/ Language: Русский / Genre:child_prose

Сундуковские гостинцы

Геннадий Шмань

В сборник вошли рассказы: «Тополёвая веточка», «Маленький Шурка», «Спелое лето», «Лёнька из Ольховки», «Сундуковские гостинцы», «Белкин клад».

Геннадий Яковлевич Шмань

Сундуковские гостинцы

Тополёвая веточка

Не дружит Витька со своей старшей сестрой Кирой. Дружбы не получается. Неужели у всех такие сестры?

Витька пробовал иногда слушаться её, но дружба всё равно не наладилась.

Сейчас Витька сидит на широкой, изрезанной ножом скамье, как раз против избы, и думает: «Кто виноват в этом?»

Если Витька сделает что-нибудь хорошее. Кира хвалит его с оглядкой. Но коль уж он провинился, громко, чтобы вся улица услышала, кричит:

— Это мог сделать только ты!.. Это нечеловечно!

Витьке надоели поучения. Он забирается до первых сумерек в Каменистик. Это глубокий овраг с крутыми глинистыми боками. По каменистому дну его течет чистый ниточка-ручеек…

Витька смело пробирается через живую стену зарослей ольхи и лозняка. На дне оврага он садится на обросший мохом камень. Из-под камня выскакивает ручеёк. Витька задумчиво слушает задиристое его бормотание. Оно переплетается с еле уловимым шелестом травы.

Витька знает все места тут наперечёт. Сколько гнёзд упрятали в зарослях птицы… И какие они…

Витька осторожно раздвигает отяжелевшие под росой ветви орешника. Он ищет хитро скрытые там гнёзда.

Сорвавшись однажды со стены Каменистика в кустарник, он расцарапал себе нос и разорвал штаны. А когда пришёл домой. Кира снова закричала на всю улицу, что это нечеловечно и что она пожалуется наконец отцу.

И она пожаловалась.

Тот, попыхивая трубкой в подпалённые усы, пообещал Витьку выдрать, а хворостинку выломать из тополька на огороде.

…Витька с жалостью глядит на тополёк, который растёт в конце огорода. Он тоненький ещё и слабый. Сломать его нельзя, скажут — нарочно всё это сделал.

Тогда он отыскал под верандой старую ржавую лопату, выкопал тополёк и перенёс его в соседний огород. Тополек принялся. Даже листья не завяли. Но Кира все-таки заметила, что тополька нет. И подняла шум…

Вечер уже брался в полную силу.

Витька крика не слышал: он был в Каменистике. А когда выбрался оттуда, то ещё издали увидел суетящуюся возле свежевырытой ямы Киру. Она размахивала длинными руками и что-то показывала отцу.

Домой идти Витька не решался — выдерут. Но в Каменистике всю ночь сидеть тоже страшно. И Витька пошел домой: будь что будет.

Но, странное дело, отец почему-то не ругался. Глаза у отца с хмуринкой, а лицо по-прежнему доброе. И Витька понял, что порки не будет.

Кира стояла возле ямы и ругала его:

— Это мог сделать только ты… Это нечеловечно…

А Витьку захлёстывала обида: какая разница, где будет расти тополёк! Важно, чтобы он остался живой.

Маленький Шурка

Я прихожу домой во второй половине дня. И каждый раз по дороге встречаюсь с мальчишками-карапузами. Они копошатся в песке, прыгают на одной ноге, потом не дыша подкрадываются к воробьям. А те безбоязненно разгуливают по обочине сквера.

Воробьи ленивые и жирные. Они грузно перескакивают с обочины в заросли, недовольно чирикая — зачем, мол, их потревожили…

Дети заразительно хохочут, гоняясь за воробьями. Смех детей стоит у меня в ушах.

На углу улицы я вижу свой дом. Пятиэтажный, раскрашенный под зебру. В нижнем угловом окне на стекле плющится нос-картошина. Это брат мой Шурка.

Не успеваешь отворить скрипучую дверь, а на пороге уже ждёт меня брат. Чубчик у него редкий и шелковистый, смешно завивается кверху.

— Добрый лень, Шурка!

Я подхватываю брата на руки и подбрасываю до потолка. Шурка хохочет, только чубчик подрагивает.

Мальчонка обвивает мою шею руками, прижимается к заросшей колючей щеке и спрашивает:

— А рисовать будем?

— Будем. Шурка, будем…

— Ага, я так и знал… Я так и знал! — кричит Шурка.

Я беру цветные карандаши и рисую прямо на обложке тетради играющих детей, сквер и взъерошенных воробьев. Мальчонка отворачивается от меня, смотрит в угол.

— Ты что. Шурка?

— Мне воробьи и мальчишки надоели, — говорит он, надувая губы.

— Давай тогда зайца нарисуем, а?

— Давай, — кивает головой брат. В глазах его вспыхивают искорки.

Я беру чистый лист бумаги, а Шурка просит:

— Только ушастого зайца, ладно? Да подлинней чтоб уши были.

— Обязательно будут длинные уши, — успокаиваю я.

Шурка водит глазами за карандашом, сопит. Словно сам рисует. Сопение это слышит вся квартира.

И вот уже длинноухий заяц перекидывает своё гибкое тело через горбатые сугробы. Перепрыгнув через сугробы, заяц старается нырнуть в лес. Косит глазами. За ним в шапке-треухе гонится паренёк. Он хочет поймать беляка. А тот не даётся ему в руки, бежит быстрее мальчишки.

Шурка хватает рисунок из рук и, скользнув со стола, с криком вбегает в кухню:

— Погляди, бабка, заяц!.. Погляди!

На второй день я замечаю в глазах брата грустинку.

— Ты почему такой? — спрашиваю я Шурку.

— Боюсь, заяц сбежит, — признаётся он.

Я предлагаю запереть зайца в шкаф, тогда не сбежит.

Шурка, щелкнув ключом, пыряет под одеяло, но долго не может уснуть.

— Всё-таки может сбежать, — вздыхает горестно он.

— Из-под замка не сбежит. Замок надёжный, — убеждаю я Шурку.

Мальчонка засыпает, а я хожу по комнате и думаю, как успокоить Шурку. Затем вновь рисую зайца. Кладу этот второй рисунок в шкаф.

Утром Шурка поднялся рано. Осторожно, чтобы не разбудить нас, он подкрался на цыпочках к шкафу, открыл дверцу и тихо вскрикнул:

— Не сбежал!..

А на рисунке за одну ночь появилось снежное поле. Вырос лес, вечно шумливый и звонкий. Даже слышно, как по его верхушкам пробегает ветер.

Глубже к опушке чернеет еловый пень. На пне сидит мальчонка. Он держит на коленях зайца и поглаживает его продолговатой ладонью.

— Видел? Видел? — кричит мне Шурка.

— А что именно? Если ушастого зайца, то вижу.

— Нет, понимаешь, мальчик беляка приручил, — улыбается брат. — Это дружба, понимаешь? Теперь заяц никуда не убежит!

Я тоже счастливо улыбаюсь. Действительно, теперь заяц убежать не может, потому что от дружбы не убегают.

Спелое лето

Генка Свистун не выносит жары. Он весь день отсиживается в речке-безымянке.

Только в обед он выбирается из воды на берег. И то с неохотой: домой обедать зовут. На его чёрных, будто вымазанных в саже волосах блестят увесистые капли.

От избытка бодрости Генка яростно свистит. Потом скачет на одной ноге, чтобы вытряхнуть забравшуюся в уши воду. Домой он бежит через огороды — так прямее.

Возле избы мать стирает белье. Генка стоит рядом с матерью, наблюдая за этой нехитрой, но утомительной работой.

А полдень горячий.

— Уф!.. — хрипит отец, появляясь под черемухой. Он колхозный бригадир. И приходит завтракать всегда посредине дня.

— Ты что, папа? — Генка заглядывает ему в глаза. — Устал?

— Нет… Не устал. Жара! — говорит тот и расстегивает ворот вылинявшей на плечах гимнастерки.

— Тогда сходи на речку, выкупайся.

— Ишь ты, умник нашёлся! — злится отец. — Я-то выкупаюсь, а хлеб как?.. Али тоже выкупаешь?

Генке неловко за себя.

— Пап… а пап?

— Ну чего тебе?

— А без дождя пропадает хлеб?

— Пропадает, сынок, осыпается.

Отец пыльным рукавом вытирает вспотевший лоб. А Генка глядит, как мать выжимает белье и вода все время стекает струями на траву. Она серебрится. Кап… кап… — звенят водяные капли.

Отец, совсем разомлев на жаре, стаскивает с плеч гимнастерку и бросает ее в мыльное корыто. Пена, подрагивая, взбирается на рубаху.

Генка вглядывается в пепельно-серое небо. Где-то далеко в небе затерялась тучка. Одна-единственная, крохотная.

Слышно, как у ног Генки разбрызгивается из корыта вода — это мать выкручивает выстиранное белье… Капли гулко стучат о песок.

Отец вынес из избы кувшин с простоквашей и ломоть хлеба. Он ест прямо из кувшина, аппетитно вздернув подбородок.

Генка отворачивается от него и снова вглядывается в небо. А тучка как бы застыла на месте. Если бы ее достать с неба и выкрутить, как белье, но этого случиться не может.

Генка вразвалку направляется к отцу, садится рядом на крыльцо и слушает, как из белья капает дождь. Пусть маленький, редкий, но задиристый.

А солнце поливает жарой как из ковша. Пахнет лопнувшей на вишнях корой. Стоит спелое лето.

Лёнька из Ольховки

Я обожал смекалистых, озорных мальчишек. Тихонь недолюбливал. Но один такой тихоня заставил меня изменить своё мнение о них. Был он родом из Ольховки. Звали его Ленька. А еще дразнили по деревне Кнутом, потому что он был длинный и тонкий, как цыганский кнут.

Ольховку знали все заядлые грибники. По осени тут грибок хоть косой коси. Я приезжал в Ольховку каждое лето. Останавливался в крайней избе у бабки Балабосихи. По соседству с бабкой жил знакомый мне Ленька Кнут.

В этом году грибы задерживались. Их не пускала из земли сушь. Но я сомневался, что грибов нет, и сам решил побродить по перелескам.

— Не сбивай понапрасну ног, говорили мне женщины. — Неурод у нас в нынешнем году. Все лето в поле работаем, а чтобы грибы увидели, такого не случалось.

Подпирая ветхий тынок спиной. Ленька снисходительно улыбался.

— Ну, а ты чего смеёшься? — злились женщины.

— Кто захочет найти, тот всегда находит, — хорохорился он.

— Гляди, какой быстрый, — говорили ольховцы. — Мы не находили, а он найдет…

— Запросто, — задирался Ленька и плевал на пыльную дорогу.

В тот день мы подались по грибы в полдень. Исколесили все поляны, заглядывали под каждый куст, но ничего не нашли.

— Пустая затея, — вздохнул Ленька.

— Почему? — спросил я.

— Нет их, грибов, — горестно сказал он и быстро зашагал в осинник.

Я предложил возвращаться в Ольховку. Ленька наотрез отказался:

— Нельзя нам в Ольховку днем — засмеют.

Я согласился с ним. Надо переждать дотемна.

Ленька присел на полусгнивший, давно поваленный ствол ели, сорвал травинку и принялся её жевать. Я стал переобуваться, но Ленька зашипел на меня:

— Тихо, поглядите за бугорок.

Я привстал немного, глянул в молодой осинничек и сразу же затаился. Из осинничка вынырнул ёж. Он медленно перешел тропку и скрылся в траве. На спине у него краснели наколотые грибы. Ёж передвигался тяжело. Ему мешала ноша.

— Спасибо тебе, ёж, — хохотнул Ленька. — Теперь обследуем осинничек. Там должны быть грибы, заключил он.

И мы, пересекая бугорок, направились в низину.

Осинничек оказался кладом. Мы возвращались в Ольховку с грибами. Взрослые поглядывали на подосиновики и завистливо перекликались:

— Какие красные, аж в глазах рябит.

Ольховские мальчишки атаковали нас еще при входе в деревню. Они семенили рядом, заглядывали Леньке в глаза.

— Где ты. Кнут, наломал таких грибов? — удивлялись они.

— Друзья помогли, — сообщил он, — ёж подсказал…

— Брось дурить, Ленька!

— А я и не дурю. Ёж привел меня в осинничек и сказал: «Бери, Ленька, грибы да помни ёжика».

— Ха-ха!.. Ежи не разговаривают.

— Хотите верьте, хотите нет. Мне-то что?.. Я с грибами.

Сундуковские гостинцы

Ванька Сундуков держится всегда в стороне от ребят. Они недолюбливают его, смеются. Скупой, мол, он — Ванятка. Про него даже частушку сложили. Обидная частушка. Ванятка даже не хочет ей вспоминать.

Летом ещё куда ни шло. А вот зимой скучно. Сидит в избе все дни напролет. Зато летом он бегает, собирает землянику. Далеко за полустанок. На Сундуковские холмы.

А когда приходит осень. Ванятка собирает грибы.

Лес для Ванятки — польза. Грибы он завозит автобусом в город и там продает. И когда орехи созревают, ему тоже прибыль.

Орешника за Сундуками — уйма! Растёт он большими редкими кустами.

Домой орехи Ванятка по осени тащит мешками. Ядра крупные, тяжелые. Вечерами Ванятка продает эти орехи на станции.

Он бегает вдоль курьерского поезда и громко кричит:

— Кому орешки золоченые?! Подходите, берите… Почти задаром отдаю… Двадцать копеек стакан!..

Сундуковские мальчишки гоняют рюху посреди дороги, наблюдая за Ваняткой.

Однажды они пошептались о чем-то и улизнули в лес. Ванятка тоже пошел в лес, но возвратился оттуда с пустым мешком. Золоченые сундуковские орехи уже были оборваны…

А назавтра Ванятка к поезду вышел рано. Курьерский поезд агукнул за осинником и, пыхтя, остановился на станции. Ванятка поднял стакан с орехами и, как обычно, закричал:

— Кому орешки золоченые?!

К нему потянулись пассажиры. Но перед Ваняткой неожиданно выросли мальчишки и стали сыпать орехи всем желающим без денег.

— Берите, — орали они, обегая поезд. — Это гостинцы… Сундуковские…

Так повторилось и на второй, и на третий день.

Днём у Ванятки орехов никто не покупал, и он вышел к вечернему поезду. Возле хвостоного вагона высыпал орехи прямо в картуз какому-то военному, потянулся было за деньгами, но почувствовал за своей спиной колкие глаза. Оглянулся — из-за лип на него смотрели мальчишки. Ванятка рассердился. Бросился вдоль поезда, раздавая орехи. Сыпал он орехи в карманы пассажирам, в платки и просто в пригоршни. Сыпал так, задаром — не за деньги.

— Берите, ешьте, — приговаривал он, — сундуковские гостинцы, ешьте…

Он остановился, когда мешочек был пуст да и поезда уже не было. Паровоз плавно втягивал вагоны в осенний лес.

Ванятка взглянул на темнеющий вдали осинник, и ему стало легко. Будто всю его тяжесть увез этот поезд. Убежал считать шпалы по всей земле нашей.

Откуда-то вынырнули мальчишки. И Ванятка смело шагнул мальчишкам навстречу, потому что они первый раз в жизни понимали его.

Белкин клад

Стоял конец сентября.

Мы с Тоськой, тоненькой и гибкой, как дубок, отправились в лесок за шишками. Мы хотели вылущить из них семена и посеять возле реки.

Из посёлка вышли скорым шагом. Тоська не хотела отставать, поэтому старательно перебирала ногами.

Сентябрь был сухой. И солнце не дробилось, как летом, на осколки, а заливало дорогу золотым потоком.

Впереди показался весь бурый и косматый, как медведь, лес-лесок и отгородил от дороги поляну. Она вся была утыкана старыми, полугнилыми пнями.

Я торопился, ныряя в перелесок, на залитую солнцем поляну. Тоська запуталась в ельничке и начала заметно отставать. Наконец она шлепнулась возле переднего пня, зарылась носом в жесткую и увядшую уже траву.

— Что с тобой? Ты споткнулась о корягу?

— Нет, ответила она. — Духу не хватило, чтоб дальше бежать. А так вы меня подождете, и я немного отдохну.

Тоська вскочила на ноги, скосила в мою сторону серые глаза и медленно начала заплетать косички, перевязанные красной тесёмкой у самого корня.

Когда я шагнул с поляны в лес-лесок. Тоська бросила возиться с косичками и медленно потопала за мной.

— Смотрите, вон белка! Белка побежала!

Тоська вырвалась вперёд. И я действительно увидел белку. Она быстро и легко перебиралась по выгнутой в лугу орешине. Но там её кто-то вспугнул, и белка спрыгнула вниз. Потом она взмахнула на старую обожженную молнией сосну и пропала с глаз.

Мы обошли сосну и тут же наткнулись на высокий стожок шишек. Ясно — это белкин склад. Он был устроен между двух высоких и ещё здоровых пней.

— Это белка их собрала, правда? — спросила Тоська. — Значит, их брать нельзя — они белкины.

Я согласился с нею.

А когда мы разогнулись и хотели пойти дальше, белка неожиданно швырнула в нас шишкой. Тоська поймала ее на лету и засмеялась. Лес тоже захохотал.

Поведение белки — смелое и дерзкое, но нам некогда было об этом думать, и мы нырнули в ореховые кусты. Тут я нашел причудливой формы корягу, хотел показать её Тоське, но девочки рядом не оказалось. Я позвал ее. Отозвался мне только лес-лесок. Я заволновался и повернул назад. Нашел Тоську у белкиного клада. Она деловито совала шишки в мешок.

Я остановился, а Тоська опять скосила в мою сторону глаза и сказала:

— Мне уже хватит шишек. Я пойду домой…

Тогда я возмутился:

— Они же белкины!.. И мы договорились их не брать.

Но Тоська не смутилась:

— Да, они белкины. Но белка захотела, чтобы эти шишки достались мне.

Я опешил:

— Почему именно тебе, а не мне?

Тоська сузила глаза, встала с колен.

— Потому что белка в меня шишкой бросила, а не в тебя. — И она по-хорошему засмеялась.

Мне ничего не оставалось, как отправляться в лес теперь одному.