/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Причина Успеха

Хелен Филдинг

Роман X. Филдинг касается двух самых популярных в западном обществе тем – культа знаменитостей и нищеты стран третьего мира Автору блестяще удается показать контраст между сливками лондонского общества и голодающей африканской провинцией, сочетая в своем повествовании тонкий юмор и глубочайшую серьезность.

Причина успеха Амфора СПб 2003 5-94278-463-9 Helen Fielding Cause Celeb

Хелен Филдинг

Причина успеха

Моему отцу, Майклу Филдингу

Глава 1

Раньше я все время удивлялась: есть же на свете такие люди, как Генри. Поразительно, что человек может оказаться в столь чуждой ему среде и оставаться совершенно не подверженным ее влиянию. Генри будто покрыт каким-то мощным защитным средством, вроде антикоррозийного состава для океанских яхт.

Генри намазывал джем “Гордость джентльмена” фирмы “Фортнум и Мейсон” на кусок пресного хлеба, какой пекут в Намбуле.

– Сегодня утром встал и глазам своим не поверил: у моей хижины – семейство из восьми человек. Хотели передвинуть палатку поближе к реке. Говорю этому парню: “Приятель, здесь у нас лагерь беженцев, а не палаточный городок. Ладно, ладно, двигай. Кормят тут неважно, зато какой вид”.

Генри похож на Иисуса. Ему двадцать три.

В Сафиле завтракали рано, сразу после рассвета. Время затишья – всего час перед тем, как жара становилась невыносимой. Тишину нарушали лишь крики петуха и болтовня Генри, который закрывал рот только во сне. Тем утром он надоедал мне больше обычного. Я подозревала, что у него закрутилась интрижка с одной из наших эмоционально особенно уязвимых медсестер – Сиан. Она сидела рядом с ним и смотрела на него взглядом благостным, как бисквитное пирожное. У Сиан было доброе сердце. Она присоединилась к нам два месяца назад, после того как рано вернулась домой с ночной смены в Дерби и обнаружила своего мужа в постели с таксистом кипрского происхождения. Они были женаты восемнадцать месяцев. После нескольких встреч с психоаналитиком она решила продолжить свое лечение заочно.

Бетти, как обычно, говорила о еде.

– Знаете, что бы я сейчас съела? Пудинг с джемом и заварным кремом. Точно говорю. Даже, наверное, оставила бы пудинг и просто съела заварной крем. Обычный пудинг из хлебных крошек. Ммм, представляете, как вкусно? С изюмом и мускатным орехом! Может, Камаль приготовит хлебный пудинг, если мы приспособим эту жестянку из-под печенья под духовку?

Полшестого утра. Я встала из-за стола, вышла на улицу и вздохнула. Здесь всегда раздражаешься по мелочам, и при этом не замечаешь ужасов, потому что уже насмотрелась. Я зачерпнула из чана воду и пошла к обрыву – почистить зубы.

Позади меня располагалось наше поселение – несколько круглых глиняных хижин, душевые, уборные и домик, который служил нам столовой. Передо мной – лагерь Сафила, шрам посреди пустыни, отпечаток гигантской ноги на гигантском пляже. Солнечный свет – пока еще бледный, мягкий; небо едва прояснилось на горизонте. Среди дюн и дорожек, ведущих к месту, где одна синяя река впадает в другую, беспорядочно рассыпаны хижины беженцев. Пять лет назад, в середине восьмидесятых, во время Большого Голода, их было шестьдесят тысяч. В день умирало по сто человек. Сейчас осталось двадцать тысяч. Остальные перешли границу и вернулись в горы, в Кефти, где шла война.

Сухая трава зашелестела под дуновением горячего ветра. Сегодня утром не только Генри действовал мне на нервы. В лагере ходили слухи об очередном губительном для урожая нашествии саранчи в Кефти. Но поселенцы часто рассказывали страшные истории. Трудно определить, каким из них можно верить. Мы слышали, что ожидается новый приток беженцев – может, тысячи.

Лагерь наполнился шумом – блеянье коз, смех, крики играющих детей. Радостные звуки. Еще недавно мы слышали лишь стоны умирающих от голода. Я прикусила кончик большого пальца, пытаясь забыть. Невыносимо вспоминать то время. Со стороны столовой донеслись шаги. Генри возвращался в свою хижину. На нем была его любимая футболка с надписью “Почему вы решили стать волонтером?” и четырьмя вариантами ответа:

A. Из религиозных соображений.

Б. Из-за денег.

B. Потому что я неудачник.

Г. Из-за несчастной любви.

Генри выбрал Б – в шутку, конечно. Его семье принадлежит половина Лестершира. А я? Я – гибрид В и Г. И еще мне всегда хотелось делать добро.

Летом 1985 года, когда я еще жила в Лондоне, я влюбилась. Влюбиться для женщины – катастрофа, хуже некуда. Оливера – объекта своих неистовых мечтаний – я встретила на гала-концерте в Королевском Альберт-холле. Исполняли “Gloria” Вивальди, присутствовала принцесса Кентская. Я тогда работала рекламным агентом в издательстве “Гинсберг и Финк”, носила короткие юбки и прозрачные черные колготки, на совещаниях сидела нога на ногу и вовсю расхваливала достоинства каких-то людей, которые меня совершенно не интересовали. Забавно: когда тебе двадцать пять, ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез и не относились бы к тебе только как к сексуальному объекту. В тридцать пять замечаешь, что тебя воспринимают всерьез, но обеспокоена тем, что сексуальным объектом уже не являешься.

Директор нашей компании, сэр Уильям Гинсберг, любил устраивать маленькие вечера и приглашать талантливых людей и знаменитостей. Но при этом всегда держал в секрете список приглашенных. Для плохо осведомленных личностей вроде меня присутствие на таких вечерах было сущим кошмаром. Я все время боялась подойти к кому-нибудь и спросить, чем они занимаются. Вдруг окажется, что передо мной автор “Любви во время чумы” или солист “Бич Бойз”?

Я была дома у сэра Уильяма три раза. Но он все равно не вспомнил бы, кто я такая. Кроме меня в издательстве работали еще несколько молоденьких девушек, и он всегда приглашал то одну, то другую, чтобы мы веселили гостей. Мне нравилось общаться с творческими, интересными людьми. На весь вечер я погружалась в состояние благоговейного трепета и очень редко раскрывала рот. Но мне хотелось стать такой же, как они. Концерт Вивальди обещал стать самым грандиозным вечером, на который меня приглашали, и, естественно, я волновалась.

Перед концертом сэр Уильям организовал небольшой прием: аперитивы для ста человек в одном из залов Альберт-холла. За счет компании забронировали пятнадцать лож; после концерта планировалось устроить торжественный ужин для дюжины избранных. Простые смертные вроде меня, естественно, могли расслабиться.

Я нарочно опоздала, тщательно изучила свое отражение в зеркале дамской комнаты и по длинному красному коридору направилась к залу Элгара. Служитель в униформе нашел в списке мое имя и распахнул дверь из темного дерева. В глаза ударил яркий свет. Золотой зал весь светился, гости в смокингах и вечерних платьях спускались по декоративной лестнице или стояли наверху, облокотившись на позолоченные перила. На потолке сквозь тонкую завесу дыма поблескивали хрустальные светильники.

Я была заворожена. Будто все гости программы “Звезды шоу-бизнеса” собрались в одной комнате: Фрэнк Бруно, Джеффри Арчер, Аннека Раис, Нил Киннок, Терри Воган, Мелвин Брэгг, Кейт Эди, Ку Старк, Боб Гелдоф, Найджел Кеннеди, Ричард Брэн-сон. В панике я пыталась отыскать хоть кого-нибудь из нашего офиса, но безуспешно. Странно находиться в комнате, полной знаменитостей, – ты знаешь, кто они, но никто не знает, кто ты. Я направилась к столу с аперитивами, по пути улавливая обрывки разговора.

– Честно говоря, эту историю никак не забудут...

– Понимаешь, проблема Мелвина в том...

– Джером, у тебя есть мобильник?

– Мне всегда казалось, что он слишком много на себя берет...

– У меня большие неприятности с “Тоской”...

– ...проблема Мелвина в том, что он не старается...

– Джером...

Кто-то взял меня под локоть.

– Ммммм! Самая очаровательная девушка на свете. Дорогая, ты выглядишь божественно. Мое сердце разбито, точно говорю. Абсолютно уверен. Поцелуй же меня, моя дорогая, поцелуй.

Это был Динсдейл Уорбертон, драматург, один из моих самых важных клиентов. Ветеран английской сцены. Недавно он порадовал нас своими мемуарами. У Динсдейл а всегда было встревоженное выражение лица. Он был со странностями, но ко мне всегда относился по-доброму.

– Чмок, чмок. Но что это такое, дорогая? – Брови Динсдейла почти сошлись на переносице от ужаса. – Где твой бокал? Надо срочно налить тебе выпить. Срочно налейте ей выпить!

Тут что-то за моей спиной привлекло его внимание.

– О! Самый очаровательный мужчина на свете. Дорогой мой, дорогой! Ты выглядишь божественно. Вчера ты был просто неподражаем. Неописуемо остроумен и хорош.

Это и был Оливер Марчант, редактор и ведущий программы “Фокус” – популярной и актуальной передачи об искусстве на четвертом канале. Его репутация разрушителя сердец – причем в число его жертв попадали женщины, которые дружат с мозгами, – была всем давно известна. Но тогда я и представить себе не могла, как разрушительно закончится все это для меня. Динсдейл обратился ко мне:

– Ты знакома с этим неотразимым мужчиной, дорогая? Ты знаешь Оливера Марчанта?

Я запаниковала. Он же знаменитость, в конце концов. И что мне отвечать? Да, я видела его по телеку? Нет... никогда о таком не слышала?

– Да... то есть нет. Извините... кошмар.

Оливер взял меня за руку.

– А это...

– Ах! Самая очаровательная девушка на свете, мой дорогой, богиня.

– Понимаю, но у богини есть имя, Динсдейл? На минуту Динсдейл растерялся. Я была в шоке: он забыл, как меня зовут. Мы работали вместе каждый день в течение почти двух месяцев.

– Рози Ричардсон, – извиняющимся тоном произнесла я.

– Очень рад... Рози Ричардсон, – ответил Оливер.

Высокий, худощавый, темноволосый... На нем был темно-синий костюм и обычный галстук – не галстук-бабочка, – завязанный свободно. Я очень точно помню, как его темные волосы опускались на воротник, а на подбородке была едва заметная щетина.

– Рози, дорогая. Я немедленно принесу тебе выпить. Уже бегу. Ты уже в обморок падаешь от жажды, – выпалил Динсдейл и с виноватым видом поспешил к бару.

Я повернулась к Оливеру. Он разговаривал с седовласым диктором новостей. Рядом с диктором стояла его пятнадцатилетняя дочь.

– Как дела, Оливер? – диктор похлопал Оливера по плечу.

– Дерьмово как всегда, тебе ли не знать. Как дела, Сара?

Оливер – само обаяние – стал разговаривать с девушкой, смутив ее еще сильнее, чем меня. Глянул ей через плечо и улыбнулся мне, будто хотел сказать: “Подожди”.

– Пока, Сара, – мило попрощался Оливер. – Удачи на экзаменах. – Он помахал ей рукой.

Девушка с отцом отошли на приличное расстояние.

– Грязная сука, – чуть слышно произнес Оливер, глядя на удаляющуюся малолетку. – Так и лезет ко мне. – Я засмеялась. – Ну как, тебе весело?

– Немного странно, честно говоря, – призналась я. – Я никогда еще не видела столько знаменитостей сразу, в одной комнате. Кажется, тут все друг друга знают. Как в закрытом клубе. Они действительно все знакомы?

– Да. Раньше я думал, что знаменитости – это что-то вроде новой аристократии, но ты абсолютно права. Это закрытый клуб. Клуб Знаменитых. Вместо вступительного взноса надо, чтобы каждая шлюха знала тебя в лицо. – Оливер с пренебрежением оглядел зал.

– Нет, нет, ты прав, это и есть новая аристократия, – поддержала его я. – Раньше наследовали поместья и охотничьи угодья, теперь – славу. Вспомни Джулиана Леннона, Кифера Сазерленда.

– А вместо охоты на куропаток мы развлекаемся премьерами и церемониями вручения “Оскара”? Но мне все-таки кажется, что это больше похоже на закрытый клуб со своими правилами. Нужно соблюдать иерархию. Менее знаменитым нельзя приближаться к настоящим знаменитостям.

В этот момент, опровергая его теорию, к нам подошла леди Хилари Гинсберг, жена сэра Уильяма.

– Оливер, я так рада тебя видеть. Как там Лорка? Оливер растерялся всего на мгновение. Он не понял, кто она такая.

– Хилари Гинсберг. Как хорошо, что ты смог вырваться, – поспешно произнесла она, повернувшись ко мне спиной, тем самым исключив меня из разговора. – Ты знаком с Мартином?

Любовь леди Хилари к знаменитостям была чем-то вроде хронического заболевания. Я видела, как она составляет списки приглашенных. У нее есть что-то вроде собственного индекса Доу Джонса, только для определения степени знаменитости. Художники, актеры, журналисты расположены в порядке убывания или возрастания – в зависимости от веяний моды, таланта или просто желания выставить себя напоказ. Так вот, всю жизнь леди Хилари меряет этим индексом. Я не раз слышала, как она безо всякой иронии объясняла, почему нельзя не пригласить того или иного человека. Даже ее самые близкие подруги удостаиваются чести посетить один из приемов сэра Уильяма, если их котировки по индексу ползут вверх; в противном случае приходится довольствоваться обедом наедине с леди Хилари.

Оливер излагал теорию закрытого клуба известному писателю, которому его представила леди Хилари. Дрожа от волнения, я заметила, что к ним присоединился Ноэль Эдмондс и журналист Дэмиен Глит, более известный как Дэмиен Глист.

– Если поместить двух знаменитостей в комнату, где полно обычных людей, в конце концов они начнут общаться друг с другом – разумеется, только если более знаменитый первым подойдет к менее знаменитому, – разошелся Оливер. К тому моменту вся компания уже покатывалась со смеху. – Мартин, ты же звезда, ты должен знать. – Тут Оливер повернулся ко мне и стал пристально смотреть мне в глаза.

– О господи, какая замечательная идея! Может, напишешь статью для нашего журнала? – спросил Дэмиен Глист.

Оливера спас звонок, возвестивший о начале представления. Появился сэр Уильям и поднял шум, напугав всех.

– Давайте, давайте, ради бога, мы очень, очень опаздываем, пропустим вступление. – Схватив Оливера и писателя за локти, он поволок их в ложи, оставив леди Хилари стоять с таким видом, будто она только что высидела яйцо и разбила его.

Я потащилась было за ними, но тут появился Динсдейл с моим аперитивом.

– Дорогая, прости меня, прости! Я в агонии, я в шоке. Я отвратительный старый дурак, у меня дырявая голова.

Какой милый старичок!

– Не убивайтесь, ничего страшного, – ответила я.

Выяснилось, что Оливера посадили прямо позади меня. Весь концерт я провела в состоянии практически невыносимого сексуального возбуждения. Мне казалось, что я ощущаю сзади его дыхание на своем теле – я была в платье с открытой спиной. А когда он случайно задел меня рукой, я чуть не испытала оргазм.

Когда музыка закончилась и стихли аплодисменты, я не осмелилась обернуться и взглянуть на него. Я так и стояла в ложе, ждала, пока все выйдут, изучала пустеющий Альберт-холл и пыталась успокоиться. Потом я услышала, как кто-то спускается по ступенькам позади меня. Это был он. Он наклонился и поцеловал меня в шею. По крайней мере я надеялась, что это был он.

– Извини, – пробормотал Оливер, – я не мог удержаться.

Я взглянула на него через плечо, подняв бровь.

– Я бы сейчас съел пиццу, – прошептал он. – Ты можешь превратиться в пиццу?

– Я не хочу, чтобы меня съели.

– Тебя я не съем... хотя попробовать не откажусь. Так и началось это безумие, одержимость, цепь событий, которые обходными путями, медленно, но верно привели меня в глиняную хижину в самом сердце Африки. Некоторые местные жители – особенно когда голодают – смотрят на добровольцев как на святых. На самом деле мне захотелось поехать в Африку по одной причине – я влюбилась. Вот такая из меня святая, если хотите знать. Если бы в тот вечер Оливер пригласил меня на свидание, я бы, наверное, никогда и не услышала о Намбуле. Но нас прервал сэр Уильям.

– Оливер, Оливер, ты где пропадаешь? Давай, давай, все уже собрались!

Естественно, меня мой босс проигнорировал. Оливер грациозно покинул ложу, а мне пришлось смириться с тем фактом, что он отправился на ужин для избранных, даже не спросив мой номер телефона.

Всю следующую неделю после концерта Вивальди я пребывала в состоянии сексуального перевозбуждения. Я была уверена, что Оливер уже выяснил, кто я такая, и с минуты на минуту позвонит. Зачем ему тогда было целовать меня в шею? Если бы он не был заинтересован, то вряд ли стал бы это делать. У меня появились навязчивые фантазии. Самая любимая – как меня приглашают на деловую встречу в его офис, вместе с другими. В конце встречи все уходят, и он просит меня остаться... закрывает дверь, прижимает меня к стене и целует, засовывая мне в рот свой язык, – короче, по всем правилам.

В другой фантазии он наконец приглашает меня в бар. В конце вечера мы прощаемся на улице. Он наклоняется и целует меня с языком, как тогда, в офисе. Потом он идет к моей машине, открывает дверцу водителя и заталкивает меня внутрь. Я сбита с толку, обижена. Но тут оказывается, что он подошел к машине с другой стороны и сел рядом.

– Езжай, – говорит он, застегивая ремень безопасности.

– Куда? – неуверенно спрашиваю я.

– К тебе домой, – хрипло рычит он.

– Но... но... – я пытаюсь протестовать.

– Послушай, я – солидный мужчина. Мне не пристало стоять на улице с эрекцией. Езжай.

Но Оливер так и не позвонил. Так и не позвонил! Я призвала на помощь все свое воображение, чтобы найти способ с ним связаться. Неестественно часто стала назначать встречи подруге, которая работала с ним четыре года назад. Смотрела “Фокус” три раза в неделю. Позвонила в пресс-центр “Фокуса” и попросила программу на ближайшие три месяца, пытаясь отыскать что-то, хотя бы отдаленно связанное с одним из наших авторов. Начала ходить на выставки по воскресеньям. Читать невыносимо скучные статьи о художниках из Восточной Европы, работающих аэрографом. Безуспешно. Награды в виде сексуального удовлетворения не последовало.

Глава 2

Я лежу на постели обнаженная, под тонкой простыней. Тело у меня – роскошное, идеальное, гладкое как шелк. Оливер встает на колени перед кроватью и медленно стягивает простыню. Смотрит на меня. Прикасается к моим грудям, словно это редкие хрупкие артефакты, с наслаждением проводит ладонью по моему животу. Я задерживаю дыхание.

– Боже мой, Рози, – шепчет он. – Я так хочу тебя трахнуть.

Распахнулась дверь, и в кабинет ворвалась Гермиона Халлет-Макуильям.

– Меморандум готов? Сэр Уильям спрашивает, где он.

Гермиона, девушка из приличной семьи, хорошими манерами не отличалась.

– Почти готов, Гермиона, – громко проговорила я и снова уставилась в монитор.

– Чем ты занималась? – спросила она. – Я же тебе еще час назад сказала. – Гермиона сняла трубку и набрала номер. – Кандида? Привет! Я. Слушай, поедешь на уикенд в Ларкфилд? Потрясающе! Офелия тоже поедет, и Геро, и Перпетуя. Думаю, там круто. Да. Согласна. Нет, ты права. Ладно, передавай Лукреции привет. Пока.

Не удивлюсь, если скоро она будет говорить по телефону с человеком по имени Вельзевул.

Вдруг мне стало так хорошо... Я стала какой-то мягкой и светящейся, будто меня окутала голубая дымка. Мы с Оливером сидим за столом у меня на кухне, сквозь шторы просачивается солнечный свет. Мы завтракаем после первой ночи, проведенной вместе.

– Люди такие разные, правда, Оливер? – спрашиваю я.

– Что, дорогая?

– Взять, к примеру, меня. Мне нравится есть на завтрак горячий пирог со смородиной. Тебе нравятся мюсли, или омлет с копченым лососем, или рогалики с разными сырами, – при этом я открываю свой безупречный холодильник, наполненный различными соблазнительными вкусностями.

– Розмари! – Гермиона в ярости уставилась на меня. – Сколько раз можно просить? Мне нужен меморандум сэра Уильяма!

Я повернулась к монитору, чувствуя на себе взгляд Гермионы, и начала перепечатывать написанный от руки меморандум. Еще одна безумная попытка сэра Уильяма продвинуться вверх по индексу.

23 июля 1985

Сотрудникам рекламного отдела

От сэра Уильяма Гинсберга

Общественная позиция компании

Наша компания и я как директор компании пытаемся повысить осведомленность общественности в вопросах социально полезных действий.

В свете недавнего рок-концерта в помощь голодающим Африки Гинсберг и Финк тоже решили внести свой вклад.

Внезапно в моем мозгу стали появляться первые проблески гениальной мысли. Вздрогнув от снизошедшего на меня озарения, я схватила список ближайших программ “Фокуса”, лежавший поверх горы бумаг на моем столе, пробежала его глазами. И нашла то, что нужно.

Программа 25: Вслед зарок-концертами в помощь голодающим в Африке “Фокус” расследует новый феномен – благотворительность и поп-культура – и рассматривает вклад представителей различных сфер искусства в дело помощи голодающим Эфиопии.

Можно устроить, чтобы сэра Уильяма пригласили на эту программу. Хотя, очевидно, придется долго обсуждать это с продюсерами.

– Книги, – сэр Уильям ударил кулаком по большому столу красного дерева, – прекрасная идея. Мы отвезем им книги. Сбросим с вертолета. Представляете: книги, падающие с воздуха? Перевяжем поплотнее и сбросим. Отличная тема для программы.

– Вам не кажется, что жители Эфиопии предпочли бы в качестве гуманитарной помощи еду? – спросила я.

– Нет, нет, нет. Книги. То что надо. Да каждый дурак, который летит туда с благотворительной миссией, привозит еду. Люди же должны что-то читать, пока ждут свою гуманитарную помощь.

– На самом деле эта задумка с книгами очень интересна... хотя, конечно, еды им не хватает в первую очередь. – Эамонн Солт, агент по связям с прессой благотворительной организации “Содействие”, пощипывает бородку. Сэр Уильям тоже начал пощипывать свою.

– Вы серьезно? – спросила я.

– Да, разумеется. Мы пытаемся бороться с дегуманизацией туземцев в западной прессе, – сообщил Эамонн бесцветным, монотонным голосом. – Нужно показать, что среди африканцев есть образованные люди, создать образ умного африканца, стремящегося к знаниям, вытеснить созданный прессой миф, будто туземцы – что-то вроде голодающих обезьян. Ваша идея может оказаться очень полезной, она способна повлиять на общественное сознание, хотя многие мои коллеги со мной не согласятся. Разный образ мышления. Хотя, естественно, общественность будет в ярости. Наверняка вам знакомы эти доводы: напрасная трата ресурсов, мода на благотворительность...

– Чудесно! Доводы. Книги. Тема как раз для “Фокуса”, – сказал сэр Уильям.

– Но разве эфиопы смогут читать книги на английском?

– Не забывайте, вся Сахель голодает. Лучше всего сбросить книги над поселениями на границе Абути и Намбулы. У некоторых беженцев из Кефти прекрасное образование. В Кефти превосходная система образования, по английскому принципу, – сказал Эамонн.

– Где расположена Кефти? – спросила я.

– Это повстанческая провинция Абути, на границе с Намбулой, в Северной Африке. Кровавая война за независимость от марксистского режима Абути длится в Кефти уже двадцать пять лет. Высокоразвитая культура. Кефтианцы больше других пострадали от голода – благотворительные организации не имеют права предоставлять им гуманитарную помощь из-за войны и по причинам дипломатического характера. В настоящее время через границу с Намбулой хлынул огромный поток беженцев из Кефти. Все они тяжело страдают от недоедания.

– Может, отвезем и еду, и книги? – предложила я.

– Прекрасная мысль, – согласился сэр Уильям. – Первый класс. Молодец, девочка!

С непривычным для себя рвением я начала организовывать гуманитарную помощь, искать нераспроданные тиражи книг, просматривать спонсируемые рейсы. Я позвонила в “Фокус” и назначила встречу с Оливером Марчантом на следующей неделе. На встрече должны были присутствовать сэр Уильям и я. Я грезила Африкой. Перед глазами проносились образы – племена, тамтамы, ритуальные костры и львы. Я думала о Бобе Гелдофе. Думала о цели и смысле жизни. О добровольцах, которых представляла себе как людей с горячим сердцем, бедных, готовых пожертвовать собой ради спасения благодарных туземцев. Но чаще всего я думала об Оливере.

Глава 3

– Кто взял мой “Кит-Кат”?

Генри стоял у столовой и возмущенно озирался по сторонам. Мы закончили завтрак и бесцельно бродили по поселению, собираясь отправиться в лагерь. Сиан поспешила успокоить Генри.

– Мой последний “Кит-Кат”, хрустящий, шоколадный... Я оставил его в холодильнике, и кто-то его упер.

Сиан разговаривала с Генри тихим, вкрадчивым голоском.

– Генри, ты не только идиот, а еще и слепой! – прокричала я. – Твой “Кит-Кат” там, где антибиотики. Иди, проверь еще раз.

– Динь-дон! – он обернулся и многозначительно поднял брови. – Обожаю, когда ты сердишься. – И поплелся обратно в столовую. Сиан поспешила за ним.

Солнце уже обжигало. Над хижинами поднимался дым; по тропинкам через равнину медленно двигались одинокие фигуры: мальчик с ослом, везущим два пузатых кожаных мешка с водой; женщина, несущая на голове вязанку дров; мужчина в белой джеллабе с палкой на плечах – идет, свесив руки по обе стороны палки. Через несколько часов солнечный свет станет ослепительно белым, жара начнет вызывать клаустрофобию. Будет казаться, будто ты вот-вот задохнешься и перестанешь дышать. Послышались шаги по гравию – это Бетти.

– Извини, что с самого утра начинаю тебя беспокоить, – сказала она. – Хотя... – она широко раскрыла глаза и показала мне циферблат своих часов, – уже шесть часов. Я хотела поговорить кое о чем.

Бетти – толстушка под шестьдесят. И я сразу поняла, о чем она хочет поговорить. О Генри и Сиан. Она не станет говорить прямо. Не скажет: “Не позволяй своему ассистенту спать с медсестрами”. Вместо этого она поведает страшную историю о ком-то, чьего имени я в жизни не слышала, кто когда-то работал в лагере беженцев в Занзибаре или, скажем, в Чаде. Тот человек – ну надо же! – не следил за нравственностью и допустил, чтобы ассистенты спали с медсестрами, и угадайте, что произошло? Случилась эпидемия СПИДа, землетрясение, или их всех накрыло волной цунами... но с тех пор они решили, что каждый должен спать в своей отдельной глиняной хижине.

– Может, потом поговорим? – сказала я, вдруг вспомнив, что все еще сжимаю в руке зубную щетку. Подняла щетку, чтобы Бетти видела. – Я хочу почистить зубы.

Я почистила зубы и направилась по дорожке к своей хижине. Мне предстоял тяжелый день. В нашем лагере я была администратором, занималась организационными вопросами для “Содействия” – благотворительной организации, на которую все мы работали. В Сафиле я прожила уже больше четырех лет. Первые два года – в качестве ассистента администратора, а потом меня повысили, к нам присоединился Генри и стал моим ассистентом. В мои обязанности входило следить за поставками еды, лекарств и медицинского оборудования; за состоянием машин, питьевой воды, пищи и – самое сложное – следить за персоналом. Это отнимало больше всего времени.

Я открыла дверь, которая представляла из себя кусок рифленого железа, и вошла в хижину – мой дом в Сафиле. Крытый соломой домик из дерева и глины диаметром примерно двадцать футов, земляной пол покрыт тростниковыми циновками. Повсюду стоял запах пыли. У меня была железная кровать с москитной сеткой, стол, полки для книг и документов, два металлических кресла с отвратительными резиновыми подушками в цветочек и пластиковый кофейный столик. Все было покрыто слоем песка. Песок забивался между зубов, в уши, в карманы, в белье. Мне нравилась моя хижина – думаю, прежде всего потому, что здесь я могла остаться в одиночестве.

Но, видно, не сегодня. Через две минуты в дверь неуверенно поскреблись, и появилась голова Бетти. Она понимающе улыбнулась. Вошла без спросу, обняла меня и плюхнулась на кровать. На потолке слышалось какое-то копошение – потолком служила большая полотняная простыня, натянутая, чтобы ловить крупных насекомых, которые иначе падали бы прямо на голову.

– Здравствуйте, маленькие друзья, – сказала Бетти, посмотрев наверх.

Нет, только не это. С самого утра меня не оставляют в покое.

– Я вижу, что ты нервничаешь, Рози. И понимаю почему.

Ну вот, подумала я, сейчас заведет свою волынку. Про Генри и Сиан.

– То же самое было в семьдесят четвертом году, когда Джуди Эллиот была администратором в Ми-кабеле. К ним поступило несколько беженцев в очень плохом состоянии. Она сообщила в главный офис и попросила прислать дополнительных сотрудников и запасы лекарств и продуктов. Но ее лишь отчитали, сказали, что она преувеличивает. Через два месяца беженцы хлынули потоком – в разгар эпидемии умирало по сто человек в день, и, естественно, не хватало рабочих рук, не хватало оборудования.

Значит, Генри и Сиан ни при чем. Дело в саранче.

– Что ты слышала? Думаешь, стоит им верить? За те четыре года, что я прожила в Сафиле, мы наслушались рассказов о грозящих эпидемиях. Послушать беженцев, так толпы больных холерой, менингитом, элефантиазом и еще бог знает чем вот-вот перейдут границу, заражая всё на своем пути. Но никогда, ни разу за все время моего пребывания в Сафиле ничего подобного не случилось. Мы даже начали подозревать, что беженцы специально выдумывают эти страшилки, чтобы получить больше еды.

Бетти обиженно покачала головой.

– Не думай, что я пытаюсь учить тебя жизни, Рози. Ты прекрасно справляешься со своей работой. Ты знаешь, как я восхищаюсь всем, что ты делаешь. Но мы всегда должны слушать, что говорят африканцы. Прислушиваться к голосу Африки.

Внезапно мне захотелось укусить Бетти или начать мутузить ее по лицу, долго, как боксерскую грушу.

– Я тоже встревожена, Бетти, но мы не можем поднять тревогу просто так. У нас нет конкретных сведений. Ты знаешь что-нибудь, чего не знаю я?

– Эти люди, туземцы, они наш барометр, понимаешь? И Зубы Ветра – так их называют африканцы, – она сделала паузу для создания эффекта, – Зубы Ветра приходят неожиданно. Они могут лететь весь день без остановки, покрывая тысячи и тысячи миль.

– Знаю, то же самое я слышала вчера в лагере, когда раздавали еду. Что-нибудь еще ты знаешь?

– В пятьдесят восьмом году, когда Мэвис Эндерби работала в лагере в Эфиопии, нашествие саранчи погубило столько зерна, что можно было прокормить миллион человек в течение года. Конечно, больше всего меня волнует урожай, Линде я уже говорила. Представь – на многие мили небо становится черным от саранчи, будто покрытым копотью, солнца не видно.

– Я знаю, – сказала я намного громче, чем следовало, и зря – меньше всего мне хотелось злить Бетти. – Ты что-нибудь еще слышала?

– В день они съедают столько же, сколько весят, ты знала? Скоро сбор урожая, такой кошмар, и они передвигаются так быстро – целые тучи саранчи...

Этим утром мне предстояло так много сделать. Надо просто выставить ее, подумала я.

– Спасибо, Бетти, – сказала я. – Большое спасибо за помощь. Очень тревожные новости, но ты же знаешь... вместе справимся... Мне действительно нужно идти, спасибо, что зашла.

Это сработало. Замечательно. Бетти восприняла мои слова как намек, закатила глаза с показным смущением и бросилась ко мне обниматься.

– Ладно, нужно поторопиться в лагерь, если мы хотим успеть вернуться и встретить нового доктора, – сказала она, еще раз обняла меня и ушла.

Сегодня должен был приехать новый врач, американец. Бетти уезжала через три недели, и его вызвали на замену. Мы собирались устроить праздничный обед в его честь. По рассказам, одна из наших медсестер, Линда, работала с ним в Чаде два года назад. Но сама она скрытничала на этот счет и молчала как рыба. Хотя и так было ясно, что она с ним переписывалась. Линда заливалась краской каждый раз, когда мы говорили, где будет спать наш новый доктор. Я надеялась, что он окажется нормальным. Мы жили чем-то вроде очень тесной общины, уже давно притерлись друг к другу. Новый человек легко мог бы нарушить равновесие.

Я села на кровать и стала думать о том, что сказала Бетти. Несмотря на то что меня в ней многое раздражало, она была хорошим врачом и давно работала в Африке – судя по ее рассказам, чуть ли не с начала прошлого века. Слухи слухами, но если логично рассуждать – выводы неутешительные. Впервые за несколько лет в Кефти прошли дожди. В Африке, по жестокой иронии, сильные дожди после засухи создают идеальные условия для размножения саранчи. И полчища саранчи действительно могли передвигаться с огромной скоростью. Нашествие саранчи в период сбора урожая – хуже, чем война. Беженцы хлыну т моментально, в несметных количествах.

Я встала, взяла папку и стала просматривать документы. Мы пытались установить в Кефти систему раннего оповещения, но безуспешно – въезд в Кефти был строго запрещен. Запрещен организацией “Содействие”, так как Кефти – зона военных действий, и намбульским правительством, так как они не хотели проблем с правительством Абути, а Кефти воевала с Абути. Вся информация, которой мы располагали, была в этой папке. Графики цен на зерно на приграничных рынках, диаграммы роста и веса детей, документы, фиксирующие переход через границу. Я уже просматривала папку два дня назад и не обнаружила ничего из ряда вон выходящего. Просто хотела еще раз убедиться.

Мне нужно было быстро принять решение, потому что в одиннадцать часов Малькольм должен был привезти нового доктора. Малькольм тоже работал в “Содействии” – единственный патрульный полицейский на всю Намбулу. Он был немного заторможенным, но раз уж мы собирались поднять тревогу, приезд Малькольма как раз кстати. Я решила спуститься к лагерю и поговорить с Мухаммедом Махмудом. Он подскажет, что делать. Меня охватила паника. Я выпила воды и попыталась успокоиться. Выйдя на улицу, под обжигающие лучи белого солнца, я заметила, что Генри и Сиан воркуют у ее хижины. Он потрепал ее за подбородок, как кошку. Она заметила, что я наблюдаю за ними, покраснела и метнулась в хижину. Генри поднял брови и высокомерно усмехнулся.

– Генри Монтег, – строго проговорила я, – иди в свою хижину.

Он улыбнулся как ни в чем не бывало. Улыбка Генри не помещалась у него на лице – довольная улыбочка сынка богатых родителей. Даже здесь он умудрялся выглядеть элегантно. На глаза падала челка – такие были в моде как раз два года назад, когда он в последний раз был в Южном Кенсингтоне. Я все время пыталась заставить его заколоть ее заколкой.

– С тобой я позже поговорю, – сказала я. – Возьми два контейнера – они стоят рядом со столовой – и поставь в “тойоту”. Я поеду в лагерь, вернусь к приезду Малькольма.

– Хелло-о! Динь! Дон! Мисс Эффективность! – сказал Генри и обнял меня одной рукой, не проявляя ни капли уважения. Нет смысла говорить с ним о Сиан, по крайней мере сейчас, когда он ведет себя как веселый щенок, отряхивающийся после купания. Любая критика с моей стороны и просьбы проявить осторожность будут встречены кучей брызг и звонким восторженным тявканьем.

Мы сели в пикап и всю дорогу дружелюбно молчали. Я решила ничего не говорить Генри о саранче, пока не поговорю с Мухаммедом. Мухаммед Махмуд не был общепризнанным лидером в лагере, но он был умнее других, включая нас. В любом случае поговорить нам с Генри все равно не удалось бы. Вождение автомобиля в Африке требует полной концентрации, даже если ты не за рулем. Трясет и болтает, будто ты оказалась в стиральной машине, и необходимо то расслаблять, то напрягать тело, чтобы вовремя отреагировать, когда тебя подбросит на сиденье и ударит головой о крышу.

– У тебя лифчик не лопнет? – заорал Генри. Он так остроумно шутил каждый раз, но все время делал вид, будто это только что пришло ему в голову.

Дорога в лагерь вела по песчаному серпантину над крутым обрывом. Вдали показались хижины, белая пластиковая дуга больницы, квадратные, обитые тростником домишки, в которых располагались клиника, столовая, рынок, школа. За последние четыре года беженцы забыли, что такое нищета и страдания, и стали жить спокойно. И мы тоже. Но чтобы сохранять спокойствие, приходилось прилатать немалые усилия. Мы многому научились друг у друга – экс-патриоты и беженцы. Это было взаимовыгодное существование. Ночью мы ходили на их празднества, слушали тамтамы и сидели у ритуальных костров. Перед нами оживала Африка наших детских фантазий. Мы давали им лекарства, пишу и знания о медицине, которые были им необходимы. Катались на лодках по реке, играли с их детьми, чувствовали себя отчаянно смелыми. Беженцам нравилась наша энергия и наивный восторг оттого, что мы в Африке. “Мы прошли по туннелю отчаяния и поняли, что можем не только жить, но и танцевать”, – однажды сказал Мухаммед. Он всегда говорил будто стихами, и иногда меня это раздражало. Мы вместе пережили кризис и теперь были счастливы. Но беженцы полностью зависели от поставок продовольствия с Запада. Это делало их уязвимыми.

– Черт! – выругался Генри. Двое мальчишек пробежали прямо перед “тойотой”, играя в цыплят. Им было запрещено это делать.

Мы выехали на равнину и оказались на основной территории лагеря. За машиной бежали ребятишки, махали руками и выкрикивали: “Хавадга!” – белые.

Я распахнула дверь и выпрыгнула из машины. Жар ударил прямо в лицо – как из открытой духовки. Нас окружили дети. Милые, забавные малыши – те, кто посмелее, бегали кругами, кричали и смеялись; застенчивые стояли в сторонке, как стоят все дети – спрятав одну ногу за другую, потирая кулачками глаза и положив большой палец в рот, – медицинские работники уже пять лет безуспешно пытались внушить им, что так делать нельзя. У двоих мальчиков были солнечные очки из соломы – вроде наших очков. Я наклонилась и примерила их.

Все завизжали со смеху, будто я сделала что-то очень забавное.

Обычно мы обедали в двенадцать, но сегодня я попросила всех собраться в столовой в одиннадцать тридцать, чтобы поприветствовать Малькольма и нового доктора и пообедать. В десять пятнадцать я закончила все дела и уже хотела пойти поговорить с Мухаммедом, как прибежала Сиан. Один из пациентов в глазной лечебнице стал требовать, чтобы ему заплатили пять намбульских су, и только тогда он позволит осмотреть свои веки. Кто-то сказал ему, что в Вад-Даназене – большом лагере в пятидесяти милях отсюда – пациентам платят пять су за осмотр век.

– Теперь они все говорят, что здесь должно быть то же самое, – в отчаянии проговорила Сиан.

– Типично для Вад-Деназена, – сказала я. Итальянские волонтеры ужасно ленивы и слишком эмоциональны. Французы еще ничего, итальянцы куда хуже.

– Что мне делать? Ужасно – мы пытаемся им помочь, а они просят денег...

– Скажи им, что, если они не позволят себя осмотреть, ты не сможешь поставить диагноз и они ослепнут. И умрут, – ответила я. – Страшной смертью.

– Я не могу такое сказать, – глаза у Сиан округлились.

– Надо быть твердой, Сиан, – сказала я. – Они и не думают, что ты им заплатишь. Просто решили проверить на всякий случай.

– Но это ужасно...

– Они тоже люди. Ты бы сделала то же самое, если бы тебе нужны были деньги.

Я посмотрела на ее встревоженное лицо. Нет, Сиан ничего подобного не сделала бы... О господи!

Я вспомнила, как тяжело было мне, когда я только приехала. Реальность оказалась хуже пощечины. Мне захотелось остаться и поговорить с Сиан, но не было времени.

Прибежали из больницы, где кому-то срочно понадобился физраствор. Почему-то оказалось, что все наши запасы заперты в другом джипе, а ключ был только у Шарон. Шарон родом из Бирмингема, толстая, к жизни относится скептически. Когда я приехала в Сафилу первый раз, она уже была здесь. Беженцы от нее без ума. Я побежала по дорожке разыскивать Шарон, поглядывая на часы, но тут услышала голос за своей спиной: “Ро-ззи-и”. Это был Либен Али. Он стоял под деревцем, держа на руках Хазави, и улыбался мне – теплой, ласковой улыбкой. Я ощутила укол раздражения и разозлилась на себя. Мне нравился Либен Али, но он никогда никуда не торопился и вообще не знал, что это такое. Когда я впервые увидела его – это было еще во времена сильной эпидемии – он сидел со стариками и держал на руках свою малышку. Поэтому я и обратила на него внимание – он так нежно поглаживал ее по щеке и волосам. Потом я узнала, что все его дети – у него их было шестеро – и внуки, кроме Хазави, умерли. Вот почему он никогда не отпускал ее от себя. Я присела на корточки рядом с ним и пожала ему руку, потрепала Хазави за щечку и похвалила ее нежную кожу. Потом полюбовалась ее длинными ресничками и похвалила их. Повернув запястье так, чтобы был виден циферблат часов, я увидела, что очень, очень опаздываю. Ну и ладно.

Я еще долго искала Шарон. Когда наконец нашла, оказалось, что она не может пойти со мной, потому что как раз вытаскивает подкожного червя из чьей-то ноги.

– Я не могу остановиться, – сказала она. – Только что поддела эту тварь на спичку.

Я наблюдала, как она очень медленно наматывает на спичку желтого, похожего на веревку червя и вытягивает его из-под кожи.

– Смотри, какой длинный, – обратилась она к женщине. Та с гордостью улыбнулась.

Шарон продолжала осторожно наматывать червя своими толстыми пальцами, пока, наконец, он не вышел весь и извиваясь повис на спичке.

– Возьми, – она протянула червя женщине. – Пожаришь с маслом и чечевицей. – Шарон сделала вид, будто ест что-то очень вкусное, и женщина засмеялась.

– Думаешь, между Линдой и этим доктором что-то есть? – спросила Шарон. Мы бежали к машинам. – Она с ним трахается или что?

– Откуда я знаю, – ответила я.

– Сама молчит как утопленник, – сказала Шарон.

– Да уж, – ответила я. – Нам она ничего не говорит.

По дороге к хижине Мухаммеда за мной снова увязались дети. Большинство из них были обриты наголо, лишь на макушке торчал маленький хохолок. Хохолки у всех были разной формы, сверху это смотрелось забавно. Я завернула за угол и увидела Мухаммеда – он стоял у входа в хижину.

Дети убежали. Мухаммед был красивым мужчиной с огромной копной курчавых черных волос, которые стояли вертикально, как у Кеннета Конда. На нем была ослепительно белая джеллаба.

– Рози, – сказал он, – ты сегодня хорошо потрудилась. Решила увеличить продуктивность?

Мы зашли в его прохладное жилище, и я вздохнула с облегчением, оказавшись в тишине. Большинство беженцев жили в простых хижинах, но Мухаммед каким-то образом раздобыл материалы и землю и построил просторный, красивый дом. Он был похож на нашу столовую – продолговатое здание с тростниковыми стенами, пропускающими ветерок. Кое-где сквозь щели проникал резкий белый свет. Я села на низкую кровать, ожидая, пока он приготовит чай. На стене висела книжная полка. Книги нашего издательства из нераспроданного тиража все еще были здесь.

Было уже двадцать минут двенадцатого, но Мухаммеду бесполезно объяснять, что надо поторопиться. Он не спеша принялся готовить чай, не спрашивая, хочу ли я обойтись без церемоний и сразу приступить к делу. Подумаешь – я опаздываю!

Мухаммед величественно передвигался по комнате – принес две крошечные чашечки, положил в огонь два деревянных бруска. Принес сахар. Еще воды. Еще немного чаю. Еще веточку в огонь. Ложку. Будь он проклят! Он уже просто издевался надо мной.

Не прошло и двух часов, как он с самодовольной искоркой в глазах протянул мне крошечную чашечку чая, пить который было совершенно невозможно – слишком горячий, – и уселся напротив.

– Итак.

– Итак.

– Ты чем-то встревожена. – У Мухаммеда был высокий, тонкий голос, но низкий, гортанный смех.

– Нет.

– Да, – возразил Мухаммед.

Я сделала над собой усилие и многозначительно промолчала.

– Итак, – наконец произнес Мухаммед. (Ха! Один – ноль.) – В чем причина твоей тревоги? Это из-за нового доктора?

Как с ним тяжело!

– Нет, это не из-за нового доктора. Ради бога, Мухаммед.

Он засмеялся своим гортанным смехом, но вдруг сделал серьезное лицо.

– Значит, тебя тревожат Зубы Ветра, – трагическим тоном произнес он.

– Пожалуйста, Мухаммед. Называй их саранчой.

– В твоей душе нет поэзии. Это печально, – сказал он.

– Давай, Сильвия Плат, выкладывай, что ты слышал?

– Говорят, что в пяти милях отсюда кишмя кишит. Солнца не видно, земля погрузилась во тьму.

– Это правда? Что они говорят?

– Ничего хорошего, – ответил Мухаммед, на этот раз серьезно. – В горах люди голодают. Дождей не было многие годы. Люди пытаются выжить, дожидаясь урожая.

– Но в этом году будет хороший урожай.

– Да. Впервые за многие годы. Если только саранча не придет. Тогда будет сильный голод, и люди бросятся сюда.

– Как узнать, что будет нашествие саранчи? Ее много?

– Никто не видел, чтобы они перемещались по воздуху. Но видели, как они размножаются... в трех местах... Сначала они как кузнечики, но потом начинают идти полчищами – как огромный движущийся ковер.

Я посмотрела на него, пытаясь сохранять выдержку.

– Да, Мухаммед, я знаю.

– Если бы у нас были пестициды, можно было бы опрыскать и уничтожить их, но у нас ничего нет. Даже если бы у нас были химикаты, невозможно опрыскивать урожай с воздуха – там повсюду военные истребители Абути. Скоро подуют ветры с востока и запада и перенесут рои саранчи в Кеф-ти и Намбулу.

– Ты веришь всем этим слухам?

Он пожал плечами и поднял руки к небу. Потом опустил глаза и произнес:

– Это не исключено.

“Это не исключено”. Я снова почувствовала приступ паники. Обычно Мухаммед сам просил меня не обращать внимания на слухи.

– Как точно узнать, что происходит? – спросила я.

– Мы должны ждать, размышлять и обдумывать. Мне хотелось остаться и все обговорить, но часы показывали одиннадцать сорок.

– Малькольм и новый доктор приедут с минуты на минуту. – Я поднялась.

– Я хочу тебе кое-что показать, – сказал Мухаммед.

Естественно, он хотел мне кое-что показать, я ведь опаздываю. Он провел меня через черный ход. На заднем дворике, в грязи, росли три корявых кустика помидоров, покрытых крошечными плодами, вроде тех, которые в английских супермаркетах почему-то стоят особенно дорого. Мухаммед знал, что делать этого нельзя. Беженцам запрещено выращивать овощи. Тогда это был бы уже не лагерь, а постоянное поселение.

Мухаммед сорвал один из шести помидоров и протянул мне.

– Спасибо, – я была тронута. – Сделаю фаршированный помидор.

Он положил руку мне на плечо и посмотрел в глаза. Трудно понять, что выражал его взгляд – теплоту, поддержку или жалость. Я вздрогнула и засуетилась.

– Мне надо идти, – сказала я.

Вернулась к джипу. Он был закрыт, а ключи у Генри. Было уже двенадцать часов, и все отправились в лагерь, как я и просила. Я барабанила пальцами по капоту и ждала, надеясь, что Генри не уехал со всеми, забыв про ключ. Я не сказала Мухаммеду, что продовольствие у нас на исходе. Мы ожидали поставку две недели назад, но получили по радио сообщение от ООН, что продуктов не будет еще несколько недель, так как корабль с гуманитарной помощью не прибыл в порт Намбулы. Мы и без того собирались уже урезать ежедневный рацион. Теперь нам не хватало только саранчи, покрывающей Кефти движущимся ковром, полчищ насекомых с гигантскими клыками, которые пожирают все на своем пути.

Я смотрела, как дети смеясь бегают вокруг джипа, и вспоминала эпидемию, когда мы организовывали спасательные центры. В одной палатке были дети, которые сами могли есть, в другой те, что могли выжить; а в третьей те, кому предстояло умереть от голода. Внезапно к горлу подкатил комок. Мне многое пришлось вынести, но когда я вспоминала то время, меня пробирала дрожь.

Глава 4

Я мечтала случайно наткнуться на него в супермаркете. Мы бы вместе катили тележки и смеялись над другими покупателями, носились бы по супермаркету и для смеха выбирали бы дурацкую еду, которую никто никогда не покупает, – бланманже, консервированный мясной пирог, сушеное карри из курицы. Поразительно: я могла часами думать об этом, разрабатывать все в мельчайших деталях.

Накануне нашей встречи с Оливером, которая должна была произойти в реальной жизни, я окончательно сдвинулась. Будто у меня в голове свила гнездо кукушка с кукушатами. Я пыталась выкинуть его из головы и решила почитать книгу, но, после того как прочитала одно и то же предложение четыре раза, поняла, что это бесполезно. Я смотрела новости и не понимала ни одного слова, потому что думала о нем. Я могла сосредоточиться только на африканском проекте – это было хоть как-то связано с Оливером и отвлекало от мыслей о сексе. В субботу утром, перед совещанием, я убедила себя, что мне просто необходимо пойти в супермаркет, причем не в тот, что рядом с моим домом, а за несколько миль, на Кингс-роуд (рядом с его домом), поскольку в супермаркете рядом с моим домой недостаточно большой выбор приготовленной вручную лапши.

Эта было жалкое зрелище. Я несколько раз одевалась и переодевалась, готовясь к своей маленькой вылазке. Мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я специально наряжалась, хотелось выглядеть стильно, но буднично, как будто я так выгляжу каждое субботнее утро, и еще хотелось казаться худой. Я сделала полный макияж, потом решила, что при дневном свете крем-пудра будет слишком бросаться в глаза, смыла крем-пудру и оставила подводку, тушь, помаду и румяна. Потом смыла все и начала заново, на этот раз без подводки и помады. Я надела новое белое белье, потом передумала и надела черное. Долго думала, не покажется ли странным, если я надену под джинсы чулки с поясом? Но так и не смогла найти вразумительного ответа на этот вопрос.

Я провела в супермаркете больше часа, ушла и снова вернулась, чтобы купить пакет замороженных креветок, которые я терпеть не могла и никогда в жизни не приготовила бы. Он так и не появился. Мне показалось, что это какой-то заговор против меня. “Ты ненормальная, – прокомментировала моя подруга Ширли, когда я ей во всем призналась. – Если я еще раз услышу имя „Оливер", откушу тебе голову”.

Оливер заболел. Он лежал в лихорадке в своей большой светлой квартире с белыми колоннами. Я за ним ухаживала. Стирала простыни, готовила пирог с бараниной и приносила ему в постель на подносе, вместе с цветами в белой квадратной вазе. Потом я подумала, что пирог с бараниной – слишком тяжелое блюдо для больного, и заменила его на форель, приготовленную в гриле, с водяным крессом и молодым картофелем в шкурке на пару. Приехала его мать. Она была роскошной и богатой и понятия не имела, как за ним ухаживать. Он никогда не знал, что такое настоящая любовь и забота. Я сразу ей понравилась. “Никогда не видела Оливера таким счастливым, дорогая”, – прошептала она мне на ушко своим скрипучим, прокуренным голосом и заговорщически подмигнула.

Встреча была назначена на среду, на шесть часов. В пять тридцать во вторник Гермиона как-то особенно раздраженно швырнула трубку.

– Сэр Уильям хочет, чтобы ты поднялась наверх. Пришел Оливер Марчант. Говорит, что проезжал мимо и решил провести встречу сегодня.

Это была катастрофа, полная катастрофа. Я специально отвела целый вечер, чтобы как следует подготовиться к завтрашней встрече: пойти на аэробику и похудеть; сходить в сауну и натереться ароматическими маслами; придумать, что мне надеть. Если бы встречу не отложили на день, я бы вообще не пришла, потому что была бы слишком занята приготовлениями и выбором наряда. Когда Оливер появился вот так, без предупреждения, меня будто мешком по голове ударили. Я даже не успела толком накраситься.

Когда я вошла в кабинет и увидела Оливера, все мысли моментально улетучились, а язык прилип к горлу.

– Ага, – сказал сэр Уильям. – Оливер, познакомься с представителем рекламного отдела, наша лучшая сотрудница Розмари...

– Ричардсон, – подсказал Оливер, снисходительно улыбаясь. Он встал и пожал мне руку. От его прикосновения в моем теле начались бешеные химические реакции и включилась сигнализация: “Осторожно, осторожно, сексуальное предупреждение, общая готовность”.

– Как дела? – спросил Оливер.

– Хорошо, спасибо. – Голос у меня сорвался. Мы все еще смотрели друг другу в глаза.

– Хмм, – произнес сэр Уильям и кашлянул. – Так-так...

– Ты все еще не превратилась в пиццу? – спросил Оливер – очень подлый поступок, учитывая, что мой босс все еще стоял рядом и покашливал.

– Что? – спросил сэр Уильям. – Хотите пиццу?

– Может быть, позже, – Оливер смотрел на сэра Уильяма, но обращался ко мне.

Во время деловой встречи говорил в основном Оливер, по большей части обращаясь ко мне, от чего у меня окончательно съехала крыша.

– Этот феномен меня очень интересует, – говорил Оливер. – Знаменитости устраивали акции в благотворительных целях еще во время Второй мировой войны, но еще никогда это не было так популярно, как сейчас. Через пять лет ни одно благотворительное предприятие не обойдется без присутствия звезды.

Я издала странный звук. Сэр Уильям недовольно посмотрел на меня.

– Очень, очень интересно, – пропыхтел он. – Разумеется, знаменитости есть не только в шоу-бизнесе. И в других сферах есть выдающиеся личности, скажем покровители искусств.

– Согласен, – ответил Оливер. – Бизнесмены, издатели, как вы.

Сэр Уильям стал самодовольно пощипывать бородку. Я все еще не могла успокоиться из-за того странного звука – предполагалось, что это возглас одобрения.

– Но на самом деле наша программа о том, как помощь странам третьего мира превращается в явление массовой культуры. До Гелдофа голод в Африке был кошмаром из другого мира. Черно-белые конверты с утренней почтой не производят впечатления. Пожертвования во время благотворительного рок-концерта – другое дело. Это входит в моду.

– Точно, я то же самое говорил. Я сам собираюсь туда с книгами. Благотворительная миссия, – произнес сэр Уильям и посмотрел на меня. – Хмм, – произнес он и многозначительно кивнул. – Хмм...

– О, по-моему, рассказ о поездке сэра Уильяма в Намбулу – подходящая тема для вашей программы, – очень быстро проговорила я.

Оливер улыбнулся и подмигнул мне.

– Очень интересное предложение – сэр Уильям, книги, Намбула... Вы имеете в виду лагеря беженцев в Кефти?

– Да, – я поразилась его осведомленности в мировой политике.

– Что ж, я думаю, мы это обсудим, – сказал Оливер. – Когда будем разрабатывать сценарий программы.

После встречи мы с Оливером стояли на ступеньках здания “Гинсберг и Финк”. Золотистые лучи заходящего солнца пронизывали кроны деревьев. Оливер сказал: “Хочешь выпить?” – прямо как в одной из моих фантазий. Я была в шоке. Я была безумно счастлива. Через долю секунды я вспомнила, что давно не брила ноги, и ударилась в панику. Интересно, можно побрить ноги в женском туалете?

Даже в машине все было как во сне – его руки на руле, его бедро – на нем были темно-синие брюки от костюма – чуть не касается моей ноги в прозрачных черных колготках (увы!). Дверцы в машине были обиты кремовой кожей, а приборная доска – из ореха. Панели поблескивали и светились, как в кабине пилота. Он повел меня не в паб, а в один из тех ресторанов, где официанты приносят все что ни попросишь на восьмиугольной фарфоровой тарелочке. Думаю, если бы я попросила бритву, мне бы принесли ее на такой тарелочке без лишних вопросов и комментариев.

– О, Луи-и-иджи!

Мы обернулись и увидели актрису Кейт Форчун. Ее появление в ресторане сопровождалось шумом и суетой; она бросилась на шею метрдотелю. Ее длинные темные шелковистые волосы были повсюду.

– Луиджи! Как чудесно снова тебя увидеть! Чмок, ямок.

– Мадам, – сказал Луиджи, – меня зовут Роберто.

Я видела Кейт Форчун вчера по телевизору – в сериале о женщине-первооткрывателе, у которой никогда, даже в самых суровых погодных условиях, не размазывалась помада. Кейт часто снималась для модных журналов – обычно в образе феи или принцессы. Статьи о ней сопровождались соответствующими заголовками, типа “Форчун – ягодка опять”. Хуже всего, когда она появлялась в фотосессии, загримированная под великих кинозвезд двадцатых, тридцатых годов и так далее, вплоть до восьмидесятых. Более провальный способ саморекламы трудно было придумать – на Марлен Дитрих и Джейн Фонду Кейт явно не тянула. Сегодня она была одета в духе сериала “Даллас”. Я давно подозревала, что она начесывает волосы – и правда, стоило ей наклониться, кокетливо пропеть: “Оливер! Рада тебя видеть!” – и тряхнуть головой, как ее волосы попали прямо в глаза Роберто.

Оливер – сама галантность – поднялся и подставил ей щеку для поцелуя. Теперь на каждой его щеке красовался маленький липкий кружок персикового блеска для губ. Я тоже встала, но Кейт сделала вид, будто меня не существует, поэтому я снова села.

– Чудесно, – ворковала она с Оливером, теребя его пиджак, – приходи, посмотри, как я играю Шоу. Я оставлю тебе билет на следующей неделе. Расскажешь о нашей новой пьесе в своей программе?

– Дорогая, зачем мне смотреть какую-то скучную пьесу? – ответил Оливер. – Лучше пригласи меня на обед.

Кейт Форчун закатила глаза, взбила волосы и произнесла:

– Ты ужасный, ужасный человек. Я скажу Ивонн, чтобы она завтра позвонила Гвен. – Она продефилировала к своему столику, бросая на Оливера завлекающие взгляды и хлопая ресничками. Странно, что она не задрала юбку и не показала ему свое нижнее белье.

Оливер заказал шампанское. Только мы начали делиться воспоминаниями о своем первом сексуальном опыте, как в ресторан с грохотом ввалился Синьор Зилли. Синьор Зилли тогда был культовой фигурой. Веселый и бестолковый итальянец, которого играл знаменитый комик Джулиан Алман. Было очень забавно видеть его без костюма и грима.

– Оливер, привет! Дерьмо! – Джулиан Алман протопал к нашему столику. – Иди, разберись там... мою машину забрал эвакуатор. Дерьмо!

– И что я должен сделать? – Оливер скептически уставился на него. – Растолкать всех кулаками?

– Нет. Поговори с полицейскими.

Весь ресторан уставился на Джулиана, но тот, похоже, ничего не замечал.

– Ты же припарковался на двойной желтой линии. Это против правил. Это твой “порше”?

– Да. Понимаешь, я в это время был внутри.

– Внутри?

– Да, и пытался выбраться.

– Джулиан, – сказал Оливер, – я ничего не понимаю. И почему ты не мог выбраться?

– Машина слишком маленькая. Я в ней не помещаюсь.

– Так зачем ты ее купил?

– Мне хотелось именно эту модель. Новая серия, их всего три, понимаешь...

– Господи, Джулиан, неужели ты не видишь, что я занят? – Оливер махнул в мою сторону.

– Ничего страшного. Иди, помоги ему. Я не против, – сказала я.

– Отлично. Извините, спасибо. – Джулиан повернулся ко мне спиной и попытался выглянуть из окна. – Дерьмо.

Оливер ушел разбираться с полицейскими. Через десять минут он вернулся и с самодовольным видом сообщил, что все улажено.

Мы продолжили свои воспоминания о первом сексуальном опыте.

– В следующем семестре я записался на курс по Блейку, и оказалось, что наша новая преподавательница – та самая женщина, с которой я...

Принесли еду – крошечные порции на крошечных тарелочках, но аппетита у меня все равно не было. Когда Оливер закончил рассказывать о своих сексуальных приключениях в Кембридже, я поведала ему, как один раз меня и Джоэла в голом виде поймал в дюнах полицейский и спросил, можно ли присоединиться.

– Кто это – Джоэл?

– Я встречалась с ним в колледже.

– Где ты училась?

– В Девоне.

– Слава богу, что не в Гертоне, – снисходительно произнес Оливер. – Теперь понятно, почему у тебя такой ужасный акцент. И что ты изучала?

– Сельское хозяйство, – со смехом ответила я.

– Сельское хозяйство... сельское хозяйство... – Он откинул голову назад и залился смехом. – Ты как будто из романа Томаса Гарди. В колледже ты ездила верхом, носила нижние юбки и резвилась на сеновале? – Он перегнулся через стол и стал с интересом разглядывать мою юбку.

– Нет, я читала учебники по севообороту.

– А Джоэл тоже был фермером? Нет, не подсказывай, дай угадаю – он был сержантом британской армии с огромным сверкающим мечом. Нет? Школьным учителем? Пастухом?

– Он был поэтом.

– О нет! Это становится все интереснее. И что же он сочинял? “Ее отец был фермер...”

– Когда я с ним встречалась, он ничего не сочинял. Он много пил, курил травку и разглагольствовал о патриархальном капиталистическом обществе. Мои братья его терпеть не могли.

– Сколько у тебя братьев?

– Четверо. И одна сестра.

– Боже, с тобой поосторожней надо. Джоэл тоже был из Девона?

– Нет. Он приехал из Лондона, там же нашел себе издателя. “Гинсберг и Финк”, кстати. Я была от него без ума.

– Без ума? Я уже его ненавижу, – сказал Оливер. – И что же произошло? Почему ты не следишь за последом у овец и не добиваешься субсидий на полезащитную полосу?

– Я работала на ферме. Несколько месяцев, сразу после выпускных экзаменов. Но очень скучала по Джоэлу, поэтому уехала в Лондон и поселилась с ним в коммуне в Хэкни. Работала в пабе, потом стала проводить маркетинговые исследования дезодорантов.

– А Джоэл чем занимался? Варил чечевичную похлебку и жег ароматические палочки?

– В общем, да... У него совсем крыша поехала.

– И ты работала за двоих?

– Не совсем. Ну а через полтора года мы с Джоэлом пошли на вечеринку в “Гинсберг и Финк”, и я приглянулась сэру Уильяму.

– Да уж точно, грязный старый развратник.

– Все было совсем не так, – возмущенно произнесла я. – Он предложил мне захватывающую работу на лето, и я согласилась.

– И когда это было?

– Прошлым летом.

– Так что же случилось с Джоэлом?

– Это было ужасно. От бабушки мне досталось небольшое наследство, и я купила квартиру. Джоэл сказал, что я деградировала к своим патриархальным капиталистическим корням, и назвал меня никчемной мелочной потаскушкой.

– Никчемной мелочной потаскушкой? – переспросил Оливер. – Понятно. И когда это случилось?

– Квартиру я купила в январе.

– А, спасибо, Роберто.

После шампанского Оливер заказал бутылку красного вина. Мне уже ударило в голову, и я не могла больше пить, но Оливер казался совершенно трезвым. Посетители постоянно косились на него. К нам подошел пожилой мужчина и, пространно извиняясь – “С вами, наверное, это постоянно случается”, – попросил автограф для своей дочери, которая училась в Слейде. Сначала Оливер был само обаяние и вежливость, но потом слегка разозлился, когда мужчина не мог найти ручку, и очень разозлился, когда мужчина сказал, что его дочь хотела бы встретиться с ним и поговорить о работе на телевидении. Мужчина смутился, расстроился и ушел. Я сняла сережку, которая впивалась в ухо.

Оливер заказал бренди и заметил еще одну знаменитость, Билла Бонэма, который сидел в другом конце зала. Оливер встал и подошел к нему поговорить. Билл Бонэм обычно играл умных киллеров в телепостановках. Он также был режиссером и постоянно появлялся в качестве гостя разных телешоу, громко ругаясь матом и понося всех участников. Он почти облысел, а оставшиеся волосы были подстрижены очень коротко. На нем всегда был кожаный пиджак, а джинсы сидели на бедрах так низко, что казалось, его зад вот-вот предстанет на всеобщее обозрение. Я с восхищением наблюдала, как он разговаривает с Оливером – будто со старым другом. Потом они вместе пошли в туалет.

– Не думаю, что Билл более знаменит, чем ты.

– Может быть, но Джулиан точно более известен, – пробормотал Оливер и шмыгнул носом.

– Нет. Ты простудился? – ласково спросила я.

– Да, он более знаменит. Несправедливо, но это так, – мрачно произнес Оливер, снова шмыгнув одной ноздрей.

– Это разные вещи. Ты – телеведущий, а Джулиан Алман – кинозвезда.

Оливер пил уже третий стакан бренди. Он ослабил галстук и расстегнул три верхние пуговицы рубашки. Его грудь была покрыта темными волосами.

– Ты занимаешься гораздо более полезным делом, – я попыталась его ободрить. – Зрители считают тебя авторитетным человеком, интеллектуалом.

Он самодовольно сморщил нос и сжал под столом мое колено.

Официант собирал крошки мини-пылесосом, и вдруг я поняла, что он засосал сережку, которую я сняла и положила на стол. Я не решилась сказать это вслух, но прошептала Оливеру на ухо. Он покатился со смеху и тут же приказал официанту вытряхнуть пылесос.

Когда принесли счет, я достала чековую книжку и предложила заплатить пополам, но Оливер наклонился через стол, ущипнул меня за нос и вынул золотую карточку “Американ Экспресс”. Потом провел меня под руку по ресторану, прощаясь со всеми знаменитостями.

Мы подъехали к моему дому. Оливер остановил машину, выключил зажигание, снял ремень безопасности и сказал:

– Что дальше? Ты пригласишь меня на чашечку кофе?

Я занервничала, и у меня снова пересохло во рту. Поднялись по лестнице – я впереди, Оливер за мной. Я гордилась своей новой квартирой. Мне казалось, что она напоминает квартиры в парижском стиле. Но как только Оливер вошел, он тут же залился смехом. Я тоже начала весело смеяться, хотя до меня так и не дошло, в чем прикол. Но он хохотал так долго, что я не выдержала.

– Что смешного? – наконец взорвалась я.

– Какое маленькое гнездышко, – сказал он. – Мило. – Он направился в крошечную кухню. – Мне это все больше и больше нравится, – сказал Оливер. – У тебя на стенах картинки с умными надписями. – Он разглядывал картину, которую подарила мне мать. На ней было написано: “У зануд всегда порядок в доме”.

– Хммм... Понятно, почему ты повесила эту картину. – Он прошел в гостиную. – Боже мой! Ненавижу бардак.

– Какой бардак? – Я действительно не понимала, чем он недоволен.

– Кассеты без футляров, книги валяются. Что это? – Он с отвращением поднял с пола резинку для волос. – Похоже на стригущий лишай.

Я была убита. Всю жизнь я думала, что у людей, которые всё кладут на место, не в порядке с головой. У любого нормального человека в вазах для цветов лежат старые пуговицы и обгрызенные карандаши.

– Я сварю кофе, – сказала я.

На кухню я отправилась в каком-то подавленном настроении. Странное сочетание шампанского, вина и бренди, похоже, совсем не повлияло на Оливера. Он последовал за мной на кухню. Когда я включила чайник, он подошел ко мне сзади и обнял за талию. Я моментально обо всем забыла, повернулась, и мы поцеловались. Я пришла в экстаз оттого, что наконец прикоснулась к нему, – мне так давно хотелось это сделать! Спустя какое-то время его рука спустилась ниже, он погладил меня по бедру и поднял юбку. Я не хотела, чтобы он раздевал меня, потому что была в колготках с уплотненным поддерживающим верхом и в белых трусах, которые я выстирала в машине вместе с синими носками. Поэтому я взяла его ладонь и положила себе на грудь, что тоже оказалось приятно. Мы еще недолго целовались, но меня шатало, и я боялась, что грохнусь. Оливер коснулся губами моей щеки и произнес: – Можно я останусь на ночь?

– Я не уверена, – внезапно меня охватила паника.

Он снова начал целовать меня.

– Ладно тебе, не говори глупости.

Тут я испугалась, что он подумает, будто я неопытная, и сказала:

– Пойду в ванную. – По-моему, это было очень по-взрослому, и к тому же у меня появилась возможность побрить ноги и снять сине-белые трусы. Я бросилась в ванную, сорвала с себя одежду и запихнула ее в сушилку, чтобы не устраивать беспорядок. Депиляционным кремом пользоваться нельзя – слишком мало времени, и воняет он ужасно. У меня точно где-то была бритва. В панике я вытащила все содержимое шкафчика под раковиной, но так ничего и не нашла. Оливер нетерпеливо прохаживался по гостиной. Так, бритье ног отпадает. Я пригладила щетину – ничего, если вести рукой вниз, а не вверх, даже не очень противно. Я приняла душ. Надушилась в нужных местах. Почистила зубы. Вспомнила, что голубой халат в стирке, завернулась в полотенце, просунула голову – только голову – в дверь. Он сидел в моем кресле в гостиной и курил.

– Я готова, – сказала я с нервной улыбкой. Он поднял глаза. Нырнув в спальню, я поставила лампу на пол, забралась в постель и натянула одеяло до подбородка. Я стеснялась.

Он вошел, слегка пошатываясь, с пепельницей в руке. Поставил пепельницу на туалетный столик, затушил сигарету и сел на кровать. Повернулся ко мне спиной и стал развязывать шнурки – прямо как муж, вернувшийся с работы. Меня он будто не замечал – не очень-то романтично... Он встал и снял рубашку – через голову, не расстегивая пуговиц. Я разглядывала его по частям, а не целиком – рельефные мышцы на животе, на руках. Он расстегнул брюки и снял их, стоя ко мне спиной. Аккуратно сложил и положил на стульчик. Потом сложил трусы – это меня уже насторожило, – аккуратно положил их сверху брюк и забрался под одеяло.

Я повернулась к нему лицом. Мы поцеловались. Было так приятно лежать рядом с ним обнаженной. Он опустился и начал целовать мою грудь. Дыхание у меня участилось. Он положил голову мне на грудь и тихонько лежал на мне, опустив руки.

Через несколько минут мне стало интересно, что же все-таки происходит. Я слегка поерзала. Он поднял голову и снова стал целовать меня в губы. Дышал он очень тяжело. Он навалился на меня и раздвинул коленом мои ноги. Опустил руку и проскользнул внутрь – прямо так, сразу. Я безумно его хотела и начала выгибать спину, стонать и извиваться в экстазе. Но вдруг, в самый интересный момент, я поняла, что Оливер перестал двигаться. Он прижал меня к кровати своим весом, уткнулся головой мне в шею и лежал совершенно неподвижно. Я тоже перестала двигаться, и наступила тишина. И тут он захрапел.

Когда я оправилась от шока, моей первой реакцией был смех. Я представила, что слышно соседям: “О, о-о-о-о, хррррр, о, о, о-о-о, хррррррррр. О”. Через некоторое время мне пришлось его разбудить, потому что я не могла пошевелиться и не хотела умереть от удушья. Он вдруг стал очень мрачным и нахмурил брови. Встал и пошел в ванную, а потом я услышала, как он возится в гостиной. Чуть позже он вернулся в спальню и стал одеваться.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Я иду домой. Завтра рано вставать.

Мне в горло словно воткнули целый набор кухонных ножей.

– Даже не думай, – сказала я. – Иди в постель.

– Но...

– Что “но”? Тебе нельзя ехать домой, ты слишком пьян, и, если сядешь за руль, я позвоню в полицию. К тому же ты только что уснул на мне, а предполагалось, что меня ждет ночь страсти. И ты храпел. Так что иди обратно в постель.

Именно тогда Оливер окончательно меня уничтожил, и моя уверенность в собственной сексуальной неотразимости превратилась в маленькую сморщенную горошинку. Он крепко сжал губы. Странно взглянул на меня и начал кивать, будто соглашаясь с мыслью, только что пришедшей ему в голову. Стащил одеяло и посмотрел на меня. Потом разделся – к моему изумлению, у него снова была эрекция – и забрался в кровать. Когда все закончилось, я была очень довольна и гордилась собой. Потому что я, Рози Ричардсон, сумела довести Оливера Марчанта до оргазма.

Позже, когда он уснул, я лежала и наблюдала за ним. Его длинные ресницы были похожи на пушистых гусениц. Я была счастлива, все дурные предчувствия исчезли. Я не могла поверить, что Оливер Марчант лежит в моей постели. Инстинктивно я понимала, что такие мужчины, как Оливер, терпеть не могут, когда их теребят во время сна, но все же рискнула тихонько поцеловать его в щеку и нежно к нему прижаться.

– Ради бога, прекрати, ты уже не маленькая, – сказал он и повернулся ко мне спиной.

Ублюдки обладают какой-то особой притягательностью для женщин, и я не исключение. “Роковые женщины более желанны, чем верные, – где-то прочитала я. – Их иногда убивают, но никогда не бросают”. С мужчинами то же самое. Встречаясь с Оливером, я забыла, что такое скука и стабильность. Но в этом и заключалась вся прелесть. Стремление изменить мужчину затягивает и щекочет нервы. Даже когда я поняла, что из себя представляет Оливер, я все равно не оставила попытки противостоять его тяжелому характеру и изменить его сволочную натуру. Мне казалось, что ему не хватает любви и заботы и что очень скоро он станет другим. Я действительно верила, что моя любовь способна на него повлиять.

Моя подруга Рода, которая была старше меня и приехала из Америки, сказала, что я страдаю опасной формой зависимости, а ублюдков типа Оливера нужно сторониться, как прокаженных.

– Хорошо, оставлю его только для секса, – легкомысленно ответила я.

Позднее Рода сказала, что поездка в Африку – еще одна разновидность моего мазохистского комплекса самоуничтожения и что мне нужно остаться в Англии, научиться любить себя и встречаться с нормальными парнями. Но я ответила, что она читает слишком много американских книг по практической психологии, и предложила ей выпить и расслабиться.

Глава 5

Когда только начинаешь встречаться с мужчиной, будто учишься кататься на водных лыжах. Встаешь на них и едешь – и вроде все нормально, но в любую минуту можешь упасть, промокнуть и безумно разозлиться. Совершенно непредсказуемо. Представьте себе такую картину: прошло три дня после той ночи с Оливером. Он не звонит. Но поскольку я тогда была еще молодой и неопытной, и к тому же без ума от него, мне в голову не пришла очевидная мысль: “Он ублюдок”. Естественно, я была не настолько тупой, чтобы сидеть дома по вечерам и гипнотизировать телефон. Я уходила и включала автоответчик, и этот автоответчик тоже мог кого угодно довести до истерики. Иногда я возвращалась и не обнаруживала ни одного сообщения, и тогда начинался кризис. Или возвращалась и видела три сообщения: два от Роды, и одно от Гермионы, которая отчитывала меня за то, что я не сказала ей, что днем Кассандра оставила сообщение и Перпетуя не придет на ужин.

Наконец на четвертый день он позвонил мне на работу. Точнее, не совсем он.

В трубке послышался раздражающе вежливый женский голос.

– При-и-вет, это Рози Ричардсон? – Да.

– При-и-вет, Рози. Это Гвен, секретарь Оливера Марчанта.

Секретарь? С какой стати мне звонит его секретарь? Уже через секунду я представила себе, что Оливер попал в больницу, и пошла фантазировать дальше на эту тему.

– Оливер хотел спросить, свободны ли вы сегодня вечером.

– Да. – Я ощутила приятное, теплое покалывание в животе.

– Чудесно. Оливер хотел пригласить вас на вручение премии Телеакадемии в Гросвенор-хаус.

– Да, это...

– Супер. Вечернее платье, шесть тридцать – семь часов. Оливер заедет за вами в шесть тридцать. Дайте мне, пожалуйста, ваш адрес.

Подобное “романтическое” продолжение нашей сексуальной встречи должно было меня насторожить, но, поскольку я была влюблена, пришлось смириться. А надо было бежать прочь сломя голову. Влюбленность похуже стихийного бедствия или своры бешеных псов.

Нас посадили за круглый стол в просторном бальном зале. На потолке сверкали четыре массивных светильника. Обнаженные плечи, украшения, телекамеры, огромные экраны. Члены съемочной группы с важным видом – на грани истерики – сновали туда-сюда, держа в руках сценарии, напечатанные на желтой бумаге. Церемония еще не началась. Все опаздывали. На сцене репетировали танцоры в сверкающих костюмах. Они исполняли высокие прыжки, будто собираясь броситься в зрительный зал, но тут же поворачивались и задирали ноги в противоположном направлении, все еще глядя в зал с приклеенными, как у стюардесс, улыбками. Справа от меня сидел Вернон Бриггс, дородный мужчина с сильным йоркширским акцентом – директор четвертого канала, по которому транслировали церемонию. Слева сидела Коринна Боргезе, соведущая Оливера по “Фокусу”. Ее темно-красные губы были плотно сжаты от заметного напряжения. Коротко стриженные волосы были выкрашены хной. Бледное лицо под темными очками дрожало, как стальные тросы подвесного моста. “Фокус” тоже номинировали на премию Телеакадемии, и Коринна, к неудовольствию Вернона, настояла на том, чтобы подняться на сцену за наградой вместе с Оливером.

– Я вкладываю в программу не меньше, чем он. Я все равно получу награду как продюсер, но если он поднимется на сцену один, получится, будто Оливер Марчант – лицо “Фокуса”. Это несправедливо.

– Послушай, милочка, сказать тебе, в чем заключается твоя работа? Ты сидишь на заднице перед экранчиком и читаешь, что там написано. – Вернон навалился на нее, тыча пальцем. У него было огромное красное лицо и выпученные глаза. – Ты читаешь вслух, и все дела. Это умеет любая школьница. Оливер – редактор программы.

– У Оливера есть член, ты хочешь сказать. И не смей называть меня милочкой, – процедила Коринна сквозь сжатые губы.

Тут у меня возникли серьезные проблемы с платьем. Когда-то это было платье подружки невесты – шелковое, с пышной юбкой, длинное, в стиле Кейт Форчун. Потом я перешила его и покрасила, и оно превратилось в черное мини-платье. Сегодня я пыталась выбрать подходящий наряд и впала в панику. Я стояла на кровати, пытаясь разглядеть себя в зеркале в полный рост, в черной юбке из лайкры, и тут в дверь позвонили. В тот момент – именно в тот момент – платье невесты показалось мне лучшей альтернативой. Только позже до меня дошло, что нельзя идти на прием в платье, даже отдаленно напоминающем наряд пастушки, – пусть даже эта пастушка только что вылезла из угольной шахты. Платье жило своей жизнью, постоянно задиралось и топорщилось. В данный момент оборки торчали во все стороны и лежали на коленях не только у Коринны Боргезе, но и у Вернона Бриггса, который повернулся спиной к нам обеим.

– Извините, – доверительным шепотом обратилась я к Коринне. – Зря я надела это идиотское платье. Перевернула весь шкаф, примерила восемь платьев и запаниковала. С вами, наверное, тоже такое бывает.

– Никогда, – ответила Коринна. – Я люблю простоту в одежде.

Динсдейл, который сидел напротив, сочувствующе улыбнулся и протянул мне сигарету. Я взяла, хотя вообще-то не курю.

– Пожалуйста, не курите рядом со мной, – прошипела Коринна.

Вечер начался скверно. Оливер не заехал за мной. Вместо этого он прислал шофера в шляпе, который сообщил, что Оливер задерживается в студии и встретит меня в Гросвенор-хаус. За этим последовали двадцать минут позора в фойе, полном знаменитостей. Все на меня смотрели, и я понимала почему. Они жалели меня из-за моего идиотского платья. На помощь снова пришел Динсдейл. К тому времени как он взял меня за руку, я уже дважды сходила в дамскую комнату, восемь минут созерцала план размещения гостей, притворяясь, что никак не могу найти “Оливера Марчанта и Гостя”. И только тогда до меня дошло, что Оливер, должно быть, уже давно знал об этом вечере. Знал, что ему понадобится спутница. Может, он пригласил меня в последний момент, потому что его спутница заболела? Наверняка какая-нибудь ухоженная красавица, критик, специалист по упадку эссенциализма в средневековой европейской новелле, с упругими ягодицами, похожими на два бильярдных шарика.

Ко мне подошел старый эстрадный комик Джимми Хоршэм, начал болтать и никак не отвязывался. Несколько раз он как бы невзначай упомянул, что снял комнату на ночь в Гросвенор-хаус. Но тут появился Динсдейл, и Джимми смущенно улизнул.

– Дорогая, дорогая! Что ты делаешь с этим грязным старым занудой? Как он только до такого додумался? Пойдем, пойдем. Попробуем канапе. Я прячусь от Барри, – заговорщически прошептал он. Барри Раис тоже был легендой театральной сцены и лучшим другом Динсдейла. – Он пришел с этой слонихой, своей женой. А ты с кем? С этим грязным старикашкой Гинсбергом?

– Нет. Я с Оливером Марчантом, – гордо ответила я.

– И где же он, моя дорогая? Почему он бросил тебя на растерзание этим хищникам? – Динсдейл уставился на меня, нахмурив брови так, что глаз стало не видно.

– Он задерживается в студии.

– Нет, моя дорогая. Нет, нет, нет. Вот он, смотри, – сказал Динсдейл. Каждая черточка его лица выражала тревогу.

Я ощутила укол обиды. Оливер, в темном костюме без галстука, стоял и смеялся рядом с Коринной Боргезе – похоже, над своей собственной шуткой. Он наклонялся к ней, выразительно махая руками. Коринна смотрела прямо перед собой, на ее губах играла снисходительная полуулыбка. Динсдейл схватил меня за руку и потащил через зал.

– Вот он, моя дорогая. Пойдем. Сейчас мы разберемся.

Я чувствовала себя как ребенок, которого забыли забрать после школы.

Увидев меня, Оливер на секунду растерялся.

– Рози! Привет, как дела? Я тебя повсюду ищу. – Он улыбнулся, наклонился и поцеловал меня. Его запах пробудил воспоминания о ночи головокружительной страсти, но Оливеру, похоже, было до лампочки. – Познакомься с Коринной Боргезе, – сказал он.

– Очень приятно, – сказала я. Наконец-то я начала понемногу разбираться в правилах Клуба Знаменитых.

– Спасибо, – ответила Коринна. Наступило неловкое молчание.

– Как дела? – спросил Оливер.

– Нормально, а у тебя?

– Нормально. Вот и поговорили.

Через час все уселись за столы, и я взмолилась, чтобы Оливер не посмотрел на меня и не заметил, что со мной никто не разговаривает. Оливер посмотрел на меня и заметил, что со мной никто не разговаривает. Я попыталась улыбнуться, но вышло неестественно, как-то по-сатанински – как у ребенка Розмари, с желтыми глазами и хлебными крошками в зубах.

– Всё о'кей? – прошептал он.

Я весело кивнула и решила рискнуть заговорить с Коринной.

– Выглядит заманчиво, – оживленно произнесла я, разглядывая меню. Лосось, цыпленок в белом вине и кремовом соусе с равиоли от шеф-повара или стейк из свежего тунца с картофелем “пармантьер”, а на десерт – мусс из белого шоколада в сахарном кружеве.

– Что такое картофель “пармантьер”? – спросила я.

– Понятия не имею, нелепость какая-то, – ответила Коринна.

Полагаю, это уже относилось к тому, что она вынуждена сидеть рядом со мной.

– Это не вегетарианское блюдо. Где официант?

– Разве вегетарианцы не едят рыбу? – отважилась спросить я. – Тут есть тунец.

– Тунец? – Коринна в шоке уставилась на меня, чуть ли не разбрызгивая желчь. – Вы знаете, что происходит при ловле тунца? Вы слышали, что они делают с дельфинами?

Попытка наладить общение потерпела крах. Я испытала огромное облегчение, когда все наконец доели сахарное кружево и вспыхнули яркие огни телекамер. Зал тут же заерзал, занервничал, будто стая голубей, но вскоре все затихло. Это было захватывающе. Тысячу раз я смотрела такие церемонии дома по телевизору, и вот я здесь. Прозвучали трубы, затем громкий голос возвестил появление ведущего, и снова – трубы. Маленький толстый человечек – организатор шоу – начал активно хлопать в ладоши, одновременно опустив подбородок к груди и говоря что-то в микрофон, прицепленный к уху. Его зад был увешан какими-то проводами. Весь зал послушно тоже стал хлопать. На платформу вышел Ноэль Эдмондс и сделал знак рукой. Хлопанье прекратилось.

Тем временем к Коринне подошел худощавый молодой человек в очках.

– Привет. Как дела? – произнес он низким, доверительным голосом, поцеловал ее и стал стрелять глазами.

– ... уже многие годы восхищает зрителей по обе стороны Атлантики... – говорил Ноэль Эдмондс.

– Ужасно, правда? Ты говорила с Майклом? Видишь Говарда? Джонатан получит премию. Точно. Я только что говорил с Жан-Полем о его речи.

– Я пойду с тобой. Не собираюсь сидеть здесь, когда он встанет и пойдет за наградой. Сексист долбаный! – Коринна поднялась и ушла.

Только что вручили приз за лучшую драму. Режиссер произнес благодарственную речь и был осыпан аплодисментами.

– Потрясно. Потрясно, черт возьми, – сквозь зубы процедил Билл Бонэм. – Он поблагодарил сценаристов, осветителей, свою долбаную жену и только потом, только потом вспомнил обо мне. Естественно. Я всего лишь сыграл главную роль. Подумаешь! Спасибо.

Даже те, кто получил награду, были разочарованы. За нашим столиком исходили ядом богатые и знаменитые. Они были переполнены горечью, разочарованием, завидовали тем, кто ухватил больший кусок.

На сцене молодой актрисе Вики Спанки вручали приз за лучшую женскую роль. Маленького роста, очень хорошенькая, с коротко подстриженными темным волосами. На ней были джинсы и кожаный пиджак. Недавно Вики попала на первые страницы таблоидов – вышла замуж за индейца, который до этого жил в тропическом лесу.

– Ты отдаешь, отдаешь, отдаешь, и тебя все время съедает жуткий страх, и хочется закричать: “Я – всего лишь человек! Мне страшно!” – объясняла Вики.

– Да ла-а-адно, – протянула Коринна. Она решила вернуться и заняла место рядом с Оливером.

Вики Спанки продолжала свой рассказ.

– Мы можем призвать на помощь наши духовные силы. Давайте задумаемся на мгновение и пошлем мысленные волны любви и разума бразильскому правительству, которое позволяет каждый день вырубать тысячи акров тропических лесов.

На большом экране позади нее, где шла прямая трансляция, появилось лицо ее мужа, Рани, который сидел за столиком и озирался по сторонам. Вместо набедренной повязки на нем был фрак, но в нижней губе все еще красовался деревянный диск. В одном интервью репортерша спросила Рани, вынимает ли он диск на ночь. Он обиделся.

– Рани, это и твоя награда, – сказала Вики. Ошеломленного Рани стали подталкивать к сцене. Юная красотка в блестящем платье помогла ему подняться по ступенькам. Зал встал, приветствуя Рани аплодисментами.

Вернон Бриггс отнял микрофон у толстого человечка и говорил озлобленным шепотом.

– Заткните ее, – шипел он. – Маркус, убери аборигена со сцены и заставь ее заткнуться, сейчас же. Заткни эту тупую куклу. Мы опаздываем на час и сорок минут. Сними индейца со сцены.

Оператор тут же подошел к нашему столику и направил камеру на Оливера, возвещая номинацию “Лучшая программа об искусстве”. Коринна изогнулась, чтобы попасть в кадр. На долю секунды в глазах у Оливера промелькнуло бешенство. Потом он стал что-то тихо говорить Коринне. Она кусала губу и все еще смотрела в камеру.

На большом экране появилась надпись: “Лучшая программа об искусстве”. Вики Спанки отключили микрофон, и девушка со сценарием в руках поспешила к ней, с извинениями выводя ее и Рани со сцены. Вики вздернула нос и поплелась к выходу. Рани шел за ней, вцепившись в награду и улыбаясь, если возможно улыбаться с диском в губе. Когда они проходили мимо нашего столика, он взял Вики за руку. Я слышала, как она зашипела: “Отвяжись, чертов придурок”.

Оливер и Коринна были в напряжении. На большом экране крутили клип последнего из четырех номинантов. Кевин Гарсайд, кантри-певец, обритый как скинхед, исполнял шахтерские гимны протеста своего собственного сочинения, под свой собственный аккомпанемент на тамбурине. Несколько гватемальских крестьян с вежливым сочувствием наблюдали за ним из своей хижины.

На камере напротив Оливера зажглась красная лампочка. На сцене Йен Маккеллен открывал конверт. Экран был поделен на квадраты. В одном из них был Оливер с расслабленной улыбкой и Коринна, которая все еще кусала губу.

– И победитель в номинации “Лучшая программа об искусстве” – Ко...

На экране Коринна лучезарно заулыбалась и начала подниматься с места.

– ...Ковайо Софама за “Плач по обездоленным”. Оливер продолжал улыбаться, пока лампочка на камере не погасла.

Софама Ковайо вручили награду, и он как раз заканчивал свою речь.

– ...в ваших “ауди”, “мерседесах” и “БМВ” подумайте о тех, у кого нет своего дома. Многие из них младше, чем ваши дети. Их слова, их переживания, поэзия их жизни создали эту программу. Это их награда.

– Ну ты и идиотка, Коринна, – сказал Оливер.

Примерно через полчаса мы направились в ресторан “Пицца на пьяцца” – необычайно притихший Билл Бонам, Коринна, какой-то парень по прозвищу Крыса – по-моему, бас-гитарист группы “Экс-гэп”, Вики Спанки – всё еще в слезах и без Рани, комик ХьюиХаррингтон-Эллис и, наконец, Оливер под руку со мной.

– Эй, Хьюи! – прокричала компания мальчишек, переходивших дорогу. – Супер-пупер! – Это было одно из его любимых словечек. Мальчишки не умолкали: – Супер-пупер, супер-пупер! – Хьюи улыбнулся сквозь зубы и помахал рукой.

– Вас, наверное, постоянно узнают на улице, – сказала я.

– Нет, – раздраженно ответил Хьюи. – Это в первый раз.

В ресторане все без исключения пялились на нас. Не было ни одного свободного столика, но менеджер разогнал каких-то подростков и уговорил их разделиться и сесть за три отдельных стола. Уже через минуту мы сидели за их столом, а вокруг порхали официанты.

– Боже, мне так неловко. Наверное, у вас постоянно просят автограф. Вы не против? – молодой парень сунул Хьюи под нос клочок бумаги.

– Разумеется, нет, – ответил Хьюи и пробурчал себе под нос: – Урод мелкий.

Вики протянула официанту фотографию с автографом, которая совершенно случайно оказалась в ее сумочке.

К Биллу Бонэму подошла девушка.

– Извините, наверное, с вами такое постоянно случается.

Я взмолилась, чтобы к Оливеру тоже кто-нибудь подошел, потому что на его лице уже появилось то самое мрачное выражение. И слава богу, появились две девушки и попросили его расписаться на меню.

– Извини, придется тебе к этому привыкнуть, – самодовольно сказал Оливер.

В дверях послышалась какая-то толкотня, и вошел Теренс Твинкл.

– Привет всем! – прокричал он нашему столику. – Господи, кошмар какой-то. Почему они не могут оставить меня в покое?

На нем была белая норковая шуба, которая волочилась по полу.

Глава 6

В поселение мы вернулись в половине первого. Малькольм уже приехал – его облепленный наклейками джип стоял у ворот. К уборной направлялась небольшая процессия, возглавляемая Бетти, которая была одета во все розовое. Она жестикулировала и добродушно смеялась, будто к нам пожаловали члены королевской семьи. Все переоделись в свою лучшую одежду – невообразимо яркие клоунские наряды: платья, рубашки и шаровары в разноцветный горошек и полоску, которые нам сшили портные в лагере. На Малькольме была желтая футболка и шляпа – на таких шляпах обычно бывают всякие идиотские надписи. Рядом с ним стоял новый доктор – среднего роста, блекло одетый. Он игнорировал Бетти и смотрел в другую сторону – в сторону лагеря.

Услышав шум мотора, члены процессии повернулись и осуждающе взглянули на нас. Мы вышли из джипа, и я увидела, что со стороны столовой бежит Сиан.

– Я сказала им, что вы срочно понадобились в больнице, – заговорщически прошептала она. – Никто и не заметил, что вы опоздали, вот только Бетти...

За этим последовал довольно неловкий момент, когда Генри, Сиан и я подошли к уборной, где остановилась процессия. Никто из нас не знал, что делать, поэтому мы просто натянуто улыбались. К счастью, на выручку пришел Генри.

– Малькольм, дружище! – заорал он, лишь только мы подошли ближе. – Как я рад тебя видеть! Привет! А вы, наверное, новый доктор, очень здорово, очень! Будет с кем хлопнуть по маленькой.

Мы подошли уже совсем близко, но Генри все еще не умолкал, будто на автопилоте:

– Жаль, что не успели к вашему приезду... Сами понимаете, больница в такой дыре... Там небольшой кризис, повсюду кровища...

У нового доктора был совершенно ошарашенный вид. Он казался приятным, но занудным. Жаль.

– Здравствуйте, – тихо произнес он. – Роберт О'Рурк. – У него был необычайно глубокий голос, как из банки.

– Генри Монтег, чудесно, чудесно, – Генри все еще не мог успокоиться. Он энергично пожимал доктору руку. – Добро пожаловать на борт. А вот наша замечательная мэмсагиб Рози, – представил меня Генри. – С виду сексуальная цыпа, но на самом деле очень строгая.

– Строгая, но справедливая, надеюсь, – сказал О'Рурк.

– Не обращайте внимания на Генри, – сказала Сиан. – Он плохо воспитан.

Лед растаял. Несмотря на свою взбалмошность. Генри прекрасно понимал, что такое на самом деле “хорошие манеры”.

– Добро пожаловать, – сказала я. – Малькольм, рада тебя видеть.

Малькольм улыбнулся своей идиотской улыбкой – сжав зубы – и замахал обеими руками.

– Вам с доктором О'Рурком предложили выпить? – спросила я.

– Нет, мы подумали, что доктор сперва захочет посмотреть лагерь, – вмешалась Бетти. – В конце концов, это место станет его домом – милым домом – на какое-то время. – Она понизила голос. – Малькольм, когда у тебя найдется минутка, я бы хотела перекинуться словечком.

Доктор пристально смотрел на Бетти. Вообще, он производил впечатление очень целеустремленного человека.

Он взглянул на меня и жестом указал в сторону лагеря:

– Здесь очень красиво. – “Гразиво”. Никак не могла разобрать, откуда такой сильный акцент.

– Очень красиво, – ответила я. Потом опустила глаза и увидела его белые носки. Меня передернуло.

О'Рурк слегка хромал. Линда повела его в новую хижину, а я попыталась исподтишка разглядеть его ногу. Может, она деревянная? Кроме аптечки из вещей у него был всего один полотняный мешок, похожий на сумку для сменной обуви. Похоже, его любовь к путешествиям налегке превзошла все разумные границы: он же приехал на два года. Мне оставалось лишь надеяться, что он не начнет клянчить у нас шампунь.

Все остальные выглядели опрятно и красиво, и я подумала, что надо привести себя в порядок. Пошла в свою хижину и взглянула в зеркало, которое висело над столом. В зеркало я смотрелась редко.

Но отлично помню тот момент, потому что именно тогда впервые заметила в своей внешности кое-что новенькое – кроме красного носа и растрепанных волос. Я увидела в зеркале первую морщину. Едва заметную – от носа к уголку рта. Наверное, свет в это время дня падал так, что она сразу бросилась в глаза. Я была в шоке. Хорошо, если бы люди старели наоборот: жизнь была бы намного более оптимистичной, если бы мы рождались морщинистыми старыми развалинами и с годами становились моложе, жизнерадостней и красивее. Меня бы очень успокаивала мысль о том, что к концу жизни кто-то с удовольствием будет играть со мной, менять мне подгузники и возить в коляске, а потом я превращусь в яйцо. Пытаясь задвинуть подальше неприятные экзистенциальные мысли, я вышла на обжигающее солнце и направилась к столовой.

Мы пообедали, и наступил напряженный момент – чтение почты. Мы нетерпеливо разрывали конверты и молча читали, не замечая ничего вокруг. Значимость почты в Сафиле было трудно переоценить. От того, получали ли мы письма, зависело колебание настроения во всем лагере. Я оглянулась и не увидела ни Бетти, ни Малькольма. Наверное, забивает ему голову баснями о Зубах Ветра. Я решила вмешаться прежде, чем она напугает его до смерти. Призвав на помощь все свое самообладание, проигнорировала стопку писем и даже адресованную мне маленькую посылку и вышла на улицу.

Завидев меня, Бетти напустила на себя виноватый вид.

– Я знаю, что Рози думает, будто я старая глупая корова, – затараторила она. – Но, Малькольм, мы обязаны что-то сделать.

Когда Бетти пыталась умничать, она по-особенному растягивала гласные – “обя-я-я-заны, сде-е-е-лать”.

Малькольму, похоже, отчаянно хотелось оказаться подальше от Бетти с ее “обя-я-я-занностями”. К нему был нужен деликатный подход. От Малькольма был толк, если все было неизменно и предсказуемо, – но в Африке это невозможно. У него был такой склад ума: он любил ходить кругами, очень медленно, держась подальше от эпицентра событий.

– Бетти рассказала тебе про слухи? – спросила я.

– Да, да. Я уже слышал нечто подобное в Сидре. Странная ситуация. Думаю, мы должны подождать, посмотреть, как будут развиваться события.

Сидра была ближайшим городком, где находился штаб ООН и телефон, который работал, когда ему вздумается.

– Дело в том, что, если наши опасения подтвердятся, все случится так быстро, что мы не успеем отреагировать. У нас и так уже не хватает продовольствия. Ты знаешь, что поставки не было? В ООН сказали, что корабль с продовольствием не прибыл в порт.

– Вообще-то, я как раз хотел съездить в Сидру, поговорить об этом и о других делах... Ну, раз у вас всё в порядке, думаю, надо мне собираться. До Сидры путь не близкий.

Я решила рассказать ему все, что знала сама, но доводы мои звучали неубедительно. Самым веским аргументом было то, что Мухаммед тоже встревожен. Но когда я попыталась донести до Малькольма свою точку зрения, слова мои прозвучали как-то подозрительно – будто я была влюблена в Мухаммеда и ждала от него близнецов.

Я заставила Малькольма пообещать связаться со мной по радио и сообщить в главный офис в Лондоне. Он сказал, что обсудит проблему с Комиссией ООН по делам беженцев, которая отвечает за гуманитарную помощь. Похоже, все это было ему не по душе. Я не была уверена, что он приложит все усилия.

– Эй, – сказал Малькольм, прерывая меня на полуслове и глядя мне через плечо, – вы не хотите вернуть мне носки?

Я обернулась и увидела О'Рурка, который растерялся, а потом произнес: “Конечно”, наклонился и снял ботинки и носки. Обе ноги у него были настоящие. Он выпрямился и взглянул на меня, сворачивая носки и протягивая их Малькольму.

– У меня было предчувствие, будто я что-то забыл, – сказал он. – Наверное, мне придется... хмм... связать носки. – Неожиданно он улыбнулся. Улыбка вспыхнула и моментально погасла.

Я проводила Малькольма к воротам и помахала ему вслед. У меня было такое ощущение, будто я что-то сделала не так. Под надзором Малькольма находились поселения беженцев по всей стране. Мне не удалось убедить его похлопотать за нас. Я прошла вперед по дороге и остановилась, глядя, как его машина едет по равнине, оставляя за собой столб пыли. Солнце поднялось высоко. Я долго смотрела Малькольму вслед, пока джип не превратился в маленькое пятнышко на горизонте, – шум мотора затих, и стал слышен только стрекот цикад. Внезапно нахлынуло одиночество. Иногда чувство защищенности и обособленности нашего маленького сообщества пропадало, и я вспоминала о том, что мы всего лишь небольшое поселение среди пустыни. Наш лагерь был похож на маленькие скопления домишек, которые видны с самолета по пути из Англии, – островки, со всех сторон на многие мили окруженные безлюдным пространством. Любое действие встречало препятствие в виде огромных расстояний и затрат времени. Даже до ближайшей Сидры было три часа езды.

Когда я вернулась в столовую, письма отвлекли меня от этих мыслей. Мама прислала новые кроссовки: черные, похожие на маленькие ботиночки. Я дожидалась их уже два месяца. Еще в посылке было пять пар новых черных трусиков. Всего мне пришло пять писем: три от мамы и два от друзей из Лондона. Я узнала почерк.

Я распечатала первый конверт, надеясь, что письмо меня развеселит. Я обожала мамины письма. Они всегда начинались так: “Я как раз собиралась попить чаю с пирожком и тут подумала – как там моя Рози?” Снаружи, со стороны ворот, послышался какой-то шум.

Я была в самом дальнем конце столовой, и к тому времени, как я добежала до ворот, у въезда сформировался такой плотный круг, что было невозможно пробиться и разобрать, что привлекло всеобщее внимание. Потом все начали расходиться, и я увидела О'Рурка, который жестами, очень деликатно, просил людей отойти – будто приглашая гостей на вечеринке пройти от аперитивов к столу. У хижины Бетти, прислонившись к стене, сидело семейство африканцев из Кефти – истощенные, грязные, обессиленные. На земле лежала женщина с тонкими, как трости, ногами, всклокоченными волосами и невидящим взглядом, какой бывает у тех, кто давно ничего не ел. Рядом отец семейства держал на руках ребенка. Только подойдя чуть ближе, я поняла, что ребенок мертв.

Я застыла на месте. Прежде мы видели подобное каждый день и научились с этим справляться – сохранять здравый смысл и держаться отстраненно, внушая себе, что мы всего лишь выполняем свою работу. Только так мы были способны помочь им. Но сейчас я была застигнута врасплох. Я попыталась напомнить себе, что надо делать: не чувствовать себя сопричастной, не думать о том, что они испытывают, что случится дальше, просто быстро решить, что нужно делать, и сделать это. Я вернулась в столовую, нашла соли от обезвоживания, высококалорийное печенье. Матери нужна была капельница; О'Рурк и Бетти принесли все необходимое, мы с Генри тем временем подогнали джипы. Мы направились в больницу в сопровождении Генри. Я везла отца и мертвого ребенка на третьей машине. Отец плакал. Было мучительно наблюдать за его естественной реакцией на горе – его семья умирает с голоду, ребенок мертв, он в отчаянии.

Мы сразу нашли людей, которые знали эту семью, – лагерь беженцев был разбит как карта Кеф-ти, чтобы жители одной деревни могли держаться вместе. Мне отчаянно хотелось поговорить с отцом, выяснить, почему они здесь. Они пострадали из-за нашествия саранчи? Будут ли еще беженцы, и если да, то сколько? Но я знала, что нужно оставить все как есть до окончания похорон. Я решила вернуться в поселение и попытаться связаться с Малькольмом по радио.

Связи не было. Я кричала: “„Содействие" в Сидре, вызывает Сафила. „Содействие" в Сидре, вызывает Сафила”, – но в ответ был слышен только треск. Тишина. Нет связи. Я снова начала вызывать Сидру, потом обхватила голову руками и попыталась сдержать подкативший к горлу комок. Послышался шум мотора. Я попыталась взять себя в руки. Мне нельзя делать глупости. От меня не будет проку, если я раскисну, я должна быть сильной. Распахнулась дверь. Это была Шарон.

– У тебя ключ от холодильника с вакцинами? – спросила она, потом заметила выражение моего лица и поспешила ко мне. – Ты в порядке?

– Да, нормально. Просто это напомнило мне...

– Знаю, – сказала она.

– У тебя всё нормально?

– Да... но... Ты же понимаешь, да?

Необходимо было связаться с Малькольмом, прежде чем он уедет из Сидры, и сообщить ему, что случилось. Всего лишь одна семья, но к нам давно уже не поступали беженцы в таком скверном состоянии, и все эти слухи... Малькольм должен узнать об этом до того, как он отправится в столицу. Я села в джип и поехала в деревню Сафила. В деревне был офис с радиосвязью – местное представительство Комитета помощи – КП, одна из многочисленных аббревиатур, которыми изобиловала наша речь: УВК ООН – Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев, АСК – Ассоциация содействия Кефти, НПО – неправительственные организации. В КП мы должны были сообщать о вновь прибывших. Если их радио работает, я смогу связаться с Малькольмом. Я двигалась к Сафиле. Жара тем временем отступила, солнце уже не так палило.

Штаб КП был окружен высоким тростниковым забором и грязным двором. В куче мусора в углу рылась свинья. На низкой кровати сидела девочка с сонным взглядом – дочка Хассана. На ней были подаренные мной сережки. Когда я вошла, она вскочила, пристально посмотрела на мои новые сережки и проводила меня в штаб.

– Хассан макуиз, – сказала она. Хассана нет.

Хассан был сотрудником КП. Я присела и попыталась связаться с Сидрой по радио. Послышался тот же глухой треск. Девочка встала на цыпочки и потрогала мои сережки. Я покачала головой и показала на те, что подарила ей в прошлый раз. Она смущенно заулыбалась. Я вертела радио, пытаясь связаться с Эль-Даманом или столицей. Тишина. Я попробовала еще раз. Бесполезно.

Когда я вышла из штаба, на улице уже стемнело. В Африке темнеет быстро, сразу после захода солнца. Фары высвечивали растения странных форм, торчащие из песчаных дюн. Я проехала мимо наших – они как раз возвращались из лагеря. Остановилась у подножия холма, не заглушая мотор. Генри сидел за рулем, рядом с ним – Сиан. Шарон, Линда и Бетти устроились на заднем сиденье.

– Как у вас дела? – спросила я Генри.

– Всё нормально.

– Кто-нибудь из прибывших говорил о саранче? – спросила я.

– Насколько мне известно, нет. Ты связалась с Сидрой?

– Нет. По радио никто не отвечает.

– Дерьмо. Не повезло. Ладно, увидимся.

– Сегодня праздничный ужин, – сказала Бетти. – Камаль жарит цыпленка.

Ночью лагерь казался совсем другим – чужим и непонятным. Двери в хижины были плотно закрыты. Изредка во тьме можно было различить огонек свечи, но в основном все уже спали. Без солнца было нечего делать. Я притормозила у больницы – белого полога, натянутого на металлической дуге. Отодвинула занавес, служивший дверью, и вошла. Около одной из низких деревянных кроватей была установлена капельница. О'Рурк прилаживал пакет с физраствором с одного конца трубки.

Мать спала. Ее дыхание было шумным и неровным. О'Рурк осторожно, чтобы не разбудить, подал мне сигнал, что с ней все в порядке, и жестом указал на дверь. Мы молча вышли на свежий воздух. Подбородок у него был покрыт щетиной.

– У вас всё в порядке? – первым делом спросил он, положив мне руку на плечо. Очевидно, как я ни старалась, мне не удалось скрыть свое смятение.

– Да, нормально, – шепотом ответила я. – Как они? Что они сказали?

Он ответил, что африканцы долго существовали, потребляя всего двадцать пять процентов дневного рациона, и перспективы не радужные. Ребенок умер от диареи, а не от холеры.

– Как отец? Где он? С ним всё в порядке?

– Да.

– Вы с ним разговаривали?

– Не было возможности.

– Я пойду и разыщу его.

– Дайте мне две минуты. Я пойду с вами.

Я подождала его, и мы направились к дому Мухаммеда. В метре от госпиталя, освещенного фонарями, уже ничего не было видно. Мы шли в тишине. О'Рурк, похоже, расслабился. “Он здесь приживется”, – подумала я. Мухаммед поприветствовал нас – он уже ждал у входа. Проводил нас в хижину, где разместили семью. Мы следовали за ним в небольшом отдалении. Внутри горела свеча. Отец вышел, сгорбившись и поправляя одежду; он выглядел еще более обессиленным, чем утром. Мухаммед начал разговаривать с ним тихим голосом. Потом подозвал нас. Отец схватил О'Рурка за руку, стал трясти ее и эмоционально что-то говорить. Потом пожал мне руку, вслед за ним то же самое сделали остальные члены семьи. На Западе так относились к знаменитостям.

Наконец мы вошли в хижину. Здесь была одна лампа, сделанная из банки из-под молока. Женщина готовила кофе на тлеющих в золе красных угольках. Мы с О'Рурком сели на кровать. Мухаммед сел напротив и стал расспрашивать отца. На полу рядком сидели трое сонных малышей. В течение сорока минут они ни разу не пошевелились и не издали ни звука. Я не могла себе представить, чтобы английские дети так тихо себя вели. Как-то я спросила Мухаммеда, почему африканские дети такие послушные. Он сказал, что стоит им в доме зашуметь, как их бьют палкой.

Мужчина говорил быстро, сбивчиво, уставившись в одну точку. Время от времени он делал паузу и издавал горлом странный гудящий звук.

– Он говорит, что ушел из деревни, потому что его ребенок заболел. Остальным жителям нечего есть, но они ждут урожая. Он видел, как саранча откладывает яйца на мелководье, и боится, что насекомые расплодятся до сбора урожая.

– А другие жители?

– Они тоже напуганы, но готовятся защищать урожай палками и факелами.

– У них нет пестицидов? – спросила я.

– Нет.

По дороге домой О'Рурк сказал:

– Думаю, их послали, чтобы поднять тревогу. И по дороге им стало хуже. Мне не кажется, что им обязательно надо было приходить.

– Еще рано, – ответила я.

– Может, ты права, – сказал Мухаммед. Когда мы вернулись к джипу, вокруг собралась небольшая толпа. Очевидно, распространились слухи о вновь прибывших. Меня дожидались два сотрудника АСК. Сначала они заговорили с Мухаммедом.

– Они хотят знать, что их ждет, – сказал он.

– Разумеется.

– Они не хотят, чтобы их братьям отказали в помощи, но продовольствия не хватает. Они хотят знать, когда придет корабль.

Мне бы тоже хотелось это знать. Сейчас не самое подходящее время для того, чтобы у нас закончились запасы.

– Передайте, что я тоже обеспокоена и сделаю все возможное. Нет причины бояться.

При этих словах О'Рурк неодобрительно фыркнул, чем меня очень удивил.

Представители Ассоциация содействия попытались выяснить что-то еще. Атмосфера становилась напряженной и неуютной.

– Мне кажется, сейчас неподходящий момент для дебатов, – прошептала я Мухаммеду.

Он кивнул и что-то сказал собравшимся. Те разошлись. Мы начали подниматься в гору, и тут я увидела Либена Али, который стоял на обочине, держа на руках спящую Хазави. Он помахал мне.

– О-о-о, я не ела паштет уже полтора года... Да и тогда это был запеченный паштет, а я его не очень люблю. В нем попадаются куски жира, – восторженно тараторила Бетти.

Паштет был подарком от О'Рурка. Оказалось, что он привез не только маленький мешочек, но и огромную коробку с едой. Теперь наш холодильник был под завязку набит пикантными сырами и шоколадом из Америки. Он привез чай “Эрл Грей”, хорошее оливковое масло и несколько бутылок вина. Поразительно, как ему удалось провезти все это через таможню. О'Рурк, похоже, пользовался всеобщим успехом. Будто в наш курятник подселили петуха, и все разом закудахтали и захлопали крыльями. Генри был расстроен. Он привык быть единственным мужчиной в нашей компании.

Полчаса разговоров о нехватке продовольствия, и О'Рурк начал дергаться.

– Как у нас сейчас обстоят дела с запасами? – произнес он тихим голосом, обращаясь только ко мне, но все тут же повернулись и стали слушать.

– Не очень, – ответила я. – До июньских дождей поставки не было, потому что корабль из Франции не прибыл вовремя. Когда он наконец появился в порту, перевозчики не смогли к нам добраться.

– Дороги размыло?

– Реки разлились, – сказала Шарон. – Вода текла сплошным потоком. Проехать было невозможно.

– Что же вы сделали?

– До августа сократили рацион наполовину, – сказала я. – Грузовики добрались до нас в начале сентября, но в ООН распорядились отправить половину наших контейнеров на юг, поэтому мы получили запас продовольствия на два месяца вместо пяти.

– Сколько осталось?

– В начале октября должна была быть еще одна поставка, но корабль снова задержался. Я уменьшила размер порций, так что нам хватит на несколько недель, может на четыре или пять, но если прибудут новые беженцы, нас ждут проблемы.

– Продовольствие поступает из Управления ООН? – Да.

– А нельзя запросить в организации “Содействие” дополнительные поставки? – спросил О'Рурк.

Я криво улыбнулась. О'Рурк, видимо, привык к тому, что крупные американские агентства в случае кризиса готовы предоставить средства по первому зову.

– “Содействие” занимается подбором персонала, а не поставками продовольствия. Они бы рады помочь, но что они могут сделать? Это всего лишь маленькое агентство с ограниченными средствами.

Наступила тишина.

– Все будет в порядке, – сказала я. – Скоро прибудет корабль.

– Ты уверена? – спросил О'Рурк. И вдруг: – Хотите еще сыру? – Тут же, осознав двусмысленность ситуации, он улыбнулся. – Мы же не хотим умереть с голоду. Пожалуйста, передай “бри”.

– Ты прав, ты прав, – согласился Генри. – Давайте есть “бри”.

Спустя некоторое время О'Рурк встал и направился в постель. Линда поднялась и вскоре ушла за ним. Все обменялись многозначительными взглядами. Но поскольку никто точно не знал, что между ними, в воздухе повисла какая-то неудовлетворенность.

– Хотите сыру? А то он скоро кончится, – сказал Генри, протягивая тарелку и обнимая Сиан за плечи.

– Рози, помнишь Монику Хатчинсон – она работала в Десси в семьдесят третьем? – спросила Бетти.

Очевидно, нет, поскольку в семьдесят третьем я еще ходила в начальную школу.

– Странно, но я почему-то сегодня о ней вспомнила.

– Да что ты!

– Да. Такая милая женщина. Все молча ковыряли сыр.

– Милая, но слишком беззаботная. О-о-о-о, у них в Десси случилось ужасное. У ее сотрудников завязались отношения – а в маленькой общине это очень опасно, уверена, ты со мной согласишься. Моника не придала этому никакого значения, думала, ничего страшного, люди есть люди. Но все закончилось очень скверно – были даже драки и ужасные истерики. В конце концов двух медсестер пришлось послать домой. Но самое худшее – на них поступила жалоба в Министерство информации. Потому что люди из штаба Министерства видели, как все происходило.

– Что происходило? – поинтересовалась я.

– Ну, сама знаешь, – ответила Бетти.

Все продолжали молча жевать. Я не осмеливалась поднять глаза.

– Знаешь, Бетти, вот уж не думал, что министры информации в свободное от служебных обязанностей время развлекаются вуайеризмом, – заметил Генри.

Шарон чуть не подавилась от смеха, но вовремя сдержала смешок, и у нее вышло что-то вроде кашля и чихания одновременно.

– Замечательная была девушка эта Моника, – продолжала вспоминать Бетти, игнорируя Генри. Видно, решила убедить нас, что это не басни. – Вышла за Колина Сигроува в семьдесят седьмом. Он работал офицером военного суда в Вадковли.

Мне хотелось остаться и еще посидеть. Эта глупая болтовня меня успокаивала, но все стали собираться и готовиться ко сну. Я пошла к обрыву и долго сидела, размышляя о сегодняшнем дне. Потом пришла Шарон – она только что приняла душ, – и мы немного поговорили о вновь прибывших, а потом стали коситься в сторону хижины Линды и перемигиваться. Когда я вернулась в свою хижину, то обнаружила, что забыла закрепить москитную сетку вокруг кровати, и в постель пробрался коричневый паук с толстыми, покрытыми наростами лапами. Я прихлопнула его газетой и выбросила на улицу. Осмотрела кровать с фонариком, но все равно ложиться было неприятно. И я не могла уснуть – перед глазами стояло африканское семейство, лежащее на земле у хижины Бетти. Залаяли собаки. Иногда эти твари лаяли всю ночь. Интересно, Линда спит с О'Рурком? Мне стало одиноко, но я напомнила себе, что на свете есть вещи похуже одиночества.

Глава 7

Я плакала, лежа рядом с ним в постели, но мне казалось, что он не замечает. Тоненьким ручейком слезы стекали по щеке и затекали в ухо. Это случилось субботним вечером, через два месяца после того, как я впервые переспала с Оливером. Я выбралась из-под одеяла и крадучись направилась к двери, пытаясь не скрипеть половицами. Потянувшись за халатом, я задела рукой стакан, который стоял на туалетном столике.

– Какого хрена!

Я застыла на месте, не говоря ни слова.

– Сколько времени?

– Не знаю. Темно, – прошептала я.

Оливер взял часы с прикроватного столика и с грохотом бросил их на пол.

– Будь ты проклята, сейчас пять утра. Я уснул полчаса назад. Спасибо.

Я не двигалась с места, пока он не успокоился, потом пошла к двери. Очень, очень осторожно повернула ручку и дернула. Дверь громко, протяжно скрипнула.

Он швырнул в меня книгой. Я увернулась и захлопнула за собой дверь.

Я приготовила себе чай на кухне и прошла в гостиную, где мои книги и кассеты теперь были расставлены на полочках в алфавитном порядке.

Всю неделю я ждала этого вечера. Моего свидания с Оливером. Он был занятым человеком. Ему нравилось со мной спать, и я, похоже, ему тоже нравилась, но он не мог встречаться со мной чаще чем раз в неделю. Разумеется, я все понимала. Ведь мне так повезло, что я сплю с Оливером Марчантом. Гермиона зеленела от зависти. Секс с Оливером казался диким и необузданным, потому что я была в нем не уверена и он постоянно держал меня в ожидании. Секс был вознаграждением за целую неделю фантазий. Когда я ощущала его внутри, мне казалось, что это сон.

Отношения – как детские качели: если все идеально сбалансировано, они замирают. Так мне казалось. Я сидела на одной стороне качелей, подвешенная в воздухе, и болтала ногами. Намного лучше, когда тебя раскачивает и кидает туда-сюда, намного веселее. Лучше мучиться и страдать, чем сидеть весь вечер вместе на диване перед телевизором, в джинсах и старой кофте, потому что тебе уже все равно, как ты выглядишь, – он любит тебя такой, какая ты есть. Я бросила взгляд на чулки и кружевные подвязки, разбросанные по полу в гостиной, и опять разрыдалась. Нет ничего смешного в том, чтобы качаться на качелях с таким маньяком, как Оливер: он поднимает тебя на самую большую высоту, а потом неожиданно грохает об землю так, что отбиваешь самые чувствительные части тела – или души. Я знала, что мне нужно встать, отряхнуться, послать его к черту и уйти. Но я не могла.

В пятницу он позвонил мне на работу и сказал, что ему очень жаль, он забыл, в субботу вечером он приглашен на вечеринку.

– Замечательно. Что за вечеринка?

– Рози, дело в том, что это закрытая маленькая вечеринка, только по приглашениям. Я даже не хочу идти туда, но...

Значит, меня он не приглашает. Субботний вечер отменяется. Каждый раз, когда он так делал, мне казалось, что он хочет со мной порвать. Гермиона подслушивала.

– Ничего страшного. Нет проблем, – сказала я, пытаясь сохранять невозмутимость.

– Я позвоню тебе сегодня вечером, о'кей?

– Ты же сегодня занят.

Почему мы не можем встретиться сегодня?

– Послушай, мне хочется побыть дома, у меня была трудная неделя.

Почему бы не посидеть дома со мной? Посмотрели бы телевизор. Но я ничего не сказала.

– Я позвоню сегодня вечером. – Теперь он разозлился. Я снова нарушила какой-то таинственный неписаный запрет.

– Может, меня не будет дома.

– Куда ты намылилась и с кем? – раздраженно спросил он.

Я ничего не ответила. Меня убило то, каким тоном это было сказано.

– Хочешь играть в свои игры, давай. Позвоню тебе утром. – Он швырнул трубку.

– Чудесно, это было бы замечательно. Увидимся. Да, чудесно. Поговорим завтра, – сказала я в никуда, улыбаясь несуществующему собеседнику, и взглянула на Гермиону. – Пока, милый.

В тот вечер я в подавленном состоянии отправилась к Ширли. Мы прикончили бутылку вина, поговорили о мужчинах – “Мужчины? Жить с ними невозможно и убить жалко”, – перемерили кучу нарядов. Домой я отправилась на такси, в хорошем настроении.

Когда я вошла в квартиру, меня ожидало одно сообщение на автоответчике.

– Привет, моя девонская тыквочка. Хотелось услышать твой голос. Извини, что так грубо поговорил с тобой днем. У меня была ужасная неделя. Я все тебе расскажу. Как хочется, чтобы ты была рядом. Захочешь – позвони, когда придешь.

Я была пьяна. Я ему позвонила. Он очень нежно поговорил со мной, потом начал говорить непристойности. Мы решили вместе пообедать в воскресенье. Потом снова заговорили о сексе. На меня нахлынули романтические чувства. Бедняжка Оливер, он находится под таким давлением, на его ужасной работе все от него что-то требуют. Он сказал: “Знаешь, давай я заеду завтра после вечеринки. Не поздно. Мне там надо просто отметиться”. И я подумала: почему бы и нет?

В субботу я позвонила Роде. Она собиралась на туже вечеринку, что и Оливер. Вечеринка проходила в старой церкви в Ноттинг-Хилл. Пятьсот гостей. Маленькая закрытая вечеринка? Может, он не знал? Может, в приглашении говорилось другое?

– Пошли его к черту, – сказала Рода.

Я осталась дома. Думала, он приедет до двенадцати. В одиннадцать переоделась в маленькую черную шелковую комбинацию и чулки. Оливеру очень нравились чулки. В час я легла в кровать, все еще в чулках. Спала я беспокойно. В три меня разбудил звонок в дверь. Он был пьян в стельку. На этот раз мне действительно стало не по себе, несмотря на то что мы занялись сексом во всех возможных местах.

Позже, когда мы лежали в постели, я спросила его, как прошла вечеринка.

– Там было много народу?

– Да, вообще-то, нет. Не очень.

– Кто там был?

Он начал говорить о вечеринке, как будто рассказывал сказку.

– ...И тут Вики Спанки не устояла перед моим обаянием.

– Ты о чем? Она же тебе не нравилась.

– Эй, эй, подумаешь, мы всего лишь танцевали и разговаривали. Она милая девочка. Какой бред, что она вышла замуж за этого идиота индейца-оппортуниста. Даю им три месяца. Спорим, при разводе он обдерет ее до нитки.

– Учитывая, как она к нему относится, мне ее совсем не жалко.

– Ты что, ревнуешь, тыквочка? Брось, брось. Хотя у нее классные сиськи.

Он стал пыхтеть мне в грудь. Я лежала неподвижно, как комок теста, и ощущала холод и пустоту.

* * *

Когда в шесть часов я забралась обратно в постель, он не проснулся. Он не проснулся и когда я встала в одиннадцать утра. Пару часов я послонялась по квартире, рассеянно листая газеты, но ни на чем не могла сосредоточиться. Правда, меня позабавила статья в одном из таблоидов. Она называлась “Двадцать неизвестных фактов о тропических индейцах”. Наверху был фотомонтаж, изображавший Рани и Вики Спанки, которая с выражением недовольства уставилась на его набедренную повязку.

В час дня Оливер все еще не проснулся. На улице стояла замечательная жаркая погода. Я представила, как счастливые парочки, девушки и молодые люди, которые хотят друг с другом встречаться, лежат на солнцепеке в парке, читают газеты, держатся за руки, потом садятся в машины и едут в деревенские пабы. И я – шатаюсь по квартире в своем голубом халатике, в полном одиночестве, пытаясь не шуметь, чтобы не разбудить его, не то он придет в ярость. Я даже не могу помыть голову и одеться.

Пошел он, подумала я. И пустила воду в ванной. В спальне послышалось копошение. Я зашла туда, чтобы взять фен и одежду.

Он лежал под одеялом, как медведь в берлоге. С налитыми кровью глазами и подбородком, покрытым щетиной. И с ненавистью смотрел на меня.

– Я пытаюсь уснуть, – процедил он.

Не говоря ни слова, я взяла фен и одежду.

Я залезла в ванну. Мне было плохо. Он меня достал, я была сыта по горло. Я ненавидела свою работу, ненавидела Гермиону, но больше всего злилась на себя. У меня не было силы воли. Или мне надо делать то, что он хочет, или он меня бросит. Самой мне нечем было его удержать, разве что угрозами уйти от него, но этого я сделать не могла, потому что любила его. Я вылезла из ванны, накрасилась, оделась и высушила волосы.

Я решила заставить себя его бросить. Сейчас я выйду на улицу, прогуляюсь на солнышке, потом вернусь и вышвырну его вон. Я как раз писала ему записку, когда он появился в дверях в одних брюках, без рубашки. Щеки у него были красные, а волосы торчали во все стороны, как у маленького мальчика. Я чувствовала, как он пытается вычислить, в каком я настроении. Он подошел и встал передо мной на колени, уткнувшись лицом в грудь. Потом взял мое лицо в ладони и погладил кончиками пальцев.

– Рози, – произнес он тихим и серьезным голосом, – ты – совершенство.

Я почувствовала, как моя решимость ослабевает. Если я оставлю его, то причиню боль нам обоим. Мне не хотелось испытывать боль. Мне хотелось любви и тепла.

– Я ухожу, – неуверенно произнесла я.

– Уходишь? Зачем?

– На улице прекрасная погода.

– Милая, милая, прости. Я ужасный зверь, я впал в спячку. Ты прекрасно выглядишь. Пойдем выпьем кофе и посидим на террасе.

Я поплелась на кухню готовить кофе. Совсем запуталась! Мои чувства менялись слишком быстро. Вернувшись в гостиную, я заметила, что убрано все, что валялось на полу. Оливер широко раскрыл руки, пытаясь меня обнять. Он был очень, очень красив. Я никак не отреагировала. Тогда он подошел, взял у меня из рук кофейные чашки, поставил их на столик, обнял меня и стал бормотать с французским акцентом: “Помни, поцелуй – всего лишь поцелуй, улыбка – всего лишь улыбка”. Мне хотелось рассмеяться, но я сдержалась. Потом он взял меня на руки и отнес в постель. Было очень трудно поверить, что я совсем ему не нужна, потому что, когда мы занимались любовью, мне казалось, что он меня любит.

На этот раз, когда мы откинулись на подушки, он не закурил, как обычно, а я не попыталась прижаться к нему. Я находилась в том “посткоитальном” состоянии, когда кажется, что твое тело претерпело глобальные химические изменения. Мой мозг все еще был одурманен, будто Оливер наложил на меня заклятие, и мне хотелось обнять его, сказать, как сильно я его люблю. Но когда я думала о том, как он меня обидел, мне вообще становилось противно к нему прикасаться.

Я видела, что он хочет, чтобы я положила голову ему на грудь, как обычно. Он потянулся и попытался обнять меня, но я отстранилась.

– В чем дело? – спросил он.

– Ни в чем. – Я боялась, что он снова взбесится, и решила ничего не объяснять.

Он погладил мои волосы и пробормотал что-то похожее на “Я тебя люблю”.

– Что? – переспросила я.

– Я тебя люблю, – сказал он. Произнес магическое заклинание, наложил новое заклятие. Избитыетри слова, которые значили всё и не значили ничего. Фокус сработал – думаю, на это он и рассчитывал.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я, потому что это была правда.

В тот день мы долго разговаривали о проблемах Оливера и о его тяжелой работе. О том, почему у него не получается построить нормальные отношения. Я приготовила вкусный ужин, выслушала его, посочувствовала, и показалось, что у нас все налаживается. Ему просто нужна любовь и понимание, решила я. Следующую ночь он тоже провел у меня. Впервые он остался у меня больше чем на одну ночь.

– А, входи, входи. Как дела? Есть новости от Марчанта?

– Я... – Клянусь, по моему взгляду сэр Уильям догадался, чем мы с Оливером занимались прошлой ночью. У меня перед глазам до сих пор стояла эта картина – Оливер набрасывается на меня под одеялом.

– Ты что, птичка, язык проглотила? – Проблема в том, что Оливер запретил мне говорить с ним о благотворительно-литературной вылазке сэра Уильяма.

– Вряд ли они отправят съемочную группу в Африку, – уклончиво заявила я. – Но, думаю, вас пригласят в ток-шоу. В любом случае все газеты наверняка будут писать об этом.

– Хмм. На какое число назначена поездка?

– Через шесть недель.

– Ну, если эта чертова затея не попадет на телевидение, не понимаю, зачем мне вообще ехать. Ты и одна справишься.

– Что?

– Поедешь одна, птичка, и проследишь, чтобы сделали хорошие фотографии.

Он впервые упомянул, что, оказывается, собирался взять меня с собой. И я не была уверена, что хочу ехать. Я никогда не выезжала за пределы Европы. Но в течение следующих нескольких недель мысль о поездке в Африку начала казаться мне все более заманчивой.

* * *

– Привет, я насчет сегодняшнего вечера. – Звонила секретарша Оливера – как обычно.

– О, привет, как поживаете? Гермиона покосилась на меня и фыркнула.

– Хорошо, спасибо. Так насчет сегодняшнего вечера. У нас ужин в честь далай-ламы у Ричарда и Анналин.

– Извините, Ричард...

– Ричард Дженнер. Вы видели его фильм?

– Только начало... Хотя, вообще-то, нет.

– О! Ну ничего. Не волнуйтесь. Мы пришлем вам кассету. Как вы думаете? Оливер заедет в восемь. Он попросил одеться скромно.

Через полчаса перезвонил Оливер – якобы просто поболтать, но я подозревала, что на самом деле он хотел проверить, что я надену. Прошло две недели с тех пор, как мы провели вместе целое воскресенье, и впервые он приглашал меня куда-то как свою девушку, официально. Он сказал, что заедет за мной в восемь пятнадцать. В дверь позвонили в восемь. Я все еще сушила волосы и к тому же не до конца выполнила домашнее задание Оливера по подготовке к вечеринке – я имею в виду ужасный фильм Ричарда Дженнера, в котором его подружка Анналин играла польскую официантку. Я нервничала до истерики и залпом глотала джин с тоником, чтобы успокоиться. За дверью стоял не Оливер, а очередной шофер в шляпе.

Мы долго ехали в Доклендс и остановились в узком проезде между черными складами. В стене здания была прорезана арка, закрытая стеклянной дверью. Внутри был указатель: “Квартира Шоу”, который торчал из горшка с тропическими цветами.

Я нажала кнопочку с надписью “Дженнер” и тут заметила рядом со звонком маленькую видеокамеру, направленную прямо на меня, – видеодомофон. Спустя какое-то время послышался женский голос.

– Алло!

– Это Рози Ричардсон. Я с Оливером Марчан-том, но он задерживается на студии.

– Заходите, квартира на третьем этаже. Раздалось жужжание, но я потянула дверь на себя, вместо того чтобы толкнуть, и она снова захлопнулась. Пришлось снова воспользоваться домофоном.

– Алло?

– Извините, дверь...

Снова послышалось жужжание, но я опять не успела открыть дверь, поэтому пришлось звонить еще раз. Женщина наверху уже не скрывала раздражения. На этот раз мне удалось войти – и я оказалась в фойе, где пахло, как в отеле. На полу было серое ковровое покрытие, заползавшее на стены. Выйдя из лифта на третьем этаже, я услышала шум вечеринки, доносившийся из открытой двери справа в конце коридора.

Войдя в дверь, я оказалась на крошечной лестничной площадке. Винтовая лестница вела в просторный зал, напоминающий пещеру. Одна стена была целиком из стекла, через него открывался вид на Темзу. Пол был подвешен на металлических шестах и окружен железной изгородью, а под ним был еще один пол. Посмотрев вниз, можно было увидеть в центре бассейн необычной вытянутой формы. Все было выкрашено в белый цвет.

На полуплатформе стояло около тридцати человек: кто-то смотрел на реку, кто-то вниз, на бассейн. Остальные сидели на очень, очень странных стульях, похожих на скульптуры из кованого железа, но с подушками. С лестничной площадки комната напоминала картину художника-сюрреалиста. Казалось, даже гости искажаются и принимают странные формы, как в кривом зеркале, в зависимости от выбранного местоположения. Я увидел а Ричарда Дженнера – он лежал в каком-то необычном шезлонге так, что ноги у него были выше головы. Это был маленький, сморщенный человечек, похожий на гнома.

Я начала спускаться по кованой винтовой лестнице, оглушительно цокая каблуками. Когда, наконец, добралась до нижней ступеньки, то остановилась в растерянности, не зная, что теперь делать. Я заметила нескольких знаменитостей, но ни с кем из них я не была знакома лично. Гости сгруппировались в маленькие замкнутые кружки, разделенные огромным пространством. Все были без обуви. Я неловко топталась в сторонке. Тут меня заметил Дженнер, перекатился, спрыгнул с шезлонга и поспешил ко мне. Он схватил меня за руку и заговорил низким голосом в нос:

– Привет, дорогая, пойдем нальем тебе выпить. Хейзел – коктейль, коктейль, коктейль, – приказал он девушке в костюме французской горничной, которая стояла за столом с разноцветными коктейлями. – Заходи, заходи, садись, познакомься со всеми. Как тебя зовут? Напомни-ка мне.

– Я Рози Ричардсон, меня пригласил Оливер Марчант.

– Конечно, конечно, дорогая, я тебя хорошо помню, мы же встречались. – Вообще-то я видела его впервые в жизни. – Рад снова тебя видеть. Вот, мой фирменный коктейль. – Он протянул мне напиток персикового цвета. – Оливер только что звонил. Он не задержится. Теперь, дорогая, сними туфли. Ты же не хочешь испачкать пол. Ты не против?

Вообще-то, я была против, потому что у меня на чулке была дырка на большом пальце. Но пришлось подчиниться, снять туфли и отдать их горничной. Без каблуков я вдруг почувствовала себя маленькой и толстой.

– Спасибо, дорогая. Боюсь, что у далай-ламы слишком плотное расписание и он вряд ли сможет прийти. Но зато Мик и Джерри обещали заглянуть – скрести пальцы. Блейк, Дейв Руффорд и Кен уже здесь, – заговорщически произнес он и махнул рукой в сторону окна. И действительно, у окна, образовав свою собственную маленькую группку, стояли молодой и напористый член парламента от либералов, барабанщик известной в семидесятых рок-группы и режиссер рекламных роликов.

который только что совершил прорыв на большой экран. Действие его нового фильма происходило в лондонской канализации.

Меня усадили на стул, напоминающий простую кухонную табуретку, но увеличенную в несколько раз и сделанную из кованого железа. Мне пришлось вскарабкиваться на стул, как на дерево. Со стороны я была похожа на грудничка в высоком детском стульчике, который потягивает коктейль. Все дамы без исключения были в черном. Другие цвета в их туалетах отсутствовали. Рядом со мной сидела женщина. Она вытянула шею, как аист, повернулась ко мне, улыбнулась одними губами и снизошла до того, чтобы спросить меня, чем я занимаюсь. Я ответила:

– Я в издательском бизнесе.

– О! Кем вы работаете?

Узнав, что я всего лишь рекламный агент, она моментально потеряла ко мне интерес и, вяло обменявшись со мной несколькими фразами, отвернулась с рассеянной улыбкой. Больше до приезда Оливера со мной никто не разговаривал – не считая официантки. С высоты, на которую я взгромоздилась, было невозможно общаться с гостями; но, чтобы слезть, мне потребовалось бы приложить невероятные акробатические усилия, а мне не хотелось веселить присутствующих. Оставалось тихонько сидеть и слушать.

На краю железного стула в неудобной позе застыл Хьюи Харрингтон-Эллис. Он разговаривал с рок-звездой семидесятых по имени Гари. Я точно не помнила, из какой он группы, но, по-моему, они до сих пор гастролировали, несмотря на преклонный возраст. С виду его можно было бы принять за банковского менеджера. К ним подошел Дэйв Руффорд с женой. Он был высокого роста, с длинным лошадиным лицом. На нем были солнечные очки и мешковатый серый костюм. Его жена, лет сорока, была очень хороша собой. Она держала на руках ребенка.

– Привет, дружище, – сказал Гари. – Как жизнь?

– Потихоньку, потихоньку, – ответил Дэйв. – Это Макс. Страшный маленький ублюдок, правда?

Хьюи поднялся со стула с преувеличенным радушием. Он наблюдал за младенцем, делая вид, что обожает маленьких детей.

– Вот что удивительно – младенцы совсем не распознают знаменитостей, – сказал он. – Ты и понятия не имеешь, кто все эти люди, да, Максимилиан?

– Ты прав, – сказал Гари.

– Страшный маленький ублюдок, – повторил Дэйв.

– Эй, ты купил лошадь?

– Да. Резвая сволочь.

– Дэйв решил заняться охотой, – пояснил Гари.

– О боже, – сказал Хьюи.

– Он считает себя благородным лордом, – на полном серьезе произнесла его жена.

– Где ты ее держишь? – спросил Дэйв.

– Мы сейчас строим новые конюшни. В старых стоят мои “феррари”. Но новые будут в том же стиле. И вино я туда перенесу, потому что мне не нравится наш винный погреб. К нам приходил этот парень и сказал, что в погребе слишком сыро, поэтому у нас будет новый погреб под конюшнями, с правильной температурой.

– Ты не боишься, что лошади нагадят в твои бочки с “Шато Марго”?

– Ха-ха, – сказал Гари. – Хмм.

– Да он не заметит разницы, даже если нагадят, – пробормотала его жена.

– Ты ездишь на “феррари”? – спросил Хьюи.

– Нет. Ну, иногда. “Феррари” – хорошее вложение капитала. Только без процентов. Не-а, обычно я беру “астон” или “роллер”. А ты? На чем ездишь?

– Добиваю старый “форд-фиеста”, – ответил Хьюи. – Понимаешь, меня слишком часто узнают на улице. Если бы я ездил на крутой машине, мне бы проходу не давали.

Дэйв Руффорд выглядел совершенно убитым. Но моментально пришел в себя.

– А у меня тонированные стекла, – сказал он. К Ричарду подошла официантка, наклонилась и что-то прошептала ему на ухо. Он вдруг переменился в лице, потом поднялся и обратился к гостям. У него был вид человека, который только что потерял родное дитя.

– Минуту внимания, минуту внимания, пожалуйста. Мне очень жаль. Мик и Джерри не смогут присоединиться к нам. У них возникли проблемы. Мне очень жаль, мои дорогие. Они передают вам огромный привет.

Когда пришел Оливер, я от нервов успела опрокинуть не один коктейль. Он изящно спустился с лестницы. На нем было широкое темно-синее пальто из мягкой ткани и белоснежная рубашка. Он окинул взглядом комнату и разразился смехом. Дженнер засеменил ему навстречу.

– Ричард, псих несчастный, что ты сотворил со своими гостями? Похоже на кошмары Иеронима Босха. – Он пожал Ричарду руку, передал пальто горничной и отказался от предложенного коктейля. – Нет уж, Ричард, я к твоему месиву больше не притронусь. Я уже знаю, что это такое. – Оливер подошел ко мне и поцеловал меня в губы. – Милая, мне очень жаль, я заработался, бедняжка ты моя. Дженнер за тобой поухаживал? Ричард, зачем ты посадил ее на этот безумный стул?

Он взял меня за руку и помог спуститься. Оказавшись на ногах, я поняла, что пьяна. К счастью, Дженнер сразу же куда-то увел Оливера, поэтому, наверное, он ничего не заметил. Я приросла к полу и тряслась от страха.

Объявили приглашение к ужину. Было забавно наблюдать, как гости, извиваясь, пытаются выбраться из металлических конструкций. Ужин был накрыт на нижнем уровне, и теперь нам всем предстояло преодолеть еще одну крученую винтовую лестницу.

Мой мозг завертелся как карусель. Я одновременно пыталась подавить нарастающий приступ паники и сконцентрироваться на ступеньках, считая шаги. Главное – не упасть и ничего не говорить, тогда никто ничего не поймет. В комнате стояли круглые столы, накрытые белыми скатертями. Каким-то чудом мне удалось забраться на стул. Я увидела перед собой белую шестиугольную тарелку, на которой лежала маленькая птичка со скрученными ножками, а рядом с ней – ее же яйцо. Оливера посадили на противоположную сторону стола, рядом с подругой Дженнера. На вид ей было лет двенадцать. Она была очень красива, одета во все черное и разговаривала с Кеном Гарсайдом – тем самым, который снял фильм про канализацию.

Я уставилась на них, пытаясь настроить фокус. До меня доносились обрывки их разговора. Она говорила нараспев, заканчивая каждое предложение на одной ноте.

– Что? О нет! Пра-а-авда? – Очевидно, с канализацией Дженнеров произошло что-то ужасное и нечто просочилось в бассейн этажом ниже. – Это о-очень неприятно, понимаете? Думаете, нам придется спустить воду?

Почему-то она думала, что Кен Гарсайд должен разбираться в сантехнике, раз он снял фильм о канализации. У Кена был озадаченный вид. Я выпила воды, думая, что в голове прояснится, но вместо этого мой желудок взбунтовался. Я почувствовала спазм, и к горлу подкатила тошнота.

Оливер спас Кена Гарсайда от канализационной темы и начал разговаривать с Анналин о фильме.

– Серьезно, Анналин, я в шоке... бросай этого старого ублюдка... расправь крылья.

Я никак не могла понять, с какой стати Оливер так распинается. Анналин была тупой, как дерево. И фильм – полное дерьмо. Но он продолжал в том же духе: “Значительно... оригинально... конструктивно”.

Кто-то дотронулся до моей руки, и я подскочила на месте.

– Передайте масло, пожалуйста. Меня зовут Лайам.

Я знала. Лайам был знаменитым актером.

– Очень приятно, Рози. – Я попыталась сосредоточиться на масле.

– С вами всё в порядке?

– Да, спасибо, всё хорошо.

Нет, не хорошо. Я покосилась на актера-ирландца. Год назад он снялся в фильме про Ирландскую республиканскую армию. В интервью он обычно говорил: “Я не считаю себя секс-символом” – и распространялся на тему преимуществ семейной жизни. На фотографиях он всегда был с двумя детьми и верной женой, с которой они встречались еще в школе. В последнее время ходили слухи, что у него роман с одной фотомоделью. Фотографы запечатлели его в тот момент, когда он показывал им поднятый средний палец и громко матерился.

– Вы тут кого-нибудь знаете?

– Нет, нет.

К тому времени мне уже не хотелось ни с кем разговаривать. Это было бы опрометчиво с моей стороны. Чтобы не опозориться, мне надо было привлекать к себе как можно меньше внимания. Например, сидеть и разглядывать кусочек хлеба.

– Я тоже, – сказал он. – В первый раз в жизни вижу этих чертовых ублюдков. Даже Ричарда Дженнера. Он позвонил мне и пригласил. Чертов ублюдок.

– Так зачем вы пришли? – спросила я, пытаясь остановить карусель, бешено вертящуюся в моей голове.

Тут подошел Хьюи Харрингтон-Эллис и сел рядом со мной.

– Так, покушаем, – сказал он. При мысли о еде меня передернуло. Я воткнула вилку в несчастное маленькое птичье яичко, чувствуя себя детоубийцей. Откусила кусочек, и по нёбу разлился отвратительный привкус, к которому примешивался неприятно сладкий вкус перепелиной кожи. Усилием воли я подавила рвотный рефлекс.

Хьюи повернулся ко мне спиной и стал разговаривать с ирландским актером. Я слышала, как тот исходил злобой, ругаясь с ирландским акцентом: “Таблоиды... мразь, твари... гады... лезут не в свое дело”.

– Когда вам надо было сделать статьи с фотографиями жены и детей, вы говорили по-другому, – невнятно пробурчала я.

– Как сказал Оскар Уайльд: “В древние времена у нас были камеры пыток, теперь есть пресса”, – Хьюи полностью меня проигнорировал. – “Низшая форма жизни, твари, не способные различить велосипедную аварию и конец света”. Это Шоу.

– ...мстительные... дерьмовые ублюдки.

– ...рядом с ванной будет камин, сделанный из куска древнегреческой колонны.

С противоположной стороны стола доносился голос Оливера.

– Проблема Мелвина в том...

– Подонки, мразь.

– Продал два “феррари”.

– ...двести штук...

– ...видел ее спектакль? Полный провал.

– ...кучу денег на камин, но...

– ...иллюзии человека эпохи Возрождения...

– ...куришь себе в ванной и созерцаешь часть древнегреческой истории...

Внезапно я поняла: сейчас меня стошнит. Где туалет? Я окинула взглядом комнату. Белые стены, черные платья и яркие галстуки заплясали и запрыгали перед глазами. Пол не был прикреплен к стенам, а болтался на подвесной платформе. Мне придется пройти по деревянному полу по крайней мере пятьдесят футов и после этого спуститься по еще одной винтовой лестнице. Оливер посмотрел на меня через стол. Рвота подступила к горлу. Я стала было подниматься, потом снова села, вежливо сложила ладошки, поднесла их ко рту, и меня вырвало.

* * *

Когда тем вечером я наконец-то оказалась в своей постели и положила голову на подушку, мне захотелось умереть. Сначала Оливер был добрым. Он пулей подлетел ко мне, протянул салфетку и прошептал: “Все хорошо, все хорошо, пойдем отсюда, давай”. Он загородил меня от всех, обнял и повел к лестнице. Он считал ступеньки и приговаривал: “Давай, давай, еще немножко, еще одна ступенька”. Я взглянула вниз: все смотрели на меня, и лица у них были розовые, как у поросят.

Он отвел меня в ванную, похожую на больничную палату с белыми стенами. Я умылась, прополоскала рот и легла на холодный кафельный пол. Мне хотелось остаться здесь навечно, может, даже поселиться здесь и выйти замуж за этот прохладный пол. Снаружи доносились голоса – Оливер разговаривал с Ричардом. Судя по голосу, Оливер был в бешенстве.

Когда мы вышли на улицу, он уже не пытался скрыть раздражение. Меня снова вырвало на клумбу рядом с домом.

– Ты как сраный блюющий щенок, – процедил Оливер. Он зажег сигарету и прислонился к стене.

– Прости меня, прости меня, – шептала я.

– Никогда не пей коктейли у Ричарда дома. Это происходит каждый раз. Ты что, ни хера не соображаешь?

– Почему ты не предупредил? Долгая пауза.

– Так, значит, это я виноват, да? – произнес он с мерзкой улыбочкой. – Да, конечно. Это моя вина. Но какого хрена ты столько вылакала? – Он вконец обезумел. – Какого хрена? Нажралась как свинья. Сколько ты выпила?

Я уже знала, как себя вести, когда он впадает в истерику. Главное – молчать и никак не реагировать. Тогда он не сможет завестись еще сильнее.

– Сколько ты выпила? – снова спросил он, когда мы шли к машине. Я не отреагировала. Внезапно он резко повернулся ко мне лицом и навис надо мной.

– Сколько – ты – выпила?

Его глаза сверкали бешенством, рот дергался. Позади меня стоял почтовый ящик. Он изо всех сил грохнул по нему кулаком. Наверное, ему было очень больно, но он промолчал. Потом повернулся и открыл дверцу машины.

– В машину.

Мы ехали в гробовой тишине.

– Рози, – теперь он говорил тихо, держа себя в руках. – Я спросил тебя, сколько ты выпила. Сколько?

Я снова ощутила, что накатывает рвотная волна. Отчаянно глотнула воздух.

– Нет, только не это. Только не в машине. Остановить?

Я покачала головой.

– Сколько ты выпила? Тишина. Звук колес.

– Сколько ты выпила?

Это продолжалось до Кингс-Кросс. На Вествей он потихоньку стал приходить в себя.

Он остановился у моего дома. Я посмотрела на него. Он был очень красив. Он был похож на душевнобольного: брови сошлись на переносице, рот дергался.

– Я еду домой, – сказал он.

Что ж, справедливо. Я с несчастным видом опустила глаза. Мое пальто было все в блевотине.

– Наконец-то, – сказала я.

– Что?

– Наконец-то я превратилась в пиццу.

* * *

Я и не надеялась, что Оливер позвонит. Я опозорилась и понимала это. Я представляла опасность для себя и для окружающих. Похмелье мучило меня три дня. На четвертый день – в субботу вечером – мы с Родой отправились к Ширли. Мы лежали на диване перед телевизором и набивали животы молочным шоколадом. Впервые за все время моего знакомства с Оливером мне стало казаться, что жизнь без него возможна, что жизнь без него может быть даже приятной. Раньше я все время боялась, что у меня есть какой-то таинственный и ужасный изъян, которого я почему-то не замечаю. Это бы объяснило, почему Оливер иногда хорошо ко мне относился и любил меня, а иногда ненавидел и становился злым и холодным.

– Это не ты ужасная, а он, – сказала Ширли. – Мы же не начинаем вдруг тебя ненавидеть. Мы всегда тебя любим, постоянно.

– Я бы так не убивалась, – сказала Рода.

– Но в этом есть и моя вина, – попыталась возразить я.

– Слушай, заткнись. Ты не в состоянии рассуждать здраво, – сказала Рода.

– Подумаешь, блеванула в его машине, – сказала Ширли.

– Я не блевала в его машине.

– Ну ладно, блеванула на его друга.

– Я не блевала на Хьюи Харрингтона-Эллиса. Я блеванула в ладошки, и кое-что случайно попало на Хьюи Харрингтона-Эллиса.

– По-моему, прекрасный символический жест.

– Экзистенциальный акт.

– Вы понятия не имеете, что это для меня значит. Вам бы всё шуточки, – ответила я.

Домой я вернулась в приподнятом настроении. Да, я сделала ошибку, влюбилась не в того парня. Ну и что? С кем не бывает. Ничего страшного не произошло. Буду жить дальше. Сделаю себе большой сэндвич – упс, уронила на брюки. Ха-ха. Я свободна. Свободна как птица, как рыба в океане. И тут зазвонил телефон.

– Привет, тыквочка. Это я, твой пончик.

Бесполезно, я его люблю. Люблю его голос. Люблю его манеру растягивать слова. Люблю, когда он называет меня тыквочкой.

– Пончик, – прошептала я. Я вспомнила близость, тепло, нежность, и словно груз упал с сердца: чувство ненависти к Оливеру, которое я себе внушила, испарилось без следа.

– Ты в порядке, тыквочка? Я скучал по тебе. Я всем рассказал, как ты сказала: “Наконец я превратилась в пиццу”. Ты такая лапочка. Угадай, где я сейчас?

– Где? – Я притворялась, что совсем не рада его слышать.

– У Ноттинг-Хилл.

В пяти минутах езды. Я промолчала.

– Послушай, дорогая, извини, что я так взбесился. Я был пьян. Может, уедем на пару дней? Я тебя очень люблю.

– Правда? – смягчившись, ответила я. – Прости меня – я вела себя отвратительно.

– Приеду через пять минут, – сказал он.

На следующей неделе, за день до того как мы должны были уехать за город на выходные, он всё отменил. Сказал, что чувствует себя в ловушке, потому что наши отношения становятся слишком серьезными. Через два дня мы провели вместе чудесную ночь, и он спросил, не хочу ли я к нему переехать. Он разгонял меня на полную катушку, а потом ударял о бетонную стену. Поехали – стоп, поехали – стоп. И так постоянно. Каждый раз, когда я уже была готова смириться с болью от того, что придется с ним расстаться, он снова появлялся и вешал мне лапшу на уши. Надо было просто уйти, но я не могла.

Иногда мне очень хотелось промыть себе мозги. Вырубить в голове маленькое окошечко, поднять крышку – будто срезать верхушку вареного яйца, достать свой мозг и прополоскать его под краном, как грязную тряпку, выжимая и выжимая, пока вода не станет прозрачной. Потом взять шланг и хорошенько промыть голову изнутри, избавившись от грязи, засунуть обратно здоровый чистый мозг и закрыть крышечкой. Вот тогда можно было бы забыть о несчастьях, обидах и разочарованиях, начать с чистого листа и снова стать веселой и наивной, как одуванчик.

Но, поскольку это было невозможно, я придумала другой способ избавления от неприятностей: уехать в Африку. Я представляла себе бескрайние просторы, пустыни, саванны и думала, что в Африке жизнь намного проще. В Африке я смогла бы очиститься, смыть с себя грязь, и моя жизнь наполнилась бы смыслом.

Глава 8

Через два дня после того как в лагерь поступило африканское семейство, я сидела в штабе УВК ООН в Сидре. Курт, один из младших чиновников, разговаривал по телефону. У него был высокий голос. Время от времени он глумливо смеялся, издавая ужасно неприятное бульканье, и начинал нервно щелкать шариковой ручкой.

– Нет! Не могу поверить! Но знаешь, он плохо обращается с местными. Нет, точно говорю. Я видел, как он говорит с Камалем. Говорят, что он расист. Не знаю, но точно тебе говорю.

Я нетерпеливо поерзала на стуле. Курт прошептал одними губами: “Минутку” – и продолжил разговор. На нем был темно-синий кардиган, который носили все представители ООН, а под ним – идеально отглаженная белая рубашка, наверняка с коротким рукавом.

– Нет! – снова бульканье. – Слушай, тут ко мне пришли. Но, может, созвонимся в выходные? Приедешь в порт Намбула? Можем заняться дайвингом.

Щелк, щелк, щелк ручкой. Мне хотелось его убить.

– Слушай. Франсин говорила, что в дьюти-фри есть сыр “гауда”... Да. Настоящий, в красной пленке. – Опять бульканье. – Пятнадцать баксов, да. Можешь привезти? Возьми четыре. И можешь привезти пива?

Я встала и снова села. Вчера утром я поехала в лагерь и обнаружила, что за ночь прибыли еще четыре семьи в гораздо худшем состоянии, чем первая. В течение дня продолжали поступать беженцы. Всего сто десять человек, пятеро умерли. Радио так и не работало. Я упаковал а все необходимое, села в джип и поехала в Сидру.

Курт закрыл рукой микрофон:

– Еще минутку.

– У меня полно дел, Курт, я спешу. Мне нужно с тобой поговорить.

Он снова стал разговаривать по телефону.

– Не могу поверить! И когда это случилось? В пятницу? О нет! Но ты знаешь, ему придется следить за этим, а то его выкинут. Так что насчет дайвинга? Поедешь?

Я сказала Курту, что вернусь позже, и вышла из здания, направляясь к машине. На самом деле мне необходимо было поговорить с Андре – главой УВК ООН в Сидре, но его не было на месте. Вместо него в штабе заседал тупой, никчемный Курт. Было уже двенадцать часов, а я так и не сделала ничего толкового. Все утро я тщетно пыталась добиться встречи с нужными мне людьми, но это было все равно что пробираться через трясину. Такое случалось каждый раз, когда я приезжала в город, вот только на этот раз дело было действительно важное.

Я села в машину и поехала через город в региональный офис Комитета по делам беженцев. У меня засосало под ложечкой. Мне нужно было все уладить, доложить о проблеме, запросить дополнительное продовольствие на экстренный случай и вернуться в лагерь. При въезде на базар я резко затормозила – на дороге стоял козел, – ив меня врезался идущий следом автомобиль – грузовичок-такси с пятнадцатью пассажирами. Никто не пострадал, только спереди красовалась небольшая вмятина, и одна фара была разбита. Тут же собралась огромная толпа. Похоже, я застряла надолго.

Мы стояли на въезде на мясной рынок. Рядом был припаркован пикап, кузов которого был до краев наполнен овечьими внутренностями. От них исходила отвратительная вонь. Повсюду были люди, козлы, собаки, дети, велосипеды. Все, кого я знала в Сидре, каким-то чудом оказались здесь, и мне пришлось поздороваться с каждым, соблюдая сложный ритуал приветствия.

– Клеф? (Все хорошо?)

– Клеф. (Хорошо.)

– Домбан? (Хорошо?)

– Домбан. (Хорошо.)

– Дибиллу. (Хорошо.)

– Дел дибиллу. (Очень хорошо.)

– Джадан домбан? (Так все хорошо?)

– Домбан. (Хорошо.)

– Далек. (Хорошо.)

– Далек. (Хорошо.)

Как-то раз я подсчитала, что на приветствия в день уходит три часа семнадцать минут.

Все оживленно обсуждали аварию, и заинтересованных сторон становилось все больше и больше. Сначала сошлись на том, что я не виновата, потом снова вернулись к самому началу. Становилось очень жарко. В рот и уши набился песок, ноги скользили одна о другую от пота. Да еще я не взяла шляпу.

Атмосфера накалялась. В Намбуле так всегда: нужно держать ухо востро, иначе ситуация выйдет из-под контроля. Правила дорожного движения представляли не меньшую опасность, чем само движение. Если по твоей вине происходит несчастный случай и человек погибает, семья погибшего имеет право убить тебя на месте. Я решила, что настало время официально доложить о случившемся. Залезла в машину, игнорируя крики протеста, и поехала в штаб ООН. И слава богу, на этот раз Андре был там.

– Ты попала в аварию? Какой кошмар-р-р! Тебе надо выпить.

– Двойной скотч. Нет, лучше тройной.

Андре протянул мне фанту. Он был родом из Канады, примерно одного со мной возраста, среднего роста, с прямыми светло-каштановыми волосами, орлиным носом на широкоскулом лице и очень белыми зубами. Он все время улыбался. Андре мне нравился, хотя иногда вел себя слишком легкомысленно.

После того как мы разобрались с аварией, я начала рассказ о беженцах. Он внимательно слушал, время от времени задавая вопросы, кивая и говоря: “Угу. О'кей, о'кей. Угу”. В конце каждого предложения Андре говорил: “О'кей, о'кей”.

– О'кей, о'кей. Да, я знаю об этих слухах. Хорошо. О'кей, значит, у нас проблемы. Нет. Скорее, возможные проблемы. Слухи еще не подтвердились.

– Когда должен прибыть корабль?

– О'кей. Мы ждем корабль во вторник, о'кей? У нас такая ситуация: из-за проблем и задержек в Европе мы пропустили одну поставку. Значит, весь район существует на урезанных рационах, которых хватит на три – шесть недель. О'кей, о'кей. Прибывает корабль. Мы распределяем продукты – на это уйдет две недели, начнем с лагерей, где останется меньше всего продовольствия. О'кей? И получится, что даже поселения, где к моменту поставки кончатся запасы, смогут сразу вернуться на полный рацион, которого хватит по крайней мере на два месяца.

– Повтори еще раз. – Он повторил. Я все равно ничего не поняла.

– Значит, все будет в порядке, если на борту окажется достаточно запасов, – с сомнением сказала я.

– Да.

– И если корабль прибудет вовремя.

– И если корабль прибудет вовремя.

– А почему поставка задерживается?

– Дорогая, хотел бы я знать. Но мне кажется... О'кей, о'кей. Скажем так: связь Намбулы с Ираком портит все дело.

– Значит, мы рискуем? Он посмотрел на меня.

– Неужели тебя это не тревожит? – спросила я.

– О'кей, о'кей. Вот что я думаю. Ситуация вышла из-под контроля, поэтому уже месяц я отправляю телексы и чуть ли не каждый день мотаюсь в Эль-Даман. Историю с саранчой мы услышали всего несколько дней назад, и я отношусь к ней довольно скептически, учитывая, что напугать нас – в интересах беженцев.

– Но это не просто слухи. За один день к нам поступило сто десять человек в очень плохом состоянии.

– О'кей. Соглашусь, ситуация неприятная, и я не ожидал, что все так плохо. Я сообщу в Эль-Даман и Женеву, что мы получили очевидное подтверждение слухов о нашествии саранчи. Я попрошу, чтобы они проверили ситуацию в Кефти через каналы в Абути. Ты сообщила в Комитет по делам беженцев?

– Пока нет.

Мы с Андре вместе поехали в Комитет по делам беженцев. От комитета в Намбуле вряд ли будет толк – у них не было ни денег, ни ресурсов. Но по крайней мере они могли бы оказать давление на ООН и на другие западные агентства в столице. Дело в том, что уполномоченному представителю в Сидре приходилось управлять самой дезорганизованной из всех организаций.

Нас проводили в его офис. Он говорил по телефону, шагая по комнате с грозным видом. С ног до головы он был одет в потертую джинсу, штаны как-то странно пузырились. Он жестом пригласил нас сесть, словно хотел сказать: “Не беспокойтесь, вы в надежных руках. Я образованный, проницательный, невероятно умный и эффективный профессионал”. Салех отличался некоторым тщеславием.

– Веллибу. Фунмабат, да дирра беллботтом, – кричал он в трубку, кипя от негодования. Я плохо понимала по-намбульски – знала только основные слова, – но мне нравилось слушать забавную речь африканцев.

– Фнарбадат. Бирра бра. Дилдо бабун! – прокричал Салех и поднял к небу глаза, как бы говоря нам: “Видите, с какими идиотами приходится общаться”.

Наконец он повесил трубку, положил руки перед собой на стол и улыбнулся с закрытыми глазами.

– Итак, – сказал он, – чем могу помочь? Андре начал рассказывать, но тут Салех прервал его и произнес – внезапно серьезным, властным голосом: “Одну минутку, пожалуйста”. При этом он стал тщательно просматривать каждое маленькое отделение своего портфеля, который лежал на столе. Потом внимательно проверил все документы, заглянул в ящики стола, ничего не объясняя.

В этом не было ничего необычного. В Намбуле время не ценили – его и так было слишком много, и заставлять человека ждать не считалось неприличным. Таинственные поиски продолжались пятнадцать минут и завершились неудачей: Салех так ничего и не нашел и, естественно, оставил свои действия без объяснений. Он просто закрыл портфель, откашлялся и произнес: “Продолжайте”.

Андре начал заново.

– Я сейчас вернусь, – сказал Салех, встал и вышел из кабинета.

Мы слышали, как он разговаривает с какой-то женщиной по-намбульски. Через пятнадцать минут он вернулся и сел. На этот раз он выслушал нас до конца. Его лицо приняло выражение могильной серьезности.

– Понимаю, понимаю. Это очень серьезно. Я очень встревожен. Радиосвязь с Сафилой нарушена, иначе, я уверен, наш сотрудник, Хассан, доложил бы мне.

– Да. Поэтому я и приехала в Сидру. Я говорила с Хассаном. Мы должны поднять тревогу, нужно надавить на финансирующие организации, – сказала я.

– А, мисс Рози. Вы же понимаете, что никто не согласится выделить дополнительные средства в поддержку жителей Кефти. Нашим друзьям в Абути это вряд ли понравится. В Кефти сами виноваты в своих проблемах.

Неутешительные новости. Раньше Комитет по делам беженцев охотно помогал жителям Кефти, которые пересекли границу. Должно быть, изменилась политика правительства. Мы попытались выяснить, что происходит, но Салех на все вопросы отвечал улыбкой.

– Друзья мои, у меня нет полномочий обсуждать это.

Выходя из кабинета, я обернулась: Салех снова начал свои поиски и копошился в портфеле.

На обратном пути мы заехали в штаб ООН, чтобы попытаться связаться с Малькольмом в Эль-Дамане, но та самая линия, по которой еще несколько часов назад трепался Курт, теперь заглохла намертво. Я написала письмо, и Андре обещал доставить его Малькольму в Эль-Даман со следующей почтой.

Я покинула штаб ООН и выехала на широкие, прямые улицы Сидры. Ехала мимо одноэтажных зданий из песчаника, по бетонному шоссе. Впереди виднелись причудливые очертания красных гор Сидры. Они вырастали прямо из песка посреди пустыни, как гигантские кротовые холмы, отполированные ветром и песком. Машину потряхивало; дорога на Сафилу была усеяна камнями и впадинами. Мне не давало покоя дурное предчувствие. После прошлой эпидемии было много всяких разговоров. Нас уверяли, что такое больше не повторится. Но все тревожные знаки налицо, и никто не может ничего сделать.

Я вернулась в поселение в четыре часа. Лагерь был пуст. Развернувшись, я поехала в больницу. Все было в точности как пять лет назад: ни одной свободной койки, запах испражнений, плач и крики. Все наши были здесь, кроме Генри; и еще пять врачей из Кефти. О'Рурк склонился над ребенком, прощупывая его живот.

Бетти сразу набросилась на меня.

– Ты выбрала самый подходящий момент, чтобы уехать. У нас еще семьдесят беженцев, четверо умерли. И холера. Ты хорошо провела время?

Значит, всего сто восемьдесят беженцев. Девять смертей. И холера. Господи!

– Это ужас какой-то, ужас какой-то, – причитала Бетти. – Помнишь, что я говорила вчера утром? Бог знает, сколько еще их будет. – Она вынула платок и промокнула глаза.

О'Рурк увидел меня, встал, потом увидел Бетти и снова сел.

– Вы открыли карантинное отделение?

– Да, разумеется. Холерные там, с Линдой.

– Здесь все прибывшие? Вы изолировали остальных?

– Нет, нет. Доктор О'Рурк сделал анализы и отпустил всех здоровых в деревню. Он прекрасно справляется, знаешь.

– Они все из одной деревни?

– Да... нет. Вообще-то, я не уверена.

Я пошла на обход. Сиан измеряла рост младенца, вытягивая тонкие маленькие ножки по линейке, и рассчитывала соотношение роста и веса. Она ущипнула кожу на маленьком бедре. Бугорок долго не разглаживался, словно горка взбитых сливок на пирожном. Я подошла к О'Рурку. Он пытался отыскать вену на черепе ребенка, чтобы поставить капельницу.

– Привет, Рози, – сказал он, не поднимая глаз.

– Привет, – тихо произнесла я.

– Черт! – Он выпрямился, вытер лоб и начал заново. Наконец ему удалось установить капельницу. – Хорошо, теперь можем поговорить.

Он отвел меня в сторону.

– Ты говорила с Бетти? – Да.

– Дело плохо, но пока мы справляемся.

– Они спасаются от нашествия саранчи?

– Да, но все беженцы из одной деревни. Будем надеяться, эпидемия не распространится за ее пределы.

– А холера? Думаешь, следует изолировать прибывших?

– Я провел анализы, результат отрицательный. Думаю, не стоит отправлять в изолятор здоровых, у нас и так места не хватает.

– Мы должны быть предельно осторожны. Ты знаешь, как быстро разносится эпидемия. Вы делали прививки от кори?

– Собирались, – вмешалась Бетти, – но доктор О'Рурк сказал...

Я бросила на него уничтожающий взгляд. Он слишком раскомандовался, учитывая, что только вчера приехал.

– Мы делаем прививки, – проговорила я, – каждому беженцу. От полиомиелита, кори, дифтерии, коклюша, столбняка, туберкулеза. Еще не хватало, чтобы началась эпидемия. Нужно немедленно привить всех вновь прибывших.

– Доктор О'Рурк сказал, чтобы этим занялись врачи из Кефти, – запыхавшись, заявила Бетти. – Все прививки уже сделаны.

Генри отпер спасательный центр. Матери сидели на подстилках и кормили детей из оранжевых пластиковых стаканчиков. Здесь располагались самые тяжелые больные. На улице снова стояло три гигантских металлических котла. Генри и Мухаммед разговаривали с поварами.

Я взяла Генри на локоть.

– Как вы?

– А, это ты, Рози, старая кошелка. Ничего, ничего. Бьемся изо всех сил, все на амбразуру, и всё такое прочее. – Генри не смотрел на меня. Он был очень бледен, под глазами черные круги. Позади него стоял Мухаммед. У него на висках выступили капельки пота. Мы все понимали, что в любой момент ситуация может выйти из-под контроля и люди начнут умирать как мухи.

– Сотрудники службы здравоохранения показали вновь прибывшим зоны дефекации? Объяснили, что нельзя приближаться к реке?

– Мы всё сделали, старушка.

– Рози, мы должны связаться с Ассоциацией содействия Кефти, – сказал Мухаммед. – Беженцев гложет червь страха.

Я бросила на него красноречивый взгляд.

– Извини. Я хотел сказать, они немного нервничают.

Я направилась в аптеку проверить, как у нас обстоят дела с лекарствами, но она была заперта. Вернулась, нашла Генри и попросила его заняться лекарствами, а сама пошла в хижину Мухаммеда и стала ждать представителей Ассоциации содействия Кефти. Встреча предстояла не из легких. Это была благотворительная организация, которая не имела отношения к политике, но ее представители отличались несговорчивостью, отказывались идти на компромиссы и ревностно отстаивали свои права. У меня ломило спину. Я чувствовала, как по позвоночнику стекают капельки пота. Успокаивало одно: лагерь был очень хорошо организован, все точно знали, что делать, все было под контролем. Мухаммед вернулся, и с ним О'Рурк. – Он пришел поддержать тебя, – с хитрым видом сказал Мухаммед. О'Рурк явно чувствовал себя неловко.

Как всегда, переговоры оказались затянутым, утомительным предприятием. Сначала мы выпили кофе, потом долго говорили ни о чем. Мухаммед переводил. О'Рурк не произносил ни слова. Он сидел за столом напротив и время от времени смотрел на меня и кивал.

Я решила сразу все рассказать и передала в точности то, что мне сказал Андре. Реакция последовала незамедлительно.

– Судя по всему, они считают, что, если в некоторых лагерях запасов хватит на шесть недель и нет вновь прибывших, они должны поделиться с нами, – перевел Мухаммед. – Они спрашивают, почему ты не предложила так и сделать и не привезла еду.

Я попыталась объяснить, но снова поднялся крик. Я их прекрасно понимала. Я могла представить себе, что случится, если кончится еда, – эти упрямые молодые люди тут же превратятся в умирающих от голода и истощения. Я представила, что Мухаммед умрет от голода. Я не должна позволить этому случиться, – но разве можно считать, что жизнь одного человека важнее остальных?

Снова поднялся гул, и большинство криков было обращено ко мне.

Внезапно О'Рурк ударил кулаком по столу и поднялся на ноги.

– Ради бога! – закричал он. – Оставьте эту женщину в покое. Ей и так тяжело. Она делает все возможное. Вы сами видели, как идет работа в больнице – отлаженно, как часы. Это ее мы должны благодарить. Да, вы правы, скверно, что сегодня днем к нам не прибыли грузовики с продовольствием, но она в этом не виновата. Хотя бы соблюдайте приличия.

Мухаммед перевел. Воцарилась тишина.

– Продолжай, Рози, – сказал О'Рурк.

Я была в замешательстве. Беженцы с уважением относились к иностранкам, но иногда женщинам было тяжело поддерживать свой авторитет. Совершив рыцарский поступок, О'Рурк только усложнил ситуацию. Но я все равно продолжила. Пытаясь вложить в свои слова уверенность, которой у меня не было, я сказала, что, если количество беженцев не будет расти в геометрической прогрессии, мы продержимся до прибытия корабля.

Мухаммед поднялся на ноги и произнес речь. Представители Ассоциации начали перешептываться и закивали. Переговоры были закончены, и они покинули хижину по одному, вежливо пожав мне руку и с уважением похлопав О'Рурка по спине.

Когда они ушли, я повернулась к нему.

– Спасибо, – сказала я, – но я привыкла сама решать свои проблемы.

– О боже! Извини. Я вел себя как болван. Но мне показалось, что тебе нужна поддержка. Я пытался помочь.

– Занимайся своим делом, – сказала я и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

После захода солнца надо было возвращаться в поселение. Песчаная котловина излучала персиковый свет, который, казалось, исходит от земли, а не от неба. Ветра не было, в воздухе стоял запах земли и дыма. Издалека лагерь казался таким спокойным: пастух загонял коз под навес, мужчина ехал на ослике – слишком крупный для такого маленького животного: его ноги почти волочились по земле. По равнине, покачиваясь, шел верблюд, его длинная шея подрагивала при каждом шаге. Из лагеря доносились крики, детский смех, блеяние коз. Я снова перенеслась на четыре года назад, и долина наполнилась стонами умирающих. За четыре года мы проделали такую работу! Кормили беженцев, строили хижины, организовывали школы, делали прививки. Мы делали все, чтобы принести счастье в эту долину. Наверху, на розовеющем небе, словно грозное предзнаменование, сгущалась темная туча. Впервые я приехала в Сафилу в это же время дня, на закате. Это было в ноябре 1985 года. Торопливая благотворительная миссия с книгами сэра Уильяма. Это было похоже на туристическую поездку: из аэропорта меня отвезли в отель с кондиционером, потом на экскурсию – посмотреть достопримечательности. Тогда здесь еще не было хижин. Беженцы жили в палатках, которые на время дождя накрывали белым пластиком. В складки забивался песок. Издалека это выглядело чудесно. Помню, что, впервые увидев Сафилу, я подумала: какая красота! Я была счастлива, что я в Африке, далеко от дома.

Глава 9

– Я влюблен в тебя, но не люблю тебя.

– Но ты же говорил, что любишь меня.

– Ты мне нравишься.

– Это не одно и то же.

– Это все равно любовь.

– Значит, ты влюбился в меня, но не полюбил, то есть пока ты влюблялся, ты вроде как отклонился от курса и причалил в другом месте?

– Рози, прекрати говорить глупости...

Мы с Оливером снова играли в до боли знакомую игру: он пятился, изворачивался и хитрил, держал свои изменчивые чувства, как приманку, у меня над головой, потом позволял мне почти дотронуться до приманки рукой – и быстро отнимал, так, что я даже не успевала опомниться. Я не понимала, зачем мне все это. Я будто пыталась сдать какой-то экзамен. Как будто его чувства могли как-то повлиять на мое представление о самой себе. Как будто любовь – это вознаграждение за приложенные усилия. Если бы я точно следовала всем инструкциям во всех ежемесячных глянцевых журналах – питалась бы только сырыми овощами и блюдами на пару, избавилась от целлюлита, носила бы платья от Николь Фархи, умела бы готовить домашнюю лапшу, тренировала интимные мышцы, не давила на него, всегда бы поддерживала его и при этом оставалась самодостаточной личностью, продвигалась бы по карьерной лестнице и не становилась карьеристкой, красила ресницы в салоне, прочитала бы все существующие книги по кубизму и использовала в сексуальных играх наряд строгой кондукторши автобуса, – Оливер решил бы, что любит меня, а не просто влюблен, даже если бы раньше не подозревал об этом. Но все не так просто – иначе все мужчины влюблялись бы исключительно в девушек с рекламы спортивных машин с откидным верхом.

Мы начали ссориться и выяснять отношения, когда собирались на обед для избранных, который устраивал Джулиан Алман. Это был наш излюбленный способ заставить друг друга почувствовать себя несчастными. Я всегда была зачинщиком ссоры – в основном потому, что Оливер своим поведением вызывал у меня ужасную неуверенность в себе. Если слишком часто выяснять отношения, это входит в привычку. К сожалению, женщины от природы наделены врожденной непреодолимой тягой к выяснению отношений, и почему-то им хочется устраивать скандалы именно тогда, когда оба партнера куда-нибудь опаздывают.

Поскольку на любовном фронте мы зашли в тупик, Оливер решил пройтись по поводу моего внешнего вида, и в частности – моего сегодняшнего платья. Оливеру не нравилось, как я одеваюсь. Он никогда не говорил этого прямо, но все и так было понятно. У Оливера был безупречный вкус и куча денег. Я всегда мучилась сомнениями, что надеть по тому или иному случаю, но особенно не забивала себе голову. Подумаешь – я не умею одеваться; я примирилась с этим, как люди смиряются с лишним весом. Но с тех пор как я познакомилась с Оливером, каждая наша встреча означала придирки, издевательства и испорченное настроение. Он решил помочь мне и купил маленькое черное платье от Алайа, чтобы я стала более-менее похожа на всех других женщин, которые посещали те же приемы. И хотя сегодня нам предстоял всего лишь неформальный воскресный обед, я на всякий случай втиснулась в корсет от Алайа.

– Скажи, я толстая? – спросила я. Он вздохнул.

– Нет.

Я забралась на стул и внимательно осмотрела свой живот в зеркале туалетного столика на предмет воображаемых складок.

– Ты не толстая! – прорычал он сквозь зубы, когда я повернулась, чтобы получше рассмотреть себя сзади.

Что случилось с женщинами моего поколения? С какой стати мы должны быть обречены всю жизнь мечтать похудеть на пять килограммов? Я не страдала анорексией, булимией или еще какой-нибудь патологией, но все равно каждый раз после еды испытывала чувство вины. Я думала, что еда – это проявление слабости. Забавно вспоминать об этом сейчас.

В машине, обиженные и измученные, как непримиримые враги из древних легенд, мы перешли к поводу для ссор номер четыре – к моей поездке в Африку. С каждым днем Оливер делал меня все более и более несчастной, и с каждым днем мое желание уехать в Африку росло. Соответственно росла и его решимость остановить меня. Тогда я не могла понять, зачем он это делает. Позже я догадалась, что он просто не хотел отпускать меня на две недели.

Хотя Оливер не мог определиться, любит ли он меня или влюблен, независимо от того, что происходило у него в голове, он бешено ревновал меня – и ко всем другим мужчинам на свете, и к моему свободному времени. Но главная причина его нежелания отпускать меня заключалась в том, что ему очень хотелось, чтобы все оставалось как есть, – чтобы все мое существование зависело от него, вращалось вокруг него, а моя собственная жизнь не имела бы особого значения. Он почуял, что, если я уеду в Африку, он перестанет быть центром вселенной, и вселенная рухнет. И его предчувствия оправдались.

Скандал разразился в машине. У всех пар бывают ссоры. Влюбленные ссорятся, потому что один из них опоздал, или напился, или устал, или сыт по горло, или флиртовал на вечеринке. Но такие ссоры – обычное дело. А Оливер был настолько умен, изощрен в средствах и жесток, что после каждой нашей ссоры я чувствовала себя уничтоженной, будто мое существо и все, во что я верила, затоптали в грязь. Мне хотелось записать эти ссоры на пленку и проиграть их своим знакомым, чтобы доказать, что я не сумасшедшая. Во время ссоры он наводил на меня какой-то панический ужас. Когда мы приехали к Джулиану, я сидела вцепившись в сиденье, уставившись в одну точку и не произнося ни слова, надеясь, что он просто уйдет.

Оливер сказал: “Хорошо, если ты так хочешь, сиди в машине”. Забрал ключи и вошел в дом. Я не могла прийти в себя, совершенно убитая. Мне хотелось умереть от горя. Только через полчаса я смогла заставить себя выйти из машины и поймать такси до дома. Позже вечером он заехал и стал говорить, что хочет иметь от меня детей. Через два дня прекратил звонить, без всяких объяснений, и не отвечал на мои звонки четыре дня. Когда он наконец позвонил, то сказал, что любит меня и хочет встретиться. Потом сказал, что не может найти ежедневник, и исчез на два дня. На следующей неделе повторилось то же самое.

Иногда мне даже трудно вспомнить, за что я его так любила. Он был умен, красив и умел рассмешить; между нами существовало особое, химическое притяжение, которому невозможно было сопротивляться. Оливер отличался непостоянством, но он никогда, никогда не был занудой. И хотя позже я возненавидела его за это, в самом начале мне было приятно встречаться со знаменитостью. Когда мы выходили на люди, всем хотелось отхватить кусочек Оливера, и мне это льстило. Ведь он был со мной. Было забавно видеть, что Гермиона завидует. Забавно рассказывать маме, что я встречаюсь с тем парнем из телевизора. Я была в восторге от шикарных ресторанов, вечеринок, встреч со знаменитыми людьми. Если бы не Африка, я бы, наверное, смирилась с невменяемостью Оливера и так и продолжала дальше.

Тогда, в 1985 году, я провела в Намбуле четыре дня. Всего четыре дня.

Когда сэр Уильям узнал, что редакторы “Фокуса” отказались послать съемочную группу, он решил не ехать. Но он купил продовольствие на свои деньги. От меня требовалось убедиться, что логотип “Гинсберг и Финк” фигурирует на видном месте на всех фотографиях. Логотип прилепили на мешки с едой и дверцы грузовиков. Мне вручили коробки с полотняными сумками и закладками, и даже они гордо несли на себе надпись “Гинсберг и Финк”.

Мы ехали на такси из аэропорта Эль-Дамана. За окном проносились печальные свидетельства некогда подававших надежды, но неудавшихся проектов. Дорожки и сводчатые проходы дендропарка у реки были покрыты толстым слоем песка. Рядом с громадной вывеской со львами и леопардами, которая гласила: “Муниципальный зоопарк Эль-Дамана”, красовалась зияющая дыра в заборе. На заброшенной муниципальной площадке для гольфа паслись козы. На обочине стояли такси с висящими на петлях дверцами и валялись груды булыжника. Женщины в грязных лохмотьях и сандалиях с оторванными ремешками шли под руку по краю дороги и смеялись. К муниципальному зданию министерства труда Эль-Дамана вела потрескавшаяся дорожка; колонны у входа обрушились, белые стены были заляпаны грязью. Я ощутила ни с чем не сравнимое чувство свободы. Вот место, где можно делать все что захочешь, претворять в жизнь грандиозные фантазии, даже зная, что они ни к чему не приведут. В тот день меня возили из офиса в офис. Малькольм знакомил меня со всеми и оформлял разрешения на въезд. Сидя в его джипе, я обмахивалась подолом платья, чтобы создать хоть подобие ветерка. Я откинулась на сиденье, измученная жарой, и подумала: здесь, в Африке, нет смысла требовать слишком многого ни от себя, ни от других. Здесь ни к чему изысканно одеваться, пользоваться косметикой, выглядеть идеально, искриться остроумием, искать прекрасного принца, добиваться успеха. Здесь можно просто заняться делом и не контролировать каждый шаг, не чувствовать на себе взгляды сотен людей, которые оценивают тебя по целому списку строжайших критериев и только и делают, что ждут, когда ты споткнешься. Здесь не нужно бояться холодных неодобрительных взглядов; бояться, что кто-то все равно сделает лучше тебя. Рози, которая от страха перед окружающим миром забралась под одеяло и боялась выглянуть, наконец-то смогла спокойно выйти на свет. Я преследовала очень эгоистичные цели. Я подумала, что Африка может мне очень даже помочь.

Оказавшись в лагере первый раз, я не совсем представляла, с чем имею дело. Помню, я долго стояла и любовалась чудесным видом, потом вернулась к джипу. Фотограф и представители организации “Содействие” уже стояли у въезда в поселение. Навстречу по дороге ехал грузовик, выкрашенный в яркие цвета, с открытым кузовом и металлическим ограждением для груза. Из кузова доносились страшные звуки, не похожие на человеческие. Когда грузовик проехал мимо, я увидела, что кузов полон человеческих существ – таких исхудавших, что их головы напоминали черепа. Они набились в кузов, как скот. Вдруг одно тело проскользнуло через прутья решетки и упало на землю. Какая-то женщина в грузовике вытянула руки и закричала. Грузовик скрылся из виду. Тело лежало на дороге, прямо перед нами: шея сломана, голова свернута на сторону.

Я долго пыталась забыть те два дня, проведенные в лагере. Раньше я испытывала шок, когда смотрела программы Би-би-си о голоде в Эфиопии в ноябре 1984 года. До сих пор помню немногословный комментарий Майкла Буэрка: “Рассвет. Пронизывающий ночной холод отступает перед первыми лучами солнца... и я вижу Великий Голод, описанный в Библии. Но это происходит в двадцатом веке. Это место, по словам тех, кто побывал здесь, и есть ад на земле”.

Я была в шоке, когда смотрела рок-концерт в помощь голодающим. Помню кадр, как изнуренный голодом ребенок пытался удержаться на ногах, а на заднем плане “The Cars” исполняли свою песню. Но это был шок совсем другого рода: я понимала, что делается все возможное, звезды тоже вносят свой вклад; любой может послать пятьдесят фунтов и успокоиться, зная, что тоже помог голодающим. И больше ничего подобного не случится.

А когда я побывала в Африке, я впервые в жизни осознала, что мир – не безопасное место, где царит справедливость. Я поняла, что никому нельзя доверять и ситуацию невозможно контролировать. Мне было стыдно оттого, что я находилась в самом эпицентре чрезвычайного положения и ничем не могла помочь. Мне казалось, что я тоже несу ответственность за весь этот кошмар. Я не могла есть. Не могла спать. Меня охватила паника. Мне казалось, что я виновата во всех мировых проблемах, казалось, что меня вот-вот разоблачат, мое имя опубликуют во всех газетах, меня посадят в тюрьму. Я как будто случайно стала соучастницей темного, кровавого преступления и теперь ждала той минуты, когда последует наказание.

По возвращении в Лондоне паника не прекратилась. Было Рождество, и я сидела в праздничных домах, ощущая себя ребенком на взрослой вечеринке. Голоса гостей доносились будто издалека. Я не могла раскрыть рот. Казалось, город задыхается, душит сам себя, лабиринты улиц, перегруженные машинами, магазинами, ресторанами, затягивают смертельную петлю. У меня началась клаустрофобия. Я выводила Оливера из себя, когда ни с того ни с сего посреди вечеринки выбегала на улицу и садилась в машину. Я сидела, смотрела, как капли дождя стекают по ветровому стеклу, и думала об Африке. Я представляла африканскую ночь, бесконечное небо, усыпанное звездами, и мечтала вернуться.

Короче говоря, я стала невыносимой занудой.

– Шампанское? – Джулиан Алман весело поднял коллекционную бутылку. – С Рождеством, – сказал он. На бутылке был ценник: 27.95.

– Я хочу стакан простой воды. Оливер вздохнул.

– С газом или без?

– Из-под крана, пожалуйста.

Джулиан закрыл свой мини-бар, отделанный красным деревом, и исчез на кухне.

– Немедленно прекрати это дерьмо, – прошипел Оливер.

Я опустилась на жесткую кушетку в стиле би-дермайер.

– Я буду пить то, что хочу.

Он подошел к камину. Над камином висела картина Ван Гога.

– Уродство, да? Ничего лучше он и не мог.

Вся эта комната была уродской. Стены выкрашены в темно-зеленый цвет. Громоздкая антикварная мебель. Мраморный пол. Ван Гог висел под толстым двойным стеклом, рядом горела лампочка охранной сигнализации. На окнах были решетки.

Появился Джулиан с водой из-под крана.

– Пойдем наверх?

Он жил один в высоком, узком пятиэтажном особняке в Фулхэме. Здесь было полно всяких архитектурных прибамбасов. Мы поднялись на восемь лестничных пролетов. Перила были украшены орнаментом и завитушками. Мы проходили мимо дверей, обитых темными панелями, непостижимого количества антикварной мебели, картин в тяжелых рамах, над каждой из которых горела красная лампочка сигнализации, жестких занавесок с рюшами, которые чем-то напоминали детские панталоны с резинками. Наконец мы очутились наверху, в комнате, которая выбивалась из общего стиля. Стол был завален бумагами, из огромного коричневого вельветового дивана в стиле семидесятых торчала пружина, по голому дощатому полу были разбросаны большие круглые подушки, на стенах висели плакаты “Пинк Флойд”. Здесь Джулиан и проводил все свое время. Спал на диване, потому что его кровать семнадцатого века о четырех набалдашниках была слишком неудобной – у него болела спина.

– Вот черт, – произнес он, – забыл сигареты. – И поплелся вниз.

Я обошла стол и встала у окна, глядя на выступающий козырек крыши. На улице было темно, шел дождь. Я наблюдала, как внизу двумя встречными потоками движутся машины. Напротив высились белые особняки в георгианском стиле.

Зазвонил телефон. Оливер снял трубку. У Джулиана был телефон с коммутатором и множеством кнопочек: “Кухня”, “Гараж”, “Прачечная”, “Ванная на втором этаже”.

– Алло! Джейни, привет. – Джейни – новая девушка Джулиана. – Это Оливер, как дела, дорогая? Что ты в нем нашла? Несчастный старый ублюдок.

Джулиан загудел с нижнего лестничного пролета:

– Переключи ее на кухню.

– Подожди, Джейни. – Оливер вышел на лестничную площадку и прокричал: – Как?

– Нажми... потом нажми “Кухню”.

– Что нажать?

– Звездочку.

– Звездочку, потом “Кухню”.

– Да. Нет, звездочку, потом “Кухню”, потом перевести звонок.

– О'кей. – Оливер вернулся и взял трубку. – Сейчас соединю тебя с Джулианом, он на кухне. – Он нажал кнопки. – Черт! – Снова вышел на лестничную площадку. – Я ее отключил.

– Что?

– Связь прервалась.

– ...ради бога...

– Перезвони ей. Это Джейни.

– Кто?

– Джейни.

Джулиан – яркий пример того, как богатство превращает нормального человека в дебила.

Моя голова распухла от постоянных мыслей об Африке. Я не могла прекратить думать об этом. Ощущение было, будто я схожу с ума. На телефоне вспыхивали лампочки. Я отошла от окна и села на подушку, обхватив колени руками и склонив голову. Джинсы на коленях протерлись до дыр.

Оливер вернулся в комнату.

– Рози, чтобы я больше тебя в этих джинсах не видел. Ты на бомжиху похожа. У тебя же полно шмоток.

– Я всё продала, – сказала я, не поднимая головы.

– Что?

– Отнесла в магазин “Второе дыхание”. Мне дали пятьсот фунтов, и я пожертвовала их на благотворительность.

– Нельзя же быть такой наивной! Думаешь, это что-нибудь изменит? Как ты собираешься жить здесь, если у тебя нет нормальных шмоток?

– Главное – внутренняя красота, Оливер.

– О! Да что ты говоришь! Правда? Ну спасибо. Спасибо, мать Тереза, вы показали мне свет.

Я так и сидела с опущенной головой, не произнося ни слова.

– Господи, Рози, сколько это может продолжаться? Слушай, если уж тебе так хочется, я пожертвую на благотворительность пятьсот фунтов. Иди и забери свою одежду. Когда ты это сделала?

– Ты тоже можешь послать пятьсот фунтов.

– Я пошлю тысячу, успокоилась? Ты заберешь свою одежду, и все останутся довольны.

Я выпрямилась и взглянула на него.

– И что мне делать?

– По крайней мере, возьми себя в руки.

– Я верю, что поступаю правильно, и ты не сможешь меня купить.

– О, ради бога, прекрати, меня уже тошнит от всего этого. – Он заметил выражение моего лица. – Ладно, извини, я понимаю. Но ты не могла бы вернуться в реальный мир, Рози, хоть на минутку?

На лестнице послышались тяжелые, неуклюжие шаги Джулиана. Он вошел, плюхнулся на диван и с огорченным видом зажег сигарету.

– Маргарита ворует еду из холодильника.

– Кто? – спросил Оливер.

– Домработница. Маргарита, ты же ее видел. У меня было шесть бутылок “Moet & Chandon”, a сейчас смотрю – осталось четыре. Я и так слишком щедр. Позволил ее сыну мыть машины пять раз в неделю, так они теперь все в разводах. Что мне делать?

– Отрубить им руки, – предложила я.

– Заткнись, – огрызнулся Оливер.

Оливер заехал к Джулиану, чтобы взглянуть на сценарий рекламного ролика для “Бритиш Телеком”. Джулиан должен был играть главную роль, но волновался, что его персонаж не слишком смешной.

– Сколько? – спросил Оливер. Джулиан протянул ему сценарий.

– Сто штук.

– Мало. Проси двести.

Я встала и вышла из комнаты. Спустилась по лестнице и направилась в ванную для гостей на четвертом этаже. Ванная была размером с мою квартиру, повсюду зеркала. Пол был вырезан из цельного куска нефрита, а в центре, на ножках из кованого железа в форме орлиных когтей, стояла ванна-джакузи, подделка под викторианский стиль. Сиденье унитаза тоже было нефритовое. Я опустила крышку и села. Посмотрела в позолоченное зеркало напротив и увидела грузовик с умирающими от голода и мертвое тело на земле. Мое лицо в зеркале казалось чужим. У ног стояла мраморная табуретка, на ней – еще один телефон с коммутатором. У двери, на латунных крючках в форме орлиных голов, висели пушистые полотенца. Я встала и вышла на лестничную площадку.

Джулиан гремел на весь дом.

– Я ожидал от тебя большего, Оливер.

– Ты хоть раз сказал что-нибудь хорошее о моей программе? Хоть раз?

Я очень медленно поднялась по ступенькам и вошла в комнату. Они испуганно переглянулись, будто увидели лунатика. Я села за стол, в кресло. Они снова переглянулись, робко взяли сценарии и вернулись к своему разговору.

В куче бумаг на столе лежал чек из спортивного клуба “Лейтон”. Я взяла чек. На нем было написано: “Джулиан Алман, годовой абонемент, все услуги включены, 3500 фунтов”.

– Эй! – Они обернулись.

– Зачем тебе это? – спросила я.

– Оставь в покое бумаги Джулиана. Я показала им чек.

– Три тысячи пятьсот фунтов. Зачем?

– Мне нужно сбросить вес.

– Три тысячи пятьсот фунтов, чтобы сбросить вес?

– Рози, – сказал Оливер, – хватит строить из себя святую.

– Ты знаешь, сколько еды можно купить в Африке на эти деньги?

– Знаю, но я же делаю пожертвования на благотворительность, – извиняющимся тоном произнес Джулиан. – Себе-то надо что-нибудь оставить. И какая разница, на что я потрачу остальное?

– Вот именно, – поддержал Оливер. – Именно это я и пытался ей объяснить. Нельзя же пожертвовать все, что у тебя есть. Если у тебя есть деньги, неважно, на что их тратить. На лошадей, акции, Пикассо, микроволновки – все равно.

– Мы не имеем права жить в роскоши и жертвовать символические суммы, в то время как половина населения планеты голодает.

– Тыквочка, монашеское одеяние тебе не к лицу.

Я демонстративно встала, подошла к окну и повернулась к ним спиной.

– У нее крыша поехала. Наплюй на нее.

– Расточительство и чревоугодие. Расточительство и чревоугодие. Они разъедают душу, – сказала я, обернувшись и посмотрев на них уничтожающим взглядом, как леди Макбет. Потом снова повернулась спиной и три раза ударилась лбом о стекло.

Мне показалось, что один из них захихикал. Когда я обернулась, они оба смотрели на меня, как маленькие мальчики, и не знали, что делать дальше.

– Я пойду на улицу.

– Только не опять сидеть в машине. Это идиотство.

– Я хочу прогуляться.

– Вообще-то, я тоже не откажусь прогуляться, – сказал Джулиан.

– Вы что, тронулись? Там ливень.

– Тогда можешь остаться здесь. – Джулиан выглядел озабоченно. – Так даже лучше, нам не придется ставить на сигнализацию. – Естественно, Оливер тут же решил, что тоже хочет прогуляться под проливным дождем.

Мы несколько минут тряслись от холода на крыльце, пока Джулиан включал сигнализацию.

– Проклятье! Подождите. Мне надо зайти в дом. – Он открыл дверь. Раздался оглушительный звон. Джулиан пулей пролетел через прихожую, подскользнулся на индийском ковре на натертом полу и ударился огромной задницей о батарею.

– Дерьмо, – выругался он, вскакивая на ноги. Звон не прекращался. Через пять минут он затих, и в дверях появился Джулиан. Он тяжело дышал.

– Так, – он снова стал возиться с маленькой коробочкой у двери.

– Давай, Джулиан. Сколько можно!

– Подожди, нужно набрать год рождения моей матери, потом – номер моего банковского счета. – Он выпрямился и взглянул на нас. – Понимаете, система сама по себе очень умная: если набираешь неправильный код, нельзя попробовать снова, пока не наберешь еще один код. Поэтому нельзя подобрать случайно. Проклятье!

Снова сработала сигнализация.

Как ни странно, мне понравилось с ними гулять. Нам всем было стыдно за последние несколько часов, и каждый старался угодить другому, поэтому атмосфера неприятия исчезла, и мы хорошо провели время. Джулиан и Оливер проголодались, но я отказалась идти в ресторан и заставила их пообедать в пабе. Это был замечательный паб, с камином и рождественскими украшениями. Они предлагали рождественский ужин из трех блюд всего за 4.95, что я посчитала вполне приемлемым. У меня поднялось настроение, и я даже отщипнула у Оливера индейку.

Оливер вел себя очень странно. Раньше мне всегда казалось, что я ступаю по тонкому льду и стоит чуть-чуть отвлечься, сделать что-то, способное вызвать его недовольство, как он никогда больше не захочет меня видеть. Теперь я вела себя так, как обычно, и мне было наплевать, что он хочет. И я все думала: когда же он лопнет или исчезнет? Иногда мне даже хотелось, чтобы он исчез. Но он все время был рядом.

Ко мне вернулся рассудок. Я начала успокаиваться, осваиваться, идти на уступки, принимать мир таким, какой он есть. Это было необходимо, и именно поэтому я ощущала какую-то дисгармонию. Но в моей душе происходили глубинные изменения. Мои представления о жизни развернулись на сто восемьдесят градусов. Только потом я поняла, как это повлияет на нас с Оливером.

Глава 10

Это случилось в час ночи, в субботу, то есть уже в воскресенье, в моей квартире. Оливер поднялся с дивана – его лицо было чернее грозовой тучи. Стал надевать пальто: широкое темно-синее пальто из мягкой ткани, которое я так любила.

– Что ты делаешь?

– Иду домой.

Нет, нет, подумала я, как всегда. Пожалуйста, пожалуйста, не уходи. Он проделывал это уже в который раз. Я знала, что последует дальше: я рухну на кровать, буду истекать слезами, несчастно лежать полночи без сна, проснусь в воскресенье утром в холодной постели, и не будет ни секса, ни веселья, и зря я покупала круассаны, гладила одеяло, выбирала самые сексуальные трусики. Даже Ширли и Рода не смогут меня успокоить – не буду же я звонить им так рано утром. Я унижена, отвергнута, с Оливером все кончено.

Обычно именно в этот момент у меня начиналась истерика, я обнимала его, извинялась, сама не понимая за что, умоляла его остаться. Все знакомые чувства были на подходе, даже глаза наполнились слезами. Я встала, готовая умереть от раздирающей меня боли, подошла к нему, подняла глаза, увидела его перекошенное от раздражения лицо, и тут внезапно меня что-то остановило. Все чувства исчезли. Как будто кто-то взял и вырубил гигантский предохранитель. ВЫКЛ.

– Ну пока, – сказала я. – Не забудь закрыть дверь в подъезде.

И включила телек. Показывали “Дорогу на Хибр”. На столе лежал рождественский сапожок, который прислала мама, – он был доверху набит разными шоколадными конфетами. Мне вдруг захотелось хрустящего шоколадного драже, и я съела целый пакет.

В дверь позвонили. Я долго размышляла, а потом решила открыть еще пачку конфет. Позвонили еще раз. Потом еще раз. Потом нажали на кнопку и держали.

Бззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззз. Это было невыносимо. Бзззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззз. Должно же надоесть! Бзззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззз.

Нет, не надоело.

Я поплелась к домофону.

– Да, – сказала я.

– Милая, прости меня. Я поднимаюсь.

– Нет.

– Что?

– Нет.

– Я не понял, что ты сказала? Не слышно.

– Нет. Ты хотел идти домой. Вот и иди. Тишина. Бззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззззз. Снова тишина.

Я прикончила конфеты и стала смотреть “Дорогу на Хибр”. Впервые, с тех пор как я вернулась из Африки, я вдруг ощутила сильный приступ голода. Я съела “Милки Вэй” и тут вспомнила, что у меня есть круассаны. Шоколадные круассаны. Пошла на кухню, положила на тарелку три круассана и вернулась в гостиную. И тут услышала, как в замке поворачивается ключ. Вот дерьмо! Я оставила ему ключ на время поездки в Африку.

У Оливера в руках был пучок розово-желтых цветов, которые обычно продаются на бензозаправках по 2.95. Пучок был завернут в целлофановое кружево.

– Тыквочка, – сказал он и протянул мне цветы.

– Я сказала нет.

– Ну ладно тебе, иди сюда. – Он широко развел руки и самоуверенно ухмыльнулся.

– Ты сказал, что хочешь домой. Иди домой. Он недоверчиво уставился на меня.

– Ладно тебе, подумаешь, рассердился.

– Ты делаешь это слишком часто.

– Рози, прошу тебя. – Он подошел и попытался обнять меня. – Пожалуйста. Сейчас два часа ночи.

Я холодно вырвалась из его объятий – в точности как он, когда я пыталась успокоить его.

– Думаешь, можешь включать и выключать меня, как заводную игрушку? Когда ты хочешь быть со мной, я тут как тут. Когда не хочешь – тебе все равно. Знаешь, что прибегу по первому зову. Уходи, Оливер. Я серьезно. Вон.

– Не делай этого, – страдальчески произнес он. – Это слишком... слишком... жестоко.

– Слишком жестоко? – повторила я. – Слишком жестоко? А то, что ты сделал полчаса назад, не слишком жестоко? А когда ты взбесился после вечеринки у Билла Бонэма? А после того, как мы ходили на “Инопланетянина”? А после ужина с моим братом? А когда я сказала, что твой репортаж о Лорке – не самая лучшая программа за всю историю телевидения? Это не было слишком жестоко? Ты хоть раз подумал о том, что я чувствую, когда ты уходишь и посреди ночи оставляешь меня одну? Вот, возьми круассанчик наутро. Шоколадный. Очень вкусно. – Я откусила кусок круассана и стала жевать. Его лицо почернело.

– Не выводи меня из себя, – угрожающе произнес он. – Я очень устал, и ты испытываешь мое терпение.

– Мммм, – произнесла я. – Вкуснятина.

Он медленно направился к двери, лопаясь от злости, но тут на него нашло уныние.

– Я не хочу так с тобой расставаться. Это слишком болезненно. Пожалуйста, подумай об этом. Подумай о том, что это для нас значит.

– Я думала об этом тысячу раз, – тихо произнесла я. – Теперь делай что хочешь.

– Я не понимаю, почему ты так поступаешь. – Он чуть не плакал.

Тут я слово в слово повторила те обидные, унизительные вещи, которые столько раз слышала от него.

– Слушай, я чуть ли не на пальцах объясняю тебе, что сегодня мне хочется побыть одной. И хватит нудить. Позвоню тебе на недельке, о'кей? Теперь, прошу, оставь меня в покое. Ты ведешь себя как избалованный ребенок, которому не купили игрушку. Спокойной ночи.

Когда мне наконец удалось выставить его, он плакал. Он был пьян и споткнулся на лестнице. Снова пытался вернуться. Мне было так хорошо! Но вскоре эйфория прошла, и я почувствовала себя злобной и подлой. Я вспомнила слова своей матери: “Не желай зла другому”.

Наши отношения продолжались – вяло, на автопилоте, – но это было бессмысленно. У меня открылись глаза, и стало очевидно, что ничего не получится. Эти отношения были основаны на моем желании завоевать его. Но если раньше его непоследовательность и жестокость казались мне препятствиями, которые я должна преодолеть, то теперь это были всего лишь мерзкие черты характера, которые бросались в глаза. Меня ужасало собственное безразличие. Если бы мне так сильно не хотелось послать все к черту, я бы, может, и задумалась о любви, о том, что человека нужно принимать таким, какой он есть, со всеми недостатками. О том, что я тоже виновата, потому что позволила ему вовлечь себя в эту игру и обращаться со мной как с полным дерьмом. Но тогда для меня существовало только черное и белое. Мир раскололся надвое.

* * *

Я уже десять минут смотрела на экран компьютера. Мне нужно было написать пресс-релиз, но я не могла. Гермиона то и дело нервно посматривала в мою сторону. С тех пор как я приехала из Африки, она стала лучше ко мне относиться. Сэр Уильям подумал, что я сдвинулась. Он очень беспокоился, что я исхудала и постоянно несла какой-то бред, и отнес мое странное состояние на счет расстройства желудка. Я подозревала, что он наказал Гермионе не приставать ко мне. А может, она просто стала уважать меня, как человека, побывавшего в зоне бедствия.

Я в ярости уставилась на экран, заставляя себя сосредоточиться. К счастью, в этот момент зазвонил телефон.

– А, привет, это Гвен. Как дела?

– Хорошо, спасибо.

– Я насчет сегодняшнего вечера. Внезапно меня охватило сильное раздражение.

С какой стати Оливер всегда назначает мне свидания через свою секретаршу? Это же унизительно. Иногда мне казалось, что он делает так, чтобы я не задавала лишних вопросов.

– Ничего личного, Гвен, но почему Оливер не может мне сам позвонить?

– Э-э-э, вы ведь знаете, как он занят.

– И что же он сейчас делает?

– Ну... он... хмм... Он велел передать, что занят.

– Понятно. Что еще он велел передать?

– Он сказал, что не сможет приехать раньше десяти, у него деловая встреча. О, и он не будет ужинать, поэтому начинайте без него.

– Хорошо, спасибо.

Опять то же самое. Какая-то неожиданная деловая встреча до десяти вечера, в ресторане, о которой он побоялся сообщить мне лично. Супер. Я весь обеденный перерыв носилась по универмагу, покупала продукты к ужину. Кто на этот раз? Вики Спан-ки? Коринна? Еще кто-нибудь? Я буду весь вечер сидеть дома, а в полдвенадцатого он ввалится, пьяный в хлам и с виноватым видом? Ну уж нет, подумала я. С меня хватит.

– Гермиона!

– Что?

– Можешь сделать для меня кое-что? Гермиона с опаской взглянула на меня.

– Что?

– Ничего особенного. Нужно позвонить по этому номеру и сказать, что ты мой секретарь. Извинись за меня перед Оливером и скажи, что я не смогу сегодня с ним увидеться, потому что у меня деловая встреча и закончится она в час ночи.

– Ты серьезно?

– Да. Ну давай, не будь занудой. – Я подмигнула Гермионе. Мне было наплевать, что она подумает. Я все равно ненавидела эту работу.

– Давай. Пожалуйста. – Я протянула ей бумажку с номером Оливера. – Он всегда делает то же самое.

– Хорошо, – согласилась она и сделала все как я сказала. Повесив трубку, Гермиона завизжала от восторга. – Класс! Вот это прикол! Надо рассказать Кассандре. Гениально! Он получил сполна!

Через несколько минут у меня зазвонил телефон. Гермиона схватила трубку прежде, чем я успела двинуться с места, и сказала Оливеру, что я на совещании. К сожалению, она немного увлеклась.

– Разумеется, я ей передам, но она о-о-о-очень занята. Даже не знаю, удастся ли мне ее застать. Может, перезвоните позже? Скажем, через полгодика?

Она швырнула трубку и торжествующе посмотрела на меня, надеясь, что я ее похвалю. Но я была в ужасе.

– Через полгодика? О нет!

– Ради бога, не раскисай. Так ему и надо. Хочешь поехать в Ларкфилд на уикенд?

Когда я вышла из здания, он стоял через дорогу с букетом красных роз. Мы опять затеяли любимую игру – качание на качелях, вот только теперь все было наоборот. Моя квартира стала похожа на цветочный киоск. Я месяцами строила планы, как заставить его относиться ко мне лучше, и вот все получилось само собой. Если бы я притворялась, у меня ничего бы не вышло. Ничего.

Свадьба Джулиана Алмана и Джейни была назначена на 14 февраля 1984 года, День святого Валентина. Оливер был дружкой. Это был головокружительный роман. Джейни быстро окрутила Джулиана, да он особенно и не сопротивлялся. Джейни была щедро наделена красотой, добротой и спокойствием. Иногда ее три раза за вечер показывали по телевизору – в рекламе лифчиков или дезодорантов. Высокая, стройная блондинка с миндалевидными глазами и идеальными скулами, она казалась воплощением изящества и шика, но стоило ей открыть рот, как от первого впечатления не оставалось и следа. На самом деле Джейни была шумной, слегка грубоватой, забавной и смешной до колик, но уж точно не изящной. В бальном зале Клэриджа родственники Джейни из Ист-Энда глушили спиртное и не испытывали никакого стеснения в общении со звездными гостями Джулиана. Но Джейни была в слезах.

– Папа не хочет произносить речь, стесняется перед гостями.

Глядя на собравшихся здесь воротил шоу-бизнеса, я прекрасно понимала мистера Хупера. Но все же. Это свадьба его дочери. Кто еще расскажет о том, что вытворяла Джейни, когда была совсем маленькой?

– Может, поговорим с ним? А твои братья не хотят выступить?

– Нет, я хочу папу! – Рыдания и всхлипы возобновились. – Это еще не самое худшее. Джулиан тоже не хочет произносить речь.

– Почему?

– Говорит, что у Оливера получится лучше.

Оливер и Джулиан разошлись по разным углам. Я видела, как Оливер лихорадочно склонился над своими маленькими карточками и репетировал шутки. Джулиан ходил кругами во фраке, стрелял глазами туда-сюда, бормотал себе под нос, нервно сжимал и разжимал пальцы. Он выглядел несчастным и сбитым с толку, а ведь сегодня был день его свадьбы.

Я подошла к Оливеру и обняла его.

– Оливер.

Он даже не взглянул на меня.

– Ты что, не видишь, что я репетирую? Можешь оставить меня в покое?

– Запросто. – Я развернулась и пошла прочь. Он тут же побежал за мной и обнял меня за плечи.

– Извини, милая, извини. Я весь в своих мыслях. Хочешь, прочитаю тебе свою речь?

– Нет.

– Извини, что набросился на тебя, тыквочка. Что ты хотела?

– Ты знаешь, что Джулиан сказал Джейни, что он не хочет произносить речь, потому что боится, что твоя речь окажется смешнее его?

– И в этом вся проблема? Тогда не надо было вообще просить меня готовить речь.

– Оливер, он сегодня женится.

– Вот именно. Это он женится. Он должен был всё продумать.

– Иди, поговори с ним. Скажи, что у него тоже хорошо получится.

– Что-то я сомневаюсь. Хотя – он же у нас знаменитый комик. Он сам сможет о себе позаботиться.

– Ты давно с ним знаком? Ты же знаешь, что он всего лишь актер, не сценарист. Поделись с ним своими шутками. Скажи, что всего лишь скажешь короткую речь.

– Я не могу. Все будут ждать от меня чего-то особенного.

– Если кто-то из вас двоих должен произнести речь, это должен быть Джулиан. Иди и поговори с ним.

Но он так и не поговорил, ублюдок. Он готовил свою вонючую речь целую неделю, и, естественно, зал взорвался аплодисментами. А Джулиан волновался, начал запинаться и спотыкаться. Никто его не слушал, и в конце концов он опустился на стул с убитым видом. О Джейни вообще все забыли. По дороге домой в машине мне было гадко и противно, как никогда.

* * *

Что мне было делать? Ощущение было такое, будто каменная плита, на которой я строила свою жизнь, рассыпается в песок. Я была уверена, что всепоглощающая страсть, которую я испытывала к Оливеру, была ответом на все вопросы. Он был капитаном фон Траппом, я – Марией. Я думала, что, оказавшись в чудесном сверкающем мире шоу-бизнеса, закружусь в вихре впечатлений. Я только поднялась на новую ступень в иерархии избранных и думала, что это будет захватывающе. Но нет. Вместо этого меня окружал океан пустоты и небытия. Мне казалось, что почва уходит из-под ног. Теперь я часто звонила матери.

– Ты еще не нашла себя, – говорила она. – С Оливером у тебя ничего не получится. Некоторые люди похожи на сточные канавы: они только всасывают энергию, но не отдают, – так вот, Оливер один из них. Сделай что-нибудь. Возьми ситуацию в свои руки. Действуй.

Проблема была в том, что я его боялась. Меня переполняла решимость оставить его, но я знала, что стоит уязвить его гордость, как он начнет мстить. Мы и так причинили друг другу слишком много боли. И тут у меня появилась блестящая идея.

– По-моему, нам нужно пожениться, – сказала я.

Это было в субботу вечером. Оливер лихорадочно стучал по клавишам, пытаясь закончить сценарий, прежде чем мы уйдем в театр. На самом деле сценарий был нужен ему только в среду. Просто Оливер искал повод для истерики. Мы уже опаздывали.

Он уставился на экран компьютера. Потом очень медленно повернулся ко мне.

– Что ты сказала?

– Нам нужно пожениться. Мы встречаемся уже восемь месяцев. Мне не нужны отношения, которые ни к чему не приведут. Я должна быть уверена, что у тебя серьезные намерения.

Я предъявляю требования, оказываю эмоциональное давление. Его рот сжался, лицо перекосилось – реакция пошла.

– Ты что, считала?

– Да.

– Значит, мы встречаемся восемь месяцев и двенадцать дней. И ты полагаешь, что поэтому я должен на тебе жениться?

– Мне нужен человек, который возьмет на себя обязательства.

– Ага. – Он встал и прошелся по отполированному полу, остановившись у стеклянной полки, чтобы поровнее поставить журнал по архитектуре. – Обязательства. – Подошел к окну и встал ко мне спиной. Он все еще вел себя тихо – затишье перед бурей. – Восемь месяцев, и я должен на тебе жениться. – Он сжал кулаки и начал шагать по комнате. – Пошла ты, Рози. Пошла ты знаешь куда? Мне это не нужно. Я вообще никогда не хотел быть с тобой. Я даже не хотел спать с тобой.

Я понимала, что он говорит это нарочно, но мне все равно стало обидно.

Он ударил кулаком по белому столику.

– Проклятье! Да что с тобой такое? Ты что, эмоциональный урод? А? Отвечай!

От него исходили волны негативной энергии – я ощущала их даже с другого конца комнаты. Я села на стульчик поближе к двери, ища глазами сумку.

– Отвечай! Я приказываю тебе, отвечай немедленно! Ты – эмоциональный урод?

– Извини. Я такая, какая есть. Мне нужна любовь, нужна уверенность в том, что меня любят. Вот что мне нужно.

Тр-р-рах. Снова удар кулаком.

– Значит, вот что тебе нужно? Вот что тебе нужно? И я должен это выслушивать? Я что, виноват в том, что тебе нужно?

Я приготовилась нанести следующий удар.

– Но Джулиан и Джейни поженились.

– А, так вот в чем дело! Мы должны повторять все, что делают Джулиан и Джейни. Мы должны стать Джулианом и Джейни. Так вот, может, Джулиан действительно любит Джейни. Может, Джулиан хочет быть с Джейни. Может, он хотел на ней жениться.

– А ты не хочешь жениться на мне?

Он посмотрел на меня как на ненормальную.

– Нет, Рози. Нет. Я не хочу на тебе жениться. С какой стати ты взяла, что я захочу жениться на такой, как ты?

– И ты никогда не хотел спать со мной? Никогда не хотел меня? Значит, я просто тебя заставила. И как я должна себя после этого чувствовать?

Тр-р-рах. Бабах. Листки сценария разлетелись по полу.

– Ну всё, ты меня достала. С меня хватит! – заорал он.

Ну вот. Он сказал это, и я вскочила с места. Взяла пальто, сумку и направилась к двери. Черт, слишком быстро: он начал паниковать. Его лицо смягчилось, он двинулся ко мне.

– Это ужасно, что все это время тебе приходилось терпеть меня, Оливер. Прости. Я слишком любила тебя. Ты слишком хорош для меня. Я не хочу быть тебе обузой. – Произнесено неуверенным, слабым голосом – идеально. Он застыл на месте, и по лицу начала расползаться самодовольная ухмылка. Надо сваливать. Срочно. Я повернулась к двери. Открыла ее. – Мне жаль, что ты зря потратил на меня время, – печально произнесла я.

Я захлопнула за собой дверь и побежала. Пулей, вниз, по ступенькам. В коридоре услышала, как он кричит мне вслед:

– Рози, вернись!

Я распахнула входную дверь, закрыла ее, добежала до конца улицы, обернулась, увидела, что он бежит за мной, остановила приближающееся такси, села и захлопнула дверцу.

– В Кэмден-таун, пожалуйста.

Поеду к Ширли. Только не домой. Дома нельзя появляться еще несколько дней.

Глава 11

– Почему вы хотите стать волонтером? Миссис Эдвина Роупер, менеджер по персоналу организации “Содействие”, холодно смотрела на меня из-под больших очков в дорогой оправе.

– Я хочу помогать людям.

– Есть множество способов помочь людям, для этого необязательно ехать в Африку. Вы можете заниматься сбором средств, рекламными акциями.

– Я хочу, чтобы моя жизнь обрела смысл. Хочу совершать значительные поступки.

– Думаю, со временем вы поймете, что работа с африканскими беженцами – не такой уж значительный поступок, как вы себе представляете. На данный момент что вас не устраивает в вашей жизни?

Я посмотрела в окно. Дождь лил стеной. Взглянула на ряд магазинчиков напротив с отвратительными грязными витринами – газетная лавка, подержанная сантехника. У витрины стояла ванна без кранов и унитаз без сиденья.

– Меня все не устраивает. В моей жизни нет никакого смысла.

– Вы все многого хотите от бедной маленькой Африки. Нелегко вернуть разочарованной Рози Ричардсон радость жизни.

– Я думала, вы будете только благодарны, – робко произнесла я.

– Понимаю. Благодарность тут ни при чем. Вы просите меня взять вас на работу – и это очень интересная работа.

– Я знаю, что в Сафиле есть вакансия. Я хочу получить эту работу. У меня прекрасно получится.

– Почему вы так думаете?

– Потому что уверена. Я специалист по сельскому хозяйству.

– Как раз это вам в Сафиле не пригодится.

– Знаю. Но я разбираюсь в водопроводных и... э-э-э... дренажных системах.

Миссис Роупер подняла бровь.

– У меня отличные организаторские способности... я смогу организовать... поселение, легко нахожу общий язык, у меня много энергии, и я очень, очень хочу этим заниматься. Почему люди вообще едут в Африку?

Она просмотрела мое резюме.

– Мне кажется, вы нам больше пригодитесь здесь, в качестве добровольца.

– Но я не хочу этим заниматься. Если вы откажете мне, я обращусь в другое агентство, и кто-нибудь обязательно меня наймет. Я знаю, что в Африке нехватка персонала. Я была там. Я представляю себе, что это такое.

Она встала и оперлась о стол.

– Я считаю, что, если человек отправляется в Африку по личным причинам, на месте он может стать источником неприятностей. Вы недавно расстались с мужчиной, Рози?

Я была ошеломлена. Откуда она узнала?

– Д-да, – ответила я. – Но я не поэтому хочу уехать. Всё совсем не так, как вы думаете. Я порвала с ним, потому что хотела изменить свою жизнь и сделать что-нибудь стоящее.

– Вы уверены, что это вы порвали с ним? – доверительно произнесла она, наклоняясь вперед.

Это было невероятно. Может, Оливер каким-то образом добрался до нее?

– Вы знакомы с Оливером Марчантом?

Она вернулась на место, села в кресло и, подперев подбородок руками, посмотрела на меня с теплой улыбкой.

– Нет. Но я уже давно здесь работаю. Я ничего не ответила.

– Если вы действительно хотите поехать, вам нужно время, чтобы принять решение. Мы нашли на вакансию в Сафиле временную замену. Наша компания организовала курсы по оказанию помощи в районах бедствий. Обучение рассчитано на шесть месяцев, занятия будут проходить недалеко от Бэзингстока. Если хотите, могу вас порекомендовать.

Я поплелась в свою квартиру, чувствуя себя отвергнутой. На автоответчике были тысячи сообщений: от Джулиана Алмана, Билла Бонэма, даже от проклятой Вики Спанки. Все они выражали сочувствие по поводу того, что Оливер меня бросил, и интересовались, всё ли у меня в порядке. Очевидно, Оливер уже преподнес им свою версию истории. Ну и ладно, подумала я. Пусть это будет унизительно, главное – чтобы он меня не трогал.

Я перезвонила Джулиану. Естественно, он тут же попытался перевести меня на другую линию и отрубился. Но сразу же перезвонил.

– Извини, хмм... связь прервалась.

– Я звоню поблагодарить за сообщение. Очень мило с твоей стороны.

– Ох, я... хмм... Джейни и я... ну, ты понимаешь. Ты в порядке?

– Да, все замечательно. Может, это странно, но без Оливера мне стало намного лучше.

– А, ну ладно. Хмм... Да. Это заметно.

– Как медовый месяц?

– Хмм... Ну, ты знаешь, отношения – непростая штука...

О господи, только не это!

– Мне можешь не рассказывать. Слушай, не беспокойся, у меня все будет хорошо. И передавай привет Джейни.

– Хорошо, мы просто хотели, чтобы ты знала, нам очень жаль, и, что бы ни случилось, мы всегда готовы помочь.

– Спасибо. Я собираюсь ненадолго уехать. Так что желаю удачи, и, надеюсь, скоро увидимся.

– Да. Куда ты едешь?

Я чуть было не ляпнула “в Бэзингсток”, но потом решила, что лучше оставить это в тайне.

– Так, за город. Я позвоню. Привет Джейни.

– Очень жаль, птичка. Очень жаль. Шерри?

– Благодарю.

Сэр Уильям возился с графином и одновременно пытался дергать свою бородку.

– Я вот думал... Я вот думал: может, такой девушке, как ты, нужно что-то большее...

– Пожалуй, мне сейчас нужно полностью изменить свою жизнь.

– Я же говорил, всё эти таблетки.

– Что?

– Таблетки, контрацепция. Катастрофа. Парни теперь не понимают, что такое ответственность. Не замечают, что рядом с ними хорошая девушка.

Я сглотнула. Неужели Оливер и ему рассказал? Что, он так и будет меня преследовать? Сэр Уильям протянул мне шерри.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – сказала я. – Но мне было очень приятно работать с вами. Спасибо, что согласились отпустить меня на время. Мне очень жаль расставаться с вами.

– Я вот думал, может, перевести тебя в другой филиал? В Шотландию, не хочешь? Как раз сезон охоты на куропаток. Познакомлю тебя с отличными парнями. Охотниками. Всё серьезно.

– Вы очень добры, но я уже всё спланировала. Я хочу работать в Африке.

– Да, да, я слышал. Жена Роупера рассказывала. – Значит, Эдвина Роупер знакома с сэром Уильямом. Очевидно, каждый мой шаг уже известен широкой публике. – Очень, очень достойный поступок. Уважаю. Я бы и сам поехал. Только у меня слишком много обязательств.

На минуту его взгляд застыл в одной точке, и я представила себе сэра Уильяма, который посылает все к чертям и зависает в африканской деревне.

– Все равно не хочу, чтобы ты приняла поспешное решение.

– Я всё обдумала.

– Значит, ты уже не передумаешь? Мне нравятся целеустремленные девушки. Ну ладно, ладно. Когда ты хочешь уехать?

– Как можно скорее. Мне придется отработать еще месяц?

– Нет, нет, нет. К черту формальности. Уходи когда хочешь. Иди, иди. Удачи тебе.

Неприятности начались ровно через неделю после того, как я сбежала из квартиры Оливера. В субботу вечером, в шесть сорок пять, раздался звонок в дверь. Я так и знала, что это он.

– Да?

– Привет, тыквочка. Это я.

– Я сейчас спущусь. – Я не хотела пускать его в квартиру.

Он стоял на крыльце в своем темно-синем пальто. В белоснежной рубашке, без галстука. Красавец, красавец Оливер. Он обхватил меня руками, я ощутила знакомое тепло и запах, и меня тут же стали обуревать сомнения.

– Иди наверх и надень пальто.

– Нет, Оливер.

Он обиженно надул губы, как маленький мальчик. Он казался таким беззащитным, таким несчастным. О, Оливер. Я-то думала, что любила его.

Я поднялась и взяла пальто.

– Куда мы едем? – спросила я, когда мы сели в машину.

– Увидишь.

Мы ехали через Гайд-парк. Шел дождь, машины двигались медленно, я молча слушала скрип дворников по стеклу. Оливер не произносил ни слова. Рот у него дергался. Он нажал на гудок и долго не убирал руку. Из машины спереди показался средний палец. И тогда я поняла, что с ним рядом опасно находиться. На светофоре он повернул на красный, проехал мимо уродливых зданий из красного кирпича на выходе из парка. Потом повернул на стоянку Альберт-холла. По крайней мере, тут было полно народу.

– Мы идем на концерт?

– Я же сказал – увидишь.

Мы поднялись по ступенькам, прошли сквозь стеклянные двери и очутились в тусклом петляющем коридоре. Гости бесцельно бродили по залам. Мы поднялись на лифте, потом по лестнице, прошли по длинному красному коридору и оказались в зале Элгара. Служитель в униформе поздоровался с Оливером и распахнул темные деревянные двери. В глаза ударил яркий свет. Золотой зал весь светился, но был совершенно пуст. Двери закрылись. Внезапно мне захотелось закричать от ужаса.

– Здесь мы впервые встретились, – он говорил спокойно, подозрительно спокойно.

– Да.

Я надеялась, что служитель стоит за дверью и сможет прийти мне на помощь. А вдруг Оливер дал ему взятку, чтобы он избавился от трупа? Я представила, как служитель невозмутимо выкатывает мое тело на тележке с канапе.

Оливер взял меня за руку. Нужно сохранять спокойствие, тогда он не выйдет из себя. Нужно со всем соглашаться, что бы он ни говорил. Он повел меня по красному ковру и позолоченной лестнице с разукрашенными перилами. Я дрожала от страха. В центре комнаты стоял стол, накрытый красной скатертью. На нем было серебряное ведерко с шампанским и два бокала.

Мы подошли к столу. Оливер театрально встал на одно колено, вытащил из кармана маленькую коробочку и щелкнул крышкой. В коробочке лежало кольцо с огромным бриллиантом.

– Ты выйдешь за меня замуж? – сказал он...

– Рози, я прошу тебя выйти за меня замуж.

Я застыла на противоположном конце стола, опустив голову. Его голос все еще звучал спокойно, уравновешенно.

– Я прошу тебя выйти за меня замуж. Молчание. Я почувствовала, как он начал дергаться.

– Я задал тебе вопрос. Ты выйдешь за меня?

– Мы уже это обсуждали. Вспомни, что ты сказал на прошлой неделе. Ты сказал, что я тебе не нужна. У нас ничего не вышло. Теперь у меня другие планы. Я уезжаю.

– Я прошу тебя выйти за меня замуж.

– Мы постоянно ссорились. Так не должно быть. Я сыта по горло и уверена – ты тоже. Нам будет лучше друг без друга.

Он схватился за край стола и стал сжимать его так крепко, что красная скатерть натянулась, и ведерко с шампанским медленно поползло в его сторону.

– Ты слышишь меня, Оливер? Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Я задал тебе простой вопрос и хочу получить простой ответ. Ты – выйдешь – за – меня?

– Нет.

Он дернул скатерть. Один из бокалов упал на пол и разбился.

– Оливер, прошу тебя, хватит. Пойдем отсюда. Поговорим в другом месте.

– Я жду ответа. Ты выйдешь за меня?

– Нет.

Второй бокал со звоном упал на пол. Ведерко со льдом стояло на самом краю. Я подняла глаза и посмотрела на тускло мерцающие светильники.

– Рози, я прошу тебя выйти за меня замуж.

– Да пошел ты, ублюдок, пошел ты к черту! – сказала я и на полной скорости рванула к дверям.

* * *

Дома мне пришлось взять отвертку и отсоединить домофон. Его машина стояла под окнами еще час. Потом зазвонил телефон. Машина все еще стояла под окнами. Вдруг это Ширли? Я сняла трубку.

– Я люблю тебя.

– Ты любишь меня.

– Я люблю тебя.

– Ты уверен? Уверен, что это любовь? Может, я тебе просто нравлюсь? Или, может, ты влюблен в меня, но не любишь, или, может, дает о себе знать уязвленное самолюбие?

Он швырнул трубку. Но через секунду перезвонил. Я залезла под стол и выдернула шнур из розетки. Наступила тишина.

Машина стояла под окнами всю ночь. Она все еще была там, когда я проснулась в четыре утра. И когда почистила зубы. Я позвонила Ширли и попросила разрешения пожить у нее несколько дней. Стала собирать сумку. В десять часов он начал колотить в дверь – кто-то впустил его в подъезд. Я взяла сумку, вышла на балкон, перелезла через перила и постучала в стеклянную дверь своему соседу. Саймон – худощавый инженер в очках – был очень удивлен. Долбеж не прекращался.

– Можно я выйду через твою дверь? Он глупо заулыбался.

– Ага. Твой опять закатил истерику?

– Пожалуйста. Я не шучу. Впусти меня.

– Что происходит? – Саймон перегнулся через балкон и попытался заглянуть в мою гостиную. Грохот в дверь продолжался.

– Эй, хватит долбиться! Люди спят! – прокричал Саймон и усмехнулся. Стук прекратился.

Я пулей пролетела через комнату, распахнула дверь, рванула вниз по лестнице, за угол, еще раз за угол и села в такси. Плюс: я научилась очень быстро бегать, минус: все эти поездки на такси значительно подорвали мой бюджет.

* * *

В понедельник утром я нарочно опоздала на работу, хоть и знала, что Оливер не осмелится туда заявиться. Он ни за что не станет выставлять себя дураком на людях. Я забрала свои вещи, вернулась домой, упаковала чемоданы, выключила автоответчик и поехала к родителям, в Девон. Занятия на курсах по оказанию помощи уже начались, но я убедила их принять меня, несмотря на опоздание, и переехала в Бэзингсток. Оливер раздобыл адрес моего почтового ящика и стал посылать письма. Некоторые из них были полны угроз и оскорблений, некоторые – заверений в вечной любви. Он писал о слабости моего характера, о том, что я заставила его почувствовать себя в ловушке, я давила на него, потому что слишком любила. Он обзывал меня легкомысленной дурой, говорил, что я смотрю на мир сквозь розовые очки. Писал, что я разрушила его жизнь, хотя он совсем не хотел быть рядом со мной. Что я во всем виновата, потому что я такая слабая. В других письмах он пространно описывал мои добродетели и говорил, что я разбудила в нем лучшие чувства. Он умолял меня вернуться. Но в конце концов прекратил.

Поначалу я испытала огромное облегчение. Хорошо было вновь оказаться в тишине и одиночестве, спокойно заниматься своей работой. Но мне все равно было очень горько, потому что я потеряла веру в любовь и в себя. То, что я наконец покончила с Оливером и его бесконечными играми, ни капельки не помогало. Зачем вообще нужна любовь, если для того, чтобы мужчина влюбился в тебя, нужно делать вид, будто он тебе безразличен, и наоборот? Эта бессмысленная игра может продолжаться бесконечно.

И в чем смысл моей жизни, если я позволила себе зациклиться на Оливере, сделала его центром своего существования, а потом просто выкинула на помойку?

Иногда я воображала Оливера настоящим чудовищем, и мне становилось легче. Наверное, на свете много таких, как он. Некоторым мужчинам необходимо всегда держать всё под контролем и наказывать тех, кто пробуждает в них человеческие эмоции. Они окружают тебя нежностью, и начинаешь верить, что ты в безопасности, – и тут со всего размаху получаешь пощечину. Таких мужчин невозможно любить, не потеряв собственного достоинства. Им просто необходимо унижать тех, кто их любит. Но я же влюбилась именно в такого, и чем все закончилось?

Я решила, что мне нужно стать более жесткой. Все свои силы я отдавала занятиям, вечерами штудировала книги. Я поддерживала связь с Сафилой и Эдвиной Роупер из “Содействия”. Мириам, администратор лагеря в Сафиле, написала, что ее временный помощник уезжает в августе, и пообещала замолвить за меня словечко. Преподаватель с курсов предоставил мне блестящие рекомендации. В июне из “Содействия” пришло письмо с подтверждением: меня приняли на работу. Я сдала квартиру, со всеми попрощалась и 15 августа 1986 года уехала в Намбулу.

Глава 12

– Какой смысл было работать все эти годы, если люди опять начнут умирать с голоду? – сказала Шарон.

На следующий день после того, как я ездила к Андре в Сидру, мы сидели в столовой и пили кофе после ужина. Сегодня пришлось работать допоздна – почти до полуночи. Все были на пределе. К нам прибыло четыреста новых беженцев из разных районов Кефти, и все они наперебой твердили о саранче и погубленном урожае.

– Думаю, мы должны продержаться несколько дней, открыть спасательные центры, привыкнуть к новой ситуации, – я пыталась говорить уверенно. – Мы отлично справляемся. Я очень горжусь тем, что вы сделали вчера.

Моя попытка произнести воодушевляющую речь повисла где-то над серединой стола и плюхнулась, как большая мокрая рыбина.

– Все это просто замечательно, но такого вообще не должно было произойти, – произнесла Линда, поджав губы.

– Рози в этом не виновата, – сказала Сиан. Шарон выглядела оскорбленной.

– Я этого и не говорю. Вовсе нет. Просто все так навалилось.

– Ты права. Во всем виновата система, – сказал Генри. – Тебе идет размазанная тушь, Сиан. Очень сексуально. Я весь горю.

Сиан с расстроенным видом стала тереть глаза. Обычно веселый Генри и тот сегодня поник. Бедняжка Сиан, педантичная чистюля, – у нее даже не было времени умыться! В другой день Генри не стал бы отпускать колкости, но сегодня атмосфера в лагере изменилась. Мы уже не были уверены друг в друге. Мне казалось, что я – плохой организатор. Другой на моем месте давно бы поставил всех на уши и добился результата.

– Если завтра радио по-прежнему не будет работать, я поеду в Эль-Даман, – сказала я. – Не волнуйтесь. Мы не допустим, чтобы случилась еще одна катастрофа. – Опрометчивое обещание. – А пока мы должны показать, на что мы способны.

– Кому показать? Кому мы должны показать? – спросила Линда.

Она была права. Мы были совсем одни. Что нам было делать? Мы могли попробовать сдержать эпидемию, но как только кончатся лекарства и продовольствие – нам конец. Если голодающие и больные будут и дальше прибывать такими темпами, они потащат за собой на дно наше ветхое суденышко. Мы сидели в тишине и слушали стрекот сверчков где-то в темноте. Вдалеке раздавались печальные крики ослов, похожие на автомобильную сирену.

Наконец О'Рурк нарушил молчание.

– По-моему, мы так пессимистично настроены из-за усталости, – сказал он. – Вполне вероятно, что через несколько дней наплыв беженцев прекратится. В любом случае мы не можем нести ответственность за все, что здесь происходит. Мы – всего лишь маленькая группка людей. Мы и так делаем все, что в наших силах. Правда? – он взглянул на меня. Он пытался помочь.

– Да, – ответила я.

– Вот именно, народ. Тема закрыта. Забудем об этом на какое-то время. Перерыв, – сказал Генри.

Но в воздухе все еще чувствовалось напряжение. Я попыталась включиться в общую беседу, но мне совсем не хотелось разговаривать. Да и остальным, наверное, тоже.

– Жаль, что нельзя позвать кого-нибудь из взрослых. – Слова выскочили сами по себе, против моего желания, но, похоже, я попала в точку.

– Мне тоже, честно говоря, – согласилась Шарон.

– И мне, – сказал Генри.

– Я взрослый, но тоже хочу к маме, – сказал ОРурк.

Нам сразу стало лучше. Только Бетти промолчала. Поев, она сразу же ушла, что было на нее не похоже. Меня это встревожило. Я отбросила беспокойные мысли, но потом решила пойти к ней.

Бетти удивилась, увидев меня на пороге. Я редко заходила в ее хижину. Она рассеянно провела рукой по волосам, задев очки.

– О, привет. Я тут... хм... решила немного прибраться.

Я заглянула ей через плечо. На пластиковом столе стояла баночка с полиролью и лежала губка. Бетти полирует пластик? Да, у каждого свой способ успокоить нервы. Она все еще стояла на пороге, загораживая проход.

– Можно войти? Я хотела поговорить. – Я вспомнила, как часто она врывалась в мою хижину без приглашения.

– Конечно заходи. Хочешь воды?

Она повернулась ко мне спиной, чтобы налить воды, и тут я заметила, что у нее дрожат плечи. Она плакала. Я было поднялась с кровати.

– Бетти...

– О нет, пожалуйста, только не надо меня жалеть. Она отвернулась и вытерла глаза рукавом.

– Я просто старая дура. Никчемная старая идиотка.

Вообще-то в определенной степени я с ней согласна. Но у нее был такой несчастный, такой понурый вид, и она так убивалась! Я села рядом с ней.

– Я старая, старая. Старая развалина. Посмотри на меня. Все думают, что я глупая старуха. Я вам больше не нужна. У вас есть О'Рурк. Он намного лучше меня. Вы были бы рады от меня отделаться. Тогда останутся одни молодые. Я никчемная, никчемная.

– Ты не никчемная. Как ты можешь говорить такое? Ты – замечательный врач.

– Какая разница! Ну какая разница? Мы все равно ничего не можем поделать.

Она опять разрыдалась.

– Можем. Мы уже многое сделали. Мы справимся.

От этих слов она расплакалась еще сильнее. Слезы перешли в истерику.

– Бетти, посмотри на меня.

Она с надеждой взглянула на меня. Ее глаза за стеклами очков превратились в узенькие красные щелочки, как у поросенка.

– Я пришла, чтобы попросить тебя остаться. Ты нужна нам.

О господи! Что же я такое несу! Но тогда мне показалось, что это прекрасный способ приободрить ее.

Она действительно слегка приободрилась, но потом снова начала рыдать.

– Ты говоришь так, чтобы успокоить меня. В Англии меня никто не ждет.

– А твой муж...

– Чудовище... Изменил мне с молоденькой девчонкой. Никому я не нужна. Вот подожди, когда будешь в моем возрасте. Никому, никому не нужна. Хоть на свалку выбрасывай.

– Не говори так. Это несправедливо. Это глупые предрассудки. На самом деле всё не так.

Она продолжала всхлипывать.

– Ты – прекрасный врач, очень ценный специалист, ты знаешь все, что только можно знать о медицине в Африке. В лагере все тебя любят. Что мы будем делать, если ты уедешь? Я поеду в Эль-Даман и скажу Малькольму, что ты остаешься. Нам предстоят трудные времена.

– Но у вас теперь есть О'Рурк.

– О'Рурк не сможет заменить тебя. У него нет твоих... твоих... качеств. Ты останешься?

Похоже, она успокоилась.

– Ну, – хлюп, хлюп, – ну, если ты хочешь... если Малькольм разрешит. – Она глотнула воздух и взяла себя в руки. – Знаешь, я понимаю, что я ужасно надоедливая старуха, но я так люблю вас всех.

Когда я уходила, она уже окончательно успокоилась, залезла в кровать и почти дремала. Я вдруг поняла, что мы нужны Африке, но иногда она нужна нам гораздо больше.

За ночь пришли еще тридцать беженцев. К утру радио так и не заработало. Я решила, что ничего не остается, как ехать в столицу и разбираться с Малькольмом и ООН. Они наверняка получили наши сообщения, но не приняли их всерьез. Нужно заставить их поверить, что ситуация критическая. Я выехала на бетонированное шоссе, ведущее в Эль-Даман, в пять часов. В Намбуле это час пик: пустыня оживает, и янтарный свет накаляет песок. Автобусы, грузовики и ржавеющие машины заполоняют дороги вперемешку со стадами коз и верблюдов, направляющихся на водопой, и с вьючными животными, которых почти не видно под вязанками соломы – только смешные тонкие ножки тащатся по земле. Впереди, как гигантская кровавая таблетка, падало и растворялось солнце, окрашивая песчаные волны в огненно-красный цвет.

Я напряженно следила за дорогой. Грузовики в Намбуле напоминали караван бродячего цирка – украшенные разноцветными лампочками, изображениями экзотических животных, жестянками и елочными игрушками. Разболтанные колеса отчаянно виляли, перегруженные кузова заносило под немыслимым углом. Каждые несколько миль попадались яркие свидетельства из серии “Это могло случиться и с вами”: перевернувшийся вверх колесами грузовик; разбитый грузовик и три машины, сплющенные в лепешку; тягач, потерявший управление посреди дороги, а под ним – крошечный автомобиль.

Я не попала в аварию, но пару раз меня остановила дорожная служба, и пришлось дать взятку, чтобы отпустили. В окрестности Эль-Дамана я въехала к одиннадцати вечера. Даже в это время на улицах было полно машин. Я проехала мимо лачуг, освещенных факелами, мимо мерцающей тысячами огоньков громады “Хилтона”, построенной в стороне от гама и вони и похожей на средневековый замок. Я свернула на оживленное шоссе на аэропорт, объехав центр города, и оказалась в районе, где жили иностранцы. На тихих, широких улицах возвышались дома правительственных служащих и офисы благотворительных организаций, окруженные бетонными решетками. Подъехав к воротам дома Малькольма Колторна – здание служило одновременно офисом и резиденцией организации “Содействие”, – я увидела, что все спят. Охранник был на посту, но он тоже спал – стоя.

Я кричала и колотила в ворота до тех пор, пока он не проснулся и не впустил меня. На цыпочках я прошла в комнату для гостей и с наслаждением уселась на настоящий диван. Я давно не была в настоящей комнате с настоящими стенами.

* * *

Я испытываю необъяснимый страх перед потолочными вентиляторами. Каждый раз, когда вижу тяжелые вращающиеся лопасти, похожие на крылья альбатроса, я представляю себе, как они сорвутся, упадут и бешено полетят по комнате, отрубая головы и руки. В вентиляторе в офисе Малькольма была какая-то неисправность. Я не сводила с него глаз, на всякий случай прислонив голову к стене. Лопасти медленно крутились в одну сторону, потом резко останавливались и начинали вертеться в другую.

Малькольм все утро объяснял мне, что ему только что намылили шею из главного офиса за то, что он поднял ложную тревогу. Поступило сообщение, что на северной границе, где шла гражданская война, выстроились в ряд по крайней мере десять тысяч голодных, голых сирот, вооруженных автоматами Калашникова. Когда их наконец обнаружил журналист агентства “Рейтер”, их оказалось всего двадцать, и вооружены они были тоненькими палочками. Видимо, Малькольм пытался прозрачно намекнуть, что не собирается выставлять себя идиотом второй раз за две недели и пугать руководство страшными историями.

Я невозмутимо наклонилась вперед, положила локти на стол и пристально на него посмотрела. Ему нужно было время, чтобы расслабиться.

– Малькольм, – сказала я, – мы работаем вместе уже четыре года, и за это время я хоть раз тебя о чем-нибудь просила?

– Конечно, – ответил он. У Малькольма был голос военачальника, призванного утихомиривать войска. – Ты постоянно чего-нибудь требуешь. Ты очень требовательный человек.

Я сделала вторую попытку.

– Я хочу, чтобы ты понял, – я это все не придумала, я говорю серьезно и уверена на сто процентов, что права. Ситуация в Кефти может привести к катастрофическим, разрушительным последствиям и угрожает жизни многих людей. Потенциальная угроза настолько высока, что мы должны сообщить об этом в Лондон немедленно. Не сегодня вечером, не в понедельник. Немедленно.

Было время, когда Малькольма в шутку называли Малькольм Непобедимый. Сегодня утром он не оправдал свое прозвище. Я совсем запугала его и заставила написать письмо, угрожающе нависая над ним, как злая ведьма. Он захныкал и стал что-то бормотать себе под нос. Вот что у нас получилось:

“Содействие”,

Эль-Даман – Лондону.

Срочно, экстренное сообщение.

Докладывает Рози Ричардсон. Сафила приняла 440 беженцев из Кефти в состоянии сильного истощения. 24 случая холеры и 19 смертей. Нашествие саранчи в горных районах (по сообщениям, саранча размножается и роится) и распространение эпидемии холеры неизбежно вызовут массовый приток беженцев, если ситуация ухудшится. Сообщения соответствуют ранее неподтвержденным слухам, активно распространяемым сотрудниками АСК в последние две недели.

Тем не менее (это Малькольм добавил от себя) системы раннего оповещения не показывают отклонений от обычного хода событий. Естественно, сообщения невозможно подтвердить, поскольку персоналу “Содействия” запрещено въезжать в Кефти.

Как вам известно, поставки продовольствия в Восточную Намбулу задерживаются. Все лагеря региона вынуждены сокращать рационы. В лагере Сафила продовольствия хватит всего на несколько недель. Также не хватает медикаментов, в частности солей от обезвоживания, физраствора, антибиотиков, вакцины от кори.

Просим Лондон обратиться за помощью в УВК ООН и ЕС и на время чрезвычайного положения сохранить должность за доктором Бетти Коллингвуд.

Пожалуйста, ответьте сегодня же.

Трусишка Малькольм настоял на том, что сообщение исходит от меня, а не от него. Позже я увидела, что он добавил от себя целый параграф:

Надеюсь, вы понимаете, что это сообщение составлено по настоянию Рози Ричардсон. Я лично не отвечаю за достоверность информации и оставляю свое суждение при себе.

Короче говоря, он отказался поддержать мои действия. Чем больше я пыталась доказать свою правоту, тем сильнее Малькольм убеждался, что я слишком бурно реагирую. Он напомнил мне, сколько раз подобное случалось в прошлом и сколько раз страхи оказывались беспочвенными. Он сказал, что я совершаю дипломатическую ошибку. Потом приказал вернуться в лагерь и провести более тщательное расследование.

Была пятница – священный день, – и все учреждения были закрыты. Я позвонила в ООН, другие агентства, Комитет по делам беженцев, ЕС. Никого не было на месте. Все надежды я возлагала на сегодняшнюю вечеринку в доме Гарета Паттерсона, британского консула. Там должны быть все нужные люди.

Целый день я торчала в офисе, писала письма, звонила по телефону (но никто не брал трубку), следила за телексом. Съездила на склад ООН в аэропорту, но охранник меня не пустил. Из Лондона не отвечали. Я была в ярости и злилась на Малькольма. Это он виноват. Из-за него мой телекс наверняка отправился в мусорную корзину. А часы продолжали тикать.

Когда в шесть тридцать мы с Малькольмом подъехали к резиденции британского консула, вечеринка была в самом разгаре. Его дом был похож на роскошный отель в африканском стиле на Кенийском побережье. Паттерсон сам занимался дизайном интерьера, сделав ставку на обитые тростниковыми панелями комнаты открытой планировки, бамбуковые стулья, мягкие подушки, пышную тропическую растительность и батик. В большой деревянной клетке сидел попугай. Все комнаты, кроме экзотически обставленной спальни, находились на первом этаже. Вот только вместо пляжа с белоснежным песком и голубых волн Индийского океана за окном текла мутная коричневая река с грязными, размытыми берегами.

В этой части реки была одна интересная достопримечательность. Несколько лет назад Намбула купила у компании “Афганские авиалинии” подержанный самолет. В свой первый полет пилот горделиво пролетел над Эль-Даманом, увидел огни посадочной полосы и совершил посадку. Вот только не на полосу, а в реку. Никто не пострадал, со стороны приземление, точнее приводнение, выглядело очень даже изящно. Пассажиры вброд добрались до берега. И вот как раз напротив дома Паттерсона, на маленьком островке, самолет нашел свое последнее пристанище, изогнувшись под немыслимым углом. Он все еще был там, являясь непрестанным поводом для шуток.

На деревьях висели электрические гирлянды. В бокалах торчали коктейльные зонтики – Паттерсон умудрился достать ящик рома и намутил что-то вроде пунша. На террасе играл оркестр. Было очевидно, что Паттерсону уже давно хочется в отпуск и он проводит все свободное время, листая туристические брошюры с пляжами Куони. Мы с Малькольмом стояли на подъездной дорожке, наблюдая за вечеринкой через лужайку. Сразу можно было понять, кто из гостей служит в полиции: патрульные так часто переезжали с места на место и бегали по поручениям, что одежда висела на них мешком. Джун Паттерсон порхала от одной группки гостей к другой с подносом бокалов с зонтиками, количество которых уменьшалось с катастрофической быстротой. Ее светлые кудряшки напоминали связку пончиков. На ней был похожий на пижаму облегающий голубой нейлоновый комбинезон и блестящие босоножки на шпильке. Никто не обращал на нее внимания. Паттерсон заметил это, оставил своего собеседника и торопливо подошел к ней. Он ласково отнял у нее поднос с напитками, наклонился и стал разговаривать с ней, как воспитатель детского сада с нашкодившей пятилеткой. Он заботливо обнял ее, на секунду притянул к себе и поцеловал в лоб. Жена-алкоголичка – не подарок для британского консула в мусульманской стране, особенно в стране, где с каждым днем крепли фундаменталистские настроения. Но Паттерсон любил свою жену. И дорожил ею больше, чем своей работой, больше, чем своей репутацией. Ему было наплевать на то, что подумаю я, или Малькольм, или посол Франции, или представитель ООН. Именно это мне в нем и нравилось.

Он взял спасенный от жены поднос и растворился в толпе. Паттерсон был хорош собой. В своем голубом костюме для сафари и с бакенбардами он был похож на персонажа из семидесятых – ведущего игрового шоу или поп-исполнителя, из тех, которые пели дуэтом с симпатичными партнершами, сидя на одинаковых высоких стульях, и одевались в расклешенные комбинезоны. Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. Я обернулась – никого.

– Ха-ха! Попалась? – Рядом со мной как из-под земли вырос Паттерсон. Это был его любимый розыгрыш. – Почему стоите здесь? А где коктейли? Какая ты сегодня красавица! Пойдем, пойдем в дом.

– Привет. – Ко мне подошел Каспар Уаннамейкер из агентства “США – странам третьего мира”. Высокий, светловолосый, смертельно занудный парень из Техаса. – Как дела?

Я рассказала, не вдаваясь в подробности.

– Ад кромешный, – сказал он. – Но ты особенно не парься. Понятное дело, тебе хочется проверить слухи в Абути, оповестить свое агентство, но сама подумай, Сафила – не единственный лагерь в стране. Нельзя бить международную тревогу каждый раз, когда появляется пара беженцев.

– По-твоему, четыреста человек – это пара беженцев?

– Да ладно тебе. Это обычное дело. В любом случае поставка будет со дня на день. И никаких проблем.

Затем он прочитал мне маленькую лекцию о том, что нельзя слишком сближаться с беженцами.

– Ты должна сохранять дистанцию, понимаешь? Смотреть объективно. Нельзя позволять им манипулировать тобой. Ты – не одна из них, так что хватит терзаться угрызениями совести.

Я вежливо улыбнулась и отошла в сторону. Сотрудники маленьких европейских неправительственных организаций, таких же, как “Содействие”, сбились в одну кучку. Я присоединилась к небольшой компании французских врачей и медсестер, одетых по последнему слову высокой африканской лагерной моды: тонкие хлопковые брюки цвета хаки и свободные шелковые топы с необычными вырезами.

– Как типично, даже смешно, – произнесла Франсина, педиатр, тряхнув головой и раздраженно затянувшись ментоловой сигареткой. Она говорила в нос, резко обрывая слова, и была копией Шарлотты Рэмплинг.

– Идиотская система, – сказала Джеанн, маленькое, нервно подергивающееся существо. – С этими парнями из УВК ООН бесполезно даже разговаривать. Этот козел Курт, который там живет, вообще ни фига не соображает. В Вад-Деназене то же самое, все твердят о нашествии саранчи. Они тоже ждут новых беженцев.

Французы работали в Вад-Деназене с итальянцами. Их лагерь располагался в пятидесяти милях к северу, тоже почти на границе с Кефти.

– Что вы намерены делать? – спросила я.

– Мы связались с нашими представителями в Париже, но это же агентство по найму медицинских работников. Мы не имеем отношения к продовольствию. Что мы можем сделать?

– У нас кончается физраствор и антибиотики. Вы поможете нам, если ситуация выйдет из-под контроля? – сказала я.

– Если нам самим будет хватать, то да, – сказала Франсина, – но вы же понимаете, у нас такие же проблемы.

– Спасибо. Мы будем очень благодарны. – Но я знала, что лишних медикаментов у них не останется.

С кем мне действительно нужно было поговорить, так это с Понтером Брандом, главой УВК ООН в Намбуле. Этот человек обладал большим влиянием среди финансирующих организаций. У него была панибратская манера общения, огромная, как у лошади, голова и оглушительный смех. Издалека было слышно, как он грохочет на всю комнату. По-английски он говорил без акцента, очень уверенно. Я увидела его – он разговаривал с Андре.

– И тут он сказал: “Потому что у них в голове – вакуум”. Ха-ха-ха. А-а-ахахахаха. А-а-а-ахахахаха, – гоготал Понтер.

Вообще-то, я не была знакома с ним лично. Он приехал в Эль-Даман всего шесть недель назад, но уже прослыл крутым парнем благодаря своей работе в Центральной Америке.

– Привет! – сказал Андре. – Рад тебя видеть. Понтер, ты знаком с Рози Ричардсон, администратором лагеря Сафила? Она из “Содействия”.

– Привет, рад знакомству. Классная вечеринка, а? Вы хоть раз видели в Африке такой странный дом? У вас, англичан, специфические вкусы.

– Когда Паттерсон рисовал план своего особняка, он выпил слишком много пинаколады.

Гюнтер никак не отреагировал. Андре поспешил мне на выручку.

– Ты видела пр-р-рическу его жены? Что стряслось с этой женщиной? Я-то думал, что я алкоголик, но в самом деле – так же нельзя.

Меня взбесило, что канадец и немец кроют англичан, – как если бы они за глаза порочили мою тетку.

– Андре рассказывал вам о проблемах в Сафиле? Мы очень обеспокоены, – сказала я.

Андре стоял за спиной Гюнтера, отчаянно тряся головой.

Гюнтер раздраженно поморщился.

– Да, Андре говорил мне о ситуации в Сафиле, – ответил он.

– И что вы собираетесь предпринять?

– Я полагаю, Андре сообщил вам, что в данный момент мы проводим расследование.

– При всем моем уважении, Гюнтер, я считаю, что у нас на это нет времени.

Он бросил на меня злобный взгляд.

– Это неподходящее место для подобных разговоров, но я выскажу вам свое мнение. Думаю, вы правы, в Кефти нашествие саранчи. Но это не катастрофа. Да, саранча будет размножаться и погубит урожай. Но очаги будут локализованы. Возможно, к вам поступят еще сотня-две беженцев, и мы уверяем, что вам, как и всем остальным лагерям на границе, которые испытывают аналогичные проблемы, будет оказана помощь. Все говорят, что нас ждет то же, что было в восемьдесят четвертом. Поверьте мне – того, что случилось в восемьдесят четвертом, больше не повторится. Вас просто пытаются напугать. Тем не менее мне было бы очень интересно ознакомиться с вашим отчетом в письменном виде, если найдете время заехать. А теперь извините, приятно было познакомиться. – И он ушел, очевидно, подальше от меня, на другой конец комнаты.

– Катастр-р-рофа, катастр-р-рофа, – заверещал Андре.

– Заткнись.

– Сказать тебе, кто такой Гюнтер, о'кей? Гюнтер всегда прав, о'кей? Ему не надо никому доказывать, что он профессионал. Он не собирается оправдываться в ответ на твои претензии, он привык сам их предъявлять. И он ненавидит говорить о работе во внерабочее время. О'кей?

– Значит, я облажалась по всем пунктам?

– До единого, – со смехом ответил Андре. – Ладно, забудь, хочешь сигарету?

– Нет, спасибо.

– Теперь послушай, не волнуйся насчет Гюнтера, о'кей? Всё под контролем. Я говорил с ребятами из Вад-Деназена. У них полно запасов. Я попросил их поделиться с Сафилой лекарствами и продовольствием, если что.

– И что они сказали?

– Согласились, хоть и без особого энтузиазма. О'кей?

– Но они говорят, к ним тоже прибывают беженцы.

– Хватит так паниковать. Ты все время представляешь себе худший сценарий. Ты сообщила в главный офис?

– Сегодня отправила телекс. Безрезультатно.

– О'кей, о'кей. Когда возвращаешься обратно?

– Завтра утром. У нас четыреста сорок беженцев из трех разных районов Кефти.

– Умершие есть?

– Девятнадцать.

– О господи! Город живых мертвецов. О'кей, предоставь всё мне. Завтра после обеда буду проезжать мимо твоего офиса и поговорю с Малькольмом. Ты слышала, что корабль прибудет через десять дней? До того времени продержитесь?

– Нет. Ну, это зависит от того, сколько будет новых поступлений и сможем ли мы совладать с эпидемией. С лекарствами тоже беда. Нужна вакцина от кори, регидратационные соли, антибиотики.

– О'кей, о'кей. Я всё достану. Привезу, когда приеду.

– К тому же радио не работает. А у нас холера.

– О'кей. Слушай. Это никуда не годится. Ты начинаешь истерить. О'кей, о'кей. Давай, выпей коктейль. Расслабься. Я знаю, о чем ты думаешь, но этого не произойдет, о'кей? Корабль вот-вот прибудет в порт. Ты в начале списка. Получишь все необходимое в течение двух недель. О'кей?

– Может, сам приедешь и посмотришь?

– Хорошо, приеду и сам посмотрю. Внезапно он засомневался.

– Ты уверена, что будет много беженцев?

– Это вполне возможно.

Андре огляделся и отвел меня в сторонку.

– Послушай, это я тебе говорю неофициально, о'кей? Думаю, нам еще долго придется ждать этого корабля с грузом. Думаю, ты правильно сделала, что начала дергаться.

– И что мне делать?

– Думаю, нужно найти конкретные доказательства, что нас ждет массовый приток беженцев, о'кей? За последние несколько лет слишком много раз поднимали ложную тревогу. Это как с тем мальчиком из сказки, который кричал “Волк, волк!”. Финансирующие ассоциации не горят желанием помогать Намбуле. Доклад из Абути помог бы делу, но на это понадобится три недели, а то и месяц. Лучше всего, если ты сможешь что-нибудь разузнать через свои каналы, достать убедительные свидетельства, о'кей? Может, послать кого-нибудь в Кефти?

– Ты знаешь, что нам запрещен въезд.

– Конечно, конечно. Знаю. В любом случае подумай о том, что я сказал. Только не вздумай ехать сама. Пошли гонца. А теперь пойдем выпьем. Вечеринка у Паттерсона!

– Извини, я не могу. Постарайся приехать в Сафилу как можно скорее.

Я попрощалась и поблагодарила Паттерсона. Джун уже ушла. Малькольм решил остаться на неопределенное время и разрешил мне взять джип – сказал, что кто-нибудь его подвезет. Я пошла через лужайку и чуть не ткнулась в Джейкоба Стоуна, который стоял на подъездной дорожке.

– Уже уходишь? Пойдем покурим.

Мы сели на капот его машины. Джейкоб, высокий врач-еврей с густой черной бородой, приехал сюда, еще когда Намбула была мирным мусульманским государством, а премьер-министр – юристом, получившим образование в Великобритании. Как и О'Рурк, он был врачом одной из неправительственных организаций. Через два года, когда был объявлен шариат, все изменилось.

Джейкоб был свидетелем того, как ампутацию производили ржавым мечом. Он присутствовал на одном из тех публичных мероприятий, когда преступнику на глазах у толпы отрубали правую руку до локтя и левую ногу до колена. Джейкоб открыл больницу для людей, ставших инвалидами таким образом. Насмотревшись на ужасы гангрены, он предложил правительству фундаменталистов свои услуги в качестве хирурга. Он предложил выполнять ампутации в стерильных условиях, под наркозом. Они согласились.

Джейкоб забивал косяк, как обычно, с видом мастера и одновременно с беспокойством на лице, а я рассказывала о своих проблемах. Он сильно постарел с тех пор, как я встретила его в первый раз. Я спросила, уверен ли он, что поступает правильно. Мог ли он своей человечностью бороться со зверствами и несправедливостью и облегчить участь людей? “Человечность – основа всего, она есть в каждом из нас”. Джейкоб был под кайфом – явно не первый его косяк за сегодня.

– Такие как я не в силах сдвинуть гору. Но мы можем подняться по склону горы и сделать все возможное. Если в сердце есть любовь... Рози, посмотри на луну. Мы не можем попасть на луну, но это не значит, что мы не можем доехать до Сидры.

Бедный Джейкоб. Сейчас он кочует между домом и дорогой частной психиатрической клиникой “Клойстерс” в Котсвольдсе.

В тот вечер он посоветовал мне пойти и прислушаться к своему сердцу – пусть оно подскажет, что верно, что нет. Джейкоб сказал, что каждый добрый поступок имеет значение; даже если я спасла жизнь одного человека, я уже сделала добро, и значит, живу не напрасно.

– Но речь идет о жизнях тысяч людей. Система работает медленно, необходимо соблюсти сотни формальностей. Что мне делать?

И тут у него впервые появилась эта идея.

– Используй свои знакомства среди знаменитостей.

– Ты о чем? Какие знаменитости?

– Ты говорила, что в Лондоне у тебя была куча знакомых в шоу-бизнесе. Это прекрасная возможность. Возвращайся и попроси их о помощи. Ты можешь организовать собственную благотворительную акцию, выступить по телевидению. Устрой большую шумиху. Так ты сможешь очень быстро добиться реакции. Если Сафила попадет во все газеты, катастрофа будет предотвращена. Подумай об этом. Саранча. Это просто сенсация. – Он вдруг громко чавкнул и хлопнул в ладоши. – Отличная история!

– Но я приехала сюда именно потому, что хотела распрощаться со всем этим миром шоу-бизнеса раз и навсегда!

– Тут уж ничего не поделаешь. Так устроен современный мир.

Он сделал глубокую затяжку.

– Участие звезд – причина успеха любого начинания, – сказал он и передал мне самокрутку.

Какое-то время мы курили в тишине. Потом он спросил:

– Тебе это нужно?

– Как ты можешь спрашивать такое? – прошептала я.

– Значит, все средства хороши. Сделай это. Будь прагматичной.

В тот вечер я еще долго не могла уснуть и лежала в кровати с открытыми глазами. Представила себе, что сейчас творится в лагере: в темноте, спотыкаясь, бредут вниз по холму новые беженцы; ждут погребения обернутые мешковиной тела. Мне нельзя покидать лагерь и возвращаться в Лондон. Неужели это единственный выход? Я еще не дошла до пределов отчаяния, чтобы вернуться с протянутой рукой.

Глава 13

На следующее утро я отправилась к Малькольму в офис. Он стоял у окна и читал телекс. На нем была розовая футболка с надписью: “Парашютисты делают это в штанах”. Он протянул мне телекс.

“Содействие”, Великобритания, Лондон

Мы обеспокоены Вашим сообщением о наплыве беженцев в Сафилу. Ожидайте задержек поставки продовольствия. Доктору Бетти Коллинг-вуд разрешено остаться до дальнейшего уведомления. Мы сделаем все возможное, но необходимо подтверждение слухов и конкретные факты. Ждем ответа ООН, официальных агентств. Держите нас в курсе дальнейших событий.

Хорошо, что мы получили хоть какой-то ответ, но я сомневалась, что “Содействие” сможет что-то сделать. Даже если бы у них имелись запасы продовольствия на экстренный случай, каким образом они бы организовали поставку? Ведь у них нет денег. Мы могли бы ждать очередного корабля до бесконечности. Я снова завязла в трясине. И не могла двинуться с места.

Я села и написала отчет для Понтера. Попросила Малькольма, чтобы тот отвез отчет в ООН и проследил, чтобы они связались с офисом “Содействия” в Лондоне. Мне нужно было возвращаться в Сафилу.

Бетти обрадовалась, что ей разрешили остаться. За ужином она твердо решила всех развеселить и сыграть местного Санта-Клауса. Когда я вошла в столовую, она оживленно щебетала:

– Так, так. Что мы придумаем на рождественский ужин? В этом году все должно быть как положено. – Все в изумлении уставились на нее.

– Индюшку можно купить на рынке, как в прошлом году. Но на этот раз я не собираюсь ее резать! Ха-ха-ха. Еще у меня есть отличный рецепт начинки – из хлебных крошек, помидоров и чеснока с яйцом и лимонным соком. Конечно, жаль, что у нас нет грибов. Кто-нибудь просил родственников прислать рождественский пудинг? Нам нужно два или три.

О'Рурк схватился за голову.

– Сладкую кукурузу достанем. Колбасу возьмем из “Хилтона”. О, а как же брюссельская капуста? Что за Рождество без брюссельской капусты?

– Сделаем сами, склеив листья, – предложил О'Рурк.

В лагере меня ждало еще одно нововведение – у входа в столовую расположился человек с грибковой инфекцией на ноге. Как только кто-нибудь из нас проходил мимо, он начинал кричать и обвиняюще тыкать пальцем в свою ногу.

– Мы отправили его обратно в деревню, но он все время возвращается. Он из Сафилы, – объяснила Сиан. – Его нога безнадежна. Запущенная инфекция. Мы предлагали отвезти его в больницу в Сидру, но он не хочет. Говорит, боится, что ампутируют ногу.

– Я ее ему кухонным ножом ампутирую, если он так и будет сидеть, – сказал О'Рурк. – Бетти, я придумал, из чего сделать начинку.

– Ради бога, Роберт, – сказала Линда. – Мне не нравятся твои шуточки про африканцев.

Линда всегда ко всему относилась серьезно. В школе она, должно быть, была звездой женской хоккейной команды – стройная, напряженная, как струна, с очень прямой спиной.

О'Рурк закурил и уставился в одну точку.

В столовую вошел Мухаммед. Увидев его, я вздрогнула. Щеки у него впали, кожа вокруг глаз натянулась.

– Боже, Мухаммед, ты выглядишь ужасно.

– Рацион сократили вдвое, Рози.

Мне пришло в голову, что Мухаммед нарочно недоедает, чтобы заставить нас действовать. Мы спустились в лагерь. Я пристально всматривалась в лица поселенцев. Мне казалось, что многие похудели и ослабели. Или, может, воображение разыгралось?

В спасательном центре я взяла таблицы с указанием роста и веса беженцев и направилась в хижину, чтобы показать их Мухаммеду. Но его там не оказалось. Вместо него я обнаружила О'Рурка, который кипятил воду для чая. Он сказал, что Мухаммед вернется через минуту.

Я села на одну из кроватей и стала изучать таблицы. Подошел О'Рурк и встал за моей спиной, разглядывая графики.

– Кто их составлял? – спросил он. – Этого не может быть.

Указывая на один из графиков, он случайно коснулся моей руки.

– Это провокация. На самом деле всё не так плохо. Я повернулась и взглянула на него. Он смотрел на меня в упор. У него были зеленовато-карие глаза. Я смутилась и уткнулась обратно в таблицу.

– Значит, в ООН сказали ждать? Что ж, типично. А что думает Малькольм? – спросил он.

– Осторожничает. Считает, что я преувеличиваю. О'Рурк покачал головой.

– Пытается сохранить нейтралитет. Вернулся Мухаммед и произнес:

– Нужно действовать.

Со всех сторон на меня лились потоки ложной информации. Я не знала, что и думать. Жители Кефти явно пытались представить ситуацию в невыгодном свете, от ООН не было никакого толку.

– Андре говорит, кто-то должен съездить в Кефти и посмотреть, что к чему, – сказала я.

* * *

Мухаммед отправился на поиски солдат НОФК – Народного освободительного фронта Кефти, чтобы обсудить с ними сложившуюся ситуацию. По закону солдатам не разрешалось находиться в лагере без формы – как бы мы тогда отличили их от простых беженцев? О'Рурк стоял в противоположном конце комнаты. Я не совсем понимала, что он здесь делает. Он всегда был рядом, когда происходило что-то важное. Хорошо, что он пришел меня поддержать.

Через несколько минут вернулся Мухаммед. В хижине было четыре кровати, сделанные из бревен, перевязанных веревками. Они были расставлены в форме подковы. Солдаты заходили и садились на кровати, некоторые остались стоять.

Мухаммед разговаривал с ними и переводил ответы.

– Они говорят, что могут показать места размножения саранчи и беженцев, которые направляются к нам, спасаясь от голода. Они встретят нас на границе, со своими машинами.

– Сколько времени это займет? – спросила я. Солдаты стали переговариваться.

– Может, день или два.

– Если мы соберемся ехать, – сказала я, – нужно действовать без промедления – завтра или послезавтра. Сделаем снимки и отправим их в Эль-Даман, в штаб ООН.

– Посмотрим, можно ли будет поехать завтра, – сказал Мухаммед.

– Подождите, подождите. В Кефти война, – вмешался О'Рурк. – Мы сильно рискуем? Что может случиться?

– Мины, налеты с воздуха, засады войск Абути, – ответил Мухаммед. – Всего-то.

– В таком случае чего мы ждем? – сказал О'Рурк.

– Серьезно, это очень опасно? – спросила я Мухаммеда.

Последовало обсуждение.

– Нам придется проехать от границы к подножию холма, спуститься в ущелье и дальше – по равнине в горы. Дорога от границы к ущелью разминирована, мины не попадались уже много месяцев. Мы поедем вслед за грузовиком, так что, если наткнемся на мину, они ее детонируют, и мы будем в безопасности.

– В отличие от ребят в грузовике, – сказал О'Рурк.

– Они солдаты, это война, – ответил Мухаммед.

– А налеты с воздуха? – спросила я.

– Авиация не приближается к границе – по договоренности с Намбулой. Из ущелья выедем уже ночью. Ночью истребители не летают.

– А засады?

Мухаммед что-то сказал солдатам. Они засмеялись.

– Там нет засад. Дорога хорошо охраняется.

– На них можно положиться? – спросила я. – Они хотят, чтобы мы поехали с ними?

– Я не позволил бы им вас обмануть, – сказал Мухаммед.

– Значит, бояться нечего? – спросила я.

– Я объяснил тебе, как обстоят дела. Не думаю, что мы подвергаемся огромному риску, но тебе ехать не советую. Я поеду сам.

– Какой смысл, если ты поедешь один? Ты – беженец, твое слово ничего не стоит. Должен поехать кто-то из нас.

– Я поеду, – вызвался О'Рурк.

– Нет. Поеду я, – сказала я.

Мы оба хотели участвовать в этом. Цель оправдывала риск – мы должны были знать, что нас ждет, что ждет Сафилу. В современном мире мы редко сталкиваемся с настоящими приключениями, а это было самое настоящее приключение. Мы вели себя отчаянно и храбро, но преследовали и собственные, эгоистические цели.

– Рози, тебе незачем ехать, – сказал Мухаммед. – Пусть лучше поедет доктор с Запада. Он оценит ситуацию и, если произойдет несчастный случай или кто-нибудь заболеет, сможет помочь. Я буду переводчиком.

– Мне придется общаться с представителями ООН. Если я хочу убедить их, мне йадо увидеть всё собственными глазами, самой сделать фотографии.

– Лучше пусть едет мужчина.

– С какой стати?

– Значит, поедем послезавтра, – наконец произнес О'Рурк. – Втроем.

За ужином все возмущенно обсуждали мою поездку в Эль-Даман. Наш план поехать в Кефти встретил неоднозначную реакцию.

– Если вас подстрелят по дороге, кому-то придется вытаскивать вас оттуда, – сказала Линда. – Подумайте, как отразится на репутации агентства сообщение о том, что персонал “Содействия” разъезжает по Кефти в компании повстанцев, врагов правительства Абути.

– А если в новостях Би-би-си покажут умирающих от голода беженцев Сафилы, это хорошо отразится на репутации агентства? – сказал О'Рурк.

– Это совсем другое, – возразила Линда.

– Ты считаешь, что легче прокормить тысячи голодающих, чем вытащить три трупа из Кефти?

– Ради бога, Роберт, – вздохнула Линда.

– Проклятье, атмосфера накаляется, пойду-ка я лучше в хижину, надену бронежилет и заберусь под одеяло, – пробормотал Генри и вышел из столовой.

– Я не хочу, чтобы вас убили, – сказала Шарон. – Не стоит так рисковать.

– Нас не убьют, – вмешалась я. – Мы всё обсудили с Мухаммедом и солдатами Освободительного фронта.

– По-моему, риск вполне оправдан, учитывая, чего мы планируем добиться, – произнес О'Рурк.

– Знаете, мои дорогие, все это очень хорошо. Только помните, там идет война, – сказала Бетти.

Вернулся Генри и принес бутылку бренди. Наверное, берег для особого случая. Он долго разливал по чуть-чуть в оранжевые пластиковые стаканчики. Все понемножку выпили – даже Линда, даже Бетти.

Спустя какое-то время О'Рурк сказал:

– Это опасный, необдуманный, безответственный, преступный и рискованный план.

– Согласна, совершенно безответственный, – добавила Линда.

– Безрассудная, опрометчивая, самовольная, неосмотрительная, предательская затея, – сказала я.

– Надо ехать, – сказал О'Рурк.

В дверь моей хижины громко постучали.

– Черт, что происходит? У тебя что, мужчина под кроватью? Негр? – Генри вломился в хижину с бутылкой джина и пакетом сухого апельсинового сока.

– Слушай, у тебя есть бутылка воды? – спросил он. – Я подумал, пока ты еще состоишь из одного кусочка, руки-ноги на месте, такая красивая, как богиня, надо выпить по маленькой в последний раз.

Внезапно меня захлестнула волна нежности – наверное, потому, что мне было страшно. Я обняла его.

– Спокойно, спокойно, старушка. Хочешь, вернемся к остальным – или посидим здесь?

Генри уже достаточно принял. Когда он был пьян, то становился серьезным, что было для него нехарактерно.

– Ты уверена, что эта безумная, необдуманная, фанатичная, поспешная благотворительная миссия того стоит?

Сегодня все будто помешались на длинных цепочках прилагательных.

– Не виляй, Генри. Говори, что у тебя на уме.

– Дорога заминирована. С неба падают бомбы. Если тебя поймают, лишишься работы. Опять бросаешь лагерь на четыре дня. Это того стоит, старушка?

– Я бы не поехала, если бы не была уверена. Он уже отхлебывал прямо из горла.

– Мне бы твою уверенность, старушка. Должен сказать, меня беспокоит, кого ты выбрала себе в компаньоны.

– Но Мухаммед – прекрасный человек.

– Я имею в виду не Мухаммеда, а нашего секс-символа.

– Кого?

– Нашего секс-символа, доктора. Значит, он ревнует к О'Рурку.

– О'Рурк – не секс-символ. – На самом деле я так не думала. – Он добрый, умный, ответственный, серьезный, упорный, смелый человек. Он любит командовать, но никогда не переступает черту. И ты знаешь, что он должен поехать со мной.

– Знаю, знаю. Нужный человек. Кто-то должен пришивать оторванные руки, ноги. Я этого не умею. К тому же надо оставить кого-то в лагере за старшего, но не доктора. Бетти тоже нельзя поехать – она доктор, но не мужчина. Безумие какое-то.

Похоже, Монтега занесло. Он уже совсем не соображал, что говорит.

– Ты прав. Поэтому О'Рурк должен поехать.

– Донжуан долбаный.

– Не будь идиотом. Между мной и О'Рурком ничего нет, и он не донжуан. К тому же не тебе клеветать на него – учитывая твои грязные любовные делишки.

Он захихикал.

– Это другое.

– То же самое.

– По-моему, лучше мне поехать вместо тебя.

Я не помню, чтобы Генри раньше так напивался. Я и забыла, что он совсем еще мальчишка. Он был напуган. Может, он боялся оставаться в лагере за главного?

– Я уезжаю всего на четыре дня. С тобой все будет в порядке. Вот увидишь, скоро все будет позади. Ты прекрасно знаешь, что делать.

Вдруг он плюхнулся на кровать, обнял меня за шею и уткнулся Головой в плечо, как маленький ребенок.

– Я боюсь, Рози. Все рушится. Не хочу, чтобы ты подорвалась на мине. Не хочу, чтобы все полетело к чертям, чтобы повсюду валялись мертвяки и умирающие с голоду.

Куда делся прежний Генри – храбрец и задира? Но таким он мне нравился больше. Я погладила его по голове и стала успокаивать, как ребенка.

Сорок минут назад мы пересекли границу между Намбулой и Кефти. О'Рурк нервничал – обычно он вел машину, придерживая руль снизу и выставив локоть в окно, а сейчас крепко вцепился в руль, повернув его влево. Я изучала его колени, которые чуть касались моих. Он был в джинсах, я – в хлопковых брюках. Это отвлекало меня от происходящего. Мы следовали за грузовиком Освободительного фронта на расстоянии двухсот ярдов, точно по отпечаткам колес. В грузовике сидели трое повстанцев и Мухаммед – он настоял на том, чтобы ехать с ними до опасной зоны. С нами в “тойоте” ехали двое солдат – на заднем сиденье. Мы планировали добраться до опасной зоны и дождаться темноты. Потом Мухаммед пересел бы к нам, и мы отправились бы дальше с притушенными фарами. Сейчас было три часа дня, солнце палило вовсю.

Дорога пошла в гору. Мы выехали из пустыни, по обе стороны дороги появились кусты и деревья. Повеяло прохладой и свежестью, в воздухе ощущалась сырость. Грузовик исчез за поворотом. И тут послышался глухой взрыв. О'Рурк резко затормозил.

Над деревьями клубился черный дым. Двое солдат позади закричали, выпрыгнули из джипа и бросились в кусты слева от нас.

Я потянулась к дверной ручке.

– Оставайся в машине, – тихо произнес О'Рурк.

– Вдруг это засада? Мы должны выйти. – Я тоже говорила шепотом.

– Подожди.

– Мы должны догнать их, там Мухаммед...

– Подожди.

И тут раздался второй взрыв. Воздух перед нами стал плавиться, как над раскаленным асфальтом. Мы ждали, застыв в напряжении. Казалось невероятным, что все произошло так быстро.

– О'кей, – спустя какое-то время произнес О'Рурк. Он завел мотор. Мы медленно ехали по следу грузовика, ожидая увидеть за поворотом нечто ужасное.

– Господи Иисусе!

Кабину отнесло футов на пятьдесят от кузова. Слева на обочине валялась оторванная нога. Кузов грузовика перевернулся, сбоку зияла дыра. Из нее торчала джеллаба Мухаммеда, забрызганная кровью. Одна нога безжизненно свисала; из другой, оторванной ниже колена, хлестала кровь. О'Рурк схватил сумку и выскочил из машины. Я открыла дверцу со своей стороны.

– Выйди с этой стороны и следуй за мной.

Я сделала как он сказал. Мы приблизились к Мухаммеду. Он был в сознании, но говорил бессвязно.

О'Рурк затянул жгут над коленом Мухаммеда. Обрубок все еще истекал красной артериальной кровью. Я отвернулась, меня вырвало. В глазах потемнело. На минуту мне показалось, что я упаду в обморок.

– Присядь. Не смотри.

– Я пойду проверю кабину, – сказала я и направилась вверх по дороге мимо грузовика.

– Подожди, – сказал О'Рурк. Я не останавливалась. Мне казалось, я веду себя нормально. Он прикоснулся к моей руке. Развернул меня к себе лицом и схватил за плечи. Он очень спокойно смотрел на меня. – Подожди, – сказал он. – Стой здесь. Две минуты. Стой и следи за мной.

Он вернулся к грузовику, достал что-то из сумки и сделал Мухаммеду укол. Мухаммед лежал на скамейке в грузовике; нижняя часть его тела свисала из пробоины в кузове. О'Рурк поднял то, что осталось от его ног, и положил его на сиденье. По рубашке О'Рурка расползалось темное пятно пота. Его руки были по локоть в крови. Он вытер ладони о джинсы и взглянул на меня.

– Всё в порядке. – Он энергично улыбнулся, как будто мы участвовали в конкурсе на выживание и пока были впереди всех. Потом подошел ко мне, обнял за плечи и повел к кабине. – Так. Не смотри, пока я сам не узнаю, что там.

Колеса отлетели, и кабина держалась на нишах. О'Рурк открыл дверь и забрался внутрь. Я заглянула ему через плечо и увидела водителя – его голова разбилась в лепешку о приборную доску. Он истекал кровью и какой-то прозрачной жидкостью. Кровь быстро сворачивалась. Старшего солдата будто переломили пополам. Я снова отвела взгляд.

– Оба мертвы, – произнес О'Рурк, выходя из кабины. – Где третий?

Мы нашли его в кустах неподалеку. В животе у него торчал кусок металлической обшивки кузова. Я помогала О'Рурку, приносила необходимые инструменты из медицинской сумки. Темнело. Мы перетащили солдата к грузовику – я держала его за ноги. Железяку О'Рурк не тронул. Кровавое пятно расползалось по одежде, как чернильная клякса, темнея по краям. Мы подняли солдата в кузов: я поддерживала его за ноги, а О'Рурк залез наверх. Потом вслед за ним забралась и я. Мы положили солдата на скамейку напротив Мухаммеда. О'Рурк накрыл его одеялом. Он все еще был без сознания. О'Рурк вколол ему обезболивающее.

Я села на скамью рядом с Мухаммедом. Положила его голову к себе на колени и провела рукой по волосам. Он весь горел и тяжело дышал. Хорошо, что он пока не понимает, что с ним случилось.

– Думаешь, с ним будет все в порядке? – спросила я.

– Возможно, – прошептал О'Рурк.

И тут до меня дошло: я была инициатором этой поездки, и, значит, я во всем виновата. Я виновата в том, что Мухаммед потерял ногу. Все завертелось перед глазами. Целую вечность спустя я услышала голос О'Рурка: “Теперь всё хорошо, хорошо”. Я лежала под одеялом, было темно. О'Рурк стоял передо мной на коленях – я видела его лицо в свете карманного фонаря. Тут я вспомнила, что случилось. О'Рурк протянул мне воды.

– Мы должны отвезти Мухаммеда обратно в Сафилу, – сказала я. – Ему можно двигаться?

– Шшш. Успокойся.

– Думаешь, нам надо вернуться в лагерь?

– Мне кажется, мы всего в нескольких милях от Ади-Вари. Думаю, надо отвезти его туда. Будем надеяться, что там есть больница; если нет, возьмем подкрепление и вернемся в Сафилу.

– Поедем на машине?

– Нет.

– Значит, подождем до рассвета и пойдем пешком?

– Да, наверное. Мухаммеда понесем.

– А солдат?

– Он не доживет до утра. Если вынуть кусок металла из живота, он умрет сейчас. Если оставить все как есть – умрет завтра утром.

В грузовике стоял тошнотворный металлический запах крови. Курить было нельзя – по полу был разлит керосин. Мы вылезли из кузова и закурили. Можно было бы развести огонь и сделать чаю, но риск был слишком велик – нас могли заметить с воздуха. Так что мы поели хлеба и выпили немного воды. Снова забрались в грузовик, сели на скамью рядом с Мухаммедом и завернулись в одеяла. В “тойоте” было бы намного удобнее, но мы не хотели передвигать раненых. Мухаммед лежал тихо, но солдат бредил и часто вскрикивал.

Мы изучили карту – до Ади-Вари было всего четыре мили. О'Рурк предложил мне снотворное, но мне хотелось быть начеку. Но, наверное, он все-таки подсыпал что-то мне в воду, потому что я моментально отключилась и проснулась только утром. Но помню, как перед сном я прислонилась к нему, как он обнял меня – крепко, даже слишком крепко. Меня переполняли смешанные чувства – волнение, шок, чувство вины и ужас. Но в то же время я ощущала странное ликование – оттого, что осталась в живых.

Глава 14

Меня разбудил серый свет, проникавший сквозь брезент. Когда случается несчастье, самое страшное – момент после пробуждения. Голова после сна чистая, но стоит открыть глаза – и тут же вспоминаешь.

Мухаммед и солдат впали в кому. О'Рурка нигде не было. Я вылезла из грузовика и пошла в туалет – в кусты. У меня началась паранойя. Мне казалось, что это я во всем виновата, что я – ужасный человек.

Я вернулась к грузовику. О'Рурк стоял и потирал затылок. С одной стороны его волосы торчали, как утиный хвостик. Лицо покрылось щетиной. Но он надел чистую рубашку и был похож на цивилизованного человека. Своим видом он внушал мне, что контролирует ситуацию.

Я приблизилась к нему. Он обнял меня и начал баюкать.

– Ты в порядке, боец?

Я промолчала. Он отвел меня в “тойоту”, посадил в кабину и стал разговаривать со мной. В то утро он обращался со мной очень ласково. Думаю, с несчастьем тяжелее всего совладать, когда чувствуешь вину или стыд. Невозможно вообразить себя героем. Представляю, какие муки испытывают люди, ставшие причиной несчастного случая. Но из самой жуткой ситуации можно выйти целым и невредимым, если убедить себя, что ты ни в чем не виноват. Мне повезло, что со мной был О'Рурк. Он напомнил мне, что каждый из нас сам решил ехать. Мы взвесили все за и против и пришли к выводу, что цель оправдывает средства. Все понимают, что чудовищные несчастья подстерегают нас на каждом шагу, но когда что-то подобное случается с нами или нашими близкими, нельзя терять веру в мир и в себя. Мир не изменился, не стал хуже или лучше. Просто мы начали лучше понимать законы жизни.

– Я не смогу взглянуть Мухаммеду в лицо, – сказала я.

– Нет, сможешь, – ответил О'Рурк. – Вот увидишь. Он сильнее нас с тобой. Он не придаст этому такого значения.

Как потом оказалось, О'Рурк был прав. В Африке потерять ногу – не такая трагедия, как на Западе. Мой знакомый врач-протезист из Красного Креста рассказывал, как его пациенты в швейцарской клинике примеряли тысячи протезов, прежде чем находили тот, который был бы незаметен под брюками. Зато его пациенты в Кефти прикрепляли первую попавшуюся деревянную ногу, и больше он их не видел. Главное, чтобы нога была, – значит, можно продолжать жить дальше. И они не заботились о том, чтобы скрыть недостаток. Может, дело в войне – на мину можно было наткнуться на каждом шагу. Но мне казалось, что африканцы ценят внутренний мир человека гораздо больше, чем мы.

Забравшись в кузов грузовика, я увидела, что Мухаммед очнулся и сел. Я была в шоке: впервые после взрыва я увидела его при дневном свете, в грязной джеллабе, посеревшей от дыма, покрытой засохшими сгустками крови.

– Рози. – Он протянул руку. – Я стал инвалидом войны. Теперь ты будешь любить меня еще сильнее?

Я взяла его за руку, но не смогла произнести ни слова.

– Не расстраивайся. Прошу тебя. Ты должна радоваться, что я жив. Видишь, я жив, я с тобой, хоть у меня и нет ноги.

– Заткнись. Тихо.

Я подумала: какой же О'Рурк грубиян – испортить такой момент! Но тут услышала самолет – отдаленный гул с востока. Уже через несколько секунд гул перерос в оглушительный рев – такое впечатление, будто самолет находился в грузовике рядом с нами. Я застыла на месте. Сейчас случится ужасное, подумала я, сейчас начнется бомбардировка и мы все умрем. Солдат очнулся, вздрогнул и закричал от боли. О'Рурк наклонился и зажал ему рот. Мухаммед сидел, закрыв глаза и сложив руки на животе. Мы ждали, что вот-вот раздастся взрыв. Но шум начал стихать – похоже, самолет пролетел мимо. Наконец наступила тишина.

– Я думал, им не разрешено подлетать так близко к границе, – произнес О'Рурк удивительно спокойным голосом.

– Теперь они знают, что мы здесь, – сказал Мухаммед.

– Мы должны двигаться вперед, – сказал О'Рурк.

– Но как... как же солдат? – спросила я. Он лежал тихо, но глаза сверкали, как у безумного. Он был в шоке.

– Оставь его, оставь – он умрет, – сказал Мухаммед.

Солдат не понимал по-английски, но его зрачки расширились от ужаса.

– Мы не можем оставить его в таком состоянии – это бесчеловечно, – сказал О'Рурк.

– Вы не понимаете. Мы в Африке, здесь идет война. Он солдат, – ответил Мухаммед.

– Но он мучается от боли, – сказала я.

– Вы можете прекратить его мучения, – ответил Мухаммед.

О'Рурк промолчал. Очевидно, у него были лекарства.

– Вы не можете убить его, – сказала я.

– Мы просто ускорим естественный процесс, – возразил Мухаммед.

– Подождем, – сказал О'Рурк.

– Доктор, если бы вы не вмешались, этот человек был бы уже мертв. Вы в самом сердце Африки, здесь вы не можете применять западные стандарты медицины.

– Если бы я этого не сделал, вы были бы мертвы.

– Это не имеет отношения к нашему спору.

– Как вы можете так говорить? – О'Рурк рассердился. – В ваших рассуждениях нет никакой логики.

– Позвольте не согласиться.

– Пошел ты, Мухаммед! – закричал О'Рурк. – Ты подстраиваешься под ситуацию. Это глупо.

– Мы говорим о жизни этого человека. Я предлагаю выход из положения. То, что случилось со мной, не имеет к нему никакого отношения, так же, как и любое другое увечье.

– Ты рассуждаешь нелогично.

– Разве логика не меняется в зависимости от обстоятельств?

– Ради бога! – взорвалась я. – Вы ходите кругами. Давайте решим что-нибудь.

Мы решили перенести Мухаммеда чуть вперед, а потом вернуться за солдатом. Перед нашим уходом О'Рурк дал ему снотворное. Мы взяли Мухаммеда под руки и так попытались двигаться. Но ничего не получилось – здоровая нога с трудом выдерживала вес тела. О'Рурк принес носилки, мы уложили Мухаммеда и понесли его. Он был на удивление легким.

Мы вошли в лес. Вокруг росли низкие, сучковатые деревья. Ветви пропускали мягкий свет солнца и образовывали причудливый рисунок на траве. Все происходило как во сне. Я не могла поверить, что идет война. Примерно через полмили мы заметили большое дерево с круглой кроной, похожее на шелковицу. Мы положили Мухаммеда в тень, оставив ему немного воды, и направились обратно.

Возвращаться к машинам было совершенно неразумно. Это было опаснее, чем все наши предыдущие затеи. Мне было очень, очень страшно. Всю дорогу я молчала. Когда мы уже прошли половину пути, снова послышался гул самолета. Мы вытянулись на траве в тени кустарника. Шум становился все ближе, и вот пронеслись два самолета – совсем низко, прямо над нашими головами. Земля под нами вибрировала и дрожала от шума. Я схватила О'Рурка за плечо, вцепившись в него ногтями. Серое брюхо самолета заслонило небо над моей головой. Раздался взрыв, и мы зарылись лицом в траву. Мир вокруг раскололся на части, затрясся, задрожал, завертелся.

* * *

Мы были живы. Мы лежали на земле. Зато от нашей “тойоты” и грузовика осталась лишь груда металлических щепок, заполнивших кратер примерно в пятидесяти ярдах от нас. Странно, но мне в голову лезли эгоистичные мысли. Я могла думать только о том, что теперь у меня будут неприятности: я взяла “тойоту”, принадлежавшую агентству, поехала в Кефти, и ее разорвало на кусочки.

– Ну вот, наша маленькая моральная дилемма решена, – пошутил О'Рурк.

От солдата ничего не осталось. Мы поискали тело, но ничего не обнаружили. Оказалось, что рано утром О'Рурк похоронил двух солдат в неглубоких могилах на окраине леса. Могилы были целы.

Когда Мухаммед увидел, что мы невредимы, он улыбнулся так радостно, что, казалось, его лицо вот-вот треснет. Никогда еще я не видела его таким счастливым. Он обнял нас и вытер слезу.

– Думаю, теперь Аллах показал вам, что к чему, – сказал Мухаммед.

– Что?

– Все-таки логика была на моей стороне.

У нас не было припасов, только вода, сумка О'Рурка и кусок сыру. Было девять часов. Надо было двигаться вперед, пока не поднялось солнце. Но мне казалось, что мы не должны уходить просто так. Надо было почтить память солдат. Мухаммед и О'Рурк посчитали меня ненормальной, но я заставила их помолиться вместе со мной. Я с трудом вспомнила слова молитвы: “Господи, отпусти рабов своих с миром”.

Мы шли пешком, пока впереди не показались горы Кефти – иссиня-черные, угрюмо нависшие над ущельем. Ласковое солнце освещало зеленую поляну, щебетали птицы – как будто мы в воскресный день отправились на неспешную прогулку. Меня вдруг переполнило ощущение безграничной свободы, точно я оторвалась от земли и сейчас воспарю в воздух. Думаю, другие чувствовали то же самое.

Внезапно О'Рурк затрясся от смеха.

– Твой обряд, Рози, – сказал он. – “Господи, отпусти рабов своих с миром”. Это неправильно. Они же только отправляются к Господу. Значит, должно быть: “Господи, прими рабов своих”.

Мне вдруг показалось, что это самые нелепые слова, которые я только слышала в жизни. Мы с Мухаммедом тоже начали истерично смеяться и повторять: “Господи, прими рабов своих”. Носилки пришлось опустить. Мы просто падали от смеха, хватаясь за животы и сгибаясь пополам. И тут в ста ярдах раздалась пулеметная очередь.

Это были солдаты Освободительного фронта из Ади-Вари. Они искали нас. Их было восемь человек. Солдаты вывели нас на надежную тропу и понесли Мухаммеда на носилках. Дорога резко пошла в гору – мы прошли две мили и вернулись на главную трассу, по которой ехали через границу. Тропа заворачивала и огибала холм. Впервые мы смогли разглядеть ландшафт: темная холмистая местность, разорванная на две части глубоким красным ущельем; позади нависают горы, покрытые лесом. На краю ущелья сгрудилось несколько домишек – поселок Ади-Вари. Жестяные крыши яркими, слепящими бликами отражали солнце.

Нас ждал грузовик, который сразу же направился в больницу. Больница Ади-Вари – квадратная постройка, окруженная большим зеленым двором, – была намного чище и опрятнее, чем госпитали Намбулы. Жители Кефти вообще были более организованны, многие получили хорошее образование. О'Рурк разговаривал с местными врачами. Убедившись, что с Мухаммедом все будет в порядке, я сказала О'Рурку, что хочу поговорить с людьми из Освободительного фронта насчет саранчи. О'Рурк предложил мне немного отдохнуть, но я отказалась. Я была рада, что он отпустил меня и не стал со мной возиться.

Я уже собралась уходить, но тут подошла медсестра и сказала, что Мухаммед хочет поговорить со мной. Он был в палате один; лежал на спине, запрокинув голову. В стене виднелись пулевые отверстия и квадратная дыра, наполовину обнажавшая железный решетчатый каркас.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – загадочно произнес он.

Я опустилась на кровать.

– Есть одна женщина, – прошептал он. – Ее зовут Худа Летей. Запомнишь? Худа Летей. – Его лихорадило. – Я хотел попросить... может, ты...

– Что? – поторопила его я.

– Расспроси о ней. Найди ее, когда будешь в горах.

– Конечно. Кто такая Худа?

– Эта женщина... – Да?

Он закрыл глаза.

– Не беспокойся, я найду ее.

– Ее зовут Худа Летей. Она доктор экономических наук.

– Как мне ее найти?

– Думаю, она может быть среди беженцев, в горах. Я хотел сам ее отыскать.

– Не волнуйся. Я расспрошу о ней.

– Она была моей студенткой в университете Эзареба.

– Почему ты хочешь, чтобы я нашла ее? Он отвернулся, будто ему стало стыдно.

– Я собирался на ней жениться. Собирался жениться. Я знала: Мухаммед всегда держит слово.

– Что случилось?

– Ее родители были против. Они нашли ей богатого жениха. Она не осмелилась пойти наперекор их воле.

– Как мне найти ее?

– Она очень красивая.

– А поконкретнее?

– Летей – ее девичья фамилия. После замужества она взяла фамилию Имлахи. Я только хочу убедиться, что она в безопасности. Она родом из Эзареба. У нее длинные темные волосы, необычайно блестящие, и она постоянно смеется. Если ты найдешь ее и окажется, что она больна... или осталась одна... может быть, ты согласишься...

– Я привезу ее, – сказала я. У Мухаммеда, как и у всех нас, была мечта.

– Спасибо.

Мухаммед был не похож на самого себя. Его дух был сломлен. Он должен был помнить, кто он такой, иначе его охватит отчаяние.

– Хочешь, я передам ей стихотворение? – спросила я.

В его глазах зажегся живой огонек.

– Посмотришь направо – саранча, посмотришь налево – саранча, – начала я. Это была наша любимая игра.

– Как-то вечером прошелся я по Бристол-стрит, – Мухаммед повеселел. – Толпы людей на улице кишели, как...

– ...саранча, – закончила я. Он улыбнулся. – Ты сравнишься лишь с...

– ...саранчой. Ты невинна, как...

– ...саранча. Одиноко я брожу, словно...

– ...саранча.

Он засмеялся – глухо, с горечью, – но все же засмеялся.

– Октябрь – самый жестокий месяц, – начал он. – Саранча размножается...

– ...оставляя за собой мертвую землю, – закончила я. Это было уже не смешно. Я крепко сжала его руку, вышла из палаты и направилась в штаб Народного освободительного фронта Кефти.

* * *

Я сидела напротив регионального военного командира. Ему было не больше двадцати шести лет. Он специально приехал в город, чтобы встретиться с нами. Мы находились в вытянутой узкой комнате, совершенно пустой, если не считать стола, за которым сидели мы с командиром, книжной полки, полной потрепанных тоненьких брошюрок, и еще одного стола в другом конце комнаты. Кроме нас здесь было еще шестеро солдат: двое стояли за спиной командира, остальные расположились вокруг стола. Мне было немного не по себе в одной комнате с кучей огромных мужиков в военной форме – я вдруг почувствовала себя физически уязвимой. У командира было узкое, умное лицо и борода. Своей обходительной манерой общения он напомнил мне Мухаммеда.

Командир долго извинялся за взрыв и налет с воздуха. Он подчеркнул, что разминирование было проведено самым тщательным образом, что в течение шести месяцев на отрезке между Намбулой и горной дорогой не произошло ни одного взрыва, – нам просто не повезло. Истребители Абути, должно быть, заметили дым, – как правило, они никогда не пролетают над приграничным регионом. Он всё знал о нашей миссии и, похоже, был очень заинтересован в ее успехе.

Я объяснила, что мы не можем рисковать и ехать дальше, но командир обещал пустить вперед две машины, предоставить грузовик и вооруженный эскорт. Передвигаться будем только ночью. Маршрут, на котором мы наткнулись на мину, использовался редко; по другой дороге постоянно ходили машины. Эпицентр нашествия саранчи находился всего в четырех часах езды. Стоило проехать чуть дальше – в Тессалай, – и можно было увидеть беженцев, спускающихся с гор. Весь путь занял бы одну ночь. Цель нашей миссии была так близко – учитывая, через что нам пришлось пройти. Я ответила, что мне нужно вернуться в больницу и посоветоваться с О'Рурком. Командир извинился и вышел из комнаты.

Когда он ушел, я поняла, что должна довести дело до конца, даже если О'Рурк будет против. Бессмысленно возвращаться обратно, так ничего и не добившись, только нажив себе неприятности. Командир вернулся и привел женщину-солдата. Ее звали Белай Абрехет. Она должна была стать моим проводником в Ади-Вари. У нее был усталый вид, на лице ни тени улыбки.

Я навела справки о маршруте. Хотелось знать, чем мы рискуем. Мосты через ущелье были разрушены, так что придется ехать на север до перевала, спускаться в ущелье, подниматься с другой стороны и двигаться дальше на север по устью пересохшей реки, где и откладывали яйца самки саранчи. Потом, если захотим ехать дальше, мы можем повернуть на восток и подняться в горы. Я расспросила командира о размерах нашествия и ущерба урожаю и об эпидемии холеры, но он сказал, что нужно поговорить с людьми из Ассоциации содействия Кеф-ти. Я предложила сразу поехать туда и решила, что вернусь в больницу после того, как поговорю с представителями АСК, и в четыре-пять часов мы снова встретимся в штабе. Часы показывали два.

На улице стояла жара, но не такая, как в Намбуле: солнце так же обжигало кожу, но в воздухе чувствовалась прохлада, и в тени было холодно. Городок Ади-Вари располагался на склоне холма, спускающегося к краю ущелья. Вниз вела широкая каменистая тропа – это была главная улица, вдоль которой громоздились постройки из грубого камня и бетона с жестяными крышами. Дорога кишела людьми, собаками, козами. Солдаты слонялись по улице, сбившись в небольшие группки. В отличие от Намбулы здесь никто не носил джеллабу. Жители были одеты в дешевую европейскую одежду или накидки темных цветов. В Ади-Вари не было военного гарнизона – он служил бы слишком заметной целью для бомбардировок. Жители Кефти хранили оружие под землей. Там же находились и больницы.

Мы спустились по холму и остановились у какого-то строения, стены которого почернели от копоти; посередине горел огонь. Мужчина, стоявший у входа, наклонился к очагу и вынул четыре подгоревших кружочка хлеба. Я давно ничего не ела, и теплый, мягкий хлеб пришелся как раз кстати и успокоил желудок. Я почувствовала себя очень хорошо – даже лучше, чем обычно. Мои силы были на подъеме. Думаю, это была защитная реакция после шока.

По дороге в штаб АСК Белай немного развеялась. Я предложила ей кусочек хлеба, и она рассмеялась. Ей было двадцать четыре. Она немного говорила по-английски. Белай поднесла руку к моему лицу, потрогала мои сережки и попросила подарить их ей. Я уже к этому привыкла, сняла серьги и протянула ей. Я спросила, принимала ли она участие в сражениях, и она ответила: “Немножко”, потом отвернулась и уставилась в одну точку, будто не хотела говорить об этом. Мимо проходили солдаты, они приветствовали ее, как школьные друзья.

Я представляла себе войну совсем по-другому. Когда я еще жила в Лондоне, мне казалось, что бои идут не прекращаясь, как в окопах Первой мировой. Я думала, что стоит оказаться в зоне военных действий, и тут же попадешь под обстрел. Но я ошибалась. Просто в новостях обычно показывают только стрельбу. Здесь жизнь шла своим чередом – если не считать нескольких опасных точек. Этих мест старались избегать, знали, чего нельзя делать, – как в детстве, когда взрослые запрещают играть на проезжей части. Конечно, иногда случалось непредвиденное и люди погибали – взрывы раздавались словно ниоткуда. Но в остальное время все продолжали жить обычной жизнью, ходили за хлебом.

Мы спустились по главной улице к обрыву. Я увидела остатки разрушенного истребителями моста – толстую бетонную колонну, вмонтированную в скалу, из которой торчал клубок ржавеющих металлических скоб. Утес не обрывался резко вниз – в ущелье глубиной двести ярдов, виляя меж красных скал, вела узкая дорожка. Река вилась пенистой ленточкой меж берегов, покрытых галькой или поросших травой. У меня промелькнула дикая мысль, что это отличное местечко для пикника.

Мы повернули налево и пошли вдоль обрыва, потом вернулись на склон и вошли в поселение. Я заметила вывеску АСК и несколько “лендроверов”, припаркованных у ворот. В штабе на стенах висели картины художников Кефти – примитивные военные сцены. Я и раньше видела эти картины. В городской ратуше Сидры, которую японцы построили еще в шестидесятых, иногда проводились выставки африканского искусства.

Мне нужно было поговорить с Хагозом Волду, главой АСК в регионе Ади-Вари. Его имя я часто слышала в нашем лагере. Оказалось, он только что уехал в штаб НОФК. Мы вернулись туда, лишь чтобы узнать, что Хагоз уже уехал в штаб АСК на встречу с нами. Мы отправились обратно. Когда наконец удалось застать его, Хагоз оказал нам очень теплый прием.

– Мисс Рози, большая честь с вами познакомиться. Мы очень благодарны вам за вашу работу в Сафиле.

Хагоз был очень высокого роста. На нем были слишком короткие коричневые кримпленовые брюки и очень старая джинсовая рубашка с цветочками на манжетах и воротнике.

Он отвел меня в кабинет, где на столе была разложена большая карта Кефти. Горы окружали пустыню кольцом; снаружи раскинулась равнина, изрезанная паутиной рек. За ущельем Ади-Вари, где мы сейчас находились, высились горы в глубоких расселинах. Огромное овальное плато со всех сторон было окружено утесами.

Хагоз поставил на карту миниатюрные хижины разных размеров, похожие на домики из “Монополии”, чтобы показать плотность населения в разных частях равнины. Красные флажки обозначали зоны военных действий, зеленые – очаги размножения саранчи. Вся пустыня в центре карты была испещрена зелеными флажками; много их было и на равнине за пределами горной цепи. Скопления зеленых флажков вдоль берегов, у устьев рек, вниз по течению к равнине за ущельем. Я спросила, как ему удалось собрать информацию, – ведь у АСК не было возможности вести наблюдение с воздуха. Хагоз ответил, что карта составлена со слов очевидцев.

Тучи насекомых передвигались к западу от сердца пустыни, уничтожая урожаи на западных склонах. Жители начали миграцию вдоль границы.

Было трудно разобраться, можно ли верить его словам. В его интересах было ввергнуть меня в панику, чтобы я вернулась в Намбулу и объявила чрезвычайное положение. Я вспомнила, что говорил Гюнтер на вечеринке в посольстве. Но меня интересовали только те районы, которые связаны с Сафилой. Я должна была собственными глазами увидеть, что беженцы направляются к нашему лагерю. Тогда я точно буду знать, чего нам опасаться.

Прямо к востоку от Сафилы горный хребет был перерезан перевалом Тессалай. Именно здесь в середине восьмидесятых телевизионщики снимали самые душераздирающие сцены массового голода.

Хагоз пожаловался на нехватку средств борьбы с насекомыми. У жителей Кефти не было пестицидов, и даже если бы имелась возможность опылить урожай с воздуха, летать было слишком рискованно. В данный момент они пытались бороться с саранчой, разгоняя рои палками. Они рыли траншеи между полями и разводили в них костры. Очевидно, истребители Абути заметили с воздуха эти приготовления и разбомбили две деревни. Хагоз добивался амнистии, чтобы силы ООН получили разрешение распылить пестициды с воздуха. Слишком поздно, слишком поздно, подумала я. На это уйдет не меньше трех месяцев.

Хагоз собирался послать с нами в горы представителя АСК и предупредить жителей деревень, мимо которых мы будем проезжать. Он обещал съездить в штаб НОФК и обсудить маршрут.

Мы с Белай вернулись в больницу. Мне сказали, что Мухаммед уснул, а О'Рурк отправился на мои поиски. Сегодня все шло наперекосяк. Я оставила записку, в которой говорилось, что мы будем ждать в штабе НОФК от четырех до пяти часов, и отправилась за покупками.

Купила хлеб, помидоры, грейпфруты и сыр в жестяных банках. Небо посерело и покрылось облаками. Подул холодный ветер, я поежилась. Решила купить несколько одеял. Белай пошла навестить родственницу. У штаба НОФК стоял О'Рурк и несколько солдат. Они заглядывали под кузов грузовика – проверяли, все ли исправно.

– Думаете, можно достать другой грузовик? – спросил О'Рурк у одного из солдат, когда мы подошли ближе.

– Думаю, это можно устроить.

– Сколько понадобится времени?

– В Гофе можно найти хороший грузовик.

– Нет. Не в Гофе. Я не хочу ехать в этом грузовике. Задняя ось раздолбана. В Ади-Вари есть еще машины?

– Возможно.

О'Рурк заметил меня и кивнул. Его терпение было на пределе. Солдаты горячо обсуждали что-то на кефти. Они наклонились и разглядывали заднюю ось. Мы отошли в сторону, чтобы нас не подслушивали.

– Я искала тебя в больнице, – сказала я. – Ты хочешь продолжить путь? Мне сказали, что дорога к месту размножения насекомых займет всего четыре часа. Тебе необязательно ехать, если не хочешь...

– Нет-нет, я поеду. Я говорил с ними. Вроде всё в порядке, но я не верю, что потребуется всего четыре часа. Послушай, ты здорова? – Он дотронулся до моей руки и потер ее ладонью. – Ты замерзла. Вот, возьми. – О'Рурк снял свитер.

– А ты?

– Мне не холодно.

– Но...

– Надевай, ты вся дрожишь.

Я натянула мягкий серый шерстяной свитер. Свитер пропитался его запахом. Мне очень нравился этот запах.

– Что с грузовиком?

– Груда металлолома. Встанет через пять миль. Придется ждать другого.

С Мухаммедом было все в порядке. Днем О'Рурк провел операцию на ноге. Удалось сохранить колено. В какой-то момент я подумала: боже, мы сошли с ума. Разве можно продолжать эту безумную затею? Что со мной будет?

К тому времени как пригнали второй грузовик, уже стемнело. О'Рурк тщательно осмотрел его с фонариком, заставил солдат поменять шину и положил в кузов запасное колесо. Он великолепно держался.

* * *

Разумеется, за четыре часа мы до места не добрались. Мы тащились со скоростью улитки, с притушенными фарами – можно было различить лишь тусклый отсвет на земле и два красных огонька грузовика, двигавшегося перед нами. Было очень холодно. Мы с О'Рурком сидели в кабине третьего грузовика. Меня зажали в середине, между водителем и О'Рурком. Мы завернулись в одеяла. Я пыталась уснуть, откинувшись на спинку сиденья. О'Рурк сказал: “Можешь прислониться ко мне”. Положила голову ему на плечо, но так было неудобно. Тогда он выпрямился и обнял меня. Я заснула.

Очнулась я на переправе через ущелье. Дорога петляла под немыслимым углом, мотор пыхтел. На дне ущелья мы остановились и вышли. Луна спряталась за облаками. Было холодно и промозгло; со всех сторон нависали огромные утесы. Справа шумела река – мелкая, как ручей. У меня сильно затекли ноги, я с трудом могла пошевелиться. Все тело ныло. Шея болела, во рту как будто кошки нагадили. Я вернулась в кабину, съела кусок хлеба и грейпфрут и выпила воды. Меня трясло от холода. Колонна снова тронулась в путь. Мы пересекли реку и поднялись вверх по ущелью. Когда выехали на ровную дорогу, я снова задремала.

В четыре утра мы оказались у пересохшего устья реки. Именно здесь было самое большое скопление зеленых флажков. Темно было – хоть глаз выколи. Мы остановились и стали ждать. Я приготовила фотоаппарат.

Темнота рассеивалась. На горизонте появилась полоска серого цвета. Мы стояли у обрыва, впереди текла неглубокая река, позади, примерно в полумиле, футов на пятьдесят возвышался широкий откос.

Постепенно из темноты стали проявляться тусклые контуры предметов. Я вгляделась прямо перед собой и вздрогнула от ужаса: пересохшее русло реки двигалось гигантскими волнами. Насекомые живым ковром покрывали землю на полмили вперед. Это напомнило мне сцену из фильма ужасов – блестящие спинки насекомых в лучах восходящего солнца.

Горизонт озарился оранжевым светом, и долина расцвела красками. Как только первые лучи солнца коснулись страшного живого ковра, рой саранчи взметнулся в воздух и заплясал на свету, как сноп огненных искр.

Глава 15

Мы проехали вдоль откоса в обе стороны, наблюдая насекомых с высоты. Живой ковер простирался на пять километров вперед. Мы даже спустились вниз, в гущу саранчи, и самое отвратительное – насекомые никак не отреагировали. Они оставались недвижны, остервенело вцепившись в землю, даже если мы давили их ногами. Со стороны мы, наверное, напоминали пришельцев, прилетевших с секретной миссией на другую планету. Время от времени, лишь только солнце поднялось чуть выше, рои насекомых взлетали в воздух безо всякой причины. Человек из АСК взял одну из тварей и показал нам ее крылья. Они полностью сформировались.

Меня беспокоило, будет ли то, что мы видели, веской уликой. Нашего описания и странных изображений на фотографиях может быть недостаточно. Кишащие насекомые – не самый удачный объект для фотографирования. Мы посадили нескольких тварей в полиэтиленовый пакет, чтобы взять их с собой. Я также решила снять письменные показания под присягой. В идеале показания должны были давать незаинтересованные стороны. Но проблема была в том, что незаинтересованных сторон тут не было.

Солдаты нервничали из-за возможных налетов с воздуха, поэтому мы проехали пять километров на запад, в сторону деревни, где было подземное укрытие. Это была довольно большая деревня: в маленькой долине под нами стояло около двухсот хижин; на поле росли сухие желтые стебли. Люди начали собирать урожай, хотя зерно еще не созрело, – ведь как только саранча сможет летать, ветер отнесет рой насекомых именно в этом направлении.

В деревне кипела бурная деятельность. Все жители вышли в поле. Их спины ритмично сгибались и разгибались и издалека напоминали извивающихся червяков. На каждом поле зерно убирали бороздками, а потом рыли глубокие траншеи и наполняли их соломой, чтобы в случае нашествия насекомых разжечь огонь и защитить урожай. По мере приближения к деревне слышалась веселая болтовня, рев животных, визг детей, крик петуха. Страшно было подумать, что эта безмятежность может быть нарушена в любую минуту. Два часа, маленький самолет и немного пестицидов – и все проблемы были бы решены.

Мы сидели в помещении НОФК, пили чай. И вдруг солнце закрыла туча. Сразу же раздался крик, протяжный стон, который в Кефти знаменует смерть близкого. Это была саранча. Мы вышли за ограду и увидели огромное облако, нависшее над полем.

Поселяне побежали на поле. Мы последовали за ними и попали в самую гущу саранчи. Насекомые проносились мимо, ударяя крыльями по лицу и незащищенным частям тела, будто во все стороны летели деревянные щепки. Из траншеи вверх поднималось пламя, и повалил густой дым – кто-то бросил в костер отсыревшую солому. Стало темно, почти как ночью. Я на время забыла о том, что надо фотографировать, натянула свою голубую шаль на голову и побежала в поле. Селяне молотили воздух палками, к концам которых были привязаны пучки прутьев. Кто-то сунул палку мне в руки. Я застыла, не в силах сдвинуться с места. На каждом узком желтом листе и на колоске кишело по семь-восемь насекомых. Я видела, как один лист просто исчез, и насекомые упали на землю, но тут же взметнулись вверх. Я начала колотить по стеблю, но саранча будто прилипла и не двигалась с места. Вокруг стоял оглушительный рев. Прямо напротив сквозь дым, языки пламени и темноту я увидела худую старуху, которая колотила по колосьям. Коричневая ткань, обернутая вокруг ее тела, соскользнула, и обвислые груди тряслись в такт ударам. Она выпустила палку из рук, подняла руку и сжала ослабевшие пальцы в кулак. Ноги ее подкосились, будто в реверансе, и она рухнула ниц, уткнувшись лицом в землю.

Через четыре часа урожай был уничтожен. Селяне кричали от горя, выли, рвали на себе волосы, вздымая руки к небу, и падали на землю, – всё было как в кино, сцена публичного оплакивания. И я понимала, почему они убиваются. Полуденное солнце палило белым светом, выжигая сухую землю, мерцая предательским миражом на горизонте. Следующего урожая ждать придется шесть месяцев. Деревня осталась без еды.

Мы, работники благотворительных организаций, были не в силах помочь. Мы двигались по иссушенной земле и молча наблюдали, как целая нация остается без пропитания. Что можно было сделать? Некоторые жители получили ожоги и тепловые удары, и О'Рурк помог им. Я делала снимки, чувствуя себя вуайеристом-извращенцем. Мы могли лишь предупредить их, что в Сафиле продовольствия на всех не хватит.

Поспав в подземном укрытии, с наступлением темноты мы двинулись в путь. Теперь я ненавидела темноту. У подножия холма тропа резко пошла вверх. Нас окружали высокие горные вершины. Воздух становился все чище. Мы долго поднимались, пока не оказались на вершине, и начали спускаться в узкую долину. Скалы располагались под прямым углом к тропе. Истребители Абути не рискнули бы летать здесь в темноте, особенно безлунной ночью.

Внезапно наш водитель поднял руку и театрально произнес: “Тессалай”.

Это была самая высокая гора, которую мне доводилось видеть. Расщелина в горном хребте вела к перевалу Тессалай – коридору сквозь самый высокий участок западного нагорья длиной в четыре мили. В конце скалистый проход замыкала невысокая горная цепь, формировавшая расселину в хребте. Тропинка змеилась вверх по хребту и вниз, в ущелье.

Даже прежде чем мы начали взбираться на холм, в темноте на краю дороги показались очертания человеческих фигур. Фары осветили небольшую группу людей. Один из них вышел на дорогу и помахал нам. Похоже, они и не надеялись, что мы остановимся, – они видели грузовики Освободительного фронта, а военные ничем не смогли бы им помочь. Мы поднимались по серпантину, а людей становилось все больше и больше. В конце перехода группы беженцев попадались с интервалом в пятьдесят футов. Увидев, что мы приближаемся, все они делали одно и то же – выпрямлялись и неуверенно поднимали руки, надеясь, что мы остановимся.

Достигнув вершины, грузовики остановились. Я представила, как выглядел бы перевал, простиравшийся под нами, в свете луны. Мне хотелось запечатлеть передвижение беженцев, увидеть, сколько их. Водители попытались повернуть фары так, чтобы мы могли видеть фигуры, карабкающиеся вверх по серпантину. Те, кто проходил мимо, выглядели не так плохо, как я опасалась. Истощенные, но не умирающие с голоду; за спинами у них были мешки. Может, они учли прошлый опыт и решили отправиться в путь, пока еще были силы. Но до Са-филы было очень далеко. Двигаться через Тессалай было опасно: истребители Абути знали о передвижениях беженцев и каждый день бомбили ущелье с воздуха. Из-за бомбежек дорога стала непроходимой для грузовиков. Ночью беженцы старались преодолеть как можно большее расстояние, а с рассветом скрывались в бомбоубежищах в долине.

Уже светало. Мы решили отыскать убежище и провести осмотр. На самом верху горного хребта мы нашли большую пещеру, которая легко вместила бы все три грузовика. Поверхность земли у входа была залита черным машинным маслом, повсюду валялись запчасти. Рядом стояли военные грузовики. Это походило больше на ремонтную мастерскую, чем на бомбоубежище. Люди курили, несмотря на разлитое масло. У меня появилось предчувствие, что живыми мы оттуда не выйдем. Я не хотела там оставаться. Поделилась своими соображениями с О'Рурком, и он согласился.

Мы проехали как можно дальше по другой стороне хребта, пока не оказались в кратере. Вышли и направились к ближайшему убежищу. Водители остались, чтобы отогнать грузовики в безопасное место. Пешком мы пошли зря: как только люди поняли, что мы иностранцы и, значит, у нас может быть еда и деньги, на нас набросились. Нас окружили мгновенно – беженцы дергали меня за одежду грязными руками и агрессивно тыкали пальцами себе в рот. Я не боялась, потому что видела такое тысячу раз и понимала, что они не причинят нам вреда. Они просто разыгрывали пантомиму, пытаясь продемонстрировать свое бедственное положение.

Солдаты начали бить людей палками. Они ударяли не сильно, но тем не менее получалось, что мы с О'Рурком, заботливые ангелы-хранители с Запада, продирались сквозь толпу, спеша спасти голодающих, а наш военный эскорт расчищал дорогу, калеча голодных женщин и детей. Через пятнадцать секунд О'Рурк застыл как вкопанный и заорал во всю глотку:

– Прекратите их бить!

Пораженная толпа тут же перестала его дергать. Наступило молчание.

– Уберите палки, – обратился он к солдатам. – Уберите палки!

Они посмотрели на него, как на умалишенного, но опустили палки.

– Дайте нам пройти, – обратился он к толпе беженцев. – Дайте пройти, – он жестом показал им, что делать.

Толпа расступилась перед ним, как Красное море перед Моисеем, и мы двинулись вперед. Я обернулась и увидела, что солдаты за нашей спиной опять начали колотить беженцев палками. Беженцы смеялись.

Нас проводили в укрытие, напоминавшее широкий туннель, вырытый в склоне холма. Внутри ровными рядами лежали подстилки и стояли низкие деревянные кровати. На них спали люди. В центре пещеры было открытое пространство, где сидели те, кто не спал. Мы поставили стол, взвесили и измерили детей, расспросили беженцев. Соотношение роста и веса в среднем равнялось восьмидесяти пяти процентам, что было не так уж плохо, – главное, чтобы индекс не опускался ниже восьмидесяти процентов. Значит, к тому моменту, как эти беженцы доберутся до Сафилы, они будут истощены, но не так сильно, как те, кто поступил несколько дней назад.

Беженцы шли из деревень, расположенных на западном взгорье, на расстоянии сорока миль в обе стороны от той точки перевала Тессалай, где сейчас находились мы. Пока урожай был уничтожен лишь на этом небольшом участке. Я вспомнила, что говорил Понтер на вечеринке в посольстве, – он оказался прав. Но тем не менее саранча только что вылупилась, бог знает, что будет через несколько недель. К тому же мы не представляли себе, что происходит в других районах Кефти. Пока было ясно, что в Сафилу направляются от пяти до семи тысяч беженцев. Я расспросила беженцев о Худе Летей, но среди них не оказалось никого из Эзареба. Видимо, крупные города кризис пока не затронул.

О'Рурк устроился в углу. Он осматривал больных. Всех мучили обычные для голодающих болезни: понос, дизентерия, проблемы дыхательных путей, корь. Ничего неожиданного, и слава богу – не было случаев менингита. Но у нас все равно не хватит лекарств. Если все эти люди попадут в Сафилу, наш лагерь очень скоро превратится в кладбище, как четыре года назад.

Мы попросили представителей АСК сделать объявление – предупредить беженцев, что в Намбуле не хватает продовольствия, и сказать, что им лучше оставаться на месте. Но люди только пожали плечами и рассмеялись. Очевидно, они считали, что там, где находится штаб западных агентств и ООН, всегда найдется еда. Они слушали человека из АСК, а я внимательно вглядывалась в их лица и думала: да, я увижу их всех снова, когда их кожа натянется на скулах, застыв в постоянной улыбке, волосы выпадут, они не смогут ходить, их дети умрут, и никто из нас не сможет помочь. Ужасное ощущение – когда ты чувствуешь ответственность, но не в силах ничего сделать. С наступлением темноты мы уехали в Ади-Вари.

Приехав в больницу, мы обнаружили, что Мухаммеда уже забрали в Сафилу. О'Рурк задержался, чтобы осмотреть нескольких больных, а я пешком направилась в штаб АСК. Я объяснила Хагозу ситуацию с продовольствием в Восточной Намбуле и предложила ему направить беженцев по деревням, где еще оставалась еда. Но в ответ увидела знакомое выражение лица, которое означало: “Не надо рассказывать мне сказки. Будто я поверю, что люди с Запада не смогут прислать еду, когда захотят. Будто я не знаю, что у вас горы зерна и реки вина”. Когда я вернулась в штаб НОФК, О'Рурк нашел “лендровер”, на котором мы могли бы добраться до Сафилы, и договорился, чтобы до границы нас сопровождал грузовик с вооруженной охраной. От границы мы поедем одни.

Теплело, и из окна доносился приятный запах земли Намбулы. Грузовик впереди нас остановился, и О'Рурк тоже притормозил. Через минуту грузовик снова двинулся в путь, свернув на другую дорогу. Мы подъезжали к границе. Солдаты НОФК точно знали, где проходит разделительная линия. Через полчаса грузовик опять остановился, и на этот раз солдаты вышли из кабины. Мы тоже вылезли из джипа и попрощались с ними с преувеличенной сердечностью, пожимая руки и обнимаясь, будто мы встретились на отдыхе, а теперь разъезжаемся по домам.

– Только не надо обмениваться телефонами, – сквозь зубы процедил О'Рурк, освободившись из крепких объятий солдата. Тот обнимался с ним уже второй раз. – Еще немножко, и он попросит меня стать крестным отцом его ребенка или постирать ему носки.

Какое-то время мы стояли в пустыне и ждали, пока затихнет рев отъезжающего грузовика. Небосклон был усыпан звездами, каждая из которых светила ярко, как маленькое солнце.

– Ты молодец, – сказал О'Рурк, кивая в сторону Кефти.

– Ты тоже.

У меня закружилась голова. Я ощутила под ногами холодный песок. Мы стояли очень близко и смотрели друг на друга.

– Поехали? – сказал он.

Нужно было скорее отъехать подальше от границы: здесь было небезопасно. К тому же было уже десять – а до Сидры не меньше пяти часов езды. Я села за руль. Спустя какое-то время мы поменялись. Мы оба вымотались. Выехав из Кефти, мы испытали огромное облегчение, но тут же навалилась усталость. Лампочки с приборной доски отбрасывали свет на лицо О'Рурка.

Он закатал рукава до локтей. У него были сильные, крепкие руки и запястья. Вдруг мне показалось, что у О'Рурка самые красивые запястья, какие я только видела, – сильные, мужественные, прекрасные запястья.

– Как далеко мы заедем сегодня ночью? – спросил он и смутился, осознав двусмысленность своих слов.

– Не знаю, ты же за рулем.

Чуть позже он остановил джип и выключил зажигание.

Мы разожгли костер и сели на кусок брезента. О'Рурк достал бутылку виски.

– Откуда у тебя виски? – удивленно спросила я.

– Из штаба НОФК.

Еще у него была марихуана. Мы смотрели на костер. Большое черное бревно белело и покрывалось трещинами, расщепляясь на угольки. Передавая мне косяк, он нечаянно коснулся моей руки. Сначала мы сидели в тишине, но потом я откинулась на брезент, и мы стали разговаривать. Он тоже лег на брезент, чуть поодаль.

О'Рурк рассказал, что его отец был дипломатом. Они жили в разных частях Африки и на Дальнем Востоке. После окончания медицинского колледжа он записался в Корпус Мира. Его отец умер, мать жила в Бостоне. Он разочаровался в медицине и долгое время работал в Нью-Йорке, снимал рекламные ролики для фармацевтических компаний и независимое кино. Заработал кучу денег.

– Потом все рухнуло.

– Почему?

Минуту он молчал, затем произнес:

– Я не хочу об этом говорить... ты не против?

– Хорошо.

– Теперь расскажи, как ты здесь очутилась, – сказал он.

Я рассказала ему почти всё, ведь я была под кайфом. Но не сказала ни слова об Оливере. Наступила тишина. Он передал мне косяк, и наши руки снова соприкоснулись. Мы были совсем одни. Он сидел совсем близко, невыносимо близко. Мы не должны этого делать, подумала я. Вспомнила о Линде. О том, что будет, когда мы вернемся в Сафилу. Я легла на брезент и посмотрела на звезды. От марихуаны мысли парили где-то далеко. Я затянулась и подумала: не все ли равно, что мы сделаем сегодня ночью?

– Посмотри, – произнесла я через несколько минут. – Посмотри на звезды. Глядя на них, я чувствую себя такой ничтожной, такой беспомощной. Маленькой песчинкой во вселенной. – Я облизала губы. – Зачем мы живем на земле, О'Рурк?

– Ты уже летаешь, да?

– Летаю, как маленькая фея, – ответила я и протянула ему косяк.

Он помолчал, а потом ответил:

– Чтобы жить правильно, наверное.

Он поднялся и пошел к грузовику. Я слышала, как открылась дверь. Он что-то искал. Потом дверь закрылась. Он вернулся и принес одеяла, протянул мне. Потом наклонился и поцеловал меня, будто желая спокойной ночи. Потом поцеловал еще раз. В третий раз это был уже не дружеский поцелуй.

– Я буду спать здесь, – сказал он. – Если тебе что-нибудь понадобится, только свистни.

Я проснулась в два часа. Во сне я придвинулась к нему совсем близко. Я села и огляделась. Костер догорел, и угли побелели, но в середине все еще торчал черный кусок дерева, тлеющий снизу. Нас окружали деревья с большими круглыми листьями – такие же росли в Сафиле. О'Рурк спал, тяжело дыша и закрыв рукой лицо. Я легла и снова стала смотреть на звезды. Все еще было тепло, лишь изредка проносилось легчайшее дуновение ветерка. Натянув одеяло повыше, я повернулась лицом к спине О'Рурка. На нем была тонкая рубашка цвета хаки. Я лежала так близко, что лицом почти касалась его спины. Он повернулся, устраиваясь поудобнее. Я заметила, что дышит он уже по-другому, и поняла, что он проснулся. Я тихо лежала, слыша биение своего сердца. Мне были видны лишь очертания его подбородка. Потом я увидела, как он приоткрыл один глаз, взглянул на меня и снова закрыл. Он медленно повернулся на бок, ко мне лицом. Протянул руку и дотронулся до моей спины, затем обнял за талию. Я задержала дыхание. Наши губы были совсем близко, почти соприкасались. Он привлек меня к себе. Я прижалась к нему, прижалась бедрами и почувствовала сквозь джинсы его твердый член. Он придвинулся чуть ближе и поцеловал меня. И на этот раз противостоять было невозможно – в свете костра, одни на тысячи миль вокруг, после ужаса, который нам пришлось пережить.

Глава 16

Я проснулась, чувствуя, как по всему телу разливается тепло. О'Рурк уже встал и кипятил в котелке воду. Было еще очень рано – солнце только показалось за горизонтом. Я открыла глаза и тут же зажмурилась. Нам не следовало этого делать. Все было прекрасно, но это неправильно. Может, между Линдой и О'Рурком больше ничего не было, но она явно была влюблена в него. Я не хотела расстраивать ее, не хотела расстраиваться сама и ставить О'Рурка в неловкое положение, особенно в такое непростое для всех нас время. Но, к сожалению, романтические чувства уже всколыхнулись во мне и с каждой минутой становились все сильнее, не проявляя ни малейшего уважения к кризисной ситуации, в которой мы оказались.

Он не заметил, что я проснулась. Я украдкой наблюдала за ним, старалась запомнить каждую черточку его лица. Он смотрел на огонь, опершись локтем о колено, ткань цвета хаки натянулась на спине. Я разглядывала его задумчивый, спокойный профиль и понимала, что со мной происходит. В Африке несовместимые вещи сосуществовали бок о бок – комедия и трагедия, серьезность и легкомыслие, и это уже давно перестало меня удивлять. Даже когда происходило ужасное, я все равно раздражалась по мелочам. И мое сердце не утратило чувствительности – наоборот, ощущения стали в сто раз острее, накалились до предела.

Со времени неудачного романа с Оливером прошло четыре года – долгий период воздержания. Но отсутствие секса с лихвой компенсировалось полным душевным спокойствием. И вот теперь, как раз когда мне необходимо быть уравновешенной и собранной, – вот это. Мне нужно было взять себя в руки. Меньше всего я хотела вновь попасть в эмоциональную мясорубку, как было с Оливером. Сейчас совсем неподходящий момент, даже если бы и Линды не было. Нам придется просто забыть о том, что случилось прошлой ночью, притворяясь, что ничего не изменилось.

Я сделала вид, что зеваю и потягиваюсь, чтобы он понял, что я проснулась.

Он взглянул на меня.

– Извини за то, что произошло ночью, – сказала я. – Не знаю, что на меня нашло.

Похоже, он почувствовал облегчение.

– Хочешь чаю? – спросил он.

– Через минуту. – Я встала и огляделась.

– Ни одного кустика, – сказала я.

– Иди за “лендровер”. Увижу кого-нибудь – крикну, – сказал он с улыбкой. До самого горизонта не было ни души.

На обратном пути в Сидру мы вели себя очень по-взрослому, просто невероятно по-взрослому. Мы обсудили все аспекты кризиса и продумали все возможные способы борьбы с нашествием саранчи. Как будто ночью ничего и не случилось. Вопреки моим ожиданиям О'Рурк держался очень непринужденно. Я-то думала, что он будет напряжен, в плохом настроении – я привыкла к этому с Оливером и автоматически решила, что О'Рурк тоже пожалеет о том, что случилось, и не захочет общаться. Но он вел себя совершенно нормально. Примерно через два часа езды по безлюдной пустыне на горизонте показался какой-то объект. Подъехав ближе, мы увидели два грузовика, которые столкнулись бамперами. Мы рассмеялись. Как они умудрились столкнуться нос к носу на дороге, где на пятьдесят миль не было ни одного поворота, ни одного препятствия и заграждения?

– Наверное, они влюбились друг в друга, – предположил О'Рурк. – Это судьба.

Грузовики действительно выглядели очень мило, прижавшись друг к другу носами. Авария, должно быть, произошла несколько дней назад. Груз увезли, и на месте несчастного случая никого не было, кроме англичанина на велосипеде с рюкзаком за спиной. На нем был костюм для сафари и мягкий шлем.

– Во имя задницы, – заорал он, когда мы подъехали, – скажите мне, как такое могло случиться? Бред какой-то. Это дорога в Кефти?

– Вот поэтому, – пробормотал О'Рурк, выключая зажигание, – я никогда не возвращаюсь в Англию.

– Я подумала то же самое.

Продолжив свой путь, мы все еще смеялись и повторяли: “Во имя задницы...” Оказалось, англичанин решил в одиночестве пересечь континент с запада на восток, чтобы собрать средства для заповедника диких ослов в Норфолке. Он был удивлен, услышав, что в Кефти уже два десятилетия идет война. Мы убедили его двинуться обходным путем.

До Сидры оставался час пути. Вскоре на горизонте показались причудливые очертания красных гор. Со стороны я, наверное, казалась такой же спокойной, как и О'Рурк. Но перед глазами постоянно проносились воспоминания о прошлой ночи. Я представила, как заворачиваю эти маленькие кусочки страсти в бумагу и убираю далеко в чулан. Меня охватывала нежность, и внезапно я почувствовала себя уязвимой. В моем сердце происходило что-то непонятное. Мы уже подъезжали к Сидре, и я осознала, что та близость, которая возникла между нами за эти несколько дней, вот-вот нарушится. С каждой минутой мне становилось все хуже и хуже. Я не могла себя контролировать. Бесполезно. Мне опять захотелось знать, какими дальше будут наши отношения.

Приезд в Сидру меня слегка отвлек. Я предложила отдать фотографии в проявку, перекусить и заехать к Андре в УВК ООН отчитаться. Мы сидели в грязном кафе на главной площади, пили кока-колу и ждали, пока принесут обед. Никто из нас не произносил ни слова. Я сделала вид, будто наблюдаю за происходящим на площади. Мимо проехала лошадь, запряженная в тележку с углем и вся покрытая сажей. Мальчик, завернутый в мешок, двигался через площадь к нам. Его лицо было в песке, он протягивал руку, прося милостыню. С ним было что-то не так. Прохожие кидали монеты в его миску, будто привыкли к нему.

– Думаешь, он ненормальный? – спросила я О'Рурка безразличным тоном.

– Не знаю. Может, шизофреник.

Бесполезно. Все началось по новой. О'Рурк теперь казался мне неотразимым. Прекрасный человек, такой сдержанный, целеустремленный. И теперь нас разлучат чужие люди. Я все время вспоминала прошлую ночь. Что это для него значило? Мне показалось, что я ему небезразлична, – так ли это на самом деле? Что с нами будет? Я чувствовала, что вот-вот не выдержу и выплесну все, что думаю.

Боже, ну почему я не мужчина?! Я села на своиладони и плотно сжала губы.

– Рози, ты в порядке?

– Да. А что? – напряженно спросила я.

– Ты... у тебя странный вид, вот и всё.

– Я в порядке.

Он наклонился и прикоснулся ладонью к моему лбу.

– Хмм...

Мне от этого стало только хуже. Мне хотелось закричать: “Что ты чувствуешь? Что происходит?” Но вместо этого я сказала: “Пойду прогуляюсь немножко”. Он в недоумении уставился на меня.

Когда я вернулась, обед уже был на столе. Мне стало легче. Кризис миновал. Если повезет, я скоро снова стану железной женщиной.

Треть фотографий не получилась. На некоторых из них была сплошная чернота. Мы решили назвать их “Ночь”. Другие изображали размытое пятно. “„Туман"? – предложил О'Рурк. – „Мех"?” Некоторые получились хорошо. Их было достаточно.

Мы заказали по двенадцать отпечатков с хороших фотографий и отправились в штаб ООН, на поиски Андре. По дороге мне пришло в голову, что у нас могут быть неприятности из-за взрыва. До этого я как-то не задумывалась о возможных последствиях.

– Что я тебе говорил? – сказал Андре, как только мы вошли в его офис. – Не вздумай ехать туда сама. С тобой все в порядке?

Я протянула фотографии.

– О бо-о-о-оже.

– До поставки десять дней? – спросила я.

– Хотелось бы верить, – мрачно ответил он.

– Вы хотите сказать, корабля не будет? – спросил О'Рурк.

– Будет, но не через десять дней.

– А когда?

– Матерь божья, вы думаете, я знаю? Говорят, через две или три недели.

О'Рурк протянул Андре сигарету и закурил сам. Задержка поставки – еще не самое худшее. В другие лагеря к северу от границы тоже валом валили беженцы.

– Извините, ребята. Не знаю, что сказать. Это был уже не тот весельчак Андре, которого я знала, который всегда был готов прийти на помощь и никогда не падал духом. Сейчас это был человек, который нес ответственность за жизнь четверти миллиона людей, у которых кончались запасы пищи.

– Я знаю, от тебя ничего не зависит, – сказала я. – Но не понимаю, как могут все эти правительственные организации снова облажаться, и это после такого унижения в Эфиопии. В восемьдесят четвертом мы это уже проходили, неужели они ничему не научились?

Андре воздел руки к небу и закатил глаза.

Он рассказал, как отреагировали на нашу поездку в Совете безопасности. Очевидно, Абдул Джербил, глава Совета безопасности Сидры, рвал и метал, узнав о нашей поездке. Абдул наслаждался своей властью вне всяких разумных пределов. Он никогда не снимал темных очков, носил джеллабу и дурацкую прическу в стиле клоуна Коко.

– Он взбесился не потому, что вы поехали в Кефти, а потому, что ему об этом ничего не было известно, – объяснил Андре.

– Неприятности начнутся, когда дело попадет в прессу, – сказал О'Рурк. – Вот тогда он действительно взбесится. Кому-нибудь еще это известно?

– Нет. Думаю, всё в порядке, – сказал Андре. – Я сказал своим ребятам, чтобы держали язык за зубами.

– А Малькольм? – спросила я.

– Он ничего не знает.

– Думаю, скоро узнает. Вопрос времени.

Мы решили заехать в офис Совета безопасности. Удача нам улыбнулась – Абдул Джербил уехал на север на целый день. Мы постарались засветиться перед как можно большим количеством людей и передали Джербилу официальное письмо, где говорилось, что мы приезжали обсудить печальные события. Затем чуть не бегом кинулись к “лендроверу” и рванули прочь.

Мы высадили Андре у штаба ООН. Он пообещал написать отчет и послать фотографии в Эль-Даман.

– Я отправлю Малькольму сообщение, пока он там не разбушевался, попытаюсь его успокоить.

– Спасибо, – сказала я. – Думаешь, он уже знает про “тойоту”?

– Может, и нет. Я не знал.

– Хорошо. Тогда не говори ему.

– Да нет, скажу обязательно. О'кей. Слушай, если вам нужны машины, можете взять у нас, тут есть пара лишних, о'кей? Возьмете?

Невероятно: у них были лишние машины!

– Да, спасибо.

Джип ООН пришелся очень кстати: не очень-то хорошо разъезжать по Сидре в машине Народного освободительного фронта Кефти, пусть даже без опознавательных знаков. Мы знали, что в Сидре есть неофициальный штаб НОФК, и пригнали туда “лендровер”. В Сафилу ехали уже в джипе ООН.

– Тук-тук, есть кто-нибудь дома? – Бетти игриво постучала по моей голове. Я вздрогнула и подняла глаза. Генри, Линда, Сиан, Шарон и О'Рурк сидели за столом. Перед ними стояли тарелки с недоеденным ужином.

– Извините. Я задумалась.

– Бедная старушка, – сказал Генри.

– Тебе надо лечь пораньше, – добавила Шарон.

Было приятно снова вернуться в поселение, слушать милую болтовню персонала в столовой. Человек-грибок был все еще здесь, но он уже решился на ампутацию. Генри напился и выкрасил собаку йодом. В лагере происходили презабавные вещи, но беззаботность была чисто внешней – мы все были напряжены и нервничали. У трети детей индекс опустился ниже восьмидесяти пяти процентов. С тех пор как мы уехали, лагерь принял триста беженцев; количество смертей росло с каждым днем.

– Если вы не против, я пойду, – сказала я. – Мне нужно выспаться.

Когда я подошла к выходу, О'Рурк схватил меня за руку – он сидел ближе всех к двери.

– Ты в порядке? – прошептал он.

– Да... просто устала. Увидимся завтра.

Я подумала, заметили ли другие, что между нами происходит что-то странное.

* * *

Следующий день начался скверно. Я проспала – когда встала, было уже восемь часов. Выйдя из душа, завернутая в полотенце, с мокрыми волосами, я увидела через дорогу прямо перед собой гигантскую лошадиную голову Понтера Бранда. На него напал человек-грибок, который изображал бензопилу, якобы перерезающую ему ногу, – он дергал головой и кричал. Очевидно, ему показалось, что Понтер лучше всех справится с ампутацией. Псих – наш раскрашенный пес, жертва эксперимента Генри – лаял и носился вокруг них кругами. Что здесь делает Понтер? И где все?

Я бросилась в хижину. Если приехал Понтер, значит, у нас появился шанс. Я оделась ровно за две секунды и вышла на улицу с ослепительной улыбкой.

– Понтер, рада вас видеть. Псих, сидеть! – властно приказала я, но была не уверена, что Псих меня послушается. – Уф, я решила освежиться. Совсем замоталась сегодня утром. Хотите выпить? Проходите! – Я жестом пригласила его в столовую, загораживая своим телом от человека-грибка. Тот ткнул меня ногой и сделал вид, что рубит ее топориком. – Заткнись и уходи, – прошипела я, отчаянно жестикулируя. – Уходи. Уходи.

Псих бежал за Понтером всю дорогу до столовой, рыча и хватая его за ноги. Понтер вцепился в свой портфель и пританцовывал, пытаясь увернуться.

– Почему собака такого цвета?

– Ха-ха, – весело засмеялась я. – Так. Что вам принести? Чего-нибудь холодненького? Чашку чаю?

Наш повар, Камаль, испарился. Чайник исчез.

– Чашку чаю, пожалуйста.

– Странно, что-то я не могу найти чайник. Может, выпьете колы, а я пока поищу?

Я открыла холодильник. На меня упали две пачки сыра “бри”. Заглянув в наш холодильник, можно было подумать, будто богатая мать двенадцати детей, страдающая алкоголизмом, только что вернулась из гипермаркета. Полки были до отказа забиты бутылками “Пулли-Фуи”, малиновой водкой, коробками шоколада “Линдт”, банками паштета и четвертинками “Стильтона”. Я быстро запихнула “бри” обратно, обернулась и увидела, что Понтер уставился на меня. К воротам подъехал автомобиль – судя по звукам, это был джип ООН, который одолжил нам Андре. Понтер не должен узнать об этом, и уж тем более о том, что “тойота” взлетела на воздух. Может, он и не придаст особого значения нашей поездке в Кефти, но только если не пронюхает о взрывах. Это уже дипломатический инцидент.

– Черт! – Гюнтер в ярости опустил глаза и затряс ногой. Похоже, Псих решил заняться сексом с его сапогом.

– Псих! Хватит! – Я схватила пса за шкирку, чтобы привести его в чувство. – Пойдемте в другую комнату, – предложила я. – Вы просто ему понравились. Сейчас я его прогоню.

Я вышвырнула Психа на улицу, а сама выбежала на дорогу – притормозить пикап. Но это была всего лишь одна из наших “тойот”. За рулем сидела Шарон.

– Здесь Гюнтер из УВК ООН, – прошипела я. – Ты можешь спуститься и попросить их спрятать пикап ООН?

– Хорошо, – бодро ответила она. – Мне только нужно заехать в магазин, но я передам.

Я вернулась в столовую. Гюнтер раздраженно ходил взад-вперед. Я чуть-чуть приоткрыла холодильник и выудила две банки колы.

– Извините, что никто не вышел вас встретить.

– Это был очень необычный прием.

– Андре не с вами?

Вот черт! В пепельнице на столе лежал недокуренный косяк и распотрошенная пачка папирос.

– Нет, он уехал в порт.

Я накрыла пепельницу рукой. Интересно, он заметил? Вроде нет.

– Да? Что он там делает? Не хотите сесть? Я только поищу чайник!

Атрибуты наркопритона отправились в помойку. Поиски чайника не увенчались успехом. Я зачем-то взяла грейпфрут и протянула его Понтеру, который уселся на стул. Он странно на меня посмотрел. Разговор не клеился. Похоже, Гюнтер проводил спешный рейд по лагерям с целью поднятия морального духа персонала. Я начала рассказывать ему о наших проблемах. Снова раздался шум колес. Я взмолилась – только бы это был О'Рурк! Или хотя бы не Бетти.

– Вот видите, – говорила я Гюнтеру, – мы продержимся всего три недели.

Хлопнула дверь. Женский голос. Мужской голос. Голос О'Рурка. Хорошо. Вот только в женском голосе слышались истеричные нотки. Голоса становились все слышнее – они направлялись в столовую. Если Шарон не застала их, задержавшись в магазине, они понятия не имели, что я все еще здесь.

– Ты спишь с Рози. Я знаю, не отрицай.

Это была Линда. Они стояли у столовой. Я в ужасе взглянула на Понтера. Он уставился на меня.

До меня донесся голос О'Рурка – спокойный, рассудительный. Но я никак не могла разобрать, что же он говорит.

– Только потому, что... в Кефти с Рози... сплю с Рози.

– Не понимаю, как ты можешь такое говорить. Как ты смеешь! – кричала Линда.

– Но... какое... к тебе? – Я все еще не могла понять, что он говорит.

– Прямое.

Они уже почти вошли в столовую. Я приросла к полу.

– Но ты – не моя девушка. Между нами ничего нет. Я никогда не говорил, что еду к тебе. Ничего не обещал. Это было бы неправильно.

Мысли бесновались в голове. Они зашли на кухню.

– Ты спал с ней, да? Признайся. Ты спал с ней.

– Линда, перестань.

– Я спинным мозгом чувствую, что ты трахал нашу администраторшу всю вашу разведывательную поездку в Кефти, и, учитывая наши отношения в прошлом и то, что мне придется работать с вами обоими, думаю, я имею право знать правду.

– Нет, не имеешь. – Они уже входили в комнату, где сидели мы.

– Ты трахнул Рози. Не отрицай. Когда это произошло? Где?

– Хорошо. Ты сама этого хотела. Да, я трахнул Рози. Два дня назад. В пустыне. На куске брезента, – сказал он, и тут они появились в дверях. Мы с Понтером уставились на них с широко раскрытыми ртами.

О'Рурк попытался сделать вид, будто ничего не было. У него почти получилось.

– А, у нас гости. Привет! Рад познакомиться. Меня зовут Роберт О'Рурк, я должен занять место главного врача в Сафиле. Это Линда Брайант, медсестра и диетолог.

– О'Рурк, Линда. Это Понтер Бранд, – я отчаянно вступила в игру, – комиссар ООН по делам беженцев в Намбуле. – О'Рурк в ужасе взглянул на меня. – Понтер, это Роберт О'Рурк, наш новый доктор, прямиком из Соединенных Штатов. Линда Брайант. Она работает у нас уже два года. Вы не видели чайник?

Я попыталась вызвать Линду или О'Рурка на кухню и тайком попросить их избавиться от пикапа, но у Линды был такой вид, будто она в любую секунду разрыдается. К тому же от испытанного шока она не могла сдвинуться с места. А О'Рурк с упорством маньяка пытался отвлечь Понтера – никогда не слышала, чтобы он так много разговаривал. В руке он держал ключи, беззаботно поигрывая ими. Я принесла напитки. Понтер с ума сойдет. Я пошла на кухню. Значит, между ними ничего нет? Вернулась в комнату. Вдруг подъехала еще одна машина. И прежде чем я успела вымолвить хоть слово, в столовую ворвался Генри и заорал:

– Привет! Я тут пригнал ооновский пикап, как заказывали. Это вы из ООН? Спасибо, что одолжили нам пикап. Молодец. Большое спасибо.

О'Рурк взял инициативу на себя и рассказал Понтеру правду о происшествии в Кефти. Как ни странно, он не рассердился, скорее был озадачен. Он слушал нас, с озабоченным видом разглядывал фотографии и таблицы и задавал много вопросов. Он придерживался мнения, что нашествие саранчи затронуло лишь некоторые районы, и стал спорить с нами по поводу количества беженцев, направляющихся в Сафилу. Но сам факт, что он был здесь и разговаривал с нами, означал, что он признает проблему.

Понтер захотел осмотреть лагерь, и там, слава богу, все было в порядке. В спасательном центре матери сидели рядами и кормили малышей с ложечки из оранжевых пластиковых стаканчиков. Мы стояли за котлами. И тут позади нас кто-то отчетливо произнес:

– Ты спишь с Рози?

Это была Сиан. Очевидно, она стояла по ту сторону тростниковой стены.

– Признавайся!

Я была в шоке. Какой дьявол в них сегодня вселился?

– Разумеется, нет, ты что, ненормальная? – раздался голос Генри. – Она для меня слишком старая.

– Но ты все время с ней.

– Сиан, идиотка, я же ее ассистент.

– Почему мне нельзя переехать в твою хижину?

– Там нет места, лапочка.

– Это потому что у тебя роман с Рози, да?

Гюнтер уничтожающе посмотрел на меня.

– Сиан, я не сплю с Генри. Генри, я не старая, – сказала я сквозь стену и одарила Гюнтера лучезарной улыбкой. – Пойдемте, Гюнтер?

Завершающим аккордом стало появление Абдула Джербила – в развевающейся джеллабе и съехавших набок очках. Он ворвался в лагерь, когда мы с Гюнтером следили за распределением сухих рационов. Брызгая слюной от злости, он выложил все, что думал об истории в Кефти, – об убитых солдатах, взорванной “тойоте”, ноге Мухаммеда, моей полной безответственности, безрассудстве, неуважении к власти. В конце Абдул назвал меня самовольной дурой и заявил, что я не имею права занимать должность администратора.

Генри отвез Гюнтера обратно в поселение, а я сказала, что поеду следом. У меня еще оставались кое-какие дела. Когда я уже садилась в джип, ко мне подошла Линда. Она направлялась в больницу.

– Надеюсь, вы собой довольны, – сказала она.

– Мне очень жаль. Это случилось не по моей воле. Мы находились в экстремальной ситуации.

Она посмотрела на меня.

– Я вас не виню, – проговорила она. – Перед ним невозможно устоять.

– Я этого не хотела.

– Это он виноват. Ублюдок.

– Ублюдок? У вас был роман?

Вид у нее был такой, будто она вот-вот заплачет.

– Очевидно, нет.

– Но раньше?

– У нас было что-то вроде романа... наверное. В Чаде. Всего несколько недель. Потом я уехала в Нигер. Но, когда я узнала, что он приезжает к нам... Вы знаете, как это бывает... Я вообразила, что...

– Знаю, – ответила я. – Поверьте мне.

– Правда?

Я кивнула. На сердце у меня было гадко.

– А как же вы? Что будет между вами?

– Это был всего лишь... Это больше не повторится, – решительно произнесла я.

– Хорошо, – сказала Линда, – спасибо.

И тут я подумала: а ведь мне хочется, чтобы это повторилось! Дерьмо.

В поселении Гюнтер захотел поговорить со мной с глазу на глаз.

– Конечно, подойду через минуту.

Я зашла в свою хижину и с силой ударила себя по лбу. Все летело к чертям. Теперь Гюнтер ни за что не окажет нам специальную помощь. Он вообще может уволить меня.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, – повторяла я.

У двери раздалось шуршание, и появилась Сиан.

– Извини за то, что я наговорила о вас с Генри. Не знаю, что на меня нашло...

– Ничего страшного. Прости, я не могу сейчас... Мне нужно...

Она села на кровать.

– Из-за всех этих неприятностей я чувствую себя так неуверенно, я...

– Я понимаю, но сейчас я не могу разговаривать. С какой стати ты взяла, что...

– Ну, вы с Генри так близки, и иногда он ведет себя очень странно.

– Но он же мой ассистент. Извини, мне правда нужно идти. Мы можем поговорить позже?

– Я просто хотела извиниться. Извини. Просто... я сейчас так нервничаю...

– Знаю. Я чувствую то же самое. Послушай, мне нужно идти. Гюнтер собирается прочитать мне нотацию.

– О нет, мне так жаль. Я просто...

– Выброси из головы. Поговорим позже. Гюнтер стоял у входа в хижину и раздраженно щелкал пальцами. Только бы он не подслушивал!

– Давайте пойдем к обрыву, – сказала я. – Там можно спокойно поговорить.

Мы шли молча до самого обрыва. Я знала, что он скажет. Я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Я хотел поговорить вот о чем, – начал он. – Да?

– Я тоже работал в лагерях беженцев – много, много лет. Однажды в Камбодже я спал с тремя медсестрами сразу, и ни одна из них не подозревала о существовании другой. – Он откинул свою огромную лошадиную голову и закатился смехом. – Твоя поездка в Кефти – очень необдуманный поступок. В Эль-Дамане у нас могут возникнуть серьезные дипломатические проблемы, я уверен, ты прекрасно всё понимаешь. Ты не сможешь получить страховку за машину.

– Я знаю.

– Но ты проявила инициативу. И преданность своей работе. И храбрость. Ты сама фотографировала и собирала данные?

– Да.

– Так пойдем и посмотрим, что у нас есть. – Он положил руку мне на плечо. – Работа в лагере организована необычайно разумно и эффективно. Я поражен. Ты и твой персонал очень... хмм... энергичны.

Он откинул голову и опять зашелся хохотом. Он напугал меня, и прекрасно понимал это.

Глава 17

Перед отъездом Гюнтер взглянул на фотографии из Кефти и выслушал наш отчет с показной невозмутимостью. Я надеялась, что на этот раз мне удалось убедить его и он пообещает что-нибудь предпринять. Но вместо этого он заверил нас, что УВК ООН в Абути все известно о саранче и беженцах, и они не считают ситуацию серьезной. Поскольку корабль прибудет со дня на день, мы справимся с любыми неприятностями. Так и сказал. Меня охватила паника. Я попыталась спорить с ним, доказывать, что, если корабль не придет, случится катастрофа, – нам уже не хватает продовольствия и медикаментов. Гюнтер пообещал обо всем позаботиться. Весь день мы с Генри занимались обустройством зоны приема гостей и разбивали новое кладбище.

В пять часов ко мне подошла Сиан. Она не могла смотреть мне в глаза.

– Рози, тебе нужно поехать в больницу. Там Хазави и Либен Али.

Я прокляла всё на свете, что не попросила кого-нибудь позаботиться о них, пока буду в отъезде.

Либен Али держал Хазави на руках – кости, обтянутые кожей. У нее был сильный понос, рвота и высокая температура. Он вытирал ей попку тряпкой. Слезы бежали по его щекам, оставляя бороздки. Он поднял глаза и увидел меня. Лишь на секунду в его взгляде застыл упрек, но этой секунды было достаточно.

Хазави умерла в восемь. Либен не мог смириться с тем, что ее больше нет. Окружающие люди перестали для него существовать. Он вымыл ее маленькое тельце и надел на нее зеленое платьице, в котором она всегда ходила. Потом положил ее на плечо и очень медленно вышел из больницы, теребя ее за щеку, как всегда делал раньше. Я вышла за ним, но он не понимал, что я рядом. Было темно, из больницы доносился пронзительный горестный плач. Вдруг Либен присел на корточки на обочине и взял Хазави одной рукой, как грудного ребенка. Он расправил ее платьице и погладил то, что осталось от волос.

Я села рядом с ним и взяла его за руку, но она была холодной и безвольно висела. Я сидела так очень долго. Наконец я ушла, чтобы найти старшину деревни. Он привел африканцев, которые знали Либена. Они подняли его и отнесли в хижину. Хазави должны были похоронить на следующий день, утром.

В тот вечер за ужином в столовой мы не разговаривали как обычно. Мы все вернулись из лагеря в разное время, перекусили чем попало на кухне и сразу отправились спать. О'Рурк все еще был в больнице. Все остальные уже разошлись по хижинам. Я лежала на кровати лицом вниз и не могла уснуть. Казалось, будто меня распяли, проткнули спину железным прутом. На моих глазах происходила катастрофа, а я ничего не могла сделать.

Мне казалось, что нас окружили кирпичной стеной. Это была самая кошмарная ночь в моей жизни.

Когда я наконец заснула, то увидела, что со всех сторон надо мной нависают высокие черные горы. Джейкоб Стоун освещал их огромной лампой, какие бывают на съемочной площадке. Вверх поднималась стеклянная лестница, по обе стороны горели огоньки. И тут я очнулась.

Я посветила фонариком на циферблат часов. Было четыре часа утра. Скреблись мыши. Я знала, что они под потолком, но ощущение было такое, будто они ползали по полу. Я встала и зажгла фонарь, потом откинулась на подушку и стала думать о своем сне. Вспомнила, что сказал Джейкоб Стоун, когда мы курили после вечеринки Паттерсона в посольстве в Эль-Дамане.

Всю ночь я сидела в кровати и думала.

Как только рассвело, я поехала в лагерь. Над рекой все еще висела дымка. Кукарекал петух. В дверях хижин показались женщины в белых сорочках, со спутанными волосами. Сонные дети цеплялись к их ногам и терли ручонками глаза.

Мухаммед лежал на кровати и читал.

– Наконец-то ты пришла.

– Извини... я...

– Не извиняйся.

– Не вставай.

– Но я должен приготовить чай.

Он уже хорошо передвигался на своей культе.

– Теперь я готовлю чай еще медленнее, чем раньше, – он обернулся с хитрой улыбкой. – Но ты не можешь жаловаться, ведь я инвалид.

Чай был в сто раз хуже, чем обычно.

– Я пришла сказать, что возвращаюсь в Лондон. Он никак не отреагировал.

– Я уезжаю сегодня днем.

– Правда? – как ни в чем не бывало спросил он через минуту.

– Да. – Еще минута молчания.

– И можно спросить почему?

Я поведала ему свой план. Я собиралась попасть на рейс Эль-Даман – Лондон завтра утром. В Лондоне я сделаю все возможное, чтобы история попала в газеты, и попытаюсь убедить известных людей выступить в свою поддержку. В идеале я намеревалась попасть на телевидение. Таким образом мне удастся собрать достаточно средств или найти спонсоров, которые немедленно зафрахтовали бы самолет и отправили в лагерь необходимое продовольствие.

– Ты уверена, что это возможно сделать за такой короткий срок? А знаменитости согласятся делать то, что ты скажешь?

– Ох, не знаю. – Я угрюмо уставилась в чашку. – С некоторыми из них я была хорошо знакома. Может, и получится. В любом случае это единственный способ быстро собрать средства. Что мне терять?

– Извини, я, наверное, задаю слишком много вопросов. По-твоему, сейчас разумно покидать лагерь?

Естественно, если я решу поехать в Лондон, меня вышвырнут в два счета. Поэтому я сказала Мухаммеду, что сама подам на увольнение. Если мой план сработает, в “Содействии” наверняка согласятся принять меня обратно. У нас есть еще три недели до массового наплыва беженцев. Лагерь хорошо организован, и с помощью Мухаммеда Генри вполне справится. Если все получится так, как я планирую, я смогу вернуться сразу вслед за благотворительной помощью.

Мухаммед задумчиво изучал тлеющие угли.

– Что ты думаешь?

– Корабль не придет через десять дней, – сказал он.

– Нет.

Он снова задумался. Его щеки сильно впали.

– Думаю, ты права, нужно попробовать. Я расслабилась.

– Спасибо.

Но Мухаммед все еще смотрел на угольки, и тут я вспомнила о его подруге, Худе Летей. Надо было сразу ему сказать.

– Помнишь, когда ты был болен, ты просил меня найти женщину. Худу Летей? – спросила я.

– Ты ее не нашла.

– Нет.

Он с несчастным видом поднялся и поставил сахар на полку.

– Среди беженцев не было жителей Эзареба. Они сказали, что голод еще не добрался до больших городов. Извини.

– Нет, это хорошо. – Он обернулся – его лицо снова стало спокойным. – Значит, она в безопасности. А теперь ты должна набраться сил и выполнить задуманное.

– Что тебе привезти?

– Ну... не знаю, может, пятьсот тонн еды?

– Я имею в виду лично тебе. Он задумался.

– Книжку “Гамлет”.

– Собираешься принять участие в этом телеспектакле?

Он громко захохотал.

– Может быть. Я должен думать о своих зрителях.

Все собрались за завтраком. Бледные, измученные лица. Я рассказала им, что собиралась делать.

– Это забота ООН, – произнесла Шарон. – Конечно, хорошо, что ты пытаешься помочь. Но что ты сможешь сделать? Несколько мешков зерна и кинозвезды, обнимающие африканских детей, нас не спасут.

– Если удастся быстро организовать поставку, мы спасем хоть кого-то, – сказала я.

– У нас тяжелые времена. Представляешь, что случится, если по лагерю будут расхаживать знаменитости? – Шарон скорчила рожу. – Кошмар какой-то.

– А по-моему, стоит рискнуть, – сказала Линда.

– Что мне терять?

– Ты нужна нам здесь, – произнесла Сиан.

– Как долго тебя не будет? – с надеждой спросила Линда.

– Может, три недели. Вы без меня справитесь?

– Конечно, старая кошелка, – сказал Генри. – Не волнуйся. Мы все умрем организованно. – Пессимизм был не в характере Генри. – Ну, мы и так умрем, если у нас кончится еда и лекарства, – добавил он.

– Вот именно, – сказала я. – Вам не кажется, что более разумно хотя бы попытаться раздобыть продовольствие?

– Что скажут в “Содействии”? – спросила Шарон. – Ты потеряешь работу. Что, если тебе не удастся уговорить этих кинозвезд?

– Я все-таки рискну.

О'Рурк подозрительно молчал, уставившись в чашку с чаем.

– Ну, старушка, если у тебя получится, это будет потрясающе, – сказал Генри. – Если нет – будешь выглядеть полной идиоткой.

– Рози, дорогая, по-моему, это чудесная идея, – прощебетала Бетти. – Просто супер. Когда сомневаешься, надо действовать, а не сидеть без дела, вот что я всегда говорила. К тому же я вспоминаю Марджори Кемп из лагеря Уолло. В восемьдесят четвертом году они шесть месяцев пытались добиться помощи, крича о голоде на каждом углу, и что получили? Ничего. Только когда они попали на Би-би-си, лед тронулся. Если к нам приедут знаменитости, мы сможем оказать им достойный прием. К тому же они наверняка смогут ггривезти кое-что и для нас. Попроси, чтобы привезли брюссельскую капусту.

О нет! Я представила себе, как Бетти приветствует знаменитостей, и чуть не передумала ехать.

Когда я собирала вещи, в хижину зашел О'Рурк.

– Мне кажется, тебе лучше остаться, – сказал он.

Я посмотрела на него.

– Почему?

– Послушай, я не думаю, что ты безответственная. Я знаю, у тебя есть причины. Ты здесь всё очень хорошо организовала. Они продержатся еще несколько недель.

– Так в чем дело? Он почесал затылок.

– Думаешь, тогда мы ничего больше не добьемся от ООН и финансирующих организаций? – спросила я.

– Нет, скорее даже наоборот. Им будет стыдно.

– Так в чем же дело, во имя задницы?

Он улыбнулся – на секунду, – но его лицо сразу же приняло серьезное выражение. – Мне не нравится твоя идея по поводу звезд шоу-бизнеса. Не думаю, что мы должны позволить знаменитостям разгуливать по Сафиле.

– Почему нет?

– Потому что само понятие “знаменитость” – полный абсурд. Это лишь доказывает людскую наивность.

– Но знаменитости в этом не виноваты.

– Знаю. Просто весь мир сошел с ума. Люди воображают, что можно достичь непомерной славы и богатства, как знаменитости. Поэтому и платят за то, чтобы прочитать о своей мечте в желтой прессе. Но причина, по которой знаменитости достигли всего, что у них есть, как раз в том, что люди соглашаются платить, чтобы посмотреть на них и прочитать о них. Это бессмысленно.

– Но звезды жертвуют огромные суммы на благотворительность.

– Да ладно тебе! Еще неизвестно, кто кому помогает. Благотворительность – всего лишь составная часть имиджа. Это модно.

Мы стояли в противоположных концах хижины, лицом друг к другу. А я-то надеялась, что он меня поддержит!

– Полагаешь, я об этом не думала?

– О чем ты думала?

– Мне кажется, существует очень тонкая грань, – сказала я. – С одной стороны, знаменитости помогают голодающим, но, с другой стороны, голодающие очень даже помогают знаменитостям.

– Нельзя так рассуждать. Посмотри хотя бы на наш лагерь – у каждого из нас были свои причины оказаться здесь, совсем разные причины. В любом случае у тебя вряд ли что-нибудь получится – слишком мало времени.

Пожалуй, в этом он был прав.

– Это не идеальный выход из положения, но какая разница, если у нас будет еда?

– Это вопрос человеческого достоинства. – Он потер шею. – Мы с тобой понимаем, что пропасть, разделяющая Европу и Африку, должна уменьшиться. Но этого не происходит. Западные кинозвезды, разгуливающие по мертвым полям и опустошенным голодом деревням, – вопиющее свидетельство этой пропасти. Это все равно что сказать: “Эй! Нас все устраивает. Мы дали вам немного денег и можем спать спокойно”. Это ложь, средство для успокоения больной совести.

– По-твоему, лучше вообще ничего не делать?

– Может, нет, а может, да – если верить, что знаменитости делают большие пожертвования, но на самом деле эти пожертвования ничтожны.

– Они могли бы спасти Либена Али.

– Его жизнь без Хазави ничего не стоит. – Он увидел, как я изменилась в лице. – Извини. Но благотворительные концерты с участием знаменитостей всегда, по определению, устраиваются слишком поздно. Они скорее реакция на случившуюся катастрофу. И ты это знаешь.

– Не всегда. Может, на этот раз все будет по-другому. У нас есть еще три недели. Может, мне удастся внушить им, что потом будет слишком поздно.

Он посмотрел на меня и покачал головой.

– Ты такая наивная.

– Это ты наивный. Так устроен мир. Мы не можем ничего изменить. Люди прислушаются к знаменитостям.

– Почему бы тебе просто не найти спонсора и не зафрахтовать самолет? Необязательно поднимать на ноги весь мир шоу-бизнеса.

– Потому что не только Сафила нуждается в помощи. А другие лагеря? Если нам удастся привлечь телевидение, правительства вынуждены будут предпринять ответные действия.

Он покачал головой.

Я отвернулась и продолжила собирать чемоданы. Его присутствие меня смущало.

– Мне нужно собираться.

– Хорошо, – сказал он и вышел.

Я села на кровать и задумалась. В его словах был здравый смысл, но я не видела другого выхода из сложившейся ситуации. Самое важное сейчас – срочно организовать поставку продовольствия. Но все же мне не нравилось, что он настроен против моей поездки.

В дверь постучали. Это опять был О'Рурк. Он принес фотографии из Кефти и наши записи.

– Они тебе пригодятся.

– Спасибо. Я оставлю фотокопии Малькольму. Он сел на стул.

– Если ты твердо решила, что поедешь, я готов поддержать тебя.

– Спасибо.

– Тебе нужны деньги?

– Нет.

– Подумай хорошенько – билеты на самолет, одежда, такси, Лондон. Ты уверена?

– Уверена. В любом случае спасибо.

Он посмотрел на меня. Его зеленовато-карие глаза изучали мое лицо.

– Ты в порядке? – спросил он. Почему-то, когда кто-нибудь проявлял обо мне заботу, мне всегда хотелось плакать. Внезапно мне захотелось прижаться к нему и почувствовать его сильные руки на своей спине. Но с той самой ночи он не дал ни единого повода думать, что хочет, чтобы это повторилось.

– В порядке, – соврала я.

– Я хотел сказать... та ночь в пустыне, этот идиотский разговор с Линдой... Ты нормально себя чувствуешь? Не злишься, не расстраиваешься?

Ничего ему не говори, внушала я себе. Не стоит рисковать, не сейчас.

– Я в порядке.

– Я не хочу, чтобы ты уехала в Лондон, думая, что...

– У тебя ничего нет с Лин...

– Нет. У нас была короткая связь, три года назад. Но с тех пор...

– Не имеет значе...

– ...с тех пор как я приехал, она не дает мне покоя. Я даже не знал, что она здесь, когда получил работу. – У него был озадаченный вид. – Но я...

– Слушай, всё в порядке. Забудь об этом. – Я не хотела его слушать. Я знала, что он скажете “И с тобой мне тоже не следовало связываться”. Я чувствовала, что вот-вот разрыдаюсь.

Я встала.

– Если не возражаешь, буду собирать вещи, иначе так никуда и не уеду.

Отвернувшись, я стала складывать вещи, потому что не хотела, чтобы он видел мое лицо.

Он стоял на месте, а я продолжала укладываться. Спустя какое-то время он тихо произнес:

– Ты кажешься такой уязвимой. Я не ответила.

– Тебя кто-то сильно обидел? – спросил он.

Я вытерла слезы тыльной стороной руки и продолжала складывать вещи.

– Мне нужно упаковать чемодан, – сказала я. – Я попрощаюсь со всеми перед отъездом.

Он помедлил еще минуту и вышел, задвинув за собой кусок рифленого железа.

Глава 18

– Гельденкрайс, Аримасия, Бет-Луи, откройте свою ауру и излечитесь. Впустите Нефритового Воина. Прозрейте... испытайте... ощутите.

Билл Бонэм плавал в слабо освещенном контейнере с водой. Над ним покачивалась бирюзовая пирамидка, с которой свисали водоросли. “Транс шаман-тантры!” – прогремел он и с трудом вылез из контейнера. С белого одеяния капала вода. “Где? Где гопи?”

Я уже начала думать, что зря сюда приехала. Я присутствовала на премьере экстравагантного шоу одного актера под названием “Освобождение энергии чакр”. В анонсах говорилось, что это “театральный прорыв девяностых в стиле нью-эйдж. Исследование духовного потенциала человека через перформанс”. Билл, циничный приятель Оливера, всегда ходил в кожаном пиджаке, совершенно не понимал шуток и постоянно бегал в туалет нюхать кокаин. По крайней мере, таким я его помнила. Но, очевидно, участие в шоу одного актера и написание сценария окончательно пошатнули его психику. Теперь он верил, что происходит из древнего ацтекского рода и призван открыть Путь к экстазу. Он считал, что экстаза можно достигнуть, если одеваться только в бирюзовое.

Ничего, думала я, весьма полезное времяпрепровождение. Клуб Знаменитых развлекался на всю катушку; видимо, поиск гопи был последним писком моды. Через четыре места от меня сидела Кейт Форчун, как обычно вся в рюшечках. Она была поглощена происходящим на сцене, жирный слой блеска для губ отражал мерцающие пурпурные огоньки. Она то и дело взбивала волосы. Здесь был и маленький сморщенный лесной эльф – режиссер Ричард Дженнер, со своей подружкой Анналин. Я не видела его с тех пор, как меня вырвало на стол у него дома. Кислая Коринна Боргезе, соведущая Оливера по “Фокусу”, дергалась на своем сиденье и закатывала глаза. Ее крашенные хной волосы были подстрижены так коротко, что голова казалось почти бритой наголо. Она была в солнечных очках – как нельзя кстати. Через проход я заметила знаменитые профили Динсдейла Уорбертона и Барри Раиса. Они бесстрастно уставились перед собой, будто смотрели “Короля Лира” в постановке Королевского Шекспировского театра. Рядом со мной сидел Джулиан Алман и тщетно пытался починить свой карманный электронный органайзер.

Мой самолет приземлился в Хитроу рано утром. Я остановилась у Ширли и проспала весь день. Вечером позвонила Джулиану. Из всех друзей Оливера мы были особенно близки с Джулианом и Джейни. Я застала некогда самого смешного комика Великобритании в глубокой депрессии. Он только что расстался с Джейни и с радостью согласился встретиться со мной. Он и пригласил меня на эту премьеру. Мне представилась прекрасная возможность осуществить задуманный план.

Зал наполнился звуками волн, криками чаек и китов. Билл Бонэм распластался на краю сцены.

– Дух Лошади! – провозгласил он. – Где, где Дух Лошади?

Его лицо приняло озадаченное выражение. Мокрые пряди волос прилипли к блестящей лысине.

– Ищи, ищи, ищи. – Из колонок раздалось пение ацтекского хора.

Наступила тишина. Потом прозвучал гонг, а рядом со мной что-то пронзительно запищало.

– Вот черт, – прошептал Джулиан, – мой мобильник. Черт! – Он порылся в карманах пальто и вытащил телефон, на котором сигналили зеленые огоньки. – Алло! Джулиан Алман слушает.

– Шшш, – зашипела на него Кейт Форчун, не отрывая глаз от сцены.

– Выключи телефон, – прошептала я.

– Шшш, – послышалось с заднего ряда.

– Послушай, Джейни, мы не можем дальше... – шептал Джулиан в мини-микрофон.

– Дух Лошади с нами.

Кейт Форчун взглянула на Джулиана, раздраженно подняв брови, и сразу же обернулась к сцене, взбив волосы.

– Я же говорил тебе, мне нужно прийти к согласию со своим внутренним “я”, прежде чем...

Я отняла у него телефон.

– Джейни, это Рози. Джулиан сейчас в театре. Он перезвонит через полчаса. – Я выключила телефон и положила к себе в сумку. Джулиан с тоской взглянул на меня.

Где же Оливер? Интересно, он здесь?

Билл Бонэм вышел на сцену. Теперь на нем были джинсы и кожаный пиджак. Он сидел на груде костей у края сцены, освещенный единственным прожектором.

– Вы смеетесь, конечно, – чакры, бла-бла-бла, какое дерьмо. Но потом думаете – боже, кто это смеется? Я смеюсь? Или обиженный ребенок внутри?

Через проход Динсдейл затрясся от смеха. Свет погас.

– Откройте чакры.

Сцена озарилась розовым светом.

Пирамида и платформа начали вибрировать, и внезапно на платформе появился Билл Бонэм. Он распростер руки ладонями кверху.

– Каналы открыты.

Вокруг плавучего контейнера клубился дым от сухого льда. В первом ряду зрители начали кашлять.

– Оплодотворение Звездного Семени! Платформа начала подниматься, а с ней и Билл. Вспыхнул красный свет, и на секунду прожектор осветил лицо Билла, который широко улыбался через весь зал. Голова его была подвешена на самом верху в какой-то коробке. Потом весь зал погрузился в темноту. Когда снова вспыхнул свет, коробка была пуста.

* * *

Зрители волной хлынули на улицу, навстречу оглушительному шуму, беготне, огням и прохладе Пиккадилли-серкус. Динсдейл и Барри – возможно, самые знаменитые актеры британской сцены – стояли посреди тротуара и спорили, не заметая собравшуюся вокруг толпу.

– Куча свиного дерьма! – орал Барри. – Бессмысленная, gридурочная, невнятная постановка! Полное безумие.

– Не надо, мой дорогой, не надо, – успокаивал его Динсдейл. – Я не выно-о-ошу, когда ты так ругаешься. Мальчик выглядел чудесно, ты знаешь. Как только подумаю о его крепеньких бедрах, просвечивающих сквозь намокшие божественные одеяния... О, смотри, вот этот чудесный индус, юное поэтическое дарование! – Динсдейл заметил Раджива Ша-стри, который, ссутулившись, нетвердой походкой направлялся к ним. На нем был плащ с эмблемой “Оксфам”.

– Как поживаешь, дорогой? – кокетливо пропел Динсдейл.

– Зол как собака, – ответил Раджив. – Сраный ублюдок послал мне билеты на свое сраное шоу и не подумал пригласить на сраную афтапати. Дискриминация...

– Но-но, дорогой, не злись! Я тебя проведу. Будет чудесно!

Динсдейл изобразил удивление, когда две старушки попросили у него автограф.

– Автограф? У меня? Какая честь, какая прелесть, какая неожиданность! Благослови вас бог, дорогие мои. Но разве вы не хотите попросить автограф у моего замечательного друга и коллеги Барри Раиса?

– Ради бога прекрати, идиот! – в ярости прогремел Барри. – Ты уже сорок лет так делаешь. Это и раньше было не смешно, а теперь тем более. Я пошел на вечеринку.

– Здравствуйте, Динсдейл! – сказала я, когда старушки ушли.

– Здравствуй, дорогая, чем могу помочь? – Он повернулся, видно ожидая, что я попрошу автограф.

– Рози Ричардсон, – представилась я. Он в недоумении уставился на меня.

– Рози Ричардсон? А, хмм...

– Я была вашим рекламным агентом в “Гинс-берг и Финк”, помните?

Он раскинул руки и демонстративно заключил меня в объятия.

– Дорогая, как я ра-а-а-ад тебя видеть! Выглядишь чудесно. – Он так не узнал меня. – Ты знакома с самым замечательным, самым талантливым мальчиком во вселенной? – Он махнул рукой в сторону Раджива.

– Как дела, Раджив? – сказала я.

– Отлично. Да. Всё прекрасно. Первая читка в четверг.

– Как тебе это замеча-а-а-тельное шоу? Не правда ли, божественное, удивительно смелое представление? Ты когда-нибудь видела что-нибудь па-а-а-добное? Разумеется, мои дорогие. Благослови вас бог. Для кого?

К нему опять подошла какая-то старушка за автографом.

– Рад был тебя видеть, драгоценная моя. – Он тактично давал мне понять, что разговор окончен. – Благослови тебя Бог.

– До свидания, – покорно ответила я.

Как обидно – больше всего я рассчитывала именно на Динсдейла. Я вернулась к Джулиану, который стоял у входа в театр, нервно зажав мобильник между плечом и подбородком. К нему приближалась девушка в леггинсах и дутой куртке. В руке у нее был блокнот.

– Вы такой забавный, понимаете? – тараторила она. – Когда мы смотрим ваше шоу, нам, типа, очень смешно, понимаете? Типа, нет проблем, понимаете?

Он увидел меня за ее спиной.

– Джейни не понимает, что я должен прийти к согласию с внутренним “я”, прежде чем формировать отношения, – хныкал он. – Но подожди. – Он снова начал набирать ее номер.

Я отняла у него телефон.

– Пойдем на вечеринку.

– Эй, спасибо! – в недоумении крикнула девушка.

– Восхитительно. Он не боится духовно обнажаться. Я в шоке, реально.

– Полный провал... Конец его карьере... Я так люблю этого парня.

– Редко можно увидеть такое смелое исполнение.

– Подтирка для задницы.

– Что скажем Биллу?

Вдоль стен банкетного зала “Кафе Ройал” выстроились ларьки, торгующие оккультными товарами: кристаллами, рунами, какими-то штучками из перышек. Под самым потолком на проволоке была подвешена люцитовая пирамидка, отбрасывавшая свет на самое впечатляющее сборище Клуба Знаменитых, какое я только видела.

– Не знаю, с чего начать, – обратилась я к Джулиану. – Как ты думаешь, кого лучше попросить?

– Понимаешь, мне так спокойно, когда мы вместе, – твердил Джулиан. – Так спокойно. Но зачем, думаю я, мне нужна поддержка?

Он говорил о Джейни, не замолкая ни на минуту с тех пор, как позвонил мне в дверь, прервавшись лишь на время “Освобождения энергии чакр”. У Джейни родился ребенок. Она обнаружила, что беременна, сразу после развода. Джулиан настоял, чтобы ребенка назвали Иронией. Все мои попытки заговорить о кризисе в Восточной Намбуле он встречал отсутствующим взглядом.

– О, мой ангел!

Кейт Форчун набросилась на юную девушку, которая держала на руках младенца, взбила