/ / Language: Русский / Genre:detective

Яд иллюзий

Галина Зарудная

В провинциальном городке уже давно царит спокойствие и тишина. Его жители мирно существуют, не зная страха и забот.  Но убийство молодой актрисы переворачивает жизнь местной журналистки  Анны Гром с ног на голову.   Она и не догадывается, насколько тесно это убийство связано с ней самой.  Два года назад с Анной случилось несчастье, хуже которого она уже не сумела бы себе вообразить...   Но старые тайны, как и старые раны, еще долго могут причинять человеку боль.  Ей кажется, что  жизнь течет своим чередом. Но только до тех пор, пока тайное не становится явным…

Пролог

 

 Вы любили кого-нибудь так, что были готовы ради него на все?

 Вами двигало лишь дикое, эгоистичное желание удержать свою любовь любой ценой – ни за что не потерять, не упустить… Пусть при этом никто из вас не будет счастлив, пусть вы заведомо понимаете, что лишаете этого человека жизни!

 Неважно, кого вы любите.

 Это страшная любовь!

 Это зло, не имеющее границ!

 И если вы вдруг обнаружите в себе это роковое безумие – отрекитесь от него!

 Сквозь боль, сквозь муки ада – отрекитесь!

 Сгорая заживо в агонии неизлечимой страсти – отрекитесь!

 Пока проклятие и полное разрушение не настигло вас и жертву вашей любви…

Часть первая

  

Глава 1

 Я долго думала с чего начать.

 Что привело к такому губительному финалу?

 Может, все сложилось бы иначе, будь я повнимательнее и не так зациклена на себе?

 Как найти логическую цепочку в этом кошмарном сплетении событий?

 Знаю одно. Несколько лет назад мне казалось, что со мною все кончено. Но если бы я предвидела тогда настоящее, ни за что не впадала бы в панику, не изводилась депрессиями, а приготовилась к неизбежному…

 Но теперь не смогу жить дальше, пока не сложу мозаику воспоминаний по кусочкам, склеив общую картину.

 Поэтому решила начать все по-порядку, в том ракурсе, что наблюдала собственными глазами. А началось все именно тогда, ровно год назад, со страшного и судьбоносного известия:

 – Беда, Ань, беда случилась!

 Я замерла с ручкой над блокнотом, изумленно разглядывая капитана. Он потянулся в карман за платком, потому что пот неожиданно повалил с него градом, на рубашке проступили отчетливые мокрые пятна, не смотря на то, что в кабинете было достаточно прохладно и свежо.

 – Никогда ничего подобного не видел. Всю свою сознательную жизнь я был уверен, что в этом городе все тихо и неизменно, как на дне колодца…

 * * *

 На первый взгляд то был обычный день.

 Ничто, казалось, не предвещало грядущего перелома в моей судьбе. Ветер перемен, если и присутствовал к тому времени, то ощущался слишком слабо, несущественно, нарастая постепенно, приумножая и припасая силы для стремительного рывка.

 Привычным образом я забежала тогда в местное отделение милиции к Алексею Борщеву, помогавшему мне составлять  колонку криминальной хроники для популярной местной газеты «Информ-неделя».

 Был четверг. Газета выходила по пятницам, а значит, мне еще предстояло успеть с материалом к завершению верстки. Но я не спешила, потому что криминальные новости такого незначительного масштаба подготавливались самое большее за час. Двадцать минут уходило на прием свежих сведений, приблизительно еще столько – на обсуждение их с капитаном за чашкой чая, минут десять, чтобы добраться до офиса редакции, небольше восьми минут на составление отчета и  две – на перечитку статьи редактором.

 В аккурат – до сдачи выпуска в печать.

 Один раз в неделю.

 Все остальное время я принадлежала исключительно сама себе, занимаясь литературными переводами для издательств.

 Работая в уютной домашней обстановке, мне редко приходилось куда-нибудь выходить. Только, если случалось экстренное событие или предвиделся неотложный визит.

 Экстренным событием мог оказаться поход в магазин, когда обнаруживалось, что в холодильнике царит безмятежная пустота, или последний пакет из-под кофе обреченно летел в переполненное мусором ведро.

 Неотложные визиты намечались раз или два в неделю, чтобы посетить родителей, редакцию или, как в тот день, принять известия от капитана Борщева и попутно отнести гостинец, который я давно ему обещала.

 Запах сырных пончиков сладко повеялся по коридору, когда, держа перед собою бумажный пакет, я вошла в небольшое двухэтажное здание, окруженное пышными многолетними елями. Скучающий дежурный за стеклом при виде меня улыбнулся и приветливо кивнул головой. Но едва я собралась постучать, оказавшись у знакомого кабинета, как дверь внезапно распахнулась, и в пороге возник напарник Борщева. Налетев на меня, он чуть не вышиб из рук драгоценный пакет.

 – О! А вот и пресса!

 Во взгляде лейтенанта Лихачева сквозила откровенная антипатия, словно во мне заключалась причина всех его бедствий. Как правило, он даже не утруждал себя здороваться, а тут вам целая ода из пяти слов! Наверное, уже одно это должно было показаться необыкновенно странным. Однако я пропустила замечание, притворившись, что всецело подготовлена к такому приему.

 Не получив ожидаемого ответа, молодой человек в свою очередь гримасно хмыкнул и помчался дальше с недовольной как всегда и повсеместно физией.

 – Не обращай внимания, – отозвался из глубины кабинета капитан. – Артем временами ведет себя хуже мальчишки…

 Леша Борщев сидел за одним из двух сдвинутых вплотную столов, на котором громоздился неисправимый бардак и с четко прорезавшейся складкой на лбу изучал какие-то бумаги. Вспомнив, что мы еще не поздоровались, он порывисто привстал и протянул мне свою широкую ладонь.

 – Здравствуй. Я ждал тебя. Что, новость уже облетела всю округу?

 Чтобы не выдать своего недоумения, а тем паче – неосведомленности, застигнутая врасплох этим вопросом, я присела на предложенный мне стул и поставила перед ним пакетик с гостинцами.

 – Это тебе.

 Капитан перевел на сверток удивленный взгляд и неожиданно покраснел, как подросток.

 – Ну что ты, Ань…

 В общении Леша всегда отличался простотой, без пошлых шуток и двуличны намеков, которые иногда встречаются в повадках служащих. Настоящий джентельмен и при этом – фундаментальный холостяк, в свои тридцать шесть все еще живущий с родителями.

 Крепко сложен, может, чуть полноват, но неизменно опрятный, при погонах, с аккуратной стрижкой и усами. Усы ему, правда, чертовски не шли, они придавали его облику нотку мелодраматизма, как если бы пухлощекий юноша приклеил бутафорские усы, чтобы казаться взрослее и серьезнее.

 Пока он произносил слова благодарности, я машинально доставала из сумочки блокнот и ручку.

 – Так что за новость?

 Леша оторвался от вожделенных сладостей, к которым блаженно принюхивался через сверток  и нехотя отодвинул их в сторону.

 Поразительно, как четко реагирует мимика человека на перемену настроения!

 Только что лицо капитана светилось неподдельной радостью, и вот – оно уже помрачнело, мышцы напряглись, и он как будто состарился лет на десять: щеки стали тяжелее, а губы резко поджались. Даже голос изменился. До этого Леша трубил чистым бархатным басом, а теперь его труба в горле пустила трещину и выдала неровный глухой звук:

 – Беда, Ань, беда случилась… Сегодня ночью, – сказал он после недолгой паузы, – в центральном парке убили девушку.

 Я почувствовала, как по спине пробежал холодный ток, похожий на мышечную судорогу.

 – О, Господи! – вырвалось почти бессознательно.

 – Понимаю, – кивнул Борщев. – В это трудно поверить. Еще труднее принять. Сама знаешь – мелкое хулиганство, потасовки, наркотики – не без этого. Но чтоб убийство! За все годы моей работы самый памятный эпизод – это когда мужик в «белой горячке» выбросил жену из балкона. Милиция тогда с трудом отбила его у соседей чуть тепленьким… Ведь мы все – одна семья! Какие бы ссоры в семье не происходили, они неизменно решаются. Мы выросли на этих улицах! Представь теперь публичный резонанс, что неминуемо грянет через несколько дней.

 Леша говорил чистейшую правду. Местные хулиганы – кольца на воде. А могла разразиться настоящая буря. В нашей нудной и спокойной, как болото в лесу местности, с населением в пятьдесят тысяч, такое событие, такая непостижимая трагедия – убили девушку! – выглядела особенно  зверски и неправдоподобно.

 – Уже известно, кто это сделал?

 Капитан сокрушенно пожал плечами.

 Я вдруг заметила, что он выглядел совершенно измотанным, под глазами запали темные  круги. С раннего утра на ногах! Теперь стало ясно, почему он казался на себя не похож. Состояние шока, случившееся от увиденного в парке, до сих пор не покидало его.

 – Девятнадцать лет, – вздохнул Алексей, промакивая лоб платком. – Представь себе - сирота, воспитанница интерната…

 Он достал из ящика стола плотный серый конверт и вытрусил из него пачку свежих фотографий.

 – Вот…

 На фотографиях была убитая девушка. Но о том, что она мертва, свидетельствовал разве что необычный характер снимков. Не будь я уверена в ее смерти – никогда бы не догадалась.

 Лицо действительно отличалось неестественной бледностью, но не больше, чем, например, мое собственное потрясенное лицо. Синие глаза, устремив последний взор в манящую бескрайность неба, буквально поглотили его в себе.

 Я множество раз видела тех мертвых, что изображали актеры кино, не единожды внимательно перечитывала описание мертвых глаз в книгах. Но, Боже ты мой, у этой девушки глаза не были мертвыми!

 Восхитительная, трогательная красота! Лежит девчонка на траве – мечтает. Блестящие темные волосы расстелились мягким шелком, словно ореол вокруг головы. Подбородок чуть приподнят, овал лица совершенной формы, нежный рот приоткрыт, как от легкого удивления.

 Что тут скажешь?

 Если бы не темные кровоподтеки на ее тонкой шее, от которых все похолодело у меня внутри, я бы решила, что это розыгрыш.

 – Интересная деталь, – снова заговорил капитан. – Она была актрисой театральной труппы «Молодая сцена». То есть, ты меня понимаешь - местная звезда, королева красоты! Ее опознали прохожие. В газетах имя девушки уже не раз появлялось, ты, вероятно, слышала про Мирославу Липку? Говорят, настоящее творческое дарование. – Леша печально взглянул на снимки. – Мне то, к сожалению, в театре часто бывать не приходится. Это у нас Артем любитель. Он мчался туда, когда вы столкнулись… И где набрать толковых служащих? Поколение банкиров и брокеров…

 – И кто займется расследованием? – В моей интонации, видимо, послышался испуг, потому что Леша тут же поспешил уверить:

 – О, ты не думай, что мы плохо подготовлены к делам  такого рода, только потому, что не занимаемся ими каждый день! Ведь не просто так здесь штаны протираем.

 Влажный платок снова коснулся его лица, рука капитана заметно дрожала.

 Я слушала, но ничего не записывала.

 Так и сидела, держа ручку напоготове. Мысли прыгали в голове, как теннисные мячики, невозможно было поймать хоть одну из них.

 – Ты будешь писать об этом, –  спросил Алексей, но вдруг осекся и пристально вгляделся в мое лицо. Его брови  тревожно изогнулись.  – Ань? Все в порядке?

 Не успела я и рта открыть, как он уже вскочил, звеня графином и наливая мне воды.

 Меж тем фотография в моей руке пульсировала, как живая, обжигала пальцы, не давала оторвать взгляд. Подчиняясь секундному, почти мистическому порыву, я быстро скрыла ее в сумочке. Зачем, вы спросите? Сама не понимаю. Возможно, впечатление оказалось слишком сильным, чтобы ему противиться.

 – Возьми. – Через секунду в моей руке уже находился высокий стакан с прохладной чистой жидкостью.

 Вода с трудом полезла в горло. Явной причины беспокоиться обо мне не было, но, может, капитану самому становилось легче совладать с нервами, оказывая кому-то поддержку.

 – Все в порядке, – сказала я без тени смущения. – Я пишу о криминале, разве ты не знаешь? Не о чем переживать. Это моя работа.

 – Не спорю, но…

 Не договорив, он взял отставленный мной стакан, залпом осушил его, вытер губы платком, сел и натужно вздохнул.

 Глаза цвета ранней незабудки прямо посмотрели на меня.

 – Но тебе еще не приходилось писать про убийство…

Глава 2

Новость действительно произвела на меня ошеломляющее впечатление. Из отделения я вышла в состоянии глубокой подавленности.

 На улице стояло жаркое лето, самый его разгар.

 Солнце палило просто беспощадно. Асфальт под ногами плавился и оставаться на одном месте казалось чревато - вязкий тротуар мог всосать по меньшей мере по щиколотки.

 Редкие старые ели, устремляясь исключительно ввысь, не способствовали созданию тени и лишали возможности укрыться под ними от искрящих солнечных ласк. Довоенное здание милиции с толстыми серыми стенами тем и нравилось мне, что там всегда царила сырая прохлада, а это являлось истинным спасением в такие испепеляющие июльские дни.

 Вокруг было тихо и безлюдно.

 Как и всегда.

 Редко кто проходил мимо из пешеходов, мелькали машины, порою пес мог привязаться следом. Только легкий теплый ветерок шаловливо шуршал по улицам города. Все равно, что оживший кадр из старого американского вестерна про пыльный нежилой городок где-то в Техасе, подумала я.

 Скука.

 Недвижимая зацикленная будничность.

 Только вместо песка – асфальт, а вместо мертвых равнин – множество различной зелени, которой славился наш удалой городок, и которая меж тем уныло чахла в своей неподвижной колыбели под этим жестоким солнцем.

 Часы показывали четверть третьего.

 Даже отлично зная о том, что в квартире моей жара смешалась с духотой, я все равно до ужаса захотела домой.

 Дом.

 Заветный покой.

 Крепость.

 Из легких вырвался оглушительный вздох, и я невольно оглянулась, проверяя, никто ли не услышал. Такой несчастный звук можно было прировнять к разве что уже наступившему концу света.

 Но двадцать минут назад, покупая пончики в кондитерской, могла ли я предположить, что в отделении меня поджидает такое сногсшибательное известие! Что оно затаилось там еще с раннего утра, когда я тихо-мирно спала, ни о чем не догадываясь; уже сидело там, в сырой прохладе, дожидаясь, когда я предстану пред его устрашающе гнусным ликом.

 Все равно, что кто-то прыгнул на тебя из-за угла.

 Благо, редакция находилась неподалеку.

 По большому счету, здесь все находилось неподалеку друг от друга, и все достопримечательности – в центре города. Как и в любом другом городе из великого множества городов, разбросанных по всему миру. Поэтому, разрешите мне единственную вольность – скрыть его название, как и название страны, чтобы не компрометировать честных жителей, ничем не связанных с этой трагической историей. И, быть может, не нарушить тем самым и Ваш личный покой, ведь всё это могло случится именно в Вашем родном городе, или в Вашей родной стране.

 Как-то в юности, лет, наверное, в тринадцать мне стало интересно, как долго я смогу идти пешком через весь город – от окраины до окраины. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы исполнить задуманное. Поэтому вряд ли я сумею представить его вам лучше. 

 Итак, весь наш древний и пустынный город – это три часа размеренного, прогулочного шага!

 Наверное, поэтому мало кто из местных жителей покупал машину, а ползающие лениво по небольшому круговому маршруту желтые автобусы, набивались в основном либо в грозу, либо поздно вечером, либо только в зимний период. Но чаще они проплывали, неспешно покачиваясь, от одной остановки к следующей, не меньше получаса, совершенно пустые, катая по проевшейся кольцевой отрешенных кондукторш.

 Так же в точности и я – беспрепятственно побрела по прямой центральной улице, купив подтаявшее эскимо у зачитанной дамским романом продавщицы под зонтиком.

 Шла, осматривая все вокруг.

 Разве что-то менялось здесь за последние десятилетия?

 Стало чуть больше банков, магазинов, несколько новых построек. Но, в целом, все тот же пассивный город, объятый иддилическим полусном.

 Убили девушку?

 В парке?

 Да как такое возможно, капитан? Объясните, я не понимаю.

 Разве мог появиться маньяк в этом сказочном сонном царстве? Ведь нормальный человек, со здоровой психикой на такое не способен?

 Но от чего здесь взяться маньяку?

 От одиночества, безысходности, расстроенных нервов? И кто он?

 Молодой мужчина, которому прожарило мозги до крайнего безумства, или старый импотент, сошедший с ума на почве собственного бессилия?

 А, может, весь город уже напичкан тихо помешанными? Ведь это же страшное дело, что способны выдумывать люди за дверями своих квартир!

 И говорят, что все друг друга знают. Какая нелепость!

 Люди проходят мимо, заглядывают в лицо, улыбаются, здороваются, а потом идут дальше, унося с собою свои тайны, свои желания, свою психику, в конце концов. А что, если именно этот молодой человек, что подмигнул мне только что, и совершил сегодня ночью тяжкое преступление?

 И, не смотря на палящий зной, я неожиданно продрогла всем телом. Похолодели сперва ноги, затем руки, живот и голова. Противные «мурашки» промчались по пояснице. Я выбросила расплывшееся эскимо и пугливо, против собственной воли, стала оглядываться: где-то здесь, по улицам города ходит убийца!

 Я представила, как все окажутся шокированы, возмущены и напуганы, когда эта новость ворвется в общепринятые нормы жизни обывателей, поселиться незваной тревогой, затравленным страхом в семьях, где есть молодые девушки. И вот тогда каждый станет гадать: кто же он? Сосед, близкий родственник, сотрудник по работе или случайный приезжий? И тревога обрастет паникой, злостью и недоверием. Никто не откроет дверь даже лучшему другу, не позволит своему ребенку пойти на прогулку в парк. Все и повсюду будут угадывать друг в друге убийцу!

 И только он один, кто знает всю правду, будет спокойно смотреть в измененные страхом лица и наслаждаться своим превосходством, своей надчеловеческой силой, что сумела вырвать этот город из апатии…

Глава 3

До сдачи номера в печать оставалось несколько часов, поэтому в редакции стояла традиционная для такого случая суматоха.

 В приемной молоденькая секретарь в коротком цветастом платьице принимала последние объявления. С видом заложницы она распечатывала на матричном принтере квитанции для ожидающих в очереди заказчиков, и при этом безуспешно пыталась смахнуть с себя надежно приклеившуюся жару, раздраженно размахивая тетрадкой. При комнатной температуре воздуха, превышающей тридцать пять градусов, от включенного на полную мощность вентилятора, пользы было небольше, чем от жужжащего над головой насекомого.

 Справа находился кабинет редактора, из приоткрытой двери доносилось монотонное бормотание, сливающееся в общем звуке с визгом принтера и разговорами в приемной. Самая, что ни есть типичная газета – со здоровой рабочей обстановкой.

 Дверь слева привела меня в комнату, где стояло несколько столов, оборудованных компьютерами и прочей офисной техникой. Два места уже были заняты, в том числе мое любимое – возле окна в углу. Лада Пикулина, обозреватель бюджетных перспектив города, сидела у монитора и двумя острыми, как у хищника ноготками старательно набирала накрапанную от руки и выправленную редактором статью. Мне оставалось лишь вздохнуть, не беря в толк, с каких это пор Лада так полюбила мое место.

 Еще там был Федя Васин, самый молодой труженик в команде «Информа», который только этим летом закончил третий курс заочного отделения журналистики и числился в редакции точно так же, как и я – нештатным сотрудником.

 – Эй, Ань, привет! – Оживился парень, как только меня увидел. – Помоги мне придумать гороскопы на эту неделю. Запарился просто, веришь?

 Федя казался божьей искрой в нашем занудливо-профессиональном коллективе. Всегда с приколами, розыгрышами, детской беспечностью. Чего только стоил этот взъерошенный рыжий чуб в комплекте с веснушками и манерой одеваться во все яркое. На парне отлично держались такие мелочи, как погода, новости музыки и кино, анекдоты. Те мелочи, ради которых половина города только и открывала газету, не ведая разве о том, что попирая банальное тиражирование из интернета, мальчишка сам сочинял их гороскопы.

 – Составь таблицу чередований. Один прогноз хороший, второй – не очень. Я могла бы посоветовать тебе бросать жребий, но так будет дольше, поэтому просто подели зодиаки на черное и белое – и вперед!

 – Что бы я делал без тебя? – Клавиатура зашуршала с реактивной скоростью. – Кстати, что тебе написать? Какие пожелания у нашей Аннушки?

 Парень пытливо воззрился.

 Обычно люди многое хотят себе пожелать, не так ли?

 – Ну так чё? – У него буквально искры из глаз сыпались от вдохновения. И откуда возникает столько жизненной энергии, подумала я невольно.

 – Знаешь, что, Федя, – сказала я несколько отстраненно. –  Придумай  лучше сам. Я тебе доверяю.

 – Окей! – Он с удовольствием принял мое предложение и стал диктовать утробным, вещательским голосом: – На этой неделе ждите головокружительных любовных приключений, страсть захлестнет вас целиком в бурлящем потоке долгожданного счастья. Неожиданно обнаружится, что ваша половинка все это время находилась совсем поблизости…

 Я уже почти сдалась, улыбка стала медленно подкрадываться к губам. От Федькиных кривляний мог растаять лед. Но все же облегченно вздохнула, когда вмешалась Лада, зычно напомнив, что сегодня четверг.

 Все верно. Время на исходе. У меня очень необычное известие, а я еще не придумала, как правильно его подать.

 И смех здесь точно неуместен.

 Сев за свободный стол напротив парня, я решительно повернулась к нему спиной.

 Мимолетно оглядев меня, словно до этого момента не замечала, Лада проронила скупое «привет», деловито прицелилась оком на часы, громко вздохнула и ткнула нос обратно в черновик.

 А Федя все никак не унимался:

 – Пс! Ты главного не дослушала. Присмотритесь ближе к своему окружению, быть может, ваша пара совсем-совсем рядом, стоит обернуться… Ань! Ну что это? Я пялюсь, а ты не реагируешь! Я сейчас обижусь…

 Вот так птица Говорун!

 Подчиняясь минутному импульсу, раздражение почти сорвалось с губ, но я вовремя прикусила язык, еще до того, как оно приняло словесную форму. Парень только стремился поднять мне настроение. В конце концов, откуда ему знать, что кипит  у меня внутри? Слава Богу, он далек от всех тех мук…

 Так что – пусть развлекается, пока жизнь ему позволяет.

 – Ты была в отделении? – Вдруг опомнилась Лада. – Правда, что в парке нашли труп? – Ее глаза засверкали любопытством. В ожидании ответа она даже забыла про сверхсрочную работу.

 Я отвернулась, но продолжала затылком ощущать ее жгучий взгляд и Федькино недоумение.

 Перед глазами, как живое вспыхнуло лицо с фотографии, дрогнуло… и уже не исчезало.

 – Это вы о чем, – спросил Федя.

 – Сегодня ночью в парке убили девушку, – поведала я чуть слышно и больше не выдала ни слова.

 Парень изумленно присвистнул и тоже затих, с непривычным усердием погрузившись в работу.

 Ладе не терпелось все обсудить:

 – Это просто бомба!

 Но, к ее глубокому разочарованию, ответной реакции не последовало.

 Рабочую атмосферу в комнате накрыла тишина.

* * *

 Колонка криминальной хроники в тот раз получилась гораздо меньше стандартной. Чаще там присутствовала сводка каких-либо событий, а теперь – лишь краткое сообщение.

 Даже не верится, что чья-та жизнь, что оборвалась таким жестоким образом, способна уместиться в несколько скупых фраз мелким шрифтом.

 Через четверть часа, свободная, я вновь шагала по раскаленному асфальту. Глаза прикрывали солнцезащитные очки, дышалось трудно, сухой воздух царапал и обжигал ноздри, сочился сквозь гортань, оседая в легких тяжелой массой. Необходимо было срочно спрятаться куда-то в тень, покуда солнце не «ударило» в голову.

 До дома оставалось рукой подать, но я подумала, что не помешает отвлечь себя чем-то второстепенным, чем-то обыденным.

 Чем-то вроде парикмахерской.

Глава 4

Виолетта, женщина, которой я доверяла свою непокорную гриву, была самым лучшим специалистом в городе, ее руки творили невероятное. Это она подсказала мне постричься полгода назад, когда я путалась и терялась в волосах, как русалка в тине, и предложила стрижку «актриса 20-х», которая, к тому же, полностью отображала внутренние перемены, что настигли меня к тому времени.

 Не секрет, что прическа – один из признаков характера человека. Кардинально меняя стрижку, мы позволяем измениться себе. Комфортны наступившие перемены или нет – это уже отдельный разговор. Но если твое отражение в зеркале становится не знакомым, ты видишь себя другими глазами. Обрезав почти всю длину волос, оставив лишь короткие завитки, я обрезала всю свою прошлую жизнь, которая мне больше не принадлежала. Я не привыкла к новому облику, но важно то, что я удалила ненужную информацию, и мое существование казалось облегченным.

 Спасибо матушке-природе за ее гениальную милость подчинять эту особенность нашему внутреннему состоянию, а течению времени – за то, что позволяет вернуть себе утраченное внешнее равновесие.

 В салоне работали кондиционеры и оживленно гудели фены. Я упала в кресло, расслабленно повиснув на нем всем телом, чувствуя, что снова подбираюсь и твердею, как размякшая сосулька на ветру.

 Не успела я прийти в себя, как Виолетта уже припорхнула откуда-то из зазеркалья, и ее ловкие пальчики принялись заботливо перебирать мои пряди.

 – Ну? Что делать будем, радость моя? – Спросила она, как всегда энергично и весело.

 В отличие от нее, мое собственное отражение в зеркале выглядело не так бодро: скулы торчали на бледном лице, от чего глаза казались впавшими и бесконечно огромными, словно два зеленых фонаря. Волосы цвета спелой пшеницы отливали шелковой гладью, но при этом были небрежно заткнуты за уши. А белая блузка и джинсы, в сочетании с этой бледностью, делали меня и вовсе бесцветной.

 – Если я просто посижу, послушаю, как гудят фены, ты не возражаешь?

 Виолетта даже не удивилась, она понимающе улыбнулась и я подумала, что, вероятно, подобный каприз клиента не новшество в ее салонной практике.

 Оставаясь на своем месте, я имела возможность наблюдать через зеркало за всеми движениями зала. Какое-то время смотрела, как работают стилисты, потом переключилась на посетителей. От входа меня отделяло шагов десять, он находился за спиной, но в зазеркалье все выглядело иначе. Прямо перед собою, как в кинотеатре, я отчетливо видела каждого, кто входил и выходил из парикмахерской. Достаточно забавное занятие и, что важно – отвлекающее.

 Люди всегда такие смешные, когда не знают, что за ними наблюдают.

 Растерянные, неуклюжие, с озабоченными лицами-мешками. А едва поймают посторонний взгляд, как скулы напрягаются, животы подтягиваются, и появляются типично публичные, заученные и в деталях проработанные жесты незаурядности.

 Сперва я разглядывала пожилую дамочку с прической-адуванчиком неестественного рыжего отлива. Виотлетта назвала бы это «взрывом не на том месте». «Взрывная» женщина была одета в яркую многослойную одежду, ужасно не гармонирующую по цвету, и что-то непрерывно искала в своей битком набитой сумке. Лицо ее выражало крайнюю сосредоточенность, словно говоря: «Что я вам – старая кошелка, чтобы оставить деньги дома?»

 Потом были две девушки лет по пятнадцать, надолго засевшие за выбор стрижек. Обе с длинными прямыми волосами, из косметики только помада, зато много-много перешептывания и приглушенного заговорческого смеха, когда они показывали друг другу что-то в журналах.

 Но вот появился мужчина, одетый очень необычным образом, совсем не по-погоде: в затрепанной фетровой шляпе и в наглухо застегнутом бежевом плаще.

 Что-то жутко настораживающее присутствовало в его поведении. Он как будто немного щурился, но не от солнца, и не от того,  что страдал аллергией на препараты, используемые в салоне. Это был до такой степени холодный и пронзительный взгляд, что у меня на коже вздыбились волоски от отвращения.

 Внезапно он повернулся – и в упор посмотрел на меня.

 Еще тогда, когда этот странный человек возник за стеклянной перегородкой двери, стало ясно, что он ищет кого-то внутри зала. И как только колючие, словно битое стекло, глаза впились в мое лицо, я испуганно содрогнулась и стала следить за каждым движением незнакомца.

 Он уверенно вошел в парикмахерскую, бесшумной целенаправленной походкой терминатора, достигшего объекта поиска.

 Шаг, второй, третий.

 Не моргающий мертвый взгляд придавил меня к креслу и лишил возможности пошевелиться. Рот онемел, не в силах выдать хоть звук.

 Я видела, как он приближался, вот уже стоял за спиной. Все тело сжалось, стало болеть от напряжения, сердце стучало уже где-то в мозге. Зеркало показало, как из кармана плаща не спеша появляется грубая волосатая рука и ложиться мне на плече…

 Встрепенувшись, я едва не перевернулась вместе с креслом, и с ужасом уставилась на Виолетту.

 Ее рука замерла в воздухе, она не сводила с меня изумленного взгляда. Женщина всего лишь тянулась за чем-то к своему рабочему столику, когда ненароком коснулась меня и… разбудила.

 Я сухо сглотнула и обернулась на выход.

 Там никого не было.

 Никаких мужчин в плащах.

 Никаких маньяков.

 Сама не понимаю, как умудрилась задремать.

 Жара совсем разморила…

 Стало неудобно перед Виолеттой, пришлось попрощаться. Но меня по-прежнему трясло, когда я уходила от нее. В горле возник неопределенный горький привкус, а ноги слегка подкашивались.

 Теперь точно пора домой.

 По сердцу разлилось приятное тепло при воспоминании о любимой двухкомнатной норке.

 Остаться одной. Выпить чашку ароматного чая. Собрать в пучок мысли.  Разве что-то может быть лучше?

 * * *

 Но, пока я так думала, небольшая площадь, вымощенная белой шашкой и от того носившая символическое название «Белая», привела меня к театру.

 Красивое старинное здание, преисполненное величия и достоинства, с высокими гладкими колоннами и рельефными балкончиками в стиле барокко, являлось истинным предметом гордости для этого города.

 Еще одно достояние на виду с прочими, которое находилось тут же, - гигантский памятник одному из основателей древнего града – господину в длинной свите. Он стоял на холме, обдуваемый дикими ветрами и, прижав к груди неведомый толмут, устремленно разглядывал даль, примеряясь к просторам еще не отстроенной тогда местности. Либо с тревогой, запавшей в межбровные складки, лицезрел картину многоэтажного рая.

 Так или иначе, он вовремя оказался поблизости, потому что через дорогу, из парадного входа театра вышел напарник Борщева лейтенант Лихачев.

 Дабы избежать бесполезной встречи, я юркнула за памятник, укрывшись в его тени, и взглянула на часы. С того момента, как я ушла из отделения, прошло не меньше часа.

 Он провел там достаточно времени и, судя по его довольной, как у отличника физиономии, лейтенанту удалось найти полезную информацию в театре, вопреки неутешительным прогнозам Борщева.

 Через минуту молодой человек прошел в каком-то метре от меня, но не заметил. Я проводила его удаляющуюся широкую спину опасливым взглядом и только тогда вышла из своего укрытия. Я не имела ни малейшего представления, каким образом действуют профессионалы для поимки преступников. Знала только, что не всегда, увы, злодея удается найти.

 Неоспоримая правда, удачно подмеченная Борщевым: я писала о ворах и мошенниках, а этих особей не сложно отыскать в приделах маленького города.

 Но вдруг я совершенно по-новому взглянула на знакомую с детства «Белую площадь». И поняла, что нисколько не представляю, чем живет этот жалкий пыльный городишко в перерывах между сном и работой!

 * * *

 Заниматься журналистикой я решила еще в школе.

 В сердце пылал неугасимый огонь амбиций и неукротимое рвение заявить всему миру о своем таланте. Мечты рисовали космический взлет, головокружительную карьеру, достигающую не просто высшей ступени, а самого пьедестала!

 Потом была столица…

 Учеба и работа давались на редкость легко.

 Вот только судьба не всех угощает сладкими пряниками. Порой у нее возникает злобливое желание пошутить.

 И теперь я снова жила в городе своего детства. В городе, о котором, выясняется, знала настолько мало, что не догадывалась, какое зло могло в нем притаиться.

 Трудно определить, что за нотка тогда во мне зазвучала. Но что делать в таких случаях простому человеку?

 Спрятаться в квартире и не высовываться даже за куском хлеба? Или бросить вызов причине параноидального страха, который, если сразу не пресечь, глубоко внедриться в душу, укорениться и распустит метастазы. Как обезопасить себя от его посягательств?

 Я любила свое тихое, комфортное жилище, и практически не расставалась с домашними стенами, но вряд ли согласилась бы превратиться в агорофобика и сдохнуть от голода или страха, только потому, что какой-то психованный может выбрать меня в качестве своей следующей жертвы.

 Эта актриса, Мирослава Липка, юная и беззащитная, ничем не заслужила такого несправедливого конца для своей цветущей, многообещающей жизни.

  Кем бы ни был убийца, но никто, никакая земная или высшая сила не давала ему право назначать кому-то смертный час. Любое бездушное существо, что сознательно отбирает жизнь у другого, должно быть наказано. Неумолимо, неотвратимо наказано. И пусть не дрогнет рука палача, когда наступит момент воздаяния!

* * *

 Красавец-театр возвышался над  «Белой площадью» несокрушимым Сфинксом.

 Я чувствовала, что могучее белое здание могло поведать о многом, будь у него способность речи. Но оно хранило вечное безмолвие.

 Зато, несомненно, есть люди, которым найдется, что сказать.

 А милиция пусть надеется сама на себя.

Глава 5

Казалось, цель высоких потолков и мраморных стен в большом и светлом холле театра -  внушать исконный трепет перед холодным благородством языческого храма. Портреты местных талантов расположились ровными рядами и горделиво взирали на меня сверху вниз.

 Огражденная от посетителей стеклом, как в аптеке, меня встретила престарелая вахтерша, с важным видом, словно снежная королева, восседающая на троне вахты. Руки с деловито скрещенными пальцами неподвижно покоились на столе. На голове, будто сказочный чурбан, красовался высокий старомодный начес из искусственных каштановых волос. В точности такие же холодные и блеклые как стены холла глаза смотрели от чего-то строго и неприязненно.

 – Здравствуйте, – обратилась я в окошко. – Вы не подскажите, как можно увидеться с руководителем «Молодой сцены»?

 Две бесцветные стеклянные бусины скользнули по мне с придирчивой оценкой, а на узком сухом лице недовольно стянулись в тонкой полоске губы вахтерши. Когда она заговорила, рот ее почти не открывался, только немного подрагивал, пропуская мало разборчивый скрипучий звук, словно приоткрывалась крышка старого сундука.

 – Что такой у всех интерес к руководителю сегодня? То милиция пожаловала… А тебе что надо?

 – Я из газеты. – В эту фразу я постаралась вложить максимум достоинства и самоутверждения. Но, поняв, что этого не достаточно, добавила уже обстоятельнее:

 – Разумеется, по делу.

 – Удостоверение покажи, – ничуть не оттаяла вахтерша.

 Я тряхнула сумочку, мысленно отдавая должное старой привычке ничего из нее не выкладывать и, не смотря на весь сыр-бор, там всегда находилось именно то, что могло пригодиться, в том числе и удостоверение корреспондента.

 «Снежная королева» нацепила на переносицу очки и через толстые выгнутые линзы вчиталась в предоставленную пластиковую карточку, поглядела исподлобья, составляя идентификацию, и проворчала, наконец, куда-то в нос.

 – На фотографии волосы длинные, ее менять надо… Как я знаю, что это ты? Машут они мне тут непонятно чем...

 – Простите, – напомнила я нетерпеливо. – Вы мне скажете, где я могу найти руководителя?

 Вахтерша снова недоверчиво осмотрела меня.

 – Глаза вроде твои... Повернешь налево, дальше прямо по коридору, последняя дверь.

 Не успела я отойти на полшага, как она забубнила себе что-то под нос. Похоже, это являлось ее любимым занятием, которое мне не посчастливилось прервать своим появлением...

* * *

 Когда я внедрилась в кабинет, пышная круглолицая женщина лет сорока громко плакала, сотрясаясь всем телом и роняя крупные слезы на дощечку отполированного стола. Она не заметила, как я вошла, да и вряд ли это обстоятельство ее интересовало.

 Я догадалась, что это и есть руководитель «Молодой сцены» – Лариса Михайловна, как сообщала небольшая табличка на входной двери.

 В убогой обстановке кабинета резкий запах валерьянки смешался с застоявшимся запахом дешевых сигарет, и, хотя единственное окно было распахнуто настежь, но духота все равно оставалась здесь, плотно вжимаясь в небольшое помещение и отбирая возможность свободно дышать.

 Возле женщины сидели две девушки и парень. С трудом подавляя истерику, они производили очень слабые и, судя по всему, бесполезные попытки утешить руководителя.

 – Бедная моя девочка, – стонала женщина, глотая слезы. – Умница моя…

 Бумажные салфетки в трясущихся руках превращались в бесформенные комки, она то разрывала их, то снова складывала, совершенно не владея собой от несчастья.

 Молодые люди растерянно повернулись, не понимая моего присутствия. Мне стало неуютно из-за этого вторжения. Я прилипла ногами к полу у входа, и не смела шевельнуться.

 – Простите, – сказала я сбивчиво. – Знаю, что не вовремя, но, может, позже кто-то захочет поговорить со мной…

 Сделав усилие, я все же сдвинулась с места, положила на стол визитку и вышла.

 В коридоре царил полумрак и я чудом не заблудилась, пытаясь разглядеть обратный путь. Или это слезы застилали глаза?

 Когда развиднелось, передо мной возникли три широкие, зеркально гладкие ступени, ведущие в холл. На первой же из них я поскользнулась – и лететь бы так до самого выхода, но откуда-то взялся тот молодой человек, видимо, шел навстречу. Его рука, как стальной браслет обхватила мое запястье, я ощутила боль, но смогла удержать равновесие. Он сделал это машинально, в силу хорошей реакции. Наши глаза встретились лишь на мгновение, я не успела заметить ничего, кроме высоко роста и черной одежды. Не сказав ни слова, он отпустил мою руку и пошел дальше, растворившись в темном коридоре практически как тень.

 Какое-то время я стояла на месте, приходя в себя и собираясь с мыслями. И все-таки отправилась домой. День считался испорченным. Того радостного настроения, с которым я вышла сегодня на улицу, вроде и не бывало.

 Но во мне как будто что-то  переменилось  тогда. Я еще не понимала, что именно. Включился тайный внутренний механизм, завелся на все обороты и дал волю неосознанным эмоциям. Все, что после этого со мною происходило уже не зависело от самоконтроля.

Глава 6

Я ошиблась, думая, что найду покой дома.

 Покоя не стало.

 Страшно не хотелось о чем-либо думать, но мысли цеплялись, как назойливые мухи, от которых невозможно увернуться.

 Окна моей квартиры выходили на центральный кольцевой перекресток. Он широко раскинулся на четыре стороны ровным серым покрывалом, отороченный по контурам пышными многоцветными клумбами. Это был самый центр города. Здесь начиналась и простиралась к театру «Белая площадь».

 Мне нравился этот вид на рассвете или поздно ночью, но днем он внушал раздражение. По улицам с грохотом проносились грузовики, тряслись развинченные автобусы и шныряли легковушки. Пусть их было не так уж много, но они успевали поднимать облака пыли и врываться в тишину моего уединенного мира.

 К вечеру слышались молодежные гуляния, песни под гитару, иногда  пьяные выкрики, но к двум часам ночи все стихало, окна в соседних домах потухали и на улице оставались только фонари, которые тихонько вглядывались в мои окна грустными глазками брошенных в темноте щенят.

 Тогда я выходила на балкон и долго смотрела на ночной перекресток. Совершенно одна в этом пространстве и, казалось, – в целом мире. В легкой пижаме и халате я стояла на краю балкона, будто несясь навстречу ветру на носу неведомого корабля, отправляясь в сказочное путешествие по усыпанному крошечными огоньками небу.

 В тот момент во мне странным образом оживали звуки волшебной старинной  мелодии – лунной сонаты для души, которую я слушала с глубоким упоением. Мелодия великого таинства. Мелодия великого спокойствия. Глубинная и всепоглощающая, как медитация – песня тишины!

 Я могла не замечать, как мерзнут босые ноги, как остывает чашка с кофе в руках. Могла забыться и ни о чем не думать.

 Каждый раз при наступлении полночи меня охватывало трепетное волнение, сравнимое разве что с прикосновением прохладного летнего ветерка. И я снова предавалась своей летаргие.

 Ночь была моей единственной подругой.

 Ночью думалось яснее, дышалось чище, я владела тайной свободой. От того и переводы получались легкие, живые, в точности передающие дух и суть, вложенные авторами.

 День же только кормил меня пылью, душил в своих знойных объятьях, и мне некуда было деться от его вечного шума и суеты.

 Поэтому днем я спала.

 Закрыв балконное окно и задернув его партъерами, чтобы ни один лучик не смог пробраться ко мне в комнату, я разделась, приняла горячую ванну, чтобы окончательно расслабиться, затем выпила чая с ромашкой и улеглась на пушистый белый диван, сосредоточившись на сне.

 Но по прошествии трех с лишним часов так и не сомкнула глаз.

 Никакие посторонние звуки в этом виноваты не были. Я ощущала бешеную усталость, но даже она не помогала мне уснуть.

 Возможно, всему виной являлось переходящее состояние. Я не могла уснуть, потому что во мне просыпался кто-то другой. Тот, кто жил все это время в изоляторе подсознания, и кого я больше не надеялась когда-нибудь увидеть.

 И все же…

 И все же я задремала.

 Впервые за последние сутки я потерялась в калейдоскопе сновидений, если конечно, такая характеристике уместна для несвязанных мрачных обрывков.

 Прошлое и настоящее то стремительно склеивались, как два магнита, то с треском размыкались, не желая знать друг друга.

 Я была студенткой, имела длинные белые волосы, писала нескончаемые статьи о знаменитостях…

 Вот день моей свадьбы. Я красивая и счастливая в платье невесты…

 Дальше снова нарезка из фраз и образов…

 И вдруг…

 Тревога вихрем врывается в душу, тело бьется в ознобе.

 Прекрасная невеста роняет букет… Он медленно падает на землю, нежные лепестки рассыпаются…

 Истошный крик!

 Отчаяние и страх! Сокрушающий дикий страх наваливается грудой боли, истязает в нереальных муках, рвет на клочки, уродует…

 Куда она бежит, эта принцесса в белом, почему слезы разъедают ей глаза, почему такая острая боль в ее сердце…

 В груди стучит отбойный молоток. Все происходит наяву, по-настоящему… На платье кровь… белое и красное!.. на руках и лице кровь…

 Кто-то удерживает в железных объятиях…

 Пустите, мне больно!!!

 Как же больно!

 Нечем дышать!

 Человек в больничном халате давит на грудь, не дает вырваться, ритмично нажимает. Склонившееся лицо кажется серым и озабоченным. Он не желает мне зла, но боль доставляет невыносимую. И все это здесь, в моей комнате. Я видела у него за спиной задернутое партъерами окно, свой рабочий стол возле балкона, даже хрустальную люстру на потолке.

 Помогите, я задыхаюсь!

 Сделав резкое движение, я упала на пол, брыкаясь и путаясь в пледе, мокрая, взмыленная, перепуганная. В ушах стоял крик, сотни криков, размноженных эхом прошлого. Голова готова вот-вот взорваться, в легких спазмы, воздух вырывается комками, с хрипом и стоном. Сознание не сразу воспринимает действительность, я не могу определить, где я и кто я…

 Холодные пальцы пытаются ухватиться за край дивана, чтобы подняться. Мозг лихорадочно соображает. Понемногу я все же высвобождаюсь из этого плена, но навеянные сном ощущения не покидают меня, все так же цепко стараются удержаться в голове.

 Комната к тому времени значительно посерела, видны были только очертания предметов. Я прижалась к дивану щекой, вытерла слезы и попробовала выровнять дыхание.

 Итак…

 Кто я?

 Самодостаточная молодая женщина.

 Вдох-выдох.

 У меня очень интересная работа.

 Вдох-выдох.

 Я приношу людям радость печатного слова.

 Вдох-выдох.

 В моей гостиной все на своих местах: диван посреди комнаты, шкаф с книгами, телефон на стене. Я дома. Я одна, а значит,  в безопасности. Если хочешь, можешь выпить таблетку, сама знаешь, какую…

 Телефонная трель внезапно прорвала тишину, поразив меня, как электрошокер. Я резко вскочила, схватилась за голову и уставилась на стену.

 Почему бы вам не оставить меня в покое?!!

 – Алло…алло-о! – звучал настойчивый высокий голос в трубке. – Алло!

 – Я вас слушаю…

 – Это Анна Гром? Вы просили позвонить.

 Я быстро моргнула в полутьме, не сразу сообразив, что хочет от меня этот незнакомый девичий голос.

 – Оставили свою визитку…

 Чтобы окончательно проснуться, я отклонила трубку в сторону и прокашлялась. В памяти воскресли события минувшего дня, театр…

 – Ну конечно, – отозвалась я максимально уверенно.

 – Вы хотели про Миру поговорить?

 – Да, про Мирославу Липку.

 Девушка скорбно вздохнула.

 – Мы были лучшими подругами.

 – Как тебя зовут?

 – Алиса. Алиса Боднер.

 – Мы сможем увидеться завтра?

 – Приходите на три, на репетицию...

 – Спасибо… э-э…

 – Алиса, – твердо напомнила девушка.

 – Да. Спасибо, Алиса.

 Я повесила трубку и включила в комнате свет.

 Кажется, все в порядке.

 Сон развеялся почти без остатка.

 Нужно было приступать к работе.

 Распахнув двери балкона, я впустила в комнату божественную вечернюю свежесть, бодрую и в то же время умиротворяющую. И после нескольких чашек крепкого и горького как полынь кофе, села, наконец, за ноут-бук.

* * *

 Но перевод в ту ночь получался сырым и безжизненным, красивые слова не желали выуживаться из памяти.

 Очередной исторический роман на триста страниц известного американского писателя. Я застряла на одной из последних глав, где молодой граф выгнал свою возлюбленную посреди ночи в дождь, подверженный ревностным подозрениям, что красавица-жена принесет позор и несчастье для его фамильного герба. Лучше избавиться от нее сейчас, пока еще хватало мужества, решил он для себя. Но одумавшись несколько часов спустя, герой бросился на поиски девушки, ненавидя себя за предубежденность и жестокость. Все графство поднято на ноги, красавицу бегут искать прямо в ночных сорочках, с факелами… Находятся же люди, которое такое читают!

 Я никогда не любила подобного рода сочинения, хотя в последнее время с ними часто приходилось иметь дело. Наверное, просто не понимала. Чего всегда не хватает этим ненормальным, неужели обязательно нужно создать столько проблем для того, чтобы в конечном итоге найти любовь в своем несчастном сердце? Или это всего лишь особенности жанра? Приходиться буквально хватать читателя за «жабра», чтобы он перевернул следующую страницу? В этих романах вечная неразбериха: где кровь, где любовь. На протяжении нескольких сотен страниц влюбленные то сходятся, то расходятся, ненавидят друг друга до смерти и снова страстно любят. Такая книга просто выскальживает из рук, сочась ядом мазохизма.

 Еще страшнее, когда взятые за образец злосчастные взаимоотношения воплощаются в жизнь. Естественные испытания, которыми судьба экзаменует каждого влюбленного, отходят на задний план, теряясь на фоне откровенного насилия. Критерием ласки становится грубость, комплиментом – насмешка, целью – одержать верх, подчинить, унизить. Закономерное равенство двоих друг перед другом превращается в ожесточенное соревнование: кто-то должен стать Хозяином, а кто-то Рабом.

 И в таком случае, то единственное, что есть добро – превращается в рутину зла.

 Я не могла не подумать о Мирославе Липке.

  Юная богиня.

 Армия поклонников.

 Положив перед собою ее снимок, попыталась представить девушку смеющейся, грустящей. Пробовала отгадать ее мысли, мечты, любовь.

 Зачем кому-то понадобилось убивать бедную безродную сироту?

 Неужели роковую роль сыграла ее внешность?

 Доволен ли тот подонок, что совершил эту чудовищную жестокость?

 Еще вчера она двигалась, думала, что-то планировала, - цвела прекрасная роза и не догадывалась, что дни ее сочтены…

 Взгляд упал на экран ноут-бука и с неким изумлением, между строк совершенно пресного сюжета, я нашла вполне логическую подсказку.

 Девушку могли убить из ревности!

 Это казалось таким же явным, как ее сумасшедшая красота.

 В животе защекотало, будто я спустилась с горки. Резкий всплеск адреналина заставил мое сердце ускоренно забиться и вызвал приток необъяснимой энергии. Я беспричинно зашагала по квартире, борясь с неожиданно навалившимся волнением. В голове творился такой каламбур, что рассчитывать в тот момент на конкретную мысль казалось бесполезным. Не знаю, сколько времени так прошло, но остановил меня только рассвет и внезапно сорвавшаяся буря.

 Толи одно, толи другое, или вконец истраченная хождением энергия, заставили меня снова повалиться на диван. На этот раз я погрузилась в тот сон, в котором напрочь отсутствовали изображение и звук…

Глава 7

Погода вдруг сильно закапризничала и сфокусировалась на диаметральной позиции…

 Небо, еще недавно прозрачное и чистое, насупилось и налилось свинцом, рассерженно загремело и выплеснуло на грешную землю обильный холодный ливень, переполнив людьми автобусы и остановки.

 К обеду дождь немного стих, но не прекратился, лишь слегка передохнул, показав земле плененное тучами солнце; солнце поглядело с тоскою на свое унылое отражение в лужах и снова скрылось.

 Теперь дождь, казалось, зарядил на вечно.

 Я лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к монотонному шороху за окном, так напоминающему приглушенное бормотание, что более не оставалась ничего, кроме как нежиться в сладкой дреме, будто другого занятия не существует вовсе. Приоткрыв один глаз, убедилась, что времени вполне хватало – лишь половина первого на часах. Когда укладываешься не раньше шести утра, видеть сны до прихода ланча – обычное дело, считай – норма. У меня к тому же до назначенной в театре встречи оставалось не менее двух часов в запасе.

 Однако моя дорогая матушка думала иначе.

 Никакой будильник в мире не имел той власти, что телефонный звонок от мамы. За ней водилась привычка звонить долго и настойчиво, покуда цель не была достигнута. Ежедневно, приблизительно вычислив, в котором часу я пробуждаюсь, она обязательно звонила справиться о моих делах. Спасибо, мама, все окей. Я перевела сегодня еще 17 страниц того романа, помнишь, с которым работаю уже месяц.

 Я почувствовала интуитивно, что звонит именно она. Поэтому подавила стенания, заставляя себя оторваться от подушки и, нашарив вслепую кроличьи шлепанцы где-то далеко под кроватью, поплелась в гостиную. Все, разумеется, как и всегда. Что нового? Как ты себя чувствуешь? Уже не спишь? Конечно, не сплю, если мы беседуем.

 – Ты не забыла, что ужинаешь у нас сегодня? Какой сегодня день? – Напоминала мама ласково, словно мне было не больше пяти.

 – Разве я могу такое забыть? День рождения деда.

 – Ты же знаешь нашу традицию. Нужно почтить его память, ведь это был человек с большой буквы…

 Голос мамы наливался металлом, звенел от переполняемой гордости всякий раз, когда речь заходила об ее отце.

 – Жаль, что ты не пошла с нами утром в церковь, но мы понимаем – ты работаешь! Бабуля немного поворчала, но это ничего…

 Я слушала ее вполуха, размышляя о предстоящем мне непростом выборе между сном и горячим кофе. Кстати, кофе еще осталось, или ночью я опять увлеклась? Такое порою случалось. Хорошо бы вообще провести весь день, а точнее, его остаток, с какой-нибудь увлекательной книжкой. Вот у меня есть Селинжер, Набоков, Акунин …  Что там по Чехову? Ах нет, буду рюмсать. Тогда уж лучше сразу перейду к «Мартин Идену». Нет, к Диккенсу…Эх, давно Булгакова не перечитывала!

 М-м-м, классика! Слюнки текут…

 Накупить гору сладостей… Словом, пробездельничать весь день. Или ночь.  Может, роман подождет с переводом?

 Крышка ноут-бука притензийно сверкнула в центре письменного столика, всем своим видом демонстрируя боевую готовность. И, скорее всего, он прав: наступит полночь и как по мановению волшебной палочки, из бездельника я все равно превращусь в переводчика…

 А ведь еще предстояло побеседовать с руководителем «Молодой сцены», надеюсь, сегодня мне это удастся. И с той девушкой, Алисой, самолично изъявившей желание поделиться сведениями про убитую.

 Ну, и как же – самое главное событие дня – день рождения деда, принятое праздновать много лет спустя, после его смерти.

 Что ж, не выйдет из меня бездельника…

 В трубке послышался громкий вздох:

 – Не  забудь, что ужин в шесть.  Мы тебя ждем.

* * *

 Тучи тем временем спускались все ниже и ниже, близоруко изучая меру своего воздействия на захваченную среду, в результате чего все живое было вынужденно непременно дрожать и прятаться.

 Выглянув в окно, я получила подтверждение неутешительной догадки: выходить на улицу – равносильно безумию,  кругом сплошная вода.

 С мыслями о постели так или иначе пришлось расстаться. Высыпав остатки кофе в кофеварку, я подумала, что если бы ко мне в дом нагрянули случайные гости (что, в принципе, исключено!), их наверняка удивило бы количество напоминашек, облепивших мой холодильник: синие, розовые, желтые клочки бумаги пестрели на нем, как гирлянды на елке. «Купить еду», «Фильтры для кофеварки», «Пакеты для мусора», «Молоко и специи»… Удивила бы в первую очередь моя забывчивость, отнюдь не присуща двадцати пяти годам, и отделаться от вопросов банальным детским стишком «Жил один рассеянный…» оказалось бы не просто. Но никакие гости, к счастью, меня не беспокоили. Единственным спутником, не веселым и навязчивым, в последнее время оставалась лишь сама рассеянность.

 Писать однако новую напоминашку о покупке кофе не возникало нужды: старая висела на дверце холодильника уже многие месяцы.

 Неизменной блажью для тела могу назвать холодный душ.  Начинать без него новый день казалось также немыслимо, как без чашечки благоухающего темного напитка. Исключением из правил могут считаться только такие редкостные дни, как этот, когда ледяной душ проникал отовсюду, готовый вымыть не одну тебя, но и весь город в придачу. В подобные моменты предпочтительнее думать о купании в горячих водах, а уж покидая их ласковые объятия, тащиться куда-то в дождь выглядит в высшей степени глупо и неестественно.

 Но через два часа я была одета в синий костюм из нежного шелка – классическую юбку до колен и короткий приталенный жакет - невообразимо смело для такой погоды, но достаточно красиво, чтобы решиться пожертвовать им, потому что мне страшно захотелось впечатлить молодых людей из труппы Мирославы Липки, явив вместо типичного журналиста в заплатанных джинсах  привлекательную молодую особу, близкую им по духу и возрасту.

 Зеркало порадовало успешным результатом. Но уже через минуту, выйдя с зонтом под продырявленное небо, я успела пожалеть о своей затее. Для того, чтобы проскочить под дождем и спасти свои старания, мне пришлось буквально пробежать все триста метров «Белой площади» - от моего дома к театру. Оглядываться в поисках такси не имело смысла, и без того безлюдный город, в виду последних событий, словно вымер вообще…

 В холле театра приветствовали все те же портреты актеров.

 Проявив на этот раз чуть больше внимательности, я смогла распознать среди них уже знакомое мне лицо.

 Длинные волосы – жгуче-черные, как смола, взгляд завороженный, отстраненный…

 Нет, это была не типичная девочка-сирота! Даже через фото в Мирославе Липке ощущалась сверхмощная, прошибающая энергия – харизма, если выражаться театральным языком. Нестандартный дух, нестандартное отношение к жизни.

 «Так что же произошло в ту ночь?» – Спросила я у портрета мысленно. – «На тебя охотился маньяк? Отвергнутый кавалер? Или все гораздо сложнее?»

 На мгновение показалось, что в глазах молодой красавицы заискрились таинственные, едва уловимые огоньки, а губы дрогнули в легкой усмешке. В душе возникло странное смятение, я решила, что долго вглядываться в это лицо опасно. Как будто оно владело тайным гипнозом или мистической силой, заставляющей робеть и подчиняться. Наверняка сюда подключилось и мое воображение. Но все же я поспешила отвести глаза от портрета.

 Из вахтерской кабинки доносился громкий расслабленный храп. «Снежная королева» сидела там же, в своем стеклянном замке, на коронном месте. Лишь голова ее была откинута назад, а рот широко открыт. Я пробралась мимо нее на цыпочках, чтобы не спугнуть такой уютный, «сладкоголосый» сон и не нарваться на праведный гнев своим вторжением.

 Прежде всего я планировала поговорить с руководителем «Молодой сцены», но вместо нее застала в кабинете команду молодых актеров, которая состояла из трех ребят и четырех девушек. Яркая симпатичная блондинка, сидящая в кресле руководителя, представилась той самой Алисой, что звонила мне накануне.

 – Она неважно чувствует себя после вчерашних событий, – поведала девушка, когда я спросила про руководительницу. – Кстати, – обратилась она к своим коллегам. – Кто не в состоянии репетировать, может валить домой.  Так Лариса сказала…

 Но они ее не слушали, приковав все свое внимание к моей особе. Выдержав несколько секунд оценивающие взгляды и разглядев в них откровенное восхищение, я, наконец, облегченно вздохнула и принялась объяснять им суть своего визита.

 – С вашей подругой произошло несчастье… Милиция ведет расследование, но за прошедшие сутки пока ничем не порадовала. В городских газетах – только банальное сообщение о трагедии. Но, полагаю, вряд ли кто-то знал ее столь же хорошо, как вы. Расскажите мне о Мирославе.

 – Так дико думать, что ее больше нет, -  отозвалась одна из девушек.

 – Точно. Бред какой-то, – подхватил молодой человек, которого я видела здесь вчера. Бледность уже заметно спала с его лица. Немного подумав, он добавил:

 – Она была необычным человеком.

 – Что ты имеешь в виду?

 – Ну… просто не такая, как все. Я думаю, в Мирке было что-то гениальное. Практически всегда  на своей волне, вроде сама по себе, но в то же время – всегда отзывчивая, понятливая…Нам будет страшно ее не хватать.

 – И хоть частенько прогуливала репетиции, но только на сцене – ни единой запиночки…

 – А меня постоянно все спрашивали: «Эта девушка участвует в спектакле? Если да, то мы придем…»

 – В гримерке как-то крыса завелась размером с таксу… Так она ее голыми руками!

 – Какими голыми руками? Совком прибила.

 – Здурели вы обе? Она в крысу нож бросила. Я сам видел.

 – Не превращай театр в цирк, Толя! Ты не мог ничего видеть, тебя там не было. Все наши великие мачо и храбрецы разбежались, как последние трусы.

 – Привет! Это кто разбежался?

 – Ясно кто! А подсобник целую неделю мышеловку обещал найти…

 – Говорю тебе, я видел, как Мирка метнула нож! Вот так! Пригвоздила тварь к полу. Техничке осталось только сгрести кишки и отнести в буфетную.

 – Фу! Прекрати, и так тошно. У меня аппетит пропадет на всю оставшуюся жизнь.

 – Это же здорово. Диета тебе не повредит…

 – Ну ты и хам!

 – Жизнь ей конечно не легкая досталась, - вернулись ребята к изначальной теме. – Приходилось самой о себе заботиться. Мы привыкли во всем полагаться на родителей, а на кого рассчитывать ей?

 – Может, потому и пострадала. Красивая и беззащитная…

 – Ничего себе беззащитная! Это Мира? Она же с Гришиным встречалась. Правда, что он бандит или нет, но в обиду бы ее точно не дал…

 – Так она с ним уже и не встречалась…

 – Постойте, – решила я вмешаться. – Кто такой Гришин?

 – Парень с плохой репутацией, вроде как местный авторитет, – объяснила Алиса. – Вы не слышали о таком?

 – Нет, не слышала. Кстати, совсем не обязательно обращаться ко мне на «вы». Я только на несколько лет вас старше.

 – Всего-то? – В тоне Алисы я уловила плохо скрытый укол.

 – Значит, они встречались, – спросила я у нее.

 – Это всем известно.

 – А где он сейчас?

 – Понятия не имею, – повела плечами девушка. – Давно его не видела.

 Как же глубоко я заблуждалась. Никакого толка от их рассказов. Исходя из всего изложенного, они знали Мирославу Липку не больше, чем актрису, коллегу. То есть – не знали совсем.

 Что же, интересно, такого значимого выведал здесь лейтенант Лихачев? Вот уж не пойму. Но, возможно, это лишь позиция ребят. Я ведь не говорила еще с Ларисой Михайловной.

 – Когда вы видели ее в последний раз? – Задавая вопрос, я тщательно следила за реакцией всех присутствующих.

 Ребята долго обменивались взглядами, пытаясь угадать, кто же видел Миру последним, но припомнить сразу не могли.

 За время всего разговора лишь один человек, на вид самый старший, сидел в углу молча и полностью безучастно, словно происходящее нисколько его не касалось. И хоть поза его ничего не выражала, а лицо походило на каменное, но  в глазах таилась ярость.

 Одет он был слишком не привычно для нашей местности – во все черное. Но очень стильно. Из-под вязаной плотной шапочки выглядывали черные волосы, кожаный плащ доходил почти до пят, а узкие брюки до неприличия обтягивали длинные стройные ноги. Такая натура не могла не вызвать к себе невольный интерес. В большом городе или, например, в столице его внешность назвали бы готичной, а здесь она вызывала по меньшей мере подозрительность.

 Конечно он об этом знал.

 Мне же он напоминал тех людей, что умеют прекрасно ладить со своим внутренним миром, никуда его не пряча и не создавая каких-либо рамок. У них устоявшееся мировоззрение, поэтому одежда импонирует характеру, не просто как образ, а дополнение к личности.

 Такие люди часто встречаются в обществе уже состоявшихся  звезд.

 Но не в провинции!

 При моем последнем вопросе он вдруг оторвался от невидимой точки перед собою и даже повернул голову в мою сторону. И все же ничего не сказал. Окинув коллег безразличным коротким взглядом, парень огляделся в поисках рюкзака, который валялся у него в ногах и стало ясно, что он сейчас исчезнет.

 Всем своим нутром я почувствовала тогда, что этот человек мучим какой-то тайной.

 Пока ребята припоминали, что Мирослава уже давно не показывалась на репетициях,  я наблюдала за тем, как молодой человек подхватил рюкзак и встал из кресла.

 Мысль о том, что он сейчас уйдет и я потеряю возможность узнать нечто чрезвычайно важное, вселяла разочарование вперемешку с паникой.

 Я ближе всех находилась к выходу и, чтобы к нему пройти, парню, так или иначе, сначала пришлось миновать меня. Как только он приблизился, я неожиданно спросила:

 – Может, она что-то говорила?

 Он приостановился и непонимающе поглядел на меня.

 – Может, кто-то ее преследовал, – я не сводила глаз с его лица. – Или угрожал?

 Скулы молодого человека мгновенно напряглись.

 – Не имею представления, – отрезал он твердо, и раньше, чем я успела задать ему следующий вопрос, хлопнул дверью – и был таков.

 Очевидно в тот день моя рассеянность осталась дома, леносно и беспробудно дрыхнуть под теплым одеялом. Такой прозорливости и реактивности я сама от себя не ожидала.

 Никому ничего не объясняя, подчиняясь скорее порыву, нежели уму, я помчалась следом, в длинный темный коридор, прислушиваясь к звукам быстро удаляющихся шагов. Впереди мелькнула пола плаща и скрылась за поворотом.

 Перед холлом я все же ненадолго притормозила, аккуратно перешагивая на точеных шпильках опасные мраморные ступени, припомнив, как незадачливо вчера поскользнулась на этом месте. Тотчас вспомнила и парня, что не позволил мне с успехом расшибиться о твердокаменный пол. И так, если бы снизошло на меня озарение, я обнаружила, что догоняю именно его!

 Стоя под одной из массивных белых колонн, поддерживающих крышу  над входом в театр, он беспечно поправлял шапочку и поднимал воротник, когда я его настигла.

 – Постойте, – крикнула я буквально ему в спину.

 Холодный стальной взгляд должен был откинуть меня на несколько метров. О, сколько презрения ощущалось в повороте его шеи! Во всей фигуре этого странного человека сквозила возмутительная независимость и самоуверенность. С откровенной игнорацией, будто я представляла собой не больше, чем пробежавшая рядом кошка, парень  шагнул под льющий водопадом дождь. Это выглядело почти как молчаливое оскорбление, отправленное в мой адрес.

 От такой наглости меня невольно передернуло.

 Да что ты за птица такая!

 Он, конечно, был уверен, что легко отделался. А мне стало абсолютно наплевать на прическу, на костюм, на новые туфли. В сердце кипело уязвленное достоинство. Трубою  взревел журналистский зов!

 И ничуть не колеблясь, я ринулась под дождь – моментально промокнув, все равно что прыгнула в реку.

 – Мне кажется, вашим друзьям нечего рассказать, но они не прочь поговорить. С вами все иначе, разве нет?

 Он резко остановился и я чуть не уткнулась носом ему меж лопаток. И когда молодой человек обернулся в полном изумлении, я мысленно возликовала, довольная своею маленькой победой.

 Мог ли он предположить, что я решусь преследовать его?

 Да что вы! Это же форменное безумство!

 Но уже в следующий момент брови строптивого беглеца нахмурились и изумление сменилось нетерпением. Острые струи безжалостно хлестали его по лицу, и все же это, по-видимому, раздражало намного меньше, чем моя назойливость. Да и выглядела я, к тому же, вполне «располагающе»: сожмурясь, ссутулясь, с облепившими лицо волосами и стекающей с носа водой. Помимо этого, туфли горько захлебнулись в луже, а шелк неприлично облепил все тело.

 Ну чем не натуральная журналистка, из тех, кто рвется в огонь и воду с малейшей вероятностью добычи ценного сообщения?

 Четко выступающие скулы, крутой подбородок и раскосые глаза позволяли допустить в его роду азиатские корни. Персиковый оттенок кожи и чернее черного волосы лишь подтверждали эту догадку. И только синие глаза поразительно не вписывались в общую картину.

 Теперь он возвышался надо мной суровой темной глыбой, от чего я непроизвольно отступила на шаг, но не оставила своих намерений.

 – Это из-за Миры? – Продолжала я.

 – Что вам от меня нужно? – Его тон не ассоциировался с вежливостью, и это «вам» выглядело намеренно фальшивым.

 – Неужели вам все равно, что ее убили? – Мне доводилось практически перекрикивать шум дождя.

 – Какая вам нужна реакция?

 – Только не безразличие.

 Синие  глаза сверкнули молнией.

 – Что ж, мне очень жаль! Я могу идти?

 В пору и мне удивляться. Такой разговор имел все шансы продлиться бесконечно, не принеся никакого результата, кроме воспаления легких. Моих усилий оказалось недостаточно. Молодой мужчина упорно не хотел открываться. Зато я нисколько не сомневалась, что ему есть, что скрывать.

 – Вы не местный, я так понимаю. Разрешите дать один совет. – Отпустить его так просто я тоже не могла. – Если оказываетесь в городе, в котором случилась беда, лучше не афишировать так явно, что вы чужой, и отвечайте, пожалуйста, на задаваемые вопросы, иначе можете просто не избежать неприятностей.

 – Это все, я надеюсь? – Прозвучало холодно.

 – Нет, не все. Вы могли бы догадаться, что я журналист, что это всего лишь моя работа.

 И стремясь продемонстрировать невоспитанному чурбану, что он повел себя незаслуженно дерзко, я гордо развернулась и отправилась обратно в театр.

* * *

 – Ты промокла, – брезгливо заметила Алиса, когда я вошла в кабинет. По ее наморщенному личику можно было судить, что выгляжу я катастрофически плохо.

 Но перед своим возвращением я заглянула в зеркало в фое. Откровенно говоря, вид оказался прилично подмоченным, но не устрашающим. По крайней мере, далеко не та «мокрая курица», которую изобразила девица.

 Кажется, я ей не понравилась.

 Что ж, из личного опыта я знаю, как сильно не любят стервозные молодые особы появление на горизонте конкуренток с заметной внешностью. К сожалению, это был именно тот случай.

 Мой шелковый костюм не мог никого оставлять  равнодушным. Но, стоит признаться, в данной ситуации он сыграл своеобразную роль красной тряпки, растревожив нервы как минимум двух человек и возбудив ко мне неприязнь.

 Хотя, может, я  ошибалась. Может, дело вовсе не во внешности.

 Тем временем, пока я как свихнутая гоняла под дождем, ребята уже засобирались по домам. Напоследок они поделились со мною своими слабыми предположениями о том, что Мира, скорее всего, нарвалась на какого-нибудь наркомана в парке – и вот итог.

 Как любил всеурочно выражаться мой отец: «Разговоры в пользу нищих!» Именно так я и подумала.

 Без сомнения, они ей сочувствовали. Такой скверной участи не каждому врагу пожелаешь. Убийство шокировало само по себе, что говорить про убийство близко знакомого человека? Но только этим все и ограничивалось.

 Потому что ребята, с которыми девушка работала на одной сцене, оставались совершенно чужими для нее людьми. А значит, польза от их рассказов практически ровнялась нулю, кроме разве той  информации, что Мира неплохо истребляла крыс и при этом в ней было что-то  гениальное.

 В кабинете остались только я и Алиса. Девушка встала из-за стола, приоткрыла окно и фривольно закурила.

 – Ты говорила, вы с Мирой дружили? – напомнила я.

 – Ага.

 Пока она наслаждалась сигаретой, я наблюдала за ней и терпеливо ждала продолжения.

 Наконец, Алиса цинично проронила:

 – Она не была ангелом. Проясню это сразу, чтобы ты не воображала ее несчастной жертвой…

 – Что ты хочешь этим сказать? – Я была ошарашена таким началом.

 – Ты можешь встретить у каждого встречного тенденцию нахваливать Мирку, но, поверь, все эти люди просто боятся сказать правду. Я буду честной. Мне скрывать нечего.

 Девушка сделала многозначительную паузу и с триумфом добавила:

 – Мирка сидела на игле!

 – Мира?

 – Да, Мира. Сомневаюсь, что для кого-то это было тайной.

 – Почему ты так говоришь?

 Она взглянула на меня, как на умственно отсталую:

 – А что скрывать! Говорю, как есть. Ее и при жизни не смущало, что о ней думают.

 – А тебе не кажется, что, как лучшая подруга, ты не очень-то хорошо о ней отзываешься?

 – А что это меняет?– Фыркнула девица.— Мне уроки тона ни к чему. Ведь ты же хотела узнать, кем она была.

 – И кем же была Мирослава Липка?

 – Стервой! Клянусь, если ты никогда не встречала ее на своем пути, считай, тебе повезло. И все же стерва эта была жуть, как талантлива! Об этом любой скажет. С такими данными по ней Голливуд рыдал, а ее ничто не интересовало, кроме кайфа!

 Я немного подумала и спросила:

 – Кто тот молодой человек, что ушел раньше всех? Мне так и не удалось с ним поговорить.

 – Кирилл? – При упоминании о парне голос девушки наполнился внезапной нежностью, взгляд сделался блаженным. – Он приехал из столицы несколько месяцев назад по приглашению нашего театра. Пишет пьесы, сам ставит и играет. Очень талантлив! Делится с нами опытом…

 – Он знаком с Мирой, правильно?

 – Хм!– Я была удостоена презрительно взгляда. – Мы же все вместе работаем.

 – И… между ними ведь что-то было?

 – Это ты о чем? – нервно вскинулась Алиса.

 – Про отношения, конечно.

 – Отношения?!! Они сыграли как-то Кая и Герду в новой постановке, которую делал Кирилл, но это даже не Ромео и Джульетта. Может, кто-то и решил после этого, что у них «отношения», но я знаю точно, что Мирка жила с Гришиным, они с интерната вместе, с детства! Он, насколько мне известно, и присадил ее на иглу. Если кто и знает больше о том, что с ней произошло, то это он, можешь не сомневаться.

 – Что ж, благодарю за откровенность.

 – Всегда пожалуйста!

 Я пожала девушке руку на прощание и под ее пристальным взглядом покинула кабинет.

Глава 8

Родители приняли меня как всегда радостно и бурно. Дверь открыл папа и я сразу же утонула в его теплых объятьях.

 – Неужто само солнце заглянуло в нашу серую обитель?

 Маме довелось вырывать меня из его рук чуть не силой.

 – Семен, что ты держишь ее в пороге! Дай же и мне обнять свою кровиночку, – ревностно отругала она мужа.

 – Обое вы рябое! – Не преминула вставить реплику бабуля, сердито выглянув из кухни. – Ребенок голоден, небось, а вы накинулись как варвары! Давайте, давайте! Быстро накрывать на стол!

* * *

 Мои предки являлись коренными жителями этого города. Кажется, история нашей семьи уходила в ту еще далекую древность, когда на этой земле появились первые поселенцы. Так, в любом случае, любила утверждать моя бабуля. Мой отец, по-видимому, единственное звено, что нарушило сложившуюся закономерность, потому что попал сюда из другого региона с направлением на работу (в городе катастрофически не хватало хороших психотерапевтов, а он как раз являлся лучшим выпускником своего института по этому профилю).

 С мамой они познакомились обычным образом – на танцах. И так полюбили друг друга, что решили уже не расставаться. Мой дед, отец матери, поначалу категорически протестовал против этого брака, видимо присмотрев на роль зятя значительно преуспевшую кандидатуру из собственного окружения. Но, не смотря на крутой нрав, он все же любил и лелеял свою принцессу – единственную дочь, а поэтому не посмел разбить ей сердце и не стал мешать ее  счастливому воссоединению с моим отцом.

 У родителей было вдоволь времени, чтобы насладиться друг другом, потому что я появилась у них только через шесть лет.

 Будучи единственным ребенком в этой семье, я имела беспрепятственную возможность капризничать и получать желаемое немедленно. Сколько могу себя помнить, никто и никогда не сказал мне «нет», будь то просьба с моей стороны или требование.

 Наверное, поэтому никто не возражал, когда я объявила о своем желании поступать на журналиста. Профессия хоть и выглядела достаточно приличной, но далеко не соответствовала старой традиции семьи, почитающей только вышестоящие должности. Для меня же роль управляющего, заведующего или, на худой конец, главного юриста какого-нибудь там отдела, ассоциировалась с непрерывной зубной болью и навевала неизлечимую тоску.

 Моя дорогая матушка, например, имея самое лучшее экономическое образование, проработала возле своего отца не больше десяти лет, не сделав ставки на высокой карьере. Если разобраться, ей вообще не было резона работать. В нашей семье работали в основном мужчины, для женщин это было скорее как хобби. А накопленного дедом капитала вполне могло хватить для нормальной жизни еще нескольким будущим поколениям.

  Правда, вопрос о будущих поколениях стоял особо остро. В предыдущих двух – мужчины почему-то не рождались, и этот факт сильно беспокоил мою бабулю, убежденную в том, что только я могу исправить сложившуюся ситуацию. И если она хоть частично права, то, боюсь, нашему роду пришел конец.

 Дед мой, Александр Викторович Белоус, был первым секретарем райкома, по нынешним меркам – считай мэр города. По рассказам бабушки – железный человек. Высокообразованный, мудрый, как сам Соломон. Кандидат в академики исторических наук, а не просто рядовой исполнитель ведомственных тяжб. Мне достались его многочисленные рукописи о войне, экономических и партийных идеалах, что-то про строение неисчерпаемых капитальных ресурсов…

 Бабуля завещала мне преданно, как реликвию, хранить эти многолетние труды. Я пробовала читать потемневшие от времени и мелко исписанные чернилами рукописи, чрезвычайно  грамотные, как самые безукоризненные диссертации, но, к сожалению, кроме исторической ценности они уже ничего собою не представляли. Так и покоились тяжеловесные папки на дне глубокого книжного шкафчика, в тишине и покое, как дань светлой дедовой памяти.

 Деда не стало восемнадцать лет назад, ровно за год до развала Союза. Инфаркт застал его за рабочим столом, в личном кабинете, и поблизости в тот момент никого не оказалось. Таково было собственное распоряжение – никому не беспокоить. Лишь двумя часами позже его обнаружила помощница. Он лежал на столе с раскинутыми навзничь руками прямо на ворохе своих бумаг, словно обнимая их, не желая прощаться с тем, чему посвятил практически всю свою жизнь.

 Человек с неугомонным огнем жар-птицы в сердце, которого война застала еще мальчишкой, и который защищал родной город, как отважный лев…

 Удар едва не хватил и мою бабулю. Ведь умер не просто муж и кормилец, умер ее кумир. Она его боготворила, восхищалась каждым поступком, гордилась уже тем, что была женой такого человека. Бабушка Вера всегда очень тщательно следила за своей внешностью, а мужа холила ну просто как истинного царя. Непозволительно было издать ни малейшего писка в тот момент, когда дед работал в домашнем кабинете или перекушивал в столовой, - бабуля тут же выписывала нагоняй.

 Теперь каждый год в обязательном порядке мы собирались в день рождения семейного идола: бабуля, мои родители и, конечно же, я.

* * *

 Квартира родителей была большой и красивой. Уникальная антикварная мебель и благородный интерьер свидетельствовали об изящном вкусе и состоятельности хозяев. Нежные обои с замысловатыми узорами на стенах грели душу, ассоциируясь с детством и уютом. Иногда обстановка напоминала мне дом писателя из старой доброй сказки, где все насквозь пропитано духовностью и вся атмосфера свидетельствует о простом и доступном человеческом счастье.

 В зале находился камин – самая примечательная и обожаемая мной деталь, возле которого я могла просиживать часами и разглядывать веселые пляски огня, ни о чем особо не задумываясь и не тревожась; все принесенные с собой заботы изумительным образом растворялись в дымоходе. Сегодня его предусмотрительно растопили к моему приходу и окружили компанией мягких старинных кресел на гнутых ножках.

 Задержавшись у камина на несколько секунд, я протянула к нему озябшие руки и, не смотря на то, что уже два часа, как переоделась в изящный брючный костюм из темного кашемира, вспомнила скользкое прикосновение мокрого шелка на продрогшем теле. Холод незаметно проник и в сердце, когда перед мысленным взором возник образ Алисы и молодого человека в черном; засквозило в душе леденящим ветром недоверие, почти бессознательное, но отчетливое, как предчувствие или интуиция.

 Ведь ложь, сущность которой прозрачна и невесома, в действительности не менее ощутима, чем холодные капли дождя на коже…

* * *

 Я помогла сервировать небольшой круглый стол в центре зала, покрытый красным бархатом и мы, наконец, расселись по местам.

 Когда бабушка Вера вышла к нам из своей комнаты, невозможно было удержаться от восхищения: белые волосы уложены в изысканные завитки и перехвачены сочной алой розой в тон помады и платья, на тонких плечах покоилась нежная шаль-паутинка, а пальцы в шелковых перчатках поблескивали массивными перстнями.

 Вот она – королева!

 Без всяких сомнений, в молодости ее красота не имела равных.

 И такой она останется до конца. Будь это день рождения ее мужа, день их памятной свадьбы либо любой другой уважительный праздник – бабуля всегда на высоте!

 – Вера Васильевна, – весело воскликнул отец, распластав ладонь на груди. – Вы всякий раз знаете, как покорить мое сердце. Я сражен наповал! Растерян в точности, как в тот день, когда увидел вас впервые. Я не мог решить, в пользу кого мне стоило сделать выбор: в пользу вашей прекрасной и юной дочери, или, все же увести вас у вашего многоуважаемого супруга, хоть победа моя и продлилась бы не долго, потому что он, не иначе, отвинтил бы мне голову.

 – Говори, да не заговаривайся, – парировала бабуля. – Ни один мужчина, пусть он даже наследник самых знатных кровей, не отвоевал бы меня у моего Македонского! А тебе, бесстыдник, и без того досталась самая большая моя ценность – дочь! И ты знаешь это, дорогуша, ничем не хуже меня.

 – Не могу не согласиться с любимой тещей. – Папа галантно поклонился бабке через стол. – Не просто ценность, а сокровище. И не одно, а целых два! За что бесконечно благодарен и вам, Вера Васильевна, - он поднялся и, встав во главе стола, наклонился к бабуле и поцеловал ей руку, после чего мгновенно посерьезнел, – И конечно же, еще одному человеку, ради которого мы собрались все вместе. Поэтому я предлагаю поднять бокалы и выпить за незабвенную память нашего достопочтенного покровителя, мужа, отца и деда – Александра Викторовича!

 – Ура, – трепетно шепнула бабуля и пригубила бокал с такой страстью, словно слилась поцелуем с внезапно воскресшим своим мужем.

 – Интересно, – подмигнул мне папа, – Меня так же будут вспоминать когда-то?

 – А как дела у нашей малютки, – поинтересовалась бабуля чуть позже. – Что-то ты совсем молчишь. Не заболела? Погода вдруг пошла против нас…

 – Возможно, слегка устала. – Я пожала плечами и заставила себя улыбнуться.

 – Всё твои переводы, – покачала она головой. – Не спишь ночами. А ведь Бог для чего, спрашивается, день от ночи отделил? Чтобы днем работать, милая, а ночью спать…

 – Все это верно, но…

 – Вместо того, чтобы изнурять себя бестолковой работой…

 – Мам, – одернула ее дочь, давая понять, что это никому не интересно.

 Но бабуля ее проигнорировала.

 – Ты могла бы получить второе образование.

 – Думаю, с меня и одного достаточно. – Моя улыбка вышла намного искреннее. – Мне нравиться переводить.

 – Но, птенчик, ты такая бледненькая! И румянами, вижу, не пользуешься. И, кажется, вообще не пользуешься косметикой....

 Она прищурилась, чтобы получше меня рассмотреть.

 – Зачем ей косметика, – заметил папа. – У девочки чистая природная красота.

 – Но она бледная, – не унималась бабуля. – Кто ее бледную замуж возьмет?

 – Мам, – снова окликнула ее вполголоса дочь. Моя мама всегда говорила тихо, не повышая тона, но твердо и с большим достоинством.

 – Что, «мам», Ирина? Я хочу правнуков, почему нет?

 Но большие зеленые глаза Ирины ответили таким выразительным взглядом, что бабуля больше не настаивала.

 Ах, ну как же… Затронута запретная тема. Иногда бабуля об этом забывала. Но только не родители.

 Ужин длился не долго, но к тому времени, когда мы переместились к камину, я просто изнемогала от усталости.

 Расслабленно откинувшись в кресле, через недопитый бокал вина я созерцала огонь в камине, - он мерно потрескивал и излучал приятное тепло. Рядом сидела мама, внешне очень похожая на бабулю – вылитая аристократка: гордая осанка, белоснежная кожа, светлые волосы, собранные в аккуратную «ракушку». Но выглядела она сегодня намного скромнее своей матери. Простое бирюзовое платье из джерси, из украшений только брошка. Неизменно сдержана в манерах и тактична.

 Папа в быту предпочитал носить джинсы, но сейчас на нем были классические брюки и белая рубашка. По другую сторону камина, напротив нас с мамой, он удобно устроился в кресле и развернул газету. Бабуля пристроилась в соседнем с ним кресле и не сводила мечтательного взгляда с рисующего хитрые узоры пламени.

 – Представьте себе, – воскликнул папа, делясь с нами впечатлением от прочитанного. – Клонирование приносит все больше положительных результатов. Клонировали множество животных, которые ничем не отличаются от обычных. Следует полагать, скоро дойдет очередь и до людей…

 Как я уже упоминала ранее, мой отец – психотерапевт. Опытный и мудрый доктор. Вместе с тем у него философский подход к жизни и просто удивительное чувство юмора.

 Услыхав его сообщение и, в особенности веселую нотку в интонации, бабуля испуганно встрепенулась:

 – Чему тут радоваться? Что будет в естественным зачатием, с рождением в муках? С душой? Или душу клонируют в комплекте? Люди ведь и жениться перестанут. А институт семьи? Господи, помилуй нас от такого несчастья. – Она поспешно перекрестилась, сверкнув большим камнем на перстне.

 – Зато, представьте! Развести стадо овец, загон лошадей, целую птицеферму – и все за короткий срок! Вот где важность открытия. Зачем душа корове или свинье? У них ее и нет, как утверждают ученые.

 – Какие ж они опыты ставили, чтобы это увидеть? Абсурд! Я бы никогда не согласилась есть мясо клонов.

 – Как знать, уважаемая, Вера Васильевна, как знать, – лукаво усмехнулся папа. – Может, мы давно едим это мясо. Ведь клонирование разрабатывают веками. Я предполагаю, что нас  сперва приучили бы к этим продуктам, а уж потом признались в своих достижениях.

 – Куда катится человечество, – взорвалась бабуля, но тут же подавила в себе внезапный всплеск эмоций и замолчала. Однако лицо ее еще долго выражало крайнее возмущение.

 Мне кажется, отец нарочно волновал ее всякими «возмутительными» новостями. Может, ради забавы, чтобы иметь возможность подтрунивать над престарелой тещей, может, как врач, таким способом заботился о ее кровообращении. В любом случае, с моим папочкой и с его рассказами долгими семейными вечерами скучать не приходилось.

 Странно как-то, подумала я.

 Сидим вот всей семьей, довольные, сытые, защищенные, отдыхаем у камина. Слушаем шум дождя где-то за стенами дома, обсуждаем развития генной инженерии.

 А там, на улице, или, быть может, в укромном темном месте, жив-здоров сейчас убийца, ничего возможно не опасаясь, уверенный в своей безнаказанности, и ему уж точно наплевать, есть у клона душа или нет!

 Кто он такой и зачем убил, пока оставалось загадкой, как и то, к чему склонялся после всего содеянного: тянет ли его, по определению, на место преступления, возникает ли желание похвастаться своей скотской силой и бесстрашием? Или же это мелкое, задавленное существо, забившийся в щель отшельник, совесть которого снедаема страшным, параноидальным червом. И рассудок, и дни его, быть может, уже сочтены.

 И столь много вопросов обрушилось на меня в одночасье, что от их давления вскружилась голова, всколыхнулись в душе тяжелые волны тревоги. Суть же главного, наиболее волнующего вопроса заглушала голоса всех остальных: «Неужели это обстоятельство тронуло меня больше, чем просто профессиональное?»

 И в то же время, глубоко-глубоко, в недосягаемых просторах подсознания (а в действительности, не таких уж недосягаемых), я знала ответ. И это пугало больше всего. Потому что не под каким предлогом я не смела его открыть…

 Ведь я и сама отшельница.

 Или, если хотите, - отлюдница.

 И, если вы подумаете, что это неспроста, то, верно, не ошибетесь.

 Но так было не всегда.

 Какие-то два года назад я со всей откровенностью могла назвать себя самым счастливым человеком на земле. Я имела все, о чем способна мечтать любая современная женщина.

 Жизнь цвела и буйствовала изобилием красок, отдавая мне только лучшие свои плоды, саму соч. Карьера стремительно набирала обороты, личная жизнь являла собою воплощение сказки, каждое желание сбывалось мгновенно. Что же касается общества, то подобно маслине, что купается в соусе, я ни дня не мыслила без него своего существования.

 Как неосмотрительный Икар, в пылу вдохновения и экстаза, я неслась к облакам. И оказалась низвергнута со страшной силой прямо в ад! В холодную и удушающую, парализующую волю тьму, что только и ждала момента моего судьбоносного падения, заведомо разверзнув подо мной пропасть.

 Я часто вижу эту тьму во снах, где всякий раз она напоминает, что по-прежнему мной владеет. И горе мне, решись я потревожить принадлежащие ей воспоминания, реакция последует незамедлительно – наказание не менее жестокое, чем прежнее.

 На том месте, где притаилась память о ней, стоял специальный, предохраняющий замок, не имеющий ни ключа, ни шифра, созданный тяжелыми усилиями на протяжении длительного времени.

 Это очень строгий завет. Табу! Грань, за которой скрывается самый злой и хищный из всех монстров – Отчаяние!

 Никуда не деться мне от того, что жизнь раскололась на двое.

 До и После.

 Об этом не обязательно говорить вслух, как и притворяться, будто ничего не случилось. Все  равно уже ничего не изменить. Я стала другим человеком, преобразилась даже внешне. Аскет-переводчица, без пошлого, без будущего, которая не переносит общество людей и всю оставшуюся жизнь намеревается прожить в каком-нибудь тихом месте, ограничив связь с миром до минимума, а если удастся, вообще обойтись без оного, и так же тихо и незаметно умереть, что б никто не догадался.

 Поэтому, если в силу каких-то рефлексов, частично связанных с памятью двухгодичного прошлого я ощущала не понятные мне переживания, то не имела права искать ответы в «базе данных», доступ в которую надежно охранялся.

 Все то время, что я лежала в кресле, прикрыв глаза и старалась отдохнуть, приходилось прилагать усилия, чтобы отогнать подальше от той чертовой «базы данных» настырные и опасные размышления. Внушать себе, что это обычный шок, свойственный любому другому человеку, узнавшему о столь нетипичном здесь событии – убийстве…

 И тут же другой, пока только слабо жужжащий, но уверенный, с ехидцей голос попытался опровергнуть мои выводы: «Пусть бы всадники Апокалипсиса вдруг нагрянули со всеми стихийными бедами, вскочили собственной персоной в твое окно – ты бы глазом не моргнула! Полгода назад ты решилась предстать перед людьми, всего полгода назад! Все остальное время ты жила в другом мире, не так ли? Или до сих пор думаешь, что все - только сон? Может, признаешь, что впервые в тебе что-то зашевелилось, среагировало…»

 Я бессознательно сцепила зубы, от чего стало трудно дышать.

 «Ты думаешь сейчас о том странном  молодом человеке в черном, – шипел голос. –  Он тебя зацепил!»

 Потому что он подозрителен! Чрезвычайно подозрителен, разве нет? Не удивлюсь, если его арестуют не сегодня, так завтра. Он не только грубостью меня зацепил, есть еще что-то… Тайна, одним словом!

 «Какое тебе дело до чьей-то тайны?»

 Человеческая сущность!

 «Человеческая сущность темна и непостижима! Может, ты почуяла в нем убийцу, который преспокойно прохлаждался в театре, после всего содеянного, как хитрый змей? Но при этом  нарочно вел себя вызывающе, чтобы его непременно заподозрили?»

 Не старайся загнать меня в угол! Ты давно уже проиграла!

 «Тогда откуда эти мысли?»

 Внутри все скомкалось от внезапного страха. В горле резко пересохло. Бокал выскальживал из влажных ладоней, я залпом допила вино и поставила его на пол.

 Сидящая рядом мама что-то увлеченно вязала, быстро перебирая спицами. Хотелось верить, что она ничего не заметила.

 Со мною действительно творилось что-то необычное. Ни чувства радости, ни огорчения это не вызывало. Я только не хотела тревожить своих родных. Приходилось изо всех сил изображать свое участие в беседах.

 Видит Бог, это давалось не просто.

* * *

 – Знаете, девочки, что я тут придумал. – Жизнерадостно объявил отец. – А давайте, как только погода наладится – махнем все вместе на пикник, а? Солнце, вода, песок, шашлычки…

 – Коньячок, – воодушевленно поддержала бабуля.

 Мама, перед тем, как что-либо ответить, сперва взглянул на меня, желая знать мое мнение на этот счет. А мне, если честно, такое развлечение представлялось смутно. Тысячу лет не ходила на пикники… С одной стороны, это могло оказаться интересным, а с другой – мне всегда лучше отдыхается дома, одной,  на диване с книгой, либо в сети интернета.

 – Ну…

 Заметив, с каким нетерпением все ждут моего ответа, пришлось солгать:

 – Конечно. Почему не поехать?

 – На этих же выходных – все в машину и на речку, – победно постановил папа.

 – Реки нынче такие грязные, – слабо запротестовала мама. – Шашлыки портят печень…

 – Запьешь коньяком, – пресекла бабуля, которую решение выехать на природу порадовало больше всех.

 Возражений больше не было.

 – Тебе не надоело писать про уголовщину, родная, – поинтересовался отец часом позже. – Столько хороших тем, на которые можно писать замечательные статьи.

 – Экономика и культура?

 – Экономика, – поморщился папа, – цифры и термины – фу, какая скукотища! А вот культура – это интересно.

 – Ты про два концерта в год, одну презентацию сборника стихов, да кой-какие постановки в театре среднего размаха?

 – Неужто все так плохо? Ну а здоровье? Я бы тебе помог.

 – Уголовщина – чем не важная тема, пап? В экономике часто что-то не ладится. Если человек далек от культуры – никакая газета его не просветит. Тот, кому важно здоровье, знает без журналистов, как его беречь. А вот если в городе убийца, необходимо всех предостеречь. Кому нужна культура, деньги, процедуры, если его могут запросто лишить жизни в один момент.

 – Все правильно, – согласилась мать. – Ты очень верно мыслишь. И пиши только то, что сама хочешь.

 – Сроду здесь никого вот так не убивали, – выпалила вдруг бабуля. – Сколько живу, но такого не видела. Войны нет, слава Богу, лихолетье, кажись, минуло, с чего, спрашивается, такое учинять? Это все молодежь! Голодранцы бесстыжие! Им тычут эти жопы да пистолеты, все равно, что кодируют, и разве люди из них получаются? Клоны! Юность – дело бесстрашное, а потом?

 –  А потом приходит старость – и человек становится невыносим, – мягко заметила мама.

 Бабушка Вера в ответ напыжилась:

 – Я надеюсь, это ты не про меня…

* * *

 Домашние беседы ни о чем нагоняли на меня смертную тоску. Легче было вынести угрызения совести за собственную нетерпеливость, нежели выслушивать эти безобидные, ничем не обязующие диалоги, изображая к ним непосредственный интерес.

 Не от того, прости Господи, что не переносила своих родных. Напротив – обожала всеми фибрами души. Умерла бы за любого из них, не колеблясь.

 Однако любые усилия падали ниц перед желанием остаться одной. Больное, слабое, ничтожное желание… все равно брало верх.

 Конечно, они меня понимали, по крайней мере – старались понять. Да и кто же еще, если не они? Но от этого становилось еще мучительнее. Как бы я ни старалась, но неизбежно их чем-нибудь огорчала. И уже потому не могла находиться рядом с ними долго.

 Помимо знаменитого камина, находилось в квартире еще одно – неповторимое, волшебное место, бывшее когда-то дедовым кабинетом и ставшее библиотекой. Время от времени там принимал своих пациентов папа, в особенности, когда лечение проводилось инкогнито, в обход больничной картотеки и сплетен медсестер.

 Я ускользнула из родственной компании в момент незначительной паузы, и, войдя в кабинет, ощутила сладкую, возбуждающую дрожь, поднимающуюся горячими волнами от живота к макушке при виде неисчислимых рядов книг на каждой стене. От пола к потолку – ни одного «живого» места, свободным оставалось лишь окно небольшой теплой комнаты, под которым красовался массивный дедов стол и несколько кресел.

 Где же вы, гламурные журналы о завидном домашнем интеръере? Вам осталось только ахнуть и заплакать!

 Несколько тысяч избранных, самых редких изданий.

 Капитальные вложения, недвижимость, бабкины драгоценности, до сих пор не имеющие счета и цены, – ничто в сравнении с настоящим фамильным достоянием – дедовой библиотекой!

 Иногда мне хотелось брать –  и есть их одну за другой эти книги. Они пахли временем, знанием, словно медом, кружили голову магическим ароматом.

 Здесь было все! И даже больше.

 Лучшие умы человечества! Издания немецкие, английские, французские и итальянские в оригинале.

 Не просто буквы и бумага – тысячи непревзойденных душ: гонимых и отверженных, обреченных и страдающих, признанных и торжествующих… гениальных душ небесных ангелов, случайно (либо умышленно) познавших все горести жизни человеческой…

 Мириады мыслей, мгновений, созерцаний, озарений…

 И ты! Как дитя – теряешься и робеешь, вздыхаешь и замираешь перед могуществом мировых гигантов…

 * * *

 – Почему не напишешь что-нибудь свое? Ты же так превосходно писала.

 Невесомая истома скомкалась и сникла. Парящего «змея» вернули на землю.

 Мама стояла в проеме кабинета и смотрела на меня почти так же восхищенно, как я – на шеренги бесценных томов.

 Сердце заныло лишь на секунду. Подавив судорожный вздох, я ответила вполне уверенно:

 – Все в прошлом. Бумагомарак и без меня хватает.

 – Хватает, согласна. Но к тебе это не относиться. И когда-нибудь, я надеюсь, твой талант пересилит пессимизм.

 Я не сдержала иронической улыбки:

 – Скорее – реализм.

 Стройные палитурки притягивали, как магнит. Рука сама собою поднималась, плавно скользила, словно проводник, пропускающий не изученные еще никем энергетические импульсы.

 Я подхватила маленький гладкий томик Уильяма Фолкнера.

 – Возьму. Может, найдется время почитать на досуге.

 – Ты разве не остаешься, – спросила мама разочарованно.

 – Пора уже заканчивать этот нудный роман. – Я старалась казаться веселой и говорить бодро. – Хотя, вряд ли наши соотечественники многое потеряют, если никогда не увидят его перевода.

 Мама засмеялась. Наверное просто стремилась меня поддержать. Но у меня отлегло от сердца при виде ее нежного улыбающегося лица.

* * *

 Папа переловил меня уже практически при выходе.

 – Ты плохо ела сегодня, – негромко подметил он. – Ковырялась в тарелке для видимости. Сколько часов спишь?

 Доктор – одним словом.

 Я вздохнула, как школьница, которую не отпускают на улицу, пока она не выучит все уроки.

 – Утром несколько часов, потом вечером…

 Папа быстро чмокнул меня в нос, не дав договорить.

 – Ну хорошо-хорошо. Никаких претензий.

 Прощались не менее жарко, как перед тем приветствовали друг друга. Разве что у каждого лежало по глыбе на плече. У них от того, что не насытились моим обществом. У меня – от переизбытка внимания.

 Папе не терпелось проводить меня до дома или хотя бы отвезти на машине, но я строго-настрого запретила, в конце концов – две улицы перейти.

 И вот, наконец, меня отпустили.

* * *

 Мои родные, любимые люди.

 Когда-то они оказались рядом в очень трудную для меня минуту.

 Иначе и быть не могло.

 Спасли меня… теоретически.

 И все же произошедшее теперь всегда будет стоять между нами…

 Как стена из сырого гранита, от которой веет могильным холодом…

Глава 9

Нерадивый, пасмурный вечер.

 Депрессивный дождь заливает улицы.

 Странно, что такую погоду, выворачивающую душу наизнанку еще называют творческой.

 Странно, что так и есть.

 Дивный каприз природы – наделять творцов в такие моменты острым, мистическим блаженством. Когда душа – антенна, пропускающая сигналы астральных стихий, а тело – предмет воспроизведения, перерождающий душевные муки в материал.

 Однако в этой милости – ее жестокость.

 Боль, терзающая чувственную душу, может так же и уничтожить ее.

 И столько прекрасных, возвышенных натур погибает в подобный вечер…

 Невесть откуда берутся эти циничные раздумья. Нахальными, незваными гостями, смутно и бестолково ютятся в голове.

 Я шла, поглощенная ими, попавшая в ловушку, будто невольно втянутая в чей-то скучный разговор. И потому не сразу услышала шаги у себя за спиной.

 Но сердце сделало резкий глухой толчок, когда я внезапно осознала, что преследуют они именно меня.

 Свернула за угол.

 Они за мной.

 Перешла дорогу.

 Они сделали то же.

 Повернула к своему дому.

 «Хвост» отправился следом.

 Пустые, промозглые тротуары. Где-то вдалеке завыла жалобно собака. Стремительно промчалась машина. И больше поблизости – никого.

 Я сразу же ускорила шаг и услышала, как преследователь тихо выругался. Совсем близко.

 Меня разрывали страх и любопытство. Хотелось обернуться, взглянуть на него, и в то же время не хватало духа.

 Я перешла практически на бег.

 Поддавшись приступу паранойи, бросилась в подъезд, стремглав взлетела на третий этаж, спотыкаясь, чуть не падая, перебирая на ходу связку ключей дрожащими и мокрыми руками. На мгновение меня застопорило – внизу, простонав, бухнула входная дверь.

 Ввалившись в квартиру, я едва не растянулась на полу прихожей, но очень быстро пришла в себя. Заперлась и отступила на шаг.

 Прислушалась.

 Сердце замерло.

 Тихо.

 Никто не шагал.

 Не стучал.

 Не звонил.

 Не пытался выбить дверь.

 Я осторожно заглянула в глазок.

 Никого!

 Глубоко вздохнула.

 Выдохнула.

 Закрыла глаза.

 Тряхнула головой.

 Затем тихо повернула замок, резко распахнула дверь и выглянула в подъезд.

 Никого!

 Медленно, сдерживая дыхание, стала спускаться вниз.

 Второй этаж.

 Первый.

 Выглянула на улицу и убедилась – ни души!

 Если кому-то требовалось напасть на меня, достаточно просто подкараулить в подъезде. В этот час и при такой погоде – совершенно беспрепятственно.

 К тому же - вот она, добыча, смело ступающая прямиком в руки, самолично представшая на востребование.

 Но цель преследователя заключалась совсем в другом.

 Это стало ясно, как только шаги затихли.

 Впрочем, их и не было.

 Я разглядела на лестнице только одни следы – свои собственные.

 Он даже не входил в подъезд!

 Вернувшись домой, я со злостью захлопнула дверь, сбросила туфли и стояла босая посреди прихожей.

 В квартире таилась тишина. В общем – как и обычно. Но никогда еще она не казалась мне такой тяжелой и зловещей.

 Я все еще дрожала, но уже не от испуга, а от злости. Возникло желание заорать нечто свирепое и непристойное, чтобы беспредельная тишина задрожала, раскололась, рассыпалась мелким стеклом.

 Зачем кому-то понадобилось меня пугать?

 Либо это так.

 Либо я попросту сошла с ума.

 Автоответчик зафиксировал два сообщения. Первое от Феди Васина:

 – Эй, ты где? Палыч  тебе сегодня весь день наяривал. Я эсэмэсками завалил… Ты вообще мобильный с собою носишь? Дело такое… Он надумал выпуск газеты переместить на день позже, ну, типа, чтобы про убийство этой девчонки собрать побольше информации, сечешь? Так что, бери «перо» и вперед в прокуратуру, или куда там еще… Короче, вместо выходного придется лабать, при том – всем, не только тебе. В общем, бросай свои дурацкие переводы и до встречи завтра в офисе. Звони. Пока. Целую! – Последовал звонкий чмок.

 – Аня, есть новость! – Прозвучало второе басом. – Задержали подозреваемого. Перезвони…

 Я немедленно схватила трубку и набрала номер Борщева.

 – Когда это произошло? Когда его арестовали?

 На секунду Леша замешкался, удивившись тому, как быстро и взволнованно я говорила.

 – Несколько часов назад. Но, ты же понимаешь, это всего лишь подозреваемый…

Глава 10

Как бы я не убеждала себя о важности сна, о том, что мне необходимы силы, чтобы не зевать на предстоящей встрече со следователем, но лишь беспомощно провалялась всю ночь в кровати, мученически перекатываясь с боку на бок. К ноут-буку тоже не притронулась. Очевидно, сказывалось эмоциональное напряжение.

 Утром вскочила по сигналу будильника, уставшая и возбужденная одновременно. Последние надежды пришлось восслать на три крепкие «дозы» кофе, что успела проглотить перед выходом.

 На этот раз никаких впечатляющих костюмов. Джинсы, курточка,  кроссовки.

 Следователь – высокий жилистый мужчина лет под сорок, темноволосый, с задумчивым лицом и светлыми проникновенными глазами – принял меня буквально сразу же. Одетый в обычный джинсовый костюм, он не представлял никакого намека на официальность. О том, что передо мной служащий уголовного розыска свидетельствовало только крепкое рукопожатие да еще типично «казенная» обстановка приемного кабинета. Как и положено: сейф, шкаф с заставленными полками, сдвинутые столы, компьютер, толстые папки, увядшие вазоны на подоконнике, электрочайник. И два стула – как без них, – ты, мол, садись и пиши, а я вопросы задавать буду.  Достаточно представить эпизод из любого современного фильма о сыщиках, и вы не ошибетесь. 

 Но человек, который представился, как Черныш Андрей Сергеевич, не казался беспечным и веселым, как многие герои кино. И вместе с тем пред лицом журналиста не млел и не смущался, как большинство провинциалов. Напротив, сдержан и немногословен. Только не от того, что отличался излишней строгостью. Того требовала занимаемая должность, и он с достоинством выполнял свою работу.

 Поэтому предупредил меня наперед, еще до того, как я успела засыпать его вопросами, что уважает мои цели, но для публикации поделится лишь той информацией, которая соответствует интересам следствия.

 Я предполагала подобный поворот, и заявление следователя не сбило меня с толку, как какого-нибудь новичка, не повергло в приступ замешательства и даже не разочаровало. Если у следствия существуют свои тайны, на то должна быть  неоспоримая причина.

 Встретив мое согласие с некоторым удивлением, мужчина все же  решил немного объясниться :

 – Видите ли, в таких случаях приходится очень осторожно распоряжаться информацией. Люди и без того склонны слишком многое накручивать и додумывать. А это пользы не прибавляет. Паника – либо контролируемый, либо НЕ контролируемый процесс. Чтобы не казаться многословным, скажу так: для избежания массового помешательства, лучше пока что держать детали расследования подальше от гласности. Ясно, что никакая прокуратура не удержит слухов, и наше сотрудничество с журналистами просто неизбежно. Леша Борщев уверял, что вам можно доверять.

 Я пожала плечами.

 – Как вам угодно. Рада буду помочь.

 Когда дело дошло до сообщения, он сложил руки в замок и коротко отрапортовал:

 – Под следствие взят сожитель погибшей – Гришин Михаил, двадцати пяти лет, привлекаемый ранее по подозрению в сутенерстве и продаже тяжелых наркотиков… Пока он главный подозреваемый, но прямого обвинения нет, поскольку ни следствие, ни  экспертиза еще не завершены. Известно, что девушка была задушена, по следам на шее можно констатировать, что это сделал мужчина, возможно, близко знакомый жертве, потому что она, судя по всему, не проявляла сопротивления. Других следов насилия на теле девушки не обнаружено. Пока что обрабатывается версия убийства на бытовой почве. Но не делайте конкретного заключения, что это Гришин, ни к чему сгущать краски раньше времени, его алиби только-только проверяется…Дайте понять, что у следствия все под контролем, что виновный очень скоро будет наказан. Кстати, может, вы в курсе, чем спекулируют слухи?

 – Боюсь, я вас разочарую, потому что не имею достаточно слухов. Но то, что новость об аресте Гришина облетела город еще до того, как я вошла в ваш кабинет, можете не сомневаться. Девушка была наркозависимой?

 Черныш неохотно кивнул:

 – Вот видите. Почва не самая благоприятная.

 – Я так понимаю, у вас имеются сильные сомнения  по части Гришина?

 Следователь взглянул на диктофон, лежащий перед ним на столе, давая понять, что этот вопрос уже из области конфиденциального. Я поспешила выключить аппарат, и лишь тогда он продолжил.

 – В прошлом Гришин отделался несколькими предупреждениями. Толи ему везет, толи кто-то из отдела к нему излишне благосклонен. Это следует проверить. Теперешнее задержание грозит окончиться для него толи плохо, толи СОВСЕМ плохо. Именно сейчас вероятнее всего отыщется масса свидетельств всех его незаконных промыслов. А уж если парень причастен к убийству, то ему сам черт не позавидует. Но такой ловкач, как он, столько лет удачно ускользающий от закона, вряд ли мог совершить сознательное преступление против себя самого. Разве что крыша поехала. Хотя, как говорится, чем черт не шутит.

 Конечно, все вышесказанное являлось лишь верхушкой айсберга. Но я приняла предложенную позицию и мы оба остались довольны. Даже в самой глухой провинции в случаях ЧП необходима своя тактика и свои методы действия, чтобы организовать правильную психологическую атмосферу для всех пребывающих в зоне следствия. Это касается не только перепуганных на смерть горожан, но и убийцы в частности.

 – Убийства подобного рода, – поделился Черныш профессиональным мнением, – это не редко спланированный шаг.  Совокупность причин и обстоятельств, выяснить которые – наш долг. Поэтому со всей вероятностью можно предположить, что убийца действовал сознательно, отдавая полный отчет тому, что делает. А, значит, будет стараться всячески запутать ведущий к нему след…

 * * *

 Дождь продолжал беспридельничать, наводя контрасты, превратив угарное лето в проливную холодную осень.

 Ничего не имею против осени. Наоборот. Если говорить про ассоциации, то осень для меня, как та же ночь, при господстве которой я  чувствую себя защищенной и умиротворенной. Наверняка мой отец-психоаналитик определил бы это, как стремление спрятаться в «панцирь». Моя радость, развил бы он свою теорию, состоит в том, что подобно как и ночью, осенью доступ ко мне посторонних людей значительно ограничивается. То есть ночью, повинуясь закону мироздания, люди обычно спят. А осенью, по одному из тех же физических законов, во избежание непрерывного контакта с холодом и сыростью, сидят дома, перед теликом, либо грустят за чашкой чая, сетуя на апатию и сонливость; а в большинстве случаев только тем и занимаются, что беззаботно дрыхнут весь сезон. Мрак ночи, либо пелена дождя действуют, как плотная темная тряпка, накинутая на клетку конорейки, мгновенно воцаряя тишину и покой.

 Я же из тех, кто в такую пору блаженствует и наливается сладким соком вдохновения. Мне тогда все кажется не таким тревожным, не таким омраченным, просто – естественным, как любая перемена…

 Но «летняя» осень всегда фальшива и нелепа. Одно дело летний дождик и совершенно иное – грозовые тучи и ледяной поток из бронсбойта. У тебя как будто силой отбирают несколько счастливых летних дней из жизни.

 Стоя на узких ступенях центрального входа прокуратуры, я нажала автоматическую кнопку на ручке зонта, и в ту же секунду рядом распахнулся еще один зонт. Меня миновала женщина, и мелкими, торопливыми шагами, что казались тяжелыми из-за грузности ее телосложения, направилась в сторону центральной улицы. Я сразу же узнала в ней Ларису Михайловну, руководительницу труппы «Молодая сцена». Через несколько минут я догнала ее на автобусной остановке.

 Повторив процедуру знакомства, что в прошлый раз не увенчалась успехом, я спросила женщину, есть ли у нее кусочек времени, который я могла бы занять.

 – Я ходила к прокурору, – призналась она жалобно и немного отстраненно, присаживаясь на широкую скамейку под накрытием.

 Я последовала ее примеру и села рядом, успев заметить к своему облегчению, что в этот ранний час остановка пустовала. Утро субботы, и кто не работал, тот наверняка еще спал.

 – Справлялась насчет похорон. – Говорила руководительница. – Когда они соизволят ее отдать? Что они с ней делают, растворяют на атомы? Как все это страшно, несправедливо…

 – Вы очень любили Миру? – сказала я скорее констатируя, нежели спрашивая.

 – Жаль, как жаль, что я не знала ее, когда она была еще совсем маленькой. От того несправедливо вдвойне. У меня нет родных детей, не сложилось. А я всегда боялась брать кого-то на воспитание. Знаю, что вы сейчас подумаете: педагог со стажем, а ответственности испугалась. Да, я всю жизнь отдала обучению детей актерскому мастерству. Сколько их было! Драмкружки, спектакли, конкурсы! Ко многим привязывалась, каждый раз отрывая от сердца, когда они уезжали, женились… А позже приводили ко мне свои собственные чада. Но Мирочка, деточка… Понимаете, если бы я удочерила ее в свое время, все сложилось бы иначе. Все! Ее жизнь. Моя. Но почему-то так не произошло.

 Два года назад она принесла заявку на участие в конкурсе красоты. Тогда мы и познакомились. Я помогала организовывать этот конкурс. Не передать словами, как сильно девочка меня тронула! Почти не оставалось сомнений, кто станет победителем. Еще больше я начала болеть за нее, как только прочла в анкете, что она заканчивает школу-интернат, что девочка абсолютная сирота!

 Ни за кем я не следила так в период конкурса, как за Мирой. Меня всецело обеспокоила ее судьба. Где живет, чем занимается. В программу конкурса, вы наверное знаете, входит не только фото-сессия, рассказы про хобби  и дефелье. Платье у Миры было просто ужасное, но это не имело никакого значения, когда она улыбалась, двигалась… Заданий в общем напридумали  не мало, но одним их них, с моей подачи,  была небольшая роль, которую на ходу придумывали зрители, то есть проверка на артистичность. И вот, словно сама судьба вмешалась, Миру просят сыграть Джульетту, одну из финальных сцен, где она просыпается и обнаруживает возле себя умирающего Ромео. Парень, что подал эту идею, поднялся на сцену, лег на пол, как будто мертв, а Мира упала рядом и все затихли.

 Через несколько секунд она очнулась настоящей Джульеттой. Мне даже показалось, что именно так и представлял себе эту картину сам Шекспир. Зал не шевелился, не дышал. Я видела такое впервые на нашей сцене, клянусь вам. Мира переключилась на роль так быстро, как профессиональная актриса.

 Сначала обрадовалась, увидев возле себя любимого, стала его целовать, и вдруг поняла, что он неподвижен, что испускает последнее дыхание, увидела яд в его руке. И зарыдала так отчаянно! Перед парнем, которого, скорее всего, видела впервые. У меня все взорвалось внутри.

 Это… знаете ли, трудно описать.

 – У вас прекрасно получается. Продолжайте, пожалуйста, – настояла я мягко.

 – Потом она убила себя. Изобразила смерть как-то уж слишком натурально. Все видели, что в руке у нее нет кинжала, но зрители вздрогнули, когда она якобы вонзила его себе в сердце. Я подумала тогда – вот оно, свершилось, взошла звезда! И поняла, что непременно должна забрать Мирославу к себе в труппу.

 В конце концов, я ее уговорила.

 Но сейчас, именно сейчас, та ее смерть на сцене стоит у меня перед глазами…

 Конечно, она так старалась, потому что хотела выиграть. Выиграть главный приз – деньги. Только это заставило ее пойти на сцену.

 – Вы знали, для чего они ей нужны? – Проникнувшись трогательной историей, я не сразу пришла в себя. – Знали про ее зависимость?

 – Эта проблема была разрешимой, поверьте мне! А теперь… Вот где непоправимое. Конечно, я ничего не знала первое время. Потом мы поговорили… Я узнала адреса лучших клиник, и, главное, Мира сама хотела лечиться. Я никогда ни за что ее не винила, – всхлипнула женщина. – Даже, если вы приблизительно представляете, что такое сирота, – вы поймете. Молодая, нежная девочка, хрупкая, ранимая, с оскорбленной душой. Связалась с этим Гришином, а он – бессердечный, черствый, безнравственный тип. Мирочка надеялась, что он ее понимает, видела в нем силу и защиту, ведь росли вместе. Кто мог подумать, что все так горько обернется! Ее порою очень сложно было понять, но человеком она была замечательным. Вы ее знали?

 – Нет, увы. Только видела на фото.

 – Но вы же заметили, заметили, правда, какая она? Необыкновенная!

 – Да, я заметила. С этим трудно не согласиться.

 – Бог наградил ее умом, красотой и таким великим талантом! Ну почему же случилось такое? Я не могу поверить…

 – А какие отношения у Миры складывались с ребятами из труппы?

 Женщина быстро вытерла слезы платком.

 – Сытый голодному не товарищ, я так скажу, по-простому. Они не ругались, ничего такого, и все же держались с ней на определенном расстоянии. Либо она сама их не подпускала. Важно не это, а то, что Гришин плохо на нее влиял, а помимо него, похоже, у нее и друзей то не было.

 – А как же Алиса, ее лучшая подруга?

 – Какая Алиса, наша, что ли? Лучшая подруга Миры? – Женщина искренне удивилась. – Вы, вероятно, что-то напутали, милая. Соперница – да! Но не подруга. Это норма в подобных коллективах. Алиса завидовала Мире, потому что в ее присутствии  казалась блеклой тенью на стене. А ей во всем необходимо первенство, такой характер. Язвила Мире, мелкие пакости устраивала, подстрекала, и закатывала истерика, когда та в свою очередь на нее не реагировала. Меня упрекала в неадекватности, что, мол, из-за фавора я специально ставлю Миру на лучшие роли. Но где-то в глубине души она всегда понимала, что не наделена тем особым даром, что  имела Мирочка, от того и злилась. А когда появился Кирилл, Алиса вообще как с цепи сорвалась...

 – Кирилл? Это тот парень, что похож на азиата?

 Лариса Михайловна добродушно улыбнулась.  И почему упоминание об этом человеке вызывает столько умиления у каждого, кого я о нем спрашиваю, подумала я с невольным раздражением.

 – Он похож на азиата, потому что у него отец наполовину монгол. Кирилл действительно имеет необычную внешность, я бы даже сказала – звездную! С такими данными было бы преступлением не стать актером! Мире его сам Бог послал. Идеальная пара, что внешне, что в таланте. Когда столичный театр давал гастроли, мы договорились, что он приедет на недельку, сыграет несколько спектаклей, поделится заодно своим опытом с ребятами, ведь у него очень сильная школа – мать драматург, он вырос в театре! А вышло так, что он остался на три месяца. Думаю, вы догадываетесь из-за кого.

 – Значит, у них все таки был роман?

 – Ну конечно! Как в кино! Мы все заметили, как между ними вспыхнула искра! Такие вещи не остаются не замеченными. Когда встречаются двое молодых, удивительных людей противоположной стати – они обязательно становятся парой. Еще немного, и он бы ее увез. Выступали бы на одной сцене, как самая красивая пара из всех, что я когда-либо знала. Но не успел. Мы не уберегли ее…

 – Вы кого-нибудь подозреваете?

 – Я не знаю, кого подозревать, милая. Гришина, случайность, Господа Бога! Бедную девочку это не вернет…  – Лицо женщины залили слезы, губы задрожали. – Нежная моя головушка!

Глава 11

 Часом позже я сидела за столом в углу рабочего кабинета редакции и разглядывала густые капельки, стекающие по стеклу, так похожие на слезы, что я уже почти не сомневалась, что это небо оплакивает смерть Мирославы Липки.            

 Новость о трагическом событии – как и предполагалось – накрыла город взрывной волной. А траурный ливень своими грязными тонами только подрисовывал атмосферу всеобщего ужаса.

 В редакции «Информ-недели» стоял неестественный для субботы гул. Телефоны разрывались даже сегодня. Люди требовали объяснить, что происходит и насколько все серьезно. Будет ли назначен комендантский час? Переспрашивали по тысячу раз, правда ли, что убийца арестован и дело скоро закроют…

 Бесконечные звонки, бесконечные вопросы, доводящие секретарщицу Вику до белого каления. Я предложила девушке свою помощь, но после двухчасового марафона под названием «Сто вопросов в минуту», стала понемногу склоняться к мысли, что голова моя вот-вот превратится в камуфляж стокилограммовой тыквы, а затем взорвется.

 Приятно, конечно, что земляки не безразличны к происходящему, но всему же свой придел! И, в конце концов, я вынуждена была снять трубку одного из аппаратов и положить ее на стол, решив, что так будет правильно, особенно в тот день, что отнюдь законно располагал к   такому действию.

 – Корпеть над работой в выходной, – пожаловалась секретарь, – да в такую погоду, что приходится врубать все лампочки, – это удовольствие для мазохистов!

 Увидев трубку на столе, она нервно улыбнулась:

 – Что, перебор?

 – Кофе, – предложила я.

 – О, это было бы суперово! – Простонала девушка, возводя глаза к потолку. – И желательно внутривенно.

       Я вернулась в кабинет, где Федя Васин и еще несколько молодых сотрудников старательно управлялись с версткой, помогая  дизайнеру с выпуском. Их практически не было слышно за компьютерами, они только изредка перекидывались короткими фразами и увлеченно шелестели большими пакетами чипсов.

 В том же кабинете имелась узенькая дверца, почти неприметная, ведущая в маленькую кухоньку редакции – неожиданно уютную и спокойную.

 Дожидаясь, пока закипит чайник, я услышала через приоткрытую дверь, как в кабинет кто-то быстро вошел и спросил, где я. Это была Лада Пикулина, большой ценитель кредитных фондов, курсов валют и развитий экономики. Наверное Федя пожал плечами, либо ее вопрос вообще проигнорировали, потому что ответа я не услышала. Зато услышала, как мое рабочее кресло тяжело заскрипело под ее внушительным весом и готова была поклясться, что она перечитывала мою статью. Меня это не удивило. Лада относилась к разряду тех людей, которые всегда и во всем должны находиться в курсе событий. Через минуту она уже выскочила в приемную, а я, приготовив две чашки кофе из стиков, пошла за ней.

 Лада уже трезвонила с кем-то по телефону.

 – Артем, – донеслось до меня ее кокетливое контральто. Затем чуть приглушено, почти интимно:

 – Да-да, конечно, я готова… В любое время!

 Я поставила перед секретарщицей парующую чашку кофе и девушка чуть не сомлела от благодарности.

 Лада положила трубку и, круто развернувшись, налетела на меня всеми своими килограммами, от чего меня откинуло в сторону, словно я столкнулась с идущим напролом броненосцем. Пробормотав какое-то невнятное извинение, коллега тут же поспешила удалиться восвояси, напустив на себя вид глубокой занятости и даже не предоставив мне возможности поинтересоваться, зачем она меня спрашивала.

 Когда я вернулась в кабинет, за моим рабочим компьютером пахло ее приторно-сладкими духами. Пахло кресло, стол,  все помещение. Сразу же припомнилась реплика из рекламы туалетной воды: « Я узнаю тебя во сне…»

 «Еще бы,» – подумала я с невольным сарказмом, – «Если ты потом когда-нибудь проснешься!»

 Перед тем, как вернуться к работе, я решила, что не помешает приоткрыть окно. Я еще не знала человека, который так бы перебарщивал с благоуханием.

 На мониторе черным по белому светился небольшой столбик набранного текста, который я еще планировала редактировать. Пока допивала кофе, не спеша прошлась по нем глазами, прощупывая каждое слово.

 «Ночь со среды на четверг стала роковой для 19-тилетней королевы красоты и талантливой актрисы…

  Мотивы убийства только обрабатываются, но  нынче стало известно, что у следствия уже есть первый подозреваемый – 25-тилетний мужчина, с которым убитую связывали очень давние отношения...  До недавних пор он был любовником погибшей, пока, по словам очевидцев, в жизни девушки не появился другой…

 По одной из версий следствия, произошедшее несчастье может являться результатом конфликта на фоне личных отношений, однако, покуда длиться расследование, говорить наверняка о причинах убийства и причастности к нему обвиняемого еще слишком рано…

 Данные районной прокуратуры утверждают об отсутствии в своей практике подобных происшествий, и поэтому следственная группа призывает горожан быть бдительными, не поддаваться панике, но в случае, если возникнет полезная для расследования информация, непременно обратиться в прокуратуру или в отделение милиции…» 

 Сухое, сжатое, схематическое изложение криминальной хроники, которое меня всегда раздражало, и от которого нельзя было уклоняться.

 Шеф долго морочил голову увещеваниями о «громкой» статье, пока я, наконец, не рассказала ему о просьбе следователя.

 Вряд ли ему пришлась по душе такая новость, он побелел от злости, и все же вынужден был ее проглотить.

 – Ладно, Анна, – смиренное наитие. – Ты профи и сама знаешь, что делать.

 Я снова задумалась о словах Черныша.

 Предположим, убийца (если это действительно не Гришин) прочтет в газете, что арестован кто-то другой. Может, попадясь на уловку, лицедей снимет маску и выйдет на свет? Не на это ли рассчитывал главный следователь?

 Черныш производил впечатление человека грамотного и опытного. Если он надеялся закрыть папку с делом  в течении нескольких недель, может, так и будет.

 В случае, если убийца, к примеру, – это морально-неустойчивый псих, задушивший девчонку сдуру, в порыве тупой ярости, после чего спрятался подальше и ждал теперь, чем все закончится. Конечно, его можно легко поймать на крючок.

 Только это портрет примитивного пятнадцатилетнего недоумка, или же, правда, маньяка. Но картина выглядела намного сложнее: проституция, наркотики, ревность. И как он сам заметил, это убийство не случайное стечение обстоятельств. У кого-то могла быть серьезная причина покончить с  девушкой.

 « Сроду здесь такого не было» – утверждает моя бабуля. И к ней бы прислушаться.

 Даже если Черныш щелкает подобные дела на закуску, как белка орешки. Даже если мне не ведомо, какие методы он использует в своей работе, и на что в действительности рассчитывает.

 Но я уже догадывалась к тому моменту, что за страх гложет мою душу.

 Я почти не сомневалась, что имя убийцы навсегда останется тайной.

 Кардинальное зло, тщательно продуманный ход кукловода, вот что представляло собою это убийство.

 Это могло быть и отголоском прошлого. Но разве интуиция не сильнее логики?

 Сидя в тот момент перед компьютером, я и предположить не смела, какой сюрприз поджидал меня вскоре.

 Жизнь, оказывается, довольно часто ломает стереотипы. И пока лесорубы линчуют волка за то, что он бесправно разделался со старухой, Красная Шапочка стоит у них за спиной с окровавленными руками и, подло скалясь, наблюдает за казнью…

 * * *                                

 – А твоя «криминалка»  стала популярной, да? – поинтересовался Федька, поворачивая ко мне перепачканное крошками от чипсов лицо.

 Парень потянулся, хрустя костяшками пальцев и почесал голову, рыжие волосы встали торчком как у панка.

 – Что? Чего смеешься? – И сам заулыбался.

 – У тебя еда в волосах.

 Федька комически тряхнул головой и обтер лицо футболкой.

 – Так лучше? Здорово, когда ты смеешься. Тебе это обалденно идет, веришь? Смотри, даже дождь прекращается…

 – Тебе бы поемы писать, а не гороскопы, – заметила я. – Уже закончил?

 – Если бы, – тяжело вздохнул парень.

 К обеду обстановка в редакции стала еще более напряженной. Труженики пера общим коллективом подгоняли материалы к печати, возбужденный не на шутку шеф маячил у каждого за спиной, требуя двойной работы, как за два номера, потому что ощущал не только потребность реабилитироваться перед читателями за перенесенный выпуск, но и в самом создании этого спец-выпуска видел огромную ответственность. Внимательно следя за процессом,  время от времени он что-нибудь корректировал, но лицо его оставалось стянутым, крайне сосредоточенным и порою очень недовольным.

 – Готово? – спросил он, когда очередь дошла до меня.

 Я вручила ему еще теплый после распечатки листок. Он задумчиво его прочел и, ничего не сказав, исчез за дверью кухни.

 Лада за соседним столом громко чертыхнулась и спросила, нет ли у меня запасной ручки. Сегодня она выглядела раздражительной, как никогда раньше. Внеплановое составление колонки, трудоемкое высасывание деталей из пальца и, очевидно, сорвавшееся свидание с любовником, явно выбивало ее из колеи.

 Я стояла у приоткрытого окна, спасаясь от ее духов и от внезапно нахлынувшей головной боли.

 – Возьми в сумочке, – ответила я рассеянно.

 Лада крайне редко оказывалась чем-то довольна, излишне напрягаясь казаться серьезной. Что-то непременно ее злило, отвлекало, мешало творческому процессу.

 Бедолага, она трижды поступала в университет, пока ее наконец не приняли. Но зато теперь она могла собою гордиться. В тридцать ее формы напоминали сладкую сдобную булочку, она стала блондинкой, носила облегающую одежду, с изобилием использовала косметику и принадлежала к официальному разряду журналистов, получая за свой труд не гонорары, а как мечталось – полную ставку.

 Через секунду раздался ее протяжный испуганный возглас и, обернувшись, я увидела в руках у Лады фотографию – ту самую, что я стянула в четверг у Борщева.

 Она разглядывала снимок с широко раскрытым ртом, страдальчески прижимая  ладонь к груди.

 – Какой кошмар! Это она? – спросила Лада с недоумением. – Но почему…

 Тут как тут, словно сам черт из табакерки выскочил редактор и выхватил у нее фотографию.

 – Аня, это что? – Осведомился он строгим голосом, как директор школы у нашкодившей пятиклассницы. – Верстка почти закончена, с минуты на минуту материал окажется в типографии, в два часа дня выпуск должен находиться во всех киосках города!

 – О нет, вы не поняли. Нельзя…

 Я попыталась забрать у него злосчастное фото, но шеф отскочил на шаг и удивленно посмотрел на меня.

 – Что значит - нельзя? Фотография просто необходима, мне ли тебе объяснять?

 – Тогда запросим фото из архива театра, – настаивала я. – Вы же видите – это следственный снимок, на него нужно  разрешение.

 – Для сценических портретов у нас нет времени, об этом стоило подумать раньше. А сейчас – это наилучший вариант. Позже, я надеюсь, ты мне расскажешь, откуда у тебя снимок, но сегодня главное, что он есть.

 И с этими словами, а так же с фотографией Мирославы Липки, в которую каждый стремился заглянуть, пока он ею размахивал, шеф покинул кабинет.

 Лада бледно простонала:

 – Ань, ты что? – И смылась следом за редактором.

 Потом долгие пятнадцать минут я стучала в дверь кабинета Виктора Палыча, в котором он заперся вместе с Ладой. Они старались сделать вид, будто их там нет, но я слышала, как они перешептывались.

 – Господи, ну поймите же, этот снимок нельзя обнародовать! У нас нет на это права! – Тщетно упрашивала я дубовую дверь. – Вы же сами знаете…

 – Вика, – в последней надежде я обратилась к секретарщице. – Пожалуйста, передай шефу мою просьбу. Так поступать нельзя. Не тот случай. Пусть лучше забудет про это фото…

 Из-за собственной оплошности я чувствовала себя последней сволочью. А теперь оказалась бессильна что-либо изменить. Оставалось только надеяться, что шеф пересилит в себе максимализм, и не возьмет на себя ответственность за необратимые последствия!

Глава 12

Дождь все постукивал скорбно по крышам и окнам домов, уже не так яростно, не так неистово, ослабленный и раздосадованный от того, что его отчаянный натиск так никто и не  понял, не выслушал, не принял…

 Ритмичное лязганье по карнизу балкона навевало мне очень сложные и непокорные мысли. Все почему-то смешалось в кучу, эмоции вскакивали и лезли друг на друга, как перепуганное зверье в клетке, втискивались в общую цепочку размышлений и рвали ее сразу в нескольких местах.

 Домой я прибежала мокрая, взволнованная, измученная. Вымылась под горячим душем и упала мертвым грузом на диван, поджимаясь и плотно кутаясь в плед. С трудом нашла силы, чтобы допить горячий терпкий чай, который заварила в три раза крепче, чем обычно.

 Одиночество…

 Я обожала до умопомрачения свое независимое, бесшабашное одиночество.

 Ныряла в него, как в парное молоко, или, как в теплый воздушный поток, парила свободной ласточкой, радуясь и дурачась на лету…

 Если хотите – назовите меня эгоисткой.

 Назовите еще хуже – зацикленной эгоисткой.

 Но в том одиночестве не было ничего и никого, в том числе – меня самой.

* * *

 Кроме длинных часов переводов, я много времени посвящала чтению. Вдохновлено сливалась с другими жизнями, эпохами; отдавала всю себя общению с совершенно необыкновенными людьми – из давно минувших лет. Мы мило беседовали с ними, делились опытом, впечатлениями, советами, вместе плакали и смеялись.

 Мне нравилось проживать чью-то жизнь – на выбор.

 Главное, чтобы это не была Анна Гром.

 Общение с людьми я заменила на дружбу с книжными персонажами.

 Скажете: променяла живых людей на иллюзии?

 Именно так, дамы и господа!

 Но среди живых существ в тот момент – не нашлось бы им равных, поверьте.

 Фальшивые маски сострадания, вгоняющие только глубже в унылость, бестолковые, бесплодные советы, лицемерное попечительство в угоду собственного самолюбия; хула светлым надеждам и зеленый свет беспринципности. Все это подвластно только живому, изменчивому уму, состоящему в плену надуманных, искаженных идеалов, влекущих нередко к краху совести и души…

 И совсем иная ценность скрывается в старых пыльных томах.

 Откровенность!

 Горе, трижды горе тому, кто не увидел в книге ее животворящую, тонкую, многогранную  душу!

 Всю силу ее бескорыстия, искренности, понимания!

 Свет, сияние которого не дано увидеть слепому уму!

 Но как только проблеск таинственного луча озарит твою душу, то никогда уже не покинет тебя могучее «светило». Никогда ты не будешь одинок.

 Разольется бальзамом на раненное сердце, утешит, как может лишь редкий товарищ. И главное – сколько бы ты его не пил – никогда не увидишь дна!

 Одиночество… путь к забвению.

 И все же мое одиночество в отдельных случаях очень многим отличалось от привычного, смиренного.

 Как в тот день.

   * * *

 Дрожа под пледом всем телом, как в гриппозной лихорадке, я стала прислушиваться к тишине… и она пугала меня!

 Настораживал каждый шорох за стенной перегородкой.

 Укрывшись с головой, и даже зажмурив глаза… я все равно видела перед глазами лицо с фотографии!

 Четкий овал, взгляд, каждая черточка – все равно что заученные наизусть. От чего это лицо кажется мне таким знакомым?

 Иногда встречаются лица, резко выпадающие из общей вереницы лиц.

  Достаточно поймать такое лицо мимолетно, и оно уже прочно и надолго засело в памяти, не ясно для чего и с какой целью. Долго можно потом примеривать его к именам своих старых знакомых, не находя ни одного верного варианта. В конце концов, разозлиться, приписывать лицу злонамеренность, дурное влияние, колдовскую силу, фатум. Либо объясняя все кармической памятью.

 Никто в действительности не знает, в чем загадка таких лиц. Их владельцы не всегда оказываются незаурядными натурами.

 Но, может, в тот момент мы просо видим там что-то свое…

 Что такого  узрела я в лице Мирославы Липки, еще не скоро предстояло отгадать. Однако рядом с ним я отчетливо ощущала накопившийся в моей душе вакуум.

 Последние два года я была скорее призраком, нежели человеком.

 В силу неизменных биологических рефлексов, я дышала, думала, эмоционировала. Но, если сравнить мое состояние с компьютерной программой – в меня внедрился особенный вирус, который хоть и не сгрыз все до основания, но восстановить всю утраченную информацию вряд ли теперь удастся.

 И в такие непозволительные для себя моменты я слишком остро понимала, что жизнь моя похожа на пустой сон, без сновидений. Я жила в криогенной камере. А в это время мир вокруг меня уверенно преображался, чередуя свои законы жестокости и выживания.

 В том мире находилась Мирослава Липка – одаренная девочка со сложной и загадочной судьбой.

 И в совершенно другой параллели – я – сомнамбула и затворница.

 * * *

 И вот он – определенно новый, страшный лик одиночества – в утонувшей в молчании гостиной; засветивший негативы моего блаженного, уединенного покоя, явивший химеру сумрачной тишины – пустую, беспомощную, полную холода и страха, сквозь которую в последней надежде стучался дождь!

 И, казалось, сама  смерть притаилась за ликом того одиночества…

 * * *

 Мне снился сон, что я дикий лесной зверь – злой и кровожадный оборотень.

 Я быстро перебирала мощными мохнатыми лапами, развивая сумасшедшую скорость, от чего лесная тропа, по которой я мчалась во весь опор, сливалась в длинную рябящую полосу.

 Цепляясь и ломая собою ветки, затаптывая прекрасные цветы и траву, я ловко лавировала меж деревьев, уверенно направляясь к своей цели.

 Я чувствовала жуткий голод – страшный волчий голод, который сверлил утробу, как свирепая язва, доставляя все больше мук и звериной ярости. Клыки стучали при беге, по ним густой струей тянулась пенистая слюна, брызгая от резких движений. Магнитные волны, огромная сила притяжения влекла меня…

 И вот, наконец, я у цели.

 Среди густых развесов старых деревьев неожиданно вырос сарай, словно склеенный из картона. Я остановилась перед ним, тяжело дыша широкой грудью, жадно глотая слюнную жвачку, намеренно не спеша рассматривая сарай, заглядывая в окна, изучая тонкую деревянную дверь, улавливая и поглощая большими влажными ноздрями зовущий сладкий запах.

 Рыскаю вокруг, нагнетая свою ярость, возбуждая аппетит, доводя себя до крайности, до невыносимой боли. И наслаждаюсь напряженной тишиной, затаенной там, за дверью…

 И только через какое-то время, отойдя от сарая чуть поодаль, прячусь в кустах и наконец даю себе решительную команду ВПЕРЕД! – и с треском, с одержимостью врываюсь в середину, снося двери лбом.

 Гигантские крысы размером с поросят разметаются в стороны, издавая непереносимый, высокочастотный визг, от чего я вскакиваю на дыбы от неконтролируемого бешенства, хватаю крыс клыками, раздираю извивающиеся тела на куски, чувствуя хруст костей, рвущуюся плоть и лопающуюся шкуру; ощущаю вкус крови – горячей и густой, вливающуюся в пасть, стекающей обильной струей по лохматой морде.

 Работаю быстро и точно – рву и полосую, выплевывая туши одну за другой.

 Никто не спрячется!

 Никто не сбежит!

 Нет спасения ни одной твари!

 Жертва осталась одна.

 Забилась в угол, сжалась, смотрела на меня обреченными потухшими пузырьками.

 Я неспешно приблизилась к ней, принюхалась… и сделала последний прыжок.

 Шерсть слиплась от крови, все вокруг забрызгано, на земле валялись разодранные тушки, крысиные морды, но было тихо и спокойно.

 Я чувствовала себя чертовски уставшей и довольной.

 Вскинув морду вверх, громко и протяжно завыла…

 В этот же миг яркая вспышка света показалась в большом окне сарая и ненадолго ослепила. Я услышала Голос, зовущий меня из леса, и сразу же почувствовала себя нежным ласковым щенком.

 Медленно вышла из сарая и тяжелой неуклюжей походкой пошагала на зов, в чащу леса…

 – Мира, – звал неопределенный Голос, не то женский, не то мужской. – Мира – звал он снова и снова.

 И я продолжала идти навстречу неизвестного, влекущего… так никого и не видя впереди.

 – Мира, Мира…

 Я проснулась, пребывая в странном, почти бессознательном состоянии, с трудом ориентируясь в собственной гостиной.

 – Мира? – прошептала непонимающе. – Почему Мира?..

*   *   *

 Наличие таких снов кого-нибудь другого могло бы удивить и напугать.

 Быть может, лучше совсем не видеть снов. Я по-доброму завидовала тем людям, которые спят спокойно, ничем не заботясь хотя бы во сне.

 Говорят, без сновидений спят лишь те, у кого нет ни совести, ни чувства вины. Интересно – это правда?

 Но разве это не патология?

 А что, собственно, не патология в этой жизни?

 Нет совести – плохо. Есть совесть – тоже ничего хорошего.

 И, как утверждает мой отец – психотерапевт со стажем – абсолютно здоровой психики не существует.

 Иначе, не существовало бы эмоций. Не существовало бы человека. Не существовало бы целой земной цивилизации.

 В каждом заложены свои законы страхов и переживаний. Конечно, где-то должна находиться общая мера, заветная черта, иначе  – хаос и беда.

 Но как знать, когда появляются признаки, превышающие норму?

 Можно ли вылечить душу (если речь идет именно о ней) уединенной палатой, препаратами сомнительной пользы или смирительной рубашкой?

 Чтобы успокоить душу – связать тело?

 Разве это не абсурд?

 Если нет никаких шансов вылечить душу, может, лучше оборвать тогда ее обременяющую связь с телом, – отпустить на волю, в бескрайние просторы поднебесья: вернуть птице ее крылья, воздуху – свежесть, ветру – скорость, солнцу – сияние…

 Но будь все так просто – на земле остались бы только стихии – и  ни одного человека!

 Поэтому душу все еще лечат посредством тела….

       Все согласны с тем, что убийца – это злонамеренный преступник, монстр, наказать которого – гордость и честь.

 А вот самоубийцы – это отдельный пункт, отдельная область науки, отдельный объект наблюдения, вызывающий и жалость и презрение одновременно.

 Самоубийцу никто не стремиться поставить перед судом, но в определенных случаях связывают руки и полностью изолируют об общества,  не хуже чем какого-нибудь маньяка.

 Знаете, сколько бы людей преспокойно сокращали свой срок, не будь религии, морали, добродетелей различных сфер деятельности, что неустанно борются за спасение человеческой жизни?

 Не сотни и не тысячи.

 Миллиарды!

 Это говорю вам я, Анна Гром, которой связывали руки нестерпимых десять месяцев, пока не настал тот момент, когда я просто устала.

 Устало тело, а душа… видимо смирилась с тем, что ей уже никогда не вернуть свободу стремительной лани.

 После этого меня больше не связывали. Решили, что я перестала желать себе смерти. Но ведь я и так уже была мертва…

 Еще через восемь месяцев я вернулась к существованию.

 Для чего?

 Чтобы до конца своих дней скрываться за переводами в стенах квартиры?

Часть вторая.

Глава 13

Несколькими часами позже, купив в киоске только что отпечатанный выпуск «Информ-недели», я остолбенела при виде заглавления на первой странице: «Убийство в парке. Жестокий урок современности».

 Я развернула газету и просто глазам своим не поверила. Дойдя до типографического станка, моя статья претерпела массу удивительных изменений, редакций и дополнений.

 Неблагополучная сирота и наркоманка, судя по всему, сама спровоцировала убийство.

 Образ жизни, который вела эта девушка, Мирослава Липка, не соответствовал никаким нормам чести и морали. Завоевав небольшую славу в городе, она всячески пользовалась этим, чтобы известным образом заработать на очередную дозу…

 Помимо того, заводила сразу по несколько любовников одновременно, одним из которых и был Гришин М.В., ее собственный сутенер и дилер. Незадолго до смерти девушка ввела себе сильнодействующий наркотик и, делая заключение по фотографии, до последней минуты пребывала в состоянии глубокого экстаза…

 Нет сомнений, убийство – дело рук одного из любовников, скорее всего – Гришина. Мотивация очевидна: раздор на фоне наркоторговли и проституции. В скором времени газета откроет читателям все подробности расследования…

 * * *

 Это чей-то дурацкий розыгрыш?!!

 Еще одна деталь, повергшая меня в ужас, - там стояло мое имя в конце!

  Я – автор вей этой грязной, отвратительной, бесчеловечной ахинеи!!!

 * * *

 Я ворвалась в практически пустую редакцию.

 Бухгалтерша дожевывала бутерброд над своими списками и учетами, секретарщица Вика принимала звонки устало и машинально, снимая трубки сразу с двух стоящих перед ней аппаратов, отвечая сухо и безразлично, порою в обе трубки одновременно. Увидев меня в приемной, она первым же делом посмотрела на часы, видимо, напомнив себе, что на сегодня сверхурочной работы более, чем достаточно, и стала собираться домой.

 – Виктора Палыча нет, – поведала она равнодушно, когда я попробовала вломиться в запертую дверь кабинета редактора. – Слинял куда-то, но сказал, что еще будет сегодня… Кстати. Убийца за решеткой? То есть бояться больше нечего? А то такие слухи ходили про всяких маньяков, что на работу выходить было страшно.

 Я оставила ее вопросы без комментариев. В конце концов, это уже не ко мне. Однако я не представляла, как воспримут подобную ситуацию Борщев, Черныш, тот же Гришин, черт возьми! Люди, которых я подвела и оскорбила, не приложив к тому даже собственной руки.

 А про гордость свою можно вообще не думать.

 Как  Виктор Палыч мог так поступить?

 И что – Гришина теперь линчуют, как того несчастного, что в «белой горячке» сбросил жену с балкона?

 Как можно просто так заклеймить человека – без суда, без следствия?

 * * *

 До капитана Борщева удалось дозвониться лишь с пятой попытки.

 – Что-то произошло, – удивился Алексей.

 – Ты сегодняшнюю газету видел? ; Спросила  я сдержанно.

 – Нет еще, времени в обрез. А что там?

 – Редактор переписал мою статью.  Теперь там совсем не то, о чем мы договаривались с Чернышем.

 – Вот блин, – присвистнул капитан.

 – Но мне не ясно, от куда у шефа столько скрытой информации.

 – Точно не от меня. И вряд ли от Черныша. Во-первых, он уже обсудил все с тобой, а во-вторых: для этого просто не нашлось бы времени. Сейчас он на выезде по делу,  вернется еще не скоро. Алиби Гришина, кстати, подтвердилось.

 Я рухнула в кресло, словно сбитая с ног внезапным нокдауном.

 – Он ее не убивал. По крайней мере – собственноручно…

Глава 14

Офису редакции предстояло пылиться в тоскливой тишине до самого четверга.

 Потом примчится Федька Васин выдумывать гороскопы, внештатные сочинители принесут несколько тем. Если в стране к тому времени не возникнет экономический кризис, или, напротив, резкий скачок продуктивности, Лада Пикулина отыщет в интернете какую-нибудь гистограмму сравнительных дат и чисел. Все не заполненные пробелы, опять же, забьют новостями из интернета и программой передач по ТВ.

 А что еще можно ожидать от стандартной периферийной газетенки на десять страниц?

 Точно так же, с огромной натяжкой, сочинялась и «криминальная хроника», в которую местные жители заглядывали исключительно для того, чтобы в очередной раз убедиться, что в болоте все спокойно.

 Но, увы, на этот раз с горе-сочинительством переборщили.

* * *

 Время тянулось немыслимо долго,  но я все же решила дождаться Виктора Палыча.

 В глухой тиши рабочего кабинета примостилась на привычное место у окна и сидела какое-то время неподвижно, разглядывая свое безликое отражение в мониторе. Немного позже, от нечего делать, я включила компьютер.

 Выяснилось, что моя статья бесследно исчезла из рабочего архива, будто ее и не было вовсе.

 Задумавшись, я откинулась на спинку кресла, но не успела задать себе хоть один наводящий вопрос, как догадка возникла сама собою, едва уловимым приторно-сладким ароматом «Я узнаю тебя во сне».

 Кажется, Ладе в последнее время пришлось по душе мое рабочее место. Я даже представила ее сидящей за компьютером и по-быстрому переделывающую статью.

 И, главное, это так на нее похоже. Ведь, что для нее смерть молодой актрисы? Не трагедия, а долгожданная сенсация, которую с откровенным удовольствием можно сбросить на головы читателей после стольких лет информационного «застоя».

 Права я, или ошибаюсь, проверить оказалось смехотворно просто. Рука сама потянулась к «мышке». Как и предполагалось – никаких паролей, никакой защиты – просто поражающая самоуверенность. И вот, пожалуйста, - сегодняшняя статья в персональной документации госпожи Пикулиной.

 Что ж, кажется, теперь все становится на свои места. Хотя я не видела смысла в ее  поступке и не понимала, зачем понадобилось устраивать весь этот фарс, уж коли ей так не терпелось переквалифицироваться в «криминалистику», занять собою как можно больше простора газеты. И тогда уж точно не ясно, с чего подписываться мной?

 Но будь она при этом хоть гением, а списать нужный текст из головы, без соответствующих сведений все равно бы не смогла. Поделиться же ими мог лишь тот человек, который, так или иначе, имеет отношение к расследованию. Откуда знать постороннему человеку, что незадолго до смерти Мира ввела себе  наркотик?

 И тут же мне припомнилось слащаво-угодливое контральто с эротической подрисовкой, когда Лада щебетала по телефону с неким Артемом, ее неподдельный испуг от того, что я могла все услышать.

 Перебирать варианты в памяти долго не пришлось.

 Я знала только одного человека с таким именем, и его кандидатура совпадала просто идеально. Напарник Борщева, молодой щеголь с завышенной самооценкой – Артем Лихачев.

 Ах вот оно что! Догадка разозлила меня еще больше, чем искалеченная статья. С этой минуты время неожиданно потекло очень быстро и незаметно. Теперь я могла дожидаться здесь хоть кого угодно, хоть сколько угодно!

Глава 15

Но долго ждать не пришлось.

 Маленькая стрелка часов успела повернуть к шести, когда в кабинет с шумом и треском влетела Лада, взмыленная и запыхавшаяся, как после кросса. Выступающая вперед грудь при каждом движении бурно колыхалась, угрожая вывалиться из тесной пестрой майки, что невольно приковывало внимание. Я неосознанно уставилась на танцующее декольте, чуть не забыв о цели своего визита.

 – Что ты тут делаешь? – Ее пронзительный голос нарушил тишину.

 – Я тоже безумно рада тебя видеть, ; ответила я, в прочем, без особой радости в голосе.

 – Что сидеть без дела? – перебила она в своей привычной манере. – Дождь, наконец, затих…

 Лада металась по кабинету, как гигантский мячик, доставая с полок папки и, быстро перелистывая файлы, громко ставила их назад. Не сводя с коллеги любопытного взгляда, я никак не могла понять, это она серьезно про погоду, или несет всякую ересь от неожиданности? Вряд ли она ждала увидеть меня так скоро после выхода статьи. Скорее думала, что я вообще газет не читаю.

 – Хороший день для прогулок…

 – Это такой юмор, – поинтересовалась я холодно. – В городе затаился убийца, а ты говоришь о прогулках?

 – А тебе-то что? – фыркнула Лада. – Это уже заботы прокуратуры. Все ясно, как белый день: встретились двое детдомовских – и давай друг другу жизнь калечить. Банальщина!

 Выдернув из телефонного справочника листок, она свернула его в несколько раз и спрятала в карман. Поймав затем свое краснощекое, растрепанное отражение в зеркале у стеллажа, мгновенно приникла к нему исполненным очарования взором.

 – Между прочим, такое происходит сплошь и рядом, – рассуждала Лада, намазывая помадой широко открытый рот. – Нас это все обходило чисто из случайности. Но… – Она громко причмокнула. – Вот и настигло. Главное, что убийцу сразу взяли.

 – То есть ты думаешь, что это Гришин?

 – Нет сомнений, – с апломбом ответила дамочка.

 Какая непрошибаемая самонадеянность! А главное - узколобость!

 Знать бы, что становится причиной нравственной слепоты и глухоты некоторых людей, да взять – и вынуть вон!

 – А ты не подскажешь, – говорю как бы между прочим,  –  редактор вернулся?

 Взгляд, выстреливший в меня через зеркало, выглядел тяжело и недружелюбно.

 –  А на что он тебе?

 Я ответила лениво, без интереса.

 – Ясно на что. Хочу узнать, кто исковеркал мою статью.

 – Исковеркал?!!

 Лада развернулась так резко, что пол под ней опасно дрогнул.

 – Исковеркал, – повторила она презрительно, стараясь меня перекривить. – Да ты спасибо скажи, что Палыч по большому счету ее за тобой оставил!

          Подбоченившись и  надувшись, как разъяренная клуша, Лада приобрела скорее комичный вид, нежели воинственный.  Теряя над собою контроль, она перешла практически на визг.

 – Газета вышла, как спецвыпуск, только ради этой статьи! Все жопы подорвали, а ты что? Сдала работу пустой, абсолютно пустой! Ты не справилась с простой задачей. Все сделали вместо нее, и что я слышу – претензии?

 Я слушала удивительно спокойно, словно весь яд, что источали ее слова, предназначался для кого-то другого.

 – Но ведь ты с этой задачей справилась? Надеюсь, речь идет только о фактах, я не ошибаюсь?

 Глаза собеседницы округлились так, что стали похожи на две огромные маслины, отображая удивление и пренебрежение в одночасье.

 – Да! В самое яблочко – именно я! Хотя, не спорю, для этого нужно иметь мозги, а еще лучше - талант. И если не можешь взять хитростью, значит, возьми наглостью! А не сидеть с гордым видом в офисе, дожидаясь, что кто-то пришлет тебе все новости по факсу!

 Лада просто упивалась своими громогласными нотациями, почему-то решив, что стоит на голову, а то и на две выше меня. В этом явно ощущалась старая невысказанность, долго вынашиваемая в себе.

 – И какой, если не секрет, талант ты использовала, чтобы развязать язык лейтенанту Лихачеву? – Продолжала я все так же невозмутимо, окончательно выводя ее из себя.

 Она часто дышала, перекошенные губы дрожали на блестящем потном лице. Ярость жгла язык и ей не терпелось поскорее выплюнуть на меня полыхающую жижу, но вместо этого Лада запнулась, шокированная моей новой догадкой, и только беспомощно огрызнулась:

 – Это конфиденциально…

 – О чем ты говоришь? – В моем голоcе впервые послышалась нотка раздражения. – Какое «конфиденциально», если об этом читает весь город? С чего ты взяла, что Артем Лихачев – достойный источник информации? И пусть хоть насколько все верно, ты не имела права рушить это с плеча. О каком ты говоришь профессионализме? Будь ты действительно разборчивым журналистом, то поняла бы, что я имею в виду. Одному только Богу известно, кто здесь жертва, а кто виновный. А ты не Бог!

 Теперь она просто потеряла дар речи.

 Лада не могла поверить своим глазам, и уж тем более – ушам.

 Это я – журналист-невидимка, почти виртуальная ее коллега, всегда молчаливая и отстраненная, говорила с ней в таком тоне!

 Возможно на ее месте я очумела бы ничуть не меньше от столь дикого и неожиданного обстоятельства. Частично я ее даже понимала и немного жалела. Неуемный карьерный пыл, жадное стремление самореализоваться подстегивали ее изнутри, как молодую кобылу, поднимали на дыбы. А недостаток ума добавлял свою лепту. Поберегитесь все, кто рядом! Эта лихая жеребица не уступит никому, идти с такой на таран – дело грязное и неблагодарное!

 – Ты злишься из зависти, – заявила Лада с жаром, не придумав лучшего аргумента. – Сама бы и на половину так не написала!

 И обдав меня уничтожающим взглядом, удалилась прочь, демонстративно держа осанку.

 Не сложно было догадаться, куда она понесла свои возмущения.

 В кабинет редактора я вошла без стука, понимая, что Палыч меня уже ждет. На Ладу взглянула лишь мельком, заметив, что при моем появлении она скрестила руки на груди и, словно являлась здесь полноправной хозяйкой, заняла позицию у окна, присев на подоконник и сосредоточив на мне пристальное внимание. Присутствие шефа действовало на нее ободряюще. Но я больше не удостоила ее даже коротким взглядом.

 Виктор Палыч попросил меня присесть.

 – Что не так, Ань?

 Высокий лоб с залысиной подозрительно напрягся. Почесав двудневную щетину, шеф одел очки и поверх них внимательно вгляделся в мое лицо.

 – Ты выглядишь усталой, расстроенной, – как никогда заботливо отметил он, намеренно увиливая от прямого разговора.

 – Вам только кажется, – ответила я безразлично, хоть внутренне и оказалась шокирована его явной лицемерностью. Что это – оборонительная позиция? Что происходит с этими людьми, им кто-то  с корнем вырвал всё сознание?

 – Знаю, тебя напугало это убийство, – вздохнул Виктор Палыч. – Грустно, конечно, но что только не случается в нашем неидеальном мире. Кто-то ведь должен при этом сохранять спокойствие духа и жить дальше.

 Тщедушный человек, подумалось мне в ту минуту. И внешность тщедушная, и сам таков.

 – Я рада, что вы заговорили о спокойствии духа, и совершенно с вами согласна – нужно его сохранять. Однако, жаль, что все так и остается на словах…

 – Послушай, – неожиданно перебил меня шеф, для игры в безмятежность его надолго не хватило. – Не бери лишнего в голову, ладно? Ты слишком субъективно смотришь на некоторые вещи. Ей-богу, не понимаю, почему тебя волнует эта чертова статья! Не ожидал от тебя такого. Умение красиво и грамотно излагать суть в нашем деле – недостаточно. Эта работа требует фанатизма солдата, разведчика, партизана! Что мне объяснять, ты сама все прекрасно знаешь!

 – Кажется, это вы не понимаете. – Собственный ледяной тон настораживал и пугал меня. – Вам так нужна была сенсация, что вы совсем ослепли, потеряли разум. Чего, по-вашему, вы добьетесь этой статьей? Шума? Страха? Паники? Вы об этом думали? Главное, что в течении часа после выпуска, каждый вшивый экземпляр смели с лотков!  Что газета теперь в руках у каждого! И что дальше? Вы тут в разведчиков играете, а мне час назад стало известно, что алиби Гришина на момент убийства подтвердилось. Вы списали его в убийцы, а он не виновен! Как вам это?

 Шеф посмотрел на меня с откровенным раздражением, и, как мне показалось, попытался найти в моем лице признаки помешательства или хотя бы истерики. Лада у окна нервно зашевелилась.

 – Преступник на свободе и у него развязаны руки. – Добавила я, наслаждаясь их замешательством. – А Мише Гришину не только наш город, весь мир теперь с горошинку покажется. Догадываетесь, почему? На его месте мог оказаться кто угодно другой. Говорите, что не ждали от меня такой субъективности? Как прискорбно знать, что обычная тактичность утратила  всеобщие мерки и стала субъективным элементом. Видимо, теряя мораль, человек теряет последние остатки своего ума…

 – Ну что ж, – сказал Виктор Палыч сквозь плотно сжатые губы, выдержав небольшую паузу. Его лицо при этом успело изменить цвет и выражение, чем выдавало неспособность сохранять самообладание. – Ты делаешь превосходные переводы, Анна, заказы сыпятся горой, разве нет? А тут еще и за это переживай. Ради чего? Работать с литературой ведь намного спокойнее, согласись?

 Я поняла его намек.

 – Соглашусь, что намного спокойнее ставить подпись под собственной работой, – дополнила я с расстановкой, но почти не слыша и не узнавая своего голоса. – И тем более, не отвечать за ложь и скандал, способные погубить судьбу какому-нибудь человеку.

 – Уголовнику?!! – Он в ярости ударил по столу.

 – Не нам решать!

 С этими словами я ушла из редакции «Информ-недели».

 Навсегда

Глава 16

Покинув офис, я почувствовала внезапный упадок сил, как будто лицемерная баталия в кабинете редактора происходила не словесно, а физически.

 Поднявшийся ветер яростно затрепал волосами, а мелкие холодные капельки, набирая скорость и частоту, обрушились на голову и за шиворот. Мельком я успела подумать, что вероятно июль в то лето безумно полюбил изображать пародию на октябрь. Угнетающая сырость внушала ощущение безысходности и печали.

 Давление вдруг беспорядочно запрыгало в висках, а ноги, наоборот, перестали ощущать земную твердь. Поддавшись этой слабости, я ринулась к автобусной остановке, где только сегодня утром беседовала с Ларисой Михайловной – чуткой и сердечной женщиной, которая открылась мне так доверчиво, излила душу и всю свою боль. И что же ей теперь оставалось думать? Господи, да такая статья могла ее просто убить!

 Я практически забилась в угол остановки. Тело казалось вялым и не послушным, в ушах заунывно и фальшиво звучал тромбон. Толи я находилась на грани истерики, толи на грани обморока. Разум же словно помутился, все происходящее выглядело размытым и неясным, как бредовый сон.

 – Ты представь, как я изнервничалась из-за этого трупа в парке, – прозвучал возмущенный выкрик в двух шагах от меня. – Я свою Машку держу взаперти, муж на месяц раньше отпуск взял, чтобы ее караулить, а тут… Вот, взгляни-ка…

 Послышался легкоузнаваемый шорох бумаги и, обернувшись, я увидела двух женщин, детально изучающих фотографию Мирославы Липки в спец выпуске «Информа».

 – Меня девочки на работе валерьянкой отпаивали, – с завышением продолжала женщина. – А по какому поводу шум, спрашивается? Из-за наркоманов! Да по мне, пусть бы они вообще перебили друг друга, чтоб у нас этой швали и духа не было…

 – И ты подумай, – с изумлением подхватила ее собеседница. – Я ведь к этой девушке на спектакли ходила, детей своих водила, хвалила ее. А она, помилуй Боже, проституткой была…

 Я вскочила так быстро, что едва не сбила с ног застывших в ужасе подруг, помчалась, не разбирая дороги, сталкиваясь с прохожими, нанося болезненные ушибы себе и другим, не замечая доносившихся вслед оскорбительных возгласов. Все равно что под гипнозом, все равно что одержимая, не принадлежащая более себе самой.

 Но даже не представляла, куда бежать, что будет дальше, когда «Белая площадь» закончится.

 Все выглядело как никогда чужим и холодным. Абсолютно все! Чужой город, улицы, дома, перекрестки, светофоры. Не осталось ничего, что еще можно было назвать родным или близким сердцу. Милая и привычная квартирка моя, крепость, бастион – и та не внушала доверия в тот момент, напоминала ловушку.

 Я словно потерялась в чужом городе, в чужой жизни.  Мне лишь показалось, что я готова встретиться с реальностью. Но, судя по всему, это стало не возможным. Это никогда не станет возможным. Я не смогу унять эту жгучую внутреннюю лихорадку, эту вопящую боль.

 И что мне делать?

 Что со мной?

 Вспомнился отчаянно-припадочный образ героя Достоевского, гонимого несносным пожаром в голове, тупиковым чувством обездоленности и безысходности. Вот к чему я пришла в итоге. Вот что движет сумасшествием...

* * *

 Визг тормозов неожиданно прорезал слух, оглушил и парализовал сознание.

 Тело мое наполнилось сначала неимоверной тяжестью, а затем приятной успокаивающей невесомостью. Весь мир вокруг в мгновение померк и благополучно скрылся в темноте…

Глава 17

Как же стало уютно и спокойно.

 Меня окутывало удивительное тепло, похожее на нежные материнские объятия – заботливые, бережные, бесконечно любящие…

 Себя же я ощущала маленьким бесформенным комочком и от того подумалось, что наверное я умерла. А точнее – умерла Анна Гром – эта странная, отчаявшаяся женщина, с благородным, но измученным сердцем; а я – всего лишь частица ее еще не погасшего до конца сознания, либо душа, переходящая в едва зачатый зародыш нового человека… От того и это состояние беззаботной, призрачной эйфории..

 Вот, значит, как это все происходит.

 Так просто и, главное, так органично.

 Ни боли, ни страха, только бесконечное спокойствие.

 Но почему я по-прежнему обладаю памятью Анны Гром? Неужели память прошлой жизни не исчезает сразу, целиком? Да и как же обещанные фанфары и архангелы в легких одеждах? А небесный суд, врата рая и стоны ада? Или хотя бы знаменитый свет в конце туннеля…

 Холодная крупная капля упала мне на лицо и пробудила, как свирепая пощечина. Я распахнула веки и с разочарованием обнаружила, что никакой я не зародыш, и нахожусь не в  материнской утробе, а просто посреди «Белой площади» в центре непонятного и шумного столпотворения.

 Меня держали чьи-то крепкие, почти горячие руки. Лицо, представшее перед взором выглядело настолько бледным, что поначалу показалось маской, но пробежавшая по нему короткая волна на миг оживила и исказила его вспышкой сдерживаемой боли.

 Моя собственная боль долго ждать не заставила – врезалась с размаху в затылок, от чего перед глазами взвился яростный рой мелких мушек и мутная, удушающая тошнота стала медленно и подло подкрадываться к горлу.

 – Кто-нибудь, вызовите «скорую»! – Прозвучало так, словно поблизости очень громко и со страшной силой посыпалось стекло, рухнуло градом о жесть или старый шифер, заставило меня поморщиться.

 Быстро моргнув несколько раз, я заметила, что хаотичная тучка черных точек стала понемногу редеть, открывая взору четкость и осознанность.

 – Кажется, она очнулась, – снова послышался «скрежет стекла и металла», но уже не так резко и громко.

 И, похоже, голос был прав.

 Я снова увидела перед собою лицо и поняла, что знаю этого молодого человека, державшего меня на руках будто рыцарь, стоя на одном колене, так, чтобы я не касалась земли, и старался удерживать мою голову в горизонтальном положении. Он сорвал с головы мотоциклетный шлем и черные длинные волосы упали на высокие скулы. Это движение заставило меня нервически вздрогнуть и сделать попытку вскочить на ноги.

 – Вам нельзя так трепыхаться, нужно дождаться «скорую», – серьезно заметил молодой человек, возвращая меня в прежнюю позицию. При этом лицо его снова передернула мимолетная судорога боли, и я догадалась, что ему на самом деле не так-то просто держать меня на руках.

 И в то же время совсем не ясно откуда взялась эта странная и совершенно нелепая ситуация?

 Вокруг собралось несколько людей с озадаченными выражениями, и кто-то даже держал надо мною зонт, потому что дождь все еще накрапывал. А справа, в нескольких метрах от нас на обочине дороги лежал на боку тяжелый спортивный мотоцикл.

 Произошла авария, размышляла я непривычно долго, наверняка это сбили меня, если уж я окружена таким неподдельным вниманием и суматохой, к тому же, помимо вспыхнувшей головной боли, вслед за ней заныло и все остальное тело, да так, что сразу и не определишь, что являлось источником этих болезненных сигналов. Может, мне и правда не стоило «трепыхаться», вдруг я тяжело травмирована?

 Кто же на меня наехал?

 Я снова посмотрела на парня с восточными чертами и в этот раз заметила на нем кожаную гоночную куртку.

 – О, Боже, – вырвалось у меня слишком уж удрученно.

 – Что болит? – спросил Кирилл.

 «Все, что мне сейчас болит», – подумала я со злостью, – «подтверждает то единственное обстоятельство, которое не даст мне забыться, как в дурацком сне, и не позволит надеяться, что я всего лишь сплю!»

 – Отпустите меня, наконец! – Ответила я чуть не плача.

 В этот раз я упорно решила подняться, и он не смог меня удержать. Но на ноги стала не сразу, они предательски дрожали и казались задубевшими. Сначала присела на корточки, потом потихоньку, не делая резких движений, ухватившись за дерево, что, к счастью, оказалось просто под боком, поднялась, слабо отмахиваясь от рук посторонних, которые всячески стремились помочь и только мешали.

 – Мне ничего не болит, – твердила я сквозь зубы.

 В действительности, каждое движение было скованным, мышцы по-прежнему казались немыми; но и определить степень повреждений в ту минуту я была не в состоянии, вначале предстояло избавиться от шока. Очевидно одно – я жива и переломов, вроде бы, не наблюдается. Конечно, куртка, джинсы, руки и волосы – все мокрое и липкое от грязи, но я была уверена, что и это как-нибудь переживу. Вот и чья-то услужливая рука из толпы в порыве заботы о ближнем щедро протянула мне упаковку бумажных носовиков.

 – Повезло, – прокомментировал кто-то мое собственное предположение. – Отделалась, считай, без царапин…

 По-видимому, зрелище не состоялось, толкучка любопытствующей публики стала почти что разочарованно переминаться с ноги на ногу, готовая вот-вот разойтись, но все еще надеясь на неожиданную развязку.

 – А как же «скорая», – спросила меня женщина, которая явно никуда не спешила. – Подождите уже…

 – А чё их ждать, – вставил кто-то весьма цинично. – Небось, не меньше получаса, когда пешком до больницы минут пятнадцать…

 Я взглянула на Кирилла.

 На левом бедре и колене кожаные брюки разодрались и зияющая под ними рана сплывала кровью. Локоть его так же прилично пострадал, рукав курточки был протерт едва ли не до основания, парень придерживал его другой рукой. Неужели перелом?

 Он молча оглянулся по сторонам, а у меня неожиданно защемило сердце от жалости – вот кому по-настоящему сейчас больно! И снова захотелось разрыдаться, что, по сути, совершенно мне не характерно, а значит, я могла наделать очень много несвойственных мне глупостей, пребывая в таком состоянии.

 – Это вам нужно в больницу, – промямлила я неповоротливым языком.

 – Я в порядке, – буркнул актер.

 – Но вы ранены, – вяло настаивала я, беспомощно обхватив дерево, готовая в любой момент сама рухнуть без чувств. – Обо мне можно не беспокоиться, я абсолютно цела.

 Он заковылял к своему байку и стал его поднимать. Кто-то попробовал ему помочь, но Кирилл отмахнулся с тем же раздражением, что и я минуту назад. Мотоцикл, кажется, пострадал не сильно, отлетел один из глушителе и какой-то мальчишка с охотой подкатил его Кириллу ногой. Приспособив трубу под сидение, он приблизился ко мне, держась за руль мотоцикла.

 – Мне «скорая» не нужна, а вам?

 Меня повело чуть в сторону, но я ответила твердо, почти бодро:

 – Нет!

 – Тогда я объявляю шоу оконченным. Садитесь, я вас подвезу.

 Я оторопело уставилась на него и Кирилл пояснил:

 – Мотоцикл все равно придется толкать до ближайшего техобслуживания. А вас, так или иначе, необходимо доставить хотя бы домой.

 – Нет, спасибо, я могу сама…

 Но он резко меня оборвал:

 – Если бы вы ударились головой не об это дерево, на которое вас откинуло из чистого везения, а просто об асфальт, или того лучше – о бруковку тротуара, я, вероятнее всего, сел бы в тюрьму. Так что мне  совершенно не составляет труда доставить вас до дома.

 Я больше не привередничала, аргумент оказался удовлетворительный. Еще раз пощупала себе затылок и неторопливо зашагала возле мотоцикла, напрочь отказавшись на него садиться. Кириллу оставалось только сопровождать меня.

 Вся дорога заняла не больше десяти минут, но мы шли молча и казалось несказанно долго. Уже практически у своего дома я решила, что мне не помешает извиниться.

 – За что, – спросил молодой мужчина. – Вы нарочно бросились под колеса?

 – Если честно, я не совсем припоминаю, как это произошло.

 – В следующий раз, если захочется покончить с собой, выбирайте машину покрупнее, что-то вроде камаза или грузовика, поезд, кстати, для такого случая подойдет просто идеально… Если же изначальной целью было расшибить меня, то в будущем желательно не делать этого собственным телом, а воспользоваться тем же камазом.

 Его ирония показалась мне до чертиков забавной и вдруг, ни с того ни с сего, я истерически захохотала. Стоит ли говорить, что я полностью сознавала при этом, насколько выгляжу непристойно и глупо, но ничего не могла с собою поделать, даже головная боль, тошнота,  не сгибающиеся колени и тело, словно побывавшее под прессом не стали помехой. На глаза навернулись слезы и чтобы хоть как-то себя унять, я закрыла лицо руками.

  – С вами точно все в порядке, – переспросил Кирилл.

 Я кивнула, делая быстрый вдох.

 – Это нервная система пытается отыскать баланс, – прокомментировал он мое идиотское состояние, за что я была ему премного благодарна.

 Еще не успев отделаться от первого неприятного впечатления, хорошо запомнившееся от предыдущей встречи, я принужденно улыбнулась, но его проницательные синие глаза, холодные, как льдинки, казалось, видели меня насквозь, достаточно им взглянуть лишь мельком.

 Он оставил побитый мотоцикл под подъездом и похромал следом за мной.

 Поднимаясь на свой этаж, я ощущала совершенную неправдоподобность сложившейся ситуации. Второй раз в жизни вижу этого человека, он едва не убил меня только что, и вот я веду его в свою квартиру. Пока открывала замок непослушными еще руками, молодой человек стоял рядом и чуть искоса разглядывал меня. На его лице не доминировало никаких эмоций.

 «Если он окажется хладнокровным убийцей, то я в пору сгожусь на роль его жертвы. Что помешает ему прикончить меня прямо здесь, в моем собственном жилище? Разве я способна опираться?..»

 Но замок в это время услужливо щелкнул, и дверь бесшумно подалась вперед. Все что мне оставалось – это предложить своему гостю войти.

 * * *

 – Я воспользуюсь ванной, – сказал Кирилл.

 Вспомнив о его ранах, я мгновенно позабыла все тревоги.

 – О, конечно… У меня есть бинты и перекись… Я помогу...

 – Я сам.

 – Там, – я растерянно кивнула в сторону ванной. – В шкафчике.

 Как только он исчез за дверью ванной комнаты, я стала размышлять, что же делать дальше, но не в силах что-либо придумать, пошла на кухню готовить кофе. Когда шум воды внезапно стих и высокая широкоплечая фигура возникла в проеме кухни, я сидела во главе маленького столика, на котором уже стояло две чашки. Кирилл молчаливо принял мое предложение и сел напротив.

 Во всем его облике отгадывалась какая-то затаенная внутренняя сила. Исходившая от молодого человека энергия была настолько объемной и властной, что заполнила собою буквально все пространство кухни, заставив меня почувствовать себя неловко в собственном доме.

 – К сожалению, мне нечего предложить к кофе, я не располагала к гостям…

 Он лишь сухо усмехнулся.

 – Спасибо.

 – Что с вашими ранами?

 – Не смертельно. А вы как?

 Он прямо посмотрел на меня и я молча кивнула, давая понять, что тоже не жалуюсь. В эту секунду я неожиданно поняла, что именно беспокоило меня в этом человеке, что пугало и притягивало одновременно. Глубоко посаженные раскосые глаза и четкие контуры лица делали его похожим на воина-одиночку из японского аниме – отважного и бесстрашного, не ведающего, что такое поражение. И вместе с тем, было в нем что-то неуловимо чуткое и отчаянно ранимое.

 Фаворитный черный цвет выдавал стремление оставаться в тени, а заодно и настораживал. Несомненно, на каждого встречного Кирилл Чадаев производил очень сильное впечатление. Но обычного имиджа, отыгранного образа, актерского лоска для этого недостаточно. Слишком гармонично он выглядел, не надуманно, скорее  – небрежно.

 – И часто вы гоняете на высокой скорости, – спросила я, чтобы поддержать разговор.

 – Только если точно знаю, что кто-то выскочит на дорогу.

 – Извините еще раз…

 – А если честно, то в этот раз я ехал не быстро, вовремя успел затормозить.

 – Я так понимаю, тормозить вам пришлось собою, – попыталась я пошутить, но молодой человек оставался все так же холоден.

 – Не разверни я вовремя мотоцикл и не начни тормозить собою, вполне вероятно, что этой беседы могло бы никогда не состояться.

 Некоторое время оба сидели в тишине, но я заметила, что он внимательно разглядывает меня, какбуд-то силясь что-то припомнить.

 – Гром – это ваша настоящая фамилия? – спросил вдруг Кирилл.

 Я кивнула.

 Он подумал несколько секунд и объяснил:

 – Вы кажетесь мне знакомой.

 – Наверное, мы виделись вчера, в театре.

 – Помню. Я испоганил вам рабочий процесс. Наверное, я должен извиниться?

 Мне пришлось улыбнуться, чтобы скрыть смущение.

 – Не обольщайтесь, – заметила я суховато. – К тому же мы и так квиты. Вы как-то поймали меня на ступеньке в холле театра…

 – Вот оно что? Выходит, я не впервой мешаю вам разбиться? Но все это не то… Ситуация выглядела иначе.

 – Возможно, мы пересекались где-то в столице, – пожала я плечами.

 – Так значит, вы не местная? А еще даете советы. Но тогда это все объясняет.

 – Объясняет что?

 – Дезориентацию.

 – Нет, вы меня не правильно поняли. Это мой родной город. Хотя я действительно какое-то время здесь не жила. А дезориентация – вероятнее всего от шока.

 – Шок случился с вами до или после аварии? – Он смотрел на меня испытующе, словно от моего ответа зависело нечто чрезвычайно важное.

 – Почему вы спрашиваете об этом?

 – Потому что я видел, как вы выбегли на дорогу. И либо вы хотели себя убить, либо совершенно не понимали, куда бежите.

 Под его изучающим взглядом я вовсе стушевалась.

 – Наверное, была не в себе от ярости. Я только что ушла из газеты, у нас с шефом возникли разногласия. Хотя ушла – слишком сильно сказано, особой деятельностью я там не занималась.

 – Я видел статью. Грубо! –  Лаконично резюмировал мужчина.

 – Да, – согласилась я. – Именно поэтому ушла. Не приятно, когда такое выдают под твоим именем.

 Заметив его удивление, иронично добавила:

 – А вы, конечно же, не сомневались, что такая особа, как я, что так бездумно бросается под колеса, ничего другого не написала бы.

 – В целом – написано паршиво, но не так уж далеко от истины, и не важно, кто это написал, – проронил Кирилл и достал из кармана сигареты. – Она «висела» - это факт … А он систематически ее снабжал и при этом не забывал подкладывать, куда следует… Это тоже факт!

 Он спросил, можно ли закурить и я не возражала. Наблюдая за тем, как молодой человек прикуривает, с нетерпением ждала, что он скажет еще.

 – Она рыдала, целуя мне ноги, и клялась, что это было в последний раз. А следующей ночью я снова не знал, где она. Я разговаривал с ним, он утверждал, что она ему не нужна. – Лицо молодого человека исказила презрительная усмешка. – Оказалось, что все не так.

 – Может и нет, – предположила я осторожно, обратив внимание, что ни Мирославу, ни Гришина он не назвал по имени, как если бы это вызывало слишком много боли или слишком много ярости.

 Глаза Кирилла наполнились арктическим холодом, сверкнули почти враждебно. Бросив в чашку из-под кофе недокуренную сигарету, он вдруг поднялся.

 – Спасибо за гостеприимство, но что-то я засиделся, – попрощался актер. – Провожать не надо.

 Уже через несколько секунд я сидела одна, вдыхая призрачный аромат его сигареты.

 Ощущая при этом самую настоящую дезориентацию…

 * * *

 Часом позже, когда я решила, что мне не помешало бы улечься в кровать и забыться в глубоком сне, раздался звонок в дверь.

 Три коротких сигнала.

 Пауза.

 Еще два звонка.

 И затем – один.

 Кто-то из родителей.

 Я убедилась в этом, когда увидела через глазок папу. Он нетерпеливо вскочил в квартиру и сгреб меня в охапку.

 – Жива? Здорова? Говори честно! – Подхватил мое лицо в ладони и строго поглядел в глаза. – Если что болит…

 – Да все в порядке, пап, терпимо. – Отмахнулась я сонно. –  Как в детстве, когда я падала с велосипеда. Откуда ты узнал?

 – Хорошо что мать не знает… Про сороку с хвостом слыхала? Вот так и разносятся слухи. И что за кретин носится по тихим улицам города, как по магистрали?

 – Это не он, а я.

 – Но он тебя сбил, а не ты его!

 – Всего лишь толкнул. К тому же мне повезло с посадкой. И хватит об этом, ты же видишь, я цела.

 Он снова крепко меня обнял, и я заставила себя улыбнуться, втайне радуясь, что сбитые локти, а также большущие синяки на плечах и бедре удачно скрывал халат.

 – Ну, проходи, коли здесь. Чаю?

 – Позволь, солнышко, я сам приготовлю, – засуетился папа. – Может, нам пора поговорить, я прав?

 Я невольно вздохнула и пропустила его на кухню.

 Вот так всегда.

 Вначале он психотерапевт, и только потом – отец.

Глава 18

Близился вечер, но в комнате по-прежнему оставалось светло. На первый взгляд казалось, что природа, наконец, стала потихоньку отдавать украденное солнце, небрежно высунув его из-за туч, однако впечатление это было обманчивым.

 Я удобно примостилась на пушистом белом диване, папа какое-то время стоял у окна, глядя на улицу. Подтянутый, стройный, весь светящийся здоровьем, с завидной темной шевелюрой, он ни за что не тянул на свои пятьдесят пять. Настолько видный мужчина, ловкий и энергичный, что невольно даже напрашивался вопрос, нет ли у него любовниц.

 – Хочется надеяться, что всемирный потоп отменен, – констатировал он жизнерадостно. – Еще день-два и можно на речку!

 Я капризно замычала, выражая неприятие по поводу этой мозолистой идеи.

 – Но ты вообрази, как порадуешь бабулю, предоставив ей повод выпить любимого коньяку! А то что  ж за дело такое – она припадает к рюмке, когда ей только вздумается. Не прилично как-то, а мы ведь интеллигентная семья…

 Папа присел за мой рабочий столик и какое-то время мы болтали о всяких незначительных вещах, пока он, наконец, не перешел к сути:

 – Извини, но мне необходимо убедиться, что с тобою действительно все в порядке. Расскажи, как ты чувствуешь себя в последнее время.

 Я слишком хорошо изучила эти процедуры в прошлом, и они успели мне порядком надоесть. Но отец ждал ответа.

 – Нормально.

 С такой же беззаботностью отвечают на любой дежурный вопрос, в особенности, если нет желания перед кем-то объясняться.

 «Как поживаешь?» – спрашивает старый знакомый, случайно встретившийся на улице.

  « Нормально».

 «Как дела?» - интересуется сосед.

 «Нормально».

 «Ну как ты, после восьми неудачных браков, банкротства и стихийного бедствия?»

 «Нормально».

 Закрытый вопрос - закрытый ответ, и никто никому ничего не должен.

 Но папу бытовым трюком не проведешь.

 Он перестроился на более профессиональный лад.

 – Ты давно не рассказывала мне свои сны.

 Я вздохнула, но вынуждена была ответить.

 – О, они, как правило, цветные. Стали сниться животные. Как-то видела себя красивой рыжей лошадью, огненной, с черной гривой и хвостом. Куда-то неудержимо неслась… Сегодня приснилось, что я лесное чудовище.

 – И кто же, интересно, вызвал тебя на конфликт?

 Я поведала ему историю о том, как парочка провинциальных писак решила произвести сенсацию, опираясь на неустойчивую информацию.

 – Я сразу понял, что моя дочь не могла такое написать, – признался папа с достоинством. – И говорю это не как психолог, а как отец.

 – Я вот пробовала вспомнить, о чем писала эти полгода – и ничего. Как в стакан с водой заглянула: что-то вроде есть, а ничего не видно. Зря я тогда уступила просьбе Виктора Палыча, ему нужно было, чтобы в газете хоть где-нибудь стояла моя подпись, но на такое я не согласна… Теперь я безраздельно принадлежу своим книгам, переводам, одиночеству…

 – Знаешь, – вздохнул отец. – Когда-то у меня был пациент, мальчик пяти лет. Однажды ночью он забрел в спальню своих родителей и то, что увидел там, воспринял как акт жестокого насилия. В итоге, испугался настолько сильно, что это привело к сильнейшей психологической травме. Через недолгое время он ослеп. Почти никого к себе не подпускал, сидел в углу, играл любимыми игрушками, и ему не мешала его слепота. При резких движениях он вздрагивал, особенно боялся отца. Но его вполне устраивало, что он не видит своих родителей.

 Мне пришлось немало поработать с ним, пока я разговорил малыша, объяснил, что родители занимались тем, что дало ему жизнь когда-то, что так поступают  все любящие друг друга мамы и папы, ведь это ничто иное, как очень сильное, очень нежное проявление любви  у взрослых. И он сам когда-то полюбит прекрасную девушку, захочет подарить ей счастье, детишек.

 Он перестал дрожать при каждом шорохе, снова стал обычным мальчиком, но все так же оставался слеп. Пока в один прекрасный день не случилось вот что.

 Они ехали всей семьей куда-то за город, выпало много снега и машину занесло на повороте, она слетела с дороги и врезалась в сугроб. Мальчишка тогда испугался не за себя, а за родителей, которых очень любил. Его мать что-то кричала, а отца не было слышно вообще. И малыш решил, что отец погиб. В результате он получил сильное потрясение, намного тяжелее того, что перенес до этого.

 Его папаша стукнулся головой о руль, сломал нос и потерял сознание – всего-то. Потом, разумеется, он пришел в себя, и все семейство благополучно выбралось из-под снега.

 Не прошло и месяца после этого случая, как ребенку вернулось зрение. Он сам хотел видеть – вот в чем секрет. Остро в этом нуждался, ведь как иначе помочь родным, если ты слепой и беспомощный.

 Сейчас он уже взрослый юноша, начитанный, умный. Имеет стопроцентное зрение. Вот так, по-разному, бывает в жизни.

 Ты пережила серьезное потрясение и потому совсем иначе стала смотреть на мир. Но я знаю точно, однажды все станет на круги своя, и для этого не обязательно рваться в центр циклона, стоит только захотеть…

 – Почему вы с мамой не завели еще детей,  – неожиданно спросила я и, кажется, обескуражила отца своим вопросом.

 Он пересел ко мне на диван и забрал из рук пустую чашку.

 – А что же ты не просила, – пошутил он грустно.

 – Надеялась, что сами догадаетесь. Обо мне же догадались.

 – Ты наше самое большое счастье, – улыбнулся отец.

 – Самое непутевое, – поправила я иронично, хотя в такие моменты сердце разрывалось от жуткого вопля: « Посмотрите на меня! Я мертвое дерево!»

 – Такая взрослая девочка – и такие глупости.

 – Я раньше об этом не сильно задумывалась, а сейчас вдруг захотелось братишку или сестренку.

 – Я передам твои пожелания маме, – вздохнул отец. – Пожалуй, я пойду. Чуть что - звони! Ты в курсе.

 – Спасибо, – сказала я слишком расслабленно.

 После разговора с отцом я почувствовала, что мне стало ровным счетом на все наплевать. На пресловутую статью, на то, что меня могли разьехать сегодня.  И головная боль уже не особенно дошкуляла…

 Все кажется таким странным, нереальным… размышляла я медленно и безмятежно, незаметно ускользая в сладкое забвение…

Глава 19

Проснулась резко, будто кто-то коснулся кончика носа.

 Какое-то время приходила в себя, не сразу соединившись с действительностью. В последнее время такое происходило довольно часто, мне приходилось около минуты собираться с мыслями, чтобы вспомнить, где я нахожусь и как здесь оказалась.

 Даже не верилось, что раньше с постели я не вставала, а срывалась ураганом, бодрая и жизнерадостная до неприличия.

 Но все это, конечно, еще до того, как пришлось превратиться в подушечку для иголок с антидепрессантами.

 Подняться сейчас стоило особого труда, как заядлому пьянице, что непрерывно квасил неделю напролет. А открыв глаза, я увидела мутное как ил небо за стеклом окна и поняла, от чего вся продрогла под одеялом.

 Этот пасмурный и хмурый день не предвещал ничего хорошего в ближайшие сутки. Не желала природа баловать нас, видимо, то лето не заслужило ее благосклонности, а летняя непогода, как известно, самая непримиримая из всех других времен года, особенно, если затягивается так надолго.

 Тяжелые серые капли, расшибаясь о равнодушную жесть карниза, навевали ядовитую тоску, вытравливая теснящиеся в душе надежды на скорое избавление от мрачных дум и депрессивных нападков.

 Я посмотрела на часы и с удивлением обнаружила, что проспала почти целые сутки.

 Бесцельно прогулявшись по квартире, отвергла слабое желание забраться под горячий душ, после пылких объятий которого, страшна сама мысль, что снова придется возвращаться в ту холодную пещеру, в которую превратилась моя комната. Намного приятнее спрятать назад свое озябшее тело в теплое и надежное укрытие постельного логова.

 И все же я не могла отвести глаз от бесконечного серого мрака, нависшего над окном небесным полотном, которым кто-то сверху прикрыл белый свет, лишь бы не видеть всей гнусности, что творилась внизу. Небо гневалось. За алчность, низость и бесчинство, бесконечно побеждающие рассудок, как бы люди при этом не оправдывали свои поступки.

 Сердитый тусклый мрак упрямо смотрел в мои зрачки, подкрадывался – не спеша, с торжеством, просачиваясь сквозь стены, окна, потолок, скользя ползком по ковру, обволакивая мало-помалу и сжимая победной хваткой свою жертву, с подлой точностью, с ловкостью удава.

 Я не смела шевельнуться, как в прострации.

 Странная, нездоровая мысль гнездилась в голове: что это злой рок пожирал меня.

 Я не могла ему противиться, всецело ему принадлежала и оставалась безвольной марионеткой в его безжалостных лапах. Он выпивал мою кровь, как вампир. Но не всю, не сразу. Оставлял несколько теплых капель, заставляя дышать снова, возвращая в чувства. А затем вновь наступали длинные дни и ночи, когда он владел моей беззащитной душой и разумом.

 Бесполезно звать кого-то на помощь.

 Я отдавалась мукам совершенно беспрепятственно, надеясь только на то, что в этот раз его запросы возрастут, и он захочет меня всю,  до самой последней капли воли и надежды.

 Словно нечто сильное, невидимое придавило меня к подушке, возникло чувство, что я тону; тонула вся комната в океане нахлынувшего отчаяния.

 Я медленно прикрыла глаза. Но от того стало лишь хуже: острая боль пронзила каждую клетку моего тела, каждый сустав, каждую косточку. И если бы мне хватило сил закричать от этой боли во всеуслышание, боюсь, половина человечества пала бы мертвой от этого вопля безнадежности. Но крик лишь беспомощно бился о стены моего нутра, заглушенный оцепенением, как неприступной твердой броней.

 Непрекращающийся душевный крик, истошный вой бесконечной предсмертной минуты.

 Неразделимая грань между болью и сумасшествием.

 То были даже не воспоминания.

 Короткие вспышки боли. Как если бы к сердцу вдруг подключались сразу несколько тысяч вольт.

 То были происки того самого, неведомого и подлого механизма, что по собственной команде щелкнул «ок» в моем сознании, и не известно теперь, с какой целью посылал мне эти импульсы.

 Толи, чтобы убить.

 Толи – сделать сильнее.

 А что важнее для меня: первое или второе?

 С первым все ясно.

 Но для чего становиться сильнее?

 Кажется весь кошмар того минувшего безумия никуда не исчезал, торчал в груди ледяным обрубком.

 Ни стены квартиры, ни толстое одеяло не способны были спрятать меня от безбожного холода.

* * *

 Так что важнее?

 Ведь раньше я знала наверняка.

 Я могла бы сделать выбор…

 И будто бы уже слышала дыхание смерти у себя внутри, такое знакомое и мерзкое дыхание…

 Но что это?

 Что-то безвольное и ничтожное холодит лицо.

 Слезы?

 Единственный и последний залп о помощи?

* * *

 Но если так, значит, какая-то часть меня все еще ищет надежду?

 Два великана все еще боролись во мне между собою: Отчаяние и Жажда жизни. Победа кого-то одного  в равной степени зависела от моего решения: помиловать себя, либо казнить.

 Но я до сих пор не знала – что важнее?

* * *

 Тело казалось уставшим до изнеможения. Пришлось расхаживаться по квартире, заставляя себя двигаться. Но все вываливалось из ватных рук, как бы я ни старалась. Банка с кофе рассыпалась, оставив запас на две чашки, которые я заварила сразу же, чтобы не уронить еще раз.

 А после бестолково сидела на диване, глядя в окно, и производила усилие, чтобы просто дышать.

 Послестрессовый ступор, как следствие аварии, или добротный папин чай с примесью успокоительного порошка дирижировал «оркестром»?

 Да и наплевать!

 Абсолютно все равно.

 Я почти не сомневалась, что мне ничего другого не остается, как только сидеть и смиренно ждать, когда же мое проклятие, мой рок, наконец ударит своим мечем, сразит наповал…

 Никакого представления о том, как разделаться с очередной хандрой и прогнать из головы жука скоробея…

* * *

 Неожиданное спасение пришло в виде телефонного звонка от Борщева. Он вкратце сообщил, что сегодня в пять состоятся похороны Мирославы Липки. Во избежание массового наплыва на кладбище посторонних людей и всячески вытекающих из того последствий, церемония пройдет тихо и без огласки. Если меня это интересует, я могу присоединиться.

 Я решительно отказалась.

 А затем сама рефлексия затолкала меня в душ и, борясь с сомнениями, я заставила себя повернуть кран с ледяною, как в зимнем прорубе водой. Фазы с готовностью сомкнулись, и одно оцепенение сменилось другим. Я вгрызлась зубами в губы, а через какую-то минуту в голове возникло небольшое просветление.

 И как по тайному сигналу память снова выдала четкое изображение фотографии убитой.

 Но только я увидела его уже не так, как раньше, прозрев наконец тайну этого необычного лица.

 Так вот чем оно меня тронуло, поразило в самое сердце, зацепило с первой минуты и не давало покоя!

* * *

 Часто случается, что увидев какой-то яркий образ или фрагмент, мы незаметно запечатлеваем его, как мгновенный зрительный снимок, и после подолгу вынашиваем в анналах памяти непроявленным фотонегативом. Но наша недремлющая сортировочная машинка в голове добирается до него однажды – и вот сознание уже получает детальную цветную картинку, неожиданно открывающую самую невероятную суть, нечто чрезвычайно важное, впечатляющее; то, что мозг не смог определить в первую секунду, но зафиксировал автоматически.

 И не важно уже, какое было внутреннее состояние и чем я занималась, когда ответ созрел, проявился определенно точным объяснением.

 Все дело не только в самом лице, безусловно вызывающем восхищение, но главная его особенность – именно выражение!

 Мирослава Липка не выглядела, как обреченная жертва в лапах монстра.

 Почему?

 Все просто.

 Она ею не была.

 Девушка не считала себя несправедливо гибнущей, а скорее всего – наоборот.

 Любой циник, мыслящий как всегда предвзято и на скорую руку, возразил бы, что всему виной, естественно, наркотик, внушивший ей полную безотчетность происходящего. И лишь тот, кто сам пережил столько боли, что всею душою жаждал умереть; человек, находившийся за чертой, будучи сломлен настолько, что, в конце концов, смирился с этим обстоятельством и продолжал свое бесполезное, механическое существование, – мог увидеть и понять истинную причину той странной, ужасающей для обычного человека радости, что напоминала умиленное состояние ребенка, сладко засыпающего в обнимку с долгожданной игрушкой.

 Для Мирославы Липки не имело значения, кто и зачем ее убивает. Потому что долгожданным подарком для нее была смерть!

* * *

 Каждого из нас держит хрупкая ниточка, за которую мы цепляемся с волчьим остервенением, называя это природным инстинктом.

 И так изо дня в день, из года в год, ходя на одну и ту же работу, возвращаясь в тот же дом, по пути заходя в один и тот же магазин. Каждый живет с какой-то задачей, имея неоспоримый смысл. Как правило, что-то сугубо личное: семья, дети, любовники, карьера, высокая цель…

 А забери это все – и ниточка готова в любой момент самопроизвольно оборваться, ведь тогда уже ничто не имеет значения (если ты, конечно, человек, а не терминатор).

 Как цветок, что не может расти без солнца и воды, - так и человек погибает духовно без цели и смысла. Просыпается каждый новый день с одним единственным вопросом: «Зачем я здесь, Господи?»

 Не мне ли это утверждать, существу, что два с лишним года стремилось к  самоуничтожению, как к чему-то предопределяющему, закономерному и неизбежному. Не исключено, что до сих пор эта мысль еще не иссякла. Ведь что-то снова и снова возвращало меня туда, за запретную черту, в прошлое…

* * *

 И все же у меня были родные, сделавшие все возможное и, пожалуй,  невозможное тоже, лишь бы сохранить меня на этом свете. Отец продолжал держать под наблюдением, хотя ничто не мешало при желании однажды ночью наглотаться таблеток. Только теперь я не могла позволить себе подобное, потому что жила ради них…

 Мира имела по крайней мере двух близких людей: Михаила Гришина и Кирилла Чадаева.

 Но, видимо, они не стали главным смыслом ее жизни.

 Это должно было случится еще задолго до того, как сама жизнь исчерпалась. Еще тогда, когда от девочки отказались родители. Когда любовь и надежды были обмануты, и собственный парень «посадил» ее на иглу (что в последующие годы, вероятно, и являлось единственной целью существования). Когда сделали ее неимоверную красоту легкой, вседоступной добычей. В результате чего, свои недолгие годы она провела в беспросветных муках, которые не выразить словами, не объяснить ни одному человеку.

 Когда вся жизнь – одна непрекращаемая боль, о чем еще допустимо думать?

 Девушка не нашла своего места под солнцем, поэтому не собиралась больше под ним оставаться. И не случись этого убийства, она бы все равно что-нибудь придумала. Рано или поздно ее бы уничтожил наркотик, заражение крови или СПИД.

 * * *

 Я понимаю, о чем думает сейчас обычный человек, которому, к счастью, никогда не приходилось переживать ничего подобного.

 Понимаю и того, кто достойно перенес свою беду, нашел силы подняться и идти дальше.

 Как понимаю и тех, кто продолжает носить свою боль в сердце, боясь при этом оставаться наедине сам с собою.

 Я понимала и Миру, которая достигла желаемого.

 * * *

 О смерти всегда думать страшно, в особенности, о подобной. Не приведи Господь допустить даже слабую мысль о вселенском грехе, преступлении против природы, тебя родившей.

 Но, как видим, случается и такое, что боль затмевает все крики совести и разума, и тогда уже страшнее нет ничего, чем понимание, что все так и будет продолжаться.

 Потому что никогда роза не расцветет в темном затхлом подвале! Никогда человек не обретет жажду жизни без смысла существования!

* * *

 Тут же напрашивалось еще одно умозаключение: ее новая любовь не исцелила многострадальную душу девушки, не погасила пламени разочарований?

 Пусть я и не смела так рассуждать. Чужая душа – самый глубокий колодец, нам никогда не узнать, что там на дне – гниль или алмазы. Можно лишь догадываться, исходя их разных принципов. А догадки – чаще всего ошибочны.

 Ведь та же любовь могла сыграть решающую роль. Страх не дать любимому человеку заслуженного счастья, непримиримое чувство вины от того, что можешь только обременить его, оскорбить, очернить и его душу также.

 Мне стало безгранично жаль эту девочку, заплатившую столь высокий оброк за несбывшиеся надежды, и, кажется, я собственнолично ощутила ее боль.

 И что делать с этими чувствами, если они переполняют в избытке?

 Оставаться с ними дома наедине я была не в состоянии.

 Поэтому, когда часы на руке показывали 17:35, я уже нашла то место на кладбище, где небольшая похоронная процессия провожала в последний  путь молодую актрису.

Глава 20

Вид кладбища всегда вызывает в душе смуту.

 Каждый раз напоминает о том, что человеку, в сущности, ничто не подчинено.

 Карьерные баталии, семейные конфликты, жажда власти, материальные ценности – все обретает свою истинно-ничтожную форму пред неоспоримой реальностью: из праха пришедший в прах обратиться!

 И лишь одно становится по-настоящему важно: что постигла твоя душа?

 В большей степени они – кладбища – для того, наверное, и существуют, чтобы время от времени привносить ясность в человеческое сознание, напоминая о неизбежном, заставляя задуматься о прожитых днях и о будущем. В такие моменты люди мысленно возвращаются к своему первоистоку, к внутреннему созерцанию, становятся тем, что они есть в действительности.

 Удивительные эмоции порой возможно прочесть на лицах тех, кто стоит у могилы: от самых светлых, раскаянных, до самых лицемерных и безчувственных…

* * *

 У Ларисы Михайловной был отрешенный вид, воспалившиеся от слез глаза казались почти недвижимыми. Черное платье и платок придавали ее коже очень нездоровый земляной оттенок. Под локти ее поддерживали ученики из театра, потому что женщина очень слабо держалась на ногах.

 Лица молодых людей по-прежнему искажал отпечаток застывшего, почти панического испуга.

 Задумчиво-усталый Борщев.

 По-казенному беспристрастный Лихачев.

 Я – бледная и практически такая же неприметная, как полупрозрачный дух, случайно затерявшийся среди надгробий.

 Два заунывно отпевающих священника, преисполненных выражения религиозной благодати, да гроб, который уже закрывали крышкой.

 Безотрадная картина…

 Вот, пожалуй, и все.

 Все, что осталось от прекрасной, налитой соком молодости девушки с необычным именем - Мира.

 Ее могилу засыпали землей. А мне лишь осталось восслать мысленную благодарность своему отцу за своевременно подмешанный антидепрессант, действие которого все еще угадывалось в организме, пусть не так сильно замораживая ощущения, как хотелось бы, но все еще придерживая нервы в герметичном состоянии.

 – Если бы это был фильм, то в этом самом месте зазвучала бы очень красивая душевная мелодия, от которой все переворачивается внутри и текут непримиримые слезы сочувствия!

 Я увидела рядом с собою Лихачева. Судя по всему, его немало забавляла собственная острота.

 – Если бы это был фильм, – ответила я сухо, – вас бы здесь не было.

 Лейтенант намеревался добавить еще что-то из прежней серии, но в этот момент ко мне подошел Борщев.

 – Пришла, – сказал он без ноты сомнения, будто по-другому и быть не могло. – Рад тебя видеть, хоть и место не совсем благоприятное. Да и в отделении не весть что твориться.

 – Черныш взбешен? Небось, кроет меня на чем свет стоит, – предположила я.

 – Да не то чтоб очень, – поделился капитан, почесав подбородок. – Но указание дал строгое – никаких журналистов, никаких сообщений в прессу. Но газета, разумеется, обязана реабилитироваться… Черныш не позволит кому бы то ни было мешать его работе, – усмехнулся Алексей. – Я за малым уже убедил его, что вчерашняя пошлость – не твоих рук дело, что произошла банальная утечка информации…

 – Леша, это лишнее, – успокоила я друга. – Тебе не обязательно меня выгораживать, я больше не имею отношения ни к газете, ни к криминальным новостям.

 – Как так? – Лицо Борщева приобрело вид простодушного изумления, он уставился на меня, не зная, что сказать по этому поводу и только беспомощно хлопал глазами.

 – Но ведь любая газета только и ждет, как зацапать тебя, – вымолвил он, в конце концов.

 – Никаких больше газет! – заключила я категорически.

 – За столько месяцев я привык к твоему обществу, – признался Леша. – Трудно представить, как может быть иначе…

 – В таком маленьком городе мы, так или иначе, будем пересекаться, – добавила я с улыбкой, видя, что мое сообщение не на шутку его огорчило. – Скажи лучше, что ожидает Гришина, если это, конечно, не тайна. Его отпустят после того, как алиби подтвердилось?

 – Шутишь, – вздохнул капитан. – После последней «криминальной хроники», его порвут прямо у стен милиции. Нет уж, пока посидит на гос-пайке. Это самое алиби – ничем не лучше нового обвинения. Но, как говорится, из двух зол – выбирай меньшее. Потому и пришлось ему разоблачить собственный притон. С виду – обычное придорожное кафе, а на деле – бордель. Так что, сама понимаешь. Ну да ладно, расхлебается как-нибудь. Мне вот другое покоя не дает: как это чертово фото попало в газету?

 – Леша, я должна тебе кое в чем признаться, – сказала я, понизив голос, заметив, что лейтенант Лихачев все еще вертится около нас, как коршун и, без сомнения, слышит каждое слово.

 Взяв капитана под локоть, я отвела его в сторону шагов на десять и тогда, посмотрев ему прямо в глаза, спросила:

 – Помнишь, как в тот день, когда нашли тело Мирославы Липки, ты показывал мне снимки с места преступления?

 – Само собою…

 – Вот тогда я и своронила один из них… Прости!

 – Что? – Глаза Борщева чуть не повыпрыгивали от удивления. Он скорее был склонен заподозрить меня в неадекватности, истерике, сумасшествии, чем в подобной выходке.

 – Не спрашивай, зачем я это сделала. Но клянусь, не ради статьи, и тем более, не ради газеты. В руки редактора снимок попал случайно. А ты тут ни при чем…

 Переборов, наконец, приступ шока, Борщев подумал с минуту и, наконец, заключил:

 – Знаешь, Ань, я бы очень хотел, чтобы эта деталь осталась между нами, хорошо? – В том послышалась не так просьба, как требование. – А еще лучше – забудь! Договорились? Не суть важна…

 Я, конечно же, согласилась, почувствовав долгожданное облегчение, после чего Алексей стал подгонять своего напарника возвращаться в отделение, и нам пришлось попрощаться.

* * *

 Меня окликнула Лариса Михайловна, смутив невольно тем, что не испытывала ко мне ни гнева, ни осуждения. Ведь я наверняка должна была являть собою, по ее соображению, человеконенавидящее  существо, нагло плюющее на все признаки чести и морали.

 От нее исходил приторный аромат валерьянки, а голос звучал глухо, как будто на одной ноте.

 – Злые убеждения не привели бы тебя сюда, я знаю. Кирилл мне все объяснил про статью…

 От этих слов я невольно вздохнула от облегчения. Под руку женщину держала Алиса и не отходила ни на шаг. С момента моего появления здесь, девушка не прекращала напряженно поглядывать в мою сторону, стараясь показать обжигающим взглядом, что я абсолютно лишняя в этой компании. Когда же я спросила, почему на похоронах не присутствует Кирилл, она сделала резкое телодвижение, поддавшись немного вперед, словно стремясь отгородить от меня руководительницу, которая могла рассказать мне что-то лишнее. Так, во всяком случае, мне показалось, хотя не исключено, что это был обычный, плохо сдерживаемый порыв ярости, при котором девушке захотелось ударить меня, либо просто оттолкнуть, чтобы я не лезла не в свое дело.

 Лариса Михайловна сокрушенно покачала головой.

 – Не понимаю… Его никто не может найти, после того, как мы поговорили вчера, после того, как у вас едва не произошла эта глупая авария. Мобильный не отвечает. Нам дали разрешение на похороны только сегодня в обед. Театр взял на себя все обязательства, все уже было готово, оттягивать было безрассудно… Хотя мы и понимали, мы все понимали, как он расстроится! - Красные глаза наполнились слезами, но мне показалось - самой кровью.

 Я пересилила всплывающую вспышку боли в душе, которая судорогой прошлась по сердцу.

 – Вы не возражаете, если я переговорю с Алисой, – спросила я у женщины, нарочно проигнорировав при этом саму девушку.

 Последняя позеленела от злости, но открыв было рот для возражения, мгновенно запнулась, потому что Лариса Михайловна подтолкнула ее ко мне и ласково попросила:

 – Да, Алиса, ты поговори, пожалуйста, а то я совсем устала и собеседник из меня никудышный…

 Руководительница «Молодой сцены» не спеша побрела к микроавтобусу, у которого ее дожидались собравшиеся в кучку ребята. Девица осталась со мной с показной неохотой, и, скрестив руки на груди, сразу дала понять, что настроена отнюдь не миролюбиво.

 – Ты знаешь, где Кирилл? – спросила я.

 – А тебе то что, – отчеканила Алиса. – Он не обязан здесь находиться.

 – Не обязан проститься с любимой девушкой?

 – Они уже давно простились, – выдавила она сквозь зубы, и чтобы не осталось сомнений, уточнила: – Еще тогда!

 Невероятно, подумала я, неужели Алиса до сих пор ревнует парня к Мирославе, стоя прямо у могилы соперницы? От бешенства ее трясло, как в ознобе.

 – Когда – тогда?  – Спросила я в недоумении.

 – Когда ее убили! Кирилл был со мной! Весь вечер и всю ночь. С того момента – я его девушка! Все теперь понятно? Нам больше не о чем говорить.

 Круто развернувшись, она почти бегом отправилась за руководительницей. Ребята остановили ее и о чем-то спросили, но ответив коротко и пренебрежительно, девушка юркнула в салон автобуса и больше не высовывалась от туда. Сразу после этого несколько молодых людей, которых я уже видела прежде в театре, предложили мне поехать с ними в кафе, где они собирались по всем традициям помянуть свою подругу.

 Но я сослалась на какую-то ерунду, якобы уже входившую в мои планы на остаток дня.

 Ведь это правда – я лишняя в их компании.

 И поэтому каждый отправился своей дорогой.

Глава 21

За перевод той ночью я взялась вяло, без интереса, принуждая себя чем-нибудь заняться, а главное – всячески отвлечься от пережитого накануне.

  Но уже через какое-то время, как это обычно и происходит, так углубилась в работу, что не успела заметить, как перевод романа оказался полностью завершен к третьему часу ночи.

 Медленно потягиваясь перед ноут-буком и разминая мышцы, все еще отдающие болью после аварии, я вдруг вспомнила, что успешное завершение какой-либо работы принято отмечать бокалом крепкого напитка, и что на этот случай где-то обязательно завалялась бутылочка отменного марочного вина у меня на кухне.

 Город восторженно наблюдал свой тридцать первый сон, когда, поплескивая в бокале ароматным марочным вином, я вышла на балкон и, поглядев на ночные фонари, преданно караулившие звезды, как влюбленные поэты; или же, как ночные дозорцы, в любых погодных условиях освещающие пространство специально для таких, как я, - предложила им тост:

 – Пусть люди, наконец, научаться находить любовь друг в друге, а не в карманных книжках!

 Фонари поддержали меня молча, слегка подрагивая влажными глазищами и, кутаясь в вуаль дождя, размышляли, похоже, о том, что с таким же точно успехом они могли бы проплывать сейчас в тихом тумане где-нибудь на островах, как маяки.

 – Что ж, – вздохнула я сочувственно. – Фонари тоже имеют право мечтать.

 Последний раз, когда я стояла на балконе, ночь была теплой, по-настоящему летней и спокойной. Свежий ветер шептал неразборчивые пиететы кронам деревьев, и так приятно было расслабленно вдохнуть в себя чистый аромат дремавшего города: запах цветов, лип, вишен…

 И вот деревья уже стояли растрепанные, понурившись в древней девичьей печали, тоскуя по солнечным ласкам и озорству ветра. А те, что виднелись из парка, будто бы еще плотнее стали жаться друг к другу, смыкаясь в круг заговорщиков, обсуждая свои коварные планы. Сам мрак, казалось, сгустился над ними, навис тяжелой тучей.

 Я почти не сомневалась, что четыре дня назад я так же стояла здесь и наблюдала спящие окрестности: пустынные улицы, затихший перекресток, уютно примостившиеся клумбы. В то время, когда совсем неподалеку от сюда, в небольшом городском парке кто-то сильный и жестокий, чье лицо скрывала маска темноты, выжимал душу из того, кто оказался слаб и беспомощен.

 По спине потянуло холодом, толи от заблудившегося порыва ветра, толи от представленной невольно картины.

 Ведь, возможно, только трое людей не спало в ту безлунную, неподвижную ночь: Мира, убийца и…я!

* * *

 Откуда-то снизу донесся неясный шорох и, метнув туда быстрый взгляд, я успела поймать мимолетное движение: сверкнувший во тьме окурок, пролетевший несколько метров и тут же погасший, как упавшая с неба звездочка.

 Больше ничего не было видно, но без всяких сомнений, прямо под моим балконом кто-то находился, и что бы там не делал этот человек среди ночи, у меня возникло тревожное ощущение, что пока я стояла в одиночестве на балконе и рассыпалась в безответных тостах, он внимательно за мною наблюдал.

 От такого предположения сделалось неуютно и я поспешила вернуться в комнату, которая к тому моменту уже успела набраться уличной сырости и в ней казалось еще прохладнее, чем снаружи. Заперла дверь балкона и задернула шторы.

 Затем налила себе еще вина и постаралась не фиксировать внимание на неизвестной личности, не побрезговавшей в совершенно непригодном для этого месте страдать бессонницей.

 Вместо этого переключилась на странное заявление, брошенное в запале Алисой. Девушка вела себя, как при нервном срыве, что, скорее всего, находилось недалеко от истины. Из слов Ларисы Михайловной я уже знала о нерадивом характере молодой актрисы, если не сказать больше, потому не приписывала ее поведению ничего личного, пусть даже так все и выглядело. Девушка, очевидно, решила, что расспрашивая о Кирилле Чадаеве, я преследую собственный интерес.

 С таким же толком она могла ревновать актера к каждому, кто хоть раз произнес его имя вслух.

 Но странность заключалась не в этом. Раздражительность и несдержанность Алисы подчинялись логическому объяснению, а вот неожиданное утверждение, что Кирилл был с ней «весь вечер и всю ночь» – резко выпадало из строя, как сломанная клавиша на пианино. Словно она не признавалась мне в этом, а, наоборот, изо всех сил старалась убедить в своей правоте.

 Словно выгораживала парня.

 Интересно, а почему Кирилла Чадаева еще никто ни в чем не заподозрил?

 Всем же известно о его отношениях с убитой.

 Почему так быстро взялись за Гришина – понятно. Занятная личность для любого отдела милиции.

 Но ведь и Чадаев тоже не особо смахивал на олицетворение святости. И где он теперь, поди знай. Ускакал, небось, в свою столицу – и точно не случилось ничего!

 А тем временем провинциальная артисточка, потеряв голову от любви, будет беспрестанно повторять как попугай: «Он был со мной! Весь вечер и всю ночь!»

 Мне, конечно же, вообще не надлежало думать ни о чем таком, что по праву принадлежало просвещенному уму Черныша и всех тех, кто с ним работал, - им бы разжевывать.

 Но когда это человек думал только то, что ему надлежит?  Да и предлог всегда найдется. В особенности при таких условиях, когда проблема сама тебя задевает, взяв за привычку странным образом влиять на твою мирную и безвредную жизнь. В результате чего вышло так, что я поставила решительную точку на работе журналиста, повела себя постыдно и безответственно, опустившись до кражи следственного снимка, при всем при этом меня едва не сровняли с асфальтом (чудное совпадение, не так ли? – сам господин Чадаев!)  А чего уж стоила щедрая доля презрения, отведенная мне юной театралкой!

 Отчасти и вино привнесло свою лепту, непривычно подогрев эмоции и заострив внимание на наиболее выдающихся в последнее время событиях, весьма неприятных и беспокойных. Попробуй тут не задумайся о том, что якобы тебя не касается!

 Чрезвычайно сложно уйти от подстрекающих мыслей, если они уже заявились. Наглости у них хватит достаточно, чтобы нагородить самые нелепые теории, окончательно все запутав и сведя в тупик. В три счета они уже разграфили мне схему мотивов и, покопавшись в версиях, практически склонили меня к подозрению о том, что Кирилл Чадаев и есть главный подозреваемый!

 И к чему только не приводит порою собственное воображение!

 Но твердо решив покончить с бессмысленными предположениями, гнать их в шею как можно дальше, я постановила для себя, что более не стану к ним возвращаться, по крайней мере, постараюсь.

 Ну, правда, что я – героиня детективного сериала, что ли, какая-нибудь Люся Комарова?

 * * *

 На экране ноут-бука все еще светилась последняя страница романа с триумфальным хеппи-эндом: граф и графиня зажили, наконец, в любви и согласии, рождая наследников один за другим, – в общем, как и подобает. На то она и бумага, чтобы выдумывать на ней беспрекословное счастье.

 Широко зевнув, я захлопнула крышку компьютера и отправилась в свою уютную белую спальню, чтобы как можно на дольше забыться сном…

                         *  *  *

 И вот я снова невеста.

 Невеста так залюбовалась собою в зеркале, что оторваться не может от собственной красоты. Щечки порозовели от волнения, глаза искрятся от счастья.

 И вдруг…

 Что это?

 На платье кровь!

 Невеста испуганно отпрянула от зеркала и обернулась.

 В нескольких шагах от нее стоит жених.

 – Ты неповторима, Аннушка, – говорит он с восхищением. – Царица цариц… Но ты поедешь в другой машине.

 – Нет, – кричит невеста с внезапно нахлынувшим страхом. – Не езжай туда! Умоляю! Не садись в машину, я очень тебя прошу! Егор, не езжай туда… Откажись от меня, откажись, но не езжай туда! Пожалуйста!

 – Все будет хорошо, – отвечает он спокойно.

 – Нет! Нет! Ты же знаешь, ты же знаешь, что не будет, – еще надрывнее кричит невеста, хочет броситься к любимому, но не в силах почему-то сдвинуться с места. Начинает истерично рыдать.

 – Я обещаю, все будет хорошо, – с нежностью повторяет жених. – Только платье одень другое… вот это.

 Он указывает на безумно красивое, обшитое жемчугом и дорогими камнями платье, что все время лежало рядом на кресле, но невеста не замечала его до того момента.

 – Но я хочу быть с тобой, – умоляет она, глотая слезы. – Только с тобой!

 – Знай, моя радость, я всегда буду любить тебя. Это платье – мой  подарок…

 * * *

 Где-то за кадром звучит голос отца:

 – Кто у нас самая хорошенькая девочка в мире?

 И мамин восторженный ответ:

 – Конечно Аннушка…

* * *

 И в тот же миг я очутилась в классе. И в точности как когда-то в школе – за первой партой.

 Молодая учительница быстро писала мелом на доске, попутно разъясняя грамматику.

 Рядом кто-то сидел. Девушка. Она прямо, не отрываясь, смотрела на меня, и я вынуждена была повернуться к ней, чтобы спросить, в чем дело.

 И лицом к лицу встретилась с Мирославой Липкой.

 Я изумленно вздрогнула, а она улыбнулась.

 – Ты же знаешь, зачем я здесь?

 Я ничего не  ответила, словно не могла говорить вообще. Но испытывала к ней удивительное тепло, будто девушка являлась мне самой близкой подругой, которую я очень любила.

 – Ты одна знаешь на все ответы, Аня, – сказала Мира загадочно, затем уверенно закивала головой и повторила: – Ты одна…

* * *

 Сон внезапно прервался, и я снова вздрогнула. Но уже от чего-то другого, постороннего.

 Я открыла глаза и застыла в безмолвном ужасе.

 В моей комнате был мужчина.

Глава 22

 Наверное, мне следовало закричать, поднять шум, звать на помощь.

 Я же только схватилась, прижимая к себе простыню, влипла в изголовье кровати и неотрывно смотрела на него.

 Кирилл сделал предостерегающий жест рукой:

 – Все нормально.

 Он сидел на стуле напротив моей кровати.

 – Что вы здесь делаете, – с силой выдавила я из себя.

 – Отнюдь не то, что вы подумали.

 Я оглядела свою спальню. Свет, бьющий из окна, свидетельствовал о том, что день наступил уже давно. Но я все еще не сбросила с себя липкую паутину сна и пребывала под впечатлением своих странных сновидений.

 – И все же…

 – Я пришел поговорить, – спокойно объяснил молодой человек. – Звонок на двери не работал, видимо, вы его отключили. Когда постучал, дверь оказалась открыта. Я подумал, что-то случилось. Может, вломились грабители… Вошел в коридор, осмотрелся, понял, что все тихо, никого постороннего нет, в гостиной тоже пусто. – Он сделала незначительную паузу. – А тогда увидел вас. Дверь в спальню распахнута и кровать видно, как на ладони. Конечно, вы спали. Но я, уж простите, вошел и сюда, убедиться, что это действительно так, что вы не лежите мертвой…

 – Мертвой? – удивилась я.

 Его брови многозначительно взлетели вверх:

 – Мы не живем на острове «Утопия», верно? И уйти просто так было бы уже не честно с моей стороны. Вы бы и не узнали, что кто-то приходил. Таким же образом кто угодно мог войти и выйти. Вот я и решил остаться, посторожить ваш сон. Спали вы, к тому же, очень неспокойно.

 Я взглянула  на него с откровенным недоверием.

 – И как долго вы «сторожите» мой сон?

 – Не беспокойтесь, я здесь не больше двух часов.

 – Целых два часа! И что же вы делали?

 Он был готов к подобному расспросу.

 –  Ждал вашего пробуждения.

 – Разве вас не учили предварительно звонить и предупреждать о визите? – проворчала я сонно и недовольно.

 – А вас не учили запираться на ночь, – парировал молодой человек все так же беспристрастно. – Думаете, будь я вором, насильником или, к примеру, убийцей, меня бы заботили тонкости этикета?

 – Я правда могла не запереться, с кем не случается... Но вам нужно было сразу же меня разбудить.

 Он невольно усмехнулся.

 – Чтобы на крики сбежался весь дом?

 – По-вашему, я такая пугливая? Что мешало мне сейчас заорать? Да и кто бы сбежался? Не смешите. – Я нетерпеливо заерзала в постели. – Может, объясните, наконец, что вы здесь делаете?

 – Конечно, – серьезно ответил Кирилл. – Надеялся встретить достойного собеседника.

 – Наверное, вы разочарованы.

 – Нисколько. –  От его взгляда у меня по коже пробежали мурашки. – Но, если хотите, чтобы я сейчас же ушел…

 Я почувствовала себя злой и невоспитанной девчонкой, промямлила что-то малоразборчивое, толи в знак протеста, толи извиняясь. Стала усиленно протирать глаза, чтобы уж наверняка проснуться, получив тем самым возможность полноценно изучить ситуацию.

 Кирилл встал. Высокий, мужественный, с гибким как у кошки телом.

 Снял курточку и предложил приготовить кофе. Я невольно задержала на нем взгляд.

 – Кофе закончилось. Не умею обращаться с ним рационально.

 – Ничего, в этот раз я угощаю, - отозвался он загадочно и побрел на кухню.

 Что тут происходит, спрашивала я себя, вставая с кровати, одевая поверх пижамы длинный вязаный джемпер. Человек, которого я знаю всего-то пару дней, готовит мне кофе в моей же кухне? Я, наверное, все еще сплю!

 Когда я решила взглянуть на себя в зеркало, меня пробила внезапная дрожь…

 Там я тоже стояла в белом, во сне…

 О, мой сон!

 ЕГОР!!!

 Я не заметила, как в комнате снова появился Кирилл и подал мне горячую чашку. Рука подвела меня, обмякла – и чашка полетела на пол. На белоснежном ковре мгновенно возникло уродливое темное пятно.

 Я смотрела на это словно через небольшую призму.

 Потом на пятно упало полотенце, и мужчина прикоснулся к моим плечам:

 – Анна? У вас тремор рук.

 – Еще не полностью проснулась. – Проговорила чужим, отдаленным голосом. – Пойду в душ…

* * *

 Холодные струи резко впились в кожу, дыхание сковало, мышцы на секунду парализовало. Я быстро выдохнула и горячая волна ударила в голову, появился приток внезапной энергии, а вместе с ней – ошеломляющая боль в груди…

 Я присела в ванной, сжалась комком и поняла, что плачу.

 Егор не снился мне уже больше года!

 Но через несколько минут заставила взять себя в руки.

 Насухо обтерлась полотенцем, одела халат.

 Не думать о нем. Не думать, приказала себе мысленно.

 Не сметь!

 Нельзя!

 Ты понимаешь?

 НЕЛЬЗЯ!

 Там, в гостиной, тебя ждет человек, который ничего об этом не знает. Он просто хочет поговорить.

 Пускай.

 Ты его выслушаешь.

 Главное, не давать волю тому, что так болит…

 Не думай о сне!

 Не думай! Не думай!

* * *

 Кирилл стоял у балкона и смотрел на улицу. Услышав шаги, он обернулся и окинул меня изучающим взглядом.

 Я натянуто улыбнулась.

 – Ну, о чем вы хотели поговорить?

 Заметив на столике свежую порцию кофеина, я взяла чашку и примостилась на край дивана. Молодой человек продолжал внимательно следить за моими движениями.

 – Все в порядке, – уверяла я жизнерадостно. – Уже проснулась.

 Он подошел и сел рядом.

 – Может, я вас смущаю…

 – Глупости! Говорите.

 Он какое-то время молчал. Мрачный, темный, загадочный. Лоб прорезала глубокая вертикальная  складка.

 – Вы ходили на похороны из любопытства, или знали Миру?

 – Не обязательно знать человека, чтобы просто сочувствовать…

 Кирилл кивнул, будто именно на такой ответ и рассчитывал.

 – А где были вы? – спросила я.

 – Есть одно тайное место за городом. Мы там часто прятались с Мирой, чтобы побыть вдвоем.

 – Мне очень жаль, – сказала я то, что подобает в такой ситуации. – Но почему вы выбрали меня для беседы? Мы ведь почти не знакомы.

 – Вы правильно заметили тогда, я чужак в этом городе. Выгляжу подозрительно, веду себя подозрительно, хотя все прекрасно знают, что это тот самый актер из столицы, и с радостью просят автографы... Вы кажетесь мне такой же чужачкой здесь, как и я, а потому внушаете доверие. После того, как человек едва не погиб под твоими колесами, трудно утверждать, что мы не знакомы… Еще мне известно, что вы лишь немногим меня младше, из чего следует, что было бы логичнее перейти на «ты».

 – Согласна. Глупо продолжать выкать, изображая манерности. Но чем я могу быть полезна? Криминальными новостями я больше не располагаю, ты знаешь.

 – Ни за что бы не согласился говорить с журналистом, не думаю, что стоит объяснять причину… Хорошо, что ты не имеешь отношения к той никчемной газетке и к той смехотворной  рубрике про угоны машин и кражи кошельков.

 – Межу прочим ту рубрику я выбрала сама, и не такая уж она была смехотворная, – заметила я с максимальной беззаботностью.

 – И главное, не касалась театра, правильно? – Он смотрел на меня в упор.

 Меня насторожил этот вопрос, тон показался слишком категоричным. Тема заходила в опасную зону, и я поспешила ее оборвать:

 – Так или иначе, в мои планы не входило делать карьеру в «Информе», – заключила я с ударением.

 – Понятно. И как давно ты приехала из столицы? – Он продолжал сверлить меня глазами.

 Дальше должно было последовать: «Почему ты вернулась?». Но я не собиралась обсуждать с ним подробности своей личной жизни.

 – Давно. Но ты же здесь не для того, чтобы говорить обо мне.— И тут же постаралась увильнуть в другом направлении. – Я слышала, ты сам пишешь пьесы, ставишь спектакли. И вроде бы недавно делал новую версию «Снежной Королевы». Мне об этом рассказывал один знакомый, сама я не имела возможности посмотреть, все время занята переводами…

 – Этот знакомый – рыжий клоун из «Информа»?

 – Федя не клоун, слегка… эксцентричен, вот и все.

 – Он написал рецензию. Хвалебную, но, в целом, без сути. Наверное, потому, что во время интервью в большей степени говорил он сам. Основой постановки была знаменитая сказка, но называлась она «Голос сердца», чего твой Федя не заметил, надо думать, просто не усмотрев афиши, и банально описал ее как «Снежная королева». Я всегда по-своему понимал эту историю. И потому предоставил свою версию. Герда – символ чистоты, ума, терпения, неимоверной силы духа! Образ хрупкой девушки с бесстрашным сердцем не может не восхищать. Не каждый согласиться пройти буквально все круги ада, чтобы вернуть свою любовь…

 – А Мира? Она была похожа на Герду?

 – На сцене? Да, она отлично подходила на эту роль, я сразу же принялся за постановку, только ее увидел…

 – Но в жизни все наоборот?

 – В жизни… получилась Шекспировская трагедия.

 Его глаза стали холодными и неподвижными, устремившись в невидимое пространство, черты лица резко обострились.

 – Не могу поверить, что все кончено. И не могу смириться… Не понимаю, почему планета до сих пор не рухнула. Все стало отравленным, безжизненным, пустым. Одна фальшивка вокруг – декорация из картона и пластилина! Как можно продолжать жить? У кого я еще могу спросить об этом. – Он повернул ко мне лицо, которое не просто вопрошало, а молило. – Как найти силы, чтобы жить дальше?

 Кровь едва не закипела у меня в ушах от внезапно подскочившей температуры. Острая боль, похожая на судорогу пронзила все тело, от чего я сцепила руки в замок, чтобы окончательно не потерять над собою контроль, превозмогая эмоции с невероятным трудом… и все же пытаясь сделать вид, что не понимаю, о чем он говорит.

 – Почему у меня? – выдохнула чуть слышно.

 Всего лишь несколько секунд Кирилл раздумывал, но тот момент показался мне несравним даже с вечностью. Наконец он произнес:

 – Я знаю, что случилось с тобою два года назад.

 Теперь, на смену пульсирующего пожара, явился пронзительный холод. Я перестала одновременно ощущать и собственное тело, и собственное дыхание, и почву под ногами, и вообще все вокруг.

 – Когда-то я взахлеб читал все статьи Анны Гром – неповторимого театрального критика. Но вдруг они просто исчезли, как и сама автор. Газеты кричали о страшном происшествии, ходили слухи, что журналистка покончила с собой… И совершенно неожиданно, при таких странных обстоятельствах, я встречаю ее здесь, в далекой провинции. Неужели это тот же человек? И… Каким образом? Я хочу знать, как ты сумела найти силы, чтобы жить дальше после всего, что случилось? Объясни мне, Анна! Никто не поймет меня так, как ты. Я слышал сегодня, как во сне ты звала его по имени. Егор! Но как ты сумела смириться… смириться с тем, что его убили просто на твоих глазах, в день вашей свадьбы…

 – Замолчи!!! – Закричала я в истерике, закрывая уши руками, стараясь заглушить стук вырывающегося из груди сердца. – Пожалуйста, замолчи! Уйди! ОСТАВЬ МЕНЯ! УЙДИ!!!

 * * *

 Он не знал, он не мог знать, что слова его послужат детонатором…

 Но когда бомба взорвалось, было уже слишком поздно.

 Реакция последовала необратимая.

 В тот миг я его возненавидела.

 Кирилл коснулся того заветного места в моей памяти, что жила все это время, как раковая опухоль, всегда оставаясь со мной, никуда не исчезая… но была заглушена и притуплена тысячью нечеловеческих усилий…

Глава 23

 Будучи студенткой всего лишь третьего курса государственного университета, я писала уже для многих солидных издательств. Мое имя кое-где узнавалось, мне охоче доверяли сложные задания, поручали довольно большие репортажи и интервью.

 Больше всех меня интересовал журнал «Прайм тайм», потому что попасть в его штат, стать членом особенной касты журналистов являлось сумасшедшим достижением, это моментально выдвигало тебя в ряды самых лучших, самых знаменитых и высокооплачиваемых авторов страны, открывало бесконечные возможности, выбрасывало на самый верх. В общем – давало безлимитную путевку в жизнь!

  И вот, наконец, фортуна мне улыбнулась.

 А иначе, чем подарком судьбы это не назовешь, хотя немало было приложено к тому и собственных усилий.

 Однажды вечером мне позвонила знакомая корреспондентка, настоящая акула журналистики, и попросила сделать вместо нее репортаж для того самого журнала.

 Помниться, я только привалила домой на съемную квартиру, где жили еще две студентки. День выдался тяжелым, я гоняла с заданиями весь день, валилась от усталости и при том понимала, что ничего ценного так и не выбегала. Но усталость как рукой сняло, только я услышала долгожданную весть.

 Итак, терять нельзя и минуты!

 В центре столицы открывалась шикарная гостиница, и пресс-конференция по этому случаю должна была вот-вот начаться.

 Я быстро переоделась в вечернее платье и помчала на всех парах.

 На нервах перепутала название улицы, заблудилась, отдала последние деньги на такси и, наткнувшись на пустой банкомат, добиралась до назначенного места пешком.

 И, конечно же, на пресс-конференцию я опоздала.

 Удивительно, но никто не стал размусоливать интервью на два часа, – огромная радость для всех присутствующих там журналистов, и просто колоссальный облом для меня.

 Я не смела даже поверить в такой провал. Возможно, это мой единственный шанс, проворонить его  – значило казнить себя тут же, на месте!

 И в то же время, в гостиницу я попала в разгар массовой вечеринки, сродни которой в жизни еще не видела.

 Несколько тысяч народу, все сливки столичного бомонда: артисты, политики, научные деятели; много зарубежных знаменитостей и даже несколько мировых звезд…

 Журналисты, телекамеры… Мерцание ярких лампочек в перекличке со сверкающей роскошью.

 Оказавшись внутри вип-стихии, в первую минуту я остолбенела.

 Во вторую – чуть не визжала от восторга.

 А  в третью, попав в объектив одной из камер, ослепнув от фотовспышки, мигом припомнила о причине своего пребывания на этом «чудо-острове».

 Нужно было что-то срочно предпринимать, любою ценою написать о событии.

 Я стала усиленно вливаться в круг уже прилично подпитых коллег, выспрашивала информацию у посетителей. Тут и там задавая вопросы о мероприятии, старалась произвести впечатление человека, который и так уже все знает, и якобы поддерживаю разговор. Но люди в большей степени просто веселились, им не интересно было обсуждать уже пережеванные детали про гостиницу и ее владельца.

 Музыка заглушала разговоры, гримела с такой силой, что голова моя пошла кругом, и усталость, к которой уже примешивалось отчаяние, нахлынула с новой силой.

 Раскручивать знаменитостей на несколько скупых реплик не имело резона, они уже с трудом способны были реагировать на телекамеры.

 Заказав какой-то популярный мексиканский коктейль, – кажется, уже второй по счету, – я отправилась вглубь здания, чтобы приглядеть укромное местечко и хоть немного передохнуть. На втором этаже нашлось подходящее место в небольшом красивом холле, где ютились удобные кожаные кресла. Кокой-то мужчина беседовал там по мобильному телефону.

 Незаметно присев в уголке, я разложила на коленях блокнот с записями, пересмотрела их – и только разочарованно вздохнула. Не густо!

 Мужчина неожиданно повернулся и посмотрел на меня с нескрываемым любопытством.

 – Такая скучная вечеринка, – спросил он.

 Ну вот, подумалось с раздражением, ни минуты покоя. И без того сегодня день неудач, так тебя не прекращают клеить при каждом удобном случае.

 Изобразив искусную мину, мол, «ни то, ни се», я втайне надеялась, что демонстрация явной неприветливости, без лишних усилий избавит меня от его внимания.

 Но как бы не так!

 Вместо ожидаемой капитуляции, незнакомец приблизился и примостился в соседнее кресло. Увидев у меня на груди бейджик с пометкой «пресса», удивился:

 – Такой молодой журналист? Странно, что я не заметил вас на пресс-конференции.

 Во мне вдруг загорелась надежда, что статью еще можно спасти.

 – Вы там были?

 – Да, я там был. А вы, значит?..

 – А я опоздала, увы. И теперь нет никаких шансов, разве что… у вас отыскалась бы свободная минутка, и вы не сочли большим трудом пересказать мне содержание пресс-конференции. – И улыбаюсь своей особенной, ангельской улыбкой, рассчитанной на то, чтобы очаровать и сломить, выведать самое сокровенное.

 – Охотно. – Его улыбка стала еще шире, обнажив великолепные белые зубы. По тому, как свободно он откинулся в кресле, можно было судить, будто у него бесконечный запас времени и ничто не помешает просидеть тут хоть целую ночь. – Для какого издания вы работаете?

 – Для «Прайм тайм», – сообщаю со сладкой  гордостью, которая так и отлетает от зубов.

 – Ого! Какие юные корреспонденты в «Прайме». Очевидно, первое задание, очень ответственное?

 – Угадали. – Самая милая улыбка, на которую еще хватало сил. – Если не завалила.

 – Какой не достает информации?

 Ну наконец-то!

 – Про владельца. – Я заглянула в свои записи, как в шпаргалку на экзамене. – Егора Панина. Вы его знаете?

 – Конечно, при том – очень хорошо. Вам действительно повезло, я могу рассказать все, что нужно и про владельца и про гостиницу.

 – Это правда, что он начинал с продажи недвижимости?

 – Именно так. Но дело давнее, тогда он был еще студентом. Как там в фильмах говорят? Сумел с нуля создать империю!

 – Сколько же на это ушло времени, – пошутила я, раздобренная его подкупающей откровенностью. – Человек полстолетия, наверное, стремился к этому. Если только деньги не упали на него с неба. Ведь чтобы такое выстроить, – я обвела взглядом холл, – нужно, как говорят в фильмах, быть как минимум боссом итальянской мафии.

 – Или хорошо работать мозгами, – добавил мужчина сквозь смех.

 – Это точно не помешает, – снова пошутила я, попутно задумываясь о той бурде, что подмешали мне в коктейль.

 – Но главное – хватка, – продолжал мужчина. – Потому что если тебе не представился случай стать боссом итальянской мафии – ответственности при этом становится не меньше.

 – Хочешь жить – умей вертеться, – бравурно прокомментировала я.

 – Определенно! Это будет заголовком?

 – О нет, что вы, «Прайм» такого не примет. Нужно что-нибудь особенное. Это же открытие фешенабельной гостиницы, а не захудалой столовки для студентов. Но пока статья не готова, сложно сообразить для нее меткое название.

 – Я, кстати, хорошо знаком с главным редактором, с Анатолием Францевичем.

 – Что ж, – сказала я еще более  радостно, – тогда прошу не докладывать ему о моих шутках, иначе меня уволят, не успев принять на работу.

 – Все зависит от того, как вы справитесь со статьей, – заметил мужчина. – А что касается Егора Панина – все очень просто. Существуют инвесторы, которые с удовольствием принимают участие в масштабных предприятиях, вроде этого.

 – И кто должен проживать в отеле? Ведь он предназначен для особой клиентуры?

 – В основном – да, но не только. Номера есть и для среднего класса… В столицу часто приезжают солидные персоны, туристы. К примеру, на фестивали и кино-форумы слетаются тысячи знаменитостей, их пребывание здесь оплачивается спонсорами, а апартаменты они требуют, как для монархов. Такая гостиница не будет пустовать.

 – Внизу приличная сцена, – вспомнила я не  без восхищения.

 – Да, целый концертный зал. У владельца много друзей в шоу-бизнесе. Есть залы для корпоративных встреч…

 Слушать этого человека оказалось одно удовольствие. Складывалось впечатление, что никто другой не поведал бы мне и половины столько важных вещей о гостинице. Тому сопутствовал и голос незнакомца – ровный, низкий, мелодичный, и весьма располагающая манера говорить – улыбаясь, с четкой интонацией и точной формулировкой мысли.

 В итоге, когда тема была изложена с исчерпывающей полнотой, мне не хотелось прерывать беседу, слушать и дальше начиненные сочным юмором истории. Но тогда плакала бы моя статья и я вместе с ней. Так что, пришла пора завязывать с расслабухой.

 Поставив в блокноте точку и поблагодарив мужчину за помощь, я вдруг спохватилась, что мы так и не представились друг другу.

 – Ох, простите мне мою невежливость! Меня зовут Анна Гром.

 – Анна Гром, – сказал он так, словно пробовал звук на вкус. – Какое замечательное имя для журналиста. – И сразу же протянул мне руку для пожатия. – Егор Панин. Можно просто – Егор.

 Я замерла в шоке, чувствуя, как краска стыда заливает лицо до самих корней волос. Ему же, напротив, было несказанно весело.

 – Я вас удивил? Не старый, не толстый, не лысый?

 – О-о... – На большее я в тот момент оказалась не способна.

 – О-о? Замечательный комментарий.

 О, Боже, со стоном прокомментировала я про себя, надо же показать себя такой дурой! Непрофессиональной дурой, к тому же!

 Передо мной сидел молодой, удивительно красивый мужчина едва за тридцать, в дорогом костюме, излучающий сногшибательную сексуальную энергию. Владелец всей этой роскоши! Акула бизнеса! Невероятно!

 А я – так просто школьница в своем коротеньком вечернем платьице, которая разболталась, как от первого в жизни алкоголя.

 – Мне очень неудобно за этот глупый намек, – призналась я растерянно.—Теперь меня точно уволят.

 – Ну что вы! Вы меня развеселили сегодня, как никто. До чертиков надоели все эти напыщенные интервьюеры.

 Могу представить, подумалось мне с еще большим стыдом, я позабавила вас на славу. Надолго, наверное, запомните, какими глупыми бывают «юные корреспонденты».

 Я быстро поднялась и, уловив изучающий взгляд, скользнувший по моей фигуре, попыталась одернуть платье, которое неожиданно показалось слишком коротким, даже вульгарным.

 – Ну что ж… Приятно было познакомиться. Благодарю за то, что уделили мне время. Теперь, если не возражаете, я пойду писать статью.

 – Вы собираетесь домой? Тогда разрешите я вас подвезу.

 И хоть голос мужчины звучал серьезно, я все же боялась взглянуть на него и увидеть в этих замечательных серых глазах насмешку.

 – Но у вас же гости, - сказала я неуверенно.

 – Гости? – Возразил Егор. – Они уже давным-давно забыли обо мне. Никто и не заметил, куда я подевался. Я в самый раз собирался уезжать. Пускай веселятся, а у меня работа с утра. Так что, самое время по домам.

 Часы показывали ровно двенадцать, и я почувствовала себя почти что золушкой: в полночь я получила весь необходимый для работы материал и, в придачу ко всему, принц увез меня с бала на своей дорогущей «майбахе».

 Машина остановилась у подъезда. Я торопливо попрощалась и побежала писать свою судьбоносную статью. Начертала ее на одном дыхании, а когда перечитывала утром на свежую голову, просто диву давалась, такая она получилась яркая и объемная, та легкость и задорность, с которой я получила сведения, воплотились в ней от начала до конца.

 Оставалось только впечатлить Анатолия Францевича.

* * *

 Когда статья вышла в свет, редактор «Прайма» собственнолично похвалил меня и поздравил с дебютом.

 Поздравление пришло еще от одного человека – в виде необъятного букета красных и белых роз, внутри которого местилась открытка с подписью «Егор».

 Моему счастью просто не было предела!

 Началась серьезная карьера.

 Я стала вхожа в самые недосягаемые круги общества.

 Личная карточка с логотипом «Прайм тайм» служила пропуском на любое мероприятие или вечеринку, вызывала симпатию самой незаурядной публики.

 В таких местах я иногда сталкивалась с Егором Паниным.

 Мы много обсуждали различные темы, держались по возможности неподалеку друг от друга и переглядывались, как старинные друзья.

 Несколько раз он приглашал меня на ужин, но я отказывалась.

 Мои подруги говорили, что я идиотка.

 – Отказывать такому мужику? Ты хоть представляешь, что значит для многих просто добиться его внимания?

 Все это стоило приличных нервов.

 Никакой своей подруге я бы ни за что не призналась, что в девятнадцать лет я еще не имела ни с кем серьезных отношений.

 Да они бы не поверили. А на крайний случай – громко и долго хохотали бы, сделав из этой новости отменную сенсацию в кругу общих знакомых.

 Я позволяла себе интрижки, часто флиртовала и кокетничала с молодыми людьми, ходила с ними в клубы и на вечеринки. Но на том все и заканчивалось. Мне нередко приходило на ум, что каждый из них, вероятнее всего, думал, что я отказываю только ему лично, а с другими не привередничаю.

 Меня же это только забавляло.

* * *

 Однажды я все же согласилась пойти с Егором в театр.

 Здесь он угадал мою слабость.

 Мы сидели в ложе для вип-персон, с того места открывалось просто сказочное зрелище. Вся сцена как на ладони, видно каждый жест, слышно каждый вздох артиста. Заворожено наблюдая действие, я едва сама не участвовала в нем, не могла оторвать глаз, похожая на ребенка в цирке.

 Егор втихомолку наблюдал за мной и не переставал тешиться.

 – Аннушка, радость моя, ты стремишься разглядеть все пломбы актеров или попросту решила вывалиться из балкона?

 В какой-то момент я схватила его за локоть и, чуть не млея, возбужденно зашептала на ухо:

 – Я всегда мечтала писать об этом! Представь: спектакли, премьеры, бенефисы… О-о, это просто сказка!

 – Кто бы мог подумать, – улыбался Егор.

 – О да, да, да! Невозможно выразить словами. Но моя душа в такие моменты словно попадает в рай. Я, безусловно, обожаю свою работу, но театральное искусство так близко моему сердцу, словно я рождена для него.

 – Сума сойти! Я еще не видел, чтобы женщина так заводилась от театра. Ты абсолютно права – невозможно выразить словами…

* * *

 На той же неделе Анатолий Францевич неожиданно отправил меня делать репортаж о новой премьере и даже поделился своим замыслом создать специальную рубрику на несколько страниц журнала, посвященную исключительно тематике театра.

 Коллеги злостно щурились мне вслед, высказывая друг другу спорные догадки о том, с кем же спит эта недоросль.

 А я ни секунды не сомневалась, кто мог порекомендовать меня главреду «Прайма».

 Егор напоминал волшебника, который без труда угадывал и исполнял самые сокровенные мои желания.

 Сердце рвалось из груди, когда я позвонила ему, чтобы выразить признательность.

 – Бездарщине никто не поручает такое дело, ты же меня понимаешь? – ответил он серьезно.

 – Егор, я не представляю, чем я могу отблагодарить тебя.

 – Поужинай со мной сегодня.

 Я на мгновение замешкалась.

 Вот и приехали.

 Выходи.

 Или ты думала, что такой мужчина станет просто так водить тебя на спектакли и помогать с карьерой?

 Какая редкая наивность!

 И все таки я согласилась.

 – Девочки, что мне делать, – спросила у подруг, жутко мучаясь и не переставая воображать финал этого вечера.

 – Да что у тебя с мозгами, – твердили они в унисон. – За ночь с Егором Паниным и убиться не жалко! А она раздумывает, что ей делать! Ты сама должна хвататься за любой предлог, лишь бы переспать с ним. И не меньше тысячи раз. Смотри, а то перегнешь палку, возьмет и передумает…

 На протяжении всего ужина у меня все сыпалось из рук, волнение не покидало ни на минуту. И дело было не в том, что я ему что-то должна. А в том, что я сама хотела…

 Егор расспрашивал меня о людях, с которыми я успела познакомиться, о новых заданиях, идеях, у кого брала интервью после назначения. Я вела себя при этом крайне невнимательно, растерянно, и, естественно, он догадывался о причине моего беспокойства.

 Когда вечер подошел к концу, он просто привез меня домой, и легонько коснулся губами щеки.

 – Спасибо за ужин, Анна Гром. Я провел незабываемое время в твоем обществе.

 И это все?

 Я не сумела скрыть своего удивления.

 Егор улыбнулся.

 – Твое лицо порою – раскрытая книга. Можно с легкостью прочесть все мысли.

 Я опустила глаза.

 – Но я еще не встречал таких открытых людей. Искренность в наше время, как редкий алмаз. Никогда и никому не позволяй этим пользоваться…

 После того случая во мне словно все перевернулось.

 Перевернулся весь мир – как внешне, так и внутренне.

 Я не переставала думать о нем ни днем, ни ночью.

 Где бы я не находилась, голова то и дело поворачивалась, в надежде на случайную встречу. Повсюду ощущалось его присутствие, почти в каждом прохожем мне мерещился его силуэт.

 Если видела высоко мужчину со светлыми волосами и пронзительными серыми глазами – в сердце царапалась невыносимая тоска.

 Со мною ничего подобного еще не происходило.

 Я заболела.

 Меня изводила лихорадка под названием «Егор Панин».

 – Будь осторожна, – предупреждали подруги. – Влюбишься – беды не оберешься. Он уже был женат, у него есть ребенок. Хищник – одним словом.

 Но тот хищник казался мне ближе и роднее всех на свете.

 В момент, когда я нуждалась в нем, как в воздухе, он, напротив, будто нарочно избегал меня.

 Не в силах терпеть эту пытку дальше, я решилась позвонить ему накануне своего дня рождения.

 – Заветное двадцатилетие, – обрадовался Егор. – Желаешь как-то особенно отпраздновать юбилей? Закатишь безумную вечеринку в клубе, напьешься, станцуешь голой на столе?

 – Нет, никаких крайностей. В этот день я хотела бы обойтись без шума и друзей.

 – Правда? Почему же так?

 – Потому что хочу провести вечер с одним очень важным для меня человеком.

 – М-м? И кто такая драгоценность?

 – Некто действительно особенный. При нашей первой встрече я приняла его за другого, и едва не обозвала старой жирной развалюхой.

 – Ты со всеми так знакомишься, – отшучивался Егор, прекрасно понимая, кого конкретно я имела в виду.

 – Это был бы лучший для меня подарок.

 – Ты уверена?

 – Более чем!

 – Тогда я отменю запланированные на завтра встречи…

* * *

 Итак, я сама заказала столик в модном ресторане, купила ослепительное красное платье, волосы собрала в потрясающую сексуальную прическу и весь вечер наслаждалась его восхищенными взглядами.

 Мы пили шампанское и очень долго беседовали.

 Он поведал, как женился на одной хорошей девушке, но вскоре понял, что она его не любит, а вышла замуж по той простой причине, что являлась лишним ртом в собственной семье. Он предложил ей не мучить друг друга и развестись. Она согласилась. Егор купил для бывшей жены и сына большую отдельную квартиру в лучшем районе города и помог женщине открыть ресторан, о котором она всю жизнь мечтала. Они остались хорошими друзьями.

 С сыном он виделся когда хотел, ребенок рос в достатке и не чувствовал себя обделенным   отцовским вниманием.

 – Но я все еще надеюсь, что встречу свою половинку, – мечтательно поделился Егор. – Я знаю, она рядом…Кстати! У меня ведь есть для тебя подарок! Поехали, покажу.

 Я не ждала никаких подарков.

 Он со мной – чего еще желать!

 Но мы сели в машину, и он попросил меня завязать глаза.

 – Зачем?

 – Потому что сюрпризы нужно показывать неожиданно, а как это сделать иначе? Спасибо романтикам за гениальное изобретение.

 И в руках его возник длинный шелковый шарф белого цвета.

 – Позвольте, мадмуазель…

* * *

 Мы куда-то приехали.

 Он вел меня под руку и все время придерживал, как ребенка. Я безустали смеялась, голова вертелась от шампанского. Когда возникло чувство, что земля уезжает из-под ног, а в животе резко защекотало, я ухватилась за его плечи и вскрикнула.

 – Спокойно, – предупредил Егор, – мы не одни в лифте.

 И…о, Боже!

 От него пахло раем!

 От него веяло раем!

 Я не могла оторваться, припав головою к его щеке.

 Хотелось увидеть его эмоции, но глаза по-прежнему оставались плотно завязаны.

 – Приехали, – сказал Егор и повел меня дальше.

 Туфли утопали в мягком ковре, что почти не оставляло сомнений, что мы идем по длинному коридору гостиницы. Затем мы остановились и раздался короткий звук открывшегося замка. Егор подтолкнул меня немного вперед и снял повязку.

 Это был номер-люкс с шикарной мебелью и изысканным дизайном.

 Подобную красоту я могла видеть до сих пор разве что в дорогих журналах…

 Просторная гостиная, большая светлая спальня с королевской кроватью под балдахином, огромная ванная.

 Окна – на всю стену, от пола к потолку! Казалось, что находишься просто где-то посреди неба…

 Пол, покрытый вишневым ковром, был почти сплошь усыпан разноцветными воздушными шарами.

 – Ничего себе, – выдохнула я пораженно.

 – Все, что душе угодно. Сервис – по высшему классу.

 – И джакузи есть?

 – И джакузи.

 – Невероятно!

 – А самое главное, – презентовал Егор, – теперь это все твое!

 Я поглядела на него в немом изумлении.

 – Твоя новая квартира, – пояснил он торжественно. И открыл обтянутую красной тканью шкатулку на столике у зеркала-трюмо, достав от туда свернутые трубочкой бумаги.

 – Мой подарок.

 – О, нет…

 Я отпрянула от него и дико замотала головой.

 – Не думай, что я соглашусь на такое.

 – Поздно, – Егор сверкнул улыбкой победителя. – Здесь стоит печать нотариуса. Апартаменты на имя Анны Гром.

 – Но я не могу! Это слишком… Господи! Я не заслужила такого подарка!

 – Девочка моя, – сказал он проникновенно. – Ты стоишь намного большего. А я… могу дать тебе лишь самую малость.

 Я почувствовала, как глаза мои наполняются слезами. Отошла в сторону и присела на кровать. Глупо было плакать, но я оказалась так поражена, что не смогла себя сдержать. Оглядывая всю ту роскошь, не верила собственным глазам. Чем же я такая особенная, чтобы дарить мне такие подарки?

 На плечи опустились руки Егора.

 – Почему ты плачешь?

 Я ничего не могла ответить.

 Он аккуратно вынул шпильки из волос и они свободной тяжелой волной скользнули вниз. Его пальцы распрямляли и гладили пряди так бережно и нежно, будто он боялся, что я всего лишь видение, способное раствориться от любого неверного жеста…

 – Я бы никогда не подарил ничего подобного человеку, не стоящему того.

 – Но я…

 – Ты особенный для меня человек, разве ты этого еще не поняла, Анна? Я бесконечно благодарен небесам за нашу встречу. И если ты плачешь – пусть это будут слезы счастья. И для меня стало бы счастьем, если бы мои чувства к тебе имели хоть какую-то надежду на взаимность.

 Я стремительно поднялась и повернулась к нему лицом.

 Изнутри рвались тысячи горячих молний.

 Хотелось кричать, кричать ему о своей любви на весь мир!

 Егор прикоснулся к моей щеке губами и поймал стекающую слезу.

 Я не могла говорить. Зато он мог читать меня, как книгу. И еще никогда я не была столь открыта!

 И снова возникло ощущение рая: в его дыхании, в его поцелуях, в его нежных руках и прикосновениях.

 Я воспарила над землей блаженным духом.

 Обхватив его шею руками, отдалась невесомости всем существом, крепко прильнув к любимому, стремясь исчезнуть в нем навсегда!

 И у нас не осталось больше тел.

 Мы слились в абсолютность - не  осталось ничего физического.

 Растворились на атомные частицы, стали воздухом, огнем и водой. Заняли собою все пространство поднебесья.

 А когда вернулись на землю – по отдельности нас уже не существовало…

 * * *

 Два счастливых года пролетели, как одно мгновение.

 На день всех влюбленных Егор снова завязал мне глаза. Эта традиция «романтиков» всегда мне очень нравилась и означала, что он собирается чем-то удивить.

 В тот раз меня ждала благоухающая ванна из лепестков роз.

 – Ох, – призналась я умиленно. – Ты получил меня всю, без остатка, и все равно умудряешься покорять снова и снова.

 – Но это еще не все. – Признался он загадочно.

 Собственноручно раздев и усадив меня в ванную, Егор запрыгнул следом в своем безупречном деловом костюме, подняв настоящий фонтан из брызг и лепестков.  Я вскрикнула от неожиданности и разразилась хохотом, но он уточнил сквозь смех:

 – Нет, любимая, это тоже еще не все!

 Он отлепил со щеки алый лепесток и затейливо подмигнул. Но буквально сразу же посерьезнел и, как по волшебству, в руке его возникла маленькая бархатная коробочка.

 В животе моментально защекотало от волнения, словно джакузи вдруг оторвалось от земли и полетело, как выпущенная в космос ракета. Еще через мгновение крышечка приоткрылась и изысканное платиновое кольцо засверкало слепящим взор бриллиантом.

 – Я подумывал о том, чтобы прыгнуть с парашютом, или что-то в этом роде, честно… Но мы столько времени проводим в джакузи, что оно для нас уже почти как родственник. Можно было разыграть тебя, сейчас так модно. Но из всех вариантов, этот все равно показался мне самым сокровенным. ; Он сделал небольшую паузу, и только это немного выдавало его волнение. И наконец решительно, на торжественной ноте произнес: ; Анна Гром, я хочу, чтобы ты стала моей половинкой. Моей женой. Ты согласна?

 Я закричала, млея от счастья, и бросилась на него с жаркими, несдержанными поцелуями:

 – Да! Да! Да!

 Знай я в тот миг, что  ждет меня впереди, сиганула бы из окна своих шикарных апартаментов немедля!

 Чтобы это счастье никогда не закончилось…

* * *

 Мои подруги рыдали, когда поздравляли меня:

 – Ну надо ж быть такой везучей!

* * *

 – Я выхожу замуж, – кричала я в трубку телефона, обрушивая неожиданную новость на своих шокированных родителей. – Мам, пап, у вас просто обалденный зять! Я так счастлива, вы даже не представляете…

* * *

 С Егором мы не разлучались ни на миг, пока готовилась свадьба.

 Две недели не выходили из номера, забыв про весь окружающий нас мир. Лишь за сутки перед торжественным событием нам пришлось разлучиться – таков обряд, жених не должен видеться со своей невестой за день до свадьбы.

 Это стоило диких усилий. Я предложила наплевать на традицию. Но Егор настаивал, что все обязательно должно пройти только в лучшем виде…

 В день бракосочетания подруги помогали мне наряжаться, а я непрерывно улыбалась и вообще вела себя, как под кайфом от счастья.

 Потом мы сели в белый лимузин.

 Егор Ехал в другом лимузине, в точно таком же. Назад мы возвращались бы уже вместе…

 Длинный свадебный кортеж растянулся вдоль центральной улицы столицы, каждая машина сигналила, поднимая такой рев, будто через город шефствовало огромное стадо слонов.

 Машина Егора поравнялась с моей, стекло опустилось и я увидела своего любимого.

 Мы обменялись воздушными поцелуями.

 Последними поцелуями в нашей жизни…

* * *

 Лимузин невесты приехал на несколько минут раньше.

 Я ждала его у входа в ЗАГС.

 Вот появился и он.

 Вышел из машины.

 Счастливый, в белом смокинге, светящийся просто неземным светом.

 Я по-привычке залюбовалась, с трепетом и гордостью понимая, что он – мой.

 И внезапно прозвучало два выстрела.

 Обе пули попали просто в сердце.

 Егор упал замертво.

 Послышались крики. Я закричала тоже. Рванулась к нему, но меня кто-то попытался удержать, боясь, что стрельба возобновится.

 Я отшвырнула от себя нескольких человек с такой легкостью, словно они были тряпичными куклами.

 Что происходило дальше, я уже не помнила.

* * *

 Открыла глаза и увидела потолок своего номера.

 Мама дремала в кресле. Папа в прихожей с кем-то разговаривал.

 Я поднялась, совершенно не ощущая земли. Не пошла, а поплыла, как нечто бестелесое… Вошла в ванную и заперлась. Залезла в джакузи и бритвой Егора вспорола себе вены.

 Я не чувствовала ни боли, ни страха.

 Вообще ничего.

 Кровь потекла быстрыми густыми потоками, слишком темная, слишком густая…

 Я знала, что вместе с ней из меня выходит жизнь, а это значило, что скоро я увижу своего любимого… И теперь нас ничто не разлучит.

 Разлучить могла только смерть.

 А сделать это дважды она не сможет…

* * *

 Какое же разочарование постигло меня, когда вновь открыв глаза, я не увидела Егора.

 Только белый потолок.

 Белую комнату.

 Я с ужасом поняла, что мне не дали уйти!

 Закричала… но звука не последовало.

 Стала вырываться…но движений не последовало тоже.

 Появилась медсестра и что-то уколола…

* * *

 Придя в себя в следующий раз, я поняла, что привязана.

 Перед собою увидела лицо отца – серое, со щетиной, измученное бессонницей.

 Он же видел только отсутствующий взгляд.

 И мне снова что-то укололи.

* * *

 Через какое-то время я проснулась уже в другой комнате, но такой же – белой. Руки были свободны. Санитарщица позвала отца, он тут же примчался и стал объяснять, что я в особенном месте, что здесь он всегда будет рядом.

 Какая честь!

 Моя личная, изолированная палата!

 Никто, кроме отца, матери и медсестер туда не входил.

 Я продолжала сидеть, как призрак, как фикция – и ни на что не реагировала. Никого не слышала, не воспринимала.

 Отец принялся за меня с фанатизмом.

 Думаю, он даже применял гипноз.

 Что-то все таки подействовало. Через несколько месяцев я стала произносить какие-то короткие звуки, фразы.

 Папа караулил круглосуточно, но мать перестал ко мне пускать – ее саму не долго было довести таким  зрелищем.

 Бесчисленные сеансы, беседы, уколы…

 Оставаясь в одиночестве, я кругами ходила по комнате, настойчиво выискивая предмет пригодный для самоубийства.

 Бесполезно.

 Все тщательно предусмотрено.

 Как-то при разговоре с отцом (правильнее – при очередном сеансе), я вдруг с отвращением поглядела на свои ногти и спросила, почему мне не делают маникюр, что меня это раздражает и все такое. Закатила настоящее представление. Он просто вынужден был привести маникюрщицу.

 Предварительно меня чем-то накачали, рядом стоял санитар, но я все четко соображала.

 Нужно было выловить момент, чтобы украсть у девушки какой-нибудь инструмент.

 И вот случай представился.

 Она старательно наносила лак, но на второй руке ногти уже подсыхали. Я увидела ножницы и схватила их…

 Разве я могла понимать, насколько замедлены все мои движения? Не успела дотянуться до своей цели, как уже лежала на спине, придавленная санитаром к полу.

 Поднялся переполох, вызвали отца.

 Наконец он догадался, что я все равно что-нибудь соображу, выгрызу себе вены зубами, если понадобится.

 Поэтому меня еще очень долго держали привязанной.

 Время шло.

 Папа понемногу приводил меня в «чувства».

 Религию даже подключил, внушая, что таким способом я вообще никогда не встречусь с Егором. Буду навечно наказана, неприкаянно блуждая со своим горем между мирами, и нигде не найду приют…

 Что таким образом я убью еще троих людей: его, маму, бабушку. Без меня им не жить. Они зачахнут и умрут от скорби.

 Я согласилась вести себя разумно. Дала клятву отцу, что никогда, не при каких обстоятельствах не повторю своих попыток.

 Он обменял эту клятву на мою свободу.

 Однажды я обнаружила в своей комнате книги и компьютер. Стала много читать, копаться в интернете.

 В одной из книг нашла очень грубые ошибки перевода и зачем-то написала об этом в издательство. На мейл пришел ответ с просьбой представить свой вариант перевода.

 Так я превратилась в переводчика.

 Это дело незаметно засосало меня с головой. Больше ничто так не отвлекало от мук, от дум, от палаты…

 Я могла выходить, когда захочу и куда захочу, но предпочитала не покидать своего «жилища». Комната понемногу обрастала всеми необходимыми предметами.

 Днем я стала спать.

 Ночью переводить.

 * * *

 В один прекрасный день папа вошел в мою комнату и сказал:

 – Ты здесь уже год и семь месяцев. Оставаться здесь дальше просто нет необходимости. Так может, попробуешь вернуться в жизнь? Эта комната никуда не денется, ты же меня понимаешь? Мир за этими стенами стал для тебя другим, и я не обещаю, что все будет просто, но тебе стоит попробовать.

 К его бесконечной радости, я не возражала. На следующий же день переехала в квартиру, которую родители подарили мне в честь выздоровления.

 Поначалу меня пугал шум улицы. Но позже я обнаружила много прелести в том, что могу в одиночестве, стоя на балконе, созерцать ночь, обозревать перекресток и прильнувшие к нему клумбы, слушать шорох травы и листьев…

 Конечно, не сровнять с тем видом, что имела моя спальня в гостиничных апартаментах, но зато – не белая холодная палата с зарешеченными окнами…

 * * *

 Белый цвет по всем признакам должен был стать теперь отталкивающим.

 Но я по-прежнему его любила.

 Егор всегда говорил, что это мой цвет. Цвет невинности. Что у меня слишком невинная душа, и поэтому ее следует надежно беречь.

* * *

 Не знаю, насколько мне удавалось это без него.

 Мало-помалу я внедрялась в так называемую «жизнь». Продолжала заниматься переводами. Не вспоминала о своем несчастье, чтобы не нарушить данную родителям клятву, а так же сохранить свою душу…

 Они сами избегали всяческих напоминаний об этой теме.

 Так я и жила…скорее во сне, чем наяву.

* * *

 Пока не случилось убийство Мирославы Липки.

 Пока я не увидела ее лица на фотоснимке – того счастливого и мертвого лица.

 И пока не появился Кирилл со своей просьбой.

 С напоминанием.

 И не расшевелил во мне глубоко спрятанных тлеющих углей.

 Вырвал меня из дремы, вернул в действительность.

 В мою страшную, непримиримую действительность...

* * *

 Он не сразу понял, что со мною происходит.

 Я билась в истерике, кричала не своим голосом, захлебывалась слезами.

 Обнаружила, что лежу посреди гостиной на полу, в подобном на эпилептический приступе. А он рядом. Тоже на полу. Обнимает меня и пытается утешить.

 Проходит время и я замолкаю, только продолжаю вздрагивать,  дышать рывками…

 Потом и это проходит тоже.

 Наступает незаметно ночь.

 Мы лежим на полу. Кирилл не отпускает меня, не оставляет одну.

 Наверное, я ему за это благодарна.

 Он не позволит мне сорваться. Я очень надеюсь, что он не позволит мне сорваться. Со стороны ведь всегда страшнее, чем если сам…

 Я страшно его напугала. Он не предполагал, что я могла носить в себе целый вулкан. Наверняка, чувствует себя виноватым.

 Но и это пройдет…

Часть третья.

 Глава 24

 Память прошлого, как злой Джин, неумолимо вырвалась на волю.

 Все таки выждала сокровенный момент, подкараулила лазейку, внедрилась на всех правах хозяина моей души и нанесла свой решающий удар.

 Мне снова стало все равно, держат ли мою голову руки медсестры, вонзается ли в руку игла. Все равно – голодная или сытая, больная или здоровая, мертвая или живая.

 Потому что только одно обстоятельство, один неизбежный факт способно было принимать и учитывать мое сознание с придельной ясностью.

 ЕГО НЕТ!

 ЕГОРА БОЛЬШЕ НЕТ!

 Я ЕГО НИКОГДА НЕ УВИЖУ!!!

 * * *

 На свете не было ему равных. Я не знала человека добрее, нежнее, прекраснее…

 Он был достоин самой великой, самой бесценной, самой безмерной любви, которая только могла существовать во вселенной. Почему же его настигла самая непостижимая, самая невиданная и непримиримая несправедливость?!!

 Почему ему достались обе пули? Разве вторая не предназначалась по праву мне – его половине?

 * * *

 Может, кто-то другой вынес бы эту боль, свыкся.

 А я не могла!

 Я не могла жить без него. Не могла противиться тому водовороту, в который попала душа. Меня просто больше не существовало.

 Все смешалось во мне и перепуталось.

 Я больше не знала, кто я. Кто такая Анна Гром?

 Слишком долгая тьма, как непреодолимый серый туннель, одиночество…

 И вот теперь - внезапная вспышка света!

 * * *

 Перевернутая вверх дном память, словно через линзу фотообъектива: мрачные лица, обреченные взгляды, холодные стены, долгие пустые беседы. Прозрачный мир, прозрачные люди. Вместо голов у них блюдца с губами, вместо слов – только гул!

 Я же, как сувенирная игрушка внутри стеклянного шара, которую, если встряхнуть хорошенько, можно привести в движение, создав иллюзию кратковременной жизни. В действительности – нет никакого дела до жизни внутри и до жизни снаружи. Пустышка. Живая пластмасса. Никакого ощущения реальности.

 И что теперь?

 * * *

 Голова – тяжелый обух.

 Тело будто наполнено чадом.

 Я лежу на полу и дыхание дается с трудом, как у тонувшего, только что выброшенного на берег. Но я его ощущаю! Ощущаю свое дыхание каждым миллиметром легких: как оно входит и выходит. Странное дыхание, проходящее через все нервные клетки, через все тело сразу, через мозг…

 Вместе с ним проникает запах – непривычный, но такой пряный, нежный, что не могу им надышаться. Запах молодого человека, который лежит рядом со мной на полу. Так же как и я – он выброшен на берег, но не ясно еще: тонувший вместе со мной или спасший меня…

 Время, похоже, остановилось в моей квартире.

 Мир резко перевернулся и опрокинул нас вместе с собой. Вот только где верх, а где низ - пока неизвестно.

 Мы оба нуждались в адаптации. Два чужих человека, попавших в одну «мясорубку».

 Ничего необычного в том, что он обнимает меня. Ничего необычного в том, что мне необходим этот запах, тепло этого сильного тела.

 Я взглянула в удивительные синие глаза Кирилла и мне захотелось спросить его: «Ты здесь, чтобы погубить меня, или спасти?».

 Но побоялась нарушить атмосферу внезапного покоя.

 Вдруг это сон?

 * * *

 И сон не заставил себя ждать.

 Мы тихо спали на полу, все так же обнявшись, пока не наступил новый день.

 Как только первый луч солнца заглянул в окно, сновидения расплылись, как засвеченные негативы. Но ощущение ясности и покоя не покинули меня. Открыв глаза, я мгновенно все осознала: и кто я, и что со мною произошло. И в то же время мне казалось, что проснулась я в то утро другим человеком.

 Господи Боже, совершенно другим человеком!

 Свернувшись калачиком прямо посреди гостиной, я чувствовала себя такой защищенной, словно охраняемая крепостью; мужчина прижимал меня к себе бережно, как новорожденного младенца.

 Я повернулась и увидела, что он тоже проснулся. Лицо Кирилла выражало мрачную задумчивость, но не имело прежнего следа ярости и безысходности.

 Мы долго смотрели друг на друга, пока Кирилл не нарушил молчание:

 – Я не имел права…

 Мне хотелось сказать ему взглядом, что это уже не имеет значение, что ему сейчас не следует ничего говорить. И он все понял.

 А потом я попросила:

 – Покажи мне ваше тайное место…

Глава 25

 Мотоцикл несся по  трассе со скоростью, превышающей сто километров в час. Мы ехали куда-то за город.

 Крепко обхватив Кирилла за талию, я прижалась к его спине, ощущая, как под кожанкой шевелятся крепкие мышцы. Последний раз я сидела на мотоцикле еще подростком, в той давно минувшей жизни, где у меня было много друзей и ухажеров, а я славилась кокеткой и при этом оставалась неприступна, как китайская стена.

 Стоило лишь на миг прикрыть глаза и казалось, что я лечу, что мы оба летим, прорезая собою сферы… Толи в космос, толи в тартарары. Без разницы.

 Ровной серой тесьмой дорога простиралась вперед – в бесконечную манящую даль. Бросив быстрый взгляд назад, я всем сердцем пожелала больше никогда не возвращаться назад. Забыть обо всем, стереть двадцать пять лет своей жизни, просто как не бывало. Начать с первой главы. Все равно где, пусть хоть на краю света. Ничего не писать, не переводить.

 Может, стать учительницей в младшей школе, или преподавать на вечерних курсах? Заниматься с детьми, у которых сложности с развитием. Выращивать цветы, лечить животных. Податься в волонтеры. Почему нет?

 Если у меня не получается жить для себя, может, я смогу жить для кого-то.

 И не думать о том, что будет с моими вещами и квартирой. И о том, как отнесутся родители к моему исчезновению.

 «Пожалуйста,» – молила я мысленно. – «Пожалуйста, Кирилл, не останавливайся! Пусть будет, что будет, только не останавливайся…»

 Но скорость мотоцикла вместо этого резко спала.

 «Кого ты пытаешься обмануть, Анна? Ты наплюешь на чувства родителей? Уже забыла свое обещание?»

 Что это? Голос совести? Мне и на тебя начхать, если уж на то пошло. Я больше не экспонат из музея восковых фигур! Я больше не могу и не хочу жить в старой скорлупе –   той Анны Гром так или иначе уже не существует! Посмотри же правде в глаза: ты умерла два с лишним года назад, на том самом месте, где убили Егора. Такова твоя судьба! Родителям просто нужно смириться с этим. Они уже потеряли тебя, прежней Ани никогда не будет. Никто не ведает пока, кем ты можешь стать, но это определенно будет другая Анна. Ты – всего лишь портрет той девушки, унылое напоминание несбывшегося счастья…

 Кирилл легонько потряс меня за плече.

 – Ты в порядке? Мы приехали. Пойдем, я покажу тебе остатки Эдема.

 Не помню, когда мотоцикл съехал с шоссе и очутился на этой едва виднеющей в траве тропинке. Но она вела к огромному густому саду, в тени которого скрывался небольшой летний домик, предназначенный, судя по всему, исключительно для отдыха.

 Кирилл отпер низенькую калиточку и пропустил меня вперед.

 – Мы заехали сюда с Мирой случайно, когда искали тень, чтобы отдохнуть. Разглядели озеро, - оно здесь, в метрах двадцати от дома. Эта дачная усадьба принадлежала какому-то знатному доктору, потом перешла его сыну, а тот решил сдавать ее внаем. Нам тогда повезло, возле озера мы встретили хозяина, который в тот день рыбачил. Я договорился, что сниму участок на лето.

 Дом окружали пышные цветочные клумбы и развесистые кусты ягод. Все аккуратно рассажено, ухожено. Уж и не знаю, где видела сразу столько изобилия. Воздух, насыщенный ароматами этой сочной зелени, вскружил голову, словно с ним я поглощала пары дурмана.

 Мягкая трава под ногами вызывала неудержимое, почти языческое желание немедля разуться, прикасаться к ней голыми ступнями, вбирать в себя животворящую энергию земли. Таким кощунством показалось стоять на ней в кроссовках и безжалостно топтать шершавыми подошвами дышащий зеленый ковер  - лицо природы.

 Рядом упало яблоко, глухо стукнулось о траву и замерло. Я бережно подняла его и стала изучать как нечто уникальное, таинственное; как часть нового, только что открывшегося для меня мира.

 – Здесь полно такого добра, – сказал Кирилл, заметив этот острый интерес к плодам живой природы. – Пойдем…

 Мотоцикл уже стоял у высокого крыльца. Молодой человек взял меня за руку и повел за дом. Здесь сад неожиданно прерывался и, как будто вынырнув из сказки, представала широкая поляна, усыпанная живописными узорами мелких диких цветов. За небольшим склоном поблескивало в лучах утреннего солнца чистое, как роса и прозрачное, как хрусталь озеро, удобно растянувшееся гигантским блюдцем,  отражая окаймляющие его деревья и камыш.

 От неописуемой красоты у меня перехватило дыхание, я остановилась как вкопанная, чувствуя себя Алисой в стране чудес.

 – Господи, – прошептала я изумленно. – Неужели такое бывает наяву?

 – Я рад, что тебе нравится, – улыбнулся  Кирилл.

 – Ты прав… Если Эдем существовал на земле – вот его наследие.

 Я прижимала к груди яблоко и не могла отвести глаз от чарующей глади воды, которую подразнивал и колебал ветер. На противоположной стороне озера виднелись другие полянки и непроглядная стена из деревьев, некоторые из них росли прямо в воде, как если бы спустившись однажды промокнуть ноги, решили больше не расставаться с живительной влагой. Несколько уток, гордо задрав клювы, скользили по воде, стремясь продемонстрировать, кто здесь истинный хозяин, но держались на дистанции, не спеша курсировать к нашему берегу.

 А ведь раньше, до этого дня, мне была безразлична природа. Я не замечала ее красот, бесценных даров. А увещевания отца о крайней ее необходимости и целебности доводили меня до оскомы.

 Теперь же словно глотнула живой воды из этого самого озера. Внутри меня неспешно перекатывались мощные волны этой ошеломляющей, поразительной стихии.

 – Значит, вот где ты прячешься, – спросила я у парня, который уже снял куртку и стал расстегивать рубашку, собираясь окунуться.

 – Чертовски надоело ждать новостей. Хотелось одиночества.

 Я понимающе кивнула.

 – Большего уединения, чем здесь, наверное, трудно найти.

 – Особенно, если нужно собраться с мыслями.

 – И о чем же ты думал?

 Я старалась не смотреть, как он быстро и легко освобождается от одежды.

 – О разном. О Мире… О тебе. Здесь меня осенило, что у нас много общего, не понятного другим. Я думал, ты уже все пережила. Мог и догадаться, что не спроста Анна Гром так переменилась. Я не имел права копаться в твоей душе. Но стоя на этом месте позавчера, был практически уверен, что ты одна сумеешь мне помочь.

 – Но я не сумела, – проронила я обреченно, упорно разглядывая бабочку, порхающую у кромки воды.

 – Ошибаешься. Даже больше, чем я надеялся, – услышала я неожиданный ответ. – Увидев свою рану на фоне твоей, я вдруг понял, насколько я оказался слаб, почти сдался! Ты не выстрадала свою потерю, не примирилась. А ведь я именно в этом просил помочь. Ты продолжаешь жить! Я восхищаюсь твоей стойкостью, Анна Гром! И видит Бог, если тебе понадобится моя помощь – я готов на все.

 Затем он сделал два стремительных прыжка и нырнул в кристально-чистые объятия озера.

 Я пыталась высмотреть его голову на поверхности воды, но он почему-то долго не появлялся. На какой-то момент меня охватило волнение – вода почти не колебалась, лишь в том месте, где он нырнул, словно в ней не происходило никаких движений.

 Я в испуге бросилась к краю озера, и потеряв на секунду бдительность, соскользнула в воду по самые щиколотки. От внезапного холода быстро отпрянула назад и упала на  спину, выронив свое драгоценное яблоко; оно ритмично запрыгало в воде и стало удаляться вслед за Кириллом. В ту же секунду парень вынырнул на противоположной стороне озера и махнул мне рукой.

 Сняв обувь и подкачав повыше джинсы, я все же попробовала выловить свой драгоценный трофей. Но каждый раз, когда я доставала его веткой, яблоко  выскальживало и удалялось еще больше.

 Кирилл возвращался, быстро и ловко разрезая воду, будто профессиональный пловец. Я уже практически достала свое желанное сокровище, когда вдруг увидела рыбешку размером с ладонь, которая игриво вынырнула на поверхность и деловито клюнула яблоко, толи желая откусить от него приличный кусок, толи стараясь доказать, что может не хуже дрессированного дельфина выкидывать разные фокусы… И в тот же миг я потеряла равновесие, забыв, что стою на самом краю, на цыпочках, натянутая, как струнка. Не успела и подумать об этом, как уже барахталась в холодной воде, визжа не своим голосом, изо всех сил гребя руками, чувствуя, что озеро стискивает меня, держит  железной хваткой, не выпускает. В голову ударила кровь, я продолжала кричать и тогда, когда подоспел Кирилл, истерически хваталась за его грудь и шею, будто планировала утопить.

 Но после всех этих конвульсивных движений, поняла, что ногами без проблем прощупывается мягкое дно озера. Отпустила Кирилла и стала быстро выбираться. А яблоко тем временем насмешливо покачивалось между нами, как будто нарочно затеяло всю эту шутку. Я схватила его, пока оно снова не уплыло, и поддерживаемая Кириллом, вскарабкалась на сушу.

 Холодная одежда противно липла к телу, но упав на траву, дрожа и чуть не выбивая ритмы зубами, я громко, от души расхохоталась.

 И далось мне это яблоко, будь оно не ладно!

 Кирилл упал рядом и тоже начал смеяться. Мы валялись на земле и хохотали до полного изнеможения. Господи, думала я, что же мы за люди такие? Сутки назад оба умирали от страшной душевной боли, а теперь, как ни в чем не бывало, качаемся в приступе смеха, как обпившиеся подростки на пикнике.

 Не даром же утверждают доктора наук: психика человеческая – вещь непостижимая!

* * *

 Но всякая радость недолговечна, как и всякому веселью приходит конец, в особенности - спонтанному и служащему разрядкой для натянутых нервов.

 И тем более при определенных обстоятельствах…

 Поддавшись минутному порыву, когда мы находились вплотную друг к другу, Кирилл внезапно посерьезнел и взгляд его сделался туманным. Он медленно нагнулся и поцеловал меня…

 Его губы обдали меня жаром, но тело схолодело так, будто я снова упала в озеро. Я задрожала сильнее прежнего.

 Частью своего шокированного мозга я понимала, что повлияло на его поступок. Вся эта ситуация, само место всколыхнули в его душе недвузначные ассоциации.

 Но это всего лишь порыв!

 Кирилл вскочил на ноги и начал быстро одеваться.

 Я тоже поднялась, обтрепалась и что есть силы запустила яблоко подальше в озеро.

 – В доме есть камин, – пробормотал Кирилл, не глядя в мою сторону. – Тебе необходимо обсохнуть…

Глава 26

 Изнутри дом оказался достаточно вместительным и очень уютным.

 Просторная гостиная действительно имела небольшой камин. Мебель уже давно не новая, но в замечательном состоянии.

 Кирилл позаимствовал мне одну из своих рубашек, как ни странно – белую.

  Я переоделась и развесила свою одежду на камине, который, благодаря стараниям молодого человека, уже потрескивал мягким светлым огоньком.

 Поджав под себя ноги, я присела напротив и поочередно наблюдала то за языками разгорающегося пламени, то за тем, как парень нервно планирует по дому. Он то хлопал в гостиной холодильником (для которого в кухне не нашлось места), то что-то сыпалось на него из буфета и тогда я слышала, как Кирилл неразборчиво высказывал себе под нос короткие замечания.

 При этом он всячески избегал встречаться со мной взглядом.

 На кухне вскоре засвистел чайник и до меня донесся божественный аромат кофе. Через минуту в гостиной появился Кирилл с подносом, на котором стояло две небольшие чашки, поставил его передо мной на столик и, пройдя к серванту, наконец, заговорил:

 – Рекомендую разбавить кофе коньяком.

 Подав мне пузатую бутылочку, он подбросил несколько сухих поленьев в камин и уселся с чашкой на полу, скрестив по-турецки ноги. Брови его снова были нахмурены, как и тогда, когда я увидела его впервые. Но мне не хотелось видеть, как он переживает и чувствует себя виноватым.

 – Кирилл, – обратилась я прямо. – Не случилось ничего такого, что я не смогла бы понять.

 Он подумал и отпил большой глоток кофе.

 – Не хочу, чтобы ты подумала, будто бы я…

 – Я ничего такого не думаю.

 – Вот и хорошо, – кивнул молодой человек и когда посмотрел на меня, с лица его словно спала черная тень. – Кстати, на кухне подогревается пицца, очень даже приличная…

* * *

 Обычно я не имею привычки завтракать пиццей (даже очень приличной) и запивать коньяком, но ведь и в озерах по утрам в одежде я тоже не купаюсь.

 Вот и вышло, что сытный завтрак, пьянящий коньяк и завораживающее тепло камина в летний день, совсем меня расслабили. Не успела заметить, как уже клевала носом в кресле, а затем и вовсе уснула крепким детским сном…

 Проспала довольно долго. Когда проснулась, часы в гостиной показывали семь часов вечера. Я лежала на диванчике, куда незаметно перенес меня Кирилл и заботливо укутал пледом.

 Эта забота являлась для меня совершенно непривычной и я не до конца еще понимала, как мне следует к ней относиться. Может, я просто дикарка в душе? Может, мне казалось, что я предаю Егора, позволяя другому мужчине оберегать меня? Или стремилась не придавать лишнего значения заботе Кирилла, потому что мне это нравилось?

 Как же не просто во всем разобраться…

 С того момента, как в моей жизни появился Егор, все остальные воспринимались мной приблизительно так: человеческое существо, пол – мужской, сложение – среднее, рост – такой-то, возраст – такой-то, далее – профессия и причина нашего сотрудничества. Если последнего не предвиделось, вся характеристика сводилась к первому пункту.

 Пусть Егор и не успел дать супружескую клятву формально, он оставался для меня мужем.

 Кирилла поблизости не было.

 Огонь в камине давно погас.

 Я встала и сладко потянулась, чувствуя себя такой бодрой, словно впервые выспалась за целую вечность. Намереваясь одеться в свои вещи, стала снимать их с камина и вдруг обнаружила, что они обгорели. Джинсам и курточке досталось еще не так сильно, а вот футболка совершенно была испорчена, сплошь  покрылась бурыми пятнами. И либо я сохраню гордость и одену ее, что не терпелось сделать, но при этом стану похожа на редкостное чучело, либо проявлю логику и останусь в рубашке Кирилла. В конце концов, что в этом может быть неудобного? Подумав немного, я все же выбрала последний, и, по-моему, самый разумный вариант.

 Затем, натянув джинсы, я пошла искать мужчину и обнаружила его в соседней комнате на кровати. Кажется, он тоже порядком притомился –  спал крепко, как Илья Муромец на печи. Я уже собиралась тихонько уйти, чтобы не мешать ему отдыхать, когда внимание мое привлек странный металлический предмет, торчащий из-под подушки Кирилла. Что-то тревожно шевельнулось у меня внутри, как только я поняла, что это пистолет.

 Но выйдя из дома, я постаралась не думать о том, где он его взял. Это может быть пневматическое оружие, убеждала я себя, или газовое. Что плохого в том, что человек заботится о самообороне…

 В саду я насобирала большую охапку цветов и пошла к озеру. Там, прогулявшись, нашла широкий плоский камень, уходящий в воду, села на него и склонилась, как Аленушка в сказке про козленка. Разложила цветы и стала собирать из них венок.

 Но внезапно грусть навалилась на меня.

 Я подумала, что здесь же, теми же тропинками, возле того же озера совсем еще недавно прогуливалась Мирослава Липка…

 Сидела, быть может, на том же камне, собирала, как и я, венок для себя или для  любимого.

 Потом они пили коньяк, купались в озере, проводили длинные вечера вдвоем… И помыслить не могли, какая беда ожидает их вскоре.

 Я оставила венок на камне и придвинулась ближе к воде.

 Погода сегодня выдалась на удивление благоприятной: небо синее, как бескрайнее полотно, солнце, понемногу склонявшееся за горизонт, на протяжении всего дня приветливо ласкало землю, прогрело озеро. Я ощутила это сразу же, как только пальцы ног коснулись воды.

 Дом обогнула широкоплечая фигура и направилась в мою сторону. Приставив ко лбу ладонь козырьком, я распознала в ней Кирилла. Он переоделся в светлые джинсы, черная рубашка и длинные волосы развевались на ветру, когда он двигался, и я заметила, что у молодого человека очень легкая, пластичная походка, и вместе с тем он ступал уверенно, твердо ощущая почву под ногами.

 В одной руке у него дымилась сигарета, во второй он нес какую-то коробку, оказалось – кукурузные хлопья, и беззаботно жевал на ходу. Приблизившись, он отдал мне лакомство и спросил, почему я так далеко ушла от дома.

 – Мне понравилось это место, а что?

 Он сел рядом и тоже опустил ноги в воду.

 – Это место нравилось Мире. Как то я нашел шприцы и ампулы под камнем…

 Он молчал несколько минут, выглядел полностью отсутствующим. Но потом снова заговорил.

 – Это был единственный человек, которому я мог простить все. Таких девушек я не встречал ни в столице, ни в других городах, не смотря на все изобилие талантов и красавиц, что там имеется. Они все похожи между собою, пусть каждая и мнит себя неповторимой, из кожи вылезая, чтобы доказать всем и каждому, что так и есть. Многие из них сидят на коксе, так легче соревноваться в стервозности… У Миры не было помешательства на славе, деньгах и карьере. Она никому ничего не стремилась доказать. Зато я никогда не сталкивался с человеком, имеющим такую страсть к наркотикам… Хотя все дело даже не в этом. Наркотики – лишь часть ее безумства. Бесстрашная душа, дерзкий характер… К ней невозможно было оставаться равнодушным. Таких людей обычно либо любят безгранично, либо ненавидят… Но в ней жило сразу несколько личностей. Одна Мира всех жалела и понимала. Вторая презирала все мироздание. Третья – бесноватая, не отдающая отчета в своих поступках. Четвертая – покорная и нежная, словно ангел… А порой все эти лица присутствовали в одном – и это было хуже всего! Она разбивала окна, чтобы войти в дом, имея ключ от двери. Говорила ужасные вещи, бросалась на меня с ножом, а позже выцеловывала раны. Исчезала посреди ночи. Веселилась на грани… Я думаю, она просто не умела иначе, кроме как ходить по краю.

 Взяв из коробки пригоршню хлопьев, он швырнул их в воду и они плавно поплыли на поверхности, на что непромедлительно среагировала стайка рыбок, принявшись растаскивать пряную сладость.

 – Но ты ее любил. И думаю, иначе быть не могло…

 – Невозможно объяснить кому-то всю глубину своих чувств, если человек никогда не испытывал того же. Тот, кто сам никогда не умирал от любви, никогда не поймет того, кто из-за нее страдает. Для тебя любить именно так, как ты любила Егора – это настолько естественно, как дышать! Возможно, ты даже не подозреваешь, что для большинства людей подобные чувства – сродни мифа. Если ты легко вживаешься в роль на сцене – это называют талантом, как и умение писать статьи, либо пьесы… Способность любить – это тоже талант. Для тебя это просто, для другого – недоступно. Вот и все! Очень немногие, к сожаленью, достойны такой любви. Егору очень повезло, он умер счастливым человеком…

 – Как ты считаешь… Мира желала себе смерти? – спросила я после недолгого молчания.

 – Так или нет… но тот, кто это сделал, должен расплатиться.

 – Ты что-то задумал? – Я с опаской поглядела на него.

 – Имеешь в виду, не обсмотрелся ли я фильмов Стивена Сигала, – усмехнулся парень. – Не приведи Господь! У меня все в порядке с психикой, об этом можешь не беспокоиться. Изображать героя-мстителя с пушкой я не собираюсь.

 – Тогда зачем тебе пистолет?

 – Для безопасности, – спокойно объяснил Кирилл.

 «Если есть ружье, оно непременно выстрелит…» – припомнила я старинную поговорку. Но не стала заострять на том свое внимание.

 Искупавшись, Кирилл предложил разжечь костер и провести вечер у озера. Я не возражала.

Глава 27

  – Почему Алиса утверждает, что вы с Мирой расстались в вечер перед убийством?  – задала я давно интересующий меня вопрос.

 – Не знаю, откуда  такая убежденность. Мы часто расставались с Мирой, практически каждый день, но это ничего не значило.

 На лицо его падали тени от костра, особо резко выделяя скулы и крутой подбородок. Густые брови тяжело нависали над потемневшими глазами – раскосыми, блестящими, внушающими необъяснимый трепет.

 Черные как смоль волосы, широкие плечи и длинная смуглая шея снова напомнили мне воина-одиночку из древних азийских легенд.

 Мы сидели, укутавшись в одеяла, как некогда кочевники в оленьи шкуры и, разделяемые пламенем, коротали вечер беседами.

 – Алиса неравнодушна к тебе, ты ведь наверняка догадываешься.

 – Нужно поскорее уезжать от сюда. – Он грустно покачал головой. – Но пока не могу. Не только из-за подписки… Память слишком свежа, чувства слишком свежи...

 – У тебя ведь масса поклонниц. Как ты справляешься с ними?

 – Очень просто, – ответил он безразлично. – Раздаю автографы и иду домой спать. Один.

 Я улыбнулась.

 – Для человека с таким призванием ты слишком любишь одиночество, разве нет?

 – Одиночество почему-то принято воспринимать, как порок, как нечто негативное. Но для меня это спасательный круг, надежный способ добраться до уединенного острова собственной души. Я вырос в суете, но это не значит, что я ей подвержен.

           – Извини, если мои вопросы напоминают интервью.

 – Ты больше не журналист, – задумчиво ответил Кирилл. – Можешь спрашивать меня о чем угодно. Тебе же интересно, к примеру, почему я не увез ее от сюда? Ей нельзя было здесь оставаться, и я это видел.

 – Что-то не пускало ее?

 Он кивнул:

 – Мира хотела разобраться со своей родней.

 – С родней, – удивилась я. – Она искала родных?

 – Говорила, что у нее объявился папаша. Реальный мен, по ее словам, едва ли не первая шишка в городе.

 – О, Господи! Это может быть правдой, – ухватилась я за предположение.

 – Или же продуктом богатого воображения. У Миры было много версий собственного происхождения. Незаконно рожденная дочь мэра, например. Липка – от того, что нашли ее под липой, а не потому, что такую фамилию ей дали при регистрации в детдоме. Мать то отказывалась от нее (залетная артисточка), то чаще умирала при родах. Либо родители попросту гибли в автокатастрофе. Не исключено, что она сама верила в подобные выдумки. Смотря какая Мира просыпалась в ней тогда.

 – Но что, если она действительно отыскала отца?

 – И он ее задушил, – холодно пошутил Кирилл. – Чтобы не обременять себя лишними заботами.

 – Понимаю, звучит по-дурацки... Но Мира могла на что-то претендовать, и вообще, если он «реальный мэн», может, испугался огласки, ведь незаконные дочери не всегда вписываются в планы первых шишек города.

 – И тогда, ты думаешь, он нанял убийцу?  Исправить невыгодное для себя положение? Даже если на миг поверить, что она говорила правду...

 Он покачал головой.

 Эта версия казалась слишком надуманной, и потому не вызывала желания ее развивать.

 Кирилл  подбросил сухих веток в огонь. Я наблюдала за тем, как их быстро и ненасытно поглощает пасть костра, высоко и ярко вспыхивало пламя, удовлетворенно шипело и потрескивало.

 Созерцание огня каким-то дивным образом оголяло и согревало душу, как если бы это был дух мудрого мага, умеющего осветить даже самые потаенные чувства, незаметно вырвать их из тени.

 – Что с убийцей Егора Панина? Его нашли? – спросил вдруг Кирилл.

          – Нам сказали, что действовал профессионал. Когда стали проверять деловых партнеров Егора, все оказались чистыми, как святые… Разве  можно просто взять – и отобрать у другого жизнь? Из-за денег? Неужели проклятые бумажки того стоят? Я никогда не смогу понять этого. Что может оправдывать убийство?

 – Самозащита, случайность, война, – заметил Кирилл с расстановкой.

 – Самооборона – природный инстинкт, согласна. Случайности не противостоишь. Но когда речь идет об умысле…

 – Может, сводили счета?

 – Сомневаюсь, что Егор имел врагов. Все знали его, как человека чести.

 – И тем не менее… Учитывая то, что заказное убийство само по себе – недешево и рискованно, редко кто берется за такое забавы ради, – заключил он логично. – Может кто-то имел основания не допустить вашей свадьбы. Убить могут из банальной зависти, ревности, неразделенных чувств?

 – О, поверь, я знала всех, кому Егор был симпатичен. Но так далеко никто бы не пошел.

 – А с твоей стороны? – Кирилл странно взглянул на меня.

 Я покачала головой:

 – Тем более. До знакомства с ним у меня никого не было.

 – Даже врагов? – Уточнил он многозначительно.

 – Если ты клонишь к тому, что Егора убили, чтобы заставить меня страдать… В моей жизни нет таких людей. Хотя удар, без сомнения, оказался бы точным.

 – Но киллеры не ошибаются… Скажи мне, – спросил он вкрадчиво, внимательно изучая меня сквозь танцующее пламя костра. – Тебе же хочется найти заказчика? Ведь он и есть убийца. Что бы ты с ним сделала?

 Я вздрогнула, будто ко мне под плед неожиданно ворвался ураган.

 – Хотелось бы разодрать его на куски, – продолжал Кирилл, – поддать нечеловеческим пыткам? Убивать.. и воскрешать, чтобы снова потом убить!

 – Мне хотелось  бы правосудия…

 – Какого именно, – настаивал он.

 Я ничего не сказала и он предположил за меня:

 – Ведь не того, что до сих пор не нашло виновного?

 – А ты что хочешь, – спросила я дрожащим голосом. – Наказать убийцу его же методом? Занять его место? Создать нескончаемую кровавую цепочку? Потом убьют тебя, твои родные снова будут мстить… Любовь, проливающая реки крови? Так, по-твоему, человек становится сильнее, боль проходит, наступает бесконечное счастье и покой?

 Но Кирилл оставался непреклонен.

 – Тогда представь, что душегуб Егора стоит перед тобой! Прокурор разводит руками. Недостаточно улик, еще что-то. Что бы ты  сделала?

 Лихорадочное дыхание мешало сосредоточиться, сердце заныло и забилось так громко, что я почти не слышала собственный голос.

 – Я не знаю! Правосудие – понятие не только земное. Я верю в возмездие! Никто не останется безнаказанным. Если я узнаю имя убийцы безоговорочно, но не смогу доказать его вину перед судьей… кровь Егора не исчезнет с его грязных рук, с его грязной души! Наказание так или иначе придет за ним по пятам, по запаху этой крови… И не важно, что именно осуществит  возмездие: случай или мои собственные руки! Он получит свое! Как и тот, кто убил Миру. Разве ты в это не веришь?

 Я долго, настойчиво вглядывалась в посуровевшее лицо Кирилла.  В глазах молодого человека снова возник пугающий стальной блеск, словно резко обнажилось лезвие меча, губы сжались и на челюстях опасно задвигались жевалки.

 – Мне больше не во что верить, кроме этого…

 Перед тем, как начать новый разговор, мы несколько минут хранили молчание, преодолевая  внутреннее смятение.

 Вокруг стояла тишина, лишь скромно ветер шелестел травой, да заводили свои вечерние арии сверчки, состязаясь в мастерстве…

 * * *

 И незаметно вечер преобразился в ночь.

 Ночь, затаившись, грустно взирала со дна озера, из глубины сада, с высоты бескрайнего неба; робко, осторожно, почти недвижимо, боясь спугнуть своим призрачным дыханием нашу длинную откровенную беседу у пылающего в полную мощь костра.

 Подслушивала многочасовые душевные изливания вплоть до проблесков зари, пока бушующее пламя вдруг не осело и не замахало прощально острым, бледным лоскутком, и где-то совсем поблизости одна за другой слились в хороводе громкоголосые переклички деревенских петухов.

 В одно мгновение небо побелело, а воздух сделался свежим и прозрачным.

 Так мы растворились в пространстве, совершенно забывшись и потерявшись во времени.

 * * *

 И наступил рассвет.

 Явил нежную синеву росы, которой щедро выплакалась ночь, и наполнил легкие сладкими ароматами просыпающейся природы.

 Мелкие поселенцы озера, чей сон мы так бестактно тревожили всю ночь, поднимались небольшими стайками для утренней трапезы, кружили в поисках лакомств и, плавно лавируя в лучах восходящего  солнца, переливались чешуйкой, словно доспехами.

 А еще, повинуясь сложившейся у меня привычке, утро немедленно нагнало сонливость, усыпляя буквально на ходу, едва оставив сил, чтобы подняться и добрести до дома…

 Кирилл догасил костер. Держался он очень стойко, несмотря на то, что был уже порядком измучен бессонницей и ему не терпелось поскорее забыться в глубоком, умиротворяющем сновидении. Не прояви я внезапной охоты выспаться, он бы вряд ли подал вид, что сам непременно в том нуждался…

 Но то утро лишило нас всяких сил.

 Без лишних слов, мы просто повалились по кроватям. В этот раз молодой человек предложил мне воспользоваться его спальней, сам же занял место на кушетке в гостиной.

 А я мгновенно провалилась в очередной кошмар…

* * *

 Преисполненная траурной обреченности, душераздирающая картина заброшенного города, сплошь укрытого грубым слоем снега и непробиваемой, как хромированная сталь, корой льда.

 Улицы слишком узки, слишком холодны, темны и безлюдны.

 Где я нахожусь и как сюда попала – никакого представления. Да и некогда было об этом думать.

 Беспокоило другое.

 Как отсюда выбраться?

 Но, похоже, я заблудилась…

 И бежала со всех ног… Но ничего не получалось! Сколько бы не прилагала усилий, чтобы двигаться как можно скорее, а все не могла сдвинуться с места.

 Холод…

 Холод и сырость ощущались слишком явственно, пронизывали тело и, казалось, саму душу… Пот заливал лицо, глаза. А сердце стучало в опасном, болезненном ритме.

 Я что-то кричала.

 Толи звала на помощь, толи наоборот, стремилась кого-то предостеречь об опасности.

 Но ноги только беспомощно скользили по гладкому, как стекло льду, доводя меня до отчаяния, до полной безнадежности. А падение означало полный крах, шансов подняться снова никогда уже не предвиделось.

 Западня…

 Стопроцентный, неотвратимый конец!

 Я не могла убежать!

 Убежать на другую сторону улицы.

 Там что-то есть.

 Может, моя последняя надежда на спасение.

 Но я застряла, навеки застряла на полпути, посреди заледенелой, недвижимой дороги, трепыхаясь в ужасе и панике, словно угодила в гигантскую паутину, специально приготовленную для меня этим мертвым городом.

 Как же страшно!

 Холод… стал мерзким, непереносимым, возник откуда-то со спины, усилившись в сотни раз, и сковал меня по рукам и ногам…

 – Анна!

 …Нужно двигаться быстрее!

 Еще быстрее!

 Нужно вырваться!

 Ну, пожалуйста…

 – Аня!

 … Я больше не могу, не имею сил сопротивляться. Что-то ужасное, непреодолимое явилось за мной… Ему нужна моя душа, я знаю.

 Это чудовище хочет сожрать меня живьем…

 – Аня! Аня!

 Не могу вырваться!

 Не могу!

 Помогите!!!

 – Ты слышишь меня? Проснись!

 Свирепый окрик на какое-то мгновение привел меня в себя.

 Я смогла увидеть бледное, взволнованное лицо Кирилла. Почувствовать, что он встряхивает меня со всей силы, пытаясь возвратить в реальность. Затем очень нежно обнимает и старается успокоить.

 – Это сон, всего лишь сон, – слышу откуда-то из далека его голос, кажущийся приглушенным, нереалистичным.

 – Теперь все будет хорошо, – повторяет он снова и снова.

 Меня трясет в дикой лихорадке, из горла вырывается отрывистый хрип:

 – Нет! Не будет! Я не знаю, кто я. Где я? Зачем я здесь? Что происходит? — Единственная информация, доступная в тот миг чувствам и сознанию.

 Я ничего не соображала, кроме ужаса и отчаяния.

 Ни единой мысли в голове… Будто что-то защемило.

 Лишь тупая безысходность, боль.

 Вопящий голый нерв!

 – Аня! Ты знаешь, кто ты. Ну же, ну же, возьми себя в руки! – приказал мужчина.

 На глазах пелена.

 Ничего не хочу видеть!

 Слух притуплен.

 Не желаю слышать!

 Губы шепчут в бреду:

 – Меня нет! Меня не существует…

 Руки мужчины впиваются в плечи, яростно встряхивают, голова откидывается, готовая оторваться.

 – Прекрати!!!

 Но я лишь безвольная тряпичная кукла. Без чувств, без сознания. Перед взором появляется внезапная мгла, затягивает в себя пространство вокруг… Такая же мгла в голове. Что-то смыкается надо мной. Кокон! Все поглощает мрак...

 Нечто тяжелое, резкое обожгло щеку, потом снова. Лицо запылало огнем, который тут же переметнулся в голову щемящим комком боли. Но это не было банальной истерикой, поэтому пощечины не возымели на меня никакого воздействия, кроме очередной вспышки боли.

 Бешенная тряска снова повторилась.

 Я отупело смотрю перед собою.

 Крепко обхватив мою голову руками, Кирилл заставил меня посмотреть на него.

 – А теперь послушай! Ты не представляешь, на что я способен, если ты не возьмешь себя в руки! Я не позволю тебе так жалко сдаться, ясно?!!

 Его зрачки угрожающе сверкнули. Вглядываясь в мои глаза, он пытался высмотреть в них суть внезапного нападка.

 – Ты слышишь меня?!!

 Лишь что-то слабо шевельнулось внутри…

 – Что ты хочешь? – Продолжал мужчина. – Умереть? Это главная твоя забота? Хорошо!

 Он вдруг отпустил мою голову, но вместо этого что-то холодное прижалось ко лбу.

 – Тебе станет легче, если я убью тебя?

 Я молчала.

 Когда он резко сдвинул предохранитель, по комнате разнесся громкий металлический щелчек.

 Я даже не дрогнула.

* * *

 Вместо этого дрогнула его рука.

 И дуло пистолета уверенно переместилось к его подбородку.

 Кирилл долго, с выжидающей яростью смотрел во все те же, ничего не выражающие, как кристаллики льда глаза…

 Никакой реакции в ответ.

 Мне было плевать, кого он застрелит первым – меня или себя.

 – Черт бы тебя побрал!!!

 Кирилл подхватил меня на руки и быстро куда-то понес…

Глава 28

 Миллиарды мелких иголок впились в тело свирепым холодом. Резким, внезапным, настоящим!

 Глотка взорвалась диким воплем, я захлебнулась и ушла под воду.

 При виде дна сработал инстинкт самосохранения, который дремал все это время в забытых ячейках с уникальными способностями организма. Ему стало истинно начхать на душевный припадок, едва не вогнавший мозг в анабиоз.

 Все рефлексы ожили разом.

 Бултыхаясь в воде, я бессильно и хаотично гребла к камню, на котором Кирилл стоял столбом, безучастно, даже не шевельнувшись, чтобы помочь мне выбраться из воды.

 Долго, очень долго я карабкалась наверх, мышцы почти не двигались, тело онемело, кожа стянулась, стала похожа на фиолетовый панцирь. Живот скрутило и меня вырвало  водой, которую я успела наглотаться при своем отрезвляющем купании.

 Я беззвучно зарыдала…

 Кирилл приблизился ко мне не сразу, внимательно изучая мои действия. Но когда я принялась бормотать что-то вроде: «У меня повредился рассудок. Это конец…», – снова одним махом подбросил меня на руки. Но уже для того, чтобы вернуться в дом.

 Там он усадил меня перед камином, предварительно завернув в несколько толстых одеял, и занялся топкой.

 – Как часто такое происходит, – спросил он, доставая сигарету.

 – Не знаю, не помню, – призналась я растерянно и напугано. – С тех пор, как не стало Егора, я не понимаю, почему я все еще здесь. А бывают особо острые моменты…

 – Так было, когда я чуть не разъехал тебя на мотоцикле?

 – Не знаю, возможно… Это трудно описать.

 – Так было, когда ты вскрывала себе вены?

 Внутри все замерло.

 – Кирилл… Сегодня ты оказался рядом, но однажды это случится снова и мое сознание замкнется. Я навсегда останусь беспомощной узницей в собственном теле, на долгие годы помещенной в свои кошмары.

 – Что ты говоришь? – Оборвал мужчина. – В тебе столько силы, что хватит на армию!

 – Кирилл, ты не понимаешь, – воскликнула я.

 – В эту самую минуту, – не дал он мне договорить, – я очень здорово все понимаю! Ты та девушка, что догоняла меня под проливным дождем, стоя по колено в луже и упорно гнувшая свое? Девушка, что в обморочном состоянии твердила, что ей не нужна «скорая». Ты слаба и беспомощна? Кому угодно можешь втолковывать подобное, но мне – не стоит!

 Я отчаянно замотала головой.

 – Мой отец прославленный психоаналитик, к нему люди приезжают из далека … Почти два года он бился на до мной, но так и не достиг желаемого результата.

 – Потому что видел в тебе дочь, а не пациентку. Ему следовало поручить твое выздоровление другому специалисту, но ни в коем случае не заниматься тобою лично. Наверное, он и сам понимал это, только не сумел пересилить страх и опасения.

 – Теперь все равно слишком поздно…

 – Нет уж, не поздно! Ты же можешь все контролировать!

 – Я не знаю. Что, если это сильнее меня? Что, если я сумасшедшая?

 – Сама себя послушай!

 – Ты видел, что со мною происходит.

 – Этого больше не повториться. – Кирилл неожиданно склонился надо мною, чтобы я видела его глаза и всю серьезность его намерений. Он взял в руки мои запястья, задержав взгяд на едва заметных тонких шрамах. – Только ты мне кое-что пообещай.

 Я смотрела на него неуверенно. Он же, напротив, был полон решимости и, можно сказать, отваги. Казалось, в такой момент он без труда пожертвовал бы собственной жизнью ради этого обещания.

 – Как только снова почувствуешь, что с тобою твориться что-то неладное, или вдруг начнут атаковать опасные мысли, ты сразу же будешь вспоминать обо мне и… обещании!

 – Каком обещании?

 – Никогда не сдаваться! Не позволять таким моментам брать верх!

 – Но, – начала я сбивчиво, – во имя чего, какой смысл…

 – Смыслом будет само обещание, – постановил молодой человек.

 Я немного подумала и кивнула.

 – Хорошо. Хорошо… Обещаю!

 Странная просьба.

 Еще более странным было то, что давая это обещание, я не сознавала всей его важности и глубины.

 И уж тем более не могла предположить, какую решающую роль оно сыграет в ближайшем времени.

Глава 29

 А время меж тем неумолимо неслось дальше, растрачивая наши жизненные ресурсы по своему усмотрению.

 И вдруг наступил момент, о котором совершенно не хотелось вспоминать, но который заявил о себе, как сигнал будильника, когда наше пребывание на великолепной докторской даче плавно приблизилось к концу.

 Как до этого, не сговариваясь, мы укрылись здесь от всего мира, никого ни о чем не предупредив, так же провели здесь целую неделю, ничего не планируя.

 Однако вечером шестого дня, сидя во все той же маленькой каминной, мы допивали последний запас чая.  И помимо того, в доме не осталось больше ничего из провизии, пополнение требовалось во всем.

 – Пора ехать в город, – со вздохом констатировал Кирилл.

 Я пошутила:

 – Зачем? У нас есть вода в колодце, рыба в озере. А чай, припомнив давние рецепты, можно попробовать варить из ягод. Наверняка поблизости есть поля, хозяйства. А там всегда найдется масса всего съедобного и даже полезного…

 – Ты серьезно?

 – Нет, конечно, – призналась я. – Хотя в этом что-то есть. Мне давно уже не было так уютно и спокойно, как здесь.

 Он изобразил комичную мину, припомнив мое состояние несколько дней назад, и я поспешила поправить:

 – Не учитывая отдельных моментов. Но я все равно чувствую себя наконец отдохнувшей. За все два года…

 – Ничего удивительного… Родители заставляли тебя не думать о своей потере, не вспоминать. А боль при этом никуда не исчезла. Тебе лишь нужно было помочь пережить ее. Пройти естественный путь от болезни к выздоровлению, от безысходности к надежде, постепенно преодолевая каждую стадию, шаг за шагом. Однажды, когда кошмаров становилось бы все меньше и меньше, ты посмотрела бы своей беде в лицо и открыто плюнула в него. Ради того человека, которого так сильно любила. Ради него ты продолжала бы жить! Именно жить, понимаешь? А не день изо дня тщательно скрывать свою боль, подавлять ее рвущиеся импульсы, что так или иначе нашли бы выход. И чем дальше, тем страшнее.

 Все это время ты прилагала нечеловеческие усилия, препятствуя внутренним пыткам, стараясь не разочаровать отца, которому так же давала обещание, но несколько иное. Он снова ошибся, водрузив на тебя ответственность за то, что нисколько от тебя не зависело, и только усугубляло твое положение. Я его ни в чем не обвиняю, но он действительно допустил ошибку, едва не ставшей роковой… Это я понимаю теперь. А несколько дней назад вряд ли мог додуматься до чего-нибудь конкретного…

 Но, как видишь, не вспорол себе брюхо, не влетел на мотоцикле в бетонную стену. Нет, я не смирился с ее смертью, не забыл, не перестал страдать. Но я живу! Во многом благодаря тебе. Пусть я повторяюсь, но в тебе я вижу себя… Разве не достаточно того, что двое молодых людей совершенно несправедливо лишились жизни? А если вдуматься, то далеко не двое, а значительно больше во всем мире… И что же получается? Все те, кто их любил, непременно должны отправиться следом? Вопросов по-прежнему остается очень много. Но не на все вопросы, увы, существуют ответы.

 – А вот мой отец считает иначе.

 – Это его работа – считать иначе. А жизненный опыт, наверняка, показывает совсем другое. Извини, но доктору всегда нужно что-то лечить; у него самого патологически неизлечимая болезнь – поиски симптомов, определение диагноза.

 – Ты так говоришь, будто лично натерпелся от докторов.

 – Можно и так сказать, – призадумался Кирилл. – Хотя это не я натерпелся, а моя мать...

 – Ангелина Пьеро? Та, что прославленный сценарист? – Воскликнула я пораженно.

 – Это сейчас, – усмехнулся парень. – А много лет назад, еще до моего рождения, ей ставили весьма серьезный диагноз, и собирались даже навсегда упечь в психушку… Все, с чем нам приходится сталкиваться и что мы не понимаем, мы так или иначе подтасовываем под те критерии, что уже имеем в памяти. Потому что всегда боимся того, чего не знаем! Люди предпочитают ошибаться, лишь бы не путаться в догадках. Иллюзии на первый взгляд выглядят куда безопаснее, чем действительность. Но, обретая власть, иллюзии заменяют эту действительность настолько, что сам черт не разберет, где реальность, а где самообман. Так и живем, как попугай, который думает, что все вокруг заковано в огромную клетку, а ему одному досталась пусть крошечная, зато свобода…

 Я слушала его и не могла оторвать взгляда от красивого и мужественного лица. Как же он прав сейчас! Каждое слово – чистейшая правда! Как глоток живой воды для блуждающего в знойной пустыне.

 Сердце затрепетало, как выпущенный на волю мотылек.

 Как много изменила эта неделя. Я почти не сомневалась, что знаю этого человека тысячу лет, что не могла не знать раньше…

 Как можно было жить, не зная его?

 Что бы ни сказал Кирилл Чадаев в ту минуту, я бы со всем согласилась. Его словами говорила одновременно и моя  собственная боль, и собственная сила.

 Я понимала, что нужно возвращаться туда, где нас ожидают новые испытания. Но больше ничего не боялась.

 Потому что я ему верила.

Глава 30

 Город как будто почувствовал произошедшие в нас перемены. Встретил отнюдь не приветливо.

 Только мы въехали, заморосил противный мелкий дождь.

 Непогода, казалось, вообще не покидала пределы города все это время. Или просто солнце решило поселиться возле озера, за славным дачным домиком…

 Я сама увидела город другими глазами.

 Точнее, увидела впервые.

 Ведь раньше, даже если замечала что-либо вокруг, то не придавала тому никакого значения, оставаясь непричастной и равнодушной.

 Теперь поняла, что город отвечал мне полной взаимностью.

 Он безразличен ко мне столько же, сколько я к нему.

 А не ощущала я его раньше только потому, что была такой же неподвижной, отрешенной и погруженной в тоску, словно в гипноз…

 Но, к счастью, на мой недавешний кошмар тоже сильно не смахивало.

 Хотя улицы выглядели мрачно, серость и сырость проникли насквозь, повсюду.

 Идеальная почва для развития маниакальных депрессий и потери всякого интереса к жизни.

 Ни одного шанса из ста, что чья-то раненная душа могла опрянуть и набраться новых сил.

 В общем, у моего отца всегда будет много работы…

* * *

 Мирославу Липку убил не человек.

 Ее убил город.

 Это он годами мучил ее скукой и безнадежностью.

 Вытравил душу, лишил страха.

 Это с  ним она боролась, употребляя наркотики.

 Ему бросала вызов, разгуливая ночами в одиночку.

 Но городу этого не нужно.

 Городу нужен покой.

* * *

 – Что дальше, – спросила я Кирилла, когда мы вошли в подъезд моего дома. Он пожелал провести меня до квартиры.

 – Побуду немного здесь, и, если ничего не изменилось в расследовании, сделаю покупки и снова уеду за город.

 Я мечтательно вздохнула.

 – Я уже говорил, – улыбнулся молодой человек. – Пока я там, приезжай, когда вздумается.

 – Я занимаю слишком много твоих сил и времени…

 – Постой! Что это?

 Он резко встал перед дверью моей квартиры и заставил меня отступить на шаг назад.

 – Ты ведь запирала дверь?

 – Конечно. Что-то не так?

 Я выглянула из-за его спины и увидела небольшой зазор в проеме, свидетельствующий о том, что дверь была заперта не плотно, лишь слегка прикрыта. Вслед за этим из квартиры донесся отчетливый звук чьих-то быстро приближающихся шагов.

 Кирилл молча оттолкнул меня к стене и загородил собою. Его рука метнулась ко внутреннему карману куртки и я тревожно напряглась всем телом.

 Дверь резко распахнулась.

 На пороге возникла моя дражайшая мать. Я испустила громкий вздох облегчения.

 – Что вам нужно? – Она сходу накинулась на Кирилла.

 Его рука опустилась.

 Я поспешила выскочить ей на встречу. Мать, завидя меня, сделалась белее белого, чудом не лишившись чувств, и бросилась с объятьями.

 – Девочка моя! Я с ума схожу! Мы не знаем, что думать… Всю милицию на уши поставили.

 Затем быстро осеклась и, окинув Кирилла подозрительным взглядом, строго спросила:

 – Где ты была?

 – Может, мы поговорим об этом в квартире, а не здесь?

 Она беспомощно развела руками и пропустила нас внутрь. Кирилла, правда, с большой неохотой, оглядывая нежеланного гостя с головы до пят.

 – Кто этот молодой человек? – Посыпались вопросы градом, едва дверь за нами притворилась. – Ты была с ним? Где? Почему мы ничего не знали? Что все это значит?

 – Его зовут Кирилл, – не поспевала я за ее ритмом.

 Мама почти задыхалась, ее руки неугомонно тряслись, я же, напротив, сохраняла дивное спокойствие.

 – Ты исчезла на целую неделю! Тебя уже считают безвести пропавшей… Это не похоже на тебя!

 – На тебя это так же не похоже. Ты кричишь!

 – Что ты…

 – Погодите, – вмешался в перепалку мужчина. – Если вы допускаете, что ваша дочь занималась чем-то непристойным…

 Мама пригвоздила его взглядом.

 – Я вас не спрашивала! Будете объясняться перед прокурором!

 – Мам! – Попыталась я смягчить обстановку. – Разве такому тону ты меня учила?

 – Я хочу знать, почему ты исчезла и не предупредила, – продолжала она надзирательным тоном. – И была бы безмерно признательна, если бы нас оставили вдвоем.

 Ее выразительные зеленые глаза впились в Кирилла, как стальной прут.

 Похоже, в пылу полемики мама позабыла все признаки манер и приличий, которыми ее с младых ногтей шпиговала моя неравнодушная к аристократии бабуля.

 – Что ж, – кивнул он понимающе. – Если нужно, я уйду.

 – Да, конечно, будьте так добры!

 Ее откровенная неприязнь нисколько его не задела. Взгляд Кирилла ненадолго задержался на мне и напомнил почему-то сразу три вещи: озеро, огонь и пистолет. Но в нем было только прощальное дружеское наставление, призывающее не забывать о некотором обещании.

 И все же сознание того, что он уходит, отозвалось неприятным чувством одиночества и незащищенности.

 Мама провожала его испепеляющим взором до самого выхода. Но когда она повернулась, спрашивать стала уже я:

 – Как ты здесь оказалась?

 – Что? – Она явно не ожидала ни моего вопроса, ни того холодного тона, которым я его задала.

 – Как ты сюда вошла, – повторила я терпеливо.

 – У меня есть ключи.

 – Зачем тебе ключи от моей квартиры?

 – Что значит зачем? Если тебе станет плохо…

 – Мне не станет плохо!

 – Что с тобой? Что за перемены?

 – Думаю, все перемены к лучшему. А теперь, пожалуйста, отдай ключи.

 Она застыла, не сводя с меня недоумевающего взгляда, подбородок ее мелко задрожал и в глазах заблестели слезы.

 – Маленькая моя, что с тобой?

 – Мам, послушай, ну не надо, – протянула я устало. – Ну не маленькая я уже давно. Отдай мне ключи, прошу. Так будет лучше, поверь.

 – Ты разве не знаешь, как мы переживаем за тебя?

 – Все будет хорошо.

 Не спеша, будто под влиянием шока, она подала мне небольшую связку ключей. Я отвернулась, чтобы не видеть ее слез. Все выглядело так, словно я отправляю ее на казнь.

 Но я оставалась непоколебима.

 Пора освобождать себя и родителей от тех страшных оков, которыми мы сами приковали себя к нашей трагедии.

 Выбора нет, придется действовать радикально.

 – Что он сделал с тобой? – Простонала мать.

 – Просто позволил проснуться.

 – Как это понимать?

 – Теперь, – произнесла я, четко выделяя каждое слово, деликатно выпроваживая ее за дверь, – все будет по-другому…

 И нисколько не ошиблась.

 Определенно все стало другим!

 * * *

 Оставшись в одиночестве, я тоскливо оглянулась вокруг.

 Обстановка знакомая. Но вот сама квартира – неприветливая, чужая. Какая же она при этом моя?

 Это жилище и дом у озера – две разные параллели неуловимых миров, между которыми находилась я – беспощадно подвешенная вверх тормашками.

 Все на прежних местах. И белые стены, и мебель, воздушные занавески, ноут-бук. Спальня все так же свежа, уютна и нежна.

 Я присела на широкую кровать, кованные спинки которой изображали белых павлинов, распустивших пышные хвосты. Взгляд невольно уткнулся в безобразное пятно от кофе на ковре и мне почудилось, что с тех пор, как Кирилл приходил сюда прошло не меньше тысячелетия.

 Не исключено, что пройдет еще столько же, пока я решу наконец, что и как мне следует делать дальше.

 Для этого непростого процесса весьма кстати отыскалась бутылка коньяка, невесть откуда материализовавшаяся в бездонном буфетном шкафчике, и наверняка, ничего более подходящего в тот момент нельзя было и придумать.

Глава 31

 В порядке непроизвольного исключения мой следующий день начался прямо с раннего утра.

 Благодаря чудодейному коктейлю из усталости и коньяка, нервная система полностью отключилась, что дало мне возможность беспрепятственно продрыхнуть всю ночь.

 После традиционного холодного душа, напившись вдоволь кофе и сделав несколько междугородних звонков,  я раздобыла тот самый номер, что уже давно и безнадежно выбросила из памяти, исключив его фактическую пригодность.

 Ответили сразу же. Голос мужчины звучал настолько чисто, словно он находился в соседней квартире.

 – Уголовный розыск. Терещенко.

 – Доброе утро, Терещенко. С вами говорит Анна Гром, если вы меня еще помните.

 – Конечно помню, – быстро среагировал мужчина. – Где же вы пропадали так долго? Вас, между прочим, кое-кто ищет.

 – Кто же? – Я почти не сомневалась, что речь идет о моих бывших коллегах по «Прайму».

 – Юрист Егора Панина.

 Я оказалась несколько озадачена.

 – Вы не могли ошибиться? Зачем я ему понадобилась?

 – Ну, это вы сами спросите. Я дам его номер…

 – А кроме того… Вам больше нечего мне сказать?

 – Увы, – лаконично отрапортовал Терещенко. – Мне очень жаль, но дело закрыли за неимением улик и подозреваемых…

* * *

 После этого я связалась с юристом.

 – И вы до сих пор ничего не знаете? – Искренне удивился тот. – Я отправлял вам телеграммы, звонил, но меня каждый раз убеждали, что Анна Гром там не проживает.

 – Кажется, вы дозванивались моим родителям.

 – Я объяснял, что дело чрезвычайной важности, что позарез необходимо с вами связаться.

 – И что за срочность, позвольте спросить?

 – Завещание моего покойного клиента, по которому вы являетесь его прямой наследницей и, да будет вам известно, обладаете огромной частью его бизнеса.

 – Постойте, постойте… – Мне вдруг почудилось, что почва уходит у меня из-под ног, я поторопилась сесть на диван и продолжила. – О чем вы говорите? А как же его сын?

 – Ну вы же не думаете, что Егор Николаевич оставил бы своего родного сына без обеспечения? – Резонно заметил мужчина. – Парень с его матерью унаследовали вторую долю, то есть – партнерство с вами. Но руководством пока занимаются доверенные особы, так как сами наследники мало что смыслят в сложных комбинациях этого бизнеса.

 Вот и вам следует определиться, как с ним поступить. Если пожелаете продать, я знаю заинтересованных в покупке лиц. Возможно последуете примеру своих партнеров и назначите заместителей. Придется дать вам время подумать, если до этого момента вы ничего не знали. Только прошу – не затягивайте с решением, сразу же дайте знать, когда возникнут какие-то соображения…

 Около часа я сидела в трансе, переваривая свалившуюся, как мешок на голову информацию.

 Опомнилась лишь тогда, когда после трех звонков на телефоне щелкнул автоответчик и прозвучал безжизненный голос папы:

 – Ань, не могла бы ты заглянуть к нам? Маме очень плохо со вчерашнего вечера…

Глава 32

В обстановке домашней библиотеки в квартире родителей, за массивным дедовым столом мы сидели друг напротив друга – я и отец.

 Бабуля, подавшая нам кофе на серебряном подносе, взглянула на меня с выразительной укоризной, как если бы из послушной девочки я внезапно превратилась в безнравственную особу.

 – За Ирину можешь не волноваться, – сказал отец, когда мы остались вдвоем. – Я сделал ей хороший успокоительный укол, проспит часов десять-двенадцать – не меньше. Тогда и поговорите. Надеюсь, мой утренний звонок не слишком потревожил твой сон?

 – Нисколько. К тому моменту я уже прилично отоспалась.

 – А как же тяжбы бессонной литературной деятельности? – Отец удивленно приподнял бровь.

 – Пока никак, – я повела плечами. – Но не стану обещать, что снова к ней вернусь.

 – Что же так? ; Он прямо смотрел на меня. ; Ты жить не могла без переводов. Больше не интересно?

 – Я не говорю, что мне не интересно. Но я не уверена, хватит ли на это времени и желания. Собираюсь попробовать свои силы на другом поприще.

 – Позволю допустить, что этот человек действительно что-то  из себя представляет, если вызвал в тебе дух перемен.

 – Ты о ком?

 – О том, из-за кого мать устроила представление с битьем посуды и получила нервный срыв, – ответил он загадочно. – В твоей жизни появился мужчина?

 – Не в буквальном смысле. – Ответила я веско. ; Вы слишком поторопились с выводами. Но все равно, я не вижу причин закатывать какие-либо представления по этому поводу.

 Поняв, что с папой можно говорить открыто, я облегченно вздохнула. Слава Богу, не пришлось столкнуться с очередной бурной реакцией. Не знаю, как бы я такое вытерпела. А о том, чтобы притворяться перед ним, не могло быть даже речи.

 – Но, – продолжал отец, дожидаясь моих объяснений с терпеливостью прирожденного слушателя. – Целая неделя с… Кириллом, если не ошибаюсь?

 – Кирилл удивительный человек. – призналась я. – Мудрый. Подобные собеседники встречаются довольно редко, я действительно интересно провела с ним время.

 – У вас много общего, так ведь?

 – Похоже, что так. Странно, что мы ни разу не пересеклись, когда я писала рецензии о спектаклях его матери. В прочем, думаю, мы виделись, только я была слишком увлечена, чтобы запомнить его. Но не встретиться здесь было бы просто неестественно.

 – И вот он объявил о себе, – предположил папа задумчиво. – Увидел в тебе родственную душу. Обратился прямо, вылил наболевшее. Быть может, просил поддержку. Ведь теперь ты больше других его понимаешь. И ты, с присущей тебе душевностью, не могла не проявить сочувствия… Именно поэтому исчезла, как сквозь землю провалилась – без звонка, не черкнув даже двух слов на клочке, оставив мобильный дома.

 По всему было видно, что это еще далеко не все, что ему известно.

 – Если ты в курсе всего, к чему тогда расспросы?

 Мы молча изучали друг друга несколько минут, медленно попивая кофе, и лишь отставив в сторону пустую чашку, отец, наконец, положил передо мной свежий выпуск «Информа».

 Первое, что бросилось мне в глаза на развернутой странице – это фото Кирилла.

 Фото, помещенное в рубрике «криминальная хроника» под заголовком «Причастен ли знаменитый столичный актер к убийству девушки?».

 Я холодно улыбнулась:

 – Первого подозреваемого уже прожевали? Видно, Лада не успокоится, пока кем-нибудь из них не подавиться.

 – Когда тебя не было, – сказал отец, – я разговаривал с Лешей  Борщевым, который, кстати, обволновался за тебя не меньше нашего. Хороший парень…

 – И что же?

 – Оказывается, два дня назад, девушка, которую зовут Алиса Боднер сообщила следователю, что видела Кирилла Чадаева с его возлюбленной Мирославой Липкой в парке незадолго до  убийства. Они сильно ругались.

 – А еще несколько дней назад, – ответила я ничуть не шокированная таким заявлением, – мне же лично та самая девушка чуть не с кулаками доказывала, что в ту самую ночь с Кириллом находилась именно она – Алиса, но уж никак не Мирослава. Девушка слишком импульсивна, и в добавок ко всему – легкомысленна, если разыгрывает подобные комедии.

 – В тебе столько уверенности. Знаешь, что происходило в действительности, – полюбопытствовал отец.

 – Я знаю, что человек, которого Кирилл любил больше всего на свете, убит! – Отодвинув газету на край стола, я даже не потрудилась заглянуть в статью. – А все остальное – бесчувственное вранье!

 – Как бы там ни было, а заявление молодой барышни приняли во внимание.

 – И почему меня это не удивляет? Мама потому так взвилась?

 – Она пока не видела газету, и, к счастью, не падка к сплетням. Но ты исчезла, Анна! В такой момент ничего приятного в голову не приходит. Твои данные разослали по всем регионам. Разве не достаточный предлог, чтобы взвиться? К тому же, как утверждает Ирина, ты повела себя с ней грубо, выставила вон.

 – Мне жаль, если все выглядело именно так. Мама немного утрирует ситуацию, я не стремилась казаться грубой, хотя смертельно уже устала от недоверия.

 – Появление молодого человека, который всем своим видом вызывает подозрительность (это также сугубо личное мнение твоей матери!) изрядно подлило масла в огонь. Ты же знаешь, как коренные жители таких вот маленьких городов относятся к чужакам. О, я испытал все на собственной шкуре! А что она вообразит, узнав, что он подозревается в убийстве?

 – Но ты ее угомонишь, правда, пап? Ведь ты не делишь людей на хороших и плохих?

 Отец неожиданно посмотрел на меня очень проникновенно, как если бы хотел увидеть в моем лице сразу все ответы на мучившие его вопросы.  И что-то настороженное, даже предостерегающее послышалось в его голосе.

 – А что, если он не так чист, как ты думаешь?

 С усилием подавив нетерпеливый вздох, я предпочла оставить его предположение без комментариев, не видя смысла в дальнейшем обсуждении этой темы.

 Не так давно я сама склонялась к тем же подозрениям. А позже наблюдала борьбу Кирилла с самим собою, когда сердце сокрушалось от невозместимой утраты, а ум терзало холодное понимание действительности, противостоять которой ему не властно…

 Однако организовывать дебаты для членов своей семьи я тоже не собералась. Убедительнее всех проявит себя время, когда расставит все точки над «і».

 Взамен потребовала объяснений, почему от меня так долго и настойчиво утаивались все звонки и сообщения от юриста Егора.

 – Ты согласишься, – спросил отец, – что это достаточно щекотливое известие, учитывая твое состояние в связи с потерей жениха?

 Но меня не так-то просто было теперь унять.

 – Сколько еще вы собирались держать меня в неведении, принимать решения вместо меня? То, что я пережила очень долгую и сложную депрессию, еще не означает, что я превратилась в безмозглое одноклеточное и не способна больше разумно распоряжаться собственной жизнью! Или момент истины никогда бы не наступил, не узнай я обо всем случайно?

 – Истина, – подметил отец глубокомысленно, – вещица весьма скользкая и независимая.  И часто она сама выбирает момент рождения. От нас на самом деле ничего не зависит. Теперь ты все знаешь.

 – А вам никогда не приходило в голову, что чем сильнее вы меня оберегаете, тем только сильнее я превращаюсь в тряпку?

 – Ты никогда не была тряпкой, девочка моя. Наоборот, всегда знала, что тебе нужно и брала это. Как и сейчас…

 – Ты сказал, чтобы я пробовала жить. Так дайте мне право выбрать эту жизнь для себя!

 – Но ты ведь все уже решила. Поверь, никто не станет препятствовать…  Когда ты едешь?

 Я удивилась, как просто он об этом спросил. Неужто меня так запросто отпустят, после нескольких лет молчаливого страха, полускрытого наблюдения и постоянных сомнений по поводу моего душевного равновесия?

 Что ж, отлично. Я рада, что все так повернулось. Рада, пусть даже решение это носило все признаки докторской, а не отцовьей лояльности. Во-первых, не известно, как бы я повела себя, не дай мне свободу действий. Во-вторых, стремление к самой же свободе – не явный ли признак моего долгожданного возвращения в реальный мир, к чему отец сам призывал всегда тактично и неуклонно. И, в-третьих, окончательное решение уже принято, здесь он так же прав – я еду в столицу!

 При других обстоятельствах ничто бы меня туда не заманило, но дело касается Егора. Возлагая на меня такую непростую ответственность, он, значит, верил, что я не подведу.

 Разумеется, вытекала еще масса вопросов касательно причины такого завещания. Как будто Егор знал, что его жизни угрожает опасность.

 Передо мной стояла не легкая задача, но я намеревалась ее одолеть. Возможно, так я, наконец, раскрою загадку его убийства. И если раньше я не имела столько сил и уверенности, то, похоже, сейчас мое время пришло.

 – У тебя все получится – улыбнулся отец, и в голосе его больше не ощущалось сомнений. – За Иру не бойся, я беру ее на себя. Вот только с бабулей сама разбирайся. С ней всегда одно и то же: когда у тебя все гладко – ты такая же умница, как дед Александр, чуть что вкривь – это, само собою, проявляются мои гены.

 – А как будто нет, – отозвалась с порога бабуля. – Саша задал бы вам трепки – и каждый знал бы свое место. Сидят тут, разглагольствуют, оба умнее некуда…

 Хрупкий фарфор опасно зазвенел в ее дрожащих руках, когда она начала собирать со стола посуду. Я переловила ее тонкое, почти такое же белое и изящное как сам фарфор запястье и заглянула в глаза, заметив, что они распухли и покраснели от слез.

 – Но что бы ты сделала на моем месте?

 – В твои годы я была замужем и воспитывала дочь, – она старалась казаться строгой.

 – И все же?

 – Ну что хорошего даст тебе столица? – Не выдержала бабуля. – А здесь твой дом, здесь мы, и все, что твоей душе угодно. Все!

 – Все верно, милая моя, – вздохнула я, чувствуя себя так, словно отправляюсь на верную смерть, а она изо всех сил отговаривает меня. – Здесь есть вы и мое сердце всегда с вами. Но то, что угодно моей душе, увы, не здесь. Мой путь, даже если это путь канатоходца, ведет меня туда, в другую жизнь, настоящую, понимаешь?

 Не в силах скрыть слезы, бабуля поспешила скрыться сама, покинув комнату.

 – Ну хорошо, хорошо, – кивнул отец. – Ее я тоже беру на себя…

 Поблагодарив его за понимание, я сразу же покинула отчий кров и, не придумав ничего лучшего, отправилась на поиски Алисы Боднер.

Глава 33

– Эй, ты куда? – Взвыла сиреной старуха-вахтерщица, как только я пересекла пустынный холл театра. Но я уже выучила этот фокус и даже не моргнула, когда настырное эхо кричало мне вдогонку: «Я сейчас милицию вызову!». 

 Когда я постучала и вошла, в центре знакомого кабинета высокий худощавый парень в потрепанных джинсах и футболке, стоя ко входу спиной, громким драматическим голосом повествовал:

     ИМ НЕ УСЛЫШАТЬ СЛЕДУЮЩИХ ПЕСЕН,
     КОМУ Я ПРЕДЫДУЩИЕ ЧИТАЛ.
     РАСПАЛСЯ КРУГ, КОТОРЫЙ БЫЛ ТАК ТЕСЕН,
     ШУМ ПЕРВЫХ ОДОБРЕНИЙ ОТЗВУЧАЛ…[1]

 Однако монолог, обращенный к сидящим перед ним коллегам (двум девушкам и руководительнице) пришлось прервать. Радостно всплеснув руками, ко мне поспешила Лариса Михайловна.

 – Как чудесно, что вы здесь! Мы готовим вечер памяти для Мирочки. Кое-что репетируем… Она очень любила поэзию. Знаете... говорила, что есть поэты и рифмоплеты. Стихи первых, как клубничный джем – сколько не ешь, никогда не пресытишься. А вот вторых приравнивала к испорченному мясу. Представляете? От того и не любила наши местные поэтические вечера, якобы, от них на версту несет гнилью. И знаете что? – Женщина заговорчески наклонилась. – Я совершенно с ней согласна. От некоторых рифмоплетов можно получить рак уха…

 – Мне как-то не приходило в голову ассоциировать поэзию с едой, - ответила я.

 – А вот Мире воображения было не занимать…Ой, – спохватилась Лариса Михайловна. – Но вы же по делу, верно? – И жестом пригласила меня присесть. – Простите, я тут со своими впечатлениями…  Хотели о чем-то поговорить?

 Я на секунду замешкалась, не зная, стоит ли поднимать интересующий меня вопрос при ребятах.

 – Где Алиса? – Я заметила, что девушки нет среди присутствующих.

 – А мы не ее уровень, – неожиданно выпалил молодой человек, который перед тм читал стихи. Ларисе Михайловне пришлось пояснить:

 – Алиса ушла из труппы. У девочки сложный период, она запуталась…

 По взгляду женщины я догадалась, что ей не приятно обсуждать и тем более осуждать поступок Алисы при учениках. И тогда я предложила:

 – Может, мне стоит поговорить с ней?

 Кажется, эта идея женщине понравилась, потому что она воодушевленно подхватила:

 – Знаете что, а вы попробуйте! Человек вы умный, образованный, найдете, что сказать. Может, именно вы сможете повлиять на нее…

 Я заметила, что молодые люди разглядывают меня с затаенным интересом, словно не осмеливаясь о чем-то спросить.

 – Правда, что вы были крутым театральным критиком? – Наконец решился парень.

 Я скромно отшутилась:

 – То, что много писала о театрах - это правда.

 – Так напишите о нас, – воскликнул он.

 – Боюсь, я сейчас не в форме. Давно не пишу об искусстве.

 – Приходили бы чаще, – уверил он,  – тогда бы и форма быстро вернулась. А мы вам такой спектакль сыграем, поверьте – столица умрет от зависти!

 – Обещаешь, – рассмеялась я, оценив эту «угрозу».

 – Да уж мордой не ударим!

 Лариса Михайловна подала мне листок с адресом.

 – Толик у нас экстраверт, – сказала она с теплотой.

 Я уже попрощалась с ними, когда Толик вдруг любвеобильно подметил:

 – Знаете, Аня, вам бы черный парик, ну, такой - с челочкой – и вы ну просто вылитая…

 – Тебе вечно мало внимания, – резко одернула его руководительница. – Не навязывайся!

 – Ты хотел сказать, Клеопатра? – Усмехнулась я сардонически. – О нет, для Клеопатры я слишком бледная. Но за комплимент благодарю.

 Лариса Михайловна тем временем вызвалась сопроводить меня до холла, что выдавало ее желание поговорить наедине. Старуха-вахтерщица с чуткостью сторожевого пса следила за каждым нашим жестом и звуком. Лариса Михайловна понизила голос почти до шепота:

 – В кабинете было неудобно о таком спрашивать… Но, скажите честно, вы знаете, где Кирилл?

 –  Разве вчера он к вам не заходил? – Я не сразу смогла понять, что она имела в виду.

 – Мы его уже больше недели не видели. – Призналась женщина с неподдельным беспокойством. – Скажу по-правде, я не верю, что он способен скрываться.

 – Скрываться, –  удивилась я. – Почему вы так подумали?

 – О, Боже, простите, это так неприятно, – женщины смущенно потупила глаза. – Алиса пошла с таким заявлением после того, как увидела вас с Кириллом, покидающих пределы города. Глупость сделала! Я ее не оправдываю. Но мы все знаем, что помимо жилья, что он арендует здесь, есть еще какое-то место за городом. Но никто там не был, и в общем… Не подумайте, что кто-то собирается вмешиваться в ваши личные с ним отношения, только я вынуждена напомнить, что он давал подписку о невыезде…

 Я некоторое время смотрела на нее не моргая, сраженная не так известием, что Кирилл может скрываться, как ее фразой «ваши личные с ним отношения». Потом недоумевала еще больше, почувствовав, что щеки пылают огнем, как будто меня застигли на чем-то непристойном.

 Не знаю, каким образом мне удалось при этом с абсолютной внешней безмятежностью заключить:

 – Никакие отношения, кроме дружеских, нас с Кириллом Чадаевым не связывают. А то, что он скрывается от чего-то – больше похоже на абсурд. По-моему, скрываться вообще не в его духе, тем более, если речь идет о недоразумении. Он либо еще ничего не знает, либо просто сейчас, пока мы соображаем, что к чему, общается с прокурором.

 – Вы, конечно, правы, Анна, простите… Почему-то все так запуталось в последнее время. Я ничего не понимаю…

 Но запуталась не только она. До того дня мне еще более-менее все казалось явным. Теперь же, когда я решилась взглянуть в лицо действительности, она, как выяснилось, ждала меня в боевой готовности, с целым арсеналом испытаний и жестоких сюрпризов.

 Роковые события, как правило, происходят стремительно.

 Только, чтобы разобраться в них до конца, требуется слишком много времени и усилий.

 * * *

 Странная особенность есть у людей – настырная, бестактная, голодная на детали – домысливать фрагменты чужой жизни! И чем меньше открываешься окружающим, тем страшнее становятся «скелеты» в твоем шкафу.

 Говорю, как человек, ежедневно натыкающийся на притензийные взгляды и неозвученные вопросы (о подробностях моей личной жизни, конечно). Ничуть не удивилась бы, узнав, что соседи, которых я к тому же почти не знаю, видят меня если не тихо помешанной, то несчастной старой девой с проклятием на роду – несомненно.

 Мало кто знал все подробности тех событий, что мне пришлось пережить. В провинции не каждый с жадностью следит за столичными сенсациями. А кто и знал, воспринимал по-своему. Одни жалели меня и боялись лишний раз заговорить в моем присутствии. Вторые считали настолько странной особой, что всячески избегали. Третьи, напротив, почему-то думали, что эдак мне и поделом.

 А я с одинаковым равнодушием относилась ко мнению каждого из них.

 Потому что жалость – это не то же, что и сочувствие; это удар хлыстом по кровоточащей ране. Испытывать неизъяснимый страх к замкнутой личности способны лишь глупые люди. Ну а порицание… думаю, здесь объяснять нечего.

 Пусть несхожие убеждения – с неразличимой жестокостью бьют по нерву.

 К примеру, сотрудничество с Борщевым поначалу давалось пыткой, он обращался со мной, как с фигурой из песка, убежденный, что я развалюсь при малейшем неуклюжем движении. Уже на вторую нашу встречу я откровенно попросила его не смотреть на меня, как на вымирающий вид. В конце концов, раз я продолжала жить, работать, адаптироваться в окружающей среде, зачем заставлять меня снова и снова пережевывать свою горькую пилюлю?

 Лада Пикулина еще при знакомстве дала понять, что задумчивыми грустными глазками ее не проймешь – крепка, как сталь броня снобизма! А кто на что горазд - то, значит, имеет.  Я в ее представлении заслужила именно «разбитое корыто», возомнив из себя столичную королеву. Да вот – вернулась, как и положено – ни с чем, поджав хвост, как побитая собака.

 Только со всеми так прямо не поговоришь, как с Борщевым. А существам с врожденной бессердечностью, как у Лады, я бы ни за что не позволила заглядывать мне в душу.

 Бессмысленно тратить силы на то, чтобы объясняться перед каждым встречным. Насколько проще и безболезненнее жить, зная свое и ни перед кем не отчитываться. А судачить… станут неизбежно, всегда и при любых обстоятельствах.

 К счастью, мне всегда хватало здравомыслия относиться к подобным вещам с прохладой. Ведь наиболее чистого человека проще всего оклеветать. И покуда в микрокосме возникает беспрестанная необходимость сравнивать, подсчитывать, примеривать чью-то жизнь на лекало собственной, в том всегда останется одна задача – найти как можно больше доказательств несвершения еще чьей-то мечты, надежды, счастья. Такие люди не способны страдать в одиночку, им нравится верить, думать, убеждать себя, что кто-то рядом страдает еще больше.

 Вам сейчас спокойно и уютно? А ведь кому-то не до сна от перманентного ужаса, копошащихся в пытливом мозгу теорий и подозрений: от чего у соседа ноги разные – одна левая, вторая – правая?

 Вам смешно? Превосходно. Ничего, что есть люди, способные на абсурде соткать вам образ чудовища Франкенштейна.

* * *

 И все же – как я завелась тогда! – в разрез с собственным убеждением – выяснив, что практически каждый представляет меня и Кирилла Чадаева в роли тайных любовников.

 Видимо, натуральнее думать, что мужчина и женщина, оказавшись рядом, непременно обязаны прыгнуть в постель, чем предположить, что у них обоюдное несчастье и связывать их может взаимоподдержка.

 И откуда такое гнусное и примитивное представление о человеческих отношениях?

 Даже Лариса Михайловна, свято верившая в безграничную любовь Кирилла к Мире, поддалась влиянию сплетен.

 Как же скоро я забыла, что такое маленький городок, где самый незначительный случай обретает размеры колоссального, подчас исторического события.

 Выходка Алисы – ничто иное, как месть за безответную любовь. Результат ревности, что вышла из-под контроля. И все  от нестерпимой мысли, что он выбрал меня, а не ее. Меня!

 Если не достанется ей – пусть никому тогда не достанется!

 Но разве возможно, чтобы такая глупость имела шансы на успех?

 Выяснилось, возможно.