/ Language: Русский / Genre:detective / Series: Детектив-мелодрама Г. Романовой

Тайну хранит звезда

Галина Романова

Жизнь учительницы Анны Корнеевой летит под откос. После развода она никак не может прийти в себя. Бывший муж Саша не только внушил ей психологические комплексы и убил веру в то, что она красивая и желанная женщина, но и собирается через суд отобрать у нее единственного сына Игоря. А может, экс-супруг и прав, она не создана для счастливой жизни, и ей придется всю жизнь провести у школьной доски… Весь мир как будто ополчился против Анны. Неприятности достаются и тем, кто рядом. В ее выпускном классе одного ученика арестовали по обвинению в убийстве любовника своей матери, другая двоечница выпала из окна, написав записку: в ее смерти виновата именно она – учительница Анна Ивановна Корнеева…

Романова Г. В. Тайну хранит звезда Эксмо Москва 2012 978-5-699-60428-9

Галина Романова

Тайну хранит звезда

Глава 1

Ему совершенно нечего и некого было бояться. Его никто не мог увидеть. Подъезд высотки был пуст. Кто-то уже ушел. Кто-то еще не ушел. Вероятности встретить кого-то на своем пути практически не было. А даже если и встретил бы, абсолютно никаких проблем. Он идет в гости к друзьям. Почти девять утра в Москве, вполне нормальное время для завтрака. Поэтому в одной руке он держал коробку с овсяным печеньем, в другой – средних размеров пакет с выглядывающим из него длинным батоном и круглой буханкой черного хлеба. Что было под хлебом, знал лишь он один. И что было в коробке с овсяным печеньем, тоже знал он один.

Он остановился у запертой двери и отдышался. Надо-надо снова выходить на пробежку. За зиму ожирел, заматерел, вот как следствие появилась одышка. В его деле этого быть не должно. Это промах. Он вытер потный лоб тыльной стороной ладони, бросил осторожный взгляд вниз, потом вверх, прислушался. Тихо, как в могиле. Хотя изречение достаточно глупое и его легко можно оспорить. Кто там был, чтобы вернуться и рассказать? Так, предположения одни. Может, жмуриков демоны с чертями так донимают, что корчатся они и орут на своем им одним понятном языке.

Он позвонил в дверь, прислушался. Вскоре за дверью послышалась возня, дверной глазок потемнел – его рассматривали, потом щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и недовольный женский голос спросил:

– Раньше нельзя было?

– Никак нет. – Он угодливо улыбнулся: а чего не покривляться напоследок?

– Еще бы в шесть утра приперся! – фыркнула молодая женщина, решив, что он не понял ее упрека. – Мы с Гавром только-только отпыхтелись. Еще в себя не пришли…

Только тут он рассмотрел, нет, скорее угадал, что на ней кроме легкого шелкового халата и пары украшений ничего нет. Груди вольготно мотались под шелком, таращась на него вздувшимися сосками. Зад также вольно гулял, не стиснутый резинками трусиков.

– Все бы вам трахаться, – укорил он ее с неискренней нежностью. – Нет бы о деле подумать, а они…

– Гавр! – крикнула женщина в сторону запертой спальни. – Выползай давай! Тут к нам твой клиент пришел!

Гавр, для нормальных людей, то есть по паспорту – Гаврила, выскочил из спальни в широких длинных, до колен, шортах, с крупным крестом на шее, болтающимся на толстой золотой цепи.

– О! – протянул он руку для приветствия. – Ты чего такую рань-то? Мы же только на двенадцать договаривались.

– Обстоятельства. – Он старательно отводил глаза от женщины, пышущая разгоряченная плоть которой не могла не волновать.

– А это чего? Для конспирации, что ли? – Гаврила ткнул пальцем в пакет с хлебом и коробку с овсяным печеньем.

– Какая конспирация, господи? – Он тихо рассмеялся. – Шел из булочной, мне позвонили, навязали «обстоятельства». Вот я и… И перенес время нашей встречи. В конце-то концов, что меняется: девять часов, двенадцать, так ведь? Это ведь уже у вас, так?

По тому, как мгновенно и маетно переглянулись Гаврила и его девка, которую он везде представлял как свою жену, совсем позабыв про законную, оставленную с детьми где-то в Рязани, он сразу понял – у них проблемы. Не у него – нет. У него проблем быть не может. Проблемы у них!

Решили выжать из него побольше? Лишняя тысяча – не помеха для таких уродов, встающих из постели в перстнях с сапфирами и в цепях на полкило золота. Или просрали то, что обещали? Но это же невозможно! Он видел это в их руках. Видел! Или думал, что видел?

Но обозначил уже там, где обещали его не просто завалить деньгами, но и помочь уехать. Уехать к чертовой матери из этой страны, где восемь месяцев холодная, голодная зима.

– Ребятки, давайте сразу к делу, а потом вот чайку попьем. – Он мотнул коробкой с овсяным печеньем. – Итак? Вы готовы?

– Мы-то… Мы-то всегда готовы, как пионеры. Век свободы не видать! – Гаврила оскалился как дурак, царапнув себя большим пальцем левой руки по кадыку. – Только клиент наш гребаный чего-то замутил.

– Не понял, – спокойно произнес он, хотя понял все и сразу.

У них нет того, за что он выплатил аванс. Пускай не очень большую сумму, но все же они для него не лишние. И он еще раз повторил:

– Не понял.

– Чего тут не понять-то?! – взвизгнула наглая голая девица, едва прикрытая тонким шелком. Она выступила чуть вперед, подбоченясь, уставив в него свои наглые соски и зверски сверкающие глазищи. – Нет у нас того, что ты хочешь! Нету!!! Еще раз повторить?!

– Я заплатил аванс.

Он наклонился и поставил к стене пакет с батоном и черным хлебом, прислонил его понадежнее, коробку с печеньем оставил в руках, принявшись в ней возиться, будто в самом деле чай пить собрался. Распрямился, холодно глянул в сверкающие наглостью глаза девки и еще раз повторил, шагнув вперед:

– Я заплатил аванс.

Она даже не поняла, что случилось. И, наверное, совсем не почувствовала боли. Лицо ее не исказилось нисколько, когда он острым как бритва ножом, любовно названным «малыш», полоснул ей по горлу. Быстрым, коротким, заученным и отточенным до мастерства движением он вскрыл ей сонную артерию. Она не успела ни удивиться, ни ахнуть, ни предупредить своего дружка, который что-то бубнил за ее спиной про потраченные деньги.

Гавриле досталось, когда девка начала заваливаться вперед и чуть на левый бок. Ему он тоже раскроил горло. Но Гаврила оказался сильнее своей девки. Он успел схватиться руками за горло, успел что-то прошипеть и еще глянуть на него в диком изумлении. Потом и он упал. И легли они как на картине – крест-накрест. Два голубка, возжелавшие его одурачить. Он ведь все равно найдет, за чем пришел. Даже если ему придется перерыть здесь все вверх дном.

С тяжелым вздохом он полез в карман штанов за тонкими резиновыми перчатками.

Перерыл он все, не осталось ни одного потайного места, но ничего не нашел, кроме своих же денег, все так же перетянутых желтой резиночкой. Он их забрал – это его! А больше ни к чему не прикоснулся. Ему не нужно! Неужели он позарится на золотую цепь или цацку с сапфиром?! Да чушь! Он не алчен до такой степени! Он любит зарабатывать, но крупно. На мелочах, таких, как эта дурацкая цепь или перстень с сапфиром, легко можно проколоться или вляпаться. Ему не надо. Да и брезгует он этими свиньями! Брезгует снимать с них что-то. Он их просто ненавидит. Ненавидит настолько, что позволил своему «малышу» исколоть их вдоль и поперек. «Малыш» не подвел, порадовал, как всегда, виртуозно. От этих свиней почти ничего не осталось.

Он остановился, лишь когда услышал какой-то шум в подъезде. Сюда, конечно же, никто не придет, в этом он был уверен. Но все равно надо было сворачиваться. Время поджимало. Он подхватил пакет, который стоял возле стены. Вытащил слегка подрагивающими окровавленными руками хлеб за самый краешек, положил на чистое, не забрызганное кровью место на столе. С остальным прошел в ванную комнату. Там неспешно разделся догола, дотошно свернул всю одежду изнанкой наружу, замотал целлофаном из-под хлеба. Потом долго и тщательно купался, несколько раз намыливаясь и скобля ногти щеткой. Вытерся полотенцем, которое принес с собой. С самого дна вытряхнул на чистое место на полу комплект чистой одежды. Грязную убрал в пакет. Потом оделся, причесал влажные волосы. Вернулся в комнату за хлебом и коробкой с печеньем. Все осторожно положил в пакет, пятнами крови вниз. Потом долго стоял у входной двери, когда от тишины в подъезде начало давить уши, он осторожно вышел из квартиры. Дверь прикрыл. Потом снял перчатки, сунул их на самое дно пакета и, чуть насвистывая, пошел вниз по лестнице. Вышел на улицу, посетовал на позднюю весну и пошел к мусорным бакам, возле которых только что остановилась мусороуборочная машина.

Все! От одежды и окровавленного хлеба с печеньем он избавился – надежнее не придумать. На его глазах контейнер опрокинулся в зловонное нутро мусорной машины. Улики уничтожены. Но…

Но цели-то он так и не добился, черт! Куда могли эти ублюдки подевать то, за что он выплатил аванс?! Куда? Он же видел это своими глазами. Правда, не оригинал и не в полном объеме, но видел же! И что же получается?!

Получается, что либо эти свиньи не выкупили у первоисточника интересующую его вещь, либо он не нашел это в их доме. Последняя мысль так резво подстегнула его, что он тут же решил вернуться.

Он кое-что просмотрел. Кое-что пропустил… кажется…

Глава 2

Шестиэтажное здание школы вынырнуло из плотного тумана громоздким серым крейсером, с узкими окнами, напоминающими бойницы, замызганными теперь ночным дождем. Тяжелые входные двери с латунными ручками, которые каждую минуту дергали чьи-то руки. Толстые пружины отвратительно визжали, натягивались, впускали очередную порцию извергов и снова сжимались, возвращая двери к притолоке. Ни один современный доводчик не выдерживал бы натиска юной агрессивной энергии, ни один. И завхоз, плюнув, прибил к дверям старомодные, но такие надежные пружины. Они теперь визжали с утра до ночи.

Услыхав этот истошный визг, она вздохнула и опустила голову. Господи, как же не хотелось туда идти! Каждое утро, каждый новый день был для нее испытанием. Каждый день она сдавала экзамен на выносливость и терпение. Пыталась улыбаться, говорить тихо и внятно, пыталась быть терпимой к их тупости, лени, злобе, неприязни. Каждый день. Но с каждым днем все труднее.

Она приостановилась, поправила на голове платок, одернула плащ, поудобнее схватилась за ручки сумки. И еще раз осмотрела себя – насколько позволял угол зрения – с головы до пят. Все как будто в порядке. Так и должно быть. Иначе быть не должно, иначе засмеют. Заметят сморщенные на коленке колготки, выбившуюся из-под юбки блузку, расползшийся по шву джемпер или мучнистый налет перхоти на спине – и все! Засмеют! Сначала тихонько прыская в кулак за спиной. Потом мерзкий сдавленный смешок становится все громче и громче. Перерастает в откровенный хохот и переползает из коридора в классную комнату. И тогда конец! И тогда ничем уже себя не спасти. Ни ором, ни двойками и колами, ни выгоном из класса.

– Здрасте, Анна Иванна!

Она вздрогнула от неожиданности и осторожно обернулась. В этом медленном повороте головы тоже было много от ее стратегического плана выживания в этих опасных детских джунглях. Она не имела права нервозно дергаться и делать испуганные замечания, что нельзя так неслышно подкрадываться и орать из-за спины. Что это неприлично, отвратительно и… пугает в конце концов. Она должна была реагировать совершенно спокойно и АДЕКВАТНО!!!

Ох, как любила это слово их нынешняя директриса – Кольская Анастасия Станиславовна.

– Вы должны адекватно реагировать на любую дерзкую выходку, милые мои! – нежно поглядывала она на них на педсоветах поверх верхней дужки очень стильненьких и очень дорогущих очочков. – Не должны забывать, что перед вами детки! Они могут быть жестокими, злыми и невыносимыми. Но это всего лишь детки! Наши с вами детки. И мы их сделали такими! Мы! Наше невыносимое время, наша занятость! И в наших силах изменить их. Так дерзайте же…

Кольскую, к слову, она побаивалась ничуть не меньше этих извергов, которые каждый день наводняли классные комнаты и школьные коридоры. Но ей досталось чуть больше: ее она презирала. Считала ее педагогической проституткой, вечно заигрывающей с персоналом школы и идущей на поводу у малолетних оболтусов.

А чего ей, собственно, не быть такой? Муж где-то там на самом верху. «Денег возами за месяц не перевозить», как считает их литераторша. Дом в три этажа за городом. Дети учатся за границей. Все в шоколаде! Чего ей не быть доброй, лояльной, понимающей, снисходительной?! На что злиться?! Она и на работу-то вышла скорее от скуки, чем по необходимости. Дома стены надоели, вот и поскакала в школу. Она же тут не работает, нет, она тут развлекается… Коза длинноногая!..

– Здравствуй, Петровский, – едва заметно двинула она подбородком и слабо улыбнулась молодому человеку, рано созревшему, рано обнаглевшему и рано познавшему все о взрослой безнравственной жизни. – Ты что здесь делаешь?

Она повела свободной от сумки рукой вокруг себя.

Вокруг нее был пустырь, через который она проходила каждое утро. Отвратительное запущенное место с узкой тропинкой. Слева от тропы глухой забор, намертво отгораживающий проезжую часть от школьной и прилегающей к ней территории. Справа кладбище строительного мусора, прочно засиженного крапивой и чертополохом. Все это бетонное, щебеночное и арматурное нагромождение осталось еще со времен строительства школы. Год от года покрывалось все слоем пыли, грязи, летом пышно зеленело непроходимыми зарослями. Зимой щетинилось в небо высохшими стеблями.

Отвратительное место, подумала она. И практически необитаемое. Если кому вздумается свести с ней счеты, лучшего места просто не найти. И чего она тут ходит каждое утро? Ведь можно идти и по ту сторону забора, по тротуару, а она тут каблуки сбивает. Короче путь? Ну разве метров на сто – сто пятьдесят. Удобнее идти на прямую от подъезда и не огибать людную по утрам остановку на площади? Да, возможно. Не хочется толкаться локтями с утра со своими же школьниками, летящими наперегонки по тротуару? Наверное, это и есть главная причина.

– Вас жду, Анна Иванна.

Красивый порочный рот Петровского улыбнулся, показались невозможно ровные белые зубы. И она снова подумала: не могут быть у человека такие ровные, такие белые, такие безупречные зубы. И губы его… Словно накрашенные, потом слегка припудренные и снова накрашенные. И щеки со следами утреннего бритья. Очень гладкие, очень блестящие. Волосы… Темные, прямые, аккуратно уложенные и почему-то не тронутые ветром. А ветер-то имеется! Ее косынку трепал так, что она ее трижды, пока шла, поправляла.

Все какое-то ненатуральное. Она разозлилась непонятно с чего. Все как-то слишком у этого Петровского!

«Не надо придираться к детям, милые мои. Они такие, какими их создал господь и родители!» – кольнуло в висок изречением, сделанным Кольской неделю назад в учительской.

Над Петровским кто-то постарался вовсю, со вздохом сделала она вывод через минуту.

– Что ты хотел? – Она медленно пошла, стараясь не замечать, что парню приходится семенить рядом с ней по сырой траве и кромка его идеально выглаженных брюк пачкается.

– Анна Иванна, не спрашивайте меня сегодня, пожалуйста, – вдруг попросил Петровский и посмел вцепиться в ее локоть и чуть придержать. – Пожалуйста!

– Почему это? – Она шевельнулась именно так, как надо, чтобы он ее выпустил: не нервно, не испуганно, как-то небрежно и слегка. – Не выучил? Загулял?

– Нет, не гулял, проблемы в семье. С мамой скандалили всю ночь, не подготовился я.

Молодой человек остановился. Дальше идти ему было нельзя. Дальше бы их увидели вместе и… Сначала робкий смешок в коридоре, потом…

Схема известна.

– Врешь? – покосилась она на него подозрительно, вздохнула, не заметив мерзкой лживой искры в темных глазах, и все равно подытожила: – Врешь, Петровский.

– Спро´сите, да?

Он стоял теперь у нее за спиной, и ей было от этого жутко неудобно. Представляла, как он рассматривает ее сзади, как ерзает глазищами по ее плащу, сапогам, косынке. С ненавистью смотрит? С интересом? Или с вожделением?

Последнее исключалось, сделала она для себя неутешительный вывод через мгновение. Ее нельзя было желать, ею нельзя было восторгаться, в ее честь нельзя было слагать стихов. И уж если и подстерегать в темном переулке, то лишь для того, чтобы ограбить или вот, как этот Петровский, послабление себе выпросить.

Почему? Потому что она была заурядной, вот! Так ее охарактеризовал перед своим уходом бывший муженек – Саша.

– Ты заурядная, Анька! Ты настолько обыкновенная, что… что мне зубы сводит! – надрывался он возле двери в ванную, где она заперлась и плакала. – Я не хочу тебя!!! Не хочу уже давно!!! Видеть тебя не могу!!! Ты не женщина, ты учительница! Ты смотришь, говоришь, даже трахаешься, как учительница!

– А это как? – высунулась она в тот момент из ванной с красным, распухшим от слез лицом.

– За-уряд-но!!! – с удовольствием и по слогам прокричал он ей прямо в ухо. – По методическому плану…

Почему он не ушел просто так? Почему уничтожил ее, уходя? Чтобы она после него ни с кем уже и никогда не смогла?! Так ему безразлично было. Он ее никогда не ревновал в их совместной жизни. Теперь-то уж чего?

Так что не мог Петровский смотреть на нее даже с любопытством. Он мог на нее смотреть с неприязнью, к примеру. Или с ненавистью. Они – изверги эти – почти всех учителей ненавидят или боятся. Или, боясь, ненавидят. Они же не могут любить тех, кто с них спрашивает. День за днем, день за днем. Требует, оценивает, наказывает.

Противно!

Она вдруг остановилась и резко глянула себе за спину. Странно, но Петровского она врасплох не застала. Он с тоской смотрел куда-то в сторону и беззвучно шевелил губами. Выглядел он не очень. Подавленным он показался, каким-то раздавленным. Может, в самом деле, родители что-то не то делили? Имущество, детей, чувства?

– Вадим, – позвала она его негромко.

Он дернулся, подобрался, посмотрел на нее затравленно.

– Я не спрошу тебя сегодня, – произнесла она и, перебивая поток его благодарностей, уточнила: – Я спрошу тебя в конце следующей недели по всем темам. Готовься. Будет для тебя зачет. Для тебя одного!

– Спасибо, Анна Ивановна. – Глаза Петровского сделались похожими на две огромные влажные после ночной росы черешни. – Никогда не забуду!

– Ох, господи! – закатила она глаза со вздохом. – Иди уже, занимайся…

Поверила она ему или нет? А разве это важно? Он мог соврать, мог и не соврать. Разбираться она уж точно не станет. Для нее главное было выполнить свое обещание. Своим словом она дорожила, она его стерегла от посягательств извне. И поэтому, когда в учительской на второй перемене математичка Софья Андреевна увлекла ее к окошку и зашептала доверительно, что Петровскому верить нельзя, а она видела, как он Анну Ивановну стерег, значит, просить о чем-то собрался. Она тут же решила, что теперь-то уж точно ни за что его не спросит. Назло хотя бы Софье. Углядела, фря глазастая! Углядела, как Петровский ее подстерегал на пустыре. Так за сыном бы своим смотрела, который вторую неделю прогуливает. Софья хоть и лопочет что-то в его оправдание, мол, мальчик болен, кто ей верит-то?! Отвратительный мерзавец вышел у математички-мамы и инженера-папы. Интеллигентная семья, с чего так?

Это не она, это Кольская так восклицала – дура малахольная. Ее удивляло, – пожалуй, ее одну и удивляло, – с чего это мальчик вырос таким проблемным в среде вполне нормальных родителей. А что родители едва концы с концами сводят, живут до сих пор со стариками, один из которых прудит в кровать, и на отдых дальше пригорода никуда не ездят, ее ни черта не удивляло. И что пацан в чьих-то обносках порой приходит, Кольскую не возмущало тоже.

Может, она притворяется, а? Может, вся ее лояльность, жизнерадостность, беспечность – это все игра? Играет Белоснежку, а внутри ведьма. Хорошо вот ей играть никого не надо. Она такая, какая есть – скучная и заурядная. И другой, и захотела бы, стать никогда не сможет. Бывший муж Саша так и сказал, как приговорил:

– Анька, это диагноз! И с ним тебе жить!..

День прошел как всегда – тускло, безрадостно, муторно. С опросом, с зачетами, с двойками, пятерками, выгоном из класса. Все одно и то же, одно и то же. Каждый сегодняшний день похож на предыдущий и точно будет похож на завтрашний. И заболеть нельзя, и прогулять, и отпуск взять, когда захочется. Они ведь тоже, как и все эти ненавидящие их изверги, обречены. Разница лишь в том, что у тех срок заключения – минимум девять, максимум одиннадцать дет. А у них – пожизненно.

– Мам, привет.

Анна вздрогнула, стерла с лица угрюмость и повернулась на звонкий голосок.

Сын Игорь уже оделся и нетерпеливо гарцевал у входа. Она чуть его не проглядела. Хорошо, позицию выбрала удачную, мимо нее он не проскочил бы. А так снова упустила бы, как вчера, позавчера, позапозавчера.

– Привет, дорогой. – Она потянулась к его макушке, но он увернулся. – Как дела? Как отметки?

– Мам, ну ты же все знаешь, чего спрашиваешь? – сморщился Игорек.

Конечно, он догадывался, что его сегодня похвалил физик на всю учительскую. Пожурила англичанка за ошибки в контрольной. И объявила благодарность матери класска за то, что Игорек помог ей во внеклассной работе. Они же не могли молчать до родительского собрания, когда родитель – вот он, под боком. Они все разболтали. И он не мог расходовать свое время на то, чтобы все это матери пересказывать. Он спешил!

Она безошибочно угадала все это в его глазах, так похожих на глаза отца. Светло-серые, порой со стальным блеском, порой ускользающие в сторону или негодующе посверкивающие. Сейчас ее мальчик негодовал.

– Ты сегодня ночуешь дома, – схватила она сына за рукав куртки.

– Мама, не начинай! – заныл Игорек и потянул из ее руки рукав. При этом он так пыхтел и упирался, что еще немного, и она не удержалась бы на ногах и налетела бы на него. – Мы же договорились, что эту неделю я у папы!

– Та неделя, когда ты у папы, уже прошла, – напомнила Анна сыну, и в душе тут же заныло.

Она теряет! Она и его теряет тоже!!! Она раз уступила, позволив ему пожить у Саши, и все!

– Пошла вторая неделя, ты ночуешь дома. Иначе…

– Иначе что?! – Ему удалось наконец вырваться, он отскочил на безопасное расстояние, с которого она его не достанет. – Иначе что?!

– Иначе ты больше к нему не пойдешь никогда! Я могу это устроить, ты же знаешь.

Она говорила с собственным сыном тихо, властно и надменно. Именно так ей удавалось усмирять самых отъявленных мерзавцев, затаскивающих мерзкий коридорный шепот в класс. Ее некоторые побаивались вполне конкретно.

С сыном ничего не вышло. Он глянул на нее с кривой ухмылкой, вечно уродующей лицо его отца, и выдохнул с неприязнью:

– Ничего ты не сможешь, поняла! И я буду жить там, где захочу! Мне уже двенадцать лет!

– Я помню, что тебе двенадцать лет, – кивнула она коротко и вдела руки в карманы юбки, чтобы, не дай бог, не вцепиться в сына и не начать его трясти от бессилия и злобы. – И что?

– А то! Что, если суд спросит, с кем я хочу жить, я отвечу…

– Су-у-уд? – Она обомлела.

Как все далеко зашло, господи! Ах, Сашка, Сашка! Как ты мог, подонок?! Как мог позволить себе покуситься на последнее, что у нее осталось от их совместного счастья?! Игорек, деточка, маленький смешной кутенок, до шести лет проспавший в маминой кровати. Что он с тобой сделал?! Чем испортил?! Чем купил?! Что внушил?!

– Какой суд, сынок? – выдавила она с трудом, немного справившись с потрясением. – Он что, собрался со мной судиться?! Вы… Вы что, вступили в сговор?! Сыночка… – Горло перехватило, и она всхлипнула. – Ты… Ты тоже предал меня?!

– Мам, не начинай, – промямлил Игорек уже безо всякого выражения, виновато шмыгнул носом и попятился к двери, на ходу надевая шапку и застегивая куртку. – Я еще сегодня дома у папы переночую, а завтра… Завтра точно к тебе, мам.

У папы, значит, дома. А у нее?! Кто она ему? Кто она им всем: бывшему мужу, сыну, извергам, ежедневно наводняющим школу?! Чудовище безликое и заурядное?! Нечто бесформенное? Без души, без сердца, без чувств и желаний? Что… Что они все с ней сделали?!

Анна не помнила, как вышла из школы, как передвигала ноги по раскисшей тропе на пустыре, как вошла в подъезд и поднялась к себе на этаж. Как вошла в квартиру, не помнила тоже. Швырнула сумку с тетрадями на пол, села на маленькую пухлобокую банкетку с обтрепавшимися углами сиденья и замерла с неестественно выпрямленной спиной.

Она никому, вообще никому не нужна. Сначала ее бросил муж. И он не просто ушел к другой женщине – насколько ей известно, он до сих пор один, – он просто ушел от НЕЕ. Теперь ее бросает сын. Он ею тяготится. Ее скучная однообразная жизнь с кучей обязательств и обязанностей не для двенадцатилетнего подростка. Он тоже устал от ее скупых улыбок, от отсутствия чувства юмора, от сгорбившейся над тетрадями спины и незамысловатой еды. Он устал, и он ушел. И его сегодняшнее обещание о завтрашней ночевке у нее – это всего лишь отсрочка. Отсрочка приговора, который Игорек вынесет ей вслед за своим папашей.

Дай только время. Дай только время…

Анна стащила с себя сапоги, аккуратно повесила плащ на вешалку, подошла с опаской к зеркалу. Всмотрелась. Что в ней не так?! Чем она хуже, к слову, Кольской? Такого же среднего роста, что и она. Грудь больше, чем у нее, талия тоньше, волосы гуще и длиннее. Ноги красивее, это сто процентов. У Кольской коленки острые, мосластые, в противных мелких пупырышках. И на ступнях возле больших пальцев по огромной шишке. А у нее ступня узкая, пальцы аккуратные, никаких намеков на шишки.

– Это оттого, что ты обувь на каблуках высоких презираешь, Аннушка, – хихикнула как-то под градусом ей Софья, математичка, когда они отмечали что-то. – А Настасья-то спит, наверное, в шпильках.

Она бы вот тоже, может, шпильки не снимала, да привычку имела вести урок на ногах. Почти никогда себе не позволяла присаживаться.

Идем дальше…

С фигурой все ясно. Поплывшей в талии Кольской было далеко до ее форм. А что касается лица, то нахлобучь Анна на себя столько макияжа, еще не такой красавицей бы вышла, коей каждое утро являет себя школе Кольская Анастасия Станиславовна.

И вдруг захотелось нарядиться. Блажно, глупо, а захотелось. Надеть-то было что. Сашка раньше немного баловал ее, вывозил в шикарные магазины к праздникам и семейным торжествам, на которые приглашались нужные ему люди. Она послушно готовила по рецептам из Интернета, потом наряжалась, потом так же послушно улыбалась всем, кто присутствовал. Потом, с уходом последнего гостя, наряд снимался, убирался в шкаф и забывался. В школу-то она в этом точно не пойдет. Где разрез глубокий, где вырез, где полспины наружу. Это легкомысленно и неправильно. В школе не должно быть никаких провокаций. За этим следят зорко, особенно сейчас.

Она распахнула шкаф в спальне, порылась в вещах, достала длинное черное платье с разрезом в боку почти до талии и обнаженной левой рукой и плечом. Нашла под него туфли. Надела и снова вернулась к зеркалу. Увиденное по пятибалльной шкале тянуло на четыре с минусом или три с плюсом.

Лицо бледное, грустное. Губы бесцветные, вывернутые скорбной скобочкой. Волосы тусклые, стянутые на затылке в пучок, который Сашка презрительно называл гнездышком. Черта с два из нее получится Золушка, собирающаяся на бал. Платье и туфли ни при чем. Принц, вот кто нужен для торжества момента. А принца-то и нет. Какой был, сбежал. Нового не предвидится. Брюзгливая старшая сестра Золушки она скорее. Та самая, которой не пришелся впору хрустальный башмачок.

Анна вытащила шпильки из волос, разлохматила. Лучше не стало. Глаза-то не зажглись. И она просто стала походить на лохматую сестру Золушки.

– Хватит валять дурака, – погрозила она себе пальцем в зеркало. – Иди переоденься и приготовь что-нибудь…

Звонок в дверь застал ее в трех шагах от дверей спальни. И был он столь настойчив и продолжителен, что она переполошилась. Так звонит в дверь беда. Соседи и домашние никогда. Она десять лет живет в этом доме, никто и никогда так не звонил.

– Что?! – выпалила она, резко распахивая дверь.

Мужчина на пороге попятился. Потом пробежался по ней взглядом, с чего-то поскучнел и едва внятно промямлил:

– Здрасте.

– Здравствуйте. – Анна тут же свела колени, чтобы не расходился разрез на боку. – Вы кто? Что вам надо? Почему так звоните в дверь, черт бы вас побрал!!!

– О как! – хмыкнул он, не ответив ни на один из ее вопросов. – А сказали, что учительница. А ругаетесь, как кухарка!

– Вы много видели кухарок?

Надо было захлопнуть дверь перед носом этого замызганного нынешней непогодой умника. Стоит, кривляется, воспитывать пытается. А стоптанные ботинки в грязи. Кромка брюк – стрелки корова языком убрала недели две назад – тоже в грязи. Куртка хоть и кожаная, будто и не из дешевых, но громоздкая какая-то, неуклюжая. Щетина на мрачной физиономии такая, что кастрюли о нее чистить можно запросто. Глаза мутные, может, запойные даже, ей разбираться незачем. Волосы благо что очень коротко подстрижены, иначе можно представить, что за воронье гнездо было бы.

– Кухарок? – Он явно начал катать в голове воспоминания, не вспомнил, качнув головой. – Пожалуй, не знал ни одной. Но вы учительница?

– Да, но репетиторством не занимаюсь. Извините. Всего доброго.

Она отступила назад и попыталась захлопнуть дверь. Но шустрый стоптанный ботинок тут же наступил на ее территорию, преградив путь двери грязным мыском.

– Что?! – Она переводила взгляд с ботинка на хозяина, готовя себя к долгой нудной обороне, в этом-то учителям равных не было, чего уж. – Вы! Себе позволяете?! А???

– Идемте, – выдохнул мужик и скрипнул кожаным карманом, доставая оттуда удостоверение. – Вот… Из полиции мы… Володин я.

Игорек!!! Ей сделалось так страшно, что она, тут же позабыв об удерживаемых ею позициях, мелко, судорожно попятилась. Что-то с сыном!!! Он куда-то торопился и…

– Он?.. Что с ним?! Он жив??? Игорек??? Он… – залепетала она, чувствуя, как синеют от ужаса ее губы, щеки, шея.

– Успокойтесь, учительница. – Из густой черной щетины вдруг проступили обветренные губы, которые попытались улыбнуться. – Я не знаю никакого Игорька. Речь идет о ваших соседях сверху. Нам с вами надо пройти наверх.

Испуг отступил так же стремительно, как минуту назад взялся ее душить. Хвала ее педагогическому опыту, вечно держащему на контроле все эмоции.

– С какой стати мне идти к соседям наверх? – насупилась Анна, не желая так быстро извинять полицейского за вторжение в ее дом и душу. – Меня в гости никто не приглашал.

– Да уже и не пригласят. – Володин вздохнул, убрал свой грязный башмак на лестничную клетку. – Вы нам нужны в роли понятой. Никого больше нет, все на работе. Вы пришли раньше, вот мы к вам и зашли.

– Понятых, насколько я знаю, должно быть двое?

– Да. Второй – мужчина с восьмого этажа. Возможно, вы знакомы.

– Нет, – тут же отрезала она. – Не знакомы. Я почти никого тут не знаю.

– Что так? – удивился он. – Некогда?

– Незачем, – буркнула она и надавила на него дверью. – Ступайте, я сейчас переоденусь и приду. Какие конкретно соседи набедокурили?

– Вы увидите. Там дверь открыта. – Он повернулся к лестнице, но вдруг снова глянул на нее, и снова сквозь щетину проступила его обветренная улыбка. – А мне вы не переодетой очень даже нравитесь, Анна Ивановна.

Откуда он ее знает, интересно? Она не представлялась.

А-а-а, наверное, соседи, попавшие в историю, подсказали. Это она никого не знает и порой не замечает, проходя мимо. В гости не зовет, сама к ним не ходит с пирогами и домашним печеньем. Не потому, что не печет, а потому, что времени нет на общение. Ее-то могли знать. И могли подсказать.

Не могли!

Те соседи, на осведомленность которых она надеялась и которые, по ее подозрениям, набедокурили, были мертвы. Муж и жена – молоденькие, красивые ребятки, как охал второй понятой, седовласый дядька с восьмого этажа, которого она вообще не помнила.

Молодые были изрезаны так, что рассмотреть цвет ковра на полу из-за их крови было невозможно. В квартире все было перевернуто вверх дном.

– Что-то искали! – шепнул авторитетно все тот же седой мужик в тапках на босу ногу и растянутых до невозможных размеров трениках. – Деньги, наверное, драгоценности.

Аня рассеянно поводила взглядом по сторонам, старательно избегая смотреть на кровавое месиво в центре большой комнаты. Что могло быть у этих молодых? Что такого ценного, ради чего с ними сотворили подобное?! Они и пожить-то не успели, и нажили немного. Обстановка скудная, шторы на окнах дешевые, кресла допотопные с деревянными боковинками, такие у ее мамы, помнится, на даче стояли, пока она их из-за ветхости не выбросила.

– Не думаю, – отозвалась она через продолжительную паузу и глянула в окно.

Снова собирался дождь. Противный, ледяной, с пронзительным ветром. А она окно в кухне распахнула, когда уходила. Теперь стопка тетрадей, оставленных на обеденном столе, промокнет непременно. Дождь косой, как раз в ее окна. И…

– Обратите внимание на положение трупов, – забубнил какой-то мужик, соратник щетинистого. – Они лежат крест-накрест.

– Наверное, сектанты! – снова зашипел второй понятой, все время находясь у нее за спиной и все чем-то шурша и шурша без конца.

– С чего вы взяли? – отозвалась сердито Аня. – Как стояли, так и упали. Возможно, не ожидали нападения. Просто стояли и разговаривали, возможно, когда им были нанесены смертельные ранения. Ужас-то какой…

Володин, сидевший возле жертв на корточках, глянул на нее внимательно, коротко улыбнулся и кивнул, проговорив:

– Вы, скорее всего, правы, Анна Ивановна. Следов борьбы нет.

– Ничего себе, – хмыкнул едва слышно седой у Ани за спиной. – Кровищей все стены улиты, а у него следов борьбы нет! Так вот они и работают! Думаешь, найдут?! Черта с два… Следов борьбы у него нет, умник!

Аня оглянулась и неприязненно уставилась на соседа с восьмого этажа. Тот оживленно жевал! Шуршал карамельками, как оказалось. Их у него было много. Карман спортивной олимпийки оттопыривался. Он и Ане предложил, она отказалась. Жевать в таких условиях!!! Чудовищно. Пусть изверги ее закалили за годы неблагодарного труда, но чтобы так…

Они топтались в коридоре еще минут двадцать. Внимательно слушали, что им говорили сотрудники полиции. Седой даже кивал. Аня, если честно, не вникала. Дождь за окнами разошелся не на шутку, а у нее тетради. А этим несчастным ее присутствие уже никак не могло помочь. И тяготило ее общество незнакомых суетящихся людей, сильно тяготило.

Она без конца куталась в высокий воротник толстой вязаной кофты, вдыхала тонкий запах своих духов, застрявший в мохнатой шерсти. Переминалась с ноги на ногу и медленно продвигалась к распахнутой двери погибших. Удрать хотелось нестерпимо.

Домой!

Ей впервые за многие недели остро хотелось домой. Не пугала пустота без мужа и Игорька. Не пугала тишина, которая все последнее время ее угнетала и выворачивала душу наизнанку. Хотелось запереться на все три замка, переобуться из уличных кроссовок в теплые мохнатые тапки, сварить кофе, слепить аккуратненький бутербродик с листом салата, сыром и тоненьким ломтиком семги. Потом засесть за тетрадки, необременительно как-то это сегодня было. Потом, когда совсем стемнеет, зажечь любимый ночник, свернуться клубочком в углу дивана и под тихий лепет телевизора позвонить Ирке. Сто лет не общались, уже и соскучиться успела.

Ирка была ее любимой и единственной подругой. Их отношения были очень древними, уходящими своими корнями в ясельное детство, кажется. Аня сколько себя помнила, столько помнила Ирку – суматошную полнотелую блондинку с очень активной личной жизнью и желанием всегда быть в курсе всего. Сашкин уход из дома Ани она просмотрела и дико дулась на подругу.

– Вечно все скрываешь! – шипела она на нее при встречах. – У вас были проблемы, а ты скрыла!!!

– Не было проблем, – вяло отзывалась Аня, лежа на диване, как покойница. – Все было превосходно, и тут – бац!

– Бац просто так быть не может. Тут не бац, а бабс!

– В том-то и дело, что нет никого.

– Ага! – кривила красивый яркий рот Ирка. – Нет у него никого, как же, поверю! Если нет бабы, значит, есть мужик.

Аня принималась яростно отстаивать гетеросексуальные особенности своего бывшего, они собачились с Иркой, потом шли в кухню, принимали по мензурке коньячку, чтобы сосуд расширить, как любила говорить подруга. И Сашкину подлость оставляли на потом. Как-нибудь «потом» отодвигалось и отодвигалось. Ирка снова с кем-то мутила, Аня отстаивала право быть хорошей и единственной матерью своему сыну. И посему, по ее подсчетам, которые она совершала, стоя у распахнутой двери погибших соседей, виделись они в последний раз с подругой месяца три уж как назад. И почти тогда же созванивались. Непорядок! Надо восполнить пробел. Надо позвонить, пригласить к себе. Теперь вот и любопытство ее есть чем побаловать. Под мензурку можно будет поохать, пожалеть погибших. Следом и себя, живых, но прозябающих.

– Вы, Анна Ивановна, не спешите удрать, – заставил ее вздрогнуть Володин, осторожно тронув за локоток и поймав буквально на пороге. – Вам еще бумаги подписать нужно.

– Уже скоро?! – Она подняла на него расстроенные глаза. – Мутит, если честно.

– Меня, если честно, тоже, – шепнул он ей доверительно и опустил глаза вниз. – Там у вас, в квартире, чисто, уютно, наверняка пироги есть.

– Нету, – растерялась она, не понимая, напрашивается он к ней в гости или просто мечтает сменить обстановку все равно на что. – Не пеку. Некогда.

– Я так и думал, – кивнул Володин.

Тут же громко позвал кого-то по имени и через минуту потащил ее и седого с восьмого этажа за кухонный стол расписываться в бумагах. Но тут возникло неожиданное препятствие: авторучка перестала писать. Володин и дул на нее, пытаясь растопить застывший гель дыханием. И раскручивал, проверяя стержень на наличие геля. Все будто было, а ручка не писала. Ане даже показалось, что он нарочно все это проделывает, чтобы задержать ее в этой квартире подольше. Уж из вредности или как, неизвестно, но злой умысел был ею заподозрен. Проклятый педагогический опыт, заставляющий все и вся брать под сомнение. Выучили малолетние изверги, на всю жизнь выучили!

– Вот вам авторучка, господин полицейский, – протянула она ему авторучку, нашарив ее в кармане кофты. – Эта пишет сто процентов.

Володин кисло улыбнулся. Пошутил что-то про учительский специнвентарь в каждом кармане. Взял с них подписи и отпустил наконец. О том, что он явится к ней уже через час, предупредить он позабыл. А явился!

– Что-то еще?! – вытаращилась Аня на Володина, маетно зависшего в ее дверном проеме. – Где-то еще расписаться? Или авторучкой снабдить?

– Нет, нет. Все закончено, тела увезены, квартира опечатана, так что… – Он развел руками, потом опустил их, бока кожаной куртки виновато хрустнули.

– Так что? – Аня вставила кулаки в бока.

Если этот заросший мужик намеревается напроситься к ней на чай, обмахиваясь удостоверением, то он сильно просчитался. Ей некогда! У нее осталось три контрольные, которые ей надо было проверить. Контрольные принадлежали очень проблемным деткам (цитата Кольской), и поэтому она оставила их на потом. Решила сначала немного перекусить и даже приступила к приготовлениям, а потом уж и проверкой заниматься. И Ирке еще надо позвонить непременно. Чего ему надо?! Чего он снова пришел?

Настроение Анны Володин прочувствовал молниеносно. И ощетинился уже весь, надувшись, распыхтевшись.

– Надо задать вам парочку вопросов, – жестким, хрустящим голосом произнес он через минуту и покосился с укоризной.

– На предмет? – Она решила пока не отступать.

– На предмет того, что произошло у вас сегодня в подъезде.

– Не могу представить, чем могу быть вам полезна.

Она выдержала тон и осанку великолепно, невзирая на то, что одета была в вельветовые Сашкины портки, износившиеся чуть не до дыр, и его же клетчатую байковую рубаху.

– И все же вопросы есть, – проскрипел Володин и нагло попер в ее квартиру.

Вошел, огляделся, тут же снял куртку и грязные ботинки и пошел без приглашения в ее кухню, на ходу пояснив, что подозревает, там что-то горит. Картошка, слава богу и Володину, не сгорела, покрывшись хрустящей корочкой. И рубленый бифштекс, который она разогревала сверху, остался цел. Сейчас бы самое время покушать. И по времени, и по желудочным спазмам было пора. Но не есть же при этом наглом полицейском. А бифштекс был один. И картошки полторы ложки.

– Одна живете? – Он выключил газ, успев заглянуть под крышку сковородки.

– С чего это вы взяли? – Аня села к столу, пододвинула к себе непроверенные контрольные.

– Приготовлено на одну порцию, – бесхитростно пояснил Володин и тут же без переходов спросил: – Вы не знали погибших?

– Нет, – ответила она поспешно, пожалуй, слишком поспешно. – Нет, не знала. Я тут вообще никого не знаю.

– Недавно переехали?

– Да нет, давно живу.

– А что так? – Темные усталые глаза смотрели на нее с недоумением. – Не желаете общения?

– Мне общения за глаза в школе хватает. – Аня вздохнула, кивнула на стопку тетрадей. – И общения, и занять себя есть чем. Так что с соседями контактировать некогда.

– И что, даже не здороваетесь ни с кем? – не поверил Володин.

И вдруг полез в ее посудный шкаф, достал две тарелки, аккуратно разделил картошку, разломил бифштекс прямо в сковороде, все разложил на две тарелки, поставил их на стол и уселся без приглашения.

– Есть хочу – сил просто нет, – пояснил он просто, хватаясь за вилку, и мотнул головой в сторону второго стула. – Да вы присаживайтесь, покушайте.

– Спасибо! – фыркнула Аня.

Сил возмущаться и орать на наглого копа не было. Все силы высосали изверги. Потом еще это страшное убийство буквально над головой. Честно? Она немного даже рада была, что он напросился. Поначалу-то хотелось укрыться у себя в доме. А как укрылась, страх поспел. Пускай немного посидит, поговорит. Пускай даже разделит с ней ее нехитрый ужин. А оставшиеся плохие контрольные она потом проверит. Радость-то невелика, продираться сквозь груду ошибок.

Она села, взяла вилку, ухватила из плетеной корзинки кусочек хлеба, начала есть. На Володина она почти не смотрела. Зато он ее рассматривал без стеснения, справившись с половинкой бифштекса и ложкой картошки за пару минут.

– А вы очень красивая, Анна Ивановна, – подвел он черту под своими наблюдениями через какое-то время.

Хорошо, она жевать к тому времени закончила, а то подавилась бы непременно.

– Это кто говорит? – решилась она на вопрос, довольно глупый, но не молчать же.

– Это я вижу, – кивнул он заросшим до безобразия подбородком. – Очень красивая.

– Не все так считают, – отозвалась она задумчиво, а потом со вздохом призналась: – Вернее, никто так не считает.

– Глупости! – не поверил он и тут же полез включать чайник. Хорошо, догадался, обернулся на нее и спросил разрешения: – Позволите?

– Валяйте, – скупо улыбнулась Аня.

День сегодня был вообще непонятный какой-то. Неправильный. Сначала Петровский к ней пристал с просьбой, а потом на каждой перемене благодарственно мерцал глазищами в ее сторону. Потом Игорек учудил, дурачок маленький. Судиться с родной матерью собрался за право жить с отцом! Это надо же! Потом убийство этажом выше. Володин этот…

Вернее, Володин был сначала.

– Кстати, а откуда вы узнали, что я учительница?

Аня с интересом наблюдала, как уверенно распоряжается Володин ее сахарницей, чайником, упаковкой с шоколадными пряниками. Ну свой просто, в доску свой. Везде, интересно, или только у нее?

– Так второй понятой сообщил. Мы когда квартиры обзванивали, он нам и сообщил, что учительница живет там-то и там-то. И она должна быть дома. Он будто из окон видел, как вы из школы возвращались.

– А-а-а, понятно.

Аня попыталась вспомнить седого пожилого дядьку. Но сколько ни морщила лоб и ни теребила память, не вспомнила. Ни разу не видела она его. Или не замечала. Такое с ней могло случиться запросто.

– Чай, сударыня.

Володин поставил перед ней щербатую Сашкину чашку, которую она пыталась трижды выбросить, да так и не смогла. Сашка ее с отдыха как-то привез. И с чего-то постоянно над ней печалился. Сядет, бывало, за стол, на неподвижную чайную гладь смотрит и вздыхает, и вздыхает.

«Это у него какие-то паскудные воспоминания с этой баклажкой связаны, – хищно шипела на чашку Ирка, выслушав подругу. – Не иначе кобелировал, гад, на отдыхе».

С тех пор прошло пять лет. Чашка часто падала, выкрашивалась по краям, но странно оставалась целой. Забрать с собой ее бывший муж не пожелал. Проглядел, наверное. А она пыталась выбросить, но не смогла. И ее теперь ей Володин всучил. Намеренно или как?

– Я думал, это ваша любимая чашка, – вдруг брякнул он, угадав ее замешательство. – Но, видимо, ошибся. С ней связаны неприятные воспоминания? Я угадал?

– Вы постоянно все угадываете? – надула она губы. – Так бы преступления раскрывали. Кстати, что думаете об этом убийстве?

Она подняла голову к потолку. Поежилась, снова вспомнив вид окровавленных, растерзанных тел.

– Пока ничего не думаю, – поскучнел сразу Володин и опустил голову. – Пока сижу у вас, коротаю время, может, народец с работы соберется, пойду с опросом.

– Ах, вот как! Время, стало быть, коротаете! Сожрали мой ужин, теперь жрете мои пряники, и это называется: коротать время?! Да… Да пошли вы! – Она запнулась под его усталым взглядом, который, допусти его, и тетрадки, не раскрывая, проверять сможет. И добавила почти шепотом: – Пошли вон.

– Не пойду я никуда, Анна Ивановна. Мне в самом деле время убить надо. Но я ведь мог и в кафе напротив вашего дома посидеть. А я не пошел.

– Экономный какой! – Она оттолкнула от себя ненавистную чашку, расплескала чай.

– Не в экономии дело. Просто… Просто с вами мне приятнее коротать это самое время. Я вас обидел?

– Наконец-то догадались! – фыркнула Аня и начала протирать стол кухонным полотенцем. – Ведете себя как…

– Болван неотесанный? – подсказал Володин с грустной улыбкой. – Что есть, то есть, спорить не могу. Совсем огрубел со всем этим, – и его голова тоже поднялась к потолку. – Как быть нежным-то, когда так вот все? Вы ведь тоже в школе наверняка чертенеете к концу дня?

Она промолчала, но про себя кивнула. Еще как чертенеет! Сама себе противна иногда. Но Володину об этом знать совершенно необязательно.

– А что касается двойного убийства, совершенного, предположительно, сегодня в промежутке с восьми утра до полудня, то одно могу сказать точно – совершено злодеяние не с целью грабежа.

– Как? – удивилась Аня, решив пока не дуться на него за прямолинейную неотесанность. – Но там же все было вверх дном! Там же явно что-то искали!

– Искали, может быть. Но не деньги, не украшения, не другие ценности. Кошелек в прихожей в сумочке одной из жертв цел. Там денег прилично, карточки банковские с кодами, нацарапанными на липкой бумажке. Кольцо с сапфиром на пальце убитой не сняли. Вторая жертва – мужчина – тоже не была ограблена, на шее золотая цепь с крестом. И борсетка в прихожей с ключами и документами на машину. Грабеж исключается, – подвел предварительную черту Володин. И сам себя спросил: – Тогда что? Зачем перевернули весь дом?

– Что-то искали. Это ясно.

– Не совсем, – не согласился он.

Вдруг протянул руку к ее руке и нежно погладил по ладони. И объяснение придумал смешное: будто капли от расплескавшегося чая на руке остались. А она уверена, что не было там никаких капель. Уловка это или художественный вымысел.

– А что тогда? – Аня смущенно сжала пальцы в кулачок. – Если не искали, то зачем такой погром?

– Вот вы умная женщина…

– Спасибо!

– Умная женщина, наблюдательная, в силу своей профессиональной деятельности, – словно не слыша ее, продолжил Володин. – Вам приходится, как полководцу, наблюдать за людьми каждый час. И так день за днем, день за днем. Что бы вы сказали об общей картине?

– Погрома?

– Да.

– Ну… Если не ограбили, если не искали, то тогда ловко имитировали.

– Точно! – обрадовался Володин. – У меня вот сложилось именно такое ощущение. Что переиграл убийца с беспорядком. Как-то все так глупо навалено. Покрывала с кровати и дивана стащил, подушки вспорол, а ящики из шкафа и серванта не вытащил. Странно…

– В самом деле, – согласилась Аня и поежилась. – Знаете, если честно, то, пока я там была, меня все время не покидало странное ощущение.

– Какое? – Он вытянул шею из воротника.

– Не могу сказать, но что-то меня там коробило.

– Что, Анна Ивановна?! Что??? Вы не представляете, насколько это может показаться важным. Любая мелочь! Любой штрих!

– Не могу вспомнить. – Она задумчиво теребила прядь волос, выбившуюся из ее учительского пучка. – Вот… Вот вы говорите, кольцо с сапфиром, цепь золотая, а обстановка квартиры бедная. Чрезвычайно бедная.

И она не без гордости осмотрела собственную кухню. Не супермодно и шикарно, но классически уютно и не бедно.

– Молодец! – похвалил Володин, глянув в ее сторону озорно и одобрительно. – А вообще что вы о них знаете?

– Ничего, – сникла тут же она. – Говорю же вам, ни с кем не знакома. Не вижусь, не общаюсь.

– А соседи по лестнице? – снова удивился Володин.

– Одни соседи постоянно в разъездах. Бывают крайне редко. Может, раз в полгода и являются. Вторых вообще не видела ни разу, – соврала она.

Соседи номер два, вернее, соседка подвергалась с ее стороны конкретному игнору только лишь за то, что однажды позволила себе повиснуть спьяну на Сашке. После этого Анна ее просто-напросто не замечала.

– И что, вы вообще этих верхних никогда не видели?

– Говорю же вам, нет. И понятого этого в трениках тоже не видела. И погибших. А он вон меня, оказывается, знает. Наблюдательный…

Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить, что же ее так покоробило в квартире убитых, когда она там находилась, но ничего, кроме шуршания фантиков в кармане спортивной куртки седого мужика, так и не вспомнилось.

– Что-то там было не то, – подвела она черту под мучительными размышлениями. – Что-то не вяжется.

– Господи, как бы вы мне помогли, если бы вспомнили.

Володин так разволновался, что вцепился в ее кулачки и нервно сжал, делая ей немного больно. Спохватился, когда она поморщилась. Отпрянул, извинился и тут же полез из-за стола, начав снова извиняться и прощаться.

– Засиделся я, в самом деле. Пойду я. А вы, Анна Ивановна, если что-то вспомните, позвоните мне.

И он, не особо церемонясь, взял с полки под зеркалом в прихожей ее мобильник, вбил туда свой номер и назвал себя Володиным.

– Позвоните? – спросил он еще раз, прежде чем дверь закрыть.

– Если что-то вспомню, непременно, – пообещала Аня, уверяя саму себя, что сумеет забыть о нем уже завтра к вечеру.

Но странно, стоило за ним закрыться двери, как она принялась думать о нем и только о нем. Начала с медленной, размеренной оценки его как мужчины.

Сочла, что лет ему под сорок, хотя из-за небритости и неухоженности он и выглядит старше. Потом решила, что он холост. Брюки не просто измялись, они и не гладились никогда. Как следует не гладились. Ботинки стоптанные, напрашивались на явную замену. Обратить внимание Володина именно на это было тоже некому, решила она. Куртка кожаная, хоть и дорогущей была, валялась, кажется, где придется. И голоден, чудовищно голоден. Жена уж наверняка бутербродов каких-нибудь ему бы наделала и дала с собой, и термос с кофе в машине валялся бы. Как у ее Сашки, когда он распространителем работал и ел и спал на ходу. Аня всегда заботилась о нем, всегда утром у двери вручала ему пакет с бутербродами, пирожками, котлетами, термосом с чем-то горячим. Потом Сашка вырос из своей должности, из ее пирожков, стал сначала начальником отдела, потом замом директора где-то. И ушел! И теперь тоже один, как и Володин. Но он как-то не так один. Сашка чрезвычайно опрятен и наряден. И за Игорьком следит пристально в этом. Но он один. Точно один! И Игорек неоднократно повторялся, что у папы до сих пор никого нет. И разведка в лице главного агента Ирки доносила – у Сашки ничего серьезного ни с кем. А поди же ты, какая разница между этими двумя мужиками.

– Все люди разные, милочка, – сонно заявила где-то через пару часов ей Ирка в телефонную трубку. – Не может быть одинаково опрятных Сашек и одинаково безалаберных Володиных.

– Да он не то чтобы безалаберный! – вступилась с жаром за Володина Анна и тут же получила порцию подозрительного любопытства в ответ.

– Он что, тебе понравился?! – ахнула подруга, забыв зевнуть в сто двадцать четвертый раз за последние десять минут. – Этот небритый, неумытый мент в грязных стоптанных башмаках тебе понравился???

– Ир, он не мог мне понравиться, во-первых. – Аня раздраженно поморщилась, уже пожалев, что рассказала Ирке все. – Во-вторых, почему это он неумытый?

– Если бы морду умывал, то и побриться бы не забыл. Он в зеркало-то, наверное, смотрится раз в месяц. – Подруга судорожно вздохнула и вдруг всхлипнула. – Надо же так пасть русскому дворянству, а! Стоило пижону за дверью раствориться, так ты всякую нечисть уже в дом тащишь.

– Ты не мели чепухи. – Аня вдруг как-то сразу успокоилась, расслышав в голосе подруги неподдельную плаксивую тревогу. – Я его не тащила никуда. Он просто говорил со мной о соседях…

– Кстати, о соседях! – подхватила тут же Ирка со зловещим клекотом. – Ты ведь живешь, как на острове, Нюрочка!!! Ты же никого в упор не видишь за извергами своими, за тетрадками, за заботой об Игорьке! Не видишь, не знаешь, не замечаешь!

– А оно мне надо? – И Аня нарочито громко зевнула, следуя примеру подруги. – Зачем, Ир?! Лишняя словесная обуза. Иду я себе и иду с работы, проскочила в квартиру – и замечательно. А это надо о чем-то говорить, раскланиваться, придумывать что-то. Не могу! Сил нет и желания!

– Ага… – Подруга вдруг надулась, когда она дулась, то сопела часто-часто и еще время от времени фыркала, как ежик. – По этой самой причине ты и меня избегать начала.

Не спросила, констатировала.

– Нет, Ир, с тобой сложнее. С тобой я бы просто расквасилась.

– А без меня?

– А без тебя заморозилась, – нехотя призналась Аня. – Как треска какая-то! Знаешь, что сегодня мне родной сын выдал?

– Что?

– Судиться собрались они с папой со мной.

– Как это?! – опешила Ирка, перестав сопеть и снова начав всхлипывать. – За имущество, что ли? Я тебе сразу сказала, отдай ты ему его дрова и…

– Да нет, милая, не за деревяшки. За Игоря.

– Что-о-о-о??? – Ирка тут же зашлась такой матерщиной, что у Ани ухо вспыхнуло. – Вот сволота, а!!! Мало того что сам ушел, так еще и пацана переманивает. Прикармливает, паскуда!!! Видела я их тут как-то днем в ресторане. Обедаем, говорит Шурик. С сыном решили вкусненького перекусить. А вкусненькое в этом кабаке твоей месячной зарплаты стоит. А пацану много ли надо?! Счет увидал, который папа оплатил, и слюни распустил тут же. Тебе-то экономить приходится, а там шикуют! Вот гад, а!

Аня вздохнула, посмотрела на портрет сына на длинной полке под серый мрамор. Обо всем этом она уже знала, Игорек потчевал ее подробностями, когда приходил домой от папы. О чем он умалчивал, о том она догадывалась.

– Но ему, Ань, все равно Игоря не отдадут.

– Почему?

– Потому что он постоянно в разъездах, так?

– Вроде…

О новой работе Сашки она мало что знала. Это раньше, когда он распространителем всего на свете работал, она знала все-все. Он взахлеб рассказывал ей всякие интересные истории, а она внимательно слушала. А потом, когда начал карабкаться вверх, красноречие поутратил. И довольствоваться ей приходилось лишь сведениями, получаемыми от сына или от Ирки.

– Вот! Как он сможет заниматься воспитанием сына, разъезжая-то так?!

– Не знаю.

Аня покосилась на три непроверенные тетради, ей все еще не хотелось лезть в них. Все еще не хотелось рыться в ошибках, не хотелось пытаться уловить смысл в том, в чем смысла не могло быть априори.

– А я знаю! Знаю! Нельзя доверить человеку ребенка, если у него нет времени на его воспитание и на то, чтобы присматривать за ним. Ты не дрейфь! Пусть только попробует в суд сунуться, мы ему такое устроим… Ты же не пьянь, не безработная какая-нибудь. Ты у нас уважаемый всем человек.

– Ага, особенно двоечниками. – Анна снова покосилась на тетрадки. – Ты у них мнения спроси, они тебе такого наговорят.

– Это не в счет, – опротестовала тут же ее теорию Ирка-адвокат. – Ладно, давай-ка прощаться, подруга. Дел еще по дому невпроворот. Завтра на работу. Тебе к первому уроку?

– Нет, ко второму.

– Везет, поспишь подольше. – Ирка вздохнула, зевнула, шепнула что-то и тут же простилась, повесив трубку, но перед этим успев пообещать, что забежит как-нибудь на неделе.

А Ане все же пришлось проверять тетрадки. Она оттащила их в кухню, но прежде чем пробираться сквозь безграмотную ерунду, она сварила себе кофе, слепила тоненький бутербродик с листиком салата и ломтиком красной рыбки. На кофе с бутербродом у нее ушло минут десять. Потом полчаса на то, чтобы поставить три жирные двойки. Две за безграмотность и лень, третью за полное отсутствие и первого и второго.

Галкина Нина не стала утруждать себя написанием сочинения, она просто вложила в тетрадь записку с просьбой понять ее и простить, поскольку она так же, как и Петровский, переживает семейный кризис.

Слухи, стало быть, все же просочились. Проросли буйными ростками с пустыря, где ее подстерегал Петровский, забрались по ступенькам школы, вскарабкались выше на этажи, заползли из шумного школьного коридора в классную комнату и были взяты извергами на вооружение.

Аня не рассердилась, нет. Она расстроилась. Софья-математичка оказалась права – Петровскому веры нет. Почему права оказалась Софья, а не она? Почему Петровский солгал? Почему использовал ее? Такой гнусный по природе своей или учится приспосабливаться?

– Ох, дети, дети, – шепнула с горечью Анна, швырнула три последние тетрадки в общую стопку и пошла с ними в прихожую, чтобы убрать в сумку.

Почти тут же зазвонил домашний телефон.

– Алло? – сняла она трубку и почему-то, наивная, тут же подумала про Володина.

Это мог быть и Игорек, вдруг заскучавший по маме и измучившийся чувством вины, что обидел ее утром. Это мог быть Сашка с очередными отвратительными требованиями быть благоразумной. Она, по его мнению, не должна была драматизировать нелепейшую, на его взгляд, ситуацию. Какая разница, на чьей территории живет мальчик? Он же с родителем. А то, что Аня задыхается без сына в пустом доме, так это блажь. И то, что ей непременно нужно целовать сына в макушку перед сном, вообще ни в какие ворота не лезет. Он должен расти мужиком, сильным, непреклонным. И да, бессердечным, если того требуют обстоятельства. И весь ее лепет о том, что ей не нравится жестокость, зародившаяся не так давно во взгляде ее сына, пускай она перенесет на своих учеников. Им пригодится. Его сыну – нет!

– Алло? – повысила голос Анна, не услыхав ответа. – Кто это?!

Это не был Володин, не был Игорек, и Сашка тем более. Это был кто-то бестелесный, кто-то ужасный и злой. И он едва слышно, голосом, схожим с шелестом осенних листьев под ногами, прошептал ей на ухо:

– Сссу-у-ука-а-а, издохни-и-и…

Трубку бросили. А она стояла со своей телефонной трубкой еще какое-то время, не в силах сдвинуться с места.

Господи!!! Что это было только что?! Кто посмел?!

Память тут же послушно начала выдергивать эпизоды неприятных стычек с учениками. Все пролистав, Аня недоуменно подергала плечами. Не было ничего такого, хоть убей, не было. Она себя контролирует из последних сил, чтобы не поддаться провокации, чтобы не наорать, не ударить, без нужды не выгнать из класса или вызвать родителей. Она себя держит в руках! И даже эта противная Кольская ее несколько раз на педсоветах в пример ставила.

Было что-то такое неприятное, со слезами группы девочек, с ором их родителей в учительской, но уже давно. Еще в самом начале учебного года, когда девчонки удумали в школьном туалете курить и малышей гонять. А теперь весна! Уже май скоро! Не могли же они так долго вынашивать свой гнев. Не могли. Дети в их возрасте сколь эмоциональны, столь и забывчивы.

Кто тогда вдруг возжелал ее смерти?!

И вдруг накатило! Глаза сами собой поднялись к потолку, и он словно сделался стеклянным, воссоздав всю картину сегодняшней кровавой бойни. Вспомнилось все до мельчайшей детали. Окровавленный ковер, брызги крови на стенах, на мебели, остекленевшие мутные глаза девушки, спутавшиеся, взмокшие от крови темные волосы парня.

Вдруг… Вдруг это какой-то серийный убийца, надумавший уничтожать жителей их подъезда?! Вдруг он начал с них, а теперь доберется и до нее?!

Она летала по квартире как сумасшедшая. Проверила все замки на двери. Задвинула тяжелую щеколду, хоть за одно это спасибо бывшему – сделал, когда жил. Закрыла окно в кухне, остальные и не открывала. И плотно задвинула шторы, хотя на улице было еще светло. Пустила в ванну такую горячую воду, что рука еле терпела. Хотелось согреться, зажариться, ее трясло как в лихорадке. Насыпала горсти три морской соли, влезла в воду по самые уши и замерла.

Это шутка? Злой розыгрыш? Кому-то надо ее напугать? Или все же, все же отголоски дневного преступления?! Кто ответит, черт побери?!

Сколько ни крутилась в ванной, сколько ни намыливала себя, никого, кроме Володина, ни надумала. Ему надо звонить. Он что-то придумает, как-то да ответит.

Ответил! Да как!!!

Глава 3

В квартире было тихо и душно. Нина толкнула ногой дверь сразу, как вошла. Подождала, пока та щелкнет замком, запираясь, и громко позвала:

– Па! Па, ты дома?!

Отца дома не было, хотя его рабочий день должен был уже закончиться. Нина вздохнула. Что-то с предком в последние дни такое творилось, чему она вообще не могла дать объяснения. Он подолгу запирался у себя в комнате, почти не выходил на кухню, откуда раньше она его веником гнала, чтобы не мешал ей готовить своей болтовней про невероятные открытия и их с Нинусиком светлое будущее.

– Вот, дочуня, смогу защитить свой проект, тогда мы с тобой… – Отец мечтательно жмурился. – Куда хочешь слетаем!

– Куда, па? В Африку, что ли? – фыркала Нина в сторону отца недоверчиво.

– Может, и туда, – загадочно ворочал он бровями. – А что!

– Сиди уж, африканец! – смеялась она беззвучно.

Отца она считала большим талантливым ученым и вместе с тем рассеянным и не приспособленным к нынешней жизни дитятей. Там, где отец трудился, к нему было несколько иное отношение. Там его считали неудачником. Но наряду с этим пользовались его мозгами, как и кому хотелось. Нина злилась, пыталась учить его жизненной хитрости. Получалось плохо. Отец переучиваться не хотел. И все время мечтал. Мечтал сделаться богатым, осчастливить дочь, показать ей мир мечтал. Но при этом почти ничего для этого не делал, по-прежнему просиживая старые штаны в своей старой конторе, зачатой еще в социалистическом, удобном для многих мирке.

Где-то полгода назад он вдруг посерьезнел, начал приносить работу на дом. Подолгу просиживал у себя в комнате. Потом был период ликования, следом на отца накатила озабоченность, а совсем недавно ей почудился в его глазах страх. И как-то пару раз он вдруг приходил к школе ее встречать вечером после секции. Свою странность в поведении объяснить отказался. На неделю воцарился мир и понимание. Отец шутил, был в приподнятом настроении, но с телефоном по-прежнему запирался в своей комнате почти каждый вечер. И еще начал уходить куда-то. Без объяснений уходил, без объяснений возвращался. Каких-то незнакомых людей стал в дом приводить.

Вот и сейчас его нет. Нина это поняла по тапкам отца, сиротливо жавшимся к стенке прихожей. И даже в комнату не пошла. Зачем? Она переоделась, разложила учебники на столе, показав им длинный язык – учить страшно не хотелось, но надо было. Подружке обещала. Ее подвести она не могла. Подруга – это святое.

Потом приготовила поесть, села к столу, пододвинула к себе тетрадку и учебники и… тут же минуты через две начала болтать по телефону.

Ну не училось, ну! И неохота, и новостей и планов куча, которые надо обсудить, обтрещать с подругой. И душно ужас-то как! Окно, что ли, открыть? Так высоты она боится. Нина покосилась в сторону окна. А что, если открыть, и отойти от окна подальше, и учить уроки не за столом, что рядом с окошком, а на диване? Идет! Подумано – сделано. Она открыла окно, занавесила голый проем, плюхнулась с разбегу на диван и…

И тут же услыхала нечто, заставившее ее швырнуть учебник в сторону. Какое-то странное осторожное шарканье. Что за фигня?! Отец дома? А тапки?

– Па? – снова позвала она, и он снова не отозвался.

Нина встала, рванула на себя дверь комнаты и опешила.

Вдоль стены крался мужик! Он и шаркал, понятное дело! С чего отцу-то ее так ходить – вдоль стены бочком, на цыпочках.

Высокий симпатичный и будто даже знакомый какой-то. Она его точно видела, только где?! На артиста какого-то будто бы похож. Причесан хорошо, одет прилично.

Обо всем этом она успела подумать в первые три секунды, пока не накрыл тихий, свистящий холодом ужас.

– Только тихо, – шепнул мужик ей, глядя прямо в глаза и начав медленно идти прямо на нее. – Только не вздумай кричать, если не хочешь, чтобы твоему папе сделали больно. Не хочешь ведь, нет?

– Папа… – всхлипнула Нина, на мгновение зажмурилась. И тут же замотала отчаянно головой. – Нет, не хочу! Не надо!

– Кричать не станешь? Вот и умница, – с ласковой убежденностью проговорил мужчина, продолжая идти на пятившуюся Нину и при этом потирая руки в кожаных черных перчатках. – Зачем кричать? Разве криком можно что-то решить? Нет, милая… Сейчас мы с тобой…

Перед тем как он выбросил ее в окно, она еще успела подумать, что он решил взять ее. Прямо в ее комнате, прямо не снимая перчаток, прямо на диване, на котором ее еще мама пеленала в младенчестве. А как было не подумать, если он судорожно глотал все время, жадно осматривал ее всю, от растрепанных волос до голых ног, едва прикрытых шортами? А потом потянул к ней руки. Хищно, алчно, жадно. Схватил за талию, потом прижал к себе, ощупав разом спину, зад, бедра. Потом чуть оттолкнул, подхватил, поднимая вверх, и швырнул. Но не на диван, о господи! Он бросил ее в окно!..

Глава 4

Кольская Анастасия Станиславовна влетела в школу на своих тоненьких шпильках привычно легко и стремительно. Старательно поджимая живот, она распахнула легкий бежевый плащик. Быстро осмотрела себя в зеркале, висевшем сразу за дверями. Вздохнула про себя: опять набрала килограмм. Диета не помогала, тренажеры, установленные дома в цокольном этаже, тоже не помогали. Сколько себя ни истязала, не похудела ни на грамм.

– Это, мать, у тебя от сытой, спокойной жизни, – похохатывал муж, нежно шлепая ее по бокам. И тут же щурился хитро и подмигивал. – Может, мне загулять, а, мать? Может, тогда нервничать начнешь и сбросишь килограмма три?

Настя нервно хихикала в ответ, грозила ему кулаком, но всерьез его угрозы не воспринимала. С мужем прожили сто лет, кажется. Любили друг друга искренне и преданно. Растили детей. Долго растили, трудно. Сын часто болел, приходилось ездить с ним за границу на лечение. Дочка оставалась с мужем. И душа у нее разрывалась за них обоих. Потом все пошло как по маслу – цитата ее педагогического состава. Жизнь стала спокойной, размеренной, дети выросли, определились. Муж все чаще время стал проводить дома, назначив генерального – приличного парня из дальней родни. А она вдруг засобиралась на работу, устав скитаться по большому дому.

– Ну вот! – ворчал супруг, встречая ее, уставшую, на пороге дома. – Я в дом, жена из дома. На кой тебе это надо, Настена?

– Похудеть хочу, – шутила она, щурясь от усталости, и с благодарностью влезала в домашние тапки, брошенные мужем к ее ногам. – А то вообще колобком стану скоро…

Честно? Работа ей нравилась. Нравились дети, причем всякие нравились: спокойные и озорные, хулиганистые и воспитанные. Нравился педагогический состав, за исключением одного-двух человек. Она очень мечтала с ними расстаться, очень. Повода все не было к ним придраться. Нравился шум школьной перемены и тишина в коридорах, когда шли уроки. Нравилось, когда каждый, кто встречался с ней, уважительно кивал и быстро проговаривал:

– Здрасте, Анастасия Станиславна.

– Надоест когда-нибудь, Настена. Когда-нибудь тебе это надоест, – обещал муж, наслаждающийся тишиной и покоем их большого уютного дома. – И захочется ко мне под крылышко.

Под его крылышком ей было очень хорошо, очень, но иногда немного душно. И еще был у нее крохотный бабий секретик. Настя Кольская считала, что если постоянно будет мелькать у мужа перед глазами, то очень быстро надоест ему. Она ведь уже не молода, морщинки режутся, как зубки у младенцев, что ни месяц, новые. Раз посмотрит – не заметит. Второй присмотрится, а на третий и пальцем ткнет. А так…

А так он по ней даже скучает. Звонит часто, дома ждет. Хорошо!

– Здравствуйте, Анастасия Станиславовна.

Охранник у входа непривычно резво вскочил с места и вытянулся по струнке.

– Здравствуй, Михалыч, – удивленно заморгала Кольская. – Чего это ты как на плацу? Случилось чего?

Антон Михайлович – бывший военный, исполнительный, внимательный, трудолюбивый и просто хороший мужик – вдруг побледнел.

– А вы разве ничего не знаете? – удивился он.

– А что я должна знать?

– У нас такое ЧП, Анастасия Станиславовна! – Михалыч округлил глаза. – Ужас просто!!!

Кольская насторожилась и быстро осмотрела фойе. Только теперь заметила, что не все так привычно. Дети возле раздевалки шумят, как обычно, но как-то не так. Разбились на группы, шеи вытянуты, глаза страшные. Слухи, стало быть, уже вовсю гуляют по школе. Судя по обстановке, страшные слухи.

– Что, Михалыч, не томи?!

Кольская свела полы плаща, устав держать пресс под напряжением. Даже спина заныла. Худеть надо, ох, надо худеть!

– ЧП у нас! – снова повторил охранник. – Девочка одна из одиннадцатого класса из окна выбросилась.

– Где??? – ахнула Кольская и почувствовала, как белеет ее лицо, даже больно сделалось у висков.

Вот вам и стресс, худей теперь на здоровье, Настасья Станиславовна. Что теперь начнется, представить тошно.

– Что где?!

Из угла, где висел динамик, брызнула трель звонка, дети заспешили, забегали, и через минуту в фойе никого не осталось. Спина у охранника вдруг прогнулась, и он обессиленно опустился на свой стул. Глаз с директрисы он не спускал. Больных и почему-то виноватых глаз. Будто он не уберег бедную девочку.

– Из какого окна выбросилась?! Жива???

– Нет, что вы! Какой жива! Этаж-то восьмой!

– Господи, да погоди ты, не путай меня! – прикрикнула она на него,

Вздохнула, выдохнула. Сделалось душно, и она снова распахнула плащ. Михалычу не до ее фигуры. Плевать он хотел на окружность ее талии. Он в шоке теперь пребывает от ужаса содеянного глупышкой одиннадцатиклассницей.

– Какой восьмой? В школе шесть этажей!!!

– Так она дома выбросилась! Из окна собственной квартиры.

– Ух ты, господи! – выдохнула Кольская.

Дышать стало немного проще. Будут, конечно, будут проверки. Долгие беседы с классным руководителем. Школьным психологом. С ней лично и в ее кабинете, и в кабинете наверху. Потом их соберут всех вместе и снова станут беседовать. Но, думается, обойдется без последствий. Девочка покончила жизнь самоубийством – это жутко, страшно, непоправимо, но… вины их и конкретно ее – здесь нет.

– Из полиции никого пока не было? – уточнила Кольская, немного порозовев, это она тоже ощутимо почувствовала по легкому покалыванию на скулах.

– Нет, пока нет.

– Ты-то, Михалыч, откуда узнал?

– Из прокуратуры звонили прямо на мой телефон, вас спрашивали. И еще из областного отдела образования звонили тоже на мой телефон и тоже вас спрашивали.

Начинается!

– Ладно, разберемся, – кивнула она и шагнула от его стола по блестящему полу, выложенному плиткой затейливым узором.

– Настасья Станиславовна. – окликнул ее охранник. – Тут вот какое дело-то…

– Что еще?

Она обернулась, нетерпеливо ерзая в сумке рукой, пытаясь нащупать ключи от своего кабинета.

– Девочка та – Галкина Нина.

Она замерла, как стояла – чуть согнувшись, с растопыренной пятерней в распахнутой сумке.

Галкина! Как же, как же! Очень проблемная девочка восемнадцати лет. Считающая, что с наступлением совершеннолетия устав школы и прочая дребедень типа уроков ее не должны больше волновать. Воспитывалась отцом и бабушкой до недавнего времени. Бабушка пару лет назад умерла от старости и болезней. Отец и дочь остались одни. Но будто ладили даже. Он ее хвалил как хозяйку, как дочь, когда его вызывали. Только вот они ее как школьницу похвалить не могли.

– Помню Галкину, и что? – Ключи нашлись, она вытащила руку из сумки, выпрямилась. – Она же не обвинила в своей смерти весь педагогический состав, нет? И слава богу!

Михалыч снова встал, вытянулся, рот открыл и тут же захлопнул, а глаза его сделались еще ужаснее.

– Михалыч, ты чего таращишься, как окунь? Дело говорить можешь?

– Могу, – покивал он.

– Так говори! – прикрикнула Кольская, нетерпеливо гарцуя на месте, там теперь в кабинете наверняка телефоны разрываются.

– Не весь, – бухнул охранник и снова примолк.

– Что не весь?! – Она начала закипать.

– Вы спросили, что не обвинила ли Нина весь педагогический состав в своей смерти?

– Ну!

– А я говорю, что обвинила, но не весь.

– Та-а-ак… – снова заныло внутри и побелело снаружи. – Она что, записку оставила посмертную?

– Болтают, что да.

– И? Содержание той записки тоже выболтали?

– Ну да.

– И?!

– Классную обвиняет будто.

– А классная у нее… – Кольская постучала себя ногтем указательного пальца по зубам. – Корнеева, если не ошибаюсь?

– Да, Корнеева.

– Ух ты!!!

Вот вам и повод!

Корнеева была одним из тех самых педагогов, от которых Кольской до зуда хотелось избавиться. Нет, педагогом та была от бога. Все показательные уроки проходили на ура. По пятибалльной шкале все проверяющие ее оценивали на семь! И дети ее будто уважали и побаивались. Не любили, нет. Уважали и именно побаивались. И с родителями та была всегда сдержанна и мила. Но…

Но Кольская ее терпеть не могла. У нее просто скулы сводило, когда Корнеева обреталась поблизости. И что самое страшное, объяснить причину своей нездоровой – как она полагала – неприязни она не могла, как ни старалась.

– Лапа, может, ты ей завидуешь? – предположил как-то муж, пристроив голову на пухленьком животике Кольской.

– Я??? Завидую??? С чего бы! – Она гневно стряхнула голову мужа на кровать. – От нее муж ушел, сын сбежал к отцу следом. У нее ни друзей, ни врагов! Она… Она скучная, серая, заурядная! К ней и дети-то относятся не так, как надо. Они вообще-то либо любят, либо нет. А к Корнеевой у них особое отношение – дистанционная боязнь, вот!

– А она красивая? – вдруг спросил ее тогда муж, со скучной миной выслушав все ее доводы.

– Кто? Корнеева?

– Да.

– Красивая? Молодая?

И она, к стыду своему, скомкала тогда свой ответ. Скомкала и перевела разговор на другую тему. Муж сделал вид, что не заметил ее уловки. Но он, конечно же, заметил и все понял.

А она насупилась, затаилась и больше никогда о ней с ним не разговаривала. Он не должен был знать о ее тайных демонах. И даже догадываться не должен был.

Ну не поворачивался у нее язык назвать Корнееву молодой, красивой и стройной! Не поворачивался! И признать ее таковой ей было сложно. А та ведь такой и была: молодой, утонченно красивой и шикарно сложенной.

И проработала она столько лет в ее школе лишь потому, что весьма удачно камуфлировала все свои достоинства. Одевалась не пойми во что. Под ее одеждой тело не угадывалось вовсе. Не красилась совершенно. И волосы, господи! Свои красивые густые волосы Корнеева скручивала тугим отвратительным узлом на затылке, обнажая до неприличия высокий лоб и тонкие от природы брови. Пройдись по ней рука художника, заблистала бы. Но тогда…

Тогда Кольская ее просто выдавила бы, и все! Она не позволила бы ей существовать рядом с собой, такой необычайно привлекательной. И даже не в этом дело было. А в чем-то еще неуловимом и коробящем ее постоянно. Что это было, она не понимала и объяснить не могла.

– Сама Корнеева здесь? – спросила она у охранника.

– Нет пока. В учительскую звонили, там сказали, что ей ко второму уроку.

– Какой теперь второй урок, господи? – проворчала Кольская, а в груди вдруг разлилось непозволительное тепло.

Все, все, это конец. Она теперь выставит ее вон из школы – и все! Никаких уроков. Никакого присутствия в их школе этой милой гордой красавицы. И тут на этих мыслях Кольскую будто кто в грудь ударил мягкой лапой.

Вот же оно! Вот прозрение!!!

Она не терпела Корнееву за ее независимый гордый вид. Ухитрялась каким-то неведомым образом эта невыразительная на первый взгляд женщина казаться неприступной, гордой и в то же время человечной. Никто из учителей их школы не мог похвастаться тем, что при виде их школьники начинают выпрямлять спины, отряхиваться, прятать сигареты за спину и сдержанно и почтительно здороваться.

А Корнеева похвастать этим могла, а не хвасталась.

Пусть теперь катится ко всем чертям! Кольская мстительно улыбнулась, подходя к дверям своего кабинета. Вставила ключ в замок и тут же вздрогнула, услыхав за спиной вежливое «здрасте».

– День добрый, – ответила она, поворачиваясь.

За спиной стоял незнакомый мужик в грубой кожаной куртке, с очень короткой стрижкой, лицом, выбритым до синевы, и тремя порезами на подбородке, с очень тяжелым хмурым взглядом темных глаз и удостоверением полицейского в руках.

– Володин, – кивнул он и тут же убрал удостоверение, хотя она прочесть его не успела. – Володин Илья Иванович.

– Кольская Анастасия Станиславовна, – игриво шевельнула она бровями и улыбнулась. – Вы ко мне?

Мужик ей, невзирая на суровость внешнего вида, понравился. Правильный, обстоятельный и надежный, как скала, сделала она вывод, пропуская его вперед себя в кабинет.

– К вам для начала, – пробубнил он, неуверенно входя в ее шикарно обставленный кабинет с круглым панорамным окном почти во всю стену. – О происшествии с вашей ученицей уже слышали?

– Д-да, – неуверенно произнесла Кольская и, повернувшись к нему спиной, закусила губу.

Может, не стоило называться осведомленной, а? Может, нужно было разыграть изумление, испуг? А то разулыбалась при встрече, как дура. Совсем не соразмерно случаю.

С другой стороны, директор должен знать все. И если она к девяти утра еще не знает о том, что случилось с ее школьницей вчера, грош цена ей как директору.

– Охранник только что сказал мне. – Кольская уселась в свое кожаное кресло с высокой спинкой, закинула нога на ногу. Глянула на него с тревогой и печалью, как полагалось. – Ужасно!!!

– Да, – коротко кивнул Володин.

Тоже сел на стул у стены, хотя она и не приглашала. Наверное, привыкла к ученикам, стоящим перед ней навытяжку.

– Что можете сказать по существу вопроса? – спросил он, рассмотрев за лощеной привлекательной внешностью директрисы и ее дежурной скорбью настороженный интерес.

– Я??? – изумленно воскликнула она и заморгала часто-часто. – Я ждала подробностей от вас, как от представителя…

– Понял, – перебил он и тут же поймал себя на мысли, что эта нарядная привлекательная женщина ему очень неприятна. – Ваша ученица, ученица одиннадцатого класса Галкина Нина вчера поздно вечером выбросилась из окна своей комнаты. Следов насилия на теле обнаружено не было. Из чего следствие сделало предварительный вывод, что это самоубийство.

– Она оставила записку?

Вопрос Кольская задала неправильно. Не справилась с домашним заданием, как сказала бы она сама. Это прозвучало не как вопрос, если точнее, то как утверждение. И в утверждении том сквозило нечто, напоминающее торжество. Тайное мстительное торжество.

Неприятная женщина, снова подумал Володин, поняв, что про записку директор школы уже знает.

– Да, записка есть, – кивнул он. – Вам что-то об этом известно?

– Охранник говорил…

– У вас не охранник, а просто кладезь полезной информации! – зло фыркнул Володин, перебивая ее. – Просто тайный агент какой-то!

– Да, Михалыч у нас такой. – Она кротко улыбнулась, пытаясь растопить лед, которым сковало самого Володина и все пространство вокруг него. – В курсе всего и всегда. Сведения получены будто бы от отца Нины.

– Нина… – задумчиво обронил Володин и глянул на окно, похожее на гигантский иллюминатор. – Галкина Нина… Какой она была?

– В смысле успеваемости? – уточнила Кольская.

– Во всех смыслах. Успеваемость нас интересует тоже.

– А еще?

– Друзья, недруги, контакты. Все, понимаете?

– Д-да, но… – Она погладила себя по коленке, опустила глаза, боясь выдать недоуменное раздражение. – Я вряд ли могу вам ответить на этот вопрос. Уместнее поговорить с классным руководителем, учащимися.

– Поговорим, поговорим, – пообещал Володин с понимающей ухмылкой.

Не любила Анну директриса, сильно не любила, понял он тут же

Почему?

– Разве не было у вас с ней проблем?

– С кем? – осторожно поинтересовалась Кольская.

И тут же про себя подумала, что да, да, были проблемы, и еще какие! Только не с погибшей девушкой, а с ее классной руководительницей. Она – эта надменная малоприметная красотка – просто сводила с ума директрису своим одним лишь присутствием. И еще… Еще…

Господи, суть проблемы не просматривалась, поэтому и говорить с этим Володиным было не о чем. Он тоже заподозрит ее в предвзятости, как и ее муж. И понять, что она не хочет видеть эту Корнееву просто так, безо всяких «потому что», им было трудно.

– С Галкиной, – продолжал хмылиться Володин, внимательно рассматривая ее богатый кабинет. – Были проблемы?

– Я не могу сказать точно, – все осторожничала Кольская, начав покусывать губу – верный признак раздраженной неуверенности. – Что-то было, кажется. Пропуски, возможно. Господи, Илья Иванович, у меня их знаете сколько?!

– Догадываюсь, – безучастно посмотрел он ей в глаза. – И тем не менее директор должен быть в курсе, вам не кажется?

– Директор в таких случаях вызывает к себе классного руководителя, и тот вводит меня в курс. Давайте ее уже позовем?

Кольская, приторно улыбнувшись гостю, как можно грациознее вытянулась над столом, добралась до телефонной трубки и быстро набрала номер учительской. Там не ответили. Набрала охранника:

– Михалыч, Корнеева пришла?

– Только что, – шепнул он ей. – У раздевалки застряла со своими ребятами.

– Они что, не на уроке?!

– Ее все ждали. Плачут тут все. И Корнеева тоже, – надрывался в шепоте охранник.

Кольская закатила глаза, покачала головой, изображая негодование. Сама-то, честно, ликовала. Еще один повод для взысканий. Нет, до конца года милая Анна не доработает точно.

– Бардак какой-то!!! Она что себе позволяет?! – пробормотала она скороговоркой, отбила беззвучный марш коготком по своей коленке и приказала: – Давай ее сюда, живо!!!

Они молча ждали прихода Анны Ивановны Корнеевой.

Великих сил ей стоило сохранять приличествующее случаю печальное выражение на лице. Великих сил стоило оставаться на месте и с печалью смотреть за окно. Хотелось носиться по кабинету и зычно хакать «ха», потом шлепнуть в ладоши и еще раз «ха». Потом она бы встала у окна, осмотрела школьный двор и подумала, что больше никогда не увидит, как пробирается загаженным пустырем на уроки эта чудачка.

Не место ей в ее школе! Не место!!!

Володин не знал, куда себя деть.

Почему он не позвонил ей утром? Боялся, что начальство не одобрит? Узнало бы оно? Идиот! Надо было еще ночью позвонить и предупредить, предостеречь, пожалеть. Ночью замотался, вымотался, обессилел от вида бесформенного тела, от страшных мужских слез отца погибшей, от опросов. Потом еще эта посмертная записка, как гром среди ясного неба.

Угораздило же ему вчера выбрать в понятые именно ее! Угораздило же потом разделить с ней ее скудный ужин. И думать зачем было о ней весь вечер?! Думать, мечтать. Мечтать скупо, неуклюже, о забытых чувствах типа нежности, о раннем утре в обнимку с ней.

Идиот!

Сейчас она войдет в кабинет к этой стерве, которая за что-то ее ненавидит – вон как обрадовалась, даже скрыть не удается, – увидит его, Володина. И потом не то что разговаривать с ним, смотреть в его сторону не захочет. Он мог ее предупредить, мог. Мог помочь подготовиться. Мог помочь немного справиться с собой. А так…

А так она вошла в кабинет к Кольской совершенно раздавленной, с перепачканным от поплывшей туши лицом, покрасневшим носом и расплющенными какими-то губами. Потом он понял, что размазалась бледно-розовая помада. А с первого взгляда даже перепугался.

– Здравствуйте.

Анна вошла в кабинет, застыла у дверей. Почтительно склонила голову в сторону директора, коротко кивнула полицейскому. Кивок совершенно обычный, как понял Володин. Может, пронесет и ему не придется перед ней оправдываться? Может, она поймет его щекотливое положение в данной ситуации. Ну что он не мог, не имел права нарушать инструкции и все такое? Это он ненавидел больше всего. Оправдываться и угождать. Ненавидел! И никогда не оправдывался и не угождал. За что и любим не был многими.

– Здравствуйте, Анна Ивановна. – Кольская строго дернула подбородком и свела в тонкую линию губы. – Могу я у вас узнать, что, черт возьми, происходит?!

– Что? – вяло отреагировала Корнеева и посмотрела почему-то на Володина. – Что происходит?

– У вас! В вашем классе, черт побери!!! – начала набирать обороты Кольская, строго следуя установке: разнести в пух и прах подчиненную за происшествие. – Вы чем там вообще занимаетесь?! Самоубийц выращиваете???

Анна опустила глаза в пол. Тут же заметила, что носы ее туфель начали облезать и на дорогом полу кабинета Кольской смотрятся инородно и отвратительно. Пора выбрасывать рабочие лапти, как всегда называл их Сашка. Пора покупать что-то на замену. Туфли на тонкой шпильке, которая теперь подрагивает от негодования на ноге Кольской, не по ней. Ей перед детьми надо стоять навытяжку. Ей перед ними ответ держать. Перед ними и за них.

Нина, Нина…

Что такого могло случиться в твоей семье?! Зачем же так-то?! И почему обвинила ее?! Господи! Как чудовищно нелепо, страшно, неповторимо страшно, необратимо. Нины больше нет. А они все остались. Ее отец, орущий от горя так, что одноклассники Нины не смогли там быть, сбежали. Она сама, еще вчера ставившая злополучную двойку и не думающая ни о чем, кроме своего чертова педагогического долга. Кольская, надувшаяся от возможности хлестнуть ее побольнее. Как ее распирает! Пучит просто! Еще и зритель в лице Володина имеется, как не войти в раж.

Володин…

Сидит, смотрит мимо нее. Холодно смотрит, казенно. Ждет оправданий? А их нет. Что она могла сказать? Что она знала?

– Почему молчите, Анна Ивановна?!

Кольская приподнялась, подавшись вперед, но тут же поймала взгляд Володина на выпятившемся неудачно животике и быстро юркнула на место. Кажется, она заигралась. Надо сбавить обороты, он-то просто молчит. Пусть вступает.

– Мне нечего сказать вам, Анастасия Станиславовна, – развела руками Анна и зачем-то одернула юбку, хотя та совершенно пристойно прикрывала ее колени. – Нина была девочкой проблемной, это ни для кого не было секретом. После того как ей исполнилось восемнадцать, она возомнила себя абсолютно свободной.

– Свободной от чего? – вставил Володин, делая пометки в блокноте.

– От обязательств, от обязанностей. Могла не приходить на уроки, могла приходить, но не учить. Вчера вот вместо контрольной оставила в своей тетради записку для меня. Достаточно циничную, достаточно дерзкую.

– Покажите! – повелела Кольская, шевельнув в сторону Корнеевой пальцами.

– Я так понимаю, что вчера она в школе была? – уточнил Володин.

– Да, вчера была.

– Как выглядела?

– В смысле? – не поняла Аня, копаясь в сумке, пытаясь найти тетрадь погибшей девушки. – Одета? Одета как всегда – джинсы, короткая футболка, едва пупок прикрывающая, она смело одевалась. Макияж больше на боевую раскраску похож. Я, разумеется, ей сделала замечание.

– А что она? – Володин строчил по клеткам как под диктовку.

– Она? Да ничего. Улыбнулась, как обычно, дерзко. Цинично добавила, что скоро мы все от нее избавимся…

– Вот!!! – завопила вдруг Кольская и вскочила все же с места, метнулась к Анне, выхватила у той из рук тетрадь Галкиной, начала листать, продолжая надрываться: – Вот!!! Это был сигнал, Анна Ивановна! А вы не прореагировали! Не забили тревогу!!!

– Не думаю. – Аня осторожно отступила в сторону от пышущей жаром и негодованием директрисы, дабы не быть задетой ее растопыренными локтями.

– А все же, Анна Ивановна, – позвал ее Володин. – Могли означать ее слова, что…

– Ай, да бросьте! – возмутилась она, сердито покосилась в его сторону. – Она заканчивала школу и через день повторяла, что скоро она ото всех избавится, что скоро от нее мы избавимся. От проблем с ней… Вариантов было много.

– И тем не менее. – Кольская нахмурилась в сердцевину тетрадки, где успела зачитать шкодливую запись школьницы. – Вы не должны были пропускать мимо ушей так часто повторяющиеся угрозы. Это ведь угрозы! Не что-нибудь!

– Возможно, – вдруг согласно кивнул Володин и потянул руку к тетради. – Позвольте взглянуть?

Кольская нехотя ему протянула тетрадку. Аня догадливо улыбнулась.

Петровский! В записке Галкиной, которую та написала вместо контрольной, упоминался Петровский – любимчик Кольской. Она не просто млела от него, она с ним иногда и заигрывала. Честно, честно! Аня сама не раз видела, как неприлично выгибает стан перед выпускником директриса, поймав того на перемене в коридоре или возле столовой. Мальчик был поразительно хорош собой. А еще был хорош собой его папа. И еще папа часто перечислял на расчетный счет школы спонсорскую помощь. Как не любить такое дитя?! И тут вдруг его имя вскользь упомянуто в такой нехорошей истории. Как тут не занервничать!

Володин внимательно прочел записку погибшей. Полистал ее тетрадку, покачал головой, снова протянул ее Кольской:

– А говорите, ребенок без проблем. Двойка на двойке.

– Ну… Так было не всегда. Так ведь, Анна Ивановна? – Анна Ивановна ее не поддержала, промолчав. Кольская решила ее уколоть, добавила со значением: – И не у всех педагогов.

– Проверим, – пообещал Володин.

– Проверьте! – фыркнула директриса, но, вспомнив об осанке, тут же выпрямила спину, поджала живот и юркнула в свое уютное кресло с высокой спинкой. – У Анны Ивановны вообще, кажется, все дети проблемные.

– Зачем вы так? – ахнула Аня и чуть не заплакала от обиды.

Да, дети не носили ей ни сумок, ни цветов, ни тем более домой подарков. И извергами она их порой про себя называла. Но это же ничего не значило! Ничего!!! Она была всегда с ними ровной, справедливой и честной. И подарков бы никогда не приняла. Сочла бы это подкупом, подхалимством. Что касается успеваемости, то тут у ее детей все в полном порядке. А проблемные – вроде Галкиной – существуют всегда и везде.

– Мы проверим, Анна Ивановна, вы не расстраивайтесь, – рассыпал Володин обещания направо и налево.

Хотя внутри его все ныло препротивно.

Когда проверять школьные журналы этой малолетней самоубийцы?! Кому этим заниматься?! Вчерашнее убийство на контроле у руководства, по нему еще никаких наработок, а тут это еще. Странно, что сегодня побриться успел и брюки почистить с ботинками. Скоро спать будет стоя, как конь!

И Анну было жалко, очень жалко. Хорошая женщина, милая, правильная. За что и не любит ее, видимо, директриса. Ведь сможет, стерва, создать ей проблемы, еще как сможет. А вкупе с посмертной запиской девушки, да еще и записью этой в тетрадке…

Вот бесхитростная душа. Другая бы уничтожила, выдернула лист, и все. Нет листа – нет лишних вопросов. А она с этой тетрадью в школу притащилась. И даже когда узнала про самоубийство девушки и ее посмертную месть, предъявила улику следствию.

– Анна Ивановна, вам вчера поздно вечером никто не звонил? – вдруг вспомнил Володин про номер на определителе Галкиных.

Номер был ее.

– Звонок был, – поежилась она, будто озябла и обхватила себя руками. – Очень странный звонок.

– И в чем заключалась странность?

Володин смотрел на нее с сочувствием. Хотя мог поклясться, значение его взгляда она не понимает. Его никто не понимал, даже покойная мать.

«Зверенышем вечно смотришь! – лупила она его по башке по делу и без дела. – Не глаза, а угли. Так и жгут, так и жгут».

На работе тоже вечно жаловались:

«Ты, Иваныч, рентген-то свой убери. Заикаться станем от того, как ты зыришь…»

Аня не понимала, насколько ему жаль ее. Она усердно отводила взгляд от него и без конца поправляла юбку и одергивала рукава на бледно-розовой кофточке. Неуютно ей было в его присутствии. Он понимал. И все равно он жалел ее. И дело было даже не в том, что проблем у нее с выбросившейся из окна девицей может быть воз и маленькая тележка. А в том, что слишком уж много навалилось на нее за последние сутки. Сначала кровавая бойня у соседей сверху. Потом ученица. Что дальше? Ее бы оградить, защитить, а кому?! Ему сто процентов некогда. Гулять под луной некогда. В кино ходить, в кафе просиживать и разговоры милые говорить тоже некогда.

Так он не человек, а зверь, выросший из звереныша, которого в нем мать узрела еще при рождении.

Володин вздохнул.

– Так в чем странность вечернего звонка, Анна Ивановна?

– Позвонили, – произнесла она, низко опустив голову. – Я спросила, кто? А мне в ответ… «Издохни, сука». Или что-то в этом роде.

– Ничего себе! – присвистнул Володин.

Встал с места и беспокойно заметался по просторному кабинету с дорогой офисной мебелью, кожаным креслом и стульями, огромным круглым окном, напоминающим гигантский иллюминатор в гигантской подводной лодке. И как-то так незаметно подобрался к Анне и встал прямо перед ней.

– Кто звонил? – спросил он тихо.

Недостаточно тихо, чтобы его можно было не понять. Но достаточно для того, чтобы его не услышала Кольская.

– Я не знаю! – пожала она плечами и жалко улыбнулась, посмотрев на него все же. – Шепотом говорили. Таким громким, зловещим.

– И все? Просто сказали: издохни, сука, и все?

– Да, все.

– А вы? – Он быстро обернулся на директрису, которая усиленно делала вид, что перебирает на столе какие-то бумаги, на самом-то деле подслушивала. – Вы испугались?

– Конечно! – широко распахнула она глаза, оказавшиеся удивительного небесного цвета.

Вчера он не рассмотрел. Вчера больше на ноги смотрел, на рот – такой влекущий, яркий. Грудь опять же в вечернем платье великолепно просматривалась, когда она ему на самый первый звонок открыла. Плечи, спина. Все было великолепно в ней.

– И что сделали? – засмущался Володин.

Еще не хватало, чтобы его мужское волнение этим дамам стало заметно. Стыдоба!

– В ванну залезла, в горячую ванну. Заперлась перед этим. – Она вздохнула. – Даже ума не приложу, кто мог звонить? Так жутко! Днем это…

– Мы сопоставим по распечаткам время, конечно, – заверил ее Володин, все так же не повышая голоса. – Но с телефона Галкиных вчера на ваш телефон был сделан звонок.

– Думаете, она?! – ахнула Анна и попятилась, схватила кофточку на груди в горсть, задышала часто-часто. – Зачем?! Что я ей сделала??? Это все… Все неправильно как-то! Желала смерти мне, если это, конечно, она, а сама умерла. Нелогично, Илья Иванович, не находите?!

Он много странностей в этом самоубийстве находил, если честно.

Перво-наперво то, что девушка, перед тем как выброситься из окна, позвонила подруге и договорилась с ней на следующий день пойти в гости. Потом она приготовила себе ужин, разложила на столе учебники, тетради. После вдруг пишет записку – заметьте – печатными буквами. Открывает окно и прыгает вниз. Глупо, нелепо? Может быть. Но в самоубийствах мало логики. И звонок еще этот озадачивал. Зачем было звонить классной руководительнице, шептать странные вещи, а затем…

– Аня, – еще тише позвал ее Володин. – Можно, я к вам сегодня зайду?

– Да, – тут же кивнула она, едва шевельнув губами. – Обязательно!

И тут же смутилась так, что глаза заслезились. Она закусила губу и отступила в сторону, пропуская его к двери. Он прошел мимо, едва покосившись. На ходу попрощался с директрисой и с ней. И ушел, унося с собой тетрадь Галкиной с невыполненной контрольной работой.

– Доигралась?! – тут же зашипела страшным змеем Кольская.

Она нервно покусывала губы, пропустив самую важную часть из всего визита Володина. Ту самую, которую он говорил почти шепотом. И говорил лишь для Корнеевой, обходя ее – Кольскую Анастасию Станиславовну. Надо будет мужу дать задание. Пусть узнает подробнее, что это за замшелый такой полицейский, смеющий говорить с ней в непозволительном ехидном ключе. А с Корнеевой, между прочим, тепло и бережно говорил. Да-да, именно бережно, она это уловила, не дурочка.

– Что мне делать-то сейчас, Анастасия Станиславовна?

Развела руками глупая курица в глупой розовой кофточке, делающей ее похожей на маленького молочного поросенка.

– Ступайте и работайте. Звонок скоро с вашего урока. А вы тут… А там посмотрим…

И она чрезвычайно многозначительно осмотрела ее с головы до ног. Будто тюремную робу примеряла.

– А куда, простите, смотреть станете? – Аня ее взгляд поняла как надо.

– Туда, милочка, туда!!! – Кольская подбоченилась, сидя в кресле. Уже не заботясь о том, что живот выкатился валиком. – Оставить вас на работе или…

– Так до конца года всего ничего осталось, – возмутилась Аня. – Мне детей довести надо. Мой класс выпускной! У них экзамен и… Это непорядочно, в конце концов!

– Непорядочно детей доводить до смерти. Доучила до смерти! – провела по воздуху щепотью Кольская, будто строчку писала. – Так и вижу заголовки желтой прессы. Теперь вцепятся! Школа не должна пострадать из-за одного педагога. Если руководство будет склоняться к мысли отстранить вас от занимаемой должности, то я…

– То вы будете только рады, – закончила за нее Анна и ушла, не став хлопать дверью, хотя очень этого хотелось.

Она пошла в свою классную комнату, надеясь просидеть там оставшееся до звонка время в тишине и одиночестве. Но возле дверей стоял весь ее класс и ждал ее.

– Ребята, вы чего?! – ахнула она и на часы тут же глянула. – У вас же физкультура!

– Нас отпустили, – соврал тут же кто-то. – Нам надо с вами поговорить, Анна Ивановна.

– Ладно, – махнула она обреченно рукой, не занятой сумкой. – Идемте, раз поговорить хотите.

Ребята плотно сбившейся массой перетекли из коридора в класс, расселись по местам, уставились на нее.

Петровского нет, вдруг отметила Анна. Почему? Снова проблемы в семье или снова урок не выучил?

– Ребята, – начала она тихим и срывающимся голосом.

И вдруг затихла, не зная, что говорить дальше. Они смотрели на нее странно одинаково. Они ждали! Чего-то ждали от нее? Чуда?! Она не волшебница. Она просто учитель. Не самый лучший, как сказала только что Кольская. Учитель, который способен довести взбалмошную девушку до самоубийства.

Молчать она тоже не могла.

– Ребята. – Она вдруг села на стул, чего не позволяла себе никогда почти на уроках. – Сегодня я вас спрашивать не стану. Мы просто в конце урока запишем домашнее задание. Надеюсь, вы разберете его самостоятельно? Хотя… У вас же физкультура. Господи…

По классу пробежал одобрительный гул, и снова стихло.

– А сейчас надо поговорить. Вы готовы?

– Да, – ответила за всех староста Оля Кочетова. Девушка выбралась из-за парты, оглядела класс. – Мы готовы говорить. Но говорить будем только с вами.

– Да, Анна Иванна! – выкрикнул с задних рядов один из «умников» по вчерашней проверке контрольных. – С ментами говорить не будем!

Она кивнула согласно. Возмущаться его лексикону смысла сейчас не было. Он взрослый парень, уже через месяц закончит школу. Способна она за эти четыре недели изменить его? И подговаривать детей к сотрудничеству со следствием тоже не будет. Это их выбор. И выбор их родителей. Научат, порекомендуют, предостерегут.

– Хорошо.

Она положила левую руку на стопку тетрадей с проверенными контрольными. Там не хватало одной-единственной работы. Ее забрал Володин. А перед этим шмурыгала в руках Кольская.

– Я проверила ваши работы, ребята, – начала она издалека. – Есть хорошие отметки, есть не очень. Галкиной я вчера поставила двойку.

Стало так тихо, что слышен был гул чьей-то работающей во дворе машины. Хотя изоляция была великолепная. Пролети сейчас внезапно проснувшаяся муха, услыхали бы. Взгляды ребят начали меняться. Кто-то разбавил тревогу недоумением, кто-то обидой. А кое-где в глазах блеснула откровенная неприязнь.

Как же так??? Ее больше нет, а вы ей двойку!!! Это гадко и неправильно!!!

– Когда я проверяла ее работу, я еще не знала, что случилось. Не знала, что она…

– Да не она это!!!

Звонкий, напрягшийся от горя и слез, голос прорезал тишину так внезапно, что Анна вздрогнула.

– Оля?!

Староста сгорбилась, голову опустила низко-низко, почти касаясь подбородком парты. Анне была видна ее коротко стриженная макушка, растянувшийся воротник бежевой водолазки и острые лопатки, перехлестнутые бретельками лифчика.

Она плакала.

– Оля. Тебе что-то известно? Скажи нам, мы тут все… – Она подумала, подыскивая нужное слово, и, чтобы избежать ненужного фырканья, закончила единственно верным словом: – Не чужие друг другу люди. Одиннадцать лет вместе.

Ольга громко шмыгнула носом, вытерла лицо ладошкой, глянула на нее.

– Не могла она, Анна Ивановна! Не могла! Мы сегодня в гости с ней собирались пойти. Она по этому случаю платье на распродаже выцепила отпадное просто! Она так радовалась, так… – Девушка громко всхлипнула, благодарно приняла протянутый откуда-то сзади бумажный носовой платок. – Мы с ней вчера часа полтора на телефонах висели.

– О чем говорили-то? – спросил с галерки двоечник Никитин. – Все про тряпки, что ли?

– Не только, – пожала худенькими плечами Ольга.

– О чем они еще могут говорить, Никита?! – фыркнул его друг по парте. – Тряпки, пацаны и снова тряпки. На этой почве у них крыша и едет. С этого и из окон сигать начинают!

Анна подняла вверх руку, призывая к тишине. Дай волю – разойдутся, разорутся. А Кольская могла змеей под дверью свернуться и ждать ее очередных проколов.

– Заткнись, придурок! – Ольга вскочила с места, в два прыжка домчалась до задней парты и больно щелкнула умника по затылку. – Много ты знаешь о нас! Мы с Нинкой… Мы с ней обо всем могли говорить. О разном то есть…

– Оля, вернись, пожалуйста, на место, – попросила Анна, заметив, как сжимает она кулаки, готовая снова врезать. – И скажи в двух словах, что примерно говорила Нина вчера? Тревога? Чувствовалась в ее голосе какая-нибудь тревога?

– Нет! – Оля медленно прошла по ряду, юркнула за парту, задумалась. – Нет, никакой тревоги и не было. Говорю вам, она готовила сначала, потом собиралась уроки делать.

– К слову, об уроках. – перехватила ее в нужном месте Анна. – Она вчера написала в контрольной, что я должна ее понять и простить, что у нее проблемы в семье, как у Петровского. Кстати, а где он? Почему его нет в классе?

И снова повисла могильная тишина. И ответ, который тишину ту должен был взорвать, уже ее страшил. Плотная сгрудившаяся в горе масса вдруг начала распадаться на фрагменты. Часть ушла в тень – опустив голову ниже допустимого. Часть превратилась в извергов – циничных, холодных, ухмыляющихся злорадно. Часть сердилась.

Что еще?! Что еще могло случиться,

– Мне кто-нибудь ответит, где Петровский?

– В ментуре он, Анна Иванна! – зазвенел радостью голос Никитина.

– Что? Где?

Мысли тут же заметались. Что случилось? Почему он там? Тут же попыталась протянуть параллель к случившемуся с Галкиной. Ничего не выходило. Его фамилия никак не потревожила Володина. Никак! А он бы знал, если что. А прочтя записку Нины в тетрадке, где упоминалось про Петровского, он никак не среагировал. Вышколен настолько?

– Вчера вечером кто-то грохнул любовника его мамки, – оскалился в мерзкой ухмылке Никитин. – Рядом с домом, где тот жил, вроде Петрыч слонялся. Вот его и загребли к ночи ближе.

– Господи! – ахнула она. – А отец? Что отец Петровского?!

– А он что? Он где-то в командировке за бугром, небось тоже с любовницей. Семейка веселая.

Он ему завидовал. Конечно, завидовал! Красивому, спортивному, умному Петровскому невозможно было не завидовать. Он всегда и во всем был первым, всегда и во всем был удачливым. Умел быть красноречивым, умел уговорить. Умел нравиться.

Никитин ничего этого не мог. И радовался теперь его беде. А беда была страшная. И не наврал ей Петровский, когда просил не спрашивать его. Семейные проблемы существовали, и еще какие!

– У него… У него есть адвокат? – спросила она, не понимая вообще, зачем она лезет.

У Ирки! У Ирки есть целая свора знакомых адвокатов. И мало оплачиваемые и чуть подороже. Она сумеет помочь. Надо срочно звонить. И еще Володину надо звонить. Господи, а куда?! Номер мобильного он ей оставлял, а он дома вместе с телефоном. Забыла, ну забыла, и что! Так…

Он обещал сегодня к ней приехать, вот! Тогда они и поговорить сумеют. Обо всем! И про Нину, и про бедного Петровского, которого обвиняют бог знает в чем. Ну не мог он! Не мог, конечно! Поставить крест на своей судьбе из-за не разобравшихся в своих судьбах взрослых…

Это глупо! А Петровский – мальчик умный. Он не мог так поступить с собой.

– Адвоката у него нет, он звонил мне ночью, – вдруг открыла рот их скромница Алена Степанова, милая серая мышка, проходившая в школу с одной сумкой четыре года, но не унесшая в ней ни одной тройки и двойки. – Мать не хочет его видеть. Отец в командировке, недоступен почему-то. Он один… Совсем один, понимаете?!

И еще одна девочка из ее класса расплакалась безутешно.

И еще одна радость Никитину, он захихикал, заулюлюкал. Могла бы, тоже врезала его по затылку.

– Это решим, – вдруг пообещала она не им, скорее себе. – Он не мог. Я знаю это… Петровский не мог… убить человека.

– А вы? Вы могли бы?

Кто это прошептал?! Кто посмел поддеть ее самым отвратительным, самым постыдным способом – исподтишка! Кто посмел задать ей этот вопрос, с одним-единственным ответом-подтекстом: не могли бы, а убили. Нина упомянула вас, Анна Ивановна, в посмертной записке. Ни директора, ни отца, ни друзей и парня, а классного руководителя.

И после этого она может считать себя порядочной? После этого она может судить, кто способен, а кто нет убить человека?!

Все это Анна безошибочно угадала в мерзком шепоте из-за чьих-то спин. Расстроилась, конечно. Но не настолько, чтобы позволить выбить у нее землю из-под ног. Она сильная, она выдержит. Многолетняя выучка позволяла ей долгие годы оставаться неуязвимой. Останется такой же она и теперь.

– Нина Галкина оставила предсмертную записку, в которой обвинила в своем самоубийстве меня, – спокойно произнесла Анна и пошла по классу вдоль рядов. – Мне совершенно непонятен смысл этой записки. Смысл ее самоубийства и…

– Она не могла! – снова звонко крикнула староста Оля Кочетова и встала с места, как для ответа. – Анна Ивановна, здесь что-то не то! Понимаете, она не могла покончить собой. Не могла написать эту дурацкую записку, потому что…

Оля замолчала, будто споткнулась о невидимую преграду из чьей-то тайны. Нининой, быть может. Закусила губу и уставилась на свои руки. Но потом все же решилась, поняв, что никому, видимо, навредить ее откровения не могут.

– Она не могла обвинить вас, Анна Ивановна. Не могла!

– Откуда такая уверенность? Она же написала записку в тетради вместо контрольной работы, разве нет?

– Да, это она писала, сто процентов. И мы с ней это обсуждали. И она была уверена, что вы… – Оля запнулась, развела руками. – Что вы поймете ее и не поставите двойку. Петровского, мол, поняли. А она чем хуже? И еще… Еще она сказала мне, что Аннушка нормальная тетка, она поймет и простит.

– Так и сказала? – удивилась Аня.

Она почему-то была уверена, что Галкина ее терпеть не может. Слишком много споров было и о голых пупках, и о стрингах, торчащих из-под ремня джинсов. Прогулы не забывались Аней никогда, неуспеваемость ее она клеймила. И честно, считала Нину Галкину еще тем извергом! И считала, что это у них взаимное. А вот поди же ты.

– Да, так и сказала. И еще она сказала, что даже если Аннушка влепит ей пару, она успеет до конца года все исправить. С вами это просто. Бегать за вами не надо, как за некоторыми. Вы у нас… в порядке, – и, замолчав, Оля села на место.

Анна с благодарностью глянула на девушку. Господи, хоть что-то удалось ей вложить в этих детей.

– Понятно, – кивнула она, дошла до Никитина. Тронула его за плечо: – Что ты думаешь обо всем этом, Никитин?

– А я-то чё?! – сразу взорвался он, заранее готовясь к защите. – Я-то при чем?! Про меня записок еще никто не писал!

– Еще напишут! Погоди! Нарвешься! – полетело в него со всех сторон. Кто-то даже добавил: – Говнюк! – И еще: – Засранец!

– Меня интересует твоя точка зрения, Володь. – Анна крепче сжала его плечо, пытаясь утихомирить. – У каждого из нас есть своя точка зрения, так ведь?

– А если нет? – спросил все тот же тихий шептун из-за спин.

– А если нет, то это уже плохо. Собственное видение быть должно непременно. Иначе человек становится ведомым, и им легко управлять. Володя?

Никитин покосился в ее сторону настороженно, недобро, насупленно молчал, правда недолго. Потом брякнул:

– Это… Не могла, базара нет.

– Не могла что, Володя?

– Не могла Нинка сигануть, базара нет. И на вас натрепать не могла тоже. Она это… Всегда базарила, что Анка, пардон, идет, а Анке респект и уважуха. И чё, после этого маляву кропать? Лажа какая-то, Анна Иванна. Чё-то как-то не то…

И в классе сразу стало так шумно, так приятно для нее шумно от одновременного яростного протеста, одновременного непринятия ее вины, что она едва не прослезилась. Слава богу, вышколила себя за много лет. Ни лишних улыбок, ни тем более слез!

И тут, перекрывая общий гул, снова вкрался мерзкий шепоток:

– Но ведь написала же!

Господи!!!

Анна вздрогнула, взгляд ее заметался по лицам. Кто?! Кто это шепчет все время?! Не он ли звонил вчера ей и желал смерти? Но если звонил, значит, был в квартире Галкиных, оттуда поступил звонок в ее квартиру. И звонок на ее домашний за весь вечер был всего один.

Но это же исключено! Володин сказал, что квартира была заперта на оба замка. Так, по словам отца, Нина всегда запиралась, когда была одна. Что происходит?!

Про звонок она ничего говорить не стала. Она вернулась на свое место, застыла над столом, снова положила руку на стопку тетрадей, как на библию.

– Ребята… – произнесла она через силу. – Видит бог, как мне тяжело осознавать, что с Ниной случилась эта беда. Если ей кто-то помог уйти из жизни, то следствие, думаю, разберется. Если это сделала она сама, то… То не нам ее судить. Значит, были на то причины. О каких-то проблемах в семье она упомянула в тетради контрольных работ.

– Да отец ее жениться собрался! – скривил тонкогубый рот Никитин. – А Нинка могла не хотеть этого.

– Много ты знаешь! – огрызнулась Оля Кочетова, снова сильно сгорбившись. Тут же снова вскинула отчаянные глаза на класску и упрямо повторила: – Из-за мачехи Нинка не спрыгнула бы с подоконника. И высоты она боялась. Она к окну и то редко подходила. И не мыла его никогда, соседке платила, чтобы та помыла. Не верю!!! Не верю я!!!

– Ну-у-у… – захихикал премерзко Никитин. – Тогда ее будущая мачеха и сбросила. Во у нас класс, да! Петрович намечающегося отчима валит. Нинку мачеха! Не класс, а Чикаго! Вас-то не уволят за все это, Анна Ивановна?

Ей показалось или что-то человеческое просочилось в его мерзкий смешок? Что-то отдаленно напоминающее участие?

– Я без работы остаться не боюсь, Володя. Я за вас переживаю.

Ребята загалдели, рокот был добрым, ободряющим, снова выбивал слезу и давил на горло.

Долго радоваться ей не пришлось. Все тот же безликий мерзкий шепоток перекрыл все добро, излучаемое взрослыми детьми:

– За сыночка своего переживайте, за Игорька! Мы как-нибудь сами…

Глава 5

Игорек открыл глаза, попытался привыкнуть к темноте комнаты, но не вышло. Наверное, на улице пасмурно, решил он через минуту. Когда солнце светит, то немного виден угол шкафа для одежды, спинка его стула и диванный валик. На диване он спал. Было неудобно, потому что диван был узким, а раскладывать каждый вечер ему не хотелось. Отец не помогал, считал его уже очень взрослым.

– Не хочешь раскладывать – спи так, – разрешил он, равнодушно пожимая плечами. – Ты взрослый парень, Игореша. Тебе решать…

Как поначалу его это подкупало! Как нравилось, что отец постоянно разрешал ему принимать решения. Хочешь идти в школу – иди. Нет – прогуливай. Но помни при этом, что проблемы с педагогами тоже придется решать самому. И если отстанет по учебе, тоже его проблемы. На репетиторов он тратиться не собирается.

Отец ему доверял! Верил, что не соврет. Верил, что поступит правильно и по-взрослому. Он был классным, не то что мама. Та вечно сомневалась, тревожилась по пустякам, доставала вопросами. Заставляла показывать тетради, дневник, проверяла домашку.

Ужас!!!

И ему в знак протеста постоянно хотелось ей врать, что странно. Отцу не соврал ни разу. И ни разу не воспользовался ни его доверием, ни свободой, которую отец не ограничивал.

Отца он любил и уважал.

Маму он любил, конечно же, но терпел. С ней ему было неинтересно и тягостно. Она была будто камень на ногах, как любил повторять отец. Он вообще-то мало плохого говорил о маме. Почти ничего. Просто часто морщился очень выразительно и вот еще про камень этот вспоминал.

Игорек вздохнул, нехотя выбрался из-под одеяла. В комнате было прохладно. Отопление давно отключили, а тепла на улице все не было. Приходилось утром ежиться и на улицу надевать куртку. Дома мама в такие дни в его комнате включала маленький электрический камин со смешным огоньком. Огонек забавно трепыхался и больше напоминал пламя затухающей свечки, чем камин, но все равно было очень тепло и приятно смотреть.

Отец не разрешил забрать камин у мамы.

– Это неправильно! – осадил он его неделю назад. – Ты мужчина! У матери забирать вещи нельзя. К тому же закаляться тебе давно пора. Ты же мужчина!

Он согласно кивнул, горделиво улыбнулся, тут же зауважал себя до невозможности, а утром все равно замерз.

Игорек обнял себя руками, добрел до окна и, проложив носом брешь между шторами, глянул одним глазом на улицу.

Дождь! Он так и знал! Поэтому и в комнате темнота, и холодно очень. И сегодня после школы снова придется сидеть дома, а он хотел с пацанами в футбол погонять. Какой футбол в таких-то лужах? Нет, погонять, конечно, можно, но кто потом стирать все станет? Мамы рядом нет. Отцу вечно некогда. Придется самому, он же взрослый.

Игорек нехотя потянул шторы в разные стороны, впуская в комнату жидкий апрельский свет раннего утра. Обернулся на часы. Половина седьмого. Чего это он в такую-то рань встал? Потрепав себя по макушке, вспомнил. Есть он хочет, вот! Вчера не поужинал. Сначала как-то забылся, а потом было нечего. Отец все съел, когда вернулся. Целую кастрюльку вермишели, которую Игорек сварил себе. И целых две сардельки. Оставалось еще полбутылки молока, пачка масла, три яйца и две воблы в вакуумной упаковке, но приниматься за них в половине двенадцатого ночи Игорьку не захотелось.

Отец уже проснулся и гремел чем-то в кухне. Может, готовит? Игорек быстро натянул спортивные штаны, в которых ходил у отца, выбежал из комнаты, в коридоре споткнулся о большую сумку, больно ударился большим пальцем ноги, но лишь поморщился. Он же мужчина, не хныкать же в таком возрасте!

– Па, привет! – улыбнулся он отцу в спину. – Есть чё поесть?

– Привет. – Отец не обернулся от плиты, громко громыхая о сковороду большущей двурогой вилкой. – Это я у тебя хотел спросить, есть чё поесть, сынок? Вчера вернулся поздно, а у тебя пусто!

– А макароны? А сардельки? – Он обиделся. – И я, между прочим, их себе готовил, а ты съел.

– Оп-па!!! Вот это разговоры!

Отец зло швырнул куда-то в сторону вилку, она стукнулась о холодильник, потом о подоконник, еще сильнее загремела и исчезла в углу, откуда Игорек никогда не вымывал пыль, когда убирался.

– Это получается, что у нас? – Он подбоченился, смотрел на сына плохо, тяжело. – Ты попрекаешь меня моим же хлебом, Гога?

– Нет. Просто… Просто я не ел ничего вчера. И сегодня тоже.

У него вдруг сильно задрожали губы, и захотелось зареветь, и еще позвать маму. И уткнуться ей в плечо, сладко пахнувшее всегда духами и еще чем-то родным и приятным. И к маме-то было можно удрать, можно прямо сейчас. И налопаться там до отвала горячих сырников или котлеток. Он знал, мама ждала и ждет. Но…

Но правильно ли это будет по отношению к отцу, к самому себе? Это получится, что он дал слабину. Что он спасовал. И из-за чего, господи? Из-за двух сарделек?

– Ладно, Гога. – Отец попытался улыбнуться, но не вышло. И он просто махнул рукой. – Ты устал, я тоже устал. Ты голоден, я тоже. Сейчас перекусим яичницей, я сварганил. А по пути в школу заскочим в кафешку, поедим плотнее.

Игорек перевел дыхание, которого еще минуту назад не хватало катастрофически. Улыбнулся дрожащими губами. Вышло так себе, еще хуже, чем у отца. У того хоть глаза оставались сухими, у Игорька плыло все из-за просившихся наружу слез.

Он кивнул, отвернулся и двинулся в ванную. По пути прокашлялся и крикнул в кухню, почти не обернувшись:

– Па, я скоро, только умоюсь.

– Идет, я пока стол накрою, – скучным голосом ответил отец.

И почему-то Игорьку тут же подумалось, что он стал отцу в тягость. Где-то вот уже дня два-три такое наблюдается. Холодильник не наполняется продуктами. Отец почти не бывает дома и не находит на него даже полчаса в день, хотя раньше часами мог с ним заниматься, гулять, смотреть, как он с ребятами в футбол играет. Может, у него проблемы?

– У всех проблемы, – обиженно буркнул Игорек, выдавливая зубную пасту на щетку.

Паста выползла жирной полосатой гусеницей, завалилась как-то набок и тут же сползла в раковину. Второй выжим получился весьма скудным. Паста закончилась. Туалетной бумаги и мыла тоже не было. Что-то как-то не так в их мужском быту. Может, предложить отцу, чтобы он, Игорь, ходил за продуктами? Доверит он ему кредитку или нет?

– Па, паста кончилась, – выпалил он, выбегая из ванной с мокрым лицом и чубом.

– Я знаю, – вздохнул тот, вяло ковыряя вилкой растекшийся сопливый глазок.

– Мыло и туалетная бумага тоже, – добавил Игорек и полез за стол.

– Я знаю, – на той же волне ответил отец, отложил вилку и вдруг уставился на сына, будто видел впервые.

– Что? – выдавил он с набитым ртом.

Завтрак, приготовленный отцом, уместился во рту за один раз. Есть по-прежнему хотелось.

– А может… – прищурился отец.

И у Игорька внутри заныло. Вот сейчас, сейчас тот скажет, а не пожить ли ему пока у матери? Он пока занят и не может уделять ему много времени. То есть вообще не сможет уделять ему его. А мама наверняка соскучилась и будет только рада…

Будет рада наброситься на сына со всей своей наскучавшейся и застоявшейся энергией. Будет рада пошарить в портфеле и тетрадях. Будет рада обнаружить, что у сына двойка по математике, которую тот все никак не может исправить.

Хотя про его двойки ей наверняка все давно известно.

– А может, мне тебе банковскую карту доверить, а, сына? – ослабил прищур отец и улыбнулся прежней сердечной улыбкой. – Справишься?

– Не вопрос! – подхватил Игорек, выдохнув с облегчением.

Он хоть и соскучился по маминым котлетам и сырникам, возвращаться был пока не готов. Скоро летние каникулы, а это что? Это свобода, если он останется у отца. И это тюрьма, если вернется к матери. У нее отпуск сорок пять дней, это почти два месяца. И будет она сидеть дома подле него и караулить каждый его шаг.

Нет!

– Тогда вот тебе карта, – отец выудил из кармана джинсов банковскую карту. – Пин-код скажу позже. Набери чего-нибудь покушать, сынок. И мыла там, пасты. Справишься?

– А то! – Он сиял, забыв про голод и утренний мандраж в стылой комнате. – Все куплю после школы.

– Молоток! Дай кулачок! – Отец протянул над столом ему навстречу сжатый кулак. Игорек стукнул о него своим. – Только, Гога, ты мне за каждый съем должен будешь отчитываться, лады?

– Конечно.

Воровать деньги со счета отца?! Да у него и в мыслях не было. И зачем ему? Он не курит, пива не пьет. Все остальное отец ему позволяет.

– Учти, мне приходят сообщения на мобильник, буду точно знать, сколько и когда ты снял денег.

– Па, да понял я! – Игорек принялся облизывать тарелку. – Я же тебе не вру!

– Я тоже, – кивнул отец с улыбкой и вдруг помрачнел, как туча. – Хотя одну вещь я от тебя скрыл.

– Какую?

Игорек взволнованно уставился на отца. Вроде не болен, не побит, с деньгами все в порядке, раз к банкомату его допускает.

– Мама… – Отец вздохнул, дотянулся до его головы, взметал его короткие волосы. – У мамы проблемы, сынок.

– Что с ней?!

Вот тут он перепугался сильно. Мама не могла заболеть и умереть внезапно. Она вчера поздно вечером звонила ему, и они проговорили минут десять. За ночь-то с ней ничего не могло произойти?! Жива она! Жива и здорова! И даже если заболела, он на роль ее сиделки не готов. У него от отца заданий выше головы. А к маме…

К маме он зайдет как-нибудь.

– С ней все в порядке, – несказанно обрадовал его отец. – Она жива и здорова. Но вот… По работе у нее полный крах.

– А что так?!

Он напряженно размышлял, пытаясь вспомнить вчерашний день в школе. Мама мелькала на перемене. Была чуть серьезнее, пожалуй, чем обычно. И к встрече с ним как-то дежурно отнеслась. И даже не сделала попытки обнять его и, тьфу-тьфу-тьфу, поцеловать. Он и не понял тогда. Только обрадовался, что она не лезет к нему со своими телячьими нежностями.

– Это директриса, что ли, до нее докопалась? Кольская-Никольская? – вспомнил он вдруг девичий шепоток по этому поводу.

– А что там с директрисой? – заинтересованно отозвался отец и пододвинул ему кружку с молоком. – Пей!

Молоко ушло, как в песок. Игорек отдышался, рыгнул едва слышно, погладил себя по животу: стало чуть сытнее и удобнее.

– Девчонки что-то такое говорили, будто Кольская к ней цепляется.

– А из-за чего? – поторопил его отец, помотав в воздухе ладонью. – Я что, из тебя по слову вытягивать должен? Что за причина?

– Ну… – он почесал затылок, попытался вспомнить дословно. – Они говорили, что Настька…

– Настька – это кто? – вытаращился отец.

– Анастасия Станиславовна Кольская, – терпеливо пояснил Игорек.

– А-а-а, понял. Дальше?

– Они говорили, что Настька ей завидует, вот и цепляется.

– Кому?! Твоей матери? Завидует директриса школы?!

– Ну, вроде.

– Господи! Бред какой! Чему там завидовать?!

Отец так сильно сморщил лицо, будто на язык ему попало что-то отвратительное и горькое, что Игорьку невольно сделалось обидно за маму. Он полез из-за стола со своей тарелкой и чашкой, встал у раковины спиной к отцу, начал мыть посуду.

– Она все равно маме завидует, – повторил он настырно, когда закрыл воду.

– Поясни, – позволил отец со снисходительной ухмылкой.

При этом он так любовно рассматривал свои ногти, так нежно массировал пальцы, что Игорек еще сильнее обиделся за маму. Той вот редко удавалось зайти в маникюрный салон. Она все сетовала и вздыхала, все откладывала и переносила визиты. Отцу вот есть когда. Вчера хвалился, что был у маникюрши. И на недоуменный возглас сына процитировал классика: что-то про красу ногтей. И еще сослался на современные требования к имиджу сотрудников на некоторых фирмах. А его фирма как раз к таким некоторым и относится.

Ногти содержит в порядке, воротнички сорочек кто-то ему крахмалит, а в холодильнике мышь удавилась, вдруг неприязненно подумал Игорек и сам испугался своего непроизвольного чувства.

– Поясни, с чего твоему директору завидовать твоей матери, Гога? – вальяжно развалившись на кухонном стуле, уже не просил, требовал отец.

– Па… Не зови меня Гога, ладно? – вдруг попросил он, вместо того чтобы немедленно ответить.

– Почему?

– Мне не нравится. Игорь я. Гошка, если хочешь. Но не Гога! Как… Как павлин какой-то.

Он робко улыбнулся отцу, снова потемневшему ликом, подумал, что в последнее время у того очень резко стало меняться настроение. И ответил все же именно так, как шептались девчонки:

– Наша Кольская мамке завидует, потому что она красивая.

– Ага! – У отца из горла вырвался странный клекот, не пойми что означающий. – Красивая?!

– Да, и стройная очень. И еще девки говорили, что ноги у моей мамы, как у модели. Если ее приодеть…

– Вот именно, сынок!

Отец вдруг сорвался с места и закружил по тесной кухне, как коршун над добычей. Он даже локти растопырил, как крылья – хищно и широко.

– Вот именно: если!!! Если ее приодеть, если переобуть, если подкрасить, если заставить улыбаться, если научить держать себя!!! Черт, черт, черт!!! Это вот самое «если» у меня вот где!!! – Он нервно провел ребром ладони себе по горлу. – А знаешь, в чем истинная причина нашей с ней незадавшейся семейной жизни, Гошка?

– В чем?

Ему было неинтересно, если что. Он много слышал их скандалов, выплескивающихся на кухне за закрытой дверью полушепотом, чтобы он не слышал. Он все равно слышал, все знал. Понимал не все, конечно. Но понимать не хотелось. Ведь если начать понимать, то необходимо принимать чью-то сторону. А ему и этого не хотелось. Он балансировал где-то посередине между ними. Хотя…

Хотя в последнее время все чаще оказывался на территории отца, все чаще.

– В том, что она никогда не была для меня Анной!!! Анной!!! Женщиной с большой буквы! Понимаешь?!

Голосовые посылы отца набирали обороты. Он даже не обратил внимания на то, что Игорек в ответ на его риторический вопрос просто опустил голову, не ответил и не пожал плечами даже.

– Она всегда была для меня Нюркой!!! Чужой, бесхитростной, безвредной, бесхребетной Нюркой!!!

– Па, хватит, – попросил вдруг Игорек, почувствовав страшную усталость.

– Что хватит? – Отец остановился посреди кухни с разверзнутыми над полом как у дирижера руками. – Что хватит?

– Я не хочу. Не хочу, чтобы ты так про маму говорил.

Игорек попятился к двери, намереваясь скрыться в своей комнате задолго до того, как отец начнет вспоминать всевозможные мелочные промахи матери. Это уже было. Он от этого начинал уставать. Неужели нельзя просто жить? Без упреков, воспоминаний, мелочных придирок? Просто жить и все?

– Не хочешь, чтобы я про маму говорил?! – Отец уставил на него свирепое лицо, сделавшееся незнакомым и страшным. – Тогда от других людей послушаешь скоро! Нам даже с тобой и судиться с ней не придется!!! Ха-ха-ха-ха…

Игорьку вдруг захотелось кинуть в отца чем-нибудь тяжелым. Заставить его оборвать отвратительный гортанный хохот, таящий в себе много неприятного и многообещающего.

И судиться с мамой он не хотел. Это отец хотел. Ему маму было жалко представлять в зале суда напротив судьи, да еще на скамье подсудимых. Так ведь по телевизору показывали, да? Когда ответчик, то непременно на скамье подсудимых.

– Твою мать скоро и так посадят в тюрьму, Гошка! – орал ему вслед отец, захлебываясь радостью. – Девчонка из ее класса из окна сиганула, а перед смертью записку оставила, в которой обвинила в своей смерти твою мать!

Игорек споткнулся о сморщенную ковровую дорожку в коридоре, ударился лбом о притолоку и, чтобы не захныкать, с силой зажмурился. И тут же жесткая деревянная скамья с сидящей на ней мамой с очень несчастным лицом очень живо предстала перед его глазами.

Нет! Так нельзя!!! Маму в тюрьму?! Это невозможно!!!

– Откуда ты знаешь? – Он, подумав минуту, вернулся в кухню, где застал отца совершенно подавленным и растрепанным, хотя перед этим голос его вибрировал от радости.

– Знаю, – огрызнулся отец. Потом подумал и добавил нехотя: – Мне звонили из полиции, наводили справки.

– О маме?

– Да. – Отец взялся за ручку сковороды, понес ее в раковину, но на середине пути остановился и глянул на сына. – А что я им мог сказать?

– Да, что? – Игорьку тоже было интересно.

– А ничего я им не сказал, – сковорода с грохотом полетела в раковину. – И на вопросы, почему мой сын живет со мной, а не с ней, я ничего не сказал.

– Совсем ничего?

– А что я отвечу?! Я не знаю. Ты знаешь?

Игорек переминался с ноги на ногу. Задай ему такой вопрос полицейский, он бы тоже не ответил сразу. Нет, для самого себя у него масса объяснений. Но для полиции…

А ну как его объяснения маме навредят?! Вдруг его объяснения про пьянящую свободу и стопроцентное доверие со стороны отца отправят маму на ту самую скамью, которая только что ему пригрезилась?! Он так не хотел. Он хотел, чтобы все было хорошо, у всех и всегда. И у них с папой, и отдельно у них с мамой, раз уж у всех вместе не получается.

Что-то он запутался как-то.

– Ты считаешь, что мне лучше сейчас пожить у нее? – вдруг перепугался он повисшей паузе, в течение которой отец заинтересованно рассматривал что-то за окном, облокотившись локтями о подоконник.

И поза была крайне неудобной. И за окном, на взгляд Игорька, не было ничего занимательного. Двор был серым, неухоженным. К тому же дождь лил такой, что улицу будто кто кисеей укутал. Игорек плохо представлял себе, что такое кисея. Но часто слышал о ней от учителя литературы на ее уроках, и виделось ему что-то зыбкое, прозрачное, желейное. Такой и улица сейчас виделась ему сквозь дождь. Что, скажите, там интересного?

– Пап? Ты так считаешь?

Ответ отца мог решить многое. Ответ мог разрешить и разрушить совестливую маету в душе Игорька. Отец мог сказать, что маме надо помочь, как-то поддержать и бывать у нее хотя бы после школы. Игорек бы и бывал у нее часа по полтора. Говорил бы с ней, смеялся, как раньше, кушал.

Мог сказать, что он уже без сына жизни себе не представляет, что они – сын и отец – единое целое и всегда должны быть вместе. А мама могла бы бывать у них в гостях, если захочет. Игорек и этому бы обрадовался. Мама бы могла помочь ему приготовить что-то. Прибралась бы в его комнате. Он, если честно, от этого начал уставать.

Но отец сказал нечто такое, отчего у Игорька мурашки помчались по спине, будто блохи по собаке. И захотелось по-собачьи повалиться на спину и ежиться в противных, щемящих судорогах.

Ответ отца был неверным!!!

– Ты? У нее? Пожить?! – Он оттолкнулся локтями от подоконника, выпрямился, губы его задергались. – Хрен ей, Нюрке этой! Она нажила себе проблем, пусть расхлебывает! А нам с тобой это даже на руку, Гога… Не придется сильно раскошеливаться.

– В смысле? – Игорек нащупал в кармане спортивных штанов банковскую карточку.

– Не нужен будет адвокат, чтобы тебя отсудить у этой… А вот ей придется несладко! Ее проблемы неисчерпаемы. А потом я ей и еще подбавлю.

Отец громко хлопнул в ладоши, отодвинул сына от входа и пошел в ванную.

– В смысле, подбавлю, па? – семенил за ним по пятам Игорек.

– Она нам заплатит!

– В смысле, па?

Он ничего уже не понимал. И путался в своих мыслях все сильнее. Маму жалко, себя жалко, отца не понять.

– Она заплатит все судебные издержки – раз. А потом… Потом станет платить нам алименты, сынок! Не я ей, а она мне!!!

И отец громко захлопнул дверь ванной у него перед носом.

Пока он принимал душ, брился, чистил зубы остатками, выдавленными из съежившегося тюбика зубной пасты, Игорек успел одеться, собрать учебники, тетради, дневник, авторучки. Обул вычищенные с вечера ботинки, натянул куртку и встал у порога ждать отца.

– О! Ты уже готов? – удивленно воскликнул тот, вырываясь из ванной в одних трусах. – А я вот замешкался. Ты это, Гога, иди один. Мне тут… Дело, короче, есть. Без проблем?

Проблем не было! Какие проблемы, кроме проливного дождя и пустого желудка сына?! Обещал же заехать в кафе и позавтракать полноценно. Забыл? А ему что делать? Если самостоятельно завернет в кафе, то опоздает на уроки, до школы-то было четыре остановки на автобусе, которого жди не жди, не дождешься вовремя.

Игорек ушел, громко хлопнув сначала входной, потом подъездной дверью. Выскочил на улицу под весенний ливень без капюшона. Но потом, в три минуты промокнув до воротника рубашки, натянул все же капюшон. Отец все равно его не видит сейчас, пожалеть не сумеет и уж усовеститься тем более.

Автобус, как ни странно, пришел вовремя. И в кафе он успел забежать, и на уроки не опоздал. Правда, поесть не получилось. Пин-код отец ему так и не сказал…

Глава 6

Аня стояла в школьном фойе и сквозь мутное от дождя окно высматривала на улице сына. Вчера вечером Володин так и не пришел к ней. А она ждала! У нее было столько вопросов, столько проблем, которыми поделиться было ну совершенно не с кем. Даже Ирка – надежный верный человечек – вчера пробубнила:

– Отвали, подруга, некогда, страсть!

И отключила телефон, вот зараза. Ирка была навеселе, голосов в трубке Аня насчитала с дюжину. И большей частью мужские. Так что ей явно было не до задушевных бесед с подругой.

А поговорить так хотелось, так хотелось. Позвонила сыну, поговорили. Она спрашивала, он отвечал. Вяло отвечал, настороженно. Как на допросе! А она очень скучала по нему, очень. Трубку когда повесила, придумала себе, что он голодный, и расплакалась.

– Игорь! – Она рванула к нему при встрече излишне торопливо, излишне порывисто. Опомнилась, приостановилась, нарвавшись на его настороженный взгляд. – Привет, сынок. Как дела?

– Привет, мам, – тихо отозвался сын и тут же принялся оглядываться, чтобы не засветиться перед пацанами за свиданием с матерью. – У меня все нормально. А ты как?

– Я?

Она удивилась. Он редко спрашивал о ее делах. Раньше редко. В последнее время почти никогда. Неужели и до него дошли слухи о тучах, что сгустились вокруг нее? Скорее всего, дошли. И что он по этому поводу думает? Как отнесся? Пожалел? Позлорадствовал?

– Я? Мне плохо, сынок, – вдруг призналась она тихим слабым голосом и глянула на него несчастно. – Все как-то навалилось… Ты, наверное, уже слышал?

– Да кое-что.

Игорек швырнул рюкзак на пол под окном, начал расстегивать куртку.

Маму сделалось жутко жалко. Аж в носу защипало, как жалко. Она была сейчас трогательно хрупкой. И еще более красивой, чем раньше. Тонкая белая кофточка и темная юбка под неожиданно высокие каблуки. Ей все так шло. А смотрела на него, как сквозь эту чертову кисею. Опять он вспомнил! Мама что, плакать собирается? Как погода за окном? Только не здесь, блин! Только не при ребятах!

– У меня неприятности, Игорек, – проговорила она, чуть отворачиваясь и поднимая подбородок вверх, боялась, наверное, что слезы прольются. – Как бы не уволили.

Если маму уволят, алиментов отец не дождется, вдруг мстительно подумал Игорек и тут же устыдился.

Он на чьей стороне-то вообще?!

И тут же послал вдогонку: а ни на чьей, на своей собственной. И эта сторона теперь ему диктует пожалеть маму. Он же любит ее, хотя опека ее чрезмерная и его временами напрягает. Пока отец дико занят, занят до такой степени, что забывает продиктовать ему пин-код, а потом не отвечает на звонки, он возьмет и пожалеет маму.

– Мам, ты это…

Он опустил голову, подхватил с пола рюкзак, взвалил его себе на спину. Затем покусал нижнюю губу, продумывая до мелочей каждое слово, которое должен ей сейчас сказать. Это должны быть хорошие правильные слова, которые ее поддержат. Но ни в коем случае нельзя дать ей понять, что он сдался. Никаких авансов!

Так проорал ему отец вслед, когда он выходил из его квартиры: «Никаких авансов этой Нюрке!!!»

– Мам, ты не расстраивайся. Все наладится, мам.

Он глянул на нее исподтишка. Мама не плакала, уже славно. Смотрела на него жадно, будто ощупывала. Понятно, скучает.

– Ты правда так думаешь? – Она кротко улыбнулась.

– Да сто пудов, мам! – улыбнулся он ей в ответ, и снова захотелось, как давеча утром, уткнуться ей в плечо и пожаловаться все равно на что. – Все устаканится.

– Устаканится, – повторила она и вдруг сказала не к месту: – А я вчера твоих любимых котлеток пожарила с грибами.

– Зачем? – удивился он и звучно сглотнул слюну.

Таких котлеток с грибами никто не мог готовить, кроме мамы. Он сколько в разных ресторанах ни заказывал их, когда они с отцом обедать туда заезжали, ничего общего. Мама готовила их особенно.

– Меня же там нет, – пробубнил он и тут же струсил, тут же понял, что может продать свою независимость и неприкосновенность за пару котлет.

– А тут ты всегда, – тихо произнесла она и приложила руку к сердцу, а потом к виску. – И тут ты всегда. Может, зайдешь сегодня, а? Ненадолго. На часок?

Если отец будет по-прежнему недоступен, ему ничего и не остается. Игорек разозлился. Не станет же он сидеть возле пустого холодильника с банковской карточкой, полной денег? Нет, конечно.

– Может быть, мам. Потом созвонимся, – вдруг уступил он.

И понял, что совсем при этом не чувствует себя слабаком. Как раз наоборот: сильным и великодушным. Вон как мама просияла. А это что значит? Это значит, что он хоть немного, да сделал ее счастливой. И от отца не убудет, раз от него самого не убыло.

День прошел весьма удачно. Он исправил математику. Получил пятерку по литературе, пересказав отрывок из романа про плохую погоду и кисею из дождя, черт бы ее побрал. После уроков вышел из школы, натянув капюшон на голову, и, потоптавшись на ступеньках, быстро свернул к пустырю. Он идет к маме. Решил же!

Дома было тихо, тепло и чисто. Приятно пахло мамиными духами, едой и еще чем-то неповторимым, что преследовало всю его жизнь с раннего ясельного детства и чему он так и не нашел объяснения. Так иногда пахли его рубашки после стирки, наволочка на подушке и раннее воскресное утро, когда он жмурился и не хотел открывать глаза на мамин осторожный шепот, зовущий его к завтраку.

Игорек повесил куртку, швырнул заученным движением рюкзак под вешалку, тут же нырнул к себе в комнату. Там было здорово. Под потолком висела маленькая боксерская груша, книги в шкафу на местах. Кровать заправлена клетчатым пледом. Носки тапок торчат из-под свисающей до пола махровой кромки.

Игорек с разбегу плюхнулся на кровать, зарылся головой в подушку, качнулся на пружинном матрасе. Здорово! Так, а коллекция его цела? Коллекция состояла из блестящих камушков, найденных в кучах щебня. Мама все порывалась ее выбросить. Ворчала, что только пыль собирает эта кучка камней.

Он рывком выдвинул нижний ящик. Уф, все на месте! И альбом с марками, наполненный до половины, тут. И этикетки, которые он хранил с первого класса. Все стопочкой, все аккуратно.

Мама…

Она все прибрала и все сохранила. В груди разлилось такое благодатное тепло, что в носу и в глазах с чего-то странно защипало. И откуда-то из глубины пришло понимание, что ему вовсе не хочется возвращаться сегодня в отцовскую квартиру. Что-то готовить себе самому, расстилать на ночь диван, утром мерзнуть и слушать неприятные вещи про маму.

Будет ли это с его стороны слабостью? Не сочтет ли отец это предательством? А если сочтет, то почему? Он ведь на время у него поселился. Уговор-то был такой.

Так, стоп, размечтался, называется! А вдруг мама не захочет, чтобы он оставался?

Эта мысль, такая примитивная и такая ужасающая, подбросила его с кровати, заставила подойти к одежному шкафу, повесить туда форму и переодеться в домашние широченные шорты до колен и спортивную майку. Потом он достал из-под кровати тапки и пошел в кухню.

Тихо урчал холодильник, чуть подкапывал кран холодной воды. На столе чисто, ни крошечки. Все как всегда.

В красивой пластиковой форме с крышкой нашелся бисквитный вишневый пирог и рядом горка песочного шоколадного печенья с орехами. Котлетки с грибами он обнаружил в холодильнике в фарфоровой супнице. Рядом кастрюлька с картофельным пюре. Под стеклянной полкой в выдвижных контейнерах красные помидоры, огурцы, сочные перья зеленого лука и укроп.

Игорек еще никогда в жизни так не спешил поесть. Салат, который он приготовил минуты за четыре, картошку с котлетами разогревал в микроволновке, быстро нарезал хлеба. И есть, есть быстрее. Пока не вернулась мама, пока не позвонил отец.

Перед ней он стеснялся так жадно лопать, как лопал теперь. Перед ним он стеснялся проявленной слабости, которую себе позволял. Потом были еще две большущие чашки растворимого кофе с молоком, вприкуску с вишневым пирогом и шоколадными печеньями. А потом его сморило. Нет, он успел все убрать, вымыть посуду, смахнуть крошки со стола. А потом еле добрался до своей кровати, уснул, кажется, еще у двери. А когда проснулся, был вечер, темный, непроглядный, с дождем и сильным ветром. И еще тихо на кухне мама говорила с тетей Ирой по телефону. И пахло блинчиками. Мама специально пекла их к его приходу, сообразил Игорек. И это было славно и привычно. И, конечно же, он никуда не поехал. Отец ему так и не позвонил и сам по-прежнему оставался недоступен. Игорек проверил, прежде чем перевернуться на другой бок и снова уснуть.

Завтра… Он все объяснит ему завтра…

– Мам, доброе утро, – Игорек вошел в кухню, виновато улыбнулся хлопотавшей у плиты маме. – Во я проспал, да, мам!

– Все хорошо. – Она дотянулась до него, прижала к плечу его голову, поцеловала в макушку. – Все хорошо, милый. Умывайся, сейчас будем завтракать.

Он пошел в ванную, вдруг вспомнил, что не успел купить мыла и зубной пасты. Тут же следом вспомнил, что этого всего нет не в этой ванной комнате, а совсем в другой. И радость тут же вытеснила мимолетное чувство вины.

– Эй, все хорошо? – заметила мать его заминку.

– Все хорошо, мам. – Он почесал левый бок, который даже отлежал, так долго и сладко спал. – Только… Блин! Уроки-то я не успел сделать, ма!

– Не переживай, – непривычно не обеспокоилась его мама-учительница. – Я поговорю с учителями, тебя не спросят сегодня.

– Здорово! – просиял он и тут же поспешил ее успокоить: – Только ты не думай, я все выучу.

– Я знаю, милый. Знаю. – Анна улыбалась милому заспанному лицу собственного ребенка. – Ты у меня очень взрослый и ответственный. Ты все сделаешь как надо.

Ого! Это было что-то новенькое! Игорек озадаченно нахмурился, рассматривая себя в зеркале. Хитрый мамин ход, чтобы он и на сегодня остался? Или настрадалась без него, прочувствовала? Бог их поймет, этих взрослых! Ладно, время покажет, как себя вести с ними с обоими. Воспитывать их еще и воспитывать, хоть они и взрослые. Так-то он и маму и отца любит. Но он же не виноват, что они все так запутали. Они его делят, а ему что теперь прикажете делать? Выбирать между ними, с кем ему хорошо, а с кем похуже?

– Ма, папа не звонил?

Игорек наложил себе целую гору поджаренных на масле блинчиков с сахаром и малиновым вареньем. Жевал и размышлял.

Почему отец не отвечает на звонки? Почему не позвонил ему ни вчера, ни сегодня утром? Разве не видел, что он дома не ночует? Если, конечно, мама ему все объяснила по телефону, тогда понятно. А если нет? Что значит? Он обиделся?

– Папа?

Аня вздрогнула. Она совсем забыла про его папу. Так обрадовалась, что сын ночевал дома, что забыла про его отца.

– Папа не звонил, – покачала она головой. – А ты… Ты разве не сказал ему, что идешь ко мне?

– Нет.

– Как же так?

Аня растерянно моргнула, пригладила осторожно волосы, заправленные за уши: она второй день не скручивала их клубком. И даже Никитин вчера оценил, показав ей посреди урока поднятый вверх оттопыренный большой палец.

– А вдруг он будет волноваться?

– Если бы волновался, сам бы позвонил, – буркнул Игорек, дожевывая последний блинчик. – А так не позвонил и на мои звонки не отвечает. Что думать-то?

– Ладно, не переживай. – Она тронула сына за плечо и улыбнулась. – Я сама позвоню ему. Или, если хочешь, съездим к нему после уроков, идет? Я сегодня рано освобожусь. Съездим к нему?

Игорек настороженно притих.

Мама решила, что он вернулся насовсем? Что он больше не станет у отца жить? Ох, мама, мама. Хитришь? Ставишь вопросы так, что, если он кивнет в знак согласия, назад пути ему уже не будет?

– Нет, мам, не надо. Я после уроков сам поеду туда.

– Ночуешь там? – спросила она непривычным смиренным тоном.

– Наверное. А где еще-то? – Он допил последний глоток кофе, полез из-за стола.

– Странно… – Анна поднялась, начала убирать со стола. И говорила скорее себе, чем ему. Да он, наверное, уже и не слышал ее, ушел из кухни. – Сначала съездить к папе, просто переночевать. Теперь просто переночевать ко мне… Как все меняется… Как все быстро меняется.

Она тут же загрустила. И проходила грустной до самого обеда, рассеянно слушая ответы учеников. Рассеянно рассматривая пустующее место Петровского. Завтра вообще в классе никого не будет. Все уйдут на похороны Нины Галкиной. Она тоже бы пошла, но сообщили, что отец Нины твердо настаивал ей не соваться на кладбище. Она решила подчиниться.

После четвертого урока ее вызвала Кольская и минут десять промывала мозг, рассказывая, как она – чистая и благородная душа – отстаивала ее кандидатуру в областном отделе народного образования. Как нахваливала ее. И именно с ее подачи Анне Ивановне позволили довести учебный год до его финального завершения. А иначе бы…

– Кстати, а что это вы прическу поменяли? – Кольская недружелюбно улыбнулась одними губами. – Не находите это фривольным для учителя?

Аня благоразумно не ответила, но не удержалась и многозначительно посмотрела на глубокий вырез платья директрисы. Язык той был благополучно прикушен. И Аню отпустили на волю.

Она вернулась в учительскую и часа три потратила на проверку тетрадей, потом писала планы, потом просматривала журнал своего класса. И все время косилась на мобильный. Может, Игорек все же передумает и позовет ее с собой?

– Кто-то должен позвонить? – Софья Андреевна глубоко затянулась сигаретой и через мгновение выдохнула клуб дыма в открытую форточку учительской. – Вы просто в своем мобильном дырку сейчас выжжете, Анна Ивановна.

– Да так… – уклонилась она от ответа и тут же убрала телефон в сумку.

– А что вы скромничаете, милая вы наша пуританка?! – Софья утробно хохотнула. – Муж от вас ушел. Сын тоже. Вам самое время заняться своей личной жизнью. Вон вы у нас какая красавица. Кстати! Совсем забыла! Вам же звонили и вчера и сегодня в учительскую. Я даже записала.

Софья проковыляла на артритных ногах к своему столу, порылась в ящиках, достала сморщенную промокашку. И где нашла-то!

– Некто Володин Илья Иванович. Очень просил вас ему позвонить.

Она ему звонила! И вчера, и позавчера, и сегодня с утра. Срочно нужен был совет. Срочно! Господи, как не вырвалось-то. Сплетен не оберешься. Софья на язык остра.

– Номер… – Софья продиктовала номер телефона, но совсем не такой, который был у Анны. – И еще стационарный… Да, и еще он просил передать, что потерял свой телефон и прежний номер не действителен. И ваш будто бы номер у него потерялся вместе с телефоном. Записали?

– Да.

Анна не знала, куда девать пунцовое лицо. Софья теперь, как истинный математик, членила информацию, обкладывала дробями, разбрасывала по осям ординат и абсцисс, соединяла пунктиром и обводила жирнее. Она умела, умела найти неизвестное в самом сложном запутанном уравнении. Могла составить пропорцию.

– Володин, если не ошибаюсь, это тот самый коп, который занимается самоубийством вашей ученицы? – вывела-таки Софья, она была бы не она, если бы не решила это уравнение.

– Да, кажется. – Аня принялась с силой листать журнал, пытаясь поднять страницами ветер, остудивший бы ей лицо.

– У вас был его номер, а у него ваш? – спросила Софья, хищно сощурившись, ткнула дымившимся окурком в чайное блюдце и тут же за Аню ответила: – Был, вижу по пунцовости щек. Вы с ним были знакомы до этого трагичного случая?

– Да, были. – Аня не стала врать.

Софья, если захочет узнать, способна на все.

– И при каких обстоятельствах вы с ним познакомились, если не секрет? – спросила математичка с видом, подразумевающим, что от нее секретов нет и быть не может.

– При не менее трагичных, – ответила Аня и, чтобы отвлечь Софью от дальнейших расспросов, немного пояснила: – Я была понятой в квартире этажом выше, где произошло убийство.

– Как интересно!!!

Математичка нависла над столом, как медведь гризли: здоровенная, лохматая, зловещая.

– Ничего интересного, поверьте. – Аня кисло улыбнулась. – Море крови, два трупа.

– Старые? Молодые? – Софья закусила удила, громко сглатывая слюну.

– Молодые. Совсем, кажется, юные.

– Их застрелили?!

– Нет, кажется, ножом… изрезали, кажется. Жестоко, страшно.

Аня передернулась, вспомнив про страшную трагедию. Вспомнила про отвратительное шуршание конфетных фантиков, которые таскал из кармана другой понятой с восьмого этажа – старый седой дядька.

– Ух ты!!! Ух ты!!! Вот это да!!! – прошипела Софья колдовским зловещим голосом. – Вам не кажется, что вокруг вас в последнее время что-то все не так и не гладко, а?! Это происки злодеев, Аня, поверьте!!!

– Скажете тоже, – усмехнулась она невесело и принялась убирать в стол проверенные тетради.

Надо было бежать, пока Софья – страстная поклонница всего потустороннего, всех подряд учений и шарлатанств – не принялась окуривать ее какими-нибудь благовониями. А она могла!

Аня подошла к зеркалу, поправила волосы, взяла в руки сумку.

– Кстати, вам идет, – проговорила задумчиво Софья ей в спину.

– Что?

– Каблуки, волосы… Красиво! Почему не было этого раньше? Что подтолкнуло? Придирки Кольской? Уход мужа? Или появление этого настырного копа, как его там, Володина? Хм-м-м… Аня, Аня… Надо мне сегодня на вас раскинуть колоду. Что-то не так, что-то не то… Черные силы сгущаются над вашей милой головкой. Вас надо спасать!

Началось! Анна неосторожно закатила глаза, Софья увидала отражение в зеркале и обиделась.

– Зря не верите, Аня, зря. Ничто в этом мире не случается просто так! Ничто!!! А тут поди ж ты: сначала режут ваших соседей, потом ваша же ученица выбрасывается из окна, потом другого вашего ученика арестовывают по подозрению в жестоком убийстве!!! Кто на очереди?!

Разговор затух сам собой. Аня, чтобы не показаться Софье совершенно невоспитанной, еще какое-то время крутилась в учительской, потом ушла, мягко попрощавшись. Но всю дорогу до дома ее мучил тот же вопрос: кто следующий…

Дома было тихо, никаких следов Игорька. Значит, настырно уехал к отцу. Ему там было не очень хорошо, она это поняла еще вчера, обнаружив полупустую супницу с котлетами. Потом он так долго спал. Как сильно уставший, измучившийся котенок. Утром с жадностью завтракал. Он там наверняка недоедает. Она что, Сашку не знает?! Он безответственный человек, не способный позаботиться даже о самом себе, что говорить о ребенке! Он сто процентов забывает покупать вовремя еду, таскает сына по кафешкам и ресторанам, желая пустить пыль в глаза. Наверняка позволяет мальчику заботиться о самом себе самостоятельно, обставляя это великодушием и доверием.

Мерзкое создание!

Аня поежилась, вспомнив, как муж уходил, что говорил при этом. И как потом пытался поделить с ней мальчика. Она сдалась, позволила пожить Игорьку у него. Она надеялась, что ребенок быстро пресытится и свободой, и папиным доверием, в котором больше безответственности, чем чего-то еще. Ребенок пресытился, давно все понял, но чувство долга, взращенное матерью, не позволяло ему теперь уйти от отца.

– Алло, Илья Иванович, это вы? – Она зажмурилась, чтобы не расплакаться, усевшись на диван в гостиной.

– Да, Аня, это я. Как вы? Вы не плачете сейчас?

– Нет, с чего вы взяли? – удивилась она предательски дрогнувшим голосом. – Не плачу. Стараюсь не плакать!

– Что, все достали? – хмыкнул он с пониманием.

– Практически все… Достали! – Она улыбнулась, представив, как удивились бы ее ученики сейчас, услыхав такое. – Все каким-то клубком зловещим сгустились вокруг меня!

– Что именно?

– Ужасы всякие, преступления!

– Какие конкретно?

Он говорил без любопытства, потому что все знал наверняка. Ответы ее нужны были ему лишь для того, чтобы разговорить ее, чтобы отвлечь.

– Ну, как же! Сначала дикое убийство этажом выше. Потом моя ученица, выбросившаяся из окна.

– Нина? Галкина? – уточнил для чего-то Володин.

– Да.

– Еще?

– Петровский! Вадик Петровский!

– А с ним что? Он что, тоже погиб?

– Нет! Слава богу, нет! Хотя как сказать… Его арестовали, Илья Иванович. Арестовали за убийство любовника его матери. Мать не хочет его видеть. Отец где-то за границей. Адвоката нет…

– Все у него есть, – перебил ее Володин со вздохом.

– То есть?! Как это?..

– Отец в срочном порядке вернулся из-за границы. Нанял самого лучшего адвоката. Парня отпустили под залог. Он теперь дома за семью замками сидит. На допрос с отцом и адвокатом ходит. С допроса домой так же. Доступа для разговора, простого человеческого разговора нет! – Володин вздохнул, с кем-то огрызнулся вполголоса, потом спросил: – А вы что сегодня вечером делаете, Аня?

– Проверяю тетради, – соврала она.

И решила, что, если он сейчас начнет напрашиваться в гости, она его отфутболит. Обещал уже, обманул.

– Можно, я посижу в сторонке и понаблюдаю, как вы это станете делать? – предложил Володин, его не так-то просто было засмущать завуалированным отказом. – А еще лучше, приготовлю нам чего-нибудь, а? И поговорим заодно.

– О чем?

– Да обо всем. Об учениках ваших. О директрисе вашей. Она ведь… Она ведь жалобу на вас накатала в отдел народного образования. Правда, там ее завернули за несостоятельностью претензий, а все же. Так как, Анна Ивановна, я приеду к вам вечером?

Она распахнула глаза и уставилась на часы. Было почти пять. Игорек уже не приедет к ней. Ирка в обед позвонила, извинилась и сказала, что на новом витке отношений. Что означало очередную многообещающую интрижку. Ее тоже в гости не жди. Тетрадки она все проверила еще в учительской и с планами справилась. Сидеть одной и тупо пялиться в телевизор? Упаси господи!

– Приезжайте, Илья. Поговорим…

Он ввалился в ее квартиру, мокрый от дождя, громоздкий в своей грубой кожаной куртке, снова небритый, с огромным пакетом, который держал перед собой.

– Вот… – указал Володин подбородком на пакет. – Я тут принес кое-что к ужину. Очень поесть хочется.

Мог бы и не тратиться, грустно улыбнулась ему Аня. У нее все есть. Котлетки с грибами остались от вчерашнего дня. Блинчиков гора, овощи, сыр, колбаса докторская. Кому теперь все это кушать, если Игорек снова удрал к отцу? Она позвонила ему перед приходом Володина.

– Не, ма, я сегодня у папы, – на каком-то болезненном подъеме оповестил ее сын.

– А папа-то сам дома? – уточнила она.

– Нет, но он никогда так рано не возвращается.

– А звонил?

Что-то в голосе сына ей не нравилось, улавливалась какая-то тревога. Но разве он поделится?

– Звонил, – неуверенно ответил Игорек.

И Аня поняла, что соврал. И чтобы не давать ему врать дальше, разговор свернула.

Володин поставил пакет возле ног, стащил с себя громадную куртку, швырнул ее на пол, буркнув, что ее вешалка такого груза не выдержит. Потом стащил с себя заляпанные грязью ботинки. Подхватил пакет и сразу понес его в кухню. Там без лишних приглашений повязал ее передник, велел Ане сесть и не мешаться под ногами и принялся чистить картошку.

Она послушно приземлилась на свое любимое место возле окна, оперлась плечом о холодильник.

– Вы много не начищайте, Илья Иванович, я поужинать успела.

– Мне все равно, поужинали вы или нет, накрою на двоих. Аппетит-то, он во время еды приходит, разве нет?

Он нажарил картошки целую сковороду, почистил три селедки, засыпал ее обильно тонкими луковыми кольцами. Набросал на тарелку крупными кусочками любительскую колбасу, буженину, сыр – все вперемешку. Большущие красные помидоры разрезал на четыре части, посолил и положил каждому на тарелку.

– Кажется, все, – Володин стащил с себя передник, сел к накрытому им же столу, глянул на нее с улыбкой. – Ну как, аппетит не проснулся? Ох, черт, я же совсем забыл!

Он очень резко сорвался с места и достаточно сноровисто метнулся в прихожую. Аня даже не ожидала от него такой прыти. Вернулся с бутылкой красного вина. Без лишних вопросов открыл ее, вытащил с полки два фужера, дунул для чего-то в каждый. Может, от пыли привычно избавлялся, кто знает? Налил в оба и провозгласил:

– Давайте выпьем, Аня.

– Давайте, – согласилась она, удивляясь тому, что так быстро согласилась.

Могла бы и поломаться для приличия, сказала бы Ирка. Нехорошо как-то, неправильно. Но Аня тут же мысленно ей возразила, напомнив Ирке о ее очередном витке. Вот уж где о приличиях речи нет! И к тому же надо когда-то учиться нарушать правила. Почему не сегодня?

Они пригубили, начали есть. Он с бешеной скоростью. Будто боялся, что его прервут, отнимут и выгонят. Она с разрастающимся аппетитом. И с удовольствием таскала с тарелки куски жирной селедки, выкапывая ее из-под лука. Почистил ее Володин виртуозно, ни единой косточки не попалось.

– Кажется, все, – выдохнул Володин и запил ужин остатками из бокала. – Как вам ужин?

– Вкусно. – Она кивнула и тоже выпила.

– И хорошо… – Он разложил локти на столе, сдвинув всю посуду к центру стола, глянул на нее виновато. – Знаете, я ведь не романтик, Аня. Надо бы какие-то слова сейчас говорить. Они, наверное, были бы как раз к месту. Вино, ужин, вы, все такое… Но вот беда! Говорить я не умею! А сказать-то так хочется!

– Что, например?

Вино шумело в голове, все нехорошее отодвинулось куда-то далеко, за пределы ее квартиры, дома, города, мира. Было тихо, спокойно, уютно с этим небритым громоздким мужиком, вечно заляпанным грязью. Никаких страхов, никакого ожидания беды.

Вот вспомнила тоже несчастную Софью! Та прокаркала в учительской, а у нее из головы никак!

– Ну… Хотелось бы сказать, какая вы красивая сейчас. – Он ласково глянул сначала в ее глаза, потом на ее губы, прошелся по плечам, надежно укрытым Сашкиной клетчатой рубашкой, вздохнул. – Вы всегда красивая, конечно. Но когда так вот рядом, то… Особенно. Наверное, я всегда искал именно такую женщину, как вы.

– И не нашли? – Вино добавило в ее голос незнакомой игривости, кокетства даже, и ей сделалось стыдно. – Простите.

– Не за что извиняться, милая Анна Ивановна. Не нашел! – Он развел руки в стороны над столом. – То все некогда. То не хочется, то незачем. И тут вдруг – бац! – вы! Я когда в вашу дверь звонил, то совсем не думал, что…

– Что?

Аня увела взгляд в сторону, испугавшись пылающей темноты, бьющей из его глаз. Как пожар в ночи, как бурлящий омут! Неловко и страшно.

– Что за той дверью окажетесь вы, такая…

Она не стала задавать провокационных вопросов, сочтя, что и так далеко зашла, охмелев с непривычки. Взяла и застегнула еще одну пуговицу на Сашкиной рубашке, дура! И руки с закатанными до локтей рукавами спрятала под столом.

– Аня… не знаю, как сказать вам. – Володин сцепил ладони замком, уложил их себе на затылок. – Как-то так получается, что мне совсем не хочется от вас уходить. И все время хочется вас видеть. Что делать-то, Аня?!

Пьяные мурашки осыпали спину, грудь, заскользили по животу вниз. Она поежилась и промолчала.

А что она скажет, что?! Что не готова?! Что это глупо и смешно: познакомиться на месте преступления и продолжить это знакомство в самом романтическом ключе?! Оставить его на ночь?! То есть…

Переспать с ним???

Господи! Ужас какой!!! В ее жизни был один-единственный мужчина – Сашка. И он разочаровался в ней, оставил ее. И наговорил при этом много гадких слов. А вдруг она и правда такая, как он сказал?! И вдруг напридумавший себе невесть что Володин также разочаруется? И потом, являясь в их школу с вопросами, станет смотреть либо мимо нее, либо ухмыляться скабрезно.

– Аня! Чего ты молчишь? – позвал ее Володин.

И вдруг совершил невероятное. Грохнулся со стула, на котором сидел, на коленки, подполз к ней, обнял без всякого спроса за талию и прижался лицом к ее боку, опаляя его страшно горячим дыханием.

– Я не могу, Ань!!! Не могу без тебя!!! Ты такая… Хрупкая, милая, беззащитная…

– А вы… ты хочешь меня защитить? – Она вцепилась в его ладони, тискающие ее бока, попыталась оторвать их от себя, ничего не получалось. – Илья, не надо. Это лишнее. Я не могу! Не готова и…

– И что?! – хрипло выдохнул он ей снова прямо в бок, где уже, наверное, дырку прожег.

– И у меня к тебе масса вопросов, касающихся происшествий с моими детьми. Школьниками, – пояснила она в ответ на его вопросительный мутный взгляд. – Девочка выбросилась из окна, а ничто не предвещало. Мальчик убивает взрослого мужчину… Все! Встань немедленно и давай говорить уже!!!

Странно, но он подчинился. Легко и без обид. Взъерошил ей волосы, коротко поцеловал в щеку и, схватив за руку, увлек в гостиную. Она, когда за ним семенила, с опаской косилась в сторону дивана. А ну как швырнет ее сейчас прямо на него и…

Она же с ним не справится, а орать и звать на помощь глупо!

Но Володин на диван сел сам, а ее усадил в кресло.

– Ну, Анюта? Анюта… – Он повторил, и еще, и еще, словно пробовал ее имя на вкус, катал его языком, ласкал, облизывал. – Я так стану тебя называть, можно? Анюта… Здорово. Можно?

– Называй, – махнула она рукой, удивившись, как это ему удалось так угадать. Ей очень нравилось, когда ее так называли.

– Ну? Анютка, что ты хочешь знать?

– Во-первых, Нина! Что вам удалось установить в связи с ее гибелью? – строго свела Аня брови, как при опросе в классе. – Какие-то подробности? Свидетели? Ну, я не знаю… Записка еще эта! Почерк в записке идентифицирован?

– Ого! Ничего себе!!! – восхищенно ахнул Володин, сжал плечи и сунул ладони между коленок, будто прикрывался от нее локтями.

А может, и прикрывался, вдруг сообразила Аня и густо покраснела. Он же тискал ее, прижимался. Как неловко, боже правый! Какой конфуз!

И тут же снова затрубил Иркин гневный голос прямо в левое ухо: «Хватит придуриваться, Анька! Взрослая же баба, а краснеешь, как подросток! Мужика возбужденного ни разу не видела? Нет? Так смотри!»

– Ты, Анюта, молодец, – похвалил ее Володин и закинул ногу на ногу, хотя, по ее мнению, сидеть так ему было совершенно неудобно. – Вопросы все точные, правильные. Мне бы такого помощника.

– Ответы-то будут? – Она забарабанила пальчиками по мягкому подлокотнику кресла. – Подробности, господин Володин? Свидетели? Почерк?

– Начну с конца… – задумчиво покусал он нижнюю губу, едва угадывающуюся сквозь щетину. – Почерк идентифицирован быть не может.

– Почему? – ахнула Аня. – Потеряли? Записку потеряли?!

– Да нет. Просто написана она была печатными буквами.

– Что-о-о??? Печатными буквами, записка?! – Она вытянулась вперед, готовая прыгнуть. – Ты хочешь сказать, что Нина оставила посмертную записку, в которой обвиняла меня в своей смерти, написанную печатными буквами???

– Именно! – Он заволновался. – А что?

– А то, что она никогда… Слышишь, никогда не писала печатными буквами. Она ненавидела этот шрифт! Когда черчение было, ей чертежи ее подруга подписывала. Стенную газету оформляли – тоже Оля Кочетова на подхвате. Нет, Илья, что-то здесь не то! Не могла она… Не могла не только записку написать, но и из окна прыгнуть. А?

Он пожал плечами, глянув с грустью в ее сторону.

Что он мог сказать в ответ на ее волнение? Что тоже странного нашел предостаточно? И друзья, и соседи в один голос твердят, что Нина не производила впечатления девушки, снедаемой тайными демонами. И отец сквозь рыдания утверждал, что ничто не предвещало. И записка еще эта неубедительная. Но…

Но в ответ на это его начальник взвыл нечеловечески:

– Тебе что, заняться нечем, Володин, твою мать??? Будешь искать мотивы, почему восемнадцатилетняя деваха из окна сиганула?! Какие, к черту, мотивы, если в крови у нее обнаружен алкоголь?! Пусть и мизер, но обнаружен! Если она записку оставила, обвинив учительницу! Если позвонила ей перед тем, как из окна прыгнуть! Если ни одного, ни единого свидетеля нет того, что кто-то ей помог!!! И ты после всего этого собрался мне тут воду мутить!!! Я тебе знаешь что сделаю…

Сделать-то конкретно ничего начальник с ним не мог. Мог орать, надрываться, мог премии лишить, мог взыскание оформить и с очередным званием тормознуть. Но это же не конец света, так ведь? А концом света могло для Володина считаться то, что времени на расследование причин самоубийства неуравновешенной девушки начальник мог его лишить. Он мог не выделить ему не то что часа, минутки, секунды. Он пригвоздил бы его к рабочему стулу, пришпилил бы бумажной рутиной. И тогда Володину конец! Этого он не переносил просто. Это у него просто чесотку какую-то вызывало.

– Дело пока не закрыто, но с ним уже и так все ясно, – промямлил он.

– А как же… А как же я? – опешила Аня. – Как же мое доброе имя? Она обвинила меня, а разве нет в кодексе статьи про ответственность за доведение до самоубийства?

– Есть. – Ему было очень жаль эту милую женщину, но не сказать ей всей правды он не мог. – И тебе придется еще какое-то время пообщаться с моими коллегами.

– В смысле?! Зачем это?!

– Затем, что у них к тебе будут вопросы.

– И я должна буду на них отвечать?!

– Да.

– Под протокол?!

– Да.

– И суть этих вопросов?!

– Ну… Ты должна будешь развеять их сомнения, чтобы записку погибшей сочли необоснованной. И все.

– И все?!

Мысли заметались, сделавшись трусливыми, жалкими, мелкими. Грудь вдруг сдавило, да так сильно, что не осталось возможности дышать.

Ее станут допрашивать??? Задавать противные вопросы, глядя при этом подозрительно, как на преступницу.

– Аня, тебе не стоит волноваться. – Илья хотел встать и пересесть к ней поближе, но она остановила его, подняв предупредительно ладонь. – Никто у нас не думает, что виновата ты. Никто не считает тебя виноватой. Абсолютно!!! Все отдают отчет, что школьники – это особый класс населения. И это…

Он оборвал свою неубедительную речь, поняв, что несет полный вздор. Разве это важно сейчас? К тому же еще один ее ученик подозревается в жестоком убийстве. Не сочтут ли это плохим признаком ее профессиональной пригодности? Да как захотят, так и сочтут. Он, конечно, сделает все от него зависящее, но не так уж много он может.

– Я постараюсь, – тем не менее очень твердо пообещал Володин, глянул на часы. – Наверное, поздно уже. Засиделся я.

– Ты не сидишь, а отвечаешь на мои вопросы, – вдруг проснулся в ней педагог со всей его требовательной суровостью. – И я еще не на все получила ответы.

– И?

Володин опешил. Такой жесткости от этой милой, кроткой женщины он не ожидал. И холодного блеска ее прекрасных глаз не ожидал. Сделалось немного неприятно. И вдруг дико захотелось домой, в свою неумытую холостяцкую берлогу, где можно шаркать подошвами разношенных клетчатых тапок. Громко, в полный голос зевать. Комкать штору, забрасывая ее на открытую форточку, и не получать при этом нагоняя. Да, пусто, да, одиноко. Но необязательно, необременительно и бесконтрольно. Может, в этом и есть истинные преимущества его одиночества? И нечего жаловаться на вой ветра в водопроводных трубах, не дающий спать по ночам. Нечего завидовать шуму соседей за стенкой, когда у тех очередной семейный праздник и там звонко звенит посуда.

– Извините меня за тон, Илья. Просто… Просто очень тяжело отвечать за то, чего не совершала. Я всегда пыталась быть ровной с ними… – Он понял, что разговор идет о школе и детях. – Не выделяла любимчиков, не делала из плохих ребят изгоев. Могла про себя или в шутку назвать их извергами, но этого никто и никогда не слышал. Понимаете, мне очень сложно принять, что кто-то станет задавать мне каверзные вопросы и…

– Ну почему сразу каверзные-то?! – Он шлепнул себя в раздражении по ляжкам.

Аня снова перешла на «вы», и это его расстроило даже больше, чем непозволительно строгий тон в его адрес. Снова обнесла себя противотанковым рвом, заполнила его водой, сделала непроходимым. Придется, видимо, с удвоенной силой завидовать семейной суете за стенкой, их смеху и хоровому дружному пению. И прятать голову под подушку, когда осенним ненастьем воет ветер и молотит дождь в подоконник.

Чертовщина какая-то, его жизнь! Неправильная, кособокая, убогая даже.

– Знаю я ваши методы, Илья Иванович, – махнула она вяло рукой.

А он чуть не взорвался: ну вот, уже и Иванович! Сейчас встанет и укажет ему на дверь. Хотя он минут пять назад и сам было засобирался, сейчас бы снова еще посидел.

– Знаю, что такое для вас презумпция невиновности. Был бы человек, а дело ему найдется. – Она грустно улыбнулась. – Это один мой ученик так шутит на ваш счет. Не на ваш конкретно, а…

– Понял, – хмуро глянул на нее Володин, не слушая кошек, принявшихся за его душу. – Только еще раз хочу вас предупредить: не стоит ничего бояться. Вопросы вам будут задаваться скорее для того, чтобы составить психологический портрет ребенка, покончившего жизнь самоубийством. И…

– Дрянью она была, Илья Иванович, – вдруг неожиданно откровенно вмешалась она в его речь с тяжелым вздохом. – Непорядочной, избалованной бедным отцом дрянью. Но это я только вам. Там, – она ткнула неопределенно пальцем в сторону окна, подразумевая, видимо, улицу, – там я так не скажу. Но Нину надо было драть ремнем еще в раннем младенчестве. Эгоистична, безответственна, нахальна и цинична, но… Но я снова повторюсь, в ее самоубийство я не верю.

– Я тоже, – скрипучим голосом поддакнул Володин. – Но мне этого никто не позволит.

– Чего? Не верить в ее самоубийство не позволят?!

Она опешила от такого откровения и тут же поняла, что должна ценить этот момент. Володин доверял ей, он делал ее соучастницей. Соучастницей цепи странных неприятных событий.

– Конечно! У нас ведь тоже отчетность. Если ваша ученица не сама это сделала, значит, это что?

– Убийство!

– Правильно, – он поднял палец вверх. – Убийца кто?

– Не знаю!

– Опять правильно. Потому что никто не знает, и я в том числе. И начальник мой мне просто душу вынет вместе, пардон, с кишками, если я стану расследовать самоубийство вашей ученицы как умышленное убийство.

– Куда проще вцепиться в бедную учительницу… – задумчиво произнесла Аня, когда Илья замолчал. – Заставить ее нарисовать портрет взбалмошной, если не сумасшедшей, девчонки. Пожурить учительницу за плохой педагогический индивидуальный подход – в лучшем случае. В хорошем – отстранить от работы. В идеальном – отдать под суд. Искать никого не надо! Тетя под рукой! Завали ее тоннами бумаги, исписанной под ее диктовку, и все! Круто, как мой Игорек скажет. Очень круто!!! Но погодите-ка, погодите… – Аня уставилась на Володина жалко, с близкой слезой, замерцавшей в ее прекрасных глазах. – А ведь если ее в самом деле убили, то… То убийца так и останется на свободе!!! Как же так можно?!

Володину очень хотелось вскочить сейчас с дивана, и броситься к ней, и начать ее утешать, и наговорить много славных красивых слов. Но тогда пришлось бы врать в утешение. Пришлось бы сказать, что убийцу они непременно найдут когда-нибудь. Что он не уйдет от ответа.

Чушь собачья! Никто его не найдет, потому что никто его не ищет. Она права на сто процентов. Найдут козла отпущения в ее лице, и все.

– Мне нечего вам сказать, Аня, – тоже перешел он на выкающую дистанцию. – Но вы правы.

– Это неправильно! Несправедливо! Как так можно?! Кто-то убил бедную девчонку, и все! А за что?! За что ее вообще можно было убить в собственной квартире?! За списанную домашнюю работу?!

– Это вряд ли, – грустно улыбнулся ей Володин, невольно восхищаясь ее способностью мыслить вполне дедуктивно.

– Там что, богатства в квартире несметные и она оказалась дома не вовремя, нарвалась на грабителей?

Аня тут же быстрым взглядом осмотрела свои стены, шкафы, диван с креслами. У нее вот лично брать нечего. Она не нищенствует, но и сокровищами не богата. К тому же самое главное сокровище у нее уже забрал Сашка. Он переманил к себе Игорька.

А что можно было взять в квартире Галкиных, если Нина в одних джинсах ходила в школу по полгода?!

– В квартире бедно, – подтвердил ее мысли Володин, пожимая плечами. – Брать там точно нечего. Да и не взял никто ничего. Все на месте.

– Отец сказал?

– Да.

– Ну не знаю…

Она подумала еще, подумала. Предположила вслух, что Нина могла связаться с какими-нибудь наркодилерами. Но сама же эту мысль и отвергла.

– Ленива была, цинична, но пристрастия к таким вещам я у нее не замечала. И подруга у нее очень приличная. Нет!

– И перерыли бы тогда все в ее комнате, – поддакнул Володин.

– А так все на местах?

– Все на своих местах.

– Странно… Очень странно…

Она покусала нижнюю губу, потрещала указательными пальцами, испытывая какое-то непонятное противное волнение. Так бывало всегда, когда она чувствовала в классе враждебность. Когда улавливала мимолетный подвох, готовый вылиться в сорванный урок и замечание от директора. В классе ей с этим удавалось справляться. Она ловила на лету подачи и вовремя отражала. А тут? Тут что-то непонятное мелькает в мыслях. Что-то буквально лежащее на поверхности и…

– Послушайте, Илья. – У нее аж дыхание перехватило от внезапной догадки. – А что ее отец?!

– В горе, – коротко ответил Володин, еще не понимая ровным счетом ничего.

Радовался тому, что не гонит пока.

– Нет, я не об этом! Он ничего не говорит, может, у него что-то пропало?

– У него?! – Володин насмешливо присвистнул, вспоминая растрепанного неряшливого чудака, вытирающего слезы прямо о смятую штору. – Видели бы вы его!

– Видела, и не раз, – строго оборвала она его насмешку. – Очень разумный и интеллигентный человек. Но слабый. Он ни о чем таком не говорил вам?

– О чем он мог сказать? Я что-то не пойму, куда вы клоните, Аня? Этот Галкин… Это недоразумение какое-то!

– Это, как вы изволите выражаться, недоразумение, доктор наук!

– Да ладно! – Рот у Володина распахнулся до неприличия. – Это лохматое чудовище… Простите.

– Да, это лохматое чудовище на самом деле талантливейший человек. Но слабый, повторюсь. И поэтому его слабостью все пользуются.

– Каким образом? – изобразил азарт Володин.

Азарта никакого не было на самом деле. Ему просто хотелось побыть тут подольше. С ней, милой и властной, хоть и с выкающей ему. Она вообще загадка! То милая, кроткая, слабая. То властная, неприступная, загадочная. С первой он в пропасть бы прыгнул, не думая. Вторую побаивался. Чувствовал себя неуклюжим чудаком. Домой сразу хотелось, и тут же хотелось вернуться.

Как его, однако, приплющило!

Он, конечно, понял, куда она пытается его направить. Мол, умный папочка, доктор наук, совершил открытие века. Кто-то решил его открытием воспользоваться, проник в его дом, украл бумаги, или чертежи, или расчеты – что там у них, у гениев, хранится в доме? В этот момент пришла Нина, ее и убили. Но…

Для того чтобы эта версия имела под собой основу, нужно что? Правильно! Нужно заявление от этого самого гения о пропаже важных бумаг, подтверждающих его гениальность. Нужны следы взлома. Нужны факты, подтверждающие хоть как-то, что папочка был чем-то занят.

– Этого ничего нет, Аня, – воскликнул Володин, изложив ей свои соображения на этот счет.

– А вы с кем-то еще говорили?

– С кем?

– С кем-то, кроме него? С сотрудниками его института? С друзьями?

– А зачем, если он…

– Ой, прекратите! – перебила она его гневно, и он снова ее забоялся. – Вы же видели его! Это олицетворение скромности! И если он что-то изобрел или открыл и это у него украли… Для него теперь это уже не может иметь никакого значения!

– Почему? – тупил Володин, залюбовавшись ее раскрасневшимися щечками.

– Потому что Нина была смыслом его жизни. – Ей как будто сдавило горло. И она чуть не заплакала. – Он остался совсем один! Зачем ему это все?

Володин задумался.

Аня могла быть не так уж и не права. И это взлохмаченный чудак мог что-то такое совершить, устроить какой-нибудь переворот в своем научном мире. Но тогда почему никто ничего не знает? И он почему молчит?

И тут Аня, умница такая, точно его сомнения прочла, вдруг говорит:

– А вдруг он делал что-то запретное, а? Что-то подпольное?

– Вдруг… – кивнул он.

– Влез куда-то, куда не следовало лезть. Ученый он, допустим, талантливый, а бизнесмен никакой. Он же ведь наверняка, если что-то открыл втайне от всего ученого света, захотел это продать подороже.

– Наверняка, – кивнул Володин, слабо во все это веря. И выговорил все же со вздохом: – Но вы представить себе не можете, на какие круги этому лохмачу пришлось бы выходить! Изобрел – это полдела. Нужно найти сбыт!

– А заказ? А если он работал на заказ?

– Тогда должны были выйти на него. А кому он нужен? Кто про него слышал? Вы видели его? Для того чтобы вышли на него, он должен был уметь не только совершать научные открытия, но и хотя бы уметь говорить. Врать даже! А он… Простите, но это рохля. Вы же видели его!

– Видела. – Она удрученно вздохнула. И подтвердила тут же: – Рохля. Но кому тогда выгодна была смерть Нины, кому?!

– Верить в самоубийство вы по-прежнему отказываетесь?

– Отказываюсь. – Аня обхватила лицо ладошками. – Ее убили. Убили, грамотно состряпав видимость самоубийства. Все поверили, включая экспертов. Кто не поверил, тому приказано молчать. Искать никто убийцу не станет?

– Нет. – Володин не стал ей врать.

– Ладно, тогда я сама: – Она поднялась с кресла, выразительно посмотрела на настенные часы.

– Что сама?! – Володин поплелся следом за ней в прихожую. – Аня, только не вздумайте заниматься самодеятельностью, слышите?!

– Я не люблю самодеятельность, – снова с педагогическим высокомерием ответила она и остановилась аккурат напротив входной двери. – Никогда не принимала участия в любительских плясках или песнопениях.

– Да поняли вы, о чем я! – воскликнул он в сердцах и глянул себе под ноги.

Ботинки, пока он готовил ужин, говорил с ней и неуклюже пытался соблазнить, подсохли. Грязь спеклась противной серой коркой. Надевать их сейчас и снова брести по лужам к себе домой не хотелось до тошноты. И даже тон Анин учительский, мгновенно устанавливающий меж ними дистанцию, он простить ей был готов. Куртка валялась у порога большущим мокрым комом. И под нее натекла лужица с мокрых рукавов. Значит, промокла и внутри. Может, напроситься на ночлег по этой причине?

Володин воровато покосился на хозяйку, пока ворочал в руках отяжелевшую вдвое куртку. Даже продемонстрировал ей влажную подкладку. Но Аня будто утратила всякую проницательность. Попрощалась с ним на дружелюбной волне и даже пообещала, что не станет предпринимать никаких попыток к расследованию. И он ей даже поверил. Это когда уже домой ввалился – промерзший, промокший и злой, – то засомневался.

Не станет она сидеть сложа руки. Ни за что не станет. Ее доброе имя опорочено – это раз. Девушка погибла непонятно по какой причине – два. Сына бывший муж может у нее забрать на веки вечные, потому что имя доброе ее опорочено, – это три.

Разве мало причин?

Из ванны он вылез через полчаса. Размякший, отогревшийся и немного подобревший. Поставил чайник на огонь, всыпал в чашку две ложки растворимого кофе, сахара. Залил через пару минут кипятком, размешал и пошел с кружкой в комнату. Где-то в ящиках его старенького-престаренького серванта сохранилась записная книжка, куда он аккуратно вписывал номера телефонов еще со времен студенчества. Номеров была тьма-тьмущая. Все с пометками, адресами и характерной оценкой абонента как человека вообще.

Володин достал свои записи, сел на диван, кружку поставил у ног. Положил записную книжку на голую коленку и принялся листать.

Так… Кто тут у него?

Сысоев Витек – пометка – спился окончательно. Потом Романенко Валерка, галочка на полях – высоко взлетел, звонить в случае крайней необходимости, говорить не просто не захочет, некогда. Щипачев – всегда будет рад. Яковлев…

Вот! Вот, кто ему нужен. Поздно, нет? Володин задрал голову вверх – часы висели над диваном – половина одиннадцатого. Не в девять же Юрец в кровать заваливается? Так ведь? Жены у него нет. Если бы и была, давно сбежала бы. Детей, соответственно, тоже. И разбудить его отпрысков поздним звонком он не мог

Илья пододвинул к себе телефонный аппарат, набрал номер из записной книжки. Пару минут общался с автоответчиком, потом Юрка все же снял трубку.

– Попозже не мог позвонить? – проворчал он вместо приветствия.

– Не мог. В гостях был.

– Ты? В гостях? Расскажи кому-нибудь! – фыркнул Юрец недоверчиво. – Ты же мент, а они по гостям не ходят. Если и идут, то без приглашения.

– Ладно тебе, не заводись. Лучше скажи, как твои дела?

– Ой, Илюха, прекрати, а! Ты про дела у меня решил спросить, когда на часах почти полночь?

– Двадцать два тридцать семь, – уточнил Володин. – Время детское.

– И чего? Чего с того? Полгода не звонил, а тут вдруг о делах моих забеспокоился! – Яковлев помолчал, потом проговорил со вздохом: – Вот жизнь, а! Приятель позвонил, наверняка помощь нужна, а я гавкаю! Совсем в скотов превращаемся, да, Илюха?

– Ладно тебе, Юрец, нормально все.

Володин тихо рассмеялся, представив своего приятеля сидящим в продавленном кресле. Лохматым, неумытым, в широченных семейных трусах. Других тот не признавал. В майке-алкоголичке и наверняка разных носках. Умница-разумница Юрка Яковлев презрительно относился к бытовым заморочкам, предметам гардероба и особенно к расческам. Считал все это наносным и пижонским, вытесняющим из личности истину и разум.

Он был очень хорошим парнем – этот неухоженный, странный лохмач. И всегда готов был прийти на помощь.

– Ты прав, брат. Помощь твоя мне будет очень кстати.

– Я так и знал, – выдохнул как будто с обидой Юрка, но Володин уже понял: тот был страшно рад его звонку. – И что на этот раз?

– Понимаешь, случилась одна страшная история с ученицей одиннадцатого класса.

– Ты ее соблазнил?! – Юрка хихикнул. – Ух ты, Володин! Ты соблазнил школьницу?!

– Нет, она покончила жизнь самоубийством.

– Из-за тебя?!

– Да нет же, нет! Вот бестолочь! – Илья согнулся, достал кружку с пола и звучно отхлебнул. – Девочка выпрыгнула из окна, разбилась. А перед этим оставила записку, в которой обвинила свою учительницу.

И вот тут Володин запнулся. Дальше надо было как-то объясняться. Потому что Юрец непременно спросит, а в чем же его-то интерес? Он же умница, он же знает, что, если девчонка оставила записку и убила себя, тратить время на расследование никто Володину не позволит.

– Училка – твоя, что ли, телка? – быстрее, чем можно было ожидать, догадался Яковлев.

– Фу, Юрец, фу! Что за сленг? Учительница очень хороший человечек, обвинять ее в чем-то практически невозможно. А ее обвинили.

– Все ясно, твоя пассия, – перебил его Юрка. – Заметь, я стал вежливее.

– Заметил.

– И теперь тебе надо защитить эту училку, так?

– Если бы! Ее и защищать-то особо не надо. Никто не нагнетает. Ну, ты понял?

– Понял. А в чем тогда проблема?

– Она не верит…

– Училка? – снова перебил его Юрка.

– Да! Она не верит, что ее ученица покончила жизнь самоубийством. И оставила такую глупую записку, да еще написанную печатными буквами. С ее слов, она ненавидела писать таким шрифтом. Не терпела вообще! А тут вдруг взяла и написала именно так.

– И в окно сиганула?

– Именно.

– Ага… Училка не верит, хочет поискать, а ты не можешь, потому что тебе не позволит твое начальство и дефицит свободного времени? Я прав? – Равнодушный вялый голос приятеля наполнился вдруг жгучим интересом. – Можешь не отвечать, я прав. Продолжу… Но позволить ей в одиночку этим заниматься ты не хочешь. Вдруг она права и девчонку убили? Что тогда получится? Получится, что если училка чего-то нароет, то и ее могут из окна кинуть, так?

Володин судорожно глотнул из кружки, обжег горло и закашлялся. Так далеко и так страшно он не думал. Ему не хотелось, чтобы Аня даже с отцом Нины разговаривала. Это ни к чему не приведет. Тот в горе, озлоблен, к чему может привести этот разговор?

– И что ты хочешь от меня-то, Илюшенька? – уже захлебывался азартом Юрка. – Где и что я должен поискать?

– Понимаешь, Юрец, какое дело… – Володин поискал правильные слова, не нашел и начал говорить, как есть. – Анна…

– Это училка? – возрадовался Яковлев, перебив в очередной раз.

– Да, Анной ее зовут.

– Пр-р-рекрасное имя! Итак?

– Анна считает, что Нину могли убить из-за каких-то дел ее отца.

– Отец кто? Бизнесмен, олигарх? Заводчик? Ювелир, нотариус? – засыпал Юрец его вопросами.

– Если бы! Шут он гороховый, папаша этот несчастный. Просиживает в каком-то ООО, раньше это ООО именовалось НИИ.

– С тех пор просиживает? С совковых?

– Именно!

– И ничего не высидел?

– Ничегошеньки. Квартирка обставлена кое-как. Достатка не было и нет до сих пор. У папаши одни ботинки, подозреваю, на все зимние и летние периоды, вместе взятые.

– Так чего тогда твоя Анюта кипешует?

То, что Юрец угадал и с именем и к тому же назвал Аню его, Володину легло теплом на сердце. Хоть кого-то хоть когда-то назвать своей. Здорово!

– Она придумала, что отец девушки из бесхребетности своей мог влезть в какую-то историю или завербовать его могли.

– Он что, так хорош?

– Она утверждает, что да. Мол, талантливый ученый, но очень слабый.

– Хм-м-м…

После этого многозначительного хмыканья прошло минут пять, прежде чем Яковлев запросил имя и фамилию отца покойницы.

– Если что узнаю, позвоню, – пообещал Юрец. – Если нет, не обессудь.

– Да ты просто позвони. Без всякого узнаю, просто.

– Зачем? – осторожно поинтересовался приятель.

– Приятно, черт возьми, с тобой говорить.

– Хм-м-м… – снова хмыкнул Яковлев и снова надолго умолк, а потом проворчал прежде, чем бросить трубку: – Приятно ему… Мне вот тоже, между прочим… Рад был, Илюха! Рад был тебя услышать!

Володин глотком допил кофе, посидел в тишине, потом с тяжелым вздохом поднялся. Отнес кружку на кухню. Вернулся, расстелил постель. Забрался в нее с боязнью, что снова придется ворочаться без сна до утра, слушая непогоду за окном. Но неожиданно уснул почти мгновенно. Спал спокойно, снилось что-то хорошее, светлое. Кажется, он улыбался во сне, хотя подтвердить это было некому. И просыпаться не хотелось. А пришлось, потому что телефон, который он на всякий случай подтащил к дивану поближе, звонил как ненормальный, без остановки.

Он приоткрыл глаза. Было темно. Ткнул в мобильник, который достал из-под подушки. Три тридцать утра. С ума сойти! Кто мог звонить в такую рань?! Тут же сковало страхом: вдруг Аня?! Вдруг что-то у нее стряслось?! Нет, постойте-ка, домашнего номера она не знает. Новый номер мобильника, рабочий – да, он оставлял. Домашний нет. Кто?!

– Спишь, бродяга? – спокойным, живеньким голосом, как в рабочий полдень, поинтересовался Яковлев.

– Ну да, полчетвертого как будто.

Володин надсадно с хрустом зевнул. Тут же просек, что Юрка не стал бы звонить в такое время по пустякам, рывком уселся, свешивая босые ноги на пол, по которому несло сквозняком откуда-то. Потянул на плечи одеяло.

– Что-то нарыл?

– А то!

– Ну?!

– Галкин, говоришь? Растрепыш эдакий?

– Ну!

– А растрепыш этот такой переполох в научном мире время от времени устраивал, что возьми его кто-то в хорошие руки, давно бы уже Нобелевскую получил.

– Да ладно! – Володин дотянулся до кнопки светильника, щелкнул и тут же зажмурился от яркого света. – Что, в самом деле так хорош?

– Генерировал идеи, как пироги пек. Мало того, практически все доводил до стопроцентной стадии завершения. Но… Двух-трех процентов до последней точки ему не хватало никогда. Ну вот ломался он где-то в самом конце пути – и все.

– И эти два-три процента за него доделывал кто-то весьма шустрый?

– Именно!

– И все его разработки выходили под другими именами?

– А как же! С чего тогда, думаешь, его держали до сих пор? Нет, дорогой Илюша, он там штаны свои старые просиживал не просто так. Он их со значением просиживал. И зарплату получал за то, что работал исправно на других людей, чуть менее талантливых. Чуть менее догадливых, но чрезвычайно предприимчивых. Ты же знаешь, так бывает часто в их заоблачном научном мире.

– Так бывает везде, – снова зевнул Володин и окончательно проснулся. – И что, Юрец, думаешь, он все же нашел какую-то золотую жилу и сумел промыть все до последней песчинки?

– Черт его знает, дорогой! Тут полная загадка. Тот, кто меня просвещал, совершенно отказался говорить на эту тему.

– И чего теперь?

Володин встал, дошел до окна и выглянул за штору.

Темнота сделалась пожиже, проступили очертания деревьев с мокрой озябшей листвой, черные от дождя скамейки, рябые от ветра лужи. Одно радовало – дождь, кажется, прекратился. Придется мыть ботинки, вспомнил он с неудовольствием. И брюки чистые гладить. Вчерашние он так в стирку и не сунул, отмокая в горячей воде после вечерней одинокой прогулки под ледяным дождем.

– Чего теперь, чего теперь? – отозвался после продолжительного молчания Яковлев, Илья уж было подумал, что тот уснул с трубкой в руках на своем старом продавленном до днища кресле. – Поедем сегодня теперь уже в одно место с тобой, покалякаем.

– Как сегодня?! У меня же работа, Юрец! Двойное убийство сладкой парочки – раз, еще один мужик изрезан до смерти – два. И…

– Да помню я про твою работу, – вздохнул Юрка с присвистом. – Готов пожертвовать своим вечером. Придется отменить парочку свиданий со сладкими кошечками.

Он захихикал и положил трубку. А Володин с грустью подумал, что нет и быть не может у Юрца никаких сладких кошечек. И вечера у него были совершенно свободны и не заняты ничем важным. Давно и прочно тот сидел безвылазно дома, принимая безвозмездную помощь от многочисленных племянников и сестер. Те ему убирали, стирали, готовили еду и покупали продукты. А Юрка сидел в своем кресле, сутками пялился в компьютер и… зарабатывал хорошие легальные деньги, которыми и засыпал свою многочисленную заботливую, почти бескорыстную родню.

День у Володина не просто пролетел, он промчался с такой скоростью, что от стремительности его полета со свистом у него уши просто заложило. Он метался по адресам, разделив их со своей группой. Говорил с людьми, писал, наблюдал, снова писал. Но ничего путного, ничего, что могло бы натолкнуть их всех на разработку единственной верной версии, не было.

– Вода одна, – недовольно сморщился начальник на вечернем совещании по подведению итогов расследования. – Прямо никто ничего не видел, не знает? Это же люди! Двое людей! Молодой мужик, молодая баба. У них родня есть?

– Есть, – ответил за всех Илюхин. – У Гаврилы Иванова старуха мать в деревне, сто пятьдесят кэмэ от нас. Ездили, говорили. Деньги присылал, рассказывает, редко звонил, последние два года носа не показывал. О его делах знать ничего не знает. Его женщина – Лилия Воинова, приехала из Перми. История та же.

– Контакты?! Контакты-то были у этих людей? С кем-то они общались? Телефоны! Были же в их мобильных чьи-то телефоны?! Мне вас учить работать?!

– Все проверили. Опрос произведен. Ни к чему не вышли.

– Твою мать, а!!! – взревело руководящее лицо, багровея этим самым лицом до предынсультного состояния. – Он что, Гавр этот, человеком-невидимкой был?! Как он очутился в этой квартире?! Как???

– Они ее снимали.

– У кого?! Кто хозяева?!

– Хозяева на ПМЖ в Европе где-то, пока не выяснили. Ключами распоряжался кто-то из их знакомых, тоже пока не выяснили.

Володину гнев начальства был понятен, хотя и неприятен. А что они могли сделать, если везде, куда бы они ни направляли стопы, их ожидал тупик? Эти двое были той еще сладкой, загадочной парочкой. Скрытные, недоверчивые, по слухам, занимались перекупкой и сбытом всего, что только возможно было купить и продать. Но глубоко и опасно не лезли. Краденым брезговали. Дружить ни с кем тесно не стремились, тайнами не делились.

– По нашим предварительным заключениям, эти двое никого в свои тайны не посвящали. И еще… Основываясь на проверке всех их звонков и сообщений, могу предположить… – Володин сделал паузу, набирая воздуха для следующей фразы, вбивающей еще один кол в утлое тельце этого жуткого дела. – У них был еще один телефон.

– Который не нашли? – с демонической ухмылкой, обнажающей его десны, предположил начальник.

– Не нашли. Но среди имеющихся в памяти их телефонов номеров нет ни одного абонента, к которому бы вел след.

– Все досконально проверили?! – недоверчиво покосился в его сторону начальник.

– Однозначно! У каждого практически алиби стопроцентное. Время рабочее, так что…

– И если верить твоим предположениям, деловые контакты у него или у нее были забиты в другом телефоне?

– Да, именно. И думаю, что зарегистрирован тот был не на них, а на кого-то еще. Либо был краденым, либо…

– Ладно, – отмахнулся от него раздосадованный начальник. – Начнешь сейчас фантазировать до ночи. Ищите, ищите, парни! Пресса рвется до новостей, наверху рвут и мечут. Ищите хозяев квартиры! Кто сдал этой сладкой парочке квартиру? Кто-то вошел и вышел из подъезда. Может, где-то камеры… Соседи? Что соседи говорят? Все мне на стол через день. – И тут же без переходов: – Что по убийству любовника Петровской?

– Тут более-менее все понятно, – пожал плечами Володин. – Сын Петровской, пользуясь отсутствием отца, способного его остановить, решил поговорить серьезно с разлучником. Пришел к тому без приглашения и предварительного звонка. Они повздорили, и он его убил.

– Убил! – фыркнул недовольно начальник. – А орудие преступления найдено? Нет! А кровь на одежде парня обнаружена? Тоже нет! Обнаружена, вернее, но мало! Потому что он нос дяде будто разбил. Да, его зафиксировала камера подъездная, и как входил, и как выходил, но следов крови… Следов крови, которой в квартире море разливанное, не было! Ты глазами-то на меня не ворочай, Володин! Знаю, что говорю устами адвоката этого молодого засранца, н-да… Тут вот что еще… Как можно было выйти из квартиры этой сладкой парочки, не запачкав ног и не наследив? Вы потом весь подъезд утоптали, а убийца нет. Что в голову приходит? Ничего?! А должно бы… Давайте выметайтесь отсюда и работайте, работайте, работайте. Да, и еще! Тут мне директриса школы звонила, где учится этот самый Петровский. И интересный разговор у нас с ней состоялся…

Все уже было рванули на радостях к выходу, но тут вдруг притормозили. Негоже срываться, когда начальство мысли не закончило.

– Кто-нибудь учительницу допрашивал? Да, ту самую, про которую в записке упоминала малахольная самоубийца. Ага! Никто пока не допрашивал! Что, Володин?

– Я с ней говорил, – признался он нехотя, старательно прячась за спинами товарищей.

– И что наговорил?

– Ну…

– Что она думает по поводу того, что одна ее ученица выбрасывается из окна, обвиняя в записке ее. Второй убивает человека. А прямо над головой у нее совершается дикое убийство, не оставившее ни единого следа моим доблестным сотрудникам? А? Что говорит?

– Она говорит, что Галкину убили. Что девушка не могла совершить такое. И записку не могла писать печатными буквами, потому что…

– Па-а-а-ашли все во-о-он!!! – заорал страшно начальник, вскочил с кресла, какое-то время таращился на них бешеными глазами, беззвучно глотая открытым ртом воздух, потом уронил себя обратно в кресло и проговорил едва слышно и сипло: – Пошли все вон…

Глава 7

Юрка Яковлев удивил невозможно. Явился на встречу в новеньком твидовом пиджаке, отглаженных в стрелочку брючках, элегантном кашне вокруг морщинистой не по возрасту шеи и с совершенно непозволительной для его мировоззренческих идей прекороткой стрижкой.

– Старик, классно выглядишь, – порадовался за друга Володин, они обнялись. – Ну, куда путь держим?

– Для начала давай прокатимся в это самое ООО, бывшее когда-то научно-исследовательским. Кстати, знаешь, чем они там занимаются? – Яковлев целенаправленно вел его к белому седану, абсолютно свежему, если не новому.

– Нет.

Володин сморщился, как от зубной боли. Реакция начальника сегодня на его неосторожное заявление о предположительно «смонтированном» самоубийстве Галкиной была очевидной. Ему не просто не позволят этим заниматься, ему даже думать об этом не разрешат. Было ли время посещать это самое предприятие, где трудится несчастный отец?

– Они производят всякую химическую какашку, которой потом посыпают поля, поливают посевы. Защищают всходы от вредителей. Ну, ты понял?

Яковлев лихо газанул с места, успев подмигнуть двум прехорошеньким девчонкам, выскочившим из бутика с пакетами.

– Химик, стало быть, папаша?

– Стало быть… Это, дорогой, скажу я тебе, такие возможности! А если еще и башка имеется, то это о-го-го!!! Ну, да ладно, едем. Не смотри на часы и бельмами не вращай. Я договорился, нас подождут.

Ждал их седой старичок в белом халатике, притулившийся в крохотной каморке второго этажа, называемой лабораторией.

– Здравствуй, Юрочка, здравствуй, дружок, – обрадовался старичок, соскакивая с высокого вращающегося табурета. Обнял Яковлева, едва доставая ему до подмышек. – Проходите, проходите, мальчики. Чем могу вам помочь? Хотя… Ты же мне вкратце объяснил…

Он усадил их на хромоногих стульях, оставшихся, видимо, еще от НИИ. Снова вскочил на свой высокий табурет, обхватил костлявые коленки, обтянутые длинным белым халатом.

– Ну те-с… Начнем… Господин Галкин! – Он вздохнул с сожалением. – Большой умница и еще больший балбес!!! Добрый, доверчивый, взрослый ребенок!

– Это мы наслышаны, – осторожно перебил его Володин. – Чем он в последнее время занимался?

– Работал! – скромно улыбнулся старичок, по виду профессор.

– Над чем конкретно, Константин Иванович? – Яковлев широко и добродушно улыбнулся.

– Ну-у-у-у… Галкин, при всей своей талантливой бесшабашности, весьма скрытный человек. А с некоторых пор стал еще более скрытным. – Он со вздохом уставился на Юрку. – Где-то с полгода назад он вдруг начал таинственным образом отлынивать от работы в самый разгар дня. Уединяться с Володей Ивлевым.

– Это кто?

– Это наш лаборант.

– Так, а дальше?

– Запрутся с ним часа в два-три. После работы остаются, шепчутся. В обеденное время снова в лаборатории. Раньше этого Вовку работать не заставишь, а тут… – Константин Иванович удрученно мотнул головой, вздохнул. Поглядел на них поочередно, будто спрашивал себя, можно ли с ними откровенничать. Потом все же решился: – Думаю, они что-то нашли.

– В смысле? – не понял Володин.

Старичок ему нравился. И он с удовольствием выпил бы с ним чаю, который тот настойчиво предлагал, и поговорил за жизнь. Но времени было в обрез. Уже не терпелось поехать к этому мудрому Галкину и потрясти его как следует. Куда-то влез, бродяга. Где-то что-то накуролесил. Но то, что он услышал в следующий момент, заставило его побледнеть.

– Что-о-о??? – привстал Володин со скрипучего стула.

– Они что-то открыли, друг мой, – всплеснул руками Константин Иванович. – Что-то такое, что имеет сейчас спрос у определенного круга…

– У преступников, у террористов, имеете в виду?! – Юрец тоже сбросил румянец, разволновавшись безмерно.

– Я не могу точно знать, но то, над чем они тайно сотрудничали, было явно не для сельского хозяйства, друзья мои. – Он вдруг смущенно опустил глаза, снова подумал, прежде чем решиться на очередное откровение. – Я как-то нечаянно увидал расчеты Галкина. Это бомба!!!

– В каком смысле??? – заорали Володин с Юрцом.

– Это бомба в плане открытия, друзья мои, – вздохнул Константин Иванович. – Но вы правы, это взрывоопасная, гремучая смесь, применение которой можно найти всякое разное. Может, и еще что-то, мне не удалось рассмотреть. А потом… Потом об этом, видимо, узнал кто-то еще, и, когда мы пришли утром на работу, дверь их лаборатории оказалась вскрытой. Вовка дико перепугался, Галкин же оставался спокойным, из чего все сделали вывод, что расчетов он там не держал. Вот вам и балбес! А хватило на осторожность. Его вызвали на ковер, потребовали откровенности. Он отшутился, отбалагурился, как всегда, и…

– И?!

– И руководство решило провести ревизию всех реактивов и материалов. Чтобы остатки соответствовали нормам расходов того, над чем они работали официально.

– Провели?

– Нет, друзья мои, нет! Случился пожар.

– Пожар???

– Да. За день до заявленного дня лаборатория сгорела.

– Галкину предъявили? – спросил Юрец, стул под ним ходил ходуном, так он волновался.

– Нет. На каком основании? – Константин Иванович обескураженно развел руками. – Пожар случился ночью. Галкин спал в своей кровати. Выгорело все дотла! И хотя все прекрасно понимали, что устроить ему такой пожар – пальцами щелкнуть, никто ничего не смог доказать. Экспертиза постановила, что пожар случился из-за короткого замыкания в электропроводке. А в наших лабораториях достаточно искры! Кругом же одни реактивы! А потом еще это несчастье с Вовкой.

– Какое несчастье?!

У Володина аж голос сел, так он разволновался.

Ай да Аня! Ай да молодец! Сразу почувствовала, что дело нечисто! Вот что значит наблюдать людей на ранней стадии их развития. Потом из маленьких хитрецов повырастать может такое!

– Вовку нашли мертвым у крыльца собственного дома. Он жил в частном секторе за городом. И как будто споткнулся и свернул себе шею. Но тут… – Константин Иванович обвел указательным пальцем вокруг себя. – Тут в это никто не верит. И потом, это несчастье с дочерью Галкина… Разве это могут быть случайности, совпадения?..

К машине они с Яковлевым почти бежали. Володину-то ладно, своих разношенных ботинок жаль совершенно не было. Вымыл сегодня, вымоет и завтра. Еще и кремком по ним пройдется. А вот Юрке – запижонившему вдруг на старости лет – надо было быть аккуратнее с лужами и грязью, в изобилии расквасившейся в окрестностях бывшего исследовательского института. Но он, кажется, земли не видел, шлепал дорогими ботинками куда придется.

– Вот дела, а! – ахнул Юрец, как машину с места тронул. – Твоя училка – просто жесть!

– Юра, ну как так можно?! – Володин сделал страшные глаза, оскалился, будто кусаться собрался. Шутливо толкнул друга локтем. – Это же женщина!

– Красивая? – недоверчиво сощурился приятель.

– Очень!

– Странно… – Он замотал головой, выезжая на перекресток и пристраиваясь в хвост длинной пробке. – Редчайшее сочетание: красивая да еще и умная такая. Может, ты преувеличиваешь, а, Илюха? Может, у нее горбик махонький такой имеется? Нет? Что тогда? Может, одна красивая ноженька чуть короче другой красивой ноженьки?

– Нет, – Володин заржал, как конь. Снова ткнул Юрку локотком под ребра, благо стояли, не ехали. – Она супер! Такая… такая…

– Влюбился, – со вздохом пригвоздил Яковлев. – Влюбился, старый дурак. Да! Самое главное забыл спросить? А она свободна?

Володин тут же поскучнел, вспомнив про Аниного бывшего мужа Сашку, отнявшего сына Игорька. Про тоску в глазах Ани, когда она говорила про них. Хорошо, если эта тоска по сыну, а если по ним обоим? А что, если она так и не разлюбила своего мужа и ждет теперь, когда он к ней вернется?

– Понял, – кивнул Юрка, не дождавшись ответа. – Замужем?

– Разведена, – буркнул Володин, затем решил сменить тему и уставился в окно на мокрый, неуютный город. – Когда уже весна эта наступит? Задолбало все!

– Разведенка – это еще хуже, чем замужем, дружище, – авторитетно заявил вдруг Юрец, прошмыгнув в какой-то двор, решив обмануть забитый машинами проспект. – Так и будет метаться. Так и будет душу рвать между бывшим мужем и тобой. Между тобой и ребенком. Н-да… Не вариант, для тебя особенно.

– А чем-то я такой особенный? – взорвался Володин и тут же инстинктивно пригнул голову: машина мчалась через засаженный кустарниками двор, мокрые ветки хлестали по ней.

– Да ты не особенный, Илюха. Ты просто урод, – успокоил его Яковлев и, каким-то самым невероятным способом вильнув, выехал совершенно на пустую улицу, откуда до дома Галкина было пару кварталов. – Ты же в работе весь в своей уродской. Вот сейчас что ты делаешь?

– Ищу подтверждение того, что предложила мне Аня в качестве версии.

На урода Володин не обиделся. У них с Юрком была такая фишка – хлестать друг друга солеными словечками.

– Вот! – На мгновение глаза Яковлева скользнули по его угрюмой физиономии. – Вместо того чтобы встречать ее с работы с цветами, бутылкой, там, я не знаю… – Юрка оторвал одну руку от баранки руля и начал мотать ею в воздухе, фантазируя на все лады. – Тортик, там, конфетки… на что еще твоей скудной зарплатенки хватит? На бриллианты-то вряд ли хватит, так?

– Сейчас может хватить и на бриллианты, правда не крупные. – утешил его скрипучим голосом Володин.

И тут же вспомнил, как вчера наведался в гости к Ане с бутылкой вина и селедкой. И правда урод. Юрец прав. Разве за женщиной с селедкой ухаживают!

– Ну, ты вообще!!! – рассмеялся в полный голос Яковлев, когда он ему рассказал. – Вместо букета роз хвост селедки. Ну, ты урод, правда, Володин! А она хоть ела?

– Ела. – Илья состроил кислую физиономию, поднял воротник куртки повыше, покосился на Юрку. – Кстати, а ты чего это такой нарядный? Даже подстриженный? Помнится…

– Все, брат, прошли времена!

Яковлев счастливо рассмеялся. Он вообще сегодня был очень эмоционален, что совсем на него было непохоже. Прежде задумчиво хмурил брови, закатывал глаза, саркастически кривил рот и ронял пепел на голые костлявые коленки, выпирающие из длинных широких сатиновых трусищ.

– Я ведь тоже, как ты… Влюбился, короче, – Юрка лихо въехал на стоянку возле дома Галкиных. – Девчонка юная почти, двадцать восемь лет. Но умница, каких мало! Ну… Она да Аня еще твоя! Вот и взяла она меня в руки, в шоры, во что там еще берут? Под каблук загнала на счет «раз»! Но ты знаешь, Володин…

Юрка вышел из машины, поправил твидовый пиджак, кашне. Задумчиво окинул строй многоэтажек.

– Мне это даже нравится.

– Что?

Илья сверил адрес, занесенный из блокнота в собственную память с нумерацией домов, чего-то не понял, снова сверил и снова не понял. Отвлекся на мгновение.

– Что нравится-то?

– Быть подкаблучником! Прекрасное ощущение, поверь! Маленькая такая конопушечка… – Яковлев сблизил большой и указательный палец до размеров спичечного коробка. – Тобой командует, ножкой топает, губки дует. А ты смотришь на нее, любуешься, наслаждаешься своим превосходством и с радостью делаешь ей приятное. Здорово, говорю!

– Что?

Володин ворочал головой из стороны в сторону, как дурак. Он либо с ума сошел, либо запутался. Вот номер дома Галкиных – двадцать три – так? Так! Он точно знает, что это их подъезд, что окна их квартиры выходят на другую сторону, не во двор. А вот дом, стоящий через один от дома Галкиных, номер двадцать семь. Расположен метрах в ста, под углом градусов в тридцать. С ним-то что? С ним же что-то! Что-то связано с этим домом номер двадцать семь, он же не чокнулся совершенно. Он же помнит, как входил в тот вон крайний слева подъезд и…

– Черт побери!!! – ахнул Володин и уставился бешеными глазами на приятеля.

– Что?! – тот перепугался и попятился. – Что случилось?!

– Этот дом видишь? – Володин ткнул в дом Галкиных.

– Вижу, – послушно кивнул Яковлев, начиная с опаской поглядывать на Володина, мало ли, может, срыв у человека на почве профпереработки и неустроенности жизни личной. – И что, Илюша?

– Из окна этого дома выпала – или выбросили ее – Нина Галкина. Дочь нашего умника-профессора. Так?

– Ну! Мы к нему и приехали!

– А вон тот дом видишь? – Володин ткнул пальцем в крайний слева подъезд дома номер двадцать семь.

– И тот вижу. А там кого выбросили?

– Почти в точку, умник, – хлопнул приятеля по плечу Володин и широкими шагами зашагал к подъезду Галкиных, увлекая Юрку за рукав модного пиджака.

– Так что там? – Юрка осторожно высвободил ткань из крепких пальцев Володина, распрямил рукав, подергав за край.

– В том вот доме как раз и убили мужика.

– Да ну! Новость какая! – плюнул себе на модный ботинок Юрка и разозлился. – Тут в какой дом ни ткни, везде происшествия чуть не каждую неделю. Новость сообщил, обалдеть!

– Новость, не пыхти, – они остановились у лифта, Володин нажал кнопку вызова. – В том доме был зверски зарезан мужик, состоявший в любовной связи с замужней женщиной, некой Петровской. И по подозрению, убил его ее сын.

– Петровский? – Юрка шагнул в вонючее, расцарапанное и расписанное под фильм ужасов нутро подоспевшего лифта.

– Петровский!

– И что дальше? – Яковлев снисходительно поглядывал на разволновавшегося Илью. – Что с этим парнем не так? В принципе, я его понимаю. Была у парня, допустим, семья. Хорошая, дружная. Тут приходит дядя и наставляет папе рога. Логичнее-то, конечно, было папе того дядю порезать. Но если сын…

– Не тарахти, Юрка! – прикрикнул на него Володин. – Сын этот тоже учился в классе Ани.

Яковлев замер, поглазел какое-то время на стены, обезображенные воспаленным воображением какого-то придурка, а потом выдохнул:

– Ух ты!

– Вот тебе и ух ты! Один режет дядю, вторая по соседству из окна прыгает. Все ее ученики и… И я ни черта не понимаю! Я на дядю не выезжал. Потом опрашивал соседей, двумя днями позже. И как-то так затрепался, что не сопоставил. А теперь я ни черта не понимаю!

– Я тоже, – успокоил его Яковлев и потрепал по плечу. – Совпадение? Может быть. Случайность? Возможно. Хотя… Хотя я никогда не был склонен верить в эти вещи. Считал, что все случайности и совпадения закономерны, и все же… Я не вижу связи!

– Вот и я! Я вот вспомнил, что, когда мы приехали по второму адресу, кто-то из нас подивился, поострил еще про удар молнии в одно место и все такое. Но тут же все забыли. Связи-то нет! И самоубийством особо не занимались. Записку девица оставила, что еще надо? Начальник мне глаза выдавит, если вот про теперешние мои художества узнает. Н-да… Что-то не нравится мне, Юрец, вся эта ерунда.

Яковлев молчал, водя пальцем в десяти сантиметрах от стены по прыгающим нелепым строчкам. Хмыкал, улыбался чему-то и, казалось, не слушал приятеля. Но потом, за мгновение до того, как лифт доставил их на нужный этаж и распахнул скрипучие двери, проговорил:

– Разве не мог этот Петровский, попав на глаза своей однокласснице после убийства, завлечь ее к ней домой и убить затем, избавляясь от свидетеля?

Володину будто под дых ударили, настолько показалась данная мысль правильной, единственно верной и единственно все объясняющей. Но потом он стряхнул с себя наваждение.

– Он же под камеры попал, а Галкина дома сидела, – проворчал он и шагнул из лифта. – Какая квартира?

Юрец вдруг вцепился со спины в его плечо, задерживая, и зашептал сдавленно и испуганно:

– Илюха, у него дверь открыта, смотри!!!

Дверь квартиры Галкиных была приоткрыта на четверть, из квартиры не слышно было ни звука. Володину сразу стало нехорошо. Если там труп, придется вызывать бригаду. А как в таком случае объяснишь им свое тут присутствие? Если трупа нет и вообще ничего нет, как влезть в пустую квартиру без боязни быть захваченным на месте?

– Нарушение, – пыхнул он трагически и глянул на запижонившегося к старости Юрку. – Ты со мной или как?

– Обижаешь? – Глаза Яковлева горели темным азартным огнем. Он нервно теребил красивое кашне, увеличивая петлю до неимоверных размеров.

– Так нарушим же! – схватил он шагнувшего вперед Юрку за карман.

– Так давай уже нарушим, – проворчал Юрка и ткнул дверь носом дорогого модного ботинка. – Э-э-эй, кто там? Есть кто, а?

Володин для пущей осторожности несколько раз позвонил в дверь. Разумеется, никто не ответил. Там ведь либо труп, либо никого, им было уже понятно. Слава богу, там никого не оказалось. След профессора Галкина исчез. Зато некто оставил следы такого варварского присутствия по всей квартире, что для жилья она без ремонта точно не годилась. Даже стены были выбиты в местах, где располагались распаечные коробки и подрозетники.

– Как думаешь, нашли? – спросил Юрка, осторожно ступая среди разодранного в клочья поролона, битой посуды и кусков цементированной стены.

– Думаю, нет.

Илья еще раз подошел к тому окну, из которого выпала Нина. Снова выглянул на улицу. Да, все правильно, он не ошибся и не забыл. Окна выходят не во двор. Поэтому Нина не могла видеть Петровского, выходившего из соседнего дома. Поэтому не было у Петровского никакого мотива ее убивать. А у кого был? У того, кого она застала дома? Так она достаточно долго тут просидела после возвращения, прежде чем погибла.

За что? Каким образом? Когда?

Это были основные вопросы, с которых он всегда начинал расследование. Сейчас они волновали его особенно остро.

За что убили Нину, если, конечно же, убили? За то, что она увидела что-то, чего видеть не должна была? Или узнала то, чего знать не должна была? Или хранила у себя то, что не должна была хранить. Или…

– А вдруг она утащила у отца это??? – ахнул Юрка, останавливаясь у развороченного письменного стола, предположительно в кабинете профессора. – Вдруг ее за это?!

– Ага! – недоверчиво фыркнул Илья, присаживаясь на корточки и рассматривая полость под батареей, аккуратно загороженную когда-то фанеркой, а теперь тоже развороченную. – И он ее и убил, да?

Юрка вздохнул и вдруг начал ныть, томиться и проситься на выход. На лестничной клетке он долго отряхивался, пыхтел, сожалел о том, что связался с глупым Володиным, вот и запачкался весь, а результата никакого. Потом вдруг уставился на Илью округлившимися от злобы глазами.

– Чего стоишь, иди! – рявкнул он на приятеля.

– Куда? – вяло отреагировал Илья, прекрасно понимая, что если они пару часов назад и выдвинулись из тупика, то, обогнув его кругом, туда же и вернулись. Девушка мертва. Отец ее пропал. В квартире погром. Заявления от пострадавшего, если он таковой, нет. Если его похитили, то заявить о его исчезновении некому. И все – тупик! С чем к начальству соваться? С хвалебными речами коллег по исследовательской работе? Так самый главный коллега шею сломал.

– Куда идти? – не понял Володин, потому что Яковлев настойчиво толкал его с места.

– К соседям иди! Спроси! Где этот хренов алхимик?! Может, кто что слышал? Видел?

Одна квартира оказалась необитаемой. Во второй их визита будто ждали.

– Здравствуйте, я из полиции. Вот мое удостоверение. – Володин полез в карман куртки, оттянувшей ему плечи.

– Не надо, – кивнула молодая женщина, показавшаяся ему смутно знакомой. – Я вас помню. Когда с Ниной… Вы приезжали… Не надо удостоверения.

– Что здесь произошло снова? – деловито осведомился Яковлев.

Быстро осмотрел женщину с пяток до макушки. Остался доволен увиденным и повторил уже мягче:

– Что здесь у Галкиных снова?

– Ой, вы знаете, сама в шоке, – прошептала она громко и приложила руку к внушительной груди, рвущейся из низкого выреза белой футболки. – Сначала хозяин все метался вниз-вверх.

– Как это? – Мужчины переглянулись.

– Вещи все какие-то таскал к лифту. Потом возвращался, снова вниз ехал с вещами.

– Он переехал?

– Возможно. Да, скорее всего. Потому что, когда я выглянула… Ну, сами понимаете, дверь хлопает то и дело… – Она смутилась своего очевидного любопытства, но Яковлев ее тут же ободрил, оскалившись в улыбке. – Он со мной прощаться начал.

– Прощаться? – Володин задумался. – Он что, уехал? Надолго?

– Мне кажется, навсегда. Потому что он сказал: прощайте, Галина, больше мы с вами никогда не увидимся.

– Галочка, а как он при этом выглядел? – снова влез Яковлев, забыв о своих новых обязательствах, повязавших его по рукам и ногам, а не только по шее.

– Как? Да как обычно. Растрепанный, суетливый.

– Он был взволнован? – умничал Юрец, уходить ему от грудастой Галочки сто процентов не хотелось.

– Знаете…

Она задумчиво покусала нижнюю пухлую губку, потом перешла на верхнюю, обвела их языком. И Илья тут же ткнул Юрика под коленки. Слюни пустил, мерзавец.

– Знаете, скорее нет, чем да, – выдала она после раздумий, истерзав свой рот острыми зубками до вишневой спелости. – Он усталым мне показался, обреченным. Но совсем не испуганным или взволнованным, как вы говорите. Нет, как обычно он выглядел. Усталый только очень.

– Еще бы! Так всю квартиру разворотить! – присвистнул Юрка, лаская сальными глазищами ладненькую Галочку.

– Так не он это!

– А кто??? – выпалили они одновременно и встали плечом к плечу. Юрец даже на время ее прелести выпустил из вида.

– Кто-то другой.

– Кто?

– Я не знаю, не видела. Но они вошли, и началось! Стук, грохот, шум… Ужас просто. Нина Ивановна, этажом ниже она живет, хотела даже милицию вызывать. Ой, то есть полицию. – Галочка премиленько улыбнулась и стрельнула глазками в сторону Юрки. – Потом все стихло, я выглянула, а дверь приоткрыта. Час прошел, два, дверь приоткрыта. А теперь вот вы…

Значит, Галкин удрал, собрав вещи. Кто-то, кто шел за ним по пятам, перевернул всю квартиру, но ничего, судя по бешеным разрушениям, не нашел. Значит…

Значит, станет искать дальше.

– Вы сказали, они вошли? – Володин показал Юрке за спиной кулак, тот откровенно облизывался, глазея на вырез белоснежной футболки.

– Да, вошли.

– Они?

– Они, – кивала она послушно, время от времени принимая взгляды Яковлева и рдея то ли от стеснения, то ли от удовольствия.

– Сколько их было?

– Двое. Двое мужчин. Я как раз в магазин засобиралась. – Вот тут она говорила честно, потому что честно смотрела на Володина и не смущалась. – Выхожу я – они у двери.

– Так, стоп… – Володин поднял руки, будто сдавался. – Давайте подробнее. Вы выходите, а они… как стояли? Во что были одеты? Молоды? В возрасте? Как открыли дверь? Что-то было у них с собой? Сумки, пакеты?

Галочка выслушала шквал вопросов, покусала ротик, облизала его, заставив Юрку напрячься чрезвычайно.

– Один стоял ко мне спиной, – выговорила она после недолгих раздумий. – У него в руках что-то было. Возраст не скажу, спина – она и в Африке спина. Достаточно высокий, как вот вы, – она ткнула пальцем в твидовый Юркин пиджак, и тот сразу выкатил грудь колесом. – В ветровке, джинсах, на голове почему-то вязаная шапка. Я еще удивилась – хоть и прохладно, но не до шапок же.

– А лица вы не рассмотрели? – перебил ее Володин.

– Нет. Он как стоял спиной, так и вошел в квартиру. Когда я вышла, только тот, что открывал дверь, на меня глянул.

– Открывал дверь… Ключом?

– Да, ключом. Поэтому я и не проявила тревоги. А что? Что-то случилось, да?! – запоздало опомнилась она и попятилась слегка в свою квартиру.

– Пока нет, не знаем. – Юрка мгновенно среагировал, поймав ее за руку, готовую захлопнуть дверь у них перед носом. – Значит, того с ключами вы рассмотрели хорошо?

– Ну-у-у… Достаточно хорошо, – кивнула Галочка и руки не отняла у Яковлева.

– Могли бы узнать?

– Да, конечно.

– А описать?

– Ой, я не физиономист, знаете ли. Но… Симпатичный. Очень симпатичный. Даже, можно сказать, красивый. И молодой.

– Двадцать лет? Пятнадцать, тридцать?

Володин начинал терять терпение.

Они по-прежнему топтались на пятачке долбаного тупика. И Юрке, по ходу, там было весьма комфортно. Пригласи его сейчас Галочка к себе, вошел бы, не оглянувшись.

– Ему не больше тридцати пяти. Может, много меньше. Времени на анализ не было вовсе. И он показался мне… – Она наморщила лоб, сделавшись сразу старше и некрасивее, и Юрка тут же отступил, деликатно уложив ее ладошку ей на грудь. – Он показался мне смутно знакомым.

– Вы его знаете?!

– Нет. Точно нет, но такое чувство, что я его где-то видела. – Она выкатила нижнюю губу. Покачала головой. – Или не видела? Ой, вы знаете, вам лучше с Ниной Ивановной поговорить. Она у нас знает все, всегда и про всех.

Нины Ивановны дома не обнаружилось. А ее муж – старый скрипучий хрыч – послал их к черту, но потом добавил все же, что жена будет лишь завтра. У нее будто разразилась мигрень от грохота, и она уехала ночевать к дочери.

– Завтра так завтра, – свел брови Володин, призадумавшись. – Хоть что-то, господи, хоть что-то.

Они вышли из дома Галкиных и тут же попали под ливень. Хлестало так, что, пока они добежали до машины, с обоих текло. Володин тут же у машины стащил с себя отяжелевшую куртку, забросил ее в багажник и влез в салон в мокрых брюках, но сухом джемпере. Юрке пришлось хуже. Его модный твидовый пиджак набух, запах шерстью, кашне мокрой петлей темнело на шее, в дорогих ботинках чавкало.

– Блин, твою мать! – выругался он, вытирая лицо салфеткой. – Испортил вещи.

– Не ты, а дождь, – улыбнулся Володин, искренне радуясь тому, что его-то уж за мокрую кожаную куртку никто сегодня не заругает. И вдруг посоветовал: – Вернись к Галочке, она тебя высушит, накормит и, может, спать уложит. Как тебе, а?

– Да иди ты!

Они ехали минут десять молча. Но когда до дома Володина оставалось километра полтора, Юрка задумчиво обронил:

– Нехорошая история это, Илюха.

– Согласен.

– Галкин влип, по ходу?

– Выходит, так. И смылся, гад.

Илья скрипнул зубами. Ему по-прежнему не с чем было маршировать к начальству.

– Думаешь, рванул за рубеж?

– Не знаю…

Он мотнул головой, но про себя тут же подумал, что вряд ли. Могилу дочери, которая погибла, возможно, из-за его неудавшейся предпринимательской деятельности, он не оставит ни за что.

Как подумал, так и вышло.

Утром следующего дня, стоило ему явиться на работу, его тут же вызвали наверх.

– Ну! – рыкнул начальник, сидя к нему вполоборота и что-то напряженно рассматривая на противоположной стене.

Володин молча пожал плечами, про себя сочтя себя не запряженным. Тоже посмотрел на стену. Ничего интересного. Стена как стена, с ровным слоем водоэмульсионной краски нежно-зеленого цвета.

– Что скажешь, умник?! – Рокота в голосе начальник прибавилось. – Накаркал или как?!

Володин давно и хорошо работал опером, поэтому сразу понял, о чем говорит начальник, на что гневается и почему на него упорно не хочет смотреть.

Накаркал он, что именно? Каркал-то он только про то, что самоубийство Нины Галкиной вполне могли инсценировать. Значит, возникли подозрения теперь уже не только у него. У кого еще? У того, кто столкнулся с чем-то таким…

Что-то стряслось с Галкиным?! Точно! Наверняка! Это была его почти стопроцентная уверенность. Что стряслось? Где именно? Когда?!

– Ишь ты… Умный самый, да? – Начальник недобро глянул все же в его сторону, выслушав соображения Володина. – Чего это с ним должно было что-то случиться, а?

– Так удирал он вчера в спешном порядке из дома, товарищ полковник, – Володин миролюбиво улыбнулся. – А после его бегства явились двое и перевернули всю квартиру вверх дном.

– Да ну! – насмешливо протянул полковник и развернул к Володину багровое злое лицо. – И что искали? Золото-бриллианты?

Володин пояснил, что могли искать у Галкина двое неизвестных.

– Ишь ты! Ты и там поспел?! – Начальник ядовито осклабился. – Наш пострел везде, как говорится, поспел! Училку свою отмазываешь? Не красней, Илюша, не надо, на тебе же все видать. Любовь по тебе ползет, как масло по воде. Н-да… Ладно, присаживайся, чего торчишь?

Володин присел к столу, положил перед собой любимый замызганный блокнотик. Комментировать ничего не стал. Крыть было нечем. Он в самом деле, кажется, влюбился. Вчера, вернувшись, сразу бросился к телефону, позвонил Ане и болтал потом о глупых пустяках часа полтора, пока она не устала и не запросилась ко сну. И с утра позвонил, пожелать удачи. И млел от счастья, слушая ее голос и тихий смех. И на встречу вечером снова напросился. И старался не мучиться оттого, что согласилась она после долгих уговоров и как будто нехотя.

– Короче, умник… – Начальник принялся раскручивать на столе простой карандаш. – Дело непростое. Занялись им серьезные ребята из государственной безопасности. Так что… Так что, если я тебя еще раз увижу возле того дома… – Шеф заорал так, что у Володина в ушах что-то хрястнуло и он инстинктивно вжал шею в плечи: – Я тебя сам из того окна выкину, понял!!!

– Так точно, товарищ полковник, – промямлил Володин, негодуя про себя.

Это когда же, интересно, этим делом заинтересовались серьезные ребята? Когда их интерес вдруг проснулся? Когда они посторонних рядом с исследовательским институтом увидали, то есть его и Яковлева? Когда соседи Галкина позвонили об учиненном погроме? Или…

– Нашли твоего Галкина, Илья, – нехотя признался полковник.

– Как нашли? Где?

– Нашли вчера во второй половине дня висящим на березе возле могилы дочери. Ох, дела твои, господи!!! – Полковник тяжело полез из-за стола, прошелся по кабинету, как медведь, встал у Володина за спиной. – Приехала бригада, начали устанавливать личность, установили. Поехали домой, там интересные дела. Соседи рассказывают о двух неизвестных, которые квартиру вскрыли. Потом о двух уже известных, которые всех допрашивали. Не знаешь, кто это?!

Илья счел за благо промолчать.

– Потом позвонили на работу повесившемуся Галкину, а там… А там опять двадцать пять! Там снова двое из ларца, одинаковых с лица, мать твою!!! – Полковник в три шага очутился снова на своем месте, прыгнул в кресло с удивительной для его грузного тела прытью, тяжело задышал. – Говорили, правда, эти двое с тамошним старым сплетником. А вот кто серьезнее их будет, стал потом говорить с начальством и много узнал… Оказывается, наш убитый горем папаша был не так прост! Так ведь, Илюша?

– Выходит.

Илья глянул на начальника исподлобья. Интересно, что того больше бесит? Что Володин его указаниями пренебрег и стал копать явное с виду самоубийство? Или что наследил своими визитами? Или что опередил серьезных ребят из госбезопасности? А те ведь так не любят, когда у них под ногами кто-то путается.

– Выходит, у него… – вдруг резко перешел на миролюбивый тон его начальник и даже сделал попытку улыбнуться. Но вышел странный оскал, больше похожий на судорогу от зубной боли. – Что хоть узнали-то? Умники! И кто это такой был с тобой? Никто из наших не признался.

Илья выложил ему все. Ну, или почти все. Не стал говорить о своих мотивах, а в мыслях-то прежде всего было – Ане помочь. О том, что Юрка на грудь Галочкину таращился и, кажется, вернулся к ней поздним вечером, тоже смолчал. И еще промолчал о том, что Галочке показался один из взломщиков знакомым. Затаскают бедную женщину. Заставят узнать, признать, опознать.

Нет, не надо этого знать никому, кроме него. Во всяком случае, пока. Ну а уж если она сама разболтает…

– Нет, что вы! – прошептала она двумя часами позже, втаскивая его за пуговицу в свою прихожую. – Не стала я ничего говорить! Тут такие серьезные люди… Они не смотрят, они сканируют!!! А мне и сказать точно нечего. Введу в заблуждение, буду потом виноватой.

– А вы не вспомнили, где могли его видеть?

– Нет.

Не порадовала она его и стремительным жестом содрала с вешалки Юркино кашне, которое, мерзавец, все же забыл у нее. Видимо, рассчитывал вернуться. Вот тебе и любовь всей его жизни, нарядившая его и заставившая подстричься! Ох, Яковлев, Яковлев…

– Вы бы у Нины Ивановны спросили, – жалко улыбнулась Галочка, пряча в комок кашне у себя за спиной. – Она такая вездесущая!!!

Нина Ивановна оказалась дома, хвала небесам. Но, к неудовольствию Володина, собачилась с мужем. Причем делала это с удовольствием и особым вкусом, выворачивая весьма приемлемые, но весьма обидные слова для нанесения оскорбления.

На Илью она первые десять минут вовсе не обращала внимания. Потом выдохлась в скандале, взяла паузу, схватила его удостоверение и долго читала. Хмурила брови, сверяя фотографию с оригиналом.

– Чем могу помочь, юноша?

Пожилая, но очень бойкая и стройная женщина с потрясающе красивой седой шевелюрой и пронзительными голубыми глазами подбоченилась, глядя на Володина.

Он вкратце изложил суть дела, мало надеясь на успех. Нина Ивановна в момент его рассказа часто отвлекалась, прислушиваясь, что творится в комнате, где подозрительно затих обиженный ею «старый чемодан без ручки».

– Может, вы случайно видели их? Может, когда-то Галкин кого-то приводил к себе? Вот Галине один из них показался знакомым, а точно вспомнить она не может. И…

– Отвечаю по порядку! – Она нацелила на Володина указательный артритный палец с идеальным маникюром. – Вчера не видела никого. Галкин к себе приводил дважды одного молодого прохвоста, когда Ниночка была в школе. А ему в этот момент надлежало быть на работе. Они подъехали на машине, мои окна выходят во двор, сами понимаете, не глаза же мне завязывать, когда кто-то из соседей приезжает…

Это она так собственное любопытство объяснила. Володин с пониманием кивнул. В конце концов, каждый имеет право на это самое любопытство. И каждый имеет право находить единственное нужное ему объяснение.

– Они подъехали, поставили машину чуть в стороне, ближе к следующему дому. Потом зашли в дом, минут через сорок, максимум час, вернулись.

– В руках у них что-то было?

Володин готов был расцеловать умную старушку. Ну просто кладезь какой-то! Вот бы сразу ее допросить на предмет деловитого папашки! Так нет же, зачем? Выбросилась девушка из окна, оставив странную записку, и ладно. Все работы меньше. Чего расследовать, если сама же она это сделала! А училку всегда можно потрясти. Она же под рукой.

– У молодого прохвоста ничего не было. Сосед со своим портфельчиком. Он с ним лет десять, а то и больше таскается. Никогда не расстается! – фыркнула Нина Ивановна.

И вдруг сделала скромный легкий шажок вдоль стены в направлении двери в гостиную, приложила ухо к стенке, а Володину пальцем погрозила. Муж странно затих, и она начинала нервничать.

– А вчера вы этого человека не видели?

– Нет.

– Описать его сможете?

– Молодого прохвоста? – уточнила она и заглянула все же в комнату.

Муж сидел, закрывшись подрагивающей в его руках газетой, в кресле. Уже ладно. Нина Ивановна снова вернулась к разговору с Володиным.

– Описать смогу, но не детально. Очень симпатичный. Стройный… – Воспоминания на мгновение заволокло синеву ее глаз, потом она встряхнулась. – А почему вы не спрашиваете, почему я называю его молодым прохвостом?

– Спрашиваю, – улыбнулся невольно Володин. Она ему определенно нравилась. – Почему?

– Да потому что мне кажется, что он за спиной отца крутил роман с его дочерью! – возмутилась Нина Ивановна.

И вдруг пошла в гостиную, Володин за ней. Она подошла к креслу, на котором подрагивал от обиды и тихого возмущения ее муж, выдернула газету из его рук. Наклонилась к его щеке, нежно поцеловала и тихо прошептала что-то. Володину удалось расслышать лишь «прости». Супруг улыбнулся победно, проскрипел что-то, Володину лишь удалось разобрать «ладно», тут же выбрался из кресла и пошаркал в кухню.

Вот так! Все плохо и здорово одновременно! Он немного позавидовал. Ему вот даже и пособачиться не с кем.

– Вы сказали, – напомнил о себе Володин, вставая на пути ее влюбленного луча, бьющего из синих глаз в спину супругу, – что у него предположительно мог быть роман с Ниной?

– Ну да. – Нина Ивановна недовольно поморщилась: Володин закрыл от нее любимую спину.

– А почему вы так решили?

– Потому что этот молодой прохвост бывал в доме Галкиных в отсутствие хозяина.

– Постойте, постойте! – возмутился Володин, почувствовав нетерпение в ответах Нины Ивановны, нетерпение, подталкивающее его к двери. – Вы же сказали, что этот молодой прохвост дважды был…

– С самим Галкиным! – Она нацелила ему в лоб острый ноготь указательного пальца, но ткнуть не решилась. – Я сказала, дважды был с хозяином. Но без него-то он тоже бывал!

– Оп-па… – выдохнул он. – И вы думаете, что у него с Ниной могло что-то быть?!

– Может, да, может, нет. Я же не стояла со свечкой. – Она изящно подергала суховатыми плечами. – И даже не могу сказать, бывала ли Нина в тот момент дома… Хотя, если хозяина не было, кто же ему мог открыть? А он задерживался… И опять же в тот день, когда Ниночка покончила жизнь самоубийством… Ах, как нелепо оборвалась жизнь девушки! Как нелепо!!!

Нина Ивановна уже откровенно теснила его к двери, нетерпеливо поглядывая на двери своей кухни, за которой чувствовалось волнительное движение ее супруга, намекающее на перемирие. Там пахло кофе, жареными гренками и ванилью.

– Нина Ивановна, голубушка! – взмолился Володин и вцепился в ее ладонь, нацелившуюся на дверной замок. – Что в тот день, когда Нина выпала из окна?!

– А что в тот день?! – возмутилась она, нетерпеливо дрыгая левой коленкой. – Нина выпала из окна!

– Но вы что-то еще хотели сказать! Точно хотели!!!

Его ботинки, подталкиваемые ее домашними пушистыми тапочками, уже пересекли границу порога. Дверь кухни распахнулась, явился взору улыбающийся супруг в переднике. В одной руке он держал блюдо с гренками. В другой турку с кофе. Все, время Володина истекло. Но он упорно держал оборону, схватившись пальцами за притолоку. Не станут же бить его по рукам дверью!

– Я хотела сказать, молодой человек, что вам давно пора, – пыхтела Нина Ивановна, налегши на дверь грудью.

– Что вы хотели сказать про молодого прохвоста?! Что с ним было не так в день самоубийства Нины Галкиной?! – злился Володин и твердо держал позиции. – Что?! И я ухожу!

– О господи, какой же вы настырный! – Она вдруг ослабила натиск, отошла от двери и, лукаво улыбнувшись, погрозила ему пальцем. – Можете добиться от женщины всего, чего пожелаете! Слышал, дорогой? Учись!

– Так что, Нина Ивановна? – поторопил ее Володин, заметив, как сурово сдвинулись брови хозяина дома.

Нина Ивановна запросто могла договориться до того, что в Володина полетели бы гренки вместе с блюдом.

– В день самоубийства Нины этот молодой прохвост тоже был у нее.

– У нее?!

– А как же еще считать? Он пришел, потом она пришла, потом прошло достаточно много времени, он вышел, прошел по двору, поздоровался с молодым человеком, уехал на машине через какое-то время, а потом крик, хай… Ужас!!! Наверняка он разбил бедной девочке сердце, она и того…

Господи!!! Володину сделалось плохо. Коленки подгибались, по спине градом лил пот, куртка сделалась неподъемно тяжелой, давно пора было сменить ее на пиджак. С ума сошел, носить ее в конце апреля. В голове ухало и шумело.

Он пришел раньше Нины?! Значит ли это, что он был в квартире, когда девочка вернулась из школы? Или ждал ее на лестничной клетке? Они были знакомы? Почему никто из ее подруг о нем ни словом не обмолвился?

Ушел не сразу. Пробыл долго. Значит ли это, что между ними что-то было? Но эксперты секс исключили. Просто общались? Тогда что он делал в тот момент, когда Нина трепалась по телефону с подругой? Сидел и слушал детский лепет? В свои-то тридцать с лишним лет?

Ушел, а потом крик, хай…

Что?! Тепло, Володин, горячо почти!

Могла девушка застать его в квартире за неблаговидным занятием, вернувшись? Могла! Но ведь прошло достаточно времени, пока с ней случилось несчастье. Что, Володин, что?!

Девушка могла его не сразу обнаружить? Могла! Он сидел и ждал, пока она уйдет. А она не уходила. У парня сдали нервы и…

– Последний вопрос, и я ухожу, – поклялся Володин, вытирая трясущейся от волнения ладонью пот с верхней губы. – С кем поздоровался этот человек во дворе? В какую машину сел?

– Машину по крыше опознать невозможно, вы чего??? – возмутился от дверей кухни супруг Нины Ивановны, поставил на стол блюдо с гренками, турку с кофе и попер на Володина тяжелой артиллерией.

– Успокойся, милый. – Она осталась довольна подоспевшей помощью, но тут же дала понять, что не очень-то в ней и нуждается, и даже дверь распахнула шире и гостеприимнее. – Все под контролем. Что про машину?.. Машина та же, что и всегда. Темная какая-то. Но в этот раз он за рулем не был. Он сел сбоку. А с кем поздоровался? Да… С парнем каким-то в ярко-красной курточке.

– В красной? С парнем?

– Да.

– А может, они просто столкнулись и…

– Нет, совершенно точно, что они поздоровались. Потому что не просто кивнули друг другу, а обменялись рукопожатием. Этот прохвост сел в машину, парень пошел своей дорогой. Машина постояла какое-то время, а потом уехала. Все! Теперь все!!! Прошу вас уйти!

Он сердечно поблагодарил ее, пообещал награду за помощь и бдительность, тут же решив купить ей от себя букет и конфеты. Тетка просто молодец! Так помогла!

Дверь захлопнулась. Володин тут же стащил с себя куртку, оттопырил край джемпера и помотал им вверх-вниз, пытаясь остыть. Жарко, было очень жарко. То ли весна решила все же прийти, то ли разволновался он до невозможности. Теперь срочно на службу, там все проанализировать еще раз, обратиться за помощью к ребятам, изъявшим записи с камер видеонаблюдения из дома номер двадцать семь. Может, дострелила современная игрушка слежения? Может, засняла ту самую машину, в которую садился этот молодой прохвост, как окрестила его бдительная Нина Ивановна? Может, удастся узнать молодого человека в красной куртке, что поручкался с мерзавцем?

Он почти дошел до лифта, когда дверь наверху распахнулась и звонкий не по годам голос Нины Ивановны крикнул:

– Эй, Илья Иванович, погодите!

Он встал как вкопанный. Если она что-то вспомнила еще, он подождать готов до утра.

Она свесилась через перила, глянула на него сверху озорными лучезарными глазами – видимо, ради них ее супруг готов и хамство терпеть, и гренки жарить.

– Эта машина потом возвращалась еще раз!

– Когда? – Он сразу понял, о каком автомобиле идет речь.

– Как вся полиция разъехалась, Нину увезли, всех опросили, так эта машина приехала еще раз. Уже было изрядно темно, но фонари у нас светят отлично…

– Он опять в подъезд входил? – не мог поверить Володин в такую низость и цинизм.

– Нет, не он и не в подъезд. Вышел другой дядечка и пошел в сторону дома двадцать пять или семь, не знаю. Но в наш дом он точно не входил. Вот теперь все, кажется…

Глава 8

Аня стояла на балконе и хмуро рассматривала горы мусора, наметенные неделю назад дворниками, так никем и не вывезенные и размытые вчерашним ливнем опять по всему двору. Сегодня было очень тепло, солнечно, и хлам посреди двора казался мерзкой коростой. Тут еще откуда-то сверху пролетели подряд два фантика. Кто-то очень умный кушал конфетки и, вместо того чтобы отнести фантик в собственное мусорное ведро, помогал загаживать двор.

Она сердито хлопнула балконной дверью. Задернула штору, покосилась на второй день молчавший телефон и пошла в кухню. Нет, телефон, конечно же, не совсем молчал. Звонил Володин, с упоением болтал о чем-то, на ее взгляд, смешном и ненужном. Но она не перебивала, слушала, улыбалась, понимая, что он изо всех сил старается ей понравиться. Звонила Ирка, хвалилась новым приобретением – приобрела по случаю себе мальчика тридцати двух лет, красивого, работающего, но бездомного, с видом на ее жилплощадь и, что самое главное – на ее койку. Ирка все понимала, но упивалась временным счастьем.

Но вот Игорек не звонил. Мобильный был отключен. В школе он был, точно был. Но, кажется, прилагал невероятные усилия, чтобы с ней не встретиться. Не врываться же ей на чужой урок, в самом деле!

Аня прошла по квартире. Поерзала пальцами по мебели в поисках пыли. Пыли не было, она вчера протерла все. С ума сойти! Осталось перегладить уже выстиранное и высушенное белье. Заново убрать квартиру. Еще раз проверить тетради, начать цепляться к мелочам, снижать оценки. Не простят, ей-богу, не простят ребята. Даже скидки не сделают на ее тяжелое душевное состояние. Снова приготовить что-то и снова выбросить все в мусорное ведро через пару дней.

Обещал прийти Володин. Но нетвердо обещал, без уверенности. Она уже начала понимать все прелести его полицейских будней. Иногда жалела. Иногда недоумевала: почему не уйти? Тут же одергивала себя: а сама почему не бежит из школы? Ведь выть же порой хочется. А продолжает работать. Почему? Да потому, что больше она ничего не умеет! Ничего! Только учить…

Она задыхалась, томилась в квартире, за один день успевшей прожариться на солнце и сделавшейся душной. Может, в кино сходить? А что? В глаза ей никто не плюнет, если она пойдет туда одна. Убьет время и немного развеется.

Аня собиралась очень долго. Перебрала все вещи, половину убрала в шкаф, еще часть рассовала по пакетам, чтобы отнести на свалку – никуда не годилось. Из того, что уцелело после ее придирчивой сортировки, выбрала тонкие светло-серые джинсы, тоном темнее ветровку с капюшоном, синюю футболку с длинным рукавом, на шею повязала голубой шарфик из тонкого шелка. Долго стояла перед зеркалом в прихожей, намереваясь найти кучу изъянов и никуда не пойти. Странно, почти ничего не нашлось. Она расчесала волосы сначала на прямой пробор, потом убрала в пучок на затылке, снова распустила, зачесала набок. Плюнула и шагнула за порог.

В подъезде было тихо, прохладно и пахло чем-то вкусным. Аня с опасением подняла глаза к верхней лестничной клетке. Прошло достаточно времени с того страшного дня, когда погибли двое молодых людей в квартире этажом выше, а она все никак не решалась подняться на восьмой этаж и позвонить в квартиру, где проживал второй понятой, с которым ей пришлось присутствовать при досмотре места преступления.

Зачем? Она и сама не могла ответить. Что-то волновало ее с того самого дня, а причина не находилась. Какое-то сумбурное мельтешение мыслей, стоило ей вспомнить того седого дядьку. Какое-то смутное будто узнавание, и вместе с тем – нет, она его не знала. Но что-то тревожило и мешало, это точно.

«Вернусь с прогулки, точно поднимусь на восьмой этаж и спрошу его…»

Да какая разница, о чем спрашивать? Просто поднимется, поздоровается, спросит о новостях. Может, он слышал что-то? Глупая идея, но могла прокатить. Ей нужно его увидеть. Просто до зуда в ладонях нужно. Она посмотрит на него, может, поймет, что ее тогда обеспокоило и взбудоражило, и тогда успокоится. А пока в кино!

В кино она не попала. Просто шла, шла по улице, и как-то так получилось, что прошла мимо кинотеатра. Потом мимо еще одного и еще. Погода была замечательной. Солнце завалилось за дома, успев за день нагреть асфальт, разбухшие от дождей деревья, траву на газонах. Запах влажной свежести пьянил, будоражил, хотелось улыбаться встречным людям, желать им здоровья. Хотелось, очень хотелось простого, пусть и мимолетного счастья. Чтобы Игорек был дома, чтобы лопал ее котлетки и слушал музыку в своей комнате, пускай и на полную громкость. Топал по квартире, роняя тапки, оставляя грязную посуду в раковине. Чтобы звонил Володин и напрашивался на свидание. Чтобы трещала в телефоне Ирка, захлебывающаяся от свежести эмоций.

Господи! Ей хотелось яркой, искрящейся улыбками жизни, без упреков и сцен. Без унизительной необходимости все время оправдываться и чувствовать себя убогой.

– Анна Иванна, здрасте.

Она оглянулась на знакомый голос, звучавший на непременно вызывающей волне.

– Никитин? Привет. Виделись вроде в школе. – Она сдержанно кивнула, оглядев шумную компанию молодых людей возле гипермаркета. – Гуляешь?

– Ага! – Он широко улыбнулся ей и шагнул вперед. – А вы тоже на прогулку?

– Да вроде. Хотела в кино сходить, да мимо прошла.

Зачем она ему об этом рассказывает?! Совсем свихнулась?! Он ведь, кроме насмешек и каверз, ни на что не способен, ни на что, даже на то, чтобы нормально учиться.

– Понимаю, погода шепчет, – совершенно серьезно ответил Никитин и шагнул, встав совсем рядом с ней. – А вы слышали последние новости?

– Это которые?

Рот тут же заполнился горечью, в животе сделалось холодно и пусто. Но она всегда помнила про правила, установленные самой себе, поэтому продолжала смотреть на него спокойно и с достоинством.

– Нинкин папаша удавился прямо на ее могиле. Во какие дела!

– Господи!!! – Выдержка ей все же изменила. – Несчастье какое!

– А чего ему без нее? Какая жизнь? – изумился Никитин совершенно искренне. – Правильно он и сделал. – И тут же без переходов: – О Петровском слышали?

– Что еще? – Перед глазами у нее вдруг забегали черные точки, а Никитин вдруг принялся совершенно безобразно расплываться.

– Да болтают, папаша его собирается за границей спрятать! Уже и визы будто оформили.

– Как же так?!

Аня попятилась, тряхнула головой, Никитин сделался прежним – мускулистым нахалом с едкой противной ухмылкой, в неряшливых джинсах и расхристанной до пупа толстовке на голое тело.

– Ему же экзамены сдавать, поступать нужно и…

– Ага! – Он отвратительно рассмеялся, поглядывая на девицу с голым пупком из своей команды, та отчаянно махала ему рукой, зазывая вернуться. – Вот посадят его, там он все сдаст и везде поступит.

– Зачем ты так? – укорила его Аня. – Он хороший парень. Запутался просто.

– Ага, все бы если так путались, людей бы вокруг не осталось.

И ушел, оставив ее посреди пыльного тротуара, заплеванного окурками, семечной и ореховой шелухой, заваленного пустыми пластиковыми стаканчиками и пивными банками.

Когда народ успевает гадить?! Аня изумленно оглянулась вокруг себя. Целую неделю с небес так лило, что, казалось, все должно было смыть. Неужели, наскучавшись, выползли на улицы такие вот Никитины, чтобы портить, ломать, пачкать?! Как он рад чужому несчастью! Как откровенно рад и даже этого не скрывает! Да, представить его в роли правонарушителя ей было бы куда предпочтительнее, чем поставить на эту роль Петровского. Она испытывала к нему, конечно, дистанционную осторожность. Считала чрезвычайно идеальным, даже подозревала в фальши, но чтобы так…

Она вдруг вспомнила, что у нее есть его мобильный телефон. Вообще, всех учеников ее класса есть. Правда, ей почти никогда не приходилось пользоваться этими номерами. Только по нехорошим случаям прогулов или неуспеваемости. И то в таких случаях она звонила родителям. Детям редко, почти никогда. Петровскому точно никогда.

Может, отец, шифруя сына, поменял ему номер? Может, вообще запрещает отвечать на звонки?

Петровский ответил. Просто тишиной.

– Алло? Вадим?

Тишина.

– Вадим, это твоя учительница, Анна Ивановна. Ты не забыл?

Снова тишина. Может, и не он вовсе сосчитывал секунды с ее счета? Может, это кто-то другой слушал ее взволнованный лепет?

– Вадим, я хотела сказать… Я не верю! Я не верю, что ты мог… Прости! Должна была давно сказать тебе это. Но все так закрутилось. – Она плохо понимала, что именно надо говорить, что он может желать слышать, но говорила и говорила. – Ты в большой беде, мальчик. И я… Я на твоей стороне. Если тебе нужна какая-то помощь… Может, нужна? Я сделаю все, что в моих силах. Я готова… Я…

Тишина в трубке ощутимо поменялась. Это она поняла по дыханию. И совершенно точно была уверена, что теперь ее слушает совершенно другой человек. Менее сдержанный, гневный.

– Вадим? – осторожно позвала Аня.

Тишина.

– Вадим, я могу тебе чем-нибудь помочь? Я готова!

– Себе помоги, умница! – со стиснутыми зубами, видимо, чтобы не заорать, проговорил незнакомый голос. – А с Вадимом все в порядке. Не звони ему больше никогда.

Это был его отец. Аня вздохнула, убрала телефон в сумку и повернула обратно к дому. Путь домой оказался вдвое длиннее. Заметно стемнело, уродливые тени от домов и деревьев расчертили тротуары, гуляющих прибавилось, и ее без конца толкали локтями. Улыбаться встречному миру расхотелось как-то вдруг и сразу. Аня свернула во двор. И тут же, словно заговоренные, глаза нащупали на бетонной многоэтажке окна восьмого этажа. Там не везде, но горел свет. И она решилась.

Она сейчас поднимется, позвонит в квартиру. Так, а в какую квартиру именно звонить?! Она же не знает, где живет тот человек. А, без разницы. Обзвонит все, там их и всего-то три. За какой-то дверью да обнаружится седовласый мужчина, любитель похрустеть леденцами. Кстати, не он ли сегодня пускал по ветру конфетные фантики с балкона?

Она поднялась на лифте. Позвонила в первую по ходу дверь. Открыла приветливая женщина средних лет в широченных шортах и шерстяной кофте. Господи, ну ни разу ее не видела. Вот живем, а!

– Здравствуйте, я Анна. – Она приложила руку к груди, улыбнулась, женщина смотрела приветливо, с интересом, дверь захлопнуть не спешила. – Я живу несколькими этажами ниже и…

– Здравствуйте, – кивнула женщина, тоже улыбнулась. – Я вас знаю. Вы учительница в школе моего старшего. Что-то натворил?

Она совершенно точно была уверена, что у старшего дела идут порядком, потому что спросила совершенно безмятежным будничным голосом.

– Нет, нет, я по другому вопросу. Знаете… – Она поискала нужные слова, но передумала и решила говорить, как есть. – Несколько дней назад надо мной в квартире было совершено страшное убийство.

– Слышала. – Губы женщины свернулись скорбной скобочкой. – Ужас! Вот так сдаешь квартиру, а кому сдаешь?! Петр разве мог такое предположить?

– Петр это?..

– Да хозяин квартиры. Он за границей с семьей. А ключи кому-то из наших оставил, определив в роли эдакого риелтора. Мы изредка, да созваниваемся, знаете…

Да что за жизнь у нее такая, а! Никого из соседей не знает, ни с кем не общается, дикарка. Люди вот как дружат, созваниваются, ключи соседям доверяют. Нет, с ней определенно что-то не так.

Аня вздохнула, качнув головой.

– Петр-то до сих пор не знает, что у него в доме стряслось, – продолжала говорить словоохотливая женщина с восьмого этажа, знающая, кажется, всех в их подъезде. – Я тут решила разориться немного и позвонила ему. А они в путешествии, служанка сказала. Вот живут люди, да?

– Да, – сдержанно кивнула Аня, подумав, что для неведомого Петра, что жил над ее головой когда-то, сообщение будет не из приятных.

– А вы что хотели-то, Аннушка? – внезапно прервала поток слов женщина и вдруг протянула руку лодочкой. – Вера. Вера я.

– Очень приятно. – Они пожали друг другу ладошки. – Я, собственно, ищу здесь одного мужчину.

– Это которого? – Вера удивленно заморгала, поочередно осмотрев две другие запертые двери.

– Высокий, кажется, пожилой.

– Как это кажется?!

– Он седой, очень седой. Но вот конфетками хрустел… Удивительно просто! – Она заговорила тихо, вслушиваясь в себя.

И вдруг ее словно накрыло волной теплого воздуха.

Вот! Вот то, что не давало ей покоя! Дядька был седой, лохматый, в трениках, всем своим видом походил на давно вышедшего на пенсию соседа. А вместе с тем леденцы жевал. Игорек так не сможет. И руки! Точно!!! Руки, которые он протянул за ее авторучкой, показались ей тогда не соответствующими густой неряшливой седине. Но подумала, и проскочило, а проскочив, забылось. Всю корчило в тот момент от близкого соседства растерзанных людей, сухой процедуры подписания протокола.

Уф! Как полегчало! Она поняла наконец причину своего необъяснимого беспокойства. Осталось только удостовериться еще раз, и тогда…

Что тогда, Вера ей додумать не дала. Вывернув нижнюю губу, она замотала отрицательно головой:

– Нет, Аня. Не припомню.

– Но как же так? – Аня изумилась. – Сходили за понятыми, он открыл дверь.

И тут же подумала: открыл или топтался возле двери? Его могли застать просто на лестничной клетке. Но тогда откуда он тут взялся и куда потом подевался?

– Не знаю как, но таких мужчин у нас на этаже нет.

– Точно?

– Совершенно и абсолютно! – авторитетно подбоченилась Вера. – У меня два сына, до седины им еще далеко. Мужика нет! В следующей квартире никто не живет уже полгода.

– Почему? – вдруг спросила она.

– А дочь, овдовев, переехала к матери куда-то в центр. Почти не показывается. Пару раз в отопительный сезон батареи проверить заезжает – и все. А в квартире напротив молодожены вообще. Нет, седого мужика тут точно нет.

– Куда же он подевался? – тихо молвила Аня, рассматривая носы своей обуви.

– А был ли он вообще-то? – Вера подозрительно прищурилась. – Менты – они вообще-то мастаки спектакли разыгрывать. Могли своего на роль понятого сунуть.

– Он был в тренировочных штанах, – возразила Аня.

– И что? Может, водитель?

– Может быть, – нехотя согласилась она, но тут же мысленно возразила: Володин не стал бы разыгрывать спектаклей, он казался, да наверняка и был честным.

– Так что уж извините, Аня, помочь в поисках мужика не могу, – ловко раскроила слова под двусмысленность соседка с восьмого этажа. – Слушайте…

Ее глаза вдруг озорно засверкали. И она сделала движение бровями такое: чуть вверх, потом в сторону, потом легкое подергивание ими вверх-вниз.

– Что? – не поняла Аня, отступая от двери.

– А может, дернем по соточке, а? Мои охламоны на прогулке, ужин приготовила, от сериалов крыша едет. Компания не помешает. Так как?

– Ой, Вера, спасибо огромное. – Аня медленно отступала от раскрытой квартиры, в которую ее заманивала словоохотливая Вера. – Мне некогда жутко. Мне тут нужно… Извините!

И помчалась мимо лифта вниз. А там дверь с пломбой, за которой разыгралась трагедия. И… и пломба сорвана!

Как влетела в свою квартиру, едва помнила. Сердце заколотилось, волосы взмокли и прилипли к шее, обвитой тонким шелком. Тут же, едва сбросив обувь, помчалась в спальню. Распахнула двери шкафа, нашла на вешалке большущую вязаную кофту в толстую английскую резинку и осторожно пощупала карман.

Там! Авторучка все еще лежала там! Та самая авторучка, которой она подписывала протокол и которой подписывал его седой мужик с леденцами. Который вдруг не обнаружился на восьмом этаже, и следа его там никто не видел.

– Алло!!! – громко крикнула она в телефон, стоило Володину ответить. – Илья?

– Да, Анюта, что стряслось? – тут же забеспокоился он.

– Нет, ничего. Вернее, стряслось.

– Что?! Что с вами?! Что у вас?

– Это не у меня, это у вас стряслось!

– Не понял? – Володин облегченно выдохнул: про себя-то он точно все знал.

– Того дядечки, что был вами вызван на роль понятого, на восьмом этаже не обнаружилось. – Аня упала в кресло, задрала ноги на подлокотник, помахала на себя кончиком шелкового шарфика.

– Та-а-ак! – Володин оживленно засопел, чертыхнулся, на кого-то шикнул и тут же запросил подробностей.

– Понимаете, Илья, такое дело…

Она задрала глаза к потолку, и ей вдруг показалось, что над головой кто-то осторожно ходит. Тут же вспомнилась потревоженная пломба на двери. А вдруг туда проник злоумышленник?! А кто еще?! Кому еще там быть?! Хозяин квартиры мало что за рубежом живет, так еще и в путешествие отправился и вернется неизвестно когда. И вернется не сюда, а в свой уютный красивый дом со служанкой.

– Аня, – позвал ее Илья, потому что она вдруг затихла. – Так что за дело?

– Ой, извините. Показалось, что над головой кто-то ходит.

– Как это? Там не может никто ходить, квартира опечатана.

– Вовсе нет, – возразила она и снова прислушалась: точно же кто-то ходит. – Пломба сорвана, и как будто шаги.

– Как сорвана?! Может… Может, хозяева вернулись?

– Исключено! Они в путешествии.

– Вот как? Гм-м-м… – Володин помолчал, размышляя, а потом спросил подозрительно сладким голосом: – А скажите мне, Аня, на кой ляд вам понадобилось лезть на шестой этаж? Вы что, там самодеятельностью решили заняться?

– Я же вам говорила, что ненавижу самодеятельность, – напомнила она и улыбнулась, выловила в его голосе неподдельную тревогу. – И шестой этаж пролетела, когда возвращалась с восьмого.

– А на восьмом, стало быть, вы искали того самого понятого, с кем присутствовали при… Ну да, я его сам с восьмого этажа приглашал.

– Он возле квартиры был?

– Нет, в квартире, – вспомнил Володин. – Я позвонил. Он открыл. Не сразу правда. Зевает. В трениках и майке, лохматый.

– Квартиру не помните?

– Дверь посередине.

– Так я и думала!!! – воскликнула она и рывком выпрыгнула из кресла. – Не живет там никакой седой дядька! Там молодая женщина жила, сейчас не живет. К матери переехала. А в квартиру является пару раз за отопительный сезон. Батареи проверяет, понимаете?

– С трудом! – признался Володин.

– В этой квартире не живет никакой седовласый мужчина! Не живет!!! И в двух других тоже. Я говорила с одной из соседок, что на восьмом этаже. Она подтвердила. В ее квартире живут она и двое ее сыновей, которым еще до седины далеко. В квартире напротив молодожены. Старость исключается. А в квартире, той, что по центру, в которую вы заходили, как раз никого.

– Да? Но… Но он же открыл, как тогда… Черт! Извините! – Володин сердито задышал в трубку. – Тогда получается, что этот человек мог быть…

– Да кем угодно он мог быть, вы не начинайте сразу сочинять! – прикрикнула на него Аня. – Он мог напроситься у молодой дамы на ночлег, на временное проживание и так далее. Это же легко проверить?

– Да, наверное. Но вас ведь что-то еще тревожит, я прав?

– Да! Я, собственно, этим тревожилась с того самого дня, как побывала наверху. Только понять не могла. Я сегодня просто что-то щелкнуло, и я решила проверить.

– Что?

– Понимаете, он так интенсивно грыз леденцы… Седой, будто бы старый мужчина. Он горбил спину, шаркал даже. А леденцы грыз, мой сын так не сможет, потому что у него два зуба с кариесом.

– Может, вставные зубы?

– Вы пробовали когда-нибудь вставными зубами грызть леденцы?! – усмехнулась Аня и нашла языком во рту дальнюю коронку, под которой зуб ныл постоянно. – Это не так легко, как вам кажется! И опять же руки!

– А что у него с руками?

– Они не соответствовали его седине, сгорбленной спине и шарканью. У меня там возникло, а потом затерялось, ощущение, что он играет! Дядька усиленно разыгрывал перед нами спектакль.

– И кто же он тогда? – хмыкнул озадаченно Володин. – Вор, которого застукали в чужой квартире?

– Вор бы вам не открыл!

– Разумно, – похвалил Володин, вспомнив, как долго изучал его мужчина в дверной глазок. – Кто тогда?

– Не знаю! Если не квартирант, то не знаю!

– И где же его теперь искать? Он ведь больше там не появлялся?

– Соседи по лестничной клетке его не видели ни разу. Ни до того, ни после того.

– Вот незадача! Получается, что на роль понятого мы пригласили призрак какой-то? Надо будет проверить по протоколу. Как-то мы его там записали. У участкового надо будет спросить… Хотя на тот момент участкового на участке не было. Не знаю, есть ли сейчас? Нда-а-а… Что за ерунда??? Как вот теперь быть?!

– Илья, не надо отчаиваться. – Анна встала у балконной двери, как у классной доски, с выпрямленной спиной, выпяченным вызывающе подбородком. – Я сохранила одну вещь. Не специально, нет, так вышло. Но, возможно, это вам поможет хоть как-то и…

– Что?! Что за вещь?

– Авторучка. Помните, ваша не писала. Я достала свою. И мы с ним по очереди подписывались именно ею. Я ее потом снова в карман кофты положила и забыла и про кофту, и про авторучку. Все благополучно в шкафу пробыло до сего момента. А сейчас я готова, как это у вас говорится, приобщить к вещдокам.

– Кофту? – рассмеялся счастливым человеком Володин.

– Авторучку! – тоже рассмеялась она. – Может, по отпечаткам можно будет установить личность?

– Может быть, – проговорил он нараспев.

– Может быть, он уже есть в вашей базе, этот человек?

– Может быть, – последовал тот же ответ тем же певучим говорком. И тут же Володин встрепенулся: – Так я приеду?

– Уж извольте наконец! Вещдоки – они…

– Это тоже, но я бы лучше осмотрел кофту и внимательнее присмотрелся к ее хозяйке!

– На предмет? – не поняла Аня, но улыбка, рвущаяся из нее на улице, озарила ее лицо.

– На предмет длительного совместного проживания в качестве любимой женщины и боевой подруги! – отрапортовал Илья со смехом. – Я еду, Анечка, уже еду!!!

Глава 9

Кабинет домового самоуправления когда-то был просто кладовкой для хранения колясок. Там валялся всякий ненужный хлам тех счастливцев, которым удалось завладеть ключами от этой конуры. Потом времена поменялись. Жильцы организовались в самоуправление. Вычистили весь хлам, поставили три узких стола, на них компьютеры, два из которых принадлежали начальнику и бухгалтеру, третий дежурному, который выполнял роль лифтера, вахтера и охранника, наблюдающего за тем, что фиксируют подъездные видеокамеры. Было тесно, но чисто, прохладно в любую жару. Работалось слаженно и честно. До вчерашнего дня…

– Нет, я не понимаю, как ты мог пустить в наш офис эту профуру?!

Начальник, который уже месяц работал и за бухгалтера тоже по причине болезни последнего, орал на дежурного второй час. Орать было бесполезно, все, что могло случиться, уже случилось. Но он должен был выпустить пар? Должен. Вот он его и выпускал.

– Отвечай! – в очередной раз потребовал начальник.

И в очередной раз дежурный Василий начал мямлить:

– Она вошла, сказала, что хочет поговорить с вами.

– И ты сказал ей, что меня не будет весь день?

– А что я мог еще сказать?

– Дальше! – потребовал начальник, хотя знал всю вчерашнюю историю уже наизусть.

– Дальше она попросила угостить ее чаем.

– Угостил?

– Да.

– Придурок!

– Почему придурок-то? Красивая женщина, уставшая, сильно измученная, попросила напоить ее чаем. Мне не жалко. Я скучал.

– Развлекся? – елейно поинтересовался начальник и, дотянувшись через стол, щелкнул подчиненного по макушке.

– Развлекся? Нет, мы просто говорили.

– О чем? – Глаза начальника гневно сверкнули.

– Обо всем: о жизни, о преступлениях.

– И ты рассказал ей о том, что случилось в нашем доме?

– Ну да. Рассказал ей, что сын одной нашей гостьи убил ее любовника. Что потом тут такое поднялось!!!

– И рассказал, что полиция забрала диск с записью?

– Ну да. А чего за секрет-то, не пойму?! – возмутился дежурный, обиженно сморщив веснушчатое лицо. – Об этом каждая собака знает!

– Да, конечно!!! – Начальник шлепнул себя по толстым ляжкам, бугрившимся сквозь тонкие брюки. – Но далеко не каждой собаке было известно, что ты сделал копию! А ты ее сделал!!! И ты показал ее этой бабе! А что было потом, не расскажешь?

Дежурный чертыхнулся про себя и качнул головой.

Чего пристал?! Чего нового хочет услышать? Все рассказал ему уже не раз. А он все орет и орет.

– Потом я пошел за водой, потому что мы снова захотели чаю.

– А когда вернулся, бабы не было?

– Нет.

– И копии диска тоже? – Грузное тело начальника с трудом согнулось пополам, качнувшись в его сторону.

– Тоже, – шепнул дежурный едва слышно.

– И что твоя гостья как две капли похожа на ту, что ходила к убитому, до тебя дошло, только когда она смылась?! – взвизгнул начальник.

– Да…

– Идиот!!! – выдохнул начальник.

И наконец-то рухнул в свое кресло, такое большущее, такое громоздкое, что заняло площадь полутора столов. Начальник опустил на грудь жирный подбородок, посмотрел какое-то время на понурого дежурного, потом ткнул перстом в его сторону и молвил:

– Ты уволен, идиот!!!

Глава 10

– Вадим!!! – Голос отца звучал из-за двери на высокой ноте, так он привык разговаривать всегда, везде и со всеми. – Вадим, ты почему не отвечаешь?! Ты спишь?!

Даже если бы он и спал, от такого ора давно проснулся бы. Вадим Петровский высунул нос из-под толстого пухового одеяла, ленивым тупым взглядом обвел свою комнату – богатую, просторную, опрятно прибранную.

– Нет, не сплю, папа, – ответил он.

– Что? Что? Говори громче, я не слышу!

– Орать перестань, тогда и услышишь, – проворчал тихо Вадим и добавил: – Сам себя оглушил уже!

– Не хами, – вдруг тихо и вполне миролюбиво отозвался отец.

Он стукнул для приличия костяшками пальцев в дверь, предупредил, что входит, и вошел.

– Не спишь, – зачем-то констатировал Петровский-старший, будто бы и не сын с ним говорил пару минут назад. – Чего тогда к завтраку не спускаешься?

– Не хочу, – буркнул Вадим и отвел взгляд в сторону.

Смотреть на отца – великолепного, холеного, благополучного – было выше его сил. Где-то в городе сейчас скиталась без денег, без жилья и, возможно, без еды его мама. Мать, которую он очень любил, которая запуталась, потому что долгое время считала себя одинокой и никому не нужной. Которая наделала ошибок, а вместе с ней и он сам. И по которой он очень-очень скучал.

– Не хочешь есть или не хочешь спускаться к завтраку? – уточнил как всегда отец.

Он во всем любил ясность. Во всем! И не мог понять пустых женских слез, которым не находилось объяснения. На его взгляд, не находилось. Все претензии к себе как к невнимательному, порой грубому он считал необоснованными и нелепыми. И коротко характеризовал проступок матери:

– Зажралась!!!

Вадим поначалу растерялся, потом негодовал и ненавидел всех троих, перевернувших его жизнь с ног на голову. А потом…

А потом случилось то, что случилось. Он оказался заложником ситуации, отец – обманутым мужем, несчастным человеком, мать – бездомной и никому не нужной женщиной.

Ему она была нужна, конечно же, нужна. Улеглась тупая боль, растворилась обида, пришло понимание. И если бы она сейчас позвонила ему и попросила о встрече, он помчался бы к ней на край света.

Она не звонила. Не просила о встрече. И совсем не хотела его видеть.

– Ты убил человека, который был для меня смыслом жизни, – еле выговорила она в тот день, когда все случилось и когда за ним пришла полиция.

– Мам!!! – закричал он бешено и шагнул к ней – далекой, чужой, ненавидящей. – Мам, нет!!!

– Не смей называть меня мамой.

Она зажмурилась, замотала головой, обняла себя двумя руками. И сказала тогда одну-единственную фразу, от которой ему тут же расхотелось жить. И не хочется до сих пор.

– Я тебя ненавижу!!! – сказала тогда мать и отвернулась от него.

И все! Его арестовали, держали в следственном изоляторе с упырем среднего возраста до тех пор, пока не явился отец с адвокатом и камня на камне не оставил ото всех обвинений. Нет, дело, конечно же, не закрыто. Идет следствие. Но от него мало-помалу отцепились. Пустили в разработку другие версии. Вплоть до той, что мать сама убила своего любовника из ревности, а свалила все на сына. Кстати, эту версию следакам отец и подкинул. И от этой версии Вадиму еще больше не хотелось жить.

– Так что насчет завтрака, сын? – не унимался отец. – Идем, перекусишь что-нибудь.

– Я не хочу. – Вадим сел на кровати, откинул в сторону одеяло, пригладил волосы, глянул на отца. – Я вообще ничего не хочу, пап.

И тут случилось удивительное. Впервые с того страшного судного дня отцу вдруг изменила выдержка. Он перестал быть сильным, великолепным, несгибаемым. Он качнулся, попятился и упал в кресло-грушу, стоящее в углу. Обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону, тихо постанывая.

– Пап?! – Вадим встревожился. – Пап, ты чего?!

– Я… – Он уронил руки, глянул на сына больным зверем. – Я тоже ничего не хочу, сын!!! Без нее не хочу ничего!!!

– Пап… – начал было он, но тут же задохнулся от громадного кома, вздувшегося в горле. – Пап…

– Что, сынок?

– Что делать-то?! Как жить дальше, пап? Без нее???

– Не знаю. – Отец закусил нижнюю губу и отвернулся к окну, тяжело и часто задышав. – Я бы смог… Смог простить ее. И даже забыть бы все произошедшее смог, но… Но она не хочет нас с тобой видеть!!! Ни тебя, ни меня!!!

– Я знаю.

И, не выдержав, Вадим заплакал.

Они сидели довольно долго: сын, молча глотающий слезы и вытирающий их скомканной подушкой, и взрослый мужчина, давившийся рыданиями, на которые он не имел никакого права.

– Ладно, пап, – успокоился первым Вадим. – Идем завтракать. Время покажет.

– Что покажет? – Отец глянул на него мутно и тяжело. – Что может это чертово время?

– Время решает все. Так наша училка говорит иногда, – почему-то вдруг вспомнил о ней Вадим. – Зря ты на нее накричал, пап. Она-то при чем?!

– Ладно, извинюсь при случае, – не стал впервые отстаивать свои позиции отец. – Идем, слопаем чего-нибудь. Да надо собираться потихоньку.

При этих словах Вадим снова сник. Он не хотел никуда уезжать!!! Он вообще этого не планировал в ближайшие семь-десять лет. Ему хотелось с блеском закончить школу. Поступить, куда мечтал. Отучиться, начать свое дело или поработать немного на отца для накопления опыта. Ах да! Он пропустил женитьбу! Он должен будет непременно жениться на Алене Степановой. Алена – самая лучшая, самая верная, самая любимая. И ему никто, кроме нее, не нужен. И все заверения отца, что таких Ален у него еще будет великое множество, он считал ошибочными. Он ее любил и любить продолжает. И она тоже. Звонит ему, приходит. Они подолгу сидят взаперти, и разговаривают, и еще целуются, и трогают друг друга. А пару дней назад он осмелел настолько, что позволил себе повалить ее на кровать и лечь сверху. И неизвестно, чем бы его смелость закончилась, если бы она его не остановила. Они, тяжело дыша, уселись по разные стороны кровати с потными красными лицами, боясь смотреть друг на друга. Потом рассмеялись и кинулись отпирать дверь. Как бы чего не вышло – читалось в их спешке.

Как же он может бросить все это?! Как??? Как предать Алену, мечту?! Как бросить тут мать, которая запуталась, дурочка?

– Что станешь кушать, Вадик? – Домработница Нина Ивановна строго оглядела обоих, качнула головой. – Умылся бы, Вадик.

– Потом, Нина Ивановна. Оладьи есть?

– Оладьи не делала, есть омлет, каша, сырники. Что будешь?

– Наверное, всего нам понемногу, – вмешался отец, звонко хлопнув в ладоши. – Мы проголодались.

Нина неловко быстро накрыла им стол, они начали завтракать.

Сегодня как-то стало легче дышать за одним столом, решил спустя полчаса Вадим. То ли потому, что отца увидел настоящим, без его стального панциря. То ли потому, что время в самом деле начало плодотворно трудиться над зализыванием ран. Может, скоро уже не будет так больно, а?

– Сынок, какие планы на сегодняшний день? – Отец съел кашу и сырники, омлет отодвинул в сторону, взял кофейную чашку в руки. – Алена придет?

– Собиралась. После школы. Мы же с ней занимаемся, ты же знаешь. – И вдруг покраснел, как дурак.

– Да знаю я, чем вы там занимаетесь. Только сегодня выходной… – криво ухмыльнулся отец. – Ладно. Взрослый уже. Я вот тебя хотел о чем попросить.

– И?

– Ты не говори ничего Алене про свою учительницу. Идет?

– А-а-а-а, я и не собирался, – соврал он. – Зачем?

– Вот-вот. Поверить тебе все равно никто не поверит. Лишние проблемы и лишние головоломки потом решай. Не видел, не знаешь, не слышал. Идет?

– Угу. – Вадим еще и кивнул, чтобы отец уже закончил говорить на неприятную ему тему, и опустил голову ниже над тарелкой.

– Вадим! – Отец снова становился прежним: властным, жестким, серьезным. – Не вздумай!!! Тебе не нужны лишние проблемы!!! Это не твое и… И опять же, мы завтра уезжаем.

– Как завтра??? – Он поперхнулся и закашлялся, лицо побагровело, на глазах выступили слезы. – Пап, но еще ведь рано и… И вдруг не придется никуда уезжать вовсе?!

– Вадим! – Отец с грохотом отодвинул стул, поднимаясь. – Вот когда наступит это «никуда не придется уезжать», мы с тобой и вернемся. Понял?

И ушел к себе. А через двадцать минут прошагал по фойе к выходу уже в костюме и с портфелем. Значит, уезжает на службу, хотя и выходной. Решение принято, обсуждению не подлежит. Завтра они уедут далеко на неопределенное время. Завтра они оставят дом, где-то блуждающую без денег мать, оставят Алену и бедную Анну Ивановну, которая по телефону так искренне и горячо говорила. И кажется, верит ему. Может, ослушаться отца и рассказать все Алене?

Он вылез из-за стола, сильно переев. Как ел, не помнил, еда упала в желудок горячими камнями и больно давила там теперь. Мама всегда рекомендовала делать какую-то дыхательную гимнастику. У нее на всякие случаи жизни существовали упражнения. Она всегда могла помочь. Всегда, но не сейчас.

Вадим вернулся в комнату, снова завалился в кровать, нашел свой телефон в подушках, ткнул в цифру три. Это была Алена. Под номером один – мать, вторым шел отец. А потом Алена.

– Але, – нежно пропела она в трубку. – Ты уже встал?

– Давно, – соврал он снова: что-то все утро приходится врать. – А ты в школе?

– Балда! Сегодня же воскресенье! – Она тихо рассмеялась. – Я спала, между прочим.

– Оп-па! Я все дни перепутал. Отец ушел, я и подумал, что рабочий день. Извини, что разбудил, – продолжал он заливаться соловьем, жестоко привирая.

– Ничего, – она протяжно зевнула. – Ты просто так звонишь?

– Увидимся сегодня?

– Ну да, наверное. Если у тебя нет никаких планов.

– Нет. Никаких планов.

И он снова вздохнул и подумал, что все планы за него теперь строит отец.

– Тогда я к тебе приеду часам к трем, идет?

– Отлично! – Он подавил скорбный возглас: до трех еще была целая жизнь. – Входи в дом без звонка. Отца нет. Нина Ивановна ушла до вечера. Мы будем одни!

– А этот хмурый у ворот?

– Он сегодня у отца за водителя. Я что-то слышал с вечера. Валерка, прежний, узнав о нашем отъезде, взял расчет. Никого! Мы с тобой одни!!!

И у него вдруг тонко екнуло внизу живота, стоило вспомнить, каким мягким и податливым может быть ее тело. Как нежно ложится в его руку ее грудь, как приятно пахнут ее волосы.

– Приезжай пораньше, Алена! – попросил он внезапно севшим голосом. – Мне тоскливо!

– Ладно, – тут же согласилась она. – Приеду раньше. Между прочим, я уже почти в дороге!

Вот и хорошо. Вадим швырнул мобильник в подушки. Вот Алена приедет, он с ней все обсудит. У отца свое видение жизни. У него свое. И опять же Алена – очень умная и рассудительная девушка. Она сумеет дать нужный совет. Сумеет растолковать.

Телефон в подушках вдруг принялся нервно ерзать, а потом зашелся истошным визгом. Это звонил кто-то со службы отца. Они все были у Вадима на этом рингтоне. Потому что часто лезли куда не надо. Часто давали ненужные советы, встречая его со школы. Оберегали по-слоновьи. Фу, ну их!

Но телефон надрывался снова и снова с небольшими перерывами. Вадим решил ответить.

– Вадим?! – Начальник службы безопасности Громов грубо выматерился в трубку. – Какого черта не отвечаешь?!

– Как вы грубы, господин Громов, – попенял ему Вадим с ядовитой ухмылкой. – За что вас только отец держит?

– За профессионализм, засранец, – не обиделся Громов, кажется, он немного расслабился. – Отец где?

– Уехал.

– Давно?

– Минут десять.

– Ты один?

– А что?

Вадим нервно закусил губу. Если этот идиот Громов сейчас пришлет к воротам охрану, то у них с Аленой ничего не получится.

Ну… В том плане, что… уединиться. Эти дуболомы станут выходить с ним на связь каждые полчаса.

– Отвечай как положено, сынок, – вдруг взмолился Громов, что не было на него совершенно похоже.

– Да один я, один.

– Тогда топай к двери, запри ее на все замки и никому, никому не открывай, пока я не приеду.

– Чего это вдруг?

– Делай, как я сказал! – вдруг заорал не своим голосом Громов. – Быстро!!!

– Да иду уже, иду, – послушно сполз он с кровати и пошагал к двери. – А что случилось-то?

– Пока не знаю, – неуверенно пробормотал Громов. – Но что-то не то как-то… Чую одним местом, что-то не то!.. Ты уже заперся?

Вадим только-только, привычно пристроив свой зад, съехал по полированным перилам на первый этаж.

– Уже почти у двери.

Он толкнул дверь, прикрывая ее плотнее, домработница вечно оставляла щель, боясь громко хлопнуть. Повернул ключ, потом подумал и щелкнул секретной задвижкой. Теперь можно было войти в дом, только срезав дверь автогеном. На окнах первого этажа были решетки. Он был защищен. От чего вот только?

– Заперся? – Громов тяжело дышал в трубку.

– Да.

– А чего так долго копался? – проворчал начальник службы безопасности с явным облегчением.

– Так дверь была приоткрыта.

– Как приоткрыта??? – взвыл Громов. – Как приоткрыта???

– Так домработница вечно…

– Слушай меня, сынок. Я уже в машине. – Громов надсадно дышал в трубку, видимо, бежал к этой самой машине. – Давай быстро из дома на всякий случай. Быстро!!!

– Да что случилось-то? Что?

Вадим растерянно оглянулся, ему вдруг почудилось, что в кухне кто-то стоит и наблюдает за ним сквозь темные дверные стекла.

– Пока не знаю, что случилось, – неубедительно соврал Громов. – Но случиться может. Давай из дома. Куда-нибудь на люди! К соседям! В кино! Бегом!

– Да я не одет.

Вадим побледнел, заметив, как дверная ручка кухонной двери начала медленно опускаться вниз, там точно кто-то был.

– В трусах беги, сынок! – прокричал Громов, мотор его машины взвыл, и связь прервалась.

Вадим медленно попятился к входной двери, не сводя глаз с кухни. Ручка опустилась максимально низко, перестав фиксировать замочную защелку. Дверь начала медленно, очень медленно подаваться вперед. Он вздрогнул, уткнувшись спиной во входную дверь. Быстро сунул руку себе за спину, нащупал сначала потайную защелку, быстро свернул ее на сторону, тут же нащупал ключ, повернул его, открывая замок. Сделал шаг вперед и в сторону.

Дверь в кухню и входная дверь распахнулись одновременно. Вадим на каких-то пару кратчайших мгновений успел выскочить в нее, прежде чем странное существо в грязных одеждах и странных лохмотьях, закрывающих ему лицо, начало стрелять, успев поглумиться.

– Приве-е-ет, сынок, – лохмотья в области рта колыхнулись от дыхания. – Служба зачистки!!!

Твердая мужская рука резко поднялась, в ней точно-точно был пистолет, потому что тут же прозвучало сразу три выстрела.

Но он успел! Успел выскочить за дверь! И помчался по бетонной дорожке к воротам! Совсем не чувствовал бетонной пыли босыми ступнями. Не чувствовал утренней воскресной прохлады, на нем были одни шорты, под шортами трусы и больше ничего. Ему надо было удрать от этого страшного создания, от которого его пытался уберечь Громов.

Но как?..

Как, черт побери, он узнал, что ему может грозить опасность?! Что происходит вообще?! Конкуренты отца начали войну?! Или это что-то еще, что-то другое, но не менее опасное и…

Резкий хлопок и визг трения о железо раздался у самого уха, когда он открывал калитку в воротах. Вадим закричал и прыгнул за калитку и вниз. Снова вскочил на ноги и снова помчался вперед по улице, плохо соображая, куда и зачем бежит. Из-за поворота выехало такси, медленно двигаясь по узкой улице ему навстречу.

Такси! Надо поймать такси и удрать!!! Но, блин, у него нет денег! И он полуголый, его могут не посадить в машину и…

Такси резко вывернуло прямо ему под ноги, задняя дверь отворилась, и раздался истошный Ленкин визг:

– Вадим, быстрее сюда!!!

Господи! Слава тебе, слава!!!

Он нырнул в уютное тепло машины, дверь тут же за ним захлопнулась. И водитель, умница такая, на скорости дал назад.

– Куда теперь, молодежь? – спросил он, вырулив на оживленный проспект.

– Давайте вперед, – приказала Лена.

Она прижимала к себе Вадима с силой, которой он в ней и не подозревал. Свою ветровку она с себя стащила и укутала ему плечи. Она пока ни о чем его не спрашивала. Но как только машина поехала, взяв курс, предложенный ею, она шепнула ему на ухо:

– Что случилось?

– Не знаю! – шепнул он в ответ. – Позвонил Громов, велел сначала закрыться, а потом велел сматываться.

– Как это?!

– Когда я сказал ему, что входная дверь приоткрыта.

– А потом?

– А потом из кухни выскочило чудовище в лохмотьях и начало…

– Что, Вадим, что?! – Она вцепилась в его подрагивающие плечи.

Он глянул на нее сумасшедшими глазами, судорожно сглотнул, чтобы не зареветь, как девчонка.

– Он начал в меня стрелять, Ленка!

– О боже! – Ее лицо перекосилось от страха. – Почему?!

– Я не знаю! – Он подтянул босые ноги с пола, сунул их Ленке за спину, трясло уже бешено. – Может, конкуренты отца? Громов же в курсе. Блин, и позвонить неоткуда.

Лена тут же схватила сумку, порылась в ней, достала мобильник, полистала, ткнула кнопку.

– Это я твоему отцу звоню, – одними губами пояснила она, приложив телефон к уху.

– А откуда у тебя его телефон?

– Оттуда! – улыбнулась она и тут же встрепенулась: – Але? Игорь Вадимович? Это Лена. Вы сейчас где? Где???

Она молчала невероятно долго, побледнев так, что Вадиму стало еще хуже. Потом кивнула трижды, видимо с чем-то соглашаясь. Потом проговорила коротко:

– Он здесь, рядом. Да… Нет… Мы не можем. Он почти раздет. Почему? Да потому что в него…

Она прикусила губу, оборвав себя на полуслове, и вопросительно подвигала бровями, спрашивая разрешения у Вадима. Он молча кивнул.

– В него стреляли, Игорь Вадимович. Дома! Да, он успел убежать. Сейчас в безопасности. Да, хорошо. Передаю трубку.

Вадим поколебался, прежде чем взять телефон из Ленкиных рук, которые теперь тоже дрожали. Что-то случилось. Он чувствовал это, понял по ее бледности и по тому, как подрагивали ее пальцы, когда она коснулась его щеки. И первым желанием было не отвечать отцу. Просто отключиться, забросить телефон в Ленкину сумку, прижаться к ней, закрыть глаза и ехать долго-долго под монотонное пение радио, включенное у таксиста. Потом очутиться в какой-нибудь непроходимой для бед и горя глуши, на пороге маленького уютного домика. Чтобы в доме том вовсю полыхала печка, были занавешены все окна и горел мягкий приглушенный свет. И чтобы он с Ленкой был там один. И чтобы никто не вмешивался в его жизнь больше. Чтобы не вещал тихим, утробным, плохо похожим на отца голосом что-то ужасное. Что-то совершенно не укладывающееся в голове.

– Па, я не понял. – Вадим встряхнулся и потянул Ленкину куртку повыше, чтобы спрятать в нее лицо, в которое будто горсть льда кто кинул. – Что ты только что сказал?!

– Мамы больше нет, сынок. – И отец заплакал, громко всхлипывая между обрывочными словами. – Мамы больше нет. Ее… Ее убили!

– Как нет?! Что ты говоришь такое?! Зачем?! Зачем ее было кому-то убивать?! Что она сделала такого и… Скажи, это ведь неправда, да?!

А что еще тогда неправда?! Что сегодня утром после того, как он остался один, кто-то пробрался в дом и стрелял в него?! А потом преследовал, когда он бежал?!

– Па, что происходит?! – Вадим съежился на сиденье, уложив подбородок на коленки. – Что происходит, па?!

– Я не знаю. Ее нашли на конечной автобусной остановке Тихвинского садоводчества. Мертвой нашли.

– Ее… Ее ограбили?!

Мама всегда любила шик. Могла днем надеть на себя столько украшений, что…

Нет, но она же все оставила дома! Она ушла в чем была! И ее кольца и серьги он сам пару дней назад перебирал в ее шкатулке. И денег у нее наверняка не было.

– Ей выстрелили в затылок. Я сейчас в морге, делал опознание. Я… – Отец снова зарыдал. – Я не знаю… Я позвонил Громову. Он должен был приехать к тебе. Что происходит, господи??? Лена сказала… Лена сказала, что в тебя стреляли?!

– Да, пап. Я еле убежал. – Отца было жаль так сильно, что невозможно было дышать и говорить. И маму тоже жалко, и себя. – Пап, ты где? Я приеду.

– Нет! – взорвался криком отец. – Нет! Вдруг за мной следят?! Тебе надо где-то спрятаться, сын. Где-то…

– У Лены?

– Нет! Там тебя станут искать в первую очередь. Нет!

– Тогда где, пап? Я почти голый и…

– Езжай знаешь куда? – И отец тихой скороговоркой назвал ему адрес. – Там тебя точно искать никто не станет. А я пока начну что-то предпринимать. Давай, сынок, держитесь с Леной. Я скоро позвоню.

Вадим отключил телефон, отдал его подруге и тронул плечо водителя.

– Давайте, разворачивайте, – он назвал адрес. – И если можно, прямо к подъезду, чтобы мне людей не пугать. А ты, малыш, давай звони.

– Кому?

Ленка вдруг отвернулась и шмыгнула носом. И тут же принялась вытирать щеки. Тоже расплакалась. Отец и ей сказал, где он сейчас и чем занят.

– Эй, давай успокаивайся. – Вадим повернул ее к себе, нежно поцеловал в обе щеки, прижал к себе. – Ты у нас сейчас за главного и самого сильного.

– Я все. Я сейчас. – Она заворочалась в его руках. – Давай позвоню. Кому? К кому мы едем?

– К Аннушке.

– К Анне Иванне?! – ахнула она и замерла с открытым ртом. – Ты считаешь…

– Отец так считает, а он знает, что говорит. Звони…

Глава 11

Володин снова сидел с красным от раздражения лицом в кабинете начальника. Был выходной день, но они все собрались в полном составе.

Он бессловесно бесился, слушая монотонную речь одного из сотрудников о ходе расследования. Встрепенулся, лишь когда прозвучала фраза:

– В ходе следствия всплыли новые факты.

– Какие? – Начальник укоризненно покосился в сторону Ильи.

– Стало известно, что отец погибшей девушки занимался разработкой…

– О господи!!! – разочарованно протянул начальник. – Мы это уже все знаем! И этим занимаются другие ведомства. Пусть и занимаются! Что у вас есть нового по убийству любовника Петровской? Что нового?!

Сотрудник обиженно умолк. Спорить с руководством он не мог в силу как своей молодости, так и неосведомленности. Володин перед совещанием чего-то от него утаил. На все вопросы мычал нечленораздельно. И теперь сидит и багровеет, значит, готовит сенсацию. Ну и пусть!

Все это недвусмысленно угадывалось на молодом лице. Шеф угадал. Тут же развернулся к Володину:

– Нуте-с, Пинкертон местного разлива? Что у вас?

Володин на колкость не обиделся. Ему вообще было не до обид сейчас. Ему срочно нужно было покинуть этот кабинет. Срочно! Столько дел и вопросов к целому кругу лиц скопилось. А вместо этого он штаны просиживает.

– У нас следующее…

Он встал, но тут же был милостиво посажен обратно. Начальник со вздохом лениво шевельнул пальцами, что означало: да сиди уж, чего вскакиваешь. Володин кивнул, уселся, развернул записи. Начал говорить:

– Из наших источников стало известно, что погибшая девушка могла иметь контакт с неким молодым мужчиной, который неоднократно посещал их квартиру вместе с ее отцом.

– Ну это-то тут при чем?! – зло фыркнул начальник.

– Так же стало известно, что в день ее гибели, – не обращая внимания на гневный выпад, продолжил говорить Володин, – этот мужчина навещал их дом. Причем приехал задолго до того, как с Ниной случилось несчастье. Вышел приблизительно чуть позже того, как поднялся шум под ее окнами.

– Приблизительно! – перебил начальник, осклабившись. – Ты мне тут лирику не гони! Ты мне факты давай!

– То есть, со слов очевидцев, этот молодой мужчина пробыл в квартире Галкиных от часа до двух. Следом он вышел на улицу и пошел к машине, в которой его кто-то поджидал.

– Кто-то, как-то… Господи! Что я наверх-то докладывать буду??? – Начальник с силой двинул ящиком стола. – Ни имен, ни номеров машин…

– По пути от подъезда до машины этот мужчина столкнулся со знакомым.

– Это тоже тебе кто-то сказал? – съязвил начальник.

– Соседка Галкиных видела в окно, как мужчина, навещавший квартиру Галкиных, столкнулся с кем-то во дворе и поздоровался за руку. То есть он столкнулся со знакомым.

– И что? Нашли этого знакомого?

– Есть предположения, что это Петровский.

– Кто?! – подался вперед начальник и тут же почувствовал, как спина намокла от пота.

Только-только утих шум с этим болваном, решившим отомстить за поруганную честь отца или матери, кто его разберет, за кого он мстить решился?! Только-только пустили в разработку личные связи погибшего, решив не зацикливаться на одной версии. Опять же это настоятельно рекомендовали сверху. Так Володин снова дергает одну и ту же нитку! Зачем?! Зачем, спрашивается?!

– Женщина сказала, что мужчина поздоровался с другим мужчиной в красной куртке, который шел со стороны соседнего дома. Просмотрев записи камер видеонаблюдения за тот день, мы не увидели ни одного человека в красной куртке. Только Петровского. То есть мы можем предполагать, что Петровский нам может назвать имя человека, которого смело можно подозревать в убийстве Галкиной. Далее…

Далее поднялся гвалт. Начальник орал и топал ногами, хватался за сердце и швырял в них бумагами. Называл дармоедами и бездарями. И настоятельно рекомендовал писать рапорты об увольнении. Всем! Всем без исключения!

Сотрудники, присутствующие на совещании, кто вполголоса, кто громче обсуждали новости Володина. Неодобрительно косились – к примеру, первый докладчик. С завистью поглядывали на его погоны, могущие поменяться уже скоро. И покачивали головами в свой адрес. Почему он додумался, а они нет?

– Чем еще хочешь добить меня? – слабым голосом минут через десять хаоса поинтересовался начальник.

– Далее…

Володин весь шум переждал терпеливо. Он знал, почему орет начальник, знал о давлении сверху из-за влиятельного отца Петровского. И знал, что через минуту порадует его. Знал!

– Далее, все тот же очевидец увидел, как спустя какое-то время та же самая машина, в которую усаживался мужчина, знакомый Петровского и Галкина, вернулась. Из нее вышел человек, не тот, с которым здоровался Петровский, а возможно, водитель. Поскольку усаживался знакомый Петровского, уезжая со двора, на пассажирское сиденье.

– Так что водитель? Что?! – Глаза шефа вдруг заинтересованно загорелись. Понял, старый черт, что главный козырь у Володина еще в рукаве.

– Этот человек вышел из машины и пошел в сторону домов, стоящих рядом. В подъезд Галкиных он точно не заходил.

– И???

– Просмотрев записи видеонаблюдений и вызвав свидетельницу в отдел, мы установили, что вошел этот человек как раз в тот самый дом и подъезд, где было совершено убийство предположительно Петровским.

Ой, как понравилось начальнику это остро выделенное «предположительно»! Ой, с какой благодарностью он глянул на Володина и с укором на первого докладчика. И тот неожиданно, позабыв о собственной молодости и установке никогда не спорить с начальством, вскочил.

– И что?! – возмутился он, буравя Володина неприязненным взглядом. – Ну и вошел он в тот подъезд, дальше-то что?! Может, он к знакомым входил туда и…

– Посмею перебить вас, коллега, – ухмыльнулся удовлетворенно Илья и вынул-таки главный свой козырь – заключение экспертов – из тонкой стопки бумаг со своими записями. – У меня имеются совершенно точные основания считать, что этот человек был в квартире убитого. Более того, этот человек, возможно, причастен к двойному убийству… – Володин назвал адрес дома, где жила Анна.

– Ничего себе!!! – ахнул начальник.

Мысли моментально завихрились, слагая отчет наверх, в котором имя Петровского не только будет обелено начисто, но не будет и вообще упоминаться всуе!

– Говори, Илья! – приказал он.

Володин подробно рассказал о понятом в квартире, где произошли убийства. О том, как тому пришлось воспользоваться авторучкой Анны, как потом она пошла наверх уточнить кое-что у седого соседа с восьмого этажа. И как потом его не обнаружила.

– Молодцы! – крякнул начальник. – А паспортные данные при заполнении протокола как, а?

– Он сказал, что паспорт у него на прописке, – пожал плечами Володин. – Выбора не было. Там, в доме, как вымерли все на тот момент.

– И что дальше?

– Авторучку ту мне пару дней назад отдали, – проговорил Илья

И тут же вспомнил, как нежно расцеловал Анну сначала за помощь, а потом уже просто не смог от нее оторваться. И они тискались в коридоре до тех пор, пока ей не позвонил сын. Нет, он точно не упустит эту женщину. Ни за что никому не отдаст.

– Она что, уцелела?! – не поверил в удачу начальник.

– Да, вторая понятая просто положила ее в карман кофты и забыла на время. Вспомнила, когда не обнаружила этого человека в роли своего соседа. Забеспокоилась и позвонила нам, – ему, конечно же, позвонила. Никому другому она, может, и звонить бы не стала. – Этой авторучкой никто, кроме нее и второго понятого, не пользовался. Так что нам удалось с легкостью идентифицировать отпечатки пальцев.

– И??? – как перед голом любимой команды напрягся начальник и даже с места привстал. – Есть отпечатки в базе???

– В базе нет. А вот в квартире убитого – предположительно Петровским, – Володин снова сделал акцент на слове «предположительно» и снова был обласкан начальствующим взором, – есть!

– Умница, Володин!!! Какая же ты умница!!! – заорал не своим голосом начальник. – Ты же говорил, что там куча всяких пальцев была. Установить личности не удалось, и вы сникли. Зациклились на пацане, будто он и впрямь мог так набедокурить! Итак… Что у нас вышло?! Говори, Илья, все равно умнее тебя никто ничего не скажет! Твоя версия, ну?

Первый докладчик тут же упер глаза в стол, с силой стиснув авторучку.

– Я считаю, что изначально все складывалось так…

Все это они, если честно, придумали с Анной следующим вечером, после того как он узнал результаты экспертизы отпечатков пальцев. Сначала он терпеливо ждал, пока она наговорится с сыном. Потом утешал ее, с осторожной нежностью вытирая ей слезы со щек. Потом увел пить чай с глазированными сушками. И тогда-то они начали сочинять. Насочинялись вдоволь, следом начали отбрасывать литературную шелуху, пробираясь к истине. А когда добрались, все почти у них основывалось на фактах. Почти все!

– Некто вышел на связь с Галкиным, сделав тому заказ на какое-то, возможно, химическое оружие. Тот, вероятно, заказ выполнил, но с передачей данных повременил. На заказчиков выходят еще двое. Один из них является в дом этой молодой пары… Пара не брезговала ничем. Но часто своих заказчиков кидала, не в силах выполнить обещанное. Так получилось и на этот раз. Галкин им документы не передал. Они, возможно, получили аванс, вернуть отказались. Их убивают. Возможно, из-за денег. Возможно, убирают как свидетелей.

– Ты думаешь, что убийца тот самый понятой? – взволнованно перебил его начальник.

– Думаю, да. Он заранее облюбовал эту квартиру, зная, что она нежилая.

– Вопрос! – азартно выкинул вверх палец шеф. – Откуда узнал?!

– Вопрос замечательный, товарищ полковник, – тепло улыбнулся Володин. – Это выясняю… Так вот… Он заранее облюбовал эту квартиру, наблюдал за посредниками. Потом он убивает их, но ничего так и не находит. Снова поднимается наверх и выжидает.

– Зачем он пошел с тобой, как думаешь, Илья?

– Он очень хитер и опасен, товарищ полковник. Он ничего не нашел. Думаю, хотел удостовериться, что искал хорошо и что мы тоже ничего не найдем. Может, любит риск. Люди такой жестокости часто идут на риск, иногда и неоправданный. Может, подстраховался, из боязни, что его кто-то увидел. Вариантов множество.

– Ладно, идем дальше!

– Дальше этот человек вместе со своим сообщником, – а имею веские основания полагать, что действовал он не один, – выходят напрямую на Галкина. Начинают его обрабатывать. Сообщник понятого, будем называть его так, вхож в дом к Галкину. И однажды он сунулся туда, когда хозяев не было. Или была одна Нина. Предполагаю, что он повинен в ее гибели. Он выбросил ее из окна, когда она его за чем-то таким застукала.

– Ладно! Дальше!

Пальцы начальника начали методично отбивать бравурный марш на столе – есть, есть теперь чем отчитаться. Есть чем порадовать всех, кто пекся за пацана Петровского.

– Этот человек выходит из дома и натыкается на Петровского. Они, несомненно, знают друг друга. И этому человеку известно, куда и зачем ходил Петровский. Либо просто знал, либо Петровский ему выболтал свою печаль.

– Знал? Откуда знал? Что-то как-то…

– Знаете, товарищ полковник, я чем больше размышляю, тем все больше склоняюсь к мысли, что этот человек – какая-то публичная личность либо хорошо знакомый со всеми учениками этого злополучного класса. Что-то крутится все вокруг. Может, это работник их школы? Может, учитель?

Илья замолчал. Внезапная мысль, посетившая его, показалась чудовищной, но отнюдь не нелепой. А почему, собственно, нет? Почему нет?

– Ладно, будем говорить с нашим парнем. Пусть сообщает, с кем он там ручкался в тот день. И дальше что?

– А дальше этот человек, знакомый Петровского, садится в машину и сообщает обо всем, что случилось. О том, что от его рук погибла девушка. Что он только что встретил знакомого и тот, если что, может провести какие-то параллели.

– И они решают парня подставить? Решают таким вот чудовищным образом заткнуть ему рот? Идут в дом к любовнику его матери и убивают его? Как-то…

– А как еще заткнуть ему рот? Убить его? Рискованно. А вот убить никому не известного дядю, чтобы заставить парня заниматься своими проблемами, ох какими глобальными, – это можно. К тому же достать дядю проще, чем Петровского. У того охрана…

– Верю! – заорал на манер великого мэтра начальник. – Еще есть что-нибудь?

– Ну, и я уже говорил про отпечатки с авторучки, совпавшие с отпечатками в квартире убитого. Это тоже о чем-то говорит.

– Да, говорит. У тебя все?

– Пока все, – обессилев от долгого тщательного доклада, Володин сел на место. – Но думаю, новости не заставят себя долго ждать.

Только выговорил, дверь кабинета распахнулась, и, деловито хмуря бровки, влетела секретарша с листом бумаги. Подол ее легкой клетчатой юбки развевался. Она выглядела чрезвычайно взволнованной.

– Срочная сводка, – пояснила она начальнику, положила перед ним бумагу и почти бегом удалилась.

Тот читал медленно, также медленно багровел. Потом, дочитав, отшвырнув гадливо листок в сторону, покосился на него и потыкал пальцем, произнеся:

– Дождались!

Все промолчали, ожидая пояснений.

– В найденном на конечной остановке трупе молодой женщины кое-кто опознал свою жену. Как думаете, кто этот дядя? Молчите! Я скажу за всех! Это супруга Петровского. Ныне покойная… Н-да… Доигрались!

Он сумрачно обвел взглядом присутствующих и через минуту попросил всех очистить кабинет. Всех, кроме Володина. Когда за последним сотрудником закрылась дверь, начальник с той же брезгливостью снова ткнул пальцем в сводку:

– Знаешь, что тут написано?

– Никак нет. – Володин подергал плечами.

Новость о том, что мать Петровского убили, озадачила его. И пока коллеги гремели стульями, выдворяясь, он размышлял.

– А мыслей никаких нет?

– Ну-у-у…

– Не нукай, не запряг, – проворчал начальник, расстегнул китель и полез в карман форменной рубашки за нитроглицерином. – Ты мне лучше версию какую-нибудь подбрось. Соображения какие-нибудь. Тогда уж точно буду знать: умник ты или так себе.

– Как она погибла?

Володин тут же размечтался насчет утренних, пускай и слабых, но все же заморозков. Вчера, например, в пять утра было минус четыре. Могла замерзнуть бездомная, охваченная отчаянием женщина? Могла. Следом подумал об аварии. И еще о насильниках, которые могли подобрать ее, вывести за город и…

– Ей выстрелили в затылок, дорогуша. Так что о ДТП даже и не мечтай, – хмыкнул, догадавшись о его мыслях, начальник. – Выстрел произведен с близкого расстояния. Следов насилия и борьбы нет. Волочения тоже. Остановка мало обитаема, так что, если и были следы, они бы остались. Приехала она туда сама, на последнем автобусе, вчера почти в двенадцать ночи. Это уже из донесения тамошних оперов, успевших обработать автобусный автопарк. Женщина красивая, нарядная, интеллигентная, водитель с кондуктором ее хорошо запомнили. И запомнили также, что женщина была взволнована. Без конца смотрела в окно. И перед тем как выйти, удостоверилась, что ее ждут.

– Ее ждали?!

– Да. Машина. Водитель автобуса не рассмотрел, что за марка автомобиля, стояла она в недосягаемом для света автобусных фар месте. Но… – Начальник швырнул под язык таблетку, зачмокал. – Но, когда дама выходила из автобуса, ей из той машины поморгали светом. Она и пошла. Рано утром, те, кто пришел на остановку к первому рейсу, обнаружили ее на том самом месте. Вот так, брат Володин.

– С кем она могла встречаться в двенадцать ночи?! За городом? Зачем? Что за необходимость?!

– Какие замечательные вопросы! – фыркнул начальник, заерзал, завозился в своем кресле. – Только вот ответов нет. Только головная боль опять!

– Да-а-а, – протянул Илья.

И тут же подумал, что запросто могут взять под стражу ее бывшего мужа, если у того не найдется отличного алиби. И еще возобновить атаку на ее сына, который сначала убивает любовника матери, а потом решил и с мамой поквитаться, чтобы не портила им нормальную жизнь.

– Вот-вот, – снова угадал ход его мыслей начальник, он мудрый был мужик, бывалый. – Сейчас начнут снова-здорово семью терзать. Ты бы это, Илья, пошустрил в этом направлении, а?

– В котором, товарищ полковник? – озадачился Володин.

– Ну… с этими Петровскими, что ли, бы поговорил. Алиби там пощупал. Наведайся снова в дом, где убили ее любовника, поговори с дежурным. Ну что же столько трупов-то, а?! Что же столько-то?! Мне же не только голову снимут, мне все органы вынут и сожрать заставят. Вот погляди, что у нас с тобой получается…

И дальше начальник в течение получаса систематизировал все, что уже случилось ранее, с тем, что случилось потом и чем все завершилось только что. Полученное обернул размышлениями Володина, и в итоге нарисовалась страшная картина.

– Ты тоже думаешь, что это одна банда ворочает?!

– Банда не банда, но два человека засветились. Грамотно, правда, засветились. Один пальчики по неосторожности оставил, а морды нет. Не схватила камера, хоть убей! И на того, что седыми патлами тряс передо мной, этот тип не похож.

– Грим?

– Однозначно!

Володин тут же вспомнил рассуждения Анны о том, что человек такого преклонного возраста, каким хотел казаться, не мог так хрустеть леденцами.

– А если грим, то будем искать сто лет! – опечалился полковник.

– Тогда будем искать подельника. Его-то Петровский-молодой точно знает. Ручкался же с ним?

– Да! – обрадовался начальник, оживленно заворочал шеей. – Давай дуй к Петровским. Не знаю, как будешь в дом к ним проникать. Как хочешь, хоть сквозь замочную скважину пролезай, но чтобы вытряс из малого информацию. Дуй, Илюха, на тебя одна надежда! И в дом убитого любовника не забудь заглянуть. Все вот крутится вокруг одного какого-то места, будь оно проклято! Все вот крутится…

Илья уже выходил, когда полковник с тоской начал тыкать пальцами в телефонные кнопки. Доклада ждали уже вчера. Сейчас что будет…

Глава 12

Сегодня у нее был выходной. Ничем не занятый, противный и пустой. Все планы были писаны-переписаны, тетради проверены. Квартира убрана. Обед, которым некого было кормить, приготовлен. С Иркой перебрали уйму сплетен за полчаса. Та на все лады расхваливала молодого любовника, воскресным утром взявшегося готовить ей блинчики и едва не спалившего ей всю кухню. Посмеялись, позлословили, но легче ей не стало.

Пустота…

Она давила гнетуще, оглушительно. Казалась толстой, непробиваемой, неистребимой. Аня бесконечно долго слонялась по чистым прибранным комнатам. В комнате сына заново сложила все его рубашки, трусы, майки. Все то, что он не стал забирать. Поправила на полке старого плюшевого зайца с оторванным ухом. Позвонила Володину на домашний, на рабочий, на мобильный. Все три телефона ответили ей отказным длинным сигналом. И стало хуже вдвойне.

Чего она придумала себе? Чего насочиняла про себя и этого небритого сыщика? Думала, что он вечно станет крутиться тут у нее? Как бы не так! Очень ему надо! Надо было, пока она рабочие будни его скрашивала своей помощью. А в выходной ей места рядом с ним нет. Даже не позвонил!

Анна снова взяла в руки телефон и набрала номер квартиры бывшего мужа, изо всех сил надеясь, что снимет трубку Игорек, что Сашки нет дома и…

– Да? Слушаю вас?

Голос бывшего был таким мило безмятежным, что она едва не заревела от злости. Сволочь! Бросил ее, забрал сына, обзавелся шумными друзьями-подругами, и горя ему нет. А она?! Как же она?! У нее же ничего не осталось, кроме работы, ожидания и непонятного беспричинного страха. Все чудились какие-то шаги над головой, хотя она точно знала, никто ходить там не может. И не ходит, конечно же. Квартиру снова опечатали, предварительно осмотрев с участковым. Никаких следов взлома или чужого проникновения. Значит, просто хулиганы сорвали бумажку. Хорошо, она в привидения не верит, верила бы – давно свихнулась.

– Слушаю вас! – В Сашкину безмятежность заползло привычное раздражение, и Аня встряхнулась.

– Привет, бывший муж, – поздоровалась она. – Сына можно к телефону?

– О-о-о, – протянул он в обычной своей манере. – Кого мы слышим!!! Как дела-то хоть, бывшая жена? Совсем со мной не контактируешь, избегаешь. А что я тебе плохого сделал?

– Ничего? – Она чуть не задохнулась от возмущения. Оглядела пустующую с их уходом квартиру и повторила с нажимом: – Ничего?!

– А что? Ты пытаешься обвинить меня в том, что я ушел от тебя? Это глупо, Анька. Ты же умная баба, должна понимать, что какая без любви жизнь? А я же не любил тебя.

Он был очень доволен собой, самонадеян. И оттого еще более противен ей. И она возьми и скажи:

– А я тебя.

– Что-что? Я не ослышался? – Ее ответ его сильно озадачил.

– Нет.

– Ты врешь! Бессовестно и нагло врешь! А детей еще учишь, учительница, – не поверил Сашка и облегченно рассмеялся. – Это ты потому так говоришь, что досадить мне хочешь. Можно узнать причину? Из-за Игорька? Так это тоже его выбор. Я не настаивал и…

– Кстати, об Игорьке, – перебила Аня, сморщившись, как от зубной боли. Слушать такие похвальбы в свой адрес от мужчины и от великолепнейшего отца она не могла. – Кто сказал тебе, что ребенок должен присутствовать при твоих оргиях?

– Чего несешь? – опешил, явно опешил Сашка. – Каких оргиях?! Я ничего себе такого не позволяю.

– Да что ты?! А двумя днями раньше?! Что было у тебя дома?! Не оргия, нет?! Крики, хохот, музыка, истерический визг!!! Это не оргия, по-твоему?!

Сашка молчал какое-то время. То ли вспоминал, то ли обдумывал оправдание, не затрагивающее его достоинства. Он же не мог перед ней оправдываться! Раньше не мог и не хотел, теперь так тем более!

– Игорек нажаловался? – вдруг забытым, миролюбивым вполне тоном спросил он.

– Нет, не Игорек, – тут же вступилась за сына Аня. – Я звонила ему и все слышала. Это было ужасно! Ребенку непозволительно присутствовать при таких твоих сборищах! Стыдно!

Он снова помолчал.

– Хорошо, считай, ты меня устыдила, – удивил он ее опять. – Это был экспромт. Завалились друзья без предупреждения. Не гнать же мне сына к тебе через весь город так поздно? И пошумели-то немного, минут двадцать. Потом разошлись. Не стоит так волноваться, Ань. Все у нас нормально. Могла бы почаще звонить, а то и заехать. Увидела бы все сама. Все нормально. Ты-то… Ты-то как?

Ой, она такая глупая курица. Он прав был, когда ее так называл. Она совершенно непотребно расслюнтявилась от его участия. От забытой нежности, зазвучавшей в голосе. И давай ему все рассказывать. И про убийство, которое случилось прямо над их квартирой. И про то, что понятой оказался вовсе не понятой, а возможно, самый настоящий убийца. И про Галкину Нину, убившую себя. И про Петровского, убившего любовника своей матери. Выболтала все!

Что надеялась услышать, спрашивается? Что он, внимательно выслушав, пожалеет ее и вернет ей для начала сына, а потом и себя?

Да нет, не надеялась она на его возвращение. С сыном другое. А вот Сашку точно обратно не ждала. Так, просто что-то накатило от безделья и одиночества. Вспомнила, как раньше часами трещали они друг с другом вечерами, делясь дневными новостями. Наверное, поэтому и разболталась.

– И ты после всего этого жуткого криминала, в котором крутишься, хочешь, чтобы Игорек жил с тобой??? – ахнул он с таким ужасом, что ее саму мороз пробрал. – Ты вот хоть отдаешь отчет в своих действиях, Анька?! Господи! Какая же ты глупая корова!!! Курица!!! Я всегда говорил, что ты глупая!!! Как тебе детей доверяют?! Зачем ты поперлась в понятые?! Зачем потом поперлась на восьмой этаж, спрашивается??? Куда лезешь, курица?!

– Прекрати, – попыталась она осадить его вялым голосом, осознав, куда по неосторожности ступила.

– Прекратить??? – заорал он не своим голосом, тяжело и часто дыша. – Игорька она просит к телефону!!! С ума сошла??? К тебе завтра явится этот хмырь, которого ты сдала полиции, и пришьет тебя как свидетельницу. А с сыном что будет??? Что??? Вот окажись он с тобой дома в тот момент, что с ним будет??? Слава богу… – Он явно остывал, гнев начал тесниться его обычным самовлюбленным хладнокровием. – Слава богу, у сына есть я! И ему ничто не угрожает! Все, Анька. Не звони! Не звони, не приходи, не ищи с ним встречи. Хотя бы… Хотя бы пока.

– Пока – это сколько?

Он вдруг убедил ее. Убедил своим гневным ором, что она и впрямь наделала кучу ошибок, вторгшись на запретную, опасную территорию. Ей не стоило, не следовало вмешиваться в это расследование. Не стоило помогать Володину. Где он, Володин тот?! Почему не отвечает в свой единственный выходной на ее телефонные звонки? Шифруется, прячется, отсыпается? Втянул ее в это дело по самые пятки, а потом благополучно исчез.

Сашка прав. Она дура! Взрослая, наивная дура. Просто сходит с ума от одиночества и творит ошибку за ошибкой.

– Ну Ань, ты же должна понимать, что, пока не поймают всех, кого поймать должны, Игорьку находиться там опасно. – Сашка уже нудел именно так, как нудел весь предыдущий год перед своим уходом, – нравоучительно, как взрослый наставник. – Тебе и самой-то там оставаться было бы не нужно. Тем более нашему сыну!!!

Вот это «нашему» окончательно ее добило. Она мгновенно раскисла, растеклась, размазалась. В носу защипало, в сердце заныло, закололо, и очутись Сашка рядом, она точно упала бы ему на грудь и принялась просить у него прощения.

За что? Да все равно за что! За любую свою глупость, за любой свой промах, за свою тоску и одиночество. И даже за то, что никогда не казалась Сашке эффектной, а была скучной для него и незначимой.

– Саш, что мне делать? – выдохнула она в трубку, еле сдерживая слезы.

– Тебе? – Он изумленно притих, пропыхтел какую-то бравурную мелодийку, что же, он мог чувствовать себя победителем, да и был им по сути. Потом растерянно признался: – Я не знаю, Ань. Может, тебе уехать куда-нибудь на время?

– Куда? У меня учебный год не закончился.

Да и ехать ей было особо некуда.

К Ирке? У той любовь в разгаре. Молодой любовник не выпускает ее из койки, попутно крушит ее квартиру и недвусмысленно намекает на поход в загс. Ирке не до нее. И куда она уедет? К Володину? А где он, тот Володин?

– Может… Может, мне пока побыть у тебя, Саш?

– У меня?

Повисла пауза, а потом он так оглушительно заржал, за что ей тут же захотелось удавить сначала его, а потом себя за слабость. Нельзя, нет, нельзя пускать слюни с такими, как он. Вот и наказание за слабость не заставило себя долго ждать.

– Ладно, проехали. – Она с отвращением покосилась на трубку, которую сжимала окостеневшими пальцами. – Все, пока…

– Погоди, не горячись. – Сашка снова стал нормальным, оборвав идиотское ржание. – Я подумаю.

– О чем?

– Что можно для тебя сделать, Анька.

– В смысле?

– В том самом, – он снисходительно хмыкнул. – Будем выручать старушку.

– Старушку?! – Она тут же машинально глянула на себя в зеркало.

Перебор! Явный перебор! Выглядела она сейчас так, как никогда при нем не выглядела. Похорошела, посвежела, если бы не постоянная тревога за сына, бьющая из глаз, можно было бы считать ее счастливой.

– Ладно, не обижайся, – миролюбиво протянул Сашка. – Это я так… По старой памяти… Мы же с тобой все-таки почти друзья.

– Замечательно! – вырвалось у нее с горечью.

– Не злись. Я что-нибудь придумаю.

– Действительно?

– Да. Попрошу знакомых, может, на время приютят тебя.

– С ума сошел?! Каких знакомых? Тех самых, что визжали у тебя на днях?!

– Нет, зачем. Я же не совсем дурак, чтобы тебя селить у своих девчонок. – Он явно наслаждался ситуацией. – У меня есть приличные люди в знакомых, у них есть пустующее жилье. Могут, пока там у тебя все не утрясется, приютить. Согласна?

Она немного подумала, обводя взглядом свои стены.

Что она, в сущности, теряет? Ничего. Поменяет одну пустующую квартиру на другую. Переживет там опасный момент, а когда преступника поймают, она вернется. И Игорьку тогда тут будет не опасно.

– Согласна, – проговорила она и тут же взмолилась: – Саш, очень хочется поговорить с сыном. Дай ему трубку.

– А-а-а-а, а его нет, – соврал он.

Аня отчетливо слышала смех сына, доносящийся откуда-то из глубин их нового жилья. Или ей это только показалось?

– Как придет, скажу, чтобы набрал. Все! Давай, пока…

Тишина снова надвинулась, зависла над головой, принялась давить на плечи, застилать глаза. Погулять? Может, выйти, правда? Пройтись по магазинам, зайти наконец в кино, в которое она уже сто лет, кажется, собирается. Купить себе что-нибудь новенькое. На улице теплеет день ото дня, и у нее нарисовалась извечная женская проблема – ей нечего надеть.

Аня встряхнулась, начала собираться и уже причесывалась у зеркала, когда позвонил Володин.

– Да, Илья, слушаю вас, – проговорила она излишне чопорно.

А чего он?! Она ему звонит, а его нигде нет! И она вынуждена из-за его молчания говорить с дураком Сашкой, вынуждена унижаться перед ним, просить его о помощи.

– Анют, ну чего ты опять, а? – Володин тяжело вздохнул в трубку. – Что случилось?

– Случилось много чего. Разве нет? – ядовито поинтересовалась она. – Я обличила преступника, которого вы еще не поймали. Снабдила вас отпечатками его пальцев. А вы его все еще не поймали! И вместо того чтобы приставить ко мне охрану, вы… Вы не отвечаете на звонки!

– Я на работе, Ань. Ты звонила? – Володин повеселел, счастливо улыбнувшись в трубку. – Здорово!

– Да, я звонила! И радости вашей не понимаю! А теперь… – Она тяжело дышала, пытаясь одной рукой натянуть тесные ботинки и не упасть при этом, балансируя на одной ноге. – А теперь мне пора идти, так что извините, Илья.

– Ты еще меня по отчеству назови, – фыркнул он обиженно. – Два дня назад целовалась со мной, а сейчас выкаешь. Ань, ну чего ты?

– Ничего! – Ботинок налез, «молния» застегнулась, она выпрямилась, тряхнула волосами, сердито повторила еще раз: – Ничего!

– И кстати о прогулках… Не ходила бы ты никуда пока, а?

– С какой стати?! – возмутилась она.

– С такой, что это может быть опасно.

– Опасно ходить по улицам?!

– Может быть.

– О как! Мне что, без хлеба теперь сидеть?! Сидеть и ждать, пока вы наконец начнете работу?! Которую, к слову, вы не очень хорошо работаете!

– Согласен. Поэтому прошу, останься пока дома. Я приеду, и мы сходим за хлебом. Ага?

Он был очень нежен и терпелив, разговаривая с ней. Очень нежен и очень терпелив. Не то что Сашка, сумевший за десять минут заставить ее унизиться, ненавидеть себя, потом просить о помощи. Потом выслушать сначала его отказ в этой самой помощи, а потом все же милостиво ей предложенную. Она словно под контрастным душем побывала, поговорив с ним, честное слово. А результат? С Игорем так и не соединил, мерзавец. Хотя сын был дома. Или ей это только показалось?

Илья же…

Он не просто говорит с ней, он ласкает ее каждым своим словом. И он работал, между прочим, а не в шахматы играл с голой партнершей на разобранной кровати.

Господи! О чем думает?! Почему обязательно в шахматы-то? Почему с голой партнершей? Почему непременно в кровати? Что, больше поиграть негде?

С ума сошла! Совершенно слетела с катушек!

Он волнуется за нее и просит не выходить без него из дома. И обещает, что купят вместе они хлеба этого. Да он и не нужен, собственно. У нее целая буханка и батон в хлебнице. И кастрюля супа с фрикадельками. И голубцов целый сотейник. А еще печенье свежеиспеченное с орехами и сушеной вишней. Она десять человек может накормить всем, что у нее имеется. Удрать из дома хотела, лишь бы стены не давили и не думалось так тяжело и обреченно.

– Анюта, чего молчишь? Подождешь меня?

– Ладно, – выдохнула она через минуту. – Только… Только ты недолго давай! Сегодня же воскресенье! Мне совершенно нечем себя занять. Совершенно.

– Я быстро. Займешься мною. – Он нежно рассмеялся. – Но хочу предупредить – я уставший, злой, голодный. Справишься?

– Справлюсь, – пообещала она и начала снимать ботинок. – Жду тебя!

– Вот, уже лучше, – Володин продолжал улыбаться.

– Что лучше?

Аня отошла от двери, зависла у зеркала, решая, мыть ей голову или нет? Пожалуй, стоит вымыть, немного подкрутить локоны на «липучки» и чуть подкраситься. И сменить наконец эти домашние одежды на что-то более женственное. Так, а что у нее имеется? А у нее имеется красивейший шелковый халат, подаренный Иркой целую вечность назад. Длинный, яркий, с глубокими разрезами по ногам. Точно! Она его наденет.

Все это она успела подумать, прежде чем Володин отозвался странно хриплым, странно взволнованным, странно придушенным голосом:

– Лучше уже то, что никуда не пойдешь, что станешь ждать меня, что не выкаешь мне. Это здорово, Анюта. Здорово, что ты у меня вдруг теперь есть. Жди…

Глава 13

Володин убрал телефон в карман легкой ветровки, которую надел взамен тяжелой кожаной куртки. И со вздохом поплелся в кабинет домоуправления нужного ему дома. Что там он кого-нибудь застанет, он почти и не надеялся. Какой дурак останется там сейчас дежурить? Воскресный день набирал обороты. Солнце отрабатывало апрельское ненастье по полной программе. Распогодилось до голых коленок молодых парней, сразу облачившихся в шорты. И девчачьих кофточек без рукавов. Возле подъездов суетились молодые семьи, пакующие в багажники мангалы и корзинки с провизией. Народ спешно засобирался за город. Хоть два часа, хоть три, да глотнуть свежего воздуха.

Он вот, между прочим, тоже мог бы Анну куда-нибудь вывезти. Развели бы костер, он усадил бы ее на складной рыбацкий стульчик – подарок начальства к прошлому Дню милиции. Расстелили бы покрывало на земле, разложили тоже какой-нибудь снеди. Она молчала бы и улыбалась, глядя на него. А он бы болтал без умолку, все равно о чем. А она молчала, и улыбалась, и слушала его пустую болтовню с удовольствием. Он обожал, как она это делает. Красноречиво – вот как! И чувствовал, что и ей это тоже нравится – слушать его, смотреть.

А вместо этого он топчется теперь у запертой железной подъездной двери и молит бога, чтобы кто-то теперь, так же как и он, выполнял свой гражданский долг и торчал на работе.

Дверь пощелкала, потрещала запорами, совершенно, на взгляд Володина, бесполезными – убили же дядю, жестоко зарезали, и запоры не помогли. Потом железная дверь открылась, и в лицо ему глянула пара виноватых глаз щуплого мужичка в джинсовой куртке с большой картонной коробкой в руках.

«Дежурный», – вспомнил его Володин и чуть не прослезился от радости.

– Володин, – напомнил он ему и полез за удостоверением.

– Не нужно, я помню, – кивнул дежурный и сделал два шага навстречу Володину.

– Это хорошо, что помните. У меня к вам пара вопросов.

– Не нужно, – снова проговорил дежурный, обогнул Володина, слегка задев углом коробки, и начал спускаться по ступенькам подъезда к машине.

– С чего это не нужно? – возмутился Володин такому невниманию.

Он что же, рано радовался?

– Уволен я. – Мужик швырнул коробку в распахнутый багажник, осторожно закрыл. – Уволили меня.

– Давно? – Володин преградил ему путь к водительской двери.

– Нет, недавно. Но что это меняет? На вопросы ответить не могу. – Мужик маетно переминался с ноги на ногу, с силой тиская ключ замка зажигания.

– Почему?

– Не знаю потому что ничего, – огрызнулся дежурный и глянул с вызовом.

– А откуда ты знаешь, что именно меня интересует?

Володин прищурился. Он был взбешен так, что еле сдерживался, чтобы не схватить этого мужика за шиворот и не потрясти как следует. И пинка бы отвесил еще ему с удовольствием.

– А оттуда! – Мужик вогнал голову в плечи, уставился в землю. – Я вообще ничего не знаю! Вообще!!!

Разговор заходил в тупик. Володин был разгневан. Дежурный был обижен. А разобидевшись, говорить не желал! Вот так вот!

А тем временем…

Молодая девушка была выброшена из окна, по соседству мужчина был изрезан вдоль и поперек. Следом отец молодой девушки, не выдержав гнета ответственности за свои ошибки, вешается у могилы дочери. Чуть позже погибает от рук убийцы еще одна женщина – любовница того самого изрезанного вдоль и поперек мужика. Ей выстрелили в затылок.

И что?! И никому ни до кого нет дела?! И никто не обязан никому помогать? Ему вот, к примеру, в расследовании. Следственной группе, сбившейся с ног в поисках следов, улик, доказательной базы.

Господи!!!

Володин рванул воротник тонкой трикотажной кофты, давившей на кадык. Он сейчас, наверное, этого дежурного…

– Слушай меня внимательно, уволенный, – скрипнул Володин зубами так отчетливо, что мужик еще глубже погрузил голову в воротник джинсовки. – Ты сейчас выкладываешь мне все, что тебе известно! Заодно рассказываешь, за что тебя уволили! Потом добавляешь еще что-нибудь или… Или я не знаю, что с тобой сделаю!

– Беспредел, – неуверенно проговорил мужик.

– Может быть, но мне за таких, как ты, зачтется! – Его голос вибрировал на гневной волне, норовя сорваться на крик.

– За каких таких-то?! – Уволенный дежурный устало привалился задом к пыльному боку своей машины, похлопал себя по карманам куртки. – Черт, сигареты кончились…

Володин не предложил, хотя дежурную пачку всегда держал при себе. Так, на всякий случай. Для стимуляции разговорного таланта.

– Я, может, тоже жертва! – вскинулся мужик, не дождавшись сигаретки.

– Я заметил.

Володин смерил его презрительно с головы до ног, хотя, может, и не следовало этого делать. Мужик мог обидеться. А ну и леший с ним! Пускай обижается. Может, хоть обида подстегнет его к откровенности.

– Ладно вам… – Он обиделся и запыхтел, поддевая носком ботинка дворовый мусор. – Я, может, тоже пострадал ни за что.

– Пострадал? – не сразу понял Володин.

Он отвлекся, потому что только что на телефон пришло сообщение от Ани. Кратенькое такое извинение за ее плохое настроение. И следом вопрос: что он будет кушать. Володин быстро отправил – все.

– Так уволили же меня. Ни за что, можно сказать, уволили. Что я такого сделал то?! Подумаешь, чаю с бабой в офисе попил, – бубнил между тем дежурный. – Как разорался на меня шеф, как разорался!!!

– С какой такой бабой? – не понял Володин, получив в ответ «отлично».

– Да с той, что диск у меня уперла.

– Какой диск? – Илья убрал телефон в карман, глянул непонимающе на мужика.

– Тот самый! Запись того самого дня! – Мужик покусал губу, глянул на оттопыренные карманы ветровки Володина. – Что, правда нет сигаретки?

Носом он их, что ли, чуял? Володин притворно долго рылся в карманах, достал сильно помятую пачку, вытряхнул на чужую ладонь пару сигарет. Мужик тут же закурил.

– Короче, в тот день, когда мужика в нашем доме убили, понаехало вашего брата – тьма!

– Логично.

– Ну да, в принципе… – Он высосал сигаретку в три затяжки, тут же от нее прикурил вторую. – Так вот я сделал копию диска с камеры наблюдения.

– Зачем?! – изумился Володин.

– Я часто копии делаю. Что такого-то? Однажды комп полетел, вся информация пропала. На дисках есть – хорошо. Так и диски однажды с полки на пол грохнулись, а этот жирный… начальник мой бывший, на них наступил. Опять все пропало. Вот я время от времени копии делаю.

– И в тот день сделал?

– Да.

– Так, ладно. Один диск ты отдал нам. А второй?

– Второй у нас хранился. А что? Незаконно, что ли? – Мужик вскинул подбородок. – Что такого-то? Вас интересовал тот мужик, которого зарезали. А кого-то с первого этажа, допустим, интересовало что-то другое. Вы диск забрали и вернете еще, кто его знает, когда. А информацией мы перед жильцами должны отчитываться. А как отчитываться, если диска-то нет?! Они же нам деньги платят, жильцы-то! Вот я копию и сделал.

– Хорошо, молодец. И где копия?

Почему-то он был почти уверен в его ответе. Почему-то почти уже угадывал, за что дежурного уволили.

– Копии нет! – развел тот руками обескураженно.

– А где она?

– Украли!

– Кто?

– Та самая баба, которая напросилась ко мне на чай.

– Ага…

Володин сморщил лицо, потянул воротник кофты еще ниже. Дальше он знал, что было.

– Она пришла будто по делу к шефу, а того нет. Говорю, подождите. Она устроилась. Мы чаю попили. Она начала расспрашивать про убийство в нашем доме. Я рассказал. Она так внимательно слушала, а смена такая долгая…

Дежурный глянул на Володина, ища у того понимания. Тот согласно кивнул и добавил попутно:

– Да еще женщина очень красивая, так?

– Очень! – просиял мужик и тут же снова сник. – А вы откуда знаете?!

– Так пришла-то она не просто так, видимо. Интересовал ее тот самый день, когда погиб ее… любовник?

– Точно!!! Я ведь только потом просек, что это она! Сначала-то не очень узнал. Поникшая какая-то, поблекшая. Но все равно, конечно, красивая. Но не узнал.

– Ладно, что было дальше?

– Мы с ней пили чай, она грелась, спросила как будто вскользь про диск. Мол, его полиция изъяла? Я подтвердил. Чую, интерес у нее ко мне и моим рассказам пропал, я и… Короче, идиот, похвастался ей, что копию сделал. Она рассмеялась, звонко так, счастливо. Похвалила меня. Я и показал ей…

– Запись?

– Да.

– А что конкретно? Какой кусок?

– Да с обеда того дня мы начали смотреть и почти до вечера просмотрели. Что-то перематывали вперед. Что-то обратно возвращали.

– Какие именно куски, не помните?

– Помню, – кивнул мужик, он больше не упрямился, накурился, настроение улучшилось, и он говорил охотно. – Эпизод, где парень в красной куртке входит и выходит, несколько раз смотрели. А потом несколько раз тот кусок, как часа через три-четыре в подъезд мужик какой-то заходит.

– Мужик?

Этот эпизод сам Володин просматривал несколько раз. Но узнать во входящем кого бы то ни было они не смогли. Мужчина искусно спрятал лицо, нагнувшись. И сгорбился так, и так сильно приволакивал ноги, что представления о его росте и телосложении у них были весьма приближенные. Поначалу вообще на него никто не обратил внимания, думали, пьяный жилец выделывается. Это потом уже, когда отпечатки всплыли, они начали заново досконально все просматривать. И вот обнаружили этого паяца.

– Да. Мужик. Он еще чего-то корячился перед камерой. Согнулся, морду спрятал, хромать начал. Комедию ломал, понятно. А потом прямо юрк – и нет его. И обратно как выходил, умора!

Видел ту умору Володин. Дядя просто распластался, лег на перила подъездной лестницы и сполз по ним мордой вниз. Ну, пьяный и пьяный, не отличить.

– Мы подумали, что это пьяный жилец вашего подъезда, – признался нехотя Илья.

– Нет, такого у нас нет. Хотя к одним на третий этаж публика такого масштаба ходит без конца. Я тоже, если честно, думал: их гость. А вот баба разволновалась.

– Да?! – теперь уже и Володин разволновался. – Она что, узнала его?

– Его, может, и нет. А вот куртку…

– Что куртку?

– Знакомая, говорит, курточка. И задумалась так. А потом еще чаю попросила. Я метнулся за водой, а когда вернулся – ни ее, ни диска.

Мужик вздохнул, печаль заволокла его глаза. Трудно было понять, о чем больше он жалеет: о пропавшем диске, последовавшем за этим увольнении или о том, что дама исчезла, не попрощавшись.

– Значит, куртку, говоришь, узнала…

Володин задумчиво покусал нижнюю губу.

Откуда Петровская могла узнать одежду входившего? Он же в ней вошел, в куртке этой, в ней и вышел. Он даже на всякий случай у дежурного уточнил, потому что сам не помнил. Тот подтвердил. Да, в чем вошел дядя, в том и вышел. Значит, она уже видела раньше эти одежды и, возможно, видела этого человека. То есть узнала?!

– Выходит, так, – кивнул дежурный, осторожно оттеснил Володина от водительской двери. – А что хоть за дела-то? Что она натворила-то? Она ведь к мужику к этому долго ходила. Любовь у них была. И что она наделала?

– Да уж наделала дел, – с печалью выдал Володин, не желая вдаваться в подробности.

Подробности были таковы, что Петровская, видимо узнав человека с записи, прямиком направилась к нему. Или позвонила, назначила ему встречу, пригрозила разоблачением, он ее и убил.

Кто же это может быть?! Кто???

Осенило его, когда он уже почти доехал до Анны.

Конечно, дядя не мог не быть ей знакомым! Его спутник за руку здоровался с ее сыном во дворе. Он и ее сын были знакомы! Так почему спутник того молодого прохвоста не мог быть знаком ей?!

Глава 14

– Обещай мне, что ничего, ничего никому не расскажешь! – судорожно шептала ему Ленка, пока они ехали в лифте.

Она почему-то все время плакала. Он, оцепенев, ничего почти не понимал и не чувствовал, кроме дикого холода.

– Обещаю!!! – Его сильно трясло, хотя она усиленно растирала ему руки, плечи, живот. Грела своим дыханием. – Обещаю, Лен!

– Вот и молодец! Молчи! До тех пор, пока нас не заберут отсюда. Ага?

– Ага.

Его колени тряслись и подгибались, хотя в подъезде было тепло, а в лифте даже душно.

– Приедет твой Громов и заберет. Нам нужно выждать немного времени. Совсем немного. – Она всхлипнула, прижав голову к его груди и крепко обнимая за талию. – Нам опасно сейчас ехать в офис к твоему отцу. Опасно ко мне. А тут… Тут нас искать не станут. Так ведь?

– Н-наверное.

Зубы вдруг начали стучать друг о друга, но в то же время они казались ему мягкими, и язык вдруг стал великоват для его рта. И горло… Что-то застряло в горле и отвратительно давило.

– Приедет твой Громов и вывезет нас. Потом ты встретишься с отцом, и все…

– И все… – Эхом отозвался он, отрешенно прислушиваясь к мерзкому металлическому шуму лифта.

– Громов нас спасет. Он тебя спасет, – шептала у его сердца Ленка. – И все будет хорошо. Все будет хорошо.

Милая, наивная Ленка, Леночка, Аленка.

Ничего уже хорошо не будет, ничего! Мамы больше нет! Его теперь некому прощать. Он остался один на один с тяжким грузом непрощения. Она умерла!!! Она погибла и так и не узнала, что он ничего не делал! Ничего! Он просто дал в морду тому красивому наглому хаму, с которым у нее был роман. Он ударил его, раз и два. Он разбил ему нос – и все. Нет, еще он круто оскорбил его и пригрозил, что если он еще раз посмеет влезть в их семью, то он его…

Никакого ножа. Никакого оружия. Ничего такого не было.

Мама не поверила. Она была раздавлена. Она была уничтожена мыслью о том, что ее любимого человека больше нет. И еще больше была уничтожена мыслью, что лишил ее счастья собственный сын.

Она его ненавидела. И умерла с этим. И как теперь?! Ему-то теперь как???

– Ленка… – шепнул он ей в макушку. – Ленка, я этого не переживу!

Она сразу угадала, что он имеет в виду. Угадала, что не собственной смерти он боится, а материной не переживет. Еще теснее прижалась к нему и тихо заплакала, нежно поглаживая ему голую поясницу.

Комок в горле вдруг взорвался с диким звуком, или это он заорал, обнимая свою девушку с силой. И слезы хлынули из его глаз. Много, очень много слез, которых ему было нечего стыдиться.

Металлический скрежет оборвался, лифт встал, и через пять секунд двери распахнулись.

– Идем, – потащила она его в коридор. – Давай, ты совершенно озяб. Тебе надо что-то надеть, согреться и немного прийти в себя.

Этого не получится. Он знал это совершенно точно. Он не сможет быть прежним, не сможет жить счастливо, не сможет больше смеяться и любить Ленку так, как раньше. Нет, он будет ее любить. Конечно, будет. Но иначе. Со страхом, с надрывом, с неверием в то, что все будет отлично. Он постоянно будет бояться ее потерять.

– Звоню? – Ленка занесла руку над дверным звонком.

– Звони, – ответил он, не будучи уверен в том, что они поступают правильно. Но так велел отец. Значит, так надо. Анализировать чьи-либо действия сейчас он был не в состоянии.

Ленка позвонила. Потом тщательно вытерла щеки от слез и прошлась кончиком полотняного шарфа по его лицу. Поправила одежду, расправила шарфик на шее. И замерла, как на уроке, перед дверью Анны Ивановны Корнеевой. Он вдруг тоже выпрямился, хотя слабо соображал зачем. Выглядеть прилично он не мог только потому уже, что был в одних шортах и босиком. Куртку он Ленке вернул.

Дверь почему-то долго не открывалась. Хотя за ней ощущалось движение. А потом вдруг с такой силой отлетела в сторону, что они попятились.

– Дети??? Что случилось???

Аннушка схватила их за руки и рывком затащила в квартиру. Тут же заперла дверь на все замки. И еще раз повторила:

– Дети, что случилось??? Почему Вадим раздет??? Что???

Господи! Они ее не узнали. Это была она и не она. С распущенными волосами, в длинном красивом шелковом халате, с глубокими разрезами по ногам. И ноги… Господи, у нее были потрясающе длинные красивые ноги. Вадим даже головой затряс, зажмурившись.

– Анна Ивановна, вы такая… – ахнула Ленка и начала с себя стягивать куртку с шарфом. – Мы вас даже не узнали. Вы одна?

– Да, одна, – скороговоркой выпалила Анна и тут же возблагодарила небеса.

Господи, хорошо, что Володин еще не успел прийти. Застали бы их дети в недвусмысленном состоянии: с лихорадочным блеском в глазах, с румянцем на щеках, с растрепанными спутанными волосами. Она именно так в прошлый раз провожала Володина к дверям.

– Кто-нибудь скажет мне, что случилось?! Вадим, почему ты голый?!

Она затолкала их в кухню, как-то сразу угадав, что им нужен сейчас крепкий обжигающий чай, много чая. И еще покой, и уют ее жилища, и толстый теплый ковер под ногами, он как раз лежал под столом, и на нем было приятно держать босые ноги.

Дети сели за стол. Она быстро ушла в спальню, достала с полки теплый плед, вернулась в кухню и тут же укутала им плечи Вадима. Он с благодарностью кивнул и наклонил голову.

– Итак, что случилось? Лена?

Аня металась от плиты к раковине, от раковины к холодильнику. Поставила чайник на огонь, заново сполоснула гостевые чашки, достала из холодильника мед, лимон. Подумала и достала тарелку с сыром и колбасой. Хотя, по виду ребят, кусок у них в горло вряд ли полезет.

– Лена! – прикрикнула она на девушку, они молчали, как в рот воды набрали. А ее съедало беспокойство.

– Анна Ивановна, беда, – ткнув себя подбородком в грудь, шепнула Лена и заплакала. – Маму Вадима убили!

– Господи-и-и… – протянула она с надрывом и уронила тарелку с сыром на стол, получилось неестественно громко. – Господи, как… О чем я?! Что же это… Володин! Надо позвонить ему! И…

– Не надо! – закричали дети в один голос. – Не надо никому звонить, пожалуйста!

– Хорошо, хорошо. – Аня положила мобильный на подоконник. – Давайте выпьем горячего чая, а потом… Потом посмотрим…

Она налила крепкой заварки по половине чашки каждому, разбавила кипятком, кинула в каждую чашку по дольке лимона и туда же отправила по ложке меда.

– Пьем, – скомандовала Аня и первой пригубила.

Чай выпили все до дна. Вадим немного раскраснелся и даже чуть спустил с плеч плед. Лена смотрела на него с тревогой и жалостью, без конца тиская в своей руке его свободную руку. Аня не знала, что делать.

Ребята приехали к ней. Не просто приехали, а как будто примчались, узнав о смерти матери Вадима. Почему? Почему было не остаться дома и не встретить горе плечом к плечу с отцом? Что-то ведь еще случилось? Вадим почти раздет. Он босиком! Он не сел в такси или на чем они там до нее добирались от порога дома. Его ступни грязные, палец на большой ноге сбит. Как если бы он… бежал.

– Что-то ведь еще стряслось, так? – нарушила она паузу, повисшую над столом. – Что?

– В Вадима стреляли, – все еще шепотом, будто у нее внезапно сел голос, произнесла Лена, и поежилась, и тут же принялась кутать плечи любимого теплым пледом.

– Стреляли??? – Она тоже внезапно осипла до кашля. – Как это?! Где???

– Дома! В его дом пробрался убийца и стрелял в него.

– Боже мой!!! А охрана?! У вас ведь целый штат охраны!!!

Она тут же вспомнила рассказ Володина, что без постановления к дому Петровских подобраться просто невозможно. Парня и его отца стерегут, как членов королевского семейства.

– Один взял выходной, второй отца повез. А остальные… Остальные позвонили, да не успели, – невнятно произнес Вадим, не поднимая на них глаз. – Громов скоро нас заберет. Обещал.

– Господи-и-и… – снова протяжно просипела Анна и принялась ходить по кухне. – Сначала маму, потом стреляли в тебя. За что?! Почему?! Что вы такого…

Она осеклась, тут же подумав, что убийство матери вполне мог организовать обманутый муж. Пережить такой позор для мужчины достаточно трудно, а для человека его положения достаточно стыдно. Если не сумел оградить свою семью от такого позорища, как сможет оградить свой бизнес? Конечно, в современном мире допустимы супружеские измены. Но не с такой кровавой подоплекой. И тот партнер по бизнесу, с которым вчера вместе тискали девчонок в бане и посещали стриптиз, может начать озадаченно чесать затылок.

Мог Петровский отомстить своей жене таким вот образом? Вполне, но…

Но вот заниматься организацией покушения на сына он вряд ли бы стал. Вадим – все, что у него осталось от прежней прекрасной семейной жизни. И каким чудовищем нужно быть, чтобы убить собственное дитя?!

Нет, тут что-то другое. Что-то неподвластное ее пониманию. Ей просто как воздух сейчас нужен Володин. Нужен его совет. Его мудрые, понимающие глаза. И простые, незамысловатые слова, которые ей очень, очень нравятся. Она любит, когда он говорит. Все равно о чем, лишь бы говорил. Сам звук его голоса наполнял ее душу, ее жизнь теплом, ощущением, что она не одна.

Почему дети не хотят, чтобы она куда-то звонила? Странно…

После пережитого ужаса, потрясения, а потом неожиданного тепла Вадима потянуло в сон. Он принялся тереть глаза, без конца судорожно зевать и натягивать на голову теплый плед.

– Лена, проводи Вадима в комнату моего сына, – Аня показала на нужную дверь. – Пусть подремлет немного.

– Нет, нет, – попытался мотнуть Вадим головой, шея еле шевельнулась. – Громов… Громов сейчас, уже скоро приедет.

– Вот пока он едет, ты приляг, – с помощью Лены они подхватили парня под руки и повели в комнату Игоря. – Ты пока приляг, а я поищу какую-нибудь одежду. Не идти же тебе снова по улице голым!

Она прикрыла дверь в комнату сына, оставив детей в одиночестве. Постояла немного под дверью, послушала. Лена что-то тихо говорила Вадиму, кажется, утешала. Бедные дети! Бедный Вадик!!! Сколько выпало на его долю в последнее время. Не сломался бы, не озлобился. Сердце разрывалось от желания помочь, оградить. И от невозможности ничего поделать. Тут же выстрелила мысль, отдавшись болью во всем теле: собственного сына не сумела отстоять. Позволила забрать. Позволила воспитывать так, как угодно Сашке. Теперь вообще она в опале из-за желания помочь следствию. Он ее вообще до сына не допустит. Таким оружием его снабдила, еще бы!

Что из мальчишки выйдет?! Останется ли в его душе тепло и любовь к матери?!

Она сходила в кухню за стулом. Поставила под антресолями. Долго рылась там в книжных стопках, ящиках с игрушками и елочными гирляндами, посыпая голову пылью. Наконец достала из самого дальнего угла пакет с Сашкиными вещами. Вещами, которые он давно перерос, про которые давно забыл и которые не забрал, когда уходил. Вытряхнула содержимое пакета прямо на пол. Порылась в груде вещей. Нашла приличного вида джинсы, полосатый трикотажный джемпер и совершенно новенькие кожаные мокасины сорок второго размера. Сашке они были чуть великоваты, и он их не носил. Все остальное Аня снова посовала в пакет, подумала и решила не убирать. Вряд ли это кому-то теперь понадобится. Отнесла вместе со стулом в кухню и швырнула пакет под раковину, где пряталось в шкафу мусорное ведро.

– Эй, ребята!

Она постучала, прежде чем войти. Но все равно застукала ребят за поцелуем. Они резко отпрянули друг от друга с красными потными лицами. Вадим тут же зарылся в плед с головой, свернулся калачом и затих.

– Вадим, я одежду принесла. Примерь, пожалуйста. Может, подойдет. Это временно. Сам понимаешь. Дома переоденешься.

Его передернуло при упоминании о доме, и он еще глубже зарылся в плед.

Был ли он у него теперь – дом? Что теперь он мог значить для него? Место, где можно переночевать? Комната матери, где она больше никогда не появится? Дверь, за которую он едва успел выбежать, преследуемый убийцей с пистолетом? Или…

Или его у него уже нет и не будет никогда – его отчего дома?!

– Спасибо, – выдавил он через силу, снова задыхаясь от огромного кома, застрявшего в горле. – Я сейчас померяю. Лен, выйди…

Они вышли из комнаты, и почти тут же позвонили на домашний.

– Алло?

Аня встала спиной к девушке, ее измученный заплаканный вид терзал ее сердце, мешал сосредоточиться. А ей нужно было быть умной сейчас. Если звонит Володин, надо как-то дать ему знать, что она не одна. А как? Ребята запретили говорить, что они у нее.

Это был Сашка.

– Ань, привет, – поприветствовал он ее зачем-то снова. – Ну ты как?

– Привет. Как и прежде. А что?

– Да я тут подумал… – Он вздохнул с печалью. – Кажется, я смогу тебе помочь.

– В каком смысле? – Лена дышала ей в спину, это не так сильно, как ее зареванные глаза, но все равно мешало.

– В том смысле, что могу предложить тебе пожить… у нас.

– Что?! У вас?!

У нее перехватило дыхание. Она не знала, радоваться ей или печалиться. Она сможет видеться с Игорьком когда захочется. Утром сможет будить его в школу. Вечером желать ему спокойной ночи. Кормить обедом и жарить сырники на завтрак. Господи, делая это год за годом, она почти не осознавала, какое в этом счастье. Как нужно и важно видеть его взлохмаченные вихры и надутые от обиды губы. Гладить рубашки и застирывать пятна от травы. Но…

Но вместе с этим счастьем в нагрузку ей предлагалось общество ее бывшего Сашки. Как он поведет себя, поселив ее под своей крышей? Будет по-прежнему унижать? Или возьмет паузу? А как она объяснит свой переезд Володину?

– Ты готова к переменам, Анька? – Сашка вдруг счастливо, как в прежние добрые времена, рассмеялся. – Ну?

– Я? Я не знаю, – призналась она после непродолжительной паузы. – Я не знаю, что мне делать!

И тут дверь комнаты ее сына распахнулась, оттуда выскочил в Сашкиных джинсах, джемпере и мокасинах на босу ногу Вадим Петровский и крикнул:

– Лен, посмотри, как мне все подошло!

Лена быстро приложила указательный палец к губам и потащила Вадима обратно в комнату, успев виновато улыбнуться Анне.

– Кто у тебя?! – тут же повысил голос Сашка. – Мужчина??? Я не ослышался? Я точно слышал мужской голос и…

– Господи, ну какой мужчина! Это мои ученики.

– Ученики? – уже тише, но все еще с недоверием переспросил он.

– Да, забежали по учебным делам.

– Ага! – фыркнул он. – А что ему подошло тогда? Я же слышал, Ань. Чего ты меня дурачишь-то? Я же слышал. Ты… У тебя кто-то есть?!

– Саш, не начинай. – Аня поморщилась и с трубкой ушла в кухню, закрыв за собой дверь. – Если ты все слышал, то должен был слышать, что парень обратился по имени к Лене. Так?

– Ну… Допустим, слышал.

– Ну! А разве я Лена?

– Ты Аня, – вздохнул он облегченно. – А кто хоть там у тебя? Что за умники? Не обидят? Я их знаю?

– Вадим Петровский с Леной Степановой, – нехотя призналась она.

Сашка ведь не отстанет.

– А-а-а, эти ребята хорошие. А то мало ли, вдруг пришли разборки с тобой чинить за двойки, да?

– Пустила бы я их?

– Ты-то? Да пустишь кого угодно! От тебя ведь всего ожидать можно. Видишь, что своей самодеятельностью наделать успела, – закончил он, сокрушаясь.

– Не начинай, Саш!

Ей вдруг противно стало не только его нытье, но и сам звук его голоса. И настроение переменчивое угадывать в трубке надоело тоже. То веселится, то тревожится, то не верит, то упрекает. Выдержит она это бок о бок с ним, еще неизвестно.

– Ладно, Ань. Согласен, не мое дело. Просто переживаю за тебя. И… И это… Скучаю почему-то, – вдруг выпалил ее бывший муж Сашка с явным раздражением.

И непонятно было, раздражается он на себя за слабость или на нее, заставляющую его таким вот образом страдать.

– А ты, Ань?

– А что я? Я вообще одна осталась. Мне тут… Несладко.

– Так я тебя заберу?

– Забирай.

– Через часок, ага? Успеешь собраться?

– Успею.

– Ты только никому не говори, куда и зачем едешь. Видишь, что вокруг тебя творится. Никогда не знаешь, кому доверять, кому нет. А то проболтаешься, тебя потом и у нас искать станут, не дай бог! Подумай о сыне!

О, она только о нем и думала. Об этом милом славном ушастике, отвыкающем от нее с бешеной скоростью. Даже и не позвонил за утро ни разу. А ведь сегодня воскресенье. И по воскресеньям они всегда болтали по часу. Может, Сашка не велит? Вряд ли. С чего тогда предложил пожить с ними?

– Час тебе на сборы, – предупредил он и отключился.

Аня вышла из кухни, положила трубку на место, прислушалась. За дверью комнаты Игоря шли какие-то переговоры. Вадим спорил, Лена его увещевала. Потом Вадим принялся звонить кому-то с ее телефона. Говорил вполголоса, что-то долго объясняя. И Аня несколько раз угадала свою фамилию. Видимо, объясняет начальнику охраны своего отца, как проехать к ее дому. Ну что же, это и к лучшему. Ей тоже час отведен на сборы.

Но Сашка вдруг перезвонил минут через десять и попросил ускориться со сборами.

– Еще максимум десять минут тебе, дорогая, – клекочущим от возбуждения голосом пробормотал ее бывший супруг.

– Что так?

Она растерянно оглянулась на запертую спальню сына. Вдруг за ребятами не успеют приехать? Куда их девать? Выгонять на улицу? Некрасиво как-то.

– Не переживай, – успокоил ее тут же Сашка. – Мы и их завезем, куда скажут. Собирайтесь.

Она заметалась. Выхватывала с полок шкафа какие-то ненужные бесполезные вещи, совала их в дорожную сумку, потом вытаскивала. Вдруг вспомнила, что ждала Володина. Что писала ему сообщение, обещала накормить его обедом и собиралась провести с ним остаток выходного дня. Чувство вины тут же вытеснило страх, который в ней Сашка усиленно культивировал, набрала Илью. Его телефон снова оказался вне зоны. И она тут же разозлилась.

Нет, ну сколько можно?! Ей в затылок, возможно, дышит убийца, на которого она доблестным органам указала. У нее в квартире дети, скрывающиеся от киллера. Ей нужна помощь! Ей срочно нужна помощь!!! И помощь ей эту предлагают. Вполне осязаемую. А Володин что? Фантом какой-то, а не Володин!

Нет, она уедет, а потом ему позвонит и извинится. Или извинится, когда он ей сам позвонит. Сколько можно с ним церемониться?

Аня замерла у большого зеркала в своей спальне с ворохом одежды. Осмотрела растрепанные волосы, распахнувшийся халат, который она надела для Ильи. И решительно потянула его с плеч. Халат она брать с собой точно не будет. Соблазнять Сашку – то еще занятие. Непременно найдет изъян и станет измываться. Она надела джинсы, красную кофту с высоким горлом, теплые носочки, застегнула дорожную сумку с грудой каких-то непонятных ненужных вещей. И вышла из спальни.

– Анна Ивановна?

Лена стояла на пороге кухни с чашкой и изумленно моргала. Волосы, взлохмаченные возней с Вадимом, она благоразумно убрала в высокий хвост.

– Вы уходите?

– Да, Леночка. Да, так складываются обстоятельства. Нам нужно уходить.

– Нам?! Но…

Она развела руками и из чашки на пол полилась вода. Лена смутилась и тут же принялась затирать мокрое пятно на полу ногой в капроновых колготках.

– Лена, ну что ты делаешь?! – Аня сморщилась. – Ты промочила ногу!

– Не страшно, Анна Ивановна, – она отмахнулась от ее заботы и тут же снова спросила: – Почему вы уходите? А как же мы?!

– Вы? Так я возьму вас с собой, ребята.

– Нам нельзя! – прозвучал за ее спиной странный, обесцвеченный голос Вадима. – Нам надо ждать Громова.

– Ну… Отвезем вас к Громову, не вижу проблем.

Она достала разношенные ботиночки без каблука, перед Сашкой ей совершенно не хотелось никакого изящества в себе. Никакого.

– Отвезем? – переспросил Вадим. Прислонился к притолоке, скрестил руки на груди. – Кто отвезет? У вас же нет машины. Кто отвезет? Вы позвонили в полицию?

– Нет же, нет.

Подкладка на старом ботинке постоянно заворачивалась, комкалась в месте подъема, она знала об этом и почти перестала их носить. А тут вот достала, обула и разозлилась. Или от вопросов Вадима разозлилась?

– А кому вы звонили, Анна Ивановна?

Его глаза, прежде несчастные и потерянные, вдруг глянули на нее с настороженностью хищника. И ей сделалось нехорошо. А что, если она рано уверовала в его невиновность? Что, если он кругом виноват и тут у нее сейчас скрывается не от убийцы, а от полиции?!

– Я? – Она неожиданно для самой себя попятилась, тут же комок подкладки больно врезался в ногу, и она ответила не так, как собиралась: – Ах, ну какое вам дело, куда я звонила?!

– Не понял! – Вадим сделал шаг вперед, кулаки его сжались. – Вам так сложно ответить?

– Вадим, прекрати! – Лена бросилась вперед, преграждая ему дорогу, воинственный вид ее друга ее тоже напугал. – Анна Ивановна никуда не звонила. Это ей звонили. Я сама слышала звонок.

– И кто звонил? – Он отодвинул Лену с дороги легким движением. – Скажите мне, Анна Ивановна, кто вам звонил?!

Вадим Петровский сделал еще один шаг к ней, прижавшейся спиной к входной двери. Смотрел он на нее… как на врага.

– Мне звонил мой муж, Вадим. И я не понимаю, что…

– Муж??? – просипел он натужно. – У вас есть муж???

– Ну… Бывший муж, – поправилась Анна, протянула руку к куртке на вешалке, сорвала ее и принялась судорожно совать в рукава руки.

– Вы общаетесь? – Он прекратил свое наступление и стоял теперь в двух шагах, обмениваясь с Леной странными взглядами.

– Нечасто, но бывает.

– А зачем вы с ним общаетесь, Анна Ивановна? – проговорил Вадим с мягким укором, хищная злость из его глаз ушла, осталась какая-то лишь усталость. – Зачем вам он нужен?

– Господи, ну что за вопросы! – хотела она возмутиться, но Лена опустила голову, Вадим тоже, и она просто сказала: – У нас же общий сын. И он ушел к отцу жить… А мне плохо. Вот и приходится с ним общаться.

– Вам не надо этого делать, – вдруг встряла Лена.

– С чего это?

Аня вскинулась. Как-то уж очень быстро они поменялись местами. Она – учительница, они – ее ученики. Они ее учат сейчас, наставляют и советуют, а не она. Ситуация неприятная, смущающая ее и подавляющая.

Дети вдруг засуетились, зашептались, засобирались. Оттеснили ее от двери, завертели головкой замка.

– Вы куда?! Ребята! Ну, вам же опасно так вот… Мы вас подвезем! – крикнула она им в спины.

– Не нужно, Анна Ивановна. – Лена обернулась, удерживая Вадима за рукав чужого джемпера. – И вам не нужно с ним ехать. Он…

– Ну почему, почему?! – Она развела руки в сторону, ей стало очень обидно, что они бросают ее, не хотят ее помощи, хотя час назад остро в ней нуждались.

– Он очень плохой человек, – сказала Лена и отвернулась.

– И у вас мы прятались лишь потому, что думали, тут-то он нас никогда искать не станет, – обронил через плечо Вадим, увлекая Лену к лифту. – Мы думали, что вы порвали с ним навсегда.

– Он?! Искать вас? Зачем???

– Он плохой! Он очень плохой!!! Опасайтесь его, Анна Ивановна! – успела крикнуть Лена, прежде чем лифт запахнул со скрежетом старые двери.

Он плохой… Он очень плохой…

Что такого мог сделать этот человек, искалечивший ее жизнь, ее ученикам?! Они прятались у нее, чтобы спастись от него?! Решили, что тут он их точно искать не станет?! Господи! Она все правильно поняла???

Но почему?! Какое он имеет отношение ко всей этой истории, начавшейся с убийства над ее головой и разросшейся до неимоверных размеров и затронувшей интересы таких разных людей?!

Ей вдруг стало душно, жарко в легкой ветровке и кофте с высоким горлом. Захотелось глотка воздуха, проливного дождя, чтобы окунуться в него, смыть всю прилипшую скверну прошлой семейной жизни, отдающейся эхом до сих пор. Аня стащила куртку, бросила ее на пол у порога. Прислонилась к стене и прислушалась. Где-то наверху, этажом выше гремели, открываясь и закрываясь, двери. Кто-то смеялся, звал друг друга в гости. Потом двери снова хлопали и…

И тут же над ее головой громко затопали.

Вернулись хозяева?! Надо же, а она и не знала. Слышала какие-то звуки порой, но относила их на счет разыгравшегося собственного воображения. Могли гулять сквозняки и ронять на пол какие-то предметы? Могли. Могло ветром раскрывать форточки? Могло. Вот вам и звуки неясные, вот вам и объяснение.

Но сейчас совершенно точно кто-то топал. Не крался, не старался ступать тихо, а именно топал. И Аня пошла наверх. Дверь квартиры, что была над ее, была едва прикрыта. Из щели на лестничную клетку пробивался луч света из прихожей. От пломбы не осталось и следа – видимо, полиция разрешила пользоваться квартирой. А кому она могла разрешить? Собственникам?

Она позвонила в дверь, а потом, когда никто не откликнулся, чуть приоткрыла ее и позвала:

– Эй, тут есть кто-нибудь?

– Есть, – отозвался женский голос. – Заходите.

Она вошла, опасливо озираясь по сторонам.