/ / Language: Русский / Genre:sf_social / Series: Право по рождению

Шоколадная принцесса

Габриэлла Зевин

2083 год. Шоколад и кофе запрещены, бумага на вес золота, вода тщательно дозирована, Нью-Йорк погряз в преступности и нищете. 16-летняя Аня Баланчина пытается жить жизнью обычной школьницы, ходить на занятия, общаться с подругой и быть заботливой сестрой. Однако это не так просто. Ведь все в городе знают, что она дочь главного (и ныне покойного) преступника Нью-Йорка, а ее родственники ждут от нее ответа, готова ли она принять на себя обязанности отца и стать новой главой семейного бизнеса, который переживает не лучшие времена. Но как принять решение, если любое из них сулит потерю любимых и дорогих людей?

Габриэлла Зевин

ШОКОЛАДНАЯ ПРИНЦЕССА

Посвящается моему отцу Ричарду Зевину, который знает все.

«Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы».

Чарлз Диккенс. Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим[1]

I

Я защищаю свою честь

В ночь накануне нового учебного года (мне только-только исполнилось шестнадцать) Гейбл Арсли сказал, что хочет со мной переспать. Не в отдаленном будущем, не на следующей неделе, а прямо сейчас.

Следует признать, что я не слишком удачно выбирала парней. Меня тянуло к людям, которые не имели обыкновения спрашивать разрешения, — парням, похожим на моего отца.

Мы только что вышли из забегаловки, незаконно торговавшей кофе, которая находилась за Университетской площадью, в подвале церкви. Когда кофеин, как и тысячи других вещей, был запрещен, подобные заведения появились в большом количестве. Так много всего было объявлено вне закона (бумага выдавалась только по предварительному разрешению, были запрещены телефоны с камерами, шоколад и так далее), а законы менялись так часто, что можно было совершить преступление и даже не узнать об этом. Не то чтобы это имело большое значение. Полицейские были слишком загружены: думаю, примерно три четверти из них было уволено, когда наш город разорился. Оставшимся уже не хватало времени на то, чтобы обращать внимание на подростков, которые ловили кайф от кофе.

Я должна была догадаться, что происходит, когда Гейбл предложил проводить меня домой. Ночью было довольно опасно идти пешком от кафе до места, где я жила, на Девятнадцатой восточной улице, но обычно Гейбл предоставлял меня самой себе. Он-то жил в центре и, думаю, решил, что раз до сих пор меня еще не убили, то не стоит и беспокоиться.

Мы вошли в мою квартиру, которая находилась в семейной собственности практически целую вечность — с 1995 года, когда родилась моя бабушка Галина. Бабушка, которую все звали бабулей и которую я безумно любила, сейчас умирала в своей спальне. Она производила впечатление самой старой и самой больной женщины из всех, кого я знала. Уже при входе в квартиру можно было услышать шум медицинских машин, которые качали кровь по ее телу. Единственная причина, по которой их еще не отключили, как это обычно делалось, — то, что она несла ответственность за моего старшего брата, младшую сестру и меня саму. Но ее ум по-прежнему был острым. Галина была прикована к постели, но мало что ускользало от нее.

Должно быть, этой ночью Гейбл уже выпил шесть эспрессо, два из них с добавлением «Прозака» (также запрещенного), и теперь был сильно не в себе. Я не пытаюсь его оправдать, просто объясняю некоторые детали.

— Анни, — сказал он, ослабив узел галстука и присаживаясь на кушетку, — у тебя тут должен быть шоколад. Я знаю, что он у тебя есть, готов поспорить. Ну, давай, детка, подзаряди папочку шоколадкой.

На самом деле в нем говорил кофеин. Под его воздействием Гейбл становился совсем другим человеком. И особенно я ненавидела, когда он звал себя «папочкой». Должно быть, он взял это обращение из какого-то старого фильма. Мне всегда хотелось сказать: «Ты не мой папочка. Ради бога, тебе же всего семнадцать». Иногда я и в самом деле говорила эти слова, но чаще всего не обращала внимания. Мой настоящий отец говорил, что если обращать внимание на слишком много вещей, придется бороться с ними всю жизнь.

Именно шоколад был настоящей причиной, по которой Гейбл решил зайти ко мне домой. Я сказала ему, что он получит только один кусочек и потом ему придется уйти. Как я уже говорила, завтра был первый день нового учебного года (он учился в выпускном классе, я на год младше), и мне надо было выспаться.

Мы хранили шоколад в комнате бабули, в потайном сейфе на задней стенке ее шкафа для одежды. Я старалась ступать очень тихо, когда шла мимо ее кровати, хотя это было незачем делать — от медицинского оборудования был гул почти как в метро.

В бабулиной комнате пахло смертью. Этот запах был похож на смесь простоявшего день яичного салата (мясо птицы было нормировано), перезрелой дыни (фрукты были дефицитом), старых туфель и чистящего средства (продавалось только по талонам). Я ступила в ее просторный шкаф, отодвинула одежду и набрала код. За оружием лежал шоколад, горький, с лесными орехами, сделано в России. Положив плитку в карман, я закрыла сейф. По пути назад остановилась поцеловать бабушку, и она тотчас проснулась.

— Аня, — прохрипела она, — когда ты вернулась?

Я ответила, что совсем недавно. В любом случае она бы не узнала правды, а проведав, где я была, только забеспокоилась бы. Потом я сказала, что ей стоит поспать и что я не хотела ее будить:

— Ты должна отдохнуть, бабуля.

— Зачем? Я и так скоро буду отдыхать вечно.

— Не говори так. Ты будешь жить еще очень долго, — солгала я.

— Есть разница между «быть живой» и «жить», — пробормотала она и сменила тему: — Завтра первый день школы.

Я удивилась, что бабушка это помнит.

— Аннушка, возьми славную плитку шоколада из шкафа, хорошо?

Я сделала, как она велела: положила плитку из кармана обратно в сейф и взяла другую, точно такую же.

— Не показывай никому. И не делись ни с кем, кроме того, кого полюбишь всей душой.

«Легче сказать, чем сделать», — подумала я, но пообещала исполнить ее волю. Я снова поцеловала пергаментно-сухую бабушкину щеку и осторожно закрыла за собой дверь. Я любила бабулю, но больше не могла оставаться в этой ужасной комнате.

Когда я вернулась в гостиную, Гейбла уже там не было. Но я знала, где он.

Он в отключке лежал поперек моей кровати. Я списала это на кофеин. Немного выпьешь и уже чувствуешь себя поддатым. Выпьешь слишком много — и вырубаешься. По крайней мере, именно так он действовал на Гейбла. Я слегка потянула его за ногу. Он не просыпался. Я начала тормошить его сильнее. Он хрюкнул и перекатился на спину. Похоже, придется его здесь оставить, решила я. На худой конец, я могла переночевать на кушетке. Так или иначе, Гейбл был такой милый, когда спал. Безобидный, как щенок или маленький мальчик. Пожалуй, больше всего мне он нравился именно в таком состоянии.

Я достала школьную форму и повесила ее на спинку стула, сложила вещи в сумку и зарядила электродоску. Отломила квадратик шоколада. Запах был сильный, лесной. Я завернула плитку обратно в серебряную обертку и положила в верхний ящик письменного стола. Было здорово, что мне не пришлось делить ее с Гейблом.

Возможно, вы спросите, почему же Гейбл оставался моим бойфрендом, в то время как я не хотела делить с ним шоколад. Причина в том, что он был нескучным, чуточку опасным и я — дурочка — считала это привлекательным. И — упокой Господи твою душу, папа, — возможно, мне не хватало позитивной мужской ролевой модели в окружении. Кроме того, делить шоколад — это не обыденное действие. К этому надо прийти.

Я решила принять душ, чтобы не тратить на него время утром. Когда спустя 90 секунд (вода все дорожала, и душ принимали по таймеру) я вышла, завернувшись в полотенце, Гейбл сидел, скрестив ноги, на кровати и запихивал в рот остатки моего шоколада.

— Ты лазил в мой стол! — вскрикнула я.

Уголки его рта, большой и указательный пальцы были испачканы в шоколаде.

— Я не лазил, я нашел его по запаху, — пробормотал он с набитым ртом, потом перестал чавкать и посмотрел на меня. — Ты выглядишь здорово, Анни. Такая чистая.

Я плотнее затянула полотенце.

— Ну, теперь, когда ты проснулся и получил свой шоколад, тебе пора идти, — сказала я.

Он не пошевелился.

— Давай, выметайся отсюда! — сказала я решительно, но негромко. Мне вовсе не хотелось разбудить родственников или бабулю.

Вот тогда-то он и сообщил мне, что нам пора заняться сексом.

— Нет, ни за что, — сказала я, жалея всей душой, что решила принимать душ, когда в моей постели лежал такой опасный парень, да еще и под кофеином.

— Почему? — спросил он. Потом добавил, что влюблен в меня. Мне говорили такое в первый раз, но даже такая неопытная девушка, как я, поняла, что это была ложь.

— Я хочу, чтобы ты ушел. Завтра у нас уроки, надо выспаться.

— Я не могу уйти, уже больше полуночи.

С полуночи в городе был комендантский час для несовершеннолетних (хотя и не было достаточного количества полицейских, чтобы за этим следить). Сейчас было только без четверти двенадцать, так что я солгала и сообщила ему, что он еще успеет домой, если побежит.

— Я никуда не успею, Анни. Кроме того, моих родителей нет дома, а твоя бабушка не узнает, если я останусь. Ну, давай, иди ко мне.

Я отрицательно замотала головой и постаралась выглядеть построже. Это не так-то легко, когда на тебе желтое полотенце в цветочек.

— Разве то, что я признался тебе в любви, для тебя ничего не значит? — спросил он.

Я немного подумала и решила, что не значит:

— Не совсем. Я знаю, что на самом деле ты этого не думаешь.

Он уставился на меня большими мутными глазами, словно я оскорбила его чувства или что-то в этом роде. Потом Гейбл откашлялся и попробовал другой подход:

— Ну, давай, Анни. Мы встречаемся уже почти девять месяцев. Я ни с кем дольше не встречался. Так что… ну… почему нет?

Я выдала ему целый список причин. Во-первых, сказала я, мы слишком молоды. Во-вторых, я его не люблю. В-третьих — самое важное! — я не желаю заниматься сексом до брака. В душе я была примерной католической девочкой и точно знала, куда заведет меня согласие на его предложение — прямиком в ад. К вашему сведению, я верила (и верю) в рай и ад, и оба мне не кажутся абстракцией. Подробнее расскажу позже.

У него в глазах появилось странное выражение — возможно, следствие употребленного им контрабандного товара, и он встал с кровати, подошел ближе ко мне и начал поглаживать мои голые руки.

— Прекрати, — сказала я. — Гейбл, это действительно уже не смешно. Я знаю, что ты хочешь заставить меня снять полотенце.

— Почему ты решила принять душ, если не хотела…

Я сказала, что сейчас закричу.

— И что? — спросил он. — Твоя бабушка не может встать с кровати. Твой брат — придурок, а сестра — ребенок. Ты их только расстроишь.

Какая-то часть меня все еще не могла поверить, что подобное происходит в моем собственном доме, как я могла быть такой безмозглой и такой беззащитной. Я подтянула полотенце до подмышек и, вскрикнув: «Лео не придурок!», отпихнула Гейбла так сильно, как только могла.

В конце коридора открылась дверь, и послышались шаги. В дверном проеме появился Лео. Он был так же высок, как отец (почти метр девяносто), на нем была пижама с узором в виде собачек и косточек. Несмотря на то, что я пока держала ситуацию под контролем, я никогда еще не была так рада видеть моего старшего брата.

— Привет, Анни! — Лео быстро приобнял меня и обернулся к моему будущему бывшему бойфренду: — Привет, Гейбл. Я услышал шум. Мне кажется, тебе пора идти. Ты разбудил меня, но это не страшно. Однако если ты разбудишь Нетти, будет очень плохо, так как ей надо идти завтра в школу.

Лео проводил Гейбла до входной двери. Я расслабилась только тогда, когда услышала звук закрывающейся двери и щелканье замка.

— Мне кажется, что твой бойфренд не очень хороший человек, — вернувшись, сказал мне Лео.

— Знаешь что? Мне тоже так кажется, — ответила я. Я собрала брошенные Гейблом обрывки шоколадной фольги и скатала их в шарик. Если руководствоваться словами бабушки, то единственным парнем, с которым стоило разделить шоколад, был мой брат.

Первый день школы был хуже, чем все остальные дни учебного года, а они отвратительны по умолчанию. Вокруг уже знали, что Гейбл Арсли и Аня Баланчина расстались. Это раздражало. Нет, не потому, что я собиралась остаться с ним после тех мерзостей, что он творил прошлой ночью, но потому, что я хотела порвать с ним сама. Я хотела, чтобы он извинялся, рыдал, вопил. Я хотела уходить прочь, не оборачиваясь, пока он выкрикивает мое имя. И так далее в том же духе, понимаете?

Должна отметить, что слухи распространяются с поразительной скоростью. Школьникам не позволяется иметь мобильных телефонов, и никто из учеников не мог опубликовать эту историю в Интернете или каким-либо другим образом без разрешения, даже не мог отправить е-мейл без почтового сбора. И все же слухи всегда расходились. И яркая ложь распространяется чертовски быстро, куда быстрее, чем грустная и скучная правда. К концу третьего урока история нашего разрыва уже была законченным произведением, и я была единственной, кто не приложил к этому руку.

Я пропустила четвертый урок, чтобы пойти на исповедь.

Когда я зашла в исповедальню, через экран можно было различить женственный силуэт матери Пьюзины. Верьте или нет, но она была первой женщиной-священником в Школе Святой Троицы. В наши дни каждый был вроде как без предрассудков, но тем не менее, когда в этом году коллегия попечителей провозгласила ее настоятельницей, многие родители стали жаловаться. Всегда есть люди, которым просто не нравится мысль, что женщина может быть священником. Школа Святой Троицы была не только католической школой, но и лучшей школой в Манхэттене. И родители, которые платили огромные деньги за обучение своих детей, понимали, что школа не должна измениться, какие бы перемены к худшему ни происходили вокруг.

Я опустилась на колени и перекрестилась:

— Благословите меня, матушка, ибо я согрешила. Со времени моей последней исповеди прошло три месяца…

— Что беспокоит тебя, дочь моя?

Я рассказала ей, что неподобающе думала о Гейбле Арсли все утро. Я не назвала его имя прямо, но, возможно, мать Пьюзина знала, о ком я говорю. В конце концов, вся школа это знала.

— Ты намереваешься вступить с ним в связь? — спросила она. — Действия гораздо больший грех, чем мысли.

— Я знаю это, преподобная мать, — сказала я. — Ничего подобного. Дело в том, что этот парень распускает обо мне слухи, и я думала о том, что ненавижу его, хочу убить или причинить боль, хотя бы ненадолго.

Мать Пьюзина издала смешок, который меня несколько покоробил.

— Это все? — спросила она.

Я сообщила ей, что упоминала имя Господне всуе несколько раз за лето. Большая часть пришлась на период, когда указ мэра ограничил использование кондиционеров. Один из дней, в течение которых мы не могли ими пользоваться, пришелся на самый жаркий день в августе. 40 градусов жары и тепло, исходящее от медицинских машин бабушки, сделали нашу квартиру очень близким подобием ада.

— Что-нибудь еще?

— Еще кое-что. Моя бабушка очень больна, и, несмотря на то, что я люблю ее, — мне было очень тяжело это произносить, — иногда мне бы хотелось, чтобы она умерла.

— Ты не хочешь видеть, как она страдает. Господь понимает, что на самом деле ты не желаешь ей смерти, дитя мое.

— Иногда я дурно думаю о мертвых, — добавила я.

— О ком-то конкретном?

— Большей частью о моем отце. Но иногда и о моей матери. И иногда…

Мать Пьюзина прервала меня:

— Возможно, три месяца — это слишком большой перерыв между исповедями для тебя, дочь моя.

Она снова издала свой неприятный смешок, но я все равно продолжала. В следующем грехе было особенно тяжело признаться.

— Иногда я стыжусь моего старшего брата, Лео, потому что он… Он в этом не виноват. Он очень добрый, очень любящий брат, но… Возможно, вы знаете, что он немного… глуповатый. Сегодня он хотел проводить меня и Нетти до школы, но я сказала ему, что он больше нужен бабушке дома и что он опоздает на работу. И то и другое было ложью.

— Ты все сказала?

— Да, — ответила я, склоняя голову. — В этих и во всех других моих грехах я раскаиваюсь.

Потом я произнесла молитву о прощении.

— Отпускаю тебе грехи во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — произнесла мать Пьюзина. В качестве епитимьи она сказала мне прочесть «Богородице» и «Отче наш», что мне показалось до смешного малым наказанием. Ее предшественник, отец Ксавьер, знал толк в епитимьях.

Я встала и уже собиралась отдернуть бордовую занавеску, когда она сказала мне: «Аня, зажги свечки за твоих отца и мать», — отодвинула экран и протянула мне два талона.

— Оказывается, теперь ограничили потребление свечей, — проворчала я под нос. Бесконечный поток глупых талонов и печатей (мы ведь должны бережно расходовать бумагу, не так ли?), произвольная система начисления очков, постоянные изменения правил лимитированного потребления ужасно раздражали. Всех этих ограничений практически невозможно было придерживаться. Неудивительно, что так много людей пользовалось услугами черного рынка.

— Смотри на вещи оптимистичнее. Ты по-прежнему можешь приходить к причастию так часто, как захочешь, — ответила мать Пьюзина.

Я взяла талоны и поблагодарила мать Пьюзину («За все то доброе, что могут сделать зажженные свечи», — горько подумала я). Я была абсолютно уверена, что мой отец в аду.

Отдав талоны монахине с плетеной корзиной, полной квитанций, и стопкой записок, я пошла в часовню и зажгла свечу за маму.

Я помолилась о том, чтобы, несмотря на то, что она вышла замуж за главу преступной семьи Баланчиных, она все равно не попала в ад.

Я зажгла свечу за отца.

Я помолилась, чтобы ад был не очень жарким даже для убийцы.

Я так скучала по ним обоим.

Моя лучшая подруга Скарлет ждала меня снаружи.

— Поздравляю вас с пропуском первого в этом году урока фехтования, госпожа Баланчина, — сказала она, взяв меня под руку. — Не беспокойся, я прикрыла тебя. Сказала, что у тебя проблемы с расписанием.

— Спасибо, Скарлет.

— Не за что. Сразу видно, что за год нас ждет. Пошли в кафе?

— А у меня есть выбор?

— Ну да, ты можешь провести остаток года, прячась в церкви.

— Может быть, я даже стану монахиней и дам зарок, что никогда в жизни не буду встречаться с парнями.

Скарлет повернулась и пристально посмотрела на меня:

— Нет, покрывало тебе не пойдет.

По дороге в столовую Скарлет рассказала мне, какие сплетни распространял про меня Гейбл, но большую часть я уже слышала. Самое важное: он расстался со мной, потому что я кофеиновая наркоманка, потому что я «вроде потаскушки» и потому что начало учебного года было хорошим поводом «избавиться от хлама». Я успокоила себя мыслью, что если бы папа был жив, он мог бы приказать убить Гейбла Арсли.

— Так что знай, что я защищала твою честь.

Я была уверена, что она так и делала, но ее вряд ли слушали. Люди считали ее симпатичной, смешной девушкой, склонной все драматизировать.

— В любом случае все знают, что Гейбл Арсли — лошадиная задница. Завтра об этой истории забудут. Сейчас болтают, потому что все они неудачники и у них нет личной жизни. А также потому, что сегодня первый день учебного года и ничего интересного пока не случилось.

— Он назвал Лео придурком, я говорила тебе?

— Нет! — сказала Скарлет. — Вот дрянь!

Мы уже стояли у двустворчатой двери, которая вела в столовую.

— Я ненавижу его. Я на самом деле искренне ненавижу его, — сказала я.

— Я знаю. Я никогда не понимала, что ты в нем нашла, — ответила она и толкнула створку. Она была хорошей подругой.

Стены столовой были обшиты деревянными панелями, а пол был в черно-белую клетку, что заставляло меня чувствовать себя шахматной фигурой. Я увидела, что Гейбл сидит во главе одного из длинных столов у окна. Он сидел спиной к двери, так что меня не видел.

На обед в этот день была лазанья, которую я всегда терпеть не могла. Красный соус напоминал о крови и кишках, а сыр рикотта — об ошметках мозга. Я видела настоящие кровь и кишки, так что знаю, что говорю. Как бы то ни было, есть мне не хотелось.

Как только мы уселись, я подтолкнула свой поднос к Скарлет:

— Хочешь?

— Мне хватит, спасибо.

— Хорошо, давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Другом, а не о…

— Не смей произносить это имя, Скарлет Барбер!

— …о лошадиной заднице, — сказала она, и мы обе прыснули. — Кстати, в нашей группе по французскому появился новый очень многообещающий парень. Он не похож на других. Он выглядит, ну, не знаю, мужественно. Его имя Гудвин, но он сокращает его до Вина.[2] Ну разве не супер?

— Это что-то значит?

— Ну, что-то да значит. Папа говорит, что это, ну, великолепный или что-то вроде. Он точно не знает. Спроси бабушку, хорошо?

Я кивнула. Отец Скарлет был археологом и пах, как мусорная куча, потому что целыми днями раскапывал свалки. Скарлет еще какое-то время продолжала рассказывать о новом парне, но я слушала вполуха. Меня сейчас заботило другое. Время от времени я кивала и гоняла отталкивающего вида лазанью по тарелке.

Я подняла голову, и Гейбл поймал мой взгляд. То, что случилось потом, видится мне словно в тумане. Позже он утверждал, что ничего такого не имел в виду, но я была уверена, что он посмотрел на меня, усмехнулся и что-то прошептал на ухо девушке, сидевшей слева от него (она была десятиклассницей, возможно, даже новенькой, я ее не знала), и они оба рассмеялись. В ответ я подняла тарелку с недоеденной, все еще обжигающей лазаньей (всю пищу, согласно закону, требовалось разогревать при 80 градусах, чтобы предотвратить распространение бактериальных заболеваний), быстро пошла по диагонали через черно-белый пол, словно сошедший с ума шахматный слон, и вот уже голова Гейбла оказалась покрыта рикоттой и томатным соусом.

Гейбл вскочил, его стул опрокинулся. Мы стояли лицом к лицу; казалось, все остальные в столовой исчезли. Он начал орать, обзывая меня словами, которые я не берусь здесь повторить. Я также не буду перечислять полный список проклятий, которые он обрушил на мою голову.

— Я принимаю твои извинения, — сказала я.

Он занес было кулак, чтобы ударить меня, но остановился.

— Ты этого не стоишь, Баланчина. Ты такая же мерзавка, как и твои мертвые родители. Я бы тебя отчислил, будь моя воля.

И он пошел прочь из столовой, пытаясь по пути стереть часть соуса руками, но это было бессмысленно. Он был весь покрыт им. Я улыбнулась.

После восьмого урока мне пришел в письменном виде приказ явиться в кабинет директора после окончания учебного дня.

В первый день года практически все умудрялись избегать неприятностей, так что в коридоре было пусто и ждать мне пришлось недолго. Дверь была закрыта — значит, кто-то уже был в кабинете. На диванчике в коридоре ждал какой-то длинноногий парень, которого я не знала. Секретарь сказал мне, что мне нужно сесть.

На парне была серая шляпа, которую он снял при моем приближении. Он кивнул, я кивнула в ответ. Он искоса взглянул на меня:

— Хорошая была драка, верно?

— Ну, можно сказать и так.

Я была не в том настроении, чтобы заводить новые знакомства. Он обхватил руками колено. На руках у него были мозоли, и, вопреки обстоятельствам, мне это показалось интересным.

Должно быть, он заметил, что я изучаю его, потому что спросил, на что я смотрю.

— На твои руки. Они слишком мозолистые для городского парня.

Он рассмеялся и сказал, что он с севера, из сельского района, где его семья сама выращивала себе пищу.

— Большинство мозолей осталось с того времени. А парочка от гитары. Я далеко не профессионал, мне просто нравится играть. А происхождение остальных я не могу объяснить.

— Интересно, — сказала я.

— Интересно, — повторил он. — Кстати, меня зовут Вин.

Я повернулась и внимательно посмотрела на него. Значит, вот он какой, новый парень, о котором говорила Скарлет. Она была права: на него было приятно посмотреть. Высокий, стройный. Загорелая кожа и кисти рук, должно быть, вследствие сельских трудов, о которых он говорил. Нежные синие глаза и рот, который, казалось, привык улыбаться. Совсем не мой типаж.

Он протянул мне руку, и я пожала ее.

— Ан… — начала было я.

— Анна Баланчина, я уже знаю. О тебе все сегодня говорят без перерыва.

— Хмм… — пробормотала я, чувствуя, как лицо заливает краска. — Должно быть, тогда ты думаешь, что я либо сумасшедшая, либо потаскушка, либо наркоманка, либо наследница мафии, так что даже не знаю, почему ты решил заговорить со мной!

— Не знаю, как у вас тут принято, но в тех местах, откуда я родом, мы предпочитаем сами составлять мнение о людях.

— А почему ты здесь?

— Это ужасно долгая история, Аня.

— Нет, я имею в виду, тут, у двери в кабинет директора. В чем ты провинился?

— Вам предлагаются варианты ответа, нужно выбрать правильный, — сказал он. — Вариант А. Несколько остроумных комментариев на уроке теологии. Б. Директор хочет поговорить с новым учеником на тему ношения шляпы в школе. В. Мое расписание. Я слишком умен для своего класса. Г. Я свидетель, видевший, как девушка вывалила лазанью на голову своему парню. Д. Директор бросила мужа и хочет убежать со мной. Е. Ничего из перечисленного. Ж. Все из перечисленного.

— Бывшему парню, — пробормотала я.

— Это хорошо, — сказал он.

В этот самый момент дверь в кабинет директора отворилась и оттуда вышел Гейбл. От горячего соуса на его лице остались красные пятна, а белая рубашка была вся перепачкана, что, как я знала, чертовски его злило.

Гейбл нахмурился, увидев меня, и прошептал:

— Оно того не стоило.

Директор высунула голову в коридор и сказала Вину:

— Мистер Делакруа, вы не возражаете, если я сначала поговорю с мисс Баланчиной?

Он не возражал, и я зашла в кабинет. Директор закрыла за нами дверь.

Я заранее знала, что произойдет. Мне назначат испытательный срок и заставят работать в столовой до конца недели. Даже принимая во внимание эти факторы, лазанья на голове Гейбла все равно их перевешивала.

Директор сказала:

— Вы должны научиться решать свои небольшие проблемы во взаимоотношениях вне стен Школы Святой Троицы, мисс Баланчина.

— Простите, директор.

Казалось неуместным упоминать, что Гейбл накануне пытался меня изнасиловать.

— Следовало бы вызвать в школу вашу бабушку Галину, но я знаю, что она болеет. Не стоит ее беспокоить.

— Благодарю вас, директор. Я ценю это.

— Если честно, Аня, я беспокоюсь за вас. Такое поведение, если оно войдет в привычку, может серьезно повредить вашей репутации.

Словно она не знала, что я родилась уже с плохой репутацией.

Выйдя из кабинета директора, я увидела свою двенадцатилетнюю сестру Нетти, которая сидела рядом с Вином. Должно быть, Скарлет рассказала ей, где меня найти. Или Нетти сама догадалась — я была в кабинете директора уже далеко не в первый раз. На Нетти была шляпа Вина; очевидно, они уже познакомились. Какая же она маленькая кокетка! Но очень милая. У Нетти были длинные блестящие черные волосы, как и у меня, разве что у нее они были прямые, а у меня неукротимо вились.

— Прости, что прошла без очереди, — извинилась я перед Вином.

Он пожал плечами.

— Отдай шляпу Вину, — сказала я Нетти.

— Она мне идет, — ответила она, взмахнув ресницами.

Я сняла шляпу с ее головы и протянула ее Вину:

— Спасибо за то, что присмотрел за ребенком.

— Хватит инфантилизировать меня! — возмутилась она.

— Отличное слово, — прокомментировал Вин.

— Спасибо, — ответила Нетти. — Так уж случилось, что я знаю много слов.

Чтобы подразнить Нетти, я взяла ее за руку. Мы почти дошли до конца коридора, когда я обернулась и сказала:

— Мой вариант ответа — В. Возможно, ты действительно слишком умен для своего класса.

Он подмигнул (подмигнул?):

— Я никому не скажу.

Нетти громко вздохнула:

— Ах, он мне нравится.

Я завела глаза к потолку (мы уже вышли из дверей):

— Даже не думай об этом. Он слишком стар для тебя.

— Всего на четыре года, — ответила Нетти. — Я уже спрашивала.

— Ну, это очень большая разница, когда тебе всего двенадцать.

Мы опоздали на автобус, которым обычно добирались домой, а из-за сокращений бюджета Управления городского транспорта следующий должен был быть только через час. Мне хотелось попасть домой раньше, чем Лео придет с работы, и я решила пойти через парк. Когда-то папа рассказывал мне, каков был парк во времена его детства: деревья, цветы, белки, озера, где люди катались на лодках, продавцы продавали любую еду, какую только можно вообразить, зоопарк, полеты на воздушных шарах, летом концерты и представления на открытом воздухе, зимой — катания на санках и на коньках. Все уже давно было не так.

Озера высохли или их осушили, и большая часть зелени погибла. От прежнего парка осталось несколько покрытых граффити статуй, сломанных скамеек, заброшенных зданий, и мне сложно было представить, что кому-то нравилось тут бывать. Для меня и Нетти парк стал дорогой длиной в полмили, которую надо было пройти как можно быстрее до того, как стемнеет. Под покровом темноты тут собирались все те, кого не хочется встретить в городе. Я не знаю, почему все так изменилось, но могу вообразить, что причины те же самые, что и повсюду — недостаток денег, воды, просчеты управления.

Нетти злилась на меня за шутку о том, что Вин присматривал за ней, так что отказалась идти рядом со мной. Мы пересекали Большой луг (полагаю, на нем когда-то была трава), когда она отбежала вперед метров на десять.

Потом на пятнадцать.

А потом и на все тридцать.

— Вернись, Нетти! — закричала я. — Там опасно! Нам надо держаться вместе!

— Хватит звать меня Нетти. Меня зовут Наталья, и к вашему сведению, Анна Леонидовна Баланчина, я могу сама о себе позаботиться!

Я рванула за ней, но она отбежала еще дальше. Я почти уже не видела ее; в своей школьной форме она казалась крошечной точкой. Я побежала еще быстрее.

Нетти была за застекленной частью огромного здания, которое когда-то было художественным музеем Метрополитен (а сейчас стало ночным клубом), и она уже была не одна.

Невероятно истощенный ребенок, одетый в лохмотья и, что удивительно, в старую футболку с логотипом Шоколадной фабрики Баланчина, приставил пистолет к голове моей сестры.

— А теперь снимай обувь, — пропищал он.

Хлюпая носом, Нетти склонилась, чтобы расшнуровать туфли.

Я внимательно рассмотрела ребенка. Несмотря на истощение, парень казался крепким, но я была уверена, что смогу одолеть его. Я оглядела окрестности — вдруг у него были сообщники. Но нет, мы были одни. Главной проблемой было оружие, так что я посмотрела на пистолет.

И я сделала то, что, должно быть, покажется вам сумасшествием.

Я встала между мальчиком и сестрой.

— Аня! Нет! — закричала моя младшая сестра.

Дело в том, что мой папа кое-что рассказал мне об огнестрельном оружии. У пистолета мальчика не было магазина. Другими словами, не было пуль, разве что одна уже была внутри, но я могла поспорить, что там было пусто.

— Почему бы тебе не поискать кого-нибудь с обувью твоего размера? — спросила я мальчика. Парень в самом деле был сантиметров на десять ниже Нетти. На близком расстоянии было видно, что он еще моложе, чем я думала, — должно быть, лет восемь-девять.

— Я тебя застрелю, — сказал мальчик. — Правда застрелю!

— Да ну? — ответила я. — Хотелось бы на это посмотреть.

Я схватила пистолет за ствол. Сначала я думала бросить его в кусты, но при дальнейшем размышлении решила, что не хочу, чтобы мальчик продолжал пугать им людей. Поэтому я положила его в сумку. Это был отличный пистолет. Мог бы легко убить и сестру, и меня, если бы был исправен, конечно.

— Давай, Нетти, забери свои вещи у мальчика.

— Он еще ничего не взял, — ответила Нетти. Она продолжала плакать.

Я кивнула, протянула Нетти платок и сказала, чтобы она высморкалась.

И тут несостоявшийся грабитель тоже начал плакать.

— Отдай мне мой пистолет!

Он бросился на меня, но мальчик ослаб от голода, и я почти не ощущала ударов.

— Мне жаль, но тебя могут убить, если ты будешь размахивать этой сломанной штукой.

Это была чистая правда. Должно быть, я первая заметила, что пистолет без обоймы; а ведь другие люди, столь же сведущие в оружии, как я, могли бы легко всадить парню пулю между глаз. Мне было немного стыдно, что я забрала его пистолет, поэтому я дала ему деньги, которые были в кошельке. Их было немного, но хватало на поход в пиццерию.

Не колеблясь ни секунды, он выхватил деньги, прокричал в мой адрес ругательство и исчез в парке.

Нетти протянула мне руку, и мы молча шли до тех пор, пока не оказались в относительной безопасности Пятой авеню.

— Зачем ты сделала это, Аня? — прошептала она, когда мы ждали у пешеходного перехода. Я почти не слышала ее голос на фоне городского шума. — Почему ты дала ему деньги после того, как он пытался ограбить меня?

— Потому что ему повезло меньше, чем нам, Нетти. А папа всегда говорил, что мы должны быть внимательны к тем, кому повезло меньше, чем нам.

— Но ведь папа убивал людей, правда?

— Да, папа был сложным человеком, — согласилась я.

— Я уже забываю, как он выглядел, — сказала Нетти.

— Он выглядел, как Лео. Тот же рост. Те же черные волосы. Те же голубые глаза. Но папины глаза были жесткими, а у Лео добрые глаза.

Когда мы пришли домой, Нетти пошла в свою комнату, а я пошарила в поисках чего-нибудь съедобного на ужин. Вряд ли меня можно было назвать вдохновенным поваром, но если бы я не готовила, мы бы все ходили голодными, кроме бабули. Ее порция поступала через трубочку при помощи работника соцслужбы по имени Имоджин.

Я отмерила точно шесть стаканов воды, согласно инструкции на упаковке, и потом опустила туда макароны. Это, по крайней мере, понравится Лео — макароны с сыром были его любимым блюдом.

Я постучала в дверь его комнаты, чтобы порадовать его этим известием. Ответа не было, так что я зашла. Он должен был уже часа два как быть дома (он работал на полставки в ветеринарной клинике). Но комната была пуста, если не считать коллекцию игрушечных львов. Они вопрошающе уставились на меня своими пустыми пластиковыми глазами.

Я зашла в комнату бабули. Она спала, но я ее разбудила.

— Бабуля, Лео говорил, что куда-нибудь пойдет?

Бабуля потянулась за винтовкой, которую хранила под кроватью, но потом увидела, что это я.

— Ах, Аня, это ты. Ты испугала меня, девочка.

— Прости меня, бабушка. — Я поцеловала ее в щеку. — Лео нет дома. Я хотела спросить тебя, не собирался ли он куда-нибудь.

После длительного размышления бабуля сказала, что нет, не собирался.

— А приходил ли он с работы? — спросила я, стараясь не выказывать нетерпения. Очевидно, что у бабули был трудный день.

Казалось, она думает над этим вопросом целый миллион лет.

— Да. — Пауза. — Нет. — Снова пауза. — Я не знаю. — И бабуля снова замолчала. — Какой сегодня день недели, девочка? Я потеряла счет времени.

— Понедельник, — сообщила я ей. — Первый день школы, помнишь?

— Все еще понедельник?

— Он почти уже прошел, бабуля.

— Хорошо, хорошо. — Она улыбнулась. — Если все еще понедельник, то значит, это сегодня этот ублюдок Яков приходил повидать меня.

Слово «ублюдок» следовало понимать в прямом смысле. Яков Пирожков был незаконным сыном сводного брата моего отца. Яков (сам себя он звал Джексом) был на четыре года старше Лео, и с тех пор, как он, выпив слишком много водки на свадьбе, пытался лапать меня за грудь, я его не особенно любила. Мне тогда было тринадцать, а ему уже почти двадцать. Отвратительно. Правда, несмотря на это, мне всегда было немного неловко перед ним из-за того, как на него смотрели остальные члены семьи.

— И чего же хотел Пирожков?

— Проверить, не умерла ли я, — сказала бабушка. Она рассмеялась и показала на дешевые розовые гвоздики, стоящие в низкой вазе на подоконнике. Я раньше их не заметила. — Уродливые, правда? Цветы сейчас так сложно найти, и вот он их приносит. Думаю, он надеялся навести нас на эту мысль. Может быть, Лео ушел с ублюдком?

— Некрасиво так говорить, бабуля, — сказала я.

— Ох, Аннушка, я бы никогда не сказала ему такое в лицо, — запротестовала она.

— Что могло понадобиться Джексу от Лео?

При мне Джекс либо не обращал внимания на Лео, либо обращался с ним откровенно презрительно.

Бабушка пожала плечами (что для нее было непросто, принимая во внимание, как трудно ей было двигаться). Я заметила, что ее закрытые веки дрожат, и сжала ее руку.

Не открывая глаза, она сказала:

— Скажи мне, когда найдешь Леонида.

Я пошла назад на кухню, чтобы слить воду из кастрюли с макаронами. Позвонила на работу Лео, чтобы проверить, не задержался ли он там. Они сказали, что он ушел, как обычно, в четыре. Мне не нравилось ощущение, что я не знаю, где мой брат. Ему было девятнадцать, на три года старше меня, но он был и всегда будет под моей опекой.

Незадолго до того как мой отец был убит, он взял с меня обещание, что я всегда буду заботиться о Лео, что бы ни случилось. Мне тогда было всего девять лет, примерно как юному грабителю, и я была слишком мала, чтобы понимать, на что я соглашаюсь. «У Лео добрая душа, — сказал папа. — Он слишком хорош для нашего мира, девочка. Мы должны сделать все возможное, чтобы защитить его». Я кивнула, не совсем понимая, что папа только что обрек меня на обязанность длиной в жизнь.

Лео не родился особенным. Он был таким же, как и все другие дети, и даже лучше их с точки зрения моего отца. Сообразительный, внешне — вылитый отец, и, что самое главное, первенец. Папа даже дал ему свое имя. Лео звали Леонид Баланчин-младший.

Когда Лео было девять, они с мамой поехали на Лонг-Айленд, чтобы повидаться с моей бабушкой по материнской линии. Мы с Нетти (шести и двух лет) болели ангиной и остались дома. Папа согласился присмотреть за нами, хотя я не думаю, что это потребовало от него особой жертвы — он никогда не любил бабушку Фебу.

Конечно, они целились в отца.

Мама умерла мгновенно. Два выстрела через ветровое стекло, прямо в ее прекрасный лоб и пахнущие медом каштановые кудри.

Машина врезалась в дерево вместе с Лео.

Он выжил, но больше не мог говорить. И читать. И ходить. Папа отправил его в лучший реабилитационный центр, самую лучшую школу для детей с инвалидностью. И Лео явно стало гораздо лучше, но он больше никогда не будет прежним. Говорили, что мой брат навсегда останется с умом восьмилетнего ребенка. Говорили, что моему брату повезло. И это так и есть. Хотя я знала, что вынужденные ограничения расстраивали его, Лео смог многое сделать с тем интеллектом, что у него был. У него была работа, где все его считали отличным работником, и он был замечательным братом Нетти и мне. Когда бабушка умрет, Лео станет нашим опекуном — пока мне не исполнится восемнадцать.

Я полила макароны сырным соусом и уже думала о том, не позвонить ли в полицию (как бы бесполезно это ни было), когда открылась входная дверь.

Лео вбежал на кухню.

— Аня, ты готовишь макароны! У меня самая лучшая сестра на свете! — и он обнял меня.

Я мягко оттолкнула Лео.

— Где же ты был? Я чуть с ума не сошла. Если ты куда-то уходишь, ты должен был сказать бабуле или оставить мне записку.

Лео погрустнел:

— Не сердись, Аня. Я был с родственниками. Ты говорила, что все в порядке, если я с родственниками.

Я покачала головой:

— Я имела в виду бабушку, Нетти или меня. Ближайших родственников. Это значит…

— Я знаю, что это значит, — прервал меня Лео. — Ты не говорила «ближайших».

Я была уверена, что произносила это слово, но не стала настаивать.

— Джекс сказал, что ты не будешь возражать, — продолжал Лео. — Он сказал, что он родственник и ты не будешь возражать.

— Могу поспорить. Ты общался только с ним?

— Толстяк там тоже был. Мы пошли к нему.

Сергей Медовуха по прозвищу Толстяк был двоюродным братом моего отца и владельцем заведения, где мы с Гейблом были вчера вечером. Толстяк и в самом деле был толстым, что в наши дни казалось необычным. Я любила Толстяка так же, как и всех в нашей большой семье, но сказала ему, что не хочу, чтобы Лео заходил к нему в бар.

— И что же вы там делали, Лео?

— Мы ели мороженое. Толстяк закрыл свое заведение, и мы пошли за ним. У Джекса были… как ты их называешь, Аня?

— Талоны.

— Да-да, они самые.

Я хорошо знала моего кузена и подозревала, что талоны он сделал сам.

— Я выбрал клубничное, — продолжал Лео.

— Хм.

— Не злись, Аня.

Лео выглядел так, словно вот-вот заплачет. Я глубоко вздохнула и попыталась взять себя в руки. Одно дело — выйти из себя из-за Гейбла Арсли, а другое — так вести себя с Лео, что совершенно недопустимо.

— Мороженое было вкусное?

Лео кивнул.

— А потом мы пошли… обещай, что не будешь сердиться.

Я кивнула.

— А потом мы пошли в Бассейн.

Бассейн находился в одном из 90-х по номеру домов, располагавшихся на Вест Энд Авеню. Когда-то он действительно был женским бассейном — до первого водного кризиса, когда все бассейны и фонтаны осушили. Сейчас Семья (я имею в виду клан Баланчиных) использовала его в качестве обычного места встреч. Полагаю, бассейн достался им задешево.

— Лео! — закричала я.

— Ты обещала, что не будешь сердиться!

— Но ты же знаешь, что тебе нельзя ходить в западную часть города, не предупредив кого-нибудь!

— Я знаю, знаю. Но Джекс сказал, что много людей хотят встретиться там со мной. И еще он сказал, что там все родственники и что ты не будешь возражать.

Я была так зла, что даже дыхание перехватило. Макароны немного остыли, и я стала раскладывать их по тарелкам.

— Помой руки и скажи бабушке, что ужин готов.

— Не сердись, Аня.

— Я не сержусь на тебя.

Я уже собиралась попросить Лео пообещать, что он больше никогда не отправится в Бассейн, когда он произнес:

— Джекс сказал, что, возможно, я смогу работать в Бассейне. Семейный бизнес и все такое.

Я едва сдержалась, чтобы не грохнуть тарелку с макаронами об стену. Я знала, что не стоило сердиться на брата, да и два раза швырять макаронные изделия в один и тот же день казалось дурным тоном.

— Зачем это тебе? Ты же любишь работать в клинике.

— Да, но Джекс сказал, что было бы хорошо, если бы я работал с Семьей, — тут Лео сделал паузу, — как папа.

Я сжала губы.

— Не знаю, Лео. У них же в Бассейне нет животных, о которых надо заботиться. А сейчас сходи за бабушкой, хорошо?

Я смотрела, как мой брат выходит из кухни. При взгляде на него и не догадаешься, что с ним что-то не так. И возможно, мы слишком много думаем о его болезни. Нельзя отрицать, что Лео был хорош собой, силен и, в сущности, стал взрослым. Последнее пугало меня больше всего. Взрослые могут попасть в передрягу. Их можно обмануть. Их можно послать на остров Рикерс[3] или, что гораздо хуже, их можно убить.

Я разливала воду по стаканам и размышляла, что же задумал мой подонок кузен и сколько проблем из-за этого у меня будет.

II

Я наказана; даю определение рецидива; участвую в делах семейных

Самое худшее в дежурстве на кухне — рабочий халат. Он был красного цвета, сделан из негнущейся жесткой ткани, и в нем я выглядела толстухой. На спине была приклеена на липучку надпись маркером, которая гласила: «Анна Баланчина должна научиться контролировать себя». Поначалу надпись нельзя было разглядеть из-за длинных волос, но потом меня заставили надеть на голову сетку. Я не сопротивлялась. Без нее ансамбль был бы неполным.

В то время как я собирала подносы и стаканы одноклассников, Скарлет кидала на меня сочувственные взгляды, от которых становилось только хуже. Я бы предпочла отбывать срок в полностью недружелюбной обстановке.

По понятным причинам я приберегла стол Гейбла Арсли напоследок.

— Не могу поверить, что она была моей девушкой, — сказал он тихим голосом, который тем не менее я отлично расслышала.

Несмотря на то, что мне в голову пришло с полдюжины ответов, я улыбнулась и промолчала. Во время дежурства по кухне не полагалось говорить.

Я отвезла тележку с подносами на кухню, потом вернулась в столовую, чтобы за оставшиеся пару минут съесть свой обед. Скарлет сменила привычное место и теперь сидела с Вином; она тянулась к нему через стол и смеялась какой-то его шутке. Бедняжка Скарлет. Ее технику флирта сложно было назвать утонченной, а у меня было чувство, что с Вином напор вряд ли сработает.

Мне не хотелось сидеть с ними — от меня пахло кухней и пищевыми отбросами, но Скарлет помахала мне рукой:

— Анни! Сюда!

Я устало потащилась к их столу.

— Чудесная сеточка, — сказала Скарлет.

— Спасибо, — ответила я. — Предполагается, что я буду носить ее целый день, как и халат.

Поставив на стол поднос, я уперлась руками в бока.

— Хотя халату не помешает пояс.

Я сняла халат и положила его на скамейку рядом с собой.

— Аня, ты уже встречалась с Вином? — спросила Скарлет. Она слегка приподняла бровь, давая мне понять, что это тот самый парень, о котором она говорила.

— В кабинете директора. Она была занята — выпутывалась из неприятностей, — ответил Вин.

— И так всю жизнь, — сказала я и начала есть рагу из овощей в манере, которую, надеюсь, можно было назвать благовоспитанной. Несмотря на то, что меня тошнило от запаха, есть хотелось ужасно.

Прозвенел звонок, Вин и Скарлет ушли, и я начала есть так быстро, как только могла. Я заметила, что Вин забыл свою шляпу на столе.

Как только прозвенел второй звонок, он вернулся в столовую.

Я протянула ему шляпу.

— Спасибо, — сказал он. Он собрался было уходить, но потом сел на стул напротив меня. — Кажется, невежливо оставлять тебя тут одну.

— Все в порядке. Ты опоздаешь. — Я собрала на вилку остатки рагу. — Кроме того, я люблю побыть одна.

Он обхватил руками колено.

— В любом случае сейчас у меня время для самостоятельной работы.

Я внимательно посмотрела на него.

— Поступай как знаешь.

Скарлет он нравился, и я не могла флиртовать с ее парнем, какие бы у него ни были красивые руки. Если папа чему и научил меня, так это верности.

— Как ты познакомился со Скарлет?

— На уроке французского, — сказал он и замолчал.

— Ну, я закончила, — сообщила я. Самое время ему было уйти.

— Ты кое-что забыла, — сказал он и снял сетку с моих волос, слегка задев рукой лоб, и мои кудри упали на плечи. — Сетка, конечно, симпатичная и все такое, но мне ты больше нравишься без нее.

— О, — произнесла я, ощутила, что покраснела, и приказала себе перестать краснеть. Этот флирт начал меня раздражать. — Почему ты перешел в эту школу?

— Мой отец стал заместителем в команде окружного прокурора.

Все знали, что нынешний окружной прокурор Силверстайн просто марионетка. Он был слишком стар и слишком болен, чтобы работать эффективно. Быть вторым номером фактически значило руководить, но без утомительной необходимости проходить выборы. Должно быть, дела пошли совсем плохо, раз пришлось назначить кого-то из Олбани. Также выбор человека со стороны означал смену власти. Я подумала, что вряд ли что-то может быть хуже, чем текущее положение дел. Я плохо помнила, что именно случилось с бывшим заместителем; вероятно, он, как обычно, либо не справился с обязанностями, либо был вором. Возможно, и то и другое.

— Так что, твой отец сейчас новый главный коп?

— Он думает, что пора вычистить всю грязь, — сказал Вин.

— Удачи ему.

— Да, возможно, он довольно наивен, — пожал плечами Вин. — Сам называет себя идеалистом.

— Эй, ты же говорил, что твои родители — фермеры, — сказала я.

— Только мама. Она сельскохозяйственный инженер, специализируется на оросительных системах. Что-то вроде волшебницы, которая выращивает зерно без воды. А мой папа был окружным прокурором в Олбани.

— Так ты мне соврал!

— Нет. Я сообщил тебе только те сведения, которые напрямую касались твоего вопроса. А он, как ты помнишь, состоял в том, откуда на моих руках мозоли. И конечно, сведения о том, что мой отец был окружным прокурором в Олбани, к мозолям не относятся.

— Нет, я думаю, что ты не сказал мне ничего о своих родителях потому, что ты знал, кто был мой отец, и…

— И? — подтолкнул он меня.

— И, возможно, ты подумал, что мне не захочется говорить с человеком, чья семья находится на противоположной с точки зрения закона стороне от моей семьи.

— Трагическая любовь и все в этом духе…

— Подожди, я не говорила…

— Беру свои слова обратно. И прошу прощения, что невольно ввел тебя в заблуждение. — Он посмотрел на меня с улыбкой. — Но это неплохая мысль, Аня.

Я сообщила Вину, что мне пора на урок, что, собственно говоря, было правдой. Я уже опоздала на пять минут на урок американской истории двадцатого века.

— Увидимся, — сказал он и нахлобучил шляпу на голову.

На доске рукой мистера Бири было написано: «Те, кто не учит историю, обречен ее повторять». Я не знала, было ли целью высказывания вдохновить нас, или это была иллюстрация к уроку, или шутка, призванная побудить нас учиться.

— Аня Баланчина. Как славно, что вы к нам присоединились, — сказал мистер Бири.

— Прошу прощения, мистер Бири. Я была на дежурстве в столовой.

— И это, мисс Баланчина, представляет собой пример таких социальных проблем, как преступление, наказание и рецидив. Если вы сможете рассказать мне, почему это так, я не пошлю вас к директору за опоздание.

Я была знакома с мистером Бири только один день, поэтому не знала, шутит он или нет.

— Мисс Баланчина. Мы ждем.

Мне с трудом удалось сдержать язвительную улыбку:

— Преступник или преступница наказаны за совершенные действия, но само наказание ведет к другим преступлениям. Меня подвергли наказанию за драку, наказанием было дежурство в столовой, но именно это дежурство и задержало меня.

— Дзинь! Дайте этой женщине приз, — сказал мистер Бири. — Вы можете сесть, мисс Баланчина. А теперь, мальчики и девочки, кто из вас может сказать мне, что такое «сухой закон»?

Алисон Вилер, симпатичная рыжеволосая девочка, в будущем, вероятно, лучшая выпускница нашего класса, подняла руку.

— Мисс Вилер, на моих уроках не требуется поднимать руку. Я бы предпочел проводить их в форме обсуждения.

— Хорошо, — сказала Алисон, опуская руку. — «Сухой закон» — это другое наименование для первого запретительного законодательства, действие которого длилось с 1920 по 1933 и ограничило продажу и употребление алкоголя в США.

— Очень хорошо, мисс Вилер. Есть ли в классе мужественная душа, которая осмелится высказать предположение, почему я решил начать наш учебный год с урока о «сухом законе»?

Я попыталась не обращать внимания на то, что все мои одноклассники уставились на меня.

Наконец Чай Пинтер, главная сплетница класса, предположила:

— Возможно, это имеет отношение к запретам на шоколад и кофеин в наши дни?

— Дзинь! Ты не настолько глупа, как может показаться, — провозгласил мистер Бири. Оставшееся время до конца урока он читал лекцию о «сухом законе», о том, что трезвенники верили, будто запрет на употребление алкоголя волшебным образом решит все проблемы общества, избавит от бедности, насилия, преступности и так далее. И движение трезвости одержало победу — в удивительно короткие сроки, так как совпало с другими мощными движениями, большинство из которых не имело отношения к алкоголю. Алкоголь был всего лишь поводом.

Я знала о запрете на шоколад совсем немного, так как он был введен еще до моего рождения, но во всем этом было много похожего на «сухой закон». Папа всегда говорил мне, что в самом по себе шоколаде нет ничего дурного, он лишь попал в водоворот, включающий продукты питания, наркотики, вопросы здравоохранения и деньги. Наша страна выбрала шоколад, так как людям, облеченным властью, надо было что-то бросить, а без шоколада они вполне могли прожить. Папа когда-то сказал: «Каждое поколение крутит рулетку, Аня, и сектор, в котором окажется шарик, объявляют „добром“. Самое смешное, что никто не подозревает, что она вращается и каждый раз шарик оказывается в другом месте».

Я все еще думала о моем отце, когда осознала, что мистер Бири обращается ко мне по имени:

— Мисс Баланчина, не хотите ли вступить в спор о том, почему «сухой закон» был в конце концов отменен?

Я прищурила глаза:

— Почему вы спрашиваете именно меня?

Мне хотелось, чтобы он высказал это вслух.

— Только потому, что я не слышал, чтобы вы принимали участие в дискуссии, — соврал мистер Бири.

— Потому что людям нравилось пить свое виски, — глупо сказала я.

— Это правда, мисс Баланчина. Но есть еще кое-что помимо этого. Возможно, что-нибудь из личного опыта?

Я начинала ненавидеть этого человека.

— Потому что запрет чего бы то ни было ведет к появлению организованной преступности. Люди всегда найдут способ добыть то, что им надо, и всегда будут преступники, готовые им это предоставить.

Прозвенел звонок. Я была рада, что все закончилось.

— Мисс Баланчина, — позвал меня мистер Бири. — Задержитесь ненадолго. Меня беспокоит, что мы с вами не очень хорошо начали этот год.

Я могла бы притвориться, что не слышала его, но не стала этого делать:

— Я не могу. Я опоздаю на следующий урок, а вам известно, как относятся к рецидивистам.

— Я думаю, не позвать ли Вина погулять с нами в пятницу, — сказала Скарлет. Мы ехали домой из школы.

— О-о, Вин. Он мне нравится, — сказала Нетти.

— Это потому что у тебя отличный вкус, дорогая, — сказала Скарлет и поцеловала Нетти в щеку.

Я закатила глаза к потолку.

— Если он настолько тебе нравится, спроси его сама. Почему тебе обязательно нужна я? Я же буду вам только мешать.

— Анни, — заныла Скарлет, — не будь такой дурочкой. Если мы будем только вдвоем, я буду выглядеть в его глазах странной девушкой, которая сама его пригласила. А если рядом будешь ты, то обстановка будет более похожей на обычную и дружескую.

Скарлет повернулась к моей сестре:

— Нетти, ты согласна со мной, правда?

Нетти помолчала секунду, кинула на меня взгляд и кивнула:

— Ну, если все пойдет хорошо, вам двоим стоит подать сигнал Анни, что пора уходить.

— Да, что-то вроде вот этого. — И Скарлет подмигнула мне, как героиня мультфильма, скривив половину лица.

— Действительно незаметно, — сказала я. — Вин ни за что не догадается.

— Перестань, Анни! Я должна застолбить участок, опередив претенденток. Признай, что он просто создан для меня.

— На основании чего? Ты же его едва знаешь.

— На основании того, что… что… Нам обоим нравятся шляпы!

— И он очень симпатичный, — добавила Нетти.

— И он симпатичный, — сказала Скарлет. — Клянусь, Анни, я больше тебя ни о чем никогда не попрошу.

— Ладно, — ворчливо согласилась я.

Скарлет поцеловала меня:

— Я люблю тебя, Анни! Я подумала, может быть, мы зайдем в заведение, которое держит твой двоюродный дядя, Толстяк?

— Боюсь, это не самая лучшая идея, Скарлет.

— Почему?

— Неужели ты еще не слышала? Отец нашего Мистера Совершенство — новый глава полиции.

Глаза Скарлет расширились от изумления:

— Неужели?

Я кивнула.

— Тогда нам надо найти что-нибудь юридически нейтральное, — сказала Скарлет, — что здорово ограничивает выбор мест, где можно повеселиться.

Автобус остановился на Пятой авеню, и мы втроем прошли оставшиеся шесть кварталов до моего дома. Скарлет, как обычно, шла делать со мной уроки.

Мы вошли в подъезд и миновали пустую комнатку консьержа (после того как последнего убили и его семья подала иск, правление дома решило, что не готово нести такие расходы), затем поднялись на лифте к квартире.

Скарлет и Нэтти направились к моей комнате, а я зашла к бабуле. Имоджин, бабушкина сиделка, читала:

— «Начну рассказ о моей жизни с самого начала и скажу, что я родился в пятницу в двенадцать часов ночи (так мне сообщили, и я этому верю). Было отмечено, что мой первый крик совпал с первым ударом часов».[4]

Я не была особой любительницей чтения, но голос Имоджин был мягким, он убаюкивал, так что я обнаружила, что уже какое-то время стою в дверном проеме и слушаю. Она дочитала до конца главы (та была не особо длинная), а затем закрыла книгу.

— Ты подошла к самому началу, — сказала Имоджин мне. Она подняла обложку книги, чтобы я могла увидеть заглавие: «Жизнь Дэвида Копперфилда».

— Аннушка, когда ты пришла? — спросила бабуля. Я подошла к ней и поцеловала в щеку. — Мне бы хотелось что-то немного более энергичное, — сказала она, наморщив нос. — Девушки, пистолеты… Но это все, что у нее было.

— Дальше будет интереснее, — заверила ее Имоджин. — Надо немного потерпеть, Галя.

— Если книга будет слишком длинной, я умру, — ответила бабуля.

— Пора завязывать с черным юмором, — строго заметила сиделка.

Я взяла книгу и поднесла ее к лицу. От пыли защипало в носу. Запаху книги был соленый, с кислинкой. Обложка разваливалась в руках. Книги прекратили печатать еще до моего рождения (по причине высокой цены на бумагу). Когда-то бабуля говорила мне, что во времена ее детства существовали огромные магазины, заполненные бумажными книгами. «Не то чтобы я часто ходила по книжным магазинам. У меня были занятия получше, — говорила она с грустью в голосе. — Ах, молодость!» Сейчас почти все было перенесено на электронные носители, а сами бумажные книги были измельчены и переработаны в более нужные вещи вроде туалетной бумаги и денежных купюр. Если ваша семья (или школа) обладала настоящей бумажной книгой, к ней относились как к большой ценности. (Кстати, черный рынок бумаги был одной из сфер деятельности семьи Баланчиных.)

— Ты можешь взять ее почитать, если хочешь, — сказала мне Имоджин. — В самом деле, дальше будет гораздо интереснее.

Сиделка моей бабушки была заядлой коллекционеркой бумажных книг. Это казалось мне до смешного старомодным. Зачем человеку все эти грязные стопки бумаги? Однако для нее книги были ценностью, и я знала, что предложение почитать ее книгу было знаком уважения с ее стороны.

Я отрицательно покачала головой:

— Нет, спасибо. Мне и так приходится очень много читать для школы.

Я предпочитала читать с доски, да и не особенно любила художественную литературу.

Имоджин проверила напоследок приборы моей бабушки и пожелала нам спокойной ночи.

— Надеюсь, ты нашла Леонида, — сказала бабуля после того, как сиделка ушла.

— Нашла. — Я замолчала. Неизвестно было, стоило ли тревожить бабулю историей, где и с кем был Лео.

— Он был в Бассейне с Пирожковым и Толстяком, — сказала бабуля. — Я спросила его сегодня утром.

— И что ты думаешь?

Бабуля пожала плечами и закашлялась.

— Может быть, это к лучшему. Хорошо, что Семья заинтересовалась твоим братом. Лео тесно с нами, женщинами. Ему пора найти товарищей-мужчин.

Я покачала головой:

— Мне все это не нравится, бабушка. Пирожкову не стоит доверять.

— И все же он член Семьи, Аня. А родственники заботятся друг о друге. Так всегда было и всегда будет. Кроме того, Толстяк кажется достойным человеком, — сказала бабушка и снова закашлялась. Я налила ей воды из кувшина на прикроватном столике. — Спасибо, девочка.

— Лео говорил, что ему предлагали работать в Бассейне.

Глаза бабушки на мгновение расширились, она задумчиво кивнула.

— Этого он мне не говорил. Ну, там работали мужчины, еще более… простые, чем Лео.

— Например?

— Например… пример… Вспомнила! — Она победно улыбнулась. — Виктор Попов. Он был моим ровесником. Рост под два метра, весил сто пятьдесят килограмм. Был бы классным игроком в футбол, если бы только мог запомнить правила. Другие парни звали его Быком в лицо, а за спиной — Ослом. Если требовалось разгрузить грузовик, все время звали Быка. Вне зависимости от степени технического прогресса всегда есть нужда в тех, кто бы занимался физическим трудом.

Я кивнула. В словах бабушки был смысл. Первый раз после исчезновения Лео я немного расслабилась.

— А что случилось с Быком?

— Это неважно.

— Бабуля!

— Выстрел в голову. Он истек кровью. Это позор, — бабушка покачала головой.

— Это трудно назвать хорошим концом. И у Лео нет телосложения Быка, — сказала я. Мой брат был высок, но узок в кости.

— С моей точки зрения, девочка, для ведения бизнеса нужны все типы людей. И твой брат уже большой мальчик.

Я сжала зубы.

— Аннушка, ты слишком похожа на своего отца. Ты хочешь контролировать все на свете, но не можешь. Подожди, пока ситуация — а она вряд ли серьезна — прояснится. Если нам будет нужно вмешаться, мы сделаем это. Кроме того, возможно, Лео никогда не бросит свою клинику. Он слишком любит животных.

— Так что, ничего делать не будем?

— Иногда это единственное, что остается, — сказала бабуля. — Хотя…

— Да?

— Возьми плитку шоколада из шкафа, — приказала она.

— Шоколад не решит всех проблем, бабушка.

— Он решает чертовски много, — сказала она.

Я зашла в шкаф, отодвинула пальто и открыла дверцу сейфа. Отодвинула ружье. Взяла плитку шоколада — «Особый темный Баланчина». Положила на место ружье. Закрыла дверцу сейфа.

Что-то было не так.

Пропало оружие — отцовский «смит энд вессон».

— Бабуля? — позвала я.

Она не ответила. Я подошла к ее кровати — она уже заснула.

— Бабуля, — повторила я и потрясла ее за плечо.

— Что? Что? — пробормотала она.

— Оружие пропало, — сказала я. — Из сейфа. Отцовский револьвер.

— Он тебе нужен сегодня ночью? Лучше возьми «кольт», — захихикала она, смех перешел в приступ кашля, и я дала ей воды. — Должно быть, Имоджин передвинула его. Кажется, она говорила что-то об уборке и о том, что небезопасно хранить оружие в одном месте, или… прости. Я не помню.

Лицо ее погрустнело, она выглядела жалкой и потерянной. Мне захотелось плакать. Она улыбнулась:

— Не беспокойся так, дорогая. Спросишь ее завтра.

Я поцеловала бабушку в щеку и вышла. Путь в мою комнату лежал мимо двери в комнату Лео. Она была закрыта, но я видела, как через щель внизу пробивается свет. Должно быть, он вернулся, когда я беседовала с бабушкой. Я посмотрела на часы. Было четыре часа десять минут — несколько рановато для возвращения с работы.

Я постучала в дверь.

Нет ответа.

Я постучала снова.

И снова никто не ответил. Я прижалась ухом к дереву и услышала едва различимые приглушенные рыдания.

— Лео, Лео, я знаю, что ты тут. Что случилось?

— Уходи! — сказал Лео охрипшим от слез голосом.

— Я не могу так поступить, Лео. Я же твоя сестра. Если что-то случилось, я должна знать, что именно, чтобы помочь.

Я услышала звук закрывающегося замка.

— Пожалуйста, Лео. Если ты не откроешь мне прямо сейчас, мне придется взломать замок. Ты же знаешь, я могу это сделать.

Мне много раз приходилось это делать, когда Лео случайно или намеренно закрывал себя в комнате.

Лео открыл дверь.

Его глаза были красными от слез, дорожки соплей блестели под носом. Когда мой брат плакал, он выглядел от силы на шесть лет. Его лицо порозовело, сморщилось и стало походить на розу или на кулак.

Я обняла его, отчего он заплакал еще сильнее.

— Ох, Лео, что же случилось? Это связано с Джексом?

Лео отрицательно затряс головой. Еще через полминуты плача Лео смог рассказать мне о причине своих слез. Он не мог смотреть мне в глаза, но в конце концов сообщил, что потерял работу в ветеринарной клинике.

— Не беспокойся, Лео. — Я погладила его по спине так, как ему всегда нравилось. Когда он немного успокоился, я попросила его рассказать, что случилось. Оказалось, что ветеринарную клинику закрыли. После того как Лео вернулся с обеда, некто из Управления по вопросам здравоохранения города Нью-Йорка провел внеплановую инспекцию. Клинику уличили в пятидесяти одном нарушении (большинство из них имело отношение к поддержанию чистоты) и приказали немедленно прекратить работу.

— Но там все было чисто, — сказал Лео. — Я знаю, что все было чисто. Моя работа в том, чтобы наводить чистоту, и я хорошо работаю. Все говорят, что я хороший работник, Анни.

— Это не твоя вина, — уверила я своего брата. Такие вещи происходили каждый день. Очевидно, что клиника не платила нужному человеку в Управлении по вопросам здравоохранения. — Слушай мое предсказание. Я могу поспорить на что угодно, что клиника откроется через пару недель, и ты немедленно вернешься к работе.

Лео кивнул, но выглядел не до конца убежденным:

— Они увезли животных, Анни. Ты же не думаешь, что им причинят вред, правда?

— Все будет в порядке.

Несколько лет назад началось было движение за то, чтобы запретить держать в городе домашних животных, но оно вызвало волну протестов. Однако некоторые люди думали, что животные, не приносящие пользу, были напрасной тратой ограниченных ресурсов. Если честно, я не была уверена, что с животными будет все в порядке, но говорить об этом Лео не стоило. Я отметила про себя, что надо позвонить начальнице Лео, доктору Пикарски, и спросить, не могу ли я чем-нибудь помочь.

Лео сказал, что очень устал, так что я уложила его в кровать и накрыла одеялом, предупредив, что разбужу его к ужину.

— Я не плакал при них, — сказал он. — Когда все это случилось, мне захотелось плакать, но я не заплакал.

— Ты молодец, — сказала я.

Я выключила свет и закрыла за собой дверь.

В моей комнате Нетти и Скарлет расположились на кровати, заняв ее целиком, но я была не в том настроении, чтобы воевать с младшей сестрой, так что просто села на полу.

— Все в порядке? — спросила Скарлет.

— Как обычно. Семейные проблемы, — ответила я.

— Ну а мы с Нетти зря время не теряли. Составили список мест, куда можно пригласить Вина вечером в пятницу.

— Мне это кажется несколько преждевременным, учитывая, что он еще не согласился, — заметила я.

Но Скарлет не обратила внимания на мои слова. Она протянула мне исчерканную руку со списком, который гласил:

Маленький Египет

Логово льва

Умножение

Какое-нибудь представление или концерт

Ко…

Часть слова под пунктом пять стерлась.

— И что последнее?

Скарлет искоса глянула на список.

— Комедия. Ну, это все равно была дурацкая идея.

— Маленький Египет, — сказала я.

— Ты выбрала его, потому что он ближе всего к твоему дому, — упрекнула Скарлет.

— Ну и что? Если он никогда не был там, ему будет интересно. Кроме того, ты же хотела, чтобы я ушла в подходящий момент?

— Верно, — ответила она. — Если все пойдет хорошо.

Когда Скарлет ушла, было уже почти пять часов, и мне, как и Нетти, пора было делать домашнее задание.

— Дуй отсюда, — скомандовала я.

Нетти встала.

— Тебе стоит сказать ей правду, — сказала она.

— Иди делай домашнее задание, — сказала я, села за стол и положила перед собой доску. — Что сказать и кому?

— Скарлет. Тебе надо сказать Скарлет, что тебе нравится Вин.

Я затрясла головой:

— Мне не нравится Вин.

— Ну, тогда тебе надо сказать ей, что ты нравишься ему.

— С чего ты взяла?

— Я была там вчера. Я все видела, — сказала Нетти.

Я повернулась и пристально взглянула на сестру:

— Скарлет его первая увидела.

— Это глупо.

— И я только что порвала с одним…

— Пффф… — Нетти закатила глаза. — Если ты ей не скажешь, будут неприятности.

— Что ты можешь знать о таких вещах? Ты же еще маленький ребенок.

Честно говоря, я не понимала, почему я так долго говорю на эту тему.

— Кое-что я знаю, Анни. Не каждый день на пути попадается суперский симпатичный парень, которому плевать, что у нас за семья. Обычно ты общаешься с придурками вроде Гейбла. И ты нравишься Вину, что почти чудо. Ты ведь не самый приятный в общении человек, знаешь ли.

— Немедленно иди заниматься, — приказала я. — И закрой за собой дверь!

Нетти поспешно двинулась к двери, но перед тем, как закрыть ее, прошептала в щель:

— Ты ведь знаешь, что я права.

Главная разница между мной и Нетти (кроме волос) заключалась в том, что Нетти была романтиком, а я — реалистом. Я не могла позволить себе быть романтичной — с девяти лет мне нужно было заботиться о ней, и о бабуле, и о Лео. Нет, я не была слепой. Я видела, что я, похоже, нравлюсь Вину, и если честно, мне было не все равно. Но он едва знал меня; возможно, ему просто нравились брюнетки, или грудь третьего размера, или он запал на мои феромоны, или… что там еще делает одного человека привлекательным для другого. Любовь — это напрасная трата времени. Моя мать влюбилась в моего отца, и посмотрите, что сделала с ней любовь — убила на тридцать девятом году жизни.

Но нельзя сказать, чтобы воображение не рисовало мне возможные положительные стороны влюбленности.

Я уже было принялась за домашнюю работу, когда вспомнила, что нужно позвонить доктору Пикарски насчет Лео.

Я взяла телефон (мы нечасто делали звонки, принимая во внимание, насколько велика была плата, да и наша семья традиционно подозревала, что линии прослушивают) и набрала домашний номер Пикарски. Мне она нравилась. Я общалась с ней пару раз в процессе приема Лео на работу, и она всегда была откровенна со мной. И что гораздо важнее, всегда добра к Лео. У меня было чувство, что я ей обязана.

Она ответила, и голос ее звучал расстроенно.

— Ох, Аня, — сказала она, — я думаю, что ты уже слышала. Человек из управления такое нам устроил!

Я спросила доктора Пикарски, как звали чиновника.

— Вендель Йорич, — ответила она, и я попросила ее повторить имя по буквам. У моей семьи все еще остались кое-какие знакомства в правительственных кругах, и я надеялась, что мне удастся немного ускорить процесс.

После звонка Пикарски я поговорила с мистером Киплингом, нашим семейным юристом. (Целых два звонка за день!) Киплинг был нашим адвокатом с моего рождения. Отец говорил мне, что я могу всегда положиться на него, а такого отец не говорил почти ни о ком.

— Значит, ты хочешь, чтобы я выписал этому мистеру Йоричу чек? — спросил Киплинг, выслушав всю историю.

— Да. Или, ну, вы знаете, конвертик с деньгами.

— Конечно, Аня. Ты же знаешь, «чек» — просто технический термин. Я и не собирался выписывать кому-то из Управления здравоохранением чек. Впрочем, все равно может потребоваться пара недель, чтобы уладить вопрос. Так что держись, Аня, и скажи Лео, чтобы тоже держался.

— Спасибо, — ответила я.

— Как начало учебного года? — спросил Киплинг.

Я тяжело вздохнула в трубку.

— Настолько плохо?

— Даже не спрашивайте. Я ввязалась в драку в первый же день, но не по моей вине.

— Звучит очень похоже на Лео. На Лео-старшего, я имею в виду. — Киплинг ходил в школу вместе с папой. — А как Галина?

— Как обычно: бывают дни хорошие, бывают плохие, — ответила я. — Выживаем как можем.

— Твой отец гордился бы тобой, Аня.

Я уже собиралась было попрощаться с Киплингом, но решила спросить, что он знает о Якове Пирожкове.

— Парень на побегушках, который хочет стать крупной шишкой. Думаю, что этого не случится. Никто в организации не воспринимает его всерьез, особенно его собственный отец. А так как его мать не была, ну, ты знаешь, женой Юрия, Джекс чертовски озабочен вопросом, настоящий ли он Баланчин. Честно говоря, мне жаль парня.

Кстати, упомянутый Юрий — Юрий Баланчин, сводный брат моего отца и мой дядя. Он взял на себя управление делами Семьи после убийства папы.

— Ты уже решила, в какой колледж будешь поступать? — сменил тему мистер Киплинг. — Мое предложение помочь тебе определиться с колледжем все еще в силе.

— Спасибо, мистер Киплинг. Я буду иметь в виду. — Если бы я даже собиралась отправиться в поездку по колледжам, я бы взяла с собой Лео.

— Буду очень рад помочь тебе, Аня.

Я повесила трубку. Разговоры с мистером Киплингом делали меня одновременно и более, и менее одинокой. Иногда я воображала, что он — мой отец. Я представляла жизнь, в которой твой отец — уважаемый обществом человек, адвокат. Я думала, что значит иметь отца, который помогает тебе выбрать колледж, отца, который был бы до сих пор жив. Даже до смерти папы я порой представляла, что прошу мистера Киплинга удочерить меня.

Но у него уже была дочь. Ее звали Грейс, и она училась на инженера.

В конце концов я открыла домашнее чтение по истории, но в дверь постучали. Это был Лео:

— Аня, я хочу есть.

Так что я отложила доску и пошла удовлетворять насущные потребности своей семьи.

III

Я иду на исповедь; изучаю причины смерти и зубы; обманом завлекаю парня; разочаровываю брата

Утром в пятницу, еще до школы, я пошла на исповедь.

Если вам интересно, мой отец не был католиком — он, как и все в семье Баланчиных, придерживался православия. Его сложно было назвать ревностным христианином: я никогда не замечала, чтобы он ходил в церковь, за исключением свадеб и крещений меня, моих родственников и, конечно, похорон моей матери. Я никогда не слышала, чтобы он говорил о Боге.

А моя мать была католичкой и рассказывала о Боге постоянно. Она утверждала, что говорит с Ним. Мама даже хотела в юности стать монахиней, но, как видите, ей это не удалось. Можно сказать, что она выбрала совершенно противоположный путь, выйдя замуж за главу печально известной криминальной семьи и все в таком духе. Но я стала католичкой именно под влиянием матери. Конечно, мне хотелось верить в возможность жизни после смерти, искупления, спасения и воссоединения и, самое главное, верить во всепрощающего Бога. Поэтому я выбрала Школу Святой Троицы (да-да, именно я выбрала школу для себя и Нетти). Но в ней я не нашла того Бога, о котором думала. Это был Бог моей матери, Тот, Кого бы она выбрала. И когда я ходила в церковь и вдыхала запах ладана в кадильнице священнослужителя, я чувствовала себя ближе к ней. И опускаясь на колени на вытертый бархат в исповедальне, я знала, что она ощущала то же самое. Когда я сидела на скамье и смотрела на распятие, залитое мягким разноцветным светом от витражей, порой мне даже казалось, что я ее вижу. В моей жизни сложно было найти что-нибудь, более похожее на счастье. И поэтому я знала, что я никогда полностью не отойду от католической религии.

Конечно, моя религия налагала на меня ряд ограничений, но цена была невысока по сравнению с тем, что давала мне вера. Ну и что, если мне придется хранить девственность до брака? У Гейбла не было шансов.

— Сколько дней прошло со времени твоей последней исповеди?

— Четыре, — ответила я, потом изложила свои грехи, о которых вы, должно быть, уже знаете. Подкуп, гнев, несколько повторяющихся грехов с понедельника и так далее. На меня наложили еще одну небольшую епитимью, которую я успела выполнить до начала первого урока, криминалистики. Это был мой любимый предмет, отчасти потому, что он казался мне интересным, отчасти потому, что он, единственный из выбранных мною предметов, имел отношение к полному преступлений миру, в котором я жила. Ну и еще потому, что криминалистика давалась мне лучше, чем другие предметы. Должно быть, это наследственное. Моя мама была судебным криминалистом в полиции Нью-Йорка после того, как оставила мечту стать монахиней, и до превращения в жену «крестного отца». И, конечно, именно так она познакомилась с папой.

Криминалистику уже второй год вела доктор Лау — однозначно лучшая преподавательница, которую я встречала в школе (она когда-то обучала и мою мать). Мне нравилось в ней то, что она не терпела брезгливости, как бы отвратительно ни выглядел предмет обучения, — например, недельной давности труп цыпленка, или матрас, весь в зловещих пятнах, или прокладка с менструальной кровью. «Жизнь — грязная штука, — любила повторять она, — и вам придется как-то с этим жить. Если вы позволяете себе ставить оценки, вы не можете видеть по-настоящему».

Доктор Лау была уже пожилой женщиной, впрочем, не такой старой, как бабуля, — лет пятидесяти — шестидесяти.

— Сегодня и на несколько следующих дней вы все станете зубными врачами, — весело заявила она. — У меня для вас семь наборов зубов, а вас тринадцать. Кто хочет изучать зубы самостоятельно?

Я единственная из всего класса подняла руку. Возможно, это выглядит странным, но мне на самом деле нравилось самостоятельно работать над уликами.

— Спасибо, что согласилась, Анни. В следующий раз у тебя будет партнер, — кивнула мне доктор Лау и начала раздавать лотки с зубами. Задача была ясна. Нужно было, используя только зубы, детально описать привычки их хозяина (например, курил ли он или она), а также сделать заключение о возможной причине смерти.

Я надела новые резиновые перчатки и начала изучать доставшиеся мне зубы. Они были маленькие, белые, без пломб, а на правом коренном зубе можно было различить слабые следы ассиметричного износа, словно их хозяин скрипел зубами во сне. Зубы были небольшие, изящные, — не детские, скорее, женские. Я записала на доске: «Богатая. Молодая. Боковое давление. Женщина?»

Словно описывала саму себя.

Доктор Лау дотронулась до моего плеча:

— Хорошая новость — мы нашли для тебя партнера, Анни.

Это был Вин. Мистер «я слишком умен для своего класса» перешел на второй курс криминалистики.

— Часто же мы с тобой сталкиваемся, — сказал он.

— Ну, это маленькая школа, — ответила я и показала ему экран моей доски. — Я далеко не продвинулась. Предпочитаю сначала подумать.

— Звучит разумно, — согласился он. Он надел перчатки (такое поведение мне всегда нравилось в партнерах по лабораторным исследованиям), затем указал на обратную сторону нижних зубов. — Посмотри, тут эмаль повреждена.

Я наклонилась над лотком — обратную сторону я еще не исследовала.

— Похоже, ее часто рвало.

— Может быть, она была больна, — сказал он.

— Или делала это намеренно.

— Похоже на то, — кивнул он и наклонил голову так низко, что почти коснулся лицом зубов. — Ты была права, Аня. Наша девочка сознательно вызывала рвоту.

Я улыбнулась ему.

— На лотке лежит вся история ее жизни и ждет, когда мы ее прочтем.

Он согласился:

— Когда думаешь об этом, становится грустно, но в этом есть что-то красивое.

Слова звучали странно, но я понимала, что он имел в виду. Все эти зубы когда-то принадлежали настоящим, живым людям. Они разговаривали, улыбались, ели, пели песни, ругались и молились. Они чистили зубы щеткой и зубной нитью и в конце концов умерли. На уроках английской литературы мы читали стихи о смерти, но вот тут, прямо передо мной, также была поэма о смерти. Только эта смерть не была выдуманной. Я сталкивалась со смертью, и стихи ничем мне не помогли. Слова ничего не значат — значат улики.

Было всего восемь утра — слишком рано для таких умных мыслей. Но это-то мне и нравилось в криминалистике.

Хотелось бы мне знать, был ли Вин свидетелем смерти кого-нибудь дорогого для него.

Прозвенел звонок. Вин аккуратно положил зубы обратно и пометил лоток куском скотча, на котором написал: «Баланчина — Делакруа. Не трогать!!!» Я запихнула доску в сумку.

— Увидимся на обеде, — сказал он.

— Ты узнаешь меня по сетке для волос, — ответила я.

Факультативным курсом для физического развития у меня было «мастерское фехтование» (оно шло четвертым уроком). «Мастерское» относилось скорее не к моему умению фехтовать, но к тому, что я отходила два предыдущих года. Само по себе оно казалось довольно смешным. Даже несмотря на все мое «мастерство», если бы я вдруг оказалась в смертельной опасности, я не прибегла бы к фехтовальным премудростям. Я бы использовала огнестрельное оружие.

Я фехтовала в паре со Скарлет; мы двигались одинаково неуклюже, хотя ей очень шел фехтовальный костюм. Единственное, на что мы были способны — она вставала в серию правдоподобных нападающих позиций, а я быстро принимала соответствующие оборонительные позы. Я уверена, что мистер Жарр, учитель фехтования, видел нас насквозь, но ему было плевать. Мы входили в число учеников, и это значило, что у него будет работа.

После разминки, которая включала в себя несколько выпадов и растяжку, мы разбились на пары.

Скарлет и я фехтовали (если это можно так назвать) и болтали (большую часть времени).

— Сегодня пятница, а это значит, что нам надо сегодня пригласить Вина, — напомнила она.

Я заворчала:

— Ну, серьезно, пригласи его сама. Я приду, но…

Скарлет нанесла мне легкий удар рапирой в плечо.

— Туше! — провозгласила я, больше для мистера Жарра, и отошла на пару шагов назад.

— Если ты там будешь, наша встреча не будет выглядеть как свидание. Подойди к нам за пять минут до конца ланча, — сказала она. — И Аня, дорогая, сними сетку с волос.

— Очень смешно, — сказала я и уколола ее рапирой в бедро.

— Ой, — вскрикнула она, — то есть я хотела сказать — туше!

Сегодня был последний день моего дежурства в столовой, и могу сказать без ложной скромности, что я стала хорошо делать свою работу. Я наловчилась собирать несколько подносов без того, чтобы их содержимое попадало на волосы и на халат, и я знала, как обслужить столик Гейбла с саркастической улыбкой в стиле «вы все сейчас получите».

После того как я взяла поднос Гейбла, он сказал:

— Надеюсь, ты выучила урок.

— О да, — ответила я. — И большое тебе спасибо, что меня научил.

Я с силой опустила поднос в тележку, так что брызги от остатков обеда (молотый тофу на лепешке, политый таинственным красным соусом — «Наслаждение Азии»?) попали ему на лицо.

— Прости, — сказала я и укатила свою тележку до того, как он успел ответить.

Я выложила подносы на конвейер, и главный повар разрешила мне поесть. «Ты хорошо поработала, Аня», — сказала она. Конечно, это было всего лишь дежурство по кухне, но мне было приятно при мысли, что я хорошо сделала свою работу. Папа говорил, что если уж пришлось что-то делать, надо делать это достойно.

Скарлет была за одним столом с Вином и своими друзьями из театрального кружка. Я села рядом с ней и произнесла свою реплику:

— Так мы идем сегодня в «Маленький Египет»?

— А что такое «Маленький Египет?» — отреагировал Вин так, как и должен был.

— Да так, глупости, — ответила Скарлет. — Это ночной клуб, который открылся в северной части заброшенного музея Метрополитен на Пятой авеню. Там когда-то хранились экспонаты из Древнего Египта, поэтому он и называется «Маленький Египет».

Подобного рода ночные клубы возникали на месте всяких покинутых зданий по всему городу — скромный, но стабильный доход правительства, особенно ценный в условиях непрекращающегося финансового кризиса.

— Он старомодный, но довольно забавный, если ты там еще не был, и, я не знаю, j'adore le discotheque![5] (Вы помните, что Вин и Скарлет вместе изучали французский.)

Я сказала свою реплику:

— Можешь пойти с нами, если хочешь.

— Я не очень люблю ходить по ночным клубам, — колебался Вин.

На случай возражения мы со Скарлет уже подготовили ответ.

— Что, в Олбани так много ночных клубов? — поддразнила его Скарлет.

Он улыбнулся:

— Ну, мы порой устраивали гонки на тележках с сеном.

— Звучит заманчиво, — кокетливо сказала Скарлет с некоторой долей сарказма.

— Что, в Нью-Йорке вы часто гоняете на тележках?

Скарлет рассмеялась. Похоже, она нашла с Вином общий язык.

Мы договорились встретиться сегодня вечером в восемь часов у меня дома, так как он был ближе всего к клубу.

Вернувшись из школы, я первым делом пошла в комнату Лео, но его не было дома. Я твердила себе, что не надо беспокоиться, что, возможно, его отсутствию можно было найти вполне невинное объяснение. Зайдя в комнату бабушки, я увидела, что она спит, а Имоджин сидит в кожаном кресле с подголовником, стоящем у кровати. Когда-то в нем всегда сидел папа. В вазе на подоконнике были свежие розовые гвоздики — у бабушки был посетитель.

Я помахала Имоджин. Она приложила палец к губам: мне следовало вести себя как можно тише. Имоджин была сиделкой бабушки с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет, и порой она забывала, что я не маленькая девочка, которая может топотать в комнате, где спит бабушка (и никогда такой не была). Я кивнула и поманила Имоджин в коридор. Положив распахнутую книгу корешком вверх на бордовый подлокотник, она поднялась и неслышно закрыла за собой дверь. Я спросила ее, не знает ли она, где сейчас Лео.

— Он ушел вместе с родственником, — проинформировала меня Имоджин. — Галя сказала, что все будет в порядке.

— Они говорили, куда собирались пойти?

— Прости, Анни. Честно говоря, я не обратила внимание. У Гали был тяжелый день. (Она покачала головой.) Может быть, поплавать? Нет, в этом нет никакого смысла (нахмурилась). Но, клянусь, упоминалось что-то, связанное с плаванием.

Конечно же. Бассейн.

— Мне надо было попытаться остановить Лео?

— Нет, — ответила я. По правде говоря, следить за моим братом не входило в ее обязанности — это было мое дело. Обязанность эта была еще более трудной, так как я должна была делать вид, что я вовсе за ним не слежу, чтобы щадить его чувства. А еще надо было ходить в школу. Я поблагодарила Имоджин, и она отправилась назад в комнату, читать книгу, сидя в папином кресле.

Я уже была готова пройти пешком через полгорода в поисках Лео, когда он вошел в дверь. Он был весь красный и тяжело дышал.

— Ой, я хотел прийти раньше, не хотел волновать тебя, Анни.

— Слишком поздно, — ответила я.

Лео обнял меня. Его одежда была влажной от пота, и я оттолкнула его:

— От тебя плохо пахнет.

Он, наоборот, обнял меня еще крепче. Это была такая игра. Я знала, что он не отпустит меня, пока я не скажу, что люблю его.

— Ладно, Лео. Я люблю тебя. Я уже тебя люблю! А теперь расскажи, где ты был.

— Ты будешь мной гордиться, Анни. Я получил новую работу!

Я подняла бровь:

— Имоджин сказала, что ты был в Бассейне.

— Да, там моя новая работа. До тех пор, пока клиника не откроется снова. Да и платят там больше, чем в клинике.

Я откашлялась:

— Какая именно работа?

Говорила я обманчиво мягко, чтобы Лео не догадался, в какой ярости я была.

— Всякое обслуживание. Мытье полов и все в таком роде. Джекс сказал, что им нужен такой работник, а я здорово делаю такие вещи, Анни, ты же знаешь.

Я спросила Лео, как он узнал о такой замечательной возможности, и он ответил, что кузен Джекс утром приходил в гости к бабушке (это объясняло свежие гвоздики). Джекс удивился, увидев Лео дома в середине дня, и Лео рассказал историю о закрытии клиники. Джекс упомянул, что им нужен парень по хозяйству в Бассейне и Лео бы отлично подошел, если бы его заинтересовала перспектива «легких денег», — до того, как клиника снова откроется.

— Легких денег? Это были его собственные слова? — спросила я.

Лео покачал головой.

— Я не знаю, Анни. Даже когда парень в Бассейне предложил мне работу, я сказал ему, что мне нужно сначала поговорить с тобой и бабулей. Это было правильно, да?

— Да. Но на самом деле наши родственники — я имею в виду тех, кто работает в Бассейне, — совсем не те люди, с которыми бы стоило водить знакомство.

— Я не так глуп, Анни, — жестко сказал Лео. До сих пор я не слышала, чтобы он говорил таким тоном. — Я не так глуп, как ты думаешь. Я знаю, какого рода дела ведет наша семья. Я также знаю, какими делами занимался отец. Я получил травму как раз из-за того, что папа это делал, помнишь? Я вспоминаю об этом каждый день.

— Конечно, ты знаешь, Лео. Я знаю, что ты не глупый.

— Я хочу честно выполнить свою долю работы. Мне плохо, так как у меня сейчас нет работы. Если бабуля умрет, а работы у меня не будет, они могут увести тебя с Нетти. И кузен Джекс на самом деле хороший парень. Он сказал мне, что ты его не любишь только потому, что ты когда-то неправильно поняла его слова.

Я фыркнула. Хороший парень Джекс нажрался как свинья и начал лапать мою грудь. Такое сложно понять неправильно.

— Я так не думаю, Лео.

Я внимательно посмотрела на брата. На нем были серые штаны, слишком широкие в талии (когда-то они были папины) и белая футболка. Несмотря на худощавое телосложение, у него были мускулистые руки, ведь ему приходилось поднимать тяжести в клинике. Он выглядел здоровым, даже сильным — совсем не как человек, кого надо защищать, не как тот, за которого переживает ночами младшая сестра.

У Лео были папины глаза — льдисто-голубые, но в глазах брата лед немного оттаял. Эти глаза смотрели на меня с надеждой.

— Я очень хочу работать там, Анни.

— Давай сначала я поговорю об этом с бабулей, хорошо?

И тут Лео взорвался.

— Я уже взрослый! Мне не нужно твое разрешение! Это ты ребенок! А я твой старший брат! Я больше не хочу, чтобы ты заходила в мою комнату!

И он толкнул меня. Толчок был несильный, но я отлетела на пару шагов.

— Я поговорю с бабулей, — повторила я. Когда я переступила порог комнаты, он шумно захлопнул за мной дверь.

Более чем вероятно, что наша ссора разбудила бабушку, так что я вернулась к ней в комнату. Она в самом деле уже не спала.

— Как ты, дорогая? Я слышала крики.

Я поцеловала ее в пахнущую детской присыпкой и желчью щеку, бросила взгляд на Имоджин и слегка наклонила голову — мне вовсе не хотелось обсуждать семейные дела в присутствии сиделки.

— Ну, мне пора идти. — Имоджин положила книгу в сумку. В любом случае у нее уже заканчивался рабочий день. — Похоже, ты нашла Лео.

Я коротко рассмеялась:

— О да, в коридоре.

— Как всегда, находишь в последнем месте, куда заглядываешь, — сказала она. — Береги себя, Аня. Спокойных снов, Галя.

После того как Имоджин закрыла за собой дверь, я рассказала бабушке, где был Лео и какую ему предложили работу.

— Так что ты думаешь? — спросила я.

Бабуля рассмеялась и закашлялась. Я налила немного воды в стакан и поднесла соломинку к ее губам. Несколько капелек пролилось на багровое покрывало, и они выглядели словно кровь. Я повторила вопрос:

— Так что ты думаешь?

— Ну, — прошелестела бабушка, — я могу сказать, что думаешь ты. Ноздри раздуты, словно у скаковой лошади, и глаза налиты кровью, как у пьяницы. Ты не должна разрешать своему лицу так ярко показывать, что ты чувствуешь. Это слабость, дорогая.

— И?

— И… пфф.

— Пфф?

— Пфф. Джекс — это член семьи. У Лео нет работы. Родственник заботится о родственнике. Пфф.

— Но Лео…

— Но ничего! Не все вещи в жизни — проявления тайного заговора. Я всегда это говорила твоему отцу.

Я решила не говорить, что у папы, очевидно, были причины вести себя как параноик: его застрелили в собственном доме.

Бабуля продолжала:

— Чудесно, что кто-то заботится о твоем брате. Потому что с точки зрения Семьи твой брат — мужик, ничто. Он не женщина, не ребенок. Никто не будет с ним возиться.

Но все же Джекс по каким-то причинам с ним возится.

— Аня! Я вижу, как ты нахмурилась. Я имею в виду, что никто не будет стрелять в твоего брата и не впутает его в неприятности. Это будет позором. Люди из Бассейна когда-то были командирами и солдатами твоего отца. А одной из лучших черт твоего отца — да упокоит Господь его душу — было то, что он заботился о людях. Они любили твоего отца, уважали его при жизни и сделают все возможное, чтобы не опозорить его имя после смерти. Вот поэтому Джекс предложил работу твоему брату. Ты поняла это?

Я перестала хмуриться.

— Хорошая девочка, — сказала она, похлопывая меня по руке.

— Может быть, мне самой стоит поговорить с Джексом, — предложила я. — Чтобы убедиться, что он ничего не затевает.

Бабуля покачала головой:

— Пусть все идет своим чередом. Если ты пойдешь к Джексу, это только унизит Лео. Он потеряет лицо. И, кроме того, Пирожков — никто и не представляет ни для кого угрозы.

Ее слова звучали разумно.

— Я скажу Лео за ужином, что ты согласна.

Бабуля покачала головой.

— Через два года ты будешь в колледже, а я…

— Не смей такого говорить! — закричала я.

— Хорошо, дорогая, как хочешь. Я буду где-нибудь в другом месте. Суть в том, что не лучше ли позволить Лео принимать решения самостоятельно, Аннушка? Дай ему быть мужчиной, моя дорогая. Сделай ему такой подарок.

В качестве перемирия я снова приготовила макароны с сыром — второй раз за эту неделю. Я попросила Нетти позвать Лео ужинать, но он не пришел. Я принесла тарелку с макаронами к двери его комнаты.

— Лео, тебе надо поесть.

— Ты сердишься на меня? — прошептал он. Я едва слышала его через дверь.

— Нет, я не сержусь. Я никогда не сердилась на тебя. Я просто за тебя беспокоюсь.

Лео щелкнул замком и открыл дверь.

— Прости меня, пожалуйста, — сказал он. Его глаза были полны слез. — Я толкнул тебя.

Я кивнула:

— Все в порядке. Толчок был несильный.

Он крепко сжал глаза и губы, пытаясь больше не плакать. Я встала на цыпочки и погладила его по спине.

— Посмотри, я принесла тебе макароны.

Он слабо улыбнулся. Я вручила ему тарелку, и он принялся всасывать в рот желтые трубочки.

— Я не буду работать в Бассейне, если ты не хочешь этого.

— По правде говоря, я не могу остановить тебя, Лео, — сказала я, проигнорировав бабулин совет. — Но когда клиника откроется, я думаю, тебе надо будет работать там. Ты им нужен. И…

Он обнял меня, не выпуская тарелки из рук, и несколько макаронин упало на пол.

— И если что-нибудь в Бассейне начнет тебя беспокоить, ты должен немедленно уйти оттуда.

— Я обещаю, — сказал он, поставил тарелку на пол, обнял меня, приподнял и покружил в воздухе, как когда-то делал его отец.

— Лео! Поставь меня! — Я смеялась, поэтому он еще несколько раз покружил меня.

— Давай пойдем куда-нибудь вечером. Ты, я, Нетти, — сказал он. — У тебя завтра нет уроков, а у меня есть талоны, так что можно купить мороженого.

— Мне бы очень этого хотелось, но я уже договорилась пойти со Скарлет.

— Мне нравится Скарлет. Она тоже может пойти.

— Это не совсем то, Лео. Мы идем в «Маленький Египет».

— Мне нравится «Маленький Египет», — настаивал он.

— Нет, не нравится. Когда ты пришел туда в первый и единственный раз, ты сказал, что там слишком шумно, потом у тебя заболела голова, и мы ушли спустя пять минут.

Это была правда. Травма головы, которую получил Лео, делала его очень чувствительным к звукам.

— Это было очень давно, — продолжал он. — Мне сейчас лучше.

Я отрицательно покачала головой.

— Прости, Лео. Не сегодня. Только Скарлет и я.

— Ты никогда никуда не хочешь со мной ходить!

— Я…

Господи, Лео снова готов был заплакать. Он повернулся к окну.

— Ты стыдишься меня.

— Нет, это не так.

Я положила руку ему на плечо, но он сбросил ее. Может быть, он был прав. Может быть, в его словах была доля правды, но только доля. На самом деле я думала, что не смогу приглядывать за Лео в переполненном ночном клубе и в то же время способствовать развитию отношений Вина и Скарлет.

— Скарлет пригласила парня, который ей нравится, и не сердись на меня, потому что я сама не хочу идти в это дурацкое место, — объяснила я.

Лео молчал.

— Ты убиваешь меня своим молчанием. Поверь мне. Я бы с гораздо большим удовольствием провела время с тобой и Нетти.

Это было почти правдой.

— Давай пойдем в другой раз?

Он повернул голову и пристально посмотрел на меня невыразительными пустыми глазами, словно один из игрушечных львов.

— Конечно, Анни. В другой раз.

IV

Я иду в «Маленький Египет»

Я стояла перед зеркалом, думала о Лео — многое можно было бы сделать гораздо лучше — и выщипывала лишние волосы из брови.

Прозвенел дверной звонок. Нетти закричала:

— Я подойду!

— Спасибо, конечно, но это всего лишь Скарлет.

Мы со Скарлет договорились, что она придет за полчаса до Вина, чтобы мы могли обсудить стратегию поведения или что-то в этом роде.

— Скажи ей, чтобы прошла в ванную. Я там выщипываю брови.

— Не перестарайся, Анни! — наставительно сказала Нетти. — Ты всегда слишком стараешься.

Я слышала, как она бежала по коридору, и слышала звук открываемой двери.

— Анни сказала, чтобы ты шла в ванную, — сказала Нетти. — Ой, ты же не Скарлет.

Ответил ей мужской голос.

— Я обязательно должен идти в ванную и смотреть, как она выщипывает брови? — засмеялся Вин.

Я потуже затянула пояс халата и вышла в зал, где кокетка Нетти уже завладела шляпой Вина.

— Ты рано, — напряженно сказала я.

— Отличное здание, — спокойно сказал он, словно и не заметил моего раздражения. — Мраморная лестница в холле, горгульи — немного жутковато, но в этом есть стиль.

— Ты прав, — сказала я. — Итак, предполагалось, что ты будешь здесь в восемь вечера.

— Должно быть, я перепутал. Тысяча извинений. — И он слегка поклонился.

Я не любила, когда планы менялись.

— Ну, я еще не готова, так что же мне с тобой делать?

— Я позабочусь о нем, — вызвалась Нетти.

Я посмотрела на сестру. Шляпа Вина ей очень шла. Она была из более темного и жесткого материала, чем та, что он носил в школе. За исключением шляпы он был одет точно так же, как и утром, — точнее говоря, в школьную форму, разве что рукава белой рубашки были закатаны.

— Другая шляпа, — заметила я.

— Да, Аня. Это будет моя вечерняя шляпа, — иронично сказал он и слегка наклонился ко мне. От него пахло лесом и свежестью.

— Хорошо, Нетти. Можешь предложить ранней пташке выпить. — И я повернулась, чтобы пойти обратно в свою комнату.

— Кстати, твои брови отлично выглядят. Я имею в виду, в настоящий момент.

Прозвенел дверной звонок: это была Скарлет.

— Кажется, все сегодня приходят рано, — прокомментировал Вин.

— Нет, Скарлет должна была прийти пораньше, — помогла Нетти.

— В самом деле? Это интересно.

Я проигнорировала его слова и повернулась к Скарлет.

Скарлет клюнула меня в щеку так, чтобы не оставить след помады. Одета она была в своем обычном стиле: черный корсет со шнуровкой, мужские брюки и в качестве фирменного знака — обилие красной помады. Она даже как-то ухитрилась достать цветок белой лилии и вставить в свои светлые волосы.

— Цветок замечательно пахнет, — сказала я ей и прошептала на ухо: — Он уже тут. Перепутал время или что-то в этом роде.

— Ох, невероятно досадно, — ответила она, положила вечернюю сумочку в шкаф в холле, нацепила улыбку и пошла в гостиную: — Привет, Вин! Суперская шляпа, Нетти!

Я пошла в свою комнату в поисках одежды на смену старому халату. Бабушка когда-то говорила мне, что в ее время то, как мы одеваемся, назвали бы «винтаж». Около десяти лет назад производство одежды прекратилось, так что одежные ухищрения Скарлет требовали больших усилий. Но в отличие от моей лучшей подруги я не собиралась тратить время, раздумывая, какой наряд выбрать на вечер, и надела старое платье моей матери из красного джерси. Оно было коротким, с расклешенной юбкой, но со скромным вырезом. Под мышкой была дырка, но я не собиралась высоко поднимать руки. По пути в гостиную я постучала в дверь Лео, чтобы пожелать ему спокойной ночи и убедиться, что между нами не осталось напряжения. Он не ответил, так что я слегка приоткрыла дверь. Света не было, он лежал под грудой одеял на кровати. Я осторожно закрыла дверь и пошла к друзьям.

— Ты очень мило выглядишь, — сказала Нетти, увидев меня.

Скарлет присвистнула, Вин шутливо отдал честь.

— Прекратите, вы смущаете меня, — сказала я, хотя, честно говоря, была польщена. — Пора идти в «Маленький Египет».

Вин снял шляпу с головы моей сестры, и мы двинулись в путь. До клуба было всего пять минут ходу, но из-за шпилек Скарлет на дорогу ушло вдвое больше времени. Когда мы дошли до «Маленького Египта», очередь на вход заняла целиком широкие мраморные ступени у входа в здание. «Маленький Египет» был практически единственным местом, куда можно было пойти отдохнуть в этой части города.

Скарлет помахала вышибале.

— Можно мы с друзьями пройдем внутрь? Пожалуйста-пожалуйста.

— А что я за это получу, блондинка?

— Мою нескончаемую благодарность.

— В конец очереди.

Мы развернулись и пошли вниз по лестнице, когда вышибала окликнул меня:

— Эй, ты, в красном платье!

Я обернулась.

— Тебя зовут Анни, верно?

Я скорчила гримаску:

— А кто хочет знать?

— Нет, это не то, что ты думаешь. Я работал с твоим стариком. Хороший человек.

Он отцепил бархатную веревку, жестом поманил нас внутрь, полез в карман и извлек оттуда пачку билетов на выпивку.

— Выпейте за старика, хорошо?

Я поблагодарила его. Хотя такие вещи случались довольно часто, они всегда радовали: у папы было много врагов, но друзей было еще больше.

— Будьте осторожны, там довольно жарко, — предупредил нас вышибала.

Бар располагался под табличкой «Информация». Другая табличка, висевшая над прилавком, являлась прейскурантом и осталась еще с тех времен, когда «Маленький Египет» был музеем. Мы обменяли билеты на пиво. В продаже был только один сорт, не особо вкусный — шипучка янтарного цвета с тинистым привкусом. Почему кому-то понадобилась портить ради этого хорошую воду?

— Вздрогнем! — сказала Скарлет.

— Что именно значит эта фраза? — спросил Вин.

Скарлет покачала головой:

— Ты задаешь слишком много вопросов.

Она сняла с него шляпу и надела на себя. Мне стало неловко за Скарлет — она использовала тот же ход, что и моя младшая сестра.

Я отпила глоток пива и мысленно помянула отца. Бабушка говорила, что когда она была молода, у подростков были проблемы из-за выпивки, и молодежи запрещалось продавать спиртные напитки. В нынешнее время купить алкоголь можно было в любом возрасте, при наличии талона, конечно. Достать его было не труднее, чем мороженое, и гораздо легче, чем, положим, стопку бумаги. Казалось невероятно странным, что люди когда-то придавали так много значения алкоголю. Может быть, его популярность была вызвана его нелегальностью, не знаю. Я бы предпочла воду. Алкоголь усыплял меня, а жизнь требовала ясного ума.

Мы вышли из бара и направились в сторону танцпола. Музыка била по ушам, мелькали огни стробоскопа, но все еще ощущался изначальный дух этого места. Несмотря на множество людей, от камня вокруг веяло холодом. Повсюду стояли мраморные пьедесталы, на которых танцевали девушки в одежде, больше напоминавшей нижнее белье. Если пройти чуть дальше, можно было увидеть пустой, украшенный мозаикой бассейн, размером почти с танцпол, и фонтан рядом с фреской, изображающей буколическую виллу у воды. Конечно, и бассейн, и фонтан были сухи и отчаянно нуждались в реставрации, которой никогда не будет. На секунду я прикрыла глаза и попыталась представить, как это место выглядело, когда еще было музеем. В какой-то момент я заметила, что Вин стоит рядом со мной. Его взгляд застыл на фреске, и мне стало интересно, не думает ли он о том же, что и я.

— Вы двое, хватит мечтать. Пора танцевать! — прокричала Скарлет, схватила меня и Вина за руки и потащила на середину танцпола.

Скарлет немного потанцевала со мной и потом перешла к Вину. Я танцевала сама с собой (стараясь не поднимать высоко руки, чтобы не показать дырку под мышкой или, не дай бог, не расширить ее) и наблюдала за ними. Скарлет здорово танцевала. А вот Вин нет. Он прыгал, как кузнечик, или что-то в этом роде, что выглядело довольно комично.

Он припрыгал ко мне.

— Ты смеешься надо мной? — сказал он, наклонившись к моему уху. Музыка была такой громкой, что это был единственный способ донести до меня слова.

— Нет, клянусь. — Тут я сделала паузу. — Я смеюсь вместе с тобой.

— Но я не старался быть смешным, — сказал он и рассмеялся. — Я заметил, что ты мало двигаешь руками.

— Ты меня разоблачил, — сказала я и подняла руку. И в тот же момент увидела кое-кого в другом конце зала, человека, который ни в коем случае не должен был здесь быть, — Лео.

— Боже мой, — пробормотала я и повернулась к Скарлет. — Лео здесь. Мне нужно что-то сделать. С тобой все будет в порядке?

Она сжала мне руку:

— Иди.

Я пробивалась сквозь извивающиеся тела и уговаривала себя остыть, действовать спокойно и не устраивать сцен.

Когда я наконец добралась до Лео, он стоял, окруженный стайкой девиц самого низкопробного вида. Все они были старше меня. Меня это не удивило. Лео был симпатичным и в тех редких случаях, когда посещал подобные заведения, всегда имел при себе полный бумажник. Все это просто не могло их не привлечь. Даже если он не всегда мог поддержать разговор… ну, я думаю, что одни даже не заметили бы этого, а другим было все равно.

Я пробилась между Лео и одной из девиц.

— Эй! Подожди своей очереди, — крикнула она.

— Он мой брат! — прокричала я в ответ.

— Привет, Анни, — сказал Лео. Он не выглядел удивленным.

— Привет и тебе. Я думала, ты сегодня будешь дома.

— Я и был, — согласился он. — Но после того как ты ушла, пришел Джекс и сказал, что нам надо пойти куда-нибудь.

— Так Джекс тут? — сказала я. Хорошо было бы поговорить с кузеном, чьи поступки все более раздражали меня.

— Ну да. — Лео указал на стенку бассейна, где вместе с девушкой со странным загаром и рыжими волосами сидел Джекс. Она заливалась хохотом при каждом его слове. Рядом с кузеном всегда была какая-нибудь симпатичная девушка, и, в общем, женщины находили его привлекательным, хотя лично я никогда не могла этого понять. Он был маленького роста и очень худой, а его ноги были непропорционально длинными по отношению к телу. Мать Джекса была проститутка, в прошлом — профессиональная балерина (в давние времена люди могли зарабатывать танцами), и, думаю, Джекс телосложением пошел в нее. Его глаза были зелеными, как мои, но при разговоре он постоянно стрелял ими по сторонам, словно высматривал кого-то, с кем говорить интереснее. На пальцах у него были вытатуированы буквы vory v zakone.

Я посмотрела на брата. Его виски были влажными от пота, и я не знала, было ли причиной то, что у него болит голова от шума, или я преувеличивала, и он вспотел просто потому, что танцевал.

— Лео, ты хорошо себя чувствуешь?

— Отлично.

— Не волнуйся, малышка, — сказала мне одна из девиц. — Мы позаботимся о твоем брате.

Она рассмеялась и взяла Лео за руку.

Я проигнорировала ее слова и сказала Лео:

— Я пойду поговорю с Джексом, а потом домой. Ты проводишь меня, хорошо?

Он кивнул.

— Я найду тебя, когда закончу с Джексом, — добавила я.

На ступеньках бассейна Джекс был занят — тискал рыжую. Кажется, она не возражала.

— Неужели это маленькая сиротка Анни Баланчина?! Ты так выросла, — приветствовал он меня, шлепнул рыжую по бедру и движением руки отослал ее прочь. У нее не хватило достоинства даже на то, чтобы обидеться. Джекс встал и поцеловал меня в щеку. Я сделала движение, чтобы поцеловать его в ответ, но не коснулась губами кожи.

— Здорово видеть тебя, Анни.

— Да.

— Сколько времени прошло!

Я пожала плечами, хотя в точности помнила, как давно была наша последняя встреча.

— Думаю, мне полагается поблагодарить тебя за то, что помог Лео с работой, — сказала я.

Джекс махнул рукой.

— Лео отличный парень, и ты знаешь, что для твоего отца я сделал бы все. Даже не говори об этом.

Я пристально посмотрела ему в глаза.

— Я должна об этом поговорить, кузен, потому что неправильно было бы принять столь щедрый дар и не выяснить, чего даритель хочет взамен.

Джекс рассмеялся и сделал глоток из серебряной фляжки, которую достал из кармана штанов (он предложил и мне, но я отказалась).

— Ты слишком подозрительна, девочка. Это неудивительно при таком воспитании.

— Папа говорил мне, что не хочет, чтобы Лео участвовал в семейном деле в каком бы то ни было качестве, — сказала я. (Возможно, это не были прямые слова отца, но я была уверена, что именно этого он бы хотел.)

Джекс некоторое время обдумывал эту информацию.

— Большой Лео уже давно почил, Анни. Может быть, он не знал, на что способен твой брат, когда говорил эти слова.

— Способен? — повторила я. — Что ты знаешь о его способностях?

— Может быть, ты слишком близко находишься к нему и не замечаешь, что твой брат уже не тот мальчик, который попал в аварию много лет назад. Полдня ты держишь его взаперти со старой женщиной, а вторую половину суток он проводит на этой дурацкой работе с животными.

Он показал на Лео — тот танцевал все с теми же потаскушками.

— Ему здесь нравится. Кто-то же должен иногда выводить парня на прогулку.

Может быть, он был прав, но все же не объяснил, чего он ожидает за свою помощь Лео. Я решила поставить вопрос ребром:

— Так какая тебе в этом выгода?

— Как я уже сказал, я сделал бы все для старика.

— Отец мертв, — напомнила я. — А помощь сыну Леонида не принесет тебе никакой выгоды.

— Ты цинична, Анни. На самом деле помощь твоему брату приносит мне пользу. Так я выгляжу лучше в глазах Семьи. Может быть, связь с твоим отцом бросает отблеск и на меня, и я могу этим воспользоваться.

Наконец-то он прояснил свою позицию.

— Хорошо.

— Вот хорошая девочка, — сказал Джекс, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Ты уже совсем взрослая, кузина.

— Спасибо, что заметил.

Я повернулась и пошла искать брата. И в этот самый момент огни замигали, завыла сирена, и голос полицейского заревел в громкоговоритель: «Все наружу! Это здание закрыто приказом полиции Нью-Йорка и Министерства здравоохранения. Посетители должны немедленно выйти! Не подчинившиеся будут арестованы!»

— Кажется, кто-то не заплатил нужному человеку. Когда Большой Лео правил Нью-Йорком, этого не было.

Я пошла искать Лео (младшего), но его нигде не было видно. Толпа тащила меня к выходу. Надо было двигаться, или меня затоптали бы. Я потеряла из виду Джекса, что было совсем неплохо, а также Скарлет и Вина.

Наконец-то меня вынесло на ступени, и можно было вздохнуть свободно. С мгновение я постояла, подождала, когда пройдет туман в голове, и начала искать Лео.

Кто-то тронул меня за плечо. Это оказалась одна из девиц, с которыми танцевал Лео. Снаружи, в темноте, она выглядела более невинно.

— Ты же его сестра, верно?

Я кивнула.

— С твоим братом что-то не так.

V

Я жалею, что пошла в «Маленький Египет»

Девица провела меня через пролет к южной стороне здания. Не так далеко отсюда четыре дня назад уличный оборванец пытался ограбить Нетти. Я увидела Лео — мой брат корчился на земле, словно насекомое, на которое направили солнечный луч через увеличительное стекло.

— Что с ним не так? — спросила девица. В ее голосе звучало отвращение, и единственное, что удержало меня от удара, — то, что у нее оказалось достаточно совести, чтобы найти меня.

— Это всего лишь припадок. — Я хотела было крикнуть, чтобы мне помогли, чтобы придержали его голову и она не билась о безжалостные мраморные ступени, когда увидела, что кто-то уже это делает.

Вин держал голову Лео на коленях.

— Я знаю, что это не лучший вариант, — сказал он, когда увидел меня. — Но мы не смогли найти более мягкую поверхность, а я не хотел, чтобы он разбил голову.

— Спасибо тебе, — сказала я.

— Это Скарлет, она заметила его. Сейчас она ищет тебя.

Я снова его поблагодарила, взяла брата за руку и сжала ее:

— Я здесь.

Я вгляделась в глаза Лео. Судороги прекратились, значит, приступ проходит. Время от времени у него случались припадки, хотя с последнего прошло очень много времени. Я не знала, что послужило причиной на этот раз — мигающие огни или громкая музыка.

— С тобой все будет в порядке.

Лео кивнул, но выглядел подавленным.

— Ты можешь идти? — спросил его Вин.

— Да, думаю, да, — ответил Лео.

Вин помог ему подняться на ноги и представился:

— Меня зовут Вин. Я хожу в школу с Аней.

— Лео.

Тут появилась Скарлет.

— Боже мой, Анни, я везде тебя искала! Я так рада, что ты нашлась!

Она обняла Лео.

— Я так о тебе беспокоилась, — сказала она со слезами на глазах.

— Не волнуйся, со мной все в порядке. Это все пустяки, — ответил он. По-видимому, Лео смутился, что Скарлет застала его в таком виде.

— Это совсем не похоже на пустяки. Бедный Лео.

— Нам пора идти, — сказал Вин.

Он был прав. Время было позднее, скоро начинался комендантский час, а повсюду были полицейские. Самое лучше было бы отправиться домой.

Лео все еще пошатывало, поэтому Скарлет встала с одной стороны и взяла его за руку, а Вин встал с другой. Я шла позади. Девицы нигде не было видно, как, впрочем, и Джекса. Наша небольшая процессия нетвердо держалась на ногах и двигалась довольно медленно, так что путь обратно к дому занял значительно больше времени. Мы добрались до квартиры уже после начала комендантского часа, так что Вину пришлось позвонить родителям и предупредить их, что он останется на ночь у меня.

Скарлет отправилась в ванную лечить натертые туфлями волдыри, а я пошла укладывать Лео в кровать. Я помогла ему сменить одежду, перепачканную во время приступа, и надела на него пижаму.

— Спокойной ночи. Я люблю тебя, Лео, — сказала я, целуя его в лоб.

— Как ты думаешь, Скарлет видела? — спросил Лео после того, как я выключила свет.

— Видела что?

— Что я… обмочился.

— Нет, сомневаюсь, что она заметила. И в этом нет твоей вины. Да даже если бы и видела, она тебя любит.

Лео кивнул.

— Мне так жаль, что я испортил тебе вечер, Анни.

— Перестань. Вечер был кошмарным задолго до твоего появления. С тобой стало только интереснее.

Я просунула голову в комнату Нетти. Даже несмотря на то, что ей уже исполнилось двенадцать, во сне она до сих пор выглядела ребенком.

Я прошла в ванную, где Скарлет накладывала повязку на один из волдырей.

— Прежде чем ты скажешь что-нибудь, мисс Баланчина, оно того стоило. Я выглядела потрясающе.

— Да, так и было, — согласилась я. — Почему бы тебе не принести пару одеял Вину в гостиную? — предложила я.

Скарлет улыбнулась.

— Этот парень… не для меня, — сказала она со смутным испанским акцентом.

— Но вам же обоим нравятся шляпы.

— Я знаю. — Она вздохнула. — И он просто прелесть. Но, увы, нет. — Тут она снова заговорила с чудовищным акцентом: — Как ты говоришь? Никакого притяжения, сеньорита.

— Мне жаль.

Она переключилась на французский:

— C'est la vie. C'est l'amour.[6]

Скарлет принялась снимать макияж кусочком ткани.

— Аня, одеяла надо отнести тебе.

— Да что ты говоришь!

— Я сказала, что я не буду возражать, если ты отнесешь одеяла Вину.

— Но он мне не нравится, — запротестовала я, — если «отнести одеяла» значит это самое.

Скарлет поцеловала меня в щеку.

— Ну, я же в любом случае не знаю, где у вас постельные принадлежности.

Я прошла в коридор и достала из шкафа комплект постельного белья для Вина.

Он уже снял рубашку, но все еще был в штанах и простой белой майке.

— Еще раз спасибо тебе, — сказала я.

— С твоим братом все в порядке? — спросил он.

Я утвердительно кивнула.

— Он только смущен.

Я положила белье на кушетку.

— Это тебе. Ванная в коридоре, вторая после моей комнаты и до дверей в комнаты Нетти и Лео, а если ты попадешь в комнату моей умирающей бабушки, точно поймешь, что прошел слишком далеко. Кухня направо, но она обычно пуста. Сегодня пятница, а я могу заставить себя сражаться за лимитированные продукты только в выходные. Доброй ночи.

Он сел на кушетку, и свет лампы упал ему на лицо. На скуле было красное пятно, которое завтра превратится в синяк.

— Ох, нет! Это Лео?

Он потрогал себя за щеку.

— Думаю, он засветил мне локтем, когда у него начался… Это эпилептический припадок, верно?

Я кивнула.

— У моей сестры тоже были припадки. Так что верно, локоть. Когда Лео ударил меня, я почти не почувствовал боли и понадеялся, что синяка не будет.

— Я принесу лед.

— Все в порядке.

— Нет, синяк станет меньше, — настояла я. — Подожди тут.

Я прошла на кухню, достала упаковку замороженного горошка из морозилки и принесла ее Вину. Он поблагодарил меня и прижал ее к щеке.

— Останься тут на минутку. Я не могу лечь в кровать, когда надо держать горошек у лица.

Я села в мягкое бордовое бархатное кресло, которое стояло рядом с кушеткой, и прижала к себе бирюзовую подушку в китайском стиле — мой щит.

— Могу поклясться, что ты сожалеешь о том, что пошел куда-то с нами.

Вин покачал головой.

— Не совсем так. — Он сделал паузу, чтобы переложить пакет с горохом. — Кажется мне, что там, где ты, всегда случается что-то интересное.

— Да, я просто притягиваю неприятности.

— Я бы так не сказал. Ты просто девушка с чертовски большим количеством проблем.

Он сказал это так доверительно, что я почти ему поверила. Конечно, мне хотелось ему поверить.

— Ты упомянул, что у твоей сестры были припадки. Они прекратились?

— Да. — Он помолчал. — Она умерла.

— Мне очень жаль.

Он повел рукой.

— Очень давно. Я уверен, что и у тебя самой грустных историй набралось бы на целую книгу.

Конечно, книгами уже давно никто не интересовался. Я встала и положила подушку обратно на кресло.

— Спокойной ночи, Вин.

— Спокойной ночи, Аня.

Около пяти утра я проснулась от чьего-то плача. Я никогда не позволяла себе крепко спать, так что уже через секунду поняла, что звуки доносились из комнаты моей сестры.

Когда я включила свет, Скарлет сидела в спальном мешке, ее глаза были сонными и полными ужаса.

— Это всего лишь Нетти. Возможно, ей приснился один из ее кошмаров, — сказала я Скарлет, вставая с постели.

— Бедняжка Нетти. Мне пойти с тобой?

Я отрицательно покачала головой. Я уже привыкла утешать Нетти после кошмаров. Они появились у нее семь лет назад после смерти папы.

Вин был в коридоре.

— Я могу помочь?

— Нет, — сказала я. — Иди спать.

Меня разозлило его появление: люди, знающие вашу подноготную, получают власть над вами.

Я зашла в комнату Нетти, закрыв дверь между мной и Вином, и села на ее кровать. Она лежала на сбившихся и влажных от пота простынях и плакала уже тише, но все еще не просыпалась.

— Ш-ш-ш, это всего лишь плохой сон.

Нетти открыла глаза и сразу же разразилась бурными рыданиями.

— Анни, это было как наяву.

— Сон был о папе?

Обычно в кошмарах Нетти снился тот день, когда убили папу. Это случилось в этой самой квартире, и мы обе были рядом. Ей было всего пять, а мне девять. Лео был в школе-интернате, за что я очень благодарна небесам. Человек не должен быть свидетелем смерти обоих родителей.

Убийцы пришли, когда папа работал. Мы с Нетти были не только в квартире, мы были в его комнате. Они не заметили нас, потому что мы играли у его ног, скрытые массивным столом красного дерева. Он услышал незваных гостей прежде, чем увидел. Папа слегка склонил к нам голову и приложил палец к губам. «Не шевелитесь», — это были его последние слова. Почти сразу же последовал выстрел в голову. Хотя я была еще ребенком, мне хватило ума закрыть ладонью рот Нетти, чтобы никто не услышал ее всхлипываний. А так как рядом не было никого, кто закрыл бы рот мне, я не заплакала.

Они один раз выстрелили папе в голову и три раза в грудь и потом выбежали из дома. Из-под стола я не видела, кто именно это сделал, и полиция до сих пор считала дело нераскрытым. Не то чтобы его усердно расследовали. Папа был известным криминальным боссом, и с точки зрения полицейских его убийство было профессиональным риском и должно было рано или поздно произойти. Может быть, в глубине души они даже считали, что убийцы сделали им одолжение.

— Так твой сон был о папе? — повторила я.

Она затравленно посмотрела на меня:

— Нет, он был о тебе.

Я рассмеялась.

— В любом случае стоит мне рассказать. Ты выговоришься, почувствуешь себя лучше, а я смогу сказать, насколько нелепы твои страхи.

— Сон начинался словно в ту ночь, когда убили папу, — начала она. — Я была под столом и услышала, как входят убийцы. Но потом я поняла, что тебя нет рядом, и я стала искать тебя…

Я прервала ее:

— Очень просто, это метафора. Ты боишься быть одна. Возможно, ты тревожишься, что мне придется ходить в колледж. Но я уже тебе говорила, я ни в коем случае не уеду из Нью-Йорка, так что тебе не стоит беспокоиться.

— Нет! Ты не дослушала. Убийцы вошли, я взглянула вверх и увидела, что ты сидишь в папином кресле. Ты была как папа! А потом я увидела, как они выстрелили тебе в голову. — И она снова зарыдала. — Это было так ужасно, Анни. Я видела, как ты умерла. Я видела, как ты умерла.

— Этого никогда не случится, Нетти. В конце концов, я умру явно не таким образом. Что папа всегда нам говорил?

— Папа много чего говорил, — шмыгнула она носом.

Я закатила глаза.

— Что папа говорил о том, почему мы всегда будем в безопасности?

— Он сказал, что никто не трогает членов Семьи.

— Верно, — сказала я.

— Но что случилось с мамой и Лео?

— Это была ошибка. Целью был папа. Мама и Лео просто попались на пути. Кроме того, все люди, которые планировали это преступление, умерли.

— Но…

— Нетти, такого с нами никогда не случится. Никто не попытается нас убить, потому что никто из нас не принимает активного участия в делах Семьи, мы не представляем угрозы. Это просто смешно!

Нетти подумала над моими словами, нахмурилась и выпятила нижнюю губу.

— Да, я думаю, ты права. Теперь сон выглядит глупо.

Нетти снова легла, и я натянула ей одеяло до подбородка.

— Ты хорошо провела время с Вином? — спросила она.

— Я расскажу тебе завтра. — Я понизила голос: — Он все еще тут.

— Анни! — Ее глаза расширились от удивления и восторга.

— Это долгая история и намного менее волнующая, чем та, которую, как я подозреваю, ты придумываешь. Он всего лишь спит на нашей кушетке.

Я собиралась потушить свет и уйти, когда Нетти сказала:

— Надеюсь, Вин не услышал, как я плачу. Он подумает, что я совсем ребенок.

Я обещала ей, что все объясню, не углубляясь излишне в семейные проблемы, и Нетти заулыбалась.

— Между прочим, не считай себя ребенком просто потому, что тебе снятся кошмары. Когда ты была совсем маленькой, с тобой случилось нечто ужасное, и поэтому они тебе снятся. Это не твоя вина.

— У тебя никогда их нет, — заметила она.

— Верно, я всего лишь хожу и поливаю парней соусом от спагетти.

Нетти засмеялась:

— Спокойной ночи, храбрая Аня.

— Сладких снов, Нетти. — Я послала ей воздушный поцелуй и закрыла дверь.

Я пошла на кухню и налила себе стакан воды. В детском саду учителя научили нас ужасно глупой песне «Думай, когда пьешь», которая призывала нас беречь воду, и она так въелась в подсознание, что до сегодняшнего дня я не могла сделать глоток, не посчитав в уме стоимость двухсот миллилитров. В последнее время я много думала об этой песне, потому что отвечала за семейный бюджет и заметила, что плата за миллилитр воды увеличивается с каждым месяцем. Папа оставил нам достаточно денег, но я все-таки старалась следить за такими вещами.

Я выпила один стакан и налила другой. Слава небесам, вода не была лимитированным продуктом. Мне ужасно хотелось пить, и сон Нетти оставил после себя осадок, хотя я и пыталась думать, что все это чушь.

Но я не сказала Нетти двух вещей.

Во-первых, я убью любого, кто попытается навредить ей или Лео.

Во-вторых, я вовсе не была храброй. Мне тоже снились кошмары, и снились чаще, чем обычные сны. Но в отличие от Нетти я отлично овладела искусством плакать, не подавая голоса.

Я услышала в гостиной шаги Вина и крикнула через стену:

— Прости, что мы мешаем тебе спать.

Он зашел на кухню.

— Без проблем. Комендантский час заканчивается в шесть утра, так что в любом случае мне скоро пора идти домой.

В утреннем свете можно было различить, что его щека сильно раздулась в том месте, куда пришелся удар Лео.

— Твое лицо! — вскрикнула я.

Он посмотрел на свое отражение в хромированном тостере.

— Отец подумает, что я подрался. — Он улыбнулся.

— Он будет злиться?

— Возможно, он решит, что это закалит мой характер или что-то в этом роде. Он считает, что я слишком мягкий.

— А ты такой? — спросила я.

— Ну, я не похож на отца, это точно. — Он немного помолчал. — И не хотел бы быть похожим.

Таймер на духовке показал, что уже ровно шесть утра.

— Я провожу тебя до двери, — сказала я.

Стоя у двери, мы оба почувствовали себя неловко. Я не знала, как попрощаться. Он видел слишком много и слишком много узнал обо мне. Некоторые одноклассники, с которыми я ходила в школу уже пять лет, и то знали меньше о моей личной жизни. Я почти девять месяцев встречалась с Гейблом, и он даже не подозревал о припадках Лео или кошмарах Нетти. Впрочем, он бы и не захотел знать — безразличие было одним из его лучших качеств.

— В чем дело? — спросил Вин.

Я решила сказать правду:

— Ты слишком много обо мне знаешь.

— Хмм. Возможно, тебе стоит меня убить.

Я рассмеялась. Можно было бы подумать, что такого рода шутка обидит меня, но в исполнении Вина — нет. В каком-то роде это было еще хуже, чем раскрытие моих тайн.

— Нет, мой папа счел бы такое решение преждевременным. Он посоветовал бы мне подождать и посмотреть, достоин ли ты доверия.

— Я также могу поведать тебе все мои тайны, — сказал он. — Ты бы не беспокоилась, что я буду болтать, потому что у тебя была бы информация, которая гарантировала бы мое молчание. Мы оба были бы повязаны.

Я покачала головой:

— Интересное предложение, но, думаю, я выберу первый вариант.

— Не слишком храброе решение, — сказал он.

Я сказала, что да, я не слишком храбрая и, наоборот, довольно старомодна.

— Верно, — сказал он, — я это вижу. Грустно, потому что я не думаю, что был бы против, если бы ты стала хранительницей моих тайн. У меня не так много друзей в городе.

Стоя в проеме, я явственно видела, как было бы здорово поцеловать его. Как я могла бы нежно коснуться губами распухшей щеки и потом перейти к губам. Но не это было назначено судьбой. Так что я откашлялась и еще раз извинилась за шумную ночь.

— Ничего. Обращайся, — сказал он, повернулся и пошел по коридору.

Я не знаю почему, но я смотрела, как он уходил. Может быть, мне хотелось еще раз взглянуть на то, что я теряю? Когда пришел лифт, я крикнула:

— Спокойной ночи, Вин!

— Вообще-то уже утро, — сказал он, и дверь лифта закрылась.

Скарлет ушла после завтрака.

— Спасибо, что поддержала меня в неудачном плане по соблазнению Вина, — сказала она, когда мы ждали лифта. — Ты очень хороший друг, знаешь ли.

Она пару раз кашлянула и быстро сказала:

— Все будет в порядке, если вы станете парой. Ты ему явно нравишься.

— Может быть, — сказала я. — Но в настоящее время я не ищу бойфренда.

— Ну, когда начнешь искать, я хочу, чтобы ты знала, что я не какая-нибудь глупая девчонка. Наша дружба не пострадает, если ты начнешь встречаться с ним. Я знаю, как высоко ты ценишь дружбу, Анни…

— Пожалуйста, не говори так, Скарлет!

— Скажу. Ты должна знать, как ты для меня важна. И что я никогда не перейду тебе дорогу ради парня, которому я все равно не нравлюсь. Ты заслуживаешь самого лучшего — не обязательно Вина, но явно не кого-то вроде Гейбла Арсли.

— Скарлет! Это просто глупо!

— Я тоже заслуживаю хорошего парня, — успела сказать Скарлет до того, как лифт поглотил ее.

Остаток воскресенья прошел тихо, и наконец-то я смогла сделать большую часть домашнего задания, включая чтение огромного текста про зубы. Единственное, что я из него вынесла — что Вин, возможно, был прав насчет износа эмали. Наш объект изучения был болен, и, принимая во внимание масштаб повреждений, возможно, болезнь длилась долгое время. Я подумала было, не стоит ли позвонить ему и сказать, что он был прав насчет зубов, но потом отказалась от этой мысли. Эта информация вполне могла подождать до понедельника, а мне не хотелось подавать ему ложные идеи.

VI

Я развлекаю двух непрошеных гостей; меня принимают за кого-то другого

В воскресенье у нас было двое гостей, и я бы с удовольствием обошлась без каждого из них.

Первым был Джекс. Он не предупредил о своем визите заранее и появился после того, как я пришла из церкви.

Я открыла дверь:

— Что тебе нужно?

— Разве так встречают родственников? — В руках у него был деревянный ящик шириной сантиметров в тридцать. — Я специально приехал к Галине. Она сказала, что у нее кончается «Особый темный Баланчина».

— Знаешь ли, такие вещи лучше в открытую не носить, — укорила я его, взяла коробку и бросила в прихожей.

— Беспокоишься, как бы меня не арестовали?

— Это было бы слишком сентиментально.

Он передернул плечами.

— Ну что же, я передам шоколад бабушке, — произнесла я тоном, подразумевающим, что он может уходить.

— Ты не собираешься пригласить меня войти?

— Нет. Лео спит, и бабуля тоже. Тут нет никого, кто бы хотел тебя видеть, Джекс.

— Почему ты такая злая, кузина? Я было подумал, что наши отношения немного улучшились со времен «Маленького Египта».

Я сузила глаза:

— Так и было. До тех пор, пока ты не исчез.

Джекс спросил, что это значит.

— Я имею в виду, что ты бросил Лео.

— Бросил Лео? Не будь ребенком! — Джекс снова передернул плечами (видимо, это был его любимый жест). — Клуб закрылся, всем пришлось уйти, и я уверен, что Лео спокойно добрался до дома, верно?

Я поняла, что Джекс понятия не имеет, что у Лео бывают припадки, и задумалась, стоит ли ему о них говорить: убедит ли это Джекса оставить моего брата в покое или только раскроет нашу слабость человеку, которому я вряд ли могу доверять? Я решила промолчать.

— Да, он пришел домой; нет, ты не принимал в этом участия. Лично я предпочитаю убедиться, что ухожу с теми, с кем пришла.

Он покачал головой:

— Ты слишком его опекаешь. — Он посмотрел мне в глаза. — Но я тебя понимаю. Жизнь сделала тебя тем, что ты есть, кузина. Ты и я, мы оба — создание обстоятельств.

— Спасибо, что принес шоколад.

— Свежая поставка. Скажи Лео, что он будет нужен в Бассейне в среду.

— Может быть, перенести на будущую неделю? У Лео что-то вроде простуды, и он не хочет заразить братву.

Я попыталась придать последним словам оттенок шутки. Это было ошибкой. Я никогда не шутила с Джексом, и поэтому, разумеется, мои слова пробудили в нем подозрения. Папа всегда говорил, что в бизнесе человек должен вести себя последовательно и что любые изменения в голосе или манерах будут сразу же подмечены и истолкованы. «Действуй с рассуждением, — сказал бы он. — Твои ошибки не останутся незамеченными ни друзьями, ни в особенности твоими врагами». Самое забавное, что я тогда не понимала и половины из его слов; я обычно кивала или говорила: «Да, папа». Но сейчас, когда я стала старше, его слова постоянно всплывали в памяти, и вспомнить их было гораздо проще, чем его лицо.

Джекс с любопытством посмотрел на меня:

— Конечно, Анни. Скажи Лео, что мы ждем его в понедельник на будущей неделе.

Второй посетитель появился около одиннадцати вечера (поздновато для воскресенья) и тоже не предупредил о своем приходе.

Я увидела Гейбла через глазок и, учитывая все то, что случилось на прошлой неделе, решила не открывать дверь.

— Пошел вон отсюда, — прошипела я.

— Да перестань, Анни. Впусти меня.

Я проверила, на месте ли цепочка, и приоткрыла дверь.

— Нет. Это плохая идея. Тебе надо идти домой, если хочешь успеть до комендантского часа.

— Ну, впусти меня. Чувствую себя дураком, стоя на проходе, — сказал Гейбл, наклоняя голову к просвету между дверью и косяком. Мы стояли так близко, что я почувствовала, что от него пахнет кофе. — Не беспокойся, — продолжал он, — я больше не сержусь на тебя за то, что случилось. Ты была зла, что я с тобой порвал. Я это прекрасно понимаю.

— Все было не так!

Он словно не понимал, что врет.

— Подробности оставим за кадром, Анни. Я зашел сказать тебе, что хочу, чтобы мы остались друзьями, чтобы ты была частью моей жизни.

— Чудненько, — сказала я. — Теперь вали к себе домой!

Почему я так долго терпела этого ублюдка?

— Как насчет плитки шоколада на дорожку? — спросил Гейбл.

Я покачала головой. Так вот что на самом деле значило «останемся друзьями».

— Ну, давай, Анни, я заплачу.

— Я тебе не дилер, Арсли.

Краем глаза я заметила коробку, которую принес Джекс. Я распечатала ее и просунула в щель между дверью и косяком две плитки.

— Наслаждайся, — сказала я и закрыла дверь.

Можно было услышать, как он срывает обертку, даже не зайдя в лифт, — вот свинья. Не в первый раз мне пришло на ум, что существенная часть моей привлекательности в глазах Гейбла была вызвана доступом к шоколаду.

Я подняла коробку и отнесла ее к сейфу в комнате бабули. Когда я перекладывала последнюю плитку, я вдруг услышала, как бабуля произносит имя моей матери:

— Кристина!

Я не ответила. Похоже, у бабушки был кошмар.

— Кристина, подойди сюда, — сказала она.

— Это не Кристина, бабуля. Это Анни, твоя внучка.

Все чаще и чаще бабушка путала меня с мамой. Я подошла к ее кровати, и бабуля взяла меня за руку. Ее хватка была неожиданно сильной. Другой рукой я включила свет.

— Видишь, бабушка, это я.

— Да, — сказала она, — теперь я вижу, что ты не Кристина. — Она рассмеялась. — Я рада, что ты не Кристина О'Хара. Знаешь, мне никогда не нравилась эта ирландская шлюшка. Я говорила Лео, чтобы он не женился на ней, от нее будут одни неприятности. Она была копом. Она сделала его слабым. Глупый влюбленный мальчишка. Я так в нем ошибалась.

Да, я уже слышала все это раньше и напомнила себе, что это голос лекарств и болезни, а не моей бабушки.

— Надеюсь, что ты никогда не переживешь такое разочарование в жизни, моя девочка, — продолжала она. — Это… это словно…

Слеза покатилась по ее щеке.

— О нет, бабушка, не плачь, пожалуйста. — Тут я заметила, что на подоконнике лежит книга Имоджин. — Может быть, ты хочешь, чтобы я почитала тебе?

— Нет! — закричала она. — Я могу читать сама! Глупая сучка, с чего ты решила, что я не могу читать сама?

Она вырвала у меня руку и, хотя я не думаю, что специально, ударила меня по щеке тыльной стороной руки. Мгновение я не могла пошевелиться. Не то чтобы мне было больно, но все же… Она никогда меня не била. Никто в семье меня не бил. Я дралась в школе, но эта пощечина была гораздо, гораздо хуже.

— Вон из моей комнаты! Слышишь меня? Я не хочу, чтобы ты тут была! Убирайся немедленно! Убирайся!

Так что я выключила свет и ушла.

— Спокойной ночи, бабуля, — прошептала я. — Я люблю тебя.

VII

Меня обвиняют в преступлении; все становится еще хуже

К утру понедельника я была рада вернуться в Школу Святой Троицы. По сравнению с домашней жизнью школа казалась отдыхом.

Скарлет заняла для меня место в столовой. Вин тоже тут был — думаю, в школе он был знаком только с нами.

— Могу поспорить, что ты счастлива избавиться от сетки! — сказала Скарлет.

— Да нет. Я уже вроде как к ней привыкла, как и к дежурству по кухне. Думаю, пора найти Арсли и вылить ему на голову очередную… Кстати, что у нас сегодня в меню?

Я посмотрела на поднос Вина. Обед состоял из чего-то белесого шарообразной формы, политого густым коричневым соусом, и еще половинки какого-то багрового комка.

— Словно День благодарения в сентябре,[7] — сообщил Вин. — Такое сложно вылить на голову парню. — Он набрал на вилку белесой массы. — Слишком плотная, она прилипнет к подносу, и он сможет увернуться.

— Да, ты, пожалуй, прав. Вместо этого я могу попробовать стрелять этой штукой из рогатки.

Я посмотрела на то место, где обычно сидел Гейбл, но его там не было.

— Да и в любом случае Арсли тут нет.

— Его не было и в классной комнате, — сообщила Скарлет. — Может быть, заболел?

— Скорее, прогуливает. Я видела его прошлой ночью, и с ним все было в порядке.

— Ты его видела? — переспросила Скарлет.

— Это не то, что ты думаешь. Он хотел… — Я остановилась. Не стоило упоминать о семейном бизнесе в присутствии Вина, чей отец был неофициальным главой полиции.

— Так чего он хотел? — спросила Скарлет. И она, и Вин ждали окончания фразы.

— Простите, думала о случившемся с бабулей. Поговорить. Все, что ему было надо, — поговорить.

— Поговорить? Это не в стиле Гейбла. И о чем же он хотел поговорить?

— Скарлет, — я выразительно подняла брови, — о разрыве и прочем расскажу позже. Думаю, Вину не стоит это слушать.

Вин пожал плечами:

— Я не возражаю.

— Ну, может быть, я просто не хочу об этом говорить, — сказала я, вставая из-за стола. — Кроме того, мне надо употребить мои кругляши со Дня благодарения до того, как они остынут.

Я не видела Скарлет (чтобы она была при этом одна) до урока фехтования на следующий день.

— Так о чем ты говорила с Гейблом? — прошептала она, когда мы делали растяжку.

— Ни о чем. Он хотел шоколада. Я не могла сказать это в присутствии Вина.

— Гейбл такой идиот! — вскричала она. — Не могу представить, что он в самом деле это сделал!

— Мисс Барбер, давайте помолчим во время растяжки, — сказал мистер Жарр.

— Простите, мистер Жарр, — сказала Скарлет. — Ну, серьезно, — прошептала она мне, — он просто омерзителен. Кстати, и сегодня его тоже не было в классной комнате.

— Почему? — спросила я.

— Чтоб я знала. Возможно, он топит котят или что-нибудь в этом роде. — Она захихикала. — Почему красивые парни всегда социопаты?

— Кажется, Вин не очень похож на социопата, — ответила я, не подумав.

— Неужели? Значит, ты считаешь, что он симпатичный? Наконец-то ты сказала это вслух!

Я покачала головой. Скарлет была неисправима.

— Признание — первый шаг, Анни.

Известие о том, что Гейбл оказался в больнице, застало меня на уроке криминалистики.

Чай Пинтер, которая всегда все обо всех знала, специально подошла к моему столу, чтобы рассказать эту новость.

— Ты слышала о Гейбле? — спросила она.

Я отрицательно покачала головой, и, конечно, она с радостью мне все рассказала.

— Ну, похоже, он заболел утром в понедельник, но его родители не думали, что это что-то серьезное. Они предложили ему остаться дома. А потом он, ну, понимаешь, блевал весь вторник, но они все еще думали, что это желудок или что там еще. А когда ночью со вторника на среду его продолжало рвать, они наконец-то отправили его в больницу. И он все еще там! Райан Дженкинс даже слышал, что ему делали операцию!

Чай явно была в восторге от того, что одного из ее одноклассников, возможно, оперировали.

— Но я не думаю, что это правда. Ты ведь знаешь, что люди склонны делать из мухи слона.

Я это знала.

— Я подумала, что ты должна знать больше, чем я, насчет состояния Гейбла, так как вы долго встречались. Но, похоже, ты ничего не знаешь, — сказала она весело.

Доктор Лау хлопнула в ладоши, начался урок, и Чай вернулась на свое место.

Часть лекции была посвящена тому, как болезни различными способами влияют на разложение тела, но я слушала невнимательно. Нет, я не волновалась насчет Гейбла, но новость меня поразила. И я не могла не думать о том, была ли я последним человеком, кто видел его в воскресенье вечером. А если это в самом деле так, то, возможно, это совпадение приведет к проблемам в будущем или даже сегодня. Возможно, я была параноиком, но… Жизнь научила меня, что умные люди всегда ждут худшего. Но если это правда, пора было составлять план действий. Тут Вин прошептал:

— С тобой все в порядке?

Я утвердительно кивнула, но все было далеко не в порядке. Прямо сейчас мне было необходимо пойти и позвонить мистеру Киплингу. Однако не стоило, чтобы окружающие видели, как я убегаю из класса для звонка адвокату. Так что я продолжала сидеть на своем месте, обхватив руками колено, смотрела на доктора Лау и не слышала ни единого ее слова.

Вин снова прошептал:

— Я могу чем-нибудь помочь?

Я раздраженно помотала головой. Что он мог сделать? Мне нужны были тишина и время.

Как только прозвенел звонок, я направилась к телефонам-автоматам, которые находились напротив канцелярии. Нужно было позвонить бабушке и мистеру Киплингу. Я двигалась очень быстро, но старалась не бежать.

Но дойти до них я не успела; кто-то положил мне руку на плечо. Это была директор.

— Аня, — сказала она, — этим людям надо поговорить с тобой.

Обернувшись, я без особого удивления увидела, что за ее спиной стоят несколько полицейских. Они не носили форму — детективы в штатском, думаю, — но я ощущала исходящую от них ауру представителей закона.

— Директор, как много времени это займет? Мне нужно успеть на контрольную по английской литературе, будет «Беовульф».

В отдалении стояли мои одноклассники и с любопытством пялились на меня. Я старалась не обращать на них внимания. Мне нужно было сосредоточиться.

— Не беспокойся, я прослежу, чтобы ты смогла наверстать упущенное, — сказала она, переместив руку мне на спину. — Офицеры, давайте проведем беседу в более частной обстановке.

Во время короткой дороги в кабинет я обдумывала, не воспользоваться ли мне правом отказаться отвечать на вопросы без адвоката. Я бы чувствовала себя лучше, будь мистер Киплинг в комнате, но в то же время я знала, что требование его присутствия произведет негативное впечатление, и они могут решить провести мой допрос в полицейском участке (хотя вызов адвоката был моим правом). Так будет только хуже. «Успокойся, Аня, — сказала я себе. — Давай подождем и посмотрим, что будет».

В кабинете директора было трое детективов — двое мужчин и женщина лет тридцати с короткими вьющимися волосами. (Несмотря на мое затруднительное положение, я не могла не подумать, что ей стоило бы воспользоваться парой талонов на средства для волос.) Она представилась как детектив Фраппе. Двое мужчин выглядели почти одинаково — прически «ежиком», одутловатые лица, только у одного был красный галстук (детектив Кранфорд), а у другого — черный (детектив Джонс).

Похоже, детектив Фраппе была тут главной: говорила большей частью она.

— Аня, ты бы нам очень помогла, если бы ответила на пару вопросов.

Я кивнула.

— Полагаю, ты уже слышала о Гейбле Арсли.

Я тщательно обдумала ответ.

— Только слухи. Единственное, что я знаю точно: он отсутствовал в школе.

— Он в больнице, — сказала Фраппе. — Он очень болен, даже может умереть. Поэтому для нас очень важно, чтобы ты рассказала нам все, что знаешь.

Я кивнула и сказала:

— Могу я задать вопрос?

Фраппе обменялась взглядами с Кранфордом, он медленно наклонил голову в ответ, так что, может быть, главным был все-таки он.

— Почему бы и нет, — сказала Фраппе.

— Что с ним случилось?

Фраппе еще раз посмотрела на Кранфорда, и он снова кивнул.

— Гейбл Арсли был отравлен.

— Ох, бедный Гейбл, господи. — Я покачала головой. — Прошу прощения, директор, это так ужасно.

— И что ты чувствуешь по этому поводу? — спросила Фраппе.

Я подумала, что покачивание головы, употребление имени Божьего всуе и слова «это так ужасно» достаточно ясно выразили мое отношение, но…

— Конечно, это очень грустно. До недавнего времени он был моим парнем.

— Да, директор нам это уже рассказала. Поэтому мы и хотели поговорить именно с тобой, Аня.

— Да.

— Он с тобой порвал?

Джонс записывал всю беседу на диктофон (если я не упоминала об этом раньше). Мне не хотелось, чтобы на пленке было зафиксировано, будто мы расстались по инициативе Гейбла.

— Нет, — сказала я.

— Ты порвала с ним?

— Можно сказать, что решение было обоюдным.

— Можешь рассказать подробнее?

Я покачала головой:

— Это вроде как личное.

— Нам важно это знать, Аня.

— Я не хочу говорить об этом в присутствии директора. — Я взглянула на нее. — Это неприятная история, и я смущаюсь.

— Продолжай, Аня, — сказала директор. — Я не буду тебя осуждать.

— Хорошо.

Я видела, к чему они клонят, и решила, что так как у меня нет достаточно информации об отравлении Гейбла и о том, собираются ли они обвинить меня, врать или скрывать правду было бы глупо.

— Гейбл хотел со мной переспать, и когда я сказала «нет», он все равно продолжал настаивать. Единственное, что остановило его, это что мой брат вошел в комнату.

Кранфорд наклонился к Фраппе и что-то прошептал ей на ухо. Кажется, я разглядела, как его губы выговаривают слово «мотив». Округлое «мо», появился язык на «ти» и быстро исчез на «в». «Мотив». Ха, конечно, у меня был мотив.

— Можно сказать, что ты была очень зла на Гейбла? — на этот раз заговорил сам Кранфорд.

— Да, но не потому, что он захотел со мной переспать. Я злилась, потому что он всем врал о том, что произошло, за это я и вывалила ему лазанью на голову. Думаю, вы об этом уже слышали, но если нет, директор будет рада просветить вас. — Я сделала паузу. — Давайте сразу определимся, детективы. Я не травила Гейбла. И если вы хотите спросить меня о чем-либо еще, вам придется задавать мне вопросы в присутствии моего адвоката. Возможно, вы знаете, кем был мой отец, но моя мать была полицейским, и я знаю свои права. — Тут я встала. — Директор, могу ли я сейчас идти на урок?

В коридоре было пусто, но я не была уверена, что за мной не следят. Я сделала вид, что иду на урок английской литературы, но прошла мимо двери и вышла наружу, на школьный двор. Погода наконец-то стала похожа на осеннюю. В более обычных обстоятельствах это могло бы меня порадовать.

Я пересекла двор и вошла в церковь, а оттуда прошла в кабинет секретаря. Он был пуст, как я и предполагала, — секретаря на прошлой неделе уволили. Я взяла телефонную трубку, ввела код, который выводил на городскую линию (даже не спрашивайте, как я его узнала) и набрала номер дома. Ответил Лео.

— Ты один?

— Да, и у меня все еще болит голова, — ответил он.

— Имоджин здесь?

— Нет.

— Бабуля проснулась?

— Нет. Что случилось? У тебя странный голос.

— Послушай, Лео, к нам в дом очень скоро могут заявиться люди. Я не хочу, чтобы ты пугался.

Лео ничего не сказал.

— Лео, я не могу видеть, как ты киваешь, мы же говорим по телефону.

— Я не буду пугаться, — сказал он.

— Мне надо попросить тебя сделать кое-что очень важное, — продолжала я. — Но ты не должен никому говорить об этом, особенно тем людям, что придут к нам домой.

— Хорошо, — сказал Лео, но как-то не слишком убедительно.

— Возьми шоколад из шкафа бабушки и брось его в установку для сжигания отходов.

— Но, Анни!

— Это очень важно, Лео. У нас из-за него могут быть неприятности.

— Неприятности? Я не хочу, чтобы у кого-то были неприятности.

— Их и не будет. И не забудь нажать на кнопку запуска. И проследи, чтобы бабушка не видела, что ты делаешь.

— Думаю, я смогу это сделать.

— Послушай, Лео. Возможно, я буду дома очень поздно. Если это произойдет, позвони мистеру Киплингу. Он знает, что делать.

— Ты пугаешь меня, Анни.

— Прости, я объясню все позже, — сказала я. — Я люблю тебя.

Я скрестила пальцы на удачу, чтобы Лео успел избавиться от шоколада до того, как появятся копы.

Потом я позвонила мистеру Киплингу.

— Копы пришли сегодня в школу. Кто-то отравил моего бывшего парня, и они думают, что это я, — сказала я, как только он подошел к телефону.

После короткой паузы он сказал:

— Ты все еще в Школе Святой Троицы?

— Да.

— Я прямо сейчас поеду к тебе. Держись, Аня. Мы разберемся с этим.

И в этот момент дверь в офис секретаря открылась.

— Мы нашли ее! — закричал детектив Джонс. — Она звонит по телефону!

Затем он повернулся ко мне:

— Нам нужно забрать тебя в участок для дальнейшего допроса. Твой парень только что впал в кому. Врачи думают, что он может умереть.

— Бывший парень, — тихо сказала я.

— Аня? Ты все еще у телефона? — спросил мистер Киплинг.

— Да, мистер Киплинг, — ответила я. — Не могли бы вы встретиться со мной не в школе, а в участке?

Меня никогда не пугал вид полицейского участка, и я не особенно волновалась, очутившись там в качестве задержанной. Хоть я и выросла в окружении преступников, меня еще никогда не обвиняли в преступлении.

Копы ввели меня в комнату, где одна из стен была зеркальной, и я предположила, что за мной наблюдают из-за стены. На потолке светила флуоресцентная лампа, а обогреватель, казалось, был включен всегда, вне зависимости от погоды. Полицейские сели по одну сторону стола, а я по другую. С их стороны на столе стоял кувшин воды; мне питье не полагалось. У них были стулья с обивкой, а у меня — складной стул из голого металла. Очевидно, замысел комнаты был в том, чтобы заставить обвиняемого (то есть меня) почувствовать себя некомфортно. Жалкая попытка.

Детективы были те же самые, что и в школе — Фраппе и Джонс, только Кранфорд вышел. Как и раньше, большей частью говорила Фраппе.

— Мисс Баланчина, — начала она, — когда вы в последний раз видели Гейбла Арсли?

— Я не стану отвечать на ваши вопросы, пока не прибудет мой поверенный, мистер Киплинг. Он должен быть здесь через…

И в этот момент в дверь комнаты допросов вошел сам мистер Киплинг. Он был абсолютно лысым, низеньким и немного полноватым, но у него были добрейшие (хоть и слегка навыкате) голубые глаза. От него пахло потом, он задыхался, и я никогда еще не была так рада его видеть.

— Прости, я опоздал, — прошептал он. — Машина попала в пробку, так что мне пришлось бежать.

Он обернулся к двоим детективам:

— Разве так уж необходимо было тащить шестнадцатилетнюю девушку, у которой за душой ни единого ареста, в полицейский участок? Лично мне это кажется несколько чрезмерным, как и температура в комнате!

— Сэр, проходит расследование покушения на жизнь, и обращение с мисс Баланчиной было соответствующим, — сказала Фраппе.

— Спорный вопрос, — ответил мистер Киплинг. — Допрос несовершеннолетней в школе без опекуна или поверенного кажется мне очень сомнительным. Лично я не могу не задаться вопросом, почему полицейское управление Нью-Йорка настаивает, что мальчишка с расстройством желудка — жертва попытки умышленного убийства.

— Мальчик в коме и может умереть, мистер Киплинг. Я бы хотела продолжить расспрашивать мисс Баланчину, так как время играет большую роль, — сказала Фраппе.

Мистер Киплинг кивнул.

— Мисс Баланчина, когда вы в последний раз видели Гейбла Арсли?

— В воскресенье вечером. Он зашел ко мне домой.

— Зачем?

— Он сказал, что чувствует себя неловко после того, что произошло между нами, и хочет, чтобы мы оставались друзьями.

— Что-нибудь еще? — спросила она. — Была ли у его прихода иная причина?

Я понимала, к чему она клонит.

Шоколад. Всегда шоколад.

Я велела Лео уничтожить его, так как хранение шоколада было незаконным, и я не хотела, чтобы у моей семьи были проблемы, если копы вздумают обыскать мой дом. Но что, если полицейские думают, что я отравила Гейбла при помощи шоколада? В таком случае просьба брату могла выглядеть как попытка уничтожить улики. Мне надо было подумать об этом раньше. Мне надо было хорошенько все обдумать, вот только времени не было — все происходило слишком быстро.

В мою защиту можно сказать, что Гейбл вовсе не был пай-мальчиком. Он был богатеньким обжорой и активным потребителем контрабандных товаров. Кто знает, во что он себя втравил? Кроме того, у меня не было причин сомневаться в качестве шоколада Баланчиных. Хотя всю мою жизнь шоколад был запрещен, я никогда не думала, что он может быть отравлен. Папа всегда так бдительно следил за контролем качества… но все-таки папа не управлял шоколадной фабрикой уже очень долгое время.

— Мисс Баланчина, — повторила Фраппе.

Все, что оставалось сейчас, — быть честной.

— Да, была и другая причина. Гейбл хотел знать, есть ли у меня шоколад.

— И он был?

— Да, — сказала я.

Фраппе что-то прошептала Джонсу.

Мистер Киплинг сказал:

— Перед тем как вы двое начнете бурно радоваться, я хочу напомнить, что семья Баланчиных традиционно связана с импортом и экспортом шоколада. Они производят линию шоколада под названием «Особый Баланчина», которая продается в России и Европе, где шоколад не находится под запретом. Естественно, что часть продукции иногда оказывается здесь, так что я не нахожу ничего необычного в том, что в доме у мисс Баланчиной был шоколад.

— Человек, которому она дала этот шоколад, отравился, — заметил Джонс.

— О, вы тоже умеете говорить? — сказал мистер Киплинг. — Даже если мистер Арсли и был отравлен, какие доказательства, что источником яда был именно шоколад? Яд мог попасть в его организм и другими путями.

Фраппе улыбнулась и сказала:

— Вообще-то мы со стопроцентной уверенностью можем утверждать, что отравлен был именно шоколад. Когда мисс Баланчина решила отравить Арсли, она дала ему две плитки шоколада.

— Ваша девочка действовала наверняка, — сказал Джонс.

— Она дала ему две плитки шоколада, но мистер Арсли съел только одну, — продолжила Фраппе. — Его мать нашла вторую плитку в его комнате и немедленно послала ее в лабораторию, где обнаружили, что плитка содержит большое количество фретоксина.

— Ты знаешь, как фретоксин действует на человека, Аня? — спросил Джонс. — Все начинается со слабых болей в желудке. Человека даже не тошнит.

— Бедный мальчик, наверное, подумал, что у него грипп, — вставила Фраппе.

— Но потом отравление начинает прогрессировать, — продолжал Джонс. — А если отложить лечение надолго, в желудке и кишечнике появляются язвы. Печень и селезенка перестают работать, отказывают и другие органы. Тем временем по всей коже вылезают волдыри. В конце концов организм больше не может этого выдерживать; у человека случается сердечный приступ либо начинается сепсис от множества инфекций, которые бушуют в теле. Фретоксин вызывает полный отказ работы всех органов, и, что самое грустное, человеку уже все равно. Он может только молиться, чтобы все это наконец закончилось.

— Чтобы сотворить такое с человеком, надо действительно его ненавидеть, — сказала Фраппе.

— Так ненавидеть, как ты ненавидишь Гейбла Арсли, — закончил Джонс.

— Я не знаю, как фретоксин попал в шоколад! Я бы никогда не отравила Гейбла! — закричала я. Однако в глубине души я понимала, что крики бесполезны. Эту проблему не решить сегодня.

После этого они взяли отпечатки моих пальцев, сделали фотографии и заперли меня на ночь в одиночной камере. На следующий день судья по делам несовершеннолетних должен был решить, куда меня поместить в ожидании суда по делу о покушении на жизнь Гейбла и по менее серьезному делу — о хранении незаконных веществ. Мистер Киплинг думал, что они, вероятно, отошлют меня домой с жучком, вживленным в плечо, так как у меня прежде не было задержаний.

— Возможно, тебе стоит остаться у меня и Кейши на некоторое время, если судья подумает, что бабушка не сможет проследить за тобой, — сказал мистер Киплинг. Кейшей звали его жену.

— Она не будет возражать?

— Нет, ей бы это понравилось. Она порой ужасно скучает по нашей дочери. Так что держись, Аня, — мистер Киплинг говорил это, стоя у решетки камеры. — Я все улажу, обещаю.

Я кивнула, но он меня не убедил.

— Вы должны знать, — прошептала я, — что это Джекс Пирожков дал мне этот отравленный шоколад.

Мистер Киплинг обещал в этом разобраться.

— Давай подождем и не будем говорить полиции о Пирожкове до тех пор, пока у нас не будет больше информации. Они уверены, что ты преступница, так что надо быть осторожными. Мы не должны невольно дать им оружие в руки.

— Я также велела Лео уничтожить остатки шоколада, — продолжала шептать я. — Это было глупо. Я действовала не подумав. Я беспокоилась, что они будут обыскивать дом и найдут контрабанду.

Мистер Киплинг кивнул.

— Я знаю, Лео звонил мне. Полиция как раз постучала в дверь, когда Лео пытался залезть в шкаф Галины. Он бы не успел это сделать.

— Хорошо, — сказала я. — Я рада, что не сделала своего брата соучастником чего бы то ни было.

Мой голос прервался на слове «соучастник», в горле возник комок — было похоже, что сейчас польются слезы. Но все же я не позволила себе плакать.

— Не волнуйся, Аня, — сказал мистер Киплинг. — Проблема непременно будет решена. Я уверен, что всему этому есть логическое объяснение.

Я внимательно посмотрела на него. Лицо мистера Киплинга было очень бледным, с зеленоватым отливом, а глаза сильно покраснели.

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Всего лишь немного устал. Сегодня был трудный день. Не волнуйся обо мне. Я хочу, чтобы ты хорошо выспалась, по крайней мере, настолько хорошо, насколько это возможно в полицейском участке.

Он указал на металлическую кровать с тонким, как бумага, матрацем, покрытую колючим шерстяным одеялом.

— Подушка не выглядит так уж плохо, — заметила я. И в самом деле, она была на удивление пухлой.

— Узнаю мою девочку, — сказал адвокат. Он просунул руку сквозь прутья и погладил меня указательным пальцем по щеке. — Увидимся завтра, Анни, в суде. Я останусь в твоей квартире, чтобы убедиться, что у Лео, Нетти и Галины есть все необходимое.

Полицейские забыли забрать мою цепочку с крестом из платины и золота. Я расстегнула ее и вручила мистеру Киплингу; она принадлежала моей матери, и мне не хотелось, чтобы она потерялась или ее украли.

— Для сохранности, — сказала я.

— Я принесу ее тебе завтра утром, — пообещал он.

— Спасибо, мистер Киплинг. Спасибо вам за все.

Под «всем» я подразумевала то, что он даже не спросил, была ли я виновна. Он был уверен, что нет. Он всегда думал обо мне самое лучшее (возможно, в этом и заключалась его работа).

— Всегда пожалуйста, Аня, — сказал он, уходя.

А потом я осталась одна.

Так странно было остаться в одиночестве. Дома всегда был кто-то, кому требовались моя помощь или мое внимание. Мне бы даже понравилось чувство одиночества, не будь я в тюремной камере.

На следующее утро полицейский отвел меня в суд. Даже несмотря на то, что я не знала, что меня ждет, я определенно была рада выбраться из камеры. Светило солнце, и я была полна оптимизма. Возможно, мистер Киплинг был прав, всему произошедшему есть разумное объяснение и я всего лишь немного отдохну от школы. Возможно, худшее, что со мной случится, — большая работа по наверстыванию пропущенного в школе.

Когда я прибыла в суд, мистера Киплинга еще не было. Я не волновалась, хотя он обычно появлялся рано.

Фраппе была в зале суда вместе с какой-то другой женщиной; я решила, что это обвинитель. В 9.01 судья вошла в зал.

— Мисс Баланчина?

Она посмотрела на меня, и я утвердительно кивнула.

— Вы знаете, где ваш поверенный?

— Мистер Киплинг сказал, что он встретит меня здесь. Может быть, он попал в пробку? — предположила я.

— А ваш опекун здесь? — спросила судья. — Я знаю, что ваши родители умерли. Возможно, ваш опекун позвонит адвокату?

Я рассказала ей, что мой опекун — бабушка и что она прикована к постели.

— Печально, — сказала судья. — Я бы предложила начать без поверенного, но так как вы несовершеннолетняя, я предпочту этого не делать. Возможно, следует отложить заседание?

И в этот момент какой-то одетый в строгий костюм парень, по виду чуть старше меня, вошел в зал суда.

— Простите, что опоздал, ваша честь. Я коллега мистера Киплинга. У него случился сердечный приступ, и он не сможет сегодня прийти в суд. Я буду представлять интересы мисс Баланчиной. Меня зовут Саймон Грин.

Он подошел к столу и протянул мне руку.

— Не беспокойся, — прошептал он. — Все будет в порядке. Я не так юн, как выгляжу, и знаю о преступном мире больше, чем когда-либо знал мистер Киплинг.

— С ним все будет в порядке? — спросила я.

— Пока ничего не известно.

— Мисс Баланчина, — спросила судья, — довольны ли вы назначением? Или стоит отложить заседание?

Я обдумала вопрос. По правде говоря, я была совершенно недовольна назначением, но идея отложить заседание совсем не привлекала меня: мне не хотелось провести еще одну ночь в тюрьме или в еще более неприятном месте. Если заседание будет отложено, они, конечно, не пошлют меня на остров Рикерс, но вполне вероятно, что отправят в колонию для несовершеннолетних до тех пор, пока все не выяснится. А помогать Нетти, Лео и бабуле из колонии было бы непросто.

— Я согласна на мистера Грина, — сказала я.

— Хорошо, — сказала судья.

Обвинитель предоставила улики, которые у них были против меня, и судья много раз кивала, как и Саймон Грин. Она закончила свою речь рекомендациями, что делать со мной дальше:

— Мисс Баланчину следует послать в центр «Свобода», где бы она ожидала суда.

Я ждала, что мистер Грин начнет протестовать, но он промолчал.

— Подобная мера кажется мне несколько чрезмерной, — сказала судья. — Девушку еще не признали виновной.

— В обычном случае я бы согласилась с вами, — сказала обвинитель. — Но вы должны принять во внимание тяжесть преступления и то, что жертва может умереть. Также в истории семьи зафиксированы случаи криминального поведения (я начинала ненавидеть эту женщину). Это значит, что она может сбежать, выйдя на поруки.

Я подтолкнула Грина:

— Разве ты ничего не скажешь?

— Мы сейчас слушаем, — прошептал он. — Я скажу больше после того, как услышу все.

Обвинитель продолжала:

— Я уверена, что вы знаете, что ее отец, Леонид Баланчин, был известным преступником, что, возможно, означает, что Аня Баланчина очень хорошо связана…

— Простите меня, Ваша честь, — сказала я.

Судья взглянула на меня, словно пыталась решить, стоит или нет подвергать меня взысканию за нарушение.

— Да? — наконец сказала она.

— Я не понимаю, почему занятия моей семьи имеют отношение ко мне. До сих пор меня ни в чем не обвиняли. Если меня пошлют в центр «Свобода», это приведет к большим сложностям.

— Вы имеете в виду, что вы пропустите школу?

— Нет. — Я сделала паузу. — Я несу ответственность за свою сестру. Моя бабушка больна, и состояние здоровья моего брата… (какое бы тут подобрать слово?) требует внимания.

— Мне жаль это слышать, — сказала судья.

— Мисс Баланчина описывает как раз то, что я и собиралась сказать, — встряла обвинитель. — Больная бабушка — единственный опекун девушки. Если вы позволите Ане Баланчиной вернуться домой, похоже, ее будет некому контролировать.

Судья посмотрела сначала на меня, потом на Саймона Грина и спросила его:

— Можете ли вы описать обстановку в ее доме?

— Хм, простите… я только сегодня получил это дело, и… и… — Он запнулся. — Я специалист в уголовном праве, а не в семейном.

— Ну что же, мне потребуется больше времени, чтобы подумать и найти кого-нибудь, кто действительно разбирается в ситуации, — сказала судья. — В настоящее время я собираюсь отправить мисс Баланчину в центр «Свобода». Не беспокойтесь, мисс Баланчина, это продлится лишь до тех пор, пока мы не выясним всех обстоятельств. Встретимся тут через неделю.

Судья ударила молоточком, и затем мы должны были покинуть зал суда.

Я села на мраморную скамью у входа и попыталась собраться с мыслями и продумать, что мне делать. Я слышала, как обвинитель говорила о том, что мне следует предоставить транспорт до «Свободы».

— Мне очень жаль, Аня, — сказал мне Грин. — Я бы очень хотел, чтобы у меня было больше времени для подготовки.

В какой-то мере в случившемся была и моя вина. Если бы только я промолчала о том, что мне надо заботиться о бабуле, Нетти и Лео! Рассказав о своей ситуации, я только все испортила. В свою защиту могу сказать, что непохоже, будто Саймон Грин собирался предпринять хоть какие-то действия. Кому-то надо было что-то сказать.

— Аня, — повторил он, — мне очень жаль.

— Сейчас нет времени на сожаления, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, позвонил кое-кому. У мистера Киплинга должны быть номера. Во-первых, женщине по имени Имоджин Гудфеллоу. Она сиделка моей бабушки. Позвони ей и скажи, что ей надо будет остаться в квартире на весь день. Скажи ей, что мы заплатим ей за работу во внеурочное время в полтора раза больше.

Саймон Грин кивнул.

— Разве тебе не надо это записать? — спросила я. Я ни капли не доверяла этому человеку.

— Я уже записываю, — ответил он, доставая устройство из кармана. — Пожалуйста, продолжай.

Папе не понравилось бы то, что его разговоры записывают, но у меня не было времени волноваться еще и об этом.

— Скарлет Барбер ходит в школу со мной и с моей сестрой. Скажи ей, что ей надо будет провожать Нетти в школу и забирать ее оттуда.

— Да, — сказал он.

— Наконец, мне нужно, чтобы ты позвонил Лео. Скажи ему, что я не хочу, чтобы он работал в Бассейне, потому что мне нужно, чтобы он присматривал за домом. Я не думаю, что он будет спорить, но если вдруг, скажи ему… — Я увидела, что обвинитель и социальный работник направляются ко мне, и потеряла нить рассуждений. Времени оставалось очень мало.

— Да?

— Не знаю, что сказать ему. Скажи что-нибудь, что имело бы смысл.

— Думаю, что смогу найти нужные слова, — сказал Грин.

Социальный работник подошла ко мне.

— Меня зовут мисс Кобравик, — сказала она. — Я отвезу тебя в центр «Свобода».

— Хорошее имя для тюрьмы, — сказала я полушутя.

— Это не тюрьма, а просто место для детей, которые попали в неприятности, — таких детей, как ты.

Миссис Кобравик явно была чрезмерно серьезной особой.

— Да, конечно, — сказала я. Тюрьма — это то место, куда я попаду, если они решат обращаться со мной, как со взрослой, и если я не избавлюсь от обвинения в отравлении Гейбла. Я кивнула Грину: — От тебя ждать вестей?

— Да, — уверил он меня, — я приду к тебе на выходных.

Я смотрела, как он уходит.

— Мистер Грин! — позвала я.

Он обернулся.

— Пожалуйста, передайте мистеру Киплингу мои пожелания скорейшего выздоровления!

И вот тут это случилось. Голос мой прервался на слове «выздоровления», и я начала плакать. Я бы ни за что этого не сделала, но мысль о мистере Киплинге в больнице заставила меня ощутить себя такой одинокой, как никогда в жизни.

— Тише, тише, — говорила миссис Кобравик, — в «Свободе» не так уж плохо.

— Это не… — начала было я, но потом передумала. В конце концов, никто из знакомых мне людей не видел моей слабости.

— Я всегда считала, что самые тяжелые дети проливают больше всего слез, — прокомментировала миссис Кобравик.

Пусть думает что хочет. Папа всегда говорил, что объяснять стоит только тем людям, которые что-то значат для тебя.

VIII

Меня посылают в центр «Свобода» и делают татуировку!

Кобравик и я поехали на пароме к «Свободе». Вид с лодки не вдохновлял: несколько невысоких серых бетонных зданий, похожих на бункера, почти без окон, окружали пьедестал. На постаменте была видна пара позеленевших женских ног в сандалиях и подол юбки, сделанные, похоже, из окислившейся со временем меди. Кажется, папа когда-то рассказывал мне, что случилось с исчезнувшей частью статуи (может быть, ее разрезали на части?), но в данный момент я не могла вспомнить. Женщина без верхней части туловища выглядела зловеще. На основании пьедестала было что-то написано, но я смогла разобрать только слова «усталый» и «свободно». Ко мне можно было отнести первое слово, но отнюдь не второе. Весь остров был окружен одним большим забором, который, судя по виткам проволоки сверху, находился под электричеством. Я сказала себе, что пробуду здесь недолго.

— Когда моя мама была еще девочкой, «Свобода» была аттракционом для туристов, — проинформировала меня Кобравик. — Можно было взобраться наверх по платью женщины, а в основании статуи находился музей.

Где они только не находились? В доброй половине заведений возле моего дома раньше располагались музеи.

— Как ты сказала в здании суда? «Свобода» не тюрьма, — продолжала она. — И не надо думать о ней так. Мы очень гордимся центром и предпочли бы думать о нем как о доме.

Я знала, что лучше бы мне попридержать язык, но все же не смогла не спросить:

— Зачем тогда нужен забор под напряжением?

Кобравик сузила глаза; нетрудно было понять, что мой вопрос был ошибкой.

— Чтобы все были в безопасности, — ответила она.

Я промолчала.

— Ты меня слышала? — спросила она. — Я сказала, что забор нужен для того, чтобы все были в безопасности.

— Да, — ответила я.

— Отлично, — сказала Кобравик. — К твоему сведению, вежливым считается дать человеку понять, что ты услышала его ответ на твой вопрос.

Я извинилась и объяснила, что не хотела показаться грубой:

— Я очень устала, и все, что происходит, сбивает меня с толку.

Она кивнула.

— Я рада это слышать. Меня беспокоило, что твоя грубость может быть признаком плохого воспитания. Я очень хорошо осведомлена о твоем прошлом, Аня, о твоей семейной истории. Для меня не было бы удивительно, если бы тебе не хватало воспитания.

Похоже, она пыталась меня спровоцировать, но я не поддалась. Паром уже причаливал к пристани, и я скоро должна была попрощаться с этой женщиной.

— По правде говоря, Аня, твое пребывание здесь может быть как легким, так и трудным. Все полностью зависит от тебя.

Я поблагодарила ее за совет, постаравшись, чтобы это не прозвучало саркастически.

— Когда сегодня утром я услышала о твоей ситуации, я специально предложила перевезти тебя, хотя обычно подобного рода дела не входят в мою компетенцию. Можно сказать, что ты меня заинтересовала. Видишь ли, я ходила в колледж с твоей матерью. Мы не были друзьями, но я часто видела ее в университетском городке, и мне очень не хотелось бы, чтобы ты закончила, как она. Я полагаю, что раннее вмешательство может многое значить в пограничных случаях.

Я глубоко вздохнула и прикусила язык. То есть в буквальном смысле прикусила. Во рту ощущался вкус крови.

Паром остановился, и капитан сообщил, что все идущие в центр «Свобода» могут сойти.

— Что же, спасибо, что привезли меня, — сказала я.

— Я иду с тобой, — ответила она.

Я предполагала, что она работала в суде, а не в «Свободе», но, конечно, это было глупо с моей стороны. Интересно, как она узнала, что меня пошлют сюда, учитывая, как быстро проходило слушание. Неужели моя судьба была предрешена еще до того, как я вошла в здание суда?

— Я здесь директриса, — сообщила мне миссис Кобравик. — Правда, кое-кто за моей спиной зовет меня надзирательницей, — добавила она со странной улыбкой. — Но тебе не стоит брать с них пример.

Как только мы сошли с пристани, моя провожатая повела меня к бетонному зданию под вывеской «Обработка», где нас ждали очень худая блондинка в лабораторном халате и мужчина в желтом рабочем комбинезоне.

— Доктор Хенсен, — сказала Кобравик блондинке, — это Аня Баланчина.

— Привет, — сказала Хенсен, осматривая меня с ног до головы. — Мне надо ее обработать для длительного или для короткого срока?

Кобравик обдумала ответ.

— Мы пока точно не знаем. На всякий случай предположим, что на длительный.

Я понятия не имею, на что была похожа обработка на короткий срок, но обработка на длинный была на тот момент одним из самых унизительных событий за всю мою жизнь. (Примечание: дорогие читатели, эта фраза предвещает, что впереди меня ждали еще более ужасные унижения…)

— Прошу прощения, мисс Баланчина, — сказала доктор Хенсен вежливым, хотя и удивительно бесстрастным тоном, — за прошедшие несколько месяцев у нас было несколько вспышек бактериальных инфекций, так что во избежание подобных случаев наша процедура приема несколько усложнилась. Особенно для долгосрочных жителей, которые будут контактировать с местным населением. Боюсь, эта процедура не будет для вас слишком приятной.

Но я все еще не была готова к тому, что произойдет.

Меня заставили раздеться, и мужчина полил меня из шланга нестерпимо горячей водой. Потом меня поместили в антибактериальную ванную, которая обожгла каждый сантиметр моей кожи, и втерли в волосы то, что, как я думаю, было дезинфицирующим составом. Напоследок была серия из десяти инъекций. Доктор Хенсен сказала, что это были прививки против гриппа, заболеваний, передающихся половым путем, и немного успокоительного, но к тому времени я уже была мыслями где-то в другом месте. Я всегда хорошо умела это делать — отделить свое сознание от ужасов, творившихся в настоящий момент.

Что бы они мне ни дали, похоже, это меня вырубило, так как я проснулась следующим утром на верхнем этаже двухъярусной металлической кровати в ужасно холодной женской спальне. Рука болела в тех местах, куда мне делали уколы, со всего тела словно сняли кожу, в желудке было пусто, а в голове туманно. Мне даже потребовалось время на то, чтобы вспомнить, как я тут очутилась.

Другие обитатели комнаты (или какой специальный термин изобрела для нас Кобравик?) все еще спали. Узкие окна по обеим сторонам комнаты, больше похожие на щели, пропускали внутрь немного предрассветного света. Сейчас из всех моих многочисленных проблем больше всего меня волновал завтрак и то, из чего он будет состоять.

Я села в кровати и проверила, есть ли на мне одежда (я помнила, что во время обработки была голой). Я обнаружила, что одета, и порадовалась этому факту. На мне был темно-синий хлопковый комбинезон — не особенно элегантный, но все-таки лучше, чем возможная альтернатива. Кожу на правой лодыжке жгло, словно после укуса муравья. Я посмотрела вниз и обнаружила, что мне сделали татуировку — крошечный штрихкод, который, по-видимому, связал мою личность с моим формирующимся досье. (Это была общепринятая практика. У папы тоже такой был.)

Прозвучала сирена, и комната превратилась в хаос. Толпа девочек устремилась к выходу. Я слезла с кровати и задумалась, стоит ли следовать за ними или нет. Тут я увидела девочку ярусом ниже меня, которая не присоединилась к всеобщему безумию, так что я спросила ее, что происходит.

Девочка покачала головой и ничего не сказала, но протянула мне блокнот (он висел на кожаном шнуре, обмотанном вокруг шеи). На первой странице было написано: «Меня зовут Мышь. Я немая. Я могу слышать тебя, но мне придется писать в ответ».

— Ой, прости, — сказала я. Я не знала, почему я извиняюсь.

Мышь пожала плечами. Девочка была маленького роста и тихой — прозвище Мышь очень ей подходило. Полагаю, она была возраста Нетти, хотя темные глаза делали ее старше.

— Куда все идут?

Она написала: «В душевую. 1 раз в день. Н2О на 10 секунд. Все вместе».

— А почему ты не идешь?

Мышь пожала плечами. Позже я узнала, что это был ее универсальный прием для смены темы, что оказывалось особенно полезно, когда предмет разговора был слишком сложен, чтобы описать его кратко. Она опустила блокнот и протянула мне руку, которую я пожала.

— Меня зовут Аня, — сказала я.

Мышь кивнула и снова взяла блокнот.

«Я знаю», — написала она.

— Как ты узнала?

«Новости». Она подержала блокнот и написала еще: «Наследница шайки отравила бойфренда шоколадом».

Чудесно.

— Бывшего парня, — сказала я. — Какую фотографию они используют?

«Ты в школьной форме», — написала она.

Я носила школьную форму с тех пор, как стала ходить в школу.

«Недавнюю», — добавила она.

— Кстати, я невиновна, — сказала я.

Она подняла на меня темные глаза.

«Все тут невиновны».

— А ты?

«Только не я. Я виновна».

Мы не знали друг друга достаточно долго, чтобы спросить, что же она сделала, так что я сменила тему на более насущную.

— Где тут можно поесть?

На завтрак была овсянка, на удивление съедобная, или я просто была очень голодна.

Столовая в женском исправительном учреждении была очень похожа на столовую в школе, то есть существовала иерархия, кто где сидел, и более влиятельные клики или шайки занимали лучшие столы. Похоже, Мышь не принадлежала ни к одной из них, так что мы с ней ели в одиночестве за столом, который, похоже, считался самым плохим — в задней части столовой, дальше всех от окон и ближе всех к мусорным бакам.

— Ты тут ешь каждый день? — спросила я.

Мышь пожала плечами.

Она была немой, но в остальном казалась нормальной. Я задалась вопросом, почему она сидела одна: было ли это ее сознательным выбором, или другие подвергли ее изоляции из-за немоты, или просто она была в «Свободе» новичком, как и я.

— Сколько ты уже тут?

Она отложила ложку и написала: «198 отбыла. Осталось 802».

— Срок в тысячу дней. Это долго, — сказала я. Отменно идиотский комментарий. Один взгляд в глаза Мыши — и вы увидите, как долго может длиться тысяча дней.

Я собиралась извиниться, что сморозила такую глупость, когда оранжевый пластмассовый поднос ударил Мышь сзади по затылку, забрызгав ее волосы и лицо овсянкой.

— Следи за собой, Мышь, — сказала девушка, держащая поднос. Саркастический голос принадлежал высокой, поразительной (в обоих смыслах слова) девушке с длинными прямыми темными волосами. Ее сопровождали тучная блондинка и невысокая, но крепкая девушка, чья бритая голова была целиком покрыта татуировками. Татуировки были в виде переплетенных слов, складывающихся в завораживающий узор.

— На что пялишься? — спросила Бритая Голова.

«На твои классные татуировки», — хотелось мне сказать, но я промолчала.

(Между прочим: неужели вы считаете, что можно нанести на череп татуировки в виде слов и никто не попытается их прочесть?)

— Что с тобой, маленькая мышка? Кошка съела твой язык? — спросила та, что держала поднос.

Блондинка ответила:

— Она не может тебя слышать, Ринко. Она типа глухая.

— Нет, она не может только говорить. В этом разница, Кловер. Не будь невеждой, — сказала Ринко. Она наклонилась над ухом Мыши: — Она слышит все-все, что мы говорим. Ты можешь говорить, если хочешь, не так ли?

Мышь, конечно, промолчала.

— Ну, я хотела посмотреть, не обдурю ли я тебя, — продолжала Ринко. — С твоим проклятым языком все в порядке. Но ты просто сидишь сзади, не так ли? Смотришь на нас всех свысока, думаешь, что ты лучше всех, когда на самом деле ты никто?

— Убийца ребенка, — прошипела татуированная.

— Неужто ты не хочешь написать мне любовную записочку? — сказала Ринко, потянув на себя блокнот, который висел на шее у Мыши.

— Эй! — вскрикнула я. Компания в первый раз посмотрела на меня. Я переключилась на более юмористический тон и сказала: — Как она может написать тебе письмо, если ты держишь ее записную книжку?

— Посмотрите-ка, у Мыши завелась новая симпатичная подружка, — сказала Ринко. Она изучила мое лицо. — Эй, я тебя знаю. Тебе стоит сесть с нами.

— Мне и тут хорошо, спасибо.

Ринко покачала головой.

— Послушай, ты не знаешь, как тут все устроено, так что я притворюсь, что ничего не слышала. Мышь не твой друг, а тебе тут понадобятся друзья.

— Я рискну, — сказала я.

Блондинка, Кловер, устремилась ко мне. Ринко повела рукой, и та повиновалась.

— Оставьте ее, — потребовала Ринко. — Ты и я — мы будем хорошими друзьями. Ты просто этого еще не знаешь.

После того как Ринко и ее компания вышли за пределы слышимости, Мышь написала мне: «Не будь дурой. Ты мне ничего не должна».

— Верно, — сказала я. — Но я не люблю наезды.

Мышь кивнула.

— Знаешь ли, хоть ты и маленькая, ты все же должна пытаться защищать себя. Такие люди питаются теми, кого считают слабаками.

Ее взгляд показал мне, что я не сказала ей ничего нового.

— Почему же ты это терпишь?

Она пару секунд обдумывала мой вопрос, потом написала: «Потому что я это заслужила».

В течение рабочей недели в «Свободе» были занятия, а в субботу был день посещений. Ко мне пришло несколько человек, но правило гласило, что за раз можно было пообщаться только с одним посетителем.

Первым был Саймон Грин. Я спросила его, как мистер Киплинг, на что он ответил: «Стабильно». Он был все еще подключен к аппарату искусственного дыхания и недоступен для консультации. «К сожалению», — добавил Грин.

Да, действительно к сожалению. Хоть я и беспокоилась о мистере Киплинге, но меня не меньше волновали моя семья и собственные дела.

— Я сделал все звонки согласно твоим инструкциям, Аня, — сказал Грин. — Все устроено. Миссис Гудфеллоу согласилась остаться. Мисс Барбер будет приводить твою сестру в школу и забирать ее оттуда. Твой брат в настоящий момент не работает в Бассейне. Также я говорил с твоей бабушкой… — Его голос затих. — Кажется, ее ум…

— Слабеет, — закончила за него я.

— На тебе одной все держится, верно? — спросил он.

— Да, — ответила я. — И поэтому я никогда бы не отравила Гейбла Арсли. Я не могу позволить себе такой риск.

— Давай поговорим об Арсли, — сказал он. — Есть ли у тебя мысли насчет того, как яд попал в шоколад?

— Да. Джекс Пирожков принес коробку в наш дом. Думаю, шоколад предназначался для моей семьи. Гейбл получил его по ошибке.

— Я знаю Джекса. Он никто, пустое место в организации Баланчиных. Его считают добродушным и чрезвычайно мягким, — ответил Саймон. — Почему же он хотел отравить тебя и твоих родных?

Я рассказала ему, что Пирожков крутился вокруг моего брата в течение долгого времени и что это он пытался устроить Лео на работу в Бассейн.

— Может быть, он подумал, что убийство детей Леонида Баланчина будет своего рода символическим жестом? Проверьте, не был ли он врагом папы.

Саймон задумался, потом покачал головой.

— Сомнительно. Но его поведение все же очень подозрительно, и мне определенно надо поговорить с мистером Пирожковым. Не хочешь ли прослушать дело, которое государство завело против тебя?

Вот основные пункты:

Я дала Гейблу не одну, а целых две плитки отравленного шоколада.

Ранее я совершила против него акт насилия (инцидент с лазаньей).

Слышали, как я ему угрожала.

У меня был мотив (я была зла на него за то, что он меня бросил, либо за то, что пытался меня изнасиловать, — смотря какой истории поверят).

Я просила брата уничтожить улики.

— Откуда взялся последний пункт? — спросила я.

— Когда копы появились в вашей квартире, Лео доставал шоколад из шкафа. Брат ничего не сказал, но его поведение сочли подозрительным. Конечно, они конфисковали партию целиком.

— Единственная причина, по которой я просила его убрать шоколад, — та, что у бабушки были бы неприятности из-за хранения нелегального продукта!

— У нее их не будет, — пообещал Саймон. — Они будут обвинять в хранении тебя. Но не беспокойся, никто не попадает в тюрьму или колонию несовершеннолетних за хранение шоколада. Что-то во всем этом деле плохо пахнет. И несмотря на мое неудачное выступление в суде в четверг, я доберусь до сути, — уверил меня Саймон. — Тебя оправдают, и ты отправишься домой, к Галине, Нетти и Лео.

— Как получилось, что ты работаешь на мистера Киплинга?

— Я обязан ему жизнью, Аня. Я бы рассказал тебе все, но не хочу предавать его доверие.

Подобную причину я могла уважать. Я внимательно осмотрела Саймона Грина. У него были очень длинные ноги и руки, в костюме он выглядел как паук-долгоножка. Кожа его была очень бледной, словно он проводил свою жизнь не то что в помещении, а под землей. Его глаза были скорее зелеными, чем голубыми, и они казались задумчивыми, нет, даже умными. Я позволила себе немного порадоваться, что такой человек на моей стороне.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать семь, — сказал он. — Но я закончил юридический колледж с отличием, и я быстро учусь. Однако дела мистера Киплинга сложны, если не сказать более, и я прошу прощения, что знал так мало о твоей ситуации. Я стал его партнером только прошлой весной.

— Да, кажется, он упоминал, что кого-то нанимает, — сказала я.

— Мистер Киплинг полон желания защитить тебя, и он планировал представить нас друг другу после того, как я проработаю на него год. Мы оба надеялись, что когда-нибудь я стану его преемником, но никто из нас не думал, что это случится так скоро.

— Бедный мистер Киплинг.

Грин посмотрел вниз, на свои руки.

— Хоть я и не желаю оправдывать себя, я думаю, что частично моя некомпетентность в суде может быть приписана шоку в связи с неожиданным поворотом в здоровье мистера Киплинга. Я снова приношу извинения. Как тут с тобой обращаются?

Я сказала, что не хотела бы это обсуждать.

— Я хочу, чтобы ты знала, что моя главная цель — вытащить тебя отсюда. — Он покачал головой. — Если бы я лучше работал, они бы никогда не послали тебя сюда.

— Спасибо, мистер Грин.

— Пожалуйста, зови меня Саймоном.

(Все же мне больше нравилось «мистер Грин».)

Мы пожали друг другу руки. Его пожатие не было ни слишком сильным, ни слишком слабым, а ладонь была суха. Не могу не отметить, что этот человек знал, как надо приносить извинения.

— У тебя есть еще посетители, не буду отбирать у них время, — сказал Саймон.

Другими посетителями в этот день были Скарлет и Лео, но я уже почти хотела, чтобы ни один из них не пришел. Посетители утомляли. Они оба хотели уверений, что со мной все в порядке, а это было не в моих силах. Скарлет сказала, что Нетти тоже хотела прийти, но она ей отказала. «И Вин тоже», — добавила она. В обоих случаях она интуитивно сделала верный выбор.

— Твои фотографии во всех выпусках новостей, — проинформировала она меня.

— Я слышала.

— Ты стала знаменитостью.

— Печально известной знаменитостью, похоже.

— Бедняжка. — Скарлет потянулась поцеловать меня в щеку, и надсмотрщик закричал: — Никаких поцелуев!

Скарлет захихикала.

— Должно быть, он подумал, что я твоя девушка. Кстати, твой адвокат довольно симпатичный.

Похоже, она встретила его в зале ожидания.

— Ты всех считаешь симпатичными.

Меня не беспокоило, был ли мой адвокат симпатичным; меня заботила только эффективность его работы.

После того как ушли посетители, ко мне приблизилась миссис Кобравик. Одета она была гораздо более нарядно, чем вчера, — на ней было приталенное бежевое платье, жемчуга, она накрасилась, а волосы были уложены в стиле, который вроде бы называется «французский узел».

— Правило гласит, что девушке дозволяется принимать только двоих посетителей, но я сделала для тебя исключение, — сказала она.

Я уверила ее, что я не знала об этом, и пообещала, что такого больше не повторится.

— Не стоит, Аня. Простой благодарности вполне достаточно.

— Благодарю вас, — сказала я. Однако было неприятно, что я оказалась обязанной этой женщине.

— Я видела твоего брата чуть раньше. Я слышала, что он отстает в развитии, но он показался мне совершенно нормальным.

Я не желала обсуждать Лео с этой женщиной.

— Он чувствует себя лучше, — сказала я.

— Я вижу, что предмет нашего обсуждения неудобен для тебя, но я твой друг, и ты должна чувствовать себя свободно в обсуждении этого или любого другого дела со мной. Как прошла процедура принятия?

Похоже, «принятием» она называла то, что случилось со мной в четверг.

— Словно окунулась в Средневековье, — сказала я.

— Средневековье? — Она засмеялась. — Ты странная девушка.

Я промолчала.

Тут подошла женщина с камерой и спросила:

— Могу ли я сделать фотографию для нашего информационного бюллетеня, миссис Кобравик?

— Ох, да! Ну, полагаю, никто не может избежать требований общественности.

Миссис Кобравик приобняла меня за плечи. Сверкнула вспышка. Я надеялась, что я выгляжу достойно, хотя и сомневалась в этом. Я знала, как делаются такие вещи. Фотографию продадут, и я подозревала, что через пару дней, если не часов, эта фотография очутится рядом с моей школьной фотографией в выпуске новостей.

— Как вы думаете, сколько вы за нее получите? — спросила я.

Кобравик поиграла ниткой жемчуга.

— Получу за что?

Я знала, что мне стоит остановиться, но продолжала:

— За фотографию. Мою фотографию.

Она прищурила глаза:

— Ты очень циничная юная леди, не так ли?

— Да, возможно, это так.

— Циничная и неуважительная. Возможно, пока ты тут, с этим стоит поработать. Надзиратель!

Появился мужчина-надзиратель.

— Да, мадам?

— Вот мисс Баланчина. Она вела очень привилегированный образ жизни, и, полагаю, получит некоторую пользу от пребывания в подвале.

Она ушла, оставив надзирателя со мной.

— Похоже, ты здорово вывела ее из себя, — сказал он, когда она вышла из зоны слышимости.

Меня провели на несколько лестничных пролетов вниз, в подвал здания. Тут пахло гнилью, а также прекрасным сочетанием экскрементов с плесенью. Хотя я никого не видела, слышались стоны и царапанье, перемежаемые внезапными криками. Надзиратель оставил меня в крошечной, очень грязной комнате без света, куда почти не поступало воздуха. Тут даже было негде стоять, можно было только сидеть или лежать, словно в собачьей конуре.

Я спросила:

— Как долго я тут пробуду?

— Зависит от ее расположения, — ответил он, закрывая дверь и запирая меня внутри. — Скорее всего, пока миссис Кобравик не решит, что ты усвоила урок. Ненавижу эту поганую работу. Постарайся не сойти с ума, девочка.

Это были последние слова, что я слышала за очень долгое время.

Охранник дал мне хороший совет, которому, впрочем, почти невозможно было следовать.

В отсутствие визуальной информации ум начинает изобретать все, что могло бы его стимулировать. Я чувствовала, как крысы бегают по ногам, как тараканы ползают по предплечьям, мне казалось, что я чувствую запах крови, что у меня онемели ноги, у меня болела спина, и я была испугана до полусмерти.

Как я дошла до такого?

Мне снились кошмары, слишком страшные, чтобы их описывать — Нетти стреляют в голову в центральном парке, Лео снова и снова разбивает голову в кровь на ступеньках «Маленького Египта». И я, всегда за решеткой, не могу ничего сделать.

Однажды я проснулась от чьего-то крика. Только через некоторое время я поняла, что это кричу я сама.

За время, проведенное в подвале, я поняла кое-что о безумии (хотя не думаю, что такова была цель миссис Кобравик). Люди сходят с ума не потому, что они сами по себе сумасшедшие, а потому, что в какой-то момент безумие — лучший выбор. В некотором смысле сойти с ума было бы легче, потому что тогда мне не пришлось бы здесь находиться.

Я потеряла счет времени.

Я молилась.

Я потеряла счет времени.

Везде воняло мочой.

Похоже, запах исходил от меня, но я старалась не думать об этом.

Единственным признаком человеческого присутствия была зачерствевшая булочка и металлическая кружка с водой, которые просовывали через окошко в двери. Я не знала, с каким интервалом их приносили.

Прошло четыре булочки.

Потом пять.

На шестой булочке дверь отпер другой человек.

— Ты можешь идти, — сказала надзирательница.

Я не шевелилась, подозревая, что это могла быть галлюцинация.

Она направила фонарик на мое лицо; от света заболели глаза.

— Я сказала, что ты можешь идти.

Я постаралась двинуться к выходу, но обнаружила, что не могу пошевелить ногами. Она вытащила меня за руки, и ноги чуть отошли.

— Мне просто надо сесть, — прокаркала я. Голос звучал как чужой, горло было настолько сухим, что было тяжело говорить.

— Давай, милая, — сказала надзирательница. — С тобой все будет в порядке. Я отведу тебя помыться, и потом ты можешь идти.

— Идти? — Мне пришлось опереться на нее. — Вы имеете в виду, что я могу выйти из подвала?

— Нет, выйти из «Свободы». Тебя отпускают.

IX

У меня появляется влиятельный друг и враг

Я считала, что по самой скромной оценке пробыла в подвале не менее недели, хотя не удивилась бы, окажись этот срок месяцем или даже больше.

На самом деле прошло всего семьдесят два часа.

Похоже, за это время многое случилось.

Выбраться из подвала оказалось много труднее, чем спуститься туда. Странно, что находиться в сидячем и лежачем положении оказалось так изнурительно; теперь я лучше понимала бабулю и посочувствовала ей.

Надзирательница, которую звали Кьюстина, отвела меня в индивидуальную душевую кабинку.

— Тебе надо вымыться, — сказала она. — С тобой хотят поговорить.

Я кивнула. Я все еще чувствовала себя так странно, что даже не подумала спросить, кто меня ждет и как все это произошло.

— В душевой есть таймер? — спросила я.

— Нет, мойся столько, сколько надо.

По дороге в душ я мельком увидела свое отражение. Я выглядела дико. Волосы были всколочены и спутаны. Глаза покраснели, и темные крути под ними больше походили на синяки. Руки и ноги были покрыты настоящими синяками (не забудем еще и татуировку на лодыжке). Ногти были поломаны и в крови — я даже не помнила, что пыталась рыть землю, но, похоже, это было единственное объяснение. Я была вся в грязи и только в душе поняла, как ужасно от меня пахло.

Так как за душ я не платила, он был очень, очень длинным. Возможно, самым длинным за всю мою жизнь.

Когда я вышла, на скамье в душевой была разложена моя школьная форма. Кто-то ее выстирал и даже начистил мне ботинки.

Одевшись, я почувствовала, что, похоже, немного похудела. Юбка, которая сидела как влитая пару дней назад, сейчас стала широка в талии и сползала на бедра.

— Миссис Кобравик хочет увидеть тебя перед тем, как ты уйдешь.

— Ох. — Я вовсе не горела желанием снова видеть эту женщину. — Кьюстина, вы случайно не знаете, почему меня освобождают?

Она покачала головой.

— Я не знаю всех подробностей и не знаю даже, имею ли право обсуждать это с тобой.

— Ладно.

— Хотя, — прошептала она, — в новостях передавали, что люди по всему городу стали попадать в больницы с отравлениями шоколадом, так что…

— Господи Иисусе, — сказала я и перекрестилась. Эти новости означали, что фретоксином была заражена вся поставка. Жертвой был не только Гейбл. Он стал первым только потому, что наша семья раньше всех получила шоколад. Теперь вопрос был не в том, отравила ли я Гейбла, а в том, кто отравил всю поставку «Особого Баланчина». Подобные дела расследуются годами.

Оказывается, я пользовалась частной ванной миссис Кобравик, и как и говорила Кьюстина, она ждала меня в гостиной, которая находилась дальше по коридору.

На миссис Кобравик было простое черное платье, словно она была в трауре. Она восседала на краешке подобающе строгого черного стула с высокой спинкой. В тишине раздавалось только постукивание ее ногтей по стеклянному журнальному столику.

— Миссис Кобравик?

— Подойди, Аня, — сказала она тоном, который значительно отличался от того, которым она недавно со мной говорила. — Присядь.

Я сказала, что лучше постою. Я очень устала, но не хотела выглядеть больной. Кроме того, длительное общение с Кобравик было тем еще наслаждением, а стояние на ногах ему препятствовало.

— Ты выглядишь усталой, дорогая. Кроме того, сидеть вежливо, — сказала она.

— Я провела три последних дня сидя, мэм, — сказала я.

— Это ироническое замечание?

— Нет. Это констатация факта.

Она улыбнулась. У нее была очень широкая улыбка, показывающая все зубы, при которой губы почти полностью исчезали.

— Я уже вижу, как ты собираешься все разыграть, — сказала она.

— Разыграть?

— Ты думаешь, что тут с тобой плохо обращались.

«Да неужели», — подумала я.

— Но я всего лишь хотела помочь тебе, Аня. Все говорило о том, что ты останешься тут на очень долгое время — против тебя было так много улик, — и я решила, что будет проще, если я буду построже с новоприбывшими. Это моя неофициальная политика. Таким образом девушки понимают, чего от них ожидают. Особенно те, которые ранее находились в таком привилегированном положении, как ты…

Больше я не могла это слушать.

— Вы все продолжаете рассказывать о моем привилегированном положении. Но вы не знаете меня, миссис Кобравик. Возможно, вы считаете, что знаете кое-что обо мне. Что-то, что вы прочли о моей семье в газетах, и все в таком роде, но вы действительно не знаете главного.

— Но… — начала она.

— Вы знаете, некоторые девочки не виновны. И даже если бы они были виновны, что бы они ни сделали — это все в прошлом, и сейчас они изо всех сил стараются как-то идти дальше. Так что, может быть, вам стоит обращаться с людьми на основании ваших личных впечатлений. Может быть, это стало бы отличной неофициальной политикой.

И я повернулась, чтобы уйти.

— Аня! Аня Баланчина!

Я не обернулась, но слышала, как она быстро идет ко мне. Через пару секунд ее рука, словно клешня, сжала мою.

— Что?

Она стиснула мне руку.

— Пожалуйста, не говори своим друзьям в офисе окружного прокурора, что с тобой плохо обращались. Мне не нужны неприятности. Я была… я была глупа, не зная, что у твоей семьи до сих пор есть связи.

— У меня нет друзей в офисе окружного прокурора, — сказала я. — Но даже если бы и были, навлечение на вас неприятностей — на последнем месте в моем списке дел. Чего бы мне действительно хотелось, так это никогда больше в жизни не видеть ни вас, ни этого места.

— А как же Чарльз Делакруа?

Отец Вина?

— Я никогда его не встречала.

— Он ждет тебя снаружи. Он хочет лично отвезти тебя на Манхэттен. Ты счастливица, Аня, у тебя такие могущественные друзья, а ты даже не знаешь об этом.

Отец Вина должен был встретить меня в Прощальной комнате, предназначенной для тех, кто покидал «Свободу». Она была более тщательно обставлена, чем любое другое помещение в центре, возможно, за исключением личных комнат миссис Кобравик: мягкие кушетки, медные лампы и в рамках на стенах — черно-белые фотографии иммигрантов, прибывающих на остров Эллис. Миссис Кобравик ждала вместе со мной. Я бы предпочла ждать одна.

Я думала, что столь влиятельного человека будет сопровождать свита, но отец Вина прибыл один. Он выглядел словно супергерой без плаща. Чарльз Делакруа был повыше ростом, чем Вин, а его нижняя челюсть была такой массивной, словно он привык разгрызать деревья и камни. Руки его были большими и сильными, но гораздо более мягкими, чем у Вина — никаких следов физической работы.

— Должно быть, ты Аня Баланчина, — сказал он бодро. — Меня зовут Чарльз Делакруа. Давай поедем на пароме вместе?

Он держался так, словно сопровождать наследницу мафии на пароме в Манхэттен было для него самым приятным занятием.

Миссис Кобравик сказала медовым голосом:

— Мы так польщены вашим визитом в наш центр, мистер Делакруа. Я Эвелин Кобравик, директриса.

Делакруа протянул ей руку.

— Да, конечно, как грубо с моей стороны. Рад встретить вас, миссис Кобравик.

— Возможно, вы решите ознакомиться с нашим центром?

— К сожалению, сегодня на это нет времени. Но нам определенно стоит это сделать в будущем.

— Я буду очень рада. Я бы очень хотела показать вам «Свободу». Мы очень гордимся нашим скромным заведением. На самом деле для нас это скорее дом. — Она выделила последнее замечание скромным смешком.

— Дом? — повторил Делакруа. — Так вы его называете?

— Да, — сказала она. — Возможно, это выглядит глупо, но я в самом деле так думаю.

— Не глупо, но, пожалуй, чуточку лицемерно. Видите ли, я вырос в одном из таких заведений — не в исправительном учреждении, а в приюте. И поверьте мне, те, кто заперт в этих стенах, не думают о них как о доме.

Он перевел свой пристальный взгляд на меня.

— Но вам повезло. Так как моей спутницей в пути будет мисс Баланчина, я уверен, она способна описать достоинства «Свободы» на обратном пути.

Я кивнула, но не сказала ничего. Мне не хотелось подкидывать Кобравик тему для разговора. Я скрестила руки, и Делакруа заметил, что одна из отметин от уколов воспалилась и сочится гноем.

— Это случилось здесь? — спросил он тихо.

— Да. — Я спустила рукав пониже. — Но болит несильно.

Он перевел взгляд на мои руки и увидел содранную кожу на пальцах.

— И это, полагаю, тоже.

Я промолчала.

— Интересно, миссис Кобравик, такого ли рода травмы получают дети у себя дома. — Он взял меня за руку. — Да, давайте договоримся об осмотре. Хотя, если задуматься, я, пожалуй, предпочту не предупреждать о своем визите заранее.

— Ваша предшественница никогда не подвергала сомнению методы, при помощи которых я управляю «Свободой»! — воскликнула она.

— Я не моя предшественница, — ответил он.

По пути назад в Манхэттен Делакруа сказал мне:

— Страшное место. Я рад, что ушел оттуда. Думаю, что ты тоже.

Я кивнула.

— Ужасная женщина, — продолжал он. — Такие миссис Кобравик постоянно мне встречаются. Ограниченные бюрократы, обожающие свою долю власти.

Он покачал головой.

— Почему вы ничего не сделаете со «Свободой»? — спросила я.

— Когда-нибудь придется это сделать. Но у этого города столько серьезных проблем, а у меня просто нет возможности справиться со всем сразу. «Свобода» — тяжелый случай, как и эта женщина. Но, в конце концов, до поры до времени это стабильные тяжелые случаи.

Он смотрел вдаль поверх перил.

— Это называется «приоритеты», девочка.

Что такое «приоритеты», я понимала очень хорошо. На этом принципе была построена вся моя жизнь.

— Я хочу извиниться за то, что тебя вообще послали в «Свободу». Это было ошибкой. Люди в моем офисе пришли в возбуждение при мысли о несовершеннолетней отравительнице, а когда узнали, что ты дочь Леонида Баланчина, волнение перешло в истерику. Они хотели как лучше, но… Через пару дней ты будешь полностью чиста. Твой поверенный, мистер Грин, бился за тебя как лев. Кстати, молодой человек… его зовут Гейбл?

Я кивнула.

— У него изменения к лучшему. Впереди долгая реабилитация, но он определенно поправится.

— Рада это слышать, — сказала я слабо. Я чувствовала себя словно под анестезией, как будто это была не я.

— Ты ходишь в школу с моим сыном? — спросил Делакруа.

— Да, — сказала я.

— Он очень тебя ценит.

— Я тоже его ценю.

— Да, этого я и боялся.

Он повернулся и взглянул мне в глаза.

— Слушай, Аня, — ты не против, если я буду звать тебя Аней?

— Нет.

— Итак, Аня, я вижу, что ты очень разумная молодая девушка. Как я это понял? В «Свободе» у тебя была возможность в моем присутствии уничтожить миссис Кобравик, но ты этого не сделала. Ты твердо шла к своей цели — выходу из этого места. Я восхищаюсь тобой. Рассудительность — то, чего не хватает моему сыну. И я вижу, почему ты можешь нравиться Вину. Ты очень привлекательная девушка с романтическим прошлым, если не сказать больше. Но ты никогда не сможешь стать девушкой моего сына.

— Я не поняла вас.

— Я не могу позволить, чтобы ты начала встречаться с Вином. Мы оба реалисты, Аня, так что, думаю, ты меня поймешь. Моя работа — очень трудная штука. По правде говоря, как бы я ни хотел вычистить этот город, я все равно могу потерпеть неудачу.

Он склонил голову, словно под грузом ответственности.

— Давай начнем снова. Ты знаешь, как называли мою предшественницу, Аня? «Копилка». Это прозвище она получила потому, что засовывала свои загребущие ручки во множество чужих карманов, включая — стоит отметить — шоколад Баланчиных.

— Я ничего об этом не знала.

— Конечно нет. С какой стати тебе об этом знать? Ты не подписываешь чеки, ты никто. А, скажем вежливо, интересы моей предшественницы были весьма обширны. Вот как это работает: лимитированное потребление и ограничения, пусть даже из лучших побуждений (хотя порядком бессмысленные), ведут к возникновению черного рынка, а черный рынок порождает бедность, загрязнения и, конечно, организованную преступность, и в итоге наше правительство превращается в место, где процветают «копилки» всех мастей. Но меня никогда не будут звать «копилкой». Моя цель — вышвырнуть всех этих бюрократов. Но если мой сын будет встречаться с дочкой Леонида Баланчина, известного шоколадного босса, это будет неправильно. Это будет ударом по моей надежности в глазах людей. Я не могу позволить себе получить такой удар. Это не твоя вина, и я бы очень хотел, чтобы наш мир был совсем другим местом. Но люди… люди предубеждены, Аня. Они поспешны в суждениях. Я уверена, что ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было.

— Мистер Делакруа, боюсь, что вас ввели в заблуждение. Мы с Вином только друзья.

— Отлично. Я надеялся, что ты это скажешь, — сказал отец Вина.

— Кроме того, если вы не хотите, чтобы я встречалась с Вином, почему бы вам не сказать об этом ему самому? — спросила я. — Вы же его отец, не я.

— Если я запрещу ему, он только захочет тебя еще больше. Мой сын — хороший мальчик, но упрямец, романтик и идеалист. Его жизнь была слишком легкой, и он не настолько практичен, как ты и я.

Судно подало сигнал. Мы были почти у пристани.

— Итак, мы заключили соглашение? — спросил меня Чарльз Делакруа. Он протянул мне руку для пожатия.

— Мой отец всегда говорил, что не стоит заключать соглашение до тех пор, пока не будешь точно знать, что с этого получишь, — сказала я.

— Хорошая девочка, — сказал он. — Я восхищаюсь твоим характером.

Судно пришвартовалось к пристани. Я видела, что Саймон Грин ждет меня на берегу. Собрав все оставшиеся у меня силы, я побежала к нему, прочь от Чарльза Делакруа.

Чей-то незнакомый голос прокричал:

— Это она! Это Аня Баланчина!

Я обернулась на голос и была ослеплена взрывом вспышек фотоаппаратов. Когда ко мне вернулось зрение, я увидела синюю цепь из полицейских справа от того места, где стоял Саймон Грин. Полицейские сдерживали как минимум человек пятьдесят репортеров и папарацци, выкрикивающих вопросы одновременно.

— Аня, посмотри сюда!

Вопреки своему желанию, я посмотрела на них.

— Как тебе «Свобода»?

— Как каникулы, — ответила я.

— Ты собираешься предъявить городу иск за неправомерное заключение?

Я почувствовала, как Чарльз Делакруа положил мне руку на плечо. Вторая волна вспышек.

— Люди, посторонитесь. Мисс Баланчина была очень храброй и очень нам помогла, и я могу себе представить, как бы она хотела попасть домой, к семье. Конечно, вы можете задать все вопросы лично мне, — сказал он.

— Мистер Делакруа, известно, как поставка шоколада оказалась отравлена?

— Расследование все еще ведется — вот все, что я могу пока сказать. Но могу добавить со стопроцентной уверенностью, что мисс Баланчина невиновна.

— Мистер Делакруа, пару слов о здоровье окружного прокурора Силверстайна. Он не появлялся на людях уже много недель.

— Я не имею привычки обсуждать здоровье моего босса.

— Считают ли вас реальным окружным прокурором?

Делакруа рассмеялся.

— Когда меня повысят, вы первый об этом узнаете.

Пока Чарльз Делакруа говорил с прессой, я смогла ускользнуть.

Саймон Грин нанял для меня машину. В нынешние времена это было роскошью — почти все пользовались общественным транспортом или ходили пешком, — и я оценила жест. Последний раз я ездила в частном автомобиле, когда Гейбл и я собирались на школьный бал, а до того — на похороны папы.

— Я подумал, что тебе нужно немного уединения, — сказал Грин и открыл для меня дверь автомобиля.

Я кивнула.

— Прошу прощения, я не думал, что тут устроят такой цирк. Что к тебе проснется такой интерес.

— Возможно, Чарльз Делакруа хотел устроить фотосессию, — сказала я, усаживаясь на кожаное сиденье.

— Да, похоже, ты права, — согласился Саймон. — Хотя сегодня утром, когда я по телефону обговаривал с ним детали твоего освобождения, он мне показался очень хорошим человеком — как только я смог пообщаться с ним лично.

— Он таков, каким ты желаешь его видеть, — сказала я.

Машина поехала. Я прислонила голову к окну.

— Мистер Киплинг велел мне вернуть это тебе. — Саймон положил цепочку с крестом мне в руку.

— О, спасибо, — поблагодарила я. Я обернула цепочку вокруг шеи, но не смогла ее застегнуть — мои больные пальцы не справились с крошечным механизмом.

— Позволь мне, — предложил он. Он поднял мои волосы, и его пальцы слегка коснулись моей шеи сзади. — Готово, — сказал он. — Должно быть, ты очень устала, Аня. У меня с собой еда, если хочешь.

Я отрицательно покачала головой.

— А есть немного воды?

Он вручил мне термос, и я осушила его одним большим глотком. Часть воды пролилась через углы рта, и я почувствовала себя виноватой.

— Ты умирала от жажды, — прокомментировал он.

— Да, я… — И тут внезапно я поняла, что меня сейчас стошнит. Я нажала кнопку, опустила стекло и смогла оставить большую часть за пределами машины. — Мне очень стыдно, мне не стоило пить так много. Похоже, я обезвожена.

Саймон кивнул.

— Не извиняйся. Когда все завершится, я лично напишу жалобу о том, как с тобой обращались в «Свободе».

Я не могла больше думать об этом, так что сменила тему:

— Как это произошло? Я имею в виду мое освобождение.

— В течение недели в городские больницы поступало все больше и больше пациентов с отравлением фретоксином. Думаю, число заболевших превысило сотню, так что стало очевидно, что яд был во всей поставке.

Я кивнула.

— Но мне все еще не удавалось заставить кого-либо в офисе окружного прокурора выслушать меня. Мистер Киплинг — человек со связями как в твоей семье, так и в правоохранительных органах. Мне люди не доверяли. И несмотря на то, что ты дочь Леонида Баланчина, никто в организации также не хотел помочь. Не то чтобы они вообще не хотели помочь, просто время было самым неподходящим. У них была собственная большая проблема — ведь яд был в их шоколаде.

— Должно быть, ты был очень настойчив, — сказала я. — Спасибо.

— Ну, на самом деле не все лавры принадлежат мне. Нам повезло. Ты ходишь в школу с мальчиком по имени Гудвин Делакруа, верно?

— Вин.

— Несколько раз я говорил с твоей подругой, Скарлет Барбер, о том, что случилось. И, думаю, как раз Скарлет пошла к Вину, который…

— …пошел к отцу. Да, в этом есть смысл.

— И вот с этого момента все и завертелось. Главная проблема, видишь ли, заключалась в твоем имени. Хотя ты, разумеется, непричастна к яду в поставке, ты все еще носишь фамилию Баланчина, и, думаю, люди из офиса окружного прокурора не желали отпустить одну из Баланчиных в разгар кризиса. Потребовалась личная встреча…

Я зевнула.

— Прошу прощения.

— Все в порядке, Аня. Ты устала. И я никогда не понимал, что такого неприличного в зевоте.

— Я не настолько устала, — настаивала я. — Я просто… — Мои веки опускались. — Мне нужно поблагодарить Скарлет, когда я вернусь в школу… И Вина тоже…

Я снова зевнула и заснула.

X

Я иду на поправку; принимаю посетителей; узнаю новости о Гейбле Арсли

Я проснулась в своей собственной кровати, как будто предыдущих суровых испытаний не было.

«Как будто» значило то, что рядом со мной лежала Нетти, а Лео дремал на стуле у моего письменного стола. Обычно они так не спали.

— Ты уже проснулась? — прошептала Нетти.

Я сообщила, что вроде бы да.

— Имоджин сказала, чтобы мы дали тебе отдохнуть, — доложила Нетти. — Но мы с Лео не хотели упустить время, когда ты проснешься, так что остались тут.

— Какой сегодня день? — спросила я.

— Уже вторник.

Я спала два дня.

— Разве ты не должна быть в школе?

— Я уже вернулась. Сейчас ночь. Значит, два с половиной дня.

Лео зашевелился в кресле:

— Нетти, ты не должна говорить! Ты разбудишь…

И тут он увидел меня. С криком «Анни!» он вскочил ко мне на кровать и обхватил меня руками.

— Ох, Анни, я так по тебе скучал! — И он начал целовать меня в лоб и щеки. Я засмеялась и сказала, что тоже по нему скучала.

Приподнявшись, чтобы обнять Лео, я обнаружила, что моя рука подсоединена к капельнице.

— Что это такое? — спросила я. Очевидно, Имоджин решила, что я обезвожена и истощена.

— Бедная Анни, — сказала сестра.

На следующий день я хотела было пойти в школу (я и так уже сильно отстала), но Имоджин не пустила меня:

— Ты все еще слишком слаба.

— Но я уже чувствую себя гораздо лучше! — уверила я ее.

— А в понедельник ты будешь чувствовать себя еще лучше, — ответила она.

Я напомнила ей, что она сиделка бабули, а не моя, но Имоджин не сочла этот довод хоть сколько-нибудь стоящим.

— Возвращайся в кровать, Анни.

Вместо этого я решила проверить, как там бабуля.

Я зашла в комнату и поцеловала ее в щеку. Она сразу же меня узнала, что я сочла обнадеживающим знаком. Может быть, у нее был один из хороших дней.

— Привет, Аннушка, — сказала бабуля. Она посмотрела на меня искоса. — Ты сильно похудела.

— Разве ты не помнишь? Имоджин говорила тебе, что меня допрашивали в связи с преступлением.

— Преступлением? Нет, в этом нет никакого смысла. Это была не ты, а твой отец.

— Думали, что я отравила парня по имени Гейбл Арсли.

— Гейбл Арсли! Звучит как псевдоним. Я никогда не слышала о таком человеке. — И она помахала мне рукой, чтобы я ушла.

— Он был моим парнем. Ты с ним однажды виделась.

Я встала, чтобы уйти. Бабушка казалась возбужденной, и мне не хотелось получить еще одну пощечину.

— Анни?

— Да?

— Лео получил работу в Бассейне?

Удивительно, что она это запомнила. Умственное состояние моей бабушки казалось для меня все большей и большей загадкой. Я снова села.

— Нет еще. Мы все тут были немного заняты.

— Отлично, отлично. Я думала об этом. Я не уверена, что это такая уж хорошая идея.

Делать мне было больше нечего, так что мы какое-то время обсуждали достоинства того, что Лео временно устроится на работу в Бассейн, — ничего нового. Потом я действительно стала уставать, поэтому сказала бабуле, что мне пора идти.

— Возьми плитку шоколада, дорогая, — сказала она. — И будь уверена, что разделишь ее с тем, кого любишь.

Меньше всего на свете мне хотелось шоколада, и в любом случае я знала, что полиция конфисковала все наши запасы. Но ради бабушки я все-таки зашла в шкаф и притворилась, будто достаю оттуда плитку.

В пятницу вечером Скарлет позволили посетить меня, что стало долгожданной сменой обстановки. Хотя я ценила то, что мои домашние так беспокоились о моем здоровье, их забота заставляла меня чувствовать себя инвалидом. Нужно было, чтобы кто-то вел себя со мной как обычно.

— Так что происходит в Школе Святой Троицы? — спросила я после того, как Скарлет удобно расположилась на моей кровати.

Скарлет расхохоталась.

— Ты смеешься? Единственное, что происходит, — ты и Гейбл.

— Просто супер.

— В самом деле, больше никто ни о чем не говорит.

Скарлет скрестила ноги.

— Я, по сути, оказалась самой популярной девушкой в школе, так как обладала сведениями из первоисточника.

— Поздравляю.

— Да уж, у меня появилось множество друзей на всю жизнь за последние девять дней, — сказала она. — У тебя будет масса конкуренток.

Я поблагодарила Скарлет за то, что она водила Нетти в школу и забирала ее оттуда, и за то, что она попросила Вина пойти к отцу.

— Вин? Я не имела к этому никакого отношения. Он пошел к отцу самостоятельно.

— Но ты наверняка имеешь к этому отношение, — настаивала я.

— Конечно, мы говорили о тебе, — сказала она. — Но он не сообщал мне, что пойдет к отцу, и я не просила его. Я думала об этом — ой, да не делай такой удивленный вид, Анни! Твоя лучшая подруга-глупышка все-таки порой обдумывает свои действия. Я думала об этом, но ничего не сделала, потому что не была уверена, не станет ли все еще хуже.

— Так почему тогда Вин это сделал? Мы ведь едва его знаем.

Скарлет закатила глаза.

— Я уверена, что ты можешь представить себе почему.

Меня все это раздражало. Я не хотела быть обязанной Вину хоть чем-нибудь, особенно после беседы с его отцом.

— Хватит хмурить брови! Это не великая тайна. Ты ему нравишься, Анни. Единственное, что он хочет, — снова делать с тобой задания в лаборатории и, возможно, услышать пару слов благодарности, ну и чтобы ты пошла вместе с ним на Осенний бал.

Я вздохнула.

— Бедняжка Анни, она понравилась симпатичному парню, — дразнила Скарлет. — Ее жизнь так трагична. — И она драматически шлепнулась на кровать.

— Я была в тюрьме, знаешь ли, — напомнила я.

— Я знаю, — прошептала она, — я только дразнила тебя.

Ее большие голубые глаза наполнились слезами — Скарлет легко было заставить плакать.

— Мне так жаль, что с тобой случилось такое. Ужасно. Я не могу даже представить… Я всего лишь пыталась тебя развеселить.

И я в самом деле рассмеялась. Выражение ее лица было таким сокрушенным и таким милым.

— Когда я увидела тебя, ты выглядела настолько слабой… Нетти предупредила меня, но… Там в самом деле было так страшно?

Я пожала плечами. У меня не было никакого желания пересказывать все то, что произошло в «Свободе», Скарлет или кому-нибудь другому.

— Мне сделали татуировку. — Я спустила носок и показала ей штрихкод на лодыжке.

— Сурово, — ответила она.

Я снова натянула носок.

— Как Гейбл?

— Похоже, он будет жить. Чай Пинтер слышала, что ему пришлось делать пересадку кожи на лице. Из-за фретоксина часть кожи отвалилась или что-то в этом роде.

— Ох, боже мой.

— Ну, Чай не самый надежный источник. Я даже не представляю, откуда она добывает сведения; думаю, большую часть она просто выдумывает. А директор говорит, что Гейбл не вернется в школу по крайней мере до начала следующего семестра. Он в каком-то реабилитационном центре в провинции. Он на самом деле чуть не умер, Анни.

— Думаешь, мне стоит послать открытку? Или пойти его повидать?

Скарлет пожала плечами.

— Гейбл был просто ужасен и вел себя мерзко по отношению к тебе. И вполне вероятно, больной Гейбл будет еще более мерзок. — Она снова пожала плечами. — Но если ты считаешь, что должна, думаю, мне стоит пойти с тобой. Не нужно ходить одной.

— Ну, я не собираюсь идти к нему прямо сейчас. Может быть, в ноябре? — У меня было полно дел: нужно было догнать класс и решить множество собственных проблем.

Вошел Лео.

— Привет, Скарлет! Нетти сказала, что ты тут. — Он обнял ее. — Выглядишь очень мило!

На Скарлет были спортивные брюки и футболка, слишком простые для ее обычного стиля, светлые волосы были распущены, а на лице не было макияжа. Может быть, именно поэтому Лео сказал, что она выглядит мило? У Скарлет был прекрасный цвет лица, но обычно он был скрыт под тональным кремом.

— Спасибо, Лео, — сказала она. — По правде говоря, я не чувствовала, что хорошо выгляжу, но после твоего комплимента я изменила мнение.

Лео вспыхнул.

— Ты всегда мило выглядишь, Скарлет. Думаю, ты самая милая девушка в мире.

— Эй, а я? — сказала я.

— Ты милая как сестра, — сказал Лео. — А Скарлет ми-и-илая…

Мы со Скарлет рассмеялись, что заставило Лео покраснеть еще больше.

— Имоджин сказала, что тебе пора уходить, Скарлет, — передал Лео. — Анни должна поспать.

— Я только и делаю, что сплю! — запротестовала я.

— Она предупредила, что ты так и скажешь, — продолжал Лео, — и сказала, что на твои слова не надо обращать внимания.

Скарлет встала и поцеловала меня в щеку.

— Я приду к тебе утром в понедельник, так что мы сможем пойти в школу вместе.

По пути к выходу она также поцеловала в щеку Лео:

— Спасибо за комплимент, Леонид.

В воскресенье днем мой дядя и пасынок бабули, Юрий Баланчин (иначе говоря, глава семьи), нанес нам визит. Дядя Юрий был всего лишь лет на десять моложе, чем бабуля, и хромал (когда-то папа, кажется, говорил мне, что это от ранения, полученного на войне). Хромота, должно быть, усугубилась с тех пор, когда я видела его в последний раз, потому что сейчас он сидел в инвалидном кресле.

Дядя Юрий порой навещал бабушку, но в этот день он пришел не к ней, а ко мне.

От него всегда пахло сигарами, а голос огрубел от многих лет курения. Его сопровождало несколько телохранителей, Джекс, сын от проститутки, и Михаил Баланчин, «настоящий» сын и наследник. Дядя Юрий велел им выйти в коридор. Михаил начал было:

— Папа, я могу остаться с тобой?

— Нет, Микки, тебе тоже надо уйти, — сказал Юрий. — Мне надо обсудить с племянницей кое-что наедине.

Я села на кушетку.

— Малышка Аня, — сказал дядя, — ты выросла настоящей красавицей. Подойди поближе, дай я взгляну на тебя, дорогая.

Я наклонилась вперед, и он погладил мою щеку рукой.

— Я помню день, когда ты родилась. Как твой отец был горд!

Я кивнула.

— Леонид — да упокоит Господь его душу — думал, что ты самая красивая девочка в мире. Я тогда тебя не видел, но вижу сейчас, что он знал, о чем говорил. — Дядя вздохнул. — Прости, что я не навещаю вас с Галиной чаще. Эта квартира навевает на меня много грустных воспоминаний.

— Как и на всех нас, — напомнила я.

— Да, конечно. Как легкомысленно с моей стороны. На тебя больше, чем на меня. Но сегодня я пришел поговорить о другом. Я хочу обсудить инцидент с молодым человеком.

— Вы имеете в виду Гейбла Арсли?

— Да, — сказал дядя Юрий. — Я хочу извиниться за то, что не вмешался сразу. Из-за того, что дело было связано с шоколадом Баланчина, наши знакомые в правоохранительных органах к нам охладели. Если бы я вмешался, ты могла бы стать заложницей в офисе окружного прокурора, чего я боялся. Там теперь главным стал новый человек, и мы не знаем, друг он нам или нет.

Он говорил об отце Вина.

— В конце концов все устроилось, — сказала я.

— Я хочу уверить тебя, что я о тебе не забыл. Ты дочь Леонида Баланчина, и тебя бы не оставили гнить в тюрьме.

Я кивнула, но ничего не сказала. Слова были приятные, но это были только слова.

— Я могу точно сказать, что ты думаешь. Хорошие слова, но какая польза мне от них теперь? — Он наклонился поближе. — Я вижу, что ты умная девочка; у тебя проницательные глаза твоего отца.

— Спасибо, — сказала я.

— Ты держишь все в себе, как и он, и не позволяешь многому выйти наружу. Я восхищаюсь этим, — сказал дядя. — Я восхищаюсь такой сдержанностью в столь молодом создании.

Хотела бы я знать, стал бы он это говорить, если бы увидел меня с лазаньей в первый школьный день.

— Мне очень стыдно, — продолжал он. — Я чувствую, что Семья подвела тебя, что я лично подвел тебя.

Он склонил голову и понизил голос:

— Я хочу, чтобы ты знала, что в этой игре участвуют большие, неподконтрольные мне силы. Я должен добраться до сути истории с шоколадом, и потом я могу начать работу над возмещением убытков как тебе, так и твоим родственникам.

Он протянул мне руку, и я пожала ее.

— Ты мне нравишься, Аня. Как жаль, что ты не мальчик.

— Вы хотите сказать, что в таком случае я бы получила отличную возможность умереть в сорок пять лет, как мой отец? — спросила я тихо.

Дядя Юрий не ответил. Я не была уверена, что он вообще слышал меня.

— Не отвезешь ли ты меня в комнату Галины? Я бы хотел нанести визит мачехе, прежде чем уйду.

По дороге в ее комнату он спросил меня, как бабуля себя чувствует.

— Смотря какой нынче день, — ответила я. — Дядя Юрий, шли разговоры о том, чтобы мой брат начал работать в Бассейне.

— Да, я слышал кое-что.

— Я бы предпочла, чтобы он этого не делал.

— Ты боишься, что мы его испортим? — спросил он. — Даю слово, что единственное, что случится с твоим братом, это что он будет получать чек на неплохую сумму в конце необременительного рабочего дня. Мы позаботимся о нем. Его никогда не попросят сделать что-нибудь рискованное и не подвергнут опасности. Я слышал, что он потерял работу. Самое малое, что мы можем сделать, — предоставить ему временную, верно?

Слова дяди Юрия звучали более убедительно, чем слова Джекса. Я почувствовала себя спокойнее. И учитывая, каким тяжелым было положение бабули и каким потенциально сложным было мое юридическое положение, лучше, чтобы у Лео была хотя бы фиктивная, но оплачиваемая работа. Кроме того, я понятия не имела, когда разрешится ситуация в ветеринарной клинике, особенно сейчас, когда мистер Киплинг не может заняться этим вопросом (кстати, как он?).

Я и дядя Юрий добрались до комнаты бабули. Я открыла дверь и позвала:

— Бабуля, ты спишь?

— Нет, Кристина, входи, — сказала она.

— Я не Кристина, я Анни. Угадай, кого я привела с собой? Твоего пасынка, Юрия!

Я вкатила кресло Юрия в комнату.

— Тьфу, — сказала бабушка. — Как ты постарел! И потолстел!

Я была рада ускользнуть из комнаты.

Микки Баланчин стоял в коридоре рядом с комнатой бабушки.

— Возможно, ты не помнишь меня, но я твой двоюродный брат, — представился он.

— А кто не мой двоюродный брат? — пошутила я.

— Верно. Каждый раз, когда я встречаю симпатичную девушку, я должен проверить, не родственница ли она мне, — сказал он. Микки Баланчин был невысок ростом, всего на пару сантиметров выше меня. У него были светлые волосы, настолько светлые, что казались почти белыми, и такая же белая кожа, за исключением веснушек на переносице и скулах. Он был одет полностью в черное, что резко контрастировало с кожей и волосами. Его костюм был очень хорошо пошит и даже выглядел новым. Не могу сказать с полной уверенностью, но похоже, что его туфли были на небольших каблуках, которые делали его выше ростом.

— Я давно хотел встретиться с тобой, — сказал Микки. — С тех пор, как ты выросла, я имею в виду. Когда я был подростком, я обычно выполнял разные поручения для твоего отца и часто бывал в этой квартире. Я даже видел тебя голой, малышка.

Он указал на дверь в ванную.

— В этой комнате. Твоя мама тебя купала, а я случайно вошел.

Не совсем то, о чем я хотела бы знать.

— Итак, о чем вы со стариком говорили? — продолжал он.

«Ни о чем, — подумала я, — это не твое дело».

— Думаю, если он захочет, чтобы ты знал, он сам тебе расскажет, — сказала я вслух.

И в этот момент в коридоре появился Джекс.

— Что тут происходит? — спросил он.

— Всего-навсего беседую с моей кузиной, — ответил Микки.

— Она и моя кузина тоже.

— Быть может.

— Что это значит? Что ты пытаешься сказать, Михаил? Что я ублюдок? — Его глаза сверкали, и, клянусь, я могла ощутить прущий из него тестостерон. Он сделал движение, словно хотел ударить Микки, но тот не шелохнулся. Для нас обоих стало ясно, что у Джекса не было характера.

— Ну, Джеки, расслабься, — сказал Микки. — Ты ставишь себя в неловкое положение перед моей кузиной.

— Анни, можно с тобой поговорить? — спросил Джекс.

— Говори, — ответила я.

— Наедине, — уточнил он.

— Похоже, сегодня никто не хочет общаться в моем присутствии, — прокомментировал Микки.

Я проигнорировала его слова. Я никогда не реагировала на такую ребячливость, кроме того, мне тоже нужно было кое-что сказать Джексу.

— Пойдем на балкон, — сказала я.

Путь на балкон вел через столовую.

Из нее можно было видеть Центральный парк и даже небольшой кусочек «Маленького Египта». Должно быть, когда-то отсюда открывался прекрасный вид.

Мой кузен сразу приступил к делу:

— Послушай, Аня, мне очень жаль, что так получилось с шоколадом. Я не подозревал, что он был с начинкой. Я правда думал, что сделаю Галине приятное, принеся его сюда.

— Я ценю, что ты это сказал. Потому что с моей точки зрения ситуация выглядит так: ты принес шоколад как можно раньше, чтобы удостовериться, что вся моя семья умрет.

— Нет! Я не получу никакой выгоды от смерти любого из вас! Что это принесло бы мне?

— Не знаю, Джекс. Но так это выглядит с моей точки зрения.

Джекс запустил пальцы в волосы.

— Возможно, ты знаешь и без меня, что мое положение в организации довольно низкое. Никто мне ничего не говорит. Я знал о том, что шоколад был отравлен, не более тебя. Ты должна мне поверить!

— Почему тебя волнует, верю я тебе или нет?

Он понизил голос:

— В семье кое-что меняется. Паника с шоколадом — только начало. Кажется — и я не говорю, что я с этим согласен, — кажется, Юрий слабеет. Думаю, отравление было шагом со стороны конкурирующей Семьи.

— Например?

Он пожал плечами.

— Я могу только предполагать, но, думаю, это могли бы быть мексиканцы или бразильцы. Да даже французы или японцы — любой из крупных игроков на черном рынке, связанный с шоколадным бизнесом. У меня нет достаточной информации для того, чтобы говорить более конкретно. Но дело в том, что ты могла бы затаить на меня злость. Ты не стала, не знаю почему, но я ценю это. И я хочу, чтобы ты знала, что я никогда бы не причинил вреда ни тебе, ни твоим родственникам.

— Спасибо, — сказала я. По правде говоря, я верила, что Джекс не пытался отравить нас, но только потому, что он был слишком слаб, чтобы организовать такую крупную операцию (или даже чтобы его проинформировали о ней). И потом, я хотела уйти от всего этого как можно дальше, и чем меньше я слышала о родственниках, тем лучше.

— Так мы друзья? — спросил Джекс, протягивая мне руку. Я пожала ее только потому, что не сделать этого было бы очень невежливо. Джекс не был моим другом. Конечно, от моего внимания не ускользнуло, как мало он сделал для меня во время моих трудностей с законом. Такое поведение, конечно, я бы не назвала дружеским.

После того как мои родственники ушли, я стала делать домашнее задание. Незаметно наступил вечер. Около девяти часов прозвенел телефонный звонок, и Нетти постучала ко мне в дверь.

— Это Вин, — сказала она.

— Скажи, что я сплю.

— Но ты не спишь! И вчера он тоже звонил.

Я встала из-за стола и выключила свет.

— Я сплю, Нетти. Вот видишь.

— Я люблю тебя, Анни, но сейчас я не одобряю твое поведение, — сказала она. Я слышала, как она возвращается в кухню. Я едва могла разобрать, как моя маленькая сестричка лжет ради меня.

Я легла на кровать и натянула одеяло до подбородка. В ночном воздухе пахло осенью.

Я знала, что ничего из того, что говорил Чарльз Делакруа, не имело значения. И в то же время имело.

Папа всегда говорил, что выбор того, что заведомо принесет плохой результат, — выбор дурака, то есть не выбор вообще. И мне нравилось думать, что папа вырастил не дуру.

XI

Я рассказываю Скарлет, что такое «трагедия»

В школе со мной обращались очень бережно и деликатно. Так как с меня были сняты все подозрения в деле отравления Гейбла Арсли, в администрации боялись, что не оказали мне должной поддержки — начать хотя бы с того, что позволили копам допросить меня без присутствия опекуна или адвоката. Думаю, они беспокоились, не подам ли я на них в суд или, хуже того, не начну ли распространять слухи, которые разрушат безупречную репутацию лучшей частной школы Манхэттена. Учителя постоянно повторяли, что я могу не торопиться, догоняя класс, и в целом мое возвращение к учебе прошло легче, чем я опасалась.

Вин уже был на уроке криминалистики, когда я вошла в класс. Он не упомянул, что дважды звонил мне или что я встречалась с его отцом (если Чарльз Делакруа вообще соизволил поговорить с ним об этом). Вот единственное, что он сказал по поводу моего отсутствия:

— Мне пришлось сдать зубы на рассмотрение без тебя.

— И как? — спросила я.

— Хорошо. Мы получили «А» с минусом.

Такая оценка считалась очень хорошей. Доктор Лау была требовательной — справедливой, но требовательной.

— Неплохо, — заметила я.

— Аня… — начал было Вин, но в этот момент доктор Лау принялась объяснять тему. В любом случае я была не в настроении вести с Вином бессмысленные светские беседы.

Мне предоставили месячную отсрочку от фехтования, что было очень кстати: даже изображать позиции было для меня слишком трудно. Также школа предоставила отсрочку Скарлет, чтобы она могла составить мне компанию, — еще одно доказательство раскаяния администрации.

Скарлет использовала образовавшееся время, чтобы подготовиться к приближающемуся прослушиванию «Макбета».

— Ты же все читала вместе со мной. Почему бы тебе тоже не попробовать? — спросила Скарлет. — Ты бы могла стать леди Макдуф, или Гекатой, или…

По правде говоря, мне в голову не приходила ни одна веская причина для отказа, кроме той, что я устала и совсем не хотела высовываться, ведь моими фотографиями в течение целой недели пестрели все газеты.

— Ты же не можешь застыть на месте только потому, что случилось то, что случилось. Тебе надо двигаться дальше. И так или иначе, тебе все равно придется поступать в колледж в следующем году. А твои факультативные занятия определенно не впечатляют, Анни.

— Что? Неужели то, что я дочь знаменитого преступника, не зачтется как факультативное занятие?

— Нет. Возможно, зачлось бы отравление твоего бывшего бойфренда.

Но она была права. Конечно, она была права. Если бы папа был жив, он сказал бы то же самое. Не о факультативных занятиях, нет. О том, что надо двигаться дальше.

— Поступай как знаешь, — сказала я.

Скарлет швырнула мне старую бумажную распечатку «Макбета».

Мы читали, пока не закончился урок, а потом пошли в столовую, где Вин уже ждал нас за нашим обычным столом.

Скарлет велела мне сесть под предлогом, что обещала Имоджин принести мне обед.

— Да перестань, — запротестовала я, — не так уж я и слаба.

— Сядь. Вин, проследи за этим.

— Я не собака! — воскликнула я.

— Сделаю, — сказал он.

— Она ведет себя, словно она тут главная, — прокомментировала я.

Вин покачал головой.

— Должен признать… — начал он и замолчал. Я искренне надеялась, что он не будет говорить об отце или о чем-нибудь другом, что я не сильно жаждала обсуждать. Может быть, он почувствовал, что мне некомфортно. — Должен признать, — повторил он, — я недооценивал твою подругу. Когда в первый раз видишь Скарлет, она кажется глупышкой, но она очень сильная.

Я кивнула.

— Лучшее в Скарлет то, что она может быть по-настоящему верным другом.

— Это важно, — согласился он.

Тут я поняла, что даже если Вин никогда не станет моим парнем, я хочу, чтобы он был моим другом. А раз мы собирались быть друзьями, было бы грубо с моей стороны не выразить ему признательность за то, что меня выпустили из «Свободы». Да даже если бы мы не собирались быть друзьями, не упомянуть об этом все равно было бы грубостью.

— Мне следовало поблагодарить тебя раньше, — сказала я. — За то, что ты поговорил с отцом.

— Это значит, что ты благодаришь меня теперь? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Спасибо.

— Без проблем, — сказал Вин. Он начал распаковывать обед, который достал из сумки (полагаю, ему не хотелось есть то, что предлагала школа). Там были разные овощи, в том числе жареный батат и длинная белая штука, похожая по виду на морковь.

— А что это такое?

— Пастернак. Мама пытается выращивать его в Центральном парке.

— Звучит страшновато.

— Хочешь попробовать?

— Это твой обед.

— Да перестань. Он вкусный.

Я покачала головой. Желудок все еще не пришел в норму, и не хотелось, чтобы меня вывернуло на стол. (В своем роде такая возможность выглядела привлекательно, потому что после этого Вин вряд ли бы стал моим парнем… Не думаю, что можно сохранить влечение к тому, кого только что на тебя вырвало.) Вин пожал плечами и достал из сумки два апельсина.

— Апельсины! — воскликнула я. — Я не ела их с детства. Где ты их достал?

— Мама их тоже хочет разводить. Она получила разрешение на посадки на крыше нашего городского дома. Но они все еще не плодоносят. А это образцы из Флориды. Вот, возьми один.

— Нет, спасибо. — Я не хотела быть обязанной ему еще больше.

— Как хочешь.

— Я действительно очень благодарна тебе за то, что ты сделал.

— Не стоит упоминать об этом.

— Но я должна. Было бы неправильно молчать об этом, ведь сейчас я тебе обязана.

— А тебе не нравится быть обязанной, верно?

Я согласилась, что, учитывая все обстоятельства, я бы предпочла не быть обязанной никому.

— Пойми, что я всего лишь поговорил с отцом, и больше ничего. И, Аня, поверь, в положении сына такого отца гораздо больше недостатков, чем выгод. Конечно, ты можешь сказать, что в какой-то мере отец мне обязан, но это вовсе не значит, что он бы не помог тебе сам по себе. Он вмешался, потому что согласился со мной, что с тобой обошлись несправедливо.

— Но…

— Мы квиты, Аня. Ты мне ничем не обязана. Даже несмотря на то, что мне пришлось сделать львиную долю работы по криминалистике.

— Мне жаль.

Тут вернулась Скарлет с обедом и хлопнула подносами об стол.

— Брр, снова лазанья! И никакого Гейбла, чтобы вылить ему на голову!

Но ни Вин, ни я не рассмеялись, хотя я смогла слегка улыбнуться.

— Хм, похоже, для шуток на тему Гейбла Арсли еще рановато.

Уже вечером, сидя в своей комнате, я обнаружила, что Вин засунул апельсин в кармашек моей сумки. Я положила апельсин на стол. Даже неочищенный, он пропитал всю комнату своим нежным ароматом. Да, я знала, что, возможно, поступаю неправильно, но все равно решила позвонить ему. Я сказала себе, что если Чарльз Делакруа первым подойдет к телефону, я брошу трубку. Но мне повезло — ответил Вин.

— Ты кое-что забыл в моей сумке, — сказала я.

— Ах да, а я гадал, что же случилось с этим апельсином, — ответил он. — Ну, думаю, он может остаться у тебя.

— Нет, я не собираюсь его есть и никогда не хотела. Мне очень нравится запах. Апельсины напоминают мне о Рождестве. У папы был деловой партнер, который каждое Рождество посылал ему ящик апельсинов из Мехико. Никто из нас никогда их не ел.

Я слишком много болтала, и это меня смущало, не говоря уже о том, что разговор стоил денег.

— Мне пора идти.

Вин спросил:

— Хочешь узнать настоящую причину, по которой я пытался помочь тебе?

— Не уверена.

— Ну, возможно, ты это уже знаешь, но, пожалуй, стоит сказать вслух. Потому что я хотел бы узнать тебя лучше, а это было бы сложно, продолжай ты оставаться в «Свободе».

Я почувствовала, что краснею.

— Мне в самом деле пора идти. Не стоило звонить тебе. Увидимся в школе.

И повесила трубку.

Утром пришел Джекс, чтобы отвести Лео в Бассейн — был его первый рабочий день. Лео все еще одевался, так что я вышла поговорить с кузеном в гостиной.

— Если с ним что-нибудь случится… — начала я.

— Я знаю, сестричка, знаю. Не беспокойся о Лео.

Я спросила Джекса, какую работу они думают поручить Лео.

— Уборку, доставку еды для парней — ничего такого сложного, — уверил он меня. — Кстати, ты произвела большое впечатление на старика.

— Ты говоришь о дяде Юре?

— Он сказал, что женился бы на тебе, если бы ты не была его родственницей и если бы он был лет на пятьдесят помоложе. И так далее, и так далее.

— Слишком много важных «если», Джекс.

— Я хочу сказать, что ты произвела на него впечатление, как и на меня.

Я сообщила, что мне пора идти в школу, прошла по коридору и постучала в комнату брата. Он попросил меня зайти.

— Анни, я опаздываю! Помоги мне выбрать галстук.

— Давай посмотрим.

Лео держал в руках два галстука — розовый и фиолетовый с цветочным орнаментом.

— Может быть, обойдешься без них? Не думаю, что эта работа требует ношения галстуков.

Лео кивнул и положил галстуки на кровать.

— Если что-нибудь произойдет, позвони мне в школу. Я приду и заберу тебя, — напомнила я.

— Мне не нужно, чтобы моя младшая сестра забирала меня!

— Не злись, Лео. Я ничего такого не имела в виду. Я только хотела напомнить, что если кто-нибудь попросит тебя о том, что тебе не понравится, ты не должен этого делать. Ты всегда сможешь найти новую работу.

— Я опаздываю! — Лео поднял сумку с пола и расцеловал меня в лоб и обе щеки. — Увидимся вечером. Я люблю тебя, Аня!

— Лео! — позвала я. — Ты не завязал шнурки на одной туфле!

Он не услышал меня, по крайней мере, не обернулся. Я подавила порыв броситься за ним.

Этим вечером Лео принес цветы (желтые розы) для бабули и пиццу для всех остальных. Когда он вошел в дверь, показалось, что он стал выше ростом по сравнению с тем, каким он был утром, и я обратила внимание, что он зашнуровал обе туфли. Возможно, я была неправа насчет работы в Бассейне.

— Как все прошло? — спросила я, когда мы все сели ужинать.

— Отлично, — произнес он и, против обыкновения, больше ничего не сказал.

В четверг Скарлет и я пошли на прослушивание для «Макбета». Прослушивания проходили в кабинете мистера Бири, куда каждый заходил по одному. Надо было сказать мистеру Бири, какую роль вы хотите взять, а потом немного из нее прочесть.

Конечно, Скарлет хотела играть леди Макбет.

— Ах, если бы мистер Бири согласился отдать мужскую роль женщине… но что-то я в этом сомневаюсь. Из меня бы вышел хороший Макбет, верно?

— Так предложи ему, — сказала я. — Правда, тебе придется обрезать волосы.

— Я бы постриглась! Для роли Макбета я готова на все!

Скарлет пошла первой, я была после нее.

Я прочла немного из леди Макдуф. Эта роль была небольшой. Основная сцена — разговор с ребенком, а спустя пару сцен леди Макдуф убивают; предполагается, что это будет очень трагично. Когда появляются убийцы, она кричит: «Убийство!», что делать довольно забавно и даже приятно. Я бы предпочла быть ведьмой, но Скарлет решила, что для меня будет лучше играть леди Макдуф. («И костюм у нее гораздо лучше», — настаивала она.)

— Неплохо, — сказал мистер Бири, когда я закончила. — Хотя я разочарован, что ты решила не играть леди Макбет.

Я передернула плечами:

— Мне больше нравится ассоциировать себя с леди Макдуф.

— Прочти хоть немного, — настаивал он.

— Я бы предпочла не делать этого.

— Перестань, Аня. Если ты прочтешь немного из этой роли, это не будет предательством друга. Я уверен, что твое прошлое добавило бы яркости игре.

Я замотала головой:

— Мне совершенно неинтересно играть леди Макбет, мистер Бири. И ваше утверждение, что мое «прошлое добавило бы яркости игре», оскорбительно. Я предполагаю, что причина ваших слов — то, что я жила среди убийц. Но по правде говоря, я чаще была в ситуациях, сходных с положением леди Макдуф, а не леди Макбет. Мне чуждо честолюбие леди Макбет или что бы то ни было, связанное с ней. У меня нет никаких амбиций, мистер Бири, разве что я собираюсь закончить школу. И если бы вы предложили мне роль леди Макбет, я бы отказалась. И я говорю это не для того, чтобы вы стали меня уламывать. Единственная причина, по которой я решила пойти на прослушивание, — я обещала составить компанию подруге.

— Но у мисс Барбер нет твоей искры, Аня, нет твоего огня! — возразил мистер Бири.

— Думаю, вы ошибаетесь насчет Скарлет, мистер Бири.

Людей, подобных мистеру Бири, я встречала на протяжении всей своей жизни — они либо романтизировали, либо демонизировали меня по причине моей семейной истории. Отношение ко мне мистера Бири в некотором роде недалеко ушло от отношения миссис Кобравик.

— Очень хорошо, мисс Баланчина, — сказал Бири. — Список будет завтра.

Я вышла; Скарлет ждала меня в холле.

— Ты долго там пробыла, — сказала она.

— Разве?

— Ну и как все прошло?

Я пожала плечами:

— Думаю, нормально.

— Ну, он провел с тобой много времени, а это всегда хороший знак.

На следующий день список ролей был вывешен на двери школьного театра. Скарлет получила роль леди Макбет, как и хотела. Меня бы не удивило, если бы моего имени не оказалось в списке, но я была там — в роли Гекаты.

— Так кто такая Геката? — спросила я Скарлет.

— Главная ведьма. Это отличная роль!

Я не готовилась к ней, но все же такое решение устраивало меня как нельзя лучше.

Мы все еще читали список, когда подошел Вин и поздравил нас.

— Верховная ведьма, самая главная из всех ведьм, — сказал он.

— Да, мне уже говорили.

— Ты должна держать ведьм в ежовых рукавицах!

— Думаю, это в моих силах, — сказала я.

Мне приходилось управляться с ведьмами (и вещами много худшими) всю мою жизнь.

Так прошла неделя. Никого не арестовали. Никто не умер. Я получила роль главной ведьмы. Даже если ни одна проблема не решилась, все же ни одна и не усугубилась. Учитывая все это, не так уж и плохо.

В пятницу вечером праздновали шестнадцатилетие Скарлет, так что я попросила Толстяка выделить нам заднюю комнату в его заведении. Из-за моих проблем с законом и состояния здоровья Гейбла мы решили не приглашать много гостей — несколько друзей из драмкружка, Нетти, и, пожалуй, все. Я не планировала подавать кофе или шоколад, но все же не была уверена, стоит ли приглашать Вина. Вечеринка не была сюрпризом, так что я обсудила этот вопрос со Скарлет. (Между прочим, я не верю в вечеринки-сюрпризы. Я не люблю неожиданностей и не уверена, что они хоть кому-нибудь нравятся.) Итак, вернемся к Вину.

— Он знает, чем занимается твоя семья, Анни, — сказала мне Скарлет. — Это не великая тайна. Я думаю, что мы обязательно должны его пригласить.

Я не рассказала Скарлет о моей беседе с его отцом. Фактически я не говорила об этом ни с кем. Думаю, потому что это поставило бы меня в неловкое положение.

— Приглашай его сама, если хочешь, — сказала я Скарлет.

Скарлет обдумала это предложение и отрицательно покачала головой.

— Я и так более чем достаточно корчила из себя дурочку перед ним. Нет уж, спасибо. Приглашай его сама.

— Хорошо. Не возражаешь, если я приглашу еще и Лео?

— Да конечно же нет! Почему я должна возражать? Я люблю твоего брата.

В этом-то и была проблема. Для меня становилось все более и более очевидно, что Лео нравилась моя лучшая подруга не только как друг, и я не хотела бы, чтобы все закончилось разбитым сердцем. Скарлет флиртовала со всеми, но меня беспокоило, что Лео мог этого не понимать.

— Как насчет твоего адвоката?

— Мистера Киплинга? Он все еще в больнице.

— Да не мистера Киплинга! Молодого. Вроде бы его зовут Саймон?

Я сказала Скарлет, что он уже далеко не молод.

— И сколько ему?

— Двадцать семь.

— Значит, и не стар. Всего-навсего на одиннадцать лет старше меня.

— Ты становишься прямо как Нетти.

Скарлет скорчила гримасу.

— Что поделать, если мне не нравятся парни моего возраста.

Я покачала головой:

— Ты безнадежна.

— А тем, кто мне нравится, не нравлюсь я.

Нетти и я пришли в заведение Толстяка пораньше, чтобы подготовить комнату. В ней были грубые железные столы, стулья и в задней части большая деревянная барная стойка. На стенах висели старинные плакаты в тяжелых позолоченных рамах с рекламой алкоголя. Предполагалось, что тут подавали только вино, но место пропахло кофейными зернами. От запаха кофе сложно избавиться, и это был мой самый любимый в мире запах. Оба моих родителя любили кофе. До запрета кофе у них всегда на плите стоял кофейник.

Толстяк предложил нам помочь.

— Как ты? — спросил он, когда мы перетаскивали столы и стулья в заднюю комнату.

Я показала ему татуировку на лодыжке.

— Теперь ты стала настоящей Баланчиной, — отметил он.

Я вздохнула:

— Лео работает в Бассейне.

— Я слышал об этом.

— Ты ведь один из тех, кто это устроил, верно? — спросила я. Разве Лео не говорил мне, что именно Джекс и Толстяк в первый раз привели его в Бассейн?

Толстяк замотал головой:

— Пирожков попросил меня представить ему Лео, что я и сделал.

— А почему Пирожков хотел встретиться с Лео?

Толстяк пожал плечами.

— Он сказал что-то вроде того, что хотел познакомиться поближе с Семьей.

Это прозвучало очень подозрительно, словно Толстяк что-то скрывал. Я бы потребовала у него ответа, но тут появилась Скарлет. На ней было красное вечернее платье из тафты с открытыми плечами, а на голове лента с павлиньим пером. Нетти тащилась за ней хвостом.

— Разве Скарлет не здорово выглядит? — воскликнула она.

— Потрясающе, — согласилась я. Она выглядела действительно здорово, хотя и чуток безумно.

— Я принесла кое-что для тебя, — сказала Скарлет. — Я знала, что ты не будешь наряжаться.

Она была права; на мне по-прежнему была школьная форма. Скарлет вытащила из сумки черное, расшитое блестками платье с заниженной талией. Я бы не стала такое носить и так ей и сказала.

— Да перестань, сегодня мой день рождения. И я хочу, чтобы ты сверкала, — настаивала Скарлет.

— Чудесно. Ты хочешь, чтобы я выглядела смешно. Кстати, ты пришла слишком рано.

Скарлет сказала, что она собиралась появиться минут на пятнадцать позже, чтобы совершить торжественный вход.

— Но я не хотела, чтобы ты вкалывала в одиночку, так что я уйду и снова вернусь, чтобы войти красиво.

Вечеринка имела успех, и все дружно восхищались костюмом Скарлет (и моим тоже). Я же занималась тем, что ставила музыку и следила, чтобы у всех было достаточно еды и воды. Мне нравилось, когда было чем заняться; в любом случае у меня не было настроения для долгих разговоров.

В конце вечера я попросила Лео и Нетти проводить Скарлет домой, а сама осталась, чтобы поставить стулья и столы на место и поблагодарить Толстяка.

— Подожди, давай я тебе помогу, — окликнул меня Вин. Он взял стул, который я несла, и поставил его на стопку других. — Я могу доделать это за тебя.

— Я думала, ты уже ушел, — сказала я. Я не жаждала остаться с ним наедине, но если ему хотелось потаскать стулья, пусть будет так.

Он подошел к шляпе, которая висела на бронзовом крюке на стене.

— Я забыл свою шляпу, — сказал он, надев ее на голову.

— Порой мне кажется, что ты нарочно повсюду оставляешь свою шляпу, — пробормотала я.

Он сложил оставшиеся стулья.

— И почему же ты так думаешь?

Я промолчала. Он подошел ко мне и протянул руку. На его ладони лежала одинокая блестка от платья, которое Скарлет одолжила мне.

— Ты потеряла вот это.

Я хихикнула, немного смущенная тем, что разбрасываю повсюду частички платья:

— Я линяю.

— Я и в самом деле оставил шляпу нарочно, — согласился он. — Тебя сложно застать одну, и я хотел кое о чем спросить тебя…

И он пригласил меня на Осенний бал.

— Я знаю, это выглядит по-дурацки, но мне придется пойти. Я вхожу в программу по развлечению гостей. Мы с друзьями играем, так что…

— Ты с друзьями играешь? Ты имеешь в виду, что у тебя есть группа?

— Нет, мы еще не группа. Всего-навсего несколько парней, которые объединились, чтобы развлекать гостей во время Осеннего бала в Школе Святой Троицы. Я ненавижу, когда люди, поиграв с друг другом пару минут, начинают говорить: «Да мы группа!»

Он сказал это очень быстро, бурно жестикулируя (думаю, нервничал), потом снял шляпу с головы, словно хотел занять чем-нибудь руки.

— Так что я определенно иду. С тобой или без тебя. Но я бы предпочел пойти с тобой.

Он улыбнулся, его голубые глаза смотрели мягко и робко. Если бы я была другой девушкой, которая вела бы другую жизнь, может быть, я поцеловала бы его прямо сейчас.

— Так что, Аня, что скажешь?

— Нет, — твердо ответила я.

— Хорошо, — сказал он и снова надел шляпу. — Хотелось бы знать, дело в принципе или во мне?

— А есть разница?

— Да, если я тебе не нравлюсь, то я не буду тебя беспокоить. Я не собираюсь ошиваться там, где меня не хотят видеть.

Я обдумала его вопрос. По-честному, мне хотелось, чтобы он ошивался рядом со мной, и в то же время отказ был единственным разумным решением.

— Нет, причина не в тебе, — солгала я. — Я думаю, что пока Арсли в больнице, а моя собственная жизнь полна сложностей, я не должна ни с кем встречаться. Вопрос приоритетов, понимаешь ли.

— Я понимаю, но «вопрос приоритетов» звучит как вранье, — сказал он и ушел. На этот раз он взял с собой шляпу.

Сейчас Вин мне нравился больше, чем когда-либо. Я ценила, когда вранье прямо называют враньем.

Я позволила себе почувствовать себя хорошо и немного пожалеть себя, но только пару мгновений. Папа всегда говорил, что жалость к себе — самая бесполезная из всех человеческих эмоций.

В понедельник Вин радушно общался со мной на уроке криминалистики, но за обедом сидел не с нами, а с какими-то парнями, которые «не группа». Скарлет спросила, не случилось ли чего, и я все ей рассказала.

— Да что же с тобой такое?

Ее голос звучал на удивление сердито.

— Ничего. Возможно, не стоит заводить нового парня прямо сейчас. Гейбл все еще в больнице, знаешь ли.

— Какое отношение имеет к этому Гейбл? Ты же бессовестно флиртовала с Вином с самого начала занятий!

— Это неправда!

Скарлет завела глаза к потолку.

— Я намеренно (и, должна добавить, чрезвычайно бескорыстно) перестала домогаться Вина, потому что думала, что в него влюбилась моя лучшая подруга.

— Сейчас для таких вещей не самое лучшее время, Скарлет.

Скарлет покачала головой.

— Я совсем тебя не понимаю.

И она начала сосредоточенно поедать свою лазанью (опять она!), так что я решила сделать то же самое.

— И что такого хорошего в том, чтобы иметь пару? — требовательно спросила я. — Заведи себе парня, если уж ты думаешь, что это настолько важно.

— Это подло, — сказала она, покачав головой. Я немедленно раскаялась в том, что произнесла вторую часть комментария. Даже учитывая то, что Скарлет была верным другом и красавицей, у нее была репутация странноватой девушки, и, как результат, она не пользовалась популярностью. Бабуля, когда еще была похожа на себя, говорила, что Скарлет — одна из тех девушек, которых оценят, когда они станут старше.

— Прости меня, Скарлет, прости. Я не хотела.

Скарлет не ответила. Она взяла поднос и оставила меня есть в одиночестве.

В течение всей репетиции во второй половине дня Скарлет не хотела говорить со мной и не подождала меня после репетиции. Я чувствовала себя ужасно, потому что задела ее чувства, так что я решила зайти к ней домой по пути после школы, чтобы снова извиниться. Скарлет жила на верхнем этаже шестиэтажного здания, где не было лифта. Подниматься наверх было тяжело, и именно поэтому мы обычно встречались у меня дома, где лифт работал надежнее.

— Извинения приняты, — сказала Скарлет. — Я подумала, что перегнула палку, еще когда вышла в коридор, но так как я уже вылетела, было бы глупо влетать обратно. Конечно же не все должны быть в паре! Очевидно, что тебе нравится Вин и что ты нравишься ему. Все просто или должно быть просто.

Я посмотрела на Скарлет:

— Ничего не просто.

— Тогда объясни. Пожалуйста.

— Хорошо. Но тебе придется пообещать, что ты никогда никому этого не расскажешь. Нетти тоже. И в особенности Вину.

Скарлет пообещала, так что я рассказала ей все, что говорил мне Чарльз Делакруа, — что его сын никогда не будет встречаться с такой девушкой, как я.

— Это ужасно, — сказала Скарлет.

— Я знаю.

— Это ужасно, — продолжала она. — Но я не понимаю, почему это имеет значение.

— Это его семья. И семья значит больше, чем все остальное.

— Да, но это семья Вина, и если тот захочет позлить папочку, это будет его собственный выбор, не так ли?

— Может быть. Но если подумать, то я не собираюсь замуж за Вина, да я даже не влюблена в него, так какая разница? В мире миллионы людей, с которыми можно поговорить, так зачем зацикливаться на одном-единственном, чей могущественный отец настроен против меня?

Скарлет обдумала мои слова.

— Потому что это может быть весело. И это может сделать тебя счастливой. Так в чем дело, даже если это и продлится недолго?

И она поцеловала меня в щеку.

Как я уже упоминала сотней страниц раньше, Скарлет была романтиком. Папа обычно говорил, что называть человека романтиком — другой способ сказать, что он действует, не раздумывая о последствиях.

— Скарлет, я так не могу. Я хотела бы, но я не могу. Мне надо думать о Нетти, о бабушке, о Лео. Вообрази, что будет, если Делакруа примет ответные меры.

— Ответные меры? Это смешно! Ты говоришь как параноик!

— Может быть да, а может и нет. Отец Вина произвел на меня впечатление, что… Ну, думаю, ты назовешь это честолюбием. Я уверена, что он способен натравить власти на мою семью, чтобы убрать меня со сцены.

— Это сумасшествие, Анни. Такого никогда не случится.

— Послушай, я расскажу тебе о сценарии, о котором не раз размышляла. Чарльз Делакруа знает, что в данный момент у Нетти и меня нет дееспособного законного опекуна. Бабуля плоха. Она практически впала в слабоумие, Скарлет. Лео… Лео есть Лео. А что, если Делакруа натравит на нас Службу охраны детей? Что, если я попаду в «Свободу» или какое-нибудь подобное заведение, но уже не на три дня? И Нетти тоже может туда попасть! По-моему, Вин того не стоит.

Глаза Скарлет наполнились слезами.

— Почему ты плачешь? — спросила я.

Скарлет повела рукой у лица в манере, которая показалась мне почти смешной.

— Но этот парень так смотрит на тебя! И он даже не знает, почему ты… Я так хотела бы рассказать ему.

— Скарлет, не надо придумывать.

— Я никогда не предам твое доверие, никогда! — Она высморкалась в рукав. — Это так трагично.

— Это не трагично, — уверила я ее. — Это ничто. Трагедия — это когда кто-то умирает. Все остальное всего лишь мелкая неприятность.

Кстати, это обычно говорил папа, но я чертовски уверена, что Шекспир с ним согласился бы.

XII

Я сдаюсь и убедительно играю ведьму

Несмотря на то, что ни у одной из нас не было парня, Скарлет хотела пойти на Осенний бал, и так мы и сделали. Я бы предпочла не ходить, но как мог бы сказать папа, такова цена дружбы.

Темой бала были «Великие влюбленные» или какая-то чепуха в этом роде. На стенах зала были развешаны плакаты, похоже, с изображениями известных пар прошлого — Ромео и Джульетты, Антония и Клеопатры, Бонни и Клайда и так далее. Не думаю, что кто-то из них закончил свою жизнь мирно. В этом была некая ирония, которая полностью ускользнула от внимания организаторов бала.

Меня не удивило, что Вин был с Алисон Вилер. Хотя Алисон и я не были друзьями, враждебности между нами тоже не было, и мы вместе ходили в школу с младших классов. Она была хорошенькой, ее даже можно было назвать красивой; у нее была гибкая фигура и длинные рыжие волосы романтической героини. Вин продемонстрировал отличный вкус, и я была рада, что он так быстро забыл обо мне. Кстати, больше никто меня на бал не пригласил. Полагаю, парни вполне оправданно беспокоились, что могли закончить как Гейбл Арсли.

Ближе к середине вечера должна была выступить группа Вина (они играли только во время перерывов между выступлениями диджея). Я спросила Скарлет, не хочет ли она уйти.

— Нет, это было бы грубо. Он все еще наш друг, так что давай послушаем хотя бы одну песню, а потом уже пойдем.

Они начали выступление с кавера на очень старую песню под названием «You Rreally Got a Hold on Me». У Вина оказался глубокий хрипловатый голос, и он отлично играл на гитаре.

— Он хорош, — сказала Скарлет.

— Да, — согласилась я.

— Хочешь уйти? — спросила она. — Я помахала ему, так что он увидел, что мы тут.

Я покачала головой.

Безымянная «группа» исполнила пару собственных песен, и мне они понравились даже больше, чем перепевка. Стихи были умными, тонкими и волнующими. Без сомнения, Вин был талантлив.

Я пожалела, что мы не ушли раньше: было бы гораздо проще, не знай я, что у него есть талант.

Они сыграли пятую и последнюю песню. Это была баллада, но не слишком глупая. Я было подумала, что он смотрел на меня, но нет, он устанавливал зрительный контакт со всеми в зале. Казалось, что на сцене он чувствует себя абсолютно естественно.

Группа раскланялась, и вернулся диджей, чтобы поставить еще несколько песен. Я была рада, что все закончилось. Мне было жарко, я чувствовала себя больной: мне было необходимо выйти наружу, на свежий воздух.

— Пойдем, — сказала я Скарлет.

И тут один из театральных парней пригласил Скарлет на танец. Мне не хотелось быть грубой, так что я сказала, что подожду.

Скарлет отправилась на танцпол. Песня была быстрой, и она явно танцевала гораздо лучше, чем ее партнер. Я была рада, что танец не оказался для нее провалом. За Скарлет я увидела Вина, который танцевал с Алисон. На ней было белое платье до колен, выгодно оттеняющее ее кожу и волосы. Она выглядела очень элегантной и очень взрослой. Вин снял галстук и закатал рукава; думаю, что он все еще был разгорячен после представления, так как его короткие волосы закрутились в колечки около ушей. Я никогда раньше этого не замечала. Не знаю почему, но эти колечки показались мне до смешного милыми и неотразимо привлекательными.

Так как я была на грани бессмысленного приступа жалости к себе, то решила пойти к буфетной стойке, чтобы взять стакан фруктового пунша.

Тут заиграла другая песня, более медленная, и чья-то рука опустилась мне на плечо.

— Мисс Баланчина, — сказал Вин.

Я обернулась. Он смотрел на меня яркими и робкими глазами.

Почему-то то, что я слышала его музыку, заставило меня чувствовать себя неловко.

— Я рада, что ты подошел. Мне очень понравилось… ты хорошо играл.

Не самое красноречивое высказывание, если не сказать более.

— Потанцуй со мной, — сказал он. — Я знаю, что выставляю себя дураком, что ты, может быть, думаешь: «Сколько раз я должна отказать этому парню, чтобы он наконец понял?»

Я замотала головой.

— Но мне все равно. Я вижу, что ты стоишь в своем красном платье у столика с бокалами пунша, и что-то говорит мне, что надо сделать еще одну попытку. Я думаю: «Она стоит того, чтобы узнать ее получше».

— Но ты тут с другой девушкой, — указала я.

— Алисон? Она просто друг. Мои родители много лет знают ее родителей. Я оказываю ей услугу. Ее отец против ее бойфренда, так что я сбиваю родителей со следа.

— Для меня это выглядело по-другому.

— Перестань. Потанцуй со мной. Осталась только половина песни. Кому от этого будет плохо?

— Нет, — сказала я и добавила, так как не хотела, чтобы он думал плохо обо мне: — Я хотела бы, но я не могу.

Я вышла из зала в коридор, чтобы взять пальто. Скарлет придется идти домой без меня. Вин пошел за мной.

— Что это значит? Я не понимаю тебя.

Почему-то я не смогла сразу попасть в рукав.

— Подожди, дай я помогу.

Он наклонился надо мной и помог вдеть руку в рукав.

— Мне не нужна твоя помощь, — сказала я, но было слишком поздно. Я перестала владеть собой. Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет, но я встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

Его губы были одновременно сладкими и солоноватыми. Потребовалось около секунды, чтобы он ответил на поцелуй, но как ответил!

— Прости меня, мне не надо было этого делать, — сказала я.

— Ты говоришь ужасные вещи, — ответил он.

И потом я выскочила из школьных дверей наружу, в бодрящий ноябрьский воздух.

Странно было то, что я собиралась выбежать одна, но почему-то схватила Вина за руку.

Мы дошли до моей квартиры.

Мы немного целовались в гостиной, и если быть честной (Боже, прости мне!), я бы не возражала, если бы он зашел дальше. Но я была не такой девушкой и, слава богу, Вин был не таким парнем.

Всю ночь мы болтали о разных пустяках.

А потом взошло солнце, и так как он сильно мне нравился, я знала, что нужно будет поговорить кое о чем очень личном: о его отце.

— Ты мне нравишься, — сказала я.

— Отлично, — ответил он.

— Я хочу рассказать тебе одну историю.

Он сказал, что любит истории, но я ответила, что эта может ему не понравиться. И я рассказала, как я встретилась с его отцом.

Его глаза сузились, их цвет, казалось, сменился с чистого ясного неба на сумерки перед ураганом.

— Мне наплевать на то, что он думает или говорит, Аня.

Но я сомневалась в этом.

— А мне не наплевать на то, что он думает, — сказала я. — Мне приходится.

Я объяснила, что мне не хочется, чтобы гнев его отца обрушился на нашу семью. В отличие от Скарлет, Вин не сказал, что такая возможность выглядит смешно.

— Так что поэтому мы не можем быть вместе.

Он обдумал мои слова.

— Мне очень жаль, что он сказал это тебе, но плюнь на него. Серьезно, плюнь. Мои поступки — не его дело.

— Но это не так, Вин. Я могу понять его точку зрения.

Он поцеловал меня, и в этот момент я забыла о точке зрения Чарльза Делакруа.

Уже было около половины восьмого, когда Нетти, все еще в пижаме, появилась на пороге своей комнаты.

— Как прошла вечеринка, Анни? — И тут она заметила Вина. — Ой!

— Привет! — сказал он.

— Он уже уходит, — добавила я.

Но Вин стоял на месте, и я подтолкнула его в сторону выхода.

— Пойду поговорю с отцом прямо сейчас, — сказал Вин тоном, по которому я не смогла определить, шутил он или был серьезен.

— И что ты ему скажешь?

— Что наша любовь слишком сильна, чтобы он мог ее разрушить!

— Но я тебя еще не люблю.

— О, ты полюбишь.

— У меня мысль получше. Пусть то, что мы встречаемся, будет секретом, пока мы не выясним, насколько это серьезно. Зачем бить тревогу, когда мы даже не знаем, не расстанемся ли в скором времени?

— Хммм, — протянул Вин. — Думаю, ты самая неромантическая девушка, которую я когда-либо встречал.

— Приму это за комплимент, — рассмеялась я. — Я всего лишь пытаюсь мыслить практично.

— Чудесно. Да, это можно назвать практичным.

Лифт подошел, и Вин уехал. А я, честно говоря, чувствовала себя менее практичной, чем когда бы то ни было.

Нетти ждала меня в квартире.

— И что это было? — спросила она.

— Ничего.

— Нет, определенно что-то было, — сказала моя младшая сестра.

— Ты принимаешь желаемое за действительное. А сейчас — что ты хочешь на завтрак?

— Яйца. И любовную историю, если у тебя такая есть, Анни. Очень романтичную, яркую, с кучей поцелуев и все такое.

Я проигнорировала ее слова.

— Яйца, значит.

— Ты уже рассказала Скарлет? — спросила Нетти.

— Нет, потому что рассказывать нечего.

— Определенно есть чего, — повторила она.

— Ты это уже говорила.

Я разбила два яйца и начала их размешивать. Нетти все еще смотрела на меня, ожидая. Ее глаза были влажными и блестели, как у собаки, и что-то вроде милого предвкушения на ее лице заставило меня рассмеяться и признаться во всем. Жизнь не была легка для Нетти — все, что случилось со мной, случилось и с ней. Прекрасно, что она все еще была невинна и великодушна, что ее волновало то, что у ее старшей сестры роман.

— Мне он всего лишь нравится, ясно?

— Ты его лююююбииишь!

Я вылила яйца в сковородку.

— И обещай, что ты никому ничего не расскажешь — ни бабушке, ни Лео, ни Скарлет, ни кому-либо еще!

— Мне он сразу понравился, — счастливо сказала Нетти. — И каково было с ним целоваться?

— С чего ты взяла, что я с ним целовалась?

— Я знаю, — сказала Нетти. — Ты вся розовая и… и исцелованная. Ты должна мне сказать. На вид у него очень мягкие губы.

Я захохотала:

— Все было неплохо, годится?

— Не слишком подробно.

— Что ж, это все, что ты узнаешь.

Я поставила яичницу на стол и тут заметила синяк на ее правом предплечье.

— Что это?

— Ой. Я не знаю. Может быть, я ударилась обо что-то ночью.

— Болит?

Она передернула плечами.

— Мне приснился кошмар, совсем краткий, мне даже не пришлось будить тебя. Может быть, я ударилась о стену. А когда ты снова увидишь Вина?

— Может быть, никогда. Возможно, он даже не позвонит. Нетти, порой парни ведут себя так, как будто ты им нравишься, а потом никогда не звонят.

И в этот момент зазвонил телефон. Это был Вин.

— Ты быстро добрался до дома, — сказала я.

— Я бежал, хотел поговорить с тобой до того, как ты по-другому взглянешь на случившееся. Можно сегодня вечером с тобой встретиться?

Какая-то часть меня считала, что не слишком уж это хорошо — снова встречаться с Вином, да еще так быстро, но эта часть была на удивление молчалива.

— Да, — сказала я. — Приходи сюда.

— Я бы хотел отвести тебя кое-куда.

— Куда?

— Это будет сюрприз.

Я напомнила ему, что я все еще придерживаюсь мысли, что нам стоит хранить наши отношения в тайне.

— Я знаю и согласен, — сказал он. — Но не беспокойся. Там, куда я тебя отведу, никто нас не узнает.

Мы доехали на метро до самой дальней остановки в Бруклине — Кони-Айленда, сошли с поезда и ступили на выбеленный временем дощатый настил. Впереди виднелась группа неработающих аттракционов луна-парка, похожих на страшноватых разноцветных пауков.

— О, я знаю это место! — сказала я. — Но тут ничего не работает.

Мои родители возили нас с Лео сюда летом до того, как парк был закрыт. (Вроде бы что-то связанное с вспышкой инфекций или проблема с энергообеспечением — не помню, я была слишком мала.)

— Кое-что работает, — сказал он, беря меня за руку и сводя вниз с настила. Я услышала вдали голоса и увидела, что небольшое детское колесо обозрения освещено.

— На прошлой неделе окружному прокурору доложили об этом, — сказал Вин. — Эти люди построили нелегальный генератор, и у них достаточно электроэнергии, чтобы питать один аттракцион каждую субботу. Папу они не волнуют — у города есть куда большие проблемы. Ты наверняка слышала эту присказку.

— Да, к несчастью, слышала. Но я бы сказала, что по нему и видно, что он хочет изменить все к лучшему.

— Единственное, что он хочет, — сделать карьеру.

Оператор колеса приветствовал нас.

— Я должен вас предупредить, что это колесо не было проинспектировано и вы можете, за неимением лучшего слова, погибнуть.

Вин посмотрел на меня; я пожала плечами.

— Только при условии вашего согласия, — повторил оператор.

— Не самая плохая смерть, — сказал Вин, и я кивнула.

Вин дал оператору деньги, и мы сели на колесо. Я раньше никогда не каталась на колесе обозрения. Мы сели рядом, хотя и с некоторым трудом — колесо было рассчитано на детей, а меня, несмотря на мой небольшой рост, природа щедро одарила сзади. Сначала меня напрягло, что мы сидели так тесно, но потом Вин положил мне руку на плечо, чтобы устроиться поудобнее, и я перестала думать о своей задней части.

На колесе обозрения было так мирно. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем оно двинулось, так как операторы подождали, пока все колесо заполнится, и только потом дали старт. Ноябрьский воздух был холодным, и я чувствовала, как вдалеке что-то горит. Вин пользовался лосьоном после бритья, он пах мятой, но не мог перебить запах гари.

Мне не очень хотелось говорить, и Вин, кажется, это понимал.

Рано или поздно, но мы добрались до вершины. Отсюда можно было увидеть воду, темноту, землю и на горизонте Манхэттен, где я провела всю свою невеселую жизнь. Мне бы хотелось остаться тут навсегда. Все плохое случалось на земле, а в воздухе было безопасно.

— Я хотел бы остаться здесь навсегда, — сказал Вин.

Я повернулась и поцеловала его. Металлическая корзина, в которой мы сидели, задрожала и заскрипела.

Единственным человеком, который знал о нас с Вином, была Нетти. Я ничего не говорила даже Скарлет, да и она была полностью поглощена ролью леди Макбет. (Как оказалось, роль Гекаты требовала гораздо меньших усилий.) Если она и заметила, что Вин снова стал с нами обедать, то ничего не сказала. Помимо пьесы, ее мозг был занят и собственным романом — с Гарретом Лью, который играл Макдуфа.

В школе нас с Вином никогда не видели наедине. Обычно с нами была Скарлет, и я никогда не ждала его у его шкафчика или где-нибудь еще.

Мы все еще занимались вместе на уроках криминалистики — самый мучительный час за весь день. Я хотела прикасаться к нему, держать его за руку под столом, писать записочки, но я никогда этого не делала. Я знала, что наши отношения не смогут продолжаться, если одноклассники узнают о них и начнут болтать. Слухи точно дошли бы до отца Вина, и не думаю, что наш глупый подростковый роман выдержал бы такое.

Так что этот час был пыткой.

Но чем больше проходило времени, тем более приятно щекотало нервы хранение нашей тайны.

За день до постановки Макбета Скарлет пришлось пойти на дополнительную репетицию, так что мы с Вином обедали наедине. Если бы мы сели по отдельности, это выглядело бы странно, тем более что все окружающие знали его обычное место. Я было предложила нам пообедать с друзьями из его «группы», но он сказал, что было бы лучше, если бы мы придерживались обычного режима.

Казалось, обед длился целую вечность. Было так тяжело быть с ним и все же не с ним. Быть одной и все же не одной. Мы говорили о пьесе, о его «группе», о погоде, о планах на выходные и о прочих безопасных мелочах, словно боясь, что обсуждение более интересных тем откроет больше, чем нам бы хотелось. Деревянные столы были узкими, и я почувствовала, как его колено коснулось моего. Я отодвинула ногу, но его колено последовало за моим. Я незаметно покачала головой и сузила глаза. И тут рядом с Вином села Чай Пинтер, которая ходила вместе с нами на криминалистику.

— Привет, Вин, привет, Анни, — сказала она.

И начала глупую болтовню о каком-то концерте, на который она с друзьями собирались пойти на праздники. Я почти не обращала внимания на ее слова, потому что она постоянно прикасалась к Вину. Буквально беспрерывно. То положит руку на его руку, то на плечо, то пригладит волосы за ухом. Я с трудом сдержалась, чтобы не перегнуться через стол и не задушить ее голыми руками, глубоко вздохнула и уговорила себя отойти от темной стороны мыслей.

— Так что, хочешь пойти? — спросила она. — Потому что у меня есть лишний билет. И пойдет много наших друзей, так что это не встреча парня с девушкой… если только ты этого не хочешь.

Неужели это происходит? Неужели я вижу, как кто-то приглашает моего парня, пусть и тайного, на свидание прямо у меня на глазах? Хотела бы я знать, не перестарались ли мы с заметанием следов. И снова я захотела перегнуться через стол, но сейчас уже к Вину — я хотела поцеловать его в губы прямо перед всеми и обозначить, что он мой и только мой.

— Нет, спасибо, — сказал Вин. — Это очень заманчиво, но моей девушке это не понравится.

— Ой, ты об Алисон Вилер говоришь? Она сказала, что вы вроде как только друзья.

— Нет, о девушке из моей старой школы, это далеко отсюда.

Он врал так естественно, что даже я подумала, а нет ли у него девушки из старой школы. И тут прозвенел звонок, и он встал.

— Увидимся, Чай. — И он кивнул мне: — Анни.

— Подружка на расстоянии? — сказала мне Чай. — Ну, такие отношения никогда не длятся долго.

— Не знаю, — пробормотала я, сгребла свои книги и вырвалась из столовой. Я побежала по коридору в сторону того класса, где у Вина должен был быть шестой урок, который поменялся на английскую литературу. Я знала, что могу себе позволить опоздать на свой собственный урок, потому что его вел Бири, а Бири был в театре и заканчивал постановку пьесы. Я похлопала Вина по плечу.

— Прости, можно с тобой поговорить?

Он кивнул, и я завела его в чулан, где хранился всякий хозяйственный инвентарь, а потом поцеловала его. «Поцеловала» звучит гораздо более пресно, чем то, что там было. Я прижалась к нему всем телом, обвила его руками и засунула ему язык в рот так глубоко, как могла.

— Я так устала от того, что наши отношения — тайна.

— Я знаю, — согласился он. — Но ты сама сказала, что это наш единственный путь.

Когда мы вышли из чулана, коридор был пуст; шестой урок начался.

Около нас распахнулась дверь театрального кружка, и появилась Скарлет.

— О, привет, ребята. Откуда вы появились?

Она казалась немного рассеянной, что, я думаю, было следствием грядущей постановки.

— Мы были вот тут, — ответил Вин, указывая на дверь чулана. Коридор кончался тупиком, так что не было другого места, откуда мы могли бы выйти.

— А почему вы там были? — спросила Скарлет. Она явно ничего не подозревала, но ей было любопытно.

— Потому что Анни хотела еще раз повторить свою роль, а тут было единственное место, где мы могли бы побыть одни, — солгал он. «Ух ты, как он здорово это делает», — подумала я. С другой стороны, можно легко было представить себе множество случаев, когда Вину пришлось бы соврать отцу вроде Чарльза Делакруа.

— Почему ты не сказала мне, что тебе трудно запомнить свою роль? Я бы помогла, — настаивала Скарлет.

— Ты и так занята, ты играешь главную роль, а я всего лишь ведьма. Не хотелось тревожить тебя. — Я и сама неплохо врала.

— Главная ведьма, — поправила Скарлет. — Я так горжусь тобой, Анни, что могу взорваться!

И я точно знала, что она гордится мной, и почему-то эти слова чуть не заставили меня заплакать. Потому что, несмотря на обстоятельства, я не испытывала недостатка в любви. Сестра любила меня. Брат любил меня. Бабуля любила меня. Казалось, даже этот парень, Гудвин Делакруа, тоже любит меня. Но гордиться мной? Я не привыкла, чтобы мною гордились — почти все, кто мог бы гордиться мной, давно умерли.

Надо посвятить пару слов самой пьесе. Это была рядовая школьная постановка, может быть, чуть лучше, чем большинство остальных, потому что мистер Бири приложил много усилий и потратил много времени, чтобы мы не выглядели ужасно, и потому что школа (как я упоминала) хорошо финансировалась. Скарлет играла лучше всех. (Вы, возможно, предполагали, что я так скажу, но так оно и было.) А моя роль? Самое лучшее, что я могу сказать, это что мне единственной из всех ведьм не потребовался парик. Мои темные вьющиеся волосы выглядели сами по себе по-ведьмински, и, оглядываясь назад, я не уверена, что они не стали единственной причиной, по которой я получила роль Гекаты.

XIII

Я выполняю обязательство (пренебрегая другими) и позирую для фотографии

Во время рождественских каникул мы с Вином сели в поезд, ведущий в Олбани, чтобы нанести визит Гейблу Арсли в центре реабилитации. Я говорила Вину, что отлично справлюсь самостоятельно и что будет странно, если нынешний парень будет сопровождать меня в поездке к тяжело больному парню бывшему. Вин возразил, что знает этот район лучше, и я смягчилась. Не суть важно. Поезд шел долго, а мелкая и грязная река Гудзон не радовала обилием красивых видов.

В сочельник Гейбл прислал мне сообщение, в котором просил приехать. Думаю, что Рождество настроило его на задумчивый лад, ну или он был просто одинок. Он писал, что болезнь дала ему временя на размышления и он понял, что дурно вел себя со мной. Доктора считают, что он может скоро вернуться в школу, и он хотел бы увериться, что между нами к этому моменту все будет в порядке.

Я уже раньше была в Озерном центре реабилитации, потому что после ранения туда ненадолго отправили Лео. Это было чудесное место, если подобного рода заведения вообще можно считать чудесными. Я посетила свою долю больниц и реабилитационных центров, и больше всего в них пугало не то, что ты видишь, а то, как они пахнут. Ужасный запах химических чистящих средств с парфюмерной отдушкой скрывает под собой болезнь, слабость и смерть. Забавно, что рядом с Озерным центром не было озера — только большая лужа грязи, где когда-то была вода.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спросил Вин, когда мы вошли в фойе. Мы были достаточно далеко от дома, так что могли спокойно держаться за руки, но сейчас я отняла свою руку — родители Гейбла, родственники или друзья могли быть поблизости.

Я покачала головой:

— Нет, со мной все будет в порядке.

— Все же думаю, что мне нужно пойти с тобой. Разве он не тот самый парень, который пытался принудить тебя силой?

Я пожала плечами.

— Честно говоря, Вин, я не знаю, как он сейчас, но нутром чувствую, что твое присутствие в его комнате, — я подыскала верное слово, — будет раздражать. Кроме того, я далеко не девочка и способна сама о себе позаботиться.

— Я знаю, что ты смелая, и мне это очень нравится в тебе. Просто порой мне хочется облегчить тебе жизнь.

— Тебе это удается, — сказала я и быстро поцеловала его в нос. Я планировала остановиться на этом, но потом снова поцеловала его, уже в губы.

Он кивнул.

— Ну хорошо, смелая девчонка. Я подожду тебя тут. Если ты задержишься больше чем на полчаса, я пойду за тобой.

Я сообщила свое имя регистраторше за столом; она сказала мне номер палаты Гейбла, 67, и направила меня в коридор.

Я постучала в дверь.

— Кто это? — услышала я голос Гейбла.

— Это Аня.

— Входи! — Его голос казался странным, но в чем именно была странность, было сложно определить.

Я открыла дверь.

Гейбл сидел в инвалидном кресле лицом к окну. Он развернулся, и я увидела его лицо. Вся кожа была в язвах, а на левой щеке выделялся неестественно выглядящий участок пересаженной кожи от скулы до угла рта, из-за которого ему было трудно говорить. Несколько пальцев были замотаны бинтами. Все его тело выглядело ужасно истощенным и слабым. «Почему он сидит в кресле?» — подумала я и опустила глаза на его колени и ниже, к ступне. Да, к ступне — у него осталась только одна. Правая была ампутирована.

Гейбл смотрел на меня, пока я изучала его. Его серо-голубые глаза остались прежними.

— Я выгляжу отвратительно? — спросил он.

Я честно ответила:

— Нет.

Обстоятельства моей жизни не позволяли мне роскошь брезгливо относиться к ранениям.

Гейбл рассмеялся дребезжащим невыразительным смехом.

— Значит, ты врешь.

Я напомнила ему, что мне приходилось в жизни видеть худшее.

— Да, конечно, приходилось. Правда в том, что я выгляжу отвратительно в своих глазах, Анни. Что ты на это скажешь?

— Я могу понять, почему ты так чувствуешь. Ты всегда так заботился о внешности. Как в тот день в школе… Я знаю, что больше всего тебя раздражало то, что соус от спагетти попал на твою рубашку. — Я замолчала и посмотрела на Гейбла. Он кивнул и, странно, даже слегка улыбнулся, припоминая.

— Но то, как ты выглядишь сейчас… Никто не будет отрицать, что ты сильно изменился, но я подозреваю, что все не так плохо, как ты думаешь.

Смех Гейбла походил на жалкое блеяние.

— Я только и слышу ото всех, что я не должен говорить такие вещи. Но не от тебя. Поэтому я тебя и люблю, Анни.

Я не собиралась отвечать — он по-прежнему врал.

— Долгое время я хотел умереть, — сказал он. — Но больше не хочу.

— Это хорошо, — ответила я.

— Подойди поближе, сядь на кровать.

Все время, пока мы беседовали, я стояла у двери. Даже несмотря на то, что Гейбл был прикован к креслу, я все еще опасалась его. Когда мы были наедине, случалось плохое.

— Я не кусаюсь, — сказал он с вызовом.

— Хорошо.

Так как стульев в палате не было, я подошла к кровати и села на нее.

— Знаешь, почему мне отрезали ногу? Сепсис. Я никогда о таком не слышал. Это когда тело перестает работать и начинает убивать само себя. Я также потерял кончики трех пальцев. — И он махнул в мою сторону рукой в бинтах. — Но доктора сказали, что мне повезло. Я буду ходить и даже печатать. Разве я не похож на счастливчика?

— Да, похож, — я подумала о Лео, о маме и папе. — Ты выглядишь как выживший после чего-то ужасного.

— Я не хочу так выглядеть. Я ненавижу выживших, — он выплюнул последнее слово.

— Мой отец говорил: главное, что человек может сделать в жизни, — это выжить.

— О, поделись со мной жемчужинами преступной мудрости! Ты думаешь, мне хочется слушать, что говорил твой отец? Все время, пока мы были вместе, я слышал от тебя «папа то» и «папа се». Твой отец давным-давно умер. Пора вырасти, Аня.

— Я ухожу, — сказала я.

— Нет, подожди, не уходи, Анни! Я не привык к компании и прошу прощения, — сказал он тонким детским голосом. Думаю, мне стало жаль его.

— По правде говоря, ты все еще красив, — сказала я. И это было правдой. Его кожа заживет, он снова научится ходить и снова станет старым ужасным Гейблом; будем надеяться, что чуть более добрым и склонным к сочувствию, чем предыдущая версия.

— Ты так думаешь?

— Да, — уверила я его.

— Ты чертовая врунья! — расхохотался он. Он подкатил кресло к окну и тихо сказал: — Я думал о тебе каждый день, Анни. Я каждый день ждал, что ты придешь, но ты все не приходила. Я думал, что ты обязательно это сделаешь, учитывая то, что ты сыграла кое-какую роль в моей судьбе, но ты не пришла.

— Мне очень жаль, Гейбл, — сказала я. — У нас были не лучшие отношения, когда это случилось, но я действительно хотела приехать. Не знаю, слышал ли ты, но меня отправили в исправительную колонию «Свобода». И потом я сама была некоторое время больна. А после, думаю, я просто потеряла чувство времени. Мне надо было прийти.

— Надо было прийти. Собиралась прийти. Могла бы прийти. Не пришла.

— Мне очень, очень жаль.

Гейбл ничего не сказал и продолжал сидеть лицом к окну. Через несколько секунд молчания я услышала, как он хлюпает носом.

Я подошла к нему. По его обезображенному лицу текли слезы.

— Я так плохо обращался с тобой, — простонал он. — Я говорил о тебе ужасные вещи. И пытался тебя…

— Все забыто, — солгала я. Я никогда не забуду того, что Гейблу почти удалось сделать, но он и так был уже достаточно наказан.

— И ты меня любила! Как ты на меня смотрела. Никто больше на меня не будет так смотреть.

Я его не любила, но сейчас было бы жестоко и некстати об этом говорить.

— И ты была моим единственным другом. Никто больше для меня ничего не значил. Мне очень стыдно. Ты можешь меня простить, Аня?

Его было действительно жалко. Я решила, что в самом деле могу его простить, и так ему и сказала.

— Мне будут нужны друзья, когда я вернусь в Школу Святой. Троицы. Мы можем быть друзьями?

— Да, конечно.

Он протянул ко мне свою здоровую руку, и я пожала ее. Он потянул меня к себе, и это движение было настолько неожиданно, что я споткнулась и налетела на него. И тогда он поцеловал меня в губы.

— Гейбл, нет!

Я вскочила и оттолкнула его кресло с такой силой, что его задние ручки с грохотом ударились о подоконник.

— Что? Я думал, мы снова будем друзьями.

— Я не целуюсь с друзьями.

— Но ты сама наклонилась ко мне! — пробормотал он.

— Ты с ума сошел? Я упала!

Я повернулась, чтобы уйти, но он с удивительной силой и скоростью двинулся на меня на своей коляске, и я упала на кровать. И тут в комнату вбежал Вин и оттолкнул кресло Гейбла от меня.

— Отвали от нее! — закричал он и занес кулак.

— Нет! Не бей его! — сказала я.

Вин опустил руку.

— Кто это, черт возьми? — спросил Гейбл.

— Мой друг, — ответила я.

— Могу побиться об заклад, что это друг из таких, с которыми ты целуешься. Да, теперь мне все стало ясно. Как зовут твоего друга? Он кажется мне знакомым.

Мы с Вином переглянулись.

— Меня зовут Вин, но ты можешь думать обо мне как о друге Анни, который не любит, когда мужчины применяют силу к женщинам.

И мы ушли.

Я не говорила Вину ни слова, пока мы не дошли до поезда.

— Тебе не надо было врываться туда.

Он пожал плечами.

— У меня все было под контролем, — уверила я его.

— Я знаю это, милая. Ты самая смелая девчонка, что я когда-либо знал.

— Милая? Откуда это?

— Не знаю, просто захотелось тебя так назвать. Тебя смущает?

Я обдумала его вопрос.

— Ну, звучит по-девчачьи, но нет, думаю, нет. — Я положила голову ему на плечо. — Ты ждал у двери все время?

— Да.

— Гейбл узнает, кто ты, а когда узнает он, узнают и все вокруг.

— Может быть, все будет не так уж плохо? Я не боюсь, если все всё узнают. Кроме того, Гейбл может решить придержать информацию.

— С какой стати?

— Ну… шантажировать нас или что-то вроде того?

— Может быть.

Но я знала, что шантаж не в стиле Гейбла Арсли. Шантаж требовал планирования и терпения, а Гейбл был импульсивен до мозга костей.

Когда мы сошли с поезда в Нью-Йорке, нас немедленно окружили папарацци.

— Эй, детки! Посмотрите сюда! Улыбочку!

— Думаю, что Гейбл все рассчитал, — шепнул мне Вин.

— Аня, это твой парень?

— Он мой школьный друг! — закричала я. — Мы работаем в паре над лабораторными исследованиями.

— Ну да, конечно.

На следующее утро все газеты пестрели фотографиями. Они подловили, как мы целовались, сходя с поезда. Заголовки гласили: «Несчастные влюбленные? Принцесса мафии и сын помощника окружного прокурора встретили в городе свою любовь».

Вин позвонил мне после полудня.

— Ты звонишь, чтобы сообщить, что мы должны расстаться? — спросила я.

— Нет, — ответил он удивленно. — Папа хочет, чтобы ты приехала вечером к нам на ужин.

— Он злился?

— Он никогда не просил меня не встречаться с тобой. Он просил тебя, помнишь?

— Так, значит, ты считаешь, что он зол на меня? Думаю, мне не стоит приходить, спасибо.

— Ты испугалась? На тебя не похоже.

Я спросила его, во сколько мне надо быть.

— В семь. Я зайду за тобой, если ты не возражаешь против еще одной фотосессии, — пошутил он.

— Почему ты говоришь так, словно очень рад?

— Ну, я немного рад, что люди знают, что ты моя девушка.

— Что мне надеть? — угрюмо спросила я.

— Я неравнодушен к твоему красному платью.

Я надела свое верное красное платье и поехала на автобусе к дому Вина. Их квартира была гораздо лучше той, которую мог позволить себе помощник окружного прокурора (или сам окружной прокурор). Либо мать Вина заработала огромные деньги на сельском хозяйстве (вполне возможно), либо это были деньги семьи.

Я даже не успела позвонить, как Чарльз Делакруа открыл дверь. Видимо, он меня ждал. Казалось, в своей квартире он стал гораздо меньше ростом, чем был в тот день в «Свободе» и на борту парома, словно обладал способностью быть выше или ниже в зависимости от ситуации.

— Выглядишь хорошо, Аня, гораздо лучше, чем во время нашей последней встречи.

— Да, я чувствую себя неплохо, — сказала я.

— Вин с моей женой добывают какой-то жизненно важный ингредиент для обеда. Почему бы нам не пройти в мой кабинет и не скоротать время за разговором?

Я прошла за ним в кабинет с бордовыми стенами, коврами и полками красного дерева, уставленными бумажными книгами.

— Вы собираете книги?

Он покачал головой:

— Отец моей жены собирал.

Все стало ясно. Мать Вина была из тех, что с деньгами. На экране компьютера у Делакруа находилась одна из статей о Вине и обо мне.

— По правде говоря, поиск ингредиента срежиссировал я, — признался Чарльз Делакруа. — Я хотел, чтобы мы встретились наедине, так что сразу перейду к делу. Вин сказал, что влюблен в тебя. Это правда?

Я кивнула.

— А ты его любишь? Или ты слишком практична, чтобы совершать такой неблагоразумный поступок?

— Мы не так долго друг друга знаем, — начала я, — но, думаю, это возможно.

Чарльз Делакруа потер шею своими тонкими пальцами без следов физической работы.

— Хорошо. Что есть, то есть. — И он вздохнул. Мне показалось, что он будет продолжать, но он замолчал и наполнил свой стакан из хрустального графина.

— И это все? — спросила я.

— Как невежливо с моей стороны. Не хочешь ли тоже выпить?

Я покачала головой:

— Я имею в виду, это все, что вы можете сказать по этому поводу?

— Послушай, Аня, я отговаривал тебя от свиданий с моим сыном, и для меня было бы гораздо проще, если бы ты пошла в другом направлении. Но я не чудовище. Если мой сын влюблен… — Он пожал плечами. — Все так, как есть. Ты мне нравишься, Аня. И я был бы худшим из лицемеров, если бы винил тебя в твоем происхождении. Никто из нас не может избежать обстоятельств нашего рождения. Ну а если ты решишь выйти замуж за Вина, это уже другая история. Мои советники говорят мне, что моя избирательная кампания — которая пока существует только в теории, и напомню тебе, ничто еще не решилось, — может пережить, если Вин будет встречаться с тобой, но насчет брака они уже не так уверены.

— Обещаю вам, мистер Делакруа, что я не собираюсь в ближайшее время выходить за кого-либо замуж.

— Отлично, — рассмеялся Чарльз, но потом лицо его стало печальным. — Вин когда-нибудь рассказывал тебе о своей старшей сестре, Алексе? Она умерла примерно в твоем возрасте. Я не хотел бы больше об этом говорить.

Я кивнула. Я понимала, почему люди не хотят говорить о таких вещах.

— Я имею в виду, что, несмотря на мои слова в тот день на пароме, я хочу, чтобы мой оставшийся в живых ребенок был счастлив. Но также я хочу, чтобы он был в безопасности. Единственное, о чем я прошу, — если ты хотя бы подумаешь, что мой мальчик может подвергнуться опасности из-за твоих семейных связей, пожалуйста, приходи ко мне. Мы поняли друг друга?

— Да, — сказала я.

— Отлично. И конечно, если ты когда-нибудь совершишь незаконный поступок, мне придется преследовать тебя изо всех сил. Меня не должны подозревать в фаворитизме.

Это было сказано в максимально возможной дружелюбной манере, в какой только можно говорить о таких вещах, так что я ответила, что да, я понимаю.

Потом домой пришел Вин с матерью.

— Чарли! — позвал женский голос.

— Мы в кабинете! — откликнулся тот.

Они вошли в комнату. У матери Вина были длинные, черные как смоль волосы и яркие зеленые глаза; она была приблизительно такого же роста и сложения, как и моя мать.

— Меня зовут Джейн, — сказала она, — а ты, должно быть, Аня. Ой, ты очень хорошенькая.

— Вы… — И тут мне пришлось остановиться, так как я почувствовала, что могу заплакать. — Вы напоминаете мне кое-кого, кого я знала раньше.

— О, спасибо. Полагаю, надо спросить тебя, был ли это тот, кто тебе нравился, или тот, кто не нравился, — рассмеялась она.

— Тот, кто мне нравился, тот, по кому я очень скучаю, — сказала я. Я знала, что это звучит неловко, но я не хотела говорить ей, что она напомнила мне мою маму.

После ужина Вин проводил меня домой. Папарацци уже разошлись по домам или, быть может, потеряли интерес к этой истории. Вин хотел узнать, не был ли его отец груб со мной. Я сказала ему, что нет.

— В основном он хотел удостовериться, что я не позволю тебя убить.

— А что ты ответила?

— А я сказала, что постараюсь, но не могу дать гарантий.

После чего мы зашли в мою комнату.

Мы не занимались сексом и даже не подходили близко к этой грани, но я бы соврала, если бы сказала, что такая мысль не приходила мне в голову. Я чувствовала, что раскрываюсь навстречу ему, словно роза в оранжерее.

Но я просто не могла. Я думала о моих родителях на небе или в аду, и я думала о Боге. Когда-то папа сказал, что если ты не знаешь, во что веришь, то будешь пропащей душой. И этой ночью я поняла кое-что очень важное. Легко было защищать свою девственность от Гейбла, потому что я никогда его не хотела; другими словами, не было искушения. Но в случае с Вином было гораздо сложнее придерживаться своих принципов.

Той ночью мы говорили о сексе, о моих религиозных воззрениях и так далее. И я сказала ему, что я не хочу заниматься сексом до тех пор, пока не выйду замуж, и он сразу же ответил:

— Так давай поженимся.

Я в шутку ударила его:

— Ты так сильно хочешь секса?

— Нет, он у меня уже был.

— Мне шестнадцать! И мы едва знаем друг друга.

Он взял мое лицо в ладони и посмотрел мне в глаза:

— Я знаю тебя, Аня.

Возможно, он был серьезен, но я решила пошутить:

— Ты женишься на мне, только чтобы позлить твоего отца.

Он ухмыльнулся.

— О да, это будет приятным дополнением.

— Почему ты его не любишь? Он кажется неплохим человеком.

— Если видишь его не больше пяти минут, — пробормотал он. — Думаю, ты заметила, что он ужасно честолюбив.

— Верно. И мой отец тоже был таким, правда, в другом направлении. Но я все же любила его.

— Он… — начал Вин, но остановился. — Я восхищаюсь отцом. Он вышел ниоткуда, вырос в сиротском приюте, его родителя погибли в автокатастрофе, но он выжил. Он думает, что я слишком слаб, но кто может тягаться с человеком с такой судьбой?

Он посмотрел на меня:

— Ты могла бы, верно? Моя бедная смелая девочка.

И он поцеловал меня в лоб.

Я сказала, что не хочу говорить о себе.

— Почему он считает тебя слишком слабым?

— Потому что давным-давно у меня были неприятности… глупая подростковая фигня. Я бы рассказал тебе, но мне стыдно.

— Теперь ты точно должен мне рассказать!

— Нет, мне стыдно, милая, и в любом случае это не слишком интересно. После смерти моей сестры я был полностью измучен, это было худшее время в моей жизни. Отец счел это слабостью, а мать меня оправдала.

— Как твои родители ладят друг с другом?

— Папа говорит, что единственный человек, который когда-либо любил его, это мама.

— Она кажется очень милой, — сказала я.

— Так и есть. Но отец высмеивает ее. Она не обращает внимания, но я так не могу. Я имею в виду, как я могу уважать такого человека?

И он спросил меня, смеялся ли мой отец над моей матерью.

Несмотря на многие недостатки моего отца, невозможно было и вообразить, чтобы он так себя вел. Я сказала Вину, что я точно не знаю, что я была слишком мала, но я сомневаюсь.

— Он верил в брак, — сказала я.

— Отец тоже верит, но это не удерживает его от такого поведения. Я никогда не буду обращаться так с тобой, Анни.

Я это и так знала. В таких вещах он был идеален.

Я могла бы говорить о Вине часами, но честно говоря, меня тошнило от болтовни. Папа всегда говорил, что если человек встретил свое счастье, лучший выбор — сохранить его только для себя. Вин, похоже, был самым счастливым событием за всю мою жизнь. (Пойдите в туалет и засуньте два пальца в рот, если хотите.) Но да, в то время я была счастлива. Я словно стала одной из тех девушек, которых всегда презирала, и поняла, что единственная причина, по которой я их ненавидела, — зависть. Клише? Да, несомненно, но все же это было правдой.

(В сторону: должно быть, вы спрашиваете, а что с работой Лео? Что там дальше с отравленным шоколадом? А что с татуировкой на лодыжке? А как здоровье бабули и кошмары Нетти? У Ани появился новый классный парень, но это не значит, что надо забыть обо всем и всех в этом мире!

По правде говоря, на заднем плане происходили совершенно определенные (и важные) вещи, но в то время я не обращала на них внимания. Даже когда я заново прокручивала в голове все, что случится в последующие месяцы, я бы не отказалась от этих глупых, счастливых, милых, одновременно бесконечных и конечных дней, когда моя голова была словно в тумане.

Поправка: один раз я подумала о татуировке на моей лодыжке. Мы были в моей комнате, Вин поцеловал ее, сказал, что она довольно милая, и спел мне песню про татуированную женщину.)

XIV

Меня заставляют подставить другую щеку

Яне разговаривала со Скарлет в течение всех зимних каникул. Пожалуй, за всю историю нашей дружбы это был самый долгий период, когда мы не разговаривали. Я не видела ее вплоть до урока фехтования в первый день семестра. Во время растяжки она не спрашивала о моих отношениях с Вином и почти не говорила со мной. Скарлет явно сердилась на меня, и мне надо было загладить свою вину.

— Итак, — пошутила я, когда мы разбились на пары, — может быть, ты уже слышала? Я завела себе парня.

— Да. Я не видела тебя целую вечность, но хотя бы узнала сейчас почему, — сказала Скарлет, делая выпад. — Конечно, я бы предпочла получать такие новости не из газет! Отличные фотографии, кстати.

Она снова сделала выпад в мою сторону, и движение было более жестким, чем обычно во время наших тренировок.

— Обоюдный укол! — прокричала я.

— И?

— И мы обе выиграли очко, — сказала я.

— Как ты узнала? — Скарлет задыхалась.

— Потому что занималась фехтованием два с половиной года.

Она рассмеялась.

— Право, когда-нибудь мне стоит узнать побольше о фехтовании.

Она опустила рапиру.

— А если серьезно, почему ты мне не сказала?

— Ты была занята пьесой и своим новым парнем.

— Все кончено. Это был рабочий роман — по крайней мере, так он сказал, когда разорвал отношения. Но такова театральная жизнь, я предполагаю.

Я сказала, что мне очень жаль.

— Тебе стоило мне позвонить.

— Я хотела, но потом я узнала про вас с Вином и ужасно разозлилась, так что решила, что не буду. Анни, я была не настолько занята, чтобы не захотеть слушать о вас с Вином. Мы обедали вместе каждый день, и каждый день видели друг друга на репетициях, и каждый день вместе ездили на автобусе домой, и мы…

— Я знаю, мне очень жаль. Я честно решила, что никому ничего не расскажу, думала, так будет проще.

— Но с моей точки зрения, ты врала мне каждый раз, когда видела меня. А в тот день, когда вы вышли из чулана? Я тебе всецело доверяла, а ты разыграла меня, как дурочку. А я бы никогда так с тобой не поступила, ведь ты моя лучшая подруга.

Она была права. Мне следовало сказать ей.

— Мне действительно очень стыдно.

Скарлет вздохнула:

— Извинения приняты.

Когда мы переодевались после фехтования, она повернулась ко мне и сказала:

— Можно сказать? Я знаю, что твоя жизнь очень трудная, гораздо труднее, чем когда-либо была моя, даже учитывая то, что у меня нет парня, который спасал бы мне жизнь. Но быть твоим лучшим другом — тоже не самая простая в мире вещь. И, думаю, я пережила вместе с тобой очень тяжелые времена, верно?

Я кивнула.

— Так что когда у тебя случается что-то хорошее, я бы тоже хотела об этом знать. Я бы хотела быть с тобой и в счастье тоже.

Слова Скарлет заставили меня покраснеть от стыда. Я действовала легкомысленно.

Когда мы пришли на обед, Вин уже сидел за нашим столом.

— Гейбл Арсли вернулся, — сказал он.

Мы со Скарлет повернулись, чтобы посмотреть на Гейбла; впрочем, на него смотрели не мы одни.

Он ждал в очереди, сидя в своем инвалидном кресле; его сумка висела на одной из ручек. На искалеченную руку была надета перчатка, а лицо (все еще с обожженной кожей) было скрыто козырьком низко надвинутой бейсболки. Я наблюдала, как Гейбл пытается положить еду на поднос. Это было нелегко, учитывая, что он действовал только одной рукой и не мог встать во весь рост.

— Почему ему никто не поможет? — спросил Вин.

— Потому что он засранец, — сказала я.

— Потому что он никогда ни о ком не говорил хорошо, — добавила Скарлет. — И он точно не джентльмен.

— Я бы помог ему, но не думаю, что он захочет меня видеть после нашей последней встречи, — сказал Вин.

— Почему? Он сдал нас всему миру.

— Мы не знаем наверняка, правда ли это.

— И он пытался изнасиловать меня.

Может быть, я видела слишком много тяжелого в жизни, но симпатия Вина к Гейблу меня раздражала.

— Он ужасный человек, Анни, но я не могу представить, как он будет вращать колеса кресла и держать поднос, — сказала Скарлет.

Гейбл начал отъезжать от очереди, держа на коленях поднос, который ненадежно балансировал. Еда соскользнула с подноса — так получилось, что это была такая же лазанья, как та, которую я вывалила ее ему на голову много месяцев назад, — и соус пролился на брюки и ботинки, в одном из которых был протез. Гейбл выругался, и я услышала смешки. Парень — в этот момент он был для меня просто парнем — выглядел так, словно совершенно не представлял, что ему делать дальше.

— Довольно, — сказала я. Было совсем не по-христиански оставить его сидеть посреди обеденного зала, и я не хотела, чтобы мои родители (где бы они ни находились) стыдились меня.

— Я иду туда.

— Мы с тобой, — сказали Вин и Скарлет.

Я встала из-за стола.

— Арсли, иди сюда, поешь с нами! — позвала я.

Он посмотрел на нас так, словно хотел сказать грубость, но потом кивнул и улыбнулся.

— Обещай, что не попытаешься меня отравить, Баланчина, — сказал он, словно на мгновение стал прежним.

Кое-кто рассмеялся его шутке.

— Я проверю для тебя еду! — прокричала Скарлет.

— Оставлю тебе эту должность, — ответил он.

Скарлет подошла к Гейблу и покатила его кресло к нашему столу, а Вин взял ему новый поднос с обедом. Я пошла в ванную и потратила все четвертаки, что были у меня со Скарлет, чтобы купить ему влажных полотенец для чистки одежды.

Когда мы снова уселись за стол, он сказал:

— Да уж, последнее место, где я хотел бы сидеть, так это с дочерью бандита, парнем в глупой шляпе и театральной девчонкой.

Я промолчала.

— Мы тоже вне себя от счастья, что ты сидишь с нами, — сказал Вин.

Гейбл пытался очистить ботинки и штаны при помощи бумажных полотенец. Я бы не смогла заставить себя помочь ему, но, к счастью, сделать это вызвалась Скарлет.

— Не надо, все в порядке, — сказал Гейбл.

— Рада это слышать, — сказала она, наклоняясь и вытирая ему ботинки.

Я слышала, как он прошептал:

— Очень… смущает быть таким.

— Это просто жизнь, — заметила она.

Я видела, как он вздрогнул, когда Скарлет вытирала пятно на ноге.

— Сильно болит? — спросила она.

— Порой. Но терпеть можно.

— Вот и все, — сказала она весело.

Он взял ее за руку. Я почувствовала, как волоски на моем затылке встали дыбом.

— Спасибо тебе большое, — поблагодарил он.

Скарлет отняла свою руку.

— Не за что.

— Эй, Арсли, — сказала я. — Я никогда не позволю Скарлет встречаться с тобой, слышишь?

— Ты не ее мать. И с тобой я вел себя не так уж плохо.

— Ну, ты вел себя хуже, чем все парни мира, но не будем углубляться в эту тему. — Я пыталась говорить легко и непринужденно. — Мы позволили тебе сесть с нами, потому что ты — калека и нам тебя жаль. Но если ты начнешь ухаживать за Скарлет, то можешь прямо сейчас катиться обратно на середину зала.

— Ты свинья, Аня, — сказал он.

— А ты социопат.

— Одно другого стоит.

Я закатила глаза.

— Аня, честно, я только благодарил ее.

Вин сказал:

— У меня есть идея. Давайте сойдемся на том, что не будем распускать руки за этим столом.

Я не видела Скарлет до поездки домой, хотя и беспокоилась за нее всю оставшуюся половину дня. Дело в том, что Скарлет нравились люди с трудной судьбой, побитые жизнью (может быть, поэтому-то она и была мне таким хорошим другом). Таких людей, как Скарлет, часто используют, особенно люди, подобные Гейблу Арсли.

— Ты ведь знаешь, что Гейбл не может быть твоим парнем, — сказала я, когда мы ехали через парк.

Нетти сидела с нами. Услышав это, она наморщила нос и спросила:

— А почему это Скарлет будет с ним встречаться?

Гейбл никогда не пользовался популярностью у моих родственников.

— Я не буду с ним встречаться. Я всего лишь пожалела его.

И она рассказала Нетти о том, что было сегодня за обедом.

— О, мне бы тоже стало его ужасно жалко, — согласилась Нетти.

— Это потому, что вы со Скарлет мягкосердечные. Ведь то, что он болен, еще не значит, что внутри он уже не тот ужасный Гейбл.

— Ты либо считаешь меня дурой, либо не доверяешь мне, — сказала Скарлет. — Я помню, что он тебе сделал. И я не настолько отчаялась, что готова плюнуть на все мои принципы ради твоего однорукого, одноногого, уродливого бывшего парня, — хихикнула она. — Ой, это ужасно. Мне не следовало смеяться. — И она прикрыла рот рукой.

Нетти и я тоже рассмеялись.

— Вы должны признать, что в том, что случилось с Гейблом, есть-таки что-то смешное, — добавила Скарлет.

— Так и есть, — ответила я. Вся моя жизнь была смешна.

— Но чисто теоретически, — продолжила Скарлет, когда автобус подъехал к ее остановке, — не думаете ли вы, что такая болезнь могла изменить человека?

— Нет! — дружно выкрикнули мы с Нетти.

— Я шучу, дорогие. — Она покачала головой. — Как ты можешь быть такой легковерной, Аня?

Она поцеловала меня в щеку.

— Увидимся завтра! — прокричала она, когда вышла из автобуса.

Как только мы с Нетти вошли в квартиру, Имоджин сообщила, что я нужна бабуле, так что я отправилась к ней. В последние пару недель бабуля выглядела лучше; по крайней мере, она не путала меня с моей мамой.

Я наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку. На подоконнике в бирюзовой вазе стояли желтые розы. У бабушки был посетитель.

— Очень милые, — прокомментировала я.

— Да, не самые плохие. Пасынок принес их сегодня. Забери их к себе в комнату, если хочешь. Не стоило их тратить на меня. Глядя на них, я думаю о своих похоронах, которые…

Я ждала, что она закончит, но она не стала этого делать.

— Имоджин сказала, что ты хочешь меня видеть, — проговорила я наконец.

— Да. Тебе надо кое-что для меня сделать. Сын Юрия, Микки, женится в следующем месяце. Тебе, Лео и Нетти надо будет сходить на свадьбу от моего имени.

Я не очень любила семейные свадьбы. И разве Микки женится? Конечно, мне могло просто почудиться, но я была абсолютно уверена, что во время последней встречи он со мной флиртовал.

— И где будет проходить свадьба?

— В поместье Баланчиных в Вестчестере.

Я ненавидела это место, хотя там было всего лишь несколько домов, стойла и большей частью осушенное озеро. Нетти и мне пришлось там жить несколько недель, когда папу убили, и с поместьем у меня были связаны плохие воспоминания.

— Мы точно должны пойти? — жалобно спросила я.

— Для тебя это так сложно? Я хотела бы пойти сама, но мои ноги не в силах меня туда отнести. Кроме того, ты можешь взять с собой своего парня, — ехидно сказала она.

— Как ты о нем узнала?

— У меня еще остались уши. Твоя сестра мне рассказала. Она думала, что ты выйдешь за него замуж, но я сказала, что моя Аня слишком молода и слишком разумна, чтобы выходить замуж. И не имеет значения, насколько она влюблена.

— Нетти молола чушь.

— Так ты пойдешь на свадьбу?

— Если надо.

— Отлично. Приведи своего парня и познакомь нас как-нибудь. Может быть, когда поедешь на свадьбу? Да, договорились.

Бабуля кивнула, потом потянулась за моей рукой.

— Я чувствую себя лучше в последние дни, — сказала она.

— Это очень хорошо.

— Но я не знаю, как долго продлится это состояние. И я хочу, чтобы этот дом был в порядке, — продолжала она. — Тебе ведь сейчас шестнадцать?

Я утвердительно кивнула.

— Это значит, что если я завтра умру, твой брат станет твоим опекуном.

— Но ты не умрешь, — напомнила я. — Машины будут поддерживать в тебе жизнь, пока я не вырасту.

— Машины могут не справиться, Аннушка. И порой…

Я прервала ее:

— Не хочу об этом говорить!

— Ты должна меня выслушать, Аня. Ты самая сильная в семье, и ты должна слушать. Я хочу быть уверена, что мы все обсудили. Хотя Лео юридически и будет опекуном, мы договорились с мистером Киплингом и новым поверенным — я забыла его имя, — что ты единственная получишь доступ к деньгам, так что Лео не сможет в одиночку принимать решения. Ты поняла это?

Я нетерпеливо мотнула головой.

— Да, конечно.

— Твой брат может очень разозлиться, когда об этом узнает, и мне очень жаль, что так может случиться. Он болен, но у него есть гордость. Но придется сделать так. Вся недвижимость будет помещена в трастовый фонд под условием, что она не может быть продана, пока тебе не исполнится восемнадцать. А когда тебе будет восемнадцать, опекунство над Нетти перейдет от Лео к тебе.

— Хорошо, но доктора говорили, что машины будут поддерживать в тебе жизнь, пока мне не исполнится восемнадцать, а может быть, и дольше. Я не понимаю, почему нам надо обсуждать это прямо сейчас.

— Потому что в жизни случаются неожиданности, Аня. Потому что в последнее время я все чаще и чаще переживаю периоды, когда я не в себе. Ты ведь не можешь сказать, что ты этого не замечала, верно?

Я согласилась с ней, что да, замечала.

— И мне очень стыдно за то, что я могла тебе сказать во время таких периодов. Я люблю тебя, Аня. Я люблю каждого из моих внуков, но тебя больше всех. Ты напоминаешь мне отца. Ты напоминаешь мне меня саму.

Я не знала, что сказать.

— Потеря тела — это одно, но потеря рассудка — это больше, чем можно вынести. Помни об этом, дорогая моя.

И потом она велела мне взять плитку шоколада, и как всегда, я так и сделала. Я зашла в шкаф, решив притвориться, что взяла плитку, хотя в шкафу бабушки уже много месяцев не было шоколада. Поэтому меня очень удивило, что в сейфе лежит одинокая плитка. Должно быть, дядя Юрий принес ее.

— Раздели ее со своим новым парнем! — громко сказала она, когда я закрывала дверь.

В спальне я задумчиво поглаживала плитку шоколада. Это был «Особый темный Баланчина», мой любимый сорт. Когда-то папа растапливал его, чтобы сделать для нас горячий шоколад. Он нагревал молоко на водяной бане, а потом рубил шоколад на мелкие кусочки, чтобы он легко растворился в горячем молоке. Я подумала о том, чтобы сделать горячий шоколад для себя, но решила отказаться от этой мысли. Даже несмотря на то, что вроде бы теперь поставки безопасны, я как-то потеряла вкус к шоколаду после ареста.

В дверь позвонили, и я вышла в коридор и посмотрела в глазок — это был Вин.

— Входи, — сказала я. Против обыкновения, я огляделась по сторонам, прежде чем поцеловать его.

— Что такое? — спросил он.

В руках я по-прежнему держала шоколадную плитку, так что пришлось рассказать, что бабушка дала ее мне и что она всегда говорила, чтобы я разделила этот шоколад с тем, кого я люблю.

— И? — спросил она.

— Нет, этого не произойдет.

Неужели он забыл о том, что случилось с предыдущим парнем, с которым я делилась шоколадом?

— Чудненько, — сказал он. — Кроме того, я однажды попробовал шоколад, и он мне не понравился.

Я уставилась на него.

— А какой сорт ты пробовал?

Он назвал марку, которая находилась в самом низу линейки. Папа обычно называл такое крысиным дерьмом (он был очень разборчив, когда дело касалось его шоколада).

— Это даже нельзя назвать шоколадом. В нем вряд ли есть даже какао.

— Так дай мне настоящего шоколада.

— Я бы дала, но я обещала твоему отцу, что не буду впутывать тебя в противозаконные дела.

Я положила плитку в карман кофты, взяла его за руку и отвела в гостиную.

— Мне надо тебя кое о чем попросить. — И я рассказала ему о свадьбе в Тарритауне.

— Нет, — сказал он, улыбнулся и скрестил руки на коленях.

— Нет?

— Да, я так сказал.

— Хорошо, но почему нет?

— Потому что я до сих пор помню, как ты отклонила мое приглашение на Осенний бал, а у меня хорошая память. Мне надо делать все, что ты хочешь, Аня? А если я так буду делать, не потеряешь ли ты ко мне уважение?

В его словах было разумное зерно.

— Кажется, ты принял решение.

— Да, верно. — И тут он рассмеялся. — Я разочарован! Неужели ты даже не попытаешься меня переубедить? Разве ты не хочешь сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться?

— Там будет не очень весело, да я и сама не хочу идти.

— Значит, вот так ты уговариваешь?

— Моя семья — скопище хулиганов, — продолжала я. — Один из моих двоюродных братьев, скорее всего, напьется и под конец будет пытаться потрогать меня за грудь. Надеюсь, никто не захочет лапать Нетти, иначе мне придется кое-кого побить.

— Я пойду, — сказал он. — Но сначала я хочу попробовать твой шоколад.

— Это условие?

— Это ведь фамильный бизнес твоей семьи, верно? Я не могу пойти на свадьбу, не получив всей информации.

— Отлично разыграно, Вин. — Я встала. — Следуй за мной.

Я налила рисового молока в кастрюлю на водяной бане, вынула из кармана шоколад (и проверила дату, чтобы убедиться, что плитка была не из той поставки), развернула серебристую обертку и понюхала (а фретоксин пахнет?). Когда молоко начало кипеть, я снизила температуру нагревателя, потом добавила немного ванили и сахара, помешивая молоко, пока сахар не растворился, порезала шоколад на мелкие кусочки и высыпала его в горячее молоко. В конце концов я разлила получившуюся смесь в две чашки и посыпала сверху корицей. У папы все это получалось так легко.

Я поставила одну чашку перед Вином. Он протянул руку, но я отодвинула от него чашку.

— Последний шанс передумать.

Он покачал головой.

— Тебя не беспокоит, что ты можешь окончить, как Гейбл Арсли?

— Нет.

Он выпил чашку одним долгим глотком, поставил ее на стол и не сказал ни слова.

— Ну и? — спросила я.

— Ты права. Это определенно не похоже на то, что я пробовал раньше.

— Но тебе понравилось?

— Не уверен. Давай я выпью твою чашку.

Я подтолкнула ему свою чашку. Он пил уже медленнее, даже задумчивее (если можно пить задумчиво).

— Это не то, чего я ожидал. Он не сладкий. Слишком сильный, чтобы быть сладким. Не уверен, что это понравится каждому без исключения, но чем больше я пью, тем больше прихожу в восторг. Могу понять, почему шоколад запретили. Он… опьяняет.

Я подошла к нему, села на колени и поцеловала его, прошлась языком по его губам и ощутила вкус корицы.

— Не думал ли ты, что единственная причина, почему я тебе нравлюсь, — это то, что это раздражает твоего отца? — спросила я.

— Нет. Нет, ты не единственная задаешь этот вопрос. Ты мне нравишься, потому что ты храбрая и слишком сильная, чтобы быть сладкой.

Смешно говорить об этом, но тем не менее я ощутила, как внутри меня разливается тепло; похоже, я покраснела. Я хотела снять с себя свитер. Хотела снять всю остальную одежду. Хотела снять одежду с него.

Я хотела его.

Хотела, но не могла.

Я слезла с его коленей. Хотя на кухне было очень жарко, я потуже затянула пояс своей шерстяной кофты, закатала рукава и пошла к раковине, чтобы вымыть кастрюльку, в которой грела молоко. Должно быть, я в три раза превысила количество воды, которая была нужна для этой работы, но мне надо было прийти в себя.

Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо. Я все еще так нервничала, что даже подпрыгнула.

— Анни, что случилось? — спросил он.

— Я не хочу попасть в ад.

— Я тоже. И я тоже не хочу, чтобы ты попала туда.

— Но в последнее время, что я с тобой… я начинаю давать слабину. А ведь мы даже не так давно познакомились, Вин.

Он кивнул, взял полотенце, которое висело на ручке духовки, и сказал:

— Вот, я вытру.

Я вручила ему кастрюльку. Без нее я чувствовала себя более уязвимой, мне было жаль лишиться оружия.

— Аня, я не обманываю тебя. Я бы очень хотел заняться с тобой любовью, я думал об этом — в смысле, об этой возможности. Я думаю об этой возможности часто и с большим удовольствием. Но я не хочу тебя ни к чему принуждать.

— Да я не о тебе беспокоюсь, а о себе!

Ужасно смущало, что я говорю о том, как я боюсь потерять над собой контроль рядом с ним. Я чувствовала себя дикой, нецивилизованной, даже неистовой, словно я перестала быть собой. Это меня тревожило и заставляло стыдиться себя (я уже много месяцев не ходила на исповедь).

— Я не девственник, Аня. Как ты думаешь, значит ли это, что я попаду в ад?

— Нет, все гораздо сложнее.

— Тогда объясни мне.

— Ты решишь, что я дурочка, суеверная простушка.

— Я никогда бы так не подумал. Я тебя люблю, Анни.

Я внимательно посмотрела на него и подумала, знает ли он на самом деле, что такое любовь, — да и как он может это знать? У него ведь была такая легкая жизнь — но я решила, что доверяю ему.

— Когда мой отец умер, я заключила сделку с Богом. Если он сохранит нас всех в безопасности, я буду хорошей. Я буду более чем хорошей, я буду благочестивой. Я буду чтить Его. Я буду контролировать себя и все такое.

— Ты хорошая, Анни. Никто не скажет, что ты плохая. Ты почти совершенство.

— Нет, я не совершенна. Я постоянно выхожу из себя. Я думаю дурно практически обо всех, кого я знаю. Но я стараюсь изо всех сил. И я уже не смогу так сказать о себе, если…

Он кивнул:

— Я понимаю.

Он все еще держал в руках вытертую кастрюльку, так что вручил ее мне и криво улыбнулся.

— Я не заставлю тебя пойти со мной в постель, даже если ты будешь меня умолять об этом, — пошутил он.

— Теперь ты надо мной смеешься.

— Нет, я бы никогда не стал так делать. Я воспринимаю тебя и все, связанное с тобой, очень, очень серьезно.

— Сейчас ты говоришь несерьезно.

— Я уверяю тебя, что я чертовски серьезен. Давай попробуй заставить меня заняться с тобой любовью. Попробуй. Даже если ты снимешь с себя всю одежду, я оттолкну тебя, словно огонь. — Однако в голосе его была нотка веселья. — С этого момента мы словно герои из старых книг. Ты можешь поцеловать меня, но это все.

— Не думаю, что горю желанием это сделать.

— Отлично, мой план сработал.

Вину нужно было идти домой, так что я проводила его до двери. Я попыталась было поцеловать его, но он отпрянул и протянул мне руку.

— Отныне только в руку.

— Ты начинаешь меня злить.

Я поцеловала его в ладонь, и он поцеловал мою, затем притянул меня так близко, что прошептал мне прямо в ухо:

— Ты ведь знаешь, как мы могли бы решить эту проблему? Мы могли бы пожениться.

— Не говори так! Ты говоришь глупости, и я не уверена, что ты думаешь то, что говоришь. Кроме того, я никогда за тебя не выйду. Мне шестнадцать лет, а ты развращенный человек и постоянно говоришь ерунду!

— Верно, — согласился он, поцеловал меня в губы, и я закрыла за ним дверь.

Я договорилась, что Имоджин останется с бабулей, пока мы все будем на свадьбе.

Вин зашел к нам домой, так что мы смогли поехать на поезде все вместе. Я спросила его, не возражает ли он против встречи с моей бабушкой. Даже если в тот момент я и была без ума от любви к Вину, мне было неловко приводить к ней людей. Ее поведение было очень непредсказуемым, если не сказать больше, и хотя моя семья привыкла к ее внешности, ее вид (прикована к постели, почти полностью лысая, глаза в красных точках, изжелта-зеленая кожа, запах гнили) мог испугать тех, кто ее не знал. Я не стыдилась ее, но мне хотелось ее защитить. Я не хотела, чтобы ее видели незнакомцы. Я предупредила Вина о том, чего следует ожидать, перед тем, как мы вошли.

Я постучала в дверь.

— Входи, Аня, — прошептала Имоджин. — Она велела мне разбудить ее перед тем, как ты уедешь. Проснитесь, Галина. Это Анни.

Бабушка проснулась. Она прокашлялась, и Имоджин вставила ей соломинку в губы. Я посмотрела на Вина — не испытывает ли он отвращения к бедной бабуле, — но его глаза ничего не выдали. Они, как обычно, были добрыми и слегка сосредоточенными.

— Привет, бабушка. Мы уезжаем на свадьбу.

Бабушка кивнула.

— Это мой друг, Вин. Ты говорила, что хочешь познакомиться с ним.

— Ах да. — Бабуля осмотрела его с ног до головы. — Я одобряю твой выбор, — сказала она наконец. — В смысле внешности. И надеюсь, что в тебе есть больше, чем просто симпатичное личико. Она, — бабуля кивнула в мою сторону, — хорошая девочка, и заслуживает большего.

— Я согласен с вами и рад познакомиться, — сказал Вин.

— Ты собираешься надеть это на свадьбу? — спросила меня бабушка.

Я кивнула. На мне был темно-серый костюм, который когда-то принадлежал моей матери. Вин принес мне белую орхидею, и я приколола ее к лацкану.

— Немного сурово, но покрой выгодно показывает твою фигуру. Выглядишь очень мило, Аннушка. Мне нравится цветок.

— Его подарил Вин.

— Хмм, — сказала она. — Омг, у юноши есть вкус. — Она обратила взор на Вина: — Ты знаешь, что значит «омг», молодой человек?

Вин покачал головой. Бабуля посмотрела на меня:

— А ты?

Это слово входило в лексикон Скарлет.

— Потрясающе или что-то вроде, — ответила я. — Всегда хотела спросить тебя об этом.

— «О боже мой», — сказала бабуля. — Когда я была молода, жизнь шла так быстро, что нам приходилось сокращать слова, чтобы не отставать.

— Омг, — сказал Вин.

— Ты можешь поверить, что когда-то я выглядела, как Аня?

— Да, могу. Я вижу это.

— Она была красивее меня, — сказала я.

Бабуля велела ему подойти поближе, Вин повиновался. Она что-то прошептала ему в ухо, и он кивнул.

— Да, конечно, — сказал он.

— Повеселись на свадьбе, Аннушка. Потанцуй со своим симпатичным парнем ради меня и передай всем мои наилучшие пожелания.

Я наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку. Она схватила меня за руку и произнесла:

— Ты всегда была чудесной внучкой и гордостью своих родителей. Бог видит все, моя дорогая, даже — и, может быть, особенно — если весь мир этого не замечает. Я хотела бы быть тебе большей опорой. Всегда помни, что ты бесконечно сильна, и твоя сила — твое право по рождению, твое главное наследство. Ты пони маешь? Я должна знать, что ты поняла меня!

Ее глаза были полны слез, так что я сказала ей, что все понимаю, хотя на самом деле я ничего не поняла. Ее речь была отрывистой и бессвязной, так что я решила, что начинается один из ее плохих дней. Не хотелось, чтобы она ударила меня на глазах Вина и Имоджин.

— Я люблю тебя, бабуля, — сказала я.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она и начала кашлять.

Кашель казался более сильным, чем обычно, словно у нее начался приступ удушья.

— Идите! — смогла выкрикнуть она.

Имоджин начала массировать ей грудную клетку, и кашель немного уменьшился.

Я спросила Имоджин, не нужна ли ей моя помощь.

— Все в порядке, Аня. После простуды у нее начались проблемы с легкими. Это обычное дело для того состояния, в котором находится твоя бабушка, — ответила она, продолжая массировать бабулину грудь.

— Пошли вон отсюда! — выкрикнула бабуля между приступами кашля.

Я схватила Вина за руку, и мы вышли.

— Мне очень жаль, порой она начинает путаться, — прошептала я.

Вин сказал, что все понимает и что не надо извиняться:

— Она очень стара.

— Сложно представить себе, что кто-то может дожить до таких лет, — согласилась я.

Вин спросил, когда она родилась, и я ответила, что в 1995 году, так что весной ей исполнится 88 лет.

— До начала нового века. Не так много осталось таких людей, — сказал Вин.

Я подумала, что когда-то бабушка была маленькой девочкой, девушкой, молодой женщиной. Мне хотелось бы знать, какую одежду она носила, какие книги читала, какие парни ей нравились. Сомневаюсь, что она когда-либо думала, что переживет своего единственного родного сына и превратится в старую женщину в постели — нелепую, бессильную, с помраченным сознанием.

— Не хочу быть настолько старой, — сказала я.

— Да, — согласился Вин. — Давай навсегда останемся молодыми — молодыми, красивыми и глупыми. Похоже на план, верно?

Свадьба была тщательно продумана, чего и стоило ожидать от моей семьи. Золотистые льняные скатерти, оркестр, и кто-то даже смог получить (читай: незаконно купить) больше цветов и талонов на мясо. Платье невесты было излишне широко в талии, но фата была затейливо вышита и даже выглядела новой. Невесту звали София Биттер, и я ничего не знала о ней. Она была примечательна исключительно своей невзрачностью. У нее были мягкие каштановые волосы, длинное лошадиное лицо, и, похоже, она была ненамного старше меня. Слова «клянусь» были произнесены с акцентом. Ее мать и сестры проплакали всю церемонию.

Нетти сидела за детским столом в окружении наших двоюродных и троюродных сестер и братьев. Лео посадили с его коллегами по Бассейну, их женами и девушками. А мы с Вином сидели за неопределенным столом, который не был ни семейным, ни детским — просто собрали людей, которые не подходили ни под какую категорию.

Вин пошел за напитками, а так как мои туфли тоже были мамиными (это значит — на полтора размера меньше моего дурацкого сорокового), я решила остаться за столом. Какой-то мужчина, сидевший напротив, помахал мне рукой, и я помахала в ответ, хотя и не знала, кто это. На вид ему было около двадцати, и у него были азиатские черты лица; возможно, член какой-то другой шоколадной семьи.

Он встал, обошел стол и подсел ко мне. Он был очень красив, с длинными черными волосами, которые падали на глаза, и говорил по-английски с легким британским акцентом, хотя и не был англичанином.

— Ты не помнишь меня, правда? Я видел вас с сестрой, когда вы были детьми; твой отец встречался с моим в нашем загородном доме в Киото. Я показал тебе наши сады, но больше всего тебе понравилась наша кошка.

— Снежок, — сказала я. — А ты Юджи Оно. Конечно, я помню тебя.

Он пожал мне руку. На правой руке у него не было мизинца, но остальные пальцы были длинными и очень, очень холодными.

— У тебя ледяные руки.

— Ну, как говорят, холодные руки — горячее сердце. Или наоборот?

Летом, перед тем, как мне исполнилось девять, и до того, как умер папа, он взял нас в Японию в деловую поездку. (Это случилось еще и до того, как международные путешествия практически прекратились из-за дороговизны и страха перед болезнями.) Папа верил, что путешествия чрезвычайно полезны для молодых, да и не хотел нас оставлять одних после убийства матери. Одним из тех, кому папа нанес визит, был отец Юджи Оно, глава «Кондитерской компании Оно» и самый могущественный шоколадный предприниматель в Азии. Между прочим, меня заклинило на Юджи, хотя он был лет на семь старше. Тогда ему было пятнадцать, значит, сейчас года двадцать три.

— Как твой отец? — спросила я.

— Он умер. — Юджи опустил глаза.

— Мне очень жаль, я не знала.

— Да, его смерть была трагической, хоть его и не убили, как твоего. Рак мозга. Похоже, ты не следишь за ситуацией в шоколадном бизнесе, так что я скажу тебе сам: сейчас я глава «Кондитерской компании Оно».

— Поздравляю, — сказала я, хотя и не была уверена, стоило ли говорить это слово.

— Да, мне пришлось за очень короткое время научиться многому. Но мне повезло больше. Отец, пока был жив, учил меня сам. — Юджи улыбнулся мне. У него была милая улыбка. Между передними зубами была небольшая щербинка, отчего он выглядел моложе, чем был.

— Долгое же путешествие ты проделал, чтобы попасть на свадьбу Баланчиных, — заметила я.

— У меня тут другие дела, и я друг невесты, — сказал он и сменил тему: — Потанцуешь со мной, Аня?

Я посмотрела в сторону очереди за напитками — Вин был где-то в середине.

— Я тут с другом.

Юджи рассмеялся:

— Нет, я не имел в виду ничего такого. Я уже практически женат, а ты слишком молода для меня. Прости, но я до сих пор вижу в тебе маленькую девочку, и мои чувства к тебе можно назвать отцовскими. Думаю, мой отец хотел бы, чтобы я с тобой потанцевал: а твой парень вряд ли будет возражать против старых друзей вроде меня.

Он предложил мне руку, и я взяла ее.

Оркестр играл медленную мелодию. Хотя у мен