выдала!.. По полной выкладке, Эмка, получила она от меня. Говорю, если еще раз девку тронешь, парня твоего в каталажку засажу. Испугалась, аж побелела вся...

– Ладно вам, теть Зин, пойду я. Заждался он там, наверное.

Соседка любовно оглядела девушку с головы до пят и удовлетворенно произнесла:

– Такую-то кралю да под этого бирюка!.. Да не в жисть! Ладно уж, иди, голуба...

Эльмира уже успела подняться на три ступеньки первого лестничного пролета, когда в спину ей полетело:

– А чегой-то купила-то? Чего в коробке-то?

«Зойка права», – обреченно подумалось ей в тот самый момент. – С любопытством пора подвязывать. Не очень-то это... приятно».

Но не ответить любопытной соседке она не могла, поэтому, смущенно прокашлявшись, крикнула первое, что пришло ей в голову:

– Утюг.

– Это такой-то большой? – недоверчиво заморгала тетя Зина и закрутила головой. – Коробка-то как с телевизором. Да тяжелая. Данилка-то еле унес!

– А он это... – принялась соображать на ходу Эльмира. – Он прямо с гладильной доской упакован.

– Чегой-то доска-то маленькая? – все не унималась соседка.

– Складная она, тетя Зина, складная...

Поскольку вопросов больше не последовало, Эльмира скорыми шагами принялась взбираться к себе на четвертый этаж.

Да... Быть объектом чьей-то излишней любознательности не такой уж это и кайф. Пора, пора завязывать с расспросами. К тому же лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Чем, собственно, она и собирается заняться. Времени для наблюдений у нее теперь предостаточно. Подручными средствами для этого она разжилась, так что теперь надоедливых «а где», «а почему и для чего» от нее никто не услышит. Можно, можно обойтись и без расспросов. Вот уж никогда бы она не подумала, насколько раздражает чье-то пристальное внимание к твоей собственной персоне.

Но на этом интерес посторонних к ее личности не иссяк...

Данила сидел на корточках, опершись спиной о ее дверь и пристально разглядывал английские буквы яркой этикетки, наклеенной на коробку.

– Знакомую букву ищешь? – не удержалась от колкости Эльмира, рыская в сумочке в поисках ключей.

– Да нет... А зачем тебе подзорная труба с такой оптической мощностью? – вдруг выпалил Данила, чем едва не заставил ее присесть от неожиданности.

– Открывал коробку?! – прищурилась она подозрительно.

– Зачем? – совершенно спокойно пожал он плечами. – Просто... Ну... Видел я такие коробки. Знаю, что в них.

– Молодец, если знаешь, – ворчливо пробормотала она, открывая дверь в свою квартиру. – Поставь у порога, и спасибо тебе.

Эльмира по наивности своей полагала, что ее слов окажется достаточно для того, чтобы Данила проникся пониманием, откланялся и закрыл за собой дверь. Но не тут-то было.

Держа в руках тяжелую коробку так свободно, словно это был спичечный коробок, он огляделся в прихожей, скинул ботинки и без приглашения двинул в глубь квартиры.

Вторжение это было Эльмире более чем неприятно. И не потому, что Данила вызывал в ней болезненное любопытство, и этот интерес подпитывался смутным подозрением в его связях с криминальными структурами. И даже не из-за вчерашнего инцидента. А скорее всего потому, что за минувший год Эльмира усиленно старалась свести число визитов за порог ее квартиры до минимума.

Но Даниле было глубоко плевать на ее нежелание пускать его, потому как, водрузив коробку в гостиной на инкрустированный столик, стоящий у окна, он пошел гулять по комнатам. Сначала обошел по периметру гостиную. Особое внимание уделил картинам на стенах.

– Копии? – заинтересованно блеснул он глазами в сторону Эльмиры.

– Нет, а что? – Она с подозрением взирала на соседа, но попросить его уйти отчего-то стеснялась.

Он почему-то удовлетворенно хмыкнул и пошел в спальню родителей. Там он долго не задержался, сразу перейдя в соседнюю комнату. Та служила Эльмире, как и ее покойным родителям, кабинетом. Стены сплошь заставлены стеллажами с книгами, двухтумбовый письменный стол. Компьютер в углу на специальном столике. Пара офисных кресел на колесиках. В углу мольберт с набросками отца. Рядом с мольбертом стол с красками и кистями. Ничего заслуживающего внимания там для гостя также не оказалось, и он по-хозяйски распахнул дверь ее комнаты.

Только тут она вспомнила, что так и не убрала постельные принадлежности с широченной софы, торопясь на работу. Пижама, состоящая из коротенькой кофточки и легкомысленных шортиков, также валялась поверх скомканного одеяла.

– Проспала? – догадливо хмыкнул Данила и, взяв двумя пальцами пижамную кофточку, поднес ее к лицу. – Пахнет ребенком...

– Фетишизмом страдаем?! – гаденько разулыбалась Эльмира, смерив с головы до ног кряжистую фигуру парня. – Или чем?

– Или чем, – кивнул Данила, совершенно не обидевшись.

– Слушай, – вдруг ни с того ни с сего вспылила Эльмира, выдергивая предмет своего туалета из его рук и отшвыривая на постель. – Ты все посмотрел?!

– Нет. – Он целенаправленно двинулся далее, на ходу приговаривая: – Остались кухня, ванная и туалет.

Места общего пользования вызвали у него восторженное восхищение. Данила долго гладил нежно-розовые мраморные стены ванной комнаты, таращился в зеркальный потолок и без устали щелкал выключателем, пытаясь понять, где же все-таки спрятаны светильники.

– Наигрался? – поинтересовалась Эльмира, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выставить гостя вон.

– Почти... – весело ответил он и пошел в кухню. На пороге он остановился и пробормотал ошарашенно: – Вот это да!!!

Эльмира проследила за его взглядом, шарящим по стенам, и так и не смогла понять, что же так его поразило. Ну кухня карельской березы. И что? Стойка, разгораживающая восемнадцатиметровую комнату надвое. У стойки высокие стулья с никелированными ножками. Обеденный круглый стол со стульями. Все как будто бы обычное. Наверное...

– Шикарно живешь, сиротка, – еле слышно вымолвил Данила и, переступив порог кухни, двинул к стойке. – Можно бокал вина?

Эльмира фыркнула возмущенно, но комментировать наглость соседа не решилась. Кто его знает, что у него на уме? Может, он на самом деле с криминалитетом дружбу водит. Не резон ей, живущей одной в такой большой квартире, на рожон лезть и вызывать неудовольствие таких опасных парней, как Данила. А в том, что Данила опасен, она почти уже и не сомневалась. Вернее, стал опасным. И стал, судя по всему, совсем недавно. Разве же позволил бы он себе подобную вольность по отношению к ней в прежние-то времена? Три «ха-ха»! Прежде, встречаясь с ней у лифта или на лестнице, когда подъемное устройство отказывалось служить, Данила старался слиться со стеной и сделаться как можно незаметнее, а сейчас...

– Красное, белое? – угрюмо поинтересовалась девушка, открывая дверцы бара.

– Мне все равно, – последовал ответ, в котором она почти не сомневалась. Станет он выбирать – как же, если от него самогонкой за версту воняло совсем не так давно...

Эльмира достала фужер, наполнила его до краев и молча поставила его перед гостем.

– Пей! Пей и уходи!

– А что так? – Парень исподлобья уставился на нее, хватая тонкую ножку бокала узловатыми пальцами.

– У меня дела, – коротко отрезала девушка и уселась на высокий стул напротив соседа. – Важные...

– Ага... – Данила пригубил вино в бокале и, сделав глоток, вновь поставил его на стойку. – За кем следим?

Она сделала глубокий вдох, округлила глаза, покрутила головой, возмущенная поведением обнаглевшего донельзя гостя, и лишь затем с шумом выдохнула.

– Понял, – хмыкнул он коротко. Поставил локти на стойку. Сцепил пальцы в замок и уложил свой подбородок на них так, что большая часть его лица оказалась скрытой от глаз хозяйки. Он помолчал несколько мгновений и вдруг глухим голосом позвал: – Эмма... Эльмира, посмотри на меня...

Девушка повернула к нему лицо, склонила головку чуть набок и не без раздражения молвила:

– Ну что? Что такого я увижу нового для себя?

– А ты меня прежде видела? – казалось, удивился он.

– Слушай, Данила... – Девушка замолчала ненадолго, усиленно соображая, под каким бы предлогом попросить гостя покинуть ее квартиру. – Не мог бы ты...

– Сейчас уйду. – Он снова пригубил вино, не переставая при этом пристально вглядываться в ее лицо. – Красивая ты, Эльмира. И имя у тебя красивое. Оно тебе очень подходит.

– Да? И какое же из них больше? Меня и Эмкой кличут, и Элкой. Папа Мирой звал. – Голос ее предательски дрогнул.

– Нет, мне больше нравится Эльмира. Оно такое... недоступное, холодное... Как ты...

Так, только этого ей сейчас и не хватало! Романтический настрой бывшего воина «горячей точки» ее совершенно не волновал. Ни к чему ей осложнения подобного рода. Да еще при такой-то его мамочке...

– Тебе пора, – твердо произнесла Эльмира и, соскочив с высокого стула, пошла в прихожую.

Данила, подавив вздох, двинулся следом. Она чувствовала спиной его тяжелый взгляд, слышала с трудом сдерживаемое дыхание, но все эти эмоциональные проявления его волнения были ей, мягко говоря, безразличны. А грубо выражаясь – до фонаря.

Данила был героем не ее романа. И никогда бы не смог им стать. Даже принимая во внимание ее жуткое одиночество. Даже в том случае, если бы она очень сильно нуждалась в надежном и сильном плече. Нет, нет и еще раз нет. Кто угодно, только не он.

Но Данила, кажется, думал по-иному.

Как только они вышли в прихожую, незваный гость повел себя не совсем учтиво. Перво-наперво он привалился спиной к входной двери, лишая девушку возможности открыть ее. Затем, поймав ее за обе руки, с силой притянул к себе, чем едва не довел до обморока. И вдруг совершенно неожиданно глухо пробормотал ей куда-то в воротник куртки, которую она так и не успела снять:

– Замуж за меня пойдешь?

– Что?!

Эльмира отшатнулась и посмотрела на соседа. Нет, сомневаться в его вменяемости не приходилось. К тому же парень был вполне серьезен. Губы подрагивают. Глаза темнее грозовой ночи, того и гляди прольются ливнем. Но ей это было совсем не нужно. Ни признаний, ни объяснений, ни трагедий, черти бы его побрали!

– Отпусти! – голосом, не терпящим возражений, потребовала она.

Он уронил руки вдоль тела, выпуская упирающуюся девушку, и вновь умоляюще попросил:

– Выходи, чего ты... Жить будем дружно.

– Детей заведем, да? – насмешливо передразнила она его. – А потом ты снова пить начнешь и по ступенькам ползать? Слушай, иди отсюда, пока я маму твою не позвала. Она тебе быстро мозги на место вправит. Да и мне заодно, чтобы я кого ни попадя в дом не пускала.

– Я не буду пить, Эммочка, миленькая!

Боже правый! Данила был едва ли не первым мужчиной, объясняющимся ей в любви. И она могла вполне определенно заявить, что подобное объяснение ничего, кроме неловкости за самого Ромео, в ней не вызывает.

– Я люблю тебя! – почти простонал Данила, опустив голову и обреченно качнув ею из стороны в сторону. – Ты представить себе не можешь, как я тебя люблю! Там, когда я полз по трупам, выбираясь из окружения, я только вот этой самой минутой и жил. А еще бога молил, чтобы ты замуж не успела выскочить. Когда вернулся и увидел тебя, чуть с ума не сошел...

– Ага, и с радости величайшей пил почти полгода, – не удержалась от язвительного замечания Эльмира.

– Да нет, не с радости. – Сосед поднял голову и хмыкнул, вспоминая что-то свое, затаенное. – С горя... Увидел тебя, и снова все началось. Тот день помнишь, когда ты поднималась по лестнице, а я там... Ну...

– Валялся, как свинья, – подсказала она ему.

– Пусть так... Я увидел тебя, а ты так посмотрела на меня.

– Как?

– Как на пустое место. Я всегда был для тебя пустым местом, Эмма, всегда. Это задевало меня сильно, вот с того и пил.

– А сейчас не задевает? – Иронии в ее вопросе было более чем предостаточно. Было заметно, что Данила это почувствовал. Но она, словно желая уязвить его посильнее, повторила: – А сейчас? Что для меня могло измениться, по-твоему?

Он невесело ухмыльнулся, помолчал немного, затем вскинул подбородок и вдруг с весьма ощутимой злостью выпалил:

– Не заставляй меня думать о тебе плохо, Эльмира. Не надо! Я не хочу думать о тебе так же, как моя мать.

Вот этого ему говорить, конечно же, не следовало. В ней еще слишком отчетливо жили воспоминания о мерзком поведении его ярко выкрашенной мамаши и о собственном унижении, испытанном под взглядами любопытных соседей, а он...

– Ах, вот оно что! А ну вали отсюда... жених! И чтобы я тебя больше рядом с собой никогда не видела! И рядом с дверью моей! – Откуда сила-то такая в ней взялась, чтобы буквально отшвырнуть его от двери, потом, удерживая завоеванную позицию, открыть эту самую дверь и вытолкать его взашей. – Ходят тут всякие, а потом вещи пропадают...

– Дура ты, – обреченно выдохнул Данила, продолжая топтаться на лестничной площадке. – На всю голову дура. Не нужно мне твоего ничего, у меня все есть.

И тут она сказала такую откровенную гадость, что потом промучилась под впечатлением своих слов весь остаток дня:

– Видела, видела, как картинами интересовался. Все осмотрел, все ощупал, ко всему приценился. Невеста с приданым, так, что ли?

Комментировать его состояние после ее пакостного выпада вряд ли нужно. Он словно окаменел. Взгляд мгновенно сделался непроницаемым, а пальцы машинально сжались в кулаки. Эльмира всерьез заволновалась, что он сейчас пустит в ход эти самые кулаки и основательно пройдется по ее спине.

Но Данила вновь удивил ее.

Минуты три помолчав – никак не меньше, – он широко разулыбался и, взяв под несуществующий козырек, скрылся за порогом родительской квартиры.

Эльмира со всей силы шарахнула своей дверью о притолоку, самой себе боясь признаться в том, что ее раздирала такая сильная досада. То ли любовный всплеск соседа ее так озадачил, то ли собственное, явно недостойное поведение.

Ну, наговорил он ей ворох путаных словосочетаний, смыслом которых являлось его давнее восторженное чувство по отношению к ней. Ну и что с того?! Гадости-то уж наверняка не следовало говорить молодому человеку. Не виноват он. Ни в чем не виноват. Ни перед ней, ни перед самим собой. Ни перед кем не виноват в том, что его угораздило вот так вот безнадежно влюбиться. А в том, что чувство Данилы было, есть и останется безответным, девушка не сомневалась. И даже не столько потому, что он не был рыцарем ее сердца, а скорее от того, что образ этого самого рыцаря, кажется, принялся назойливо маячить на горизонте.

Глава 4

– Чегой-то у шалашовки-то этой делал? – Мать выглянула из комнаты с вязаньем в руках и подозрительно воззрилась на дорогущее чадо, хлопнувшее дверью.

– Да, мать, – Данила озадаченно завертел головой, старательно пряча от нее глаза, – есть что-нибудь такое, чего ты не знаешь?

– Есть, конечно. – Та отшвырнула спицы в кресло и вплыла в кухню, где сын с обреченностью голодающего громыхал крышками кастрюль. – Сядь уже! Есть, что ли, хочешь?

– Хочу, конечно... – Данила опустился на мягкую скамью – его недавнее приобретение, взял с тарелки ломоть черного хлеба, посыпал его солью и принялся жадно откусывать. – Представить себе, мать, не можешь... Я, после того как две недели из окружения выбирался и голодал, все никак наесться не могу. А вот хлеб с солью... Слаще нет ничего для меня.

– Ладно уже! Не перебивай аппетит, на вот борщечка похлебай. Да я еще картошечку запекла с грибочками в духовке, как ты любишь... – Мать, приговаривая с напускной строгостью, выставила перед сыном тарелки. Смахнула несуществующие крошки с табуретки и уселась напротив него, подперев массивный подбородок мясистым кулаком. – Там-то так не накормят.

– Где? – не сразу понял Данила, удивленно подняв на мать глаза от тарелки.

– Напротив, – хмыкнула Вера Васильевна, расценив непонимание сына как очередную уловку уйти от серьезного разговора. – Там небось все с ножом да вилочкой. Одними бутербродиками да оливками и питаются. Ни разу не видела, чтобы шалашовка эта с продуктами домой шла. Матушка-то покойная хлопотливая была, царствие ей небесное...

– Да уж нахлопотала! – отчего-то злобно выпалил Данила и, словно испугавшись собственной откровенности, вновь склонился к тарелке. – Вкусно готовишь, мать. Еще бы норов свой попридержала, цены бы тебе не было.

Польщенная похвалой сына, Вера Васильевна пропустила мимо ушей его укоризненные слова и, не меняя интонации, вновь продолжила:

– Только одни компьютеры на уме да машины. Видал, на какой машине дорогой подъехала! А откуда, спрашивается, у такой молодой девки деньги? Работать вряд где работает, целыми днями дома. А покупка за покупкой. То шуба, то сапоги. Летом вон, говорят, на курортах побывала.

– Кто говорит? – раздраженно сморщился Данила, отодвигая пустую тарелку из-под первого.

– Бабы говорят! А уж они, если говорят, значит, так оно и есть.

– А... тогда понятно! – Данила опустил вилку в жаркое из грибов и картошки и принялся со злостью вылавливать маленький опенок. – Если бабы говорят, то так оно и есть! А чего же еще про нее бабы говорят?! Чего такого, что я не знаю?!

– Ой, все так прямо ты про нее и знаешь! – махнула на него мать полотенцем.

– Что надо – знаю...

– А вот бабы говорят, что чудная она, Эмка твоя.

– Ты не там ударение, мать, ставишь в этом слове. Ударение должно быть на первом слоге – чудная она, мать, чудная. И лучше ее для меня нет никого. Что бы там твои бабы ни говорили.

– Слышь, Даня, – Вера Васильевна опасливо покосилась на дверной проем, словно кто-то их мог сейчас услышать. – Говорят, покойнички-то ей миллионы оставили. На них, мол, девка и живет.

– Ну вот, а говоришь – проститутка, – подхватил Данила почти весело. – Хороша же девка, мать, поверь. Избалованная, может, чрезмерно – этого не отнять. Это опять же оттого, что красивая очень...

Мать помолчала, пристально наблюдая за тем, с каким мечтательным выражением лица сын уплетает картошку, и вдруг, всхлипнув, приложила к лицу полотенце.

– Ты чего, мать? – опешил Данила от неожиданных перепадов в ее настроении.

– Ничего!!! Погубит тебя эта шалашовка! Погубит! Не нужна она тебе. Не по себе сук рубишь, Даня. Не по себе.

– Ну а кто, по-твоему, по мне? – Данила в сердцах отшвырнул от себя вилку. – Кто?!

– Чем Галинка плоха? – Мать, мгновенно осушив слезу, недовольно поджала тонкие губы. – Девчонка с пятого класса за тобой хвостом увивается.

– Пусть эта Галинка идет ко всем чертям собачьим! – рявкнул вдруг ни с того ни с сего сын, вскакивая с места. – И хватит мне тут ерундой заниматься! Сватать она мне еще будет!

Он почти бегом кинулся из кухни в комнату, и вскоре до матери донесся отчаянный рев магнитофона. Этого она выдержать уж никак не могла. Мало того что голос на нее повысить посмел. Так к тому же еще и музыку свою собачью завел. В конце концов, это ее жилплощадь. И она, а не кто-нибудь распоряжается здесь каждым метром. С плохо сдерживаемой яростью Вера Васильевна покидала в мойку посуду. Стерла со стола и, повесив полотенце на плечо, фурией ворвалась следом за сыном в единственную комнату.

– Выключи! – глыбой повисла она над Данилой, возлежащим на диване с сурово сведенными бровями. – Немедленно выключи!

Сын подчинился. Музыка смолкла, но насладиться благословенной тишиной мать ему не позволила. Переваливаясь с боку на бок, она принялась метаться по комнате, шлепая через слово себя по толстым бедрам полотенцем и припечатывая конец очередной гневной тирады смачным словом «проститутка».

– Я и так ночей не сплю из-за работы твоей! Мало мне нервов!.. Так теперь еще и эта шлюха на шею мою навязалась!!! Во двор выйти стыдно, бабы по углам шушукаются.

– О чем, мать? О чем они шушукаются? – с тяжелым вздохом вклинился в ее монолог сын.

– О тебе, Даня, о тебе! Наркотиками, говорят, торгуешь, да оружием. Я же не могу им правду сказать, не могу сказать, что ты...

– Замолчи, мать! – Данила предостерегающе поднял указательный палец. – Молчи громче!

– Я дома! – все же успела огрызнуться та напоследок.

– Даже у стен есть уши, мать. Даже у стен... А бабы твои пусть говорят что хотят. Пусть языки почешут.

– Ну ладно, Данечка, ладно, сыночек мой. – Mать уселась у сына в ногах, вновь пустив в ход слезоточивую артиллерию. – Пусть про работу твою что хотят говорят, но ты уж отстань от Эмки, прошу тебя. Не нужна она тебе, Даня! Не нужна...

– Нет, мать... – Данила вдруг выдернул у себя из-под головы подушку и, накрыв ею лицо, глухо пробубнил из-под нее: – Это не она мне не нужна, а я ей! Понимаешь?! Я ей не нужен.

– Как это?! – Вера Васильевна не сказала бы, что подобный расклад ее уязвил в самое сердце, но что-то похожее на ревностное чувство шевельнулось где-то в глубине души. – Как это – не нужен, сынок? Ты объясни толком-то.

– Послала она меня с любовью моей пламенной туда, куда Макар телят не гонял, – выдал Данила с глухой тоской после того, как мать стянула у него с головы подушку. – Права ты оказалась: не ее я поля ягода, не ее. Кто я, а кто она! Я – быдло сермяжное, а она – леди. Посмеялась она надо мной и только-то. Я ей говорю: жил, мол, только мыслью об этой самой минуте. А она мне на дверь указала. Так что живи спокойно: не видать мне Эльмирки, как своих ушей. Живи спокойно...

– А ты-то... Ты-то как будешь жить, сына? – охнула вдруг мать, ухватившись за сердце. – Что же это делается-то, святый боже?! Где же это видано-то, чтобы дитя мое да так маялось?!

Поскольку все ее причитания остались без комментариев, она сочла за благо убраться на кухню, где уже в одиночестве продолжила ужасаться той беде, что накрыла с головой ее дитятко.

Ладно бы он ради баловства за Эмкой подрядился ухаживать, тут уж она, как мать, просто была обязана пресечь все на корню. Мало ли что... А ну как забеременеет по молодости, по глупости. Притащит под ее порог в подоле, а ты воспитывай. Такие-то шалашовки длинноногие разве способны дите выкормить...

А оно вон как дело-то обернулось...

То-то Данилка сам не свой все последнее время. Она-то было подумала, что опять что на службе: налоговая или конкуренты. А тут, видишь, дела сердечные. Полюбил он, и полюбил, видать, крепко, раз решился матери боль свою излить. А такое последний раз в первом классе было. Когда первого сентября пришел домой весь в слезах. Ребятня начала дразнить, что портфель потрепанный, а он один на пятерых драться кинулся. Ну, как водится, и накостыляли ему. Им-то горя своего не показал, а вот ей – матери, всю боль свою выплакал. С той поры сколько лет прошло, сколько горя сынок увидал хотя бы вон в армии этой, а ни разу ни стона, ни жалобы. А теперь, видно, прищучило его крепко, раз матери беду свою излить решился...

Ой, чует сердце – придется ей вмешиваться, ой, чует! Не обойтись тут без нее. А уж она-то сумеет наставить эту шалашовку длинногачую на путь истинный. Рога-то ей пообломает! Чего удумала: Даньке ее от ворот поворот! От кого рыло воротит! Принца все ждет. Ха-ха... Дождись его, принца-то. Коли и случались они в жизни у женщин, принцы эти самые, то уж наверняка у принцесс крови, а не у таких безродных выскочек-жидовок. Уж кое-что она да знает про папку с мамкой ее. Чай, с одного года в доме-то проживают. Много тайн там бывало, за дверью их, поначалу резной, а в последние годы уже железной. И вопрос еще, ох какой большой вопрос – на какие средства существовали-то так безбедно? Неспроста к небесам их машину подняли, ох неспроста...

Вера Васильевна отряхнула муку с рук. Сунула в горячую духовку кулебяку с капустой и заглянула в комнату. Данила спал. Или старательно делал вид, что спит. Ну и пусть себе отдыхает. А она пока делом займется. Пирогам еще минут сорок в печи сидеть, а она пока к соседке этажом выше поднимется да поговорит о житье-бытье. Глядишь, и сумеет нащупать тропинку, что к сердцу крали этой «высокородной» лежит...

Глава 5

Зойка пришла к ней, как обычно, без предупреждения. Открыла своим ключом дверь. Аккуратно развесила на вешалке куртку и шапку с шарфом. Носок к носку поставила сапожки. Тряхнула влажными волосами и, удовлетворенно оглядев себя в зеркале прихожей, двинула прямиком в кухню.

– Элка, иди сюда! – громогласно позвала она ее уже оттуда. – Разговор есть.

Эльмира раздраженно отшвырнула от себя пульт телевизора. Свесила ноги с дивана, на котором пролежала с тех самых пор, как захлопнула за Данилой дверь. И голосом, лишенным каких бы то ни было признаков гостеприимства, пробурчала:

– Чего приперлась?

Зойка услышала, но не обиделась. Пустив полным напором воду в раковину и загромыхав там чем-то, она принялась напевать себе под нос, отчаянно при этом фальшивя. Потом, не дождавшись появления упрямой подруги, прервала на мгновение песнопения и прокричала:

– Иди, иди сюда, соня. Я сейчас пельмешек отварю. Покушаем и поговорим...

Говорить Эльмире совершенно не хотелось. Мало того что после визита соседа в душе остался горький осадок, так назавтра намечалось мероприятие, которое приятным вряд ли бы кто назвал...

Девушка, как могла, сопротивлялась желанию друзей покойных родителей устроить в ресторане поминальную годовщину их гибели. Но они были неумолимы.

– Мы помним их и любим до сих пор, – сурово оборвал все ее возражения Симаков Геннадий Иванович. – И мне непонятно твое нежелание присутствовать там. К тому же все расходы мы берем на себя, если тебя так волнует материальная сторона вопроса.

Ее не интересовали затраты. И совершенно не было понятно, для чего и для кого все это устраивается. Ну соберутся человек двадцать. Выпьют. Начнут вспоминать, может, кто-то даже всплакнет. Еще раз выпьют. Воспоминания пойдут повеселее. А когда выпьют по третьей, а затем и по четвертой, то сама причина застолья покажется столь незначительной, столь несущественной, что о ней просто-напросто позабудут, плавно переходя к проблемам дня сегодняшнего.

Этого Эльмира не хотела, а если откровенно, то и страшилась. Ей так вообще хотелось бы провести этот день в одиночестве, предаться воспоминаниям наедине с той щемящей тоской, что охватывала ее всякий раз при посещении кладбища.

Она мечтала уехать туда пораньше с охапкой любимых маминых цветов. Посидеть там на скамеечке. Мысленно поговорить с ними обо всем. Может, даже попросить совета. Ей очень хотелось верить, что они не совсем покинули ее, очень... И когда ей случалось бывать там одной, девушке казалось, что она слышит голоса родителей в шелесте листвы, в шуме ветра, в шорохе дождя...

Но одной ей удавалось выбраться туда нечасто. Все считали своим долгом сопроводить ее. Все были движимы какой-то понятной только им благородной идеей, с ее желаниями они совершенно не считались.

А теперь еще это нелепое мероприятие. Наверняка и Зойка заявилась с намерением провести дипломатические маневры на предмет ее эмоционального настроя...

Подруга вовсю хлопотала, накрывая на стол. В кастрюле булькала вода. На столе уже громоздился нарезанный тонкими ломтиками хлеб. В салатнице пестрел только что сварганенный салат из огурцов, помидоров и зелени. А в центре стола – невиданное дело – высилась бутылка шампанского.

– Проснулась? – обрадовалась непонятно чему Зойка, взяв упаковку пельменей за уголки и высыпая ее содержимое в кастрюлю. – Проходи, не стесняйся.

– Да ты знаешь, я не очень-то... – фыркнула Эльмира, тяжело опускаясь на стул у обеденного стола. – К тому же я не спала, а смотрела телевизор.

– Да? А что там?

– Да так... – неопределенно протянула девушка, поражаясь тому, что даже не помнит, что смотрела, хотя таращилась на экран добрых три часа. – Ерунда одна. А ты, кстати, чего это такая развеселая? Случилось что?

Зойка проигнорировала подозрительный прищур глаз подруги, деловито помешивая пельмени в кастрюле и пробуя воду на предмет солености.

– Зойка, – повелительно окликнула ее Эльмира, почти окончательно утвердившись в своих подозрениях. – А ну посмотри на меня!

Подруга помешкала с минуту. Выключила газ. Разложила пельмени по тарелкам и лишь затем с совершеннейше счастливым видом повернулась к Эльмире.

– Кушать подано! – провозгласила она, старательно пряча глаза за стеклами очков.

– Та-ак! Опять... Кто на этот раз? Программист из холдинговой компании или астронавт с невероятнейшей миссией на Марс? А, поняла! – не переставая кривляться, продолжила Эльмира. – Он – поэт... Или писатель...

– Или писатель, – разулыбалась совсем уж по-глупому Зойка, с грохотом поставив тарелки на стол.

– Что?! Правда?! Писатель?! – От неожиданности Эльмира даже привстала со своего места. – Ты совсем рехнулась или как?!

– Или как! – Подруга совершенно по-идиотски хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

Подумать только – ни тени смущения или угрызения совести. Можно было подумать, что это не она не далее как вчера рыдала на ее плече и проклинала свою несчастную женскую долю.

– Ты – дура! Теперь я понимаю, зачем на столе вино. Но знаешь, за этот тост я выпью до дна. – Тонкие крылья носа Эльмиры затрепетали от еле сдерживаемого чувства ярости. Казалось, еще немного, и она обрушится на подругу с кулаками. – Пьем за таких прекрасных дур, как ты! За Зойку-дуру!..

Эльмира с невиданной прежде силой откупорила бутылку, произведя оглушительный хлопок и не пролив ни капли, чем снискала одобрительный возглас подруги. Разлила игристое вино по фужерам и, искря взглядом, выпила шампанское, повторив еще раз для убедительности:

– За тебя, идиотка!

Зойка, удивив ее непомерно своей неслыханной ранее покладистостью, молча выпила вино, лишь сдавленно пробормотав при этом:

– Будь хотя бы последовательна, дорогая. То за дуру, то за идиотку...

Эльмира оставила ее реплику без ответа, с аппетитом набрасываясь на пельмени. Салат тоже пришелся кстати. Она совершенно забыла, что, кроме утреннего кофе, у нее в желудке не было ничего. Потом, правда, ее затопила волна злости на обнаглевшего донельзя шефа, рискнувшего притиснуть ее к двери своего кабинета и запустить ей руку под юбку. Но после того как она подбросила колено, впившись им тому в пах, желчи этой несколько поубавилось.

– Ты уволена, – просипел ее шеф, обхватив обеими руками свое причинное место. – Сучка!

– Сам козел, – кротко улыбнулась Эльмира в ответ, хватаясь за ручку двери. – Я и сама, кстати, давно хотела уйти. Сил больше нет барахтаться в этой зловонной луже...

– Эй... Где ты? – Зойка водила растопыренной пятерней перед ее глазами, другой рукой пододвигая к ней бутерброды с колбасой (когда только успела настрогать?). – Чего гоняешь?

– Ничего, – тяжело вздохнула Эльмира, хватаясь за колбасу. – Обо мне потом. Давай-ка о твоем писателе поговорим.

– Давай... – Зойка радостно заерзала на стуле, окончательно утвердив Эльмиру во мнении, что у нее определенно что-то случилось с головой.

– Ты понимаешь, что это самая ненадежная, самая нищая и самая капризная подгруппа из всего семейства самцов?

– Ага, понимаю... Хотя насчет нищеты – это вопрос спорный...

– Если все предыдущие персонажи уходили от тебя кто с чем, включая макароны и банку сгущенки, то этот проглотит тебя, идиотка! Ты это понимаешь?! Он уничтожит тебя! Проглотит, перемелет своими писательскими жерновами ненасытными, высосет из тебя весь мозг и выплюнет, опустошив на всю оставшуюся жизнь... Люди творчества, это же...

Эльмира на мгновение замолчала, стараясь перевести дыхание и справиться с негодованием, и Зойка тут же воспользовалась предоставившейся ей паузой.

– Остынь, подруга, – вновь глупо хихикнула она, старательно пережевывая третий по счету бутерброд. – Он – банщик.

– Что?!

– Точнее – массажист. Ну и, попутно...

– Хлещет по задницам... По жирным обрюзгшим задницам местных нуворишей! – перебила ее Эльмира, отчаянно замахав на подругу руками. – Ты еще глупее, чем я думала!

Зойка тут же вскочила со своего места и принялась метаться по кухне-столовой, приводя огромнейшее количество доводов в пользу этой нужной, хотя и не такой почетной профессии.

И чего только не довелось услышать в эти несколько минут бедной подруге! И не понимает-то она в мужчинах ничего. И ровным счетом ничего не смыслит в ремеслах, которые в современном мире котируются ничуть не ниже многих других. И вообще она совсем ничего не знает об отношениях полов, и не ей давать советы...

– Все? – коротко поинтересовалась Эльмира, когда Зойка выдохлась и, с шумом выпустив из себя воздух, опустилась на свое место.

– Все!

– Ладненько... Где ты хоть с ним познакомилась-то, чудо гороховое? Что ты о нем знаешь? Кто его родители, его окружение ближайшее? Кто его друзья? Небось опять иногородний, без жилья и без прописки. Наверняка прильнул к твоему надежному плечу, всплакнул, пожаловался на жену-стерву, которая выставила его с одним чемоданом трусов и носков рваных. Ты и прониклась. Тем более что наверняка массаж был непростым и закончился не через пятнадцать положенных минут, а намного позже...

Зойка угрюмо молчала, скатывая из хлеба шарик и оставляя им на полированной поверхности стола зигзагообразные матовые полосы.

– Все понятно. Разнос пошел по прежней схеме, – обреченно подвела черту под своими словами Эльмира и покачала укоризненно головой. – Все это было уже, Зой. Все это уже было. Пора бы начать разбираться в людях.

– Все не так, – пробурчала подруга, затирая ладонью полосы на столе. – Он местный и с пропиской. Жильем обеспечен, зовет жить вместе с ним...

– Ого, это что-то новенькое! – удивленно присвистнула Эльмира.

– Да, да! Не надо делать таких круглых глаз! И женат он, между прочим, не был. И носки у него не рваные. И ты все это говоришь мне потому, что сама одинока. Никого к себе не подпускаешь...

– Без комментариев, – фыркнула высокомерно Эльмира, старательно держа в секрете свою маленькую тайну, которая появилась у нее всего каких-то пару дней назад.

– Вот, вот... Только и слышу!.. Ладно, проехали... Давай лучше завтрашний день обсудим с тобой.

Подруги на время оставили неприятную тему, углубившись в изучение планов на завтра. Оказалось, что Зойке также претит завтрашнее застолье, за версту отдающее неискренностью.

– Дамы будут щеголять дорогими нарядами и драгоценностями, а мужчины наденут фраки, – фыркнула она презрительно в ответ на стенания подруги. – Но не пойти ты не можешь, тем более что мероприятие намечается на полдень, а вечер у тебя будет свободным.

Если и насторожила Эльмиру загадочность во взгляде подруги, то лишь совсем на короткое мгновение. Она тут же забыла о ее призрачных намеках, посвятив битых полчаса выбору туалета. Когда и с этим было покончено, Зойка засобиралась домой.

Подруги быстро убрали со стола. Вместе загрузили посуду в посудомоечную машину и пообещали друг другу сократить до минимума время присутствия в кругу скорбящих друзей.

– А то будешь всем вымученно улыбаться и на мои знаки не реагировать, – приструнила на всякий случай ее Зойка, надевая шапочку в прихожей.

– Ага, или ты, как всегда, прицепишься к какому-нибудь разведенцу, и утащить тебя оттуда можно будет лишь под страхом смертной казни, – не осталась в долгу Эльмира.

Они расцеловались на прощание. Зойка взялась за дверной замок. Пару раз крутанула его головку и вдруг, словно о чем-то вспомнив, наморщила лоб.

– А чего это мне сказали сегодня на фирме твоей, что ты взяла расчет? Соврали, что ли? Приглашать к телефону не хотели...

– Да нет, не соврали. Рассчиталась я, – подтвердила Эльмира слова дежурной. – И не жалею, ты знаешь. Обрыдло мне там все.

– А жить на что будешь?! – Зойка даже очки с переносицы вниз опустила. – Сумасшедшая, что ли?!

– Ты за меня не переживай. Не последний кусок хлеба доедаю, – не стала пускаться в объяснения Эльмира. – Ты лучше свой постарайся уберечь...

– А, ладно, – беспечно махнула Зойка рукой и вновь, словно вспомнив что-то, спросила: – А что за коробка стояла у тебя в гостиной? Яркая такая, красочная... Купила что – или как?

– Да нет... – Эльмира равнодушно пожала плечами. – Соседка попросила подержать. Ключи, что ли, потеряла...

Зойка согласно кивнула. Тут же поддернула очки, вновь пряча глаза за стеклами, и, еще раз чмокнув подругу в щеку, захлопнула за собой дверь.

Эльмира еще долго стояла в прихожей, пытаясь унять какую-то тонкую вибрирующую нить неприязненного чувства, разбуженного Зойкиным любопытством.

Зачем, спрашивается, было врать?! Коробку она после ухода Данилы почти сразу убрала в дальний угол. И не в гостиной даже, а в кабинете, куда Зойка сегодня даже ногой не ступила. Если засекла ее сегодня в магазине в момент покупки, то зачем было врать?! Любопытство?! Так Зойка отродясь им не страдала. Что же тогда?

А может... зависть? А что? Почему нет? Неспроста же интересоваться принялась ее благополучием, узнав, что подруга теперь имеет статус безработной. Да, был, был в Зойке какой-то непонятный пристальный интерес к ее благосостоянию. Эльмира и раньше отмечала какие-то вибрирующие нотки в голосе подруги, когда та интересовалась стоимостью той или иной вещи, но объясняла себе это желанием Зои, чтобы Эльмира была не хуже других их друзей и подруг. Теперь же...

Девушка бросила на себя взгляд в зеркало. Отражение самое обычное, привычное, можно даже сказать, отражение. Только вновь в ней незримо сдвинулось что-то, приобретая непонятную направленность. Если раньше это было патологическое любопытство, то теперь на смену ему явилась обостренная подозрительность...

Возможно, обратись она к специалисту и изложи ему всю глубину своих тайных переживаний, ее мучениям пришел бы конец. На самый худший случай, обнаружилось бы в анамнезе какое-нибудь банальное заболевание, вызванное сильнейшим нервным потрясеним. А в лучшем варианте с ней бы просто вели долгие задушевные беседы, чтобы помочь ей выбраться из той ямы, в которой она пребывала вот уже без малого год.

Но Эльмире сама мысль об этом казалась кощунственной.

Она не сумасшедшая и способна это доказать, самостоятельно разобравшись во всем и во всех. Пусть они плетут интриги за ее спиной. Пусть прикидываются заботливыми подругами, влюбленными Ромео и искренне сопереживающими ее горю друзьями. Она сумеет распознать искренность их чувств. Сумеет, пусть не сомневаются... А чтобы сделать это, ей необходимо возвести между собою и ими определенный барьер. Во всяком случае, начинать нужно именно с этого. Какой дурак придумал, что старый друг лучше новых двух?! Три «ха-ха»! Она порвет с ними со всеми, взяв курс на совершенно новые отношения, лишенные фальши и корысти. Она откроет новую страницу в своей жизни. Где условия будет ставить и принимать она одна, а никто другой. И тогда, возможно, все сомнения и то неверие, что всколыхнули неосторожные слова старой верной подруги, не будут так болезненно терзать ее душу.

Пусть для этого требуется время – его у нее теперь предостаточно. Она будет наблюдать, сопоставлять и делать выводы. И тогда посмотрим: кто друг, кто враг, а кто мужчина ее сердца...

Глава 6

Его звали Вениамин. Именно так называли его друзья, шедшие с ним к его машине. Может быть, кому-то это имя показалось бы не подходящим для сильного, мужественного человека. Кому-то, но только не ей...

Разве может быть проявлением слабоволия такой рот? Четко очерченные властные губы. В меру полные, в меру розовые. А немного выдающийся подбородок с ямочкой посередине... Разве это признак бесхарактерности?! Напористость, лидерство и массу других достоинств символизирует такой подбородок, поросший трехдневной щетиной!

А глаза...

Боже правый!!! Ей казалось, что под взглядом этих темно-синих глаз она расплавится подобно воску. Это вам не мутно-сизый взгляд побитых жизнью парней. Нет! Это взгляд воина, победителя и властелина судеб. Он, и только он, способен покорять, заставлять творить безумства, забывать о стыдливости и приличиях.

В этом месте ее размышлений сердце принималось колотиться где-то в горле, а в животе вдруг делалось пусто-холодно, как бывало всякий раз, когда самолет, в котором она летела, попадал в воздушную яму. Она не знала, что именно могла бы совершить, подчинившись этим ярким глазам, но что подчинилась бы точно – в этом она не сомневалась...

Волос у него на голове почти не было. Вернее, они были, но умелая рука мастера придала им совершенную законченность, создав стильную современную стрижку в виде короткого ежика из темных волос.

Его фигуру ей до сего дня разглядеть не удалось.

Они дважды столкнулись в ближайшем продовольственном магазине, и оба раза он был в широкополом плаще. Визуально можно было определить только рост – приблизительно метр восемьдесят три.

Плечи казались достаточно широкими. Ну а остальные подробности, небезынтересные ей, были скрыты под одеждой.

Но это не было поводом для того, чтобы впадать в отчаяние. Увидев его день назад на балконе четвертого этажа в доме напротив, она едва не вскрикнула от счастья.

Кто скажет, что не сама судьба послала его ей?! Ясно же как божий день, что без сюрприза провидения здесь не обошлось. Оно, и только оно, поселило мужчину ее мечты в ту двухкомнатную квартиру, в окнах которой вот уже год не зажигался свет.

Но однажды они засветились. В комнатах начали сновать какие-то люди. Вносили и расставляли мебель. Потом на окнах появились шторы и тонкие тюлевые занавески, и ее любопытство получило ощутимый щелчок по носу. В первый момент она прореагировала относительно спокойно – ну, ухудшилась видимость, и бог с ней. Но когда на балконе появился Вениамин...

Одним словом, покупка дорогой подзорной трубы с такой оптической мощностью, что она скорее напоминала телескоп, была продиктована жизненной необходимостью.

Продавец, молоденький безусый паренек, еще пошутил, пеленая бумажным скотчем ее покупку:

– Звезды будете наблюдать?

В ответ Эльмира пробурчала что-то маловразумительное и поспешила удалиться. Не объяснять же ему истинную причину, которая нормальному человеку могла бы показаться, как бы это поудачнее выразиться, не совсем корректной, что ли... А все ее доводы относительно того, что она хочет подстраховать себя от возможных неприятностей или разочарований, показались бы неаргументированными и странными.

Но она просто-напросто не имела права на ошибку! И в конце концов, это ее личная проблема: где, каким образом и сколько времени она посвятит сбору информации о человеке, которого она хотела бы увидеть рядом с собой в роли...

В этом месте мысли ее путались. Потому как роль Вениамину подле себя она еще до конца не определила.

Любимым?.. Да, пожалуй. Ее кожа покрывалась мурашками, стоило ей представить, как скользят его руки по ее телу. Это вам не грубые лапищи соседа Данилы, после объятий которого она ничего, кроме стыдливой неловкости, не испытала. Нет, это будет по-другому. Это будет сказочно, необыкновенно и неповторимо. Пусть она пока не знает, как именно, но если она так жаждет этих ощущений, то непременно должна их испытать...

Строго следуя инструкциям и чертежам, Эльмира собрала подзорную трубу. Установила ее на треногий штатив и, прильнув к глазку, направила окуляр на интересующий ее объект. Правда, последний пока отсутствовал. Ни света в окнах, ни передвижений по комнатам, которые, к слову сказать, несмотря на сумерки, просматривались изумительно.

Вениамин по непонятной причине отсутствовал. Предыдущие два дня он в это время уже находился дома. Сейчас же его не было. Гостиная, спальня, кухня, окна которых выходили на одну сторону, – все помещения были пусты.

Эльмира до боли в глазах обозревала окна четвертого этажа дома напротив, пока наконец не решила дать себе передышку. Явится, никуда ему из дома не деться. А ей уже давно пора приготовить себе что-нибудь на ужин и принять душ. Сделав запись в общей тетради, первый лист которой был датирован седьмым марта, девушка отправилась на кухню.

Сильно мудрить с приготовлениями она не стала. Растопила шматок масла на сковороде. Побросала туда кусочки колбасы, успевшие подвянуть на бутер-бродах, сделанных Зойкой. Разбила пару яиц и посыпала все это специями. Ужин был готов за пять минут. Ровно столько же ушло у нее на то, чтобы с ним расправиться. Мгновенно ополоснувшись под душем и обтерев себя наскоро полотенцем, Эльмира уже вновь заняла пост наблюдения.

На сей раз ее слежка была более или менее результативной, и если не считать присутствия в непосредственной близости от Вениамина высокой черноволосой девицы, то сегодняшний день прошел бы для нее не зря. Во всяком случае, она все больше и больше склонялась к мысли, что без вмешательства всевышнего, умело управляющего всеми ее и его действиями, здесь не обошлось. Как еще можно расценить тот факт, что два чужих и совершенно незнакомых друг с другом человека, не договариваясь, едят одну и ту же пищу на ужин?..

Эльмира с каким-то непонятным вожделением наблюдала за тем, как Вениамин берет с тарелки подсохшие бутерброды. Снимает с подсохших кусочков хлеба колбасу. Швыряет все это на сковороду и заливает яйцами. Количество яиц, правда, и ассортимент специй, коими посыпали ужин, был несколько отличным от ее, но факт-то оставался фактом: их что-то определенно роднит...

Брюнетка куда-то исчезла минут на десять, подарив ей надежду на его целомудрие. Но затем она вновь появилась, причем совершенно обнаженной, и принялась стаскивать с Вениамина одежду, самым бессовестным образом лишая человека возможности спокойно потребить его немудреную снедь.

Эльмира злилась. Более того, она никогда бы не подумала, что сцена, представшая ее взору, может принести столько боли. Ей хотелось прекратить наблюдение из-за горечи, затопившей сердце. И в то же время велико было искушение наконец-то разглядеть его без одежды. Хотя эта мысль одновременно и страшила: а вдруг не она одна терзается сейчас любопытством? А что, если кто-то еще, влекомый вожделением, наблюдает за играми этой сладкой парочки?

– Уж хоть бы свет выключили! – голосом, полным отчаяния, пробормотала девушка. – Ни стыда, ни совести! Что себе позволяют!!!

Позволить многого те себе не успели. Что-то или кто-то спугнул их, заставив в спешке натягивать на себя одежду. Потом оба исчезли из поля ее зрения. И вскоре вновь появились в гостиной, но уже в компании двух здоровенных молодых мужчин, державших в обеих руках по тяжелой сумке.

Эльмира, затаив дыхание, наблюдала.

Что будет дальше? Это интересовало ее гораздо сильнее, чем содержание тяжелых баулов. Если это гости, приехавшие издалека, то почему один из них в пиджаке, а второй в тонком свитере. Пусть за окном март, и мороза почти нет, но для промозглой погоды этого времени года подобный прикид явно не годился. Ясно было, что парни приехали на машине. Что же в таком случае они могли принести?

Тут парень, что был в пиджаке, к вящей радости Эльмиры, водрузил один из своих баулов на угловой широкий диван и, беззвучно шевеля губами, очевидно, обращаясь к присутствующим, потянул за «молнию».

Девушка даже дыхание затаила. Спроси ее в тот момент, что же ее так насторожило в данной ситуации, она бы затруднилась ответить. Возможно, здесь с ней сыграло шутку тривиальное любопытство. А может быть, та подозрительность, что начала шевелиться в тайниках ее души после неосторожных слов подруги. Черт его знает, что ею двигало в тот момент, но, когда Вениамин опасливо (как опять же ей показалось) посмотрел на окно и поспешно принялся его занавешивать, возмущению ее не было предела.

Как же так?! Голышом, значит, по квартире носиться – это можно. Это вполне пристойно и не выходит за рамки приличий. А вот позволить интересующимся людям узнать, что принесли Вениамину его вечерние гости, – это уже слишком?

Шипя словно кошка и отчаянно ругаясь, Эльмира еще с полчаса таращилась в ставший бесполезным оконный проем. Затем сделала соответствующую запись в тетради, аккуратно перечислив все детали туалетов, последовательность избавления от них и наоборот. Подробнейшим образом остановилась на внешности визитеров и предметах их гардероба. Описала их баулы, отметив, что у одной из темно-коричневых сумок был оторван угол. Затем спрятала тетрадь. Бросила дежурный взгляд в подзорку и, в очередной раз удостоверившись в том, что все окна плотно зашторены, с чувством выполненного долга отправилась спать.

Что же! Первый день наблюдений принес хоть какие-то плоды. Теперь она знает его друзей, если те таковыми являлись. Его девушку, хотя вряд ли та была его постоянной пассией. Располагает сведениями о том, что гастрономические вкусы у нее и у него приблизительно одинаковые. И что самое главное – она теперь прекрасно информирована о том, какая у него фигура.

При воспоминании о его голом торсе прикрытые глаза Эльмиры увлажнились. Господи, она способна простить ему все! Всех отирающихся подле него: черноволосых, рыжекудрых и блондинистых, лишь бы быть с ним. Лишь бы ощущать его дыхание, чувствовать своей кожей его...

Разволновавшись, вспоминая увиденные сцены, Эльмира принялась ворочаться в постели, постепенно приближая нить своих рассуждений к их логическому завершению.

Итак, она, кажется, влюбилась...

Влюбилась первый раз в своей жизни и, как небезосновательно предполагалось, навсегда. Она же была копией и подобием своего отца, а тот сумел полюбить лишь однажды. Значит, и с ней будет все так же: раз и навсегда...

Эльмира откинулась на спину и уставилась в потолок. Уродливо вытянутым ромбом на нем отражался проем чьего-то окна. Мелькали искаженные тени. Попробовав было подогреть свое любопытство с тем, чтобы подняться с постели и понаблюдать в подзорку, Эльмира вдруг не без изумления осознала, что ей этого не хочется. Патологический интерес к суетливому существованию индивидуумов исчез, будто его и не бывало. Он словно испарился, превратившись в крохотное, едва осязаемое облачко пара.

Итак, вопреки всем наставлениям и увещеваниям подруги, она смогла самостоятельно избавиться от этого порока или недуга, если так кому-то хочется это называть. И обязана этим она была лишь одному человеку, вернее, своему чувству к нему.

Что же, раз любовь обладает такой чудесной целительной силой, почему бы не пустить все на самотек и не попытаться позволить любви поглотить ее целиком?..

Глава 7

Зойка стояла на задней площадке отъезжавшего от остановки троллейбуса и с мрачноватым наслаждением наблюдала за тем, как пытается догнать тронувшийся с остановки транспорт престарелая женщина. Тяжелая сумка била ту по коленям. Платок съехал набок, обнажив неряшливые седые космы. Нижние пуговицы драпового пальто расстегнулись, и Зойке удалось рассмотреть, что под пальто у женщины лишь истлевшие старые рейтузы. Никаких признаков платья, юбки или еще чего-то. Окажись само пальто надетым на голое тело, Зойка вряд ли бы удивилась.

«Общественный отброс, – брезгливо скривила она полные губы и еле сдержалась, чтобы не плюнуть себе под ноги. – Таких нужно изолировать от общества. Сортировать в приемниках-распределителях и затем отправлять по принадлежности: кого в дом престарелых, кого в психушку, а кого...»

Она тряхнула головой, отгоняя крамольные мысли, и вновь воззрилась на тетку, не сумевшую-таки догнать троллейбус. Та тяжело дышала и грозила заскорузлым кулаком вослед уходящему транспорту. Зойка вдруг подняла к голове правую руку и, таясь от других пассажиров, покрутила тетке пальчиком у виска. Удивительно, но та заметила. Опешила на какое-то мгновение и, очевидно, разразилась грубой бранью. Потому как стоявшие на остановке рядом с ней люди поспешили отойти на безопасное расстояние.

Зойке вдруг сделалось весело, а мысли потекли совсем в ином направлении.

Почему некоторые люди до такой степени глупы?! Неужели сам факт поражения настолько тяжело переносить, что признать его – дело почти невозможное?! Отчего она, Зойка, всегда смело смотрит в лицо своим невзгодам. Ей даже кажется, что они настолько сумели ее закалить, что ничто уже не сможет сломить ее дух. Во всяком случае, она всегда найдет пути и способы обезопасить свое собственное «я». Оградить его от возможных последствий, раз уж имеет место быть что-то нехорошее. Для этого просто нужно все хорошо просчитать. Рассмотреть и предугадать все до малейших нюансов.

И милая девочка Эллочка пусть не думает, что сможет вот так вот запросто выкинуть ее вон. Захлопнуть перед ней дверь в свою жизнь просто потому, что имела несчастье... полюбить кого-то.

Точно!!! Зойка даже по лбу себя стукнула. Наверняка новый виток настроения ее подруги есть не что иное, как появление на горизонте рыцаря в сверкающих доспехах! Отсюда и скрытность: почему было не рассказать о покупке, если Зойка своими глазами видела ее с этой чертовой коробкой в руках. Отсюда и нежелание пускаться в объяснения: с чего бы это не поделиться с подругой информацией о своем финансовом положении. И это ее желание побыстрее избавиться от ее присутствия...

О, она не дура и сразу поняла, что девочка тяготится ее обществом. Вздох облегчения подруги едва ее навзничь не опрокинул, когда она, уже одетая, стояла в прихожей. Чем таким запретным собралась заниматься эта милашка? Может, она скрытое дитя порока и в полном одиночестве предается чему-то ужасному и запретному?! Нет, вряд ли. Она, Зойка, сразу бы это почувствовала. Она же каждым нервом ощущает ее. Мимо нее не проходит ни один флюид Эллочкиного настроения. Будь то горе, радость (которой до недавнего времени не наблюдалось), любопытство, или вот теперь эта первая влюбленность.

Пускай дитя потешится, пускай. Здесь главное —не упустить путеводную нить инициативы и сохранить ситуацию под контролем. А то, что девочка наконец-то созрела для такого чувства, это даже и на руку. Чаще будет слюнтявиться, появится потребность поплакаться кому-то в жилетку, а поскольку все друзья и подруги от Элки отшатнулись, то надежное плечо у нее только одно – ее, Зойкино.

Есть, правда, еще один вариант, который может поколебать монументальный остов их дружеских отношений, – это исключительная любовная идиллия Эллочки с ее воздыхателем. Но по этому поводу Зойка не очень волновалась. Уж сколько раз ей приходилось самой себя увещевать, уговаривать, что подобного в природе не существует. Так что как ни крути, а все возвращается на круги своя. И как бы ни хотелось ее подружке вырваться из-под ее ига, такое не случится никогда. Она сумеет подобраться и к ее нареченному, если дело зайдет настолько далеко. Кстати, неплохо бы выяснить, что это за гусь...

Данила, разумеется, не в счет. Его шансы на то, чтобы завоевать сердце снежной королевы, живущей по соседству, равны нулю. Нет, тут что-то другое. Какой-то осовремененный Ланселот, живущий по соседству. А с чего еще тогда подзорная труба в ее доме? Да, да, парень непременно должен жить в доме напротив или постоянно находиться под ее окнами. Последний вариант почти исключается, поскольку нынешних мужчин не заставишь петь серенады под окном, даже за особую плату.

Итак, задача номер один для нее – выяснить претендента на холеную ручку и дрогнувшее-таки сердечко ее подруженьки. А там видно будет, с какого бока подъезжать к этой парочке.

Повеселевшими глазами Зойка обвела пассажиров троллейбуса и едва не охнула: на передней площадке, ухватившись обеими руками за поручень и глядя умоляюще прямо на нее, стоял ее бывший возлюбленный. Тот самый, что не так давно покинул ее квартиру, попутно прихватив весь продовольственный запас ее кухонных шкафов.

Бывший возлюбленный между тем, поняв, что он наконец-то обнаружен, заметно повеселел и сделал ей знак сойти на ближайшей остановке. Зойке, конечно же, было наплевать на все его попытки привлечь к себе внимание, но из троллейбуса она все же на остановке вышла.

– Зайчик! – Mолодой человек с плохо скрытым синдромом недельного запоя вырос перед ней почти мгновенно. – Прости меня!

– Ага, что дальше? – Она попыталась было обойти его долговязую фигуру стороной, но молодой человек был настойчив. – Дай пройти!

– Я хочу поговорить!

Вот так вот! Ни много ни мало – поговорить! Словно не он, наплевав ей в душу и одновременно обокрав, бросил ее самым вероломным образом. Заставил прореветь в подушку две ночи кряду, а затем еще столько же ругать саму себя последними словами.

Но все же интересно, что он может сказать...

– Говори! – властно приказала она, поправив очки на широкой переносице. – И побыстрее!

– Зайчик, прости меня... – забормотал вероломный, протягивая к ней трясущиеся руки. – Прости...

– Это я уже слышала. Что дальше? – оборвала она его призыв.

– Я... Я хочу вернуться! – плаксиво выдал он и для убедительности шмыгнул пару раз носом.

– Во-он как?! – Не сказать, чтобы Зойка опешила, что-то в этом духе она и ожидала услышать, но не так же сразу, без положенной вступительной речи...

– Ну как, Зайчик?!

– Нет! – сказала как отрезала и, обойдя его стороной, двинулась по улице.

Молодой человек, опешив от такого крутого поворота, несколько мгновений стоял молча. Затем, опомнившись, кинулся за ней следом. Уже поравнявшись с Зойкой, ловко лавирующей между спешащими куда-то людьми, он с жаром зашептал, почти склонившись к ее уху:

– Изменила мне, да?! Не делай таких глаз: знаю – изменила! И даже знаю, с кем! Сука ты, Зойка! И все вы бабы – суки! Но ты еще можешь все исправить, если пошлешь его и вернешься ко мне. А я тебя прощу! И даже не упрекну ни разу!

– Что-о?! – От такого возмутительного нахальства она едва не лишилась дара речи. – Нет, ну ты даешь!!!

– Это ты даешь, а не я! – Глаза парня угольно сверкнули, подчеркнув их магическую привлекательность и на минуту напомнив ей, за что все-таки он был так горячо ею любим. – Ты хоть понимаешь, с кем ты связалась?! Этот твой массажист – страшная фигура в городе! И весьма, весьма значимая...

– Ага, оттого и трет с утра до ночи чужие спины и задницы. Ты руки его видел?! Это руки труженика... А ты... Господи, ты же ни на что не способен! Разве что на то, чтобы по продуктовым полкам шарить и макароны воровать! Слизняк! Пошел вон!

– Ладно. – Он заметно стушевался и, заметив темный джип, вывернувший из-за угла десятиэтажки, поспешил ретироваться. – Иди, иди, вон твой труженик выезжает. Только потом не плачь, когда он тебя на перо посадит.

– Идиот! – презрительно фыркнула Зойка, так и не сумев скрыть удовольствия при виде дорогой машины. – Завидуешь, оттого и злословишь в его адрес.

– Ага, он моего дружка покойного сначала на иглу, а потом – на перо, когда тот попытался шантажировать его сдуру... – Парень плюнул себе под ноги и, не оглядываясь, исчез в толпе, спешащей по улице.

Если и задумалась Зойка над его словами, сказанными по злобе да второпях, то всего лишь на мгновение. Весь его желчный зубовный скрежет был почти тут же позабыт, стоило ей сесть в машину и прижаться к Александру.

– Соскучился, детка! – Его нежный шепот проникал в самое сердце, гасил все тревоги, уничтожал все предчувствия. – А ты?! Ты скучала?

– Да!

Каким-то сиплым, не своим голосом ответила Зойка и для убедительности кивнула головой. Шапка тут же съехала ей на переносицу, заставив ее почувствовать себя неловко. Зойка и так мучилась оттого, что ей приходится ее носить – проклятая вегетососудистая дистония, – так этот дурацкий головной убор еще доставлял ей подобные неприятности.

Но Саша был достойным мужчиной. Он мгновенно оценил ситуацию, почувствовав ее замешательство. Стянул с ее головы шапочку. Разметал копну ее волос и тут же прильнул губами к ее губам.

Не-ет, этот человек не разменяется на упаковку макарон и банку сгущенки. Он – настоящий... Он – рыцарь без страха и упрека, и он знает, чего хочет женщина.

– Поехали ко мне, – страстно прошептал он, прижав губы к Зойкиному уху, отчего ей стало щекотно.

– Хоть на край земли, милый! – слабея с каждой минутой, пробормотала сдавленно Зойка. – Хоть на край земли!!!

Глава 8

Утро восьмого марта выдалось пасмурным. Начинал моросить дождь, а окна квартиры Вениамина были плотно занавешены. Покрутившись битый час у подзорной трубы и не обнаружив никаких признаков жизни в интересующей ее квартире, Эльмира с большой неохотой зачехлила свой мини-телескоп и отправилась в ванную.

Физиономия, увиденная в зеркале, девушку не порадовала. Глаза тусклые, губы бесцветные, щеки ввалились, волосы на голове всклокочены. Словом, «портрет морды лица» был напрочь лишен каких-либо признаков миловидности.

Эльмира пустила воду в ванну. Капнула туда ароматического масла и, пока ванна наполнялась, решила выпить кофе. Но не успела она сделать и пары шагов в направлении кухни, как в дверь требовательно зазвонили.

Она запаниковала.

Если это Зойка, нужно быстрее убрать подзорку. Прицепится с расспросами, не отстанет. Врать с самого утра ей совсем не хотелось. А сказать правду значило поставить крест на всех своих радужных мечтах о прекрасном возлюбленном. Зойка вцепится клещом и обязательно все испортит. Начнет учить жизни, приводить массу примеров из собственного печального опыта. Напутствия посыплются из нее как из рога изобилия. Она начнет нервничать, может взорваться и послать подругу куда-нибудь подальше, а для этого время еще не наступило. Вернее, Зойка пока еще очень умело балансирует на тонкой грани, за которой неизбежно наступает разрыв отношений...

Звонящий между тем не унимался.

– Черт, – еле слышно выругалась Эльмира и, в два прыжка преодолев расстояние до входной двери, защелкала замками. – Чего ты названиваешь ни свет ни заря?! Офонарела, что ли?!

Это была не Зойка.

На пороге ее квартиры стоял Данила с роскошным букетом кремовых роз и смотрел на нее с самой приветливой на свете улыбкой.

– Привет. С праздником. – Он сделал шаг вперед, переступая порог и вваливаясь в ее квартиру без всякого на то разрешения. Буквально швырнул ей на руки цветы и, плотно прикрыв за собой дверь, повторил: – С праздником, Эмма!

– Слушай! – Эльмира даже забыла, что все еще находится в пижаме. Что ноги ее полностью открыты жадному взору соседа, что маленькая кофточка держится всего лишь на одной пуговице и едва достигает пупка. Она обо всем этом забыла, настолько эффектным было появление в ее квартире выставленного накануне парня. – Ты совсем обнаглел, да?!

– Приходится... – спокойно ответил Данила и, слегка оттолкнув ее в сторону, пошел в глубь квартиры.

– А ну стой!!! – Девушка кинулась за ним следом и ухватила за полу куртки. – Пошел вон и забирай свой букет!!! Уходи немедленно!!! Я... я милицию сейчас вызову!!!

– Я сам милиция. – Он даже не обернулся. Так, притормозил немного, слегка повернул в ее сторону голову. Затем отдернул ее руку от своей одежды и вошел в гостиную. – О!!! Порядок!!! Так я и думал!!!

– Что ты думал?! Наглость какая! – шипела Эльмира, швырнув розы на столик и одновременно пытаясь прикрыть своим телом подзорную трубу. – Тебя вообще кто звал сюда?! Быдло! Пошел вон!

На сей раз Данила оказался непробиваемым, никак не прореагировав на ее высокомерные выпады. Совершенно спокойно он обошел ее напрягшуюся фигурку стороной. Бросил быстрый взгляд из окна, затем перевел его на объектив подзорки. И, слегка присев на корточки, поглядел в том направлении, в котором вела наблюдение девушка.

– Так, – удовлетворенно протянул он. – Все ясно! За Веником наблюдаем... Что, так понравился?

– Я не знаю никакого «веника» и попрошу тебя уйти отсюда. – Усталость вдруг накатила на нее с неистовой силой, почти пригибая колени к земле. – Данила, я прошу тебя...

– Я уйду, – пообещал он, усаживаясь в кресло. – После того, как ты ответишь мне на пару вопросов. Ну, может, чуть больше... Зачем же ты так с цветами-то? Я от души... Хотел тебя с праздником поздравить...

– С праздником?! – Эльмира в изумлении уставилась на него. – Ты совсем идиот или прикидываешься?! Для меня не существует этого праздника! И его не будет для меня больше никогда, понятно?! В этот день погибли мои родители! И весь этот фарсовый выход твой пижонский... Уходи, я прошу!..

Почувствовав слезы в ее голосе, Данила поднялся и подошел к ней вплотную.

– Ну, прости меня, Эмма, прости. – Он легонько коснулся ее спутанных волос и, отметив, что она не отшатнулась от него, как прежде, осторожно привлек девушку к себе. – Я на самом деле идиот... Я не подумал... Прости меня, девочка. Прости...

Она и сама не поняла, как это получилось, что она разрыдалась у него на плече. Непонятная тоска подкатила к горлу, заставляя ухватиться за рукав его куртки, как за спасательную соломинку. Он что-то говорил ей, может, даже уговаривал, но она не слушала его. Как не чувствовала его подрагивающих ладоней, беспрерывно поглаживающих ее по едва прикрытой спине.

Тот же самый день, только год назад...

Ее родители живы, веселы. Говорят что-то о готовящемся сюрпризе. Куда-то торопятся. А она... Боже, только сейчас она по-настоящему поняла, как была безмятежно счастлива с ними. Вернее – за ними. Она ничего и никого не боялась. Никого и ни в чем никогда не подозревала. Она жила в своем милом уютном мирке, старательно ограждая его от посягательства извне. Она даже в жалости ничьей не нуждалась, потому как не бывало в ее прежней жизни повода пожалеть ее.

А сейчас этот парень... Зачем он здесь?! Что делают его руки?! Ей это все ни к чему! Это не для нее. Она не для него...

Эльмира отпрянула от Данилы и, прикрыв ладонью глаза, глухо пробормотала:

– Спрашивай, что хотел, и уходи. Только если это опять вопросы, касающиеся твоих чувств, то уходи, прежде чем откроешь рот.

– Мои чувства... – он хмыкнул со значением и уставился на свои широко расставленные подрагивающие пальцы. – Кого они могут волновать – мои чувства? Уж тебя-то наверняка нет... Ну да ладно. Ты ведь на кладбище собиралась?

– Собиралась. И что?

– Давай одевайся, я подожду. Вместе поедем. Надеюсь, подвезешь. А по дороге и поговорим.

Удивительно, но возражать ему она не стала. Быстро приняла ванну. Расчесала волосы, благо особо мудрствовать с прической не было нужды, потому как пряди легли ровно и красиво. Легкий макияж. Непритязательный туалет, состоящий из темно-синего брючного костюма, кожаного пиджака и ботинок на низком каблуке. И все, она была почти готова.

– Едем, – окликнула девушка Данилу, что-то внимательно разглядывающего на книжных полках гостиной.

– Угу. – Он повернул голову в ее сторону, оценивающе скользнул взглядом по ее фигуре и не без сожаления произнес: – Черт, какая же ты красивая, Эмка! Жаль будет, конечно, если...

– Едем, – угрюмо оборвала она его. – Если ты все же хочешь попасть вместе со мной на кладбище.

– Едем, едем. – Он тяжело вздохнул. – Ты розы поставила бы, что ли, в воду. Завянут ведь.

Если и царапнуло ее где-то глубоко внутри запоздалое раскаяние, то виду она не подала и мгновенно заглушила ненужное чувство. Но розы все же в вазу поставила. Пару минут пристально разглядывала подзорную трубу, раздумывая, спрятать ее или нет от вездесущего ока подруги. Но потом передумала. Чтобы прятать, необходимо было подзорку разобрать, потом опять собирать, хлопотно все это. К тому же всегда можно закрыть входную дверь на тот замок, ключа от которого у Зойки не имелось. Ничего, попсихует-попсихует да перестанет...

Закрыв дверь на два замка, Эльмира молча прошла к лифту. Данила тенью последовал за ней. Лифт, вопреки ожиданию, работал. Было это проявлением исключительной заботы о жильцах, то ли это событие было приурочено к Международному женскому дню, но спускаться пешком молодым людям не пришлось.

Скрипнув подъездной дверью, они вышли на улицу. Тетя Зина с сестрой уже несли вахту у ступенек подъезда, с приторными улыбками приветствуя всех входящих и выходящих жильцов. Появление Эльмиры со спутником их одновременно и насторожило, и взбудоражило. Пару раз переглянувшись, они подняли глаза на молодых людей и без стеснения принялись их разглядывать.

– Здравствуйте, – не выдержал первым Данила и, поддерживая под локоть девушку, помог ей сойти со ступенек.

Этот вопиющий факт не прошел незамеченным. Сестры злобно фыркнули в унисон и осуждающе закачали головами.

– Здравствуйте, – чуть слышно произнесла Эльмира, поравнявшись с женщинами. – С праздником вас, милые женщины.

– Спасибо, спасибо, – закудахтали они синхронно, не забывая вовсю таращиться на них. – Куда в такую рань?

Отвечать хамством на подобные любезные слова значило навлечь на себя немилость этих вечных негласных комендантов их подъезда, посему, мило улыбнувшись, Данила ответил:

– На кладбище.

– Ага, ага, съездите, съездите, чего же... – как бы одобрительно закивали головами женщины, но по поджатым губам тети Зины Эльмира поняла, что ее компания общественностью не одобряется и даже более того...

Если откровенно, то мнение этой самой общественности было ей почти безразлично. Ну, появился у милых теток повод посудачить о ней добрую половину дня, что же с того? Пусть себе говорят. В конце концов это ее личное дело, кого она в этот день выберет себе на роль сопровождающего. Данила обещал разговорами ее не обременять. Говорил что-то о каких-то внезапно возникших вопросах, но пока отмалчивается. А в такую погоду, если быть откровенной с самой собой до конца, находиться на кладбище в одиночестве ей совсем не хотелось.

Эльмира зябко поежилась от своих мыслей и с надеждой подняла голову к небу.

Нет, дождь обещает быть долгим. В плотных темных облаках никакого просвета. Ветра, способного разогнать всю эту мартовскую мглу, также не было. В природе полнейший штиль и безмолвие, нарушаемое лишь тоскливым шуршанием дождя. Отвратительной холодной влагой он ложился на лицо и волосы, заставляя поеживаться и чувствовать себя какой-то потерянной. Так что радоваться присутствию Данилы рядом с собой у девушки были все основания. И если бы не эпизод, случившийся двумя минутами позднее, она, возможно, осталась бы ему очень признательна.

Они уже расселись по своим местам в ее «Форде»: она на место водителя, Данила рядом. Девушка успела повернуть ключ в замке зажигания, выжать сцепление и даже почти уже тронула машину с места, когда ее спутник неожиданно взял ее под локоток и, настороженно вглядываясь куда-то в сторону, тихо пробормотал:

– А ну-ка, притормози на минутку, Эльмирочка...

Она заглушила мотор и выжидательно уставилась на парня. Разглядеть что-то или кого-то, привлекшего его внимание, ей не удавалось. Но когда объект его внезапного интереса все же предстал перед ее очами, ей с трудом удалось сохранить невозмутимость.

Прямо против ее машины, против той дверцы, что приоткрыл сейчас Данила, стоял объект ее вожделенных мечтаний и что-то вполголоса втолковывал ее соседу.

Каков молодец, а!!! Ай да Данила-мастер! Все высмотрел, разнюхал, напросился ей в провожатые и под занавес решил продемонстрировать всем участвующим в этом отрежиссированном представлении истинное положение вещей.

«Мерзавец! – едва не скрипела зубами Эльмира, пристально разглядывая Вениамина и пытаясь угадать по выражению его лица предмет разгоряченной беседы. – Мелкий гаденыш! Так опустить меня! Мало соседских сплетен, что будут теперь меня преследовать, так еще и само знакомство с этим парнем придется отодвинуть на неопределенное время. Я-то хотела...»

Она даже головой замотала из стороны в сторону, настолько велико было ее отчаяние. Видимо, это отчаяние и подстегнуло ее безрассудство, поскольку Эльмира сорвалась со своего места, едва ли не бегом обогнула автомобиль и, застыв с робкой улыбкой напротив оторопевшего Вениамина, пробормотала:

– Здравствуйте, вы куда-то торопитесь? Может быть, вас подвезти?

За ее спиной раздалось недовольное сопение Данилы, но она и бровью не повела. Жадно впиваясь глазами в лицо парня, она молила бога послать тому хотя бы немного проницательности и заставить почувствовать всю силу ее отчаянного желания заполучить его.

Вениамин почувствовал.

Усмехнувшись ей улыбкой греческого божества, он склонился к ее руке и с вполне приличным произношением выдал ей пространную фразу на английском о том, как приятно ему в такое пасмурное утро видеть столь прекрасную особу... хотя и в сопровождении лица мужского пола. Она мелодично рассмеялась и также на английском пояснила Вениамину роль Данилы в данной ситуации.

Неизвестно, как долго упражнялись бы они в умении говорить по-английски, если бы Данила неожиданно не занервничал. Резко распахнув дверцу машины, он грубо (что в данный момент было совершенно для нее неприемлемо) ухватил Эльмиру за рукав кожаного пиджака и потянул в свою сторону со словами:

– Хорош тут треп ненужный разводить! Ты на кладбище, как мне кажется, собиралась! Или я не прав?!

– Прав, конечно же, но зачем же так нервничать? – Она все еще продолжала улыбаться, недоуменно дернув плечами в ответ на удивленный взгляд Вениамина.

– Слушай, Потехина! – Это только потом она поняла, с каким акцентированием была произнесена ее фамилия, только потом... – Ты едешь к своим покойным родителям или нет?! Время, дорогая девочка!.. Время!..

Эльмира удивленно заморгала. Ее не столько поразил сам факт возмутительного поведения Данилы, столько то, как на это отреагировал объект ее вожделенных мечтаний.

Глаза его мгновенно заволокло какой-то непроницаемой дымкой. Брови поползли вверх. Руки тут же спрятались в карманы плаща. А губы отчего-то побелели.

– Пожалуй, мне пора, – меланхолично пробормотал он, глядя куда-то в сторону поверх ее головы. – Счастливо...

Он резко развернулся и пошел к своему подъезду, даже не удосужившись спросить, как ее зовут. Эльмира едва не разревелась от досады. Быть так близко... Почти ощущать на своем лице его дыхание и вдруг такое...

И все опять из-за кого?! Из-за этого ничтожества! Мало ей его мамаши, сотворившей гнусное безумство на днях, выставив ее в дурацком свете перед жильцами всего подъезда, так теперь еще и ее выродок туда же... Нет, этого она терпеть не будет! В тот самый момент, когда до осуществления ее заветной мечты было всего-то каких-то пару дюймов, взять и все разрушить!

– Ты – сволочь! – прошипела она ему в лицо, когда за Вениамином захлопнулась подъездная дверь. – А ну вылезай из машины, гад!

– Что? – криво заухмылялся Данила ей в лицо, когда девушка, не желая и далее потчевать насторожившихся поодаль соседушек сенсациями, склонилась к нему. – Потекла, как сучка, да? Стоило Венику с тобой парой слов на дурном английском перекинуться, и ты потекла?..

– Ах ты!!! – Нужных слов, способных выразить ее эмоции и при этом соблюсти приличия в общественном, почти что на лобном месте, у нее не нашлось.

К тому же престарелые сестры, лишенные возможности прослушивать все, вплоть до междометий, заметно сократили расстояние между собой и ее машиной.

– Значит, из машины ты не вылезешь?! Правильно я понимаю?!

– Абсолютно! – было ей ответом.

– Ладно... – Строевым шагом вернувшись на водительское сиденье, Эльмира завела машину и тут же вдавила газ со словами: – Ну держись, парень! Я тебе сейчас преподам урок хороших манер!!!

Кладбище, где были похоронены супруги Поте-хины, располагалось далеко за городом. Чтобы выехать на загородное шоссе, необходимо было сразу за углом их дома свернуть налево, а миновав пару кварталов, – направо. Там, метров через сто пятьдесят, начиналась развилка, одним ответвлением которой и являлось это самое шоссе.

По городу девушка ехала вполне приемлемо, то бишь не превышая восьмидесяти километров в час. Но как только последний городской квартал остался позади, их буквально вдавило в кресла.

– Сумасшедшая, – только и смог произнести Данила, когда стрелка спидометра поползла за отметку ста сорока километров. – Трасса сырая. Разобьемся...

– Сам напросился, – прошипела она в ответ, внимательно отслеживая встречный транспорт. – Сиди и не выступай.

Удивительно, но за всю дорогу до кладбища он не произнес больше ни слова. И продолжал молчать, пока они шли мокрыми плитками кладбищенских дорожек, пробираясь к нужной могиле. Но как только Эльмира опустилась на корточки перед памятником и еле слышно прошептала слова приветствия своим покойным родителям, он вдруг словно очнулся и как бы вскользь спросил:

– Они долго жили вместе?

– Что? – Она даже не сразу поняла смысл его вопроса.

– Как долго они были вместе? – нетерпеливо повторил он, переминаясь с ноги на ногу, утопая ботинками в раскисшей глинистой почве.

– Всю жизнь, – коротко ответила Эльмира, не желая грубить в таком месте. – А почему ты спрашиваешь?

– Твой отец... – Данила посмотрел на соседний крест, который оседлала огромных размеров ворона, отчаянно и надсадно горланящая. – Он кем был по профессии?

– Художник! А что? – Девушка выпрямилась во весь рост и пристально посмотрела в лицо парню. – Что тебя тревожит?

– Художник... – недоверчиво хмыкнул он. – А зачем на ваших книжных полках книги по геологии, искусству огранки драгоценных и полудрагоценных камней? Всевозможные каталоги с выставок, где выставлялись дорогостоящие ювелирные камни?

– Тебе-то что?! – Эльмира мгновенно насупилась. – Что ты все вынюхиваешь?

– Отвечу, когда время придет, – туманно пояснил Данила. Затем нагнулся и принялся голой рукой смахивать с надгробья остатки рыхлого снега. – Мы же с тобой договорились, что ты отвечаешь на мои вопросы и...

– И ты оставляешь меня в покое! – закончила за него девушка, пожалуй даже, чересчур эмоционально.

– Этого не обещаю, но... – Он невесело ухмыльнулся. – Навязываться не стану, не переживай. Так, может, когда подстрахую тебя от глупостей.

– Как было сейчас во дворе?! Так, что ли?! – не удержалась она от искушения выплеснуть свою обиду и разочарование. – Кто же так делает, Данила? Ну кто так делает?

Данила насупился и затих. Неторопливыми движениями очистил весь снег с надгробья. Затем вытер руки носовым платком, извлеченным из кармана куртки. Несколько минут пристально разглядывал выбитый на мраморе двойной портрет покойных супругов. И лишь когда Эльмира начала проявлять явные признаки обеспокоенности по поводу его молчания, пробормотал, виновато при этом качнув головой:

– Извини, если я разочаровал тебя... Не хотел... Ревность, наверное, всему виной. Я же говорил тебе, что люблю...

– Начинается! – еле слышно выдохнула девушка, мгновенно выходя из себя. – Мы же договаривались!

– Веник – дурной человек, – продолжил между тем Данила, пропуская мимо ушей ее слова и игнорируя ее раздражение. – Если бы это был кто-то другой, я, может быть, и сдержался бы, но здесь... Шаромыга он. Беспутный. К тому же бабник. Он тебе не нужен.

– Ну вот что. – Эльмира решительно расправила плечи. – Не тебе решать, кто мне нужен, а кто нет. Это моя жизнь. Мне ею распоряжаться, а не кому-либо...

– Ошибаешься, девочка. – Он как-то слишком уж пристально посмотрел на нее. – Твоей жизнью скоро захотят распорядиться очень многие. Очень...

Данила размашисто перекрестился, стоя лицом к памятнику, и быстрыми шагами пошел прочь.

Возвращались домой они в полном молчании.

Данила то и дело бросал на нее задумчивые взгляды, не подкрепляя свое внимание словесно, чем заставлял ее нервничать. Затем и вовсе попросил высадить его у ресторана «Витязь», где на послеобеденное время намечалось поминальное застолье по ее родителям. Что опять же не могло не настроить ее на очередную волну подозрительности.

На что он, собственно, намекает?! Кто захочет распорядиться ее жизнью?! И главное – как?! Если ей не изменяет память, то за минувший год ее делами мало кто интересовался. Так, раздавались редкие звонки, но она прекрасно понимала, чем они были продиктованы. Да, самых назойливых из своих друзей она, конечно же, сама отшила.

Но в остальном-то...

В остальном все было нормально. Если считать нормой вежливое равнодушное сочувствие, явление весьма распространенное в современном динамичном мире деловых кругов.

Она вон за последний год три места работы поменяла, а об этом никто, кроме Зойки, и не знает. И не потому, что она, Эльмира, не желает ни с кем делиться своими проблемами, а потому, что это абсолютно никому не нужно. Все живут своими проблемами. Зачем им еще и чужие?..

Нет, что-то тут Данила-мастер перемудрил. То ли значимость свою решил лишний раз подчеркнуть, чтобы его рейтинг в ее глазах повысился. От нее же не укрылось то, как он нервничал, вслушиваясь в их болтовню на английском. То ли специально нагнетает ситуацию, чтобы у нее появилось желание прильнуть к его сильному плечу.

«Твоей жизнью захотят распорядиться очень многие...» Очень медленно и еле слышно повторила она его слова, словно пробуя их на вкус и пытаясь оп-ределить их истинную судьбоносность. «Ерунда какая-то...»

Она въехала в свой двор. Припарковала на обычном месте машину. Почти бегом ворвалась в свою квартиру и почти тут же обо всем забыла, прильнув к окуляру и увидев Вениамина, мечущегося по квартире в одних трусах.

Но двумя часами позже, когда Эльмира, не дождавшись звонка необязательной подруги, в гордом одиночестве вошла в фойе ресторана «Витязь», все предостережения Данилы отчего-то разом всплыли в ее памяти. В сердце сразу возникло ощущение холодящей пустоты. А в душе родилась уверенность, что относительно спокойная пора ее жизни, измерявшаяся годичным периодом, закончилась безвозвратно.

Глава 9

Сколько себя помнил Вениамин, его всегда и везде любили. В детском саду от его пушистых ресниц и умения быть вежливым млели воспитатели. В школе за свой покладистый характер и безотказность он пользовался уважением у учителей и непререкаемым авторитетом у одноклассников. Домашние: мать, кошка и попугай Кеша, не чаяли в нем души и иначе, как Венечкой, не величали. Так же к нему относились и соседки. С попугаем Кешкой тут было все понятно: птице от природы было даровано умение говорить почти по-человечески. Но вот кошка Дина...

Короче, этот феномен приходили записывать на диктофон даже представители местного радио. Когда Дина широко открывала свою пасть и пыталась замяукать, у нее вполне отчетливо вместо кошачьего «мяу», слышалось «Веня». Этому дивились все. Все, кроме матери. Та всплескивала сухонькими ручками, округляла глаза и недоуменно восклицала:

– Нет, а чего вы хотите?! Вениамин мужчина, а Дина – животное женского пола. Она просто-напросто им очарована...

Вениамин был очарователен. Именно очарователен. И хотя это качество присуще скорее женщинам, нежели мужчинам, он был наделен им в достатке. Женщины буквально падали к его ногам. Работодатели были готовы предложить ему любую высокооплачиваемую работу, невзирая на природную леность и полнейшее нежелание чем-либо заниматься.

Да, Вениамина можно было бы назвать баловнем судьбы, если бы не одно «но». А все дело было в том, что он постоянно скучал. Скучал он и в школе, хотя учился прилично, но этому способствовал скорее какой-то инерционный процесс, навязанный матерью-учительницей. Скучал он и в институте и, не окончив учебы, ушел из института в конце третьего курса. Скучал на любом рабочем месте, хотя заработную плату ему всегда предлагали по максимуму. Даже работая моделью в одном из рекламных агентств, он не мог бы сказать с полной определенностью, что это дело ему по душе. Конечно же, он не отрицал, что ему импонируют восторженные возгласы толпы, что достаточно обеспеченные и самостоятельные женщины предлагают ему себя, а также свое жилье и безбедное существование. Но скука от этого не проходила.

Свет юпитеров и выкрики озабоченных дамочек стали раздражать его уже через полгода. Подарки, поездки на отдых и ласковые объятия начали наводить уныние и того раньше. Пришлось расстаться с рекламным бизнесом и осесть на какое-то время в захолустном родном городке, где влачила свои дни в коммуналке его матушка.

Выдержал там Вениамин примерно пару месяцев. Мать, с ее вечным нытьем по поводу нехватки денег. Старая слепая кошка, которой давно уже пришло время скончаться. Соседки, постоянно лузгающие семечки у подъезда. Грязные улицы...

Кто способен это выдержать?! Человек с нормальными требованиями к жизни и то вряд ли, а что уж говорить о Вениамине!

Где-то через два с половиной месяца после своего возвращения на родину он дождался, пока мать уйдет на рынок. Поставил под люстрой колченогую табуретку. Продел в чугунную петлю под потолком веревку и, накинув ее себе на шею, совсем уже было собрался спрыгнуть с табуретки, но тут в коридоре послышался шум, и следом за этим шумом в дверь заколотили чем-то тяжелым.

Вениамин чертыхнулся, подивившись нежеланию всевышнего принять его в свои чертоги. Снял с шеи петлю. Быстро устранил все намеки на свою склонность к суициду. И открыл дверь...

Это была судьба!..

Он еще не знал тогда, что, поворачивая ключ в замке, хватаясь за облупившуюся ручку двери, распахивая затем эту раздолбанную покосившуюся дверь, он открывает совершенно новую страницу своей жизни. Как не знал и того человека, что уставился на него в тот момент такими же, как у него, синими глазами. Это только потом, много времени спустя, он попытается воссоздать в памяти все до мельчайших деталей, чтобы посмаковать, запомнить и вознести благодарственную этому мгновению, перевернувшему всю его жизнь. Создавшему из него нового человека. Личность, которой он был вправе гордиться...

– Здорово, сын! – густым баритоном поприветствовал его мужчина, стоявший на пороге, и вошел без приглашения в их с матерью комнату. – Где мать?

Вениамин оторопело молчал. Вошедший отшвырнул между тем ногой от стола стул с рваной обивкой. Брезгливо поморщился, заметив клочья ваты, торчащие из-под гобеленовой ткани, и тяжело опустился на стул.

Мужчине было далеко за сорок. Высок, слегка полноват и... до умопомрачения красив. Седые волосы, густыми волнами зачесанные назад, не прибавляли ему возраста. Пронзительный взгляд синих глаз в мелкой сетке морщин. Загорелые гладковыбритые щеки. Яркие губы. И длинные пальцы. Почему-то из этой первой встречи ничто так не запомнилось Вениамину, как эти самые кисти рук. Красивой, даже изящной формы пальцы перебегали с предмета на предмет, не зная устали. На среднем пальце левой руки красовалась дорогая печатка с мелкой россыпью бриллиантов. Камни играли в свете солнца, заглядывающего в незашторенные окна, завораживая парня, лишая его дара речи.

– Да ты присядь, Веник, – предложил мужчина и надвинул ногой табуретку. – Есть базар до тебя...

Вениамин послушно присел на краешек той табуретки, что какие-то несколько минут назад должна была стать его трамплином в преисподнюю, судорожно сглотнул и во все глаза уставился на неожиданного гостя.

Пауза явно затягивалась. Вениамин непонятно по каким причинам не торопился ее нарушать, да и мужчина, видимо, не особенно спешил. Промолчали они, пристально разглядывая друг друга, минут десять. Затем гость, слегка ухмыльнувшись, спросил:

– Знаешь – кто я?

– Нет.

– Понятно... Эта замухрышка уничтожила все фотографии... – Он закинул ногу на ногу и сцепил на колене длинные пальцы. – Я – твой отец. Покинул эту халупу сразу после твоего рождения, то бишь двадцать лет назад.

Вениамин был потрясен. Его мать всю жизнь твердила ему о бате, погибшем при испытании какого-то неведомого ей летательного аппарата. О его смелости и мужестве. О благородстве и порядочности. А человек, сидящий сейчас напротив него, этими качествами вряд ли обладал. Во всяком случае в его глазах не было ни тени раскаяния, да и вообще каких бы то ни было чувств. Один только холод. Парню сделалось жутко обидно. Он вскинул подбородок, поворачиваясь к папаше точеным наследственным профилем, и сквозь зубы поинтересовался:

– Чего же сейчас приперся?

– Так у тебя завтра день рождения, сын, – совсем не обиделся отец, понимающе хмыкнув. – Двадцать лет вроде как...

– И?!

– Решил своим визитом преподнести тебе подарок. Дай, думаю, свалюсь им как снег на голову. Пусть порадуются. Хотя мать твоя заскорузлая меня давно уже похоронила.

– Слушай! – почти взвизгнул Вениамин, вскакивая с табуретки и сжимая кулаки. – Валил бы ты отсюда, что ли!!! А то ведь я и в морду дать могу!!!

– Ты мне не рад?

Вениамину показалось, что тот над ним издевается. Во всяком случае, леденящий душу взгляд испарился, заискрившись удовлетворенным каким-то любопытством.

– Ты мне не рад, сын? – вновь переспросил отец, широко улыбнувшись. – Ладно, не обижайся. Не хотел обижать мать твою... Хм-м. До сих пор удивляюсь, как это ты не ушел из дома в подростковом возрасте... Хотя института вот не окончил. Тут-то наверняка и причина кроется...

– Откуда знаешь про институт?

Парень тяжело дышал, разглядывая свои руки – они точь-в-точь повторяли линии рук отца. Та же гибкость пальцев, тот же изгиб кисти.

Черт бы его побрал! Где он был так долго?! Какого хрена бросил его, а сейчас заявился?! Может, его неустроенность жизненная, а точнее, непонятная ему самому неудовлетворенность любым результатом, и объясняется именно тем, что рядом с ним не было этого мудака, что сидит сейчас напротив и, скалясь в белозубой улыбке, пристально его разглядывает.

– Справедливо, сын! Все признаю... Злоба сейчас в тебе поднимется на меня, но это пройдет. Обязательно пройдет, поверь, – понятливо качнул головой папаша. – Может, даже и ненавидеть меня будешь какое-то время. Но потом... Потом мы все равно будем рядом. Плечом к плечу. Сын и отец. Мы же как две капли воды похожи друг на друга, сын! Оглянись вокруг! Что ты делаешь в этой забытой богом дыре?! Чего тебе не сиделось в этом твоем рекламном бизнесе?! Тряпки примерять надоело или баб перезрелых трахать?!

– Ты и это знаешь? – пробормотал Вениамин с усталостью и почти упал на табуретку.

– Я все про тебя знаю! – хмыкнул папаша и поднял кверху указательный палец. – А ты думаешь, что тебя принимали бы везде без моей протекции? Если так думаешь, то ты глупец! За всеми твоими удачами всегда стоял я! Спроси у матери своей, где она на свою нищенскую зарплатенку брала для тебя такие дорогие тряпки? А лыжи пластиковые, что понадобились тебе к соревнованиям в восьмом классе? А коньки роликовые в десятом? Ну, а если вспомнить про институт, то тут моих бабок на троих студентов хватило бы...

– Так это... Боже мой!!!

Вениамин был раздавлен. Он был сломлен, уничтожен. Все его собственные достижения, которыми он в глубине своей души откровенно гордился, оказывается, не были его собственными достижениями. Они были, есть и остаются подачками этого барина, вальяжно развалившегося на их стуле. Да и стул этот, возможно, также принадлежит ему...

– Ты – сволочь! – прошептал молодой человек, обхватывая голову руками. – Я тебя ненавижу!

– Это пройдет, поверь, – пообещал отец, поднимаясь со своего места и разминая длинные крепкие ноги. – Все, что я делал, делалось для твоего же блага. Да, я оставался в тени. Но так было нужно.

– Кому?! Кому это было нужно?! – с надломом в голосе возопил Вениамин, ударив кулаком по столу. – Где ты был, когда я в тебе так нуждался?!

– Рядом, сын. Я всегда был рядом. А то, что ты не видел меня... – он печально хмыкнул. – В этом можешь винить эту глупую курицу, что стоит сейчас у двери и делает мне отчаянные знаки, чтобы я затк-нулся...

Вениамин быстро оглянулся и оторопел. У двери, прислонясь к притолоке, стояла его мать. Мертвецки бледная. С перекошенным ртом. Она силилась что-то сказать, но не могла.

– Мать, – тихо позвал ее Вениамин. – Что здесь происходит, объясни?

– Я хотела как лучше, сынок! – еле слышно выдавила она из себя, оседая на пол, и, всхлипнув, запричитала, раскачиваясь из стороны в сторону. – Кто же знал, что так получится?! Я не хотела тебя травмировать.

– Да! – раздался под сводами их комнатенки громовой раскат гневного возгласа их гостя. – Она не хотела тебя травмировать, сказав тебе, что я издох, мать твою!!! Она похоронила меня, когда тебе было три года! А потом уже не смогла воскресить! У нее хватало ума принимать от меня деньги и подарки для тебя, но на то, чтобы сын имел живого отца, ее скудного ума не хватило! Сука!!! Я всю жизнь тебя ненавидел за это, всю жизнь! Ты лишила меня сына, убедив, что так лучше для него! А я купился, как последний идиот. Думаю, училка – ей видней. Она изучала всю эту хренотень под названием психология и педагогика. Как я мог с ней поспорить?.. Сука!!!

Тяжело дыша, он замолчал. Затем протянул к сыну подрагивающую руку и сдавленно прошептал:

– Пожмем руки, сын! Я – твой отец, и я люблю тебя. И я, черт возьми, не виноват, что хотел обезопасить твою неокрепшую психику!!!

Последние слова он произнес с ярко выраженной издевкой, из чего Вениамин понял, что это цитата из материнских стародавних высказываний. Он оглянулся на дверь. Встретился глазами с матерью, и сердце его зашлось от жалости к ней.

Боже! Она была в настоящий момент такой жалкой, такой несчастной, что обвинять ее в чем-то, а уж тем более в нелюбви к нему, своему сыну, было глупо. Она все делала ради него и во имя его. Она наверняка унижалась перед этим сытым мужиком, называющим сейчас себя его отцом. Унижалась, чтобы оставить все на своих местах. И чтобы ее мальчик принадлежал только ей одной и никому более. Да, это было яркое проявление родительского эгоизма, пусть так. Но Вениамин прекрасно знал, что продиктовано это было безумной самоотреченной любовью к нему...

– Чего ты, мать? – ласково улыбнулся он ей, глядя в ее испуганные глаза. – Чего ты?! Все хорошо. Ты у меня одна...

– Сын?! – нервно вскинулся тогда отец, делая шаг в его сторону и с поразительной настойчивостью протягивая ему руку для пожатия. – Пожмем руки? – Венечка, пожалуйста, – жалобно попросила мать и, всхлипнув, прикрыла лицо руками. – Он твой отец. И... всегда любил тебя...

Вениамин пожал протянутую ладонь. Он слышал вздох облегчения, вырвавшийся из груди обоих родителей. Видел, как тень сползла с лица его отца и как вымученно заулыбалась мать, тут же поднявшись и суетливо забегав по комнате, накрывая на стол.

Ситуация явно становилась контролируемой. Страсти, не успев разгореться, были умело потушены. Эмоциональный настрой присутствующих, умело вправленный в рамки вежливого общения якобы родных и близких друг другу людей, принял иное направление. Все вроде бы именно так и было.

Спустя двадцать минут они уселись за накрытый стол, выпили по рюмке водки. Закусили и повели неспешный разговор о дальнейших планах Вениамина.

Сам он подавленно молчал.

Нет, ничего плохого им услышано не было. Все как раз наоборот. Отец предлагал ему преинтереснейшие вещи, клятвенно заверяя, что никогда его больше не оставит на произвол судьбы и всегда будет рядом. Он рисовал Вениамину радужные перспективы. Благосостояние обещал сказочное. Времяпрепровождение интереснейшее, которое не позволит заскучать или почувствовать себя изгоем.

Одним словом, сиди себе, кушай, слушай и радуйся открывающимся возможностям реализовать себя в этой жизни как личность и как мужчина. Но Вениамин не радовался. Более того, чем заманчивее становились картины обещанного ему будущего, тем гаже становилось на его душе.

Черная желчь, ненависть какая-то непонятная к потерянным годам, проведенным без отца, поднималась из глубин его души. В то время когда его папаша купался в довольстве и непонятно кого баловал и окружал заботой и любовью, он прозябал в этом занюханном городишке, в этой коммуналке, кишевшей тараканами.

Лыжи... Коньки... Деньги... Дерьмо это все в сравнении с тем, что он мог бы дать ему, живи он рядом. Но отец не захотел... Или, как он сам говорит, не посмел. Идиотизм! Кто поверит в это?! Кто поверит в то, что мужик со связями и крутыми бабками послушался какую-то глупую бабу, лишая себя возможности видеться с сыном?! Рассказал бы что поинтереснее...

Он, Вениамин, так думает: не было у папашки этого самого желания видеться с ним. Не было и не могло быть. Он просто-напросто платил по счетам, что предъявляла ему иногда совесть, только и всего. Он и сейчас-то заявился лишь для того, чтобы иметь в своем окружении надежного человека. Ему не нужен был сын, не нужна была его любовь. Ему просто-напросто нужен был человек, которому он мог бы довериться. Человек, преданный ему. Но Вениамин всегда будет чувствовать себя человеком, преданным отцом...

– Ну что, сын? – поднял отец очередную рюмку водки. – Могу я тебе доверять?

– Да, да, конечно... па, – только и смог он выдавить из себя, вымученно улыбаясь. – Ты можешь мне довериться. Я буду рядом...

Глава 10

Загородный дом, в который Саша привез Зойку, поражал причудливостью архитектуры. Двухэтажное здание серого кирпича было буквально облеплено мансардами, башенками, какими-то террасками и подсобками, имеющими выход на улицу.

– Странный дом, – открыла девушка рот, обходя строение. – Твой?

– Да, – коротко ответил ей ее новый знакомый. – Ты заходи, там открыто. А я сейчас машину отгоню в гараж.

Гараж располагался справа от въездных ворот. Пока Саша открывал его, загонял машину и запирал гаражные ворота на замок, Зойка успела произвести беглый осмотр помещений первого этажа.

Было видно, что дом выстроен совсем недавно. В двух комнатах, окна которых выходили в сад, еще стояли строительные леса и полиэтиленовые ведра с импортной краской. Две другие были заперты на ключ. Доступной для ее любопытных глаз оставалась лишь кухня-столовая. Площадью примерно четыре на четыре метра, она имела два окна, прикрытые вертикальными жалюзи. Газовую плиту, залитую засохшей плотной коркой чего-то коричневого, красивый дубовый стол овальной формы и с десяток стульев вокруг него. Ни холодильника, ни другой какой кухонной мебели в этой комнате не было. Отсутствовала также и раковина. На том месте, где она должна была находиться, торчали две трубы с заглушками.

– Недавно переехал? – повернула Зойка лицо к Александру, когда он вошел в столовую.

– Буквально на днях. – Он подошел к ней сзади и, обхватив за плечи, слегка привлек к себе. – Даже угостить тебя нечем. Правда, фрукты я купил. И вина прихватил...

– А кофе?.. – Она лукаво заиграла глазами, указала на газовую плиту и затем погрозила ему пальцем. – Надо же быть таким неаккуратным, ай-ай-ай. Всю плиту залил. Где воду берешь?

– А...а, это... в ванной. Она на втором этаже. Идем туда?

Попробовал бы кто не пойти! Александру не пришлось особо усердствовать, изображая из себя красноречивого Казанову. Зойка безропотно подчинялась каждому его слову. Каждый его кивок воспринимался ею как сигнал к действию.

Они поднялись по бетонной лестнице, которую строители только-только начали облицовывать мраморной плиткой. Вошли в одну из комнат на втором этаже, и Зойка невольно ахнула. Спальня была образцовой обителью для влюбленных. Стены затянуты дорогим шелком. В тон ему портьеры на окне. Внушительного размера кровать. Над ней огромное подвесное зеркало. В небольшой нише слева от входа на трехъярусном стеклянном стеллаже была выставлена ауди– и видеоаппаратура. Даже видеокамера имелась, объектив которой был нацелен прямо на кровать.

Проследив за ее взглядом, Александр шлепнул ее чуть ниже поясницы и, почти не разжимая губ, приказал:

– Разденься...

Зойка долго потом вспоминала свои действия в тот самый момент и все настойчивее склонялась к мысли, что находилась тогда как бы в состоянии чудесного гипнотического сна. Она словно со стороны видела, как срывает с себя одежду. Куртка, джинсы, свитер – все летело комком куда-то в сторону. Дыхание с сипом вырывалось из груди. Никакой стыдливости, неловкости, как бывало с ней обычно при первом сексуальном контакте с очередным любовником. Подгоняемая его настойчивым взглядом, она расправилась с последним предметом туалета и, расправив плечи, встала напротив Александра.

– Я сделала, как ты просил... – с легкой хрипотцой выдохнула Зойка, слегка поеживаясь от студеного ветра, беспрепятственно гулявщего по голому полу.

– Умница, детка... Умница. – Саша обошел вокруг нее несколько раз, едва касаясь руками ее напрягшегося тела, и, вдруг ухватив ее одной рукой сзади за шею, другой вцепился ей в волосы.

Зойка невольно вскрикнула. Ей было и больно, и страшно, и сладостно. Предвкушение чего-то необычного ее возбуждало, накладывая отпечаток на способность разумно мыслить и возражать...

Саша между тем не спешил. Не выпуская из рук ее шеи и копны волос, он потянул Зойку на себя и больно укусил за шею.

– Хочешь меня, детка? – раздался его сип у нее над ухом.

– Д-да... – простонала она, сотрясаясь уже крупной дрожью.

– Сильно хочешь?

– Да, да, Сашенька, милый! Хочу!!!

– Как сильно ты меня хочешь, сучка?! Как?! – Он принялся подталкивать ее по направлению к кровати, медленно продвигаясь следом. – Детка моя... Маленькая похотливая детка... Хочешь, чтобы я сделал тебе больно?!

Зойка едва ли слышала, что он ей говорил. Она просто заученно твердила ему «да». Она плохо помнила, как он грубо опрокинул ее на кровать. Совсем не ощущала силы его хлестких ударов ладонью по своему телу. Она корчилась, извивалась и громко кричала от удовольствия, которое вдруг было разбужено столь необычными ощущениями.

Все, что ей запомнилось, – это грубые ругательства Александра, которые он выплевывал ей в лицо и которые возбуждали ее неимоверно. Такого с ней еще никогда не бывало. Никогда...

Все предыдущие романы, хотя и заканчивались весьма и весьма плачевно, начинались все же при свечах, цветах, сладкими речами под бокал хорошего вина. Все прелюдии к сексу на удивление походили одна на другую, разнясь лишь только именами и обличьем партнеров в ее постели. Зойка долгое время боялась признаться самой себе, насколько ей это наскучило. Возможно, финал всех ее любовных историй потому и был заведомо известен, что развивались все романы по одному и тому же сценарию.

С Сашей же все было иначе.

Да, грубо! Да, примитивно! Пусть даже откровенным садизмом попахивало, но зато никто не смог бы отрицать, что это было необычно, захватывающе и... ново.

– Ну как? – поинтересовался он часом позже, снимая ножом шкурку с яблока и протягивая его ей. – Понравилось?

– Это было!!! – Она даже не нашлась, что ответить, а лишь развела в стороны руки и восхищенно замотала головой из стороны в сторону. – Не знаю, может быть, я спешу, но мне кажется, что я тебя обожаю...

– То-то же! – не без самодовольства хмыкнул он. – Хорош подарочек к Весеннему Дню?

– Так он только завтра. – Зойка с хрустом откусила яблоко, брызжа соком.

– Подарков много никогда не бывает... Вина? – Саша наполнил два фужера красным вином. – У нас с тобой вся ночь и весь завтрашний день впереди. Напразднуемся еще...

– Черт! – Зойка перестала жевать и уставилась на парня виноватым взглядом. – Завтра, наверное, не получится.

– Почему?

– У подруги моей годовщина гибели родителей. С утра с ней на кладбище нужно смотаться, а днем поминальный обед друзья ее покойных родителей в ресторане устраивают. Мое присутствие не то чтобы необходимо, но я Элке обещала дружескую поддержку и все такое...

– Это что за Элка такая? – Саша наморщил высокий лоб, пытаясь вспомнить. – Не та, с которой мы собирались ужинать?

– Ну! Я хотела ей сделать сюрприз. Познакомить с тобой. А заодно и ее вытащить из дома. Шутка ли, целый год просидеть сиднем, никуда не выходя. Правда, я ей еще ничего не сказала, хотела сделать сюрприз...

– А кто были ее родители? Как они погибли? Катастрофа, что ли, какая? Или опились? – Саша залпом выпил вино и, с грохотом поставив бокал на серебряный поднос, взял очищенный апельсин. – Алкаши, что ли, были?

– Скажешь тоже! – фыркнула Зойка не без ревностных ноток в голосе. – Алкаши! Побольше бы таких алкашей! Там денег было что грязи. Элка вон до сих пор живет безбедно. Опять работу бросила. Значит, есть на что существовать. Нет, родичи ее были путевыми людьми. Отец художник. Мать артистка.

– Хм, – недоверчиво хмыкнул Александр, глядя прямо ей в глаза. – Что-то я не пойму... Ты только что сказала, что там денег как грязи. Сказала?

– Ну! А что тебя удивляет? Говорю, он был художник...

– И что? На аукционе Сотбис его полотна продавались? – Саша цинично засмеялся. – Ты что, детка, настолько наивна или прикидываешься? Откуда у какой-то уездной артисточки и заштатного мазилки бешеные бабки? Тачка наверняка также имеется?

– Мало одной, две было раньше. Одна у родаков, вторая у Элки...

– Вот. Сама же себе противоречишь. Отечественные?

– Нет. У Элки «Форд», почти новехонький. Они ей в прошлом году к Рождеству преподнесли. А у них «Ауди»...

– Ничего себе заработки у российской интеллигенции! – насмешливо присвистнул Саша. – А везде трубят об их бедственном положении... Так чем же все-таки они на самом деле занимались, а?

– Я не знаю... А почему тебя это так интересует?

Зойка обеспокоенно заерзала на месте. Предмет беседы ей откровенно не нравился. Ей совсем не хотелось обсуждать, находясь с Александром в постели, ни свою подругу, ни уж тем более ее погибших родителей. И откуда, спрашивается, такая заинтересованность в его голосе? Что больше привлекло его внимание: загадочный облик ее подруги или благосостояние, оставленное ей в наследство...

Против воли в душе ее заворочалась ревность. Глаза с жадной лихорадочностью принялись шарить по обнаженному телу ее новоиспеченного любовника. Представить его в объятиях кого-то другого, а уж тем более Элки, которую судьба и без того щедро всем наградила... Нет, это было выше ее сил! Зойка еще не знала, как это у нее получится, но была уверена, что не позволит никому дотронуться до Александра.

– Так чем они промышляли, эти нувориши местные, а? – Вопрос Саши прозвучал уже более жестко. – Ответишь мне или нет?

– Знать бы... – Зойка вдруг запаниковала. Твердость в голосе возлюбленного ей совсем не понравилась, и, желая хоть как-то сгладить ощущение от своих собственных подозрений, она потянулась к нему. – Сашенька, давай не будем об этом больше говорить.

– Почему? – Он позволил обнять себя за шею, не воспротивился и ее жаркому поцелую, но, когда девушка отстранилась от него, снова повторил: – Почему ты не хочешь говорить об этом?

– А почему ты хочешь, я не пойму? – совершенно искренне изумилась она. – Разве мы здесь с тобой по этому поводу встретились? Я думала...

– А мне плевать, что думала ты!!! – вдруг заорал Александр и, привстав на кровати на коленях, дважды ударил ее наотмашь по лицу. – Она думала!!! Она думала!!! Будешь думать о том, о чем я тебе велю, поняла?! Отвечай!!! Поняла или нет?!

– Д-да, поняла, – взвизгивала Зойка, пытаясь укрыться от града ударов, которыми ее щедро потчевал молодой человек. – Поняла, Сашенька! Конечно, поняла!!!

Он стих так же неожиданно, как и вспылил. Сел на кровати. Минуту тяжело дышал. Затем плечи его обмякли. Глаза заволокло то ли невыплаканными слезами, то ли печалью какой-то неведомой, и он еле слышно попросил:

– Зой, сделай мне массаж. Что-то голова разболелась...

Она послушно прильнула грудью к его голой спине и принялась разминать ему плечи.

Скажи ей кто неделю назад, что она позволит себе пройти через подобное унижение, она бы лишь возмущенно фыркнула в лицо тому, кто попытался бы предсказать такое.

Чтобы она, Зойка, идущая по жизни напролом, зубами рвущая у судьбы те блага, которые эта злодейка пыталась от нее припрятать, позволила себя ударить?! Нет, это не про нее. Никто и никогда ее не трогал. Ни один мужчина, с кем довелось ей встретиться в этой жизни, не посмел ни разу грубо тронуть ее пальцем. А сейчас...

Что происходило с ней сейчас, она и сама не понимала. Поглаживая подрагивающими пальцами гладкую кожу его плеч, она боялась дышать, не то чтобы сказать что-то неосторожное. Полученные оплеухи были тотчас забыты. Ужасающая грубость и неистовство Александра мгновенно прощены, и после недолгих размышлений она нашла вполне приемлемое объяснение его поведению.

В конце концов, она сама спровоцировала его на подобные действия. Ведь откровенно же восхищалась его умением доводить женщину до исступленного восторга не совсем традиционными методами, чего же тогда обижаться...

И когда Саша, поймав кисть ее руки, прижал ее к губам и со странным всхлипом в голосе пробормотал ей «прости», Зойка растрогалась едва ли не до слез.

– Ну что ты, милый... – зашептала она ему на ухо. – Что ты? Все хорошо...

– Правда? – Он поднял на нее виноватые глаза. – Ты больше не злишься?

– Да за что, господи?! За что?!

– Ну... что я повел себя так... Задавал вопросы... Тебе было неприятно, я знаю. Прости.

– Ты можешь у меня спрашивать о чем угодно, о ком угодно и сколько угодно! Я все расскажу тебе, если потребуется. Все, что знаю!

– Да нет... Ты меня не так поняла... – Он взъерошил волосы и вновь виновато пробормотал: – Глупо так получилось. Я никакой мысли, собственно, не преследовал. Так просто спросил. У меня и самого в жизни не все всегда гладко получалось. Вот и решил поинтересоваться: как это людям удается держаться на плаву при таком положении вещей. Везучие...

– Везучие?! – Зойка выпрямилась и, взяв его лицо в ладони, повернула к себе. – Везучие?! Да гады они ползучие! Хоть о покойниках или хорошо или ничего, но... Короче, история эта началась давно. Узнала я о ней совершенно случайно. Год назад я подумала, что все кончилось, но, видимо, ошиблась...

– Загадки! Сплошные загадки, Зой! – Явные признаки нетерпения вновь прорвались в его голосе, и он тут же попытался их приглушить. – Расскажешь? Мы тут одни, нас никто не слышит. К тому же времени у нас с тобой предостаточно...

– Расскажу, Саш! Все расскажу! А что касается времени... У нас его с тобой – вся оставшаяся жизнь...

Глава 11

Эльмира, несмотря на траур, к которому ее обязывали обстоятельства, выглядела потрясающе.

Средней длины обтягивающее черное платье с глубоким вырезом на спине. Черные туфли-лодочки на высоких каблуках. Тонкая длинная цепь белого золота с удивительной чистоты бриллиантом, вправленным в хаотичное переплетение серебристых нитей. Точно такой же браслет на руке и серьги.

Длинные волосы были уложены без лишних затей: аккуратно причесаны на прямой пробор и перехвачены заколкой, правда, без камней. Безупречный макияж, ухоженные руки с изумительным маникюром...

Короче, когда она вошла в фойе ресторана «Витязь» и сделала попытку сбросить с плеч короткое норковое манто неброского серебристого цвета, почти все приглашенные на этот вечер мужчины сделали шаг вперед, чтобы помочь ей раздеться.

– Ты очаровательна, милое дитя! – принимая ее меха и одновременно склоняясь к ее руке, прошептал зачарованно Симаков Геннадий Иванович. – Мы давно тебя ждем...

Он сдал ее манто гардеробщице. Подхватил Эмму под руку и повел в банкетный зал, снятый по такому случаю друзьями ее покойных родителей.

Кстати, о друзьях. Настороженность, охватившая ее в тот момент, когда она переступала порог ресторана, с каждой минутой становилась все ощутимее. А продиктована она была тем, что среди присутствующих не было женщин. Ни жены Симакова Ларисы, ни многих других, которых Эмма хорошо знала и помнила. Никого, только представители сильнейшей половины человечества.

Они чинно расселись по своим местам, усадив Эмму во главе стола и тем самым подчеркивая ее значимость. Когда стих грохот пододвигаемых стульев, на несколько мгновений воцарилась тишина.

Все мужчины, а их было десять человек, повернули головы к девушке и выжидательно уставились на нее. Она поняла, что от нее чего-то ждут.

Эмма взяла длинными тонкими пальцами бокал, наполненный только что заботливым официантом, и, немного помолчав, спокойным голосом изрекла:

– Давайте выпьем, господа, за них...

Может, кому-то пришлась не по душе краткость ее поминальных слов, но пытаться как-то дополнить ее никто не решился. Все выпили и застучали вилками и ножами по тарелкам. Эмма положила себе немного тушенного в красном вине мяса и исподволь принялась наблюдать за присутствующими.

По правую руку от нее сидел Симаков. Он по-хозяйски оглядывал стол, отдавал распоряжения официантам, из чего она сделала вывод, что инициатором сегодняшнего обеда является именно он.

Сидящие за ним четверо мужчин были ей не столь хорошо знакомы. Да, она встречалась с ними на общих вечеринках. Одного из них, кажется, видела на свадьбе дочери Симаковых. Но все они были безликим дополнением Геннадия Ивановича. А может, просто его помощниками, без которых у него не обходилось ни одно мероприятие, будь то званый ужин или деловое свидание.

Стоп!

Эльмира едва не выронила из рук нож, поймав на себе очередной взгляд Симакова, брошенный как бы вскользь. Вот в чем причина ее настороженности. Эти псевдопоминки на самом деле не что иное, как деловое рандеву. И то, что в числе присутствующих не было женщин, лишний раз доказывало, что она права...

Остальные пятеро, занявшие места слева от нее, заслуживали особого внимания.

Первым был Григорьев Виктор Иванович, занимавший пост начальника налоговой инспекции их города. Следующий за ним – также налоговик, но уже полицейский. Дальше – лучше. Горский Юрий Петрович – управляющий одного из городских банков. Двое оставшихся были какими-то силовиками. С полной определенностью она не смогла бы назвать ни их имен, ни фамилий, ни занимаемых постов. Знала их просто как нужных людей, без которых не обходилась ни одна вечеринка их бомонда.

Видимо, все эти люди присутствовали и на похоронах, но тогда они наверняка были с супругами. Сейчас же...

– Милая девочка, – вкрался в ход ее мыслей приторный голос Симакова. – Ты наверняка сейчас сидишь и мучаешься в догадках: отчего это мы здесь находимся без своих супруг...

– Ну... что-то в этом роде приходило мне в голову, – осторожно согласилась она, слегка растянув в улыбке уголки безукоризненно подкрашенных губ. – А, собственно, почему? Они также любили моих родителей...

– Все так, – некорректно перебил ее Симаков, и она поняла вдруг, что тот находится в изрядном подпитии. – Но дело, для которого мы тут собрались, не терпит бабьего присутствия. Пардон, я не о присутствующих.

– Вообще-то я думала, что причина столь благородного собрания – поминки. – Эмма взяла со стола салфетку и промокнула ею губы. – Я в чем-то ошиблась?

Мужчины переглянулись, и над столом прошелестел негромкий гул их голосов.

– Да полно тебе обижаться, Мира! – Григорьев, по примеру отца называвший ее так, протянул к ней руку, поймал цепкими пальцами ее холодные пальцы и слегка их сжал. – Конечно, мы здесь из-за них. Ты знаешь, как мы относились к Ангелине и Алику, так что добавлять что-то еще было бы неуместно...

«Как было неуместно и совершенно глупо устраивать весь этот спектакль!» – возмущенно полыхало в ее голове, но она промолчала, с признательностью посмотрев Григорьеву в глаза, настороженно следившие за ней из-за сетки морщин.

– Но мы также любим и тебя, девочка... – Последовало печальное дополнение: – И очень тревожимся за тебя.

– Есть основания? – изумленно приподняла Эмма брови. – По-моему...

– Это по-твоему! – вновь грубо перебил ее Симаков, хватая ее вторую руку своими ручищами, что формой своей скорее напоминали руки дровосека, а не ювелира, коим на самом деле являлся Геннадий Иванович. – А по-нашему, тебе давно пора замуж!

– Это мое дело!

Она попыталась сказать это с холодной надменностью, что более всего приличествовало теперешней обстановке, но голос ее предал. Он дрогнул в самом неподходящем месте, выдавая ее испуг. Эмма запаниковала. Меньше всего ей хотелось дать понять этим людям, что она боится. Страх был губителен для нее в данной ситуации. Самообладание, сила, властность... Она должна дать им понять, что ни в ком не нуждается. Что ей никто не нужен. Что она не собирается никого к себе подпускать на расстояние вытянутой руки. Но против ее воли спина покрывалась липким потом, а колени, обтянутые тонким французским капроном, отчаянно вибрировали под столом.

Симаков и Григорьев между тем, цепко ухватившие ее за руки, сверлили ее пронзительными взглядами гестаповских палачей. Что уж они хотели прочесть по выражению ее лица, было ведомо только им. Пусть она приблизительно догадывалась, во имя чего и ради чего ее вытащили в свет. Пусть истинная причина столь проникновенного интереса к ее персоне была более или менее понятна. Но вот что не могло ее не удивлять, так это количество присутствующих.

Немного поразмышляв, Эмма все же пришла к выводу, что все это сборище – всего лишь ширма для одного-единственного человека. Для того, который, оставаясь в тени, будет коршуном кружить над ней, дожидаясь подходящего момента для решающего броска. Но кто он?..

– Замуж, говорите? – Она скорчила совершенно растерянную физиономию, пожала недоуменно плечами и, осторожно высвободив занемевшие пальцы из рук мужчин, почти беспечно изрекла: – Так не за кого! У меня никого нет!

– И в этом вся проблема?! – Симаков плотоядно ухмыльнулся и как бы ощупал фигуру девушки похотливым взглядом. – Ты только свистни!.. Такая красавица...

– Дядя Гена, – Эмма шутливо погрозила ему пальчиком. – Мне не нужно никому свистеть! Я хочу любить, понимаете? Мой избранник должен быть... ну...

– Он должен быть человеком нашего круга, дорогая, – внес свою лепту в эту экзекуцию Горский, сурово сведя брови. – Ты же не можешь подхватить первого встречного с улицы!

– А почему нет?

– А потому, что – нет!!! – Горский властно припечатал ладонь к столу. – Нам не нужен лохотронщик бомжеватый!

– Вам?! – Как ни старалась она обуздывать свои чувства, возмущение столь откровенным наглым вмешательством в ее личную жизнь прорвалось. – Вам не кажется, уважаемый Юрий Петрович, что вы немного... как бы это поудачнее выразиться... Съезжаете с той колеи, по которой были взнузданы елозить?! А?! Не слышу!!!

Воцарилась полнейшая тишина. Все замерли от этой внезапной метаморфозы.

Все пораженно взирали на Эмму, доселе сидевшую с прямой спиной и высоко державшую подбородок, а сейчас вальяжно раскинувшуюся на стуле. Даже выражение ее глаз изменилось. Куда подевалась вскормленная родителями интеллигентность?! Откуда этот злобный блеск в синих глазах? А речь?! Девочка, в совершенстве знающая два иностранных языка, не говоря о родном русском, и такое!..

– Эмма?! – повысил голос Симаков. – Что происходит?!

– Вот именно, дядя Гена! Вот именно! Что происходит?! Что за херня здесь происходит вообще?! Кто-нибудь потрудится мне объяснить?!

– Мы хотели... – начал растерянно Григорьев.

– А мне наплевать, что вы хотели! – повысила она голос до крика. – Плевать!!!

Подождав, пока рокот возмущения за столом стих, она демонстративно спокойно достала из маленькой сумочки две стодолларовые бумажки, скрученные спиралькой. Швырнула их на свою тарелку и, грациозно поднявшись из-за стола, виновато пробормотала:

– Вы уж простите, если что не так. Просто...

– Ну, знаешь! – Симаков замотал покрасневшей шеей, ослабляя узел галстука. – Так себя вести простительно...

– Дядя Гена! Я попрошу! – перебила она его с нажимом в голосе и, чуть понизив тон, закончила: – Я попрошу, чтобы никто и никогда не лез ко мне! Запомните это: никто и никогда!..

Эмма повернулась к ним спиной и пошла к выходу из банкетного зала, чувствуя затылком сверлящий взгляд одного из сидящих за столом. Она не могла знать, кто это был. Даже предположить было бы непозволительной смелостью с ее стороны. Она просто шла и знала, что позади остался человек, ненавидящий ее люто, к которому при других обстоятельствах она никогда бы не повернулась спиной. Никогда...

Но сейчас она не была с ним один на один, где он мог продемонстрировать свое силовое превосходство. Сейчас она была под защитой этой стаи лицемерных тугодумов, отягощенных большими кошельками и, как вытекающее отсюда, определенными обязательствами перед другими членами этой стаи. Возможно, что они даже сами не подозревали, каким вожаком были ведомы. Как не подозревали, что ведомы могут быть только лишь в одном направлении – к бесславному финишу.

Глава 12

Вера Васильевна с грохотом отодвинула табуретку и, нависнув глыбой над сидящим в замешательстве сыном, трагически изрекла:

– Плохо дело, сынок!

– Что такое? – не сразу понял он.

– Коли ты за бутылкой решил спрятаться, значит, дело плохо! – Она тяжело вздохнула и потянула за горлышко бутылку водки, крепко удерживаемую сыном. – Отдай!

– Мать... Я тебя умоляю... – Он угрожающе мотнул коротко стриженной головой с посеребренным сединой жестким ежиком волос. – Лучше уйди...

Вера Васильевна скорбно поджала губы и, выпустив из рук горлышко бутылки, вышла из кухни. Данила проводил ее пустым взглядом и заученным движением принялся отвинчивать пробку.

Да, он дал себе слово, что больше не выпьет ни капли. Да, он и этой... пообещал, что не притронется к бутылке. Но она посмеялась над ним. Она надругалась над его чувствами, глубину которых ему и самому-то не измерить.

Данила наполнил двухсотграммовый стакан и залпом опрокинул его содержимое себе в рот. Ни горечи, ни спазма в горле. Ничего, что раньше обычно сопутствовало выпивке.

– Ушла, как к себе домой... – мрачно пошутил он. Взял горбушку черного хлеба, посыпал ее солью и принялся от нее жадно откусывать.

Как у них все просто – у богатеньких да красивеньких. Они уже родились с серебряной ложкой во рту. Им не нужно рвать зубами и драть когтями, пытаясь оттяпать хоть небольшой кусочек от жирного пирога. Им этот самый пирог предначертан уже во чреве. Им остается только выбрать, с какой стороны поудобнее пристроиться к этому самому пирогу. А еще и того лучше: схватить его полностью и пользоваться, и пользоваться им беспредельно.

Ему вот, Даниле, никто такой привилегии не даровал. Был он изначально и пожизненно заклеймен жизнью как «народная масса». Кто-то скептически изогнет бровь: мол, что это такое? Мол, не существует такого понятия. Вернее, оно существует, но не как социальный класс...

Черта с два, господа! Она была, есть и будет существовать вечно и именно как социальный слой. Фундаментальный слой во имя и на благо сильнейших и умнейших мира сего. И видится она ими с высоты их незыблемого аристократического полета как нечто безликое, серое и копошащееся где-то внизу, куда взор их падает лишь изредка, да и то если из этой серой массы выползет какой-то наглый выдвиженец и начнет вдруг отчаянно мозолить им глаза.

Сначала взор их наполняется недоумением. Затем, возможно, интересом. Но все же чаще подобные выползни вызывают у них раздражение.

Каждый сверчок должен знать свой шесток!..

Об этом ему всю жизнь твердила его мать – Вера Васильевна, провлачившая свои шестьдесят лет тягловой лошадью, не знавшей сладкого куска, а знавшей лишь понукание и кнут. То санитарка в больнице, то уборщица в магазине, то дворничиха в их дворе.

Данила любил ее, но очень часто ее слепая покорность судьбе вызывала у него приступы ярости. Ну нельзя же быть такой курицей! Неужели она за всю свою жизнь не поняла главного: не делает судьба подарков быдлу. Не было этого никогда и не будет! Там, наверху, в небесной канцелярии, распределение жизненных благ тоже идет своим размеренным порядком. Так что здесь – на земле, коли имел несчастье родиться сирым и убогим, то уж работай локтями, дружок.

Данила понял это очень рано. Да, он старался не замечать, с каким презрением глядели одноклассники на его старенькие вещи. Да, он не слышал унижающий шепот за спиной. А если слышал, то плохо было тому, кто осмеливался над ним посмеяться. Но подобные методы самоутверждения его совсем не радовали. Ему очень хотелось, чтобы его любили и уважали не за силу и умение работать кулаками, а за что-то еще. За что-то хорошее и благородное. Да просто за то, что он человек, черти бы их всех побрали! Что он такой, какой есть: простой русский парень – Данила Емельянов. Не семи пядей во лбу, но далеко и не дурак. Не трус и не Иуда. Никогда ни за чьи спины не прятался, а за все держал ответ. Вот именно тогда и пришла ему в голову сумасбродная идея – стать героем своего времени.

В жизни, как известно, всегда есть место подвигу. А когда рядом повсюду «горячие точки», для того чтобы стать героем, многого не надо. Данила особо не досаждал себе извечным вопросом: «Что делать?» Он просто пошел в военкомат, когда ему стукнуло восемнадцать, и попросился в Чечню.

– Зачем тебе это? – поинтересовался тогда военком, внимательно выслушав его просьбу. – Девчонка, что ли, бросила? Смерти ищешь или к мародерству склонен?

На это Данила просто и без затей ему ответил, что хотел бы послужить Родине. Видимо, патриотизма зачерствевшая душа военкома не была лишена, потому как, отслужив полгода в учебке, Данила попал на Кавказ.

И вот тут-то ему и довелось узнать истинную цену и геройству, и трусости, окунуться в атмосферу солдатского братства и в полной мере познать вкус подлости и предательства.

Школа мужества... Так часто называют армию военные корреспонденты, посещающие взводы и дивизионы, подолгу беседующие с солдатами и офицерами, великодушно передающие приветы их родственникам. Да, фасад у армии, может, слегка и потускневший, но все же мужественный.

На самом же деле...

Видел бы кто, как мочится в штаны под перекрестным огнем противника бравый сержант. Как исступленно чешется в окопе заеденный вшами мужественный рядовой такой-то, понося при этом и свою Родину, и всех тех, кого он призван защищать... И как сволочно бывает на душе, когда осознаешь, что за кусок хлеба ты готов на любую гадость, лишь бы втянуть ноздрями этот кисло-сладкий запах свежеиспеченного каравая...

– Данила, сынок, – вклинился в его поплывшие мысли вкрадчивый голос матери. – Хватит уже! Почти пустая бутылка-то! Что ты будешь с ним делать, господи!

Не прореагировав на слова матери ни жестом, ни взглядом, Данила вылил остатки водки в стакан и, подняв его повыше, криво ухмыльнулся:

– За героев, мать их! За настоящих героев!

Настоящих героев ему узнать довелось. Это была не бесшабашная храбрость, сдобренная спиртом и подстегиваемая русским «авось». Нет, эти парни действительно были героями. И шли в бой почти с голыми руками. И глаза их не были замутнены спиртным. В них, в глазах этих, было что в омутах: темно, бездонно и... безнадежно. Ребята шли на смерть и знали это. Но повернуть назад, швырнуть оземь автомат и послать «на хер» своего командира они не могли. И не воинская присяга тому была причиной, и не Родина, которую они якобы призваны защищать.

Нет, это было нечто большее. Это было то, что неподвластно пониманию гражданского человека. Это был безумный дух войны, вселяющий в души русских солдат уверенность, что именно так следует действовать, поступившись собой. Что по-другому просто-напросто он не сможет. Он потом не сможет жить с мыслью о том, что не сумел перешагнуть через самого себя, через свой собственный страх, через инстинкт самосохранения.

Данила переступил...

Тот бой, который все сломал в его жизни и сознании, снился ему каждую ночь. Он видел взрытые пулями тела. Слышал стоны. Чувствовал запах смерти: приторно-сладкий и ужасающий. Он через все это прошел. Это было дико и до безумия страшно. Человеческое в тот момент отмерло в нем, и из недр души прорвался зверь.

Он, Данила, орал что-то вместе со всеми. Просто безумно орал, не понимая и не отдавая себе отчета в том, что исторгает его осипшее горло.

Он давил изо всех сил на гашетку, зная только одно: он должен. Он не может повернуть назад, хотя уже почти час прошел, как и команда такая поступила. Он не может бросить ребят, что умирали вокруг него. Ради их душ, взметавшихся в ту самую минуту к небесам, он косил пулеметными очередями наступающих чеченских боевиков, совершенно утратив чувство реальности. Оно вернулось к нему много позже.

Реальность накатила отрезвляющим холодным душем, подступившей к горлу тошнотой и безудержным ужасом, заставившим его тело трястись словно в лихорадке.

Никогда прежде он не знал, насколько жутким может быть одиночество. Он полз несколько километров на животе, боясь поднять голову и стать мишенью для снайпера. Скажи ему в тот момент, что во время боя он стрелял, стоя почти в полный рост, Данила не поверил бы.

Потом накатил голод.

Это чувство было куда ужаснее страха смерти. Он не помнил и не понимал в тот момент ничего. Все желания угасли тогда в его организме, кроме сосущего желания съесть хоть что-нибудь. Темные круги перед глазами... Давящая пустота в желудке... И это растаптывающее, уничтожающее тебя, как личность, желание куска хлеба. Это было унизительно. Это было проявлением слабости. Это было то, чего он никогда не мог себе позволить. Проявлений слабости он не прощал никому, себе – в первую очередь.

Да, он выжил. Он выполз из окружения. Он вышел к своим. Его ребята плакали, обнимая его, грязного, заросшего и вонючего. Он плакал вместе с ними, сам не понимая причины своих слез. Потом было много всего: и откровенного восхищения со стороны парней, и подозрительного недоверия, когда пришлось отвечать на вопросы особистов. Это было непросто, но это можно было пережить. Но чувства, заставившего его усомниться в себе, Даниле не забыть никогда.

Оно выбило почву у него из-под ног, сделало слабым и уязвимым. Это его пугало. Уверенность в том, что любая боль ему по плечу, испарилась под натиском всепоглощающего чувства голода...

Уже потом, много времени спустя, он научился диктовать волю своему организму. Приучил его обходиться без пищи и воды и почти уже справился с самим собой. Задушил тот стыд, что ему приходилось испытывать всякий раз при воспоминании о том, как он выбирался из окружения. Он почти уже справился с этой бедой, как на смену ей пришла новая...

– Сынок, – голос матери вновь прозвучал над его головой. – Пойдем, я уложу тебя в постель.

– Нет! – Он с силой грохнул кулаком о стол. – Оставь меня!

– Господи! – Мать опустилась на табуретку и, спрятав лицо в передник, заплакала, запричитала: – Разве же знала я, откуда беды ждать?! Думала, с войны дождусь живого, больше ничего мне не надо, а тут новая напасть!.. Сына...

– Ну?! – Данила тяжело поднял голову от столешницы и взглянул на мать. – Чего тебе?! Чего ты жилы из меня тянешь, мать?! Не могу я без нее, понимаешь?! Может, это все, ради чего я живу на этой земле, понимаешь?!

– Нет, – отчаянно замотала она головой. Слезы горошинами катились по ее лицу, утопая в складках тяжелого подбородка. – Не понимаю! Когда ты мне рассказывал о войне, я все понимала. Все! Даже не поморщилась, когда ты рассказывал о том, как съел живую мышь...

– Заткнись, мать! – Данила сморщился, вновь потянувшись к хлебу и к солонке. – И уйди лучше!

– Нет, сынок, не уйду. Нельзя так. Ты как пришел, так запил. Потом вроде все нормально, а сейчас опять.

– А как мне жить, мать?! Ради чего мне жить?! – повысил он голос, с жадностью набивая рот хлебом. – Ради чего мне жить?!

– А мне?! – Лицо Веры Васильевны горестно сморщилось. – А чего ради жить мне, сынок?! Ты обо мне-то подумал?! Ты же у меня один!!!

Скорбные глаза матери сверлили его, рождая чувство вины, которое было сейчас лишним. Ему не было сейчас места в его душе, которая утонула в другом – безудержном желании обладать Эльмирой.

Это было куда страшнее, чем чувство голода. Вернее, это тоже был голод, но уже другой.

Голод плоти и разума... Это вам не желание набить утробу хлебом. Это куда более мощное орудие разрушения его собственного эго. Жажда обладания женщиной... Недоступной для него женщиной и от этого еще более желанной.

Данила отдавал себе отчет, что он сломлен, раздавлен, слаб перед этим чувством, но приказать себе вырвать его из сердца было выше его сил.

Но, возможно, и с этим он бы по истечении какого-то периода времени справился, если бы не обстоятельства...

– Эх, мать!!! Знала бы ты... – Лицо его исказилось судорогой. – Как мне тяжело!!! Что мне делать, мать?! Как с этим жить?! Я не могу этого сделать... И не сделать не могу... Что мне делать, мать?!

Вера Васильевна, заметив, что сын вот-вот уронит голову на столешницу, сидела замерев. Сейчас побормочет-побормочет, да и уснет. Она его перетащит как-нибудь на диван. Проспится парень, а там, глядишь, и полегчает ему. Что-то, говорит, сделать ему нужно, а сделать не может? Пойди разберись, что он спьяну налопотал. А из трезвого из него разве слово вытащишь. Скрытный стал, как вернулся с войны этой. Да и работа опять же непонятная какая-то. То дома неделями сидит, то исчезает на несколько дней. Приезжает уже с деньгами. Люди к нему какие-то приезжают, ни разу лиц их не видела. Все больше в машинах отсиживаются. Ни гостей сын не водит, ни сам в гости не ходит. Непонятно все... Хоть и рассказывал ей, что в частной охранной фирме он работает, которая «Триадой» называется. Так узнавала она, нет такой фирмы и в помине.

– Чудные дела твои, господи! – перемахнула себя крестным знамением Вера Васильевна, встала, подхватила сына под мышки и потащила волоком в комнату.

Ей-то что, она мать! Она его любого любит и все стерпит. Лишь бы жив был и здоров. А что пьет... Так сейчас и бабы пьют, чего же ему, мужику, не выпить. Деньги опять же в дом несет, не куда-нибудь...

– Мать! – Данила открыл один глаз, когда мать попыталась снять с него джинсы. – Оставь меня.

– Так я это, штаны только хотела с тебя снять. Неудобно в штанах-то, сынок!

– Мать! – Он осторожно отвел ее руки от ремня джинсов. – Не нужно.

Вера Васильевна горестно покачала головой и совсем уже было направилась в кухню, чтобы убрать со стола следы «пиршества» родного дитятки, когда Данила совершенно трезвым голосом спросил:

– Мать, а что ты знаешь про Потехиных?

Вера Васильевна приостановилась. Подбоченилась. Задумчиво пожевала нижнюю губу. И после некоторого замешательства произнесла:

– Да, наверное, ничего и не знаю. Всю жизнь почти дверь в дверь прожили, а спроси что о них – и сказать нечего. Одно знаю точно: не по средствам жили.

– Откуда сведения? – оживился Данила, подбивая повыше себе под спину подушку.

– Соседка Нинка, та, что над нами, всю жизнь в их театре уборщицей проработала. Зарплату с Потехиными в один день получала в одной кассе. В ведомости одной расписывались. Все раньше на виду были. Это не то что сейчас: всем в конвертах раздают...

– Мать, ближе к делу.

– А чего к делу? Двести рублей Ангелина получала, ну иногда чуть больше. А художник-то ее и того меньше. А жили соседи на широкую ногу. Одна дверь чего стоила. Тогда-то ни у кого таких не было: резная, дубовая. А потом сразу металлическую поставили. Вот и думай. Девка их в каких тряпках ходила всю жизнь, не мне тебе рассказывать. Сам небось все помнишь, хоть она и старше тебя была. Опять же машины меняли, как я перчатки не меняю.

– А чего про них бабы говорили? – с хитрецой во взгляде поинтересовался Данила, опуская ноги с дивана. – Ваше ОБС что талдычит?

– Это что же за ОБС такая?

– А это называется «Одна Баба Сказала», – заулыбался Данила недоумению матери. – Ну и?

– А всяко говорили, сынок. Бабы-то, им что? Им бы лишь языки почесать. Болтали, что и Эмка у них детдомовская. Потом стала вроде на мать походить, замолчали. Потом болтали, что у Алика семья где-то была раньше. Но алиментов никаких из зарплаты у него не высчитывали. Поговорили, посудачили, да и замолчали. Потом к спекулянтам их причисляли. А как же еще?! Уезжают, значит, на гастроли с двумя тощенькими сумочками, а возвращаются с десятью чемоданами. Бабы-то наши дотошные даже на рынке их караулили: может, говорят, начнут чем торговать. Арбузами или тряпками какими, раньше-то всего дефицит был. Потом опять замолчали.

– А почему арбузами?

– Так с юга всегда с тюками-то возвращались! Ежели в Питер едут, то оттуда пустые. А ежели куда на Кавказ, то уж жди с полными сумками.

– А вы и ждали! – фыркнул сын насмешливо.

– А нам-то что? Мы языки почесали, почесали да забыли. Эмку вон ихнюю на все лады песочили, как родители погибли. И опять же замолчали. А Зинка с первого этажа мне даже скандал устроила намедни. Говорит, девку оставь в покое. Да про тебя тоже...

– А что про меня?

– Говорит, пусть твой сморчок ее в покое оставит. Не по себе, мол, сук рубит.

– А ты что? – Глаза Данилы недобро блеснули.

– А я говорю... – Вера Васильевна замялась, опустив глаза, потом виновато пожала плечами. – А я что? Я говорю, что нам ихних проституток и даром не надо. А уж коли Даня мой захочет, то она сама ему на шею бросится.

– Так прямо и сказала? – Данила невольно рассмеялся. – И с чего же она мне должна на шею-то броситься, мать? Чем я вдруг для нее стану такой интересный?

– Мало что жизнь нам преподносит, – туманно пояснила Вера Васильевна, и тут, вдруг сделавшись донельзя загадочной и присев на краешек дивана, она зашептала: – Раньше-то бывало: обрюхатит малый девку, и все – дело сделано. Сейчас-то так не сделаешь. Сейчас они ученые, шалавы. Сразу бегут в милицию али в аптеку. Но ты, Даня, можешь своего добиться. Не смейся, не смейся! Эмка, она хоть и не нашего поля ягода, но она все равно всего лишь баба. А бабе, ей что в этой жизни нужно?

– Что? – заинтересовался сын, привставая на локтях.

– Ей мужик подле себя нужен сильный. Чтобы обеспечить и защитить сумел.

– А-а, – протянул Данила разочарованно и вновь рухнул головой на подушку. – Этого ей не нужно. Денег, сама говорила, что грязи.

– Пусть так. Но вот защита, думаю, ей скоро понадобится. Потому что следят за шалавой. Поверь мне – следят!

Словно и не было той бутылки водки, что стояла сейчас опорожненной на обеденном столе. Словно и хмель не буянил его голову, пригибая к столешнице. Будто и не тащила она его обессиленного на диван, и его безвольные ноги не чиркали при этом по драному линолеуму их пола.

Сын пружиной подскочил с дивана и, сузив глаза, вцепился ей в плечи.

– А ну-ка, мать, давай-ка быстро и по пунктам.

– Ой, господи! Аж напугал! Словно зверь какой вскочил.

– Может, ты и права: зверь я. Зверем был, есть и остаюсь. А звери, как известно, умеют защищать свое. Давай, мать, выкладывай, кто угрожает нашей девочке?

– Нашей?! – фыркнула Вера Васильевна и недоверчиво качнула головой. – Кабы так-то!..

– Итак, кто? – Он нетерпеливо тряхнул мать за плечи.

– Машина ехала за ней следом, черная такая с темными стеклами. Я с рынка сумки тащила, а Эмка из ресторана вышла. Вчера это было. Вышла, значит, в машину свою села и тихонечко так поехала. А потом из ресторана начали мужчины выходить. По машинам рассаживаться стали. А один с ними побалагурил, посмеялся и сел отдельно ото всех. Такая машинка страшненькая, урчащая. Наподобие как у немцев была. Так она поехала отдельно ото всех, в другую сторону, значит. А потом я ее увидела рядом с нашим домом. И сегодня утром видела. Правда, стояла машина у соседнего дома. У центрального подъезда. Но мужик, что около машины терся, смотрел на Эмкины окна, вот тебе крест!..

– А может, он влюблен в нее, – неуверенно предположил Данила, протягивая руку к свитеру, что лежал на стуле подле дивана. – Вот и преследует девочку.

– Ага, влюблен, как же! У него лысина больше моей задницы! И жена у него есть, точно знаю. И дочка у него замуж уже вышла. Нет, сынок. Тут что-то другое! Следил он за ней, поверь моему житейскому чутью и опыту.

– Ладно, мать, разберемся. – Данила натянул свитер, поправил высокую вязаную горловину и, скользнув губами по пухлой материнской щеке, одобрительно пробормотал: – А ты, мать, молодец. Просто Штирлиц, ей-богу!

– Скажешь тоже, – махнула она на него рукой, но все же с удовлетворенной улыбкой. – Была бы я Штирлицем, давно бы уж нашла способ просватать за тебя кралю эту неподступную. А то только все испортила, когда полотенцем ее охаживала в подъезде. А ты куда это собрался?

– Дела, мать. Дела... Нужно кое-что проверить, прежде чем... Ну да это неважно.

– Чего же, конечно! Зачем же матери-то рассказывать! Кто она мать-то, так...

– Ну, ма, будет обижаться! – Данила уже надел ботинки и сейчас нетерпеливо вдевал руки в рукава куртки. – Просто узнаю, что за мужик. Как зовут и все прочее.

– Чего же тут за секрет?! Генка его зовут, мужика этого. Генка Симаков. Ювелирный магазин у него на Охотничьей. А жена Лариска. Я одно время в их магазине подрабатывала, полы мыла. Секрет какой!

– А ты ничего не путаешь? – разом нахмурился Данила, уже нервно дергая замок. – Точно Симаков следил за Эльмирой?

– Точно! Симаков Геннадий Иванович, директор и хозяин ювелирного магазина «Корунд», следил за твоей зазнобой. А вот зачем и для чего он это делал, коли дружбу водил с ее папашей, этого мне не сподобили доложить. Не знаю!

– Вот и придется мне узнать, что за дела у него к ней. Не думал я, что это будет именно он. Вот не думал...

Данила хлопнул дверью, и вскоре послышался грохот поднимающегося с первого этажа лифта.

Вера Васильевна приоткрыла дверь своей квартиры. Несколько минут буравила глазами дверь соседей и тут вдруг, вспомнив что-то, начала спешно одеваться. Мысль, что посетила ее в это мгновение, показалась ей на удивление нелепой, но додумать ее в одиночестве, не представлялось возможным. Посему и поспешила она в тапках на босу ногу к соседке этажом выше, чтобы унять зуд любопытства, проснувшийся от неожиданного воспоминания.

Глава 13

Никогда и ни с одним мужчиной Зойка не бывала прежде так счастлива.

В Саше было все, чего только может желать женщина.

Грубая необузданная страсть, способная заставить раствориться в ней без остатка. Властность, с которой он мог подчинить себе ее единым взмахом ресниц. Сила, перед коей она млела, как никогда и ни с кем, сознавая свою слабость и беззащитность...

И в то же самое время, имея в своем арсенале подобный комплект достоинств настоящего мачо, Саша был очень раним и беспомощен.

Вспышки гнева его кончались, как правило, так же мгновенно, как и возникали. Он тут же становился на удивление робким и застенчивым. Виновато пряча глаза, он бормотал слова извинения, плавно переходя от них к неистовым ласкам.

Поговорка «бьет, значит, любит» как нельзя более кстати подходила к ее отношениям с новым возлюбленным. И, порой пугаясь его беспричинной ярости, Зойка затем смеялась над собственными страхами.

А Сашина беспомощность была способна умилять ее едва ли не до слез.

Нет, ну как может человек, одним нажатием пальцев справляющийся с позвонками на травмированных спинах, теряться перед раздолбанной розеткой или пугаться поднимающейся из кастрюли пены от закипающего мяса?!

Сила и слабость, воля и бесхарактерность, грубость и нежность...

Вся гамма этих противоречивых чувств, видимо, и дарила ей неповторимость ощущений, о которых она мечтала.

Куда подевалась ее феминистская сущность, заставляющая ее снова и снова пускаться в долгий путь поисков женского счастья?

Целую неделю Зойка ворковала над Александром, позабыв обо всем. Она вылизала до стерильной чистоты все комнаты этого странного дома. Убрала все следы недавнего ремонта, превратив в склад одно из подсобных помещений с выходом в сад. Вымыла окна и без устали стояла у плиты, стараясь сразить его наповал своими кулинарными способностями. Плевать ей было на неудобства, вроде отсутствия раковины и канализационного слива в кухне. Ей безразлично было то, что за водой все время приходилось бегать на второй этаж. Даже тот факт, что Александр не проявлял стремления оказывать ей помощь, не умалял ее желания хоть ненадолго стать хозяйкой этого дома.

«Сашенька, котлетку...»

«Сашенька, картошечку с курочкой».

Ее радостный щебет раздавался под сводами дома, стоило Александру переступить его порог. К его изумлению, эта толстушка нисколько его не раздражала. Даже более того, когда она напросилась пожить немного у него, написав на работе заявление на отпуск, он согласился без возражений, почти не раздумывая. А через пару дней даже поймал себя на мысли, что ее присутствие в доме делает его теплее и уютнее.

С ним никто и никогда так не нянчился. Мать была, но когда-то давно, и ее материнский инстинкт ограничивался тем, что она отбирала у него деньги, выпрошенные им у ворот церкви. Сестер, братьев и прочих родственников Александр не помнил и не знал. Отца не было никогда. Более того, о нем в их доме даже никто никогда не упоминал, и Саша небезосновательно долгое время предполагал, что он подкидыш.

Но мать развеяла его предположения, когда ему стукнуло восемнадцать и пришла пора пойти в армию.

– Не пущу! – стукнула она сухим кулачком о столешницу замызганного стола. – У меня вторая группа инвалидности, тебя не имеют права забирать.

– Все равно уйду, – упрямо стоял на своем Александр, уже давно собравший рюкзачок с нехитрыми вещичками. – Даже если мне придется перешагнуть через тебя...

Мать посмотрела на него тогда мутными от постоянного похмелья глазами и с плохо скрытой ненавистью процедила сквозь зубы:

– Такая же падла, как и папаша твой! Ненавижу его. И тебя ненавижу за то, что копией его вырос. Убирайся на все четыре стороны и возвращаться в мой дом не смей!..

Домом она называла старую халупу-пятистенок, оставшуюся еще бог знает от каких предков. Крыша у дома давно прохудилась. Полы почти полностью прогнили. Окна во многих местах были забиты фанерными листами. Так что, покидая отчий дом, Александр ничего, кроме облегчения, не испытывал. Как совершенно не испытывал и желания возвращаться сюда.

Но пока он служил, очень многое изменилось.

Во-первых, умерла мать, и единственным наследником дома-развалюхи и прилегающих к нему двадцати соток земли, заросшей сорняком, остался он.

Во-вторых, его дальнейшие жизненные планы были напрямую связаны с жизнью его родного города.

А в-третьих, он очень устал. Устал от ночлегов под открытым небом. От палаток, покрывающихся в октябре утренней изморозью, да так, что волосы пристывают к подушке. От надоедливой овсянки, комком стоявшей в горле...

Саша захотел домашнего очага, строительством которого сразу и занялся, как только у него появилась реальная финансовая возможность.

Потом, когда дом уже был выстроен и рабочие приступили к его отделке, он вдруг поймал себя на мысли, что этому монументальному строению все же чего-то не хватает.

– Баба тебе сюда нужна, братан, – сказано было ему кем-то из друзей под баночку пивка и таранку. – Без бабы и детей дом что улей пустой...

И Саша приступил к поискам нужной кандидатуры. Кто только не перебывал на его широченной кровати и перед объективом видеокамеры! И брюнетки, и блондинки. И высокие, и маленькие. И дамы в годах, и совсем юные нимфы. Все было не то...

Нет, дамочки, конечно же, были хороши. Некоторые из них оказывались очень даже фотогеничными, хоть порнофильм монтируй. Но на то, чтобы называться его спутницей по этой сложной жизни, чтобы делить с ним и радость, и горе, и нищету, и достаток... не могла претендовать ни одна из них.

Зойка...

Немного странная и внешне совсем несимпатичная. Фигура такая, будто по ней бульдозером кто-то основательно прокатился. Ноги короткие, икры толстые, покрытые черными волосками. К тому же зрение ни к черту. Кожа белая, рыхлая. На спине россыпь конопушек...

Ни на титул дамы его сердца, ни уж тем более на титул секс-символа Зойка не тянула ни под каким видом. Но что-то в ней определенно было. Что-то такое, что заставляло чувствовать себя рядом с ней нужным человеком.

Поняв это, Александр опешил и испугался. Вспышки его гнева, которыми он пытался откреститься от того чувства, что принялось навязчиво нашептывать ему всякие невероятные вещи, были своего рода протестом его запаниковавшей души. Он искренне надеялся на то, что Зойка не выдержит и уйдет, оставив его один на один с его сомнениями, страхами и подозрениями. Но Зойка оказалась дамой упертой и терпеливой. Она с поразительной покорностью сносила все его выверты, с каждым днем отвоевывая все больше и больше места в его сердце.

Вот и сейчас, возвращаясь домой в полном расстройстве чувств после одного из многих нелицеприятных разговоров с партнером, Саша вдруг почувствовал, что при мысли об этой женщине его словно обдает изнутри какой-то неведомой доселе теплой волной. А при воспоминании о ее борщах, киселях и котлетах, которыми она его без устали потчевала, он и вовсе забыл о неприятностях.

– Сашенька, – проворковала Зойка, стоило ему хлопнуть входной дверью. – Кушать будешь?

– Да, – коротко ответствовал он, намеренно не встречаясь с ней глазами, дабы не дать ей прочесть в них, как приятно ему возвращение в дом, где так уютно и ароматно пахнет пирогами. – Никто не звонил?

Зойка посмотрела на сотовый, оставленный Сашей на подоконнике кухни, и только тут вспомнила, что отключила его с час назад, затеяв возню с тестом. Бледность покрыла ее щеки при мысли о возмездии, которое может последовать за этот с виду совсем безобидный поступок.

– Не-ет, – замотала она головой и попятилась, пытаясь закрыть собой телефон.

– Что, совсем никто? – не поверил он и, обогнув онемевшую враз Зойку, взял сотовый в руки. – Отключила, что ли?

– Прости, Саш, – виновато залопотала она и для убедительности всхлипнула. – Тесто вывалила на стол. Руки все в муке. Думаю, начнет кто звонить, всю трубку вымажу. Прости, пожалуйста. Я не хотела...

Ему вдруг сделалось жаль ее. Он видел, что она напугана. Видел бисеринки пота, мгновенно высыпавшие над верхней губой и которые она тщетно пыталась слизать языком. Он заметил, как она побледнела и сгорбилась, ожидая его оплеух. И на него накатил такой удушающий стыд, какого он, наверное, не испытывал с раннего детства, когда приходилось клянчить деньги у богатых прихожан.

Разве она виновата в том, что ему приходится ее наказывать?! Разве есть ее вина в том, что она является одной из маленьких и второстепенных фигурок в большой шахматной партии, разыгранной большими ребятами?! А ведь никто и никогда не упомянул о ней как о слабой, безвольной бабе. И уж тем более никто ни разу не усомнился в ее умственных способностях. Почему же она тогда не уходит?!

Если она терпит его кулаки, значит, на это есть причина. И Александр понял вдруг, что ему очень сильно хочется, чтобы истинная причина ее долготерпения заключалась в нем самом. Только в нем и ни в чем более...

– Посмотри на меня! – потребовал он, правда, без обычного металлического скрежета в голосе, но все же достаточно строго. – И очки сними!

Зойка сдернула дрожащими пальцами с переносицы очки и растерянно уставилась на Александра.

– Видишь меня? – все еще с заметным рокотом в голосе поинтересовался он.

– Плохо. – Она прищурилась, пытаясь сфокусировать на нем близорукий взгляд, но силуэт расплывался, лишая ее возможности предугадать его действия.

– Зачем ты отключила телефон? – попытался он вернуться к вопросу, который все же следовало обсудить.

– Сашенька, я говорила уже... – Ее глаза наполнились слезами. – Прости...

– Ты мне не врешь?

– Господи, о чем ты?! – Ее руки сами собой ухватились за сердце. – Я для тебя... Саша, я никогда... Господи, как мне сказать?! Ты для меня... Это непередаваемо, понимаешь?! Хотя ты иногда и позволяешь себе... но ты для меня все!

Он видел, что она не врет. Видел, что ее искренность, пусть и излитая так косноязычно, но все же искренность – дается ей не так легко. И это его порадовало. Вот если бы она начала сейчас петь ему дифирамбы, говорить о любви, то он вряд ли бы ей поверил, списав все на ее артистизм или какие другие причины. Но Зойка сейчас была правдива...

– Иди ко мне, – попросил, не потребовал он.

С опаской посмотрев в ту сторону, где он стоял, Зойка медленно пошла ему навстречу.

– Не бойся, не трону, – усовестился он, подстегиваемый ее испугом. – Надо же было так бабу напугать...

Зойка вытянула вперед руки и, ухватившись за его джемпер, тесно прижалась к Александру, задрожав всем телом.

– Ну, ну, детка. – Саша погладил ее по волосам. – Не бойся. Я... больше не трону тебя.

– Правда? – Она подняла к нему бледное лицо, пытаясь поймать близоруким взором выражение его лица. – Почему? То есть я не то хотела сказать... Что способствовало тому, ну... Саша, ну помоги мне!

Он засмеялся, испытав от собственных слов неимоверное облегчение, и потрепал ее по щеке.

Да, он теперь не будет мучить ее и перестанет мучиться сам. Что будет, то и будет. Вряд ли эта женщина стала бы лгать и терпеть подобное, даже ради того, в чем его пытаются убедить...

– Ты будешь кушать? – спросила она, несколько раз судорожно вздохнув и боясь поверить, что буря миновала.

– Конечно, буду, но сначала...

Александр взял из ее рук очки. Аккуратно скрестил дужки и положил очки на подоконник рядом со злополучным сотовым, звонков на который он абсолютно ни от кого не ждал. Затем подхватил Зойку под руку и повел к выходу из кухни.

– Куда же ты? – Она растерянно оглянулась на газовую плиту, на которой громоздились всевозможные кастрюльки и корчики, накрытые чистыми кухонными полотенцами. – Все же остынет!..

– Главное, чтобы я не остыл, детка, – прожурчал он ей многообещающе на ухо. – Главное, чтобы я не остыл...

Глава 14

Эльмира не выходила на улицу уже почти семь дней. Продукты должны были вот-вот закончиться, но заставить себя покинуть квартиру, которую она считала неприступной цитаделью, было выше ее сил. И дело было даже не в том, что она отчаянно трусила, хотя и этот фактор играл немаловажную роль. Просто ей нужно было время, чтобы все хорошенько обдумать и собраться с силами для того, чтобы жить дальше. А вопрос «как жить?» должны были за нее решить со дня на день. Во всяком случае, она этого ждала и даже, признаться честно, немного на это надеялась. Не жить совсем ей не позволят – это однозначно. Она им еще нужна живой и здоровой. Другой вопрос: устроят ли ее их условия?..

Девушка тяжело вздохнула и в сотый раз за минувшую неделю отодвинула картину с весенним пейзажем в сторону. Все в порядке. Сколько можно проверять, черт возьми? Еще пара дней заточения – и замаячит призрак шизофрении.

Да, одиночество, которое она всего каких-то дней десять назад рассматривала как необходимое состояние для возможной переоценки ценностей, начало ее понемногу угнетать. Зойка – паразитка, не звонит, не показывается. Что с ней? С кем она? Неужели ее банщик настолько значимая фигура, что можно забыть о подруге?!

Эльмира возмущенно фыркнула, вспомнив, что приблизительно по такому же сценарию развивались и все предыдущие романы ее подруги. Недельное, а то и более длительное погружение в нирвану. Затем следовало неминуемое отрезвление. Зойка вваливалась к ней в квартиру. Принималась метаться, скулить, обсуждать своего очередного любовника, сомневаться в возможности своей с ним совместимости и как следствие этого – расставание менее чем через полгода.

Но все же прежде подруга изыскивала возможность звонить ей. Сейчас же телефонный аппарат стоял невостребованным ровно неделю. Чего нельзя было сказать о входной двери. Та подвергалась нашествию назойливых соседей с завидной периодичностью – примерно раз в полтора часа.

Тетя Зина с первого этажа названивала в дверь обычно ближе к обеду. Второй раз, когда на улице начинало темнеть.

Данила напоминал о себе каждые два часа. А вот что нужно было его мамаше, тут уж Эльмира просто терялась в догадках.

Вера Васильевна обычно стояла у двери минуты три-четыре, испуганно таращась в дверной глазок. Затем поднимала к звонку дрожащую руку и несколько раз робко тренькала. Далее следовал тяжелый вздох, крестное знамение, и Вера Васильевна скрывалась за дверью своей квартиры.

Эльмира недоумевала по поводу такого неослабевающего интереса со стороны жильцов. Неужели и правда обеспокоены ее отсутствием? Или их заботит что-то еще? Как не проснуться любопытству, если по вечерам в квартире свет горит, а из дома никто носа не кажет?! Наверняка она стала гвоздем программы их задушевных бесед на лавочке у подъезда...

Резкий клекот телефона заставил ее вздрогнуть и оторваться от занятия, которому она предавалась все последние дни.

Эльмира опасливо поежилась и медленно двинулась к аппарату. Спроси ее в этот момент, что вызвало такой испуг, от которого разом пересохло в горле, девушка затруднилась бы дать однозначный ответ.

Да, она ждала звонка. Более того, она была почти уверена, что они не выдержат первыми и как-то проявят себя. И когда это наконец произошло, она вдруг струсила.

Что она им скажет? Что?! Правду? Нет, разумеется. И какая им правда нужна? Та, обладателем которой она стала совершенно случайно? Или та, которая устроила бы всех заинтересованных лиц?

Задуматься было над чем. Чем, собственно, она и занималась последние полгода. Но, как ни странно, ни одна более или менее светлая мысль не озарила ее потрясенное открытием сознание. Ни одна... И даже более того: чем больше она старалась понять, тем сильнее запутывалась, и это приносило ей куда большие страдания, чем прежде, когда...

Додумывать было некогда – абонент на другом конце телефонного провода требовал к себе немедленного внимания.

– Да, – прохрипела она в трубку, хотя и пыталась сделать над собой усилие и справиться с волнением.

– Дома? – спросил мужской голос, не принадлежащий ни одному из ее знакомых.

– И что?

– Ты умная девочка? – последовал следующий вопрос, и тут же на него был дан ответ: – Ты умная девочка. Все понимаешь.

– Допустим. – Ей хотелось, чтобы этот разговор продлился как можно дольше, чтобы она успела уловить какую-то неповторимость в интонации говорящего, чтобы суметь опознать этот голос, если ей предоставят такую возможность.

– Ну вот, если ты все понимаешь, то тебе пора кое-что нам вернуть...

– Кому вам? – Эльмира несколько лет жизни отдала бы, чтобы узнать, кто же на самом деле является заинтересованным лицом.

– Это неважно. – Собеседник чем-то загромыхал, послышался сдавленный шепот, из чего следовало, что разговор ведется в чьем-то присутствии, и затем продолжил: – Если захочешь, то мы можем познакомиться...

– Да, хочу! – против воли и правил вырвалось у нее.

Ну не дура ли! Зачем было это говорить?! Неужели непонятно, что, обнажив свое лицо, ее враг станет уязвимым. И этого, разумеется, он ей не простит, сделав, соответственно, уязвимой ее. А ей это ни к чему. Совсем даже ни к чему. Она должна быть сильной и хитрой, чтобы одержать верх. Она должна быть более гибкой и коварной, а для этого нужно взвешивать каждое слово.

– Алло! – нараспев произнесла она, обеспокоенная молчанием в трубке. – Алло!

Несколько минут слышался лишь слабый шорох и еле различимые признаки оживленной беседы, затем ее вновь осчастливили очередным шокирующим заявлением.

– Можем встретиться прямо сейчас, если пожелаешь, детка, – почти весело произнес мужчина, но совсем не тот, что начинал с ней разговаривать. – Ты готова?

– Нет, нет, не сейчас! Я скажу, когда это будет возможно... Я...

– Слушай, дорогая ты наша малышка, – вкрадчиво начал ее незримый собеседник. – Ты, по-моему, не владеешь ситуацией. У нас нет времени. Нет такой возможности, сидеть и ждать, когда ты созреешь для решения. Верни то, что нам нужно, и мы останемся друзьями! Если будешь упрямиться или еще чего хуже – попытаешься нас обмануть, то тут уж, сама знаешь...

Сердце начало колотиться уже где-то в области горла, которое надсадно горело от тяжелого дыхания. Эльмире стало по-настоящему жутко от этого мужского голоса, который совершенно спокойно, нараспев начал перечислять возможные меры воздействия на ее несозревшее сознание.

– Поняла? – поинтересовался он, закончив перечислять возможные последствия ее неразумного поведения.

– Поняла! – Для убедительности она даже кивнула головой, словно ее могли увидеть.

– Вернешь сама... или как?

– Я сделаю все, что вы мне скажете, – поспешила она заверить мужчину в своей готовности к достижению взаимопонимания. – Только вы уточните, что и когда...

– То есть? – в голосе появились нотки растерянности.

– Что я должна вернуть и когда? – повторила Эльмира.

Опять пауза. Непонятная возня. Сдавленная брань и следом:

– Ты кончай дуру гнать, девка! Отдавай камни, и расстаемся по-хорошему.

– Какие камни?! – похолодела Эльмира. Она ожидала услышать все, что угодно, но только не это. – Вы о чем?!

– Ты лучше нас знаешь!

– Постойте, постойте! – почти закричала она, боясь, что ее собеседник сейчас бросит трубку, так и не услышав главного. – Я не понимаю, о чем вы!!! Я думала, речь о деньгах! И еще...

– Еще?!

– Ну о тех тюках с какой-то травой непонятной... – Она была не дура и понимала, конечно же, что это за трава, но ее осведомленность сейчас могла сыграть на руку кому угодно, но только не ей. – Они до сих пор лежат там, где были оставлены, но ни о каких камнях я ничего не знаю! Клянусь вам!!!

Пауз больше не последовало. В ухо ей ударила отборная матерщина. Затем тяжелое с присвистом дыхание, и под занавес ей был вынесен приговор:

– Неделя тебе сроку, курочка! Неделя, и ни днем больше! Ты нам камни, мы тебе – жизнь. Если не поймешь, то смерть для тебя будет спасением.

Трубку там бросили, лишив ее возможности хоть что-то сказать в ответ. Хотя что она могла им сказать?! Вернее, кто захотел бы ее слушать?! У ребят непреодолимый интерес к каким-то там камням, и даже конопляные копи господина Потехина не смогли отвлечь их внимание. И к упоминанию о деньгах они отнеслись без должной заинтересованности, хотя зря...

Вот когда она вступила в права наследования полгода назад и узнала об истинном положении вещей и об имеющейся в банках их города наличности на счетах ее отца, изумлению ее не было предела. Это много позже она поняла наконец, как велик был талант у театрального художника без роду и племени вышибать деньгу буквально из асфальта. Но в тот момент Эльмира была шокирована, если не сказать больше.

Телефон зазвонил снова.

Она поспешно ухватилась за трубку и опасливо выдохнула:

– Говорите, пожалуйста!

– Кого это ты так слезно просишь? – раздался в трубке ревнивый голос Данилы.

– Тебе-то что?! – Волнение отхлынуло от сердца, сменившись жгучим раздражением. – Чего звонишь, делать нечего?!

– А может, я скучаю! – с вызовом выдал Данила. – Чего не выходишь никуда? Боишься кого? Эльмира, ты не молчи, слышишь!

– Тоже мне – защитник! – фыркнула она и совсем уж было хотела положить трубку, но тут, вспомнив, поинтересовалась: – А чего это твоя мамаша в мою дверь названивает? Чего ей понадобилось?

– Не знаю, – угрюмо буркнул он. – Вот сама у нее и спроси.

– Очень надо мне у нее спрашивать! Я просто к тому, что если она извиниться передо мной хочет, то пусть зря не старается – подобных выходок я не прощаю! Ни-ко-му!

– Да? – он насмешливо хмыкнул. – И папе своему не простила?

– А за что я его должна простить, интересно?! – зазвенел струной ее голос.

– За то, что вокруг тебя сейчас воронье кружит... Удивляюсь до сих пор, отчего это они так долго ждали и не трогали тебя... Видимо, прокололась ты на чем-то, детка, раз интересом воспылали к тебе...

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – оборвала она его бессвязную речь. – И вообще, чудится мне, что ты изрядно пьян, а с тобой пьяным я общаться не желаю. Все! Клади трубку, мне должны позвонить!

Данила не послушался, лишь шумно задышал в трубку и что-то еле слышно пробормотал себе под нос.

– Эй! – окликнула его девушка, непонятно по какой причине все еще удерживая телефонную трубку в руках. – Ты чего там затих? Ругаешься, что ли?

– Эмка (она не ошиблась, он действительно был во хмелю, раз понес в очередной раз ахинею), слушай меня внимательно и запоминай: двери без надобности никому не открывай, это первое! Второе: тебе нужно уехать, и как можно быстрее!

– А третье что? – Ее сердце вновь тревожно заныло.

– А третье... Рассчитывать во всем этом кошмаре ты можешь только на меня.

– Ах, ну да, мой Ромео, как же я забыла! – попыталась она произнести это насмешливо, но голосок все же предательски дрогнул. – Еще добавь, что любишь меня!

– Люблю! Еще как люблю! Если бы ты знала, то не смеялась бы надо мной! – упрямо затвердил он. – И доверилась бы мне! А то ведешь себя как... дура!

– Да пошел ты!

Она с грохотом бросила трубку на аппарат и, к собственному неудовольствию, констатировала, что непозволительно долго разрешила назойливому соседу беседовать с собой.

Пусть бормочет, что ему вздумается. Она будет действовать так, как ей подскажет интуиция. Хотя, если быть честной по отношению к себе самой, интуиция эта самая до сих пор гадостно отмалчивалась, совершенно не пытаясь хоть как-то облегчить ее участь.

Единственное, что подсказало ей собственное чувство самосохранения, – это она, Эльмира, никому не должна доверять. Что, собственно, она и приняла как директиву к действию.

Никому не доверять и ждать так долго, как позволят обстоятельства.

Эльмира, подумав, выдернула штекер из розетки, тем самым лишив возможности назойливых абонентов взывать к ее разуму и пониманию, и вернулась к подзорной трубе.

Вот то, что ей действительно было приятно делать. Пусть этичными ее действия назвать было очень сложно, но это занятие ее уж точно увлекало.

Пухлая общая тетрадь, лежащая на журнальном столике подле окна, из которого велось наблюдение, была испещрена записями, фиксирующими время сна, обеда и ужина объекта, за которым она вела наблюдение. Время, отведенное на принятие ванны, фиксировались лишь одной строкой, но вот гости... Им Эльмира отводила особо пристальное внимание, отмечая буквально все: детали туалетов, способы выражения эмоций и то, с чем они являлись к Вениамину.

Недели наблюдений хватило ей, чтобы понять: квартира в доме напротив – хорошо организованный транзитный пункт наркодельцов. Частенько, когда шторы на окнах предусмотрительно задергивались, ее оставляли с носом. Но в те моменты, когда деловая встреча проходила, если можно так выразиться, «при открытых дверях, точнее – окнах», ее душа пела.

Сведения пополнялись день ото дня. Записи множились, как, впрочем, прибавлялось и ликования в душе.

Вениамин-то, оказывается, был почти совсем ни при чем! Да, в его квартире происходили противозаконные вещи. Туда приезжали наркоторговцы с товаром. Там же заключались сделки по сбыту. Там же пересчитывали деньги, и наркодельцы ударяли по рукам. Но Вениамин при этом выступал всего лишь в роли хозяина квартиры, стоя по большей части на балконе и любуясь россыпью весенних звезд на небе.

Эльмира изучила каждый поворот его головы, научилась читать по губам каждое произнесенное им слово. Примечала каждую родинку на его лице и теле, если Вениамин выходил из душа обнаженным.

Сейчас, например, он стоял на балконе в одной тонкой рубашке с короткими рукавами, облокотясь обеими руками о балконные перила, и пристально смотрел прямо на ее окна. Может, конечно, ей просто хотелось думать, что он смотрит на ее окна. А хотелось ей этого острее день ото дня...

Почему Данила, а не он призвал ее к бегству? Почему Данила, а не Вениамин предложил ей помощь в сложной ситуации, в которой она оказалась?

«Да потому, что этому молодому человеку совершенно неведомы твои проблемы! – сам собой родился в ее голове ответ. – А назойливый сосед отчего-то кажется излишне озабоченным. Интересно, с чего бы это? И эта его осведомленность...»

Вениамин между тем свесил голову с балкона, кому-то радостно кивнул, приветствуя. Вернулся в дом. Быстро переоделся и спустя каких-то пять-семь минут уже выходил на улицу. Последовать за ним и попытаться завязать непринужденную беседу она не осмелилась. Посему сочла за благо немного передохнуть.

Эльмира улеглась на широком диване в гостиной и подтянула колени к подбородку. Глаза невольно вновь глянули на картину с пейзажем. Получится или нет то, что она задумала? Это опять же один из крайних вариантов и опять же не самый лучший, но начинать с чего-то было нужно, поэтому она решила начать именно с этого...

Опять звонок в дверь! Ну что ты будешь делать с ними со всеми?! Если это опять Вера Васильевна, то она точно сейчас ее матом обложит! Довольно быть милой приятной интеллигенткой, с которыми не особенно церемонятся такие особы, как ее соседка.

Эльмира быстрыми шагами достигла прихожей, бросила дежурный взгляд в зеркало. Походя порадовалась своей наружности, вроде как бы не обязывающей к манерности. И, резким рывком крутанув головку замка, рванула на себя входную дверь...

Вот тут-то второй раз за год после смерти ее родителей ей захотелось умереть. Провалиться сквозь землю, стать незримой или уж, во всяком случае, не такой растрепанной, ненакрашенной и не такой затрапезной, какой она предстала перед очами человека, стоявшего на пороге.

А на пороге ее квартиры стоял, сунув руки в карманы плаща и слегка раскачиваясь с пятки на носок, мужчина ее мечты. Да, именно Вениамин стоял на лестничной площадке перед ее дверью и, слегка прищурив ярко-синие глаза, пристально ее разглядывал. Что, впрочем, совсем не умалило, а как раз напротив, прибавило ей страданий.

Эльмира окинула себя мысленным взором и едва не застонала от унижения.

Волосы пару дней немыты и собраны на затылке в неряшливый пучок. Линялая майка в красно-синюю полоску махрилась по низу распустившимся подолом. Длинные шорты имели по паре живописных заплат на коленках.

Но Вениамин, казалось, ничего этого не заметил. Он буравил ее лицо непроницаемым взглядом и молчал.

– Привет, – прошептала она чуть слышно.

– Привет, – откликнулся он каким-то до боли родным голосом. – Можно войти?

– Да, входи. – Эльмира посторонилась, пропуская его в квартиру. – Извини, у меня не убрано. Ты проходи в кухню, я сейчас...

Вениамин одним движением сбросил с плеч плащ, оставшись в знакомом ей по наблюдениям темно-вишневом джемпере и джинсах в обтяжку. Снял ботинки и, уставившись на пару тапочек у порога, вопросительно приподнял бровь.

– Да, да, надевай. Это папины...

Она проводила его до входа в кухню и тут же метнулась в гостиную. Подзорная труба была молниеносно снята с треножника и засунута в нутро дивана. Затрапезные тряпки, с которыми она все никак не могла расстаться по причине того, что когда-то они принадлежали ее матери, нашли себе место в корзине для грязного белья. Волосы вымыты и подсушены феном. И когда спустя десять минут Эльмира вышла к своему гостю, ее было не узнать.

Черные обтягивающие брюки. Белая с черным кофточка, выгодно облегающая ее фигуру и открывающая линию плеч. Волосы, отливающие платиной, свободно ниспадали на плечи. Она даже успела слегка мазануть тушью по ресницам и подчеркнуть помадой линию губ.

Но на Вениамина, как оказалось, все ее старания не произвели ровным счетом никакого впечатления. Он сидел за стойкой, лениво потягивая баночное пиво, и о чем-то напряженно размышлял.

– Я не долго? – поинтересовалась Эльмира, чтобы хоть с чего-то начать разговор.

– А?! – Ей показалось, что он даже немного вздрогнул при звуках ее голоса. – Нет, нет. Все нормально...

Вениамин опять замолчал, уставившись на банку «Доктора Дизеля», великодушно подарив ей тем самым право развлекать себя самостоятельно.

Эльмира, последовав его примеру, взяла банку пива и уселась напротив в надежде, что какая-нибудь спасительная идея все же всплывет у нее в голове и она начнет светскую беседу. Но этого не происходило. Она совершенно не знала, как подступиться к загадочному гостю.

Во-первых, они практически незнакомы. Во всяком случае, представлены друг другу не были, хотя и перекинулись парой фраз на неплохом английском.

Во-вторых, была непонятна сама цель его визита.

Эта мысль, пусть и с изрядным опозданием, но отчего-то вдруг ее встревожила. А на самом-то деле, зачем он здесь?!

Пусть ей этого до боли в сердце хотелось. Пусть она его ждала и звала в своих мыслях и мечтаниях, но это чувство уж никак не могло материализоваться и подвигнуть его на подобную смелость.

Нет! Здесь было что-то еще.

Девушка постаралась к нему присмотреться повнимательнее. Но Вениамин сидел, низко опустив голову, и ей была видна лишь его коротко стриженная макушка... до которой ей ой как хотелось дотронуться.

– Гм-м, – решилась она наконец прервать затянувшуюся до неприличия паузу. – Как меня зовут, ты знаешь?

– Допустим, – холодно, без намеков на вежливость, ответил Вениамин, не меняя позы.

– Твое имя мне также известно. Так что мне очень приятно. Тебе, я думаю, тоже, – с легкой долей иронии произнесла она, понемногу возвращая себе душевное равновесие. – Итак, Вениамин... не знаю вашего отчества.

И тут он поднял на нее глаза. О боже, лучше бы он этого не делал! Сколько ненависти... А может быть, ей это показалось?! Нет, вряд ли. Так смотрят только на людей, которых презирают. О какой же любви тут может идти речь?..

Эльмира впервые за все время своего слепого обожания подумала о нем с неприязнью. Что, собственно, он себе позволяет?! Пришел без приглашения. Сидит пиво ее попивает. Терзает ее жестоким взглядом.

Она совсем уже было собралась попросить его удалиться, когда Вениамин вдруг вытянул руку, поймал ее холодные пальцы своими и, поднеся их к своим губам, прошептал:

– Боже, какие у тебя тонкие пальчики...

Она едва не заплакала от мгновенного облегчения. Ну что себе нагородила, спрашивается?! Не напрасным было ее чувство к нему, не напрасным! Он очень славный, хотя и ведет себя немного странновато, но это опять же может быть от природной застенчивости или по какой-то еще причине.

Причину Вениамин назвал мгновение спустя. И его слова пригвоздили Эльмиру к месту, пронзив внутренности, как огненный стержень.

– Что?! – просипела она, пытаясь вырвать свои пальцы из его руки.

– Отвечай, Эмма! – с плохо скрытой угрозой потребовал он, не выпуская ее. – Ты знаешь, за что поплатился твой отец, погибнув в том огне?!

– Мне больно! – вскричала она, когда сжатие пальцев ее руки сделалось невыносимо болезненным. – Да, да, знаю! Он занимался чем-то противозаконным, и что с того?!

– Ничего. – Вениамин откинул от себя кисть ее руки и устало прикрыл глаза ладонью. – Раз знаешь, все будет гораздо проще...

Эльмира молчала. Не потому, что ей нечего было сказать и уж тем более спросить. Она просто боялась, что разревется сейчас совершенно по-детски. Не сумеет скрыть разочарования и разревется.

Но Вениамин вновь ее удивил, тепло улыбнувшись и кивнув ей по-дружески.

– Не кисни, малыш! Все еще может утрястись...

– Я ничего не понимаю, – дрожащим голосом произнесла она, растирая пальцы. – Ты говоришь загадками...

– Ты, девочка, оказалась для всех самой большой загадкой! Только ты! – Он даже снизошел до улыбки, болезненно отозвавшейся в ее сердце. – Ох и наворотила ты дел...

– Я?! – Изумляться она могла вполне искренне и небезосновательно, потому как не считала себя краеугольным камнем во всей этой истории.

– Ты, Эммочка, и только ты! Ты знаешь, сколько человек хотят сейчас твоей смерти?!

– Нет, но догадываюсь, – хмыкнула она, вспомнив об угрозах, прозвучавших не так давно по телефону. – Правда, не знаю почему.

– Не знаешь?! – Вениамину не нужно было подозрительно прищуриваться, сверлить ее взглядом, он просто обежал ее фигурку глазами, и ей захотелось исчезнуть. – Ну, ну... Собственно, о чем это я?! Какие основания у тебя мне доверять?! Все правильно, малыш! Все правильно. Но...

– Но?!

Это его «малыш» делало ее совершеннейшей идиоткой. Оно звучало так нежно, так собственнически, что она уже чувствовала себя его женщиной и почти не осознавала, что он ей говорит.

– Но тебе все же придется мне довериться. Потому как довериться-то тебе больше некому, – закончил Вениамин свою мысль и, встав, подошел к ней вплотную. – Ты готова?

Она даже не стала спрашивать, к чему она должна быть готовой. Она просто встала. Закинула руки ему на плечи и подставила свое лицо для поцелуя, который неминуемо должен был последовать.

Поцелуй осуществился, но совсем не тот, которого она так жаждала. Вениамин чмокнул ее куда-то в щеку по касательной. Но ее рук со своей шеи не убрал, слегка приобняв за талию. Что опять же не могло не поднять ей настроения. Раз не ведет себя с ней развязно, не пытается лапать, то не такой уж он законченный ловелас, которым казался ей в моменты пристального наблюдения.

– Ты доверишься мне, малышка? – Вениамин нетерпеливо переминался с ноги на ногу, не решаясь плотнее прильнуть к девушке, хотя видел, что она жаждет этого.

– Да! Да...

Не дождавшись действий с его стороны, Эльмира решила взять инициативу в свои руки и, плотно прижавшись к парню, охватила его губы своими.

Боже! Подобного блаженства в ее жизни еще никогда не случалось! Это был полнейший восторг души и тела. Подстегиваемая неожиданным, новым для нее, чувственным желанием, девушка попыталась разомкнуть его губы, но Вениамин неожиданно оттолкнул ее. Оттолкнул пусть не грубо, но и далеко не учтиво. И что уж совсем было обидно – отер губы рукавом джемпера. Это оказалось похлеще пощечины. Растерянно заморгав, Эльмира жалко дернула губами, пытаясь улыбнуться, и слезы все же брызнули из ее глаз.

– Не плачь! – попросил Вениамин, отворачиваясь и не делая попытки хоть чем-то утешить ее. – Извини.

– Я... Я настолько противна тебе?! – вырвалось у нее горестное.

– Нет. Просто... Дело совсем не в тебе.

– А в ком?!

– Во мне, Эмма! Дело только во мне! Может быть, ты и хорошая девушка. Скорее всего, так оно и есть, но... Сейчас не время, пойми!

– А оно наступит?! – Совершенно детским жестом она утерла щеки, сделавшись на удивление милой и беззащитной.

– Я ничего сейчас не знаю. – Все же ей показалось, что Вениамин расстроен. – Все, что мне нужно, это уберечь тебя от беды.

«Еще один!» – против воли стукнуло ей в голову.

– Тебе необходимо уехать. Причем сделать это нужно немедленно, – продолжил между тем он. – Ты готова?

– Готова к чему?

– Чтобы последовать за мной туда, куда я сочту нужным?

Его вопрос прозвучал несколько напыщенно, но она не заметила, вновь ощутив укол любовной горячки в область сердца. Или просто не хотела видеть, замечать и слышать того, чего кому-то другому не простила бы...

– Да, я поеду, – последовал ее краткий ответ.

– Тогда, детка, собирайся. Возьми все необходимое, потому что о сроках возвращения можно только догадываться... Как стемнеет, выходи из дома. Машина у подъезда?

– Да.

– Это хорошо... – Впервые за время визита Вениамин заулыбался и удовлетворенно потер руки. – Мы их всех поимеем, малыш! Всех до единого!..

Глава 15

Зойку разбудили голоса. Она приподняла голову с подушки, недоуменно огляделась и, не обнаружив рядом с собой Александра, свесила ноги с кровати.

Мартовский ветер, сквозняком гулявший по полу, мгновенно застудил ей ступни. Она нацепила очки, поежилась со сна и подошла к окну. Полная луна освещала двор, голые деревья и смутный силуэт чужой машины, притулившейся у самого забора.

Кто бы это мог быть?

Нашарила на прикроватной тумбочке вторую пару очков, к помощи которых прибегала лишь в тех случаях, когда надо было вдеть нитку в иголку, надела их поверх первых и изо всех сил напрягла слабое зрение.

Нет, визитер был либо слишком хитер, либо слишком осторожен, хотя первое не исключает второго...

Разглядеть марку машины, а уж тем более ее номера Зойке не удалось. А разговор на первом этаже между тем шел на повышенных тонах.

Она на цыпочках подошла к двери, слегка приоткрыла ее и прислушалась, стараясь уловить, что же явилось причиной столь горячего спора.

– Ты мне не веришь, брат?! Тогда ты сумасшедший! – громким шепотом возопил Александр. – Тут же все ясно как божий день! И медлить нельзя, а то они нас обойдут!

– Спешка, она тоже... знаешь... – невнятно пробубнил его собеседник, которого Зойка не узнала по голосу. – Нужно все взвесить.

– Ага! Пока кто-нибудь у нас ее из-под носа не уведет! Думаю, желающих после таких новостей будет хоть отбавляй. – Саша вполголоса выругался и чем-то громыхнул об пол. – Слушай, брат! Я вот тебе что хочу сказать... Если у меня пару недель назад еще были какие-то сомнения на ее счет, то теперь мне все ясно!

– Что тебе ясно?

– Эта девка сама отправила своих предков к праотцам! – торжественно изрек Александр и как-то гортанно расхохотался. – Если этого не делал ни я, ни ты, ни еще кое-кто, то никому, кроме нее, их смерть больше не была нужна. Более того, Алика ждали с товаром, который он вез на встречу. Зачем кому-то было его убивать, скажи?! Гадить себе в карман может только законченный придурок, брат! А я среди наших не знаю такого ни одного. Любой из нас за рубль перед алтарем обгадится...

– Это не про меня! – жестко перебил его ночной гость, и вновь послышался какой-то грохот.

– Пусть так! Пусть у тебя другой интерес, но ты же не успел!

Зойка услышала, как один из мужчин принялся расхаживать по столовой, громко печатая шаги подошвами ботинок. Скорее всего, это был гость, потому как вставать с постели и обуваться в уличную обувь Александру вроде как было ни к чему.

– Саш, – тихо окликнул хозяина его друг. – Я не хочу торопиться, понимаешь?!

– Почему, ответь? Ну почему?! – вновь возопил Александр. – Вот послушай... Целый год после смерти Алика – тишина. И тут вдруг как гром среди ясного неба этот звонок. Ты представляешь, что это такое?! Это почище взрыва атомного реактора. У больших ребят только-только раны зарубцевались от потери миллионов, и вдруг им намекают, что товар не погиб во время взрыва. Что все цело! Что их поимели, как последних лохов!!! Что ты на это скажешь?!

– Да ничего не скажу.

– А я скажу! Эта девка убила родителей, и весь товар у нее. И если ты сам не хочешь этим заниматься, то я шепну кому надо о своих соображениях...

– Там уже наверняка без тебя сообразили! – фыркнул презрительно гость Александра. – Не зря же обыск тщательный провели на даче и даже сейфы, слышал, депозитные вскрыли. Нигде и ничего! Девка хитрая, просто до одури хитрая! Но все как-то непонятно... Ничто нигде не всплыло до сих пор, а уже год прошел. Она что, их с собой таскает?! Вряд ли... И те ребята намного умнее нас с тобой, почему же они до сих пор не занялись ею всерьез? От любви великой?

– Да-а... – озадаченно пробормотал Саша. – Тут ты прав. Когда в деле такие деньги, то музыка замолкает... Может, Сам в нее это... влюбился? Он мужик сейчас одинокий, а она баба красивая. Даже больше чем красивая. Видел тут я ее в кабаке в день поминок по усопшим, слюнями чуть не захлебнулся. Такая телка! Что фигура, что ноги. Личико – чистый фарфор. Я бы и сам с такой...

Зойка болезненно поморщилась. Такого жгучего чувства ревности она не испытывала давно. И хотя речь шла о ее подруге, это нисколько не умаляло остроты неприязни. Горечь, зависть – все схлестнулось у нее внутри, сплелось в крепкий клубок. Более красивой и удачливой подруге она всегда завидовала, вероломным мужикам не доверяла, но всякий раз их предательство, как и Элкин успех, причиняло боль.

Почему о ней никто и никогда вот так не скажет?! Почему?! Понятное дело, она некрасивая, незаметная, невзрачная. Но почему тогда в трудную минуту все бегут именно к ней?! Никто еще без нее не обошелся. Никто! Она всем оказывалась нужна в самые критические моменты. Кому в роли жилетки для того, чтобы выплакать в нее собственную несостоятельность. Кому в роли боевой подруги. А кому, вон как Александру, в роли мамки-поварихи...

Обида захлестнула ее с головой, и, молча проглотив подступившие к горлу слезы, она вернулась в постель.

Пусть о чем хотят, о том и разговаривают, ей наплевать! Пусть сейчас внизу решается участь ее подруги, ей тоже наплевать! Пусть та, возможно, в опасности – это не ее печаль. Коли влезла ногами в подобное дерьмо, а парни, видимо, в этом уверены на все сто, то пускай расхлебывает сама...

Зойка натянула на голову одеяло и затихла. Она вот сейчас уснет, а утром встанет как ни в чем не бывало. У нее нет проблем. У нее в прошлом нет трагически погибших родителей, неразгаданных тайн и несметных богатств, о которых шепчется уже весь город. У нее ничего этого нет. У нее есть только она сама, которую ей следует любить и избавлять от всяческого рода треволнений...

Вспомнив, что забыла стянуть с себя очки, она машинально швырнула их на тумбочку, на мгновение выпростав из-под одеяла голову, и поразилась воцарившейся внизу тишине. Так, значит, гости отбыли. Сейчас ее Сашенька соизволит вернуться в кроватку и, быть может, приласкает свою серую мышку...

Переключившись на более приятную волну, она на всякий случай стянула через голову легкомысленную ночную сорочку в кружевных оборочках и, уложив белые пухлые руки поверх одеяла, затихла, закрыв глаза.

Зойка не помнила, как уснула. То ли беготня дневная ее утомила сверх всякой меры, то ли, подслушивая, она замерзла, а забравшись под одеяло, согрелась и сомлела. Но когда она открыла глаза, звезды на небе уже начали меркнуть.

Она пошарила рукой по постели и, еле слышно охнув, присела. Саши в постели до сих пор не было. Интересно, что это был за гость такой полуночный, отнявший у него столько времени? Но на первом этаже не было слышно ни звука, следовательно, визитер давно покинул стены этого дома.

Где же тогда хозяин?

Против воли ревность поднялась волной, накрыла Зойку с головой, заставив пулей выскочить из-под теплого одеяла, натянуть сорочку и босиком ринуться вон из комнаты. Неужели?! Неужели он бросил ее одну в доме?! Одну! Ночью! Пусть она не очень робкого десятка, и все предыдущие дни Саша возвращался домой ближе к полуночи, но одну он ее не оставлял ни разу. Что же произошло этой ночью?! Что за дела сподвигли его на подобный поступок?!

Мысли, обгоняя друг друга, теснились в ее голове, пока она спускалась по лестнице на первый этаж дома. Зойка даже губу закусила от досады на необязательного любовника, забывшего и о хороших манерах, и об истинном предназначении мужчины – защищать свою женщину.

А если на нее кто-нибудь нападет этой ночью?! Хотя соседние дома и были все сплошь заселены пенсионерами, где гарантия, что среди них не скрывается какой-нибудь беглый каторжник, способный посягнуть на ее честь!!!

А если пожар! Что она будет делать?! Она даже не знает, есть ли у него в доме какие-нибудь сбережения, чтобы успеть их спасти!

Да мало ли что может произойти с молодой женщиной, оставшейся среди ночи в одиночестве!

Открывая дверь кухни-столовой, Зойка едва ли не фыркала от возмущения по поводу бессовестного поведения Александра. Но, щелкнув выключателем, ей пришлось подавить душевный бунт на корню.

Александр никуда не уезжал из дома. Он сидел за столом, уткнувшись носом в сцепленные пальцы рук, лежащих на столешнице.

– Саша! – громко позвала Зойка, не сразу поняв, отчего это он выбрал местом отдыха столь неудобное место. – Саша, тебе плохо?!

Саше не было плохо. Саше было никак, потому что он был мертв.

Поняла это Зойка чуть позже, когда подошла к столу и принялась трясти своего любимого за обмякшие плечи.

Руки его разъехались в стороны, и Александр гулко ударился лбом о стол. И почти тут же ей наконец удалось рассмотреть, что глаза его широко раскрыты и неподвижно смотрят в одну точку.

– Боже мой!!! – сипло выдохнула Зойка и попятилась. – Что происходит, черт возьми?! Кто это сделал?!

Спрашивала она, конечно же, больше по инерции, потому как никого, кроме ночного визитера, в доме не было. Поэтому и убийцей мог быть только он. Жаль, что рассмотреть она его не удосужилась. Только голос его слышала, но узнать его не смогла. А посему выходило, что близкий друг Александра, любовно называемый им «братом», Зойке был незнаком.

Но неустановленная личность ночного киллера ее сейчас не особенно волновала. В ее поплывших мыслях вдруг отчетливо сформировался и затрубил горном призыв к бегству. Плохо соображая, что делает, Зойка влетела на второй этаж в спальню. Стащила через голову ночную сорочку, которая от столь небрежного обращения затрещала по всем швам. Еще минут пять девушка металась по комнате голышом, не в силах вспомнить, куда подевала свои вещи. Наконец, когда предутренний мартовский холод пронял ее до костей, она вспомнила, что джинсы и свитер, выстиранные ею накануне, висят в одной из пустующих комнат первого этажа. Она кубарем скатилась по лестнице, схватила с веревки влажную одежду и, матерно ругаясь и сотрясаясь всем телом, натянула ее на себя.

Последнее, что она сделала, прежде чем покинуть стены этого дома, – поцеловала Александра. Зойка бесстрашно вошла в кухню, склонилась к его коченеющему лицу и, сдавленно всхлипнув, поцеловала его прямо в открытые остекленевшие глаза.

– Спи, мой хороший, спокойно, – прошептала она, проводя дрожащими пальцами по его волосам. – Спи... Все возвращается на круги своя, все! И они знают это!..

Сумбурное философское изречение, что прошептала она над трупом своего любимого, было понятно лишь ей одной. Как была понятна и жгучая ненависть, охватившая ее, стоило ей выбраться на крыльцо.

Опять! Опять у нее украли счастье! Увели, можно сказать, из-под самого носа. Оно снова просочилось сквозь ее плотно сжатые пальцы, лишив ее очередной надежды на безбедное и безмятежное существование. А у нее столько было планов в отношении Александра! Она вот-вот готова была довериться ему, чтобы призвать его в союзники. В вечные союзники, что скрепляют клятву между собой кровью, любовью и доверием.

Опять не получилось! Опять все рухнуло! Уже в который раз земля ползет у нее из-под ног... Неужели так будет продолжаться вечно?! Неужели это никогда не кончится?! И ей суждено с самого рождения выдергивать из хвоста долбаной Синей Птицы лишь крохотные перышки, вместо того чтобы судорожно вцепиться в этот самый ее хвост?!

Медленно бредя ранним морозным утром по пригородным улочкам их города, Зойка вдруг почувствовала неимоверную усталость. Она отыскала глазами скамейку у одной из калиток. Еле передвигая ноги, дошла до нее и мешком плюхнулась на выкрашенную охрой доску.

Куда теперь?! К кому?! Кому она нужна?! Пусть есть у нее квартира, что само по себе не так уж и мало, учитывая ее возраст и проблемы с жилфондом в их городе. Но в этих стенах ей всегда было душно. Всегда... Гулко, пусто и одиноко.

С Сашей все было бы по-другому. Все! Пусть он прямо и не говорил ей об этом, но она достаточно хорошо успела изучить мужчин, чтобы понять: на горизонте их отношений маячит что-то серьезное и основательное, и оставалось сделать лишь какой-нибудь крохотный шажок, чтобы мираж перестал быть миражом и обрел реальные очертания намечающегося бракосочетания.

Но все опять рухнуло. Теперь уже не будет ни счастья, ни семьи, ни его жарких объятий, ни страстного, пусть порой и порочного, шепота, щекочущего ей ухо.

А ведь все было так стабильно, так основательно! Но стоило лишь ему заикнуться об Эльмире...

Холод, превративший ее в неподвижную, полузамерзшую статую, был ничтожен в сравнении с тем, какой стынью обдало ей сердце при воспоминании о ночном разговоре Александра с его гостем.

Эльмира! Именно ее имя тискалось их похотливыми грубыми языками. Именно она явилась центральной фигурой полуночной беседы двух мужчин. И, видимо, было там сказано что-то еще, раз Александр поплатился за это жизнью. А ведь подруга-то явно была ему симпатична. Эта мысль невольно вновь принесла ей страдание. Но, вспомнив, что человек, который был способен возбуждать в ней низменное чувство ревности, теперь мертв, Зойка отогнала этот собственнический пережиток прочь.

Эльмира! Вот о ком сейчас действительно стоило позаботиться. Если, конечно... она до сих пор жива.

Зойка вскочила со скамейки и, прихрамывая на затекших от холода и долгого сидения ногах, поспешила в сторону центральной автодороги. Может быть, будет какая-нибудь попутка до центра города. Должна быть обязательно! Потому что ей непременно нужно уберечь Эмму от беды и возможной гибели. Неспроста Александр распрощался с жизнью, затеяв разговор о ней, ох, неспроста! Что-то затевается недоброе вокруг нее. Неумолимо сжимается какая-то невидимая петля вокруг ее горла. А посему нужно будет убрать ее из этого чертового города до поры до времени. Вывезти, как бесценный груз, прикасаться к которому она никому не позволит. Никому!..

Глава 16

Как только за Вениамином захлопнулась дверь, Эльмира суетливо забегала по квартире. Пусть он предоставил ей достаточно времени на сборы и посоветовал взять лишь все необходимое, но она к его словам не прислушалась.

Как она может позволить себе находиться рядом с ним энное количество дней в одном и том же свитере и джинсах? По меньшей мере нужно иметь при себе три смены. А обувь! Разве одними ботинками без каблуков и домашними тапками обойтись? Да нет, конечно же! О белье так вообще разговор особый. К черту добротный и практичный хлопок, пусть и произведенный ведущими фирмами мира! Да здравствует легкомысленная лайкра, шифон и шелк, способный взволновать мужчину, вернее, возбудить его воображение!..

Вспомнив об отсутствии каких бы то ни было признаков проявления интереса к ней со стороны Вениамина, девушка поскучнела.

Почему он был так холоден с ней? Его поцелуи... Разве так он должен был целоваться?! Эльмира с горечью вспомнила о последней сцене свидания парня с неизвестной ей темноволосой девушкой.

Раздеваться они начали прямо с порога. Не выключая света, не задергивая штор, хотя для них, возможно, в этом была особая пикантность. Вениамин был в тот момент более чем страстен. Его губы не давали его гостье покоя, заставляя ее извиваться в его руках.

А с ней? Ничего, кроме невесть с чего проснувшейся заботы. Ну да ладно, пусть все идет своим чередом. В этой жизни ничего не случается просто так. Если Вениамин вызвался ей помочь, то и в этом какой-то смысл да есть. И уж если на то пошло, то куда приятнее принять помощь от него, а не от Данилы.

Вспомнив о нем, Эльмира досадливо поморщилась. Почему, интересно, он вызывает в ней такие эмоции? Ведь не урод, не бандит (а если и бандит, то очень вежливый) и на законченного идиота не похож. Суждения порой бывают очень даже здравыми, а вот не лежит к нему душа, и все тут! Вызывает он в ней ощущение брезгливости какой-то непонятной, хотя, казалось бы, – с чего?!

Звонок в дверь вывел ее из задумчивости.

Эльмира сунула очередной предмет своего гардероба в дорожную сумку, застегнула ее на «молнию» и задвинула ногой за кресло. Машинальный жест, продиктованный скорее подсознанием, поскольку впускать в дом никого, кроме Вениамина, она не собиралась. Но, прильнув к глазку и увидев в нем Зойку, она мгновенно распахнула дверь своей квартиры.

– Что с тобой?! – свистящим шепотом обрушила она на голову бедной подруги нетерпеливый вопрос.

– А что со мной? – Зойка нервно дернула губами, вваливаясь в квартиру.

– На тебе же лица нет, Зоя! – Эльмира ухватилась за «молнию» на ее куртке и решительно потянула ее книзу. – Давай раздевайся, я тебя сейчас чаем напою...

– К черту! – Зойка грубо отмахнулась от заботливых рук подруги. – К черту чай! Мне ничего не нужно! Мне ничто уже не поможет. Тем более какой-то чай!

Она сползла по стене и, усевшись на пол, горестно замотала головой из стороны в сторону. Следы недавних слез на щеках, скорбно поджатые губы, глаза, наполненные отчаянием. Все не просто говорило, а кричало о том, что стряслось что-то ужасное. Что-то такое, что заставило Зойку нарушить эйфорию медового периода и прийти к ней.

– Вы расстались? – догадалась Эльмира, усаживаясь рядом с подругой на корточках.

– Да, – качнула та головой и подняла на нее затравленный взгляд. – Мы расстались навсегда!

– Зоенька, милая... – Эльмира попыталась приобнять подругу, но та вновь не приняла проявления дружеского участия, резко отпрянув в сторону. – Да что с тобой в самом деле?! Перестань кваситься! Такое случалось и прежде. Переживешь. Это еще не конец света!

– Конец, представляешь?! – Зойка болезненно сморщилась, и глаза ее вновь налились слезами. – Это уже конец! Я полюбила его, Элка, я смогла его полюбить... После той трагедии, что произошла в моей жизни, ты должна помнить, я тебе рассказывала...

Эльмира не помнила. Да и разве упомнишь все! Каждый новый роман подруги неизменно заканчивался трагично. И каждого, вернее, почти каждого она горячо и страстно любила. И после расставания ей всякий раз хотелось умереть. Эльмира, если честно, давно потеряла счет Иванам, Сашам, Сергеям и Гришам. Давно утратила все представления о том, что же на самом деле движет подругой в период гона. Так она про себя именовала то время, когда Зойка находилась в стадии поиска. Какого-то конкретного типажа или идеала у ее подруги не существовало. Каждый последующий разительно отличался от предыдущего. Но каждого она любила и почти за каждого готовилась выйти замуж. Но этого все никак не случалось. Видимо, Зойкиным иллюзиям и на сей раз не суждено было сбыться.

– Я никогда не говорила тебе, – сдавленно продолжала между тем Зойка, – насколько важен для меня тот факт, как мужчина относится ко мне. А Саша...

Она судорожно, со всхлипом вздохнула, и слезы обильно заструились из ее глаз.

– Его больше нет...

– Может быть, вы еще помиритесь, Зой. – Эльмира шутливо ткнула подругу кулачком в плечо. – Может, не все так трагично и...

– Дура! – заорала вдруг не своим голосом Зойка, да так, что Эмма испуганно отпрянула от нее. – Дура набитая!!! Избалованная фарфоровая кукла, не имеющая никакого представления о том, что творится в этой жизни! Да и о самой жизни ты ничего не знаешь!

– Ну знаешь! – Губы Эльмиры обиженно задрожали. Подобных всплесков Зойка не позволяла себе никогда. – Из-за какого-то банщика...

И тут произошло совсем уж неожиданное: Зойка ее ударила. Удар не был ощутимым. Тыльная сторона ладони ее подруги лишь скользнула по ее щеке, но Эльмира была уничтожена.

– Ты?! – Она обхватила обеими руками свое лицо и резко встала на ноги. – Как ты смеешь?! Кто позволил тебе так себя вести?! Как... Как озабоченная самка!

Зойка неожиданно не оскорбилась таким определением. Как раз напротив, она вдруг тряхнула головой, словно отгоняя от себя наваждение. Затем даже сделала попытку засмеяться. Но получилось у нее это как-то уж слишком фальшиво. Потом она встала на ноги и, продолжая криво ухмыляться, плюнула Эмме в лицо.

– Издохни ты, сучка аристократическая! Как предки твои издохли, так и ты издохни! И свершится это, аминь...

Она величественным жестом застегнула куртку, натянула шапку едва ли не на самый нос и пошла к двери. На пороге она притормозила. Оглянулась на Эльмиру, находившуюся в состоянии, близком к коматозному. И, цедя сквозь зубы каждое слово, произнесла:

– Этот банщик, как вы, леди, изволили выразиться, в настоящий момент остывает со сломанным позвоночником в своем собственном доме. Последнее, что я слышала из его уст, было имя женщины. Твое, гадина, имя! Видимо, это и сыграло трагическую роль в том, что его... Что его убили. – Зойка на мгновение притормозила обвинительную речь и, поднеся кулак к губам, вцепилась в него зубами. – Его убили, и это как-то связано с тобой.

– Ну почему?! – не выдержав, вскричала Эльмира, все еще держась за щеку.

– Это нужно спросить тебя, деточка! – Последнее слово она произнесла, буквально выплевывая из себя каждый звук. – Почему каждый, кто соприкоснется с тобой, непременно погибает? Я шла сюда с намерением предупредить тебя, защитить в конце концов, но, уже поднимаясь по лестнице, кое-что вдруг поняла...

– И что же? – настороженно поинтересовалась подруга.

– Нельзя защитить того, кто сам является эпицентром опасности! От самой себя спасения нет! Так ведь, Эльмирочка?!

Зойка вцепилась в подругу сверлящим взглядом, ожидая всего, чего угодно, но только не того, что ответила Эльмира.

Та помолчала, тряхнула головой, взметнув волосы, и вдруг с улыбкой, способной привести в трепет сфинкса, изрекла:

– Думаю, ты права...

Это был ответный удар на пощечину, только куда более ощутимый. Зойка даже пошатнулась, таким потрясением для нее явилось неожиданное откровение подруги. Пусть она догадывалась, что у той душа – потемки, но чтобы такое...

– Ты знаешь, что ты рано или поздно издохнешь? – поинтересовалась она, уже стоя у открытой двери.

– Все мы, как ты изволишь выражаться, издохнем. Кто раньше, кто позже. Просто...

– Просто?

– Не нужно было тебе со мной так, Зоя. Совсем не нужно. Я думала, что мы союзники...

– Возьми себе в союзники дьявола! – почти испуганно крикнула Зойка и вырвалась на площадку, даже не удосужившись закрыть за собой дверь.

Вдох, выдох. Еще один вдох и еще один выдох. Нужно постараться унять сердце, что расскакалось, норовя протаранить грудную клетку. Нужно постараться...

Эльмира рассеянно обвела взглядом прихожую и часто-часто заморгала.

– Что здесь только что произошло? – еле слышно произнесла она, адресуя вопрос пространству вокруг себя. Тому, что стало только что безмолвным свидетелем дикой и непонятной сцены Зойкиного безумства.

Именно безумства, потому как ни одно из других определений на ум ей не приходило.

Ее друг, кажется, мертв? Или она что-то не так поняла? И последняя тема, которой он касался, была связана с ней, Эльмирой? Чертовщина какая-то! Она и в глаза не видела его ни разу. Подобный типаж не мог быть интересен ей ни в каком отношении. Она нигде не могла с ним соприкоснуться. Она вообще никогда не посещала сауну, поскольку не переносила удушливого горячего пара.

– Говорил обо мне... Говорил обо мне... – шептала она, возвратясь в гостиную и обессиленно опускаясь в кресло. – Теперь он мертв... Почему?!

Похоже, ответа на этот вопрос ни у кого не было. Зойка тоже ничего не знала, иначе не пришла бы сюда. А зачем она, собственно, приходила? Что-то такое она говорила о желании защитить, а потом передумала...

– Не слишком ли много защитников? – задала она громким голосом вопрос, обращенный к стенам гостиной.

Но те вернули ей его, сипло пробормотав на ухо: «Возможно!»

Вздрагивать от неожиданности или, упаси господи, от страха не было необходимости. Потому как человек, которому принадлежал этот сиплый с присвистом голос, не вызывал у нее подобных чувств. Все, что угодно, но только не страх.

– Чего надо? – звенящим от раздражения голосом поинтересовалась Эльмира, не удосужившись открыть глаз. – Кто тебя звал?

– Так дверь открыта, я и зашел.

Данила обошел кресло, в котором расположилась девушка, и уселся прямо на пол подле ее ног. Скрестив по-турецки ноги и уложив на сцепленные пальцы рук подбородок, он угрюмо смотрел ей в лицо и молчал. Кадык на его шее нервно перекатывался, желваки на скулах поигрывали. Видимо, молчание давалось ему с трудом. Что-то гневное так и норовило вырваться наружу, но, очевидно, Данила ждал подходящего момента. Подглядывая за ним из-под опущенных ресниц, Эльмира решила не помогать ему в этом.

Данила продержался недолго. Окинув внимательным взглядом гостиную и остановив свой взгляд на сумке, втиснутой ею за боковинку кресла, он хищно осклабился и прошипел едва слышно:

– Решила послушаться моего совета?

– Ты о чем? – с явной скукой в голосе откликнулась Эмма, не меняя позы.

– Я о намечающемся бегстве из города.

– Ах, это! Да, что-то в этом роде я намерена сделать. Тебя что-то беспокоит?

Боже правый! Он видел, каких великих сил ей стоит разговаривать с ним. Видел, что, снизойдя до него, она тем не менее старательно дает ему понять, сколь велика ее жертва. А ему плевать! Он согласен всю жизнь быть у ее ног, именно у ее. Пусть выше ему не удастся подняться, а ему это и не нужно. Лишь бы сидеть вот так напротив и смотреть на нее без устали, если дотронуться невозможно.

А дотронуться до нее ему хотелось до судорог в пальцах. Длинные ноги, обтянутые черным материалом брюк, были совсем рядом... Нежная белая кожа щиколоток с едва заметным синяком на одной из косточек и по-детски аляповатые мохнатые домашние тапочки. Обнаженные плечи с чуть выпирающими ключицами. Гладкая, почти мраморная матовость кожи. Кофточка на животе слегка задралась, обнажив узкую полоску живота. Видимо, брючки были несколько тесноваты, а может быть, Эмма слишком долгое время провела в этом кресле, но на коже рядом с пупком, в том месте, где слева от него виднелась крохотная родинка, обозначился след от пуговки. Почему-то именно эта вмятинка не давала ему покоя, будоража его воображение и лишая возможности рассуждать здраво...

Данила слегка подался вперед и дотронулся до этого оттиска.

– В чем дело? – Эмма распахнула-таки глаза и недоуменно уставилась на его руку. – Ты не в себе?

Данила молчал, продолжая слегка поглаживать пальцами ее живот. Он не ошибся в своих предположениях. Кожа у нее действительно была гладкой, девственно нежной и слегка прохладной.

– Тебе не больно? – прошептал он, поглаживая так отчетливо проступивший след от пуговицы.

– Нет, вообще-то. – Эмма попыталась отодвинуться в глубь кресла, чтобы избавиться от навязчивости соседа, и потребовала: – Убери руку!

Он лишь отрицательно качнул головой, а прикосновение его пальцев сделалось почти болезненным.

– Данила!

Впервые назвала она его по имени, не на шутку взволновавшись из-за его безмолвного упрямства. Оно не было обычным – угрюмым и сумрачным. Сейчас оно было совершенно иным, и сквозь него вдруг отчетливо проступила какая-то мрачная решимость. Это ее испугало. Впервые его присутствие вызвало в ней какие-то эмоции, помимо раздражения. Это было ново и неприятно.

– Перестань, прошу! Мне нужно собираться... К тому же дверь открыта настежь, ты сам говорил...

– Я ее запер. – Данила облизнул губы, судорожно дернул кадыком и, обхватив вдруг ее тонкую талию руками, потянул девушку на себя. – Иди ко мне, маленькая... Иди ко мне, девочка моя...

Эмма запаниковала. Ситуация, как любила говаривать прежде Зойка, переставала быть из разряда заурядных. Она переставала быть контролируемой. Девушка видела, что остановить его сейчас будет непросто, а остановить было нужно. Она чувствовала его пальцы уже на своей груди, спине, ягодицах. Прикосновения стали настойчивее, дыхание его все более прерывистым, а глаза... Боже, они жили отдельной жизнью. Они смотрели на нее с такой мольбой, с такой тоской, что на какое-то мгновение ей стало даже жаль его.

– Данила, – уже несколько мягче произнесла Эмма и дотронулась пальцами до ежика его волос. – Я прошу тебя, остановись. Ничего же не может быть! И ты это знаешь.

– Почему?

Надо было слышать, как он это сказал!

– Потому...

Она попыталась выпрямиться, высвободиться из его рук. Чтобы не ощущать его судорожного горячего дыхания на своей шее и не слышать бешеных скачков его сердца, колотившегося совсем рядом с ее.

– Да потому! – воскликнула она с испугом, когда он принялся теребить пуговицу на ее брюках. – Остановись!!! Я тебе приказываю!!!

Далась же ему эта баба! Господи, ну за что ему это все?! Эта любовь, будь она проклята, в тридцать три гроба душу его мать!!! В груди все жжет, дыхания нет. Только горечь одна. Жуткая болезненная горечь...

Эльмира... Он видел, что она напугана. Напугана всерьез. Это не было игрой соблазнительницы, умело разжигающей желание. Нет, она действительно боялась. Но он уже ничего не мог с собой поделать. Ничего...

Данила знал, пожалуй, даже лучше, чем она, что потом ничего не будет. Что его желание было вандализмом, надругательством над ее чистотой. А она была чиста, ему ли было этого не знать!.. Он все видел. Как неумело она себя ведет. Вернее, не знает, как себя вести. Как стыдливым румянцем загорелись сначала ее щеки, а потом и шея, стоило ему начать стаскивать с нее брючки.

Да, он животное! Так, кажется, она кричит сейчас ему на ухо. Пытается кусаться, вырываться, выскользнуть из его рук. Нет, девочка, нет! Пусть потом ему будет плохо, пусть. Но сейчас... Этого момента он ждал много лет и упускать его не собирается. Пусть его звездный час будет призрачен и краток, но ему быть...

Эльмира рыдала, без устали сипло сквернословя. Кто бы мог подумать, что эта аристократка столь преуспела в нетрадиционной лексике. Данила усмехнулся и провел пальцем по ее увлажнившейся коже между грудей, затем нежно прикоснулся к ней губами.

– Ничтожество! – всхлипнула она прерывисто и попыталась отвернуться. – Я ненавижу тебя!!! Ты не можешь себе представить, как я тебя ненавижу!!!

– Представляю... – произнес он с глубокой нежностью, плохо сочетающейся с его поведением. – Знаю, что не простишь, и все же...

– Убирайся!!! – В отчаянии она заколотила крепко сжатыми кулачками по полу. – Прошу тебя, убирайся!!! Оставь меня в покое хотя бы сейчас!!!

– Я уйду, не нужно кричать.

Данила сел на ковре, выпуская ее обмякшее тело из рук, и почти тут же почувствовал острый укол в груди от мгновенно накатившего чувства одиночества и собственной ненужности. Он провел рукой по волосам и, сев к ней вполоборота, оглядел ее распростертую на полу фигурку.

Девушка была много прекраснее, чем он мог себе представить, но сейчас она походила на сломанный и растоптанный цветок.

– Прости меня, маленькая моя, прости.

В его голосе так явственно зазвучали слезы, что Эмма на мгновение прервала поток своих ругательств и, приподнявшись на локте, вперила в него немигающий взгляд.

– Ты понимаешь, что ты натворил?! – Губы ее задрожали. – Ты сломал мне жизнь, и это совсем не громкие слова! Ты – подонок, надеюсь, ты догадываешься об этом?

– Угу, – согласно кивнул Данила и, не удержавшись, положил руку на ее бедро. – Но, если хочешь, я могу стать порядочным человеком и, соответственно, сделать тебя порядочной женщиной, раз уж ты теперь ею стала...

Брезгливо передернувшись, что, конечно же, не укрылось от его глаз, она встала на колени и со всего маху отвесила ему пощечину. Проделала она это с таким вожделенным наслаждением, что продолжить он не решился.

Ничего, время – лучший лекарь и советчик. Возможно, все перемелется в труху: и неприязнь ее, и ненависть, и гадливость, с которой она продолжает смотреть сейчас на то, как он одевается. Хорошо хоть, что потухшими глаза ее сейчас не назовешь, это уже что-то. Прямо вселенский огонь полыхает, опаляя кожу его спины. Какое-никакое, но ненависть уже тоже чувство. Все лучше, чем показное равнодушие, с которым она проходила мимо него все эти годы.

Разве могла подумать эта неприступная принцесса, что он будет ее первым мужчиной? Разве таким ей виделся ее первый сексуальный опыт? Неизвестно, что она там себе напридумывала про розы со свечами и прочую дребедень, но уж о том, что расстанется с девственностью на ковре собственной квартиры, причем в объятиях ненавистного ей соседа, этого в ее мыслях точно не было...

– Одевайся! – коротко потребовал он, не оборачиваясь, чтобы не дать ей заметить на его лице следы тайного удовлетворения, что вызвало в нем чувство гадливости.

– Не смей мне приказывать, подонок! – Эмма подскочила с пола, как змея из шляпы факира. – И убирайся немедленно, или я вызываю милицию!

– Да? – казалось, он удивился. – Зачем же милицию? Ты друзей своих крутых позови. Они с ситуацией справятся быстро. Сделают все так, что дня через три меня будут выносить под звуки оркестра из нашего подъезда вперед ногами. А? Девочка? Что скажешь? А то могут сделать так, что и выносить ничего не придется.

– Что ты хочешь этим сказать?! – скороговоркой пробормотала она, судорожно наматывая на себя плед, который стащила с дивана. – Какие, к черту, друзья?!

– Те самые, что помогли родителей твоих отправить к праотцам.

Он сказал это как-то уж слишком вкрадчиво, при этом цепким взглядом терзая ее лицо. Но ожидаемых бурных всплесков возмущения не последовало. Более того, она на какие-то доли минуты перестала пеленать себя в шерстяную ткань. Внимательно посмотрела на него и, загадочно ухмыльнувшись, молча указала ему на дверь.

Данила был сломлен. Представить ее в подобной роли ему было сложно, почти невозможно, но коли она сама этого не отрицает, то сомнений на сей счет у него практически не осталось.

– Итак, значит, это правда, – с горечью пробормотал он. – Это ты! Кто же из нас большее чудовище, Эмма?! Ты или я?!

И опять Эмма промолчала, сопроводив свое молчание повелительным жестом в сторону двери.

– Да, а ты, оказывается, крепкий орешек, девочка! – Данила поиграл желваками и с силой рубанул рукой воздух. – Коли так, буду с тобой откровенен...

– И?! – все же нашла она в себе силы изобразить заинтересованность.

– Папка твой, упокой господи его грешную душу, был великих дел мастер. Думаю, что подобные слова тебе Америки не откроют. Хватался за все, что могло обернуться потом звонкой монетой.

– Короче! – властно перебила она его.

– В день его гибели кое-что исчезло. То, что принадлежало не только ему, как то тюки соломки, что ты смогла отыскать, а затем удачно перепрятать. Думаю, ты догадываешься, о чем речь...

Эмма в немом изумлении изогнула дугой брови, но холод взгляда под ними явно свидетельствовал о ее пусть и не полной, но все же достаточной осведомленности.

– Многие заинтересованные люди почти год думали, что все погибло в момент взрыва. Были огорчены, разумеется (деньги-то не то что немалые, огромные, можно сказать, деньги...). Но погоревали, погоревали, да на той заднице и съехали. И тут вдруг – звонок!

Девушка нервно дернула подбородком и, подхватив полу импровизированного сари, аккуратно опустилась на краешек кресла.

– Звонивший сообщил, что ничего во время взрыва не погибло, потому как не могло погибнуть. И знаешь почему? – Данила сделал круг по гостиной, остановился напротив кресла, в котором сидела Эльмира, и, присев перед ней на корточки, подозрительно прищурился. – Потому что того, что пропало, у Алика с собой не было! Вот уж это новость так новость! Можно было бы обнародовать – претендовала бы на право быть на первых полосах всей периодики.

– Смотри, какие ты слова знаешь! – попыталась уязвить она его, презрительно скривив рот.

Но Данила не купился. Понимающе хмыкнув, он положил ладони ей на колени и слегка сжал их.

– Детка, ты можешь оказаться в большой беде, потому что общественность считает, что исчезнувшее состояние – у тебя...

Глава 17

«Общественность считает... Общественность считает... Плевать мне на эту самую общественность с высокой колокольни!!! – злобно шипела Эльмира, стоя под душем и яростно растирая тело жесткой мочалкой. – Пусть попробуют доказать! Пусть попробуют!..»

Умом-то она, конечно же, понимала, что тем ребятам никакие доказательства не нужны. Жесткие, пожалуй, слишком жесткие правила игры диктуют свои условия, не делая скидок ни на время (которого и так прошло немало), ни на обстоятельства, ни на личные симпатии.

Можно было бы попросить политического убежища у Симакова Геннадия Ивановича, но где гарантия, что угрожавшие ей по телефону парни не являются его людьми? Ловко сплетенная паутина из сердечного предательства, ненавязчивого силового вмешательства (и это только пока!) и дружеского участия, имеющего в подоплеке своей бог весть какие мотивы, окончательно сбивала ее с толку. Путала ее планы, к осуществлению которых она так долго готовилась.

Зойка... Единственный, пожалуй, человек из ее окружения, к кому она до последнего времени относилась с искренней симпатией и относительным доверием. И та облажалась в ее глазах, заявившись с идиотскими обвинениями. Посидеть бы ей, глупой курице, да пораскинуть мозгами на предмет «ху из ху», а не кричать о своем неудовлетворенном либидо.

– Самка чертова! – в сердцах обругала ее Эльмира, облачаясь в дорожный костюм, состоящий из элегантных кожаных штанов, привезенных отцом из Англии, и мягкой кожаной куртки на подкладке из исландской шерсти. – Ни на кого положиться нельзя, кроме самой себя! Ни на кого!..

Оставался, правда, эмоционально не растраченный резерв в образе молодого мужчины, чьи окна смотрели прямо на ее, но здесь все могло осложниться. И не столько тем, что час назад ухитрился сотворить Данила. В конце концов, Вениамин современный молодой человек, ведущий далеко не аскетический образ жизни, и своим целомудрием она, возможно, могла бы его только отпугнуть. Нет... Ее больше волновало другое: почему вдруг?!

Раз он был отчасти посвящен в некоторые детали, касающиеся гибели ее отца, и ни с того ни с сего вызвался вдруг ей помочь, то этому должно быть какое-то логическое объяснение. Не из серии эмоциональных переживаний, как у Данилы, например, а что-то еще. Что-то такое, что вызывало его порыв пойти на определенный риск, хотя он до конца мог и не осознавать, насколько велика опасность находиться в настоящий момент рядом с ней...

Эльмира проверила все форточки, краны горячей и холодной воды. Затем потеребила краны газовых конфорок, но, вспомнив о сюрпризе с пейзажем, злобно рассмеялась. Глупо пытаться сохранить ступни ног целыми и невредимыми, шагая по раскаленным углям...

На улице стемнело через десять минут после того, как она завершила свои приготовления. Эльмира вышла на лестничную клетку и захлопнула дверь. Опасливо покосилась на дверь соседской квартиры, инстинктивно сжимаясь в ожидании всплеска какой-нибудь очередной подлости. Там вроде бы было тихо. То ли Веры Васильевны не было дома, то ли, затаив дыхание, та замерла у дверного глазка, но никто оттуда не выскочил со злобными воплями, выплевывая дикие обвинения в совращении ее драгоценного сыночка.

Не знает еще ни о чем, думалось девушке, когда она ехала в лифте на первый этаж. Но узнает непременно. Сцена была довольно бурной. Эльмира не скупилась на оскорбления, не особенно заботясь о том, что в доме были проблемы со звукоизоляцией. Так что к утру, а в лучшем случае – к вечеру, Вера Васильевна явно будет в числе посвященных.

Эльмира злорадно ухмыльнулась. Как ни противен ей был сам Данила, как ни омерзительно болезненно воспринималось ею его поведение, но сам факт того, что у Веры Васильевны вытянется физиономия, когда она узнает эту новость, в какой-то мере облегчало скорбь девушки.

– Ты долго.

Вениамин выступил откуда-то из темноты, заставив ее вздрогнуть от неожиданности и тут же помимо воли покраснеть. Хорошо, что было темно, хорошо, что он не попытался ее поцеловать. Хорошо, что он ей дал возможность в какой-то мере справиться с замешательством. Минуло слишком мало времени, чтобы она могла справиться со своей бедой. Слишком мало, чтобы ощущать себя прежней. Пока шло лихорадочное приготовление к отъезду, она об этом старалась не думать. Но мысли ее усердно потрудились, сгруппировавшись. И как только ее машина, ведомая Вениамином, выехала за пределы города и в салоне повисла тишина, они тут же принялись ее терзать, с садистским наслаждением круша все ее иллюзии и превращая ее самое в эдакое подобие разбухшей и расползающейся субстанции. Эльмира даже не заметила, что давно тихонько плачет, невидяще отслеживая свет фар на шоссе. И лишь когда Вениамин притормозил на обочине и, повернувшись к ней, участливо произнес: «Что-то случилось?», она наконец-то поняла, что от ее слез пострадало не только ее лицо, сделавшееся наверняка непривлекательным, но и кокетливый шарфик превратился в неряшливую тряпку, а его она прилаживала под подбородком добрых десять минут.

– Что произошло, пока меня не было? – всерьез обеспокоился молодой человек после того, как она не ответила, а плечи ее судорожно завздрагивали. – Эльмира, ты не должна ничего скрывать от меня, ничего. Только тогда я смогу помочь тебе...

Он что-то еще говорил ей, заботливо вытирая лицо платочком и поглаживая по голове, но она его плохо слушала. Ощущение защищенности и непритворного участия опустилось на нее благословенным облаком. Она прижалась к его груди, облаченной в свитер грубой домашней вязки, и, корябая лицо, безмолвно всхлипывала.

Вениамин оказался на редкость понимающим и деликатным. Он не стал напрягать ее расспросами, да она вряд ли смогла бы быть с ним предельно откровенной. Он лишь теснее прижал ее к себе и, слегка покачивая, время от времени вздыхал каким-то своим мыслям.

Слезы иссякли как-то вдруг и сразу. Эмма трижды тяжело вздохнула. Провела ладонью по лицу, которое уже начало немного пощипывать от соленой водицы. И с искренней благодарностью подняла его к Вениамину.

– Ты славный, – прошептала она, пытаясь пододвинуться к нему поближе. – Спасибо тебе. Так надежно, когда ты рядом. У меня такое чувство, что я знаю тебя давным-давно...

Эльмира умом понимала, что избитые словесные штампы влюбленной по уши идиотки, возможно, не произведут на него должного впечатления. Возможно, здесь нужны были какие-то иные слова. Что-то нетривиальное, что можно воспринять как истинный порыв души, а не как навязчивую потребность в мужском внимании. Но внутри ее вдруг сработал какой-то тормоз, сделав ее на удивление косноязычной.

«Мысли прут, а речи нету!» – заржала бы оглушительно в такой момент Зойка, хлопнув ее ручищей по плечу.

Это определение как нельзя лучше подходило к настоящему моменту. Был бы, конечно, Вениамин поинициативнее, возможно, скованность ее испарилась бы сама собой. Но он как-то вдруг сразу напрягся и даже попытался отстраниться. Эльмира непонимающе уставилась на него, пытаясь почти в полнейшем мраке уловить выражение его лица.

– Что-то не так? – на всякий случай решила она уточнить.

– Все в порядке. – Он фальшиво закашлялся, явно пытаясь скрыть тем самым неожиданное смущение, и пробормотал: – Нужно ехать. Если ты не против. Дорога дальняя. Пока тебя не хватились...

– Поехали, – обреченно кивнула она и тут же отвернулась к окну, будто мартовская придорожная темень требовала ее пристальнейшего внимания.

Да...

Досадливое мелкое чувство все же закопошилось внутри. Посучивая мохнатыми паскудными лапками, оно принялось гнусавить ей в самое ухо, что, мол, неправильно себя молодой человек повел. Совсем неправильно! Кабы не знала она о его способности быть бесстыдным, то и не было бы сейчас места досаде в ее душе. Но ведь знала! Более того, видела все своими очами, приплюснутыми к объективу подзорной трубы.

Отчего же сейчас такая сдержанность в обращении с ней? То к груди прижимал, утешая, и слезы вытирал с ее лица. Неподдельно же все это было, без фальши. Она сердцем чувствовала, что жалость к ней по-настоящему охватила его. И тут же вдруг отстраненная, вежливая холодность...

– Не обижайся на меня, Эмма, – донесся до нее его несколько виноватый голос. – Ты не так все понимаешь.

– Ты о чем?

– Я вижу, что ты задета моим странным поведением, но поверь, что причина не в том, что ты предполагаешь. Все обстоит иначе!

– А как? – Подбородок ее задрожал, как в далеком детстве, когда порой ее обижали своим непониманием взрослые.

– Потом... Все скажу потом. Сейчас не время.

– А вдруг его у нас не будет?

– Будет! – с уверенностью отозвался Вениамин. – Обязательно будет. Для того мы и едем с тобой к черту на кулички...

У черта на куличках располагался хаотично разбросанный на поросших сосняком холмах курортный город. Его и городом-то назвать было бы сложно, если бы не плотность населения, жаждущего осесть намертво на сих благословенных землях. А благословенны они были тем, что не очень глубоко в их недрах протекал не источник, а буквально полноводная река богатой минералами воды. Язвенники, гастритники, больные колитом, почечники и печеночники густо заселили этот город, давно раздвинув его границы за пределы отведенных угодий.

Были здесь и двух-трехэтажные особняки, обособленно обосновавшиеся в престижном районе, огороженном высокой живой изгородью со шлагбаумом поперек проезжей части.

Были и убогие лачуги-мазанки, в которых люди почти безболезненно зимовали, благо сезон холодов был кратковременным. Обживалось там обычно беглое русскоязычное население, успевшее вовремя перемахнуть из стран негостеприимного ближнего зарубежья.

Были и многоэтажки.

Последние располагались в самом центре, образовав этакий костяк цивилизации с магазинами, саунами, гостиницами, ресторанами, казино и даже стриптиз-баром.

Все остальные жители ютились на окраинах, на склонах холмов, кроме, разумеется, привилегированных обладателей отдельных коттеджей. Тем земли выделялись из числа самых лучших и благодатных.

Вениамин и Эльмира въехали в город ранним утром на заляпанном по самые окна мартовской грязью «Форде». Вениамин дремал в пассажирском кресле. Эмма вела машину. Напряженно вглядываясь в утреннюю мглу, она поколесила по городу, все дальше смещаясь к его окраинам. И когда ее спутник открыл глаза, то на обозрение ему была представлена одноэтажная развалюха пятистенок с двумя подслеповатыми окошками.

– Это и есть твой гранд-отель? – словно малый ребенок, он надул капризно губы.

– Ага, причем пятизвездный, как раз для таких, как мы с тобой, VIP-персон.

Шутка была так себе, но Эмме было не до церемоний. Последние десять часов она не выпускала из рук баранку. Световой день был коротким, и ехать ей пришлось все время по темноте. Свет встречных машин, габаритные огни впереди идущих – все это настолько примелькалось в дороге, что в глазах у нее сейчас рябило. Ноги подкашивались, сделавшись ватными и непослушными. Поясницу разламывало от тупой, въедливой боли. А ему отель подавай! Она бы и сама с величайшим удовольствием приняла сейчас ванну, вытянулась на хрустящих белоснежных простынях и забылась спокойным безмятежным сном. Но коли не судьба, тут уж ничего не поделаешь. Радоваться нужно, что пока живы...

– Входи. – Эльмира распахнула поскрипывающую дверь и шагнула в холодные сенцы. – Аккуратнее, здесь порожек. И еще две половицы выскакивают. Смотри, ног не переломай.

Вениамин недовольно чертыхнулся и на ощупь двинулся следом за ней. Вроде обошлось без приключений. Тяжелую дверь жилой половины дома пришлось открывать вдвоем. Дубовая, обшитая для тепла с обеих сторон овечьими шкурами, дверь нехотя подалась, и из горницы на них пахнуло духом необжитости.

– Как в могиле, честное слово! – принялся возмущаться Вениамин, но, услышав ее недовольное посапывание за своей спиной, тут же попытался исправиться: – Хотя, думаю, жить можно. Свет тут есть?

– Есть.

– Ну и ладно, если свет есть. Вроде тепло. Топил кто?

– Здесь газовое отопление. Соседка присматривает за домом.

– А кстати, чей это дом?

Эльмира проигнорировала его вопрос, метнувшись к окнам и начав задергивать тяжелые, побитые молью портьеры. Когда оба окошка были плотно занавешены, она пошарила по стене в поисках выключателя, и вскоре под потолком вспыхнула трехрожковая люстра, лишившаяся всех своих плафонов в незапамятные времена.

Вениамин бегло оглядел помещение, состоящее из одной-единственной комнаты площадью пять на четыре, и определенно остался недоволен. Эльмира не без тайного удовлетворения заметила его насупленные брови, капризный изгиб губ, затрепетавшие возмущением крылья носа, и, мысленно послав его ко всем чертям, двинулась в сторону кровати.

Ложе с панцирной сеткой, сработанное бог весть когда, но с не утратившими до сих пор глянца набалдашниками, занимало почти весь красный угол. Кровать, с пухло обозначившейся на ней периной, была застелена лоскутным одеялом с целой кучей подушек, подушечек и совсем малюсеньких думок.

Эльмира кинула куртку на табуретку, что притулилась в изголовье доисторического монстра. Расстегнув обувь, сняла и задвинула ее под кровать. Затем, разметав в разные стороны подушки, с протяжным стоном ухнула лицом вниз на кровать. Та тягуче подхватила ее стон, зазвенев пронзительно тонким металлическим повизгиванием.

– Ничего себе музычка! – пробормотал Вениамин, стараясь держаться бодрее, и зашагал по комнате. – Сколько же лет этому чуду?

– Не знаю, – глухо отозвалась Эмма и, не поворачиваясь, полусонно пробормотала: – Если хочешь спать, укладывайся рядом. Другого места, как видишь, здесь нет.

Он что-то принялся мямлить о том, что выспался в пути. Пытался шутить на тему своей выносливости и возможности его организма обходиться без сна аж целых трое суток. Но Эмма почти не слушала его, заведомо зная, что он врет.

Ну что же, дело хозяйское! Навязываться ему никто не намерен. Раз она не интересна ему как женщина, то ясно как божий день – причина его интереса к ней кроется совсем в другом. И она была абсолютно уверена, что знает, чем заняты сейчас алчные мыслишки этого красавчика. Ну, ну... Дай бог же, как говорится, нашему теляти волка поймати.

Эльмира закинула на себя край лоскутного одеяла и постаралась согреться. Хотя в доме было достаточно тепло, ее бил озноб. Может быть, тому способствовали недавние события с участием подло ухмылявшегося вероломного соседа (о, как он ухмылялся, покидая ее квартиру!). Может быть, до отвращения предсказуемое поведение Вениамина, на которого были направлены все ее чаяния и надежды. Н-да, тяжело ей сейчас было. Достаточно тяжело для того, чтобы почувствовать себя обманутой, покинутой и преданной.

Она затаила дыхание, уловив, что молодой человек остановился около кровати. Может, еще не все так плохо?! Может быть, она ошибается?! Но нет. Постоял немного и решительными шагами двинулся к двери.

Иди, иди! Ждут тебя здесь, как же! Номера люкс приготовлены только для тебя! Причем все с определенным набором услуг: девочки, мальчики, массаж и все такое...

Эльмира презрительно фыркнула, услышав, как взревел мотор ее «Форда».

Только идиот может рвануть сейчас в гостиницу курортного города без предварительного бронирования. Это в самый-то разгар сезона! Ему, дураку, неведомо, что все эти страждущие похлебать из живительных источников здешних мест хроники приезжают сюда именно в такое вот промозглое межсезонье, когда обостряются их хвори. Не зимой и летом, а именно весной, когда баланс минералов и витаминов в организме на нуле и всякая пакость, прежде сонно покалывающая в спину или в правый бок, вдруг начинает отчаянно продирать глаза и вылезать наружу острыми болями и мучительно бессонными ночами.

Пусть съездит, потешит душу. Устанет, вымотается, вернется. Потому как идти ему в этом городе вряд ли есть куда. А ей нужно сейчас обязательно выспаться. Обязательно. Завтра нужно быть сильной и окрепшей, чтобы начать пожинать плоды своих трудов...

Глава 18

– Ты понимаешь, что это такое?! – тыкал Макурин неделю назад в нос Вениамину сильно увеличенные фотографии, на которых был запечатлен отчетливо угадывающийся сквозь тюлевую занавеску мощный объектив какой-то оптики. Направлен он был прямо на его окна. – Ты, сука, хотя бы понимаешь, что подставил не только себя, ты подставил нас всех!!! Ты подставил дело, в котором завязана по меньшей мере сотня человек!!! Удавить тебя мало!!!

Вениамин понуро молчал. Он снова и снова вертел в руках фотографии, пытаясь найти объяснение тому, что там было зафиксировано беззаботным Лехой пару дней назад. Отец подарил парню классный мощный аппарат фирмы «Кассио», и тот без устали щелкал им направо и налево. Угораздило же его выйти в тот самый день на балкон и начать совершенно бездумно тратить пленку.

Девушки какие-то незнакомые идут по улице. Смеются, задрав головы вверх...

Легковая машина с открытыми дверцами и недовольным типом, вылезающим наружу в норковой шапке (это в мартовскую-то капель!)...

Кошка, медленно бредущая по карнизу балкона...

Точно, именно на этой кошке и сосредоточил свое внимание Леха, направив в ту сторону объектив фотоаппарата. Он же не думал тогда, что попутно в кадр попадет и средство наблюдения за его квартирой. Да оно просто так и не просматривалось. Это уже Макурин... Дотошный, вездесущий Макурин – фанат компьютерный, мать бы его! Что-то там узрел в кадре. Запустил его в свой ящик. Пощелкал мышкой, увеличил, отфильтровал, и нате вам, пожалуйста. Взирайте на то, что хату вашу давно пасут. Только вот вопрос – кто?!

– И как ты теперь думаешь из всего этого дерьма вылезать, голубчик?! – Макурин принялся подергивать себя за лацканы пиджака, что всегда свидетельствовало о его нервных перегрузках. – Сколько раз тебе было говорено: занавешивай окна! Занавешивай окна! А ты, мудак... А если это ФСБ?! Менты – это херня, тут замазать можно будет попытаться. Но ФСБ!!! Там ребята серьезные, их «зеленью» не заманишь. Хотя какие менты?! О чем это я?! Откуда у ментов такая камера?! О, черт!!! Там теперь киноматериалов, свидетельствующих о явном групповом сговоре лиц, замышляющих преступные действия с целью наживы... – Макурин язвительно скривился, копируя протокольное построение фраз, бытующих у работников правоохранительных органов, тяжело задышал и сильнее прежнего затеребил пиджак. – Короче, Веник! Я тебя, конечно, уважаю, базара нет. Но при всем моем уважении садиться из-за того, что ты мудак, я не собираюсь!

– Долго будешь кудахтать? – Вениамин подал-таки голос, вдоволь насладившись зрелищем исходившего трусливым тиком Макурина. – Не нужно паниковать преждевременно.

– Что?! – Тот так даже зашелся в возмущенном кашле оттого, насколько нелепым казалось ему спокойствие сотоварища при таких драматически складывающихся обстоятельствах. – А что нужно?! Сухари сушить?!

– Тут что-то не так... – Вениамин снова и снова тусовал снимки, постепенно сосредоточиваясь лишь на одном из них. – Не могут там менты быть. Вот, посмотри сюда.

Три головы – Вениамина, Лехи и Макурина – сблизились, нависая над большой цветной фотографией, с точностью воспроизводившей изображения всех предыдущих снимков с тем лишь отличием, что рядом с объективом угадывалось еще что-то.

– Видишь, тут кто-то стоит. – Палец Вениамина постучал пальцем по слабо угадывающемуся темноватому пятну.

– Ну?! – Макурин и Леха выдохнули это почти одновременно.

– Мне кажется, что это женщина. – Он приблизил снимок к глазам и слегка прищурился, напрягая зрение. – Волосы, кажется, длинные и белые.

– Да, – обрадованно осклабился Леха и заерзал на диване. – Точно, баба. Пятно достаточно обширное и, как Веник точно угадал, белое. Наверняка волосы!

– А что, среди ментов баб не бывает?! – мгновенно остудил их пыл Макурин, презрительно сплюнув прямо на пол, который, к слову сказать, Вениамин всего час назад вымыл. – Мужиков, если хотите знать, на такие дела в жизни и не посылают, а все больше баб. Сидит себе такая вот белокурая Мерилин Монро и ведет наблюдение за дураками... Как думаешь, Веник? Чего притих?

Тот не отвечал. Сунув руки под мышки, он застыл истуканом у окна и задумчиво разглядывал окна напротив.

– Чего сейчас туда смотреть? – возник за его спиной Макурин и жарко задышал ему в ухо. – Раньше надо было смотреть, раньше! А сейчас что?

– Да погоди ты! – досадливо сморщился Вениамин и, брезгливо скривившись, отошел чуть в сторону. – Имеются у меня кое-какие предположения относительно этой квартиры. Ежели они подтвердятся, то все твои опасения яйца выеденного не стоят.

– А если нет? – вцепился тот в лацканы пиджака. – А если нет?!

– Ну, как говорится: на нет и суда нет. Ты, главное, не мельтеши раньше времени да язык придерживай за зубами.

– А я че?! – Макурин возмущенно вздернул плечами. – Я че, идиот, что ли, языком трепать? Молчу как рыба об лед. Ты, главное, не тяни. Если базар выйдет на круг, то пиши пропало, Веник. Башки тебе не сносить... И мне заодно с тобой...

Леха скромно отмалчивался. Был он молодым и зеленым. Макурину приходился двоюродным племянником и в деле не фигурировал никаким боком. Так, мелкие поручения: позвони, посмотри, постой на стреме. Ему льстило внимание таких крутых ребят, он и рвал подметки. Волею судьбы и случая став гвоздем программы, он в душе возликовал. А ну как будут отмечены его незаурядные способности видеть там, где другим несподобно?.. Может быть, тогда дядька перестанет видеть в нем желторотого юнца и поручит что-нибудь серьезное...

Но Макурин его разочаровал. Оторвавшись от неблагодарного занятия – засаливания вспотевшими ладонями бортов почти нового пиджака, – он подозрительно прищурился в сторону племянника и ехидно поинтересовался:

– Чего сидишь и млеешь, придурок? Медали небось ждешь за выдающиеся заслуги?

– Да нет, при чем тут медаль? – попытался съюлить Леха, мысленно чертыхнувшись по поводу всевидящего ока досточтимого родственника. – Просто думаю, может, я бы сам узнал, что там за телка?

– Может, сам бы узнал! – Макурин передразнил его со свойственной ему манерой копировать других дюдей. – Сиди и дыши ровнее: спецзаданий для тебя нет и не будет. А начнешь кудахтать, отправлю к отцу в деревню. Будешь там фермерствовать вместе с ним. И деньги опять же немалые, и к земле ближе...

Последние его слова были безмерно насыщены ехидством.

Как ни велика была прибыль у его братца от выкормленных и проданных заготовителям свиней и бычков, Макурин относился к подобному роду занятий с нескрываемым презрением.

– Не царское это дело – в дерьме копаться...

Это был его любимый, самый веский и, пожалуй, единственный аргумент, которым он руководствовался, отказываясь вступить с братом в долю. Его мечта – собственное дело. Небольшая фирма по продаже компьютеров и компьютерных программ. Миленький современный офис с длинноногой красавицей-секретаршей. Небольшой и надежный штат сотрудников. И, конечно же, стабильный и довольно высокий доход. Этим Макурин грезил не один год, постепенно откладывая деньги и оборачивая их в таких вот сомнительных предприятиях, как это...

И кто бы мог подумать, что этот с виду такой умный и интеллигентный парень на поверку окажется инфантильным папенькиным сыночком! Приставил тебя отец к делу, вручил бразды правления, так и продолжи это дело достойно. Все поставлено на хорошие рельсы, механизм отлажен, и делов-то только – бабки состригать. А он вместо этого только баб стрижет, Казанова чертов! Ни тебе подумать о безопасности, ни тебе подстраховаться, один ветер в голове. Вот что значит не знать цену копейке. Ему вот, Макурину, никто таких щедрых подарков не делал. Никто подобный налаженный бизнес от своих щедрот не жаловал.

Нет, давно пора завязывать с этим соломенно-марихуанным транзитом, давно. Ну не хватает пары тысяч «зелени» на открытие, так это мелочи. Мог бы перехватить. Побоялся, потому как в долг не любил брать. Со дня на день ведь собирался отвалить, а тут такое... А с другой стороны, как сейчас отваливать, коли крупные поставщики вот-вот должны прибыть, и его собственный навар должен был составить как раз ту самую недостающую сумму!..

– Вам сейчас лучше уйти, – прервал свое безмолвие Вениамин и, обернувшись к гостям, помахал небрежно в воздухе кистями рук. – Дня два, не больше... Я решу проблему.

– Каким образом? – недоверчиво скривился Макурин, не веря этому пижону ни минуты.

– Это не твоя печаль...

Вениамин действительно решил проблему, но его объяснение показалось Макурину чистой воды мракобесием. Нет, он выслушал его. Постарался проникнуться пониманием, не пропустив ни одного из его доводов, но когда тот, вполне довольный собой, замолчал, он, к изумлению рассказчика, дико заржал.

– Нет, ну ты молодец! – хлопал себя Макурин по крепким ляжкам. – Так себя заценить может только такой пижон, как ты!!! Баба с утра до ночи виснет перед подзорной трубой только ради того, чтобы понаблюдать, как ты трахаешь приходящих шалав?! Нет, ты еще больший идиот, чем я думал! Куда больший!

Удар по самолюбию был более чем ощутимым, и Вениамин, насупив брови, несколько минут растерянно молчал. Затем, постепенно возвратив себе былое самообладание вкупе с утраченным было самомнением, цинично изрек: – Я всегда чувствую самку! Всегда! Тебе этого не понять, потому что твой удел – виртуальный секс. Твои девки не пахнут и не колыхают сиськами, когда им хочется.

Макурин побагровел. Неведомо каким путем его окружение прознало о том, что он избегает общения с женщинами из плоти и крови, отдавая предпочтение виртуальным нимфам. Но до сего времени никто не осмеливался задевать его этим. Сейчас же этот скудоумный недоросль позволил себе его оскорбить, да еще в присутствии племянника. А тот тоже хорош: уши багровые свои растопырил, глаза опустил и пытается сделать вид, что рассматривает обмахрившиеся шнурки на своих кроссовках. А морда при этом такая лукавая, что еще одно слово, и наверняка прыснет в кулак...

– Допустим, – согласно кивнул он, сделав невероятное усилие над собой, чтобы сохранить хладнокровие. – Допустим, что она влюбилась в тебя по уши. Допустим даже (хотя это такая херня!), что она подглядывает за объектом своей влюбленности. Но тогда отсюда вытекает вполне логичный вопрос: зачем ей это?! Она что, с маниакальной потребностью какой-нибудь? Нет? Тогда зачем?

– Ну... Я не знаю, что там у этих баб на уме, – принялся выдвигать версии Вениамин, но как-то слишком вяло и неохотно. – Одна, например, постоянно мои плавки уносила. И держала не где-нибудь, а в косметичке. А так нормальная с виду баба!

– Это не сравнение. Одно дело – плавки, а другое – следить за тобой! – не принял его варианта Макурин и отпустил подзатыльник хихикающему Лехе. – Цыц мне здесь! Развеселился! Лучше сказал бы что-нибудь путное, отличник!

– А при чем тут отличник! – сразу обиженно вскинулся племянник. – То, что я учился плохо, еще ни о чем не говорит. Зато я книжки разные любил читать.

– Какие? – насмешливо подразнил его дядька.

– Детективы, например, – горделиво выдал Леха.

– Ну и что там твои детективы по данному конкретному случаю имеют нам сказать? – приобщился к гонениям на бедного Леху Вениамин. – Чем, по-твоему, можно объяснить подобное неадекватное поведение данной молодой особы?

– Все намного проще. – Леха по-детски шмыгнул носом, засмущался на минуту от внезапного внимания взрослых авторитетных товарищей, но, правда, ненадолго. Спустя минуту он уже голосом прирожденного докладчика вещал: – Если эта девушка пережила в своей жизни трагедию, о которой вы говорили, то ее поведение нельзя назвать неадекватным. Правильно я произнес это слово? Так вот, здесь как раз все объяснимо. Родители погибают. Нужен рядом человек, которому она смогла бы доверять и на которого она смогла бы опереться в трудную минуту. Если ей понравился Веня, то надыбать информацию о нем очень сложно. Ни в каких клубах и общественных организациях он не состоит. Работодателей у него нет, потому как он сам вроде таковым является. Гор-справки такой информации не выдают. Остается что?

– Что? – одновременно выскочило у обоих мужчин, которых против воли заинтересовали рассуждения юного аналитика.

– Сплетни! – Воодушевившись вниманием серьезной аудитории, Леха привстал и заходил по комнате. – Но если она девушка умная, то сплетни ее не устроят. Как не устроят советы и домыслы подружек. Она, по всей видимости, может рассчитывать только на саму себя. И то, чем она занимается, есть не что иное, как сбор информации!

Он торжествующе посмотрел на притихших слушателей, и восторг его несколько поубавился. Вениамин-то, конечно, проникся, потому как лучше верить в это, чем во что-то более серьезное, способное повлечь за собой целый хвост проблем в лице парней в бронежилетах и с масками на физиономиях, или скамья подсудимых, наручники на запястьях и срок в энное количество лет его тоже не вдохновляли.

Но вот дядька... Его реакция была непонятной и неподвластной его пониманию. Он переводил взгляд с племянника на хозяина квартиры и обратно, молча жевал губами, а в глазах его по-прежнему светилось недоверие.

– Ладно! – наконец выдал он, снова шлепнув себя по ляжкам, и неожиданно подняв облачко пыли из почти новых штанов. – Пусть будет так! Пусть она собирает информацию для того, чтобы быть уверенной в тебе. Но где гарантия, что эта информация не будет использована тебе во вред?! А что, если ей захочется воспользоваться своими знаниями и поделиться с кем-нибудь? Рассказать, чем ты занимаешься в свободное от досуга и секса время?

Он бил его наповал своими аргументами, которые подпитывал непонятной ненавистью к нему, а может, завистью (пойди разберись). Он выплевывал их ему в лицо вместе с так ему ненавистным словом «секс». Извращенец чертов! Идти бы ему далеко, да не возвращаться... Откуда ему, Вениамину, знать, что у этой девахи на уме? То ли глупа как пробка и, сидя перед объективом, слюни пускает при виде его мужских прелестей. То ли хитра безмерно и на самом деле желает быть полной обладательницей компромата на него. А с какой целью, это ведомо опять же только ей.

– Надо бы узнать, – вклинился в его поплывшие мысли вкрадчивый голос Макурина.

Сволочной такой голосишко, паскудненький...

– Узнаю.

– Быстро бы надо. Скоро крупная партия товара. Не мне тебе объяснять, что может быть, если...

Опять тот же самый препоганый тенорок...

– Да хорошо, хорошо, – досадливо сморщился Вениамин, с трудом подавляя желание втиснуть свой кулак в переносицу мерзкого типа. – Я увезу ее отсюда. Далеко увезу. А там посмотрим.

Хотел было Макурин съязвить что-нибудь поскабрезнее, да передумал. Венику всегда найдется чем подковырнуть его, так что лучше не нарываться. Тем более что юный племянник большие уши навострил, что локаторы. Ни к чему его личному авторитету страдать от неосторожно оброненных слов в присутствии малолетки. Пусть везет девку, пусть прощупает со всех сторон и не только, а он уж сумеет себя подстраховать.

Глава 19

Гончарова Виталия Эдуардовича знали и уважали практически все. Вряд ли бы нашелся в их городе человек, которому он не протянул бы руку помощи, когда тот в ней остро нуждался.

Высокий, светловолосый, с открытым взглядом распахнутых миру голубых глаз, он с первых минут знакомства располагал к себе. И каждому, кого судьба волею случая с ним сталкивала, казалось, что Гончарова он знает практически всю свою жизнь. Возможно, он и на улице соседней жил. И в футбол они пацанами вместе, возможно, гоняли. Ну не может мужик с таким располагающим взглядом и заразительным смехом быть тебе незнакомым! Вот он сидит напротив тебя за широким, отполированным годами столом и понимающе кивает. Тут же протягивает руку, набирает номер телефона, и через мгновение твоя проблема лопается как мыльный пузырь. Все! Нет проблемы, потому как решена она простым русским мужиком с простым, без затей, русским сердцем. Он не сморщит брезгливо нос, когда ты ему будешь петь про сгнивший пол в твоей квартире, прохудившуюся крышу или засорившуюся канализацию, что раз за разом заставляет твою жену подумывать о петле под потолком.

Нет, он все поймет, посочувствует, а главное – поможет. Потому как Гончаров был истинным политиком. Можно было даже сказать – великим политиком. Не бьющим себя кулаком в грудь, понося с трибуны политических оппонентов, пытаясь тем самым поднять свой предвыборный рейтинг в глазах избирателей. Не раздающим обещаний благостной и беспроблемной жизни в период его правления. Гончаров Виталий Эдуардович слов на ветер не бросал. Он вообще бывал скуповат на них, все больше оставаясь в памяти народной эдаким деловым мужиком, способным если не на все, то уж точно – на многое.

И это ему нравилось. Нравилась как сама игра в политику, так и уважительные отзывы народных масс, не посягающих на плакаты с его портретом, не пририсовывающих ему усы или, упаси господи, рога. Ничего такого никогда не случалось. В моменты его встреч с избирателями народу набивалось в зал немерено, и внимали ему, как оракулу. Это не могло не импонировать и не могло не наполнять его душу сознанием того, что жизнь удалась...

Телефон по левую руку требовательно заверещал, прерывая плавное течение мыслей, и Гончаров мягким баритоном произнес:

– Слушаю вас...

– Это я, добрый день, – вежливо поприветствовал его абонент. – Какие будут распоряжения?

Гончаров мгновенно согнал с лица безмятежное выражение и строго, по-деловому, отчеканил:

– А ты мне нужен как раз на сегодня. Жду тебя через час на нашем месте...

Под «нашим местом» подразумевалась уютная скамья под липами в сквере, что располагался в паре кварталов от места его работы. В обычное рабочее время там всегда бывало людно. Невзирая на время года и погоду, скверик наполняли мамаши, толкающие впереди себя прогулочные коляски с малышами. Няни, выгуливающие детей постарше. И алкаши, рыскающие между деревьев в поисках благословенного «хрусталя», оставленного с вечера гудевшей там молодежью. Одним словом, затеряться там ничего не стоило. Да, собственно, и в мерах предосторожности особой нужды не было. И хотя каких-то пару лет назад плакатами с изображением его физиономии пестрели все афишные тумбы их города, его с тех пор не узнавал практически никто. Да и трудно было бы признать в сгорбленном пожилом человеке, слегка приволакивающем правую ногу, того красивого бравого политика, баллотировавшегося на пост губернатора их города.

Валентин, как всегда, крутился около газетного киоска. Бывшее доверенное лицо по неудавшимся выборам. Был он юрким, неприметным и на редкость наблюдательным. Именно он и никто более предсказывал Гончарову тогда крах при подсчете голосов. Когда остальные носились с бутылками шампанского и бутербродами, заранее уверенные в его успехе, лишь он один с сомнением в голосе то и дело восклицал:

– Сглазят же, паразиты! Ведь сглазят же, Виталик! Прикажи им всем заткнуться! Чует мое сердце, обойдет он тебя!

Оппонент его обошел, хотя и с весьма небольшим преимуществом. Окружавший Гончарова народ мгновенно сник, почесал в затылке и принялся расползаться по норам, а кое-кто, из особенно предприимчивых, подался к его оппоненту.

Рядом остался один Валентин. В отличие от остальных, он вдруг ни с того ни с сего воспрял духом, подставил ему свое хлипковатое на вид, но достаточно надежное плечо, и с тех пор они вместе. Без него, во всяком случае, Гончарову ни за что не пережить бы той трагедии, что буквально пригнула его к земле около полутора лет назад.

– Привет...

– Привет...

Мужчины обменялись рукопожатием, внимательно вглядываясь в глаза друг другу и, обнаружив в них полное отражение того, что происходило сейчас в душе каждого из них, молча зашагали по асфальтированной дорожке.

Гвалт детворы, чавканье раскисшего снега под ногами, поскрипывание колясок, строгие окрики мамаш и нянечек. Все было как обычно, за исключением обстоятельств, заставивших их поспешить на эту встречу.

– Саня мертв? – скорее утверждая, чем спрашивая, произнес Виталий Эдуардович.

– Мертв, – эхом отозвался Валя и, поежившись, поспешил спрятать подбородок в мохнатое мохеровое кашне. – Профессионально. Перелом шейных позвонков. Патологоанатом констатировал мгновенную смерть.

– Свои?

– А кто же! – фыркнул Валентин и, втюхавшись в лужу протекающим ботинком, беззвучно выругался. – Кого бы он подпустил к себе?

– Данила где? Пропал?

– До вчерашнего вечера был дома. – Валя приостановился и непонимающе уставился на Гончарова. – Не дури, Виталя! Это не он!

– Да знаю. Я же не о том. – Гончаров досадливо сморщился в сторону мамаши, вытащившей малышку из коляски и начавшей на холодном мартовском ветру расстегивать ей комбинезон. Он не выдержал: – Что же вы делаете, матушка? Девочка же простудится!

– А если обоссытся, то не простудится?! – рявкнула та не совсем учтиво.

– Так сейчас подгузники существуют, дорогая, для того чтобы дети могли беспроблемно гулять, – влез в их диалог Валентин, с заметной брезгливостью разглядывая взлохмаченные пряди волос молодухи, выбившиеся из-под вязаной шапочки, ее слишком вульгарный для дневного время суток макияж и черную каемку грязи под ногтями.

– А нам, мужик, не до подгузников! Нам на молоко с хлебом еле денег хватает! – обрадованно вскинулась она, явно предвкушая приличный скандал. – Вишь вы какие сытые да холеные! У ваших детей небось и ложки с вилками позолоченные, чего уж говорить про тарелки!..

– И вот их интересы тебе нужно было бы претворять в жизнь, кабы ты выиграл тогда. – Валентин покачал головой, обойдя стороной рассвирепевшую не на шутку молодую даму. – Нет, Виталя, что бог ни делает, все к лучшему.

– Но не в нашем с тобой случае, – осадил его ликование Гончаров, увлекая в глубь перекрестной липовой аллеи. – Данилу надо поберечь. У меня так вообще какое-то странное чувство...

– Ну! – не выдержав, подтолкнул его друг, надеясь найти в его словах объяснение и своему смятению.

– Что кто-то нас ведет с самого начала. Не мы, а нас...

– Вот! – Валентин остановился и с совершенно ошарашенным видом затряс у него перед лицом указательным пальцем. – Именно, Виталя! То же самое и со мной, представляешь?! Только о чем подумаю, тут же... Только что-то... как-то... и бац!!! Ты о чем думаешь? Ты говори, не стесняйся! Ты так же, как и я, думаешь, что это она?!

Гончаров замялся. Обвинение, которое выдвинул сейчас его друг в адрес безобидной с виду девушки, было достаточно серьезным. Поверить в него значило поверить в то, что есть на свете бог и сатана, что существует потусторонний мир и, как вытекающее отсюда, – рай и ад. Но не поверить теперь уже было очень сложно.

– Это дико, Валечка, – слабеющим голосом начал Виталий Эдуардович и пожал плечами. Причем вышло у него это как-то слишком уж виновато, словно ответственность за чужой смертный грех лежит и на нем тоже. – Это дико и страшно. Это что же получается... Мы и только мы подтолкнули ее к этому?! Мы способствовали тому, что она сделала то, что сделала?! Но этого просто не может быть! Это в голове не укладывается! И в конце концов, как она могла дойти до всего сама?!

– Вряд ли здесь обошлось без посторонней помощи. Вряд ли... – Валентин нахлобучил по самые брови видавший виды берет и зябко поежился. – Терпеть не могу март. Просто ненавижу это время года!

– Ты не одинок в своей ненависти, дружище, – похлопал его по плечу Гончаров. – С тобой солидарны Пушкин и, я думаю, еще очень-очень многие... Итак, что будем делать, Валя? А ничего не делать нельзя, сам понимаешь. Парни зашевелились и поползли со всех сторон, словно тараканы, стоило просочиться слуху о камушках...

– Нужно их опередить, так? – закончил за Гончарова его друг.

– Соображаешь. За что и уважаю...

Они остановились в самом тупичке, в том месте, где кончалась аллея и открывался вид на заброшенный пустырь, расчищаемый сейчас под строительство гаражей. Работы велись почти вручную. Комья мерзлой земли летели из-под ломов ходящих по кругу людей. Пар валил от потных спин. Рабочие злобились, площадная брань оглашала окрестности. Бригадир носился с одного места на другое, пытаясь стабилизировать ситуацию, но его попытки не увенчались успехом. Пять минут скандала, и, пошвыряв инструмент прямо в снег, рабочие гуськом потянулись в вагончик, стоящий по другую сторону пустыря.

– Мне вот тоже так хочется порой, – с отчетливо проступившей завистью пробормотал Гончаров, глядя им вслед, – бросить все на полпути и уйти куда глаза глядят.

– Ага, – невесело подхватил Валентин, притоптывая промокшими ногами. – Только у тебя вагончик будет на рельсах и с решетками на окнах. Нет, брат, поздно. Теперь уже поздно. А, кстати, девчонка из города слиняла.

– И ты говоришь мне это только сейчас? – Гончарову хотелось придать своим словам побольше суровости, но накатившая усталость от ощущения тщетности собственных усилий не позволила ему сделать это, сдавив сердце неприятным холодком. – Ладно, ни к чему это. Я знал... Знаешь, с кем?

– А как же! Наш пострел и тут поспел! – Валентин на манер покинувших стройплощадку рабочих матерно выругался. – Вот это-то меня и навело на подозрения несколько другого характера...

– А именно?

– Может быть, ее тоже кто-нибудь ведет? Вполне умело, так же, как и нас? У меня тут одна мыслишка появилась. Шальная такая мыслишка, непорядочная...

Гончаров укоризненно покачал головой и засомневался:

– Думаешь, это так необходимо?

– А почему нет?

– Ну не такая она дура, чтобы держать что-то у себя дома, если это действительно у нее есть.

– Все равно, – упрямился Валентин и вдруг вполне отчетливо лязгнул зубами.

– Замерз, что ли, Валя? – подивился Гончаров и внимательно посмотрел на друга. Тот уже без устали дергал сильно покрасневшим носом и едва ли не выплясывал замерзшими ногами на раскисшем тротуаре. – О-о, дело-то совсем швах. Идем-ка, милый друг, со мной. Тут неподалеку ресторанчик есть один. Преприятнейшее местечко. Коньячок, шашлычок...

– Так ты же на работе.

– Ерунда, идем. Обойдутся часок-другой и без меня. Сотовый со мной. Нужен буду, позвонят. Идем, пропустим по рюмочке, заодно и обсудим намечающийся визит, раз уж ты собрался навестить нашу юную леди в ее отсутствие.

Они развернулись в обратном направлении и пошли к выходу из сквера. Два пожилых человека. Один высокий и сильно поседевший, заметно припадающий на правую ногу, но, невзирая ни на что, сохранивший и былую стать, и красоту. Второй, едва достающий ему до плеча. Узковатый в кости, с неприметным лицом, манерами сильно напоминающий повзрослевшего подростка с прыгающей, какой-то птичьей походкой. Они шли, почти ничего не замечая вокруг, поглощенные собственной беседой, да и просто дружеским общением, которого в последнее время им так недоставало.

Общей проблемы они касались как бы вскользь и изредка, все больше подшучивая друг над другом и планируя ближайшую вылазку на подледную рыбалку. Ни у одного из них не зародилось и тени предчувствия, что видятся они в последний раз. И что менее чем через двенадцать часов одному из них суждено погибнуть страшной смертью.

Глава 20

Тяжелая грудь стриптизерши с затвердевшими от прохладного воздуха сосками закачалась у него перед глазами, и знойный с хрипотцой голос тихо поинтересовался:

– Наш мальчик скучает?

Вениамин нехотя поднял глаза и невольно восхитился натренированным красивым телом девушки. Гладкая, без изъянов, белая кожа. Нигде ни единого грамма лишнего веса. Совершенной формы грудь. Тонкая талия и роскошные бедра хороших пропорций.

Девушка грациозно задвигалась под поплывшую по залу мелодию, зазывно поглядывая в его сторону. Собственно, смотреть было больше не на кого, потому как Вениамин был единственным посетителем мужского пола, заслуживающим внимания. Четверо других были пьяны в стельку и, перестав выяснять отношения уже как пятнадцать минут назад, тихонько посапывали, привалившись к спинкам стульев. Юноша с девушкой за столиком у окна были поглощены друг другом, и танцовщица не считала нужным распылять призывные флюиды в их направлении. Все ее внимание сейчас сосредоточилось на молодом человеке, сидевшем за столиком у эстрады. Мало того что он был чертовски хорош собой, так парень к тому же располагал средствами. На этот счет у нее имелся безошибочный профессиональный нюх. Через полчаса заканчивается ее смена, и позволить себе расслабиться в объятиях такого красавца, да при этом еще сшибить пару сотен, было бы для нее совсем не лишним.

Мелодия зазвучала громче и ритмичнее. Резче сделались и движения стриптизерши. Она обвивалась телом вокруг хромированного шеста, не переставая парализовывать его волю своим похотливо-призывным взглядом. Груди ее колыхались в такт музыке, заставляя его думать о том, о чем в настоящий момент думать не следовало. А тут еще ее крепкие ягодицы, выскочившие в следующую минуту из малюсеньких блестящих плавок, замаячили перед глазами. Попробовать настроиться на что-то серьезное, на решение проблемы с девушкой, что отдыхала сейчас на окраине этого города, было выше его сил. Сознание поплыло под натиском всколыхнувшегося плотского желания.

Девушка мгновенно прочувствовала перемену в нем. Она опустилась на четвереньки и излишне медленно направилась в его сторону. В ее движениях была грация пантеры. Длинные смоляные кудри разметались по плечам. Упали на лицо, вздуваясь маленьким облачком от ее тяжелого дыхания. Пряди волос обволакивали ее грудь, и ему вдруг до зуда в ладонях захотелось разметать это невесомое препятствие, почувствовать кончиками пальцев приятную бархатистость ее молочно-белой кожи.

– Когда ты заканчиваешь? – поинтересовался он, стараясь казаться спокойным, но легкая хрипотца выдала его с головой.

Стриптизерша понимающе ухмыльнулась и, проведя кончиком языка по пухлым губам, громко прошептала:

– Хочешь меня?

Отпираться было бы глупо, и Вениамин согласно кивнул.

– Через пять минут я иду переодеваться. Подожди меня у черного входа. Ты на машине?

Он снова молча кивнул, не решаясь раскрыть рта, дабы не дать прочувствовать этой прожженной стерве, насколько велико его вожделение. Но обмануть ее ему не удалось. Девушка сильно подалась вперед, изогнулась по-змеиному и, совершив немыслимый выпад, нырнула правой рукой под скатерть.

– О-о! – Она удовлетворенно блеснула порочными глазами. – Ты очень напряжен, дорогой! Смотри не разрядись преждевременно...

Вениамин шумно задышал, пытаясь справиться с собой. Напряжение последних дней, которое его не отпускало все это время и держало его эмоции в обязательной узде, как-то разом схлынуло. На душе сделалось вдруг свободно и радостно. Щемящее чувство долга испарилось под натиском примитивного желания обладать самкой.

Не пытаясь далее сохранять мнимое спокойствие, Вениамин схватил девушку за предплечья и грубовато привлек к себе:

– У тебя десять минут! Давай быстрее!

– Какой ты нетерпеливый... – Она принялась зазывно мурлыкать, сочетая профессиональное умение кружить мужчине голову с природным обаянием. – Мне еще нужно принять душ...

– К черту! – Вениамин резко поднялся, почти оттолкнув ее от себя. – Или ты через десять минут у черного входа, или идешь домой пешком! Все!

Она была там через пять.

Еле успев снять грим и натянуть длинное кожаное пальто и сапоги, стриптизерша показалась из-за скрипучей обшарпанной двери пожарного выхода и почти тут же скользнула в приоткрытую дверцу и уселась на переднее сиденье «Форда».

– Прямо и налево два раза, – по-деловому скомандовала она и полезла в сумочку за сигаретами. – Кстати, мы не уточнили: с тебя три сотни... Долларов, разумеется.

Вениамин скользнул глазами по изрядно потрепанным полам ее пальто, опустил взгляд на сапоги и, понимающе хмыкнув (чем ввел ее в мимолетное смущение), пробормотал:

– Да хоть пять. Далеко еще?

– Нет. Еще пара кварталов, и мы на месте. Тебя как зовут?

– Меня? – Он немного помялся и вдруг ни с того ни с сего выпалил: – Альберт... Можно Алик.

Почему он не назвался собственным именем, он и сам не знал. Но что сказано, то сказано. Попытаться сейчас поправиться значило нарваться на ненужные расспросы, и кто знает, во что это может вылиться. Вдруг эта девушка способна на то, на что другие не были способны? Вдруг ей удастся расковырять его затвердевшее, насквозь черствое нутро и выудить оттуда нечто такое, о чем он потом сможет пожалеть.

– Алик так Алик, – согласно кивнула она. – А меня Аннет.

– Нерусская, что ли?

– Какая, к черту, нерусская? – устало стряхнула она пепел в приоткрытое окошко. – Анька я. Нюрка по-простому. Аннет – это сценический образ. Анька – это разве имя? То ли дело Аннет! Эдакая белокурая сучара с благозвучным придыханным именем выползает на сцену с голой жопой и сиськами и начинает вытворять такое, что задыхаешься, и тут как раз это самое имечко кстати приходится – ах, Аннет... Дурдом, правда?!

Он не ответил, потому как ответить ей ему было нечего. Он и сам не так давно именовался Вольдемаром, падая в объятия пропахших нафталином примадонн. Им, видите ли, очень сложно было запомнить его имя. Слишком уж оно было неблагозвучным, слишком размазанным и липким. А им, этим переспелым теткам с хрящеватыми или, наоборот, жирными коленками, хотелось чего-то мужественного, чего-то рычащего. Тут Вольдемар как раз и пришелся кстати...

– Куда, Ань? – спросил Вениамин, завидев перекресток.

– Прямо. Вон тот дом трехэтажный с башенками. – Анна удивленно покосилась на парня. – По-моему, наш мальчик подрастерял весь пыл... А? Что скажешь?

– А тебе не все равно? Деньги будут уплачены, и какая разница – за что...

Они въехали в старенький уютный дворик, заросший черешневым садом, с множеством качелей в разных его углах и притормозили у среднего подъезда.

– Одна живешь? – все же вспомнил он об осторожности.

– Одна. – Анна выбралась из машины и, игриво распахнув пальто на груди, обнажила участок голой кожи. – Идем уже, дорогой. Я ведь тоже не железная. Когда рядом со мной такой красавчик, то против воли завожусь...

Они поднялись по лестнице на третий этаж и застыли у железной двери под номером четырнадцать. Анна пошарила в сумке в поисках ключа и через пару мгновений уже впускала парня в свою квартиру.

– Недурно, – удивленно присвистнул Вениамин, миновав полутемную прихожую и входя в комнату. – Совсем недурно!

Он ожидал увидеть все, что угодно: от будуара преуспевающей в своем бизнесе гейши до нищенской ночлежки, но только не то, что представилось его глазам. Однокомнатная квартира Анны была чистой, светлой и чрезвычайно уютной. Из каждого угла, от каждой вышитой салфетки и кухонной шторки веяло таким домашним теплом, что первым охватившим его желанием было натянуть мягкие уютные тапочки и завалиться на широченную тахту с газетой в руках. Даже в его собственной квартире, покинутой им сутки назад, у него не возникало ощущения, что это было то место, где можно было спокойно отдохнуть от забот и тягот жизни.

– Чего столбом встал? – подтолкнула его сзади Анна. – Ванная налево по коридору. Туалет там же. Полотенце чистое на полке. В стаканчике новая зубная щетка...

Состояние расслабленного оцепенения мгновенно схлынуло. Вениамин оглянулся. Анна стояла, отставив в сторону правую ногу, и поигрывала поясом кожаного пальто. Уловить выражение ее полузакрытых глаз было проблематично. Но, судя по интонации, с которой были произнесены ею последние слова, девушка собиралась честно отработать предложенные ей деньги.

– Сними пальто, – требовательно произнес он, скидывая свой плащ себе под ноги и, стянув через голову джемпер, послал его туда же. – И иди ко мне.

– А как же ванная? – пробормотала Анна и как-то растерянно заозиралась по сторонам. – Я же после смены потная, словно лошадь.

– Сними пальто, – повторил он и расстегнул джинсы. – И иди ко мне.

Девушка медленно стянула пояс, перехватывающий ее тонкую талию, и, распахнув кожаное пальто, профессионально сбросила его с плеч. Все, что на ней оставалось из одежды, – это высокие сапоги на стоптанных донельзя каблуках. Сапоги и тонкая серебряная цепочка с серебряным крестиком.

– Анна, ты... – Он удивленно мотнул головой. – Ты так красива! Зачем?!

Она подперла бока руками и, скривив красивый рот в ухмылке, медленно двинулась к нему.

– Ты зачем явился сюда, мальчик? – промурлыкала она, уткнувшись сосками в его грудь. – В сеансе психоанализа я не нуждаюсь, а ты?

– А я да. – Он позволил ей взять себя за руки и пристроить ладони на ее ягодицах. – Я очень нуждаюсь в этом. Ты даже не можешь себе представить, как велико мое желание выговориться.

– Ну что же... – Анна приблизила к нему свое лицо настолько, что даже в утреннем полумраке, царящем в квартире, ему удалось рассмотреть бесовские черные точки в ее темно-зеленых глазах. – Пусть я буду твоей жилеткой на сегодня. Той самой, в которую хочется выплакаться, высморкаться, а под занавес – трахнуть. Давай, Алик, мальчик мой! Давай, расслабься! Закрой глаза и обними меня покрепче...

Он закрыл глаза, и тут же сатанинское наваждение, от которого ему не так давно удалось избавиться, пригвоздило его к земле. Он думал, что с другой женщиной – чертовски красивой женщиной – это пройдет. Отпустит и перестанет душить его снова и снова. Но стоило ему закрыть глаза и плотнее прижаться к ее голому телу, как в памяти, будто в дьявольском зеркале, всплыло совсем другое лицо и совсем другое тело.

– Эмма... – хрипло прошептал он, зарываясь лицом в волосы девушки. – Сделай все сама... Я прошу тебя...

– Я все сделаю, – отрезвляющим душем обрушился на него абсолютно чужой голос. – Я все сделаю, Алик...

Секс был быстрым, яростным и опустошающим. Спустя десять минут, откинувшись друг от друга и тяжело дыша, молодые люди невидяще уставились в потолок.

Первой нарушила молчание Анна.

Вернувшись из ванной и застав молодого человека в прежней позе, она присела рядом с ним, тряхнула влажными волосами над его лицом и, не дождавшись ответной реакции, ласково провела ладонью по его глазам.

– Эй, очнись, – позвала она его, когда реакции с его стороны вновь не последовало. – Ты живой?

– Не знаю, – отозвался он не сразу, и в голосе его было больше горечи, нежели каких-либо иных чувств. – Я про себя давно уже ничего не знаю. Жив я или умер...

– Это связано с ней? – Анна забралась на тахту с коленками и, заставив парня перевернуться на живот, принялась массировать ему спину. – Ну, с той женщиной, чье имя ты выкрикивал во время секса?

– Да...

– Она красивая? – она спросила это скорее по инерции, чем по наитию. И тут же замерла, предвкушая его ответ.

– Очень, – обронил он неохотно. – Она красива, как богиня. Лицо, тело... Глаза...

– Ты любишь ее?

– Я?! – Он так резко приподнялся, что Анна соскочила с его поясницы и больно ударилась головой о стену. – О, господи! Прости меня! Я не хотел! Это неожиданно получилось.

Анна потерла ушибленное место и попыталась улыбнуться. Ей очень хотелось прикинуться обиженной, да слишком уж интригующей была тема разговора. Слишком болезненными были его объятия, особенно в те моменты, когда он с зубовным скрежетом выплевывал из себя это редкое имя загадочной и неведомой ей женщины...

Анна позволила обнять себя, прижалась к разгоряченному телу парня и, выдержав паузу, переспросила:

– Ты любишь ее?

Вениамин молча стиснул ее плечи и несколько раз прерывисто вздохнул:

– Я ее ненавижу! Только одного человека я ненавидел так же сильно, как ее!..

Она чувствовала, с каким великим трудом продирается из него каждое слово. Понимала, что нужно остановиться и перестать терзать его вопросами, о которых забудет завтра же. Но остановить неуемное бабье любопытство было ей не под силу. К тому же в глубине ее души тлел огонек непонятной, какой-то раздражающей ее ревности. Ей сложно было признаться самой себе в том, насколько разочаровывающим оказалось сегодняшнее рандеву. Ни один из ее прежних клиентов, обладая ею, не выкрикивал имени другой женщины. Все, буквально все, были настолько поглощены и очарованы ее красотой, что существование других женщин предавалось забвению, стоило ей скользнуть в их объятия. А тут нонсенс какой-то...

– Но ты выкрикивал ее имя! – заворочалась Анна в его объятиях. – Ты так желал ее! Или я ошибаюсь?

– Хотелось бы мне, чтобы это было именно так... – Вениамин отстранился и, спустив ноги на пол, оперся локтями о колени. – Это колдовство какое-то, наваждение. Я даже не знаю, каким еще определением можно охарактеризовать мое теперешнее состояние. Я ненавижу ее и желаю! Я готов придушить ее, когда она рядом, но если она плачет, я готов рыдать вместе с ней. Проклятие!..

– Странно это все. – Анна озадаченно покачала головой, машинально накручивая на палец локон смоляных кудрей. – Ты ее ненавидишь и тут же желаешь... А, кстати, кто тот другой, кто пользуется такой же привилегией, что и она?

Вениамин оглянулся на девушку и, прищурившись, несколько минут молча ее разглядывал. Она прекрасно понимала, что происходит сейчас в его душе. Желание освободиться, выплеснув все потаенное, яростно боролось с природным недоверием и осторожностью. Пальцы его судорожно сжимались и разжимались, губы подрагивали, дыхание сделалось прерывистым.

– Да, нелегко тебе, – с сочувственными нотками вырвалось у нее, и ее рука сама собой легла ему на губы. – Если не хочешь, то не говори. Если это так трудно для тебя.

– Мне трудно, но я скажу. – Вениамин отпрянул от ее ладони, словно боялся встретить на своем пути препятствие, способное помешать его минутному порыву. – Тот человек, которого я ненавижу так же люто, как и ее, – мой отец! Но он теперь мертв, и ненавидеть его вроде как уже ни к чему...

– Ничего себе! – присвистнула она удивленно. – Славненький расклад случился в твоей жизни. Отца ты ненавидишь, вернее, ненавидел. Хотя он родной тебе человек, роднее не бывает. Ну да он теперь мертв, и спрашивать, за что ты его ненавидишь, уже не нужно. Женщину, которую желаешь страстно, тоже ненавидишь. Она-то чем заслужила подобное славное чувство?

Ей даже показалось, что он застонал, а может, только показалось, но побледнел страшно, в этом сомнений не было...

– Что сделала она? – вновь подначила его Анна. – Чем она виновата перед тобой?

– Тем, что и она тоже его дочь!

Глава 21

Вера Васильевна вялыми движениями вытирала поверхность стола в кухне и насупленно молчала. Тревожно было у нее на душе сегодняшним утром, очень тревожно. Она и сама бы затруднилась определить первопричину своего беспокойства. Просто глодало что-то нехорошее изнутри, изводило до боли сердечной, не давало отдохновения душе. А тут еще Данила куда-то запропастился, стервец. Только-только хотела было поговорить с ним серьезно, а он словно сквозь землю провалился. Не звонит и глаз домой не кажет второй день. Что ему до материнской тревоги? Он свое дело сделал и отчалил...

Вспомнив о скандале, учиненном ей Зинкой с первого этажа два дня назад, Вера Васильевна тяжело опустилась на табуретку и всхлипнула.

– Всех вас засажу за решетку, сволочи!!! – брызгала слюной Зинка, потрясая перед ее носом сухонькими кулачками. – Так над девкой измываться! Сначала ты, паскудина, ее на весь подъезд хулила, а затем сынок твой, чтоб ему ни дна ни покрышки! Ну да он за это ответит! Я первая свидетельницей пойду и упрячу твое чадо за решетку на десять лет! Непременно упрячу!!! Только бы девочку разыскать. Только бы с ней ничего не случилось...

Зинка, конечно же, гадкая баба. Склочная и сварливая, но не признать правоты ее обвинений не могла даже она, Вера Васильевна, хотя речь и шла о ее сыне.

– Наворотил дел, стервец, – продолжала всхлипывать Вера Васильевна, вытирая уголком кухонного полотенца слезы, обильно заструившиеся по ее лицу. – А что же теперь?..

Во входную дверь вдруг ударило чем-то тяжелым, затем последовала пауза и снова частая дробь ударов. Вера Васильевна настороженно прислушалась, не решаясь подниматься со своего места. Кому понадобилось барабанить в ее дверь, было для нее загадкой. Данила всегда открывал дверь своим ключом. Если же был не в состоянии этого сделать самостоятельно, то, ткнув палец в звонок, не отнимал его до тех пор, пока мать не втаскивала его бесчувственное тело в квартиру...

Дверь продолжала содрогаться от ударов, и хозяйке все же пришлось сползти с табуретки.

Вера Васильевна втиснула глаз в дверной глазок и в следующее мгновение уже поворачивала ключ подрагивающими пальцами.

– Что это?.. – просипела она сдавленно, прижимая к пышной груди полотенце. – Что вы с ним сделали?!

Парни, поддерживающие под руки обвисшего Данилу, переглянулись и лишь недоуменно пожали плечами. Были они почти одного роста, с бритыми наголо черепами и со смазанными, какими-то безликими физиономиями.

Вера Васильевна по-настоящему перепугалась. И не столько состояние горячо любимого сына вызвало в ней этот испуг, сколько мрачноватый настрой сопровождавших его детин.

– Он, он жив? – заикаясь, выдавила она через силу, все еще находясь в ступоре.

– Да жив он, мать, – произнес один из них и даже сделал попытку улыбнуться ей бескровными губами. – Пьяный он. Валялся на аллее, тут, неподалеку.

– А мы его знаем, Данилу твоего, вот и решили дотащить до дома. Хотя и весна на улице, но холодно, – подхватил второй, после чего они решительно потеснили хозяйку с порога, вволакивая почти бездыханное тело Данилы в квартиру. – Его бы переодеть, одежда мокрая вся.

Вера Васильевна, сжавшись в углу прихожей, подавленно молчала.

Это за что же ей такое наказание-то, господи?! Чем она так бога прогневала?! Только-только порадовалась за ребенка: обрел себя наконец, пить бросил, делом занялся. Правда, она не знала точно, что за дело у сына, но раз в белых рубашках ходит да при галстуках, значит, не дорожный рабочий он, а приличную должность занимает. А тут вдруг новый поворот судьбы. Мало того что беды с девкой наворотил, того и гляди милиция домой нагрянет, так он опять за старое принялся...

Она не помнила, как метнулась к сумке, висевшей тут же на вешалке, и принялась трясущимися руками искать в ней кошелек. Как потом, выудив две измятые десятирублевки, принялась совать их ребятам в знак благодарности. Парни денег не взяли, даже вроде оскорбились. Ушли, громко хлопнув дверью напоследок...

Все это проскочило как-то мимо нее. Глаза все смотрели и смотрели на распростертое на полу тело ее ребенка. Он же ведь все равно ребенок для нее, хотя годами давно бы пора мужчиной ему стать. А он, видно, мужиком себя только без штанов чувствовать способен.

Злоба вдруг накатила на нее с такой бешеной силой, что Вера Васильевна, с силой выдернув из его брюк ремень, принялась охаживать его по бокам, приговаривая:

– Ах ты, паразит такой! Ах ты, засранец! Это сколько же можно надо мной измываться?! Сколь же можно кровь из меня пить?! Мало того что над девкой зло сотворил, так теперь пить в темную голову опять принялся?! Я тебя же своими руками задушу!..

Силы оставили ее как-то вдруг и сразу. Она обмякла, осела прямо на пол рядом с сонно сопящим Данилой и разразилась рыданиями, не забывая между делом причитать.

Данила вскоре заворочался, приподнял всклокоченную голову и, пьяно заморгав, воскликнул:

– О! Мать! А ты здесь зачем?!

– Живу я здесь вообще-то, – злобно фыркнула она и с непривычной для нее брезгливостью обвела расхристанного сына взглядом. – Ботинки новые испортил. Костюм ни на что не похож. А куртка? Она же немалых денег стоит, а ты в ней в луже валяешься. Как не стыдно, прости, господи?!

Несколько раз сильно зажмурившись и помотав головой, Данила вдруг резко сел. Качнулся. Подержался грязной рукой об пол, словно это был и не пол вовсе, а корабельная палуба. Затем отполз немного и, опершись для надежности о стену, обхватил голову обеими руками.

– Все знаешь? – услышала Вера Васильевна минуты три спустя.

– Знаю, а то как же! Тут все об этом знают!

– И что?!

– А ничего! Зинка говорит, что посадит тебя. В свидетели идти собирается.

– Пускай идет. – Он фыркнул, все еще находясь под воздействием винных паров, и с бесшабашностью пьяного человека рассмеялся: – А мне какая разница, где жизнь коротать: здесь или на зоне? И какая, собственно, разница – за что. На мне и так пробу уже негде ставить, мать, потому как сын твой – убийца. Поняла?!

Мысленно ахнув, она опасливо покосилась на входную дверь и тут же прикрыла его жесткие губы ладонью. – Чего плетешь-то, дурила?! Напился, так и сиди молчи! Убийца он!.. Похлеще тебя убийцы на свободе гуляют, и ничего. А ты кого убил? На войне все убивали. Вот и ты убивал. Идем-ка лучше в постель. – Вера Васильевна, кряхтя, поднялась и, подхватив сына под мышки, волоком потащила его в комнату.

Данила ей не помогал, но и не сопротивлялся. Позволил снять с себя грязную одежду и с горем пополам вскарабкался на диван.

– Ты подреми пока, – засуетилась мать, сворачивая его грязную одежду в большой комок. – А я пойду замочу все...

Она ушла, оставив его одного, и до Данилы донесся звук открываемой в ванной воды и грохот тазов о ванну. Искренне надеясь на то, что мать там провозится достаточно продолжительное время, он просчитался. Потому как возникла она перед ним через считанные минуты. Молча села у него в ногах. Подперла пухлый подбородок ладонью и уставилась на него взглядом прокурора.

– Ну что ты на меня так смотришь?! – взорвался он совсем скоро. – Чего ты хочешь?! Каких слов покаянных ждешь от меня?! Раскаяния?! Его не будет! Потому как не виноват я ни в чем, поняла?! Не виноват!

– Не ори, поняла. – Вера Васильевна скорбно поджала губы и принялась теребить край передника. – Только скажи-ка мне, сынок мой дорогой, как ты со всем этим жить собираешься дальше?

– С чем с этим? – нервно вскинулся Данила и в ярости шарахнул кулаком о бетонную стену. – С чем с этим, мать?! Те, кого я отправил раньше времени на тот свет, сами туда усиленно просились, понимаешь? Им ни милиция, ни совесть, ни прокурор были не указ. С ними только так можно и возможно было поступать.

– Это кто же тебя так надоумил? Кто же стал для тебя дланью господней, указующей, что и как нужно делать с людьми?! Уж не сам ли всевышний? Чего молчишь, паразит?! Отвечай матери: по какому такому праву кто-то поступил так с моим ребенком? Кто послал его убивать в мирное время? Кто позволил этому судье-невидимке использовать моего сына, для которого я от себя куски отрывала, в таких гнусных целях?!

Вот уж чего не ожидал от матери Данила, так это подобной пламенной речи. Простая русская женщина, всю свою жизнь протащившая на своем горбу воз неисчерпаемых жизненных проблем, не видевшая ничего дальше своего носа, узнающая о смене погоды, денег и правительства лишь в очередях, и вдруг такое...

– Так получилось, мать, – просто ответил Данила.

Он не нашелся, что еще ей ответить. Все слова были сейчас никчемны перед материнским горем за несостоявшуюся жизнь сына. Она, против обыкновения, даже плакать не могла. Глаза оставались сухими, выражение их скорбным, а взгляд их опалял его похлеще огня...

– Прости меня, мать. Прости за все. – Данила протянул руку и, взяв ее ладонь в свою, слегка сжал. – Сейчас уже поздно. Слишком поздно. Я через все переступил, через все и через всех. И через тебя. И... даже через нее...

Выдержка ему изменила, и Данила уткнулся лицом в подушку. Плечи его завздрагивали, и мать услышала его сдавленные, по-мужски скупые стоны.

– Чего же теперь орать? Слезами горю еще никто помочь не смог, – без былой жалости и с удивительной для самой себя твердостью произнесла Вера Васильевна. – Слышь, Даня, что я тебе скажу...

Данила мгновенно затих, поразившись тому, каким тоном произнесла мать последние слова.

– Я тут думала на досуге и немного поняла, во что ты вляпался, – медленно начала мать, уставясь невидящим взглядом в стену напротив. – Что-то у тебя вокруг Элки этой закручено, ведь так?

Он промолчал, но то, что не стал ничего отрицать, ее вдохновило.

– Спасать тебе ее надо, шалаву эту.

– Кого? – Не сразу понял он хмельным своим разумом, развернувшись к матери и уставившись на нее, насупив брови.

– Кого, кого, – ворчливо пробубнила она. – Элку, кого же еще! Думаю, что влипла она в историю похлеще, чем ты.

Данила понимающе хмыкнул и с одобрением пробормотал:

– А ты, мать, не так проста, как я думал раньше. С чего же, интересно, ты такой вывод сделала?

– С того! – огрызнулась та, узрев в его словах насмешку. – Пропала она, зазноба твоя!

– Как пропала?

– А так! Исчезла, и нету. Вот уже два дня, как нету. Прямо в тот день и пропала, как ты ее... – Она шлепнула его ладонью по заросшей щетиной щеке. – Кобель бесстыжий! Я уж было подумала, что она руки на себя наложила из-за тебя, мерзавца.

– Ладно, хорош! – грубо оборвал ее сын, увернувшись от очередной пощечины, которой она хотела было его наградить. – Рассказывай лучше побыстрее!

– Ну, узнала я, значит, обо всем и душой заболела. Не приведи господи тебе от своих детей такого дождаться... коли они у тебя когда-нибудь будут. – Вера Васильевна укоризненно погрозила ему кулаком. – Мучилась я, мучилась, да давай к ней в дверь звонить. Только она и раньше мне не открывала, хотя и дома была, а тут разве откроет. А на другой день смотрю, дверь-то и приоткрыта. Я ее толкнула и зову девку по имени. А в ответ тишина. Я прошла в прихожку, там ничего не видно, темно. А сердце словно сбесилось, стучит. Страшно мне было, Даня. Жутко было. Думаю, сейчас зайду, а она, не приведи господи, в петле мотается. Только не было ее дома.

– А с чего же дверь открыта?

Удивительной особенностью обладал организм Данилы. Стоило только ситуации измениться и принять очертания надвигающейся беды, как он мгновенно группировался и хмель из его головы выветривался, не оставляя никаких следов.

Вот и сейчас Вера Васильевна не без удивления взирала на собственное чадо, с самым серьезным и трезвым видом внимавшее ее рассказу, будто бы и не его полчаса назад притащили на ее порог едва ли не бездыханного.

– Ты не перебивай, а слушай. Я почти все комнаты обошла: нигде и никого. Потом слышу шорох какой-то. Дверь в ванную открыла, а он, голубчик, стоит и морда вся в мыльной пене.

– Чего?!

– Вроде бриться собрался, говорю! В руке станок бритвенный, морду намыливает и весело так мне подмигивает. Говорит, ты чего, мать? Я про Элку спросила, а он мне говорит, что она в магазин ушла. Только врал он, Даня, точно врал. Он и сам туда попал непонятно как и непонятно зачем. А Элка пропала, поверь мне. Спасать ее надо!

– Придумываешь ты все, мать, – сник мгновенно Данила, стоило матери упомянуть о незнакомце в ванной комнате Эльмиры, застигнутом за столь интимным занятием. – Может, и ушла она, а дверь не заперла, потому как гость у нее был. Он пошел бриться. Дверь сквозняком приоткрыло, он и не слышал. Все сходится.

– Ничего не сходится, сынок! Ничего! – Вера Васильевна гневно задышала, негодуя на непонятливость сына, не желающего замечать ничего странного в том, что ее поразило до глубины души. – Кто, скажи мне, будет бриться в уличных ботинках у себя в ванной? Молчишь? То-то же! А куртку на крючочек повесил, вроде я совсем дура безмозглая!

– Какую куртку?

– В какой пришел, в какой потом и ушел. Кожаная зеленоватая такая. Висит под полотенцем. А на ногах ботинки сырые. Что скажешь?

– Да-а, тут есть над чем подумать, – вновь оживился Данила. – В куртке да в ботинках бриться мало кто в ванную ходит.

– Так он и не побрился вовсе. Я же за ним проследила. Морду вытер и ушел. А я за ним в глазок наблюдала. И знаешь куда пошел?

– Куда?

– В дом напротив. В средний подъезд вошел...

– Какой он из себя? Такой высокий приторный красавчик?

– Нет. Обычный совсем, среднего роста и с залысинами большими. Так что делать будем, Даня? Что с девкой-то? Пропадет ведь, шалашовка.

– Что делать, что делать? – Данила принялся потирать пощипывающие глаза. – Искать будем, что же еще! А там что хочет, то пусть и делает со мной. Хочет, в тюрьму отправляет. Хочет, еще что. Теперь это в ее воле: казнить меня или миловать.

Глава 22

– Ты хотел заняться любовью с родной сестрой?! – Драматизм в голосе Анны вывел его из оцепенения.

– Да, наверное... – Вениамин повернулся к ней и оценивающе смерил ее взглядом. – Тебя это шокирует?

– Гм... Вообще-то меня достаточно сложно чем-либо удивить, но... – Она заученно переплела длинные стройные ноги и слегка откинулась от него, выставляя на обозрение красивое тело. – Все это не совсем обычно. К тому же...

– К тому же?

– Ты мне что-то недоговариваешь. Что-то такое, в чем тебе, возможно, стыдно признаться даже самому себе. Я не права? – Заметив, что выражение глаз Вениамина несколько сменилось, перестав быть холодным и отстраненным, она соскользнула с тахты и медленно двинулась по комнате, подбирая с пола разбросанные вещи. – У меня так вообще сложилось впечатление, что к этой девушке ты испытываешь чувство, сильно отдающее ревностной какой-то завистью. Опять оговорюсь – мне сложно судить, не зная всей подоплеки этой трагедии.

– Трагедии?

– Именно! – Анна вышла из комнаты, неся перед собой одежду, и тут же вернулась, быстренько развесив ее в прихожей на вешалке. – В этом твоя трагедия, Алик. Хотя думается мне, что это не твое.

– Вениамин... Меня зовут Вениамин, – пробормотал он с некоторой долей замешательства и, уловив ее недоверчивую усмешку, поспешил уверить: – Честно! Аликом звали его... моего отца.

– А... понятно... Он не жил с тобой?

– Нет.

– Вся его любовь, нежность и забота были направлены на эту красивую, избалованную сучку? Все его подарки, а самое главное, он сам присутствовал в ее жизни, а не в твоей, не так ли?

– Приблизительно так. – Он согласно кивнул, незаметно для самого себя вновь приходя в возбуждение от близкого присутствия красивой женщины, которая к тому же интриговала его своей проницательностью. – За исключением того, что она не была избалованной. Понимаешь, в чем дело... Она вполне нормальная девчонка. Без всяческих вывертов капризного ребенка, к тому же единственного в зажиточной семье.

– Что тебя и бесило больше всего, так? – Анна понимающе хмыкнула, вновь усаживаясь рядом с ним. – Тебе хотелось, чтобы она была гадкой, капризной, сволочной и так далее и тому подобное, а она как раз полная противоположность тому, какой ты себе нарисовал ее в своем воображении. Да, Веня, вляпался ты, спору нет. А ты никогда не хотел поговорить с ней откровенно? Ты вообще-то знаком с ней?

Он кивнул утвердительно и обессиленно рухнул на подушку. Анна тихо прилегла рядом, но, уперев локоть в подушку, продолжала внимательно рассматривать его лицо.

Парень ей нравился. Пусть поначалу она и была разочарована его неожиданным признанием и желанием использовать ее в роли живой резиновой куклы, но это опять же был не самый худший вариант. Куда пакостнее быть объектом выплеска чьих-то извращенных фантазий, после которых так и хочется сунуть свое тело в хороший отбеливатель и продержать его в нем часа два. В случае с ним все было иначе, необычно как-то и чем-то даже роднило его с ней. Непонятное ощущение близости она испытала еще тогда, когда он с силой тискал ее тело и едва ли не со слезами выкрикивал имя той девушки. Да, ее окатило в самый первый момент волной разочарования, но это только поначалу. Затем же ей стало жаль его. Потому как с ней все последние годы происходило нечто похожее. Она так же, как и он, шла по жизни, слепо ведомая своей страстью, которая, будь ее воля, была бы направлена лишь на одного человека. На человека, любить которого у нее не было права.

– Хочешь послушать историю моей жизни? – подал вдруг голос Вениамин.

– Хочу. – Анна пристроила свою головку на его плече, по которому он гостеприимно похлопал ладонью. – У нас ведь есть время, ты не торопишься?

– Не знаю. Я уже ничего о себе не знаю. Даже затрудняюсь ответить, куда я пойду, покинув твою квартиру. Ладно, слушай...

Анна оказалась очень дисциплинированной слушательницей. Она ни разу не перебила его. Ни разу не задала ни одного встречного вопроса. Единственное, на что она осмеливалась, так это вскидывать голову в моменты, особенно сильно взволновавшие ее, и внимательно вглядываться в выражение его лица.

– Тебе не надоело меня слушать? – закончил он час спустя. – Я тебя не утомил?

– Нет, – совершенно искренне ответила Анна и, сладко зевнув, потянулась. – Может, поспим немного?

– Устала?

– Есть немного. Целую смену откардебалетить на сцене, это похлеще, чем у станка постоять. К тому же с полуночи до двух народу было – не продохнуть. Мужики слетелись, словно мухи на мед, и липли без конца...

Девушка свернулась калачиком рядом с Вениамином и почти сразу отключилась. Он заботливо накинул на нее край одеяла и прижал к себе. Сказать кому, что ему тепло и покойно рядом с этой проституткой, не поверили бы. Вениамин слыл среди друзей эстетом в вопросе выбора партнерш для секса. Другое дело, когда работал в модельном бизнесе. Там музыку заказывали те, кто платил. Потом же, когда обрел стабильное и независимое материальное положение, он никогда не опускался до второсортных дамочек или, упаси господи, до танцовщиц из стриптиз-баров третьего разряда. Если уж это была проститутка, то непременно элитная. С образованием, со знанием языка, умеющая поддержать интересную беседу и сведущая в вопросах культуры, искусства, возможно, даже и математики. С такими женщинами Вениамин встречался лишь единожды и выжимал из них все, за что были заплачены деньги (причем немалые). Образованным жрицам любви он устраивал экзамен в разных отраслях знаний – от живописи и кино до теории относительности. Секс был апогеем после столь изысканной муштрующей прелюдии. Ему отводилось несоразмерно короткое время, и спустя полчаса, самое большое – час, он выставлял даму за дверь. Вениамину хотелось поскорее избавиться от посягательства на святая святых – на его территорию, которую он пометил и делить которую ни с кем не собирался. И уж тем более никогда не приходила ему в голову мысль пускаться в подобных случаях в откровения. Откуда вдруг сегодня возникла в нем такая потребность – вспороть все самые грязные и потаенные швы своей изрубцованной души, – Вениамин и сам затруднялся ответить.

Может быть, виной тому была Эльмира, оставленная им на окраине города в домике-развалюхе, обессиленно упавшая на кровать, сделавшись при этом до отвращения слабой и соблазнительной.

Да, ему удалось в тот момент подавить в себе гнусное желание растоптать ее, отомстить за свое ущемленное детство. За то, что, приблизив его к себе, отец так и не попытался стать для него настоящим отцом, называя при всех только лишь партнером. А ведь он даже во сне видел выражение ее глаз в тот момент, когда он признается ей после дьявольской вакханалии, что он ее родной брат. Видел вспыхнувший ужас, затопивший их чистейшую синеву. Видел отвращение, которое (чего греха таить) и сам к себе испытывал в моменты подобной мерзкой слабости...

С чего-то же он разговорился, черти бы их всех побрали!!! Что-то же его сподвигло выплеснуть все из себя?! Неужели эта бесхитростная девчонка возымела на него такое влияние?! Эта дешевая девка, готовая за лишнюю сотню долларов пахать в три смены на постыдном ложе продажной любви!

Вениамин скосил глаза вниз и чуть в сторону, но рассмотреть ее лица не сумел. Волосы плотным облаком накрыли его, лишая его такой возможности. Он попытался было смести их в сторону, но Анна обеспокоенно заворочалась во сне, и парень оставил свои попытки. Пусть спит. Пусть отдыхает после трудов неправедных и даст отдохнуть ему от необходимости выслушивать ее инквизиторские выводы, переворачивающие все с ног на голову...

– Который час? – пробормотала она вдруг еле слышно. – Почему ты не спишь?

– Не знаю. – Он вдруг наклонился и поцеловал ее в макушку, чем удивил и ее, и себя в не меньшей степени. – Не спится что-то.

– Ты так вздыхаешь... – Анна потянулась, прижимаясь к нему плотнее, и сладко зевнула. – Спокойно как, Венечка! Почему мне так спокойно? Я даже проснулась от непонятного чувства какого-то. Проснулась, а в ухо мне сердце твое стучит. Тук-тук, тук-тук, славно так, надежно. Идиотизм, да?

– Да... нет, вообще-то. – Он недоуменно дернул плечами. – Мне тоже спокойно отчего-то, хотя земля должна в настоящий момент гореть у меня под ногами. Странная ты, Анька. Ты прости, но на шлюху ты мало похожа...

– Хотя и шлюха, – обреченно закончила она за него. – Договаривай, договаривай, я не обижусь. Я пойму.

– Все-то ты понимаешь. – Вениамин подтянул ее повыше и, затащив на себя, жарко задышал ей в ухо. – Тогда ответь мне, прорицательница, почему мне хочется тебя целовать, хотя я ни разу не целовал проститутку?!

– Ну... наверное, потому что я хорошая. – Она слабо улыбнулась, глядя на него излишне серьезными глазами. – И я не похожа на других представительниц моей профессии. И еще, мне кажется, мы с тобой в чем-то похожи.

– Да? И в чем же?

Она действительно занимала его все больше и больше. Анна не казалась чересчур мудреной, когда женщина из желания набить себе цену накручивает вокруг своего откровенного примитивизма этакий кокон таинственности и неприступности. Она была проста, без затей, и в то же время от нее трудно было оторваться. Может, глаза ее были тому виной? Умный прямой взгляд. Все схватывающий на лету, все понимающий и все умеющий простить...

– Веня, а ты способен совершить безрассудство? – вместо того чтобы ответить на его вопрос, поинтересовалась она вдруг со шкодливой улыбкой.

– Не знаю, – честно ответил он. – Смотря какое. Может быть, и способен, а может, и нет. Все зависит от обстоятельств. Бывает, что они крепко хватают за горло и спасти ситуацию может, только безрассудство.

– А разве сейчас обстоятельства складываются в твою пользу? – загадочно заблестела она глазами и поцеловала его в щеку.

– Нет, сейчас тупик. Выражусь грубее и точнее – я в дерьме по уши.

– Коли так, значит, обстоятельства способствуют тому, чтобы подвигнуть тебя на безрассудство, правильно?

– Ну... так, или почти так, – все еще не понимая, куда она клонит, ответил Вениамин, не забывая поглаживать ее по спине и ягодицам. – А чего ты хотела?

И тут Анна, смущенно заморгав большими зелеными глазищами, еле слышно его попросила:

– Возьми меня замуж... пожалуйста!

Глава 23

Потехин Альберт появился в его жизни года три назад, и его появление сразу ознаменовалось целой сетью трагических событий. Он, подобно зловещей комете, расчертил безоблачный небосклон его существования на две половины. Он мгновенно уничтожил все хорошее и щедро засеял ниву его славной и честной жизни сплошными несчастьями. Но ему и этого было мало, он даже из могилы продолжает гадить ему, словно сгоревшая небесная пришелица до сих пор продолжает чадить своим мерзким хвостом.

Гончаров Виталий Эдуардович плакал, не пряча слез от домработницы, облокотившейся о притолоку и глазами, полными сострадания, взиравшей сейчас на своего Виталика. Спина его ссутулилась, локти распластались на рабочем столе его домашнего кабинета. Седая голова упала на сцепленные кисти рук, а плечи судорожно вздрагивали.

– Я не могу больше, баба Таня! Я больше не могу! Все ушли!!! Я совсем один! Почему они, а не я?! Мне больно!!! Теперь еще и Валя...

Он глухо бормотал что-то в стол, но она не слышала. Она просто стояла, тихонько вторила его плачу и жалела всем сердцем этого такого сильного на вид мужчину.

Произошло что-то страшное, что-то такое, что заставило его примчаться раньше времени с работы, запереться в своем кабинете и бесноваться там в течение часа. Лишь когда он затих, она осмелилась открыть дверь своим ключом. Вид разбитого горем Виталика больно ударил ей в сердце, но она была мудрой и старой, поэтому тихонько встала и принялась терпеливо ждать, когда он выльет из себя горечь и злость вместе со слезами. Потом он будет молчать. Долго молчать. После смерти Леночки он молчал месяц, после смерти Софьи Егоровны – недели две. А потом кому-то будет плохо. Так же плохо, как и ему сейчас, или много хуже. Нужно только дать ему время вновь обрести себя. Вновь стать сильным, чтобы наказать своих обидчиков, которых с каждым днем становилось все больше и больше...

– Этот мерзавец! – Гончаров поднял голову от стола и затряс кулаками, угрожая невидимому противнику. – Он до сих пор жив!!! Я не могу поверить, что его больше нет! Он жив в своих детях! Понимаешь, баба Таня, он оставил свою подлость им в наследство, и зло продолжает плодиться! И сколько бы ни прошло лет, оно не закончится, пока... Точно! Нужно испепелить это дьявольское семя! Нужно их всех уничтожить. Иначе не будет мне покоя за моих неотмщенных родных людей...

Он снова заплакал, прикрывшись ладонями, показавшись ей вдруг старым и немощным. Разве сумеет он в одиночку одолеть вражью силу, что погубила всю его жизнь?! Разве это ему по силам?!

– Я справлюсь, будь уверена! – Виталий Эдуардович будто прочел ее мысли. Спина его резко выпрямилась, кулаки вновь сжались, и он принялся барабанить ими по столу, чеканя каждое слово: – Я найду их всех: и девку, и парня! Я заставлю их рыдать кровавыми слезами! Я заставлю их молить о пощаде, но пощады не будет. Как не было пощады никому из моих близких... Эх, Валечка, Валечка! Зачем ты пошел туда, зачем?..

Сообщение о взрыве на квартире Потехиных и гибели Валентина застигло его сегодня в полдень. Почему-то именно это время судьба выбирала для того, чтобы нанести ему очередной сокрушительный удар. Именно это полуденное безмятежное для многих людей время стало для Гончарова тем страшным временным рубежом, что расчерчивает жизнь на две половины: «до» и «после».

Не помня себя, он прервал совещание и, сказавшись больным, помчался домой, словно в родных стенах мог найти утешение. Но дома стало еще хуже. Со снимков на стенах на него смотрели улыбающиеся лица покойной жены и дочери, словно укоряя в том, что он еще жив. Словно обвиняя его в том, что возмездие, истинное возмездие, так и не свершилось. Сердце его кровоточило. Он чувствовал себя иудой, предавшим ради высоких идеалов то, что должен был беречь в первую очередь...

Попробуй сейчас доказать самому себе, что близкие твои погибли не из-за того, что ты вовремя не смог перешагнуть через пресловутое понятие порядочности, а из-за чего-то другого. Из-за того, например, что многие называют судьбой, или, скажем, стечением обстоятельств.

Нет, он знал, что это не так. Как был уверен в том, что истинным виновников всех его бед был один-единственный человек – Потехин Альберт. И даже не столько он сам, сколько его неуемная алчность, диктовавшая ему свою волю и заставляющая творить зло во имя денег.

К тому времени, когда Гончаров познакомился с этим дьяволом в обличье человека, за Потехиным уже тянулась недобрая слава. Некоторые его побаивались, другие старательно избегали, а кому этого сделать вовремя не удавалось, подпадали под его влияние, мощное, как пресс, вырваться из-под которого не мог никто.

Гончарова Потехин подмять под себя не мог, слишком уж влиятельной была та структура, где служил Виталий Эдуардович. И однажды, явившись к нему в кабинет с сально-приторной улыбочкой, Алик попросил помочь ему, ни больше ни меньше.

– Этот Генка Симаков... – Потехин вожделенно потирал руки. – Это же какой куш можно иметь, Виталий Эдуардович, коли войти с ним в долю.

– А кто мешает? – не сразу понял его Гончаров.

– Так не подпускает он никого к себе. Окопался, ювелир проклятый, словно жук навозный, и лишь ухмыляется в ответ на мои деловые предложения. Я уж к нему и так и эдак, а он ни в какую!

– Ну, а я-то здесь при чем? – попытался изобразить недоумение Виталий Эдуардович, хотя проблема гостя становилась ему более-менее понятной. – Вы – деловые люди и всегда между собой сумеете договориться.

– Не получается! – обрадовался непонятно чему тогда Потехин и ударил рукой об руку. – И ведь что придумал, стервец!..

– Что же? – прикрылся Гончаров непроницаемым взглядом.

– «Крыша» у меня, говорит, настолько надежная, что никому ее не перепрыгнуть. И перстом в вашу сторону указывает. Я-то было ему не поверил, думал – блефует. Но из надежных источников вдруг узнаю, что это правда! И что мощный покровитель нашего ювелира – это не кто иной, как всеми уважаемый...

– И что дальше? – неприветливо перебил его хозяин кабинета и выразительно посмотрел на стенные часы, мерно размахивающие маятником. – Ваша осведомленность, конечно же, вызывает невольное восхищение, но ничего не меняет. Ситуация останется прежней, дорогой вы наш Альберт, не знаю, как вас по отчеству. Если это все, о чем вы хотели поговорить со мной, то, думаю, вам пора.

Потехин несколько минут молчал, криво ухмыляясь. Затем, когда нетерпение Гончарова стало более чем очевидным, встал со стула. Стер с лица недобрый оскал и, протянув руку, принялся прощаться:

– Всего доброго, Виталий Эдуардович, всего доброго. Извините, что отнял у вас время. Думал, что достигнем понимания, но коли не судьба, так тому и быть...

Гончаров пожал протянутую руку, поражаясь про себя силе длинных, можно сказать, даже изящных пальцев, и почти приветливо попросил:

– Не тронь его больше, Альберт. Не нужно. С тебя и так достаточно. Не бедствуешь.

– Понял, конечно же! – Потехин примирительным жестом выставил обе ладони вперед. – Попытка не пытка, спрос не беда, так ведь? Ну, будем здоровы...

Он ушел, оставив после себя шлейф дорогого одеколона и неприятное, непроходящее чувство недовольства собой. Гончаров, как мог, пытался заглушить его, на все лады успокаивая себя тем, что не так страшен черт, как его малюют. Что не такой величины этот «дон Корлеоне», каковым хочет казаться. Что никогда не посмеет он поднять руку на него и на все то, что находится под его защитой.

Но Гончаров просчитался...

Беда нагрянула неожиданно и совсем не с той стороны, откуда, казалось бы, должна была нагрянуть. Те дни были заполнены предвыборной гонкой. Виталий Эдуардович редко бывал дома, мало общался с семьей. Но, как ему тогда казалось, телефонных разговоров вполне достаточно для того, чтобы быть в курсе происходящего. Он сильно ошибался. Он недооценил силы своего противника, как недооценил и всей мощи его коварства.

– Эти снимки должны будут тебя утешить...

Потехин швырнул ему на стол толстый пакет с фотографиями. Как он нашел ту квартиру, где они работали, готовясь к выборам, оставалось загадкой. Но когда явился туда без предупреждения и без должной вежливой улыбки на красивой холеной физиономии, Гончаров разволновался. Когда же ему на стол лег этот толстый пакет, волнение достигло апогея. Трясущимися пальцами он надорвал плотную бумагу, и на стол веером посыпались непристойные снимки, главным персонажем которых была его дочь. Его маленькая белокурая Ленка, которую он боготворил с рождения и за которую был готов кровь отдать по капле. Первым желанием было порвать все это, не смотреть, чтобы не утонуть в волнах брезгливости, что принялись захлестывать его с головой. Но потом, подстегиваемый непонятно каким дьявольским наваждением, он посмотрел все до единого.

Надо было отдать должное этому Князю Тьмы, он постарался на славу. Мало того что превратил его невинное дитя в распутную шлюху (Гончаров насчитал пятерых партнеров, пользующих ее в различных комбинациях). Так он еще и приучил ее к наркотикам. С десяток снимков свидетельствовали об этом: жгут, шприц, вздувшиеся венки, поплывший взгляд, с трудом фокусирующийся на объективе. Это был его и не его ребенок. Он не узнавал ее, он смотрел на ее распятое под «жеребцами» тельце и не мог подавить гадливости.

– Что тебе нужно, чудовище?! – только и смог он выдавить полчаса спустя.

– Отдай мне Симакова, – просто, без лишней суеты потребовал Потехин и, кивнув на фото, разбросанные на столе, посетовал: – Каково будет твоим избирателям... А они ведь тебя боготворят. Да, думаю, и работы лишишься, а что уж говорить об уважении...

– Ты убил ее! – простонал тогда Виталий Эдуардович, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться Потехину в горло. – Она потеряна для самой себя, для общества...

– Не нужно так драматизировать, – цинично заметил Потехин. – Укололась она всего лишь пару-тройку раз, это не страшно. Привыкнуть не успела. Ну а что касается секса с этими парнями... Извини, брат, но она так просила еще и еще... И к тому же в этом ее вины нет, это ты предал ее, Виталя. Ты! Ты не согласился на мои условия. Ты пожалел своего друга-приятеля и пожертвовал дочерью...

Гончаров был сломлен. Он был растоптан. Он ненавидел всех в тот самый момент: Потехина, себя, Лену, жену, которая не смогла усмотреть за дочерью, предостеречь. Он не хотел больше жить, и лишь самодовольство на физиономии врага удержало его в тот момент от самоубийства. Но Лена...

Девочка не выдержала. Когда он швырнул ей в лицо обвинения вместе с фотографиями, она побледнела и молча ушла к себе в комнату. Битых два часа жена пыталась уговорить ее открыть дверь, на коленях умоляя его простить неразумную девочку и выломать дверь наконец. Он был неумолим и все, на что оказался способен в тот момент, – это громко хлопнуть дверью и уйти из дома.

Он бродил сонными улицами до утра, подолгу останавливаясь у сверкающей витрины ювелирного магазина, принадлежащего Симакову. Мужик хотел работать честно. Не хотел идти на поводу у криминала и вершить темные дела. Что же... придется ювелиру расстаться со своей розовой мечтой, потому как он отрекся и от него тоже. Хотя спасать теперь уже было нечего.

Леночка покончила с собой через неделю после выборов. Все это время она не выходила из своей комнаты. Тарелки с обедами и завтраками оставались нетронутыми. А в один из светлых весенних дней она повесилась, перекинув веревку через трубу центрального отопления.

Жена пережила ее ровно на один месяц. Умерла от инфаркта. Причину смерти констатировал патолого-анатом. Раньше она никогда не жаловалась на сердце.

Гончаров остался в своей большой квартире наедине со своим непомерным горем. Верная баба Таня не покидала его все это время, боясь, что он, по примеру дочери, покончит с собой. Но он остался жить.

Остался, чтобы насладиться зрелищем страшной гибели своего врага. Эта мысль прочно засела у него в голове, надсадно ноя там денно и нощно. Гончаров знал, что, пока Потехин жив, покоя ему не будет. Вот тут-то Валентин, его верный соратник и друг, предложил ему создать что-то наподобие отряда возмездия, состоящего из них и еще пары-тройки боевиков из бывших воинов, побывавших в «горячих точках».

Ребят Валентин привел к нему полтора года назад, и почти сразу же они начали разрабатывать план операции, попутно нанося весьма ощутимые удары по разросшемуся бизнесу Потехина. То там, то сям в его делах образовывались ощутимые бреши. Непонятно куда исчезали люди Потехина, которым он щедро платил за верность. Дела Альберта Потехина начали ощутимо хромать на обе ноги, и тогда тот решился на грандиозную аферу с алмазами, от которой Симаков просто приходил в ужас, покрываясь крупными каплями липкого пота. Он не мог себе представить, каким образом сумеет выставлять на продажу краденые камни, стоимость которых переваливала за несколько миллионов. А Потехину было плевать. Он не досаждал себе вопросами подобного рода. Ему нужны были деньги. В день, когда планировалась операция, он должен был привезти камни к Симакову. Средства на их покупку взимали со всех вассалов Потехина. Нужная сумма была собрана лишь в канун Восьмого марта. Потехин ездил на встречу один. Он передал деньги, забрал алмазы и под утро вернулся домой с вожделенной добычей – сверкающими камнями, сбыт которых должен был обеспечить его на всю оставшуюся жизнь.

Встреча с Симаковым была назначена на два часа дня. Тот терпеливо прождал до четырех, и тут его буквально размозжило известие о трагедии. Нет, его не сразило наповал известие о гибели тирана. Он в душе возликовал. Более того, этого жаждали очень многие. Он был уничтожен тем, что так и не дождался получения обещанной партии камней, а ведь деньги на это кредитовали многие люди. Надеясь на скорую прибыль, они все прочно увязли в долгах, целый год потом отплевывались и проклинали покойника, а заодно и неизвестного мстителя, не выдержавшего притеснений и отправившего Алика к праотцам. И вдруг, словно гром среди ясного неба, телефонное сообщение о том, что кое-кто оказался много умнее их всех. Умнее и изворотливее. И что алмазы до сих пор целы и невредимы, но находятся на хранении у человека, подозревать которого было бы кощунством.

Гончаров встретился с Симаковым, и их затяжная беседа не была приятной. Они долго кричали, пытаясь обвинить друг друга в отсутствии предусмотрительности, в неумении планировать и предугадывать ход событий. Хотя наверняка каждый из них понимал, что афера с алмазами не могла бы пройти гладко. Не просто же так Геннадий Иванович с самого начала брал под сомнение успех данного предприятия, а у него интуиция во всем, что касалось бизнеса, была волчьей.

Вдоволь накричавшись, друзья откупорили бутылку коньяка и, когда янтарная жидкость в бутылке иссякла, осмелились высказать вслух то, что давно их терзало.

– Если этого не делал ты, тогда кто? – пьяно ворочая языком, Симаков без устали вытирал лобастую голову носовым платком. – Кто успел опередить тебя, Виталя?

– Знать бы. – Гончаров взъерошил седые волосы, запустив в них длинные пальцы, и напряженно размышлял.

– А может, это она? – отчего-то шепотом высказал Геннадий Иванович вслух свою крамольную мысль.

– Креста на тебе нет! – слегка опешил Гончаров от того, что кто-то осмелился высказать вслух то, о чем ему давно думалось. – Чтобы дочь, да родного отца?!

– Сам говорил – вражье семя! – огрызнулся Симаков. – Чего можно ждать от дочери такого чудовища? Ничего, кроме повторения тех же поступков и подлостей, а то и чего-нибудь похлеще...

Они недолго спорили, решив напоследок устроить поминальный обед по супругам Потехиным в ресторане. Под перекрестным огнем стольких взглядов Эльмира, какой бы она ни была прожженной сучкой, не сумеет не выдать себя. Какой-нибудь жест, взгляд, слово. Что-то да укажет им на ее причастность к убийству родителей. Но не указало...

– То ли она ни при чем, то ли полнейший отморозок, и ее папочка в сравнении с ней – агнец божий, – вынесли они сообща вердикт после состоявшихся поминок. На импровизированном совете было решено подождать некоторое время, чтобы дать ей возможность совершить какую-нибудь оплошность.

– Она не может не начать действовать, – твердил Гончаров, когда Горский, заламывая руки, принялся плаксиво сожалеть о загубленных средствах. – К тому же, прождав год, еще пару месяцев мы вытерпим.

– А если это не она? – не унимался банкир. – Если мы все ошибаемся?!

Они не ошиблись. Они все оказались на верном пути, но, промедлив, упустили ее. Девка улизнула у них из-под носа, оставив их всех кусать локти с досады на самих себя. А напоследок устроила им всем поминальный фейерверк, отправив следом за папочкой неповинного человека...

Виталий Эдуардович встал из-за стола и шатающейся походкой подошел к стенному шкафу. Здесь, за ровными рядами книг в дорогих тисненых обложках, у него всегда была припасена бутылочка. Держал он ее там прежде на всякий случай, чтобы не бежать на кухню, когда приспичит, чтобы не извиняться под укоризненными взглядами жены и не выслушивать протяжных вздохов домработницы, ставшей за долгие годы членом их семьи. И хотя супруги уже нет в живых, а баба Таня давно перестала укорять его, оправдывая любое его деяние, привычка прятать вожделенную бутылку осталась в нем навечно.

Гончаров открутил пробку и плеснул себе в стакан.

– За упокой твоей души, дорогой друг, – дребезжащим от скорби голосом пробормотал он и выпил водку. – Пусть, Валя, простится нам все. Наше зло было во имя блага... Погиб ты по случайности от рук дьявола в ангельском обличии, да воздастся ему по заслугам. А ему воздастся, в этом я тебе клянусь. Детки объединились, думая, что сумеют обхитрить нас всех. Совсем глупые детки у покойного Альберта, гори он там синим пламенем... Пусть пока попьют милые минеральной водицы, а там и мы подоспеем...

Глава 24

Ответить истеричным смехом на подобное предложение Анны Вениамину не удалось. И не элементарная вежливость была тому причиной, он просто-напросто не успел этого сделать. Только было открыл рот для ответа на столь любопытное предложение, сделанное ему проституткой (!), как в дверь изо всех сил забарабанили.

– Ты кого-то ждешь?! – Он испугался и, резко снявшись с места, принялся лихорадочно натягивать на себя одежду.

– Да нет вообще-то, – Анна закусила губу, раздосадованная тем, что некто на лестничной площадке вклинился в весьма неподходящее время и скомкал такой интригующий момент. – А с чего такой испуг, Веня? И куда ты собрался? Помнится, несколько минут назад ты был расслаблен и совершенно не представлял, куда пойдешь, переступив мой порог.

Хотя стук не прекращался, Анна не спешила. Не торопясь накинула на плечи шикарный шелковый халат бирюзового цвета, едва прикрывающий ягодицы. Расчесала густые волосы и, не без издевки поцеловав Вениамина в лоб, прошествовала мимо него, растерянного и подавленного, в прихожую.

Вскоре до него донесся чей-то возмущенный шепот, и через пару минут взору его представилась отвратительная до печеночной непереносимости физиономия Макурина. Гнуснейшая из гнусных ухмылка, блуждающая на омерзительно тонких губах уездного извращенца, не сулила хороших новостей. Вениамин решил не сдаваться и стоять насмерть, оспаривать все, что только возможно.

– Чем могу? – скрестил он руки на груди и, театрально отставив босую ногу, высокомерно ухмыльнулся.

Он знал, что эта его ухмылка частенько сводила на нет все макуринские амбициозные закидоны. Заставляла его чувствовать себя ничтожеством, случайно затесавшимся в их великосветскую стаю. Но на сей раз этот номер не прошел.

Макурин продублировал его ухмылку. Прошел без приглашения к столу и, по-хозяйски усевшись на стул, полез в кожаную папку, которую держал до этого в руках.

Копался он там недолго. Чему-то загадочно хмыкнув, он извлек оттуда толстую общую тетрадь. Многозначительно посмотрел на Вениамина. Затем скосил брезгливый и всепонимающий взгляд на Анну, взирающую на происходящее не без любопытства, и наконец спросил:

– Где наша нимфа?

Спрашивать, о ком шла речь, смысла не было. Как не было желания и раскрывать ему все карты. Поэтому Вениамин лишь молча пожал плечами, не снизойдя до ответа.

– Отвечай, – несколько повысил голос Макурин, что позволял себе крайне редко и в ситуациях, приближенных к критической отметке. – Где твоя девка?! Та, которую ты вытащил из города якобы для того, чтобы сберечь нас всех!!! Где эта сука?!

Тут произошло неожиданное. Анна, до сего времени безмолвствовавшая у двери, грациозно изогнулась, извлекла из складок халата малюсенький мобильник и, елейно улыбаясь, почти пропела:

– Венечка, скажи этому омерзительному типу, что, если он еще раз позволит себе открыть пасть в моем доме, я нажму на пару-тройку кнопочек и его здесь уже не будет... Причем, возможно, не будет уже нигде...

Многозначительность улыбки, сопровождавшей ее угрозу, подействовала на Макурина отрезвляюще. Он покраснел всеми открытыми частями тела, потеребил лацканы пиджака и, виновато скривившись, принялся извиняться.

– Я просто не сумел справиться с чувствами, – бормотал он, то и дело перемежая свою речь сбивчивым «простите». – Не знаю, что за чувства вы питаете к этому красавчику, я-то так просто ненавижу его в настоящий момент!

– О моих чувствах мы говорить не будем, а что касается проблем... – Анна, решившая использовать столь благословенный момент на полную катушку, подошла к Вениамину и, обхватив его сзади за талию, положила голову ему на плечо со словами: – То его проблемы – мои проблемы.

– Вот как?!

Макурин был всерьез озадачен. В баре, куда он безрезультатно пытался попасть, ему выдали полнейшую информацию (не за так, конечно же) и о ярком красивом мужчине, и о его машине с иногородними номерами, и, разумеется, о том, в чьем сопровождении он отбыл. Ну а когда Макурин присовокупил к выданному вознаграждению еще пару сотен, ему был сообщен и адрес стриптизерши. С какого это хрена, интересно, девка, которую Веник видит первый и, может быть, последний раз, прониклась вдруг пониманием его проблем? А тот стоит столб столбом, словно язык ему корова сжевала, совершенно не пытаясь разуверить Макурина в его подозрениях.

– Именно так! – Воодушевленная молчаливым согласием Вениамина, Анна торжествующе заулыбалась. – Выкладывай, что у тебя за проблемы, и проваливай отсюда.

– Все дело в том, милая леди, – паскудно разулыбался Макурин, – что проблемы не у меня, а вот у этого молчаливого юноши. И проблемы его столь грандиозны, что вряд ли вам их решить... даже сообща.

Вызов?

Конечно же, это был вызов. А как еще назвать поведение возбужденного собственной гнусностью Макурина, со сладостно-упоенным видом пододвигающего к Вениамину лежащую на столе общую тетрадь. Нате, мол, вам – скушайте. Приобщайтесь, почерпните то, чего мне удалось вдоволь накушаться и от чего я теперь сам не свой и сижу с самым гнусным видом в предвкушении пусть мимолетного, но триумфа...

Вениамин молча взял тетрадь, полистал ее, исписанную ровным красивым почерком, и лишь затем углубился в изучение ее содержимого. И чем больше он читал, тем омерзительнее становилась физиономия Макурина. Он просто сочился самодовольством, предвидя реакцию своего напарника. И каким же великим было его разочарование, когда Вениамин с самым равнодушным видом отшвырнул от себя общую тетрадь и голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций, промолвил:

– И что дальше?

– А тебе этого мало?! – зашипел Макурин и даже закашлялся, надсадив горло. – Эта сука, которую ты представил мне как свою пламенную воздыхательницу, следила за нами всеми! Она все записывала в тетрадь, для того чтобы...

– Чтобы потом оставить ее в квартире и чтобы ты ее там нашел, – насмешливо перебил его Вениамин, которому удалось справиться с замешательством, вызванным внезапным появлением Макурина. – Так, что ли?

– Ну... – тот замялся. – Может быть, у нее просто не было времени. Или в твоем присутствии ей не удалось ее взять, а потом кто-то должен был прийти и забрать ее, чтобы представить как доказательство.

– Не мели чепухи! Собиралась она в полнейшем одиночестве, потому что я ждал ее на улице. Времени у нее было предостаточно. Она успела бы даже все переписать начисто, если бы захотела. Так что, браток, ты вытащил пустышку. И когда я звонил тебе и сообщил место своего пребывания, то совсем не думал, что ты окажешься настолько глуп и будешь скакать сюда при любом признаке твоего эмоционального поноса. – Вениамин осторожно высвободился из объятий Анны и, пройдясь по комнате, остановился рядом с Макуриным, который багровел теперь пуще прежнего. – Подумай сам: разве оставила бы девушка столь важный документ на произвол судьбы, кабы он был для нее столь серьезен? Нет, конечно же!

– А зачем ей это?! – попытался восстановиться в своих собственных глазах Макурин, не желавший сдавать позиции. – Коли она наблюдала за тобой и даже, допускаю, вела дневник наблюдений, то зачем ей было в таких подробностях описывать наши сходки?! Там даже все рюкзаки описаны с точностью до прострочки швов и поломанных «молний» на боковых карманах! Зачем ей это?!

– Пойди и спроси.

Вениамин совсем уже было собрался успокоенно откинуться на тахте, когда его пригвоздил к месту следующий вопрос Макурина. Знал ведь!.. Наверняка знал, поганец, что слова его возымеют действие разорвавшейся бомбы, и приберег напоследок.

– Что ты сказал?! – Вениамин с такой прытью шарахнулся в его сторону, что у него в спине даже что-то хрустнуло. – Повтори, что ты сказал?!

– А то и сказал! – Самодовольство вернулось к нему снова, и Макурин оставил-таки лацканы своего пиджака в покое. – Девочка твоя покинула нас достойно! Под занавес она оставила в сейфе, встроенном в стену, взрывчатку. Заведомо знала, сучка, что любопытных будет больше чем достаточно. Как вспомню свой визит туда... Воистину сам господь меня охраняет.

– Что же удержало тебя от проникновения в святая святых? – не поверила Анна в отсутствие меркантильности у столь неприятной человеческой особи. – Не иначе кто-то помешал.

– Точно, девушка! – Макурин потряс в воздухе указательным пальцем. – Я всегда говорил, что из проституток получаются самые лучшие подруги. Опыт, помноженный на годы... Ладно, не обижайся... Соседка! От неминуемой гибели меня спасла соседка. Вошла в квартиру и принялась девушку по имени окликать. Вот я в ванной и решил укрыться.

– И она тебя не нашла? – снова не поверила Анна, которой Макурин нравился все меньше и меньше.

– Нашла! Так я физиономию пеной для бритья намылил, станочек в руки и под дурака закосил, все съехало...

– Допустим, под дурака тебе не особенно и косить нужно, – огрызнулась Анна. – Так, если я правильно поняла, то твоему примеру последовал кто-то еще и небезрезультатно?

– Да, сударыня, вы, как всегда, правы! – обрадованно подхватил Макурин, едва не потирая руки. – Буквально часа через три следующий любопытный был не столь удачлив, как я. Бах, бах, взрыв! И все кончено. От дяди не осталось даже ботинок.

– И кто же он? – вступил в разговор Вениамин.

– А вот этого я не знаю. Да мне и ни к чему. И примчался я сюда не столько из-за этой злополучной тетради, а сколько из-за того, что следует из событий, предшествующих взрыву.

Трагизм в голосе Макурина требовал к себе сиюминутного внимания. И это ему удалось. Анна, поигрывая поясом шелкового халата, настороженно поглядывала на гостя. Вениамин с побледневшим лицом также замер. Единственное, чего сейчас недоставало, так это наводящего вопроса, и его не преминула задать хозяйка квартиры.

– И что же следует? – пропела она мелодично, тем не менее с металлическим проблеском во взгляде.

– А следует то, дорогой ты наш Веник, что эта девка теперь – персона номер один.

– В каком смысле? – вопрос они задали одновременно, тревожно переглянулись и поспешили встать рядом, словно, сплотившись, могли что-либо предотвратить.

– Если раньше никто и голоса не мог подать относительно ее роли. Так, шушукались по углам, предполагали... Теперь же все, почти все в полный голос утверждают, что это она и именно она отправила своих предков в долину смерти. Отправила, чтобы завладеть их состоянием и еще чем-то, о чем я имею весьма смутное представление. Теперь ты понимаешь, какую змею пригрел на груди?! Теперь ты понимаешь, почему я примчался сюда?! Если нет, то я поясню! Я прилетел сюда на всех парусах для того, чтобы спасти тебя, дурака!

Не знал бы Макурина Вениамин, вполне мог бы сейчас поверить слезливости в его голосе, поверил бы и, может, даже руку пожал в знак благодарности за такое проявление дружеского участия. Но он слишком хорошо его знал. Слишком, чтобы не усомниться в его искренности.

– Чего ты хочешь за заботу? – Вениамин переступил с ноги на ногу и закусил губу, почти уверенный в его ответе.

Макурин сделал тяжелый вдох и не менее тяжело выдохнул. Несколько минут взгляд его воровато метался по комнате, но решиться на что-то он все никак не мог. Помогла и в этом случае Анна. Медленно приблизившись к нему, она заученным жестом приподняла его багровеющее лицо за подбородок и, слегка потрепав, лукаво прошептала:

– Чего же хочет наш Мальчиш Плохиш? Доли в бизнесе, однако! Я не ошиблась?

– Почему сразу так?! – вскинулся было Макурин, но осекся под ее проницательным взглядом. – А что, Веник, чем не мысль? Золотая, я скажу, у тебя женщина! Все с ходу ловит!

Он дурашливо рассмеялся, пытаясь сгладить ситуацию, но алчный оскал безгубого рта свидетельствовал об обратном. Макурину нужны были деньги. Мало ему было своих, ему хотелось ухватить и куш Вениамина. Почему нет, раз обстоятельства сами собой подталкивают его к этому? Несколько сотен километров отмахал ради того, чтобы Вениамин пообещал ему львиную долю своего дохода. Как в свое время поступил отец парня, одарив сына...

– Забирай, – тихо, но очень твердо обронил Вениамин и даже протянул ему руку для пожатия. – Ты теперь в деле главный. Я сворачиваюсь.

– Шутишь?! – Макурин привстал с места, вцепившись в лацканы пиджака так, что побелели костяшки суставов пальцев, и судорожно сглотнул. – Ты хочешь сказать, что отваливаешь?!

– Да!

– А последняя ходка?! Там же куш немалый, курьеры прибудут со дня на день... Я не верю тебе, Веник, хоть убей, не верю! – Макурин зачастил, беспрестанно дергая кадыком. – Должна быть какая-то причина объективная... Что-то другое, от чего ты вдруг решился все бросить.

– Так она есть! – почти весело воскликнул Вениамин и, крутанувшись на месте, подхватил Анну на руки. – Жениться я надумал, брат! Прямо сегодня в загс и лупанем! Что скажешь, Нюрка?!

Хоть и зашлось у нее сердце от неожиданно свалившейся на нее удачи, Анна была на редкость умной женщиной и прекрасно поняла, в чем истинная подоплека столь молниеносного решения. Мальчик боялся чего-то или кого-то. Боялся настолько сильно, что готов был бежать куда угодно и с кем угодно. Видимо, опасность была достаточно велика, хотя о причинах она могла только догадываться...

– Чего молчишь? – слегка тряхнул он ее. – Идем в загс или нет?

– А как же! – Она счастливо рассмеялась и поймала его губы своими. – С тобой – куда угодно!

Все еще недоверчиво посматривая на молодых людей, разыгрывающих сейчас перед ним непонятно с чего картину пира во время чумы, Макурин лихорадочно засобирался. Пусть Веник сваливает ко всем чертям. Пусть женится на проститутках, гомосексуалистах или на тех и других вместе взятых, ему на это ровным счетом плевать! Он добился такого результата, о котором даже во сне мечтать не мог. Теперь-то уже все! Все миражи обретут реальность: и фирма собственная, и секретарша длинноногая, и кресло директорское. И не чье-нибудь, а именно его, его кресло! От подобной перспективы он едва не задохнулся, покидая эту квартиру. И все, на что его хватило, так это судорожно потрясти руку Вениамину, который вызвался проводить его до дверей, и несколько раз поймать ртом воздух, потому как нужных слов прощания не находилось, вязли в горле, и все тут! И аккуратненько прикрыть за собой дверь...

Резкий хлопок, раздавшийся за его спиной, заставил Вениамина вздрогнуть. Он даже не сразу понял природу его происхождения. Быстро оглянувшись, обнаружил Анну в метре от себя, с совершенно ледяным лицом хлопающей в ладоши.

– Браво, мой мальчик! – Она цинично рассмеялась. – Представление заслуживает аплодисментов!

– Ты о чем? – с небывалой теплотой в голосе поинтересовался Вениамин и, подхватив упирающуюся девушку под руку, увлек в комнату.

– О твоем идиотском предложении и о том, как великолепно ты здесь всех разыграл! – зло выпалила она, выдергивая свою руку из его пальцев.

– О-о, девочка, если мне не изменяет память, то предложение изначально исходило от тебя. Я ничего не путаю? Ну вот видишь – нет. Я лишь поддержал его. Согласился. И твоя теперешняя реакция меня, мягко говоря, приводит в недоумение... – Вальяжно развалившись на тахте, он повелительно похлопал ладонью по месту рядом с собой. – Иди-ка сюда, невестушка милая, да займись-ка делом...

Анна не спешила, хотя халат все же распахнула. Круговыми движениями сокращая расстояние между собой и диваном, она настороженно вглядывалась в его глаза и затем еле слышно спросила:

– Почему?!

Знал бы он!!! Какой бес толкнул его на подобное решение, Вениамин и сам бы затруднился ответить. Ведь за минуту до появления Макурина он готов был расхохотаться ей в лицо, услышав просьбу о замужестве. А тут вдруг...

Так, сначала был страх. Такого на его памяти еще не было. Когда немеют ноги и руки. Холод заливает все внутренности, и почти тут же начинает печь, словно в тебя влили расплавленный свинец. Ужас от того, что услышал, ему удалось скрыть, но как справиться с ним самому? Как подавить его, чтобы он не охватывал тебя всякий раз при мысли об этой девушке, которую он по праву мог называть сестрой?..

Затем на смену страху явилось какое-то странноватое чувство. Будто его усиленно толкают туда, где он неминуемо найдет свою погибель. Край пропасти ощущался так явственно, что у него даже ладони вспотели. Мысли заметались, запрыгали, он попытался найти выход из создавшейся ситуации, и вот тут-то и поймал ее взгляд. Анна смотрела на него с такой преданностью, с такой откровенной озабоченностью, что внутри вдруг разлилось непонятное и не испытанное им прежде тепло. Действуя скорее по наитию, чем по воле разума, Вениамин и ляпнул тогда о женитьбе. Это было как шаг с крыши, как прыжок в ледяную воду, но неожиданно на душу снизошло успокоение и непонятная уверенность, что эта женщина сделает для него все в этой жизни.

– Анька-а... – Он с хрустом потянулся и зевнул. – Иди сюда, не выкобенивайся!

– Почему?! – упрямо повторила она, блеснув слезой в огромных глазах.

– А черт его знает! – честно ответил Вениамин, резко вскидываясь и хватая ее под колени. – Какая-то уверенность вдруг родилась в душе, что ты, и именно ты, на данный момент тот самый человек, кому я могу довериться в этой жизни. Не подведешь?

– Нет! – твердо ответила Анна, припадая лицом к его груди. – Я скорее умру, чем предам тебя!..

Глава 25

Кровать под ней протяжно взвизгнула, и Эльмира открыла глаза. Тонкий луч солнечного света проник сквозь щель в плотно задернутых шторах, высвечивая оттиски следов, оставленных на пыльном полу.

Она поднесла поближе к глазам левое запястье и тихо чертыхнулась. Время близилось к вечеру, а Вениамин, судя по всему, еще не возвращался. Понять причину его отсутствия она не могла. В голову закралось опасение, что он решил ее бросить, оставив одну в чужом городе, но она тут же трусливо отогнала эту мысль прочь. Зачем тогда было вызываться в сопровождающие? Пожалеть ее, что ли, решил?..

Нет, он непременно вернется. Он не может поступить с ней таким образом. Ей и так сейчас несладко, а если еще и он предаст ее, то впору пойти к одному из источников и утопиться.

Она полежала еще с полчаса, затем, постанывая, слезла с кровати. Прошлась на негнущихся ногах по дому. Из всех углов пахло затхлостью и запустением. Колченогий стол у окна, шесть штук таких же убогих табуреток. У стены рядом с входной дверью высокий доисторический буфет. И на всем толстый мохнатый слой пыли. Эльмира распахнула скрипучие створки буфета и жадно пошарила глазами в поисках съестного. Нигде ни крошки. Хочешь не хочешь, а вылазку сделать придется. И, по всей видимости, сделать ее придется пешком, раз милому симпатуле приспичило уехать на ее машине...

Маленький магазинчик на окраине был пуст или почти пуст. Продавец общался лишь с замшелой старушенцией, что-то вполголоса шамкающей о новом росте цен на коммунальные услуги и о том, насколько развратна нынешняя молодежь. Эмма, звякнув дверным колокольчиком, остановилась в нерешительности на пороге. Ассортимент прилавков был достаточно богатым, но что можно сделать с упаковками полуфабрикатов, не имея в доме огня? Так, так, так... Пицца – в сторону, ножки «Буша» – туда же, замороженные рыбные бифштексы тоже не для нее. Оставалась колбаса, фрукты, соки и упаковки с молочными пудингами, йогуртами и творожками. Эмма попросила у продавца пакет и принялась укладывать в него покупки. Все то время, что она потратила на покупки, старушенция не сводила с нее пристального взгляда. Что она могла разглядеть своими подслеповатыми глазами, слезившимися сверх всякой меры, было загадкой. Но когда девушка, отягощенная недельным запасом съестного, двинулась к выходу из магазина, она вдруг подняла кверху крючковатый подагрический палец, потрясла им в воздухе и скрипуче пропела:

– А я тебя знаю!

«О, черт!» – готово было соскочить с языка Эльмиры, но вместо этого она вежливо улыбнулась, кивнула приветливо и продолжила движение.

– Купили все же тот дом, милая? – не унималась старушка и вдруг засеменила за ней следом. – Хороший дом! Правильно сделали, что купили. А что же долго не ехали? Как мама с папой?

– Нормально, – еле слышно выдавила из себя Эмма, не решившись вдаваться в подробности своей жизни.

– А я вижу, сегодня рано поутру машина к дому подъехала, думала, это родители твои... – Бабка резво подпрыгивала рядом с Эммой и, судя по всему, не думала оставлять ее в покое. – Вижу – парень с девушкой. Вошли в дом. Потом парень уехал. Забеспокоилась поначалу. А вдруг, думаю, беды какой наделал с девушкой. Стою, с Тамаркой разговариваю, вижу, а ты заходишь в магазин жива-здорова...

«Все-то ты видишь!» – негодующе подумала девушка, которую раздражало непомерное любопытство собеседницы.

– Отдыхать, значит? Желудком маешься али почками? – не знала угомона старушка, не отставая от Эммы ни на шаг.

Она буркнула ей в ответ нечто нечленораздельное и поспешила проститься, потому как они остановились напротив дома, купленного родителями Эммы пару лет назад. Но женщина вдруг вцепилась ей в рукав куртки цепкими узловатыми пальцами и, сделавшись на редкость загадочной, зашептала, брызгая слюной:

– А парень-то тот, что тебя привез, шофер, что ли, твой?

– Да, – обрадованно подхватила Эмма и в подтверждение кивнула головой. – Ну, всего доброго.

– Вот и хорошо! – с облегчением выдала старушка, не выпуская из рук ее рукав и пропуская мимо ушей слова прощания. – А то, думаю, как же это родители позволили тебе с таким непорядочным беспутником связаться? На кой черт такой порядочной красивой девушке такой альвонс?!

– Альфонс, – машинально поправила ее Эмма, отчего-то сразу напрягшись. Неспроста старушка затеяла разговор о Вениамине, ох неспроста. Городок небольшой, все на виду, новости распространяются со скоростью лесного пожара. Где-то, видимо, ее миловидный спутник уже успел наследить. И она, мгновенно сменив раздражение на учтивость, мило поинтересовалась: – А почему вы его так, бабушка? Он вроде бы на альфонса не похож.

Произнося эту фразу, Эмма была почти уверена, что старушка втиснула в свою речь труднопроизносимое слово, плохо зная истинный его смысл. Каково же было ее удивление, когда бабуля, злобно фыркнув, зачастила со скоростью швейной машинки.

– На альфонса, говоришь, не похож?! Какого же черта с Анькой-танцовщицей связался?! Сразу учуял, стервец, курочку, что золотые яички несет.

– А кто она такая, эта Анна? – Эмма волновалась все сильнее и сильнее, ситуация сильно смахивала на какую-то немыслимую мыльную оперу, сценарий которой слагался буквально на глазах.

– Анька-то? О-о! Это щука! Да еще какая щука! Приехала сюда года три назад. Просто Аленушка из сказки. Квартиру купила, учительницей пошла работать. Только недолго из себя недотрогу строила. Добрая слава-то она, девонька, на полатях лежит, а дурная – по дорожке бежит. Вот и за ней прибежала, да такая, что все ахнули, разинув рот. – Старушка приостановилась, восстанавливая дыхание и вытирая уголки рта кончиком шерстяного платка. – Кто-то из отдыхающих узнал ее и проговорился. Вроде как отчима своего она совратила. Мать ее едва не убила. Какие-то там потом скандалы были с мордобитием. Этого точно не знаю, брехать не буду. Но в результате однажды отчим не вернулся домой, и нашли его на свалке городской с пробитой головой и с отрезанным причинным местом. Следствие Аньку вовсю подозревало. Хотели засудить, да у нее это появилось. Как его там... амиби, что ли.

– Алиби! – догадливо подсказала Эмма.

– Точно! Алиби! Ее отпустили. Она быстро-быстро из города уехала. Все вроде успокоилось, а потом опять началось. Говорили, будто у отчима богатства были несметные, а после его смерти все исчезло. Мать волосы, говаривали, на себе рвала, дочку проклинала. Но разве горю этим поможешь?

– И вы думаете, что Анна эта ваша убила отчима и прибрала к рукам все его средства?

Старушенции все же удалось завладеть вниманием девушки. Она это прочувствовала мгновенно. Выпустила ее рукав, пригладила отпечатавшиеся на тонкой коже следы своих пальцев и, заговорщически подмигнув подслеповатым глазом, прошептала:

– Так думают все! Анька – богачка, каких свет не видывал. Хотя и прикидывалась бедной овечкой. Сначала учительницей работала. Потом голыми титьками пошла в ночном ресторане трясти. Мужиков к себе важивала. Говорят, деньги с них брала навроде проститутки. Одевалась простецко-препростецко, а дома кое-кто видал у нее целую коробку золота!

– Это кто же такой глазастый?

Недоверчиво скосив глаза на старушку, Эмма, конечно же, отдавала себе отчет, что история с Анной скорее всего сильно обросла слухами, и истинного в ней может быть лишь то, что отчим совратил девушку, за что потом и поплатился. Вопрос: кто это сделал, лично для нее оставался открытым, поскольку убить неверного супруга могла и мать Анны.

Для нее сейчас существовала другая проблема: каким боком соприкасался со всей этой историей ее спутник? Каким образом пути его переплелись с этой загадочной женщиной?..

И тут старушка (наградит же господь некоторых прозорливостью!), скорбно поджав сухонькие губы, произнесла такое, что ноги у Эммы сами собой подкосились:

– Тамарка говорит, парень твой, тьфу, то есть шофер, поженился с Анькой-то!

– Когда?!

– С час назад, что ли. Я толком и не поняла ничего. Вроде Танька Закаткина, что в загсе работает, не хотела их расписывать. Дык Анька вроде достала цепь золотую с палец толщиной и той на шею повесила. Кто же устоит против таких иргументов?!

– И что?! – все еще не в силах поверить в подобную нелепость, повторила Эмма.

– А то! По штампу в паспорта шлепнула, свидетельство о браке в руки сунула. Кольца друг другу они надели, ноги в руки и бегом из города. – Бабка вдруг приставила козырьком ладонь ко лбу, прищурилась и суетливо затараторила: – Ладно, пора мне уже. Васька, сынок, с санатория вернулся. Он у меня там слесарит. От него и новостями иногда разживаюсь. А ты, девонька, коли чего надобно, заходи. Мой дом третий от твоего. Ежели в город соберешься, Васька отвезет. Шофер-то твой теперь тю-тю, далеко. А машина шикарная. Васька говорит, дорогая.

– Так он что, уехал на машине из города?! – сипло выдавила Эмма, проклиная и свою раздолбанную доверчивость, а заодно и предприимчивость молодого человека, не погнушавшегося разжиться ее транспортным средством. – Когда?!

– Так сразу после росписи и укатили. Их еще Тамаркин муж на блокпосту тормознул и оштрафовал на сотню. Анька, говорит, довольная. Ржала, что лошадь, когда деньги ему совала. Ладно, бывай, дочка...

Бабка засеменила к своему дому, оставив Эмму в одиночестве. Рассеянно поводя глазами по сторонам, та силилась осмыслить услышанные только что новости, но они укладываться в голове никак не желали.

Вениамин женился... Вениамин женился?! Почему?! Какого черта?! Этого быть не может, не должно!!! Гад!!! Сволочь порочная!!! Выволок ее из города, где находится эпицентр событий, главным участником которых она непременно должна была стать. Угнал ее машину, чтоб им там на ней загреметь в тартарары! Телефона и того лишил, поскольку он находился в бардачке ее «Форда». Хорошо деньги при ней. Инстинктивно ухватила сумочку с сиденья, когда подъехали к дому. Да и то, наверное, из-за того, что в ней болтались ключи от дома. А то и кошелек бы подарила...

– Курица! Глупая похотливая курица! – рычала Эмма, побросав пакеты с продуктами на стол и накручивая круги по дому. – Так обвести меня вокруг пальца! Зачем ему это было нужно?! Зачем?!

Она так рассчитывала на то, что Вениамин сможет проникнуться к ней взаимными чувствами. Пусть изначально им двигала алчность, она даже и это сумела бы понять и простить. Потом все было бы по-другому. Все! Она сумела бы растопить лед в его душе. Смогла бы проторить дорожку к его неприступному сердцу. Эмма была согласна ждать пробуждения этого заколдованного красавца месяцы и годы. А он!.. Сбежать от нее с проституткой!!! Променять ее на продажную женщину, выставляющую на всеобщее обозрение свое тело! На ее машине, с ее телефоном, бросив ее на произвол судьбы! Сначала нагородить с три короба о грозящей ей опасности, искренне посочувствовать и... бросить!

– А как же я?!

Эльмира остановилась у засиженного мухами тусклого зеркала и попыталась поймать в его мутной поверхности свое отражение. Но оно отчего-то кривилось и плыло, принимая причудливые конфигурации. Она даже не сразу смогла понять, что давно плачет. Оттого и зеркало кажется ей кривым.

– За что мне все это?! – вырвался у нее риторический вопрос, хотя она всегда презрительно относилась к подобного рода эмоциональным всплескам. – За какие-то сутки дважды подвергнуться