/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Такая разная любовь

Montpi

Габор Васари

Роман Габора Васари «Monpti», описывающий увлекательную жизнь и удивительную любовь молодого венгра в Париже, привлек читателей уже в 1930-е гг., был переведен на многие языки и до сих пор остается популярным. На русском языке роман издается впервые.

rude ЮрийНовиковf8d84ffb-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 Roland FB Editor v2.0 01 June 2008 OCR Frolova_L 8718a886-8141-102b-9c90-12cbc7843eac 1.0 Montpi Радуга Москва 1993 5-05-004134-1

Габор фон Васари

Montpi

Первая глава

Отель «Ривьера» расположен на улице Сен-Жакоб.

Улица Сен-Жакоб – всего-навсего жалкий переулок. А отель «Ривьера» – убогая гостиница. И все это – правда.

На улице Сен-Жакоб есть дома причудливые с виду. Один скривился, словно собирался чихнуть, да в этот момент его хватил удар. Другой, будто старик-нищий, прижался к черным балкам, чтобы не сползти вниз.

Эта часть улицы полна продовольственных магазинов, лавочек с фиксированными ценами и ресторанчиков, а узкие тротуары вдоль домов усеяны отбросами – листьями салата, банановой кожурой, гнилыми фруктами и обрывками газет. С трудом верится, что всего в нескольких шагах отсюда сверкает бульвар Сен-Мишель, а чуть дальше вверх, рукой подать, высится Пантеон, где спят вечным сном те, кого нарекли Бессмертными.

За воротами отеля «Ривьера» вас встречает длинный, глухой и мрачный коридор, напоминающий катакомбу. В конце его – ветхая деревянная лестница, ведущая на этажи и в гостиничное бюро. Оттуда, сквозь грязное окно конторки, каждого вновь прибывшего встречает испытующе-подозрительный взгляд. Взгляд Мушиноглазого.

Неопрятный и лысый владелец отеля, сидящий в затхлой и скупо освещенной конторке, своими глазами навыкате напоминает огромную муху. Кошмарный сон этот Мушиноглазый!

В отеле «Ривьера» четыре этажа, и у каждого свой собственный запах. Я думаю, будет лучше, если мы обратимся к запахам, вместо того чтобы описывать обитателей. Рисовать характеры проживающих нет смысла, прежде всего потому, что у них нет характера, да и на глаза они попадаются очень редко, в то время как запахи на этажах постоянны и характеризуют эту гостиницу лучше, чем что-либо другое.

На первом этаже несет сыром. Источником запаха является вдова почившего в Бозе торговца сыром, пребывающая в глубоком трауре. Второй этаж пропах рыбой. Это поразительно, ибо среди постояльцев нет ни одного рыбака, а ближайший морской берег находится в трех часах езды на поезде. Третий этаж отдает преимущественно мышами. Причина мышиного запаха – восьмидесятидвухлетняя женщина, выказавшая удивительные способности: уже на следующий день после своего въезда в отель она почти полностью вытеснила господствовавший до того запах квашеной капусты. Старуха редко показывается на людях, но, если уж она покидает свое убежище, даже легкого принюхивания в воздухе достаточно, чтобы получить информацию, в какую сторону она направилась. Волны запаха, сопровождающие старую женщину, подобны тем, что возникают вокруг больших океанских лайнеров, разрезающих спокойную воду, – их можно даже увидеть. Примечательностью четвертого этажа является смесь, этакий коктейль запахов. Бывают дни, когда здесь разит жженой известью с небольшой примесью земли, в другой раз запах напоминает, скорее, аромат высыхающей одежды, слегка пропитанной скипидаром. К сожалению, я живу на четвертом этаже, в большой клетке, которую называют комнатой.

Если у дверей отеля «Ривьера» еще и можно было бы говорить об относительной элегантности – говорить так, разумеется, нельзя, – то, добравшись до четвертого этажа, не обнаружишь от нее и малейшего следа. Привлекательность этажей с каждой ступенью улетучивается, а после четвертого пятый уже просто невозможно себе представить.

Моя комната, имеющая три шага в ширину и пять шагов в длину, обставлена лишь самой необходимой, к тому же расшатанной мебелью, зато в ней есть камин. Камин – это весьма возвышенный предмет обстановки; в своих письмах я постоянно напоминаю: «Это письмо я пишу, сидя перед камином…»

На мерзких обоях когда-то цвели пышно-красные розы, но благотворная рука грязи давно стерла буйные краски. Вдобавок кое-где обои порваны и свисают вниз длинными лохмотьями. Над самым окном два таких больших языка соприкасаются, образуя балдахин, который при малейшем дуновении ветерка с улицы издает шелестящий звук.

После того как со временем интерьер приедается, взор устремляется к окну и через него во двор. А там тянутся к небу покрытые сажей стволы деревьев. Они связаны меж собой толстыми веревками, на которых вечно сушится белье. Жена Мушиноглазого – особа, ничуть не страдающая от отсутствия хотя бы отдаленных признаков красоты, – вывешивает здесь для просушки собственноручно выстиранные гостиничные простыни и полотенца. С этими белыми пятнами двор выглядит как покойницкая с накрытыми от случайных взоров трупами.

В конце двора есть небольшое здание, в котором всего две комнаты. Оно тоже относится к отелю. В одной из комнат проживает негр, который каждый вечер, вернувшись с работы, громко распевает в открытое окно ужасные африканские песни и временами без всякой причины так мучительно взвизгивает, будто только что получил пинка. Вторую комнату занимает чиновник, который ходит в контору в неизменном черном сюртуке, а по дороге туда и обратно все время сплевывает (служащий магистрата).

Если посмотреть поверх нашего двора, можно увидеть ближайших соседей. Посреди двора, расположенного напротив, к примеру, находится столярная мастерская. Слева я вижу верхушки деревьев в саду пансиона для девушек, справа – брандмауэр соседнего дома. Два окна этого дома смотрят прямо на меня. Перед одним из них висит клетка с грязно-серой канарейкой. Это создание каждую минуту издает громкий и отчаянный писк, похожий на свисток далекого локомотива, который никогда не придет. Временами в птичьем окне появляется беззубая старуха, которая все время что-то жует, она напоминает мне корову, постоянно пережевывающую свою жвачку. В другом окне костлявая женщина каждый день перед обедом смешивает салат, а после полудня высовывается лысый мужчина в одном жилете, с погасшим окурком сигареты во рту и разглядывает небо. Это, вероятно, муж и жена, потому что они почти не разговаривают друг с другом. Женщина готовит салат только до полудня, мужчина рассматривает небо только после полудня.

В пансионе живут молодые девушки. Они редко появляются в том углу сада, который доступен моему взору. Но и тогда я вижу сквозь листву лишь светлые пятна их платьев. Зато отчетливо различаю веселый смех и громко произнесенные слова.

Колокол пансиона звучит с равными промежутками. Звонят к началу занятий в классах, к переменам и перед приглашением в столовую. Эти три различных по значению сигнала колокола напоминают мне о трех вещах: об одиночестве, о бренности сущего и о еде. Последнее напоминание, без сомнения, самое неприятное и в то же время самое ненужное.

После перемены девушки уходят в лицей на занятия, и площадки, где они резвятся, сразу становятся тихими, как церковные дворы.

Временами сюда сквозь шум бурлящей снаружи жизни прорываются удары колокола церкви Сен-Жак-дю-От-Па, чтобы утешить меня, заживо погребенного под дымоходами.

После полудня старая женщина с канарейкой садится у окна и что-то шьет. В прямоугольнике окна я вижу только ее руку, которая то подымается, то опускается. Эта рука как маятник часов, неутомимо раскачивающийся и напоминающий о быстротечном времени.

После десяти часов ворота дома заперты. Кто хочет войти – звонит, а желающий выйти кричит портье внутрь дома:

– Шнур, будьте добры.

Шнур висит непосредственно рядом с постелью портье, ему достаточно лишь протянуть руку. Вознаграждение за отпирание ворот в неурочное время здесь не принято. Вечерами, когда я, чужестранец, слышу это «шнур, пожалуйста», у меня возникает ощущение, будто кто-то требует веревку, чтобы повеситься.

Так в однотонной размеренности проходят дни. В соседнем дворе раз в неделю отлавливают крыс, здесь, у нас, раз в месяц нужно платить за проживание. Это единственные события.

Если я высунусь из окна подальше, мне видно даже, как точно подо мной, в окне второго этажа, сушатся трусики с кружевами. Стоит лишь выглянуть солнцу, как в этом окне тут же сохнут дамские штанишки.

Такова жизнь.

Кусок неба завершает общую картину. Грязное, серое, усталое пятно, с романтической безнадежностью распростершееся над крышами и каминами.

Теперь я хочу подробнее рассказать о крысиной охоте у соседей. От меня видна часть двора этого дома. Здесь каждую субботу после полудня – когда никто не работает и у всех есть время немножко оглядеться – под громкий галдеж идет охота за крысой. В эти минуты все кругом оживает. Старуха с клеткой появляется в окне при первом громком слове, проворно вращает глазами туда и сюда и нервно сопровождает своими блеклыми старческими руками путь вспугнутой твари. Однако все это время она не перестает жевать, только беззубый рот ее двигается медленнее.

Салатные супруги появляются у окна одновременно. Муж в виде исключения открывает рот и говорит своей половине: «Ее нужно прикончить одним ударом».

Когда внизу пинками выпроваживают на двор распростертый труп крысы, муж с тонкой ухмылкой на губах обнимает тощую жену; так они застывают на некоторое время, даже если событие давно позади.

Им достаточно, чтобы у соседей прикончили крысу, чтобы обрести себя. Спустя некоторое время мужчина снимает руку с шеи жены и произносит тоном провозвестника чего-то сверхъестественного:

– Ну, зайчик, завтра будет отличный денек.

Или, смотря по обстоятельствам, такое:

– Ну, зайчик, завтра будет дождь.

И безнадежно исчезает в глубине комнаты.

Совершенно не заячьих параметров женщина задерживается еще немного у окна и тупо разглядывает брандмауэр напротив, на ее лице неподражаемая скорбь и абсолютное безразличие.

Во время крысиной охоты во дворе появляется даже Мушиноглазый и во всеуслышание заявляет:

– У нас крыс нет. В приличной гостинице крыс не бывает.

Это предназначено для постояльцев, что стоят у окон и ни словом не возражают, хотя знают, что Мушиноглазый возмутительно врет; они не знают лишь, что будет в ближайшее первое число месяца, и потому мудро молчат. Между прочим, даже Мушиноглазому это известно, он лишь хочет показать свою власть, а затем, успокоившись, возвращается в свое затхлое бюро и экономит дальше.

Крысиный труп валяется во дворе в течение двух дней. На третий день его обнаруживает грязная бродячая кошка, лижет его и с безразличным видом бредет дальше. Позднее толстая женщина берет Мурку к себе на колени, гладит и целует, затем спокойно отправляется на рынок, где за все хватается руками. Мелочная торговка даже уговаривает ее:

– Потрогайте этот сыр, моя дорогая! Он по-настоящему созрел!

Спустя еще несколько дней кто-то играет крысой в футбол и тащит ее в соседний двор. Просто так, для развлечения. Теперь мне уже не видно дальнейшее развитие событий, тем не менее я хочу рассказать и об этом.

Соседи замечают крысу и с криком: «Ах! Эта падаль!» – перебрасывают ее в соседний двор. Так продолжалось бы до бесконечности, не наступи разложение. Но оно наступает и говорит: «Ша!» Остальное – дело мух, гнусных навозниц, которые после проделанной работы отправляются на прогулку прямо по фруктам, выпечке и различным сортам мяса. Эти продукты, выставленные на улице перед лавками, покрыты лишь благотворным слоем пыли, и ничем более. То, что мы еще не вымерли от различных эпидемий, – настоящее волшебство Парижа.

По будним дням в отеле «Ривьера» довольно тихо; здесь живут рабочие и мелкие служащие, которых днем не бывает дома. По утрам меня пугают близкие и далекие будильники, возвращая из сна в действительность. Затем слышится мощное зевание, причем не каких-нибудь дегенерирующих зевунов, а настоящих, основательных, слышно даже, как хрустят челюсти.

Вхождение других в повседневную жизнь я слышу, лежа в постели. Я много сплю, потому что много нахожусь дома. Мое гостиничное существование я веду так, будто сижу в приемной у зубного врача, или наподобие свихнувшегося странника, потерявшего надежду когда-нибудь снова выйти из леса, так что он садится на землю и ждет, сам не зная чего, и делает вид, что размышляет, чтобы успокоить самого себя. Порой он даже насвистывает.

Спустя несколько минут после того, как протрещали будильники, ступени уже скрипят под тяжестью шагов. За это время люди успевают помыться, одеться и даже позавтракать.

До половины первого в отеле абсолютный покой, только хлопают двери после коротких пауз и затем слышно, как кто-то возится в комнатах. Это горничная убирает номера. Девушка за пару часов убирает тридцать комнат. Можно представить себе девушку во время уборки, а комнаты – после нес!

В половине первого на этажах становится оживленнее. Те, кто работает неподалеку, приходят домой обедать. Полуденная трапеза таких одиноких работяг состоит из холодных блюд или из какой-нибудь закуски, с которой они быстро расправляются. Все экономят, и любой прием пищи рассматривается как неизбежное зло, которое должно быть преодолено как можно быстрее. Здешние обитатели уже ничего особенного от жизни не ждут.

К вечеру тонус на лестничных маршах поднимается, теперь возвращаются домой все и проводят монотонно неизменный конец рабочего дня. Мой сосед слева, лысый господин, по вечерам бреется до красноты вареного рака, время от времени он откашливается и шумно очищает нос. Иногда я слышу, как под ним трещит стул или как с шипением зажигается спичка в его руках. Когда бьет десять, он ложится в постель. Стук ботинок об пол свидетельствует о том, что в данный момент он раздевается; вскоре скрипящая кровать принимает его в свои объятья.

В субботу после полудня отель принимает совершенно иной вид. С субботнего полдня до утра понедельника каждый свободен. В гостиницу «Ривьера» приходят элегантные, стройные женщины – они наносят визиты своим любовникам. Проворные женские ножки взбегают по лестницам, туфли на высоких каблуках отбивают нетерпеливый такт по старым деревянным ступеням. Двери захлопываются. «Вот и я», – говорят накрашенные женские рты, и стены отражают звуки поцелуев.

У моего левого соседа восхитительным голоском каждую субботу после полудня щебечет женщина, иногда даже в воскресенье. В промежутках они ходят обедать, ужинать, при случае также в кино, но самые волнующие вещи происходят дома, и я вынужден все это слушать.

Дама с симпатичным голосом, например, говорит:

– Иди сюда, мой невозможный маленький лысик, и сейчас же скажи что-нибудь приятное своей белой кошечке.

У соседа справа жизнь воспринимают серьезнее…

– Ты мне изменила?

– Да ты что, обезьяна, клянусь жизнью моей матери. (Бедная мама.)

Внизу кто-то неутомимо воркует:

– Chouchou… Chouchou… Chouchou… Chouchou… Милашка… милашка… милашка… милашка…

– Ах, чего бы я не сделала ради тебя, мышоночек! Надо бы постучать во все стены: «Дамы и господа, прошу немного сочувствия и понимания. Я одинокий, бедный молодой человек. Если уж без всего этого нельзя обойтись, то избавьте меня хотя бы от подробностей».

Они наверняка все слышат друг друга, но им, видно, ничто не в состоянии помешать. Правда, однажды какая-то из женщин заметила Бог знает в какой комнате:

– Дорогой, однако, эти стены очень тонки. На что мужской голос пробурчал:

– Qu'est-ce que ça peut me foutre, à moi? A мне на это с высокой колокольни…

Одним словом, я живу в отеле «Ривьера». Я хорошо выгляжу, настоящий джентльмен; один из моих прародителей был важной птицей при дворе короля Маттиаша.

Но в данный момент, к сожалению, речь не о том.

Почти полгода прошло, как я прибыл в Париж для четырехнедельного обучения.

Единственная причина моего затянувшегося пребывания тут: у меня нет денег на обратную дорогу. Учебная поездка никак не может окончиться. Такое тоже бывает.

Ни о какой помощи из дому и речи быть не может после писем, которые я отправлял ради душевного спокойствия родителей. Ничего не остается, как продолжать эту необычную учебную командировку, милостью провидения когда-нибудь у нее обозначится цель. Если бы я потребовал от домашних денег, мне бы обязательно прислали. Но как только мысль об этом приходит мне в голову, я вспоминаю бабушку, сказавшую как-то раз обо мне:

– Вот увидите, этот юноша в своей жизни даже на воду сам не заработает.

Поэтому, памятуя уже об одной бабушке, я не могу требовать из дому денег. Правда, бабушка проживет еще в лучшем случае лет десять. Не знаю, стоит ли из-за этих нескольких лет… В конце концов, я волевая личность. Во всяком случае, я молю Бога, чтобы эта учебная поездка окончилась хотя бы в больнице, а не на кладбище.

Я живу один, и мне не к кому обратиться за помощью. У меня есть, правда, один друг в Париже, которому я еще в начале своего пребывания здесь ссудил триста франков, но благодаря этому необдуманному шагу мне удалось окончательно от него избавиться.

Из фешенебельного отеля, в котором я остановился в первом самозабвенном угаре, я вскоре переехал в «Ривьеру», после того как, подобно воздухоплавателю на шаре над открытым морем, выбросил из корзины – я хотел сказать, из моего чемодана, – все движимое, то есть годное для продажи, чтобы продлить свою жизнь.

Мои первые впечатления на улице Сен-Жакоб были столь ужасающи, что я стремглав помчался в библиотеку Св. Женевьевы, чтобы разузнать, кто такой был этот святой Жакоб.

Несчастный был епископом в Низибисе и преставился восьмидесяти лет от роду. Но после его смерти французы вспомнили о нем: назвали улицу его именем.

В гостинице «Ривьера» жизнь скучна, в особенности если нет ни денег, ни цели и есть только ожидание чего-то, плохого или хорошего – неизвестно.

Я встаю в одиннадцать часов утра, потому что мне надоедает сон, лучше сказать – неясная полудремота этих утренних часов, в которую привносят чуточку реальности лишь звонки в девичьем пансионе. В полдень я отправляюсь гулять в ближайший Люксембургский сад и остаюсь там до двух часов; тем временем горничная убирает мою комнату и Мушиноглазый с удовлетворением констатирует, что я ем на стороне.

В два я иду домой. По пути я покупаю литр молока, полметра парижского хлеба и коробку нормандского сыра. Все это я прячу под своим пальто и незаметно проношу в комнату. Согласно гостиничным правилам, в номерах готовить запрещено; несмотря на запрет, это делает почти каждый постоялец – тайно и украдкой, обращая внимание на малейший запах. Случается, что без всякой причины приходит мерзкий Мушиноглазый и стучит в дверь с целью проверки.

У меня есть большой электрокипятильник, и я готовлю себе литр какао на молоке. Половину я выпиваю в полдень, другую половину оставляю на ужин. На вечер остается также половина сыра и хлеба. После приготовления какао я никогда не мою кастрюлю. Благодаря этому обстоятельству со временем в ней образуется толстый слой подсохшей гущи, которую я могу соскрести, размолоть и снова пустить в дело.

После нормандского сыра полюбить нормандцев невозможно.

Французские гурманы знают триста сортов сыра, самый дешевый из них – нормандский. Это трехсотый. Видимо, я единственный во всей округе, кто его ест. Бакалейщику это тоже бросилось в глаза (к сожалению, такой товар невозможно купить без общения с продавцом), и однажды он осведомился, не потребляю ли я этот безжалостный сыр по предписанию врача.

Коли уж речь зашла о моих расходах, то сюда я должен присчитать пачку мэрилендского табака, сигаретную бумагу и спички. Табак черен, как чай, и так же крепок. Требуется порядочная тренировка, чтобы во время сворачивания сигареты опилкообразные куски табака, запросто прокалывающие дырки в сигаретной бумаге, уложить в самокрутку без потерь. Одна затяжка мэрилендской сигаретой создает впечатление, что вашу глотку обрабатывают наждачной бумагой.

Уже многие месяцы я живу на математической основе, рассчитывая самые дешевые способы приобретения калорий. Еда уже перестала приносить удовольствие, это для меня, скорее, работа, даже долг.

Во второй половине дня я бреду по Буль'Мишу[1] и оглядываю стройных женщин, которые с явным сознанием своего превосходства скромно покачивают бедрами, одной рукой приподнимая пальто, чтобы было видно все, что стоит показать, а другой делая призывные загребающие жесты. Так мечутся они бездумно и рассеянно посреди мирской суеты. Только они одни знают с полной уверенностью, зачем мы, мужчины, живем и каково наше назначенье здесь, на этой земле.

Иногда по вечерам я захожу в «Кафе дю Дом».

На террасе, тесно притиснутые друг к другу, стоят маленькие столики, между ними набивается самый различный люд, на девяносто процентов – иностранцы. Есть индианки, закутанные в пестрые шелковые сари; со своими черными как смоль волосами они похожи на свежевымытых и выглаженных цыганок. Невысокие японки всегда печальны, они одиноко и безмолвно сидят за бокалом американского грога, скорбное лицо повернуто в сторону востока. Негритянки все время показывают свои сверкающие зубы и заметно избегают своих братьев по расе. Затем испанки со сладострастными извивами тела и узким, худощавым лицом, большими, наполненными влагой глазами, над которыми пышные ресницы нависают как опахала; они все время чему-то удивляются: «Ah, senorita… Porqué? Те dice que no… Bueno!».[2] И итальянки с веселой усмешкой на накрашенных губах: «О, mio caro!».[3] Жительницы северных стран – утонченные вампиры в мещанской упаковке; невинно улыбаясь, они легко покачивают ногами над пропастью морального разложения.

Ну и конечно, американки, неистощимо веселые, в одиночку перелетающие через океан и коллекционирующие парижские любовные воспоминания, чтобы присоединить их к собранию билетов от метро, ресторанных меню и театральных программок… «Хэлло, старик!» – «Милая!» – «Идем завтра утром в Версаль?» – «А что там есть выпить?»

Только французские кокотки сидят тихо и скромно поблизости от входа, взор их загорается лишь тогда, когда кто-то обращает на них внимание.

Синий сигаретный дым плавает над террасой словно рваное расползающееся облако.

Юный гарсон со сладостями – чаще всего венгр, – высоко подняв свой поднос, мужественно и решительно, точно исследователь джунглей, прокладывает себе дорогу посреди лиан из стульев и ног: «Cacahuettes… Сасаhuettes!».[4] Успокоительное ощущение – знать, что деньги еще существуют и что некоторые умеют ими пользоваться с аристократической небрежностью.

В отдельные вечера я сижу здесь за кофе со сливками и страстно заглядываю в лучистые глаза хорошо сложенных женщин. Я пытаюсь вторгнуться в их жизнь. К сожалению, красивые женщины вспархивают и уходят, они даже уезжают на машинах. Скромный подобострастный танцор-стрелок захлопывает – бумс! – дверцу за ними. Автомобиль заводится, ласково и равномерно подрагивая, и беззвучно скользит вниз по сверкающему пестрыми огнями бульвару Монпарнас, а я иду домой, в отель «Ривьера», продолжать свое существование.

По пути домой я иду в обход по рю Ваван, рю Бреда, вдоль темного и тихого Люксембургского сада – лишь для того, чтобы подольше насладиться этим фешенебельным кварталом. От парка ко мне плывет запах деревьев, он сопровождает меня вдоль массивной железной решетки, по каменному фризу которой, беззвучно и замирая в ответ на каждый шорох в саду, совершает свой ночной обход бездомная кошка. Возле рю де Флер сад разрезает широкая аллея. С другой стороны видны сверкающие лампы рю Суффло, между темными кустами и почти черной листвой они мистически мерцают, подобно искрам упавших на землю звезд или напоминая причудливых фей, ведущих свою таинственную жизнь в умолкнувшем парке.

Фешенебельные арендные дворцы люксембургского квартала дремлют с закрытыми глазницами окон, лишь изредка нарушают тишину шаги запоздалого прохожего.

Передо мной поспешно перебирает ногами молодая девушка и испуганно оглядывается. Ее маленькие груди подпрыгивают в такт торопливым шагам. В довершение картины можно представить маму, которая дома сидит в кровати и тревожно, с замирающим сердцем гипнотизирует будильник.

Полицейские на велосипедах бесшумно скользят по асфальту, в котором отражается свет дуговых ламп, с маленькими крылатками на спинах, словно юбочками, из которых они внезапно выросли.

Башенные часы на Сен-Сюльпис бьют полночь. Из маленьких кафе еще падает свет на безлюдные улицы; они напоминают гаснущие светлячки. Красная светящаяся сигара над лавкой: «Табак. Пиво Дюмениль. Здесь экспертиза качества пива».

В это время улица Сен-Жакоб полностью вымирает. Один-два отстоящих далеко друг от друга фонаря тщетно пытаются рассеять тьму. Крысы, вспугнутые моими шагами, бегут по проезжей Части мостовой.

Однажды я видел двух огромных дерущихся крыс. Они подпрыгивали высоко в воздух и с яростью набрасывались друг на друга. Это был беззвучный, жестокий бой, площадь схватки расширялась порой до десяти, двадцати метров.

Когда я возвращаюсь так поздно, мне попадается на лестничной клетке отеля старая крыса. Чаще всего она проскакивает между ног. Но иногда она замирает и смотрит на меня. У меня ощущение, что она размышляет, укусить меня или нет. Потом видит, что игра не стоит свеч.

Черные крысы неожиданно напомнили мне о моих рубашках.

Необходимость сдавать в стирку белье чаще всего дает о себе знать тогда, когда у меня на это нет денег. Беда редко приходит одна. По большей части одновременно кончаются продукты и даже сигареты. Добывание последних сопряжено с таким напряжением сил, что на рубашки уже ничего не остается.

Так возникла относительная рубашка.

Относительная рубашка появляется тогда, когда достают нормальную рубашку, надевают и без зазрения совести носят два дня. Потом два дальнейших дня – с угрызениями совести; между прочим: носят уже не рубашку, а скорее то, что осталось от нее. Затем ее снимают и больше о ней не думают. Достается вторая рубашка. С ней повторяется то же самое. В конце концов все рубашки изношены, и тут наступает период относительности. При этом смотрят, какая из всех ношеных рубашек самая чистая, и спокойно надевают ее снова. Так по очереди по только что описанной методе носятся все рубашки одна за другой. Если учесть, что уже на первом этапе удалось исключить из обращения абсолютно белый цвет, совесть приглушается все больше и больше; без надежной опоры любое беспокойство теряет право на существование. Так теория относительности оборачивается своей положительной стороной. Разумеется, затем нет более причин для остановки; так как белый цвет спустя короткое время, подчиняясь физическим законам, полностью исчезает, проблемы больше не существует. Аминь.

Суть несчастья состоит в том, что эти рубашки никогда больше нельзя сделать чистыми. Грязь можно в лучшем случае немного приглушить пудрой. Самый достойный выход из ситуации – похоронить все эти рубашки где-нибудь по ту сторону городского вала, в предгрозовую ночь, когда луна прячет свое расплывшееся желтое лицо за мчащимися грозовыми тучами. Часы на башне бьют полночь, и я, слегка вздрагивая от холода, плотнее запахиваю пальто. Следуй за мной, Арчибальд! Будь с нами, проклятье небес!

Вторая глава

Сегодня с последней вспышкой испустил дух мой ускоренный кипятильник, молоко призвал к себе Создатель, какао умерло, табак отправился в «поля блаженных» и даже хлеб вознесся отсюда в другой мир. Сахар разделил эту безжалостную участь еще вчера. Я почти разорен.

Несомненно, Христос помог бы мне, если бы только пожелал; он не любит чудеса; но и я тоже наверняка испугался бы, если бы он попробовал на мне испытать какое-нибудь чудо. Н-да, таков человек.

Я отправляюсь в Люксембургский сад, чтобы отдохнуть и поразмышлять.

В Люксембургском саду бабье лето.

В длинных аллеях хозяйничает осенний ветер, пытаясь сдуть с деревьев ржаво-коричневые и желто-зеленые листья.

«Бу-у-у», – завывает осенний ветер, и голос его полон причитаний заколдованных старух, у которых нет больше времени облагораживать свою молодость запоздалыми молитвами. «Бу-у-у», – воет осенний ветер и переворачивает сухие листья, лежащие на земле, поспешно, как кухарка наполовину подгоревшие котлеты.

Откровенно говоря, в саду на самом деле не так уж и плохо, ибо, если быть точным, в данный момент нет сильного осеннего ветра. Есть только маленький, совсем невинный и безобидный ветерок, а за ним по аллее следует вздыхающая старая дева с черной бархаткой на шее, держа на вытянутой руке свою сумку, словно только что извлекла ее из клоаки. Зачем старые женщины сигнализируют черной бархатной повязкой, что их шея увяла? Эти старые бабы – смешные творения Создателя, так же как и старые мсье с их неизменной любовью к белым пикейным галстукам.

Еще отвратительнее, когда черная бархатная лента у такой старухи к тому же еще в пятнах пудры. Старушенция, гуляющая здесь по аллее, к примеру, как раз в бархатке с пятнами пудры.

Но не будем чересчур пристально вглядываться в старую барышню. Она – всего лишь статистка в пейзаже моего настроения.

Одним словом, я сижу в Люксембургском саду на скамейке в этот прекрасный послеполуденный осенний день. За скамью, на которой я расположился, платить не надо. За стулья пришлось бы. Стулья, как приманка, расставлены в самых лучших местах – под тенистыми деревьями или перед обнаженными статуями. Придешь эдак, ни о чем не подозревая, сядешь на стул – и тут же появляется тетка, одетая в черное, в черном чепчике, и говорит:

– Двадцать пять сантимов.

Вещь ужасно неприятная.

На бесплатной скамье, где я устроился, сидят еще пожилая женщина и господин в летах. Старуха вяжет и читает одновременно. Старик ничего не делает. Ветеран грустно опустил голову, на нем лиловый галстук, небрежно надетый прямо на перекошенный воротничок. Выглядит так, будто он с куском веревки на шее сошел с виселицы и весь ужас содеянного переживает только теперь.

Я тоже стану таким же, когда мне будет пятьдесят. Из меня тоже получится трясущийся старик. В грязном пиджаке, с иссохшими руками в темных старческих пятнах, я так же грустно буду взирать на осенний пейзаж. Только мне будет от этого больнее, чем этому старику, потому что ему уже не стыдно. В данный момент, например, он поправляет кончиком языка свои фальшивые зубы и анализирует состояние своего организма.

Неожиданно из-за деревьев появляется стройная молодая девушка. Она идет по аллее, ветер обдувает ее платье, прилегающее к прекрасным бедрам; из-под шляпки выглядывают белокурые волосы. Она идет, беззаботная в своей свежей юности, с легким удивлением замечает нас, бесплатно сидящих, и затем тоже садится на скамью.

Очень тонкий аромат духов смешивается с запахом сырой листвы.

Ее глаза чудо как хороши. Черты лица не очень правильные, но само лицо бесконечно милое. Она откидывает назад голову и смотрит на небо с оттенком легкой грусти.

Старик встает и уходит. Адью, дедушка!

Старая женщина прерывает чтение и заговаривает с девушкой:

– Я прочла очень интересный роман, мадемуазель. Может, хотите взглянуть?

Она протягивает ей дешевое издание.

– Такое бывает и в жизни. C'est quelque chose de vécu. Действительно, жизнь подсказала сюжет.

– Вот как? – говорит молодая девушка, вежливо улыбаясь, и с легкой брезгливостью берет книжку.

– Это сама жизнь! – уверяет старуха.

Но эти слова уже относятся ко мне; она ждет, что я приму участие в разговоре, как поступил бы на моем месте настоящий француз. Например, так: «Вы правы, мадам. Я хоть и не знаю романа, но вы его прочли, и этого мне достаточно. Роман как сама жизнь, мадам, то есть жизнь как роман, как роман с продолжением. Вы, во всяком случае, женщина острого ума, как вы это подметили! Je vous enfélicite! Я поздравляю вас!» Или еще: «Enchanté, Madame! Я восхищен, мадам!»

Мамаша продолжает распространяться на ту же тему. Она обычно не читает романов, но как только она раскрыла первую страницу на этой бесплатной скамейке, то тут же сказала себе: «Tiens, ça m'intéresse. Ой, это мне интересно».

Молодая девушка, которая тем временем пробежала текст в нескольких местах, кривит рот и возвращает даме тетрадь.

– Интересно, правда?

– Очень! – говорит молодая. Встает, оправляет платье и идет.

Она уходит, и я никогда больше ее не увижу.

На ее стройной ноге натянулся шелковый чулок, юбка, шурша, хлопает по ее коленям, она идет и сдержанно покачивает узкое тело в ритме своих шагов.

Надо бы догнать ее, попросить не уходить, ведь я и без того так несчастен.

«Мадемуазель, будьте выше предрассудков! Через сто лет мы оба будем всего лишь грудой костей и клевер (трифолиум вульгарис) будет расти на наших могилках. Я чужестранец и живу один в Париже… Не уходите же! Скажите мне что-нибудь совсем простое… Вашему приличию это вовсе не повредит. Скажите лишь: „Какая прекрасная погода“, на первый раз мне и этого достаточно. Я больше не выдержу одиночества. Я уже дошел до того, что громко здороваюсь с незнакомыми пожилыми людьми – „Бонжур, мсье“ – из страха, что разучусь говорить. Стариков можно приветствовать без опасения подвергнуться наказанию, они даже не помнят, что они ели на обед. Я борюсь с удручающим чувством заброшенности. Отправляюсь, например, пешком в универмаг и пишу на бесплатной почтовой бумаге ободряющее письмо самому себе, осведомляюсь любезно о своем самочувствии и благополучии. Когда тишина вокруг меня становится совсем уже невыносимой, я громко говорю сам с собой в комнате, но только в предполуденные часы, когда отель пуст…»

Надо бы пойти за этой юной девушкой и познакомиться с ней.

Эта славная старая тетка на скамейке еще помогла мне, когда перед этим заговаривала то со мной, то с девушкой. Мне всего лишь надо было принять участие в разговоре. Милая старая тетка, я оказался тупым, я просто идиот, вы мне напрасно помогали.

Но разве уже все потеряно?

Надо тотчас же догнать ее, заговорить с ней.

Вперед!

Я скажу ей: «Мадемуазель, как вам эта чудесная погода? И какого мнения вы об этой совершенно выжившей из ума старушке?»

Потом я запросто возьму ее за руку, и мы отправимся по аллее среди падающих шуршащих листьев (сим-сим), будем слушать биение наших сердец (так-так) и заглядывать в глаза друг другу. О, мое очарование!

После этого она поднимается ко мне, бросает шляпку на постель и говорит: «Однако, убого же у тебя здесь, милый. Ну, иди, поцелуй меня!»

«Ах, мадемуазель, вы умнейшая женщина в моей жизни. Если бы женщины знали, как ужасно ждать все время, пока они измеряют вес собственной добродетели, предполагая, что они тем добродетельнее, чем дольше нас мучают! Они забывают, что тот, кто слишком долго довольствовался закуской, на жаркое уже не обращает внимания».

Я заговорю с ней. Что из этого получится? В крайнем случае она мне не ответит.

Она продолжает идти. Я за ней.

Итак, теперь самый момент.

Перед фонтаном не годится. Подождем, пока она окажется под деревьями. Нет, здесь я тоже не могу начинать, освещение не подходит.

Вот она поднимается на террасу и наверху останавливается.

Вот теперь я мог бы заговорить с ней, но старушки-посредницы у меня уже нет. Прошло уже четверть часа. Надо начать как-то иначе. Например, так: «Мадемуазель, вы, очевидно, не любите романы…»

Нет, это тоже не пойдет. Впрочем, что-нибудь более толковое я все равно ей сказать не смогу. Может, поговорить о Декарте или Бергсоне?

У меня ощущение, что я трус.

Я мог бы познакомиться с девушкой, если бы она неожиданно упала, а я пришел бы ей на помощь. Для этого, пожалуй, можно и подножку подставить. Вот уж после этого достаточно было бы тем для разговоров. Она бы освободила меня от материальной стороны жизни. Когда около тебя женщина, подлинная нищета уже невозможна. По вечерам мы гуляли бы вдоль Сены. Она бы гладила меня по щеке, а я бы ей показывал Большую Медведицу.

«Какой твой любимый цветок?»

«Лилия. А твой?»

«Гвоздика».

Ах, то были бы счастливые дни. Женщина – это надежда, поэзия, грезы. Боже мой милостивый, пошли мне такую женщину, когда мне уже так плохо и совсем нечего есть.

Мы покидаем сад.

На Буль'Мише она на секунду останавливается и оборачивается.

Теперь она заметила меня. Теперь она тоже чувствует, что судьба предназначила нас друг другу.

Она переходит через бульвар, неожиданно останавливается, немного медлит, а потом заходит в небольшое кафе и совершенно забывает, что судьба определила ей меня. Она же ищет себе что-то другое.

«Миленькая, ты даже не подозреваешь, что шаг, который привел тебя в это кафе, удалил тебя из моей жизни. В конечном счете я даже благодарен тебе за это, ты вернула мне мое душевное спокойствие, теперь я по крайней мере убежден, что я здесь лишний. Да, так наверняка лучше, завтра я забуду тебя».

Третья глава

Труд делает жизнь привлекательной. Я, правда, не могу себе представить, как в конце недели токарь говорит своей жене: «Ну, мамочка, я стал еще на одну неделю привлекательнее. Что ты скажешь на это?» Работа!

В этой идее содержится что-то волнующе новое, что-то противоестественное.

Короче, я начну работать.

Какую работу мне искать? Я не владею никаким ремеслом. Попутно замечу, что это несколько успокаивает: мои руки не связаны и я могу развиваться в любом направлении.

Большинство парижских венгров зарабатывают себе на хлеб тем, чем раньше никогда не занимались. Они отважно подают заявления куда-нибудь. «Вы имеете какое-нибудь представление о деле?» «Еще бы!»

Они обзаводятся скрепленными печатью разрешениями на занятия ремеслом и с этого момента могут отдаваться несвойственному им труду. Пять раз их выбрасывают вон, в шестой они начинают понимать смысл избранной профессии, в десятый они уже эксперты в этом деле.

Стол в моей комнате шатается, поэтому я в свое время подложил под одну из ножек медную монету в пять су, после чего стол обрел равновесие. Эти двадцать пять сантимов я вынул теперь и купил на них «Le Journal». В нем много объявлений.

Речь в них вот о чем: ищут посыльного; упаковщика; администратора игорного дома; отца к детям; лифтового боя; театрального директора с капиталом; переплетчика; егеря-каменотеса. В одном объявлении ищут даже опытного водолаза. Обращаться туда-то и туда-то.

Пока это самое серьезное предложение.

А следующие строки этого объявления прямо-таки бьют в больное место: «Мы настоятельно просим всех, кто желает быстро разбогатеть, в их же интересах откликнуться по адресу: переулок Жаворонков, 1. Объединение „Дорога к счастью“».

Даже самым несчастливым людям хоть раз в жизни улыбается счастье. Но, конечно, это означает действовать и не раздумывать долго.

Comme on fait son lit, on se couche. Как говорит поговорка: «Как постелешь, так и поспишь».

Переулок Жаворонков лежит по ту сторону городского вала и состоит всего из двух домов. Более отвратительный по внешнему виду – дом номер один. Над входом в подвал висит табличка: «Дорога к счастью».

Я как раз собирался рвануть на себя подвальную дверь, ведущую к счастью, когда в одном из окон раздался женский голос:

– Ну что там, вы принесли бабки?

– Нет, будьте любезны, я ищу объединение «Дорога к счастью».

– Это уже десятый болван сегодня, – сказал где-то низкий мужской голос.

Затем я спускаюсь в подвал, приготовляя себя к любым неожиданностям.

В подвале темно хоть глаз выколи, неизвестно, где дверь. Спустя четверть часа слепого блужданья – хотелось все-таки выяснить, куда я, собственно, вошел, – откуда-то выскакивает мужчина и ведет меня в комнату.

У стены стоит старый диван с выпирающими пружинами. Рядом видавший виды стол, над ним склонился тощий молодой парень и что-то царапает на бумаге.

– Садитесь, пожалуйста, – говорит человек, приведший меня сюда, и исчезает.

Садиться предстоит как раз на диван. Ловким и быстрым движением мне удается втиснуться между двумя торчащими пружинами. Ужасно.

Тишина. Ужасная тишина.

Молодой парень изредка поглядывает на меня и продолжает что-то корябать на бумаге. Я смотрю на него уже полчаса, он царапает, словно хочет выскрести из своей биографии огромное темное пятно. Я тихо и страдающе сижу на диване и чувствую, что похожу на второстепенного персонажа из давно прочитанного романа.

Неожиданно входит белокурая девица.

– Кто следующий?

Другая комната, куда меня приводят, тоже без окна. Посредине ее невысокий пожилой господин сортирует стопки бумаг, явно взволнованный.

Тут имена, фамилии. Интересно, есть ли среди них люди, которые уже разбогатели, или все дела пока еще на стадии регистрации? Кто знает…

– Ах, это вы? – говорит он, не оборачиваясь. – Что вам угодно?

– Я по объявлению… – начинаю я неуверенно.

– Н-да, – говорит он. – Так на чем вы хотите разбогатеть?

– Прошу вас… возможно… тем, что…

– Ну, это всего лишь формальности, милостивый государь, чистые формальности, я только спрашиваю и тут же забываю это. Анонимность гарантируется.

(Сколькими годами тюрьмы пахнет это?)

– Почему вы хотите разбогатеть?

– Боже мой… Фамильная черта… Я полагал, что все же было бы лучше…

Он не дает мне договорить:

– Насколько богатым вы собираетесь стать?

Неожиданно невысокий господин ко мне поворачивается и вытягивает перед собой руки с заявками, словно собирается меня благословлять. Только бы не было слишком поздно! Если это не сумасшедший, то в конце концов очень тонкий человек, то есть как раз такой, который мне нужен.

– Я прошу наибольшего богатства, я не хотел бы еще раз сюда возвращаться.

– Наибольшего? Подождите-ка… да, это составит на круг всего сорок девять франков и девяносто пять сантимов.

– Это все, что я получу?

– Нет, это лишь то, что вы заплатите. За это вы получите идеи – милостивый государь, вы даже не представляете, какие идеи вы приобретете! Вы будете в восхищении!.. Ah, je vous dis moi, sans me flatter… et puis… pas besoin de comprendre!.. Ах, я говорю вам не для того, чтобы льстить… и тогда… совершенно не нужно вам это понимать!

– А вы сами не покупаете идеи?

Он меня совсем не слушает, так он рад, что мне тоже необходима помощь.

– За этот взнос в вашем распоряжении все сборники, комментарии и советы, дающие кучу возможностей быстро обзавестись деньгами. Здесь все подробно объясняется.

– О да, – говорю я умирающим голосом.

– Есть также более дешевые издания, милостивый государь. Только не падайте духом. Девятнадцать франков и девяносто пять сантимов… Но в них содержатся лишь возможности заработка до тысячи франков в месяц. Но вам этого совсем не хватит.

– Одним словом, достаточно эти штуки только прочесть, и уже…

– Ну, почти! – говорит он. – Послушайте! Дело чертовски простое! Когда человек соответственным образом одарен…

– А как это определяют?

– Например… Доказательством тому служит… то, что вы здесь. Вы предпринимаете попытку. Вы платите сорок девять франков девяносто пять сантимов, и…

– А кто не одарен?

– Такой не придет ни к чему даже с помощью наших руководств. Mais, jeune homme, je n'm'en occupe pas de ces détracués-la. Ah, mon Dieu, faut se faire du mal pour le bien des gens. Молодой человек, я не занимаюсь с подобными дураками. Боже милостивый, чего только не приходится вытерпеть, когда хочешь сделать добро.

Я думаю, что пора двигать домой.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, я пришлю деньги почтой.

Четвертая глава

В Люксембургском саду деревья принимают солнечную ванну. Этот сад – мое единственное утешение, поэтому я прихожу сюда так часто.

Старая женщина ковыляет вдоль цветочной клумбы. Как чудно может выглядеть такая старая дева – я представил себе, как она дома у себя то и дело говорит: «Пожалуйста, оботрите ботинки! Опять всюду пепел от сигарет. Ты хочешь, чтобы я из-за тебя Богу душу отдала? Почему ты так поздно? Я не буду сто раз разогревать обед!»

Конечно, старые женщины хорошо готовят, но они сильно экономят и сразу после еды начинают допытываться, что подавать на ужин. Они собирают хлебные крошки со стола: «Боже мой, когда ты наконец научишься отрезать хлеба столько, сколько сможешь съесть?»

Что будет с ними на том свете?

Маленький воробей купается в пыли.

Маленький грязный пушистый комочек с блестящими смолисто-черными глазками. Говорят, что они наглы и подлежат истреблению. Зимние холода они не переносят, большие морозы для них губительны. Короткая, маленькая жизнь. Такой воробышек прилетает, подпрыгивает по дорожке и выискивает среди разбросанных автобусных билетов и талонов на метро что-нибудь съедобное. Это вся его жизненная программа. Милостивый Господь заботится о всех небесных пташках, но не следует это воспринимать дословно.

В этот момент воробей взмывает и гонится за мотыльком. Отчаянная, дикая погоня над цветочной клумбой. Целовать он его, как видно, не собирается. Природа невыразимо прекрасна, но совсем не безмятежна.

Как же быть с объявлением о водолазе?

Я все-таки возьмусь за ремесло водолаза.

Как это в школе учили: «Каждое тело теряет в воде ровно столько, сколько весит вытесненная им вода».

И с такими знаниями я собираюсь сейчас стать водолазом?

Но будь что будет.

Дома я разыскиваю свое свидетельство о прививке оспы и старательно вывожу поверх заглавия: «Certificat de scaphandrier. Удостоверение водолаза».

Не забыть бы вести себя по-матросски. По-джентльменски не пройдет, сразу заподозрят и вышвырнут за ворота.

В водолазном офисе, кроме меня, ни одного желающего наняться. Кажется, не так уж много безработных водолазов в Париже.

Хороший признак.

Поджарый господин, прислонившись к карте на стене, ковыряет в зубах, мужчина пополнее сидит за письменным столом и пишет. Он смотрится как палач перед казнью, рядом с ним – виселица.

– Мсье, я пришел по объявлению.

– У вас есть документ о том, что вы – водолаз?

Я протягиваю ему мое свидетельство об оспопрививании.

– Что тут написано?

– Тут написано, мсье, что такого водолаза, как я, мсье, вы еще в жизни не видели, мсье. Я подводник и надводник, s'il vous plaît, это моя специальность.

Худощавый тоже заинтересовался и подошел, теперь они оба разглядывают мое свидетельство.

Служебная печать городского врача производит впечатление.

– Вы раньше тоже были водолазом?

– Уже моя мама была водолазом.

– Где вы работали?

– На Дунае. Он в десять раз шире Сены, даже в двадцать, если уж быть точным.

– Где?

– Повсюду. Вы только посмотрите на меня в деле, господа, вы не поверите собственным глазам! На какую глубину мы опустимся? – спрашиваю я небрежно.

– Завтра в пять утра приходите на набережную для пробного спуска.

Пятая глава

Я ставлю будильник, чтобы он зазвонил в четыре утра, и тут же ложусь спать. Еще рано, в пансионе даже не звонили к ужину. Интересно, чем будут кормить сегодня девушек.

Строго говоря, эта водолазная история совсем не веселая шутка, впрочем, не будем торопиться с выводами. Оставим детские страхи. Меня спустят под воду, я немножко осмотрюсь, затем всплыву наверх и суну в карман пачку денег. Небольшая банка какао, килограмм сахара. Сигареты тоже нужны человеку…

Как складывается личная жизнь водолаза? Разделяют ли жена и дети его страсть к подводной работе? Какое впечатление он производит на женщин, когда выходит из воды? И что делает водолаз, если под водой ему «приспичит»? Сколько нерешенных проблем…

Я встаю уже в половине третьего и, тихо дрожа, собираюсь в путь.

Отель «Ривьера» еще храпит, кряхтит, стонет и скрежещет зубами.

«Там будет плач и скрежет зубов».[5]

Если я случайно умру, то попаду прямо в ад. Чушь. Водолазы редко умирают под водой. Да, но разве я водолаз?

В первом классе восьмилетней школы у меня было всего лишь «удовлетворительно». Не стоит…

Я должен подойти к подозрительному дощатому зданьицу на берегу Сены. Туманно.

Трое мужчин стоят неподалеку от буксира, груженного гравием, и смотрят на него. На буксире сооружено подобие хижины; оттуда время от времени выходит парень, невозмутимо сплевывает в воду и снова исчезает. Ему хорошо. Где-то звонит колокол, звук как погребальный. В эти минуты наверняка врачи окончательно отказываются от многих безнадежно больных, они говорят, бессильно разводя руками: «Все под Богом ходим!»

Трое других мужчин, как выяснилось, пришли по объявлению в качестве опытных водолазов. Один солиднее другого. Они прохаживаются взад-вперед, учтиво обходя друг друга по широкой дуге. Уже сейчас их терзает взаимная ревность. Это лазанье под воду было неплохой идеей. Нет большой толкотни конкурентов. Но почему у этих ребят на лице страх?

Наконец первый осужденный препровождается на судно и готовится к спуску. В водолазном костюме он похож на Голема. Стройный белокурый мужчина превратился в страшного и неуклюжего робота. Сердце замирает, когда видишь его замедленные движения. Чего только люди не изобретут!

Водолаза опускают под воду. Он не сходит в нее по маленькой железной лестнице, как в кино, его просто стравливают на веревке в реку, как грузило в глубину. Вода образует широкие круги, когда он шлепается о поверхность и погружается. Затем еще долго поднимаются воздушные пузыри.

Все это дело мне не нравится. Почему вода пенится? Что-то тут не так… Может, водолазный костюм пропускает? Надо спросить, почему вода пузырится. Как сказать по-французски «пузырится»?

Водолаз не возвращается. Мы, джентльмены и солидные водолазы на берегу, начинаем нервничать. Могу себе представить, как неспокоен сам водолаз. Те же, кто спускал его, ничуть не беспокоятся. Наконец его вытаскивают. Он едва держится на ногах. Его распеленывают из подводного костюма. Как мокрая тряпка… Неожиданно он вскакивает и говорит на чистом венгерском:

– Чтоб вас всех черт побрал, собаки!

И мчится прочь. Один из кандидатов в водолазы тотчас же бросился следом за ним.

– Стой, брат, как прикажешь понимать твоих «собак»?

Еще один венгр. Собрание венгерского землячества! Водолаз рычит в ответ:

– Бросайте это, земляк, если вам ваша жизнь не надоела! Это же чистая могила. Вы ничего не видите, не слышите, стоите по шею в тине. Черт побери! Они учуяли во мне иностранца!

Второй теоретический водолаз поднимается на судно и долго дебатирует с могильщиками.

Третий еще ждет около меня на берегу, потом неожиданно подходит ко мне:

– Bonjour, Monsieur.

– Bonjour, Monsieur.

Он поворачивается и исчезает.

Второй кандидат в водолазы тоже покидает буксир и идет прочь. Все уходят. У меня тоже пропала охота. А теперь вдобавок разум прощается со мной.

Я должен стать водолазом. Я могу выбирать лишь среди двух способов умереть: либо я умру в тине, вследствие удушья, стоя, либо на суше, вследствие недостаточного питания, лежа. Первый способ короче, но мучительнее. В средние века людей колесовали и четвертовали, и им за это ничего вообще не платили.

– Хэлло, вы там, недотепа! Это мне.

Я иду. Я не дам завязывать себе глаза. Надо бы пойти исповедаться, но это уже не имеет значения. Меня начинают одевать, как невесту, у которой дрожат колени. Так, сейчас я узнаю, что это такое.

Мне что-то говорят о моей подводной работе. Одним словом, еще больше нервируют. Мне вдруг вспомнилась тетя Илка, дальняя родственница. Она носит на шее толстую золотую цепочку. Она всегда приходит в гости, когда папа и мама в ссоре. Тут она появляется и говорит о погоде.

Детство мое не проходит передо мной, и грехи мои тоже. Это странно и даже подозрительно. Вода плещется, меня спускают в глубину.

Впечатления под водой:

1. Те, кто наверху, экономят кислород.

2. Меры предосторожности не соблюдаются. Ни сигнального колокола, ни аварийного тормоза нет. Водолаз предоставлен руке божьей, но Бог не носит его на руках.

3. Дальнейшее уменьшение подачи кислорода. Надо бы исповедаться. Моя сердечная деятельность оставляет желать лучшего. Но история может закончиться и эмболией мозга. Однако!.. Так.

4. Пахнет так странно. Как будто я сижу во рту у плохо пахнущего парикмахера. Даже Мушиноглазый был славным парнем.

5. Дьявольская темнота. Что-то свистит. Милая тетя Илка, я кончу жизнь не на виселице.

6. Я случайно дотронулся до груди, вспыхнул электрический фонарь. Плохое предзнаменование. Мою могилу не будут поливать.

7. Грязные, слизистые предметы проплывают перед моими глазами. Издали замирают маленькие рыбки в воде и машут плавниками. Не дожидаются ли они смерти водолаза?

8. Опять уменьшение кислорода. После смерти жизнь заканчивается. А если и продолжается, то в лучшем случае совсем недолго. Итак, да или нет? Но стоит ли из-за нескольких минут ломать себе голову?

9. Мне вдруг приходит на память: я читал где-то, что матросы с подводных лодок бросаются на пол и лежат недвижимо, если кончается кислород. Лучше бы я не читал эту глупую книжонку или по меньшей мере не вспоминал про это. Я чуть не умер преждевременно.

10. Ты не должен желать дом, землю, слуг, девушку, скот ближнего своего – и даже его работу водолаза. Аминь. Внимание, главное – хорошее настроение. Я буду оптимистичным трупом.

Дно Сены здорово запушено. Ужасное состояние. Нигде ни скамейки. Да что я говорю – нет даже приличного камня, чтобы посидеть.

Те наверху определенно прекратили подачу кислорода. Уже полминуты, как я ограничиваю дыхание, чтобы не случилось беды.

…О-о… Так плохо это… О, больно… Скорее… Исповедь… Смерть… Страшный суд… Растерзанный молодой человек с темными волосами должен появиться здесь слева…

Когда я пришел в сознание, меня уже вытащили на палубу, выковырнули из водолазного костюма и швырнули на мешки, лежавшие на набережной.

За карьеру водолаза мне не платят ни гроша. Я мчусь домой. Чего доброго, с меня еще потребуют плату…

Мне остается констатировать следующее: каждого озабоченного проблемами человека надо по меньшей мере раз в месяц отправлять на прогулку по дну Сены, чтобы к нему вернулась жажда жизни. Так же поступать и с чересчур жизнерадостными – чтобы они стали немного серьезнее.

По Буль'Мишу спешат деловые люди. Женщины в помятых брючках, с ярко накрашенными губами торопятся в метро. Автомашины гудят, звенят трамваи, автобусы грохочут во всех направлениях, битком набитые людьми, которые имеют постоянную работу и теперь делают вид, что она им претит.

И кислород, как много кислорода! Он воняет, но это хорошо.

Кто-то хватает мою руку сзади.

– Эй, молодой человек!

Мужчина в синем рабочем кителе сует мне под нос десятифранковую купюру.

– Прогуливайтесь по возможности так, чтобы не терять при этом свои деньги.

– Я?.. Мои?..

Я с ужасом смотрю на него.

– Faut être idiot, tout de même. Наверное, чудила какой-то.

Он поворачивается и идет прочь.

Уже неделя, как у меня нет никаких десяти франков, стало быть, эти деньги не мои. Видимо, я поддел ногой валявшуюся бумажку в десять франков, и этот честный рабочий решил, что она принадлежит мне.

Я чувствую себя так, словно мне в далекие детские годы нарассказали всякого рода затасканных историй. Вроде, например, бравого мальчика, который передал найденные деньги полицейскому, после чего его сердце наполнилось благотворным теплом. (Не у полицейского сердце, нужно полагать, а у мальчика.)

Полицейский с почтением козыряет и говорит:

– Это тебе зачтется.

Я думаю, тот мальчик был дураком.

Сразу проверяю деньги – не фальшивые ли. В одном из баров покупаю пачку мэрилендского табака, мне на полном серьезе его выдают.

Тут же в два прыжка я уже у стойки и заказываю кофе со сливками и рожок. Затем прикуриваю свою самодельную сигарету, разворачиваю газету и изучаю объявления о новых свободных вакансиях.

Садиться нельзя, иначе завтрак сразу подорожает. Во Франции только богатые люди имеют привычку сидеть, по большей части в Санте. Так называется здесь тюрьма.

Шестая глава

О Боже милостивый, как смешна жизнь!

Даже неизвестно толком, что с ней делать. Да и времени нет размышлять, как было бы лучше: так или этак, потому что незаметно стареешь, обзаводишься вставными зубами, да еще грыжевым бандажом в придачу, если юные годы были слишком бурными…

Определенно есть в Париже богатые люди, которые сейчас даже не знают, что делать с деньгами. Вообще-то дурацкая была идея – выдумать деньги. Красочную бумагу испестрить всякими цифрами и в конце концов все так организовать, что некоторые ее даже в глаза не видят.

Есть так много молодых, энергичных людей, которые большую часть своей жизни обивают пороги влиятельных особ и ждут. Определенно я не единственный во Вселенной, который скучает без дела. Я ничего не хочу сказать, в целом все налажено очень хорошо.

В древние времена по крайней мере все было гениально просто. Если предок был голоден, он запросто выходил в своем скромном волосяном костюме на цветущее лоно природы и убивал диплодока. Иногда бывало наоборот, и диплодок убивал его. Во всяком случае, один из них всегда имел что пожрать.

Ну а затем любовь! Если ему нужна была женщина, он только делал знак прародительнице – они долго не философствовали. («Ах, Ленхен, я бы так хотел сказать вам кое-что на ушко… вы позволите?» – «Не-ет, это неприлично».) Нет, это происходило без обиняков. Праотец еще не интересовался душевной жизнью прародительницы и не думал о том, что будет через девять месяцев. («Куртик, я в интересном положении, потому что ты легкомыслен и у тебя никогда ни гроша за душой».)

О подобном праотец не заботился, он лишь садился перед своей пещерой и переваривал. Его не волновали ни плата за жилье, ни счета за газ. Ему неведомо было, что это значит – с биением сердца замереть за дверью и вглядываться в силуэт: это наверняка газовщик, не вздумай открывать, идиот.

А что за женщины были наши прародительницы! Здоровые звери женского пола, самки с мощными туловищами, крупными, большими грудями с сосками как орехи и бедрами шириной в два метра. Кости их трещали, когда они двигались. Они урчали, спариваясь в траве высотой с дом, и ихневмониды гименоптерисы парили над их распаренными телами. (Я заранее должен заявить: пусть никакому ученому не взбредет в голову описывать мне в письменном виде, как это происходило в древности, ибо я не буду на это реагировать. Однако против марок, вложенных для ответа, пожалуй, возражать не буду.)

«Хоууууууууууууидеруицпикшауууууууууууу…»

Так рычали праотцы после удовлетворения в надвинувшиеся сумерки, стоя на краю в другое время бесполезной скалы.

Эти прекрасные времена миновали.

На свете появились высоколобые, лысые, бритые люди, гнушавшиеся даже минимальных усилий, чтобы стряхнуть плоды с дерева. Вместо этого они изобрели цивилизацию.

Остальное мы знаем.

Так, посмотрим сегодняшние предложения по части свободных вакансий. Первое попавшееся место я не приму.

«Еженедельник приглашает карикатуриста».

Это не может быть связано с опасностью для жизни. Зато я никогда в жизни не рисовал. А когда я был водолазом? Выбирать не из чего. Где у меня карандаш и кусок бумаги? В общем, должно получиться. В карикатурах ведь все дело не в умении рисовать. Как раз то, что не получается, забавно, а что не забавно, то… А что вообще в жизни забавно?..

Я беру шляпу и тотчас отправляюсь в указанный еженедельник.

Меня встречает маленький черный человечек с головой ящерицы.

Им нужны пикантные рисунки, изошутки им придумывать должен тоже я. Чем скорее я принесу рисунки, тем лучше.

– Мсье, посмотрите на меня, вы меня не знаете. Во второй половине дня рисунки будут у вас.

Я покупаю кучу бумаги, тушь, перья и сразу же сажусь за работу.

К пяти часам у меня готовы десять рисунков. Я работаю так лихорадочно, что проливаю тушь на скатерть.

Боже милостивый! Теперь мне придется возместить Мушиноглазому весь отель. Еще попаду в долговую тюрьму, есть такая в Париже. Надо попытаться вывести пятно мыльной водой. Я пытаюсь. Пятно расплывается по скатерти, как раковая опухоль.

Я стираю всю скатерть. Вода сразу становится черной.

Эта бархатная скатерть определенно никогда не зналась с водой. Мушиноглазый должен быть мне просто благодарен, но он, конечно, слишком туп для этого.

Получилась совсем-совсем небольшая скатерть. Очень милая крохотная скатерка. Она едва прикрывает стол. Шут с ней, я так и так куплю этому бессердечному Мушиноглазому скатерть еще лучше этой, если мне заплатят за рисунки.

Секретарь редакции сказал, когда я ему передавал иллюстрации, что я должен сделать еще две, они покупают больше, когда есть из чего выбрать. Короче, сегодня денег я не увижу. Что ж, ничего не поделаешь. Я возьму деньги и завтра.

До следующего послеполудня – я трудился даже ночью – мне удалось смастерить еще двадцать рисунков. Это было в среду. В четверг, стало быть, я узнаю приговор.

В четверг – я буду краток – меня принимает толстый господин, борода его такой длины, что закрывает галстук. Он с презрением возвращает рисунки. Они ему не нужны.

Два дня я работал, чтобы узнать об этом! Лучше бы остался лежать дома и проедал деньги, бессмысленно истраченные на рисовальные принадлежности. Секретарь редакции порекомендовал мне два иллюстрированных еженедельника, где тоже берут такие рисунки. Там я тоже побывал. На мои рисунки даже не взглянули, потому что знали заранее, что это не для них. Стать иллюстратором было никчемной идеей. А теперь уже все равно. На обратном пути я обнаружил еще одну редакцию, здесь я тоже решил оставить свои работы. Мне сказали, чтобы я через неделю наведался.

У меня остались пять рисунков – не все взяли для последующего отказа, – я повешу их у себя в комнате.

Ну вот, теперь я выбрал себе свободную профессию.

Седьмая глава

В Париже часто празднуют «Fête d'arrondissement» – праздник района. Это народное гулянье столичного масштаба. Вдоль тротуара устанавливаются палатки и киоски. Есть тиры, лотерейные «колеса фортуны», японский бильярд, женщина с крокодильей кожей, самолеты, карусели, вампиры, пойманные в склепах, факиры, вещуньи, глотатели стеклянных осколков, русский балет для рассматривания снизу, музыкальный зал с пикантными шкафчиками, в которые можно заглянуть, предварительно бросив два су, чтобы потом удалиться в приятном возбуждении. Есть цирк с тиграми, борцами и атлетами.

У глотателя огня нет своей палатки, он расстилает на земле рваный коврик, ставит рядом бутылку с керосином и тампон, укрепленный на длинной проволоке.

– Дамы и господа, представление начинается. Я выпью керосин и затем подожгу его. Выступление опасно для жизни. Сначала мы организуем небольшой сбор. Когда наберется сотня су – это не много, будьте рассудительны, я, в конце концов, тоже должен есть, – начнется представление… Спасибо… спасибо… спасибо. Так, не хватает еще девяноста двух су… Спасибо, итак, еще восемьдесят шесть су… Франки в счет не идут, господа, они считаются почетным даром.

Прежде чем дело доходит до представления, появляется полицейский. Огнеглотатель не глотает никакого огня, его самого проглатывает толпа.

Уличные торговцы предлагают невероятные вещи: настоящие, восемнадцати каратов, золотые наручные часы с браслетом за пять франков, а вдобавок еще и платиновое кольцо. Никто не понимает, как это у них получается. Конечно, им приходится приплачивать.

На углу уличные певцы знакомят с новейшими шлягерами:

– Auprès de ma blonde… qu'il fait bon… fait bon… fait bon… auprès de ma blonde qu'il fait bon dormir. Рядом с моей блондинкой… о, как хорошо… как хорошо… как хорошо… рядом с моей блондинкой спать.

Маленькие дамочки приглаживают пальто и плащи на своих вялых формах и заглядывают вам в лицо, прищуриваясь и подмигивая, словно близорукие, забывшие дома очки.

На таких праздниках есть чертовски много развлечений, но я уже не раз убеждался, что на это у меня никогда не хватает денег. Стоило лишь объявить об этом гигантском гулянье и приступить к возведению будок и киосков, я уже знал: когда они будут выстроены, у меня уже не будет денег. Поэтому я всегда мрачнею, завидев что-нибудь палаточноподобное или просто белое пятно, простыню или озаренный солнцем брандмауэр.

Вот и на этот раз у меня всего тридцать пять сантимов.

Перед одной из палаток толпится особенно много народу.

– Дамы и господа! Один номер лотереи стоит всего двадцать пять сантимов, и обратите внимание, сколько всего вы можете выиграть. Ваш приз – большая сумка для покупок, в которую мы кладем следующие вещи: палку лионского салями, килограмм масла, пачку сахара, пакет макарон, банку кофе, плитку шоколада, пачку риса, коробку сардин, сыр, мясные консервы, сладкий горошек, коробку фиников, банку компота и, наконец, бутылку шампанского. Все это вы сможете иметь всего за двадцать пять сантимов. Есть также утешительные призы. Смелее, дамы и господа, approchez-vous, подходите ближе!

Все спешат приобрести номера лотереи. Сначала я хочу взглянуть поближе – может, надувают?

Не надувают.

Показывают на толстую женщину, которая с полчаса как стоит перед палаткой и ухмыляется. Она уже выиграла такую сумку для покупок!

– Дайте сюда один номер, мне тоже! Мне достается номер 132.

Встаю перед выкликающим, вперяю взгляд в его водянистые глаза и начинаю гипнотизировать: вытащи номер 132, ты, собака… номер 132…

Пришлось ждать добрых полчаса, пока набралось столько идиотов, что проведение лотереи стало выгодным.

– Итак, дамы и господа, мы продали все номера, сейчас будем тянуть.

Нервное содрогание в толпе.

– Первый выигравший: 132.

Я цепляюсь за шляпу старой женщины:

– Это я… я! Боже милостивый!

– Пожалуйста, номер. Да, 132. Мы не обманули. Прошу, дамы и господа, взгляните на этого мсье, он сошел с ума от радости. Пожалуйста, не трогайте сумку для покупок. Сначала разыгрываются утешительные призы. Вот ваш утешительный приз.

Мне дают лишь продолговатую коробку. Что это? Это утешительный приз? Ничто не в силах меня утешить.

Сумку для магазина снова выигрывает толстая дама впереди. Вот счастье скотине! Я смотрю на свою коробку. На ней написано: «Питательное средство для укрепления костной системы младенцев. Полную ложку питательного средства добавить в молоко или суп ребенка. Смесь не имеет вкуса. Вы будете поражены развитием вашего ребенка».

У меня осталось еще десять сантимов. Их тоже стоило бы пустить в дело. Сейчас я иду домой. Только бы еще знать, что там делать.

Половина первого.

Раз уж мне все равно проходить мимо Люксембургского сада, я решаю зайти в него, чтобы немного передохнуть.

Прекрасное осеннее настроение. Бессильные солнечные лучи ласкают деревья и людей. Аллеи полны опавших листьев. Солнце светит невыразимо мягко, как будто у него не осталось других забот.

Я прогуливаюсь с утешительным призом.

Находясь в подобном настроении, примиряешься со своими воспоминаниями. Начинаешь верить в более сносное будущее, которое определенно придет, нужно только уметь ждать. Терпение! В конечном счете даже эта ужасная современность будет когда-нибудь прекрасной, и я буду предаваться блаженным воспоминаниям о ней. Когда-нибудь я сделаю вывод: все-таки я был счастлив. Короче, я и сейчас счастлив, только не ведаю о том.

Под деревьями гувернантки неотступно следуют за бегающими, играющими детьми. Их задача – по возможности отравить им детство всевозможными злыми замечаниями:

«Ты не должен засовывать камешки в нос Нинетте!» «Не обмазывай грязным песком голову Полетте!»

«В сумке воспитательницы воду носить нельзя!» А что тогда можно?

Стаи голубей прорезают воздух. На краю зеленого газона еще цветут цветы. Так приятно пахнет травой. Туристы с планом города в руках идут, осторожно ступая, словно босиком по жнивью, и всё добросовестно обнюхивают.

Я сажусь на бесплатную скамейку. На ней уже сидит девушка и читает газету. Фигура ее в этом положении образует красивую, эротично изогнутую линию. Интересно. У всех молодых девушек, когда они сидят, красивые фигуры. Я сбоку смотрю на ее профиль.

Надо бы привязаться к ней: «Мадемуазель, ведь я знаю вас!» – «Я тоже». – «Меня?» – «О! Не вас – этот трюк».

У нее красивое маленькое, почти детское лицо. Интересно, как ее зовут? Какой у нее голос, когда она говорит? Какие привычки? Живы ли еще ее родители? Невинна ли она или уже носит скрытую горечь, которую каждая первая любовь привносит с собой и которую каждая молодая девушка утаивает, полагая, что ее случай единственный и неповторимый.

Ее прекрасные длинные пальцы нервно шелестят газетой. Она просматривает объявления, наверняка ищет работу. Это же родственная душа, на ней можно жениться. Теперь она взглядывает на меня и презрительно кривит прекрасные пухловатые губы. Сложенную газету она кладет рядом с собой на скамью, встает, оправляет платье и уходит. Можно рассмотреть ее фигуру: она из тех, кого женщины называют немножко полными, а мужчины – немножко худыми. Мой случай. В конце аллеи она сворачивает, и я больше не вижу ее.

Газета словно упрек лежит на скамье рядом со мной; если бы она могла говорить, она бы сказала: «Добрый человек, женщины презирают лишь тогда, когда не имеют возможности любить».

Кого я буду любить через пять лет? Мне это совсем неожиданно пришло в голову. Кстати: та женщина этого еще не знает. Она, не унывая, завязывает одно знакомство за другим и не подозревает, что однажды ей придется дать мне отчет о своем прошлом.

В два часа я отправляюсь домой.

Оставшиеся десять сантимов раздражают меня. Я смотрю на них: отчеканены в 1921 году. На них стоит: Liberté, Egalité, Fraternité. Свобода, Равенство, Братство.

Я швыряю их в окно. Сразу становится намного спокойнее.

Я ложусь на диван, чтобы почитать свой французский словарь. Другого чтения у меня нет.

Неожиданно я слышу необычное оживление и радостный, довольный смех во дворе.

В будни после полудня в отеле «Ривьера» это крайняя редкость.

Я выглядываю в окно. Группа празднично одетых негров, мужчин и женщин, пожимает руку негру, играющему на лютне.

Играющий на лютне женится.

Мне он бросился в глаза еще вчера. Он сидел во дворе, грелся на солнце и нагло ухмылялся. Уже это должно было навести на подозрение. Кроме того, он уплатил за квартиру за два месяца вперед.

У негра много хороших друзей.

Будет куча еды и выпивки, накрытый стол занимает почти всю комнату. Сверху мне все будет очень хорошо видно. Бедняги, как много им придется всего съесть.

…Негры ели и пили в течение трех часов – уже темнело, когда они постепенно разошлись, оставив молодую парочку наедине.

Вскоре свет был погашен, а окно захлопнуто.

Что делает эта негритянская свинья теперь там, внутри?

Парень определенно заключил брак по всем правилам.

Я высунулся из окна и смотрел на небольшой клочок звездного неба, видневшегося поверх крыш и дымовых труб.

Дома сейчас папа наверняка играет с кем-нибудь в шахматы, пепел едва держится на его сигаре… «Теперь мой ход».

Бабушка тихо сидит в кресле, держит руки на коленях и делает вид, что думает о чем-то. Но на самом деле она дремлет.

Мама в большой столовой дает указания по сервировке стола, девушка постукивает приборами – бокалы тихо звенят в ее руке. В коридоре снаружи другая девушка машет утюгом, напевая «Адью, мой маленький гвардеец-офицер…».

Господин в пенсне на носу долго чистит ботинки, прежде чем войти в дом. «Привет, Паульхен, какой приятный сюрприз!..»

И начинается ужин…

Ну а мы идем спать. Кстати: мы очень поздно ужинаем в отеле. В пансионе уже звонят отход ко сну. Девушки выстраиваются плечо к плечу и идут в общую спальню. Сплошь девчушки-подростки с большими руками и ногами, только в их глазах уже отблески общей судьбы. Пока даже неизвестно, кто из них станет красивой и элегантной: все это спит еще под двойной оболочкой их институтских одежд и их полудетским возрастом. Они уже раздеваются красиво и томительно долго: складывают свои платья, спускают рубашки и выступают из белого круга. В зале горит лишь красная лампочка, надзирательница обходит аллею из кроватей, пока равномерное дыхание девушек не показывает, что все в порядке. Тогда, тихо ступая, она выходит.

Раздается шепот из одной кровати:

– Смотри, Жанетта, Бог тебя накажет!

– Та-ра-та-та!

Я ложусь. До чего же холодная постель!

На далекой крыше плачет влюбленная кошка. Кто-то хочет выйти из дома в соседнем дворе и кричит привратнику:

– Шнур, пожалуйста!

Я определенно умру с голоду.

Восьмая глава

Сегодня я целый день гулял в Люксембургском саду, пил много воды, вечером выкурил свою последнюю сигарету и наблюдал за негритянской парой. Но ничего особенного не произошло.

Я бодрствовал до полуночи. Прочел словарь до буквы «С». Затем, утомленный, уронил его на колени и прислушался в сумерках к треску старого шкафа.

Окно я оставил открытым, потому что погода была весьма приятной и свежий ветерок надувал странно пахнущие желтоватые занавески.

Мне вспомнилось детство. Прошлое на цыпочках подкралось ко мне и нежно прикоснулось к вискам. Все, что было прекрасного, снова ожило во мне. У меня появилось ощущение, что я очень, очень стар.

Если лечь на спину и разглядывать кусочек неба, то из моей постели видны две звезды.

Сегодня я еще не слышал колокол в пансионе. Смешно.

Хоть бы раз посмотреть на того, кто звонит.

Пятница

В шесть часов утра у одного из моих соседей громко затрещал будильник. Потом зазвенело. Что-то шмякается о стену, и сосед, который в это время один, кричит:

– Je suis malade, salaud! Я болен, свинья ты этакая!

Это относится к будильнику, который старик отшвырнул за то, что тот разбудил его.

Будильник тупо продолжает свое дело где-то на полу, но все тише, апатичнее, как подстреленная птица; наконец он затихает.

Заснуть я уже не в состоянии. Желудок мой горит. Я встаю и пью воду. Она теплая, с каким-то своеобразным привкусом. Я снова ложусь и вслушиваюсь в шорохи просыпающегося отеля.

В ближней церкви Сен-Жак-дю-От-Па зазвонили колокола.

Почему сегодня звонят в колокола? Как прекрасна эта мелодия – я очень люблю колокольный звон. Может, умер кто-нибудь?

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Теперь покойный стоит перед троном Бога. Бррр. Не приведи Господи, чтобы со мной случилось такое.

Неожиданно я вспоминаю о питательном средстве, которое я выиграл на ярмарке. Уже два дня я живу рядом с этой подкормкой и совсем забыл про нее.

Решительными движениями я одеваюсь и достаю утешительный приз. Не повредит, если мои кости немного укрепятся, боюсь, правда, что немножко поздновато.

Я вспарываю коробку. Похоже на белую муку. Совсем ничем не пахнет. Что мне делать с ней? В таком виде потреблять ее вряд ли разумно. От нее задохнешься. Я разведу ее в небольшом количестве воды и буду есть.

Я высыпаю весь порошок в свою чашку и с помощью воды делаю кашу. У нее нет никакого вкуса. Ничего. Да и не важно. Еда для меня давно перестала быть наслаждением. (Жизнь – это сон в лихорадке. «Счастливых сновидений. Моему дорогому Мутцихен от его верной подружки Путцихен».)

Одну-две ложки этого месива можно рискнуть проглотить. Мой желудок принимает к сведению поступление пищеобразного и перестает урчать.

Много питательной каши есть нельзя, после пятой ложки она переходит в наступление и душит меня. Я запиваю ее двумя стаканами воды, и дело в шляпе.

Как-нибудь перебьемся.

С сегодняшнего дня начинаю целесообразную жизнь.

Я выучу из Ларусса все слова, начинающиеся на «X», – их меньше всего.

«"X" – двадцать третья буква и восемнадцатый консонант алфавита».

Мне это нравится, я люблю точных людей, они все пересчитывают, не дают себя ни в чем провести. Может ли точность быть должностью? Почему у меня нет подобной должности?

Если бы это был немецкий словарь, тут было бы указано, что «X» является вторым консонантом и третьей буквой с конца алфавита. Еще бы, милый мой, немцы…

«Ксантрель, дворянин из Гаскони, умер в 1461 году в Бордо».

Сказано очень трогательно, но мало. Отчего он умер? Долго ли он болел перед смертью?

Когда у меня в следующий раз будут деньги, я куплю толстенный лексикон и вызнаю про это дело все.

Или человек интеллигентен, или нет.

В сущности, интеллигентность нужна не ему самому, а другим, потому они и не прощают тому, кто глуп.

Сначала я должен раздобыть точные данные о Ксантреле.

Суббота

Черт возьми, из чего сделано это питательное средство? Надо бы обязательно записать название этого препарата. Но я не нахожу коробку. В комнате убирались, пустую коробку выбросили. А для чего здесь вообще убирают, как будто ничего не случилось? Они еще ничего не знают, механически выполняя предначертания Судьбы. В один из дней уберут и меня, когда найдут посреди комнаты, как высохшую муху, отдавшую Богу душу, в положении лежа на спине с откинутыми конечностями.

Большое невезение, когда нечего даже курнуть. Сигарета определенно успокоила бы меня. Голодать – дело мучительное, но больше всего я опасаюсь последствий. Лишь бы со мной не приключилось то, что произошло с одним типом, который тоже прибыл в Париж для четырехнедельного обучения… Он шел голодный по бульвару, здоровался с кем-то, и ветер вырывал у него волосы с головы целыми прядями. Правда, это случилось в настоящую бурю, а при легком ветерке он вообще не мог ходить, только если дуло в спину, – так он ослаб.

Я попытался подергать свои волосы – еще не выпадают. Поэтому надо есть питательное средство. Корни волос тоже хотят быть сытыми. Бедные корни, они не заикнутся о своей нужде. Но мои волосы еще хорошо держатся. За них можно даже дергать.

Воскресенье

Утром я проснулся усталым и разбитым. Мне приснилось, что я пешком возвращался в Будапешт. Я, видимо, целую ночь во сне двигал ногами. Это большая ошибка. Лишняя трата сил.

Короче, мы пробудились к новому дню. Только без паники! На пустой желудок голова работает лучше. Следовательно, с каждым днем я становлюсь смышленее. Спрашивается, как долго можно так совершенствоваться?

Сейчас полдевятого утра и воскресенье. Чем я займусь в этот праздничный день? Что я должен праздновать? Есть люди, которые радуются воскресенью. Они зевают, потягиваются при просыпании и приветствуют утро утробными звуками. Потом они умываются, фыркают и сморкаются, растираются докрасна после холодной воды и надевают свежевыстиранное, еще влажное от утюжки белье.

«Черт возьми, опять кто-то мои запонки засунул неизвестно куда».

Красная шея разрывает воротник, на широких плечах потрескивает туго натянутый пиджак.

«Сюзанна, где же мой завтрак?»

Сюзанна несет кофе с молоком и хрустящие булочки. Кофе заглатывается большими глотками – он горячий, от него еще поднимается пар. На желтых от никотина усах остается кофейный след.

«Ах!»

Достается сигарета, кончиком с фильтром стукается о закрытую сигаретницу. Спичечный коробок основательно встряхивается, прежде чем из него извлекается спичка. Изо рта и носа струится дым, водянистые глаза, обрамленные мешками морщин, созерцают лучшую половину, которая в халатике сидит в кресле и обмакивает конец рогалика в большую чашку с кофе. Мерзость эта баба. Боже мой милостивый, и этакое я взял себе в жены!

«Ну, так, сейчас я иду к парикмахеру».

Вот что такое настоящее воскресенье.

Из всего перечисленного мне остается только умывание. Для чего я вообще умываюсь? Чистейшая трата энергии. Что это опять за сумасбродство, позвольте спросить? Даже команда на подводном корабле… но оставим это… Нет, почему же, если кто-то идет на смерть, он должен иметь право спокойно высказать свои последние мысли. Что же случилось, мой мальчик, как это было у команды подводников? Команда ложится плашмя на живот и не двигается, когда кислород кончается. (Эту чепуху ты уже однажды рассказывал.) Мне надо тоже экономить движения. Хотя было бы лучше в свое время экономить деньги. Но так и бывает, когда кто-то…

Господи! В церкви Сен-Жермен-де-Пре по воскресеньям после девятичасовой мессы раздаются маленькие булочки. Эти небольшие хлебцы освящены, их можно сразу есть, потому они и распределяются. Не будем исследовать подробно, почему они, собственно, раздаются, на это нет времени, главное – что раздаются бесплатно. Это хороший обычай.

Я решительно вскакиваю с постели и начинаю лихорадочно одеваться. Булочки хоть и очень маленькие, но все же это булочки. Через десять минут я готов, еще через десять минут я буду на месте. При раздаче я попытаюсь получить три штуки. Одну я сохраню на утро.

Я готов и смотрю на будильник: половина девятого. Только половина девятого? Перед этим было столько же. А если точнее, то выясняется, что часы остановились. Я выглядываю в окно, отсюда видны часы на башне, сейчас без четверти десять.

Месса окончена. Булочки давно розданы. Верующие уже успели съесть их. Все помолились. И все это уже прошлое, имперфект. Даже плюсквамперфект, давнопрошедшее.

Мыслимо ли такое? Можно ли в воскресенье спать до без четверти десять? Кто не способен следить бдительным оком за местом, где распределяются булочки, пусть умрет с голоду.

Что теперь делать? Я уже одет. Может, пойти на прогулку? По улице сейчас ходят люди, которые уже позавтракали и ели даже вчера; такие мне противны. В принципе всюду так и кишат эти бесхарактерные типы.

Нужно только уметь справляться с самим собой. Энергия много значит. Нельзя распускаться. Немного шведской гимнастики пошло бы на пользу. После гимнастики прогуливаются широкими, решительными шагами, словно после завтрака. Все дело в воображении. В те времена, когда у меня было что поесть, я ведь, в конце концов, тоже не ел беспрерывно. Смешно. Мне всего-навсего надо вообразить, что я только что закончил трапезу, и все о'кей.

Как проста, в сущности, жизнь, об этом элементарно забывают.

Уходя, я заглядываю сквозь грязное окно двери в конторку: нет ли почты для меня?

У каждого постояльца есть маленькая ячейка, над ней висит ключ от номера, который нужно сдавать, когда выходишь из гостиницы. В ячейки раскладывают письма.

Каждый день я ожидаю письма, помощи, которая должна же когда-нибудь прийти. Не знаю только, откуда и от кого.

Письма нет, к сожалению. Бог спит.

До двух часов я иду гулять в Люксембургский сад.

По воскресеньям сад полностью преображается. Пожилые господа играют у фонтана в парусники, делая вид, будто бы того желают дети, щелкают в волнении фальшивыми челюстями и бегают вокруг фонтана с большими шестами в руках.

Вот солидный, усатый дядя подходит к фонтану, осторожно опускает на землю большой парусник. Это точная копия огромного парусного судна, со всеми деталями и принадлежностями. Он любовно чистит его фланелевой тряпочкой, трет его, обнюхивает и наконец решается спустить на воду. Во время приготовительного церемониала вокруг собирается с полсотни зрителей, сопящих и вытягивающих шеи. Детей тоже много, но их старик не любит.

По-воскресному вычищенные, таращащие на все глаза дети катаются на осликах и ездят в повозках, запряженных козликом; позади них шествует папа в скрипучих ботинках, в одной руке зонт с ручкой из слоновой кости, в другой – газета. Во рту погасшая сигарета.

По воскресеньям в саду много изумительных женщин. Они красивы и элегантны. Маленькие мидинетки, в единственном, за счет желудка приобретенном платье по последней моде, с глазами синими, как горные озера, нежным чистым цветом лица, ярко накрашенными губами и прекрасными, словно рекламными, зубами. Изящные девушки, которые раз в неделю купаются, сжавшись в комочек, в тазу для стирки и потом докрасна растирают махровым полотенцем свое тело, стараясь удалить с него все обнаруженные несовершенства. Мама, старый боевой конь, которая одна выпивает литр вина, долго наблюдает за происходящим и наконец не выдерживает: «Что ты, черт побери, затеваешь, коль ты так прихорашиваешься? Отдавай же наконец таз, нам нужно мыть салат».

Там, где извилистые тропинки более всего затенены, между деревьями и кустами, сидят и обнимаются любовные парочки. Он, как правило, сидит, устремив взгляд перед собой, а она смотрит на него блестящими глазами и шепчет возле самого его рта. Она ухаживает за ним. Пожимает его руку или залезает в рукав его пиджака, и он разрешает ее ладошке опускаться прямо до колен и смотрит при этом на нее. Это как взгляд смертельно больного, который глядит на алтарь любви и знает, что не позднее чем через двадцать четыре часа он станет лучшим супругом, незаменимейшим другом, любвеобильным отцом семейства…

Лучше всего мне пойти домой. Правда… в это время в отеле «Ривьера» тоже бушует любовь.

Ну, ничего.

Я устал, буду отдыхать, лягу в постель.

Запах свежезажаренного мяса заполняет гостиничный коридор. Отменный аромат. Ради своего желудка Мушиноглазый не экономит. Две смеющиеся молодые девушки обгоняют меня. Они одолевают сразу по две ступеньки, перешептываются между собой, оборачиваются и смеются, глядя на меня. Не по адресу, мои милые. У меня на все есть желание, только не на баб. Я занимаюсь сейчас больше с самим собой, как брахман. Хотя… брахманы тоже иногда съедают какой-нибудь пустячок, прежде чем углубиться в загадки жизни.

После полудня небо неожиданно затягивается тучками, начинается дождь. Прохожие бегут под арки ворот и пассажей, под навесы на террасах кафе и оттуда поглядывают на небо.

En voilà un dimanche emmerdant. Какое занудное воскресенье. И им кажется, что уже наступило утро понедельника.

Стоя за закрытыми окнами, рядом с пожелтевшими, странно пахнущими занавесками, я смотрю из своей комнаты на усталый осенний дождь. С легким стуком оставляет он на грязном стекле маленькие капли. Капли отправляются путешествовать, сливаются по пути с другими и зигзагами сползают вниз.

Где-то звонят колокола. О Боже мой, как отвратительно это одиночество!

Притихшие было комнаты гостиницы вновь оживают. Дождь загоняет обитателей с их возлюбленными домой. Так, сейчас начнется цирковое представление.

Тем временем дождь перестал, но тут же пошел снова.

Воздух стал сырым и влажным. Все безнадежно скучно. Что мне делать? Лучше всего мне снова выйти. Куда? Жизнь не имеет особого смысла. Человек совершает бессмысленные прыжки на пути между колыбелью и гробом, пока наконец не успокаивается навсегда. Близкие люди поскорее закапывают его, иначе в квартире появится трупный запах. Ах, не будем философствовать. Я беру пальто и спускаюсь по лестнице.

Перед входом в гостиницу я останавливаюсь.

Магазины открыты даже в воскресенье. Хотя некоторые закрываются после полудня. «Хотя…» Это прекрасное слово. Красивое и благородное. Оно подходит людям с перстнями с печаткой и пенсией. Такие слова употреблять я не могу, иначе опрокинется мое душевное равновесие.

С какой-то улицы сюда доносится протяжный, напевный звук. Грустный мужской голос. Похоже на старьевщика, «хэндли», как у нас называют. Так кричат парижские хэндли. Они толкают перед собой небольшую тележку и кричат: «Покупаю старую одежду… тра-ла-ла-ла… тра-ла-ла… я – хэндли… Тралла-лла…»

А мое пальто? Неожиданно толчками забилось сердце.

Почему бы и нет?

Лучше жить без пальто, чем завтра быть трупом в пальто. Я продам его. Быстро снимаю пальто, перекидываю через руку и иду в направлении звука, за старьевщиком.

В этом районе перекрещивается множество маленьких улочек. И Бог один ведает, на какой из них раздается пение.

Пока я высматриваю нужного скупщика, замечаю идущую навстречу мне женщину. У нее чудесная раскачивающаяся походка, ее груди тихо подрагивают при каждом шаге. Проходя мимо, она взглядывает на меня и идет дальше. Сзади она тоже хороша, отсюда видно, как колыхаются ее формы в такт походке. Боже, съесть бы мне сейчас миску студня!

Жажда жизни вспыхивает во мне свечой.

Благодарю тебя, Господи, что мне на ум пришло мое пальто. Какое чудесное сегодня воскресенье! Я больше никогда не буду легкомысленным. На деньги, вырученные от пальто, я закуплю хлеба про запас.

Я ищу хэндли, но нигде не могу отыскать. Он исчез. Что Бог хочет этим сказать? Ведь в этом опять скрыт какой-нибудь смысл.

А вообще-то даже лучше, что так получилось. Это пальто совсем не мое. Папа дал его на время поездки. Отличное короткополое охотничье пальто. Правда, папа уже не ходит на охоту. Но как быстро исчез этот хэндли! В конце концов… да, это тоже элегантный оборот речи.

Я не имею право продавать пальто.

Немедленно возвращаюсь в отель. Пусть я голоден, но зато смогу без угрызений совести выдержать взгляд кошмарного Мушиноглазого. Это будет чудовищно успокоительным ощущением. Потом я поем немного питательной смеси. Я и без того хочу пить. Насколько я знаю это питательное средство, мне его хватит на неделю. Это как лекарство. Двух ложек совершенно достаточно. Питательная мука это выдержит, вопрос лишь в том, смогу ли и я… Пальто не продается. Я этически и морально возвышенная натура, человек утонченный и чувствительный. Моральное питательное средство для самого себя.

Мне показалось, что я снова слышу голос хэндли.

Легкая дрожь пробирает меня. Господь, Боже милостивый, зачем ты искушаешь меня?..

Изящно и тихо жужжа, как пение сверчка на лугу в летнюю ночь, приближается ко мне уже знакомый мне звук и целует меня: «Ну, подходи!»

Нельзя не идти на зов.

Я мчусь маленькими переулочками.

Повсюду празднично одетые люди. Супружеские пары, безмолвно идущие по улицам рядом друг с другом. Их держит вместе только воскресный день и узы брака, но по крайней мере они сыты.

И тут я вижу хэндли.

Боже мой! Только бы не потерять его из виду. Вон он идет в конце улочки, толкая тележку перед собой. Он двигается и поет точно так, как по праву можно ожидать от серьезного скупщика, от натурального хэндли.

– Тра-ла-ла-ла… Я хэндли… Я скупаю у хороших ребят их одежду… Тра-ла-ла-ла…

Сейчас я подойду к нему и продам свое пальто.

Да, но это не так просто. Сначала надо выждать момент, когда на улице будет поменьше народу.

Неторопливо проходя мимо, я беззаботно осведомлюсь: «Господин хэндли, сколько вы дадите за мое пальто?» Эту фразу я брошу как бы мимоходом и небрежно, как подобает человеку, для которого вся эта затея совсем не важна, который лишь случайно увидел хэндли и сказал себе: «Посмотрим, что было бы, если бы я предложил ему купить мое пальто». Не повинуясь нужде, а из чистой скуки.

Все это прекрасно, но хэндли моментально использует это. Он сразу предложит меньше. Наоборот, надо на очень грустной ноте подступиться к нему: «Да, признаюсь, если хотите знать, я очень нуждаюсь в деньгах!» Может, он сжалится надо мной.

У хэндли нет сердца. Рассчитывать на это? Напрасный труд. Нет, надо идти к нему твердым шагом; нужно наорать на него, чтобы он сразу понял, с кем имеет дело.

А что будет, если пальто ему не понравится? Он примется лгать. Достаточно лишь посмотреть на него, даже взгляда на его спину довольно, чтобы убедиться: ни одного правдивого слова этот человек в жизни не сказал. Каких только людей нет на свете!

Я заметил, что за мной тащится какой-то оборванный парень. Чего ему надо?

Он подходит ко мне смиренно, с опущенной головой, и говорит:

– Я уже три дня ничего не ел…

Почему именно три дня? Почему не четыре и не два? В любой сказке люди не едят ровно три дня. И я должен ему верить?

Он лишь взглянул на меня и опустил голову. Итак, еще один, который ничего не ел. Родственная душа, только иначе одет, чем я. Если я сейчас не пойму этого человека, то как же его поймут те, у которых есть что поесть?

– Ну, пошли вместе, так и быть, дам вам что-нибудь. Мы оба тащимся за хэндли, который идет впереди нас и поет:

– Тра-ла-ла-ла… тра-ла-ла…

Собственно говоря, этот побирушка – посланник Бога. Бог проснулся и принимает свои меры. Нищий будет продавать мое пальто.

– Послушайте, господин нищий, – говорю я, – что вы скажете об этом пальто?

– Прекрасное пальто.

– А цвет?

– Очень красивый.

– Господин нищий, это хлам. Просто обыкновенный хлам. Я не выношу больше это пальто. Je commence à m'embêter. Продайте его этому старьевщику.

– За сколько?

Это умный парень. Его отец определенно посещал гимназию. Такое ведь передается с генами…

– Проси как можно больше.

Он берет пальто, несет его хэндли. Я скромно отступаю назад. Хэндли хватает пальто, придирчиво его рассматривает. Я слышу его голос:

– Даю за это сорок франков.

Я совсем забыл предупредить нищего, чтобы он поторговался. Я сам еще ни разу в жизни не торговался, но так не может продолжаться, это же чистое сумасшествие. Надо, безусловно, начать новую жизнь. Может, он даст на пять франков больше. С пятью франками можно питаться целый день на витаминной основе. Без витаминов – на три франка.

Решившись, я подхожу к обоим. Заново родившийся – решившийся торговаться; это зарево новой жизни. Осанна!

– Пальто принадлежит мне. Тридцать пять франков.

– Сорок, – отвечает он неуверенно.

– Тридцать пять! – рычу я.

Хэндли напуган, он платит тридцать пять франков и уходит.

– Что случилось? – спрашивает нищий. Действительно, что случилось?

– Он же хотел дать сорок.

– Теперь скажите сами, господин нищий, видали ли вы когда-нибудь подобного афериста? Сейчас же идите за ним и потребуйте от него пять франков. Я ведь приезжий и незнаком с местными нравами и обычаями. Je suis étranger, Monsieur. Я иностранец, мсье.

Нищий гонится за хэндли. Я гонюсь за нищим.

Они начинают оживленно жестикулировать и показывают на меня. Я слышу, что разговор уже зашел о родителях хэндли.

Люди останавливаются и начинают интересоваться. Мне это не нравится.

Нищему я должен дать минимум пять франков. Из-за продажи пальто его добрая репутация в этих местах загублена. Пять франков, которые он сейчас выбивает, по праву принадлежат ему. Чего я, собственно, еще жду? А если он их не получит, я должен ему что-то давать из своих тридцати пяти? Пусть нищий продает охотничье пальто своего отца. А если у него его нет? Чего нет – отца или пальто? Но почему я, собственно говоря, все еще здесь торчу?

Я неспешным, прогулочным шагом направляюсь на угол улицы, а оттуда мчусь домой и взлетаю к себе на четвертый этаж.

Зачем я пришел домой?

Где это питательное средство? Господи, будь к нему милостив! Я швыряю все на лист бумаги, комкаю ее и выбрасываю в окно. Комок долетает как раз до крыши мастерской напротив.

Ну вот, все закончено, теперь мы идем есть.

Я лезу в карман, чтобы пересчитать деньги, – их там нет. Обыскиваю все карманы подряд – ничего похожего. Я молю Всевышнего и ищу снова. Десять раз заклинаю Создателя. Денег пока все еще нет. Что это значит?

Я задыхаюсь. Где тридцать пять франков? Хэндли отсчитал нищему, а нищий деньги мне еще не отдал. Так все и было. Только денег у меня нет.

Голод окончательно лишил меня разума.

Я мчусь в обратном направлении к тому месту, где мы заключили выгодную сделку по части пальто.

Нигде нет хэндли, нигде нет нищего. Я не рискую предположить, что оба исчезли в тот момент, когда я молился.

Как хоть выглядел этот нищий? Не помню. Я знаю о нем лишь то, что он три дня ничего не ел, но теперь в этом вопросе полная ясность, и он уже наверняка ест.

Целый час ищу обоих – напрасно.

Все. Конец.

Я возвращаюсь в комнату и, не помня себя от отчаяния, сажусь на стул.

Если бы я не бросил нищего на произвол судьбы, мы могли бы сейчас сидеть вместе и неторопливо есть. Нищий рассказал бы мне историю своей жизни, с ним наверняка случались интересные истории.

Он определенно будет есть, но не в этом районе.

Я выглядываю в окно.

Питательное средство лежит на крыше мастерской напротив, завернутое в бумагу. Даже лучше, что именно там. С тех пор как я и питательное средство спали в одной комнате, крысы отеля «Ривьера» толпами ломились по ночам в мою дверь. А теперь наконец будет покой.

Небо красивого серого цвета, и птицы носятся над домами. За окнами живут люди. Счастливые и несчастливые. Да-а, целая куча несчастливых. Если у кого-то портится желудок, он уже считает себя несчастным. Может быть, даже плачет. Я не несчастен. Но если так, то зачем я сижу такой грустный? Нужно быть веселым.

Надо бы спеть что-нибудь.

Небольшую, простую песню, которую смогу спеть даже я, чтобы успокоиться. Но я не знаю ни одной песни. Хотя нет: гимн. Но он печальный, кроме того, при пении гимна надо вставать. Я знаю еще одну: «Славный май, веселый май». Но это чепуха.

Лучше разглядывать небо. Оно красивое, серое, и под ним носятся птицы.

В нем или под ним?

Птицам хорошо, они порхают и едят. Что будет, если они переключатся на питательное средство для младенцев? Кажется, я еще не совсем пришел в себя, до меня не дошло, что питательного средства больше нет, раз я так спокойно сижу и жду.

Птицы склюют питательное средство. Ужасно.

Питательное средство, может, и невкусно, но оно насыщает, ведь уже название говорит само за себя: средство питания.

Обратите внимание: совсем от еды отвыкнуть невозможно.

Я снова спускаюсь вниз и говорю Мушиноглазому:

– Прошу вас, я сейчас уронил пакетик, он упал на крышу мастерской.

– Мастерской? Она же на соседней улице. Как это он туда попал?

– Да это был совсем легкий пакетик, совсем неудивительно. Его подхватил ветер и перенес туда. В этом пакетике воспоминания о моих юных годах. Моя тетя, когда была совсем маленькая…

– Сегодня воскресенье, и мастерская закрыта. Спросите завтра. Вы наверняка достанете его. С пакетиком ничего не случится.

Утро.

В принципе никакое это не несчастье. По крайней мере время моего обладания мукой для младенцев продлевается. А организм требует немного покоя. Желудок тоже должен иметь передышку. Может, такая питательная смесь его перетруждает. Кто знает?

Я поднимаюсь к себе в комнату.

Мука все еще лежит на крыше.

Что тут можно придумать? Во всяком случае, приходится констатировать, что единственное съестное – это питательная мука, которая лежит на крыше.

Надо укрепить на конце длинной веревки изогнутую булавку, утяжелить ее грузилом и перекинуть на крышу. Только так можно выудить пакетик.

Веревки у меня нет, зато есть катушка ниток. Надо нитку сложить втрое или вчетверо, а в некоторых местах и сплести, чтобы выдержала.

Боже мой, у меня появилось занятие! Хоть бы оно подольше продлилось.

Я сгибаю булавку и прикрепляю ее.

Чем утяжелить эту «наживку»? Ключом от комнаты, он тяжелый – то, что надо.

Главное – хорошо прицелиться. Какой глаз нужно закрывать при этом? Не могу понять, почему в самые ответственные моменты мне в голову лезут разные идиотские мысли. Итак, вперед! Ведь прищуривание не играет роли.

С третьей попытки заброс удался.

Я закинул ключ по большой дуге, так что он даже перелетел через крышу мастерской.

Теперь не ослаблять внимания и медленно тянуть за нитку.

Она не поддается.

Наверное, где-то застрял конец булавки. Если я слишком сильно дерну, оборвется ключ. Совсем недавно был скандал между Мушиноглазым и одним постояльцем, который потерял ключ и не торопился заказывать новый за свой счет. В конечном счете ему пришлось заплатить. Утерю ключа утаить невозможно. Потому что снаружи у двери нет ручки, и комнату, даже если она не заперта, можно открыть только ключом.

Если ключ пропадет, я больше не смогу отсюда выйти и буду заперт как в склепе. А оставить комнату открытой, уходя, тоже не могу.

Я тщетно пробую освободить ключ – ничего не получается.

Боже, если бы удалось по крайней мере спасти ключ, я был бы уже рад. Что делать, если ключ сорвется? Надо заранее все обдумать. Я не смогу объяснить, как туда попал ключ и что, собственно, произошло. Я не могу признаться, что все случилось из-за этого пакетика, иначе откроют и посмотрят, сделают химический анализ и, если выяснится, что это несъедобно, меня отправят в дом для умалишенных. Дом находится в Шарентоне. Как избежать всего этого?

Я отчаянно тяну за нитку. Неожиданно она поддается, и на крыше появляется ключ. Я подтягиваю его очень бережно, ближе к пакету с питательной мукой. Теперь они лежат рядышком. Волнующие мгновения. Можно немного передохнуть и порадоваться, затем работа продолжится.

Ключ лежит уже на пакетике и тащит его. Питательная мука, стало быть, клюнула и теперь на крючке. Медленно штука поднимается на попа, бумага разворачивается, смесь высыпается наружу. Теперь она лежит на грязной жестяной крыше.

Все. Я же знал, что этим кончится… Ничего. Наоборот, даже хорошо… Одним словом, теперь…

Ключ ведь спасен. И по крайней мере вся эта история с питательной мукой раз и навсегда закончилась. Больше об этом не будем говорить. Я быстро тяну нитку с ключом наверх. Опять… опять он застрял. Я высовываюсь из окна и вижу, что булавка вцепилась в какое-то белье, выставленное в окне второго этажа гостиницы для просушки. Пытаюсь высвободить ее – не получается. Я тащу, я дергаю – ничего не выходит. Но и лежать там ключ тоже не может. Людям ведь не объяснишь, как дело дошло до этого. Ничего не остается, как подтянуть к моему окну эту тряпку, а потом выбросить во двор. Подумают, что сама свалилась.

Я быстро тащу ее наверх.

Маленькие дамские кружевные штанишки.

Из окна сразу же высовывается женщина.

– Et ma culotte? А мои трусики? – спрашивает она и в отчаянии осматривает двор. Потом поднимает взгляд на меня.

Я делаю вид, что оцениваю состояние неба. Только оставаться хладнокровным, это главное. Я даже вытягиваю руку, чтобы удостовериться, не идет ли дождь. Солнце светит вовсю. Именно сейчас ему приспичило светить. Перед этим ведь накрапывало.

– Вы не видели мои штаны, мсье?

Теперь в окне появляется мужчина и рычит:

– У кого ты ищешь свои штаны?

– Я его совсем не знаю.

– Это неправда, иначе бы ты его не спрашивала. Какая дама будет спрашивать чужих мужчин, где ее штаны?! Отвечай, или я задушу тебя.

Женщина не отвечает. Он удушит ее. Завтра мы попадем в газеты, все трое. (Белым крестиком помечен молодой человек с кружевными трусиками в руках.)

– Вы! – кричит мне мужчина.

Я отпрядываю назад, все еще оцепенело держа трусики в руке.

– Он даже не осмеливается показать свою рожу! Да и не надо, я ее уже запомнил! Если я вас где-нибудь увижу, я из вас сделаю фарш.

(Помечено двумя крестиками: молодой человек в виде фарша.)

Куда девать трусы? В постель? Там их найдут. В шкаф? Там их тоже отыщут. У шкафа нет замка. Может, выбросить ночью во двор? Лучше всего сунуть в карман и в удобный момент положить возле двери их владелицы. Но как найти ее дверь? Вопросы… Нет, не пойдет. Пусть лучше их черт заберет. Нужно их просто где-нибудь оставить лежать. Пока на сегодня так или иначе делать нечего. Я выпиваю литр воды и ложусь одетым на кровать.

Уже семь часов, а супруг все еще не появляется. Пожалуй, он отложил свой визит на утро.

Я почитаю немного в словаре и потом засну.

Природой мудро предусмотрено, что голодающий хорошо спит. Но если бы не было даже этого… Я уже не хочу есть. Почему я не хочу есть? Неужели питательная мука была такая сытная? Я утратил ощущение голода, потому что это конец. Организм устал бороться с ударами судьбы. Последний миг придет так неожиданно, что у меня не будет даже времени закричать. Я однажды не смогу больше встать на ноги, и – все. Нельзя ложиться в постель, я вообще не имею права ложиться. Надо сесть в кресло, периодически вставать и пробовать, могу ли я еще ходить.

Ноги мои слабы, как у выздоравливающего. Возможно, это уже мышечная атрофия ног. И я тут же заметил, как странно я дышу.

Я не вынесу этого больше.

Достаточно наголодался!

Господь всемилостивый, я не смирюсь с этим. Терпел достаточно. Я бунтую. Ты понял? Ты слышал? Разразилась революция! Прошу принять меры. Создавать людей и не заботиться о них – так не пойдет. Если про птичек небесных правда, которых ты насыщаешь… Что случилось? Кто-то что-то сказал?.. Да… так дальше не пойдет… я хочу есть. Я ХОЧУ ЕСТЬ!

Но я не потерплю никакого какао и никаких нормандских сыров. Я хочу иметь настоящий обед. Если ты заботишься о птичках небесных, то позаботься, пожалуйста, и обо мне. Прошу отрегулировать мои обстоятельства. В обратном порядке, пожалуйста. То, что я до сих пор не съел, я сэкономил! Теперь я все это хочу съесть сразу!

Довольно я натерпелся. Хватит. Я устрою такой скандал, что… Со мной не поиграешь!.. Я тебе покажу!..

Когда я хватаю кресло, ножка задевает оконное стекло; звенят осколки.

О-о!

Я осторожно заглядываю вниз, в глубь двора.

Все тихо, ни шороха. Никто ничего не заметил. От проникновения холода я не смогу защититься, я умру на сквозняке.

Бог мой, Боже мой милостивый, я не плохой человек, только несчастливый.

Ты это хорошо знаешь, я просто нервный. Тебе это известно, ты же всю эту чепуху с нервной системой изобрел… Боже милосердный, целую неделю я жил на питательной муке и воде…

Надо было молиться.

Молитесь, и обрящете.

Бог, старик, отец, где ты там во Вселенной, дай мне чашку чая без рома, кусок хлеба с маслом. Масло не надо толсто намазывать, лучше пусть хлеб будет немножко потолще; если он не совсем свеж, это тоже ничего, а от масла, в конце концов, я могу совсем отказаться. Полчашки чая тоже достаточно. Бутерброд подождет до утра. Или только сигарету… Господь… отец…

«…сидя по правую руку Господа…»

Я не умею молиться. Я хочу только благоговейно думать о тебе. Тебе даже не надо делать никакого чуда. В рамках законных границ, без всякого шума. Да, как же… Только без сенсаций.

Неожиданно мне приходит мысль о сигарете, которую я однажды отложил и потом забыл про нее. Короче: примерно так.

У меня есть маленький медальон с образом Богоматери, я кладу его на стол. Кладу голову на руки и пытаюсь вспомнить все про сигарету.

Честное слово, сигарету я положил куда-то. Но куда? Куда? Клянусь, что сберег еще и бутерброд. Еще и неделя не прошла.

Я ищу на столе, в ящике стола. Ничего, нигде. Я проверяю даже относительные рубашки.

Когда я рассматриваю одну из рубашек, я обнаруживаю большое кровавое пятно. На другой то же самое. Свежие пятна крови. А вот и еще одно, хотя только что тут совсем ничего не было.

Я смотрю на свою руку.

С моей правой ладони стекает кровь. Рукав пиджака весь в крови – темное, пурпурного цвета большое грязное пятно.

Что со мной произошло?

В ужасе я иду к двери.

Но куда я иду? Хочу убежать от самого себя? Это случилось, когда разбилось стекло. Теперь я все понимаю.

Я становлюсь все слабее, даже кровь, столь необходимая для организма, покидает меня.

Но Бог бесконечно добр. Мне не надо пугаться, все решает большая-большая мудрость. Бог не хочет никакого чуда.

Он хочет сделать добро, но по-своему. Каким-то особым образом, так что я сам об этом ничего не узнаю.

Теперь я быстро умру. Быстро и с незначительными болями – чтобы затем вновь родиться, но уже богатейшим человеком.

Страдания очищают и облагораживают. Нужно страдать, даже голодать.

Молиться нужно тоже. Но почему попы такие красные и толстые?

Хвала Иисусу Христу.

Не знаю, когда я заснул, но среди ночи меня будит дикий вопль.

Это женские крики. Бьют женщину, бьют ночью.

Странно! Кстати, почему странно? Девушкой она быть не может, девушек по ночам не бьют. Такое бывает очень редко и происходит в крайнем случае после балов.

Я выглядываю в окно, слышны и другие, не столь громкие звуки. Вокруг темно, ни в одном окне нет света. Событие никого не интересует. Вот теперь можно бы и штаны выбросить во двор, но кто знает, может, как раз избивают обладательницу этих несчастных трусов. Ужасно. Вопль становится все громче, отчаяннее – и нигде никого, кто бы вмешался, пока эту несчастную совсем не прибили. Неужели никому нет дела до нее или просто никто ничего не слышит?

Страшная мысль приходит мне в голову. Это не слышит никто, кроме меня. Поэтому никто и не идет на помощь. Все ясно: это галлюцинация, последствия голода. Я должен немедленно успокоить свой организм и объяснить ему, что я тоже ничего не слышу. Еще будут вещи и пострашнее. Ничему нельзя удивляться, и нельзя об этом никому рассказывать. Никому. Шкаф подойдет к умывальнику и станет перед ним кланяться. И сплошь такие вещи. Ужасно. Нечего также удивляться, если питательная мука влетит в окно и будет громко насмехаться надо мной. Нужно закрыть окно, пока еще не поздно; но тогда не услышат мои крики о помощи. Да мне и нельзя кричать о помощи, это же только видения, и если о них узнают окружающие, меня запрут в дом для умалишенных. А это в Шарантоне. Короче говоря, помощи ждать нечего. Я опускаюсь на край кровати и жду видения.

Легкое жужжание издали, словно приближается поезд. Я слышу даже, как состав погромыхивает на стыках. Гудение приближается. Значит, мне предстоит еще встреча с целым поездом. Как он здесь поместится? Только без нервозности. Нужно рассматривать все вместе взятое как фата-моргану, и нельзя возражать видениям. На все говорить только «да»…

Я устал, иду в кровать, Глазки буду закрывать. Отче, я тебя люблю, Охраняй, пока я сплю. Если плох я был сегодня – Пусть минует гнев Господень.

И храни моих родителей, братьев и сестер, врагов моих, преподавателя катехизиса…

Нет, преподаватель катехизиса придет раньше. Он появится вместе с поездом и скоро будет здесь. Преподаватель был в молодости гусарским офицером и придет с саблей. Он убьет питательную муку.

Что это опять за бред?

Помогите!

Ведь это все неверно. Кнут Гамсун никогда не писал о таких видениях. Нет? Тогда придет Хорла. О нем писали.

ХОРЛА. Речь идет о мебели. Сейчас начнут перевозить мебель.

Устрашающая тишина.

Почему все так внезапно стихло?

Светлая полоска появляется на краю смолисто-черного неба.

Странный равномерный стук доносится с улицы.

Питательная мука! Творец в небе!

Надо пойти ему навстречу и предотвратить дело. Какую-нибудь вещь… оружие… Я ковыляю к окну. Через соседний двор идет мужчина, совершенно нормальный мужчина. Он сплевывает и закуривает сигарету. Где-то открывается окно.

Светает.

Спасение пришло в последний момент, как это бывает в американских фильмах. Утро. Я падаю на постель.

Девятая глава

Понедельник

Солнце светит в окно, и полоса света падает на мою кровать, но она не несет тепла. Я лежу в постели и не имею ни малейшего желания шевелиться. Теперь все становится ясным как божий день. Все находит свое объяснение. Глубокое спокойствие охватило меня, я даже улыбаюсь, хотя не знаю – чему.

Муха ползет по стеклу. Она останавливается, сучит передними лапками и чистит голову раз, второй…

Обои с бахромой совсем оборвались. Вчера я их от скуки свернул, и теперь они свисают со стены, как крыло подбитого гигантского орла. Стена за ними голая и мерзнет. Еще и это!

А что ищет маленькая мушка в моей комнате? Здесь она не найдет пищи. Эта мушка прилетела снаружи, и завтра ее здесь уже не будет. Интересно, как долго такая маленькая может переносить голод? Это муха-самец или самочка? Скорее всего, это душа умершего, и она пришла, чтобы утешить меня.

Муха чистится и чистится.

Это насекомое – судьба. На каждой из ее лапок шесть тысяч бацилл, шестью шесть – тридцать шесть тысяч бацилл, не считая даже голову, крылья и все остальное.

Муха – это смерть.

Я медленно тянусь за ботинком. Муха летает по комнате и ни за что на свете не собирается садиться куда-нибудь. У нее нечиста совесть. Ну вот, теперь села на лампу. Не раздумывая, я бью по мухе, и лампочка с треском раскалывается.

Электрического света теперь тоже больше нет.

Под покровом ночи появятся видения.

Что здесь будет ночью? Видения во мраке…

Я должен обязательно раздобыть деньги на новую лампочку.

Как хорошо, что я разбил эту лампочку, – от резкого движения я почувствовал приток жизненных сил. Я больше не буду ложиться. Постоянное лежание слишком расслабляет человека. Скоро я не смогу вставать вообще. Теперь я сижу в кресле и время от времени встаю, чтобы пройтись. Мне надо постоянно контролировать, могу ли я ходить. Я решил это еще вчера.

Итак, задача – любой ценой раздобыть деньги. Я пойду на улицу, буду внимательно рассматривать тротуар и, может быть, найду деньги. Париж велик, масса людей ежедневно теряет деньги. Как это раньше не приходило мне в голову? Я мечтаю и жду чуда, вместо того чтобы заботиться о реальных вещах? Кто знает, сколько раз я проходил мимо денег, лежавших на улице?

Решительно шагая, я спускаюсь вниз. Деньги у меня будут, я уверен. Я только не знаю, как буду делить их и сколько их будет.

Мушиноглазый говорит мне, что мастерская сейчас открыта, так что я могу забрать свой пакет. Бесхарактерный тип.

Я вышагиваю по улицам и анализирую каждый клочок бумаги – возможно, в него завернуты деньги. Нужно только набраться терпения и настойчиво продолжать поиски. В конце концов, деньги не могут лежать повсюду, и это даже хорошо, иначе было бы слишком много ищущих. Надо быть внимательным и найти. В этом деле участвуют двое: тот, кто теряет, и тот, кто находит. Успех гарантирован на пятьдесят процентов, так как один из двух уже налицо, то есть я, ищущий.

Спустя два часа шатания по окрестным улицам и переулкам я, усталый, возвращаюсь обратно в отель. Только половина двенадцатого. В час дня я могу идти «обедать». Зачем я все время заставляю себя двигаться? Я за всю свою жизнь не ходил так много, как в эти дни. Я убегаю от смерти. Ведь теперь моя комната выглядит как склеп.

Я вышагиваю по этому склепу из угла в угол, словно человек, упустивший шанс воскреснуть и не знающий, что делать дальше.

Неожиданно в мою дверь энергично стучат, и на пороге уже стоит широкий квадратный тип. Он не здоровается, отодвигает меня в сторону, подходит к окну, открывает его и смотрит вниз.

– Да, это было здесь, – говорит он. – Где трусики моей жены?

Так, надо объяснить поточнее.

– Пожалуйста, это была, собственно, питательная мука… – (Завтра я так и так умру.)

– Где трусики моей жены?

– Прошу вас выслушать, вообще говоря, это была питательная мука. Название уже не помню, потому что коробка потерялась. Я давно собирался поинтересоваться адресом компании-изготовителя, сейчас можно было бы позвонить, и вам бы подтвердили всю правду. Хотя нет. Стоило бы прямо на фабрике запросить, то есть на празднике во время лотереи, а не в лавке. У меня был номер 132. Утешительный приз.

– Трусики жены здесь или нет?

– Нет!

Он лезет в карман моего пиджака и вытаскивает то, за чем пришел.

– А это что?

– Я потерял питательную смесь, видите ли, она упала на крышу, и я достал ключ, но перед этим еще катушку ниток, если позволите. Я буду краток…

Нет, это пересказать невозможно.

– Что это такое? – Он сует мне под нос трусики и рычит: – Здесь монограмма моей жены!

Надо же было ей вышить эти буковки!

– Что это такое?

– Я прошу вас, я клянусь всем чем хотите, мне уже все равно, но не станете же вы думать, что я только потому говорю… и если даже… я хотел питательную муку ниткой вытащить; булавка застряла, умоляю вас, в штанах вашей дорогой супруги, милостивой госпожи, прошу вас поцеловать ей ручку за меня. Трусики все никак не хотели падать. Так они попали ко мне, и я уже собирался отнести их обратно, но вы соблаговолили заорать, что опять же вредно для голосовых связок, прошу покорно. Есть хорошее средство их подлечить. Мой друг – студент-медик и мог бы достать лекарство за бесценок или даже бесплатно, прошу покорно. Я сейчас как раз иду к нему, и в течение первой половины дня… это очень помогает… вы убедитесь, это бальзам для глотки…

– Ты знаком с моей женой?

Он достает складной карманный нож и открывает штопор. Он хочет меня убить, к тому же штопором. Это будет медленная смерть.

Обманутым мужьям нельзя противоречить.

– Да, знаком.

– Тогда выкладывай, чем вы друг с другом занимались.

– Ничем особенным.

– Твое личное мнение меня не интересует, я хочу знать факты.

– Да, это немного странно.

– Что странно?

– Пожалуйста, не орите так громко. Вам нужны ваши факты. До них мы еще не дошли.

– Ближе к делу.

– А разве я не ближе к делу? Я действительно не собираюсь уклоняться. Да, такое дело… Но если уж разбираться, то позвольте узнать, что вы называете делом?

– Что здесь произошло, ты, пожиратель фиалок! (Фиалки жрать… Боже милостивый… осенью…)

– «Сюзанна», – сказал я ей в один прекрасный день…

– Мою жену зовут Мари-Луиз.

– А я называл ее всегда Сюзанной. То была глупая привычка, признаюсь, но, если уж так случилось, не будем ломать голову над тем, отчего, собственно. Человеческие дела иной раз как фата-моргана, например… Примерно пятьдесят метров над уровнем пустыни… Как обстоит дело с составом пустынных песков?.. Что такое песчинка – не правда ли, в этом все дело?

Он ударяет по моему столу так, что тот трещит.

– Что произошло?

– Я хочу быть совершенно искренним.

– Говори!

– Кстати: лучше не слушайте, что я говорю, – боль помутила мой разум.

– С каких пор ты знаешь ее? Давно?

– Недавно.

– Уже год знаешь ее? – рычит он.

– Да… в общем – уже год.

– Ты лжешь, ты знаком с ней уже два года.

– Пусть будет так, два года.

– Словом, маленький Луи от тебя, – говорит он хрипло.

– Какой маленький Луи?

– Твой сын, – хрипит он, медленно встает и так же медленно выходит из комнаты. Почему он не попрощался? Я одного не могу понять: почему он не попрощался?

Через четверть часа в дверь стучат; появляется мужчина, ставит рядом с дверью два больших чемодана и молча выходит. Из чемоданов торчат края одежды. Видно сразу, что сборы были поспешными. Через несколько минут он снова входит, на этот раз с грудным ребенком на руках, кладет его на постель, на мгновение застывает перед ним и говорит тяжело, показывая на меня:

– Твой отец.

Он поворачивается и исчезает. Но в дверях тут же появляется Мушиноглазый и заявляет, что не может сдавать комнату на двух персон за сто тридцать пять франков. Кошмар.

Через пять минут в комнату врывается изрядно растрепанная молодая женщина.

– Он убил его! – кричит она и кидается к ребенку. Дитя орет как зарезанное. Женщина плачет, но постепенно успокаивается и поворачивает ко мне свое бледное, влажное от слез лицо. – Теперь вы можете понять, мсье, какие страдания я испытываю со стороны этого негодяя. Его ревность – чистейший ад. Он утверждает, что вы – отец моего ребенка, а мы с вами видим друг друга впервые… C'est un tragedie, Monsieur. Это трагедия, мсье. Я сегодня же уеду из города. Разрешите мне побыть здесь до отхода поезда. Мне просто опасно оставаться дальше с этим сумасшедшим. А вы все-таки мужчина.

– Да.

– Могли бы вы сделать мне большое одолжение?

– Моя жизнь принадлежит вам.

– Я вам симпатична?

– Могу я говорить в присутствии маленького Луи? Он за нами зорко наблюдает!

– Говорите!

– Я могу только сожалеть, что ваш супруг не прав. J'en suis désole, Madame.

– Правда? – тихо спрашивает она, это звучит почти как вздох.

Она опускает голову, руки ее задумчиво перебирают оборки на платье.

Маленький Луи на кровати шпионит, как заправский сыщик. Он ждет момента, когда научится говорить, чтобы затем все донести своему папаше.

Женщина медленно отворачивается от меня, открывает сумку, извлекает пудреницу и приводит себя в порядок, даже пускает в ход губную помаду. Теперь я могу разглядеть ее пристальнее. Она стройная, высокая, платье так сурово скрывает ее формы, что только такой брошенный и одичавший тип, как я, может испытывать возбуждение от увиденного.

Она поворачивается ко мне и берет мою руку.

– Окажите мне услугу. Я уезжаю вечерним поездом. Мужа я не хочу больше видеть. Кроме того, он мне даже сказал, чтобы я не приходила больше домой, потому что он сидит напротив двери с раскрытой бритвой в руке. Прошу вас, пойдите к нему вниз и потребуйте от него мое приданое. Только, пожалуйста, не пытайтесь понять происходящее. Это должно было когда-нибудь кончиться. В принципе перед вами счастливая женщина, – сказала она, и слезы хлынули из ее глаз.

– Куда мне идти?

– Второй этаж, номер двенадцать.

Я поправляю свой галстук. Ну что ж, я пойду вниз. Если муж влепит мне пощечину, я ему дам пинка и задушу его. То есть, если соблюдать точную последовательность, сначала я его задушу, а потом уже спокойно, не торопясь набью морду.

Я спускаюсь вниз и стучу в двенадцатый номер на втором этаже. Ответа нет, я вхожу.

Муж сидит за столом и пишет письмо.

– Прошу выдать мне приданое вашей жены.

– Какое приданое? – спрашивает он в ответ и совсем кротко смотрит на меня.

– Что за наглый вопрос? Я не потерплю такого обращения!

– Садитесь, я сейчас же предъявлю вам доказательства, как были помещены деньги.

– Меня не интересуют ваши инвестиции. Приданое существовало не для мошенничества.

Он выходит из комнаты, приносит бутылку вина, две рюмки.

– Мсье, давайте поговорим как мужчина с мужчиной. Я готов выплатить приданое в рассрочку.

Он наполняет рюмки и протягивает мне свою табакерку. Рука дрожит.

– Где приданое?

– О, – отвечает он и принимается гладить крышку стола.

– Ни одного сантима больше не осталось?

– Наверняка.

– Что значит «наверняка»? Отдайте то, что есть!

– Сигарету угодно? Не хотите ли отведать вина?

– Мсье, я у вас с официальным визитом, меня подкупить нельзя.

– Мы что, должны враждовать?

– Нет! – рычу я.

– Вот видишь. Сервус! Пей!

– Сервус!

– Я могу дать пять тысяч франков. На тебя я не сержусь. Ты, конечно, за это не в ответе. Твое здоровье!

– Где пять тысяч франков? Я хотел бы получить их в самых мелких купюрах.

– Во второй половине дня я пойду в банк и вечером пришлю тебе деньги наверх. Ну, так пей же!

Неожиданный поворот. Голова супруга вдруг раскалывается надвое, потом опять соединяется в целое. Ну что опять? Что со мной происходит? Мне приходит на ум… либо я задушу, либо обниму его…

Больше оставаться нельзя. Я должен немедленно идти к себе наверх, ибо, если я еще немного задержусь, мне придется в свой женский терем ползти на четвереньках.

Десятая глава

Женщина в этот момент кормит маленького Луи:

– Что он сказал?

(О, как прекрасна ее грудь!)

– Вечером деньги будут здесь, только не волнуйтесь. Собственно, спокойствие нужно только мне одному. Я срочно занялся перекладыванием с места на место печатных материалов.

Не могу же я ей сказать, что мне нечего делать.

Ее грудь так прекрасна… Чудесный, мягкий, белый маленький холм. Она так контрастирует с темным цветом платья и высовывает свою благоухающую головку, как расцветающий цветок весной… Маленький розовый бутон… Материнское молоко калорийно.

Наши взгляды неожиданно встречаются в зеркале шкафа. Женщина медленно отнимает маленького Луи от груди. Легким движением плеч она прячет свою грудь в платье и опять сидит безмолвно на краю постели, зажав руки между колен.

У меня сразу кружится голова, невероятная истома охватила все тело.

– Мадам… я… по важному делу… я должен сейчас уйти.

– О, прошу вас, если я вам мешаю… простите… наверное, плохо, что я здесь нахожусь.

– Я прошу вас остаться… я обязательно вернусь… еще не знаю, как… но обязат…

Я чувствую, что сейчас мне станет дурно. Я не хочу, чтобы меня тошнило в присутствии женщины. Все равно куда, только прочь отсюда.

Комната вращается вместе со мной. Сейчас здесь произойдет нечто ужасное, нечто страшное. Я, пожалуй, умру, но до того момента, переход… Если бы кто-нибудь пришел на помощь… Кто может мне помочь? Боже мой… Я, шатаясь на непослушных ногах, выхожу за дверь и цепляюсь за перила.

Голова моя кружится, сердце дико колотится.

Не знаю, как долго я стоял так. Не знаю, что со мной случилось.

Я ощупью осторожно спускаюсь вниз, со ступеньки на ступеньку.

Свежий воздух действует благотворно. Я стою перед входом в отель и совершенно спокоен. Только в мыслях нет четкости.

Мои мысли очень туманны.

Передо мной вдруг вырастает супруг.

– Привет, это я!

– Добрый день!

– Куда ты идешь? Я провожу тебя. В таком виде, без пальто, ты явно собрался недалеко.

– Я иду есть…

– Поешь со мной!

– Я ем всегда один…

– Мы могли бы за столом спокойно обговорить наше дело. А?

Он запросто берет меня за руку.

– Называй меня просто Луи. Я знаю здесь один приличный ресторан. Когда хочешь хорошо поесть, спроси первого же шофера. В этом шофера разбираются лучше, чем в вождении машины. Они знают Париж как свои пять пальцев.

В ресторане передо мной ставят тарелку, рюмку, прибор.

Луи составляет меню. Нам принесут два сорта вина. Аперитив тоже будет.

Закуски, устрицы, пулярка, молодой картофель, рис, раки, сладкие блюда, сыр, фрукты. О небо!

– Пойми меня, – говорит он после черного кофе и предлагает мне сигарету, – я не в состоянии вернуть приданое. Скажи моей жене, что я ее прощаю… Тебя я уже тоже простил! Черт побери, отпусти ее! Маленького Луи получаешь ты!

Маленького Луи получаю я. Маленький Луи – подарок Бога в беде.

Он, подождав немного, наклоняется ближе и шепчет:

– Ты ее очень любишь?

– Ах… нет…

– Зачем тогда вы сделали это?

– Маленький Луи не от меня.

– Ты хочешь сказать тем самым, – хрипло возражает он, – что она и тебя обманула?

– Нет… я… пожалуйста, прочти вот это.

– Что это?

– Мой заграничный паспорт.

– Зачем он мне?

– Если ты внимательно ознакомишься с ним, то сможешь констатировать, что два года назад меня еще не было в Париже. Как я смог бы… маленького Луи?

Он окаменело глядит на меня.

– Луи, я обидел тебя? Не сердись. Я не хотел этого.

– Как попали к тебе трусики моей жены? Так, он снова начинает старую песню.

– Я их вытянул наверх.

– Ты их стянул вниз, хочешь сказать. Ну-ну. Теперь уже все равно. Мне не надо было жениться.

– Я их вытянул наверх.

– Ну хорошо, ты их вытянул наверх после того, как они были уже внизу. Не собираешься же ты мне внушить, что ты их вытянул наверх, не стащив вниз? Это же физически невозможно. И вообще, как ты дошел до мысли, что я штаны…

– Я хочу тебе во всем признаться – я вижу, с тобой нужно говорить открыто. Ты – мужчина.

Он с чувством трясет мою руку.

– Так что знаешь, я жуть как влюблен в твою жену. Я могу говорить начистоту?

– Разумеется.

– Я видел, что эта женщина живет со старым дураком. То есть с тобой. Я подумал: нужно познакомиться с дамой, но так, чтобы старый дурак об этом ничего не узнал. Если я заговорю с ней на улице, она, чего доброго, расскажет ему, и он меня прикончит…

– Обязательно…

– Одним словом, я долго над этим размышлял. Наконец мне пришла хорошая идея. Милые маленькие штанишки твоей жены всегда висят в окне. Я решил их украсть и под предлогом их возвращения представиться ей. Об этом она не смогла бы рассказать тебе, ибо это звучит совсем невероятно. Ты умный, мыслящий, проницательный человек. Почему ты не стал министром?

– Да. Что было дальше?

– Однажды ночью я карабкался вниз по стене… Ты слушаешь? Я осторожно пополз вниз по стене и выкрал штанишки.

– И ты совсем не боялся, что я в этот момент высунусь из окна, удушу тебя и выброшу во двор?

– Еще как!

– Дальше. Ты познакомился с моей женой?

– Нет.

Мучительная тишина.

Мы закуриваем по новой сигарете.

– У тебя нет полегче?

– Какую марку ты хочешь?

– «Джоун».

– Кельнер, одну пачку «Мэриленд Джоун», только побыстрее, и еще одну бутылку этого недурного вина.

Он склоняется ко мне, кончики наших носов соприкасаются.

– Ты ее очень любишь?

– Очень – но теперь больше украдкой.

– Знаешь что? Я разрешаю тебе ее поцеловать. Ты можешь ей сказать это. Такой вот я муж! Я разрешаю это тебе! Ты заслуживаешь это!

– Она не допустит этого. Он блаженно улыбается.

– Мы же можем оба ее любить! Официант, счет!

В дверях ресторана мы расстаемся. У Луи срочные дела. Он придет домой поздно. Пусть жена не ждет его с ужином.

– Скажи ей, что я встретил своего директора и должен быть с ним. Вот десять тысяч франков, они твои. Китайский император шлет тебе привет. Шандор Петефи будет жить вечно.

Луи весело вскрикивает, поднимается в облака и исчезает за крышами улицы Сен-Жакоб.

– Он причинил вам боль?

Я не понимаю, что со мной приключилось. Я лежу на своей кровати. Но ведь только что я стоял в воротах отеля. На лбу у меня – холодная примочка, сымпровизированная из кружевного носового платка.

Два грустных глаза пытливо смотрят на меня.

– Он вам сделал очень больно?

Я устал. Закрываю глаза. Очертания странных предметов мелькают перед моими закрытыми веками, растягиваются, стягиваются вновь. Теперь уже ничто не причиняет боль. Блаженство – вытянуться и лежать, совершенно ни о чем не думая.

– Он вам причинил боль?

Я вспоминаю – туманно, как в мираже, – что я поднялся в свою комнату… Или нет? Голова трещит, мысли утомляют.

Звуки, мягкие, милые звуки, нисходят на меня, они идут издалека, сбегаются ко мне и ласково журчат.

– Вам надо выпить чаю… я помогу… Боже мой, вы устали?.. Если бы я знала…

Какой милый, прекрасный сон! Я приоткрываю глаза, чтобы он не улетучился.

Круглая, белая рука женщины перед моим лицом. Тихий нежный аромат окутывает меня.

– Я села к вам, на край постели… Так, сейчас будет хорошо…

Она осторожно кладет руку мне под голову и мягко поднимает ее повыше.

– Еще немного чаю… вот так.

Благотворное тепло переполняет меня. Я чувствую, как горит мое лицо.

– Что произошло?

– Я тоже хочу знать… Вы поднялись сюда… и вдруг упали… Лоб ваш кровоточит немного… Боже, как дрожит ваша рука…

Ее пальцы слегка пробегают по моим волосам. Мало-помалу окончательно прихожу в себя. Сажусь в постели. Влажная повязка соскальзывает мне на лицо.

– Подождите, я ее поправлю.

– Спасибо, мне уже совсем хорошо.

Молодая женщина стоит передо мной, улыбаясь. Как же ее зовут? Мари-Луиз… да… Я знаю ее. Но я нигде не вижу ребенка. У меня легкое головокружение, но я хотел бы встать. Я вытягиваю вперед руку, чтобы найти опору, тут она подставляет себя, и моя рука обхватывает ее талию. Теплое, красивое женское тело. Значит, это не сон. Никакое не видение. Она поправляет кружевной платочек на моем лбу. Неожиданно ее пальцы замирают, она не шевелится. Из-под ее круглой обнаженной руки я смотрю на стол.

Белый хлеб… нарезанная ветчина в тонкой бумаге… масло… сыр…

Я хочу видеть ее лицо, но она нежно удерживает меня от движений. Своим лбом я ощущаю, как тихо поднимается ее грудь. Неожиданно ее лицо скользит вниз, к моему. Красивый круглый подбородок дрожит, линия губ слегка искривляется, словно она собирается плакать. Она все ближе наклоняется ко мне. Теплая рука обвивает мою шею, она гладит щеками мое лицо. Она ласкает меня наполовину как женщина, наполовину как взволнованная девственница. Затем она уходит. Я слышу тихое шуршание ее платья; она уже стоит в двери и говорит:

– Adieu.

– Мари-Луиз.

– Ну что?

– Я до несчастья приличный человек… отчаявшийся и безнадежно приличный… и…

Она подходит совсем близко, ее тело легко и изящно прижимается ко мне. Она играет пальцами в моих волосах. Глаза полузакрыты, рот приоткрыт, она глухо шепчет:

– Теперь хватит… хватит… Мы не должны больше видеться…

– Почему?

– Потому что… так лучше… я так хочу… Дверь за ней медленно закрывается.

Перед постелью на полу лежит раскрытый французский словарь. На столе хлеб, сыр, ветчина, масло…

Ночью мне становится очень плохо.

Руки, ноги, а затем и голова начинают неметь. Грудь словно сжата в тисках, я не могу дышать. Кошмар.

Я высовываюсь из окна навстречу черному небу. Помогите!

Это оттого, что я так внезапно поел?

Я не должен был есть! Зачем я ел? Боже милосердный, будь так же добр ко мне, как к Кнуту Гамсуну.

Лишь на рассвете мне становится лучше. Чувство онемения проходит, я могу нормально двигать руками.

Я медленно тащусь обратно к кровати и уже лежа смотрю на постепенно светлеющий четырехугольник окна и свисающие куски обоев на стене.

Одиннадцатая глава

Я потерял всякое представление о времени. Мой будильник остановился.

Я осторожно поднимаюсь в постели и нигде не вижу своих ботинок. Стул, на котором обычно лежит моя одежда, тоже пуст. Кто-то украл ее, пока я спал. Боже, теперь я буду умирать не только голодным, но еще и голым. Диким рывком я выпрыгиваю из кровати, в глазах все потемнело. Что бы это значило?

Приступ головокружения. Только не пугаться! Я стою перед кроватью совершенно одетый, в обуви. Правильно, я ведь даже не раздевался вчера вечером.

Галстук мой съехал набок, волосы нависают на лицо. Разбитое зеркало так смешно искажает мою физиономию. Вообще-то надо бы умыться.

Вода холодна, меня словно колют мелкими иголками, когда я погружаю в нее руку. Но после процедуры приятная теплота окутывает меня.

Когда я вытираю руки, происходит нечто кошмарное. Я замечаю, что из моего кармана торчит что-то белое. Я вынимаю это. Кружевные трусики.

Кровь ударяет в голову и начинает громко стучать в висках.

Я засунул это в карман после того, как вытащил наверх… Одним словом… одним словом, с той поры ничего не произошло. Мужчина, женщина, ребенок – их никогда не существовало в реальной жизни. Я страдаю галлюцинациями. Я сошел с ума. Без сомнения.

Тотчас я чувствую сильное давление в головном мозгу. Я помешанный. Поэтому у меня затекают ноги, руки и голова.

Что мне теперь делать?

Что предпринять? Я нахожусь вместе с одним чокнутым. Какие меры предосторожности существуют в таких случаях? Ведь я могу быть опасен даже для самого себя. Надо бежать прочь. То есть мне надо убежать из своего тела.

Сумасшедших лечат холодной водой. Холодные обмывания. Я с лихорадочной быстротой раздеваюсь. (Надо заказать себе смирительную рубашку.) Может быть, еще не слишком поздно. Дрожащими руками я ставлю таз на пол, наполняю его холодной водой и встаю в него. Но ведь нужно лить холодную воду и на голову… Я выпрямляюсь, взгляд мой падает на стол.

Боже милостивый, там все еще лежит тонкая бумага… Я вот-вот заплачу от радости… В этой бумаге лежала ветчина. Даже крошки остались… и корка от сыра… Значит, все было на самом деле. Это доказательства. Можно дотронуться до бумаги и до хлебных крошек.

Спокойно одеваюсь и торжественно-медленно, осторожно спускаюсь по лестнице. Колени мои трясутся при каждом шаге. Воздух на улице резкий и насыщенный. Я механически переставляю ноги, мне кажется, это происходит независимо от меня, возможно, я не смогу остановиться, когда захочу, или не смогу сдвинуться с места, если остановлюсь. Во всяком случае, самого плохого я избежал. Несчастье – не умереть, несчастье – спятить с ума!

Может, мне посчитать, сколько шагов в длину имеет улица Сен-Жакоб? Нет, это слишком утомительно.

Я прогуливаюсь туда и обратно напротив отеля. Может, мне удастся повидать Мари-Луиз, когда она выйдет или когда будет возвращаться, если уже вышла.

Милая Мари-Луиз… милая Мари-Луиз…

Я стою перед мясной лавкой и наблюдаю через витрину, хорошо ли внутри обслуживают покупателей.

Кажется, клиентам всегда отвешивают больше мяса, чем они заказывают. Хоть эти подмастерья всю жизнь только и занимаются взвешиванием, все равно у них нет достаточного чувства веса, чтобы не ошибиться каждый раз на несколько десятков граммов.

Каждый мясник толстяк, и каждый булочник тоже.

Это становится скучным. Я снова поднимаюсь к себе в комнату и гляжу в окно. Если бы Мари-Луиз захотела, она могла бы увидеть меня из своего окна. Может быть, она поднимется. Это даже лучше, что я сижу дома.

Я жду до четырех часов пополудни и внезапно чувствую себя уставшим от ожидания. Но разве я влюблен в эту женщину? Чушь какая-то.

Я пойду в Люксембургский сад и забуду про нее.

В парке я неожиданно встречаю того друга, которому в лучшие дни одолжил на короткое время триста франков. С той поры я его больше не видел. Не видел ни друга, ни трехсот франков. Мерзкий негодяй, презренный тип… Сердце у меня сильно бьется. Удушить бы без лишних слов эту сволочь.

– Сервус!

– Как дела?

– Спасибо, хорошо. Что с тобой стряслось?

– Ничего особенного.

А что со мной могло случиться? Лучше бы сказал, что случилось с тремястами франков! Или он вообще не собирается их отдавать? А он тем временем уже заговорил о прекрасной погоде.

– Дай мне свой адрес, – говорит он наконец. – Я несколько раз намеревался зайти к тебе, но не знаю, где ты живешь. Иногда появляется желание от души поболтать…

Возможно, он стесняется и хочет мне прислать деньги почтой.

– Сервус.

Он аристократически подает мне руку и со спокойной совестью идет дальше. На его брюках даже свежеотутюженные складки.

Не имеет смысла огорчаться поведением подобных людей. Чем раньше их забываешь, тем лучше. Его я действительно могу легко забыть, но деньги!.. Это будет потруднее.

Вот он обернулся.

Он видит, что я смотрю ему вслед. С Минуту стоит, потом идет назад. Если он до меня дотронется, я убью его!

– Скажи-ка, я тебе ничего не должен?

– Должен.

– Сколько там было?

– Триста франков.

Он озадачен. Надо было сказать «сто», тогда он дал бы хоть что-нибудь.

Он достает бумажник, вытаскивает три стофранковые ассигнации и протягивает их мне.

– Знаешь, я немного забывчив. Сервус.

Тип дал мне эти триста франков как подаяние. Надо бы пойти за ним и швырнуть деньги прямо в лицо. Строит из себя важную персону, наверно, думает, что у него на это больше прав, чем у меня. Один из моих предков был важной шишкой при дворе самого короля Маттиаша, ты, ничтожество…

После этого я начинаю жить.

– Такси! В отель «Ривьера»!

Я не поддамся судьбе. Негодяи!

Я стучу в дверь конторки гостиницы. Вероятно, я ему помешал экономить.

– Что угодно, мсье?

– Я заявляю, что уезжаю и освобождаю комнату, – вот что угодно, мсье.

– Но почему, прошу вас? Может, вы недовольны комнатой?

– В ней даже нет кресла!

– Мсье, еще до вечера кресло будет стоять в вашей комнате.

– Ну хорошо. Я выхожу.

– Шофер, отвезите меня в приличный ресторан, но я предупреждаю вас, если он окажется убогой харчевней, я пристрелю вас на месте.

– Прошу покорно! – говорит водитель и жмет на газ.

– Стойте! Что это за машина? Куда мне девать ноги?

– Может быть, мсье будет угодно лечь на бок, – говорит таксист и ухмыляется. – Или, может, сядете на пол и положите ноги на сиденье.

– Пожалуйста, не наглейте! Я мексиканец! Поехали!

Из зеркальца заднего обзора на меня смотрит смертельно-бледное, осунувшееся лицо – чужое, со сверкающими глазами. С таким лицом невозможно быть молодым. Мне двадцать шесть лет…

Мы летим по Большим Бульварам, сверкают яркие вывески – пульсирует жизнь. По тротуарам течет людской поток. Фигуры стройных женщин возникают, проскальзывают мимо и исчезают в толпе. Такси не открыто, а закрыто.

– Эй, водитель, остановитесь! Откройте крышу!

– Для чего? Сейчас ведь не лето?!

– Я вас не спрашиваю, какое сейчас время года, а прошу открыть эту штуку.

– Немного дождит, мсье.

– Не говорите мне об абстрактных вещах. Мне нужен воздух. Заметьте себе это, вы, невыносимый тип. Разумеется, я все оплачу.

Он откидывает крышу.

Чертовски холодно. Он смотрит на меня с недоверием.

– Вы американец, мсье? Тогда я знаю один блестящий трюк. Вы покупаете одну-две бутылки шампанского и набор рюмок. Из каждой рюмки вы выпиваете только раз и затем бросаете ее мне в голову. Каждый раз это будет стоить пять франков. Я тем временем продолжаю ехать, естественно.

– Это чушь! Поехали!

– Но зато дешево! У меня есть еще одна идея. На каждом перекрестке вы даете мне пощечину, это стоит тоже пять франков.

– Хватит! Поехали – или вы свои глаза понесете домой в кульке!

Мы сворачиваем в узкую, тихую улицу и останавливаемся перед мрачным зданием. Перед ним горит небольшой красный фонарь.

– Что это значит? Вы привезли меня в полицейский участок?

– Здесь ресторан, мсье.

– Здесь? Что это за кабак? Я сказал вам, что хочу в престижный ресторан!

– Только не волнуйтесь. Тут так престижно… Желаю вам, мсье, чтобы у вас хватило денег оплатить ваш обед!

– Подождите!

– Пожалуйста, – отвечает шофер и шепчет мне дополнительно: – Только будьте внимательны, здесь каждый вдох стоит денег.

Все ясно: водитель тоже чокнутый.

Когда я вхожу в зал, ко мне спешат примерно двести мужчин во фраках, сплошь безупречные, угрюмые джентльмены.

Зал с господами во фраках выглядит как аристократический бал, с которого куда-то сбежали все дамы. На их месте расставили столы, на столах – цветы; потому-то и мрачны одетые во фраки господа.

Все обтянуто красным бархатом, и загадочный свет пробивается прямо из паркета. На стенах висят большие стеклянные бабочки всевозможных расцветок, они тоже испускают свет.

Паркет покрыт ковром, который имитирует цветущий луг. В середине каждой из стен – огромное, безрамное зеркало, отражающее внутренний интерьер зала и создающее впечатление бесконечности. Число безупречно мрачных кельнеров умножается. Я тоже стою повсюду, дрожащий, во многих экземплярах.

Группа фрачных мужчин кланяется мне и при этом смотрит на меня так озабоченно, словно я тяжелобольной перед операцией.

Куда мне сесть? Все равно. Весь мой аппетит пропал.

После короткой агонии я выбираю один из столов. Два господина во фраках встают справа и слева от меня и остаются так стоять вплоть до конца трапезы.

Трое других кельнеров плечом к плечу стоят перед моим столом. Метрдотель склоняется ко мне, он держит посеребренный блокнот и карандаш. Лицо его выбрито до красноты. Глаза плавают в синем свете, череп желтоват, на внушительной лысине – несколько бесцветных волосков. Он зачесывает их поперек, от одного уха к другому. Смешная мода. Эта голова, если смотреть вблизи, сигнализирует о следующем: перед вами один из тех мужей, которых их жены не обманывают лишь тогда, когда у них на это нет времени.

Меню не упаковано в позолоченный переплет, и это действует успокаивающе, гораздо менее утешительны наименования блюд. Обозначения длинны, перечисляются имена давно почивших генералов, поэтов и прочих немыслимых личностей, о которых можно думать в любой связи, только не когда голоден и хочешь есть.

Чтобы затяжные поиски не были истолкованы как беспомощное шараханье провинциала, я быстро выбираю двух генералов и одного академика. О последнем я тут же сожалею. Я всегда считал его труды неперевариваемыми; соответственно и названное в его честь блюдо вряд ли съедобно.

Метрдотель удаляется вместе с тремя кельнерами, двое других остаются стоять позади меня. Эти люди начисто лишены всякой сердечности и деликатности. Если бы по меньшей мере один из них носил очки, чтобы хоть благодаря им выглядеть полюбезнее, как, например, стараются делать врачи перед операцией, когда глядят на пациента, похлопывая его по рукам: «Ну, ну, не надо бояться, милый друг, скоро все будет в порядке!»

Неожиданно звучит музыка, приглушенно и издалека, словно играют где-то под землей. Она на ощупь вскарабкивается наверх, становится громче, расстилается над ковром и скулит прямо в уши. Как и в уши безупречных фрачных господ, которые, ничуть не взволнованные, стоят группой в конце зала. Иногда они безо всякой нужды поправляют букетики на столах, наблюдая при этом за мной.

Наконец появляется первое блюдо. Прибыл один из господ генералов.

К моему столу подкатывают маленький столик на четырех колесиках – это выглядит точно так, как столы для инструментов в операционной. Но хлороформом не пахнет. Метрдотель с дьявольской ловкостью принимает свои меры. Раздаются команды, которых я вообще не понимаю. Слава Богу, что меня ни о чем не спрашивают! Большая серебряная крышка поднимается, из-под нее извлекается маленькая черная рыбка и возлагается на серебряную тарелку. Рыбка испускает пар.

На столе прибор для еды: шесть вилок, шесть ножей, три маленькие ложки и пять рюмок. Последние различной емкости и стоят тесно одна к другой, как органные трубы.

Душу мою охватывает легкое беспокойство.

Маленькая рыбка лежит передо мной и ждет; два фрачных господина тоже ждут.

С точки зрения логики к маленькой рыбке надо подступать с наименьшим ножом и наименьшей вилкой, но мы в Париже, и здесь все подчиняется совершенно иной логике. Двери должны закрываться так, как будто их хотят открыть; трамваи ходят в абсурдных направлениях и т. д.

Следовательно, за маленькую рыбку надо приниматься с большим ножом и большой вилкой. Возможно, еще лучше остаться нейтральным и выбрать прибор средней величины. Во время моей тихой медитации возникают новые осложнения. Подходит запыхавшийся фрачный господин и ставит на стол банку с черным сапожным кремом, эта банка тоже уложена на серебряную тарелку.

Надо поторапливаться, иначе история станет еще запутанней.

Я соскабливаю рыбку и разделываю ее. Неожиданный оборот: у нее нет спинного хребта. Это моллюск, наподобие Мушиноглазого. Ну да ладно. Я разрезаю его на куски и ем. Он невкусный, но это меня не удивляет. Что вообще хорошего в жизни? Когда я сюда входил, я уже знал, что здесь ничего хорошего быть не может. Крем для обуви я даже не трогаю. Если бы у него по крайней мере было название.

Оба фрачных джентльмена у меня за спиной застыли как статуи и не шевелятся. Какое у них назначение здесь? Зачем они неподвижно уставились в воздух? Они определенно делают это не за так. Я готов заплатить даже за то, чтобы они ушли, чтобы хоть один из них убрался.

Когда я положил на место прибор, подошел господин, что был справа, он наклоняется к столу и нажимает снизу на кнопку звонка.

С шумом появляется господин во фраке; господин, что слева, отдает ему мою тарелку.

Одновременно сервируется стол под второе блюдо.

Короче, один для звонков, другой для очистки стола. И второе блюдо тотчас приносится. Никакой паузы, мне не надо ничего делать, кроме как есть. Ну, и платить. На стол ставят голубую чашку. В ней кипяток, и в нем, если не ошибаюсь, плавают по кругу кусочки лимона. Нечто ножеобразное, возникшее, пожалуй, из скрещивания вилки и ножа, лежит рядом. Кроме того, передо мной ставят также пузырек с микстурой и непонятную четырехугольную вещицу на небольшой изящной тарелочке.

Оба господина сзади меня ожидающе смотрят в расположенное напротив зеркало. В первый момент у меня возникает идея помыть руки. По обстоятельствам надо, видимо, в воду добавить несколько капель микстуры. Но как будет смотреться мытье рук посреди трапезы, не в начале и не в конце? Я же ничего не ел руками. А что там в станиолевой бумаге на тарелочке? Это ведь тоже относится к сему блюду.

Один из господ сзади меня тактично наклоняется и легким, невесомым жестом придвигает вещицу в станиолевой бумаге ближе к голубой чашке, чтобы намекнуть, что эти два предмета связаны между собой, и тут же в качестве запоздалого предлога разглаживает скатерть. Он хочет сказать следующее: «Мсье, эта вещь в станиоле относится к этому отряду, но я не потому придвинул ее, чтобы обратить на это ваше внимание, а потому что на скатерти образовалась складка; этого же у нас допустить никак нельзя. Я был бы безутешен, если вы мои действия истолкуете как указание, мсье. То была просто счастливая игра случая, которым вы должны воспользоваться, мсье».

Через десять минут я так или иначе уйду отсюда и никогда в жизни не вернусь.

Я беру вещь в станиолевой бумаге и осторожно разворачиваю ее.

Она поразительно легка, внутри что-то зеленое. Едва я успеваю взять это в руки, как оно выскальзывает, и ковровое море беззвучно поглощает его.

Оба господина сзади меня ничего не видели, я тоже.

Снова появляется метрдотель. Он еще ни о чем не догадывается. Я вижу это по его глазам: он ищет проблему в серебряной бумаге. Обеспокоенно смотрит на меня: уж не съел ли я это? Я рисую ножом небольшие змеистые линии на скатерти, чтобы успокоить его. Не дрейфь ты, неудачник, если даже я не боюсь! Иди лучше домой, ведь твоя жена наставляет тебе рога, безликий ты тип.

Теперь подают второе блюдо, академика.

Этот член академии уже при жизни проявлял не много фантазии: опять рыба.

Сначала в изысканном стеклянном сосуде приносят рыбу с метр длиной, чтобы я видел, что она жива, и успокоился. Роскошный экземпляр. Нужно бы обязательно рассматривать ее через пенсне, я чувствую это. На всякий случай я встаю.

Вот он, торжественный момент, когда нужно представляться даже рыбе.

Рыба уносится на кухню.

Наливают вина, музыка снова ползет по залу.

В этот момент в зал входят дама и господин. Дама – от макушки до пят декольтирована – останавливается в дверях и с достоинством контролирует взглядом все зеркала, в которых она тиражируется. Это придает ей мужества, и она начинает ползти словно тонкий тростник, со сдержанными и тактичными вывихами плечей, причем ее живот совершает небольшие полукруглые движения. Проходя мимо меня, она неожиданно распахивает глаза и быстро закрывает их.

Это страшно, но совершенно излишне.

Сережка у этой женщины стоит намного больше, чем вся моя жизнь, а эта женщина давно уже не придает большого значения своим серьгам. Она давно уже не придает большого значения ничему, лишь собственная жизнь ей еще не опостылела. Но об этом заботится мсье в ее обществе, который короткими шажками неуклюже ступает за ней; он лыс, обладает потухшим взглядом и двумя мешками под ним. Конечно, он безумно любит эту женщину, только с последствиями все еще не может примириться.

Наконец снова появляется персонал, торжественная процессия приносит труп жившей еще недавно рыбы. Метрдотель снимает серебряную крышку гроба, под ней лежит распростертая на одре рыба, между листьями зелени, с выпученными глазами, немо и неподвижно. Во всяком случае, аминь. Зеленые листья есть нельзя, это я уже знаю; однажды я попробовал это сделать, было невкусно. Это только оформление. Счастье тому, у кого образование. Эта мысль почти веселит меня.

Итак, когда родился Карпио Лопе де Вега – в 1562-м или 1652-м? Ну а вечность? Сколько кусков сахара клал в кофе Бальзак? Он пил его без сахара. Так что со мной так просто не получится. Можно мне подать что угодно – меня не смутишь. Такие преступные рожи, и теперь они приносят мне рыбу.

Метрдотель демонстрирует высокую степень акробатики в сервировке. При этом его лицо преображается и теперь так же одухотворенно скучает, как у профессора, еще до операции узнавшего, что пациент не заплатит. Прежде чем взять в руки нож, он виртуозно вертит им в воздухе и в решающий момент подхватывает его. Такое можно видеть лишь в варьете. Там, правда, дешевле.

Рыба удивительно вкусна, поданный к ней соус тоже.

Тем временем дама и господин заказывают такую же маленькую черную испаряющуюся рыбку, и тут происходят поразительные вещи.

Выясняется, что из рыбы с помощью сапожного крема приготовляется паста для бутерброда, которую нужно есть на тосте.

Я тактично смотрю на двух фрачных господ за моей спиной. Они спокойны как статуи. По выражению их лиц невозможно установить, что приключилось со мной, хотя они определенно все видели – если и не впрямую, то через зеркало. Однако лица их невозмутимы. Представляю, как должны клокотать их внутренности.

Можно ли здесь потребовать порцию двууглекислого натрия? Вряд ли.

Зачем я ел маленькую черную рыбку ножом и вилкой? Ну что ж, по крайней мере у меня есть над чем поразмышлять.

Я бы еще поел от другой рыбы, но у меня ее неожиданно забрали.

Но зато мне наливают вина из другой бутылки, и музыка снова начинает всхлипывать.

Зачем я ел маленькую черную рыбку ножом? Так или иначе, эти два кельнера сзади меня – идиоты. Теперь несут второго генерала…

Интересно, как решили среди военных проблему умственного превосходства, вызывающую неприятные моменты? Есть рядовые, ну, и фельдфебель всегда умнее, чем рядовые, лейтенант умнее фельдфебеля, после лейтенанта идет старший лейтенант и так далее. Чем выше звание, тем умнее его носитель. У них все связано с рангом. Солдат должен принимать это к сведению, что он и делает. Если, к примеру, лейтенант хочет быть умнее, чем майор, из этого получается дуэль. В общем и целом за военными ходит слава, что офицеры ухаживают за красивейшими женщинами, а гуляют под руку с безобразнейшими. Это залог. И почему супруги некоторых офицеров сердятся на моду?

Это мне пришло в голову само собой, пока несли генерала.

Уже принесли.

Я смотрю на блюдо и не знаю, что мне делать.

Если рыба и теленок вступают в интимную связь, следствием может быть только аборт.

Новое вино. И сыр. Какой-то вид булочек. Вина меняются беспрестанно. Черный кофе.

Лысый мсье, пришедший до этого с дамой, расплачивается.

Он дает на чай пятьдесят франков.

Чудовищно.

Я тоже расплачиваюсь.

Мне приносят счет в сложенном виде, запрятанный под салфетку, как семейный позор. Видимо, следует вообразить, что это телеграмма.

Только осторожно, милый, сначала нижнюю строчку.

Двести одиннадцать франков.

Хотел бы только знать, откуда взялись еще эти одиннадцать франков?

Чаевые сжирают еще пятьдесят франков. У меня остается тридцать девять франков… Ну, черт побери… Если бы я хоть не ел маленькую черную рыбку ножом.

Я ухожу из ресторана. Фрачные кланяются как сумасшедшие. Мне удалось их убедить, что я джентльмен. Они не подозревают, что это было в последний раз.

Такси стоит перед рестораном и ждет меня.

Я плачу двадцать два франка. Побудь я в зале подольше, я бы здесь, снаружи, не смог бы расплатиться. Если бы я только не ел черную рыбку ножом и вилкой!

Я иду пешком по Большим Бульварам, и свежий воздух немного приводит меня в чувство. Сейчас я пойду назад и скажу обоим кельнерам, почему я маленькую черную рыбку съел вместе с кожей. Я им скажу, что рыбка называется «бубис минералис» и ловится в мексиканской бухте, вблизи Камчаткарутки. Приманкой служит таракан. Не перебивайте меня, я вижу, вы глупы и цепляетесь за вашу географию. Его ловят на таракана, дедушка. Знаете, почему я ел ее вместе со шкурой? Эх вы, несчастные, вы что, даже не знали, что кожа «бубис минералис» богаче всего витамином D, который, однако, концентрируется только после прикосновения ножом и вилкой? У вас что – культурный ресторан или нет? Вы вообще-то кончали гимназию? Нет, по-латыни это называется «пластикус вульгарис». Что так называется? Неважно. Уж выто определенно нет, это точно. Прямые потомки диких генитов и леитов, живших у подножий Гималаев в 462 году до Рождества Христова… Неожиданно пришли лемуры, дружочки мои, но сначала они избили до крови нарвов. Вождь племени, великий Вокативус, бежал с поля боя, придерживая при этом штаны. У него была красавица дочь, здоровая стерва, услада. Вы что думали? Я буду вам всю мировую историю излагать? Честь имею!

Я голоден. У меня еще есть четырнадцать франков. Может, мне завернуть в ночное бистро и поужинать? Ну, нет, после маленькой черной рыбки не будет никакого ужина, понятно?

Я спускаюсь в метро и на остановке у Буль'Миша снова выхожу.

Нет никакой логики и никакой благотворной постепенности во всем, что со мной происходит.

По бульвару проходят и прогуливаются счастливые, довольные люди. Элегантные женщины, красивые и молодые, покачивают бедрами. Студенты бьют друг друга по спине чертежными линейками, насвистывают шлягеры и отпускают скромные замечания по адресу одиноко прогуливающихся женщин.

Я не виноват, но я чувствую чудовищный голод. В чем дело? Мой желудок хочет получить сразу все пропущенные мной обеды и ужины? Дважды ужинать – нет, так не пойдет. Что я сделал со своими франками, Боже праведный, что я сделал? Разве едят за двести франков маленькую рыбку с вилкой и ножом в руках? Только теперь я начинаю по-настоящему понимать, что со мной стряслось.

Я хочу в каком-нибудь баре заказать кофе с двумя рогаликами.

В следующий раз, когда я опять буду при деньгах… Самое ужасное, что мне некого бояться, кроме себя самого. Ибо во мне существуют два человека – подлый и разумный. Как только денег нет, пробуждается разумный, но эффективными его действия не назовешь, он только констатирует безумные поступки и поучает меня на будущее. Злой же человек толкает меня в пропасть. Напрасны все благие намерения, злодей только слушает и для видимости говорит всему «да».

Теперь наступает решающий момент. Четырнадцать франков нужно спасать. Я зайду в небольшое кафе и выработаю оперативный план по спасению четырнадцати франков. Имеет ли смысл тратить на это деньги? Да, имеет, потому что благодаря этим расходам можно избежать больших. Это педагогический совет.

Для чего нужен тут педагогический совет? Тут пригодятся мои навыки в философии. Черт с ними, с этими франками. Сделаем вид, будто их никогда не было. Идиота, который мне их вернул, я вовсе не встречал. Мои мысли идут дальше. Я вообще никогда не давал ему триста франков взаймы. Деньги были проедены уже давно.

Нужно продолжить жизнь точно с того момента, где я прервал ее в первой половине дня. С той поры я даже набрался опыта. Богатым людям не позавидуешь. Они обязаны есть таких маленьких черных рыбок.

Но не с ножом и вилкой!

Цыц!

Займись-ка, пожалуйста, новой мыслью.

Лучше буду рассматривать прохожих. Интересно, сколько денег у каждого из них в кармане?

У этого с усами как у моржа примерно тысяча франков. Он идет домой и будет ужинать. (Я ужинал в семь часов, это тоже было идиотизмом, но еще довольно невинным.) У его жены плоский нос, и он говорит ей:

«Знаешь, Адриенна, если погода и завтра будет хорошей, мы пойдем в парк».

«Ладно, – отвечает Адриенна, – только не закуривай сигарету. Сейчас будем есть».

И Адриенна накрывает на стол.

«Салат будет?»

«Конечно», – говорит она.

Он выпивает две рюмки аперитива и садится за стол, чтобы почитать газету. Окно квартиры выходит на улицу, по которой другие люди идут домой – они тоже будут ужинать, но никаких черных рыбок, это мы можем констатировать. (Слыхано ли, чтобы кто-то посреди голодной смерти ел черных рыбок?)

Так что, пойти ли мне снова поесть или лучше настроиться на нужду, купить какао и сахар? Ужин был бы неплохим мероприятием, но спустя полчаса он забудется, а нищета определенно будет длиться дольше. Мы не должны также упускать из виду, что хорошая еда обычно обладает эффектом, который может действовать до утра. И даже еще дольше. Ведь в первую очередь речь идет совсем не об удовольствии, а о калорийности блюд, которые поедаются. Если бы я, скажем, сейчас съел картофельного супа, крупных бобов и тому подобного, я бы до завтрашнего вечера не испытывал голода. Но где тут найдешь крупные бобы?

Сколько народу крутится тут, и никто даже не знает, что это такое. И это образованные люди? Ха-ха!.. Что такое? Уж не слишком ли много вина я выпил?

Сколько вокруг красивых женщин, однако и как много таких, о которых я никогда не буду знать, что они вообще существовали. Если бы мне вдруг пришлось выбирать, на какой бы из них я женился? Только не на толстой, хотя как раз такие дольше выносят нищету; некоторое время моя жена могла бы питаться собственным жиром. Она бы даже радовалась, что его становится все меньше. «Ягненочек, я со дня на день становлюсь все стройнее!» Но спустя месяц-другой наступил бы крах. Худые выдерживают голод дольше, во всяком случае, часто приходится слышать: «Слушай, ты, она же худоба!» – «Правильно – ты посмотрел бы, что она ест!»

Существует ли еда, которую я сейчас не стал бы есть? Когда я был маленьким и воспитывался в интернате, я с отвращением ел запеченный картофель и лапшу со сливовым повидлом. Стоп! Был ли я тогда прав? Н-да, молодость весьма легкомысленна. Мучные блюда не только насыщают, они весьма способствуют полноте. А запеченный картофель? Один слой картошки, один слой яиц вкрутую, нарезанных кружочками, немного сметаны; затем верхний слой запекается до поджаристой корки. Я пытаюсь наложить себе порцию побольше. «Постой, не так много! Подумай о своем брате!»

Черт возьми, до чего шикарна женщина, что идет сейчас передо мной. Талия ее стройна, платье на бедрах натягивается при ходьбе. Аппетитная персона, и с такими совершенными ногами, что просто чудо, как они могут нести такое чарующее тело. Как красиво и с легким извивом ноги от лодыжки постепенно расширяются кверху, у коленей они прячутся под юбкой, становятся еще шире, чтобы у талии неожиданно вновь сузиться, стать стройными. (Как сказать по-французски «она раскачивается на бедрах»? Elle balance ses hanches au rhythme de ses pas… Или проще: elle se tortille.)

Бог мой, это элегантная, крупная женщина, и так красива сзади, что ее надо бы просто обогнать и сказать в лицо: «Mes hommages, Mademoiselle, меня зовут Икс-Игрек. Хотите стать моей женой?»

Дама, безусловно, позовет полицейского, хотя некоторые маленькие глупости в ее биографии есть. Французы утонченны: если им случается учинить большую проказу, они говорят: «Я сделал маленькие глупости. J'ai fait de petites folies».

Мне так хочется хотя бы погладить эту женщину. «Ну, не бойтесь же, моя милая, вы тоже когда-нибудь состаритесь и еще вспомните обо мне, плача: „Я не позволила ему меня погладить, и смотри-ка, я же стала старой“. Да-да».

Теперь я смотрю на нее спереди. Кстати: уже несколько месяцев, как я не вглядываюсь больше в лица женщин. Она стара. Но может, виновато вечернее освещение? Эта, пожалуй, была бы мне даже благодарна, если бы я стал с ней заигрывать. О Боже, я ее смог бы омолодить… Так, ладно, заигрывать так заигрывать, я только хочу еще раз взглянуть на нее сзади. Фантастика! Теперь я снова смотрю на нее спереди; сколько ей может быть лет? Женщина свой возраст носит не на лице. У женщины возраст написан в сердце, а не на лице.

Разве это не страстная, породистая особа! Попробовал бы кто-нибудь при ней читать в постели газету и тайком подремывать. Она сразу вышвырнет такого из постели. Роскошная стерва. Теперь я снова посмотрел на нее сзади. А сбоку? Я ведь еще даже не видел ее сбоку. Неожиданно она останавливается.

– Скажите, вам что-нибудь нужно от меня?

– Мне? Нет… ничего.

– Вот это я и хотела знать. Я иду домой, спать.

Двенадцатая глава

Перед моим камином стоит новый предмет меблировки: кресло немыслимого цвета. Я встал уже в пять утра, оделся и уселся в кресло. Вчера на это не было времени, я очень устал и сразу лег спать.

В полдень я устал уже и от кресла и встал, чтобы слегка отдохнуть. Позднее я пошел в Люксембургский сад, на свой якобы обед.

Парижская осень засвидетельствовала саду свое почтение. Деревья засыпали листьями извилистые тропинки, а на небе ветер гонялся за быстро плывущими облаками.

Навстречу мне идет ребенок с гувернанткой и наклоняется, чтобы поднять кусочек гравия.

– Не прикасайся! – кричит гувернантка. Она вытирает ему руку и дает шлепка.

Со мной это вроде бы тоже когда-то было…

Солнце еще греет, многие сидят в саду и принимают солнечные ванны. Дни становятся все короче, а вечера прохладнее.

На авеню Обсерватуар есть две маленькие узкие полоски зелени – сады Обсерватории. Они выглядят как продолжение Люксембургского сада, но только с отдельной оградой. Они и закрываются позднее, и любовные парочки чаще посещают их в душные летние вечера. Если женщина чувствует себя одиноко, она просто приходит в один из этих маленьких садов и садится под деревья, чтобы взглянуть на звездное небо; долго сидеть одной ей не приходится.

Но лето уже прошло. Холодные осенние вечера убивают любовь и мух. Здесь прогуливается и прозаическая публика: рабочие, гувернантки или пенсионеры. Фармацевтический факультет Сорбонны находится тоже здесь. Студенты и студентки носятся по аллеям или садятся и листают свои книги.

Это тихий отгородившийся квартал. С обеих сторон на зеленую листву двух садиков уставились вечно закрытые окна фешенебельных домов. В каждом садике по две аллеи. Между аллеями тянется окаймленная цветами полоска газона со статуей на каждом конце. Вдоль аллей есть деревья и кресла, можно опуститься в кресло, чтобы вдохнуть немного романтики под шевелящейся от ветра листвой или наблюдать за бегущими облаками и порхающими голубями. На одной из сторон от Люксембургского сада видно здание сената, на другой на фоне серого неба вырисовывается купол Обсерватории.

Я люблю здесь прогуливаться и воображаю себя владельцем майората, медленно шагающим, заложив руки за спину, по аллеям под шуршание листьев на деревьях. «Господин граф, вы обронили тысячу франков». – «Оставьте их, мой дорогой. Их подметут вместе с листьями».

И тут со мной происходит нечто чрезвычайное.

С внутренней стороны аллеи, в первом садике, сидит молодая девушка лицом к газону. Она что-то читает и делает выписки. Определенно студентка. Когда я прохожу мимо нее, она поднимает голову и смотрит на меня.

Это та молодая девушка, которую я уже встречал в этом саду, в тот раз пожилая женщина показывала ей роман.

Чудесное совпадение.

В этом городе живут почти четыре миллиона человек. Дважды встретить одного и того же – это чудо.

К тому же она сидит вовсе не на бесплатной скамейке. Она, должно быть, из верхней десятки тысяч.

Я поворачиваюсь и останавливаюсь перед деревом, которое к ней ближе всего. Она взглядывает на меня и улыбается.

Я принимаю внезапное решение.

– Bonjour, Mademoiselle.

– Bonjour, Monsieur.

Она ответила на мое приветствие.

Она закрыла глаза и ответила мне так – я клянусь, – так сердечно, как будто мы давно знакомы. Даже немного улыбалась при этом «Бонжур, мсье». Кстати, я тоже приветствовал ее как абсолютный джентльмен. Один из моих предков был большой шишкой при дворе короля Маттиаша…

Надо бы продолжить начатое, но она больше не смотрит в мою сторону. Она продолжает читать. А я всего-навсего стою и жду.

Спустя какое-то время молодая девушка снова поднимает взгляд и – ждет. Я оборачиваюсь.

Может, кто-то стоит позади меня, кому предназначена ее улыбка. Там никого нет.

Наверняка прочитала что-то, над чем не могла не рассмеяться.

Если она еще раз мне улыбнется, я подойду к ней. Она больше не смотрит.

Я не спеша пройдусь мимо нее, сейчас так и так никого нет поблизости.

Когда я поравнялся с ней, она подняла взгляд от книги, слабая улыбка появляется на ее лице.

С дрожащими коленями я подхожу к ней и спрашиваю хрипло:

– Что вы читаете, мадемуазель?

– Книгу, – говорит она, нисколько не удивляясь.

– Роман?

– Ага.

– Интересно?

– Очень.

– Могу я сесть к вам?

– Если угодно…

Конечно, студентка. Я вел себя корректно. Один из моих предков…

– А что вы там пишете? Делаете заметки?

– О нет. Скучно все время читать. Когда появляется мысль, я ее записываю для себя.

– Можно прочитать?

– Вы очень любопытны. Нет, вам нельзя. Скажите, почему вы заговорили со мной?

– Почему вы мне ответили? Она смеется.

Боже милостивый, вот рядом со мной сидит живая женщина, она говорит со мной и смеется. Ее синие глаза прекрасны, волосы волнисты и белокуры. Как будто немножко грустна, так по крайней мере мне кажется.

– А на книгу тоже нельзя взглянуть?

– Пожалуйста.

У нее красивые белые руки с узкими ухоженными пальцами.

– Да это же стихи!

– Да.

– Перед этим вы говорили, что читаете роман!

– Да? Я так говорила?! Очень может быть.

– Вы часто приходите в сад?

– Да, довольно часто.

– Вы студентка?

– Нет.

– Где-нибудь служите?

– Да что же это? Разве мы в суде? Господин следователь, мне девятнадцать лет, блондинка, глаза голубые, подбородок нормальный. Я живу у родителей, единственный и избалованный ребенок, встаю в одиннадцать часов, завтракаю в постели. Я люблю Поля Валери и Розамунд Жерар. «Свирели» – очень хорошая книга. Зачем вы, собственно, заговорили со мной?

– Я очень скучал.

– Это неправда.

– Тогда не знаю почему.

– Вы француз?

– Нет.

– Кто же?

– Венгр.

– А-а! А что вы делаете в Париже?

– Я в учебной командировке.

– О! Что же вы изучаете?

– В основном – жизнь.

– Милое занятие. Как вам нравится Париж?

– Очень.

– Парижанки милы?

– Этого я не знаю.

– Это неправда.

– Могу я тоже спросить вас о чем-нибудь?

– Пожалуйста.

– Как вас зовут?

– Отгадайте-ка!

– Жермен?

– Нет.

– Ивонн?

– Нет.

– Жильбер?

– Нет. Я помогу вам. Это двойное имя.

– Мари-Луиз?

– Нет. Анн-Клер.

– Прекрасное имя.

– Мне оно тоже нравится, а как ваше имя? Надеюсь, не Жорж?

– Нет.

– Слава Богу. Я не люблю это имя.

Она размышляет недолго, неожиданно поворачивает ко мне лицо и совсем тихо спрашивает:

– Сколько вам лет? Двадцать?

– Нет. Двадцать шесть, но годы войны не считаются, я, собственно, еще совсем не жил…

– А сколько мне, как вы думаете?

Перед этим она сказала, что ей девятнадцать. Она уже забыла про это?

– Восемнадцать.

– Бог мой! – говорит она с сияющими глазами. – Честно?

– Абсолютно честно.

– Вы поклялись бы в этом?

– Да. Я римско-католической веры.

– К сожалению, мне больше восемнадцати.

– Девятнадцать.

– Больше.

Как это? Раньше она говорила, что девятнадцать.

– Двадцать один.

Она задумывается ненадолго.

– Да, теперь достаточно, то есть как раз столько.

– Но раньше вы сказали – девятнадцать!

– Не может быть!

Эта женщина лжет и сама больше всех удивляется. Но что это меняет? Она женщина, и этим все сказано.

Она очень просто одета, но я не слишком разбираюсь, возможно, это и есть самый последний шик. Во всяком случае, очень неброский. Фигура у нее очень красивая. Она стремительно поворачивается ко мне, словно заметив, что я ее разглядываю.

– Мне пора домой.

Почему так внезапно? Я ей не нравлюсь?

– Могу я вас проводить?

(Ничего не значит, если я ей и не нравлюсь.)

– Нет, – говорит она после короткого раздумья.

– Могу я вас видеть завтра?

– Если вы действительно хотите этого…

– Я так хочу этого. Я очень одинок. Секунду она смотрит на меня испытующе.

– Завтра я тоже приду в сад, – говорит она тихо.

– В это же время?

– Да. До свиданья, мсье.

– До свиданья, мадемуазель.

Она согласилась очень быстро. Разумеется, я никогда в жизни больше не увижу ее. Таковы они, эти француженки. Они охотно идут на знакомства, из любопытства.

Они ужасно милы и сердечны, а потом вы их никогда больше не видите.

Я смотрю ей вслед, ее стройная фигура исчезает за деревьями.

Позволит приличная девушка заговорить с собой в саду? Вряд ли. Правда, Камиль Демулен с Люсиль тоже познакомился таким образом. Но я не Камиль Демулен, и она не Люсиль. Ну, все равно. Я ведь не увижу ее больше.

Тринадцатая глава

Когда-нибудь я стану богатым, я знаю это, только это произойдет слишком поздно. К тому времени я буду уже страдающим желудком несчастным стариком. «Жан, меня ни для кого нет дома. Понял?» – «Да, господин тайный советник…»

Если бы я встретил свое будущее «Я» на улице Сен-Жакоб, я загородил бы ему путь перед лавкой итальянских деликатесов.

«Минутку, почтенный мсье. Я дам тебе мою юность, которая мне теперь не нужна. Когда человек в летах, он наверняка не всегда испытывает голод. За тысячу франков я заберу у тебя даже твой плохой желудок. Даже за пятьсот франков. Погоди, не уходи; изволь, за сто. Ничего не давай на благотворительные цели, таким путем добывают деньги для администрации и для родственников, я же вот он – здесь».

Старик совсем не слушает меня, отстраняет с дороги и, бессердечный, продолжает идти.

«Почтенный мсье, любовь… Я не требовал, чтобы купить что-нибудь поесть. Перед этим я лгал, поверьте».

«Ах, пустое».

Полдень. Время обеда. Я уже могу идти в Люксембургский сад, чтобы поесть видимости. Конечно, даже в этом есть свой глубинный смысл, как и во всем в жизни, только я пока еще не добрался до него.

В два часа я в Обсерваторском саду.

Анн-Клер здесь нет. Я ведь это предвидел, не так ли?

Как может красивая французская девушка пойти на свидание со мной, чужеземцем?

Преклонных лет священник прогуливается по аллее и читает молитвенник. Волосы его белы как снег, глаза излучают доброту. Сутана в сальных пятнах, ботинки стоптаны. Нет, на этого падре я не сержусь, он не толст, не ухожен и не пахнет одеколоном. Постойте, а как звали того святого, который никогда не мылся?

Короче, Анн-Клер не пришла.

Все-таки немного досадно. Но и это пройдет.

Я иду гулять в обратном направлении. Через полчаса я возвращаюсь назад. Она здесь, она сидит точно там, где сидела вчера, и перед ней стоит элегантный молодой человек; он опирается на трость, которую он за спиной воткнул в землю. Некоторое время он говорит с ней, потом откланивается и отваливает восвояси.

Кто этот молодой человек? Знакомый?

Я с минуту выжидаю, потом подхожу.

Она что-то вышивает. Итак, будем равнодушны, но в то же время вежливы.

– Qu'est-ce que vous faites de joli?

(Это такая тупость, что я не буду переводить.)

– Я вышиваю скатерку.

– Такая вещь требует, наверное, много труда?

– О нет.

– Для кого это вы?

– Для себя самой. Хочу положить на свой столик – это будет хорошо смотреться.

Небольшая пауза.

– Что вы делали сегодня до полудня? – (Она скажет о молодом человеке.)

– Писала письма. Я принесла вам интересные фото с альпийскими мотивами, мы отдыхали там на даче. – (Она ни слова не говорит о молодом человеке.)

Из своей сумочки она вытаскивает кипу снимков.

– Очень красиво.

– Видите ли, я писала сегодня своему жениху вот это письмо, – говорит она и протягивает мне убористо исписанный лист.

– Вы помолвлены?

– Да. Но мне он не нравится. Вы можете это прочитать.

Она показывает письмо. Я взглянул на обращение: «Mon tout petit Georges».

Возможно ли, чтобы женщина так писала мужчине, которого не любит? Я в растерянности.

– Он не в Париже, можете не волноваться. Вот это Франция. – Она очерчивает пальцем большой круг на подоле юбки. – Вот здесь Париж, а здесь, в пятистах километрах от него, мой жених.

Милая невеста, можно сказать.

Когда она наклоняется, я вижу ее небольшие груди, стянутые тонкой кофточкой. Господь хочет подвергнуть меня испытанию, поэтому он послал мне именно невесту.

– Я не люблю своего жениха.

Зачем она говорит это? И все же, может быть, она любит его?

– А кто был тот молодой человек, с которым я вас застал?

– Меня? – спрашивает она таким тоном, словно приготовилась все отрицать.

– Да, до того как я пришел.

– Он заговорил со мной, пока я здесь ждала вас. – (Конечно, ему она тоже посылала улыбки.) – Я сказала ему: «Пожалуйста, оставьте меня, я жду кое-кого».

Тем временем я вижу, что молодой человек медленно идет по противоположной аллее и наблюдает за нами. Он тоже видит, что я заметил его.

– Вы не верите мне? Пойдите и спросите его. Типично. Я должен его спрашивать! Она прекрасно знает, что я никогда не сделал бы это. Через некоторое время она говорит:

– Ну вот, мне пора.

Улыбаясь, она встает. Я тоже принял решение.

– Мы больше не увидимся, мадемуазель.

– Почему? – спрашивает она удивленно.

– Я не поддерживаю знакомства с дамами, которые позволяют кому угодно заговаривать с собой. – (Какая чушь! Кто я такой? Принц Уэльский? Но теперь уже все равно.)

Ее лицо вздрагивает и краснеет.

– Вы не верите, что я сказала правду? Я этого молодого человека впервые вижу.

Не верю.

Она нервно теребит перчатки с длинными узкими пальцами и кусает губы. Слеза, совершенно неожиданно, сбегает с ее щеки. Потом она стремительно поворачивается и порывается уйти, но, пройдя несколько шагов, прислоняется к стволу дерева и дает волю слезам. Как река в половодье, прорвавшая плотину, ручьи слез хлынули из ее глаз. Я знаю ее всего два дня, а она уже плачет. Очень нежно и виновато беру ее за руку.

– Не плачьте… Я не то хотел сказать.

Она кусает перчатку, и слезы катятся, как толстые дождевые капли во время летней грозы.

– Простите, если я вас обидел.

В конце концов мы миримся. Я провожаю ее до выхода из сада, потом она идет домой. Я долго смотрю вслед, пока она спешит по аллее.

Она не обернулась ни разу.

Четырнадцатая глава

Шесть грязных черных вагонов метро бешено мчатся под землей, оглушительно скрежеща, как сумасшедший, чувствующий приближение приступа – жуткая дрожь пробегает по его телу, – или как опьяненная солнцем и весной влюбленная женщина. «Ту-у-у-у-у… тит…»

Мы несемся под землей, кружим по темным тоннелям, красные и белые глаза фонарей слепят нас то справа, то слева, и извилистое рельсовое полотно теряется вдали. Приближение станций угадывается уже издали по сгустку ярких огней и длинных рекламных плакатов по обе стороны тоннеля, красными буквами по желтому полю: Дюбонне, Дюбонне…

«Ту-у-у-у-у… тит…»

Мы под Монмартром. Здесь самая глубокая линия метро. Подвально-сырые, дымящиеся паром станции, стены покрыты искрящимися бисеринками.

Я должен был съездить на Монмартр. Эй ты, старина Париж, у меня тоже есть девушка! Прощай, Одиночество!

Ночью я не мог заснуть. Je vous aime – это означает: я вас люблю. Je t'aime – я люблю тебя. Женщина может на это ответить: Moi aussi – я тоже тебя. В конце концов она говорит: Prends-moi – я твоя. Простите, мсье. Ах вот что – это был фонарь.

Белым и выцветшим высится над городом собор Парижской богоматери, словно умирающий, в последний раз приподнявшийся в постели, чтобы проститься с миром.

Узкие тихие переулочки набегают один на другой и гоняются друг за другом среди причудливых домов. В старых домах живут люди – они живут в замкнутом мире. Курносые милые парижаночки – ле монмартруаз – семенят, щелкая каблучками, между старых стен; их точеные ноги неуверенно ступают по мостовой.

Вот эта малышка весьма красива, но моя девушка еще красивее. Ее волосы светлы, как чистое золото, глаза синие и влажные, словно она готова вечно плакать. Губы алые, о таких можно только мечтать. А один голос чего стоит, когда она говорит: «Vous dites, Monsieur? Как вы говорите, мсье?» Она даже уже плакала. Анн-Клер! «Ну, милый мой, что сказать тебе, случай фантастический… „Красива“? Это ни о чем не говорит! Одно ее тело, мой мальчик, ее тело… Ее талия стройна… одни ее изящные формы». (Я должен непременно написать моему трехсотфранковому другу.)

Пожилая женщина в черном идет вдоль кирпичной стены; над стеной склонились, с любопытством разглядывая дорогу, темноствольные деревья. Старая нищенка. Через каждые пять шагов она останавливается и испытующе смотрит на людей, но не отваживается просить милостыню. Эта старая тетка тоже была когда-то молодой… Маленькая влюбленная девочка, а теперь прошлое доставляет ей боль. Она стала старой и бедной. У меня два франка, один я даю ей.

– Madame, s'il vous plait.

Я вкладываю монету в ее протянутую руку. Старая тетка какое-то мгновение смотрит на меня озадаченно, затем выпрямляется. Без передышки выпаливает:

– Кто вы такой? Как вы осмеливаетесь давать мне деньги, презренный тип? Имейте в виду, я – графиня Леони.

Я спешу прочь. Больше ничего не происходит. Только графиня вопит. Сияет солнце. Через пять минут я все это забуду.

На старой улочке, неуклюже спускающейся с горы, на меня воззрился пустынный двор. Старый дедушка сидит тут и греется на солнышке. Рядом с ним, на столе, стоит клетка для птиц. В клетке висит сушеная рыба. Что это?

Юмор или традиционная реклама старой пивной или бара? Но никаких признаков увеселительного заведения во всем этом грязном доме-развалюхе.

Старик на солнце замечает мое удивление и смотрит на меня с презрением, как старый морской волк на неопытного юнгу, который, дрожа всем телом, стоит перед ним: «Папаша Мишель, приближается шторм!» Ад, хорошо же мы выглядим! Есть, оказывается, такие люди на земле, которые даже не знают, что это такое – клетка с сушеной рыбой внутри.

Неожиданно мне на память приходит небольшое французское стихотворение, прочитанное мною недавно в библиотеке Св. Женевьевы. Там тоже речь о рыбе, копченой селедке. Стихотворение принадлежит Шарлю Кро:

Le hareng-saur

Il était un grand mur blanc – nu, nu, nu.
Contre le mur une échelle – haute, haute, haute.
Et par terre un hareng-saur – sec, sec, sec.
Il vient, tenant dans ses mains – sales, sales, sales.
Un marteau lourd, un grand clou – pointu, pointu, pointu.
Un peloton de ficelle – gros, gros, gros.
Alors, il monte a l'échelle – haute, haute, haute.
Et plante le clou pointu – toc, toc, toc.
Tout en haut du grand mur blanc – nu, nu, nu.
Il laisse aller le marteau – qui tombe, qui tombe, qui tombe.
Attache au clou la ficelle – longue, longue, longue.
Et au bout le hareng-saur – sec, sec, sec.
Il redescent de l'échelle – haute, haute, haute.
L'emporte avec le marteau – lourd, lourd, lourd.
Et puis il s'en va ailleurs – loin, loin, loin.
Et depuis le hareng-saur – sec, sec, sec.
Au bout de cette ficelle – longue, longue, longue.
Très lentement se balance – toujours, toujours, toujours.
J'ai composé cette histoire – simple, simple, simple.
Pour mettre en fureur des gens – graves, graves, graves.
Et amuser les entants – petits, petits, petits.

Копченая сельдь

Возле высокой белой стены – голой, голой, голой,
Стояла лестница, а на земле – рядом, рядом, рядом,
Лежала под ней копченая сельдь – сухая, сухая, сухая.
Кто-то подходит, держа в руках – грязных, грязных, грязных,
Большой молоток, огромный гвоздь – острый, острый, острый,
И еще клубок бечевы – толстый, толстый, толстый.
По лестнице он залезает наверх – медленно, медленно, медленно,
И забивает свой острый гвоздь – тук, тук, тук,
В самую кромку белой стены – голой, голой, голой.
Потом он кидает свой молоток – вниз, вниз, вниз,
К гвоздю привязывает бечеву – длинную, длинную, длинную,
А к бечеве копченую сельдь – сухую, сухую, сухую.
Затем он слезает по лестнице вниз – медленно, медленно, медленно,
Уносит ее и свой молоток – тяжелый, тяжелый, тяжелый,
И прочь удаляется не спеша – вдаль, вдаль, вдаль.
И с этих пор копченая сельдь – сухая, сухая, сухая,
На самом кончике той бечевы – длинной, длинной, длинной,
Раскачивается едва-едва – влево, вправо, влево.
Я сочинил этот рассказ – простой, простой, простой,
Чтобы позлить взрослых людей – важных, важных, важных,
А заодно позабавить детей – маленьких, маленьких, маленьких…[6]

Монмартр – это сердце Парижа.

Здесь живут Жанетты, Люсьенны, Сюзанны, которые молятся на своих мужей и все-таки обманывают их: Полей, Луи и Мишелей, которые не могут освободиться от своих возлюбленных, хотя они стары и безобразны, не любят их и не любимы ими. Наряду с этим они лучшие отцы семейств.

Мне вспоминается «Сафо» Доде.

И Mими Пинсонс тоже обитает здесь.

Француженка способна на все. Она может быть святой или чудовищем – или тем и другим одновременно.

Она двигается между крайностями, играя и шутя, с мягкой улыбкой на устах.

В полдень всего за ничтожных двадцать су я побывал в изысканном обществе.

Я был вместе с Бессмертными в Пантеоне. Самым замечательным мне показалось то, что я сумел удалиться оттуда и сразу же простил себе это.

Каждый четверг вход свободный, только «гиду» надо дать на чай.

Как всегда, многое зависит от подхода, но Бессмертные – хорошее общество, даже если кое-кто из них пребывает здесь из-за безмерной любви своих родственников или благодаря хорошим связям. Значит, они по меньшей мере были из хорошей семьи.

Мысль посетить Пантеон пришла ко мне совсем неожиданно. В утренних солнечных лучах стояли мощные экскурсионные автобусы на площади дю Пантеон. Элегантные и хорошо одетые люди – одним словом, не французы – сидели в них, нервничая как школьные юнцы в день экзаменов. Рядом с водителями стояли мсье и утешали экскурсантов через длинные рупоры.

Я смотрел на туристов, этих странных творений Господа нашего, как они спрыгивали с подножек высоких автобусов и с улыбкой оживленно разминали свои затекшие от длительного сидения чресла.

Собственно говоря, я пошел в Пантеон вместе с туристами из-за одной женщины. Она была очень красива, с выразительными светящимися глазами. Я никак не мог насмотреться на нее. Конечно, я не первый, кто идет в Пантеон из-за женщины. Бессмертные были сюда принесены, непосредственно или окольными путями, в основном по той же причине. Вон тот стал Бессмертным из-за этой, а этот из-за той. Разумеется, женщины здесь ни при чем, они в этом не виноваты, бедняжки.

Женщины. Все наши страдания и наши радости так тесно связаны с ними, что в каждом нашем вдохе в самой глубине таится женщина. Если она только таится, можно уже говорить о счастье.

Мне удалось среди посещающих Пантеон иностранцев обнаружить супружескую пару венгров. Оба молодые, не иначе как в свадебном путешествии. Молодая жена громко смеется по всякому поводу, но быстро прикладывает руку ко рту, чтобы подавить свою веселость, как школьница, которая беспричинно хихикает.

– Мутцикам, не смейся так часто.

– Нет, но ты только посмотри на шляпу, которую надела эта худая дама. Разве тут выдержишь?

Сначала мы рассматриваем картины Пантеона. Гид, длинноусый, толстый француз, строго, как генерал новобранцев, обозревает с ног до головы согнанных в стадо туристов. Здесь сейчас важен только один человек, а именно – он. Пюви де Шаванн написал картину, перед которой мы сейчас стоим, исключительно ради того, чтобы гид смог рассказать о ней. Он говорит звучно, о возражениях нечего и думать.

Пока мы разглядываем фрески, очередь доходит до портрета короля Аттилы во главе своего войска перед Парижем.

Супруг-венгр не может сдержать волнения.

– Ты слышала, Мутцикам? Аттила… Наконец он не выдерживает и кричит гиду:

– Мсье, я тоже венгр! Monsieur, je suis hongrois aussi!

– Кто это был? Lequel c'était? – строго осведомился генерал.

Венгр, переполняемый восторгом, протискивается вперед; пожалуй, он возомнил, что теперь его тоже будут показывать как знаменитость. Во всяком случае, его поздравят.

– Ну да, мы ведь были с Аттилой под Парижем! Если бы святая Женевьева не молилась так беззаветно, кто знает, что бы здесь могло произойти. Вам помог единственно только Бог.

Француз строго глядит на венгра, но неожиданно становится добрее: он чувствует, что от этого получит больше чаевых.

– Ничего, мсье. Ca n'fait rien, Monsieur. Француз полагает, что венгру стыдно за эту историю. Мы не можем понять друг друга.

– Переведи мне скорее, что он сказал.

– Мутцикам, есть обороты, которые нельзя перевести на венгерский: как раз то, что важно, при этом теряется. Что тебе сказать – он был в восхищении.

После этого мы переходим в крипту, где Бессмертные спят своим вечным сном. Правда, это показывают уже не бесплатно. Даже Бессмертным приходилось раскошеливаться, чтобы попасть сюда; мы тоже должны платить, чтобы получить право немного вдохнуть воздуха на первой ступени вечности. По темным, извилистым коридорам мы тянемся за сторожем. Англичане нюхают, как взбудораженные собаки, каждый камень, в потемках иной раз даже друг друга.

В небольших, похожих на загончики помещениях – могилы Бессмертных, доступные для обозрения. Даже здесь реноме посильнее, чем само дело.

– Дамы и господа, здесь покоится Виктор Гюго, величайший французский поэт. Родился в 1802 году в Безансоне, умер в 1885 году в Париже. Член Французской академии…

Следует полное жизнеописание. Гид даже называет его важнейшие произведения.

Некоторые нервно делают записи, другие в приятной задумчивости лишь рассматривают рот, усы, нос, уши сторожа, ибо не понимают ни слова.

– Здесь покоится Франсуа-Северин Марсо, французский генерал. Родился в 1769 году в Шартре, скончался в 1796 году в Альтенкирхене. Он был умерщвлен.

Все съеживаются. Один даже бледнеет и проводит рукой по лбу. Этот из породы нервных людей, которые всегда опасаются, что при обстоятельствах их сразу же арестуют.

Предводитель командует:

– Снимите шляпы, господа!

Один немец даже хочет, чтобы его жена тоже сняла шляпу.

– Примирись, дитя мое. Французы очень чувствительны.

Жена смотрит на него с удивлением и слегка отодвигается в сторону.

– Лазар Карно, организатор победы, – (видимо, был умелый парень), – родился в 1753 году в Нолаи, умер в 1823 году в Магдебурге. Exile par la Restauration, – строго говорит сторож. – Снимите шляпы, господа.

Здесь, в крипте, женщины не задерживаются, их не приходится то и дело звать, чтобы группа могла идти дальше. Тут они усердно идут вместе со всеми, они следуют по пятам друг за дружкой. Впечатление такое, будто они боятся, что один из Бессмертных может потянуться за ними, потому что одно лишь бессмертие слишком скучно. Милые, сбитые с толку зверюшки жизни!

Лихая американка, из-за которой я пришел в Пантеон, говорит своему соотечественнику типа «олд бой»:

– Слушай, что говорит гид. Эдна лопнула бы, будь она на моем месте!

Ни один из них не понимает по-французски. Парень скучает от незнакомого языка, женщина наслаждается им. То, чего женщины не могут понять, они могут тут же оценить и сразу жалеют тех, кто лишен этого наслаждения.

– Эдна умерла бы от счастья, если бы могла быть на моем месте!

– Зачем ты это говоришь?

– Потому что я терпеть ее не могу.

– Прости, я не понимаю этого.

– Марселей Вертело, химик и политик. Родился в 1827 году, умер в 1907 году в Париже. Господа, снимите, пожалуйста, шляпы.

– Чего ты не понимаешь?

– Связи. Эдна хотела бы оказаться на твоем месте, потому что ты ее терпеть не можешь?

– Я не возьму в толк, ты же в принципе сообразительный, как это ты не понимаешь?

– Ну хорошо, объясни мне – почему.

– Потому что нет никакой связи.

– Сади Карно, – (ага, родственники), – президент Республики, родился в Лиможе в 1837 году. Он был убит в 1894 году в Лионе одним итальянским анархистом. Снимите, пожалуйста, шляпы, господа.

Он это произносит таким тоном, словно выискивает среди нас итальянца.

Неприятно, уже второе убийство. А как у них в этом плане идут дела сегодня?

Когда называются более известные Бессмертные, например Золя, раздается всеобщее «ах!» – в остальных случаях Бессмертные всем порядком наскучили.

– Здесь покоится Жан-Жак Руссо…

– Ах!..

– …философ и писатель. Господа, пожалуйста, наденьте шляпы.

В первый момент я не понимаю, почему именно Руссо должен получить пощечину. Позднее выясняется, что именно в этом месте в коридоре сильно сквозит; значит, только поэтому.

Как можно помещать философа и поэта на сквозняке?

Правильно. Только философ и поэт стерпит такое.

Так, хватит бессмертия!

Гид стоит перед лестницей, ведущей в крипту; выйти может только тот, кто уплатил чаевую пошлину. Для французов акцию, видимо, аранжировали бы потактичнее, но с иностранными туристами тонкости неуместны. Они не поняли ни слова, их можно просто схватить за грудки и указать на вытянутую пустую ладонь. Чужестранцы все кретины (независимо от одежды). Некоторые так напуганы, что по первому же слову отдали бы свои шляпы.

Наверху новая группа ждет, когда она сможет пойти вниз, и осматривает лица выходящих из подземелья. Что там внизу с ними сделали?

Пятнадцатая глава

Вот уже несколько дней как я страшно нервничаю.

Стоит кому-нибудь в метро громко обратиться ко мне: «Vous descendez a la prochaine? Вы выходите на следующей остановке?» – или сложить с шуршанием газету под моим носом, как я чувствую, что способен размозжить о стену голову невинного, распахивающего двери вагона кондуктора. Как раз в том месте, где висит небольшая дощечка: «Не забывайте, дамы и господа, что у кондуктора тоже есть нервы».

Раздражительность во мне все растет, и временами она прорывается по какому-нибудь совершенно безобидному поводу.

Пожилой мсье идет навстречу по улице Сен-Жакоб и роняет свою трость перед лавкой итальянских деликатесов.

– Дурак! – громко говорю я.

Старик не произносит ни слова. Он весьма тщательно оттирает носовым платком палку, затем очищает нос и идет дальше.

Нельзя оскорблять пожилых людей безо всякой причины. Особенно тех, кто переносит это с христианским терпением. Я тотчас же иду за ним и хочу извиниться. Я догоняю его как раз перед гостиницей «Ривьера».

– Мсье, я только что оскорбил вас. Я был взвинчен, я не хотел вас задевать.

Он останавливается и смотрит на меня с изумлением.

– Что случилось?

– Я обозвал вас дураком и поэтому прошу прощения.

– Как так?

– Я только что сказал вам «дурак»!

Он делает из пальцев воронку и прикладывает ее к уху.

– Что сказали?

– «Дурак»!

Он беззвучно бьет меня своей палкой.

Я тут же поднимаюсь в гостиницу, чтобы приготовить свой какао-обед.

Надо обязательно начать новую жизнь. Надо углубиться в суть вещей. В Бытии до Существования что-то есть. Даже этот старик с тростью… Человек добр. Конечно…

После обеда я иду в сад Обсерватории, на место наших свиданий. После такого нервного утра, как сегодня, ни на что хорошее я не могу уже надеяться.

Аллея пуста.

Анн-Клер здесь нет.

Этого можно было ожидать. Теперь наступает пора мучений.

Вчера я очень оскорбил ее. Она плакала от бессилия, а не оттого, что любит меня и… После случившегося ясно, что она не придет. Что вообще со мной творится, если я так жестоко обижаю людей?

Сенатские часы бьют три.

Я больше никогда не увижу ее. Теперь я снова одинок.

Кладу голову на спинку бесплатной скамейки, на которой сижу, и затихаю в отчаянии.

Голуби воркуют и крутятся в танце ухаживания на газоне. Холодный ветер продувает увядшую листву – большой шумный вентилятор. Деревья уже сильно просвечиваются, аллеи полны желтых листьев… Американцы фотографируют обнаженную статую на обочине газона. Высокого роста девица в очках громко смеется. Интересно, что ей сказали?

Я снова остался в одиночестве. Есть ли у меня еще дома какао?

Двадцать минут четвертого. Кто-то идет по аллее. Это она или не она?

Я не хочу поднимать голову, лучше подождать, пока подойдет ближе, – но не выдерживаю. Она пришла, пришла, пришла!

Стройная фигура Анн-Клер! Улыбаясь, она медленно приближается. Само солнце идет по аллее, чтобы осветить мою убогую жизнь.

Сегодня она очень красива. До жениха мне никакого дела нет. Бог мой, он ведь даже не супруг ей. Где мы живем? В средние века? Кстати, есть французская поговорка: чего хочет женщина, того хочет Всевышний. А она хочет. На ней легкое голубое платье без рукавов; о, эти полные руки! Бежевое пальто она несет на руке. Свой беретик она сдергивает, как только видит меня. Быстрым движением головы встряхивает волосы. Плотные, волнистые белокурые пряди трепещут вокруг лица.

– Bonjour.

– Bonjour.

Она вытягивает гибкое тело, гордая – она знает, что молода и красива. Глаза ее блестят, словно она чуть-чуть опьянела. Женщин иногда пьянит уже сам воздух.

Я смотрю на ее платье. Как мило и красиво она одевается. Обычно я никогда не рассматриваю одежду, которую носят люди. Я стал это делать с тех пор, как сам испытываю затруднения со своим гардеробом.

На ее прекрасном платье множество пуговок. Освободить ее от платья, расстегнув все пуговки, – вот было бы наслаждение!

– Пойдемте погуляем?

– Хорошо.

– У меня есть неплохая идея. Давайте будем друзьями.

– Давайте.

– Обещайте мне, что будете всегда корректны.

– Я обещаю.

– Я буду вас всегда называть mon petit, Малыш. Она уже распоряжается.

– А я буду говорить вам «ты».

– О, какой нахал!

– Ты сердишься?

– Вы не смеете меня называть на «ты». Только если я разрешу.

– Так мы хорошие друзья или нет?

В конце аллеи она вдруг берет меня под руку.

– Жорж, видишь вон там старую женщину?

– Что-что?

Она на мгновенье задумывается.

– Вы же хотите, чтобы мы были на «ты»?

Теперь она настроена примирительно. Берет мою руку и улыбается мне в лицо, склонив голову.

Мимо нас проходят два студента. Один из них толкает приятеля локтем:

– Шикарная стерва! Как тут реагировать? Я оборачиваюсь к ним.

Один из студентов кричит мне:

– Поздравляю, дружище! Je t'en félicite! Ne fâches pas, hein? Ты ведь не сердишься, a?

Шестнадцатая глава

Анн-Клер обнимала относительную рубашку.

Вчера ночью я в полной тайне постирал ее. После стирки я как мог расправил ее, повесив для просушки, чтобы она не высохла измятой, так как гладить невозможно. Я чувствую, что я потерянный человек. Джентльмен ты либо представитель богемы, но ночью стирать рубашки нельзя, это наводит на мысль о мелкобуржуазных замашках.

После полудня Анн-Клер и я приходим в сад одновременно.

Она уже издали машет мне своей сумкой.

– Servus!

Да, она здоровается по-венгерски. Я научил ее вчера.

– Давай не будем садиться. Лучше немного погуляем.

– Могу я взять тебя под руку?

– Подожди, лучше я сама возьму тебя под руку. Она чуть ли не полностью опирается на меня, я почти ощущаю тепло ее тела.

– Monpti, ты не умеешь ходить под руку с женщиной. Не делай такие большие шаги. Ха-ха!.. Мне сейчас кое-что пришло в голову, но тебе я не скажу, Monpti. Потом, когда мы получше подружимся.

– Ты очаровательна.

– Нет, правда, мы всегда будем хорошими друзьями? Поклянись, что всегда будешь милым со мной и никогда вульгарным.

– Клянусь.

– Только тогда я смогу говорить тебе «ты». Я еще ни с кем не была на «ты». Что ты мне хотел сказать на ухо? Перед этим, возле дерева, ты сказал, что хочешь мне что-то сказать по секрету…

– Теперь уже нельзя.

– Почему? Нет, ты скажешь сейчас же. Я очень любопытна!

– Я только хотел сказать, что ты очень красива и нравишься мне.

– Погоди, я покажу тебе одну фотографию. Сядем на минутку.

Из сумочки она достает небольшой снимок.

– Это я.

Лицо почти не узнать. Я прошу подарить мне фото. Нет, оно плохое. В следующий раз она принесет получше.

– Дай мне твою сумку, Анн-Клер.

– Для чего?

– Хочу посмотреть, что внутри. Меня интересует содержимое, по нему можно определить характер владелицы. Как в зеркале.

– Внутри вещи для тебя совсем неинтересные.

– Обещаю: если внутри будет что-либо, что я не должен видеть, я не буду смотреть.

– Мне это не нравится.

– Даю тебе слово.

Но она не расстается с сумкой, даже прячет ее.

– Ты, вероятно, обычно имела дело с людьми, для которых честное слово ничего не значит. Французы, возможно…

– Перестань, это некрасиво с твоей стороны. Вот тебе сумка.

– Спасибо. Теперь она мне не нужна.

– Нет, ты сейчас же возьмешь ее и посмотришь, иначе я рассержусь.

Я беру сумку, раскрываю ее, заглядываю вовнутрь и снова закрываю ее.

– Пожалуйста.

– Отчего ты не смотришь?

– Я посмотрел. Мне было любопытно, какую губную помаду ты употребляешь. «Коти»? Неплохо. Дамы моего круга пользуются чаще всего «Убиганом».

Она с улыбкой глядит на меня.

– Да, это так, – говорю я.

Анн-Клер лишь улыбается и склоняется ко мне совсем близко.

– Ты только так говоришь мне это.

Ее неожиданная близость смущает меня, мой голос изменяет мне.

Она открывает сумку и выкладывает:

– Видишь, милый, вот здесь кисточка для пудры, это пудра, розовая охра… Вот карандаш, а это помада, это календарь, вот письмо от моей подруги Луизы – красивая девушка, ей двадцать лет. Это песенка. А это стихи.

Я тянусь за стихами. Нервным жестом она опережает меня и протягивает их мне.

Я читаю стихи. Эти небольшие поэтические строчки очень милы, только их нельзя переводить, они сразу становятся глупыми и сентиментальными. Но они мне нравятся, потому что я чужеземец и с французскими любовными терминами встречался только под строгим попечением грамматики, например: «Ольга любит Адель», «Адель любит Мари», «Мари не любит Ольгу».

Чтобы понять эти маленькие вирши, надо здесь жить. Нужно знать серое небо Парижа, ритмичную походку женщин – они идут по земле покачиваясь, с полуоткрытым ртом, с ярко-пунцовыми губами и с полуприкрытыми глазами, словно все время ищут кого-то. Нужно быть одиноким и не иметь денег, и тогда защемит сердце от такого вот стихотворения:

Дождик бьется в окна, Милое дитя. Хорошо, что снова Вместе – ты и я. Слышу в шелесте его Стук сердечка твоего.

Недурно, ничего не скажешь. Немножко притянуто, верно, но сравнение прекрасно. Дождь стучится снаружи, и она слышит его, сердце женщины напротив бьется внутри, в ее груди, а это слышит в свою очередь он. Естественно, при этом он прижимает свое ухо к ее левой груди, прохладному мягкому холмику…

Сердце у женщин находится именно в этом критическом месте. Как прекрасно было бы оказать первую помощь какой-нибудь молоденькой девушке.

Неужели нигде нет вакансии на должность спасателя?

Я собираюсь положить стихи обратно – и снова тот же нервный жест, что и вначале. Между прочих бумаг, писем и разных безделушек лежит голубой конверт. Мне показалось, что она хотела скрыть его. Каждый раз, когда она роется в сумке, чтобы что-нибудь показать мне, пальцы ее быстро скользят по этому конверту, словно не замечая его.

Может, это просто совпадение? Я спокоен, однако слежу за каждым ее движением.

Строго говоря, меня совершенно не касается, что за письмо она носит в своей сумке. Меня это не заботит, я ведь даже не влюблен в нее. Я так или иначе однажды отсюда уеду. И совсем не обязательно, что это любовное послание. Мало ли какое письмо она мне не может показать. Письмо от родителей, родственника или, может, подруги. Возможно, и от мужчины. «Посмотри, мама, я получила это письмо сегодня. Мы ведь уже оплатили, а от нас снова требуют денег, к тому же в невероятно грубом тоне!» Если же это любовное письмо, то это любовь из того времени, когда она меня еще совсем не знала. Женщины, бывает, иногда годами таскают такой сувенир в сумке. (Кенгуру таскает своего отпрыска не так долго.)

Она вытаскивает сложенный белый лист.

– Это написала я.

– Что это?

– Да так… мысли. Я их записала здесь, в саду. «Сентябрьский день. Небо серое, вот-вот пойдет дождь.

Если начнет капать, я пойду домой. На каштанах уже нет больше листвы. Желтый лист…»

Быстрым движением она кладет руку на лист бумаги.

– Не читай, пожалуйста.

– Почему?

– Просто так.

Она вдруг краснеет и становится задумчивой.

– Я иногда и стихи пишу, mais oui, но не надо спрашивать, что это за стихи…

Случайно она склоняется совсем близко ко мне, я почти ощущаю ее теплое дыхание. Когда она растягивает рот в улыбке, видны красивые ровные белые зубы. В глазах лучится ум. У меня такое чувство, что она играет мной. Тонкое платье обрисовывает прекрасно сложенные бедра… Боже мой. Боже мой!

– Анн-Клер, мне очень хочется пойти с тобой на набережную Сены.

– А что там?

– Мы спустимся с тобой к реке по дорожке Сен-Мишель. Листья уже падают на дорожку Сен-Мишель.

– Почему ты говоришь «дорожка Сен-Мишель»? Это же бульвар. И что нам делать на набережной? Здесь намного лучше, чем там.

– Я хочу взглянуть на двойные башни Нотр-Дам, когда они отражаются в темной воде Сены. И хочу, чтобы французская девушка поцеловала мои глаза.

– Я?

– Я имею в виду… горячо, легко, воздушно, как говорит наш великий поэт Ади.

– Ты такой странный.

Она думает немного, потом украдкой взглядывает на меня.

– Для этого совсем не нужно идти на набережную Сены.

– Как так?

– Я могу поцеловать твои глаза и здесь, но ты не должен меня целовать, иначе все будет выглядеть слишком смешно. Ну, закрой хорошенько свои глаза.

– Хотелось бы это сделать в самый последний момент.

Она наклоняется ко мне, как будто это самое естественное дело на земле, здесь, посреди Люксембургского сада, под обнаженной каменной статуей, и медленно прижимает свои пылающие губы к моим закрытым глазам.

Пожилой мсье смотрит на нас сквозь очки в золотой оправе, оторвав взгляд от газеты. Очки сидят на самом кончике носа.

Семнадцатая глава

Если я верну назад молочную бутылку, мне отдадут залог: франк и пятьдесят сантимов. На это я смогу купить сигареты. Постой, за винную бутылку я тоже платил залог: один франк.

Интересно, какие рожи корчат бакалейщики, когда им сдают бутылки и на залоговые деньги ничего у них не покупают?

Я иду с бутылкой в лавку и скромно пропускаю всю очередь – пусть их обслужат передо мной.

– Что вы желаете, мсье?

– Я принес обратно молочную бутылку.

– Литр молока, – говорит он и тянется за черпаком.

– Нет-нет, я только принес назад бутылку. Он не желает понимать меня.

– Пол-литра молока.

– Мне не нужно молоко.

– Тогда что угодно? Может быть, сыру?

– Ничего.

Деньги швыряют на прилавок и даже не прощаются.

С винной бутылкой дело еще сложнее. Лишь после длительного изучения готовы признать, что посудина местного происхождения. Однако вся история им жутко не нравится.

Но в результате у меня есть два франка пятьдесят сантимов.

После полудня я тщательно чищу щеткой костюм и иду на свидание. Я чувствую, что стал серьезным человеком.

В саду Обсерватории Анн-Клер еще издали машет мне и бежит навстречу. Подбежав, она шаловливо бьет меня беретом по лицу.

Эта женщина с каждым днем молодеет.

– Майдар.

– Что это?

– Майдар.

– Ах вон что! Мадьяр! – (Венгр.)

– Посмотри-ка сюда, Monpti! – Полная восторга, она показывает мне книгу. – Я прочла здесь, что венгры ужасно любят паприку. Все, даже сладости, у вас посыпают паприкой. Это национальный обычай. Мне тебя так жаль.

– Да это совсем не так!

– Ты стесняешься, правда?

– Ну вот еще! Послушай… Мой взгляд выхватывает строчку: «…les Autrichiens-hongrois, ce sont les autres chiens…» Это игра слов. По смыслу получается, что австро-венгры – собаки.

– Ничего себе книжечки ты почитываешь! Послушай… Франц Иосиф Первый… общая армия… немецкое командование… в Араде целых тринадцать генералов…

– Боже, смотри, какой толстый голубь! Ты только взгляни!

Политика ее не интересует. Да это и неважно, здесь, за границей, и без того острят на наш счет и утверждают: венгр – это тот, кто вечно с картой в руках каждому французу, попавшемуся на пути, объясняет старые государственные границы.

– Monpti, пойдем в кафе, я плачу за себя.

– Гм… Сейчас мне что-то не хочется.

– О, Monpti, как ты можешь так говорить!

– Что ты намереваешься там пить?

– Большую чашку черного кофе, grand noir. Ты тоже выпей, он хороший и недорогой. За свой кофе заплачу я.

– Я уже слышал это. На таких условиях я не пойду.

– Ну, тогда я тоже не пойду.

Два кофе по-восточному – это недорого. У меня еще останутся деньги на сигареты.

– Ладно, идем. Мне все равно надо купить сигареты.

– А я подумала: мне лучше не ходить. Меня увидят с тобой, дома будет сцена, и мы не сможем больше встречаться. Теперь поторопись, я подожду тебя здесь. Но ты тоже не смей пить кофе.

Когда я возвращаюсь, она играет в салки с каким-то малышом. Мальчишке лет шесть-семь. Оба смеются и кричат от восторга.

– Чей это ребенок? – спрашиваю я, когда она наконец освободилась.

– Это мой крестник, – говорит она гордо. – Что ты скажешь – правда, красив?

– Ничего, если тебя увидят со мной?

– Чепуха! Такое дитя…

– Не дитя! А другие! Ребенок же не приходит один в парк.

– Ой, это верно! Пойдем скорее!

Она в волнении оглядывается и вырывается вперед меня на извилистую тропинку, на которой стоят деревья с уже изрядно оголенными ветвями. Напористый ветер шелестит листьями.

– Алло, да остановись же! Куда ты мчишься? Она ждет, пока я догоню ее.

– Холодно. Ты не замерзла?

– Немножко.

– Я хочу тебе кое-что сказать, Анн-Клер.

– Ну, говори.

– Пойдем ко мне. Я приготовлю тебе чашку чая.

– Зачем ты говоришь это?

– Затем, что холодно.

Она долго смотрит мне в глаза и не отвечает.

– Знаешь, я живу очень просто, в старой гостинице. Я затоплю, будет очень тепло… Не знаю, правда, какой у меня сейчас порядок…

– Нет… я не пойду.

– Анн-Клер, послушай меня. Чего ты боишься? Ты так плохо думаешь обо мне? Ты, умная девушка, считаешь, что можно причинить насилие женщине против ее воли? Смешно. В крайнем случае речь может идти о том, что ты боишься сама себя. Тогда, конечно, не ходи.

Голос мой звучит фальшиво, но она этого не замечает.

Тем временем мы покидаем сад и идем по Рю Суффло по направлению к Пантеону. Сейчас я говорю о нейтральных вещах, чтобы подбодрить ее. Когда мы подходим к улице Сен-Жакоб, она крепче сжимает мою руку. Сердце мое стучит сильнее. У нее, вероятно, тоже. Она заметно побледнела.

– Я пойду вперед и покажу тебе путь, а ты иди следом за мной.

В спертом воздухе лестничной клетки плывут парфюмерные воспоминания. Правильно, сейчас вторая половина дня, суббота. Моя комната еще не очень сумрачна. Хоть бы эти лестничные впечатления вовремя улетучились! Чтобы она не повернула обратно.

Нет, она идет…

Наконец мы добираемся до четвертого этажа.

Я быстро распахиваю перед ней дверь в комнату.

– Вот мы и пришли, Анн-Клер.

– Прекрасно, – говорит она неуверенно и смущенно. Я тут же открываю окно.

Самое фешенебельное в этой комнате – это вид из окна.

Я стараюсь казаться спокойным и бесхитростным.

– Вот перед вами небольшой двор, мадемуазель. В нем растут красивые деревья. Там, в стороне, девичий пансион, о котором я рассказывал. В этом доме за последним окном живет старая дама, которая все время ест салат. А вот это гостиничный двор, здесь каждый вечер слышно, как хозяин лупит своего сына, который что есть силы орет: «C'est pas vrai! C'est pas vrai! Это неправда! Это неправда!» На этом экскурсия по окрестностям окончена, мадемуазель. А вот это моя комната. Первой достопримечательностью я бы назвал это большое кресло, о первоначальном цвете которого меня, пожалуйста, не спрашивайте, я все равно не смогу вам ответить. В нем я люблю сидеть и заниматься подсчетами, на что буду тратить деньги, когда однажды разбогатею. Это мои книги. В данный момент только одна: словарь Ларусса. У шкафа всего три ножки. Тут рядом с умывальником мышиная нора. Зеркало над камином разбил не я, черные пятна на нем – воспоминания о мухах, что умерли во времена первой империи. Мушиноглазый по не выясненным пока причинам благоговейно сохранил их для потомков. Часы на камине сломаны, как во всех гостиницах, и имеют лишь декоративный характер. Рисунки на стене – оригиналы и в настоящее время не продаются. Плата составляет сто тридцать пять франков в месяц и, к сожалению, должна вноситься заранее. Электрический свет имеется, но пользоваться им не очень просто. После полуночи свет отключается, и ежедневно, когда абсолютные сумерки достигают апогея, приходится долго клянчить, пока не включат снова. Два постояльца (которые не имеют права находиться между собой в родстве) должны кричать вниз со своего этажа: «La lumière, s'il vous plaît! Свет, пожалуйста!»

– Какой тут беспорядок, – заключает она искренне.

– Разумеется, мадемуазель, но, пожалуйста, снимите шляпу и пальто и сядьте, а я тем временем разведу огонь.

– Я пока наведу порядок. Хорошо, Monpti?

– Нет, не хорошо. Ты сядешь сюда, в это абсолютно цветонемыслимое кресло, и будешь смотреть на меня, хотя, вероятно, это и не очень интересно. Во всяком случае, я скоро управлюсь.

Развести в камине огонь нетрудно, если есть чем топить. В данном случае дело обстоит именно так. Спустя несколько минут огонь уже весело трещит.

– Хочешь взглянуть на виды Будапешта?

– Пожалуй.

– Давай лучше сядем на кровать, тогда я смогу сесть рядом с тобой и рассказать о снимках.

Боже милостивый! Она доверчиво садится на постель!

Мы вместе рассматриваем фотографии, иногда наши руки соприкасаются. Я пытаюсь овладеть своим волнением, выражающимся главным образом в том, что мне приходится всякий раз прокашливаться, ибо голос мой непонятным образом отказывается мне служить. И это именно сейчас, когда я больше всего нуждаюсь в том, чтобы придать ему подкупающую интонацию! Ведь женщинам не важно, что им говорят, все зависит от того, как это говорится.

Анн-Клер сидит так близко ко мне, что я ощущаю запах ее волос. Белокурые локоны в каминном свете блестят как венец. Крохотные волоски на шее выглядят словно золотой пушок. Руки ее нормальной полноты, но фигура стройная, как у девочки. Красивее всего ее рот.

Голос у нее певучий и мягкий. Она так красиво говорит. Ее тело излучает слабое тепло, как солнечный луч ранней весной, когда он еще не обрел силу. Я окончательно робею.

Бог мой, если бы эта женщина со мной сейчас пофлиртовала! Почему бы и нет? Иногда читаешь про такое.

Надо сейчас же поцеловать ее, очень осторожно. Сначала ее волосы – может, она вовсе не заметит этого. Но я же дал клятву. Ничего, на Пасху я покаюсь.

Суббота, вторая половина дня, оживленные приходы и уходы в отеле «Ривьера» нервируют меня. Женские туфельки радостно спешат и отбивают веселые ритмы на старых ступенях. Ярко накрашенные женские губы чирикают, как воробьи, сбивающиеся в стаи весной. «Me voilà, chéri! А вот и я, милый!»

Сосед мой, астматический лысый мсье, в это время тоже полирует свои чувства, хотя ему уже за шестьдесят. Он не носит жилетов, лицо его выбрито до красноты вареного рака, уши в волосах снаружи и внутри. Так он проводит свой золотой век, старый хрыч. Женщина, которая в данный момент у него, не переставая хихикает. Сюда доносятся ее слова:

– Эй, Жак, не щупай меня как слепой.

Во дворе негр неутомимо играет на лютне. Кажется, первые перегрузки семейной жизни он успешно преодолел.

Анн-Клер с неестественным усердием рассматривает снимки, словно ничего другого на свете не существует. Медленно и осторожно я протягиваю руку к ее талии. Боже милосердный, помоги мне… Да, верно, это безвкусица… Моя рука касается ее тела. Слабо сопротивляясь, она хватается за нее, но пальцы просто бессильно лежат на моей руке, не пытаясь оттолкнуть ее. Она медленно поворачивает ко мне лицо и пристально смотрит на меня. Глаза грустны и полны слез, затем они медленно закрываются.

Неф начинает негромко выть.

Я медленно наклоняюсь над ней и целую ее в губы. Слеза скатывается из уголка ее глаза, вторгается в поцелуй и солит его.

Она нежно отстраняет меня и тихо говорит незнакомым голосом:

– Включи свет, уже темно.

– Пока еще нет света. Я уже пробовал. Надо крикнуть вниз.

– Тогда давай пересядем к камину.

Я толкаю кресло к камину. Усаживаюсь на ковер у ее ног и кладу голову ей на колени. Она запускает гибкие пальцы в мои волосы, и мы оба молчим.

Субботний вечер. Сумерки вежливо подступают к окну: «Le crépuscule. Faites excuse, Monsieur… Dame. Я сумерки».

Слышно, как где-то приглушенно и удовлетворенно хихикает женщина. Определенно ее целуют в шею.

– Отчего ты плачешь, Анн-Клер?

– Ничего – правда, – я просто разнервничалась. Какое-то время мы молчим.

– Хочешь, я спою тебе песенку? – вдруг спрашивает она. – Я была тогда маленькой девочкой, мы в институте водили хоровод и при этом пели:

II était un petit navire,
II était un petit navire,
Qui n'avait ja…ja…jamais navigué,
Qui n'avait ja…ja…jamais navigué.
Ohé! Ohé!
Плыла однажды парусная лодка,
Плыла однажды парусная лодка,
Которая ни… ни… ничего не смыслила в плавании,
Которая ни… ни… ничего не смыслила в плавании.
Хооо-хо! Хоо-хо!

Она скрещивает ноги, обнимает обеими руками колени и раскачивается в такт песне. Почему она плакала перед этим?

– Дай мне тоже сигарету, Monpti, – неожиданно весело произносит она. – Которая у тебя во рту. А ты сделай себе новую.

Она затягивается, осторожно отводит сигарету подальше от себя и с силой выдувает дым изо рта.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, Monpti, если ты захочешь мне честно ответить.

– Пожалуйста.

– Почему ты так долго не решался меня поцеловать? Она спрашивает меня об этом после восьми дней знакомства.

– Ты сказала, что я должен быть корректен.

– Да? Ах, правда, правда.

Интересно, эта женщина испорчена или она меня любит, пожалуй, и поэтому считает все естественным? Я, во всяком случае, играю здесь роль идиота.

Неожиданно вспыхивает свет.

– Oy! – раздается одновременно в соседних комнатах.

Кстати: Мушиноглазый при этой своей бережливости скорее переплачивает, чем экономит. Жильцы все время пробуют, горит свет или нет. При этом чаще всего забывают о выключателях, уходя из гостиницы, – со мной это бывало – и возвращаются в полночь. Тем временем свет горит в номерах с пяти вечера до полуночи.

– Я приготовлю тебе чашку чая, Анн-Клер.

– Ты очарователен. Помочь тебе?

– Нет, сиди спокойно, как сидишь. Это так прекрасно, что ты здесь. У тебя такая чудесная фигура, когда ты вот так сидишь в кресле. Это придает мне сил приготовить чай.

Когда я разливаю чай, она говорит:

– Зачем нам две чашки?

– Я ведь тоже хочу выпить чаю, как ты думаешь?

– Глупышка. Одной чашки хватит для нас обоих. Один раз отопьешь ты, другой – я. Садись в кресло, а я сяду к тебе на колени, только смотри не пролей чай на меня.

Все это она произносит так естественно, словно говорит: «Нет ли у тебя зеркала, я хочу причесаться».

Затем она мягко соскальзывает мне на колени и прижимается ко мне. Кладет щеку на мое плечо и рукой обхватывает мою шею.

– Мы будем играть в голубков.

– Это еще что?

– Я буду тебя кормить – вот так. Откуси хлеб у моего рта. Ой, глупышка, ну вот, пролил чай.

– Не сердись!

– Да нет же!

– Слушай, Анн-Клер, этот чай плохой.

– Ужасный. Он отдает какао. Оставим его. А что теперь будем делать?

– Расскажи мне что-нибудь.

– Тебе не кажется, что возле камина очень жарко? Она, не говоря ни слова, встает и садится на постель.

Такая фигура!..

Мсье Жак, мой второй сосед, кричит:

– В чем дело, Люсьенна, ты даже не снимаешь шляпы?

– Анн-Клер, ты не хочешь стать моей маленькой подружкой?

– Ну конечно же, глупышка.

– Я имею в виду – вся, целиком. Она молчит.

– Хочешь?

– Гм…

– Погасить свет?

– Гм…

Я выключаю свет.

– Ты любишь меня? – Она сжимает в руках мое лицо.

– Я очень тебя люблю… ты любовь моя… ты милая… ты…

– Сейчас же зажги свет!

– Почему?

– Я не хочу. Я передумала.

– Почему ты не хочешь? Я тебя очень люблю. Разве я не сказал это?

– Я еще невинна. Включи свет. Я зажигаю свет.

– Ты очень сердишься? – спрашивает она покаянно.

– Ну вот еще!

– Нет, ты сердишься, а я этого не хочу. Погаси свет. Я подчиняюсь.

– Подожди, Monpti. Боже мой, это же смешно. Больше всего мне плакать хочется. Не прикасайся ко мне. О Боже! О Боже! Лучше опять зажги свет.

– Нет.

– Подожди минуту, я сначала сниму платье.

В темноте слышно шуршание одежд, потом все стихает.

– Ты где? Что ты делаешь?

– Не могу найти выключатель.

– Что ты заладила про выключатель? Неожиданно она находит выключатель, вспыхивает свет. Она стоит передо мной совершенно одетая, даже шляпку успела натянуть.

– Зачем ты оделась?

– Потому что ухожу. Мне надо идти. Прямо сейчас.

– Ты меня не любишь?

– В том-то и дело, что люблю, но я не могу делать этого. Не надо было мне подниматься сюда, я же знала, что все так выйдет. Ты не виноват; того, кто изобрел чай, надо было убить.

Она нервно открывает и закрывает сумочку.

– О чем ты сейчас думаешь, Monpti?

– Ты играешь со мной и совсем не любишь меня.

– Если бы я тебя не любила, меня бы здесь не было. Она вдруг опускается передо мной на колени.

– Ты не смеешь так дешево ценить меня. Я к тебе еще совсем не успела привыкнуть. Собирайся, проводишь меня. Здесь мы не можем оставаться, это опасно. Но ты все равно любишь меня, ведь правда?

Восемнадцатая глава

Среди прочих достопримечательностей на улице Сен-Жакоб есть итальянская лавочка деликатесов. Мощная двойная витрина уставлена изысканными лакомствами. Здесь можно запросто все купить – от нарезанной ветчины до лягушачьих лапок, улиток и морских пауков. Выставлены вещи, о которых можно лишь догадываться, рыба ли это, мясо, фрукт или десерт. Роскошные салаты, компоты, фрукты, изделия из теста – все это выставлено длинными рядами, так что вполне может закружиться голова от одного вида этого великолепия.

Это самый фешенебельный и чистый магазин во всем районе, и пахнет здесь всегда поразительно аппетитно и не вызывающе. Сколько бы я ни проходил мимо – четыре или пять раз на дню, – я всегда вынужден здесь останавливаться. Иногда в витрине появляются новые чудеса, но большинство, однако, я уже знаю. Когда я однажды разбогатею или накоплю пятьдесят франков сразу, я буду покупать все яства по очереди, так, как они здесь уложены.

А вообще-то я собирался рассказать не об этом итальянском деликатесном магазине, а о Лео. Лео – это не француз и не венгр. Лео вообще не человек. Лео – это крыса.

Когда я ночью возвращаюсь в отель «Ривьера», то на этом отрезке улицы Сен-Жакоб, где расположена итальянская лавка, спугиваю огромную крысу. Она скачет впереди меня большими прыжками, но, как только я отдаляюсь, снова пробирается назад и занимает сторожевой пост перед спущенными магазинными жалюзи.

Это стало настолько привычным ритуалом, что я сразу же вспоминаю о ней, когда сворачиваю с Рю Суффло на улицу Сен-Жакоб. Перед лавкой я замедляю шаги, чтобы она не наткнулась на меня и имела время для бегства.

Однажды я возвращался домой поздно, было что-то около часа ночи. Я шел пешком от Монпарнаса и по дороге ел кусок хлеба.

Стояла тихая теплая осенняя ночь.

В непосредственной близости от итальянского магазина я укорачиваю шаги и останавливаюсь. Крысы нигде не видно. Я осторожно приближаюсь, и тут она выскакивает из темноты, пробегает несколько метров, но затем останавливается и пригибает голову. Я тоже продолжаю стоять, мы наблюдаем друг за другом.

Я кидаю ей кусок хлеба, чтобы напугать ее и освободить путь, ибо она сидит как раз там, где мне нужно пройти. Хлебный ломтик и в самом деле пугает ее, она скрывается. Позднее я оборачиваюсь и вижу, как она возвращается к хлебу и жрет его.

На следующий день мне снова случилось поздно возвращаться домой, и у меня уже был припасен кусок рогалика. Крыса снова появляется. Я бросаю ей то, что осталось от рогалика. Та же самая штука. Она отбегает, но, как только я ухожу, возвращается и жрет.

В другой день я провожал Анн-Клер домой. Была такая чудная погода, и мы прогуливались по набережной Сены. Пока я оттуда пешком добрался до своей улицы, было уже поздно. У меня не было ни хлеба, ни рогалика.

У итальянской лавки Лео пунктуально отрекомендовался, и едва я успеваю удалиться, он галопом возвращается назад и отчаянно рыщет по мостовой. Я фантазирую или он действительно ищет кусочек хлеба? У этой грязной, отвратительной крысы есть разум?

Я решил отныне систематически приносить что-нибудь Лео и как следует изучить этот случай.

При следующей нашей встрече я рассказал об этой истории Анн-Клер, но ее она совсем не заинтересовала. Наоборот, она отодвинулась от меня и округлила в испуге глаза.

– Скажи, зачем ты проделываешь такие вещи?

– Какие вещи?

– Связываться с крысами! Когда-нибудь она укусит тебя.

– Ну если и укусит? Тебе-то что? Она вдруг цепляется за меня.

– Это причинило бы мне очень большую боль.

– Значит, ты любишь меня?

– Немножко.

– Почему только немножко?

– Потому что больше не хочу.

– Почему?

– Ты же меня совсем не любишь!

– Я не люблю тебя? Отчего ты решила?

– Ты никогда мне этого не говоришь.

Но я люблю тебя, даже если не говорю об этом. Я очень люблю тебя.

– Правда?

– Да. Ты сегодня очень красива, Анн-Клер.

– В самом деле? Я нравлюсь тебе?

– Очень. Хочешь пойти ко мне?

– Нет-нет. Лучше останемся здесь, в саду… Позднее мы прогуливаемся по обоим обсерваторским садам. Говорю только я. Она почти не отвечает, будто совсем не обращает на меня внимания.

– Что с тобой? Почему ты такая странная?

– Я совсем не странная.

– Не спорь! Я знаю тебя достаточно хорошо и заметил: с тобой что-то происходит! Я тебе наскучил?

Она молчит недолго, потом тихо произносит:

– Monpti, я уезжаю.

– Когда?

– Сегодня вечером.

– Куда?

– В Гренобль.

– И все-таки ты могла бы прислушиваться, когда я с тобой говорю. Я провожу тебя к поезду.

– Нет-нет, я не хочу.

– Нет? И когда ты возвращаешься? Она опускает голову и не отвечает.

– Когда? Молчание.

– Почему ты не отвечаешь? Когда ты возвращаешься?

– Не знаю.

– Ты не знаешь, когда будешь снова в Париже?

– Нет.

– И писать мне не будешь?

– А, писать?.. Нет, я не напишу тебе. Это было прекрасно, просто хорошо – быть с тобой, ты был очень мил, но теперь все кончено. Когда-нибудь все равно все кончилось бы. Ты бы уехал, а теперь именно я уезжаю. Это еще прекраснее.

– Ну тогда… прощай, Анн-Клер.

– Не грусти, Monpti. Ты найдешь другую. Новую Анн-Клер.

– Прекратим эту комедию! Прощай!

– Ты даже не хочешь проводить меня?

– Нет. Какой смысл? Адье!

Она держит меня за руку и не выпускает ее.

– Пусти меня.

– Нет.

– К чему этот спектакль?

– Я ведь вовсе не уезжаю.

– Ты не уезжаешь?

– Нет.

– Тогда зачем ты это все говорила?

– Я не хотела тебя больше видеть.

– Но почему?

– Потому что… Подожди, это так странно. Давай сядем, но не в кресла, за которые надо платить. Сюда, на скамейку… Обещай мне, что спокойно выслушаешь меня до конца… Я солгала тебе. Это неправда, что я целый день ничего не делаю. Я работаю.

– Ты работаешь?

– Да.

– Зачем ты лгала мне?

– Чтобы больше понравиться тебе. У меня было две недели отпуска, и здесь в саду я провела свой летний отдых. Отныне я не смогу приходить, время вышло. Если не веришь, спроси у моего шефа в бюро. Мелкие служащие получают свой летний отпуск всегда только осенью.

Анн-Клер – мелкая служащая.

– И ты вовсе не живешь у своих родителей?

– Живу, но мне приходится работать. Я думала, что я не так уж и люблю тебя и мы расстанемся. Не хотела тебе говорить, что работаю и потому не смогу больше приходить сюда днем. А теперь чувствую, что не могу расстаться с тобой. Я привыкла к тебе. Ты даже не знаешь, как можно к тебе привыкнуть. Я так часто думаю о тебе! «Что там сейчас поделывает мой маленький иностранец…»

Боже ты мой, у нее есть работа, и она еще стыдится из-за этого.

– Когда ты занята на работе?

– С восьми до двенадцати и с двух до шести.

– Кем ты работаешь?

– Я младший бухгалтер в одной конторе.

– Тяжело?

– Нет. Только приходится очень рано вставать, потому что контора далеко отсюда.

– Скажи… гм… сколько ты зарабатываешь?

– Два франка в час. А что?

– Да так, меня интересует, можно ли на это прожить.

– Очень трудно, Monpti, притом я все делаю сама – убираюсь, готовлю, шью и даже глажу.

– У вас нет служанки?

– Есть, Monpti… но… Скажи, ты проводишь меня? Мы расстаемся на авеню де Гоблен.

– Дальше тебе нельзя. Если папа тебя заметит, все пропало.

– И что было бы?

– Он может даже убить тебя.

Я приосанился. Я становлюсь важной персоной в Париже, меня даже хотят убить. Определенно папочка говорит после ужина, затянувшись сигарой и уставившись на клубы дыма: «Я пристрелю его как бешеную собаку».

Как раздобыть деньги? Искать работу я сейчас не могу. Я должен каждый день встречать Анн-Клер в саду, а это уже занятие. Неожиданно я вспоминаю, что у меня есть небольшой золотой медальон с Мадонной. Его можно было бы продать. (Нужно было появиться женщине, чтобы я вспомнил об этом.)

Перед отъездом в Париж я получил его от одной девушки в качестве сувенира: «Вот увидите, медальон поможет вам, если вы попадете в беду!»

Правильно. Поможет, если я его продам. Я полагаю, что при этом не совершу никакого свинства. Ведь и дальше буду вспоминать ту, что подарила мне его. Я тоже ей подарил маленькое золотое колечко на память.

Нет. Все-таки это свинство. Я не продам медальон за бесценок.

Я пошел в ювелирную лавку на Буль'Миш и показал его ювелиру, протоптавшись перед тем с полчаса в смятении перед витриной. Ювелиром оказался тонкошеий человечек с птичьей головой. Он вставил в глаз лупу и обстоятельно изучил медальон с Мадонной. Наконец он заявил, что с цепочкой вместе он дал бы за него тридцать франков. Тогда как вещь по меньшей мере стоила франков сто.

В интересах любви я должен поддерживать свой организм. Кроме того, через две недели предстоит вносить квартплату, что составляет сто тридцать пять франков. На эти тридцать франков я пока проживу еще одну неделю, еще неделю сверх того я буду располагать своей комнатой. Что будет потом, я так и так узнаю.

А может, не следовало бы мне это знать?

У нас теперь всегда так получается, что я встречаю Анн-Клер в шесть часов перед ее конторой и провожаю домой, то есть лишь до определенного места – дальше она идти не позволяет. В субботу после обеда она свободна, и мы можем до вечера находиться вместе. По воскресным дням мы не видимся, так как Анн-Клер в это время у своих родителей. На мои тактичные расспросы о семье она отвечает, что мать ее очаровательна и очень мила, отец же напротив – весьма строг.

– Кого ты любишь больше?

– Маму, – говорит она, и голос ее делается удивительно мягким.

Прогулки после трудового дня утомляют Анн-Клер, она заходит ко мне, или я провожаю ее на метро домой. Каждый вечер я жду ее перед конторой в половине седьмого. В шесть работа кончается, но, пока она приводит себя в порядок, проходит еще полчаса. В бюро работает около двадцати человек, и на всех один умывальник; конечно, возникает толкотня – каждый хочет пробиться первым.

Однажды я увидел синяк на ее руке. Она сказала, что кто-то толкнул ее об угол умывальника. С тех пор ровно в шесть она уже выскакивала из конторы как была, с запачканными чернилами пальцами, косо надетой впопыхах шляпкой. Руку во второй рукав она просовывала уже на улице; мы мчались к станции метро, и приводить себя в порядок ей доводилось уже у меня или дома. Лишь бы выиграть время, чтобы дольше побыть вдвоем.

Кросс к станции метро тоже имеет свой смысл. В шесть часов закрываются большие магазины, масса учреждений. Настоящее людское море вливается в станции метрополитена. Каждый едет в метро, это самое дешевое и быстрое средство передвижения. В шесть часов ценой усилий и лишений еще можно раздобыть место в вагоне, в половине седьмого это почти невозможно. К этому времени люди уже на улице стоят в очереди, хотя вагоны метро курсируют каждую минуту. Поэтому нам приходится идти быстро, чтобы за три минуты покрыть расстояние между конторой и ближайшей станцией метро, на что уходит десять минут при обычной ходьбе.

Поездки в метро в любом случае оставляют массу впечатлений. Иногда пассажиров так много, что ногами пол совсем не достаешь, а на больших станциях тебя просто выносит масса выходящих из вагона, хочешь ты или нет.

Случается, что Анн-Клер на полметра приподнималась в воздух и отдалялась от меня на некоторое расстояние. Она еще успевала крикнуть мне:

– Следи, милый, куда меня несет, и пробирайся за мной!

Сначала нам очень не хватало безмятежных часов раннего после полудня: Люксембургский сад… и так далее. Все это пришлось забыть. Нам удавалось провести вместе лишь один час, и то не каждый день. С каждым днем оставалось все меньше надежды, что когда-либо она будет принадлежать мне целиком.

Однажды она ввалилась ко мне в отель сразу после полудня, с раскрасневшимся лицом и сияющими глазами.

– Целуй меня скорей, и как можно сильнее!

– Почему? Что случилось?

– Сильнее… еще… еще!

– Хватит! Что с тобой?

– Солнце выглянуло, и от этого голова кругом пошла. Открой окно, на улице так прекрасно, а ты сидишь здесь в душной комнате.

– Да что с тобой, почему ты здесь?

Она отворяет окно. Теплый свет разливается по закопченным крышам и черным трубам. Маленький пучок лучей проникает даже в комнату.

– Вот видишь, Monpti.

Она распахивает руки и в чисто гимнастическом прыжке бросается мне на шею.

– В чем дело? Да отвечай же наконец! Каким образом ты здесь в такое время?

– Сегодня после обеда мне не нужно в бюро. Я отпущена и могу остаться у тебя до вечера. У тебя нет срочной работы?

– Нет.

– Тогда я тебе дам небольшую приятную работу. Ты садишься сюда в кресло, а я – к тебе на колени, и ты рассказываешь мне, как ты меня любишь. Сначала поцелуй меня. Еще… еще… еще.

– Но все-таки что произошло?

– Мне повысили жалованье.

– Ах вот оно что. Значит, только поэтому.

– Да нет, неправда. Мне совсем не повышали жалованья.

– Так ты теперь получаешь больше или нет?

– Нет. Я останусь до пяти у тебя, а потом пойду в контору.

– Ты только что сказала, что тебе не надо в контору.

– Когда я это сказала?

– Когда пришла.

– До пяти часов мне не надо…

– Ты опять лжешь. Вчера ты тоже лгала. Ты сказала, что у твоего шефа длинная борода, а через пять минут показала мне гладко выбритого старика на улице – вроде бы он твой шеф.

– А он тем временем сбрил бороду.

– Перестань. Ты его сразу узнала, но не сказала: «Смотри, у него исчезла борода», ты сказала: «Этот омерзительный тип – наш шеф». Кто же тогда из нас двоих в дураках?

– Шеф.

– Давай не будем острить, любовь моя. Ты вообще всегда врешь. Я предупреждаю тебя, мы расстанемся, если и дальше так пойдет.

– Послушай, Monpti, я больше никогда в жизни не буду лгать!

– Ой!

– Да-да, я уже приступила к этому.

– Как это понимать?

– Очень просто, Monpti: отныне я вру только другим людям, тебе же никогда. Посмотри, что я тебе принесла!

Из сумочки она достает фотографию.

– Только что снялась. Как она тебе?

– Ты очень красивая.

– Прочти мое посвящение, я написала его на обратной стороне: «La petite folle à son grand fou». «Моему большому дурачку. Маленькая дурочка». Поухаживай за мной, Monpti. Ведь ты даже льстить не умеешь.

– Да что, бесполезно ухаживать…

– Откуда ты знаешь? Ах, если бы ты был французом! Эти умеют говорить! Правда, половина – вранье, но все-таки… От тебя мне достаточно услышать: «Ты очаровательная».

– Ну, ты очаровательная.

– Но не так же!

– Подойдем к окну, Анн-Клер. Видишь, это Париж. Серая масса домов-чудовищ и табуны крыш, под которыми люди живут как муравьи. У каждого мгновенья своя печаль и своя радость. В любую минуту в мозгу возникает преступная мысль. В любое время молятся и в любое время распутничают. В любой момент целуют женщину и обманывают мужа. По-французски это звучит так: «L'homme cocu».

При этих словах Анн-Клер яростно цепляется за меня. Что это? Может, она меня уже обманула?

– Скажи, ты меня уже обманывала?

После небольшой паузы она тихо произносит:

– Да.

Лицо ее неподвижно, она закрыла глаза.

– Как часто?

– Всего однажды.

– Когда?

– Вчера.

– Вчера?

– Гм-м.

Лица ее мне не видно, она положила голову мне на грудь и с силой обнимает меня.

– О Monpti, – вздыхает она.

Сердце мое стучит предупреждающе: хватит, пора кончать, достаточно волнений. Но мне хочется знать подробности.

– Ты ходила к кому-нибудь домой?

– Нет.

– У себя дома?..

– Да.

– Кто это был?

– Я не знаю.

– Француз?

– Не знаю.

– Что это значит? Вы что, не разговаривали друг с другом?

– Нет.

– Ты немедленно расскажешь, как это случилось, ты…

– Он тотчас ушел.

– Конечно – зачем ему оставаться с тобой, грязнухой…

Она вдруг задирает голову, ее лицо горит.

– Что ты сказал? Так знай: я невинна!

– Я отведу тебя к врачу, больная ты душа. Впрочем… не стоит время тратить.

– Куда ты направился, Monpti? Послушай меня, это была лишь шутка. Это мне просто пригрезилось. Вчера вечером я грезила. Не сердись на меня.

– У невинной девушки не может быть таких пошлых видений.

– Ну, мой милый, только не рассказывай мне, какие видения посещают девственниц. Скажи, тебя это очень задело?

– Очень.

– Тогда ты любишь меня. Я уже давно задумываюсь, любишь ли ты меня. Осторожно, ты с ума сошел, ты же рвешь мне платье… Веди себя тихо, иначе я уйду.

– Я больше не выдержу этого.

– Разумеется, выдержишь. Рассказывай дальше: что еще случается каждую минуту в Париже?

– Каждую минуту кто-нибудь сходит с ума, и теперь, вероятно, очередь за мной.

– Ты не сойдешь с ума. Если ты такой, ты не заслуживаешь даже поцелуя.

– Мне двадцать шесть лет – я не могу жить с тобой как отшельник.

– Ну, тогда раздобудь подружку, которая отдастся тебе. Тогда ты не будешь таким взбудораженным, а со мной станешь обходиться вежливее и приличнее.

– Подружку? И это говоришь мне ты?

– Только для одного.

– Тогда я забуду тебя.

– От этого ты меня еще не забудешь. Это знаю даже я.

– Много ты понимаешь в таких вещах. И ты еще смеешь мне говорить, что любишь меня? От такой любви я отказываюсь.

– Если тебе такая любовь не нужна, тогда ты должен чисто по-человечески обо мне заботиться.

– Чисто человечески ты меня не интересуешь.

– Ах так? Спасибо!

Она берет пальто и собирается уходить. Пудрит лицо, подводит помадой губы; движения ее становятся все медленнее и растянутее. Когда с приготовлениями покончено, она тихо стоит передо мной, словно ждет чего-то.

Я не произношу ни звука.

Она еще медлит некоторое время, потом резко поднимает голову, идет к двери, открывает ее, на мгновенье останавливается, поворачивается ко мне и говорит по-венгерски:

– Servus.

– Servus.

Она затворяет за собой дверь, но я не слышу, чтобы она уходила.

Пару минут я выжидаю, потом выхожу из комнаты. Она прислонилась к стене в темном коридоре и плачет. Я беру ее за руку и веду в комнату.

– Я не хотел тебя обижать, глупая. Не плачь, пожалуйста. Я люблю тебя и просто как человека. Да ты и сама не знаешь, какой ты хороший человек.

Неожиданно плач переходит в судорожное рыданье.

– Я так несчастна… целый день… работаю… и мчусь к тебе… как безумная… а ты… мне такое…

– Да не реви же.

Сейчас ее нельзя утешать, иначе она заревет пуще прежнего. Стоило мне забыть про ее слезы, как она тотчас прекращает плакать, еще всхлипывает пару раз, сморкается и затихает. Нужно говорить с ней о каких-нибудь пустяках. Как только она увидит, что ее слезы меня не трогают, боль тоже пройдет.

– Знаешь, что я сделаю, когда у меня будет сто тысяч франков? Анн-Клер, послушай! Ты слышишь?

Она медленно поднимается с шаткой кровати, на которую, всхлипывая, бросилась в пальто и шляпке, и смотрит на меня полными слез глазами.

– Что бы ты сделал?

– Прежде всего я купил бы отель «Ривьера» и выбросил бы Мушиноглазого, как мертвую крысу, в соседний двор.

– А что бы ты потом сделал с гостиницей?

– Продал бы. Посуди сама: что остается делать с этой обшарпанной клеткой? Я купил бы отличную автомашину. Я бы приоделся пошикарнее. Потом пришел бы в твое бюро и влепил бы твоему шефу две пощечины.

– Зачем?

– Чтобы тебя уволили.

– Но на что мне тогда жить?

– И ты об этом спрашиваешь, когда у меня сто тысяч франков?

– К тому времени у тебя не останется ни сантима.

– Ладно, оставим это. А что бы ты сделала, если бы имела сто тысяч франков? Подожди-ка. Скажем так, ты сидишь однажды в бюро и тебе вручают сто тысяч франков. Что ты делаешь для начала?

– В двенадцать я ухожу из конторы…

– Что? Ты способна проработать до полудня, имея так много денег?

– А что делать? Иначе меня выставят за ворота. И я бы немножко нервничала.

– Хорошо, считай, что я ничего не говорил. Что дальше?

– Я выхожу из бюро, иду к метро…

– Ты садишься в метро – со ста тысячами франков?

– Ты забываешь, у меня недельный проездной!

– Ты его сейчас же выбросишь! Говори же!

– Выбросить? Ты сумасшедший? Чтобы его кто-нибудь нашел?

– Ну, хорошо. А потом?

– Потом я купила бы тебе большой букет роз и пошла бы обедать.

– Куда?

– В «Julien».

– За три франка пятьдесят сантимов?

– Нет. За семь франков. Ты был бы со мной. А потом на остающиеся девяносто девять тысяч и еще сколько-то франков скупила бы все твои рисунки.

– Анн-Клер, эти рисунки ничего не стоят… слушай, не кусайся!

– Хочешь, я скажу тебе кое-что?

– Говори.

– Я сегодня в конторе размышляла о жизни.

– Лучше не задумывайся, любимая, ты знаешь, с этого начинается Любой спор.

– Когда-нибудь ты уедешь, я, возможно, даже не буду знать об этом. Когда-нибудь я тщетно буду стучать в твою дверь. Каждый счастлив, когда он молод. Я еще ни разу не была счастлива. Теперь мне уже двадцать лет.

– Двадцать?

– Девятнадцать.

– Оставь это, я сам уже не помню, сколько ты называла.

– Я тоже хочу когда-нибудь быть счастливой. Где же счастье? – спрашивает она. – Где оно? Où est-il? – И оглядывается в комнате, словно собирается здесь найти его.

– Здесь лучше не искать. Я свое тоже потерял в этой комнате.

– Вот так я размышляла о жизни, – добавляет она нерешительно; по ней видно, что она давно сожалеет о всей истории.

– Выходит, я должен жениться на тебе?

– Какая наглость!

В данный момент я не могу понять, в чем дело. Оскорбил ли я ее, потому что мысль о браке пришла мне в голову лишь в такой связи, или она обиделась, потому что я столь недооценил нашу любовь, что уже говорю о браке.

– Я хочу доказать тебе, что я тебя люблю. Предоставь мне эту возможность.

– Изволь – одну уже имеешь: прекрати этот разговор!

– Не бойся, я не хочу, чтобы ты на мне женился, я хочу лишь быть с тобой, проводить время вместе. Я бы привела в порядок твои вещи и готовила бы тебе венгерские блюда. Я только не знаю, где берут паприку. Не бойся, я в восторге от паприки, но она мне пока еще непривычна. Запиши мне все твои любимые кушанья на листке бумаги. Нам надо снять совсем крохотную квартирку и обставить ее. Клетку с канарейкой купить на всякий случай. Там, в этой квартирке, я хочу быть целиком твоей.

– Канарейку мы назовем Эвкалиптусом.

– Ну вот видишь? Совсем просто – быть счастливым, нужно только желать этого. О Monpti, нам ничего не надо, кроме совсем небольшой комнаты и крохотной кухоньки. Комната будет принадлежать тебе, кухня мне. Ты сможешь в комнате целый день рисовать без помех, пока я в бюро. Я буду экономить, ты же не умеешь обращаться с деньгами. А если ты однажды уедешь, ты снова вернешься и застанешь все таким же, как было перед отъездом. Меня тоже. Иначе видишь: я только ношусь целый день между моей квартирой, бюро и твоей комнатой как загнанная мышь. И это жизнь?

– А что твои родители скажут на это?

– Да, ты прав, – говорит она и сразу становится серьезной. – Нам придется сбежать из Парижа.

– Куда?

– На твою родину – не пойдет?

– Нет.

– Тогда мы подадимся в Лондон.

– Ты разве говоришь по-английски?

– Нет, но это ничего не значит. Я завтра же куплю себе английскую грамматику.

– А что будет, если от меня уйдешь ты, Анн-Клер, а не я от тебя?

– Я? Pas possible! Совершенно невозможно!

– Да, ты.

– Ты… ты не оставишь меня?

– Нет.

– Тогда поцелуй меня, и не будем об этом больше говорить.

Я обнимаю ее стройное тело в тонком платье; она совсем плотно прижимается ко мне и подставляет мне свои губы.

– Ведь правда – у нас с тобой впереди еще так много всего? – говорит и спрашивает она этим страстным долгим поцелуем.

– Анн-Клер, посмотри еще раз на Париж. – Я показываю в открытое окно на море крыш за черными трубами, в туманной дали. – Однажды этот город узнает, кто я такой, – пока он этого не знает. Ты меня тоже не знаешь, Анн-Клер. Даже я сам еще не знаю себя.

Она проводит пальцами по моим волосам и целует меня в глаза.

– Видишь, когда ты так мил и так славно говоришь со мной, я ужасно люблю тебя и плюю на будущее. Je m'en fous de l'avenir. Но ты не должен это заучивать, это жаргонное выражение.

– Хочешь пойти поужинать со мной?

– Если ты меня приглашаешь.

– Мы идем в «Julien».

– Я плачу за себя.

– Тогда иди одна.

– Я пойду, только если ты пойдешь. Поцелуй меня, Monpti, но посильнее.

После ужина я расплачиваюсь и кладу два франка чаевых на стол. Пусть видят, что здесь был кавалер, предок которого был важной персоной при дворе короля Маттиаша. Я удаляюсь с гордо поднятой головой.

На улице Анн-Клер говорит мне:

– На, держи их.

– Что?

– Твои два франка. Я выкрала их обратно…

Девятнадцатая глава

Сегодня утром мне встретились институтские воспитанницы с улицы Сен-Жакоб.

Они шли парами друг за другом и развлекались тем, что старались наступить на пятки впереди идущим подругам. Все одинаково одеты, на всех широкополые шляпы, из-под которых насмешливо сверкают серые и карие кошачьи глаза. Носы у них еще блестели от жира, кое у кого были прыщи на лице, но груди у всех уже набухали. Чудно, у некоторых не было еще совсем заметно бедер, лишь тонкие журавлиные ноги, но под их курносыми носами подскакивали и перекатывались две мощные груди. Какие же они станут, когда будут мамами…

Все они цепко оглядывают проходящих мимо мужчин и шепчутся друг с дружкой.

Впереди всех шествует с застывшим величием учительница, при каждом шаге пиная длиннополое пальто своими низкими каблуками.

Девица с широким носом посылает мне воздушный поцелуй.

Я оборачиваюсь: кому он предназначался? Воспитанницы хихикают и ржут, как молодые жеребята.

Среди них наверняка есть одна-две, которые со временем вырастут очаровательными подлыми стервами, ради которых можно пойти на любое безумие.

Анн-Клер маленькой девочкой тоже была такой…

В одной из витрин на Буль'Мише я увидел прекрасный серый в синюю полоску галстук, полоски совсем узкие. Он был просто сногсшибателен. Цена тоже была указана. Бред, на такие вещи у меня нет денег. Впрочем, есть! Еще даже останется кое-что. Какао тоже еще есть. Да, но когда и оно кончится? Эти несколько дней действительно не в счет. Тот, кто влюблен, не должен думать лишь о своих «внутренностях» и брюхе своем. Нужно заботиться и о внешности.

Подобно лунатику я переступаю порог магазина.

Мне показывают и другие галстуки. Тот, который выставлен в витрине, в руках смотрится совсем иначе. Два других нравятся мне больше. Один отличного темно-синего цвета со светло-голубыми полосками, другой – красный с темно-красными полосками.

Покупается синий.

Дома я его тут же надеваю – и вижу, что цвет мне не к лицу. Красный был бы лучше. Нужно их поменять.

Французы очень милые люди, они определенно обменяют мне галстук. Еще не прошло и десяти минут, как я купил его.

Я иду туда и отношу галстук.

– Прошу вас, моему другу, которому я хотел сделать подарок, не нравится цвет. Он бы хотел иметь красный.

– Пожалуйста.

Дома я вдруг вспоминаю, что Анн-Клер не переносит красный цвет. Она всегда говорит, что красный приносит ей несчастье. Если галстук не понравится Анн-Клер, то жаль впустую затраченного времени и денег. Лучше всего, если я скажу продавцу в магазине, что мой друг суеверный и не любит красный цвет. Я все-таки хочу купить галстук, который понравился мне самым первым, в витрине.

Я несу красный галстук обратно и объясняю, в чем дело. Один из продавцов вполголоса роняет:

– Как только можно терпеть такого несносного друга?!

Мне подают первый галстук. Кошмар: он мне вообще больше не нравится, но что теперь поделаешь?

Мне заворачивают его. Руководитель секции обращается к продавцу:

– Мсье Морис, я иду обедать. Если мсье с галстуком вернется снова, поменяйте и этот. Бонжур, мсье.

По дороге домой я обнаруживаю в другом магазине галстук намного красивее и всего за полцены. Я отворачиваюсь, чтоб не видеть его.

Галстук я тут же вешаю в шкаф, я не надел его ни разу.