/ Language: Русский / Genre:prose_history

Морская сила(Гангутское сражение)

Иван Фирсов

Новый роман современного писателя-историка И. Фирсова посвящен становлению русского флота на Балтике и собы­тиям Северной войны 1700-1721 гг. Центральное место зани­мает описание знаменитого Гангутского сражения, результат которого вынудил Швецию признать свое поражение в войне и подписать мирный договор с Россией.

Иван Фирсов

ГАНГУТСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Москва, Астрель, Транзиткнига – 2005г

Иван Фирсов

МОРСКАЯ СИЛА

ИСТОРИЧЕСКИЙРОМАН

БСЭ.М., 1971г., т. 6

ГАНГУТСКОЕ СРАЖЕНИЕ — морское сражение у полуост­рова Гангут (Ханко) между русским и шведским флотами во время Северной войны 1700-1721. В 1714 русскому галерно­му флоту под командованием генерал-адмирала Ф. М. Ап­раксина (99 галер и скампавей с 15-тысячным десантом) бы­ла поставлена задача пройти к Або-Аландским шхерам и вы­садить десант. Однако вышедшая 9 мая из Кронштадта рус­ская флотилия была вынуждена остановиться у Тверминне, т. к. дальнейший путь был прегражден шведским линейным флотом (15 линейных и 14 более мелких кораблей) вице-ад­мирала Ватранга. Чтобы обойти шведские корабли, находив­шиеся у южной оконечности полуострова Гангут, было реше­но создать переволоку в узкой части перешейка и по ней пе­ретащить галеры в тыл основных сил шведского флота. Шве­ды направили отряд контр-адмирала Эреншельда (1 фрегат, 6 галер и 3 шхербота) к конечному пункту переволоки, а отряд контр-адмирала Лилье (8 линейных и 3 других корабля) к Тверминне для атаки против русской флотилии. Воспользо­вавшись разделением шведских сил и штилем, Петр I решил прорваться вдоль берега. 26 июля русский авангард (35 скам-павей) на веслах обошел полуостров Гангут и блокировал от­ряд Эреншельда в Рилакс-фьорде, 27 июля к нему присоеди­нились главные силы. 27 июля авангард атаковал отряд Эреншельда, который после упйрного боя сдался. Шведы по­теряли 10 кораблей с 116 орудиями, 361 человека убитыми, 350 ранеными и 237 во главе с Эреншельдом пленных. 28 ию­ля шведский флот ушел к Аландским островам. Гангутское сражение, явившееся первой крупной морской победой рус­ского флота над сильным противником, обеспечило русским войскам овладение всей Финляндией. В память победы была учреждена медаль, а на берегу у Рилакс-фьорда поставлен па­мятник.

Введение

Все наши дела ниспровергнутся,

Ежели флот истратится.

ПетрI

Кто владеет морем,

Тот владеет миром.

Контр-адмирал Альфред Мэхэн

Так определили русский царь Петр I в начале XVIII и американский моряк Мэхэн на рубеже XIX—XX ве­ков свои взгляды на влияние морской силы — флота — первый — на судьбу державы, второй — на современ­ность.

Видный американский военно-морской теоретик пришел к этой мысли, скрупулезно исследовав войны европейских держав и Америки XVII—XIX веков. Неспроста возник интерес Мэхэна к этому вопросу. Его родину отделяли от остального мира два океана. Через них тянулись жизненные торговые артерии, питающие ее экономику.

Рассматривая войны, Мэхэн делает вывод о реша­ющей роли морской силы в схватке между ведущими странами Европы — Испанией, Францией, Англией и их союзниками. В частности, причину поражения Наполеона он трактует исходя из превосходства фло­та англичан над французами.

Из шестисот страниц своей книги «Влияние мор­ской силы на историю» Мэхэн лишь одну страничку отводит описанию Северной войны на Балтике, меж­ду флотами России и Швеции, причем делает это предвзято.

Чувствуя неминуемое поражение шведов, на по­мощь им «Англия послала на Балтику свой флот, — говорит Мэхэн. — Царь в испуге отозвал свой флот. Это случилось в 1719 году».

Известно, что Петр I был осторожен, но никак не из пугливых монархов. Как раз в том году русские моряки одержали первую победу в морском сраже­нии со шведами на траверзе острова Эзель. Отряд кораблей капитана 2-го ранга Наума Сенявина пле­нил шведский линейный корабль, фрегат и бриган­тину. Более того, Петра I нисколько не смутило по­явление на Балтике английской эскадры адмирала Норриса. На шведское побережье высадился 5-ты­сячный русский десант. В окрестностях Стокголь­ма, наводя страх на шведов, появились разъезды ка­заков. В следующую кампанию, невзирая на эскад­ру англичан, русский флот вновь десантировал вой­ска на побережье Швеции и одержал победу при Гренгаме.

Однако эти факты не смущают Мэхэна, и он про­должает развивать свою версию: «Но Петр, хотяи уступивший, не был еще покорен. В следующем году вмешательство Англии повторилось с большим эф­фектом, хотя и недостаточно вовремя для спасения шведских берегов от нанесения им серьезного вреда русскими силами; но Петр, поняв настойчивость це­ли, с которою ему приходилось считаться, и зная из личного наблюдения и практической опытности дей­ствительность английской морской силы, оконча­тельно согласился на мир».

Все поставлено вверх ногами.

Мэхэну было известно, что еще два десятилетия назад шведский флот — полсотни линейных кораблей и фрегатов — безраздельно господствовал на Балтике. Русские же не имели в водах Балтики ни одной ры­бацкой лодки.

Как случилось, что спустя всего два десятилетия «война между Швецией и Россией, — как вынужден признать Мэхэн, — имела результатом превосходство последней на Балтийском море, низведение Шве­ции — старой союзницы Франции — на степень вто­роразрядного государства и определительное начало приобщения России к европейской политике».

Подробно излагая историю вековечного противо­стояния на море западных держав, столетиями созда­вавших свою морскую силу, американский историк умалчивает о зарождении и становлении русского флота на Балтийском море.

Видимо, ему не было досконально известно о том, каким образом Россия за весьма короткий для исто­рии срок, всего за два десятилетия, создала на Бал­тике морскую силу, которая сокрушила гегемона на этом море. Быть может, Мэхэну пришлось бы объяс­нить, как русский адмирал Петр Романов попросту игнорировал флот англичан, помогавший шведам, и принудил-таки короля Фридриха заключить мир, означавший поражение Швеции. И все это сверши­лось, как говорил Петр, «при очах английских».

Но подобные выводы звучали бы диссонансом в концепции Мэхэна, превозносившего Британию как «владычицу морей».

Примечательно, что прозорливый Петр Великий на полтора столетия опередил Мэхэна в рассуждении о значимости флота в вооруженной борьбе примор­ских держав. Отсюда и верное стратегическое направ­ление усилий, предпринимаемых Петром Великим. Тяжко, с неимоверными потугами выпало русскому люду выполнять предначертания своего государя. Од­нако русский народ выдюжил. Подобных примеров история прежде не знала. Каким же манером перед удивленной Европой неожиданно явилась морская сила России? О том речь…

Глава I

ВЛАДЕТЕЛИ БАЛТИКИ

Необычно весело и беззаботно встречали шведы первое Рождество в наступившем восемнадцатом сто­летии. На всем Балтийском побережье, в городах и поместьях, от Умео на Севере и до Мальме у Датских проливов, непривычно для слуха, празднично трезво­нили колокола лютеранских кирх. Пасторы востор­женно прославляли недавнюю победу своего юного короля Карла XII, над «еретиками» русскими под Нарвой.

Под сводами кафедральных соборов звучали про­поведи о попирании «свыше» царя Петра, посмевше­го посягнуть на королевские владения в Ингрии.

—    Господь раз и навсегда повелел, чтобы Прибал­тика была шведской, а не русской!

—    Царь Петр потерпел поражение потому, что вос­хотел нарушить волю Божию и поступил вопреки ему!

—    Победа нашего славного короля должна почи­таться скорее за проявление воли Божеской, чем че­ловеческой!

— Московия должна раз и навсегда забыть об ис­конных шведских землях в Лифляндии и Ливонии!

Шведские пастыри напрочь «позабыли», а быть может, и не знали, что еще в прошлом веке земли в Прибалтике принадлежали русским. Все эти «вот­чины и дедины» именовались издревле Ям и Копорье, Ивангород и Орешек, Ругодив и Юрьев1 и только в Смуту были отторгнуты от Руси.

Наставлял церковных проповедников из-за моря духовник Карла XII, Нордберг. Главный капеллан ко­ролевского войска не скупился на эпитеты, смешивая с грязью презренных русских «свиней».

Наслушавшись проповедей, сдобренных псалма­ми, паства возвращалась к делам мирским, растека­ясь по сословиям…

Королевский сенат по традиции собрался перед Рождеством. С умилением дружно прославляли сена­торы подвиги молодого короля в минувшем году, сравнивая его с Александром Македонским.

После недавней победы над извечным соперником, Данией, на Балтике вновь безраздельно воцарилась шведская корона. Россия и Речь Посполитая, Прус­сия, Померания и Голштиния совсем не имели флота, а датская эскадра весной приниженно капитулирова­ла и уступила без боя проливы шведскому десанту.

В сенате задавали тон королевские советники Ак­сель Делагарди, Карл Гилленшерн, Кнут Поссе, Ар-вед Горн.

Первый напомнил сенаторам о недавних победах:

— Наш достославный король, едва ступив на Дат­скую землю, поставил на колени короля датского Фредерика, и отныне Зеландия в проливах будет слу­жить нашим интересам.

Делагарди вторили остальные советники. Теперь шведская корона властвует над Балтийским морем. Разгром войск царя Петра утвердил монополию Швеции в сборе таможенных пошлин. Наши купцы нако­нец-то обретут главенство в торговле с Лифляндией, Эстляндией, Курляндией и будут задавать тон всем пришельцам из Европы. Там всегда собирают добрый урожай хлеба — подспорье для Швеции, — черпают корабельный лес британцы и голландцы. Их купечес-кие суда всегда норовили обходить стороной швед­ских таможенников.

Теперь казна не оскудеет, хотя король требует но­вых денег на войну. Сенаторы откровенничали, само­довольно ухмыляясь и поглядывая друг на друга. За их спинами стояли интересы дворян, владельцев железоделательных и медеплавильных заводов, бюр­геров и купцов.

Недавно королевский флот доставил из Нарвы в Стокгольм первую партию пленных. На причалы, подгоняемые пинками, жмурясь и озираясь, выбира­лись из зловонных трюмов русские увальни. Вокруг толпились с довольными лицами бюргеры, присмат­риваясь и приценяясь, предвкушая свой прибыток от даровых работников.

Немало было поводов для ликования сенаторов, но далеко не все из них безудержно радовались пер­вым успехам в начавшейся войне. Натянутые улыб­ки, а то и полное равнодушие отражались на лицах се­наторов-помещиков. Все больше батраков-кнехтов уходили в армию, почуяв возможность наконец-то обогатиться на войне и изменить свое жалкое сущест­вование. Постепенно росли необработанные пашни, сокращались доходы владельцев поместий и зажиточ­ных крестьян.

Не ускользнули от внимания сенаторов и некото­рые хмурые лица высшего, графского, сословия. Ко­сили взглядом на возбужденных ораторов Иоган Стенбок и Бенгст Уксеншерн, а ведь они влиятельней­шие члены Государственного совета…

Минула Рождественская неделя, наступил Новый, 11701 год, и на первом же заседании Государственного совета выяснилось, что поводов для благодушного на­строения у правителей Швеции не так уж много.

Выступая первым, как обычно, открывая заседа­ние совета, граф Стенбок одновременно восхищался и сокрушался:

— Их величество, наш покойный король создал бесподобную армию в Европе. — Граф сделал паузу и, повернувшись, отвесил глубокий поклон в сторону Гедвиги-Элеоноры, вдовствующей королевы и регент­ши, расположившейся в позолоченном кресле на по­четном месте подле королевского трона.

Гедвига-Элеонора поднесла батистовый платок к сухим глазам и слегка дотронулась до плечика си­девшей рядом с ней в таком же кресле младшей сест­ры короля, двенадцатилетней принцессы Ульрики, которая беззаботно болтала худенькими ножками и вертелась из стороны в сторону. Да, за минувшие го­ды в памяти Гедвиги не уменьшились ни на йоту вос­поминания о свершениях ее покойного мужа, короля Швеции Карла X. Как женщина, она почти не каса­лась государственных дел мужа, но постоянно ощу­щала, с каким рвением отдавался он деятельности по укреплению армии и флота. И как ей было лестно слышать, что он превзошел в этом деле не только сво­его отца, Густава-Адольфа, но и европейских короно­ванных особ. Из письма своей тетки, матери курфюр­ста Саксонии и короля Польши, она знала, что Август II почти каждый день твердит всем и воздает хвалу ее сыну, внезапно скончавшемуся недавно, королю Швеции Карлу XI, за его военные реформы и восхи­щается его неутомимой деятельностью на этом попри­ще. Потому-то Гедвига после кончины сына, Карла XI, полностью перенесла свои прежние симпатии к военным делам на пятнадцатилетнего внука, получившего в наследство могущественную армию. Она с волнением перечитывала письма Карла, когда он двинулся на кораблях королевского флота в поход к берегам Дании. Правда, тогда она тревожилась, что шведские эскадры могут не выдержать схватки с сильным датским флотом. Но граф Пипер, ее вер­ный друг и первый министр короля, заверил Гедвигу, что датские эскадры не посмеют помешать высадке шведов в Зеландии.

— Мы имеем твердые гарантии короля Вильгель­ма, флот Британии и Голландии надежно прикроет нас от датчан на морских дорогах к Зеландии и не до­пустит каких-либо противодействий со стороны дат­чан.

Заверения графа оправдались. Шведский флот без помех высадил вблизи Копенгагена двадцатитысяч­ный десант. На горизонте крейсировала англо-гол­ландская эскадра под флагом матерого британского адмирала сэра Георга Рука.

Эта армада опекала шведов от враждебных наско­ков датчан на море, переправу через проливы и вы­садку войск Карла XII. Король Англии знал, кому до­верить такое дело. Вскоре и сэр Рук обогатит Брита­нию, завоюет ключи от Средиземноморья, скалу Гиб­ралтар…

— Наш досточтимый король, как вы знаете, - продолжал между тем трескучим фальцетом Стенбок, — успешно приумножает славу своего родителя. Всего две недели понадобилось ему, чтобы поставить на колени Датское королевство. Узнав, что Август на­чал осаду Риги, его величество без промедления от­правился на выручку нашего важного порта. Саксон­цы трусливо убрались, но к нашим владениям дви­нулся извечный соперник с Востока, царь Петр.

При упоминании о царе граф Уксеншерн опустил веки, погружаясь в воспоминания о недавнем прошлом. Как глава Кане ли — Коллегии, ведавшей ино­странными сношениями, — в свое время он внима­тельно следил за успехами армии царя под Азовом и проницательно заметил королю Карлу XI:

— Кто может знать, ваше величество, что таит против вас этот молодой честолюбивый царь? Ведь Ингерманландия и Кексгольм колют ему глаза…

Но, выражая тревогу, Бенгст Уксеншерн тогда не ведал, что вскоре у царя в Англии состоится приме­чательный диалог с глазу на глаз с королем Виль­гельмом2 , или, как называл его Петр, Вильямом. Случилось это во время вояжа царя в Европу, когда шведы присягали новому королю, пятнадцатилетне­му Карлу XII…

…Обычно сдержанный, несколько замкнутый Вильгельм III старался не показать гостю своего пре­восходства и даже некоторой снисходительности. «Эта далекая загадочная Московия, где царь спит на медвежьей шкуре рядом со слугой. Однако у него есть войско, и, кажется, он уже одержал кое-какие победы над турками…»

—    Как нравится вам Англия? — был один из пер­вых вопросов к русскому царю.

—    Ваше величество, трудно передать впечатления от всего виденного. Многое для меня пользительно. Но наиболее я восхищен вашими умельцами кора­бельными.

—    Да, это, пожалуй, наши самые сведущие люди в этом важном для Англии деле. Вы, я знаю, тоже влюблены в море и собираетесь завести свой флот?

—    Имею такую охоту.

—    Позвольте дать добрый совет. Для флота нужен порт, а лучше, чем на Балтийском море, места для Московии не выбрать.

Вильгельм начинал понемногу проникаться сим­патией к царю Московии, но это пожелание он высказал из чисто меркантильных соображений. Швеции надо связать руки на Балтике, чтобы она, не дай Бог, не примкнула к Франции.

Слушая короля, Петр усмехался: «Он в самом деле провидец, мысли мои читает».

— Ваше величество, я очень рад, что наши мысли совпадают. Но нынче для того времена не подоспе­ли…

Также не знали ни Уксеншерн, ни Стенбок, что, когда шведы уже высаживались в Дании, Вильгельм послал приказ адмиралу Руку не трогать датчан и не содействовать высадке десанта шведских войск. Но, увы, адмирал получил этот приказ слишком поздно…

Откашлявшись, Стенбок продолжал воздавать хвалу королю:

— Слава Провидению и Господу Богу, что свер­шилось чудо, что королевские войска растерзали рус­ского медведя под Нарвой.

Несколько утомившись, Уксеншерн выпрямил спину, продолжая размышлять. Пора начинать разго­вор о главном, о чем накануне они договорились со Стенбоком и вскользь намекнули об этом Гедвиге-Элеоноре. Дело касалось ее внука.

Отъезжая на войну, король обязал Гедвигу вместе с принцессой Ульрикой присутствовать на всех засе­даниях Государственного совета.

Сейчас маленькая принцесса, скучая, позевывая, думала только о том, как бы поскорее закончили свои монотонные тирады эти важные люди в пышных, на­пудренных париках.

Ульрика, чтобы не обижать брата, не показывала виду, но ей всегда претило высиживать часами среди напыщенных королевских советников, об этом она от­кровенно сообщала в письмах любимому брату Карлу, но тот сердился и строго внушал ей не пропускать ни одного заседания.

Услышав слова Стенбока о русском медведе, она ткнула туфелькой лежавшую на полу медвежью шку­ру и грустно улыбнулась.

Казалось, совсем недавно она забавлялась с бра­том, в шутку пряталась от него со старшей сестрой Со­фией, а теперь коротает время одна. Брат, король, вы­дал сестру замуж за герцога Голштейна3 , и та очень довольна выбором брата. Но Ульрике от этого не лег­че. А братец теперь стал вдруг знаменитым и, кажет­ся, на самом деле увлекся войной и упивается своей славой…

В голосе Стенбока Ульрика уловила новые, досад­ные интонации. Граф высказывался о дальнейших планах брата. Оказывается, король це собирается воз­вращаться домой, а задумал еще раз поколотить царя а главное, заодно и саксонского курфюрста Августа. Стенбок вдруг заговорил о непомерных расходах на войну, непосильных для королевской казны.

— Граф Пипер сообщает, что его величество наст­роен решительно, чтобы не только поставить на коле­ни Петра, но и расправиться с Августом. Такие об­ширные действия не под силу нашей казне. Надобно убедить его величество искать выгодный мир с Авгус­том, а потом только разделаться с русскими. — Отду­ваясь, вытирая платком вспотевшее лицо, Стенбок наконец замолчал и опустился в кресло.

Следом поднялся Бенгст Уксеншерн. Его, пожа­луй, больше других присутствующих волновало бу­дущее.

— Швеция уже влезла в долги, — сетовал он, — в случае войны и против короля Августа, и царя Пет­ра страна не выдержит и попадет в безвыходное поло­жение. Для управления королевством надобно под­держивать крепкую власть, особенно во время войны, а чиновники, опора государства, бедствуют на нищен­ской зарплате. Страдают земледельцы, сокращается торговля с Польшей и Курляндией. Из провинции в Государственный совет то и дело поступают жалобы на тяжелое положение в уездах. — Уксеншерн выска­зался за специальное обращение к королю.

Постепенно трезвели головы советников от недав­него радужного похмелья, от первого успеха в стыч­ке с русской армией. В Стокгольме уже поговарива­ли, что королевские полки не добились полного раз­грома русского войска, а благоразумно уклонились от дальнейшей схватки и отошли на зимние кварти­ры в Эстляндию. Слушая Уксеншерна, не оставалась равнодушной и Гедвига. Она пожаловалась, что не раз просила в письмах Пиперу посоветовать брату не ввязываться в войну с Августом, а заключить с ним добрый мир.

— Но граф мне отвечает каждый раз, что переубе­дить короля невозможно, — грустно поведала Гедви­га.

В конце концов Государственный совет отправил королю послание, в котором предостерегал его от оп­рометчивых планов.

«Если продолжить войну как против царя, таки против короля Августа, то ваше величество до та­кой степени погрузится в долги, что в конце концов невозможно будет добывать деньги для продолжения войны и для управления государством. Мы говорим также от имени бедных чиновников, которые за свою большую работу получают лишь очень малую плату или вовсе ничего не получают и изнуряются со своими женами и детьми, за многих бедняков, кото­рых поддерживает государство. Из чувства поддан­нической верности и из сострадания к обедневшему народу мы просим ваше величество освободить себя по крайней мере хоть от одного из двух врагов, лучше всего от польского короля, после чего бы Швеция мог­ла снова пользоваться доходами от пошлин в Риге».

Рассудительные члены Государственного совета ставили свои подписи под посланием и надеялись, что молодой король не будет опрометчив в своих замыс­лах. Почти все железо и медь идет на нужды войск и флота, заводчики пока терпеливо ожидают выпла­ты долга от державы, а казна пуста.

Другое дело, если Швеция навсегда закрепится на берегах Восточной Балтики. Король будет диктовать всей Европе условия торгового мореплавания на Бал­тийском море, и Швеция обогатится.

В отличие от сановников Государственного совета, флагманы и адмиралы королевской Адмиралтейств-коллегий были настроены благодушно ивесьма опти­мистично. Король не бросил ни одного упрека в их ад­рес за все время военных действий.

Без единой задоринки шведский флот погрузил на корабли и купеческие суда двадцать тысяч войск, пе­ревез их благополучно через проливы Зунда к берегам Зеландии и высадил в бухте Гумбилека, в семи милях от Копенгагена. Еще с весны шведские адмиралы ос­нащали корабли королевского флота к предстоящим схваткам с датчанами. Как-никак, а морские силы ко­ролевских флотов Дании и Швеции были примерно равными. Перегруженные же войсками шведские эс­кадры могли потерпеть поражение от датчан, и тогда вся операция пошла бы насмарку. Но, слава Богу, ко­ролевские дипломаты заключили с Вильгельмом сек­ретное соглашение о помощи Швеции в этом деле. Эс­кадрам англичан и голландцев, адмиралам Руку и фон Алемонде английский король4 приказал соеди­ниться со шведским флотом и «поддержать мир» в проливах. Датчанам отводилась роль посторонних «зрителей» в этом спектакле. Превосходство на море предрешило успех и на берегу. Карл XII верно выбрал направление удара. Войска датчан во главе с королем Фредериком IV нерешительно копошились далеко на юге у границ Голштинии. Беспрепятственно осадив Копенгаген, под угрозой полного разгрома его величе­ство заставил капитулировать датчан.

Вспоминая чисто морские эпизоды минувшей кам­пании, шведские флагманы удовлетворенно посмеи­вались:

— Отныне Балтийское море становится нашей вотчиной. — Адмиралы не скрывали своего довольст­ва. — Мы будем править на морских дорогах, и Балти­ка будет нашим more castrum5 .

Расправившись с датчанами, молодой король не мешкая отправился с войсками на помощь осажден­ной армией Августа II Риге. Теперь шведский флот безбоязненно перевез королевскую армию через всю Балтику и высадил ее в Пярну, на берега Эстляндии, Узнав об этом, испуганный Август II тут же снял оса­ду Риги и спешно отошел в Речь Посполитую. Хвалеб­ный тон в адрес короля задавал старший флагман, ад­мирал-генерал Ганс Вахтмейстер. Ему вторили все ад­миралы.

— Но его величество, наш король, оказался мо­лодцом, — оживленно переговаривались флагма­ны, — он без промедления двинул полки к Нарве и в пух и прах разделал войска царя Петра. Теперь на­всегда отвадили московитян от моря…

На заседаниях королевской Адмиралтейств-кол­легий флагманы выговаривались официальным язы­ком и, как говорится, не отводили при этом душу.

Покинув резиденцию Адмиралтейств-коллегий, они не спешили расставаться, по сложившейся тради­ции кучковались по схожести характеров, прежней дружбе и взаимопониманию.

Барон, адмирал Кристиан Анкерштерн обычно приглашал в свой уютный особняк старинных при­ятелей — вице-адмиралов Карла Нумерса и Густава Шеблада.

Расположившись в полутемной, освещенной не­сколькими свечами гостиной, подле ярко пылающего огня в камине, моряки, смакуя, отпивали ром из пу­затых бокалов и не торопясь вспоминали примеча­тельные случаи из морской жизни на подопечных ко­раблях и фрегатах в минувшей кампании, а кроме то­го, откровенничали о том, чего не полагалось выска­зывать вслух в стенах королевской Адмиралтейств-коллегий.

Собеседники впервые сошлись вместе после долго­го перерыва. В минувшую кампанию они находились в разных местах. Анкерштерн и Шеблад поначалу возглавляли эскадру и отряд, обеспечивая переправу шведской армии через Зунд. Нумере верховодил отря­дом кораблей далеко на востоке, охраняя морские ру­бежи королевства в Финском заливе и Ладожском озере.

Раскуривая трубки, бывалые моряки, улыбаясь в полутьме, собираясь с мыслями, припоминали, чем потешить или удивить своих коллег и, несмотря на дружеские взаимоотношения, не нарушить при этом субординации, в пределах всегда соблюдаемой ими корректности.

Как и бывало прежде, первым, прерывая тишину, заговорил хозяин дома. На этот раз его грубоватый го­лос с хрипотцой звучал необычно резко:

— Как ни странно, коллеги, за последние годы у меня сложилось убеждение, что его величество не­дооценивает нашу с вами деятельность, как и значи­мость для королевства нашего морского могущества.

Младших флагманов не удивила реплика с доволь­но откровенным выражением недовольства верховной властью. Среди офицеров королевского флота дав­ненько поговаривают, что с кончиной отца короля, Карла XI, флот все более становится похожим на па­сынка его величества…

Пригубив рома, адмирал не уклонился от взятого им курса:

— В самом деле, на первый взгляд, в летнюю кам­панию его величество не бросил ни одного упрека на­шему флоту, но мы и не заслужили ни одной похвалы. Припомните, в какую пушечную перепалку поначалу вступила наша эскадра с неприятелем, который пы­тался помешать высадке королевских полков. Слава Богу, эскадра англичан и голландцев вовремя подо­спела и датчане присмирели. Только несколько стран­но, что адмирал Рук тут же получил приказ короля Вильяма не вмешиваться в наши распри с датчанами. Хорошо, что курьер с этой депешей прибыл, когда мы закончили высадку наших войск, иначе мы могли бы попасть впросак.

Анкерштерн запыхтел, раскуривая трубку и про­должал:

— Не в пример нашему юному сюзерену, король Вильгельм знает цену флоту. Не будь у него в Ганно­вере отличной эскадры, ему никогда бы не владеть ан­глийской короной.

Гости одобрительно закивали, а Нумере вспомнил прошлые времена — выбрал удачный момент. Анг­лийские моряки не любили короля Джемса, и гол­ландцы беспрепятственно пересекли канал и высади­лись в Британии. Пять сотен транспортов и пять де­сятков кораблей под флагом Голландии выбросили на берег пятнадцать тысяч войск, и роковой приговор королю Джемсу был произнесен на деле. Флот Вилья­ма решил судьбу Англии.

Анкерштерн с довольной миной на лице поднял вверх большой палец левой руки, как бы подтверж­дая высказывание Нумерса, а Шеблад, улыбаясь, за­метил:

— Нельзя забывать о странной нерешительности в ту пору короля французов. Мне до сих пор непонятно, почему Людовик не воспрепятствовал Вильяму? Ведь его флот, мог с успехом разрушить планы штат­гальтера Голландии, но Людовик отправил его в это время в Средиземное море.

Никто не возразил, и стало ясно, что собеседники согласны с мнением товарища.

После небольшой паузы Анкерштерн возобновил беседу. Повернувшись к Нумерсу, он спросил:

—    А что новенького на наших остовых румбах, дорогой Карл?

—    В моих акваториях полнейший порядок, — благодушно проговорил Нумере, — в Финском заливе и наших крепостях на Неве моряки скучают. Их по­кой тревожит лишь крик залетных альбатросов. На Ладожском озере мы полные властители, а моско­виты забились в устьях рек, точно пескари.

Нумере глубоко затянулся, закашлялся и, отды­шавшись, закончил важно:

— Но мы не даем им дремать и ради потехи шквальным огоньком подпаливаем их деревеньки на другом берегу. Наши матросики не забывают их пошерстить, при этом не упускают шанса прихватить все, что плохо лежит. Русские как очумелые убегают в лес.

Адмиралы, довольные шуткой, ухмыльнулись и не сговариваясь пригубили ром.

— И все же мы еще не отсекли напрочь москови­тов от моря, — неожиданно, прервав молчание, заго­ворил Шеблад.

Анкерштерн и Нумере недоуменно переглянулись, а Шеблад пояснил:

— Я имею в виду северный порт московитов на Белом море, Святого Архангела. Как-то я слышал се­тования Уксеншерна, что там вольготно торгуют анг­личане, голландцы, французы. Без пошлин они берут там лес, пеньку, смолу, а главное, прекрасные меха

зверей, которыми славится Московия…

Продолжая беседу за обеденным столом, адмира­лы, разомлев, вновь заговорили о юном короле, на этот раз восхищаясь его безудержной смелостью. При подходе эскадры к берегу к свисту ветра в судо­вых снастях прибавился посвист пуль, долетавший от ружейного огня датчан.

—    Что это? — удивился Карл.

—    Сиё поют пульки неприятеля, ваше величест­во, — поеживаясь, пояснил Вахтмейстер.

—    О, такая музыка мне по душе, — беззаботно рассмеялся король, — я готов ее слушать бесконечно.

Когда началась высадка десанта, он вскочил в од­ну из первых шлюпок, направлявшихся к берегу. Солдаты пригибались под ружейным огнем и не реша­лись прыгать за борт. Подавая пример, Карл бесст­рашно выпрыгнул из шлюпки и сразу погрузился по шею в воду. Отфыркиваясь, он зашагал к берегу, раз­махивая поднятой шпагой, и тогда десятки и сотни пристыженных солдат как горох посыпались из шлю­пок и, обгоняя короля, ринулись в атаку…

Обо всем этом вспоминали, дополняя друг друга, Анкерштерн и Шеблад. Глядя на них, несколько флегматичный по натуре Нумере в душе радовался, что ему пока выпало служить подальше от взбалмош­ного его величества…

Покидая метрополию, Карл XII неожиданно для окружения объявил, что в его отсутствие впредь всем иностранным послам следует обращаться только в Го­сударственный совет.

Молодой король, по складу характера довольно за­мкнутый и молчаливый, почти никогда не делился своими сокровенными мыслями и замыслами даже с близкими из его окружения людьми, такими, как граф Пипер или льстивый фаворит генерал Аксель Спарре. Непомерно гордый и самоуверенный Карл безотчетно уверовал в свой гений, не желал слушать со­ветов, особенно штатских людей в кружевных жабо. Запретив иностранным послам появляться в его став­ке, он фактически поставил себя особняком среди ев­ропейских монархов и довольствовался докладами из Стокгольма о том, что происходит в Европе. В начале весны, получив одно из первых посланий Государст­венного совета в Дерптском замке, Карл разгневался.

— Эти пигмеи ничего не смыслят в стратегии, — горячился он, слушая своего постоянного спутника и советника первого министра, графа Пипера, — два моих заклятых врага, царь Петр и Август, должны быть поставлены на колени. Никаких сделок с Авгус­том я заключать не намерей до тех пор, пока не изго­ню его из Речи Посполитои и он не сложит оружие в Саксонии.

Граф Пипер привык к таким тирадам и заметил:

— Но, ваше величество, королевская казна почти пуста, а война против Саксонии и Московии требует слишком больших денег. Разумнее было бы искать покорства Августа мирным путем.

При упоминании Августа король снова разгневался:

— С этим негодяем я-таки разделаюсь рано или поздно. Деньги в Стокгольме найдут, пускай потрясут кошельки наших бюргеров. В крайнем случае займут у голландцев.

— Ваше величество, мы и так должны им, год не платим проценты.

Король остановился у пылающего камина и про­должал разговор, будто и не слышал доводов первого министра.

— Мне нужны только пушки, ядра, порох и рек­руты. Моя армия сама себя прокормит на неприятель­ской земле. Я не намерен быть жалостливым к ино­земцам. Каждый мой солдат стоит дюжины жизней этих русских и польских плебеев.

Карл подошел к столу, где лежал ворох карт, и же­стом пригласил своего министра:

— Первый удар мы направим на Московию. — Ко­роль провел линейкой по карте к Новгороду и Пско­ву. — Для этого подождем пушки и порох из Стокголь­ма, потом перебросим два полка драгун из Сконе и пе­хоту из Голштинии. Я уже дал указание генералу Стю­арту готовить план похода. Я намерен пополнить ар­мию и местными рекрутами из Лифляндии.

Пипера всегда удивляла молниеносность реше­ний, принимаемых королем. Между тем Карл перево­рошил карты на столе и наконец нашел то, что нужно.

Несколько минут прошло в молчании. Карл, вы­прямившись, усмехнулся.

— Наши матросы в Стокгольме и Карлскроне на­верняка беспробудно пьянствуют в тавернах, а флаг­маны занимаются пустопорожними беседами. — Ко­роль небрежно махнул кружевным платком вдоль карты. — Вы помните, дорогой граф, что Уксеншерн

не раз твердил мне, что русские беспошлинно торгуют с англичанами и прочими европейцами через свой порт на Севере. Так вот, я решил заткнуть эту отду­шину, заодно и отвлечь внимание царя Петра от на­ших планов.

Глядя на несколько опешившего первого минист­ра, Карл повелительно произнес:

— Итак, граф, берите бумагу, чернила и перья. Мы не откладывая отправим повеление нашему Ад­миралтейству.

Не ожидая, пока Пипер расположится за столом и привычно сочинит предисловие королевского указа, король рублеными фразами излагал наставление о снаряжении весной эскадры с десантом в Белое море для пресечения русской торговли с европейскими странами. Приказ не оставлял никаких сомнений в конечных целях экспедиции.

— Сжечь город, корабли, верфи и запасы продо­вольствия, — с каким-то упоением диктовал ко­роль, — после того, как высаженный экипаж успеет согласно воинскому обычаю захватить пленных и уничтожить или разрушить все, что может быть

приспособлено к обороне, каковая задача, должно надеяться, будет исполнена при помощи Господа Бога…

В отличие от лютеранских кирх Европы, в право­славных храмах на Рождество Нового, 1701 года пере­звон колоколов звучал по-иному. В Пскове и Новгоро­де, Смоленске и Твери, да и во многих других горо­дах, весях и монастырях немало звонниц помалкива­ло. Грустно чернели они пустыми глазницами в ок­рест на снежных просторах. По царскому указу с ко­локолен в сугробы летели большие и малые колокола, кололись на части. Осколки медных колоколов грузи­ли на сани, везли на переплавку на Пушечный двор. Под Нарвой полки оставили полторы сотни пушек, почти всю армейскую артиллерию.

Прихожане испуганно глядели на происходящее, в душах царило смятение, — «никак антихрист вот-вот наведается». Священники в приходах насупленно помалкивали об истинных причинах происходящего, православные в страхе крестились: «Свят, свят, изы-ди, сатана…»

Ни днем, ни ночью не знал покоя в те дни царь Петр, на счету был каждый день, каждый час. Одного остерегался он, как бы шведское войско не двинулось к Москве.

Весть о разгроме принес поручик при Шереметеве, Павел Ягужинский6 . Рядом стоял новгородский вое­вода Ладыженский.

— Слыхал?! — с перекосившимся от гнева лицом крикнул ему Петр. — Ступай немедля, поднимай всех на ноги, собирай поголовно мужиков, сыскивай все зелье огневое, рвы копай. Вечером поедем, осмо­трим.

Повернулся к генерал-фельдмаршалу Головину7 :

— Езжай, Федя, в Псков, изготовь там оборону.

Подумал несколько мгновений, позвал Меншикова:

— Данилыч! Сыщи немедля ко мне капитана Сал­тыкова8 .

Быстро, через ступеньки, взбежав в воеводские па­латы, Салтыков застал царя за конторкой, он что-то размашисто писал. Кивнул Салтыкову: жди.

Закончив писать, пробежал глазами, поманил Салтыкова.

— Ты, я вижу, горазд в политесе. Сей же час ска­чи в Митаву, разыщешь короля саксонского Августа, брата моего, — Петр криво усмехнулся. — Запоми­най, с чего начнешь. Государь так передать велел: мол, он отъехал из Нарвы для встречи с ним, Авгус­том. Получив известие от войска, посылаю тебя до­подлинно оповестить его, Августа, дабы клевету отве­сти. — Петр взял с конторки исписанный лист. — Са­дись, вчитывайся, все до слова мне молвишь. Потом перескажешь Августу.

Салтыков взял бумагу, сел на лавку.

«Дабы от неприятелей общих не внушен был и своей персоне, что противное получил, никогда от его союза и отечественного наследия не отступить, как еще при приходе своем к Нарве писал, так и ныне желает видеться не мешкая на праздник Рождества Христова. Велели войскам генерала Репнина с 12 000 человек пехоты быть в Новгороде, а гетману Черкас­скому с 8000 конных и 10 000 пехотных быть в Пско­ве, также которые отстали от Нарвы полки к оборо­не развернули», — читал вполголоса Салтыков.

Когда Салтыков заучил написанное, Петр взял бу­магу:

— Уясни генеральное. Нам Август потребен, дабы шведа отвлекать. Штоб он знал — мы союзу верны и силу имеем. А с братом Карлом, придет срок, со­чтемся.

Салтыков умчался, а царь проверял готовность войск для отпора нашествию Карла XII.

Обновлялись, пополнялись пушками, припасами, рекрутами крепости Новгорода, Пскова и Гдова, опо­ясались они рвами, ощерился пушками Печерский монастырь.

Первые донесения о сражениях под Нарвой не весьма огорчили Петра. Войска в полном порядке от­ходили от Нарвы.

Прибывшим к нему генералам Борису Шеремете­ву, Петру Апраксину9 , Аниките Репнину сразу выго­ворился:

— Все вы в батальях с турками бывали, однако ты, Борис Петров, опытен, а сплошал у Пуртцы, тогдаб с шведами иначе обошлись мы под Нарвой.

Шереметев виновато развел руками, а сам, греш­ным делом, подумал: «Ты-то тож хорош, от Нарвы утек неведомо зачем, когда узнал, что швед близко, да кумандиром над нами оставил иноземца».

За три недели до сражения под Нарвой конница Шереметева сначала успешно атаковала там передовой отряд шведов генерала Велинга, однако, вместо того чтобы закрепиться, Шереметев решил отступить к де­ревне Пюхайоги в 30 верстах от Нарвы. Царь сделал ему выговор и наказал держаться. И опять граф спло­ховал, начал отступать под напором шведов к Нарве…

— Ну да будет, — примирительно сказал Петр, — авось грехи замолишь делами. Нарва же, одним сло­вом сказать, яко младенческое играние было, а искус­ства ниже вида.

Царь шагнул к разложенной на грубо сбитом столе походной карте и поманил прибывших:

—    Ты, Аникита, — начал он с Репнина, — прини­май под начало войско у Новгорода, сбирай по всей округе воев, которые от Нарвы отошли. В подмогу те­бе приписаны свежие рекруты. Оградишь от шведа с норда, ежели он к Москве вознамерится идти.

—    Борис Петров, — без остановки продолжал царь, — с заглавными полками ополчения московски­ми и новгородскими оборону Пскова станешь дер­жать. Тебе в подмогу из Малороссии семь тыщ каза­ков идут. Держи ухо востро, шведа сторожи, не меш­кая доноси.

Петру Апраксину поручалось особое задание, но царь начал издалека.

— Штоб все вы знали, нынче почнем воевать море с другой стороны, от Ладоги к Неве и далее, к Финикусову10 заливу. Об этом, окромя вас, никто ведать не должон.

Царь оживился, глаза его засверкали привычны­ми прежде огоньками, как всегда, когда он был в доб­ром расположении духа.

— Для того, ты, Петр, сядешь воеводой и на Ла­доге. Войск тебе под начало будет тыщ десять, напер­во отваживай шведов от наших берегов на Ладоге. Перепиши на Ладоге, Онеге и в реках окрест все стру­ги до единого. Тамошних людей поспрашивай по­дробно о путях водных между Соловками, Онегой и Ладогой. Далее поглядим, а нынче указ выйдет в Архангельский, Прозоровскому, крепостцу ладить на двинском устье. Брат Карл беспременно навестит те места. — Петр выпрямился, ухмыльнулся, не спу­ская глаз с Апраксина. — А што, тебе братец Федор весточку не дает из Воронежа? Давненько от него слуху нет.

— В аккурат, государь, получил от него письмецо на Рождество, похваляется диковинным кораблем, денно и нощно с ним трудится, к спуску готовит.

Апраксин доподлинно знал, чем порадовать царя. Петр заулыбался:

— Молодец. Отпиши ему, вскоре буду. Надобно поспеть «Предистинацию»11 самому спровадить со стапелей12 на воду.

Генералы отъехали, а Петр начал перебирать и просматривать почту. Редкий день теперь не жало­вались послы, что при иноземных дворах после Нар­вы надсмехаются над ними.

Обычно донесения докладывал Головин, а сейчас Петр сам вчитывался в слезливые строчки. Сверху ле­жал распечатанный конверт от Андрея Матвеева из Гааги. «Жить мне здесь теперь очень трудно: любовьих только на комплиментах ко мне, а на деле оченьхолодны. Обращаюсь между ними, как отчужденный;а от нарекания их всегдашнего нестерпимою снеда­юсь горестью».

Царь закашлялся, вспомнил поездку в Голлан­дию, тогда все улыбались и раскланивались…

Самым горестным тоном выделялись открове­ния князя Голицына. Он сообщал об издевках вен­ского двора: «Главный министр, граф Кауниц, и го­ворить со мною не хочет, да и на других нельзя по­лагаться; они только смеются над нами… всякимиспособами надобно добиваться получить над не­приятелем победу. Хотя вечный мир учинить,а вечный стыд чем загладить. Непременно нужнанашему государству хотя малая виктория, кото­рою бы имя его по-прежнему по всей Европе слави­лось. А теперь войскам нашим и управлению вой­сковому только смеются».

Петр тяжело вздохнул, нехотя взял донесение Петра Толстого из Стамбула. Тот сообщал, что турки обнаглели, требуют возврата Азова, уничтожения ко­раблей флотилии. Крымские татары начали трево­жить набегами.

— Паскуды! — одним словом ожесточился царь и снова перечитал письмо Матвеева. От последних строк повеяло теплом. Оказалось, из Лондона переда­вали, что Вильгельм при всех чужестранных минист­рах всенародне заявил, что лифляндские города «бы­ли отчиной» Петра I, сожалея, что поход русских на­чался «в осеннее, самое жестокое время».

Ну что ж, Вильям покуда держит слово, а в сию по­ру наиглавное передохнуть, собраться с силами, для того Карла надобно отвлечь. Так или иначе, для державы нет иного пути, дабы выкарабкаться из невежества, окромя как прикоснуться грудью к мо­рю. Там раздолье для торговли, надобно растормо­шить Русь. Для того не миновать с Европой столко­ваться, придется где ловчить, где хитрить. Не зря же почти два года мерил версты по Европе от Лондона до венского двора… Потому сейчас и поскачет в Биржи, на встречу с Августом. Надо уломать его сразиться с Карлом. Нам свою выгоду держать потребно.

Всего триста верст отделяли местечко Биржи в Ли­вонии от Дерпта, где зимовал Карл XII с войском. Он и не подозревал, какие сети плетет для него русский царь.

Долго пришлось Петру «уламывать» своего «союз­ника» Августа. Тот не без оснований опасался, что русский царь метит обосноваться в Нарве, где мечтал обрести земли сам Август. Пришлось усыпить его вол­нения, договориться, что Россия уступит Августу и Ливонию, и Лифляндию, и Эстляндию. Весомым, а быть может, и решающим доводом стала подачка — 100 тысяч рублей в год и 100 тысяч нудов пороху. В подчинение Августу пришлось придать и 20 тысяч пехоты для противостояния шведам…

В Биржи «вдруг» оказались и французы, и послан-цы Пруссии, и поляки. Почуяли легкую добычу от Русских после Нарвы.

Подканцлер Литвы, Щука, сразу позарился на Ле­вобережную Украину с Киевом, но получил отповедь, Француз Иерон начал заигрывать с польскими про­тивниками Августа, надеясь примирить Польшу с шведами, а потом рассчитывая вместе с турками на-править их против России…

Петр узнал о происках французов и не погнушался встретиться с Иероном наедине. Прекрасно зная о вражде Франции и Голландии в Европе, царь наме­ренно выразил недовольство голландцами:

— Они супротив нас выступили на деле, помогая шведам, а с Францией мы готовы выгодно торговать, ваши купцы желанные гости в Архангельском.

Иерон несколько смутился. В Париже его настав­ляли не связываться с Россией.

А русский царь, зная о намерениях посланника Людовика XIV, сделал совсем неожиданный ход:

— Ежели мы договоримся с его величеством коро­лем Франции, то, возможно, и поможем вам возвести на польский престол другого монарха, любого Фран­ции…

Так или иначе, Петр покинул Биржи, окрылен­ный поддержкой саксонских войск, которые слыли в Европе крепкими бойцами. Теперь он держал путь на Воронежские верфи, где готовили к спуску его пер­венца «Предистинацию».

По пути вновь мучительно размышлял царь о не­удачной попытке пробиться к морю. «Там ли верно сделан первый шаг?» — думал он. Не всегда короткая дорога к цели самая верная и надежная. Вспоминал опять северные земли, где бывал после Плещеева озея ра. Там пока единственная тропка к морю, ее обере­гать надобно. Давненько зарятся шведы на северные морские ворота России. Добро, царь побывал там прежде.

От берегов Белого моря думы Петра опять возвращались к Балтике. Здесь придется ломать новую брешь к морю.

В Воронеже царя ждали. К ему приезду отделали государев дворец в Нагорье и отдельные избы для Меншикова и Головина. Апраксин вместе со Скляе-вым придирчиво осматривали «Предистинацию».

— Мотри, Федосей, государь сюда первым делом нагрянет. Сам ведаешь, его первый детинец.

—    Ведаю про то, господин адмиралтеец, — ух­мыльнулся Скляев. — Петр Лексеич, как ни пригла­живай, отыщет зазубрины.

—    Но-но, ты не шуткуй, гляди-ка, на втором деке еще и орудийные порты не прилажены. Попадет нам с тобой, тем паче государь-то, видно, не в духе.

Всего четыре месяца прошло после нарвской не­удачи, и предположения Апраксина были закономер­ны. Но на этот раз адмиралтеец не угадал.

Петр приехал солнечным полднем, как раз на рав­ноденствие. Улыбаясь, он жмурился на солнце. Оки­нув взглядом Апраксина, Крюйса, Реза, Игнатьева,13 подозвал стоявшего чуть поодаль, рядом с иноземны­ми мастерами, Скляева14 :

— Ну-ка, Федосей, похвались, веди на Божий ко­рабль.

Царь поманил англичан Ная и Козенца, похлопал их по плечу:

— Обжились на Воронеже? Ну, и слава Богу. Аи­да с нами на корабль.

Едва поспевая за размашистым шагом царя, Ап­раксин в душе радовался: «Петру Алексеичу, стало быть, любо по-прежнему корабельное дело».

И в самом деле, едва взбежав по трапу на «Предис­тинацию», царь, казалось, забыл обо всем окружаю­щем. На верхней палубе сразу подошел к фок-мачте. Там как раз плотники устанавливали первую снизу фор-стеньгу. Скинув кафтан, он тянул, подводил к месту оструганное, без единого сучка бревно, коман­довал, поругиваясь, пока стеньга не встала на место и ее не стали крепить к мачте.

Все это время сопровождавшие неловко перемина­лись, переглядываясь. Только Скляев, Апраксин и Меншиков последовали примеру царя. Сбросили кафтаны, схватились за оттяжки и тали.

Довольный Петр вытер рукавом рубахи лоб, кив­нул Головину:

— Федор Алексеич, ступай с Апраксиным и Крюйсом, оглядывай кумпанейские15 корабли, а я тут задержусь.

В следующие дни поехали в Ступино, Чижовку, Коротояк, оценивали пригодность кумпанейских ко­раблей. Итоги оказались печальными. Из двадцати пяти кораблей только девять годились к службе, да и то требовали доделок.

— Остальные суда, которые негодные вовсе, разо­брать, другие переделать под провиантские, пускай послужат, — окончательно решил царь.

Каждый день он теперь пропадал на «Предистина-ции», а Апраксину дал задание:

— Готовь к спуску «Черепаху», яхту и кумпаней­ские корабли, которые годные.

Зима выдалась малоснежная, в половодье река в некоторых местах не дошла до стапелей, корабли так и остались ждать следующей весны.

— То ли дело на море, — недовольно сопел Крюйс, — всегда ветерок нагонит воду на верфи, нет такого сраму.

В эту весну спустили только пятидесятипушечную «Черепаху», двенадцатипушечную «Святую Ната­лью» и два сорокапушечных кумпанейских корабля.

Как всегда, церемония кончилась праздником. За столом никто не вспоминал о неудаче под Нарвой, но Петр сам начал разговор:

— Нынче мы против турка готовим силу на море. Пускай видят, мы не таимся. А что Карл нас под Нар­вой поколотил, ему спасибо, мы умней стали. Пого­дим малость да с другого боку к нему зайдем.

Апраксин сидел рядом с царем. Слова Петра про­будили в нем мысли, которые он давно вынашивал:

— Петр Лексеич, позволь умишком скудным при­советовать?

— Валяй, Федор, мы, чай, свои, компанейские.

Адмирал начал издалека:

—    Ты, Петр Лексеич, прежде баил, тебе Азов мо­рем воевать близко и любо потому.

—    Было дело, што с того? — вскинулся Петр.

—    Слыхал я в Москве, што братец Петруха на Ла­доге да на Волхове ладит струги?

—    Есть такая задумка, — запыхтел трубкой Петр.

—    Так я к тому, Петр Лексеич, ежели шведа тур­нуть с Онеги?

—    Коим же разом туда добраться? — спросил царь, смутно догадываясь, о чем поведает Апраксин.

Апраксин хитро улыбнулся:

— В бытность на Соловках сказывали мне мона­хи, есть такая деревенька Нюхча, напротив Соловков. От нее до Онеги волокут в кою-то пору они свои лодьи да к Ладоге, потом плавают до Канцев швецких подле Невы.

Петр слушал молча, уткнувшись в тарелку, ковы­рял вилкой, потом отложил ее, глаза смотрели при­ветливо:

— А ты, я погляжу, на Двине-то не зря сидел, спа­сибо. — Налил бокал Апраксину, рядом сидевшему Головину: — Здравие адмиралтейцу нашему!

Почти месяц, с перерывами, Петр корпел над чер­тежами нового, самого крупного, восьмидесятипушечного корабля. Дневал и ночевал царь в своей рабочей избе рядом с верфью вместе со Скляевым. Частенько на ночь от­пускал Меншикова. В эти вечера Апраксин обычно зазывал Данилыча в гости, избы стояли рядом. Заси­живались за полночь, было что вспомнить, о чем пого­ворить. Как-то получилось, еще с Плещеева озера, что прониклись они взаимной симпатией, часто без утай­ки делились сокровенным, давно крепко уверились друг в друге, несмотря на разницу в возрасте и поло­жении. Меншиков не стеснялся затевать запросто и деликатные разговоры, за что знатные бояре его чу­рались, обходили стороной.

— Слыхал я, Матвеич, ты до сей поры без баб здесь находишься? Не возьму в толк, как тебе терпится?

Апраксин потягивал вино из бокала, отшучивался:

— Наперво к сему не приворожен я, да уж и пя­тый десяток разменял. Баб лучше сторониться, меня Пелагеюшка в Москве этим зельем до отвала, почи­тай, на годик насытила. Как Соломон сказывал: «Уте­шайся женою юности своей». А ты, чаю, все по дев­кам озоруешь?

Меншиков заржал:

— Ты-то откель ведаешь? Умеючи надобно. — Залпом осушил бокал, зачавкал моченым прошлогод­ним яблоком. — А так-то ты верно сказываешь. — Меншиков оглянулся на дверь, зашептал: — Бабы, они все дрянь. Сам-то вон благоверность к Монсихе питает, а эта курва хвостом виляет.

Апраксин закашлялся:

— Знать, верный слушок мне братец нашептал в Москве, насчет саксонца-то?

Меншиков, нахмурившись, прижал палец к гу­бам, молча кивнул головой, схватил штоф и взахлеб выпил остатки…

В конце мая заложили на верфи новый корабль по царским чертежам. Петр торжественно объявил:

— Нарекаем его по имени нашего первенца, «Старым Орлом», а главным етроителем назначаем Федосея.

Рядом, на соседних стапелях, заложили два семи-десятипушечных корабля, и царь поручил строить их молодому англичанину Козенцу, которого давно звал в Воронеж.

Спустя две недели, в начале лета, Петр уезжал к вой­скам. Накануне собрал всех адмиралтейских чинов.

- Султан во сне видит, как бы ему вернуть Азов, изгнать нас из Рога Таганьего, устья Донского. Пото­му и флот Азовский крепить будем далее непрестанно новыми судами. Господин адмиралтеец, изволь своих адмиралов прихватить, — царь кивнул на Крюйса и Реза, — и на построенных кораблях отправиться к Азову. В море стражу выставить, обустраивать кре­пости, оборону держать от крымцев.

Адмиралтеец Апраксин думал не только о ко­раблях:

—    На такую махину кораблей сколько людей на­ добно, матросов, офицеров!

—    Добро мыслишь, Федор Матвеевич, команди­ров у нас днем с огнем не сыщешь. Токмо иноземных зазываем. Нынче дело это поправим.

Спустя месяц в Москве Петр подписал указ: «Вели­кий государь, царь, ревнуя древле во всяком устроениигосударствие самодержавия своего и иных в Европеныне содержащихся и премудро тщательно управляе­мых государей… указал именным своим указом на сла­ву и пользу… быть математических и навигацких,то есть мореходных, хитростно искусств учению…А тех наук ко учению усмотрел избирать добровольнохотящих, иных же паче и со принуждением и учи­нить неимущим во прокормление поденный корм.„» Подписав указ, вызвал Федора Головина: — Принимай под начало школу сию Навигацкую, учителя засиделись без дела, — чай, знаешь их англицких математиков знатных, Андрей Форварсон со товарищами. Разместишься в Кадашевских палатах в Замоскворечье, на первый случай.

На Воронежских верфях время для Петра летело стремительно. Там он отдыхал и душой, и телом. С ут­ра до сумерек не покидал верфи. То брался за топор и долото, подгонял по месту шпангоуты, бимсы, пил­лерсы16 , становился на помосте рядом с конопатчика­ми, хватал чекмарь — молоток, лебезу — железную пластину, загонял в пазы между досками обшивки просмоленную пеньку.

На другой день корпел в конторе над чертежами будущих судов Азовской флотилии, делился задумка­ми с Федором Апраксиным:

— Нам бы годик-другой в затишке побыть, сотво­рим добрую эскадру, обоснуемся в Таганьем Роге, а потом помаленьку начнем теснить крымского хана, подбираться к морю Черному, на простор…

Разговаривая с адмиралтейцем, Петр радовался, что не ошибся в выборе, назначая Федора Апраксина главным строителем кораблей в Воронеже вместо про­воровавшегося Протасьева. Знал стольника Федора с малолетства, бок о бок строили первые суда на Пле-щеевом озере. В бытность воеводой в Архангельском Апраксин основал там первую судоверфь в Соломбале и сооружал яхты и шхуны. Теперь все добротно нала­живал в Воронеже.

— Мотри, Федя, — как обычно, по-родственному, обращался царь к Апраксину, — эскадру для Азова готовь к весне, однако поимей в виду, и на Севере тебе вскорости не миновать суда ладить.

Апраксин недоуменно поднял брови, растерянно улыбнулся, теряясь в догадках.

— Правда твоя, — пояснил царь, — я и сам греш­ным делом после Нарвы об том думал, как брата Кар­ла пихнуть от моря с другого бока. Вскорости почнем ладить не струги, а морские суда где-либо на Ладоге,

Тебе и там работа сыщется. Нам без морской силы к Балтике неча соваться…

Петр мечтал о походе на Константинополь, а в ду­мы назойливо закрадывалось сомнение: «Далече сии места от Европы». Поневоле вновь обращался к бере­гам Балтики. Там прямая дорога на Запад, рукой по­дать до Речи Посполитой, Пруссии, Мекленбурга, Да­нии. За ними Голландия, Франция, Англия. Зримо вставали картины виденного три года назад: «Сие не Османская орда, там для Руси и выгода, и пример­ность, есть чему поучиться…»

Переводил дух, озирался, возвращался к обыден­ному. Ждал вестей от Петра Апраксина из Новгорода о готовности войск, постройке сотен стругов на Свари и Тихвине. Томился ожиданием донесений от Шереме­тева и Репнина о движении шведских войск. «Поведет ли Карл XII армию к Москве?» Гнал гонцов к Архан­гельскому, датские и голландские купцы намекали, что шведы вербуют матросов для похода на Север.

Тусклое светило ненадолго показалось над лесис­тыми холмами Двинского устья. Отзвенела Маслени­ца, весна только-только начиналась. Реки и озера сто­яли крепко скованные льдом, и укатанные розваль­нями дороги блестели на солнце, в редких селениях над избами высоко тянулись нитяные струйки дыма и таяли в безоблачном небе. В ту пору гонец из Бело­каменной привез царский указ. «В лето от Рождест­ва Христова 1701 весною Великого Государя указ прислан на Двину, — отметил в Двинской летописи думный дьяк, — Преосвященному Архиепископу,также и к воеводе князю Алексею Петровичу Прозо­ровскому, чтобы городы Архангельской и на Холмогорах крепить и жить в великом опасе от шведов, для того, что летом будут к городу воинские швец-кие корабли, и в Новой Двине, в корабельном ускомпроходе, строить вновь для крепости город камен-ной, со всякой крепостью».

Первым, вроде бы не по чину, в царском указе зна­чился владыка Холмогорский и Архангельский. Дважды побывал в этих краях Петр, и его наметан­ный глаз заприметил, царь твердо убедился, что пра-вит там не только душами поморов, но всеми мирски­ми делами, Преосвященный отец Афанасий.

Такого же мнения о своем владыке держались и братия в двинских храмах и монастырях, и помор­ские прихожане. «Бысть убо пастырь изящный, пи-сания довольный, сказитель громогласен, речист,по премногу остроразсудителен, чина церковногоопасный хранитель, ревнитель к вере, на раскол раз­рушитель, трудолюбив, много зданий каменных со-здатель…»

. Читая царский указ, воевода кичливо топырил гу­бы. «Опять государь привечает Афанасия. Чего он в нем сыскал дивного?» Кряхтя позвал дьяка, велел подавать санки, — так или иначе, архиерея не мино­вать. Не привык воевода по нраву с кем-либо делить власть, но тут случай был особый. А ну как шведы по­сунутся да побьют? Тогда вдвоем-то легче оправды­ваться, а то и всю промашку на владыку переложить.

Афанасий, как обычно, встретил воеводу почти­тельно и приветливо. Велел подать чаю.

— Какая беда случилась? С чем пожаловал, Алек­сей Петрович?

Воевода, хмурясь, протянул Афанасию свиток:

— Поутру, владыка, указ привез гонец, вести от государя. К нам супостат грозится пожаловать.

Архиерей пригласил воеводу в светелку, сели к столу. Пока подавали чай, надел очки. Неторопли­во развернул свиток. Читал про себя без видимого волнения.

— Вишь, государь о державе печется. — Афанасий положил свиток на стол. — Знать, у него верные люди, да лазутчики о всем проведывают, упреждают государя.

Глядя вопросительно на воеводу, Афанасий от­хлебнул горячий чай из блюдечка, хитро прищури­ваясь:

— Што будешь делать, князь?

Воевода недовольно засопел, подумал про себя: «Выспрашивает меня, будто я под его рукой хожу».

— Наперво, пока санный путь, пошлю стрельцов в дальние остроги — Кольский, Пустозерский, Сум­ской да Мезень.

Афанасий согласно поддакивал:

— Так-то оно так, не позабудь про Кемь и Соло­вецкий монастырь. Туда припасы пушечные надобно пополнить. А где крепостцу надумал соорудить?

«Лукавит Афанасий, — слушал Прозоровский владыку, — ведь лучше меня знает весь край,». Но ответил в тон владыке:

—    Само собой, в Березовском устье.

—    Хм, устье-то велико, — Афанасий понял, что от воеводы ничего нового толком не услышишь. Он из своей избы дальше Гостиного двора за минувший год после приезда нигде не бывал.

—    На Линском прилуке будем творить крепост­цу, — как о деле решенном, твердым голосом прогово­рил Афанасий. — Там оно само ходкое русло для су­дов, саженей девять десятков по ширине. Пушки на­ши ворога там достанут при всяком случае.

—    И то верйо, — сразу согласился Прозоровский, в глаза не видавший того острова и никогда не бывав­ший в тех местах.

Афанасий всегда имел правило доводить суждения о мирских делах до полного завершения.

— Дело это наипоспешное и безотлагательное, бо­ярин. Покуда Двина во льду, надобно на Линский прилук для строения крепостцы камень да деревян­ные припасы доставить.

Прозоровскому явно было не по натуре слушать наставительные речи архиерея, но он слушал молча, слегка потупив взор, чтобы-не выдать своего неприяз­ненного расположения духа.

Чувствуя настроение воеводы, архиерей подслас­тил сказанное:

— А коли речь о судьбах отечества зашла, так я безотлагательно распоряжусь, воевода, со всех монас­тырей свезти на Линский прилук какой ни есть ка­мень.

Царь, как правило, не ограничивался указующи­ми бумагами. Не прошло и недели, как у воеводы по­явился стольник Сильвестр Иевлев из Москвы для надзирания за работами.

— Государь повелел строение крепости возло­жить на семь городов. — Иевлев протянул воеводе список.

Там значились Устюг Великий, Вятка, Соль-Выче-годск, Тотьма, Чаронда, Кеврола и Мезень. Оттуда надлежало выделить для работ 1800 человек.

Вместе с Иевлевым приехал инженер Егор Резан. Он составил чертежи крепости и с жаром взялся за со­оружение цитадели. Нельзя было исключать, что шве­ды могут прорваться мимо крепости. Было очевидно, что главная их цель уничтожение города и порта. Для обороны же собственно Архангельска обращено было внимание, с одной стороны, на вооружение «каменного города», т. е. Гостиных дворов и всего городского бере­га, местной артиллерией, состоявшею из 100 пищалей, а также и из пушек, позаимствованных на летнюю по­ру с иностранных торговых кораблей; с другой сторо­ны, был усилен и самый городской гарнизон переводом из Холмогор двух стрелковых полков, составивших с имевшимися тогда в городе стрельцами всю боевую силу в количестве 1821 человека, к которым были при­соединены прибывшие из Москвы и малолетние драгу­ны в числе 534 человек.

Такою ничтожною силою, неопытною в боевом де­ле, при тогдашних плохих пушкарях думали огра­дить город от нарвских победителей. Притом воевода, обязанный защищать все подступы к городу, оказал­ся не только неспособным к распорядительности, но даже и не храбрым, как показали дальнейшие со­бытия. Душою обороны в данном случае был архиепи­скоп Афанасий, приставленный Петром к Прозоров­скому в качестве советника. Он принимал деятельное участие во всех мероприятиях по обороне и по пост­ройке самой крепости, пожертвовав для последней весь строительный материал монастырей.

«Относительно безопасности двинских устьевцарь повелел засорить Пудожемское русло, на Мур­манское послать 300 человек стрельцов с пушками,чтобы в узких местах окопаться шанцами и стеречьнакрепко приход неприятеля, не допуская его войтив самое устье. Такие шанцы, или батареи, сооруженыи у новостроившейся крепости, в числе четырех,из которых три, вооруженные десятью, тремя и дву­мя пушками, находились в близком расстоянии открепости на том же берегу, а четвертая с 15 пушка­мина острове Маркове, лежащем по другую сторо­ну Малой Двины. На всех этих батареях имелось 400солдат под командой солдатского головы полковни­ка Животовского. Лоцмана были переведены с Мудъ-южского острова к этим же батареям и могли выса­живаться на приходящие с моря корабли не иначекак по донесению воеводы от поставленного на Мудь-южском острову военного караула, что, мол, пришед­шие корабли подлинно торговые, идут туда-то и та­кой-то нации… Указ царя предупреждал поморскихжителей не выходить на промыслы. Все торговые суда по сему случаю были задержаны при порте. В край­нем случае велено приготовить брандеры». Так гла­сит летопись.

В первые дни мая последние льдинки унеслись, подхваченные половодьем, через устье Двины в Бе­лое море. В Архангельском Гостиный двор, проснув­шись от зимней спячки, гудел, как потревоженный улей. Ждали первые купеческие суда с иноземными товарами, готовили свои, завезенные зимой, припа­сы на продажу. Но при всей, с первого взгляда, без­заботной суете разношерстного люда в самом город­ке, и особенно в прибрежных улицах, в поведении и настроении людей чувствовалось какое-то напря­жение. Оно задавалось и разгуливающими по город­ку и набережной стрелецкими нарядами, и появив­шимися на берегу пушками, возле которых дневали и ночевали в палатках пушкари, и вестями с Двин­ского устья, где уже поднялись с человеческий рост крепостные стены, в проемы которых на весеннем солнцепеке чернели и нагревались пушечные жерла. Потому теперь частенько невольно, с некоторой тре­вогой поглядывали горожане в сторону Двинского устья…

Весеннему солнцу всегда рады в северных краях. Вместе с теплом оживает помаленьку природа. Черне­ют проталины на наезженных санями зимниках, сер­пами окольцовываются стволы деревьев вдоль лесис­тых опушек, кое-где, вдоль крутых берегов рек, во­круг островов на озерах, робко проглядывают иссиня-черные каемки оттаявшего ледяного панциря. Вода, одно из чудес природы, приобретает свое первородное свойство, воскрешая все живое в себе и вокруг.

В Европе Скандинавию издревле относили к Се­верным землям. Но если ближе к Нордкапу зима хо­зяйничала обычно весь отведенный ей календарем срок, то на юге, у Датских проливов, морозы уступали свое место оттепели задолго до этого времени.

Поэтому шведские эскадры на зиму в основном уходили на юг, отстаиваться в Карлскрону, основную базу флота. Сюда-то и прибыло в разгар весны распо­ряжение Адмиралтейств-коллегий, готовить согласно королевскому указу эскадру для похода в неблизкий путь — к берегам России.

После недавнего «чуда» под Нарвой король Карл XII был уверен как в явном превосходстве своих войск, так и в неспособности русской армии противо­стоять шведам. Перед своими генералами он не раз снисходительно высказывался по этому поводу:

— Нет никакого удовольствия биться с русски­ми, потому что они не сопротивляются, как другие, а бегут.

Отдавая приказ стереть с лица земли Архангель­ский, король не сомневался в успешном рейде коро­левской эскадры. Такого же мнения придерживались и флагманы Адмиралтейств-коллегий. Старший сре­ди них адмирал Вахмейстер, ознакомившись с коро­левским указом, без особых раздумий назначил флаг­мана похода на Север:

— Вице-адмирал Шеблад давно грозит проучить русских. Ему и карты в руки.

Королевский совет не колеблясь утвердил предло­жение Адмиралтейств-коллегий. Шеблада перед отъ­ездом в Карлскрону наставлял адмирал Вахмейстер:

— Приказ короля ясен и прост: смести с лица зем­ли Архангельский. Ваша миссия обречена на успех. У русских нет там ни единого военного судна. Я ду­маю, что для вас это будет легкой прогулкой, и наде­юсь, вы прославите еще раз нас и флот его королевско­го величества. Постарайтесь держать все приготовле­ния в секрете. Для сокрытия запаситесь английским и голландским стягами. Мы постараемся раздобыть вам карты у англичан, ну а лоцманов вам придется поискать самому.

Перед отъездом Шеблад пригласил отметить на­значение прежних друзей-приятелей.

Анкерштерн поздравил первым:

— Откровенно, мой друг, я завидую вам. Вторую кампанию я сушу паруса в Стокгольме. Стволы на­ ших пушек заплесневели, там свили гнезда ласточки и воробышки. Я от души желаю вам удачи и попутно­го ветра.

Адмиралы чокнулись бокалами, а Нумере, обра­щаясь к Шебладу, продолжал начатый разговор:

— Вам повезло, мой дорогой Густав, ваш поход будет подобен легкой увеселительной прогулке. Хоро­ший ветерок освежит вашу душу и укрепит тело, а мне, — лицо Нумерса покрылось недовольной гри­масой, — вновь предстоит скучная работа на этом озе­ре. Откровенно, моим матросам надоело шарить по скудным хуторам русских на Ладоге. Там нет доброй добычи, а без нее матросы предпочитают отлынивать от службы.

Шеблада интересовало другое:

—   Неужто русские и впрямь, как выражается его величество, наш король, спасаются от наших гренаде­ров бегством?

—   Да, они бегут без оглядки, едва прозвучит наш первый залп.

Собеседники пригубили вина, и первым, несколь­ко озабоченно, заговорил Шеблад:

— Но я никогда не был в тех краях, и говорят, подходы к тому городу весьма неприветливы. Там обычно всегда берут местных лоцманов.

На помощь пришел бывалый Анкерштерн:

— Думаю, что в Копенгагене вам следует потол­каться в тавернах. Наверняка в них отыщется какой-нибудь шкипер, голландец, который бывал в тех краях. На худой конец, мне кажется, и среди русских мо­гут быть здравые люди, чтобы сопроводить вас безо­пасными фарватерами. Звон серебра имеет одинако­вую притягательную силу во всех портах. Кроме про­чего, на вашей стороне будут сила и превосходство. Кстати, что соизволило выделить вам наше Адмирал­тейство?

—    Генерал-адмирал назначил в мою эскадру две шнявы и пять галиотов17 .

—    Ну что же, этого будет вполне достаточно, — прикинул Анкерштерн, — почти сотня пушек снесет русские хибарки, а наши мушкетеры довершат дело на берегу.

Анкерштерн поднял бокал:

— Семь футов под килем, удачного плавания и возвращения с викторией, наш дорогой Густав…

В последних числах мая шведская эскадра броси­ла якоря на Копенгагенском рейде. Шеблад отправил на берег только капитанов:

— Пройдитесь по всем тавернам, нам требуется два-три сведущих лоцмана для плавания к Архан­гельскому. За деньгами не стойте, но вербуйте хоро­ших шкиперов.

Появление шведов в Копенгагенской бухте, целых семь вымпелов, в тот же день заметили не только зав­сегдатаи таверн по новым посетителям.

— Ваше степенство, — докладывал вечером дьяк русского посольства своему начальнику, — с прибыв­ших швецких судов капитаны выискивают знающих шкиперов по Архангельскому, кто там бывал.

Недавно назначенному послу Измайлову такие ве­сти следовало бы без промедления передать в Москву, но быстрее и надежней сделает это многоопытный Ан­дрей Матвеев в соседней Гааге, посол в Голландии.

— Значит, так, — посол в упор смотрел на дья­ка, — поснедай и не мешкая сбирайся в путь. Седлай лошадей и скачи к Матвееву, в Гаагу. Дорога тебе зна­комая. Передашь на словах все, что зрел и слыхал про суда неприятельские.

Измайлов поступил правильно. Истинную цену таким сведениям знал только Андрей Матвеев. В про­шлые времена он, не один год сидя воеводой в Архан­гельском, с давних пор был на лучшем счету у Петра, знал на деле, каким образом переправить такую важ­ную весть царю. Минула еще неделя, и, меняя коней, курьер из Гааги спешил со срочной депешей в Посоль­ский приказ. Он вез канцлеру Головкину тревожную депешу: шведы миновали проливы Зунд и направля­ются к Архангельскому…

Не ведал, конечно, Матвеев, что и флагман швед­ской эскадры пребывал в расстройстве.

— Все таверны Копенгагена обошли, герр адми­рал, — оправдывались с похмелья капитаны, — ни датчане, ни голландцы в тех местах не бывали, а если и хаживали, так то, быть может, утаивают, ни за ка­кие гульдены не соглашаются.

Глядя на красные физиономии посоловевших ка­питанов, Шеблад про себя чертыхался, жалея о поте­рянных двух днях. Остается доверять английским кгфтам, но ни в одной из них не обозначены фарвате­ры и глубины на подходах с моря к Архангельскому. Видимо, без промеров не обойтись, а быть может, по­везет отыскать лоцмана на месте, в Беломорье…

В низовьях Двина раздваивается на добрый деся­ток верст, рассыпается на рукава-устья — Николь­ское, Пудожемское, Мурманское, Двинское, Березов-ское. На сорок верст протянулось Двинское устье.

В этих местах, богатых рыбой и морским зверем, осели много веков назад русаки, бежавшие от врагов из-под Новгорода, Пскова, Ругодива, Шелони…

Кормились рыбой: сельдью, навагой, лососем. Запасались впрок. Зимой били на льду тюленей, мясо — в котел, шкура — на одежду. Самые отважные помо-ры ходили на китовый бой к Груманту-Шпицбергену. Со времен Ивана Грозного повадились за добротными русскими товарами иноземные купцы в эти края, к Архангельскому.

На подходах к острову Мудьюг берут лоцмана, без него не обойтись в коварном, изобилующем под­водными камнями и косами Березовском устье на пу­ти к Архангельскому. Спускаясь к южной оконечнос­ти Мудьюга, лоцман указывает, где положить якорь, остановиться для таможенного досмотра, предъявить брандвахтенному судну положенные бумаги на купе­ческое судно и груз. Так было до недавнего времени, пока не поступил царский указ. Нынче с Мудьюга на­прочь свезены все службы, не выставляется брандвах­та18 . С поморья на воде убраны все вехи и лоцбочки, обозначающие фарватер. Таможня, лоцманы и карау­лы перевели на Линский прилук, где растут крепост­ные стены, обозначились редуты.

А что поморские жители? Испокон веков корми­лись они рыбкой. Царский указ для них не помеха. Светлыми сумерками пробирались вдоль бережка на дощаниках, выходили подальше к Мудьюгу, закиды­вали снасти. На берегу их улова ждали женки да ма­лые детки…

В море в одиночку рыбаки не ходят. Раньше ходи­ли ватагами, теперь шли крадучись по двое-трое, раз­бредались по знакомым прежде «клевым» местам, в азарте уходили далеко за Мудьюг. Среди них ходи­ли на своих дощаниках — плоскодонных лодках, служка николаевского Корельского монастыря Иван Рябов да его приятель «толмач» Дмитрий Борисов, ходили без боязни, хотя уже весь Архангельский го­родок полнился слухами о скором приходе сюда «свейских» военных кораблей для насилия.

В середине июня один за другим пришли два купе­ческих судна, английское и голландское. Первый шкипер сообщил, «что на море есть корабли незнае­мые», а второй уверенно подтвердил «ведомость, что военные корабли, из Шведской земли, неприятель­ские пришли на устье».

Архиерей Афанасий сам приехал к Прозоровскому:

— Чтой-то ты не тревожишься, воевода, взял бы гукор какой да сходил бы на взморье, к Линскому, проведал воинство.

«Без твоего ума обойдусь, — зло подумал Прозо­ровский, — неча мне высовываться зазря». И все же, однако, не подавая вида, на рыбацкой лодке — гуко-ре — отправился к острову. Там он не задержался, на­кричал на Сильвестра Иевлева, что работники лени­вы, медленно крепость строят.

—    Не гневись, воевода, — спокойно ответил столь­ник, — людишки без понуканий круглый день ладят крепость, смотри, стены почти в рост выложили.

—    А ты мне не перечь, — вскипел воевода, — сам вижу. Отряди четыре сотни холопов, они на Мурман­ское устье пойдут с полковником Ружинским.

Он поманил полковника Желтовского:

— Будь здесь в опасении. Чаю, в скорых числах свей пожалуют. Гляди в оба…

Не задерживаясь, Прозоровский отправился на гу-коре на дальнее Мурманское устье, где на мелководье никогда не ходили суда. Давно скрылся из вида Лин-ский прилук, прошел час-другой, солнце, как обыч­но, в эту пору не заходило — катилось под горизонт. Вдруг издалека донеслись пушечные залпы.

Воевода испуганно пригнул голову, перекрестился:

— Ворочай немедля в обрат, — хрипло крикнул он кормщику, — правь к Архангельскому напрямую!

Бывалый краснолицый помор с короткой русой бо­родкой ухмыльнулся, перекладывая кормило: «Однако, ты, брат воевода, нехраброго десятка, никак стру­сил…»

За два дня до этого эскадра Шеблада, прижимаясь к скалистому Тарскому берегу, миновала горло Бело­го моря.

—    На румб зюйд, — скомандовал в полночь Шеблад. В его голосе проскальзывали нервные нотки: что ждет их впереди?

—    Слева, герр адмирал, парусное судно обгоняет нас, — доложил капитан шнявы.

Шеблад поднял подзорную трубу. «Так и есть, опять англичанин. Спешит небось в Архангельский. Ему-то нипочем, шкипер наверняка здесь не впервые».

Шеблад вскинул голову. На грот-мачте трепетал на ветру голландский флаг.

— Определите курс, которым следует англича­нин, и склоняйтесь постепенно ему в кильватер, — кивнул Шеблад в сторону капитана.

Прошел час-другой, и парусник скрылся из глаз. После полудня впереди на горизонте обозначился по­лоской едва видимый приземистый, холмистый бе­рег, сплошь покрытый лесами.

Один за другим вслед за флагманом ворочали шведские корабли, вытягиваясь цепочкой параллель­но берегу. Оттуда потянуло ласковым ветерком с терпким привкусом молодого ельника, словно чем-то напоминая далекую Скандинавию.

Шеблад взглянул на карту. Где-то здесь по курсу скоро появится остров.

— Герр адмирал, впереди слева под берегом две лодки с людьми, — необычно громко проговорил ка­питан, не отрываясь от окуляра подзорной трубы.

Шеблад увидел их почти одновременно с капитаном.

— Капитан, нам наконец-то повезло, они-то Должны знать верную дорогу к Архангельскому. — Повеселев, Шеблад, оторвавшись от окуляра, скоман­довал: — Приспустите паруса и держитесь ближе к этим лодкам.

На этот раз шведский адмирал угадал. Это были лодки архангельских поморов Рябова и Борисова…

Увлекшись, забрели они далеко, — Мудьюг едва виднелся.

— Глянь-ка, Вань, никак купцы жалуют.

Рябов оторвался от уды. Прямо на них под паруса­ми шел морской караван.

— Один, другой, третий, четвертый… — сбился со счета Борисов. — Кажись, англичане, а вона и гол­ландец.

Рябов присмотрелся: что-то много пушек для куп­цов.

Пока рассуждали, головной корабль подошел на десятка два саженей. На палубе что-то кричали в ру­пор, махали руками.

Борисов немного знал голландский, кое-что разо­брал.

—    Призывают, Ваня, к себе, токмо на голланд­ский не похоже, да и не аглицкие…

—    Зовут, стало быть, надобны мы им. — Рябов вынул весло, сделал несколько гребков.

С борта выкинули веревочный шторм-трап, проси­ли подняться.

— Пойдем, што ли, — неуверенно сказал Борисов.

Иван закрепил лодку и первым полез по трапу…

Не успели оба рыбака спрыгнуть на палубу, как их плотным кольцом окружили солдаты с ружьями.

— Мать честна, — прошептал Борисов, — ка­жись, шведы.

Толстый офицер похлопал его по плечу:

—    Ты есть русский, из Архангельского?

—    Положим, так, — угрюмо кивнул Борисов.

—    Становись к штурвал, веди корабль в город.

Офицер схватил Рябова за плечо, подтолкнул на корму. Переглянувшись с напарником, Иван крута­нул плечом, оторвал руку офицера и в тот же миг по­лучил удар прикладом в спину.

— Иди к штурвал, не противься, показывай руле­вому верный путь.

На юте несколько офицеров о чем-то переговарива­лись. «А ведь у них, пожалуй, Господи, не менее че­тырех десятков пушек».

— Есть ли пушки в устье Двины? — спросил тотлее офицер.

Рыбаки не сговариваясь покрутили головами, -нет. Офицер крикнул что-то, паруса наполнились све­жим ветром, и галиот двинулся вперед. Рядом справа и слева от штурвала стояли настороже по два солдата с мушкетами и палашами.

— Вань, а Вань, —- шепнул Борисов, — в Березов­ском бы надо посадить их, там меляки, в отлив скоро Двина пойдет.

Рябов скосил взгляд на солдата, прищурился:

— Так несподручно, уйдут они. Пойдем к Линскому, там пушечное зелье, сам видел.

На фалах корабля затрепетали сигналы. Весь ка­раван стал на якоря.

Шеблад собрал капитанов:

— Всей эскадре незачем идти вместе, раскрывать карты. Вперед пойдут шнява и два галиота. Разведай­те все и нам подадите сигнал тремя пушками.

Березовское устье встретило настороженной ти­шиной. Вдали показался Линский прилук… Ветер за­шел за корму и стих. На галиоте разобрали весла, дви­нулись вперед, набирая ход.

— Держи, Вань, вправо, там меляки, — прошеп­тал Борисов.

Офицеры на палубе о чем-то быстро заговорили, указывая на остров.

Там возвышались невысокие каменные стены.

Вдруг на баке испуганно закричали. Все броси­лись к борту. Идущая позади шнява уткнулась в мель и накренилась. Еще несколько мгновений — и под днищем зашуршал песок, галиот вздрогнул и замер. Спешно отдал якорь. Порыв ветра кинул его на мель. Подскочивший офицер схватил за штурвал и рванул его влево. Солдаты ругались, сбили с ног Рябова и Борисова, колотили прикладами, вязали руки.

Поволокли к мачте, мушкетеры дали залп, оба свалились на палубу. Борисов замертво, а Рябов чу­дом остался жив, затаился, будто мертвый. Когда шведы сбежали в спешке, он с трудом подполз к бор­ту, перевалился, плюхнулся в воду, поплыл к Лин-скому…

От пристани Линского к севшим на мель кораблям отвалил карбас.

«За три часа до ночи, — рассказывал потом столь­ник Иевлев, — пришли два фрегата да яхта с воин­скими людьми и, не доходя той крепости сажен запятьсот, увидели они те фрегаты и яхту; а те воин­ские люди на тех фрегатах и яхте паруси опустили и пошли к той новой крепости: фрегат, да яхта на веслах, а третий фрегат поостался позади и шел за ними без гребли. И остановились за двести сажен».

—    Не разберу, полковник, оные суда не то аглицкие, однако мало похожие на торговые, а более смахи­вают на воинские, — вглядываясь в сумеречную пеле­ну, размышлял стольник.

—    Ты, Сильвестр, присматривай за ними, — ска­зал Иевлеву полковник, — а я с солдатами, пойду до­смотр проводить англичанам или голландцам, черт их разберет.

Полковник крикнул сержанту прихватить для по­рядка, как положено, знамя и барабан.

От пристани отошел карбас с пятнадцатью солда­тами. Желтовский стоял на носу.

— Видать, шняву да второй корабль на меляку угораздило. Што-то для купчишек пушек многовато.

Желтовский поманил сержанта:

— Пойдешь первым, ежели што, крикни и в кар­бас сигай.

По веревочному трапу сержант полез вверх, к нему потянулись руки, приветливо улыбались моряки.

Сержант добрался до верхних откинутых пушеч­ных портов. В прорезь он вдруг увидел на палубе де­сятки распластавшихся солдат с мушкетами.

— Шведы! — крикнул сержант и по трапу скольз­нул в карбас.

Едва карбас начал разворачиваться, как с палубы загремели выстрелы. Потом из-под кормы шнявы вы­скочила шлюпка со шведами.

— Братцы, навались! — крикнул, отстреливаясь, Желтовский.

Один из гребцов вскрикнул и повалился замертво.

С борта изрыгала пушка, но ядро легло далеко в стороне.

И вдруг с Линского грянул залп. Шлюпка со шве­дами сразу же поворотила и пустилась наутек. А с Линского раздалась канонада, пушки били пря­мой наводкой по неподвижным целям.

На шняве и галиоте забегали шведы, откидывали порты, нацеливали орудия. Успели дать несколько выстрелов по карбасу. Убили еще двух солдат, Жел-товского и нескольких солдат ранило. «Как в прихо­де тех воинских кораблей учал быти бой, и в то вре­мя работные люди многие испужалисъ, побежали,и он-де, Селивестр, стал на тех работных людейкричать и говорить им, будет кто из них побежити он-де будет их колоть копьями или он, Селивестр,побежит, чинили б и ему тож; так же и солдатам

которые с ним были, он говорил то же и укреплял,чтоб они стояли мужественно, помня свое великоегосударю крестное целование, не опасаясь ничего. Сильвестр с инженером велели из батарей, в кото­рых они со служилыми людьми были, также и изиных батарей из пушек стрелять, и его, Григория,с солдаты тою стрельбой очистили и воинских лю­дей отбили и фрегат и яхту тою стрельбой разбили,а воинские люди с тех кораблей, пометався в мелкиесуды, побежали на третий корабль. И те корабли он,Сильвестр, велел привести наДвинку к новой крепо­сти со всякими припасы, а яхту везть было невоз­можно для того, что он пшенного боя была разбита;и с той разбитой яхты велел он, Сильвестр, служи­лым и работным людям пушки, и порох, и ядра и вся-кие припасы выбрать и перенести в новоустроеннуюбатарею, что в башне. Сильвестр, опасаясь приходунеприятельских людей, тот взятый корабль послалк городу Архангельскому к нему боярину и воеводе,июня 28 числа, а тот его поворотил… И воеводак крепости на Малую Двинку приехал, стал Сильве­стра бранить матерны, для чего ты не в свое воин-ское дело вступаешься… Учал его, Сильвестра, битьсвоими руками шпагою и разбил ему голову…»

«Хороша благодарность», — утирал с лица кровь Сильвестр Иевлев, а Прозоровский, увидев сидевшего в стороне Ивана Рябова с перевязанной грудью, спро­сил: «Кто таков?» Узнав, в чем дело, воевода вошел в раж:

— Как ты, такой-сякой, посмел царский указ по­рушить — на своей лодье с устья в море плавать?! В ос­троге твое место отныне.

Не давая Ивану опомниться, Прозоровский прика­зал полковнику Желтовскому нарядить двух солдат-отвезти Рябова в архангельскую каталажку.

По пути в город настроение воеводы поднялось.

Смекнул князь о главном: «Немедля отписать надоб­но государю победную реляцию».

Все успехи и трофеи он изобразил красочно, вы­ставляя напоказ и свои заслуги. Запамятовал только воевода упомянуть о расторопности стольника Силь­вестра Иевлева и подвиге поморских жителей Дмит­рия Борисова и Ивана Рябова.

В Москву пошла победная реляция, а Шеблад со своей эскадрой в сильном раздражении спешно убрал­ся с Двинского устья.

Но что делать дальше? Итоги плачевные. Королев­ский приказ не исполнен, потеряны два судна, на па­лубах остались тела убитых — поручика и четырех мушкетеров. Погреба полны ядер, пушечные припа­сы не израсходованы. Шеблад развернул карту, скользнул взглядом по береговой черте. «Должны же, черт возьми, хоть где-нибудь на берегу быть хутора. Не живут же русские в земле, как кроты».

— Поднять паруса! — приободрился вице-адми­рал. — Курс вест!

«Уж там-то мы отведем свою душу! Да и будет о чем рапортовать начальству и рассказывать байки Анкерштерну и Нумерсу!»

В Москву известие о разгроме шведов пришло как раз вовремя. Головин в Преображенском докладывал Петру о Навигацкой школе.

—    На Полотняном дворе школа ни к месту. Тесно там и классов нет.

—    Давай помыслим, дело важное. — Петр заду­мался. — На Сретенке башня с часовым боем, лучше не сыскать. Торчит, будто машта на корабле, с нее весь горизонт обозришь, с астролябией сподручно уп­равляться. К тому же четыре яруса, надобно все при­казы и караулы оттуда убрать.

—    Еще, Петр Лексеич, послы наши доносят, надсмехаются над нами опять голландцы да цесарцы за Нарву, а ответить нечем.

— Погоди, — нахмурился Петр.

В дверь постучались, необычно проворно вошел сияющий Виниус с бумагами:

—    Государь, дозволь, пошта из Архангельского.

—    Што там?

—    Виктория над шведом.

Петр схватил бумаги. По мере чтения лицо его ме­нялось, усики топорщились, и наконец губы растяну­лись в улыбке.

— А ты толкуешь, Федор, нечем. Вот тебе и ответ насмешкам. Молодчаги архангелогородцы, первыми утерли нос шведу, к тому же на море. Отвадили от на­ших морских ворот. Два корабля, тринадцать пушек, две сотни ядер, пять флагов и протчая захватили у шведа.

Петр внезапно остановился, глаза сверкнули:

— Слыхал я, брат Карл мнит себя Алесандром Ма­кедонским, однако во мне Дария вовек ему не сыскать.

Вспомнив о чем-то, напомнил Головину:

— Назавтра призови ко мне Петьку Апраксина, с Федором мы потом потолкуем.

В Москву Апраксин приехал с докладом по вызову царя. Добирался в сумерки. Аккурат к Рождеству. На заставе в Замоскворечье послышалась пушечная пальба. Апраксин высунулся из возка, крикнул стражнику у рогатки:

—    Пошто пальба-то?

—    Нынче боярин Шереметев шведа поколотил, государь велел празднику быть, — с трудом шевеля языком, объяснил подвыпивший стражник.

На Красной площади всюду горели плошки, жгли костры, жарили баранов, на длинных столах стояли за­куски, ведра с медом, бадьи с пивом, виночерпий ков­шом наливал из бочки вино, отталкивая упившихся.

Родное подворье встретило приятной неожиданно­стью. Не успел Федор выбраться из тулупа, двери се­ней распахнулись, и он оказался в объятиях Петра и Андрея.

— Братуха, в кои годы свиделись!

Наверху десницы стояла мать, опершись на палку. Рядом поддерживала ее за руку жена, Пелагея. Федор взбежал, тревожно забилось сердце: «Совсем бабы оп­лошали».

— А я, братец, бобылем нынче. Женка в Новом городе пребывает, сынком меня одарила, — похва­лился Петр за столом.

Федор добродушно улыбнулся:

—    Теперь есть кого гостинцами угощать. Ты-то по какому случаю в Москве?

—    Государь велел спешно быть, гонца прислал. Завтра-послезавтра призовет. Ваньке Татищеву тоже наказал быть.

—    Который струги ладил?

—    Он самый. Расторопный, воеводой у меня в Ка­шине правил исправно. Государь его приметил, когда он пушки хитро торговал у шведа до войны…

Первым к царю вызвали старшего брата. В светли­цу вошли вместе с Иваном Татищевым — так велел царь.

: — Молодец, новгородец, — похвалил царь стар­шего Апраксина, — не спишь, летось шведу покою не давал, подмогу Шереметеву учинил. В сем лете також будешь в Ингрии с полками. — Петр подвел Апракси­на к карте: — Отсюда твои полки отвлечь шведа долж­ны. Сызнова вместе с Шереметевым покою неприяте­лю не давать, а при случае и побить знатно. — Петр поманил Татищева и продолжал водить пальцем по карте. — Другое дело великое на Новгородский при­каз возлагаю. Ты, Иван, нынче же, без мешкоты, по­езжай к Ладоге на речку Сясь, пройди от верховья до устья. Сыщи, где поудобней место для верфи кора­бельной. Тут же с воеводой имайте людишек, плотни­ков да кузнецов по уездам, лес вали, руби верфь. По весне заложим полдюжины кораблей. Указ о том получите днями…

Федор Апраксин, пока суть да дело, наведался в Приказ воинских морских дел. Как раз застал там своего начальника и старшего товарища. Генерал-ад-. мирал Головин запросто обнял тезку.

— Замотался я, Федор Матвеевич, — с одышкой, с трудом переводя дыхание, пожаловался начальник Приказов Морского флота, Посольского, Ямского, Мо­нетного двора, Оружейной, Золотой и Серебряной па­лат, — не знаешь, куда с утра голову приложить. Госу­дарю во всех делах помочь надобно, а ты сам знаешь, ворюги всюду водятся, норовят урвать у державы.

Выслушав Апраксина, вздохнул, проговорил с со­жалением:

—    А я-то с той поры, как на «Крепости» побывал, в море и не хаживал. А нет-нет да и похочется на волнах ветра свежего прихлебнуть. — Генерал-адмирал понизил голос: — В нынешнюю кампанию отправ­люсь с государем в Архангельский, там на корабли­ках море-то попытаю.

—    В моих прошлых вотчинах побываешь, Федор Лексеич, кланяйся там архиерею, в дружбе с ним я состоял.

—    Непременно. Я чуть не позабыл. Поедем-ка нынче в Сухареву башню! Проведаем диковинку знат­ную государеву — школу Навигацкую. Тебе тоже на­добно видеть, где нынче куют российских кумандиров флотских да штюрманов…

Вечером опять сошлись три брата Апраксиных. Старшие братья помалкивали, слушали Андрея. Больше года не были они в родных местах, все их ин­тересовало.

—    Нынче третье Рождество по-иному отмечаем, знатно, весельем прилюдным, с гульбой. По случаю виктории Шереметевой опять же празднество.

—    Знамо, — перебил, насмешливо улыбаясь, Петр, — под Нарвой-то он задницу шведам показал без боя, а теперь оправдался. Данилыч к нему поска­кал, государь пожаловал Шереметева фельдмарша­лом и Андреем Первозванным.

—    То след, — добродушно порадовался за прияте­ля Федор, — Борис Петрович основательный воевода, без поспешности, но своего не упустит. А пошто, Андрейка, на площади Красной скоморохи на помостах кривляются?

—    Государь велел киянтер сподобить для увеселе­ния народу, по иноземному обычаю. На Москве с каж­дым годом иноземцев прибавляется, осмелели, на­глеть починают.

Разговор невольно свернул в сторону.

— Государь-то к ним благоволит, — заметил Федор.

Андрей криво улыбнулся:

— Доверчив он, будто дитя малое. Сам-то все в отъезде, а его зазноба на Кукуе шашни бесстыдно во­дит. Пол-Москвы об этом толкует, а Петру Алексеичу невдомек…

Разговор Петра с адмиралтейцем получился обсто­ятельным. Начали с кораблей. Первым делом Петр спросил о «Предистинации».

—    Малость застопорилось, Петр Лексеич. — Ап­раксин видел, что царь нахмурился. — Плотников, искусных в отделке, нынче в Воронеже нет, которые были, померли от болезней, иные хворают. Не каждо­му на твоем корабле работу доверить мочно. Федосейка два месяца хворал, а без него ни один гвоздик на корабле не забьют.

—    Сие правда твоя. Что на «Старом Орле»?

Петр допытывался о каждом корабле дотошно, как о своем детище, интересовался делами в Азове, Таганроге.

—    С матросами и особо с офицерами на кораблях в Азовском флоте худо, государь. Нынче корабли в море отправить немочно, экипажа нет.

—    Ведаю про то, — нервно оборвал Петр. — Отбе­ри преображенцев сотню-другую, из бывалых, кото­рые в Москве, обучай в Воронеже. А по весне заберу у тебя Крюйса, Памбурга.

—    Ей-ей, государь, в море-то кто поведет корабли?

—    Пришлю тебе офицеров, сам поведешь, мню, нынче султан в море утвердится. А мне эти люди по­требны. Сам ведь баил про Нюхчу? То-то, в кампанию туда двинемся.

—    Великое дело замыслил, государь.

—    Слава Богу, уразумел.

Петр вдруг замолчал, подошел к замерзшему окошку. Вслух делился мыслями с Апраксиным:

—    Ныне шведы в Польшу ушли. В Европе со смер­тью короля гишпанского сеча великая разгорается, война общей сделалась. Дай Боже, чтоб протянулась. Нам хуже не будет. — Царь обернулся с довольной ух­мылкой, продолжал: — На Воронеже спустишь на во­ду те кораблики, что я указал. Еще поимей в виду, адмиралтеец, вскоре на Севере о море почнешь забо­титься. Чаю, тебе братец похвалился?

—    Есть малость, Петр Лексеич, мы друг дружке доверяем.

—    Так ты не откладывай, точи блоки, юнферсы, канаты для такелажа плети. Указ тебе будет. Мор­скую силу станем ладить и для Балтики.

Разъезжались Апраксины в разные стороны: Петр на север, Федор на юг. Следом в Новгород пошел цар­ский указ: «1702 года января в 22 день. В. Г. указал посвоему В. Г. именному указу во оборону и на отпор

против свейских войск на Ладожское озеро сделатьвоенных 6 кораблей по 18 пушек на корабль из новго­родского приказу, которым быть в полку ближнего окольничего и воеводы Петра Матвеевича Апракси­на со товарищи и делать те корабли на реке Сяси, ко­торая впала в Ладожское озеро от Ладоги в 30 вер­стах, у дела тех кораблей быть из Великого Новгоро­да Ивану Юрьеву сыну Татищеву».

Пытливым взором присматривался Петр I к зава­рившейся бойне в Европе за испанское наследство. Одну из противоборствующих сторон он воочию на­блюдал и в «низах», и в «верхах» во время своего пу­тешествия по Европе в конце прошлого века.

Голландия и Англия запечатлелись в его памяти как две державы, могущество которых покоилось на морской силе. По сути, эта столетиями взращенная громада на море — флот — приносила обильные дохо­ды от торговли с заморскими странами, расширяла границы метрополий новыми землями в океанах и морях.

Успел побывать Петр I и у «сухопутного» союзни­ка Англии и Голландии, в империи Габсбургов. Не ус­пел разглядеть ее изнутри, но зато потешные царя, Скляев и другие, досконально штудировали кора­бельное строение в имперской вотчине, на верфях и в арсеналах Венеции.

О стороне противостоящей, Франции и Испании, Петр I знал понаслышке, но неоспоримо ведал, что эти державы также являли собой примерно равную соперникам морскую мощь своих флотов.

Поводом для схватки двух коалиций стал спор об испанском престолонаследии после кончины в конце 1700 года бездетного короля Карла II Габсбурга.

Каждая из сторон жаждала отхватить лакомый Кусок. А «делить» было что: Миланское герцогство,

Неаполь и Сицилию в Средиземном море, Фландрию в Европе, богатые колонии в Атлантике и Америке.

Если на сухопутье после стычки французских и австрийских войск в Северной Италии наступило затишье, то на морских путях к Испании англичане потеснили французов. До больших сражений еще не дошло, но адмирал Рук лихим налетом на порт Виго захватил крупный конвой, только что прибывший из американских колоний. В руки англичан попало весьма много серебра, ценных товаров на большие суммы.

Пламя войны разгоралось, ее ненасытное горнило требовало хлеба и корабельных припасов. Все это тор­говали английские и голландские купцы до сих пор только в Архангельском. За событиями в этом крае пристально следил царь Петр I.

Так уж привелось, что при царе Алексее Михайло­виче в царских покоях без какого-либо покровитель­ства обосновались осиротевшие отпрыски скромного стольника Матвея Апраксина, давно погибшего от та­тарских лиходеев в Астраханских степях…

Старшую сестру, Марфу, присмотрел себе в жены царевич Федор Алексеевич. Видимо, пришлись по сердцу царю Алексею Михайловичу ее малолетние братья Петр и Федор. Их царь взял в стольники к сво­им сыновьям, к старшему Ивану и младшему Петру, будущим самодержцам.

За долгие годы царевич Петр сроднился со своим стольником Федором.

«Ты мой дядька», — частенько говаривал он в дет­стве Федору, который был старше него на одиннад­цать лет.

Третий десяток лет на исходе, рядом с царем оба брата. Старший, Петр, командовал полками еще в Азовских походах. Младший, Федор, воеводствовал в Архангельском. Оставил о себе там добрую память. При нем в Соломбале сошел со стапелей первый па­русник…

Эту вторую, военную, весну встречал в северных краях Петр Апраксин. Он, Ладожский воевода, окольничий, с самого начала войны оборону от шве­дов в своем крае держал надежно. Правда, досаждала безнаказанная наглость шведского адмирала Нумер-са. Вход в Неву сверху, с Ладоги, и обратно, из Фин­ского залива, сторожили две добротные шведские крепости — Ниеншанц и Нотебург. Нумере свободно ходил с кораблями из Швеции до Кексгольма по Ла­дожскому озеру. Базируясь со своей флотилией в Вы­борге, он с наступлением лета обычно заявлялся с де­сантом бригантин, галиотов и опустошал незащищен­ные русские деревеньки на восточном берегу озера. Безнаказанность порождает у наглых людей благоду­шие, тем паче, когда на их стороне сила. Видимо, Шеблад на свой лад делился со своими приятелями и успехами, намеренно похваляясь.

Покуда Татищев был занят поиском места для вер­фи, Петр Апраксин, не ожидая царского указа, решил действовать:

— Будет Нумерсу, отвадим его от нашего бережка.

В мае, как обычно, шведская флотилия объяви­лась в Нотебурге, потом без хлопот перешла на север в Кексгольм и по старой привычке начала грабить и жечь русские селения на восточном берегу.

Апраксин не спускал с них глаз. Узнав от стороже­вых постов о разбое шведов, он наказал подполковни­ку Островскому:

— Бери сотни четыре солдат, сажай на струги. Нынче объявился Нумере у Вороны. Прихвати с собой, кроме пищалей, фальконеты и дай затравку шведам.

Островский соскучился по настоящему делу, на стругах его солдаты возили припасы и провизию поредким заставам. Апраксин собрал поручиков и сер­жантов, всем пояснил, что к чему. Генерал напомнил Азовский поход. Там казаки лихим налетом аборда­жем на стругах отогнали турецкую эскадру.

— Подождем, пока стихнет ветер. Без парусов нам шведы не страшны, — сообразил Островский, — тогда мы Нумерса без опаски настигнем. А мои солда­тики не подведут.

Июньские ночи здесь светлые. Батальон двинулся в путь на лодках ближе к полуночи, когда солнце спу­стилось к горизонту. Пробирались скрытно, вдоль бе­рега.

После очередного разбойного набега шведы отсы­пались на рейде в устье Вороны.

— Одна, две, три бригантины, — подсчитал Ост­ровский, всматриваясь в утреннее марево.

Солнце не взошло. Легкий ветерок изредка рябил гладь озера.

— Значит, всего осьм посудин. Заходить будем с двух сторон. Пищалями борта скрозь не порубишь, а людишек пошерстим, бить будем в упор, — передал по цепи подполковник.

Шведов крушили сонными. Перебили для начала гребцов, спавших вповалку на двух небольших лод­ках. На бригантинах и галиотах поднялась паника, забегали матросы. Одного за другим их снимали мет­кими выстрелами. Шведы заполошно тянули канаты якорей, низко пригибаясь к палубе. Потом начали от­стреливаться из пушек. Островский приказал отхо­дить. Спросонья шведы, не разобравшись в чем дело, струсили, заспешили убраться восвояси. На флагман­ской бригантине «Джоя» сияли дыры в парусах, бол­тались перебитые снасти, в трюме корчились ране­ные, на палубе лежали убитые. Следом тянулась шня­ва «Аборес» не в лучшем виде…

Минуло два месяца. Апраксин послал полковника Тыртова на тридцати стругах в главную базу шве­дов — Кексгольм. Теперь на стругах установили фальконеты.

— Перед тем пройдешь вдоль берега шведского, повороши ихние места. Они вовсе пороху не нюха­ли, — приказал Апраксин Тыртову. — Потом Нумерса вызволи из Кексгольма, старайся подгадать в штиль.

Все началось по замыслу Апраксина. И шведов на побережье попугали, и флотилию выманили из базы. Как раз заштилело. Паруса у шведов обвисли.

— Братцы, навались, — крикнул Тыртов, обна­жая саблю, — возьмем шведа на абордаж19 !

Шведы открыли огонь из пушек, отстреливались из мушкетов. Но через несколько минут русским уда­лось сцепиться с пятью шведскими судами.

Они ринулись на палубу, и завязалась рукопаш­ная. В начале боя картечью сразило полковника Тыр­това, однако солдаты не растерялись, а подполковник бросился в гущу схватки. Тогда две шхуны сожгли, две пленили, одну потопили.

Потеряв триста человек, не испытывая больше судьбу, Нумере покинул озеро и ретировался в Выборг.

Покидая Ладогу, Нумере бранился и плевался. Никогда он не терпел такого позорного исхода на мо­ре. Только теперь он вспомнил намеки Шеблада, что русские увальни не только несмышлены, а в схватках стоят насмерть…

Пока все ладилось по замыслу Петра I. Апраксин изгнал к осени с Ладоги флотилию Нумерса, путь к шведским крепостям на Неве был свободен. А в ус­тье Невы плескались воды Финского залива, ветер на­гонял балтийскую волну…

В первых числах августа на рейде Архангельского Развевались тринадцать российских вымпелов. Эскадрой командовал недавно прибывший от Апраксина, из Воронежа, вице-адмирал Крюйс.

Среди судов красовались два новеньких двенад-цатипушечных фрегата — первенцы баженинской верфи в Вавчуге. Две недели назад царь торжествен­но принял их в состав российского флота. Один на­звал «Святой Дух» и отдал его под команду Памбур-га, второй, «Курьер», принял капитан Ян Варлант. В эскадру включили два трофейных шведских фре­гата, захваченных год назад в Березовском устье, да еще арендованные русские и иностранные купече­ские суда. На борту судов разместились четыре тыся­чи преображенцев и семеновцев, пушки и припасы, провизия.

На флагманском «Святом Духе» Петр собрал гене­ралов, полковников, капитанов. Здесь же сидел при­нятый на службу французский инженер генерал Ламбер.

— Нынче отбываем на Соловки. Всем повестить, что идем воевать норвегов. Надобно, штоб неприятель нас не упредил…

На Соловки флотилия прошла без происшествий. Погода была на славу. Петр не уходил с верхней палу­бы, посматривал на корму, оценивал действия Крюй-са, капитанов.

На Соловках флотилия пробыла меньше недели, ждали лишь преображенца, сержанта Щепотьева. По заданию царя он больше месяца прокладывал до­рогу от Нюхчи к Онежскому озеру. Тысячи мужиков рубили просеки, стелили гати на болотах, мостили речки.

— Дорога излажена, государь, — рапортовал сер­жант в конце августа.

«Молодец Щепотьев, постарался: почти в месяч­ный срок прорубил он просеку, понастроил мостов, повырыл для стока воды канавы, а на подмогу царскому войску собрал для работ до 5000 человек на­рода».

В Нюхче же получил царь радостное известие от Шереметева о втором поражении генерала Шлиппенбаха 18 июля при Гумоловой мызе; после этой по­беды русские разорили весь Прибалтийский край так, что кроме больших городов — Риги, Ревеля, Дерпта и Нарвы — неприятель нигде не мог найти себе пристанища; «пленных было взято столько, что Шереметев не знал, куда их девать» — так описал историк это событие,

В Нюхче готовили к переволоке оба фрегата. Когда их подвели к устью небольшой речки, чтобы тащить на берег, случилась беда.

С первой втречи капитан Памберг и француз Ламбер не сошлись характерами. Капитану претили изы­сканные манеры генерала Ламбера, его ирония и на­смешки, часто не по делу. Схватывались они частень­ко по мелочам. «Святой Дух» разгружали, чтобы вы­тащить на сушу. Ламбер все время вмешивался в рас­поряжения капитана.

После обеда царь с Крюйсом сошли на берег, а два соперника заспорили, разгоряченные вином. Выскочив на палубу, схватились за шпаги. Ламбер оказался удачливее, заколол Памбурга.

Запыхавшийся Меншиков отыскал Петра и Голо­вина за сотню саженей от уреза воды и выпалил без ос­тановки:

— Государь, тово, Памбурга закололи. Ламбер его укокошил на шпагах.

Петр, без кафтана, в одной распущенной рубахе, только что кончил тянуть с преображенцами карбас. Выругавшись, он размашисто, чуть не бегом, помчал­ся к «Святому Духу». По дороге мелькал у него перед глазами Питер Памбург, бесшабашный отменный ка­питан. Невольно улыбнулся, вспомнил рассказ Украинцева. Два года назад на рейде Константинополя Памбург, капитан «Крепости», напился вдрызг на бе­регу с приятелями и, вернувшись среди ночи на ко­рабль, приказал стрелять из пушек. Во дворце султа­на поднялся страшный переполох, дошло до того, что многие султанские жены, беременные, без времени младенцев выкинули…

На верхней палубе «Святого Духа», распластав­шись, лежал Памбург. Лекарь разорвал окровавлен­ную рубаху, на обнаженной груди слева чернела не­большая рваная дыра.

— В аккурат, государь, под сердце, — поднимаясь с колен, сказал лекарь.

Петр перекрестился, мрачно взглянул на стоявше­го в стороне мертвенно-бледного, удрученного фран­цуза.

— По делу надо бы покойника за ноги повесить, а тебя за шею. Да Бог простит, иноземцы вы оба. — Царь страшно захрипел от гнева. — Надо же, не в бою с неприятелем, а здесь живота лишиться человеку! На службе оба, поди, государевой, а спесь свою выше дол­га вознесли. Будь моя власть, обоих бы колесовал.

Петр подозвал Крюйса:

— Собирайся с остатними судами, Памбурга, сво­его земляка, в Архангельском схорони. Тебе отправ­ляться время. Вскорости Двина встанет.

По пути на Соловки царь озабоченно задумывался, советовался с Головиным:

—    Нужда у нас, Федя, великая в матросах и офи­церах, сам ведаешь. Пошлем Крюйса в Голландию сы­скивать добрых моряков. Отпиши в Москву и Матвее­ву в Гаагу. Пускай за деньгами не стоят. Флот вскоро­сти не токмо в Азове, здесь поднимать надобно. Одних

матросов на первый случай тыщу потребуется. По вес­не пошлем своих русаков на выучку в Голландию.

—    В казне, государь, не густо.

— Пошукай, Федя, накинь по гривеннику какие подати…

На исходе лета вековую тишину дремучего Заоне-ясья расколол грохот. Через болота, речки, озера, леса по просеке двигалась армада полков. Волочили на своих плечах пушки, припасы, суда. «Тяжелая рабо­та: невывороченные пни порубленных деревьев посто­янно мешали движению, суда скатывались со своих катков, мосты были жидки и ломались под тяжестью орудий; приходилось все исправлять, за всем следить. Больше других работал Петр, он одушевлял всех сво­им примером; и днем и ночью был он на ногах, не ска­зом, а показом устраняя встречаемые трудности; а в отдых присаживался он к солдатской каше и ел с солдатами из одного котла».

Вязли ноги в раскисшей от дождей почве. Сырость и непогода несли недуги. На двенадцатый день пока­зался первенец, засверкало Онежское озеро, полутора тысячами могильных крестов обвеховалась «осударева дорога»…

На Онежском озере дело пошло веселей, пересели на карбасы, фрегаты, струги. Ладога встретила нелас­ково, начались осенние штормы. Но здесь царя пора­довал Федор Салтыков. Десятки новых, добротных стругов, построенных на Сясьской верфи, вторую не­делю ожидали войска.

Взобравшись на громадный валун, Петр, сняв шляпу, пристально вглядывался в непроницаемую даль. Глухо шумел прибой, штормовой ветер трепал волосы, каскады брызг холодили лицо.

— Бурю переждем, — крикнул он стоявшему вни­зу Головину, — генерально, что Апраксин выдворил Нумерса. К Нотебургу без опаски пойдем. Татищев с Салтыковым молодцы, лодьи изготовили.

Петр уехал вперед, оставив за себя Головина:

— Бери команду на себя, фельдмаршал, дожидайся. погоды. Я поскачу к Нотебургу. Там со дня на день Шереметев должен быть.

Наконец-то засеребрилась долгожданная Нева.

—    В устье Невы Ниеншанц, — докладывал Шере­метев, — за ним Финский залив. Нотебург перекрыл путь, у шведов полторы сотни пушек. В Неву на лод­ках не пройдешь.

—    А мы перехитрим шведа, — ухмыльнулся царь, — возьмем его в мышеловку. Надобно отсечь Нотебург от моря. Прорубим в лесу просеку, перево­лочем полсотни лодок из Ладоги в Неву. Запрем кре­пость снизу. Пускай ведают, отступать им некуда.

Мушкеты солдаты составили в козлы, снимали амуницию, плевали на ладони. Заиграли полковые трубы, зазвенели топоры, солдатам было не привыкать. Через три дня по широкой просеке перетащили пятьдесят ло­док в Неву, перевезли тысячу преображенцев на пра­вый берег, захватили шведский редут на правом берегу, соорудили батарею. Напротив крепостных бастионов у входа в Неву выросли редуты, за валами разместились артиллеристы, полсотни мортир и пушек.

Осмотрев укрепления, Петр распорядился Шере­метеву:

— Поначалу, Петрович, пошли Шлиппенбаху парламента. Нам пролитие крови ни к чему. Предла­гай сдаться почетно.

Шереметев усмехнулся:

— Знамо, его старшему брату привелось мне ма­лость бока помять. Авось этот будет уступчивей.

Комендант Нотебурга, полковник Густав Шлиппенбах, оказался поначалу несговорчивым. Надеялся на помощь, да и досадно было шведам капитулиро­вать перед русскими. Парламентеру Шереметева ответил двусмысленно:

— Передайте фельдмаршалу Шереметеву, мне на­добно для принятия решения четыре дня. Я должен испросить своего начальника генерала Горна, а он в крепости Нарва.

— Хитрость сия Шлиппенбаха нам понятна — протянуть время, — выслушав ответ коменданта, твердо сказал Петр, — начинай бомбардировку, Бо­рис Петрович.

Загрохотали девяносто орудий и мортир. Все заво­локло дымом. А на восточном берегу завязалась стыч­ка. Генерал Кроншорт послал из Финляндии отряд на помощь осажденным. Два часа бились преображенцы и семеновцы. Сломали, сокрушили шведов, половину перебили, другую взяли в плен. Батареи окутались пороховым дымом, а над крепостью поднялись чер­ные клубы пожарищ. На второй день из крепости вы­шел барабанщик с белым флагом. Огонь на время стих.

Прочитав письмо парламентера, Петр, не скрывая смеха, передал его Шереметеву:

— Почитай, каковы женки шведские хитры. Командантша просит отпустить ее со своими дамами, «дабы могли из крепости выпущены быть ради вели­кого беспокойства от огня и дыму и бедственного со­стояния, в котором они обретаются».

Петр крикнул писаря, начал диктовать:

— Пиши дамам. Бомбардирский капитан Петр Михайлов не отваживается передать их просьбу глав­нокомандующему, «понеже ведает он подлинно, что господин его фельдмаршал тем разлучением с мужья­ми их опечалить не изволит, а если изволят выехать, изволили бы и любезных супружников своих вывести купно с собой».

Когда парламентер отъехал, Шереметев, сомнева­ясь, покачал головой:

—    Изучил я хитрости шведские, время крадут.

—    Подождем час и продолжим пальбу, ежели не ответят.

Шлиппенбах, как и ожидалось, не внял совету бомбардирского капитана, и целую недели на кре­пость с обеих берегов сыпались ядра, всюду заполыха­ли пожары. На военном совете решили штурмовать крепость. Стали отбирать охотников. Петр назначил штурм на 14 октября, командиром определил подпол­ковника Михаила Голицына, семеновца:

— Ты в атаку ходил и под Азовом, и под Нарвой, не мне тебя поучать. Пойдешь на рассвете, отчаливай на лодках скрытно, сигнал к штурму — троекратный выстрел из мортиры.

Охотники высадились на узкую прибрежную по­лоску и бросились на штурм.

Атакующих встретил залп картечи. Пали первые убитые, раненые. Вторая волна семеновцев бросилась к пролому. Оттуда опять изрыгнулась свинцовая смерть. Шведы на этот раз бились насмерть. Со стен поливали кипятком, горячей смолой, кидали голо­вешки. На беду, штурмовые лестницы оказались ко­роткими. Петру все видно было как на ладони. Семе-новцы явно замешкались, что-то не ладилось. Десять часов с начала атаки, а в крепость еще не проникли. Кое-где солдаты попятились к лодкам.

Голицын матерно ругался, сам подбежал к берегу, сталкивал лодки в воду:

— Не хрена вам задницу шведу показывать!

Петру картина боя до боли напоминала первый штурм Азова. Он уже послал ординарца дать отбой атаки.

— Рановато, — пробурчал Головин, — Голицыну помочь надобно.

Меншиков не выдержал. Он уже успел отобрать отряд охотников.

— Мин херц, дозволь. Сколь можно позорно отхо­дить нынче, подмога нужна свежая, преображенцы рвутся, засиделись…

Мрачный Петр, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Добро.

Меншиков и Голицын с обнаженными шпагами первыми ринулись в атаку и переломили ход штурма.

Лучи заходящего солнца высветили белое полот­нище на крепостных стенах. Шведы сникли и капиту­лировали.

Радость победы захлестнула царя, сделала мило­сердным. Оставшихся шведов — восемьдесят человек под ружьем и сто пятьдесят раненых — отпустили на лодках вниз по Неве.

— Пущай плывут, токмо обуза нам, их ни кор­мить нечем, ни сторожить некому.

От шведов достались сто сорок пушек, десять ты­сяч ядер. Как всегда, штурмующие войска потеряли больше, чем шведы в два раза. Под стенами крепости полегло пятьсот шестьдесят офицеров и солдат. Как ни горьки утраты, но явный успех подбодрил царя. Разогнал сумрак прежних неудач.

Тут же Петр разделил радость с приятелем, гене-рал-фельдцейхмейстером Виниусом в далекой Моск­ве: «Таким образом, через помочь Божию отечествен­ная крепость возвращена, которая была в неправед­ных неприятельских руках 90 лет; правда, что зеложесток этот орех был, однако, слава Богу, счастли­во разгрызен…» В первый день отправляли пленных, хоронили убитых, подсчитывали трофеи. Потом нача­лось торжество.

— Назовем сию крепость по праву Шлиссельбур­гом, — сказал, открывая застолье, Петр, — ибо она есть ключ к нашему морю Балтийскому. Поручику Меншикову быть начальным комендантом сей крепо­сти. Полковника Голицына прошу любить и жало­вать.

Пировали несколько дней, как всегда, пили до по­мрачения ума. Не все выдержали непомерную нагрузку. Саксонский посланник Кенигсен перебрал до то­го, что в темноте, переходя ручей, свалился в воду и захлебнулся. Вытаскивал его Павел Ягужинский, с недавних пор адъютант Петра. Случайно в кармане саксонца он обнаружил любвеобильные письма к по­сланнику от Анны Монс. В отличие от только что «расколотого» Орешка, для Петра так и остались не­раскрытыми тайные мотивы поступков любимой женщины. Ведь он уже подумывал жениться на своей фаворитке… Но протеже Лефорта вела двойную жизнь, оказалась легкомысленной и неверной.

Заныло где-то под сердцем у Петра. Прежде такого не испытывал. «Баба мне, царю Всея Руси, рога на­ставила».

Судьба моряка неразрывно связана с морем. На бе­регу он гость. Гость, он и есть гость…

Еще не прошло похмелье первой победы, а Петр устремился на Ладогу с Головиным и Меншиковым.

Во время осады Орешка все время под рукой был Федор Салтыков. Флотилия малых судов, построен­ная на Сяси, встретила петровские полки еще на Ла­дожском озере. На небольшой шняве Салтыков сопро­вождал караван судов к Нотебургу, сноровисто управ­лял судном.

— Пойдем поначалу к тебе на Сясь, — вспрыгнув на шняву, распорядился Петр.

На Сясьской верфи царя с небольшой свитой встретил Иван Татищев. На крайнем стапеле шпанго­уты обозначили головной фрегат. Плотники начали обшивать их досками.

— Первенец наш на Балтике. — Петр погладил шпангоут.

Вдруг скинул кафтан, выхватил у растерявшегося плотника топор, согнувшись, полез к корме. Там плотники веревками притягивали к шпангоутам очередкую доску обшивки. Через минуту рядом зазвенел топором неразлучный Меншиков. Весь день не выпу­скал царь топор из мозолистых рук, посмеивался:

— Гляди, отвык топориком помахивать, волдыри вскочили.

Вечером обговаривал с корабельщиками планы:

— Отсель пойдем на Свирь. Будем глядеть место для новой верфи, поболее вашей. Весной отвоюем Ниеншанц, а там море. Флот зачинать будем Балтий­ский — силушку закладывать морскую.

По берегу Свири пробирались на лошадях. Облю­бовали большую поляну на берегу.

— Быть здесь полю лодейному, — утвердил Петр.

Ни с кем из своих приближенных царь не общался столь часто и душевно в письмах, как со своим «дядь­кою» Федором Апраксиным. Из Воронежа к царю почта шла месяц, а то и больше. Но в походах по Севе­ру, пробираясь сквозь крепостные заслоны к морю, где все побережье сплошь принадлежало шведской короне, Петр на коротких привалах ждал вестей с южных рубежей. Там под присмотром Апраксина на верфях Воронежа прирастала морская мощь для осу­ществления державных замыслов о выходе в Черное море. Он же, адмиралтеец, надежно правил всей обо­роной и на Азовском море, поступал часто по своему разумению, не ждал царского повеления.

Прибыло два полка Охраны верфей от набегов та­тар, но в Москве почему-то указали им рубеж обороны чуть ли не под Харьковом. Опять поступил по своему разумению, разместил полки поблизости от верфей. О всех событиях донес царю, который с полками был где-то на пути к Архангельскому. «На Воронеже ми-лостию Божей все благополучно, и вода была превели­кая, какой давно не бывало, и кораблей выведено на устье 11, да еще ведут два корабля, «Божие предвидение», трудов твоих государевых, да «Черепаха» строения Осипа Ноя. Только безмерно жалею, что сей весны не отпустил в Азов, зело, государь, времени и воды жаль.

Еще милости твоей доношу: по указу твоему веле­но быть полкам для охранения Украины и стоять имвелено в Рыбном, а по моему размышлению, пристой­нее им стоять в близости от Воронежа, чтоб верстах в 10, или как воля твоя для охранения флота, дабы злодей, мусульманин какой хитрости не учинил».

Когда провожал в Архангельский Крюйса и Памбурга, те недоумевали: «Для какой цели?» Апраксин шутя успокаивал офицеров:

— Там не Воронеж, государь вам скучать не даст, шпагами баловаться времени не будет.

Вчерашние морские забияки хохотали, не подо­зревая, что одному из них судьба уготовила смерть от шпаги в тех местах…

По указу царя Федор Матвеевич Апраксин отпра­вил на Белое море сотню матросов и сам схватился за голову. Настало время самому плыть к Азову, а эки­пажей кот наплакал.

«Умилосердись, государь, — слезно просил он ца­ря, — прикажи нанять матросов, ей-ей, смертная нужда и русские в расходе у города Архангельского120 человек, в Азов послано 150 человек, умерло чело­веке 150.

Об офицерах и писать не смею, сотвори, государь, милость, ей-ей, нужда».

Покидая верфи, наказал помощнику Игнатьеву:

— Гляди особо, Петро, за «Предистинацией», Скляеву штоб отказа в работных людях не было.

Прощаясь с добрым помощником и товарищем, не знал, что видится с ним в последний раз…

В Черкассах отряд Апраксина встречал капитан Бергман. Тот докладывал:

—    Все исполнено, как ты указал, господин адмиралтеец. На стражу отрядил один корабль, другой на смену держу. Остальные без матросов и канониров, нет вовсе. В Таганрог доставляем припасы, исправля­ем суда, что в зиму пообветшали.

—    Чинишь-то где, в Азове?

—    Более негде, тут все под рукой.

—    Там как дела?

—    Все в порядке, токмо воевода Ловчиков зане­мог, свалился, вторую неделю дома лежит. Управля­емся без него.

В Азове первым делом Апраксин поехал к больно­му дяде. Старик лежал в постели, виновато улыбался, шелестел:

—    Удар меня свалил, Феденька. Невмочь ни ру­кой правой, ни ноженькой шевельнуть. Нынче-то ножка отходит помаленьку.

—    Не тормошись, Степан Богданович, отлежи­вайся, я нынче здесь останусь до осени, разберемся.

В тот же день с помощниками осмотрел крепость, проверил орудия, запасы пороха. Бергману велел го­товить галеру:

— В Таганрог завтра пойдем.

Но утром со стороны Азовского гирла раздались три пушечных выстрела; спустя час прискакал казак сторожевой заставы:

— Два турка пришли с моря. Сказывают, товары привезли. Досмотрели те суда, по две пушки на них, более зелья не видать.

«Доброе начало, — размышлял Апраксин, — ста­ло быть, султан о торге заботится». Распорядился Бергману:

— Отправь к устью толкового капитана на яхте, пускай турецких гостей проводит к Азову.

Оказалось, турецкие суда привел грек, капитан Стоматия, привез разные товары, пряности торговать. С Апраксиным греческий капитан откровенничал:

—    Нам торговать с вашим краем выгодно, мы все­гда рады. Только хан крымский противится, подбива­ет Муртозу-пашу в Керчи не пускать нас с товарами.

—    Торг должен к выгоде вам быть и нашим куп­цам, — выслушав грека, ответил Апраксин, — любо, ежели обе стороны выгодой располагают. — А сам размышлял: «Сей миг невозможно упускать. Через торговлю мир с турками укрепим. Наши гости купе­ческие выгоду обретут, державе на пользу».

Не отлагая Федор Матвеевич снарядил два кораб­ля с товарами. Командира «Благого начала» капитана Лоби наставлял:

— Ты первый наш человек к туркам идешь. В Керчи не скупись на подарки, одаривай Муртозу-пашу. Просись идти в Константинополь, надобно нам через проливы в теплые моря подаваться, торговлю обустраивать…

«Благое начало» с первым попутным ветром под­няло паруса, а галера с Апраксиным, лавируя между отмелями, ушла к Таганрогу. Там день и ночь нара­щивали крепостные стены, рубили срубы из бревен, опускали на дно, заполняли камнями, сооружали за­щитный мол для гавани…

Вернувшись через месяц в Азов, Федор Матвее­вич разбирал почту. Первое же известие ошеломило. Скоропостижно скончался в Воронеже верный това­рищ по адмиралтейским делам Игнатьев. Получил первую весточку от царя из Архангельского. Сокру­шался царь, что не все суда в Воронеже спущены со стапелей, обещал прислать матросов, передавал по­клон дяде.

«Отписать бы надобно, печется Петр Алексеевич о делах».

Поначалу отписал о Таганроге: «Доношу тебе, государь, в Троицкой милостью Божиею и дела по воле твоей строятся». Теперь и о своих печалях можно: «Болезнь дяди прибавила хлопот излишних. И о себе, государь, доношу, товарищ мой Петр Игнатьев волею Божиею скончался и что ныне на Воронеже делается, Бог весть».

Апраксин прислушался: в соседней комнате стук­нул костыль, дядя пытался встать. Крикнул Козьму:

— Пойди к воеводе, подмоги в чем надо.

Распечатав следующий конверт, содрогнулся. Брат Андрей сообщал о кончине Пелагеюшки. Все случилось враз, писал брат, сначала пошла кровь гор­лом, потом схватило кишки. Ездили за лекарем на Кукуй, тот приехал, развел руками: внутренности, мол, прорвало напрочь, лекарства не помогут. Похо­ронили ее честь-честью.

Не дочитав, опустил руки, зарыдал… Потом писал сквозь слезы ответ… Перечитал написанное, присы­пал песком. Завтра почта повезет письмо в далекую Москву, потом на Двину. Где-то там в Ингрии стар­ший брат службу правит. Спохватился: «Надобно в церковь пойти завтра, панихиду отслужить по Пелагеюшке…»

Воронеж накануне Покрова встретил Апраксина дождем с мокрым снегом. Под ногами хлюпало, ступ­ни вязли в стылой жиже. В адмиралтейской избе сре­ди груды бумаг он сразу отличил по упаковке и боль­шой сургучной печати пакет от царя. Письмо пришло из Нюхчи. Царь описывал плавание от Архангельско­го до Соловков, приход в Нюхчу, высадку.

Рука вдруг вздрогнула, опустилась. Апраксин пе­ревел взгляд на слюдяное оконце, тоскливо вздохнул.

Петр сообщал о смерти Памбурга: «Господин Пам-бург на пристани Нюхчи от генерала Ламберта зако­лот до смерти, которой он сам был виною, о чем, чаю, вам не безызвестно».

Апраксин грустно усмехнулся: «Ты первым повес­тил меня, Петр Лексеич, в этот раз не угадал. — Шмыгнул носом. — Вот так-то добрые знакомцы ни за што ни про што живота лишаются».

Федор Матвеевич снова вздохнул, перекрестился. В дверях появился Козьма с охапкой дров, и Апракси­ну пришла мысль разделить с кем-нибудь свою уны­лость.

— Ты сбегай-ка к Федосею, покличь борзо его да крикни прислугу, собери на стол.

После отъезда Крюйса он стал чаще общаться с ко­рабельными мастерами. Как-никак, а добрую дюжину лет близко знакомы по общему ремеслу, с которым по­неволе они спознались по царской пылкой привержен­ности к нему, а мало-помалу и сами заразились страс­тью к корабельному делу. Из преображенцев Петр боль­ше всех почитал Скляева за мастерство и искусство строения судов, смекалку и умение орудовать на стапе­лях. Федору Апраксину же были созвучны многие свой­ства его характера: трудолюбие и бессребренничество, скромность, бесхитростность и добропорядочность.

В Воронеже Скляев обосновался с семьей, с женой и младенцем, жил он через три дома от адмиралтейца. А иногда, по праздникам, тот гостил у него и немного завидовал семейному уюту корабельного мастера.

Скляев ждать себя не заставил, спустя четверть часа отряхивал в сенях дождевые капли. Узнав о смерти Памбурга, откровенно огорчился:

— Добрый моряк был, а умер по-дурацки.

За столом первой чаркой помянули голландского капитана, а потом выпили за упокой Петра Игнатье­ва. Вспоминали об их добрых делах. Скляев загово­рил о Памбурге:

— Помнится, когда он появился, «Крепость» на воде достраивали. Многое он подсказывал, переделы­вал по-своему, но с пользой.

— Матросом он службу-то начинал. Корабли от киля до клотика прошнырял, — согласился Апрак­син. — По морям далеким хаживал, по окиянам. Дедевонный адмиралом был, так он от его покровительст­ва отказался. Своим горбом чины добывал.

Собеседники выпили еще по чарке. Скляев видел неустроенность жизни адмиралтейца, знал о его не­давнем горе и потому старался хоть как-то утешить старшего товарища.

— Всякому свое на этом свете предписано, Федор Матвеевич, Бог нам всем срок определил. Бона, возь­ми твоего подручного, Петра Матвеевича покойного, царство ему небесное. — Оба вздохнули, перекрести­лись. — Добрый служака был, взыскивал, но не воро­вал, жил по совести. К людишкам ласков был, особли­во к болезным. С Кикиным или с тем же Данилычем не сравнишь. Те себе на уме. Для них простолюдин ничто. Было бы свое благополучие. — Голубые глаза мастера подернулись грустной поволокой. — А вишь, вон Господь-то к себе добрых людей прибирает до сро­ка, ему бы еще жить да жить…

Не чокаясь, помянули Игнатьева, и Скляев пере­вел разговор:

— Как-то там на Ладоге нынче государю прихо­дится?

— Господь ему в помощь, одолеет супостата…

На следующий день почта принесла долгожданную весть из Шлиссельбурга: «Объявляю вашей милости,что, помощию победивца Бога, крепость сия по жесто­ком и чрезвычайно трудном и кровавом приступе (ко­торый начался в 4-м часу пополуночи, а кончился в 4-х часах пополудни) задался на окорд, по котором комен­дант Шлиппенбах со всем гарнизоном выпущен.

Истинно вашей милости объявляю, что через вся­кое мнение человеческое сие учинено и только едино­му Богу в честь и чуду приписать».

Тут же, не откладывая, Апраксин дописал начатое еще на прошлой неделе письмо о делах в Азовском крае: «В гавани, государь, зимуют десять кораблей, да две галеры, да яхта, а остальные зимуют в Азове, для того, что требуют почины».

Адмиралтеец прочитал доклад, скрупулезно вспо­миная, не забыл ли о чем. Вроде бы все упомянул: и про Таганрог, и Троицкую, про крепости, шанцы и гавань. Государь-то все до мелочи помнит. Теперь о своем безутешном горе. Рука дрожала, нахлынули воспоминания о милой, верной и безропотной супруге.

В конце письма выплеснулось одно желание; «Зе­ло, государь, скучно на Воронеже, ежели тебе, госуда­рю, не во гневе, повели мне быть к тебе, государь, ви­деть твои государевы очи, не дай нам в продолжитель­ной печали быть».

Долгожданный ответ пришел из далекого Шлис­сельбурга без задержки. Видимо, царь, как всегда, смотрел в корень дела: «Ежели вам нынче не для чего, понеже сего лета не чаем, а опасно в будущее лето… — Но в то же время и хотел утешить своего старшего друга: — Пожалуй, государь, Федор Матвеевич, не со­круши себя в такой своей печали, уповай на Бога, что же делать, и здесь такие печали живут, что жены мрут и стригутся».

Читая письмо, Апраксин недоумевал и огорчался: «На Азове-то как бы утихомирилось, понапрасну тре­вожится, а меня-то, вишь, не пускает… А насчет же­нок-то он, пожалуй, прав, всякое случается».

Вспомнилась ему почему-то Евдокия Лопухина, когда увозили ее в Суздаль. «Красавица-то была писа­ная. А вот не пришлась ему по нраву. Чужая душа по­темки, особливо в бабьем деле».

Заснеженная Москва встречала победителей с бе­регов Невы шумно — колокольным перезвоном, пу­шечной пальбой, фейерверками.

На въезде в Москву Петр обронил Меншикову:

— Забери у Монсихи мою персону с алмазами, бо­лее ничего не трогай. Накажи ей со своей челядью из Москвы не съезжать, ежели хочет куда в деревню, пу­щай едет, под присмотр.

Обычно он всегда был во главе веселого загула, но в этот раз на людях появлялся редко, большую часть времени проводил в Преображенском. Лефортов дворец теперь опустел, на Кукуе делать было нечего.

После Крещения царь уехал b Воронеж. Первым делом выслушал Федора Апраксина. Адмиралтеец всю кампанию провел на Азовском море. В Таганьем Роге работы подвигались.

—    Нынче, Петр Лексеич, я оставил на зиму в Та­ганьем Роге десять кораблей, две галеры и яхту. Другие неисправные суда отправил в Азов.

—    Што татары?

—    Поговаривали, крымский хан собирается на Азовский край. Но там нынче надежно. Донское гир­ло закупорил сваями, оставил один рукав для прохода, Кривую Кутюрьму. Ее же цепями перегораживаем постоянно.

—    Ты, Федор, за Азовом присматривай крепко, нам он дорого стоит. К весне веди туда новопостроенные корабли. «Предистинацию» сам поведешь. Да и за Воронежем приглядывай. Не то крымский хан подберется неожиданно, все спалит. Пришлю сюда

вдобавок батальон преображенцев.

Несколько дней корпел вместе со Скляевым над чертежами пятидесятипушечного корабля «Ластка». В перерывах у отдельной пристани по привычке рабо­тал за плотника, то на «Предистинации», то на «Ста­ром Орле». За год корабельный мастер Петр Михай­лов по ведомости получил триста шестьдесят шесть Рублей. Подмастерье Федор Скляев стоял в списке строкой ниже, следом Лукьян Верещагин. В Воронеж нет-нет да и заглядывали любопытствующие замор­ские гости. Не забывали старые знакомцы из Голлан­дии. В этот раз восхищался «Предистинацией» путе­шествующий Корнелиус Бруин. «Один из военных кораблей, выстроенных под надзором и по указанию царя, блистал перед остальными всевозможными ук­рашениями, в нем капитанская каюта обита орехо­вым деревом».

Вечером, в день приезда, Петр надолго задержал у себя Апраксина. Пили изрядно, но не хмелели. Сна­чала помянули близких, покинувших этот свет.

— Што поделаешь, Федя, все под Богом ходим. Один Всевышний ведает наш предел живота. То ли пуля тебя шальная прикончит, то ли в море сгинешь, то ли в постели занедужишь под бабьим крылом. — Петр резко схватил полный бокал, жадно выпил все

без остатка. — Бабы из нас, поди, готовы все соки вы­тянуть, им бы токмо свое удовольствие иметь. Еще не­ ведому кому более везет, бобылю или женатому.

Царь примолк, потирая переносицу, о чем-то заду­мался.

«Тебе-то ведомо ли было про кралю свою немец­кую? Небось никто не повестил, боязно», — подумал Апраксин и, отвлекая царя, заговорил о делах в Азове. Петр слушал внимательно, изредка о чем-то спра­шивая, и остался доволен.

— Гляди-ка, Федя, ныне особо надобно опасаться здесь, в Воронеже. Не токмо турок, а шведы своих шпионов подсылать сюда могут, пакостить станут.

Апраксин вспомнил о Татищеве:

— Што, на Сяси-то налаживается верфь?

Петр решил не откладывать новость, раз при­шлось к слову:

—    Дело пошло, Иван Татищев молодец. Однако ево под твою руку отдаем.

—    С чего бы, Петр Лексеич?

Петр неожиданно повеселел:

— Дела у нас на Балтике затеваются великие. Станем верфи новые зачинать на Свири и в других ме­стах. Ты-то у нас кто? — Петр ехидно усмехнулся: — Адмиралтеец. Стало быть, в твоих руках все кора­бельное строение станется. Не токмо на Воронеже,

а всюду. И спрос с тебя велик будет. Держись.

Апраксин, слушая царя, от неожиданности даже вспотел. А царь, продолжая улыбаться, налил вина, подмигнул:

— Указ получишь днями. Здравие твое, адмирал­теец.

На следующий день Петр умчался на верфи в Таврово, к своей ненаглядной «Предистинации», а через неделю, не задерживаясь, уехал в Москву.

Он, верно, еще не доехал до столицы, когда в Воро­неж поступил указ:

«К тому корабельному делу послать из Адмирал­тейского же приказу, и о том его В.Г. указ в приказадмиралтейских дел к тебе, адмиралтейцу, ФедоруМатвеевичу со товарищи посланы с ним его В.Г.указом».

В прошлую кампанию 1702 года, пользуясь неко­торой распыленностью войск Карла XII в Лифлян-дии, крупные русские отряды конницы и пехоты на­несли несколько ощутимых ударов неприятелю. Пер­вым потерпел поражение генерал Шлиппенбах, боль­шая часть шведской пехоты была уничтожена, а сам Шлиппенбах с конницей едва успел унести ноги в Пернов. Вслед за ним на речке Ижоре горечь пора­жения испытал генерал Кроншорт.

Узнав об этих неудачах, опьяненный недавними Успехами в сражениях с саксонцами Августа II, ко­роль Швеции особенно не возмущался, но графу Пи-перу с некоторым раздражением заметил:

— Примите все меры, чтобы в Европе не болтали о наших неудачах в Лифляндии. Заткните рот этим газетным писакам гульденами, денег не жалейте.

Король Швеции намеревался двинуться пока в Польшу, чтобы окончательно изгнать оттуда Авгус­та II и посадить на престол преданного человека.

Накануне похода он распорядился навести поря­док на северных рубежах:

— Передайте приказ Адмиралтейству загнать русских в их стойло в дремучих лесах.

Со своей стороны, Петр I старался как можно крепче пристегнуть основные силы шведов к среде не­устойчивой и весьма переменчивой в настроениях шляхты Речи Посполитой. Усыпляя спесь и гонор и прельщая высокомерных панов, царь направил к ним Манифест: «Лифляндия не должна принадле­жать никому, кроме Речи Посполитой, а Москва тор­жественно отрекается от всех прав на эту шведскую провинцию».

В эту пору отдохнувшие за зиму войска строились в боевые порядки.

Едва прошел лед на Неве, в конце апреля 1703 го­да, Шереметев двинул полки вниз по правому берегу к Ниеншанцу, или Канцам, как называли новгород­цы эту крепость сто лет назад. Войска впервые шли налегке. Петр на яхте20 , ботах, водой доставил осад-ную артиллерию: шестнадцать мортир, сорок восемь пушек, десять тысяч бомб. По пути из Шлиссельбурга Петр спросил полушутя Головина:

— Господин адмирал, не желаете ли выйти в море?

Головин так же в тон ответил:

— Как пожелаете, господин капитан Петр Ми­хайлов.

Выгрузив орудия, припасы, осадный инструмент, царь вместе с Шереметевым осмотрел со всех сторон крепость.

—    Сие не Шлиссельбург, господин фельдмаршал, крепостца хлипкая, землей одета. Мню, без меня уп­равитесь с осадными хлопотами. Мортиры надобно поставить там, — протянул руку влево, — пушки на­против, вдоль берега Охты. Я с вашего позволения от­лучусь на взморье. Надобно проверить, нет ли там Нумерса.

—    Мотри, капитан Петр Михайлов, крепостца-то земляная, ан пушки у шведов чугунные.

Погрузив на яхты и боты сотни преображенцев, прижимаясь к левому берегу, флотилия проскользну­ла мимо крепости. Пальнули шведские пушки, ядра легли с недолетом, и пушки примолкли — берегли ог­невое зелье.

Яхта шла головной. Половодье было в разгаре, и раз­лившаяся Нева сильно притопила левый, низменный берег. Справа потянулись острова, тоже притопленные, с редким сосняком. Правый берег сплошь закрывал со­сновый бор. В дельте река делилась на рукава.

Небо над заливом постепенно распогодилось, кое-где в разрывах серых облаков уже проглядывала го­лубизна, изредка на воду прорывался скупой солнеч­ный луч. С моря потянуло прохладой. Петр облизнул верхнюю губу, засмеялся:

—    Солоно. Вот оно, нашенское море-то. — Нашел глазами Наума Сенявина. — Суши весла, Наум.

—    Весла суши! — понеслась зычная команда.

На адмиральскую яхту равнялись другие суда. Не­большая волна, булькая, подбивала к борту.

— Глянь, господин адмирал, вроде бы горизонт чист, — Петр протянул подзорную трубу Головину, — оглядися.

Слева на болотистом берегу просматривалось устье небольшой речки, из нее фонтаном выбивалась струя, сливаясь с невской водой. Справа тянулся поросший лесом остров.

—    На море покуда тихо, — опустив трубу, чуть с одышкой проговорил Головин.

—    То-то и оно, что пока.

Где-то далеко за кормой бабахнула пушка.

— Начинается еще одна Кутюрьма, — повел пле­чами Петр. — Наум, весла на воду, правь к берегу.

На острове, осмотревшись, Петр приказал Меншикову:

— Сей же час, поручик, отбери десятков пять сол­дат с сержантами и образуй здесь караул. К вечеру те­бе подвезут шатер, припасы. Назавтра пришлю Васи­лия Корчмина с пушками. Передовая застава будет. Оставляй три бота. Чуть что, мигом нам доноси.

С Канцами оказалось немного проще, чем со Шлиссельбургом. Закончив осадные работы, Шереме­тев, прежде чем открыть огонь, испросил Петра.

— Пошли коменданту капитуляцию, — посовето­вал царь, — авось он поумней своего собрата из Шлис­сельбурга.

Комендант долго не размышлял, у него большой гарнизон — семьсот человек.

— Комендант велел передать, — доложил посла­нец, — что «крепость вручена ему для обороны».

Вечером заговорили русские пушки, а в пять часов утра 1 мая шведы выбросили белый флаг. Как и преж­де, гарнизон отпустили со знаменем и снабдили про­виантом до Выборга.

— Ну вот, слава Богу, и мы окончили поход, ста­ли другой ногой на море Балтийском, — не скрывал радости Петр.

На следующий день семеновцы и преображенцы втянулись в крепость, а Петр заканчивал письмо Ро-модановскому: «Господь Бог заключительное место сие даровал. Извольте сие торжество отправить хоро­шенько, и чтоб после соборного молебна из пушек, что на площади, было по обычаю стреляно».

К обеду вдруг показался бот с низовья Невы. Греб­цы, видимо, спешили, усиленно выгребали против ве­тра и течения.

В палатке у Шереметева уже приготовились на­чать празднество, как вошел солдат, посланный Меншиковым:

— Велено доложить, на взморье появился непри­ятель с кораблями.

Не долго думая, Петр распорядился:

— Поперву поднять над Канцами шведский флаг. Никому не бродить в округе, полки под лесом дер­жать, чтобы неприятель не узрел. Я сей же час пойду на розыск. Ежели швед объявится, сигналить пушка­ми, ответствовать таким же числом.

…Вице-адмирал Нумере, как и в прежние кампа­нии, едва сошел лед в Финском заливе, повел эскадру из Выборга к Ниеншанцу. Стоя на мостике, он внима­тельно всматривался в едва видневшуюся на горизон­те крепость. Встречный ветер гнал воду в залив, зна­чит, устье реки обмелело.

«Крепость должна иметь надежную опору с моря. Эти русские просочились уже в Ладожское озеро». Нумере недовольно поморщился, вспомнив о прошло­годнем бегстве в Выборг… Пришлось оправдываться в кругу друзей-приятелей, Анкерштерна и Шеблада: «Русские оказались не такими дурнями, как я пред­полагал. Они выждали, когда ветер стих совершенно и наступил полный штиль. На своих галерах они по­добрались на зорьке, а я ничего не мог поделать, пару­са повисли, словно простыни…»

— Герр адмирал, в Ниеншанце все в порядке, на крепости наши флаги, — доложил капитан.

Нумере кивнул головой и ответил:

— Передать на корабли — салютовать крепости и становиться на якоря.

Едва смолкли корабельные пушки, крепостная артиллерия Ниеншанца в ответ, как положено, дву­мя выстрелами приветствовала приход шведской эскадры.

На следующий день Нумере вызвал капитанов де-сятипушечного галиота «Гедан» и восьмипушечной шнявы «Астрильд»:

— Ваши суда с небольшой осадкой. Завтра сни­майтесь с якоря и лавируйте к Ниеншанцу. Комен­дант крепости уведомит вас о необходимой помощи.

Два дня лавировали, выбираясь против ветра, га­лиот и шнява и только вечером б мая вошли в устье Невы и бросили якоря. Капитаны распорядились утомленным офицерам и матросам отдыхать. Сытный; ужин, сдобренный хорошей порцией вина, разморил уставших моряков, и вскоре ничего не подозревавшие шведы беспечно похрапывали в каютах и кубриках… Они и предположить не могли, что этого только и ждут за крепостными стенами Ниеншанца.

Два дня Петр пытался разгадать намерения шве­дов. Едва завидев, как два судна направились к устью Невы, он созвал военный совет.

—    Другому случаю не бывать, — начал он, глядя на Шереметева, — надобно этих свейских попытаться полонить.

—    Ваше величество, — начал осторожно Шереме­тев, - для сего сведущие в морском деле поручики потребны…

—    Адмирал у нас есть, — лукаво ответил Петр, кивнув на Головина, — а понеже иных, море знаю­щих, никого, кроме меня с Меншиковым, нет, нам и быть за тех поручиков…

Петр развернул карту:

— Умысел мой таков. Отберем сотни три преображенцев и семеновцев. Посадим их на три десятка бо­тов. Ночь светлая, ан шведы все равно храпеть будут. Половина ботов со мной пойдет на взморье, вдоль берега. Отрежем пути отхода. Ты, поручик, с остальны­ми ботами насядешь сверху, по течению. Мотри на ме­ня. Раньше чем я не зайду с моря, не высовывайся. Как узришь наши боты, так и начинай атаку. — Петр отодвинул карту. — Шведов будем брать на абордаж, кошки припасти надобно, гранаты. Ты, поручик, сцепляйся с галиотом, а я возьмусь за шняву, которая мористее.

Едва солнце скрылось за горизонтом, в светлых су­мерках 7 мая к устью Невы на лодках направились два отряда — преображенцев и семеновцев. Воору­женные ружьями и гранатами, морские солдаты, как назвал их царь, в предрассветной дымке незаметно подошли к шведам и сцепились с ними на абордаж. Петр первым вскочил на палубу «Астрильда», схва­тился с услышавшим шум и выбравшимся на палубу офицером. Атаковали шведов с обоих бортов. Прогре­мели первые выстрелы. Еще несколько мгновений, и десятки русских гренадер рассыпались на палубах. На выстрелы из люков выскакивали заспанные, полу­одетые матросы и офицеры. Да где там, разве устоять в рукопашной против русского солдата!

На верхней палубе завязался жестокий бой, часть шведских моряков бросилась выбирать якоря, другая пыталась поднять паруса…

На флагманском корабле в бессильной ярости пе­ребегал от борта к борту с развевающимися седыми волосами Нумере. Лицо его от волнения то покрыва­лось багровыми пятнами, то становилось бледнее ме­ла. Руки его судорожно сжимали подзорную трубу, Которую он то и дело поднимал к налитым кровью глазам.

При звуках первых выстрелов он прервал завтрак, без шляпы выбежал на палубу и метнулся на нос. Так и есть. Русские опять его провели. Вокруг галиота и шнявы, как пчелы, теснились юркие лодки с русскими солдатами, которые карабкались на борта шведских судов.

На эскадре давно сыграли тревогу, начали сни­маться с якорей, но, как назло, остовый, противный ветер усилился, развел крупную встречную волну. Не прошло часа, как стрельба прекратилась на шняве и галиоте…

Схватка была короткой, но кровавой. Из семидеся­ти семи шведов на обоих кораблях погибли шестьде­сят четыре человека.

Убитых предали морю, пленных заперли в трюм. Последовала команда Петра:

— С якоря сниматься, паруса ставить!

Первым шел на восьмипушечном «Астрильде» Петр, за ним в кильватер десятипушечный «Гедан» под командой Меншикова.

Журнал Петра отметил: «…а мая 8-го о полуночи при­вели в лагерь к фельдмаршалу оные взятые суда, бортадмиральский, именуемый «Гедан», на оном десять пу­шек 3-фунтовых, да шняву «Астрелъ», на которой было14 пушек. Людей на оных было всего 77 человек, из тогочисла побито: поручиков2, штурманов1, под­штурманов1, констапелей2, боцманов2, боц-манатов2, квартирмейстеров1, волонтеров, ма­тросов и солдат47 человек, в полон взято: штур­ман — 1, матросов и солдат17, кают-юнг1».

Крепостные стены озарились залпами салюта. Русские полки приветствовали первый корабельный трофей на море.

Военный совет состоялся в тот же день и был еди­ногласен. Капитана Петра Михайлова и поручика Меншикова наградили орденом Святого апостола Ан­дрея Первозванного. Кроме того, государь получил чин капитана-командора.

Петр радовался беспредельно.

— Не припоминаю, Федор Лексеич, — сказал он Головину, — была ли прежде такая виктория россий­ская? Любопытно мне. Отпишука нынче Тихону, пу­щай в прошлом покопается.

Долгое время не отзывался ему старый приятель Тихон Стрешнев, упорно искал то, чего не было. На­конец ответил:

«А за такую, государь, храбрым привотцам преде всего какие милости бывали, и того в Разряде не сыс­кано, для того, что не бывало взятия кораблей на мо­ре никогда; и еще в сундуках станем искать, а, чаю, сыскать нечево, примеров таких нет».

Вдвое ликовал Петр, повелел выбить медали — офицерам золотые, солдатам серебряные. На них изо­бражение боя со шведскими судами обрамляла над­пись: «Небываемое — бывает».

Радость победы не туманила разум. На горизонте продолжала маячить эскадра вице-адмирала Нумер-са — видимо, чего-то выжидала… Отвоеванное, ис­конное следовало удержать…

Придя в себя, Нумере собрал капитанов:

— Русские и на этот раз оказались проворнее нас. Такого позора шведский флот еще не испытывал на Балтике.

Нумере обвел взглядом хмурые лица капитанов. Каждый из них должен знать меру своей ответствен­ности.

— Море есть море, оно не прощает-промахов. — Голос адмирала стал жестким. — Капитаны шнявы и галиота распустили слюни, наверняка все перепи­лись и никакой вахты на верхней палубе не выстави­ли. Полагаю, они ответят по закону, если еще оста­лись живыми. Мы продолжаем блокаду выхода в море из реки, нам не известны замыслы русских. — Нумерс сделал паузу. — Еще не все потеряно. Я послал курьера к генералу Кронгиорту, думаю, он сумеет прогнать русских из устья…

Целую неделю ходил Петр на яхте по руслу Невы от озера до взморья, высматривал место для новой крепости.

На военном совете доложил:

— Прежний Канец нам ни к чему, ни то ни се. Крепость надо основательную, ближе к взморью ла­дить. Там приступ для неприятеля сделать невозмож­ным. А вкруг крепости места раздольные, селения по­ставим.

Шереметев засомневался:

—    Какое раздолье, государь? Лесом берега сплошь заросли.

—    А нам тот лес по нужде — для корабельного строения. Все под рукой, возить не надобно. Готовь, Данилыч, закладку крепости. Пошли на остров, к Василью, призови его, он горазд по инженерному делу.

В тот же день Василий Корчмин начал изыскания, набросал чертеж крепости.

— Подсыпать землю не миновать, в большую воду остров притопляет Нева, — сразу предупредил царя Корчмин.

Пока готовили закладку крепости, Петр опять от­правился на яхте проверить верфи. На Олонце осмот­рел заложенный фрегат «Штандарт», предупредил Салтыкова и Татищева:

— В этом году по осени должен быть готов. На взморье выходить пора нашим кораблям. Не поза­будьте заготовить мой штандарт для фрегата, как ска­зывал, о четырех морях нынче.

До этого на желтом царском штандарте — личном корабельном флаге Петра — двуглавый орел в когтях держал карты трех морей — Белого, Азовского, Кас­пийского. Теперь добавилась Балтика — четвертое море.

Настал день закладки крепости. В поденной за-писке Петра появилась новая знаменательная строка: «По взятии Конец отправлен воинский совет,тот ли танец крепить или новое место удобное ис­кать (понеже оный мал, далеко от моря и место негораздо крепкое от натуры), в котором положеноискать новое место, и по нескольких днях найденок тому удобное место, остров, который называет­ся Люст Елант, где в 16 день мая (в неделю пятиде­сятницы) крепость заложена…».

С того дня и взяла свое начало северная столица России.

Для ускорения строительства Петр установил каждому из шести бастионов приписать немедля людей из новгородской земли, согнав окрестных жителей.

Выбор Петра оказался удачным. С трех сторон ок­ружала остров невская вода, а с четвертой — неболь­шая протока. Так что неприятелю не подступиться.

На плане крепости Петр пометил все шесть басти­онов именами — Александра Меншикова, стольника Юрия Трубецкого, князя Никиты Зотова, кравчего Кириллы Нарышкина, стольника Гаврилы Головки­на. Шестой бастион оставил себе.

— Пускай каждый из вас, — объявил он сподвиж­никам, — денно и нощно смотрителем будет за своим бастионом. Спрашивать с вас стану каждый божий день.

И земляные стены росли не по дням, а по часам, строили-то мужики новгородские, солдаты царские, их женки. Тысячами носили землю в мешках, рого­жах, подолах. Лопат не хватало, землю руками копа­ли. А жили-то как: «Бедным людям очень трудно про­питаться, так как они употребляли в пищу больше ко­ренья и капусту, хлеба же почти в глаза не видят». Но как бы то ни было, дело спорилось. Шести недель не прошло, поднялись земляные стены-валы, выдви­нулись углами раскаты с пушками. Какая же крепость без церкви! В Петров день, именины царя, за­кладывал церковь сам Петр, с песнопением и пушеч­ной пальбой. По дню основания она получила назва­ние во имя «Святых Апостолов Петра и Павла», само собой и крепость назвали Петропавловской. А городу дали имя Святого Петра — Санкт-Питербурх… Вско­ре и вся Россия узнала об этом из первых русских «Ве­домостей»: «И тое крепость царь на свое государское наименование прозвали Петербургом обновити ука­зал». А земляные стены крепости увенчал скоро по периметру бревенчатый частокол, внутри появились магазины для пороха, начали рубить избы для офице­ров и солдат — зима не за горами.

Приглянулась царю лужайка напротив крепости, на большом острове к северу.

— Вели, Данилыч, сюда лес везти, будем избу ру­бить. Обживаться станем. Теперь мы здесь навсегда.

Бревна тесали вместе с Меншиковым аккуратны­ми четырехгранниками, тщательно подгоняли друг к другу. Меншиков глянул на эскиз, набросанный Пе­тром, сразу подметил:

—    На голландский манер думаешь рубить избу?

—    Што худого? Надобно все доброе перенимать у иноземцев. Не всю жизнь в курных избах чахнуть людишкам.

Суета первых радостей обустройства у самого взморья прерывалась тревожными вестями.

— Чухонцы ведают, государь, на Сестре войско шведское изготавливается, — сообщил Шереметев ца­рю. — Беспременно Кронгиорт силу собирает, не ина­че Канцы да Нотебург замыслили отбить у нас. У него тыщ осьм, не менее, поди.

Направляясь с армией в Польшу, Карл хоть и упи­вался победой под Нарвой, но значительную часть сво­их войск все же оставил для прикрытия берегов Бал­тики. В Эстляндии приморские берега охранял отряд генерала Шлиппенбаха, а в Ингерманландии — отряд под командой престарелого генерала Кронгиорта.

Если Шлиппенбах обладал талантом полководца, то его сосед на севере был никчемным воякой, сделав­шим карьеру на паркете королевских покоев. Среди коллег авторитет его был невысок, но король питал к нему симпатии за его безмерную жестокость и к сво­им подчиненным, и к гражданскому населению, как у себя на родине и особенно в заморских землях. За всю службу, в свои почти семьдесят лет, Кронгиорт не переставал утолять свою, пожалуй, единственную страсть, которую питала природная жадность, обога­щение за счет казны. Не утруждая себя, обычно он от­сиживался в Выборге, посылая для отражения насту­павших русских отдельные отряды.

Перед осадой Нотебурга один из таких отрядов на­голову разгромил на рубеже Ижоры генерал Петр Ап­раксин, а Кронгиорт и пальцем не шевельнул, чтобы помочь осажденным.

Весной генерал рассчитывал на помощь эскадры Нумерса, но в начале мая у него появился посланец Нумерса с настоятельной просьбой изгнать русских из устья Невы, отбросить от моря.

«Без твоих воззваний это мне известно», — озлоб­ленно размышлял Кронгиорт. Только что он выслу­шал жалостливый рапорт коменданта Ниеншанца о сдаче крепости.

— Передайте Нумерсу, что я питал надежды на нашу морскую силу для помощи Ниеншанцу, — скри­пучим, недовольным тоном сказал Кронгиорт морско­му офицеру, — но, видимо, королевский флот хорош только для парадов и прогулок у Стокгольма.

Генерал помолчал и надменно закончил:

— Исполняя волю его королевского величества, мои славные полки выполнят свой долг и сомнут рус­ских, как это было под Нарвой.

Узнав ответ Кронгиорта, Нумере приободрился: «Еще не все потеряно. Главное, чтобы Кронгиорт от­бил Ниеншанц, тогда можно уповать на Бога, рассчи­тывать на успешное завершение кампании…»

Так относительно радужно питали надежды на ус­пех шведы, не зная доподлинно русского характера и совершенно не представляя, с кем имеют дело…

Выслушав генерала, князя Михаила Голицына, о скоплении шведских войск на берегах речки Сест­ры, Петр распорядился:

— Подымай гвардейцев и драгун. Я сам померя­юсь силами со шведами.

Короткими внезапным ударом шведов выбили из укреплений, отбросили далеко к Выборгу. И «было побито неприятелей с тысячу человек».

…Не дослушав до конца своих полковников о происшедшей схватке с русскими, Кронгиорт в ярости схватил стоявшую в углу трость и начал по­лосовать ею спины побледневших офицеров, приго­варивая:

— Так-то вы выполнили волю его величества, на­шего короля, как свиньи бежали от русских лапотни­ков! В следующий раз я сам поведу полки в бой!

Офицеры не увертывались от ударов. Видимо, их спины уже были привычны и не впервые испытывали подобные наказания…

Пришла радостная весть и от Шереметева. Он с войсками теснил шведов в Ижорской земле. Один за другим сдавались приморские гарнизоны в Яме, Ко-порье, Мариенбурге.

Царь отписал Федору Апраксину в Воронеж: «Итак, при помощи Божьей, Ингрия в наших руках».

Каждому делу свое время. Петр ушел на Олонец­кие верфи, в конце августа спустили на воду «Штан­дарт». На гафеле затрепетал царский флаг. Привезли, как раз вовремя, двадцать восемь орудий, на олонецних заводах, начали изготавливать для них ставки. Петр ругался с Татищевым:

— Блоков-то не хватает, посылай нарочного на Вычугу к Бажениным.

Ставили мачты, поднимали стеньги, обвязывали такелаж, пригоняли паруса.

Близилась осень, на западе заволакивало небо ту­чами, часто хлестали дожди. Из новой крепости при­ходили весточки. Нет-нет да вздыхали закаленные бойцы. Пришло письмо от Преображенского генерала Репнина.

— Гляди,- Аникита плачется, — Петр протянул письмо Меншикову, — сколь на море бывал, фрегат под Азовом водил, а ныне водицы убоялся. «Зело, го­сударь, у нас жестокая погода с моря, и набивает в на­шем месте, где я стою с полками, воды аж до самого станишку, а ночесь в Преображенском полку в пол­ночь и у харчевников многих сонных людей и рух­лядь их помочило. А жители здешние сказывают, что в нынешнем времени всегда то место заливает».

В сентябре «Штандарт» поднял паруса, отошел от пристани. На Ладоге зашумели осенние ветры, забур­лило озеро…

Новая крепость на Неве салютовала первенцу Бал­тийского флота. Петр удивленно оглядел берега:

— Гляди-тко, не спят. Сколь изб нарубили му­жики.

Комендант крепости, генерал Брюс, довольно ух­мыльнулся:

— Сие, государь, хлопотно, но дело к зиме идет, мужики да бабы померзнут в холоде.

- Мотри за ними, установи порядок, где избы ладить. Мне доложишь. Весной план города править будем.

Еще летом Петр узнал от местных чухонцев, что верстах в двадцати от устья Невы, в заливе, есть большой остров. Тогда же появилась у него мысль. «Кре­пость на Неве добрая, но для обороны с моря откры­тая. Ежели флот шведский насядет, туго придется».

В устье стояла шнява на брандвахте, то и дело сни­малась с якоря, выходила на взморье. Поглядывали моряки вдаль на шведские корабли, а Меншиков ру­гался: «Не убрались, сукины дети».

— Покуда Нумере маячит, пойду на Ладогу, — со­образил Петр.

Меншиков, как всегда, схватил на лету указания царя, а тот молвил:

— Надобно «Штандарт» обхаживать. Ты за взмо­рьем гляди. Нумере слиняет — дай знать сразу.

Осенние штормы накатывались один за другим, с каждым днем холодало. Только зимние квартиры в Выборге манили шведских моряков.

Нехотя Нумере покидал взморье. Так или иначе, предстоит держать ответ перед королем и адмиралами в Карлскроне. Потеряли два боевых корабля и ни од­ного залпа не сделали по русским, надеялись на гене­рала Кронгиорта, но тот сам едва унес ноги от царя Петра.

Не ведал шведский вице-адмирал, что никогда больше не ступит нога иноземца на берега Невы.

А Петр нетерпеливо ждал каждую почту. Не лю­бил он пустословия… А Данилыч в очередном пись­ме, как нарочно, начал с солнца, дождя, заговорил вдруг о ветре «способном», пора, мол, возвращаться. Наконец-то разошлись хмурые морщинки у Петра. «Доношу вашей милости, что господин вице-адми­рал Нумере, который перед устьем стоял, виватofrтября 1 отдав, не беспечально о том, что за против­ным ветром больше кораблей в устье не ввел, и такотъехал…»

— Держать на Шлиссельбург, — скомандовал Петр. Подозвал Федора Салтыкова: — Я перейду на яхту, а фрегат отведешь к себе на верфь, все недодел­ки устранишь. Не забудь про «Мункер», за Немцовым приглядывай.

За прошлый месяц на Ладожских верфях — в Сясе, Лодейном Поле, Старой Ладоге — Петр заложил несколько фрегатов, шняв, десятки галер. По своим чертежам начал строить на Олонецкой верфи быстро­ходную шняву «Мункер». Да разве везде успеешь! По­ручил достраивать шняву архангельскому умельцу Ивану Немцову. Помнил искусного мастера по Воро­нежу, перевел в Олонец.

На взморье яхта вышла рано утром на следующий день. Рядом с Петром стояли Головин, Меншиков, Корчмин, Брюс. Шли ощупью. Ветер ночью стих. Мо­ре начало успокаиваться. Впереди на носу, расставив широко ноги, чуть прогнувшись вперед, прикипел к палубе с лотом21 Наум Сенявин. То и дело забрасы­вал его вперед и кричал:

— Лот проносит!

Через час-полтора впереди показался остров. Петр обрадовался:

— Добрый плацдарм для фортеции. Сказывают, сей остров Котлином зовут.

Сначала, подобрав паруса, ощупью пытались обо­гнуть остров с севера, но там оказались сплошные ме­ли. Наум сразу, не бросая лот, заголосил:

— Впереди отмель!

Прямо по носу, в кабельтове, вода пенилась от всплесков. Как раз выглянуло солнце, и сквозь толщу воды темнела каменная мель. Едва успели отвернуть. Спустили шлюпку, начали промеры.

— То нам любо, — обрадовался почему-то Петр, — здесь шведы не сунутся, сплошная мель до берега тянется, вся в каменьях.

Высадились на Котлин. Гуськом двинулись по южному берегу, заросшему кустарником и лесом. Пустынный остров тянулся версты на две. Не теряя вре­мени, царь прикидывал, как лучше обороняться.

— Здесь обоснуем батарею, пушек с дюжину-другую, — сразу определил Петр и зашагал к шлюпке, крикнул: — Наум, захвати лот, промерим южный фарватер.

От берега правили строго на зюйд. Лот долго про­носило, отошли от берега на версту с небольшим. Се-нявин, закинув лот в очередной раз, крикнул:

— Глубина тридцать футов! Глубина двадцать! Глубина пятнадцать!

Прошли вправо, влево, глубина не менялась.

— Добро, — прищурился, что-то обдумывая, Петр, — гребем на зюйд.

Отмель шла почти до самого южного берега зали­ва. Поднявшись на яхту, Петр сразу начал делать на­броски на бумаге. Меншиков с Брюсом стояли рядом. Головин сел напротив.

— Значит, так, — Петр пододвинул листок, — на острове, как сказывал, по весне не мешкая развернете батарею. Сразу валы и ограду ладить. Избу рубить. Теперь другое, генеральное. — Петр ткнул в кружок южнее острова. — Сие место мы вместе с Наумом нын­че промерили. Глубина там малая, нам на руку. Лед намерзнет, везите сюда лес да каменья. Солдатам ряж рубить великий, саженей пятнадцать впоперек, пря­мо на льду.

— Для чего все? — недоумевал Брюс.

Петр кашлянул недовольно и продолжал:

— В сруб каменья наложите, поверх бревна насте­лите. По весне лед подтает, ряж с каменьями на мель сядет, из воды ряж поднимется, фундамент выйдет. Чуете?

Все только головами покачали. Всегда царь замыс­лит такое, что никому и на ум не взбредет.

— На том фундаменте крепость изладим, пока из дерева. Чертежи и модель я вам перешлю. Сей мор­ской бастион с любым кораблем совладает, и к нему не подступиться.

Прежде чем уйти, на берегу против мели постави­ли несколько знаков из бревен и камней, промерили расстояние до мели.

На обратном пути небо вдруг запасмурило, надви­нулись с севера мрачные тучи, пошел снег.

— Слава Богу, успели! — перекрестился Петр.

На веселом острове, как прозвали его строители солдаты-преображенцы, посредине Петропавловской крепости высилась нарядная церковь. На колоколь­ню блоками как раз поднимали колокола. И скоро они подали свой голос.

Со стороны Финского залива в устье Невы пока­зался первый иноземный торговый корабль.

В разгар минувшего лета передал Петр наказ в Ар­хангельский: «Повестить всех иноземных купцов,ныне новая гавань российская на Неве, Питербурх,основалась. Пущай товары везут, кто первый приве­зетнаграду получит».

С тех пор пытались некоторые купцы пробраться в новую гавань, но Нумере не пропускал. И все же ку­пец есть купец, для него главное — нажива. Один гол­ландский капитан дождался-таки в Ревеле известия об уходе шведов и сразу вышел в море, направился к Неве.

Его-то и встречали колокольным звоном и пушеч­ным салютом в Петербурге. Петр обнял голландского шкипера:

—    Молодец, не убоялся шведских каперов22 . По­лучай сто червонцев, и каждому матросу по триста та­леров. Што привез?

—    Вино и соль, государь.

—    Сие нам зело потребно, — захохотал царь, — передай товарищам, за доблесть купеческую награждать первенцев стану. Да пускай не боятся, скоро шве­да боронить почнем, токмо кораблики наши силу на­берут.

Как раз пришла весточка с Олонецкой верфи от Салтыкова.

«По вашим указаниям, — сообщал Салтыков, — осмотря здешние судовые работы, объявляют тебе,великому государю, наше сего,перечислил Федор со­стояние дел на верфи, а в конце сообщил близкое дляПетра известиео родном «Мункере»на вашей, государь, шняве, что вы изволили основать, у которой ныне Иван Немцов делает балку-вегерс и огибает их снаружи. По твоему же, государь, указу послал к тебе чертеж, который ты сам изволил чертить шняву…»

«Добро, — прочитав письмо, похвалил про себя Салтыкова. — Пора и в Воронеж наведаться».

На прощальное застолье военный совет собрался в домике Петра.

Первое слово по старшинству держал генерал-ад­мирал:

— Нынешняя кампания наша началась у Варяж­ского моря и закончилась на Балтийском. Так и на­всегда прозываться станет оное. — Головин повернул­ся к Петру: — Твоя, государь, лепта главная. Не обес­судь, без лести, ты многие нам тропинки указал, кото­

рые к генеральному свершению привели. Отныне не токмо на юге отечеству дороги к морю проложены, но и здесь, в сердце России, кораблям ворота распах­нуты.

В новую крепость на Неве доставили первую поч­ту. Разбирая ее в новой, только что отстроенной избе; Петр отложил письмо Апраксина. Когда заглянул Го­ловин, протянул ему листы:

—    Прочитай, о чем адмиралтеец ведает, худо у не­го. Терпилий, наш добрый мастер, Богу душу отдал.

—    «…волею Божию плотниками стало зело скудно, — читал вслух Головин, — много больных,а и мертвых не нет. На Устье, государь, дано былодля починки 150 человек и на нынешнее число 32умерло, да 103 человека больных, а на работе 15.А больных плотников у Федосея Скляева 200, у Козен-ца да у Нея с 150 человек… А и сам лежу, тому уже че­тыре недели не вставал с постели».

— Вот так-то дела на Воронеже, а потребно ему еще матросов и офицеров, да кораблей нехватка.

…По зимнему первопутку царь уехал в Воронеж. В Москве первым делом подписал указ: «Набрать на Москве и в городах из всяких чинов людей в матрос­скую службу тысячу человек… жалования будет дано тем людям на платье по дварубля, да годоваго 12руб­лей человеку; да им же во время работы дано же бу­дет хлеб, соль, мясо и рыба».

В Воронеже обнялись по-родственному с Апракси­ным. Глаза адмиралтейца повлажнели:

— Скучно мне тепереча здеся, Петр Лексеич, без тебя-то. Женка покинула меня, осиротел я…

Петр вздохнул:

— Тебя-то по Христовому, Божьему повелению, а меня лиходейка вокруг пальца обвела.

Вечером засиделись допоздна, а Петр под конец все-таки спросил:

— Как далее-то подумываешь? Неужели вдовцом все остатные дни проведешь?

Апраксин вздохнул, но ответил твердо:

— Дело решенное, Петр Лексеич. Не к лицу мне дважды судьбину испытывать. Провекую, чай, и сам. У Петрухи и Андрюхи племяшей много, а без женки обтерпится. Служить стану отечеству по силе ума и велению сердца…

В отличие от прежних посещений, Петр не сразу отправился на стапели, принялся что-то считать, по­том вычерчивать на листе какие-то построения.

— Новые места на Неве оборонять надобно, — пояснил Апраксину, — на море силы у нас нет» а шведы по весне, не миновать, явятся потерянное отвоевывать. Порешили мы крепостцу на фарватере в заливе соорудить. Нынче я Данилычу отправлю

чертежик того бастиона, время не ждет, каждый день на заметке.

Покончив с чертежами, Петр поехал с Апракси­ным в Ступино, Тавров. На стапелях строилась добрая дюжина кораблей. Половину из них готовили к спус­ку на воду.

— Нынче заложим еще три корабля. Покуда есть тому возможность, будем ладить корабли. Все равно придется воевать у турка Черное море.

По ходу проверил не только корабли, но и присма­тривался к тем, кто их строил. Апраксин же, не дожи­даясь вопросов, докладывал:

—    Федосей всему делу голова. Не токмо твои ко­рабли ладит, за всем присматривает. Санька Кикин от него мало отстает. Гаврилка Меншиков, Пальчи­ков — все добрые корабельщики.

—    Сам вижу. Иноземцы-то как?

—    По делу. Най да Козенц примерны. Токмо Най домой просится.

Петр ухмыльнулся:

— Мы ему денег посулим, отпускать не стану. Вернувшись в Воронеж, царь по привычке взялся за топор. Орудовал на «Предистинации» бок о бок со Скляевым. Отдыхая, вынимал трубочку, а Федосей отворачивался, не переносил табачного дыма. Царь смеялся, обкуривал его:

— Нынче, Федосей, на Сяси, Олонце и Ладоге почти два десятка кораблей для моря ладим. Но сии верфи далеко от моря. — Петр затянулся, выпустил дым в сторону. — Отобьемся от шведа, соорудим станеля в устье Невы. Готовсь туда ехать.

—    А здеся кто?

—    Приноравливай замену. Покуда Гаврилка и Пальчиков. — Царь вспомнил главное. — Задумку имею бригантины23 ладить на новый манер.

Скляев загорелся, — царь задел любимую струну.

—    В чем новизна, Петр Лексеич?

—    Узрел я на Балтике особый бережок примор­ский. Сплошь в скалах, островках и заливах. Развер­нуться фрегату немочно, тесно, а шведа-то из тех мест выбивать будем все одно. Аида в модель-камеру.

По царской указке Апраксин построил прошлой зимой добротную избу. Собрал туда чертежи всех ко­раблей, модели судов, разных приспособлений. Заве­довать поставил Скляева.

В избе Петр чиркал мелом по грифельной доске:

— Там надобно иметь суда юркие. Помнишь вене­цианскую галеру?

Скляев кивнул.

—    А мы сделаем поменьше на треть. Ты и куме­кай, цифирь прикладывай, чертежом обозначь.

—    Почему, государь, такие суда ладить?

—    Да на парусах в узкостях не развернешься. Но машты оставь, одну-две, парусы все равно иметь будем. Пушек определи дюжину.

—    Какой срок?

—    К весне готовь чертежи и приезжай в Питербурх. Я тебя вызывать не стану. Апраксин все знает.

С адмиралтейцем Петр делился задумками вечера­ми, в застолье:

—    Гляди, Федор, нынче Кикина я у тебя захвачу, потом Скляева, Ная, Козенца. Флот подымать станем на Балтике.

—    Здесь-то кто на стапелях останется?

—    Хватит с тебя Меншикова, Верещагина, Пальчикова. Сам обучай, пришлю толковых людей. Еще матросов сотни две заберу. Тож рекрутов набирай, вышколи, тебе здесь легче, обжился. Скоро Крюйс пришлет иноземных людишек корабельных, легче станет.

Накануне отъезда Петра адмиралтеец загрустил:

— Вольготно мне с тобой, Петр Лексеич, так бы с тобой и полетел. Куда ты, туда и я.

Петр расхохотался:

—    Девица я, што ли, тебе?

—    Невмочь, Петр Лексеич, скука порой одолева­ет. С тобой и в деле, и в потехе весело.

—    Ишь ты, — Петр сбросил усмешку. — В эту кампанию, Федя, будем воевать у шведа Нарву, по мо­рю двинемся. Там и твой братец с Шереметевым руку приложат. Флоту простор надобен. А ты у меня пер­вый адмиралтеец, и на юге, и на севере за все в ответе. В эту кампанию потерпи, следующим летом призову в Питербурх, узришь новые верфи.

Глава II. ПОДУШКА ДЛЯ ПИТЕРБУРХА

Любимец английского короля Вильгельма III,герцог Мальборо, Джон Черчилл, слыл не только та­лантливым полководцем. Пройдоха и политикан — отзывались о нем в парламенте, казнокрад и лихои­мец — величали генерал-фельдцейхмейстера подчи­ненные офицеры, ловелас и селадон — откровенни­чали обойденные его вниманием дамы высшего све­та. После кончины своего покровителя герцог не ушел в тень. Безвольная и недалекая королева Анна Стюарт, сменившая на троне Вильгельма, без особых колебаний благосклонно приняла ухаживания пяти­десятилетнего поклонника, и Мальборо вскоре наде­ле стал первым министром Англии. На континенте назревали первые схватки морских держав — Фран­ции и Испании с Англией и Голландией в борьбе за испанское наследство. Обе стороны искали союзни­ков и с надеждой поглядывали на север Европы, пы­таясь заполучить в друзья шведского короля. До правителей Англии дошли слухи, что Людовик XIV намерен привлечь на свою сторону по старой дружбе шведскую корону. А тут еще из Голландии донеслись восторженные возгласы купцов о появле­нии на Балтике нового соперника на море. В устье Невы русский царь построил крепость и приглашает в гости всех торговых людей. Правительство короле­вы Анны задумало шведскими руками «таскать ка­штаны из огня». Пускай царя Петра укрощает ко­роль Швеции, они оба потеряют силы, а Британия окажется «третьей радующейся стороной» — так за­думал Мальборо…

Но на деле оказалось все непросто.

Карл XII с прежним легкомыслием пока продол­жал колесить по Саксонии, преследуя отборные вой­ска Августа П. Разбив их, он двинулся в Речь Посполитую. Там еще оставались боеспособные полки Авгу­ста, опора польской короны, которую Карл XII непременно решил отобрать у ненавистного Августа и на­деть на голову любой подвернувшейся персоны из вер­ных шляхтичей. Но временами радостное настроение короля омрачалось появлением его первого министра. В последнее время граф Пипер все чаще напоминал о русской занозе.

— Из Стокгольма сообщают, ваше величество, что генерал Горн крайне озабочен и встревожен. У него в Нарве малый гарнизон, а русские уже оседлали ус­тье Невы. Там они соорудили крепость и заложили го­род. Не исключено, что царь Петр двинется в Ингрию, к Нарве.

Карла всегда раздражали упоминания о любых ус­пехах царя, но он по-прежнему презрительно отно-си лея к таким новостям.

— Утешьтесь, дорогой Пипер! — Улыбка не схо­дила с лица короля. — Ведь неприятель не может ута­щить к себе этот город! — Король оседлал любимого конька. — Пусть царь трудится над закладкой новых городов. Мы оставляем за собой честь вскорости за­брать их под нашу корону.

По привычке в такие минуты Пипер смиренно пе­реводил взгляд книзу, разглядывая серебряные шпо­ры на королевских ботфортах. За три с лишним года он детально изучил их устройство и знал безошибочно количество зубцов на позвякивающих колесиках. Но это стоило немалого труда и большого терпения. Колесики беспрерывно вращались, молодой король довольно редко останавливался или усаживался в кресло. И сейчас он на ходу чеканил свои мысли:

— Так и быть, Пипер, дайте знать нашему совету, чтобы усилить гарнизон в Нарве. Пускай эскадра возьмет у генерала Майделя тысячу гренадер и пере­бросит их в Нарву на помощь Горну. После сего эска­дре надлежит атаковать устье Невы и вместе с войска­ми Майделя стереть в порошок все укрепления царя Петра, — король усмехнулся, — и те хутора, которые он назвал своим именем. Настала пора показать рус­ским, кто истинный хозяин Ингерманландии.

Мартовское солнце припекало санную колею на Ладоге. Во льду кое-где уже темнели проталины. Гля­дя на них, Петр ухмыльнулся: «Не за горами ледо­ход» . Не останавливаясь в крепости, поехал на верфи. Во льду стояли шнявы, галеасы24 .

Первой на пути лежала Сясьская верфь. У достро­ечной пристани борт о борт вмерзли в лед четыре восемнадцатипушечных фрегата25 . На них уже ставили мачты, устанавливали орудийные станки, прилажи­вали пушки.

— К началу лета кораблям быть на Неве, — пре­дупредил Петр Ивана Татищева. — Пока фрегаты не приведешь, не отлучайся.

В прошлом году царь назначил его воеводой в Нов­город.

— Принимай Новый город под начало, присмотри места для верфей на Волхове и Ладоге, будем там га­леры ладить для флота.

На Лодейном Поле в Олонце любимец Петра Иван Немцов встретил царя на стапелях.

Доморощенного мастера из двинских крестьян, сметливого самоучку-корабела, когда-то приметил архангельский воевода Федор Апраксин, отправил в Воронеж с таким же умельцем, братом. За год Нем­цовы здесь, на Сяси, выстроили две шнявы. Краснея, слушал Немцов похвалы Петра. На его стапелях стро­илась по царским чертежам шнява «Мункер». Неде­лю стучал царский топор на шняве.

Как-то на перекуре Немцов осмелел, глянул на ца­ря вопрошающе. Петр кивнул головой — «спраши­вай, мол».

— Имя-то «Мункер» что обозначает, государь? Царь затянулся, ухмыльнулся:

— Ты, Иван, голландский разумеешь? Ну, сие ближе к французскому, мон кер, что значит «мое сердце».

— Забавно, — разглаживая усы, засмеялся Немцов.

По ночам на Ладоге грохотало, трещали льдины, озеро просыпалось от зимней спячки. Озерная вода тянулась вниз, к Неве, а дальше к морю.

Всю зиму по санной дороге возили тес, камень с Котлина. На ветру мерзли солдатские лица, руки, леденели шинели от водных брызг. Ряж рубили не ос­танавливаясь. Тут же заготавливали тес для трехъя­русной крепости, бастиона. Меншиков редкую неде­лю не наведывался на остров. Поджимало время, да и знал, спрос будет строгий. Ряж изладили до ледо­хода. Прорубили лед, и он опустился на дно. Ряж до верхней кромки заполнили камнем. Рассчитали все верно. Над поверхностью воды торчал сруб — фунда­мент полсажени. Сверху настилали внакат бревна, несколько слоев. С ходу начали возводить стены десяти­гранной башни крепости.

Тем временем на острове расчищали места для ба­тарей, размещали траншеи, валили лес, рубили про­секи, ставили избы.

По Неве еще шел лед, а Меншиков ушел с царем на Котлин. Отправились на только что построенном, лег­ком на ходу, с малой осадкой, шестипушечном флей­те «Бельком».

— На фрегате идти несподручно, осадка боль­шая, — пояснил Меньшиков, — ветер с оста зайдет, во­ду сгонит, маяться придется. А флейт подойдет близ­ко, рядом на якорь станет.

Едва покинули устье Невы, Меншиков протянул царю подзорную трубу:

— Взгляни, Кроншлот видно.

В самом деле, прямо по носу из воды торчал купол башни с флагштоком.

—    Пушки завезли?

—    Еще по зиме, мин херц.

—    А на остров?

—    Там траншеи наполовину отрыли, пушки все на месте. Полковник Толбухин и полуполковник Ост­ровский командуют.

—    Которые на Чудском озере шведа побили?

—    Они, мин херц.

7 мая 1704 года Кроншлот встречал гостей. Петр, Меншиков, митрополит Новгородский и большая свита прибыли на торжества и освящение крепости. Комендант крепости полковник Тимофей Трейден са­лютовал флейту «Бельком». Следом прогремел салют береговой батареи.

На острове выстроились полки, белели палатки, торчала дюжина срубленных изб.

— Успели, черти, это к добру, — похвалил Пётр полковников.

На трех ярусах Кроншлота митрополит кропил пушки, стены, бойницы.

«Тогда наречена оная крепость Кроншлот, сиречь коронный замок, — появилась запись в журнале Пет­ра, — и торжество в ней было трехдневное». Бог трои­цу любит.

Торжество закончилось, Петр выдворил свиту на флейт, оставив лишь Головина, Меншикова и Брюса, полковников Толбухина и Островского, и занялся де­лом с комендантом.

— Сие наставление тебе пушечному искусству, ежели неприятель явный прибудет и на другие слу­чаи, дабы впросак не попасть и честь соблюсти. Читай.

Полковник взял бумагу. Наперво «содержать сию ситадель с Божьей помощью аще случится хотя до по­следнего человека и когда неприятель захочет про­биться мимо оной, тогда стрелять, когда подойдет ближе, и не смешить стрельбою, но так стрелять, что­бы по выстрелянии последней пушки первая паки бы­ла готова и чтоб ядра даром не тратить».

После первой статьи Петр прервал коменданта:

— Уяснил? — Трейден кивнул, а Петр ткнул пальцем Толбухина и Островского: — Сие вас касает­ся також. Чти далее.

Все предусмотрел Петр. И встречу торговых и ней­тральных судов, и салютование. Последняя статья предостерегала от брандеров:

— Сие вам смертельный враг. Как завидите по ве­тру, без кормила пускает неприятель посудину, стре­ляйте в упор. Здесь рисована сия злыдень.

Перед уходом предупредил:

— Шведы вас в покое не оставят, ждите гостей.

На обратном пути поучал и Меншикова:

— Крепость авантажная. В ней припасы огневые и провизия всегда-должны быть в избытке. То ли шторм, то ли неприятель блокаду учинит. Озаботься.

Ежели шведы нагрянут, в подмогу отряди полдюжи­ны галер, шняву, флейт — на случай кто прорвете.

Из Питербурха, не останавливаясь, Петр отпра­вился к Нарве.

Лифляндия со времен хозяйничания на ее земле Тевтонского ордена тяготела к Западу. Весь уклад жизни, язык, обычаи, как и в соседних Эстляндии и Курляндии, имели много общего с приморскими странами.

Неудивительно, что король Густав Адольф сотню лет тому назад, поздравляя риксдаг с присоединением к шведской короне Эстляндии и Ингрии, даже не упо­мянул Лифляндию как само собой разумеющуюся вотчину Швеции.

Из Лифляндии в королевскую казну текли обиль­ные потоки таможенных пошлин, а метрополия все­гда рассчитывала на ее хлеб и мясо.

Но кроме этих выгод, королевская армия всегда пополнялась рекрутами-лифляндцами. Знатные лиф-ляндцы охотно поступали в королевскую рать наем­никами-офицерами.

С приходом войск Карла XII в Прибалтику среди них выделялся полковник Иоганн Майдель. За вре­мя последних кампаний он отличился, и король произвел его в генералы и доверил командование корпусом в Финляндии. На первых порах новоиспе­ченный генерал оплошал. Он получил приказ при­вести отряд войск к армии короля. Уже давно Май-деля упрашивал о помощи из соседней Лифляндии генерал Шлиппенбах. После тяжелого поражения под Эрестфером он слезно просил у короля помощи, но безуспешно. Вняв просьбам знаменитого генера­ла, Майдель выделил ему 600 солдат. Когда же он предстал перед королем, то пожалел о своей опро­метчивости.

— Как вы посмели ослушаться приказа своего ко­роля? — гневно кричал король, злобно стуча тростью по спинке кресла…

Вернувшись в Выборг, Майдель усердно готовился выполнить волю короля — изгнать русских из устья Невы. Но вскоре из Стокгольма поступило распоря­жение отрядить в Нарву тысячу двести солдат для по­мощи генералу Горну.

В солнечный летний день на рейде Выборгского за­лива появилась морская армада: линейный корабль под флагом вице-адмирала, пять фрегатов, десяток шхун, вооруженных пушками, два десятка купечес­ких транспортов. Майделю нанес визит вице-адмирал де Пруа.

— Имею честь, — надменно произнес француз и протянул генералу бумагу, — я должен взять у вас тысячу солдат, боевые припасы для крепости Нарвы.

Приняв десант и припасы в Выборге, эскадра де Пруа в шестнадцать вымпелов в начале мая бросила якоря на рейде, неподалеку от устья Нарвы. На борту тысяча двести солдат, порох и ядра, провизия. Их на­до доставить по реке в крепость. Осмотрев берег, де Пруа направил к нему мелкосидящие шхуны. Едва шхуны вошли в устье Нарвы, засвистели ядра, загуде­ла картечь… Испуганные капитаны едва успели раз­вернуться, показывая корму. На этот раз шведы опоз­дали. Почти месяц назад по приказу царя обложил Нарву окольничий Петр Апраксин. Русские пушкари приловчились бить по судам на Ладоге под Шлиссель­бургом.

Вице-адмирал отстаивался на рейде, не решаясь рисковать кораблями. В конце мая под Нарву Петр перевел семнадцать тысяч пехоты. Узнав о шведской эскадре, сразу поскакал к морю.

— Переправляй пушки на левый берег. Оседлаем устье — шведы не пройдут. Припасы из Питербурха будем теперь морем поставлять, на галерах, — распо­рядился Апраксину.

На следующий день развернули батареи и войска, окопались на обоих берегах. Осмотрев укрепления, Петр собрался уезжать к Нарве, но, как всякий мо­ряк, бросил прощальный взгляд на водную гладь. А в это время с севера подул свежий ветерок, развело волну. Вдали от стоявшей на рейде шведской эскадры вдруг отделились две шхуны28 .

«Так и есть. Видимо, они снялись с якоря, а про­тивный ветер несет их к берегу».

Петр оглянулся на Апраксина:

— Крикни солдат, пускай берут мушкеты и ми­гом в лодки садятся.

Между тем шхуны сдрейфовали к устью реки и приткнулись близко к берегу. На палубах суетились фигурки моряков, махали беспомощно руками. Сол­даты в лодках тоже замешкались, не могли выгрести против ветра.

«До шхун рукой подать, а как их взять? Раз сели на мель, значит, футов пять-шесть глубины, не более».

— Эх-ма! — крикнул Петр и приказал подбежав­шему рослому сержанту: — Бери солдат с мушкета­ми, долгих, себе под стать, и айда за мной.

Оторопевший Апраксин схватил поводья, а царь, ударив шпорами, направил лошадь к урезу воды…

Спустя полчаса все было кончено. Схватка была короткой и без потерь с нашей стороны. В Поденной записи появилось сообщение о происшедшем: «Маяв 31 день о полудни изволил Великий Государь ходитьс исправною Преображенских солдат ротою к Нарв-скому устью, получа ведомость, што шведского фло­та две штуки сорвало с якоря и снесло на мель по ве­ликому шторму. Сам Великий Государь в первых вер­хом и при нем некоторые солдаты бросились во всем платье в воду вброд и вплавь, тотчас взошли и овладели оными. На тех обоих шхунах взято в плен: 2 по­ручика, 1 шкипер, 1 аудитор, штурман, 25 матросов, 1 сержант, 75 человек солдат, флаг шведский, 100 мушкетов. Шведский вице-адмирал посылал кораб­ли, отбили и корабли».

Переодеваясь после атаки в палатке, Петр посмат­ривал на притихшего в углу сына. За последний год он вытянулся, отцу стал по плечо. По приказу Петра привез его под Нарву Гаврила Головкин. «Пускай ви­дит, какими заботами отец живет, привыкает к сол­датской жизни». Сын сидел, сутулясь, на барабане, С опаской посматривал на отца. Вспомнил вдруг, как в прошлом году под Ниеншанцем Меншиков таскал его за волосы, а отец будто того и не замечал.

—    Што, Алеша, видел, как отец смерти не боит­ся? Сам-то воды трусишь?

—    Боязно, — поежился Алексей.

—    Чего с собой в поход беру? Не сегодня завтра мочно Богу душу отдать. Ядра да пули не разбирают. Молю Бога, штоб ты по моим стопам пошел. Но мотри, ежели не захочешь, не будет тебе моего благосло­вения.

И все же радовался Петр: первые трофеи под Нар­вой захватили на море…

Вице-адмирал де Пруа ушел не солоно хлебавши в Ревель, но спустя месяц решил попытать счастья при устье Невы. Шведская казна неплохо платила французскому наемнику. Требовалось оправдать на­дежды Адмиралтейства. Он договорился с Майделем, что после высадки десанта в Нарву эскадра направит­ся в сторону устья Невы атаковать новую крепостью Но и там его ждала неудача. Первый раз француз вел шведскую эскадру. Нумере подробно объяснил ему, где фарватер, как пробираться ловчее к устью Невы; С ним шли лоцманы-шведы, успокаивали: «Проведем эскадру до самого Котлина».

Однако миль за восемь до острова лоцманы забес­покоились, то и дело вскидывали подзорную трубу:

— Какое-то наваждение, господин вице-адмирал, прошлой осенью море было чистым, а теперь какая-то цитадель объявилась.

Адмирал схватил трубу. Лоцман определил верно. Так и есть. На взморье, прямо на воде, возвышалась круглая массивная башня. Из ее бойниц торчали пушки, на цоколе развевался русский флаг.

— Поднять сигнал, — скомандовал де Пруа, — уб­рать паруса, стать на якорь!

Между цитаделью и островом просматривались какие-то две внушительные галеры, еще какие-то ко­рабли, на острове виднелись сооружения. Но у него, слава Богу, линейный корабль, восемь фрегатов, еще восемь вымпелов. На борту корабля десант — тысяча двести отборных пехотинцев. Со стороны Выборга, со­гласно плану, в устье Невы вот-вот должен атаковать русских генерал Майдель…

— Собрать капитанов! — распорядился де Пруа.

На совете решили начать высадку десанта на остров, пока позволяет погода, а потом разрушить цитадель,

Ни то ни другое не удалось. Едва шлюпки с десан­том направились к берегу, их встретил шквал карте­чи. Тем, кто сумел высадиться, пришлось спешно ре­тироваться, оставляя убитых. Контратака преображенцев Толбухина была неотразима…

Ни одно ядро сотен шведских корабельных пушек не коснулось стен Кроншлота. Все действия шведской эскадры оказались бесполезными. А генерала Майде-ля русские войска отбросили от невских рубежей.

На суше шведа опять потеснили в Дерпте и Нарве, русские войска медленно, но верно отвоевывали ис­конные берега Балтики.

Четыре года не исчезала у царя досада за первое поражение от шведов. В этот раз противники поменялись ролями. Обложив Нарву со всех сторон, Петр предлагал генералу Горну избежать кровопролития, сдать крепость на почетных условиях. Высокомерный швед ответил издевательским отказом: мол, русских уже били под Нарвой… Десятидневная канонада и жестокая атака были ответом. Последний штурм длился всего три четверти часа. Разъяренные потеря­ми и наглостью шведов, русские солдаты ворвались в крепость и били всех подряд, пленных не брали…

Утихомирив атакующих, царь вложил шпагу в ножны:

— Иного быть не могло. Нарву, которая четыре года нарывала, слава Богу, прорвало.

Не задерживаясь в войсках, Петр опять спешил к морю, трудился на Олонецкой верфи. 24 сентября там дважды стреляли пушки. На воду спускали че-тырнадцатипушечную шняву «Мункер», а следом с соседнего стапеля скользнуло первое детище Федора Салтыкова — двадцатипушечный фрегат «Флигель Фам». Чуть поодаль, кучно, борт о борт, достраива­лись на плаву полдюжины «новоизобретенных» Скляевым бригантин.

С легкой руки Петра, эти галеры прозвали скампа-веями. Небольшой длины, метров тридцати, с двумя мачтами для парусов и дюжиной пар весел, они были вооружены пушками, вмещали больше сотни солдат для абордажа. Возле скампавей деловито суетился но­воиспеченный шаутбенахт27 Иван Боцис. В прошлом году по протекции Крюйса царь принял на службу опытного капитана венецианского флота, выходца из Далмации.

— Ты в галерах смыслишь больше всех, будешь начальствовать галерным флотом, — определил Петр должность Боцису.

Достраивали корабли и в дождь, и в снег. Спешили выскочить в море, а тут еще заштормила Ладога.

Боцис первым повел галерную эскадру в Петербург. Следом за ним пришли на парусах фрегат и шнявы. Со­скучился царь по морю. Как не выйти под занавес кам­пании на простор волн! Благо теперь впервые за многие столетия распахнулись свои, родные ворота на Балтику.

В Кроншлоте царю докладывали генерал-адмирал Головин, Меншиков и Степан Толбухин о том, как от­бивались от неприятеля. Выслушав их, Петр сказал:

— Ждите по весне опять шведов, они море так просто не сдадут. — Петр подошел к амбразуре, по­гладил медную пушку. — Однако мы здесь навеки. Знаменита сия победа у Варяжского моря. Ныне зем­ли наши отвоевали, которые наследно короне россий­ской принадлежали.

В Петербурге, или, как прозвал его шутливо Петр, Парадизе, готовились к торжеству.

На левом берегу Невы, напротив Василия Корчмина острова, где стояли батареи, устроили главную верфь — Адмиралтейство.

Все лето урывками работал Петр, составляя про­ект и чертеж будущего Адмиралтейского дома. Зда­ния еще не было, а в сентябре вместе со Скляевым Петр заложил и строил на стапелях полдюжины но­вых бригантин, галер-скампавей.

Закладывая Адмиралтейство, Петр объявил Кикину, Скляеву, Меншикову, губернатору:

— Здесь пока будем строить галеры. Они потреб­ны сей день. Фрегаты и шнявы на Ладожских верфях. Ты, Данилыч, будешь за главного адмиралтейца, Ап­раксин-то далече. Кикин в ответе за Питербурхскую верфь, а ты, Федосей, за каждое судно.

Меншиков продолжил мысль:

—    Дозволь, Петр Лексеич? На суда капитанов бы надо, присматривали бы каждый за своей посудиной.

—    Верно кумекаешь, — похвалил Петр. — Нынче в Москву еду. Крюйс дожидается. Почитай, сотню капитанов, поручиков, боцманов прихватил из Голлан­дии к нам на службу.

Второй месяц ожидал царя в Москве Крюйс. В са­мом деле, по его заданию навербовал в Голландии сем­надцать капитанов, пятьдесят три поручика, пятьде­сят штурманов, пятьдесят пять боцманов.

Петр в присутствии Головина разговор вел с каж­дым. Представлял их вице-адмирал Корнелий Крюйс:

— Капитан Петр Сивере, капитан Витус Беринг, капитан Ян Нельсон…

Сразу же решили семейных отправить в Воронеж, холостых — на Балтику, в Петербург. Крюйс получил от Петра особое назначение:

— Новоявленный флот рождается на Балтийском море. Езжай туда без промедления. Все тебе Меншиков расскажет. Принимай под единое начало и кре­пость Кроншлотскую, и корабли.

Возвращение Ингрии в лоно России, выход к мо­рю было заветной мечтой Петра I пять лет назад, ког­да он вступил в войну со шведами. Завоеванное те­перь следовало удержать, конца войны не предвиде­лось. Поневоле действия противника в какой-то мере способствовали стратегическим успехам русских войск. Основные силы неприятеля в ту пору пресле­довали по пятам саксонскую армию. В те дни, когда пала Нарва, войска Карла XII победно вступили в древний Львов. Упоенный успехами молодой ко­роль двинулся в Речь Посполитую. Вскоре польский трон поменял своего патрона. Под диктовку Карла XII поляки низвергли Августа II, и престол занял Станислав Лещинский, «мягкий, уступчивый» по-знанский юноша, пришедшийся по вкусу королю Швеции. Не одного шляхтича тащили на этот троя шведы, но не каждый соглашался занять довольно шаткое место… Устроив дела в Варшаве, Карл начал погоню за саксонским войском, но с досадой понял, что в самую Саксонию ему путь перекрыли морские державы.

Как-то совпало по времени занятие русскими Нар­вы, вступление шведов во Львов и разгром французов при Гохштадте английским корпусом под командой Мальборо. Но герцог слыл не только искусным воя­кой, но и способным дипломатом. Прослышав, что французы пытаются восстановить свою силу прусски­ми войсками, Мальборо, бросив все дела, опередил их и оказался в Берлине. За большие деньги он уговорил Фридриха I выделить англичанам 8 тысяч отборного войска. Кроме платы деньгами, Англия и Голландия стали гарантами границ Пруссии и Саксонии. Хотя до границ Саксонии было далеко, но, узнав об этом, Карл XII взбесился:

— Теперь я не смогу окончательно разделаться с Августом на его земле!

Окончательно испортили настроение королю гру­стные вести из Стокгольма: пала Нарва, эскадра не су­мела отбросить русских от моря, войска Майделя топ­чутся на месте.

— Королевская казна разоряется на содержание флота, — раздраженно выговаривал король Пиперу в присутствии генералов. — Русские, как младенцы, наверняка боятся одного присутствия воды, а наши моряки пасуют перед ними. Позорят себя и корону.

Предпишите Вахмейстеру послать к Нарве весь флот с опытным адмиралом.

Пипер, зная нрав короля, осторожно заметил:

—    Ваше величество, нельзя забывать, что на дру­гом конце королевства в проливах затаился датский флот.

—    Датчане твердо сдержат слово и не посмеют на­рушить договор, делайте, как я сказал. Напомните и Майделю, что его действия не приносят славу нашему королевству. Подкрепите его корпус войсками, дайте ему десять тысяч.

В зимнюю пору в Европе обычно боевые стычки за­тихали, — какой боец из замерзшего солдата. Даже на юге, под Азовом, сворачивали осадные работы. По ино­му рассуждал шведский генерал Майдель. Майделю прежде определенно не везло. Затаив досаду, он решил проучить этих русских, а заодно проявить перед коро­лем свою находчивость и инициативу. В январскую ночь с финского берега по сугробам Финского залива он двинул отряд в тысячу отборных солдат в атаку на ост­ров Котлин. Сила нешуточная, если применена будет с умом. Вышли на лед в вечерних сумерках, чтобы на­пасть внезапно, ночью. Но то ли зашкалили компасы у шведских офицеров, то ли проводник напутал, то ли пурга помешала, Майдель просчитался. Долго блужда­ли шведы по льду и увидели Котлин, когда совсем рас­свело. Но и шведов приметили толбухинские часовые. Гренадеры несли службу по присказке: «Недоглядишь оком, так заплатишь боком». Затрубил тревогу трубач, забили дробь барабаны. Развернули пушки и беглым огнем ударили картечью по окоченевшим шведам. Без оглядки побежали шведы назад, разогрелись, опо­мнились лишь на финском берегу.

Но Майделю король представил еще одну возмож­ность восстановить свою репутацию.

В эту кампанию из Воронежа Петр поехал в ар­мию. Не ладилось опять у Шереметева в Курляндии. Летом замутились стрельцы в Астрахани. Боялся царь, как бы головешки не вспыхнули пламенем… Но флотские заботы его не оставляли. По приказу Пе­тра в середине мая вице-адмирал Крюйс появился у Котлина. Привел на Котлинский рейд первую рус­скую эскадру.

Толбухин и Островский поглядывали с берега, сби­лись со счета, никогда столько кораблей не видели.

— Фрегатов восемь, шняв пять, — загибал пальцы полковник Толбухин, — семь галер, еще какие-то су­да, не разберу.

В морской азбуке Толбухин преуспел в прошлой кампании, научился различать корабли по шведским вымпелам, которые не раз отгонял от Котлина.

По сигналу флагмана корабли отдавали якоря на рейде западнее Кроншлота. С флагманского фрегата «Де Фам» спустили шлюпку, вице-адмирал напра­вился сначала на Кроншлот. Принял рапорт Трейдена. Крепость ему понравилась.

— Сам государь чертеж правил, — доложил ко­мендант.

Осмотрев бастион, Крюйс направился на шлюпке к острову. Походил по берегу, сделал промеры глубин на шлюпке, выслушал Толбухина:

—    Господин вице-адмирал, надо бы укрепить кре­пость пушками. В прошлую кампанию шведы нас ко­рабельными пушками доставали, а наши пушечки как игрушечки. В воду с недолетом стреляли.

—    Сам вижу, — хмурился Крюйс, — возьмем на­ши корабельные пушки, для начала дюжину-другую, — пожевал губами, кивнул Толбухину и Остро­вскому: — Садитесь, полковники, на шлюпку, пошли ко мне, отобедаем.

Поднявшись по трапу, Крюйс коротко скомандовал:

— Поднять сигнал: «Капитанам прибыть к флаг­ману».

Первым слушали Толбухина:

— Одной батареи маловато. Ну-ка шведы сунутся по южному берегу! Там все пусто, крыть нечем, и нас отрежут.

Крюйс слушал внимательно, черкал что-то на бу­маге.

— Шведы могут появиться и через час, и через не­делю. Терять время не будем. Наипервое. На острове соорудим еще две батареи, — Крюйс ткнул пальцем в схему, — одну напротив Кроншлота, другую к вес­ту. Пушки взять со шнявы «Де Гайс», фрегатов «Штандарт» и «Нарва», по две пушки. Старшим от флота пойдет сооружать батареи Иван Крюйс. — На­звав фамилию сына, вице-адмирал продолжал: — Второе. Диспозиция кораблей на случай боя такова: фрегаты поперек фарватера и вдоль берега по дуге, на флангах галеры и бригантины. Диспозиции кораб­лей получите завтра утром. Последнее. Каждому фре­гату и шняве изготовить по две рогатки плавучих на якорях. Поставить их кабельтовых в пяти перед фар­ватером… Пускай шведы бока намнут, ежели сунут­ся, а мы их огоньком угостим.

Неприятель отпустил на размышление русским ровно десять дней. Но им этого хватило. Солдаты тру­дились, выбиваясь из сил, пушки вязли в заболочен­ном лесу, траншеи и брустверы копали не разгибая спин. В первый день июня на Котлине ощерились ору­диями две новые батареи. Лесная, из девяти пушек и мортир, на опушке леса, вторая, Ивановская, из одиннадцати пушек, мортир, гаубиц. Прозвали ее по имени Ивана Крюйса, который немало попотел здесь. На балтийской волне, загородив фарватер, по­качивались грозные рогатины.

На рассвете 4 июня выстрелила сигнальная пушка с Кроншлота. На горизонте замаячили неприятель­ские паруса.

За день до этого адмирал Анкерштерн провожал Майделя. Генерал спешил к своему войску.

— Мой генерал, я надеюсь, через два-три дня мы поднимем бокал за нашу победу на развалинах Питербурха.

Эскадра Анкерштерна в двадцать два вымпела следовала классическим строем. Авангард вел прошло­годний неудачник, вице-адмирал де Пруа, кордебаталией командовал бывалый моряк, адмирал Анкер­штерн, замыкал строй арьергард шаутбенахта Спарре. Анкерштерн был настроен по-боевому и решил ата­ковать с ходу. Правда, он не ожидал увидеть на рейде русскую эскадру. Де Пруа докладывал ему, что у рус­ских не наберется и десяти кораблей. Однако, судя по силуэтам, среди судов добрая половина фрегатов.

— Я вижу два десятка вымпелов, — доложил ка­питан.

Анкерштерн досадливо поморщился, прикинул: «У меня семьсот пятьдесят орудий, у русских сотни две. Четыре к одному». Адмирал скомандовал:

— Поднять сигнал: «Авангарду атаковать непри­ятеля! »

Де Пруа прибавил парусов и двинулся к Кроншло-ту. Но вдруг прямо по курсу на волнах показались не­понятные сооружения. «Похоже, это затопленные ко­рабли, значит, по фарватеру не пройти».

— Кораблям стать на якорь, открыть огонь по крепости!

Авангард вступил в артиллерийскую дуэль.

Рядом становились на якоря корабли эскадры. Мощь огня увеличилась. Шведы явно не ожидали, что их возьмут в клещи с берега и крепости. Не стои­ло рисковать в первый день. Слева на полоске суши просматривались какие-то постройки. В авангарде У шведов тысяча гренадер из десанта. Анкерштерн по­слал приказ де Пруа: «Подойти к берегу, высадить де­сант, уничтожить неприятеля!»

Он распорядился подойти арьергарду как можно ближе к крепости. Основные си ль! вышли из зоны ог­ня. Надо избегать ненужного риска.

Из реляции Крюйса Петру: «Июня в 4 день поут-РУ:. увидели неприятельский флот, на всех парусахидущий к Котлину острову, состоящий из двадцати двух кораблей, в том числе 7 кораблей линейных от 54 до 64 пушек, 6 фрегатов от 28 до 36 пушек, 2 шня­вы, 2 бомбардирских, еще два судна по 40 пушек, и не дошел до Кроншлота с милю небольшую, стали на якоря; а около 10 часов перед полуднем из оного непри­ятельского флота 6 фрегатов, подняв паруса, пошли под самые пушки кроншлотские (також фрегатов наших и галер, стоящих у оного) к нашим пловущим рогатинам, которые на якорях лежали поперек фар­ватера между косою кроншлотскою и Котлина ост­рова, и как стали приближаться, то из наших галер­ных пушек да с батареи, именуемой Святого Иоанна, оных встретили, отчего немедленно поворотились… к большому флоту. И пошли к Копорскому берегу, и высадили на берег 1000 человек, некоторые неболь­шие жилья там пожгли».

На деле с десантом вышел один конфуз. Тысячный шведский десант захватил опустевшую деревеньку Дударовку. Шведы с досады сожгли две избы и при­везли трофей: несколько голов скота.

Хорошо, что светлы июньские ночи, тем более спать некогда. Анкерштерн созвал флагманов. Пер­вый день прошел впустую, блин вышел комом.

— Завтра с утра основная часть эскадры начнет массированно бомбардировать крепость и корабли. Наши пушки бьют намного дальше русских.

Спарре и де Пруа переглянулись: слава Богу, так спокойнее. Флагман пододвинул карту:

— По моим наблюдениям, самое слабое место на острове на западе. К тому же там есть мель. — Ан­керштерн поманил Спарре. — вам, шаутбенахт, над­лежит подойти здесь, как можно ближе к острову и высадить десант. Задача — опрокинуть русских, захватить батарею и закрепиться на острове. Мы прикроем вас знатным огнем. С Божию помощью мы изгоним русских с острова, затем легко расправимся с крепостью.

— Но, мой адмирал, — поперхнулся Спарре, — мы не знаем, сколько там русских.

— Во всяком случае, наших гренадер на них хватит.

Гладко было на бумаге. Вроде бы все просчитали аккуратные шведы, бились они раньше с датчанами, и саксонцев побеждали, и англичанам сдачи давали. Все получалось. Но, видимо, что-то не разгадали у своих противников, московитов.

Из реляции Крюйса: «…июня в 5 день, поутру… из­рядная погода; около 8 часов неприятельский флотвесь начал приближаться к нашей эскадре и стал наякоря от нас в пушечном выстреле; а шаутбенахтШпар со своей эскадрой стал у Котлинской косы…близ берега (где имел пост полковник Толбухин с од­ним только полком и тремя полковыми пушками)и палил из пушек своей эскадры на тую косу доволь­но; однако ж ни малого повреждения одною стрельбойнашим не учинили, для того что помянутый полков­ник Толбухин во время той стрельбы людям велеллечь; а перед полуднемellчасов неприятель под тоюстрельбою посадил людей своих в боты и шлюпки,под командою полковника Нирота пошел к берегу,и как быстро подошел и стал выходить на берег(и уже 128 человек гренадер вышли на берег, а прочиеза ними поспешили с рогатками), тогда наши,встав, начали по ним стрелять, как из мелкого ру­жья, так и из трех пушек дробью, от чего непри­ятель пришел в конфузию. И тут их на месте оста­лось с 40 человек, да и в полон взято 31 человек (меж­ду которыми несколько человек было офицеров), а ос­тальные с берега побежали в той конфузии на своисуда и, будучи в такой конфузии, те свои суда опроки-нули, от чего многое число их потонуло. И междутем из наших помянутых трех пушек огонь непрестанно продолжался, от которого в ретираде непри­ятель також немалое число людей потерял».

Хладнокровие командующего шведской эскадрой мало-помалу испарялось. Десант русские сбросили в море, корабли их стояли целехонькие. Со стороны устья Невы второй день доносились глухие раскаты канонады.

— Вы слышите, — Анкерштерн кивнул младшим флагманам на восток, — наши гренадеры, конечно, теснят русских, но они ждут нашей помощи.

Едва отбили десант и затихла канонада, Крюйс вы­звал командира шнявы «Мункер» Наума Сенявина. За две недели наметанным глазом вице-адмирал опре­делил в нем лихого моряка.

— Пойдешь в Питербурх, до Меншикова или Брюса. Передашь: надобны мортиры да пушки боль­шие. Сам видишь, ядра шлепают в воду с недолетом. Возьми пакет с письмом у секретаря Андрея Остермана.

Из письма Крюйса: «…здесь довольно есть куражуили смельства, но есть токмо недостаток в спосо­бах. Ежели бы я еще добрых шесть восемнадцати­фунтовых пушек да две гаубицы на моих батареяхимел, то чаял бы неприятеля принудить вскоре отбомбардирования своего престать».

Утром шведы с прежней яростью бомбардировали и крепость, и корабли, и батареи на острове. На этот раз из сотен выпущенных ядер лишь два попали в цель. Одна бомба угодила на палубу галеры «Святой Павел», прошила верхнюю палубу, не разорвалась и застряла в матросской койке. Вторая ударила в сте­ну крепости и «разорвалась так, что весь Кроншлот затрясло».

На другой день шведы угомонились, и как раз во­время. «Мункер» доставил из Петропавловской крепо­сти две мортиры и две восемнадцатифунтовые пушки.

Их,с ходу установили на ивановской батарее, а через два дня доставили еще шесть пушек и две мортиры.

Шведы, передохнув, через три дня приблизились к острову и крепости на дистанцию огня, но пристре­ливаться им не позволили.

Из реляции Крюйса: «В 10-й день неприятель набатарею Святого Иоанна и на нашу авангардию до­вольно из пушек стрелял и бомбы и гранаты метал; однако нашим никакого вреда не учинили, только имс наших батарей и кораблей… жестоко докучали пу­шечной стрельбою. Потом стала бить тишь и непри­ятельский флот стал назад отходить».

Но теперь положение изменилось. В атаку пошли русские корабли. Крюйс доносил: «Потом наши, при­ближаясь своими бомбардирскими судами, начали на эскадру вице-адмирала Депроу бомбы бросать, отчего принужден он со своими кораблями завозом выби­раться, а вся его эскадраотступать… После того с неприятельского флота ни одного выстрела не бы­ло, а с наших галер по неприятельскому флоту непре­станно стреляли. Наших людей убито в то время ма­тросов и солдат13 человек, да ранено 19 человек».

Ругаясь, Анкерштерн начал отводить корабли по­дальше. Оба младших флагмана доложили, что ко­мандам надо отходить да и корабли привести в поря­док. На время пушки замолчали и шведы даже позво­лили себе расслабиться. Нашелся повод — именины флагмана. Но весь праздник испортили русские. Из реляции Крюйса: «В 15-й день было тихо и всефлагманы были на корабле у шаутбенахта Шпарав гостях, где на литаврах и трубах довольно играли…С батареи, именуемой Святого Иоанна, из однойЩшки и гаубицы выстрелили по адмиральскому ко-раблю, и так трафило, что с того корабля разные га­лереи сшибло… Потом того же часа изо всех мортир и пушек, привезенных из Петербурга, по адмиральскоту и шаутбенахтскому кораблям вдруг стали стрелять, от чего неприятель пришел в великую кон-фузию, и, спустя паруса, шлюпками назад буксирова­лись, и всеми мерами трудились, чтоб от наших пу­шек и гаубиц отступить свободно, чтоб до них не до­носило; и так отступили, что невозможно было уже из наших мортир и пушек их достать».

Шведская эскадра отошла к западу мили на три, и неприятель занялся починкой кораблей. А из устья Невы снова доносилась канонада. Майдель на суше трудился подобно своему другу Анкерштерну, но рус­ские не хотели уступать ни пяди и даже, наоборот, шведского генерала заставили пятиться.

Во время затишья Анкерштерн мучительно разду­мывал, как поправить дело. Все флагманы сошлись на одном. Атаковать крепость бессмысленно. Благо­разумнее овладеть островом, а потом штурмовать кре­пость. На остров необходимо высадить десант. И в та­ком месте, где его не ждут, на западный мыс с север­ной стороны. Адмирал послал в полночь к северному побережью Котлина фрегат.

— Ваша задача подойти скрытно, спустить шлюп­ки и промерить глубины, — инструктировал он ко­мандира фрегата. — Имейте в виду, от этого зависит успех всей нашей кампании.

Шведский фрегат подобрался незаметно: переле­сок на мысу закрывал батарею. Западную сторону ча­совые не просматривали, знали, что там мелко, кораб­ли не пройдут. И все же утром поручик, обходя часовых, заметил вдали за полверсты три шлюпки, мори­стее дрейфовал фрегат. Сыграли дробь, солдаты вы­скочили по тревоге, но шлюпки убрались восвояси на фрегат.

— По моему мнению, — докладывал поручик Толбухину, — сии шлюпы вдоль берега глубины ме­рили, бросали какие-то веревки.

Толбухин покачал головой:

— Не к добру это.

Спустя два дня шведская эскадра снялась с якорей без шума и скрылась за горизонтом. Крюйс недоумевал:

— Быть не может, чтоб Анкерштерн вовсе убрал­ся. Генеральную схватку он еще не давал. Токмо про­ведывал, прощупывал наши укрепления.

Так оно и оказалось. У северного берега рыбачили финны, их захватили, привели к вице-адмиралу. Они без обиняков все выложили.

— Который генерал был в устье Невы, ушел на Выборг. А шведская эскадра у Березовых островов. Чинят корабли, из Выборга транспорта принимают.

Рыбаков отпустили, а Крюйс собрал совет.

—    Так разумею, коли он у мыса промеры глубин производил, неспроста это. Десантирование гото­вит. — Крюйс подозвал Толбухина. — Твоя батарея прострел имеет на вест да на зюйд. А швед замышляет с севера диверсию произвести. Там и лесок закрывает.

—    В самый раз на сей ракурс батарею новую со­орудить, — согласился Толбухин.

—    Бери дюжину пушек да мортиру. Ежели де­сант, то для картечи и шестифунтовые сойдут.

У Березовых островов шведы приняли на борт све­жих десантников, пополнили запасы. В военном деле успех зависит от мощи, умения, хитрости. Силы и умения шведам было не занимать, поэтому Анкер­штерн воспрянул духом:

— Русские нас кое-чем провели поначалу. Теперь мы их перехитрим.

Спарре и де Пруа дружно поддакивали: кто же хо­чет признать себя побежденным.

— В тот раз русским повезло случайно. Нынче мы их забросаем ядрами, а наши гренадеры вспомнят бы­лые победы.

Трое флагманов склонились над картой…

В разгар лета, на рассвете 14 июля, ударила сиг­нальная пушка Кроншлота.

На этот раз неприятельская эскадра показалась на норд-весте.

Крюйс насчитал двадцать пять вымпелов и не от­рываясь следил за маневрами шведов. «Авангард дер­жит курс на западный мыс Котлина. Видимо, как мы и предполагали, там будет диверсия. — Крюйс вздох­нул. — Ну, Федор Толбухин, держись».

Подозвал командира:

— Пошли шлюпки на берег, передать Островско­му: пушкарей и солдат две сотни, отрядить немедлен­но в помощь Тобухину. Им сегодня жарко придется.

С марса28 крикнул сигнальный матрос:

— Неприятель ворочает!

Крюйс вскинул подзорную трубу. Не доходя полу­тора миль до оконечности острова, часть кораблей по­вернула на ост, другая спускалась к зюйду. На флаг­мане подняли красный флаг — сигнал атаки: «От­крыть огонь».

—    Берут батарею в клещи, — проговорил коман­дир, — жди пальбы великой.

—    Ежели по кораблям судить, стволов шестьсот против шестнадцати. К нашим-то корабликам они несунутся, боязно им. — Крюйс, не отрываясь от тру­бы, скомандовал: — Поднять красный флаг на пра­вом ноке!

Русский флагман принимал вызов неприятеля.

Шведы расположили корабли на якорях в две ли­нии, охватив оконечный западный мыс с севера и юга. Пять часов без перерыва утюжили ядрами ба­тарею и траншеи толбухинского полка на косе. Тыся­чи ядер взрыли косогор, не оставляя живого места» И все же шведы не рассчитали. Траншеи и брустверы надежно укрыли преображенцев. Но Анкерштерн не мог этого предполагать и в полдень уверенно отдал приказ:

— Начать высадку!

Из-за громад кораблей выскочили и ринулись к бе­регу полсотни шлюпок.

На их борту, ощетинившись мушкетами, пригото­вились к броску тысяча семьсот шведских гренадер. Вот шлюпки ткнулись в мель, подняли мушкеты ата­кующие, цепи одна за другой понеслись к берегу, раз­брызгивая воду. Все ближе спасительная суша, но вдруг в центре передние цепи атакующих провали­ваются под воду.

Анкерштерн лихорадочно водил трубой по глади воды. На поверхности плавали шапки гренадер…

— Бог мой! Черти побери капитана! — метался по шкафуту Анкерштерн, бессильно потрясая руками.

А берег вдруг ожил, сверкнуло пламя, засвистела картечь. В бой вступили русские гренадеры.

Из реляции Крюйса: «По полуночи в 6 часов не­приятель начал всею своею силою из верхних и ни­жних пушек с обеих сторон с кораблей против ост­рова стрелять. Однако нашим никакой вреды не учинил, от того, что две тысячи двести человексолдат под командою полковника Толбухина лежа­ли на земле в прикрытом месте и по неприятелю ниединого выстрела не было. А перед полуднем непри­ятель, посадив людей своих на мелкие суда, послалк берегу, и как они подошли недалеко от берега, тог­да наши по неприятелю жестоко из пушек стреля­ли; а как оные пришли к берегу гораздо ближе, ихвзяли в мушкетную стрельбу; а как стали выхо­дить из воды, им было выше колен, в некоторых ме­стах глубже, а иные до дна не достали, иные же погорло в воде. Из наших 15 пушек непрестанно стре­ляли ядрами и картечами, от чего оные неприятелипришли в конфузию. И хотя из них некоторые вы-

шли было на берег, однако ж оные в той конфузиивсе побежали назад на свои суда, из которых многиеопрокинулись, и тогда 35 человек неприятелей наберег выхватили, а в 1 и 2 часу неприятель со всемфлотом стал назад подаваться, тогда стрельба пе­рестала. Неприятельских судов было ботов и шлю­пов 29. Того же числа к берегу принесло с 400 человек мертвых неприятельских тел; тогда же взято в плен 3 капитана, 2 поручика, 2 прапорщика, 7 ун­тер-офицеров да рядовых 21 человек.

Подбирая жалкие остатки уцелевшего десанта, шведы уходили в море, оставляя на берегу сотни уби­тых и раненых… Вдогонку с острова неслись вслед бомбы, из-за рогаток выходила в погоню флотилия га­лер шаутбенахта Боциса.

Получив однажды урок, шведские адмиралы уже до конца войны ни разу больше не испытывали судьбу на Невском взморье. Нарождающийся русский флот и возведенная на острове крепость надежно закрыли морские ворота на Балтике.

Весной 1706 года капитан-командор Петр Михай­лов сам повел свою любимую и пока самую быстроход­ную шняву к Кроншлоту. В кильватер «Мункеру» вы­строились дюжина галер и бригантин. Соскучился царь по морскому раздолью. Вышли из Котлина, На­ум Сенявин рассказывал о прошлогоднем сражении со шведами.

— Анкерштерн, стало быть, пятки салом сма­зал? — смеялся раскатисто Петр.

Наум еще в прошлом году заметил перемену в ца­ре. Стал он раскованней, шутил чаще да и на людях покрикивал меньше. Не один Сенявин, все окруже­ние приметило добрые перемены в его поведении с то­го момента, как рядом с ним обосновалась Екатерина

Алексеевна. По-разному толковали в народе, не всё знали и близкие царские сановники. История ее появ­ления в царских апартаментах была непростая…

Началась она летом 1702 года, после взятия войг сками Шереметева Мариенбурга. Как и обычно, в плен брали солдат, а местные жители неприятельских кре­постей иногда платили контрибуцию, иногда остава­лись на положении заложников.

Семья местного католического пастора Глюка не­вольно оказалась под иным скипетром — правосла­вия. В услужении у его дочери состояла Марта Скавронская, сирота, взятая в свое время пастором на воспитание. Накануне военных действий Марта бы­ла повенчана со шведским капралом. Но мужа пря­мо от венца вызвали в полк и направили в бой, где он и сгинул.

Наметанный глаз русских драгун выхватил из толпы горожан полуодетую чернобровую, красави­цу. Начальник драгун, генерал Бауер, имел привыч­ку объезжать биваки своих подчиненных. Не засло­нили вовремя драгуны от генеральского взгляда свою подружку, и Бауер не упустил лакомый кусо­чек. Дальше все шло строго по воинской иерархии. Над Бауером начальствовал генерал-фельдмаршал Шереметев, который изредка гостил у своих генералов. Хотя и стар был годами, но, говорится: ко вре­мени и «бес в ребро».

Прижилась Марта у степенного боярина, да все пе­ревернул губернатор Ингерманландии Александр Меншиков. И обрела свои новые покои бывшая «пор-томоя» на берегах Невы. Но ненадолго. Вскоре узрел ее Петр и уже больше с ней не расставался. Обрела на­конец-то свою пристань вновь нареченная Екатерина, по имени своего крестника, сына Петра, ставшая Алексеевной. Нарушил вековой порядок Петр Алек­сеевич, но зато обзавелся семейным очагом…

Нынче и в море уходил с легким сердцем, тепло на душе у моряка, когда есть на берегу верная по­дружка…

Генерал значит «главный». Устанавливая в Рос­сии эту приставку к званиям фельдмаршала и адми­рала, Петр четко наделял людей, имевших этот чин, полномочиями на флоте и в армии.

Генерал-адмирал Федор Алексеевич Головин не однажды задумывался, за какие заслуги, каким обра­зом стал он генерал-фельдмаршалом. Произошло это в самом начале войны со Швецией. Переходили они вместе с царем к Новгороду и дальше к Нарве. После одного из шумных застолий в Новгороде и родился на свет указ о производстве его в генерал-фельдмарша­лы, а в том походе в подчинении у него и войск не бы­ло. Под стенами злополучной Нарвы он оказался са­мым старшим по званию, но не у дел. Отъезжая в Нов­город, царь взял его с собой. И, быть может, к лучше­му, а то, не дай-то Бог, попал бы в плен к шведам…

Состоя начальником воинского морского приказа, старался хоть малую толику времени уделить флоту, но все никак не получалось. Заедали архиважные де­ла в Посольском, Ямском приказах, каждый день дьяки тащили ворох бумаг из Оружейной, Золотой, Серебряной палат. Грешным делом, выходил в море в последний раз на «Крепости», когда провожали по­сольство. Давненько это было… Ныне государь назвал его адмиралом, поручил ему новый Балтийский флот, вменил «господину адмиралу на него смотреть, яко вышнему правителю».

Головин припоздал, царь опередил его, раньше вышел в море. Командир шнявы «Мункер» Наум Се-нявин вторую неделю похмелялся каждое утро. Толь­ко что его произвели в боцманматы, а друзей-товарищей пруд-пруди, с каждым надо отпраздновать. Но вчера вечером получил приказ царя готовить ко­рабль к походу на Котлинский рейд.

Лед на Неве еще не прошел, шняву мотало туда-сюда, рвало с якорей, а государь каждый день требо­вал: «В море. В море». «Соскучилась, поди, душа мор­ская по простору», — посмеивался про себя командир шнявы.

Первым на Котлинском рейде бросил якорь вице-адмирал Крюйс. Он поднял свой флаг на тридцати-двухпушечном фрегате «Олифант». На самой быстро­ходной шняве «Мункер» развевался царский штан­дарт капитан-командора Петра Михайлова.

Один за другим подходили фрегаты, ложились в дрейф.

В устье Невы шаутбенахт Иван Боцис, командир галерной эскадры, отдавал почести адмиралу Голо­вину. Встречал пушечной пальбой, игрой на флей­тах с барабанным боем, криками «ура!» матросов на вантах30 .

Головин отдувался, неторопливо поднимаясь по трапу, озирался по сторонам. Такого приема он не встречал.

—    Сие, ваша светлость, — доложил Боцис, — на венецианский манер.

—    Ну, как знаешь, — высказался довольный це­ремонией адмирал, — поднимай якоря, догоняй госу­даря.

Запели дудки, загремели барабаны.

Галеры и бригантины стройной колонной потяну­лись из устья Невы.

Тем временем «Мункер» с отрядом фрегатов ушел далеко. Кроншлот давно скрылся из виду. Моряков звал простор, соскучились по морю, свежему ветру, соленой волне. Вскоре на горизонте замаячили кораб­ли шведов.

— Дюжина с лишком, господин капитан-коман­дор, — доложил Сенявин.

Разглядывая в подзорную трубу шведскую эскад­ру, Петр, с одной стороны, бодрился: «Такую непри­ятельскую махину отбросили от Котлина!», и в то же время в его душе веяло холодком от неспособности противостоять неприятелю на море. «Што у нас? Фрегат, шнява, галиоты да бригантины. С такой си­лой в море соваться на верную погибель. Покуда ко­рабли для первой линии пушек в полсотни, не менее, не сподобим, дюжину, дай Бог, на первый раз, с Кар­лом тягаться на море пустая затея. А когда сие сбу­дется?»

Петр покосился на снующего от борта к борту Крюйса. «Капитан он добрый, флагман то ж грамо­тен, а все же и своих заиметь надобно. Даром Федя Го­ловин адмирал, — царь кинул взгляд на одутловатую фигуру, — но в морском ремесле-то мало сведущ. Ак-ромя того на нем Посольский приказ и другие заботы. Крюйс-то хорош, но своего бы флагмана на море здеш­нем обрести бы надобно. Разве Апраксин? Так у него забот в Азове и Воронеже уйма».

— Ну что ж, слава Богу, порезвились, — отрыва­ясь от подзорной трубы, проговорил царь. — А тягать­ся со шведами в открыток море еще рановато. Пушек корабельных мало. Поднять сигнал по линии: «Пово­рот всем на обратный курс!»

Отряд возвратился на Котлинский рейд под прикры­тие береговых батарей, сюда-то шведы не сунутся…

Две недели крейсировала русская эскадра на рас­стоянии дальности стрельбы береговых батарей.

Превосходящая вдвойне армада шведских кораблей так и не решилась приблизиться к острову Котлину.

Петр с Головиным ушли на «Мункере» в Петер­бург. Эскадра салютовала адмиралу в последний раз.

Впервые обозревал свои акватории на Балтике генерал-адмирал. Невольно пришли сполохи воспоми­наний на ум о былом, Азовских походах, становле­нии Азовской флотилии. Тогда все суда поступали с Воронежских верфей. Там и сейчас Апраксин нара­щивает морскую силу для южных рубежей супротив турок.

А начинали-то все с казачьих лодок и доморощен­ных галер. Нынче и с турками по-иному разговор дер­жим, опасается султан нашей морской силы, вот-вот нагрянет в Черное море, а там и в Константинополь…

Здесь, в устье Невы, государь затеял тож великое дело, надобно ему подмогать, да вот сердечко стало пошаливать…

Словно предчувствовал что генерал-адмирал Фе­дор Головин. С грустью долго смотрел на исчезающие в вечерней белесой дымке очертания немногочислен­ных бригантин на Котлинском рейде, уходящий за го­ризонт шпиль Кроншлота…

Спустя несколько дней Наум Сенявин записал в журнале: «Август. В 12-й день вице-адмирал полу­чил ведомость, что г. адмирала Головина не стало:и в то число поднят был у вице-адмирала флаг с кре­стом, на грот-стеньге с флагштока в половину. По­том из десяти пушек выстрелили, пушка за пушкой,не часто. Потом опущен флаг в половину с флагшто­ка на корме, так же и на других кораблях…»

Петр, едва сдерживая слезы, повелел Меншикову:

— Тело Федора Алексеевича убереги, отправь в Москву, потом погребем, — смахнул слезу. — Вызы­вай другого Федора из Воронежа, пущай флот прини­мает адмиралтеец наш, Апраксин.

Новоявленному командующему нарождавшегося флота довелось начать боевую службу не на море. По­здней осенью Петр задумал штурмовать Выборг. Тре­вожился он за устье Невы, хотелось обезопасить с се­вера свое детище, Питербурх.

—    Пора покончить с этим шведским гнездовь­ем, — делился он замыслами с только что прибывшим Федором Апраксиным. — Сбирай гвардейцев, кого из флотских прихватим, батальонов пяток, пушчонки полевые налегке возьмем.

—    Так-то в спешке, Петр Лексеич? — сомнитель­но покачал головой Апраксин.

— Обойдется, чай, под Нарвой быстро сладили. Апраксин закашлялся, но в этот раз промолчал. Покидая «Мункер», царь подозвал Наума Сенявина:

—    Пойдешь со мной к Выборгу, подбери кого еще себе подобных из наших морских воев. Море-то там рядом.

—    Ермолай Скворцов напрашивается, господин капитан-командор, братаны мои Ульян да Иван.

—    Добро, людишки надежные.

Купол сторожевой башни показался верст за де­сять. Чем ближе подходил передовой отряд, тем чаще переглядывались гвардейцы, поеживаясь от морося­щего дождя. Цитадель стояла на высоком холме, ок­руженная земляным валом, а перед ним плескались волны широкого канала. Грозные крепостные стены мрачно высились над глубоким рвом, не предвещая легкой победы.

Обложив крепость довольно жидкой осадой, сол­даты стали окапываться, разбивать палатки, рыть траншеи. На холме установили пушки, начали обст­реливать крепость. Первые же залпы разочаровали Петра. Ядра отскакивали от крепостных стен как го­рох, даже не оставляли видимых для глаза следов. Стены оказались втрое выше, чем в Нарве, да и тол­щиной превосходили их видимо вдвое-втрое.

Для порядка Петр послал коменданту парламенте­ра с ультиматумом. Тот, ухмыляясь, прочитал циду-лю и вернул парламентеру, помахивая ладонью, да­вая понять, что ответа не будет…

Стены цитадели спускались впритык к береговой насыпи, ограждая порт и гавань от неприятеля. Сюда с моря то и дело беспрепятственно приходили и отсю­да уходили транспорты с припасами и войсками. Вход в залив заперла шведская эскадра.

На Балтике штормило, но шведы медлили, подхо­дить к Котлину побаивались. Обрадовало царя донесе­ние Крюйса: «Сентября в 28 день видели мы в море3 неприятельские фрегата, только были близь в 20верстах, и они тогда ж все поворотили назад, а послетого никаких не видели; сего октября в 3 день хочу яс Божиею помощью по Вашему Царского Величества Указу со флотою, которая еще состоит в 17 кораб­лях, отсель идти, ежели еще я какого Вашего Царско­го Величества Указу не получу».

Прочитав донесение, Петр недовольно поморщил­ся: «Рановато Крюйс в теплые квартиры просится». Пришлось объяснить. «Нашему флоту (в 17 кораб­лей), при Кроншлоте стоящему, еще некоторое время на море побыть, хотя бы до половины сего месяца, или оставить из них 10 кораблей и над ними доброго командира, для того чтоб неприятель не так смело подступал и диверсии б не учинил».

Там, на море, покуда надежно все, а здесь, вокруг Выборга, одни неприятности. Петр ходил по болотис­тым топям, чувствовал на себе тяжелые взгляды мол­чаливых преображенцев. А шведы громыхали из тя­желых орудий, выбивали солдат из осадных траншей.

Апраксин кряхтел:

—    Не нравится, Петр Лексеич, мне здесь. Будто азовское первое сиденье. Беззубые мы. На дворе к зи­ме дело.

—    Сам вижу, — хмурился Петр, — погодим ма­лость.

На что надеялся, неизвестно, но как-то подошел Наум Сенявин:

—    Дозволь, господин капитан-командор?

—    Валяй, — махнул рукой Петр, не то с досады, не то сердясь: «Не до тебя, мол».

—    Мы с Ермолаем тутось в окрест, у рыбаков, раз­добыли пяток лодок.

— Ну-ну, — вдруг загорелся Петр.

Наум кивнул на залив:

— Швед-то в наглую бродит, без конвоя. Дозволь нам в ночь диверсию спроворить. Надобно им взбучку дать, проучить.

— Зови борзо капитана Бахтиарова да Щепотева.

Вместе с Бахтиаровым, Щепотевым и Сенявиным

Петр спустился вниз, к небольшой скрытой бухточке. Там у берега подбивало ленивой волной пять рыбац­ких лодок. Вечерело, вдали из-за мыса, будто под­дразнивая, показались три купеческих брига. На мо­ре заштилело, и они с обвисшими парусами еле-еле плелись к Выборгу.

Петр стремительно повернулся к Бахтиарову:

— Подбери охотников из преображенцев, четыре-пять десятков. Пойдешь командиром вместе с Щепо­тевым. Тебе в подмогу флотские люди Сенявин и Скворцов. Без мешкоты отправляйтесь.

Собирались бегом, в туманных сумерках оттолк­нули лодки. Гребли дружно, налегали на весла, но купцы куда-то исчезли. Впереди на воде зачернело тенью большое судно.

— Суши весла, — скомандовал Сенявин.

На корме одномачтового бота затеплился огонек.

—   Гляди-ка, пушки торчат, — заметил первым Щепотев.

—   Раз пушки, наверное, бот, людишек поболее наших, — определил Скворцов.

—   Передай на лодки, — сказал Щепотев, — ата­ковать будем.

—   Стало быть, на абордаж брать, борта низкие, — уточнил Сенявин, — заходить будем с двух бортов. Поначалу гранатами закидаем.

Схватка была длительной и кровавой. Наверху оказалось три-четыре вахтенных шведа. Остальные ужинали в каютах и кубриках.

Первыми на палубу вспрыгнули почти одновре­менно с двух бортов Щепотев, Сенявин, Скворцов, Бахтиаров. Загремели выстрелы у входа в каюты и около люка разорвались гранаты.

Шведов оказалось больше сотни, но у русских ру­копашную трудно выиграть. Сражались на шпагах, кололи штыками, давили голыми руками, бились на­смерть.

Шведов оказалось в два раза больше. Но моряки народ стойкий, да нашим и отступать было некуда, абордажные лодки давно исчезли в темноте. В конце концов русские оказались крепче. Больше двух десят­ков шведов, оставшихся в живых, штыками загнали в кубрик и захлопнули сверху люк. Снизу вдруг раз­дался женский визг, — как оказалось, шведы от нече­го делать забавлялись с девками.

Осмотревшись, раненый Наум Сенявин принял команду. В живых из русских осталось тринадцать человек. Из них без ран четверо. Первым делом ски­нули за борт убитых шведов.

— Ермолай, садись на руль!

Остальные помогли Науму поднять парус. Едва на­брали ход, кто-то крикнул:

— Шведы по корме!

Сенявин оглянулся. В предрассветной мгле из глубины залива под всеми парусами спешили шведы на помощь сторожевому боту «Эсперн», попавшему в беду.

—    Видать, такой же собрат, — проговорил Сквор­цов, удерживая штурвал здоровой рукой.

—    Нам не привыкать. Подверни влево на два румба и держи руль прямо, не отворачивай. Пусть отведа­ют своих родных гостинцев.

Возиться долго не пришлось. Пушки оказались за­ряженными. Первое ядро легло аккурат перед носом шведского бота. Второе просвистело над палубой, ос­тавив дыру в парусе. Шведы, видимо, решили не ис­пытывать судьбу, отвернули в сторону.

На берегу, в лагере, всю ночь не спали, прислуши­вались к отдаленному гулу, редким выстрелам пу­шек.

Из реляции партикулярного боя на море: «Сошведской стороны побиты капитан Малеген Грий,поручик Лан, который командовал над взятым суд­ном, Ян Гол, Ян Эреншилъд пропал безвестно, унтер-офицеров — 2, капралов6, рядовых63, которыетелами сочтены, матросов2.

В полон взято боцманов2, солдат24.

Ружья: пушек4, фузей57, шпаг53, такжеи иного багажу немало.

С нашей стороны побиты командир господин Ще-потев, капитан Емелъян Бахтиаров, бомбардир Ав-тоном Дубасов, гренадер30 человек.

Безвестно пропали бомбардиры Петр Головков,Наум Ходанков.

Ранены: из бомбардиров Наум Сенявин, Иван Тур-ков, Василий Осипов».

Встречал победителей сам Петр, расцеловал Сеня-вина, принял от него шведский флаг, осмотрел бот.

— Доброе судно.

На палубе ступить было некуда, всюду лужи крови.

—    Шведы насмерть бились, вишь, офицеры вер­ны присяге, все полегли, — заметил Петр. -— Девки-то откуда?

—    Гулящие, — засмеялся Сенявин, — швед слаб на передок, не может без бабы, а нам на руку. Теп­ленькими накрыли.

Из реляции: «Гренадер 7 человек, купно и с прочи­ми оставшимися пожалованы все в офицеры».

В крепости шведы горевали: русские взяли верх на море. Вроде бы и кораблей русских не видно, и к Вы­боргу они не подступятся никак, но свой шанс не упу­стили.

После недолгого раздумья Петр решил осаду свер­нуть, но на победной ноте.

—    Прав ты был, — согласился он с Апракси­ным, — поспешишь — людей насмешишь. Не везет мне на сухом пути. Выборг-то, как и другие крепости, морем воевать сподручнее. Мортиры и бомбарды по болоту долго тащить. Но Брюс с разведкой проморгал.

—    То-то, господин капитан-командор, — с облег­чением вздохнул Апраксин, — пора бы передохнуть маленько и людям и державе, завоеванное бы не упу­стить, осмотреться надобно.

—    Сам о том размышляю. К морю пробились безот­казно. Казна-то пуста, на корабли опять деньгу надобно. Недурно бы замириться с Карлом. Хотя бы на время.

В той или иной степени расчет всегда присущ дер­жавному правителю. Иначе ему долго не удержаться на троне.

Достигнув за шесть с лишним лет схватки со шве­дами основной цели — возвращения России выхода к морю, — Петр все чаще думал о необходимости пре­кращения затянувшейся войны. Казна державы не по­спевала за растущими расходами, непомерное тягло будоражило людские массы. То в Астрахани, то в Баш­кирии, то на Дону отягощенный поборами народ легко поддавался призывам к смуте.

Теперь Россия осталась один на один с грозным со­перником. Давно покинула ее Дания. Трусливо под­дал хвост саксонец Август перед шведами, втайне от своего союзника России заключив мир с Карлом XII.

Новый начальник Посольского приказа Гаврила Головкин, человек, знающий свое дело, докладывал Петру:

—    Август, государь, отказался от польского тро­на, сие для нас потеря не великая, с поляками разбе­ремся.

—    Ведаю, — коротко, но озабоченно бросил Петр, — нам в союзники сызнова кого бы сыскать. Королева Ан­на — пустышка малоумная, не похочет. Ее крепко в объ­ятиях Мальбрук держит, как и всю Англию.

—    Оно так, государь, любовники завсегда в силе при недалеких умом.

Петр осклабился, видимо вспоминая недавнее про­шлое.

— Надобно через того Мальбрука увестить Карла к миру с нами.

Недавно верные люди сообщили в Москву, что ан­глийский, герцог готов оказать услуги, но просит оп­латить их солидным кушем.

Ухмыляясь, Головкин поглаживал бритый подбо­родок:

— Многого просит ненасытный герцог. Ни много ни мало похочет князем российским заделаться.

Петр воспринял эту весть по-иному. Тут же распорядился Головкину:

— Ответствовать. На вопрошание, что дук Маль­брук желает княжества из русских, на то отписать, если то так и вышереченный дук к тому склонен, то обещать ему из трех, которые похочет: Киевское, Владимирское или Сибирское, авось клюнет. — Схватив трубку, Петр начал уминать ее табаком. — И при том склонять ево, чтоб оной вспомог у короле­ вы о добром мире со шведом, обещая ему, ежели он то учинит, то со оного княжества по вся годы жизни ево непременно давать будем по тысяч пятьдесят ефимок битых.

Продолжая начатый разговор, Петр раздумывал, закурил трубку, прошелся по комнате и продолжал:

—    Отписать Матвееву в Гаагу. В Лондон ему не­медля собираться. К Мальбруку подъехать с какой стороны. Пускай подтвердит обещанное. Чего другое запросит, не скупиться.

—    Мальбрук, государь, человек воинский, но на деньги весьма падкий.

—    Все до них охотники. Может, других каких са­новников ублажить потребно. Ежели что, к деньгам присовокупим войско наше, тысяч тридцать супротив Франции.

Головкин еле успевал записывать.

— Генеральное нам, ежели не союз с Англией, так мир с Карлом потребен до крайности. Напомни англи­чанам о торговле знатной с нами.

Получив наказ царя, Матвеев спешно собрался ехать в Лондон, но герцог опередил его, вдруг появил­ся в Гааге. Русский посол не ведал, что задачи вояжа у Мальборо были совсем иные, чистый меркантилизм по-английски. Отправляясь в Европу, он тщательно продумал все возможные варианты, преследующие вполне определенные цели.

— Правительство вашего величества считает, — для проформы сообщил Мальборо рассеянно слушавшей его королеве, — что усилия шведской короны должны быть направлены куда угодно, но только не против империи Габсбургов, она наша союзница в противодействии Вер­салю. Мы будем всячески стараться направить войска короля на Восток, для умиротворения замыслов царя Петра. Русские слишком резво двинулись к берегам Балтики. Сие не к выгоде нашей торговли.

Анне, видимо, наскучил затянувшийся монолог:

— Что требуется от меня, милорд?

Мальборо не заставил себя ждать и положил на столик королевский указ.

— Ваше величество, для успеха не избежать по­дарков сановникам короля Карла, один граф Пипер запросит немалую сумму. Здесь скромно упомянуты расходы на эти цели…

В Гааге Мальборо одним из первых принял русско­го посла.

Матвеев вручил герцогу письмо царя с его портре­том, украшенным драгоценными камнями.

—    Право, я не заслуживаю такого внимания цар­ского величества, — ломался Мальборо, бегло прочи­тав письмо и рассматривая сверкающее обрамление на царском портрете.

—    Его величество царь Петр надеется на ваше дружеское влияние на планы короля шведского. Мы готовы заполучить почетный мир с королевством шведским, вернуть земли в Ингрии и Лифляндии, ос­тавив себе лишь устье Невы.

Мальборо славился умением скрывать свои истин­ные намерения, льстить собеседнику:

— Я всемерно приложу свои усилия, чтобы испол­нить просьбу его царского величества и убедить в его добрых намерениях короля Карла…

Спустя неделю по пути в королевскую ставку, ос­тановившись в Берлине, Мальборо успел разведать, что все окружение Карла и сам король и не помышля­ют о войне с Австрией. Все же думы направлены толь­ко в сторону России.

В ставке короля в Альтранштадте Мальборо обра­довал приближенных Карла XII. Не одну тысячу фун­тов стерлингов употребил он для ублажения королев­ских советников. Но, видимо, английские фунты только подкрепили мнение советников.

Граф Пипер высказался без обиняков:

— Главнейшее и наиважнейшее для шведской ко­роны — это сломить и разрушить московскую мощь. Со временем эта мощь может сделаться еще более опасной, если она не будет уничтожена и задушена в своем возникновении. Поэтому нигде не может быть заключен мир выгоднее и надежнее, как только в са­мой Москве.

Но Мальборо желал убедиться в успехе своей мис­сии, только увидевшись с королем.

Обычно не жалующий резидентов Карл XII сделал исключение для представителя английской короны. Первое, что бросилось в глаза Мальборо при входе в королевские покои, был огромный дубовый стол, по­крытый картами России.

Заговорив для приличия о вероятности перегово­ров с царем, герцог в душе возрадовался. Едва он упо­мянул имя Петра, как щеки короля покраснели, а «глаза метали молнии».

— Никакого мира, прежде чем я не уничтожу во­енную мощь царя Петра, и я соберу всех бояр, разде­лю Московию на княжества и раздам им вотчины…

Вне себя от радости, Мальборо откланялся, уве­рившись окончательно в намерениях Карла XII дви­нуться в поход на Россию…

Удостоверившись в замыслах Карла вторгнуть­ся в пределы русской земли, Петр начал отводить вой­ска из Польши к границам России. В конце января 1708 года из Гродно отходила дивизия Репнина. Гене­рал вызвал бригадира Мюленфельса:

— Шведы наседают нам на хвост, будешь прикры­вать отход полков. В стычку со шведом не вступай, наиглавное для тебя, отойдя за реку, порушить за со­бой мост, дабы шведа отсечь.

Первую половину приказа Мюленфельс исполнил, последним перешел по мосту, но мост перед наступаю­щим неприятелем оставил нетронутым. Шведы с ходу атаковали отступающие русские полки…

Мюленфельса заподозрили в измене, арестовали, хотели судить. Дело дошло до Петра.

Соплеменники бригадира, шесть немецких гене­ралов и офицеров, вступились за земляка, написали царю просьбу, мол, он, Мюленфельс, не по злому умыслу совершил деяние, якобы неумышленно пус­тил шведов в Гродно, просили о милосердии к прови­нившемуся. Петр разобрался быстро и ответил: «Еже­ли бы вышереченный бригадир в партикулярном деле был виновен, тогда бы всякое снисхождение возмож­но учинить, но сия вина есть особливо, в сей жестокой случай, государственного интереса. Того ради инако не может, точию по суду быть».

Но кара не постигла бригадира. «Безвинный» Мю­ленфельс подкупил стражу, сбежал и переметнулся к шведам…

В эту пору Карл XII выбирал пути движения к Москве через Смоленск.

Молодые приближенные вторили своему суверену.

Ближайший доверенный короля, генерал-адъю­тант Тюре Хорд, был в восторге от замысла идти пря­мо на Москву. Другой царедворец, генерал-майор Аксель Спарре, пошел еще дальше в своих смелых планах:

— Ваше величество, по старинному поверью моих предков, кто-то из фамилии должен быть обязательно губернатором Москвы.

И тут в ставке шведского короля объявился Мю­ленфельс. Вначале его подробно расспрашивали Хорд и Спарре.

— У царя Петра паршивое войско, — самодоволь­но потрафлял он шведам, — это сброд каких-то полу­пьяных мужиков, вооруженных рогатинами. Королю не стоит раздумывать, шведские войска разобьют мос­ковитов.

Не каждый день перебегают на сторону противни­ка бригадиры. Внимательно и не раз выслушивал го­ворливого немца Карл XII. И с каждым разом крепло решение двинуть войска на Москву. А на севере не­приятелю свяжут руки Либекер и адмирал Анкер-штерн.

В эту кампанию адмиралу Апраксину поневоле пришлось быть и генералом. Свой флаг он держал на фрегате «Думкрахт». После отъезда Петра с эскадрой Крюйса он крейсировал западнее Котлина. Время шло, горизонт был чист, а на суше и Либекер помал­кивал. Под Ревелем накапливал силы генерал Нильс Штремберг, но Апраксин не привык ждать ударов.

— Оставайся на рейде, — приказал он Крюйсу, — переберусь-ка я на сушу, пока на море спокойно, по­тревожу я Штремберга. Ан все меньше потом забот станет.

В Нарве адмирал сколотил летучий отряд — кор­волант, как называл его царь, — из драгун, посадил пехоту на лошадей, прихватил легкие пушки.

Сколачивал отряд опытный полковник Монастыр­ский. Разведкой руководил сам Апраксин. Ловкие ла­зутчики через два дня доложили:

—    Швед лагерем стоит, не доходя Ревеля верст пятнадцать, на мызе Ракобер. Дымят костры, кашу варят, с девками балуют, пикетов особых не видать.

—    Та-а-ак, — пропел довольно Апраксин, похва­ лил лихих драгун, выдал каждому по рублю, а Мона­стырскому сказал: — Теперь, полковник, дело за на­шими ребятами. Мешкать не будем, выступить сего­ дня же вечером.

Молниеносного удара русских гренадер шведы не ожидали. На рассвете штыковой удар по центру и ли­хая атака драгун с фланга опрокинули неприятеля. Генерал Штремберг едва сам унес ноги.

«Помощью Божиею, — донес Апраксин, — пехот­ный полк и с офицеры без остатку побили, а от рейтор-ского полку разве что малое осталось».

— Слава Богу, одна клешня у шведа отрублена, — удовлетворенно сказал адмирал Апраксин Крюйсу, возвратившись к эскадре, — жди теперь атаку с моря. Как гостей встречать будешь, вице-адмирал?

Крюйс развернул карту:

—    Нам ввязываться в морскую баталию с Анкерштерном пока не под силу. Встретим его, как и преж­де, на якорях. Сей швед в прошлую кампанию уже от­ведал нашей похлебки не раз.

—    Согласен, нынче фортеции на острове знатные, вороги сюда не сунутся. Наверняка поохотятся на Питербурх покуситься.

В самом деле, начиная кампанию, Карл XII возла­гал большие надежды на Либекера и Анкерштерна.

— Я покончу со старой столицей, а генерал Либекер покончит с Невой, разрушит дотла Питербурх.

В середине августа дозорные корабли подняли сиг­нал: «Вижу неприятеля навеете».

Крюйс поднял подзорную трубу. Горизонт запест­рел мелькавшими на ярком солнце десятками вымпе­лов шведской эскадры.

— Яко мошенники, которые в избу нагло вломи­лись, но завсегда готовы утекать без оглядки, — зло произнес Крюйс, считая вымпелы кораблей. — Двад­цать два, — доложил он Апраксину.

Поглядывая на вице-адмирала, Апраксин размы­шлял: «Пожалуй, Крюйс в этих делах со шведами опыт имеет, отбивался и прежде, совладает».

— Останешься командовать всем флотом и вой­сками на острове, — передал он свои полномочия Крюйсу, — а я пойду к Неве с Боцисом. Там небось швед объявится со дня на день.

Еще неделю назад разведчики из-под Выборга до­ложили: «Шведы двигаются по направлению к устью Тосны». День и ночь, укрываясь в лесах, сопровожда­ли неприятеля лазутчики, так что Апраксин каждый день знал, где его противник, и имел время на разду­мья. Видно, шведы замыслили обойти Питербурх. Сие и ладно, и не ладно. Значит, нас побаиваются, но желают хоть одной клешней захватить и взять из­мором.

Решал адмирал всегда обстоятельно. Первое при­казание отдал Ивану Боцису:

— Поднимись в Неву с отрядом бригантин и жди шведа у Тосны. Не допусти переправы, а нет, так по­бей их славно.

Генералу Фразеру, начальнику драгунского пол­ка, и полковнику Бахметьеву поставил задачу опусто­шить все запасы провизии в Ингрии, от Тосны до Ижоры.

— Прошелестите все местечки до Копорья. Запа­сайтесь, посылайте в Питербурх, остальной провиант сжигайте. Пущай у неприятеля животы подведет.

Все шло по плану, но нетерпеливый Боцис, про­ждав два дня, поднял сигнал: «Всем сниматься с яко­ря. Следовать за мной» — и повел флотилию вверх по течению к Шлиссельбургу, решив, что именно там шведы будут переправляться через Неву.

Строги воинские порядки, но Наум Сенявин и со­сед, поручик Лоренц, решили ослушаться непосредст­венного начальника. Наум случайно слышал наказ Ап­раксина Боцису: «Ждать шведов у Тосны». И Сенявин не ошибся. Едва в полдень флотилия Боциса скрылась за излучиной, в вечерних сумерках на противополож­ном берегу в кустах показались шведы. Словно поджи­дали, когда уйдут русские бригантины. На рассвете Се­нявин удивленно рассматривал вражеский берег.

—    Никак, батарею и шанец соорудили, — сказал он Лоренцу, — похоже, понтон ладят из бревен, пере­праву наводят по всей форме.

—    Туго нам придется, — почесав затылок, прого­ворил Лоренц, — наши пушки малы, а цель для них велика. Борта у нас в одну доску, они же за брустве­ром укрыты.

— Куда денешься, — Наум в таких случаях не раздумывал, — кроме нас с тобой, некому шведа за­бить.

Едва шведы столкнули понтон в воду и начали гру­зить лошадей, перед ними появились две бриганти­ны. Началась пушечная дуэль. Поначалу удалось раз­бить ядрами понтон, с криками замертво падали шве­ды в воду. Но и неприятельская батарея стреляла пря­мо в упор. На бригантине Лоренца убило нескольких солдат, появились пробоины, и поручик, махнув ру­кой, начал отходить вниз по Неве.

Бригантина Сенявина держалась еще полчаса, разбомбила вконец второй понтон. Прямой наводкой били по шведской батарее, но шведы надежно укрыли восемь пушек за бруствером из бревен и земли.

Насмерть бился Сенявин, сраженные ядрами, пада­ли на палубу один за другим убитые и раненые матросы, бригантина получила пробоины у самой воды. Мрачный Сенявин, с почерневшим от пороховой копоти лицом, скомандовал: «Выбирать якорь, разобрать весла».

…Обычно сдержанный, матерно ругал адмирал Апраксин оправдывающегося Боциса, да время ушло, двенадцать тысяч шведов сумели переправиться на левый берег и двинулись в Ингрию, охватывая в кле­щи Петербург.

Либекер, начиная кампанию по захвату Петербур­га, радовался, надеясь пополнить запасы еды: «Те­перь-то мои солдаты будут сыты». Уходя из Выборга, армия захватила с собой лишь скудный паек. Рассчи­тывали поживиться в местах, где провизии прежде, как помнили шведы, было вдоволь. Но Апраксин опе­редил шведов.

«Я, — доносил он царю, — послал во все Копор-ские уезды Бахметьева с казаками, й ежели куда неприятель будет приближаться, чтобы провиант весь сжечь».

Несладко пришлось шведам, всюду перед ними пля­сали «петухи», пришлось затягивать пояса потуже.

Не все проходило гладко и в корпусе Апраксина. Начальник кавалерии чванливый Фразер долго плу­тал с драгунами у Ямбурга, вдали от неприятеля, и случайно наткнулся на большой шведский обоз с провиантом.

Отправить бы трофей в Петербург, где тоже было туго с провиантом, так Фразер сжег все добро. Апрак­син возмутился, а Фразер кривил губу, усмехался: у адмирала не было права заменить его. Апраксин об­ратился к Петру: «Для того прошу вашего величества прислать в конницу доброго командира, а ежели не противно вашему величеству — известного из рус­ских…»

Как ни странно, вскоре несмышленость Фразера пришлась кстати.

Когда Либекер высадился на левом берегу Невы, Апраксин с тревогой ожидал, что он двинется на север блокировать и штурмовать Петербург. Но шведский генерал трусил. С голодным войском он устремился к побережью залива, питая надежду, что эскадра ад­мирала Анкерштерна разбила русских. Наконец-то вдали на рейде заполоскались на мачтах знакомые шведские флаги.

За Либекером с эскадры прислали шлюпку.

— Адмирал приглашает вас отобедать, — передал офицер.

Либекер пугливо оглянулся. «Слава Богу, кроме адъютанта никто не слышал».

В адмиральском салоне генерал прежде всего на­кинулся на еду.

— Мои офицеры, не говоря о солдатах, второй День потребляют конину. К столу не подают вина. Русские выжгли все подчистую. Я надеялся, — насы­тившись, криво улыбнулся Либекер, — что королев­ский флот быстро расправится с русскими и появится у Петербурга.

—    Я вижу, королевские мушкетеры и рейтары то­же не в восторге от русских, — подкусил в свою оче­редь адмирал собеседника. — И все же, что будем де­лать, генерал?

—    Ждать, — чмокая губами, допивал вино Либе­кер. — Постараемся выманить русских в поле — и там-то мы возьмем верх.

.. .К Апраксину доставили пленного шведского квар­тирмейстера Вико, накормили голодного офицера.

— В войсках хлеба осталось на неделю, — выло­жил он без обиняков. — Солдаты и офицеры перешли на конину. Офицеры поговаривают, что генерал Либе­кер подумывает уйти из Ингрии.

Апраксин хитро прищурился: «Надобно ему под­собить в этом». Послал за генералом Фразером.

— Ты мастак шведам корму показывать, — усме­хаясь, начал с ним разговор адмирал, — так сделай это теперь нарочно. — Апраксин вынул из портфеля запечатанный пакет. — Подберись поближе к шве­дам ночью, разбей палатку где вдалеке, рухлядь раз­ную разложи для виду и этот портфель с пакетом брось поперек. Когда шведы на тебя пойдут, постре­ляй для острастки и уходи поспешно. Разыграй от­ступление.

Все произошло, как было задумано. Не успели шведские рейтеры доставить портфель с письмом Ли-бекеру, как тот забил тревогу, заметался в испуге:

— Дважды выстрелить из пушки, вызвать немед­ля шлюпку с эскадры.

Потревоженный Анкерштерн с досадой слушал ге­нерала.

— Мой адмирал, неприятное известие. — Он протянул собеседнику письмо. — Апраксин сообщает своему генералу Фразеру, что ему на подмогу идут из Нарвы шесть тысяч войск и с Ладоги еще семь тысяч пехоты и драгун.

Лицо Анкерштерна покрылось испариной.

—    Мне думается, у самого Апраксина тысяч двад­цать, и если прибавить подмогу, у неприятеля будет тройное превосходство против моего голодного вой­ска, — продолжал генерал Либекер.

—    Что же вы предлагаете?

—    Вся надежда на вас, адмирал. Мне надо спасать войска. Я готов хоть сегодня начать погрузку на ко­рабли.

Анкерштерн сердито кашлянул: «Эти генералы ни черта не смыслят в нашем деле».

— На виду у русской эскадры грузить десант без­рассудно. Пока офицеры и солдаты будут усаживать­ся в шлюпки, русские бригантины навалятся на вас и всех потопят. Чтобы принять на борт двенадцать ты­сяч солдат, потребуется неделя времени.

— Так что же делать?

Анкерштерн поманил Либекера к карте:

—    Самое удобное место — Копорский залив. Там можно укрыться от шторма и русские не обнаружат нас.

—    Вы упомянули, адмирал, офицеров и солдат. А что же мне делать с лошадьми?

Анкерштерн зло зыркнул на Либекера:

— Пускай плывут к борту и поднимаются по штормтрапу. У меня, генерал, не конюшни, а боевые корабли.

В тот же день казачьи разъезды доложили Апрак­сину, что неприятель сворачивает лагерь и спешно двигается вдоль берега…

— Так и должно быть, знамо, попались на нажив­ку, — потирал руки адмирал. — Наблюдайте за шве­дами на море, они скоро с якорей снимутся.

Через два дня шведская эскадра начала перехо­дить в Копорский залив. Апраксин вызвал Фразера и Бахметьева:

— Нынче мы в авантаже, надобно не упустить случай. Обложим Либекера на видимости. Когда он половину войск увезет, почнем его кусать. Шведы за­паникуют, а там мы их и добьем. Малой кровью вик­торию добудем.

И здесь опять Апраксин переиграл шведского ге­нерала. Когда большая часть шведов перебралась на корабли, началась паника. Охранение поняло свою обреченность и разбежалось по окрестным лесам.

Русские гренадеры вломились в центр лагеря, кру­шили все на своем пути штыками. Впереди бежал по­ручик Наум Сенявин:

— Ура-а, братцы! Бей шведа!

Свою бригантину он поставил на ремонт и отпро­сился у Боциса на берегу «помять бока шведу». Во время атаки шальная пуля прострелила ему ногу, но поручик не покинул поля сражения, колол шпагой неприятеля направо и налево…

Дело довершили драгуны — ударили с фланга из перелеска. Сначала шведы отбивались отчаянно, по­том одна половина кинулась к переполненным шлюп­кам, другая бросилась в лесную чащу. Атаке мешали тысячи трупов лошадей, убитых по приказу Либеке­ра. А шведов полегло на копорском берегу больше ты­сячи, две сотни попали в плен.

— На море шведы обожглись, более не сунутся, — сказал Апраксин, глядя вслед поспешно снимающей­ся с якорей неприятельской эскадре. — Авось и по су­хопутью дороги им будут заказаны…

Из журнала Наума Сенявина: «Октября в 16 деньг. адмирал был под Сиокиною мызою для провожания генерала Либекера. Он, шведский генерал, уехал на флот свой, а на позициях оставил майора и с нимс лишним 1000 человек, которых мы шпагами взяли. Я на той баталии был у гренадерской роты за капи­тана и ранен был в правую ногу. У нас на той бата­лии убито: подполковник Грос, майор Озеров, 6 чело­век капитанов и несколько солдат».

Год 1708 выдался для русского оружия победным и на море, и на суше. Радовался от души царь. Под его началом у деревни Лесной русские полки взя­ли верх над непобедимой армией Карла XII. «Сия по­беда может первая назваться, понеже над регуляр­ным войском никогда такой не бывало, к тому же еще гораздо меньшим числом будучи перед неприяте­лем». А в письме Апраксину царь откровенно при­знал, что нашим войскам помогла и укрыла в нуж­ный момент русская, богатая лесами природа. «Еже­ли бы не лес, то б оные выиграли, понеже их 6 тысяч больше было нас».

За победу под Лесной награждали скромной меда­лью «Достойному достойное».

Адмирала царь чествовал — впервые среди своих полководцев — именной медалью. Вызвал к себе гра­вера, набросал сказ:

—    Изобразишь на одной стороне персону адмира­ла Апраксина, с другой гравируй корабли флота, над­пись такую отчеканишь. — Петр протянул граверу лист: — Читай!

—    «Адмирал Ф. М. Апраксин, храня сие не спит, лучше смерть, а не неверность».

Как положено, медаль торжественно «обмывали». Одной медалью дело не обошлось. «За храбрые по­ступки, учиненные в Ингрии и Естландии против не­приятеля, пожалован графом и чином действительно­го тайного советника». Третьим русским графом, вслед за Шереметевым и Меншиковым, стал Апрак­син. В отличие от Шереметева и Меншикова, адмирал не выпрашивал милости материальные. Но накануне Рождества вышел указ: «По высочайшему повелению положено производить ему, Апраксину, жалование наравне с генерал-фельдмаршалом 7000 рублей в год».

По Табели о рангах генерал-фельдмаршал равнял­ся с генерал-адмиралом. В письмах царь называл Ап­раксина то адмиралом, то генералом.

Сам Федор Матвеевич предпочитал называться ад­миралом. Но официально за ним до конца дней утвер­дилось прозвание генерал-адмирала.

Восьмой год тянулось противостояние России и Швеции. Поначалу сильнейшая европейская армия шведов довольно легко принуждала к повиновению и заставляла смиренно склонять голову поочередно королей Дании и Речи Посполитой.

После разгрома русской армии под Нарвой, распо­ряжаясь, как в своей вотчине, в центре Европы, швед­ский король в своих мыслях не упускал из виду глав­ную цель противоборства с восточным соседом — по­ставить на колени царя Петра, стать полновластным хозяином не только в прилегающих к Балтике зем­лях, но покончить навсегда с угрозой, исходящей от «московитов».

Вторгнувшись в пределы России, Карл не расстал­ся с мечтой на своем лихом скакуне гарцевать в Крем­ле. Правда, уже первые версты по русской земле пока­зали, что путь усеян не розами, а шипами, русские не скрывают ненависти к пришельцам. И здесь король беспощаден: «Жители, которые хоть сколько-нибудь находятся в подозрении, что оказались нам неверны, должны быть повешены тотчас, хотя улики были бы и неполны, для того, чтобы все убедились со страхом и ужасом, что мы не щадим даже ребенка в колыбе­ли». Потому-то и отказался Карл двигаться к желан­ной цели — Москве — прямиком, а сподручнее через привальные степи Украины, где его давно ждет гет­ман Мазепа и запорожские казаки…

Но и на этом шляхе за ним зорко присматривает из-за горизонта царь Петр. Когда Либекер в смертель­ной тоске, паникуя, уносил ноги из Ингрии, поднима­ясь по трапу на корабль Анкерштерна, королю доло­жили, что неподалеку у деревни Раевки замечен ка­кой-то русский отряд.

— Ах, так! — Самоуверенный король приказал немедля отрядить кавалерию и рассеять русских.

Но вскоре ему доложили, что русская конница оп­рокинула его кавалеристов.

Кровь закипела в жилах шведского вояки. Во гла­ве отборного полка Остроготского он сам решил про­учить русских.

Увы, передовой эскадрон был изрублен русскими кавалеристами, а сам король оказался на земле, отби­ваясь саблей в облаке пыли и порохового дыма от на­седавших русских. Его выручил подоспевший второй эскадрон, но и его постигла участь предыдущего. На­конец на помощь поспешили новые войска во главе с генералами Хордом и Резеншерном. Короля едва вырвали из окружения, но на поле боя оба генерала нашли смерть…

А король, как обычно, не смущался. Что значит для него потерять несколько сот солдат и даже генера­лов? Зато впереди победные схватки с царем Петром, где шведы наверстают все упущенное.

И все же бодрое умонастроение короля витало лишь в его ближайшем генеральском окружении… Даже граф Пипер, еще недавно твердивший о победо­носном завершении войны в Москве, заговорил иначе:

— Ваше величество, за минувшие годы вы совер­шили великие деяния. До сей поры наши солдаты сра­жаются с радостью за своего короля. Но никто не даст гарантии, что ждет нас в России. Это дикая, опустошенная страна, не Европа. Первые неудачи могут сло­мить боевой дух солдат.

—    Что же вы предлагаете? — раздраженно спро­сил король, бросая недовольные взгляды на пастора Надберга, который явно был на стороне Пипера.

—    Разумнее, ваше величество, осмотреться, не спешить, дождаться Левенгаупта с обозом и, быть может, вернуться на зимние квартиры в Витебск.

—    Чепуха, — не раздумывая отмахнулся король, поглядывая на своих генералов, — вы плохо знаете шведского солдата. Эти мелкие укусы московитов нам не страшны. Достаточно одержать первую победу над царем Петром — и они побегут не оглядываясь.

Физиономия фельдмаршала Рейншильда растяну­лась в довольной улыбке, — король твердо держит сторону генералов. Только вперед, до победного сра­жения с русскими…

Иные настроения царили в Стокгольме, в кулуа­рах Государственного совета. Только что в столицу пришло сообщение о выходке короля у Раевки, где по­легло два эскадрона гусар и нашли свою смерть два ге­нерала. Эта весть совпала с прибытием на рейд эскад­ры Анкерштерна. Высадив войска Либекера у Выбор­га, он больше не появлялся у Котлина, но в его голосе не чувствовалось пессимизма:

— Наша эскадра полностью заперла русских в этом гнилом устье Невы. Они боятся высунуть отту­да нос. Мы надежно оберегаем наши коммуникации на Балтике.

Однако советники с кислыми физиономиями слу­шали адмирала. Они-то достоверно знали, что из Ингрии, Эстляндии и Лифляндии в это лето завезено весьма мало зерна, мяса. Торговля с Прибалтикой приходит в упадок.

Об этом, не скрывая беспокойства, говорили совет­ники и, несмотря на присутствие принцессы Ульрикя, осуждая опрометчивость короля, поговаривали, не пригласить ли для порядка регентшей в Швецию недавно овдовевшую старшую сестру короля герцоги­ню Голштинскую Софью… Не показывая вида, Ульрика в душе негодовала: «Эта Софья всегда затмевает ее, Ульрику. Раньше она была любимицей брата-ко­роля. Он выдал ее удачно за герцога Голштинского, а теперь Софью прочат сделать правительницей, хотя принцессе по праву принадлежит эта обязанность. А чем хуже нее она, Ульрика? Слава Богу, ей уже двадцать первый год, брат Карл все время шлет ей до­брые письма. Давно не появляется в Совете совсем со­старившаяся, но еще бодрая бабка Гедвига, и теперь частенько Ульрика вставляет свое слово в заумные рассуждения советников.

Надобно без задержки написать брату, о чем они воркуют, а заодно сообщить о неумных действиях ад­миралов против русских…»

Оказывается, за событиями на Балтике внима­тельно следили не только в Стокгольме, но и в Лондо­не, столице ведущей морской державы.

Три года назад статс-секретарь Британии Бойл от­правлял в Московию нового посла, Витворта.

— Имейте в виду, лорд, царь Петр построил на Черном море немало судов для военных действий, сейчас пробрался к берегам Балтики, начинает соору­жать и там военные суда. Наше Адмиралтейство должно знать наверняка, что делается в России…

И Витворт с первых дней старался по совести.

Первое послание Витворт отправил государствен­ному секретарю после отъезда царя на юг, «Его цар­ское величество отправилось к Азову 10 числа теку­щего месяца с 4 кораблями и 6 бригантинами… Адми­рал останется в Воронеже, пока не получит известий от царя из Азова». Следом сообщил в Лондон о даль­нейших намерениях царя и точно подметил его «морскую жилку»: «После того он, Головин, особенно упомянул о желании царя добыть из Англии двух или трех корабельных мастеров для постройки кораблей на Балтийском море.

Я уже имел честь уведомить вас, что царь страст­ный любитель кораблестроения. Он сам очень хоро­ший мастер и в прошлом году выстроил корабль, ко­торый во всех отношениях ни в чем не уступает ни од­ному кораблю его флота».

По возвращении в Москву из Воронежа, где он по­бывал по приглашению царя, Витворт составил об­стоятельный доклад, который закончил припиской: «На реке Дон находится в готовности от 30 до 40 су­дов разной величины, но все они голландской пост­ройки и из очень худого леса, все они годны больше для показа, чем для службы, а остальные находятся в таком дурном состоянии, что едва ли куда-нибудь годятся».

Злорадно подмечая промахи россиян, не забывает Витворт и другую обязанность — блюсти коммерчес­кие интересы своих соотечественников, купцов. А их кораблей, как сообщил посол летом 1707 года статс-секретарю, прибыло в Архангельск шестьдесят четы­ре, а ожидается еще не менее тридцати… Что касает­ся русских, то их, по мнению посла, допускать к мо­рю нельзя ни в коем случае. Торговать с ними выгод­но, но только пока через Архангельск, где нет еще русского торгового флота. В своих донесениях в Лон­дон уже на следующий год он сообщает: «Если, одна­ко, интересы Англии требуют удаления русских от Балтийского моря, необходимо обдумать, каким пу­тем удобнее и благовиднее достигнуть такого резуль­тата».

А путь один — следует проучить русского царя и Витворт подает совет: «Произвести самую влиятель­ную диверсию и действительно встревожить царя мо-

ясет только нападение шведов на Ингрию, потому что этой местностью, и особенно своим любимым Петер­бургом, царь дорожит более, чем какой бы то ни было частью своего государства…» Здесь же он сообщает, что город защищает небольшое количество русских войск и при энергичных действиях шведы могли бы добиться успеха в уничтожении города, а главное — нанести удар по русскому флоту.

Не эти ли советы учли шведские генералы, посы­лая Анкерштерна и Либекера в Петербург?

Витворт пытался оценить силы противника в предстоящих схватках: «О том, что случится,можно только гадать, но так как у меня теперь естьверная оказия для пересылки письма, то я прошу раз­решения высказать вам свое скромное суждение.

У шведского короля есть такое преимущество,как закаленные солдаты, опытные генералы и храб­рые офицеры, он необыкновенно терпелив и даже лю­бит утомлять себя, но непоколебимо храбр, и его ре­шения неизменны.

Русскиенеплохие бойцы, но у них не все в поряд­ке. Русская армия состоит из здоровых, хорошо сло­женных молодцов, обучение их хорошее, у них теперь совсем не тот вид, как во время кампании в Польше, и многие полки, несомненно, будут сражаться хоро­шо, если их поведут. Но оружие у них плохое, а лоша­ди у них еще хуже».

Английский посол даже жалеет царя, нет у него хороших помощников: «Вы видите, что дела царяв очень опасном положении вследствие недостаткав способных генералах и офицерах. Бедный царь ни­когда не узнает истины».

Петр, конечно, не читал донесений Витворта, хотя переписку русских дипломатов в те времена без труда перехватывали в европейских странах. Но глаз на «проныр» у царя был наметанный. Уезжая к армии, за две недели до сражения у Лесной, он приказал сек­ретарю Посольского приказа Петру Курбатову: «При­сматривай за английским посланником». Начальник Посольского приказа Гаврила Головкин немедленно распорядился:

— Денно и нощно за Витвортом глядеть, дабы с Москвы нечаянно не уехал.

Но и сидя в Первопрестольной, посол умудрялся выуживать нужное то ли от иноземных офицеров, то ли от болтливых дьяков.

О поражении шведов от Апраксина передал в Лон­дон через месяц:

«Шведы с боем перешли через реку Неву и остано­вились в Ингрии, вблизи Янбурга, откуда они устано­вили ежедневные сообщения со своим флотом, и послепочти шестинедельной остановки, не предпринявничего, решились переправиться обратно на кораб­лях, но при этом случае их арьергард был разбит ад­миралом Апраксиным».

Но Витворт знает, что в Лондоне, столице «влады­чицы морей», лорды Адмиралтейства с особым инте­ресом отнесутся к не совсем приятным новостям. Су­мел-таки где-то раздобыть английский дипломат «Список судов царского флота, в мае 1708 года стояв­ших на якоре в тридцати верстах от Петербурга меж­ду островом и Кроншлотом под начальством генерал-адмирала Апраксина и вице-адмирала Корнелия Крюйса». Реляция обширная, перечислены все ко­рабли, их командиры и, конечно, сколько пушек на каждом.

«Фрегатов12 с 372 орудиями и 1540 человекэкипажа, 8 галер с 64 орудиями и 4000 человек эки­пажа.

8 брандеров31 .

2 бомбардирских корабля.

Около 305 мелких судов».

По масштабам флота Великобритании сила скром­ная, но для Балтики уже кое-что значит, тем паче, что королевский флот Швеции за пять кампаний так и не смог подобраться к устью Невы.

Ознакомившись с донесением Витворта, лорды Адмиралтейства усмехались. У царя Петра на судах четыре сотни пушек, а на эскадрах королевского фло­та без малого тысячи три орудий. Мыслимо ли сопер­ничать русским со шведами на Балтике?

Петр не читал разведывательных посланий Ви­творта, но тревога за будущее постоянно довлела над ним. Знал он, что у шведов четыре десятка линейных кораблей, а у него нет и одного. Начали сооружать фрегаты, шнявы, бригантины, верфи в Олонце, на Ся-си, Новой Ладоге, заложены и построены первенцы боевого ядра флота.

«Но все это крохи по сравнению со шведами, а дальше-то што?»

В свое время Петр не только взирал, но и строил боевые суда в Голландии и Англии, восхищался мо­щью их флотов. Своими глазами видел, что приносит морская сила этим державам: прибыли от торговли, открытие и покорение новых земель и народов с их природными ресурсами, даровой рабочей силой. От­сюда и зажиточность населения морских держав по сравнению с Русью…

Нынче наконец-то явно просматривается выход к морям. В Азовском море крепнет морская мощь, ее десяток лет питают верфи Воронежа, Таврова, на Хоп-ре. Вскорости придет срок, можно померяться мор­ской силой с султаном на Черном море. На Балтике, как ни крути, противостоять шведам на море в полную силу станет возможным лет через десяток, не ранее.

В мыслях Петр не раз обращается к воспоминани­ям о своем вояже в Европу. Воскрешается в его памя­ти картина Ост-Индских верфей в Амстердаме, лондонских верфей в Дерпфорде. Там сооружались десят­ки, сотни судов и все, конечно, за деньги…

В начале осени, с первым листопадом Петр вызвал управителя Олонецкой верфи Федора Салтыкова. Много лет, со времен возвращения Федора из заграни­цы, опекал Петр одного из лучших кораблестроите­лей. Ему, Федору, первому в России присвоил царь звание «корабельного мастера». Кроме таланта кора­бельного строителя, выделялся отменным знанием немецкого, голландского, английского… Потому и ос­тановил свой выбор на нем Петр.

Расспросив о делах на верфи, о здоровье отца, Петр без обиняков объявил:

— Собирайся, поедешь в Европу. Тебе там все зна­комо. Высмотри, где, на каких верфях пригоже и по­дешевле сооружают линейные корабли и фрегаты. За­ одно вынюхивай, почем стоят готовые суда. Присмот­рись в Голландии и Англии, побывай где во Франции и Гамбурге.

Петр испытующе смотрел на Федора Салтыкова. Тот поначалу опешил, но вскоре оправился, и в глазах его заплясали радостные искорки.

— Поедешь скрытно, — продолжал Петр, — по пашпорту датского дворянина на купеческом судне из Архангельска.

В душе Салтыкова вместе с радостью перемеша­лось чувство горечи: «А как же с любимым делом, строение кораблей?»

Петр словно заглянул ему в душу:

— Отечества для пользы силу морскую будем навер­стывать борзо с двух сторон. Та половина не менее важ­ная. Уразумел? По весне возвращайся и токмо ко мне.

Салтыков вздохнул и молча кивнул головой.

— Поспешай, бумаги выправишь у Головкина — и айда на Беломорье, поспевай, Двина бы не встала ранее срока.

1709 год начался беспокойно. Измена Мазепы по­колебала зыбкий мир с турками. Великий визирь Али-паша и крымский хан Девлет-Гирей II убеждали султана Ахмеда III немедленно выступить против рус­ского царя.

Крымский хан заверил Карла XII в готовности ска­кать «черной сакмой» — вековым путем набегов та­тарской конницы — на Московию. Из стана короля по­шла бодрая депеша в Стокгольм: «Мы стоим на пути, по которому татары обычно ходят на Москву. Теперь они пойдут туда с нами». И опять обратился Петр к по­мощи флота, второй своей верной руке. В феврале он забрал с собой Апраксина, Скляева и Наума Сенявина в Воронеж. Апраксину объяснил причину:

— На Балтике мы нынче прочно укрепились, там потерпит. Надобно султана отвадить от шведских и мазепских замыслов. Слыхал, крымский хан стара­ется Азов воевать и двинуться на Россию.

Откуда генерал-адмиралу Балтийского флота знать о полыхающих зарницах на юге?!

—    Не ведаю, господин капитан-командор.

—    То-то, теперь будешь знать. Пойдешь со мной к Азову. Примешь подтачало Азовский флот и оборо­ну на суше. Ты у меня теперь единый начальник мор­ской. В подмогу тебе Скляева и Наума по корабель­ным делам возьмем.

С воронежских стапелей сошел на воду последний корабль, пятидесятипушечный «Ластка». Спустил его строитель Федосей Скляев.

В последние годы он разрывался на части, захва­тила работа на Невской верфи, но не забывал, наез­жал и в Воронеж, где строили корабли по его черте­жам. Здесь заменял его частенько старый дружок по Плещееву озеру Михаил Собакин.

— Амба, — распорядился Петр, — отныне в Воро­неже строить корабли не будем. Мелководье тут, большим кораблям нет хода. В Таврове, Таганроге соору­дим верфи.

Как только окончательно сошел лед, вниз по Дону отправилась флотилия под флагом капитан-командо­ра. 22 апреля Азов приветствовал пушечным выстре­лом десятки кораблей под Андреевским флагом.

В тот день, когда войска Карла XII обложили кре­пость Полтаву, из устья Дона в море вышла флотилия русских кораблей.

На флагманском линейном корабле «Предистина-ция» развевался царский штандарт. Россия впервые демонстрировала морскую мощь на южных рубежах. Заговорили корабельные орудия. Раскаты залпов пу­шек докатились до Стамбула и Бахчисарая.

Первым из Бахчисарая, запыхавшись, примчался султанский посланник Капычи-паша.

—    Великий государь, у нас мир с тобой, зачем

пушки стреляют? — укорял он царя.

—    Чтобы жерла орудий плесенью не покрылись, прочищаем их порохом. А што у меня мир с султаном, то верно. В знак доброго расположения к нему я даже корабли свои изничтожаю, смотри. — Петр подмиг­нул Апраксину.

В Азове около десяти кораблей сгнили до основа­ния и годятся только на дрова. Один из них пригото­вили для демонстрации, вывели в море и поставили на якорь. Предварительно сняли пушки, убрали мач­ты, такелаж и все железные поделки, снасти. Оста­лась одна древесина. На палубах рассыпали тонкими змейками порох.

Апраксин взмахнул шарфом. На палубах забегали матросы, поджигая порох. Задымились деки, в от­крытые порты повалил дым.

Через неделю прибыл посланник из Стамбула. С ним разговаривали по-другому:

— Клянусь Кораном и пророком Магомедом, что султан в мыслях не имеет воевать с русским госуда­рем, — кланяясь Петру, распинался гонец визиря.

— А ты поживи у нас денек-другой, а мы грамоту султану отпишем.

Пока писали грамоту, над морскими просторами гремели пушечные залпы. Апраксин отрабатывал ма­невры кораблей. Посланец оглох от оружейного гро­хота и молил поскорее отпустить его в Стамбул.

— Поезжай и передай султану, — напутствовал его перед отъездом Петр, — что ныне царское величе­ство с Портою свято и нерушимо мир содержать будет, ежели султанское величество не начнет войны и не учинит помощи своим войском неприятелям его цар­ского величества.

Посланец с поклоном принял грамоту:

— Великий султан беспременно подтвердит мир­ные статьи договора с тобой, великий государь.

В самом деле, не прошло и месяца, как в Стамбуле поняли, что у царя есть веские «морские» аргументы для диалога с султаном. Посол Петр Толстой сообщил из турецкой столицы радостную весть:

«Извольте быть безопасны от турок и татар,разве татары какие-нибудь малые сделают воров­ски. Уповаю, что вор Мазепа не может здесь ничего сделать к своей пользе. Султан наикрепчайшие ука­зы в Крым и протчие подданные орды… дабы ни один за границу не был пропущен».

Все как раз сошлось ко времени. В конце мая Меншиков просил царя срочно прибыть к войскам.

Отдав последние распоряжения Апраксину, царь вызвал Наума Сенявина, Федосея Скляева, Михаила Собакина.

— Нынче я к войску отъезжаю, баталии генераль­ной со шведами, видимо, не миновать. — Петр испы­тующе ощупывал взглядом стоявших перед ним мо­ряков. Двадцать лет минуло с тех пор, как он с юных лет познал этих ребят на Плещеевом озере, на кораб­лях в Балтийском море, бывал с ними в схватках с не­приятелем. — Прежде привелось мне с вами бок о бок на морской стезе побывать, опора ваша флотская на­дежна. Потому поедете со мной. На море един за всех и все за единого.

Бывшие преображенцы просияли, переглянулись. «Не каждому генералу такое слыхать приходится». Наум нашелся- — ответил за всех:

—    Чаем, господин капитан-командор, бомбардир­ские навыки не позабыли, да и шпагою владеть не ра­зучились.

—    Спасибо за службу. — Петр подошел, похлопал по плечу каждого, подмигнул Скляеву. — А насчет шпаги, Федосейка, чаю, не позабыл, как Федор Юрьич в Москве отчитывал тебя, годков десять тому назад…

Начало лета 1709 года в Малороссии выдалось обычное для этих мест. Знойная пора еще не наступи­ла, но в полдень пекло нещадно. Изредка, раз в неде­лю, набегали тучи, гремела гроза, но вскоре небо про­яснялось, и солнце вновь вступало в свои права, — па­лило пуще прежнего.

Для шведской армии, осадившей Полтаву, после суровой зимы, казалось, наступило благодатное вре­мя. Тем более, что король с нетерпением ждал помо­щи: из Крыма — татарской конницы, из Польши — войска своего ставленника короля Лещинского. Одна­ко время шло, как миражи таяли посулы союзников, а стойкость защитников Полтавы возрастала. Двад­цать штурмов отразили солдаты полковника Келина за два месяца.

Сразу по прибытии в армию царь собрал военный совет и, открывая его, сказал:

— Полтаве тяжело, ее выручать будем. Но надо шведа проучить генерально, на земле нашей.

Одним из первых высказался фельдмаршал Шере­метев:

— Пехоту и кавалерию надобно немедленно пере­правлять через реку. Соорудить ретраншемент тыль­ной частью к реке Ворске и чинить диверсию. Ежели шведы сунутся, фланги ихние атаковать из-за реки.

Генерал Яков Брюс вел себя более осторожно:

— Полагаю, спасти Полтаву от капитуляции сле­дует також ретраншементом, посадив в сию земляную крепость пехоту повыше города, на флангах конницу выстроить. Супротив Полтавы оборону занять с реду­тами. Следует ожидать нападения шведов на сии на­ши укрепления, после чего их атаковать.

Выступили и другие генералы. Кто-то предлагал выступать без промедления, пока шведы не опомни­лись, другие поговаривали, не отпустить ли шведов за Днепр.

Петр выслушал всех, поразмышлял, а через два дня прекратил все споры.

— Сия схватка с Карлом — главное дело кампа­нии. Почнем пока разволакивать, потрошить шведов потихоньку, а в то время переправлять наши войска через реку, строить ретраншемент.

Расклад сил оказался на этот раз на стороне рус­ских — сорок тысяч против тридцати тысяч, а пушек в два раза больше, чем у шведов. И шведские пушки к тому же были обречены на молчание: у пушкарей подмочило и так небольшие запасы пороха.

Три недели готовились противники к сражению.

Петр загадал шведам загадку: русские войска соору­дили на своих позициях необычные искусные редуты.

За неделю до сражения шведам не повезло. Неуго­монного короля подстрелили в ногу казаки. При­шлось ему командовать войсками полулежа на носил­ках. Но он не унывал, подбадривая накануне битвы своих изголодавшихся солдат:

— Не берите с собой еду, мы будем пировать в рус­ском лагере. Царь приготовил нам много кушанья. — Генералов заранее пригласил на обед в шатре Петра.

Неприятная весть ожидала Петра. Утром 26 июня Шереметев доложил:

— Нынче ночью, государь, к шведам переметнул­ся один немчин, унтер из Семеновского полка.

Разгневанный Петр выругался:

— Сей паскуда много нового не скажет. Шведы сами не слепые, но нагадить сможет. Где у нас тонко? Рекруты-новобранцы. Вели новгородцам отдать свои мундиры рекрутам, а сами пускай в ихние серые пере­оденутся. Шведы и напорются на рожон.

Петр верно разгадал умысел изменника. Перебежчика-немца сразу привели к королю.

— Через два дня в русский лагерь придут под­ крепления.

Карл сосредоточенно рассматривал карту, а унтер продолжал:

— У царя самая слабина полк новобранцев, они одеты в серые мундиры.

Карл вскинул голову: «Здесь прореха русских, а наш успех». Задумавшись, «ходил до полутора ча­сов безгласен, в размышлении, оттого наипаче бо­лезнь в ноге умножилась».

Петр предполагал дать сражение 29 июня. Рус­ская армия еще готовилась к сражению, заканчивая строить редуты, а Карл решил атаковать без промед­ления. Перед наступлением для ободрения войск ко­роля с обнаженной шпагой пронесли на носилках пе­ред строем.

В полночь 27 июня шведские колонны, рассчиты­вая застать неприятеля врасплох, двинулись на ис­ходные позиции. Впереди пехота, за ней конница.

Но внезапное нападение не удалось. Еще накануне вечером Петр собрал военный совет, утвердил окончательно ордер предстоящей баталии, назначил место артиллерии. Затем с генералами объехал позиции, осмотрел редуты, подбадривал солдат: «Неприятель вполовину уже побежден, осталось малое — докон­чить войну».

Первыми заметили шведов передовые пикеты. Пи­столетный выстрел поднял тревогу, забили барабаны, солдаты, на ходу одеваясь, разбегались по редутам, пушкари заряжали орудия.

Первый натиск шведов имел некоторый успех, но потом их отбросили, завязались ожесточенные схватки на редутах, сцепилась во встречных атаках кавалерия.

Когда солнце поднялось над лесом, Карл понял, что внезапный удар не удался, русские выстояли. На время бой затих, с обеих сторон на равнину выво­дили и строили полки для решающей схватки. Обе ар­мии разделяло зеленое поле. В наступившей тишине кричали ротные командиры, фыркали кони.

В последние минуты перед боем Петр объезжал войска.

— Воины! — разносился окрест его громовой го­лос. — Вот пришел час, который решит судьбу отече­ства. И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за оте­чество… Не должна вас также смущать слава непри­ятеля, будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним неоднократно доказыва­ли… А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для бла­госостояния вашего!..

Томительное затишье разорвал грохот барабанов, призывно запели трубы. Солнце засияло на штыках и медных наконечниках пик. Две армии быстро сбли­жались, земля сотрясалась от тяжелой, мерной по­ступи солдат. Когда первые ряды сошлись саженей на двадцать пять, обе стороны вскинули мушкеты, прогремел первый залп, пороховой дым скрыл на время колонны атакующих. В строю русских были и пушки, что сразу дало им перевес. «Первый залп учинен от войска царского величества так сильно, что в неприятельском войске от падших тел на землю и ружья из рук убиенных громкий звук учинился, который внушал, якобы огромные здания руши­лись».

Гвардия Карла ударила по «серым мундирам» нов­городского полка. Но попала впросак. Вместо зеле­ных рекрутов их встретили стойкие бойцы, завяза­лась рукопашная. Шведы, правда, немного потеснили полк в центре. Это заметил Петр, пришпорил коня и сам повел в атаку батальон второй линии новгород­цев. Шальная пуля прострелила шляпу царя, другую остановил нательный крест, оставив вмятину…

Минуты эти, пожалуй, были решающими. Шведы дрогнули. Полутора часов оказалось достаточно для перелома сражения в пользу русских. Драгуны Мен-шикова погнали неприятельскую конницу, охватили пехоту. Первым начал отходить правый фланг шве­дов, а за ним покатилась назад вся линия королев­ских войск.

Не давая опомниться неприятелю, стремительным натиском русская армия обратила в бегство шведов. Бежали стремглав к Днепру, кое-кто переплывал ре­ку. Едва избежал плена раненый Карл со свитой.

На поле сражения осталось более девяти тысяч шведов, девятнадцать тысяч попали в плен. Потери русских оказались в шесть раз меньше.

Перед шатром Петра сложили полторы сотни шведских знамен и штандартов. В плену очутились главнокомандующий фельдмаршал Рейншильд, пер­вый министр граф Пипер, генералитет, около двухсот офицеров, взята королевская казна.

На поле битвы состоялся смотр победителей и тор­жественный обед для всего войска.

В свой шатер Петр пригласил и шведов. Царь лю­безно встретил пленных генералов, вернул им шпаги и лукаво проговорил:

— Вчера мой брат Карл просил вас в сей день на обед в шатер мой, и хотя он не сдержал своего слова, но мы сие выполним и потому прошу вас со мной ото­бедать.

Среди других тостов Петр предложил выпить за здоровье учителей.

—     Кто же эти учителя? — спросил Рейншильд.

—     Вы, господа шведы, — ответил Петр.

—     Хорошо же отблагодарили ученики своих учи­телей, — горестно усмехнулся фельдмаршал.

Российский генералитет по заслугам, как положе­но, воздал Петру. «В знак трудов своих, как в сиюпрославленную баталию, так и в прочих воинскихдействиях понесенных, изволили принять чин шаут-бенахта, и то подтвердилось общим всех генерали­тета, министров, офицеров и солдат поздравлени­ем». Так Петр получил первое адмиральское звание.

В наступающих цепях преображенцев бились и флотские офицеры. Особо отметил царь отвагу ра­ненного в руку Скляева, первым из кораблестроите­лей получил он морской чин капитана флота.

На другой день после похорон убитых Петр от­правил его в Петербург. Не успели остыть пушки по­сле Полтавской битвы, а мысли царя уже были обра­щены к флоту. Еще зимой в Воронеже вместе с Федо-сеем просиживал он над чертежами нового пятиде-сятичетырехпушечного линейного корабля для Бал­тики.

— «Мункер» лихо лавирует против ветра. Его пропорций будем придерживаться, — приступая к ра­боте, высказался Петр.

— Думку таю, Петр Лексеич, заострить носовые обводы, так он круче и шибче пойдет по ветру и ско­рость прибавит, — советовал тогда Скляев.

Спускаясь по Дону и на Азовском море Петр про­должал рассчитывать и вычерчивать контуры кораб­лей… Теперь настала пора воплотить задуманное в жизнь.

— Нынче сам видишь, уже совершенно камень в основание Санкт-Питербурха положен. Поезжай на верфи, Федосей, захвати-ка мой чертежик, который с тобой мараковали на Азове. Готовь стапель. Изыс­кивай дуб для строения, а я буду к зиме, заложим наш первенец и обзовем его «Полтавой» в честь нашей виктории.

Скляев отправился не один. Вместе с ним ехал Собакин.

— Наш контр-адмирал, — смеясь сказал он Скляеву, — погоняет: «Езжай, мол, на свои верфи, там де­ло не терпит, бригантины и галеры скоро понадобят­ся, Выборг пойдем воевать…»

Петр в тот же день уезжал к Перевалочны, вдогон­ку шведам. Только что прискакал гонец от Меншикова с радостной вестью:

— У переправы через Днепр шведский генерал Левенгаупт сдался с войском в плен. Пленено тыщ пятнадцать, не менее.

Царь без промедления отправился к Меншикову, но не забыл и про Скляева:

— Вручишь от меня адмиралтейцу Колычеву и друзьям нашим Наю и Козенцу подарки в память о славной виктории. — Денщик приволок большой сверток: в шведскую палатку были завернуты три изящные офицерские шпаги шведов.

Друзей провожал Сенявин, царь пока не отпускал его от себя:

— Кланяйтесь братанам моим в Питербурхе. Везет вам. Поди, еще на взморье выскочите не раз под парусами, соленого ветра хлебнете, а здесь-то пресно.

— Не скажи, — возразил Скляев, — вон Алексашка еще за шведом гоняется, добивает Карла где-то на Днепре.

Собакин хитровато прищурился:

—    Хаживал когда-то в былую пору Алексашкой, а нынче не чета, светлейший князь Ижорский Алек­сандр Данилович.

—    Не подступись к нему, — поддержал его Федосей, — в фельдмаршалы метит.

—    Ну, как сказать, други, — возразил Наум, — што ни говори, а своей шкурой все добывает, под пули лезет, а дела творит знатные, на общую викторию шведов разоряет. Да и чего греха таить, Бог его умом не обидел.

Одним из первых поле боя под Полтавой покинул король Карл XII. Впервые генералитет видел своего предводителя в подавленном состоянии.

Время еще отпустило шанс на спасение армии, и Левенгаупт, наблюдая, как король, болезненно мор­щась, взбирается через силу на коня, задал один во­прос:

— Ваше величество, как быть?

Король вяло отмахнулся, безучастно глядя вдаль:

— Делайте что хотите.

За все девять лет войны такого еще не случалось…

Левенгаупт не заставил себя ждать и, едва отъехал король, без промедления отдал приказ: «Отступать!»

Два дня без передышки откатывалась на юг неког­да непобедимая армия. Без отдыха и еды войска те­перь гнал вперед страх неизбежного плена.

Спустя два дня вечером на высоком берегу у Перевалочны король и его спутники перевели дыхание. Внизу перед взором запыленных и измученных всадников катил свои волны многоводный, привольный Днепр. Под обрывом, подбиваемые волнами, колыха­лись несколько десятков бревен.

Мрачный, с почерневшим от усталости лицом, дергал седые усы престарелый Иван Мазепа. Он знал, что его участь решается в эти мгновения и у него один исход.

Словно читая мысли гетмана, король с болезнен­ной улыбкой проговорил:

— Надеюсь, что я не умру побежденным.

Между тем окружившие их генералы поняли, что каких-либо надежд на спасение нет… На берегу нет ни одной лодки, а подходившие измученные солдаты вряд ли сумеют противостоять русским, которые на­верняка преследуют их по пятам.

Первым нарушил молчание генерал Крейц.

— Ваше величество, если нас настигнет только кавалерия, то мы отобьемся, но если явится вся рус­ская армия, нельзя предвидеть, что случится. — Гене­рал сделал паузу и добавил: — Ваше величество дол­жен укрыться за рекой и не рисковать жизнью.

Карл, видимо, пришел в себя. Он подозвал Левенгаупта:

— Вы с Крейцем остаетесь, чтобы сдержать рус­ских. Постройте войска, отразите атаку русских и от­ходите к Очакову. Я буду ждать вас там. Со мной едут Гилленкрок, Спарре и Лагеркрун. Отрядите для со­провождения тысячу мушкетеров.

Король окончательно избавился от меланхолии и на прощание сказал Левенгаупту:

— Поспешайте к Очакову. Мы соберемся с сила­ми, получим подкрепление из метрополии и покажем русским, как умеет воевать шведский солдат.

Король с охраной при помощи Мазепы и запорож­цев переправились через Днепр поздней ночью. Но солдаты, узнав о бегстве короля, пытались поодиночно переплыть реку, и лишь немногим смельчакам удалось достичь противоположного берега.

Ранним утром русская конница Меншикова нача­ла окружать полки Левенгаупта. Шведский генерал не знал, что у Меншикова в два раза меньше войск, и запросил перемирия.

Меншиков, не растерявшись, ответил парламенте­ру кратко:

— Поздно спохватился ваш генерал. Толковать о примирении не будем, токмо полон всего войска.

Князь отказался дать время даже на размышле­ние, и генерал Крейц начал переговоры о сдаче…

Капитуляция шведов подходила к концу, когда у Переволочны появился Петр. Узнав, что король с Мазепой успели скрыться, немедля отрядил за ними погоню — бригадира Кропотова с двумя драгунскими полками.

Следом послал князя Волконского.

— Бери две тыщи драгун, — наказал он Волкон­скому, — и ежели схватишь Карла, вези ко мне. Но, чур, обходиться с ним, яко с монархом, по чести и уч­тиво….

Напрасно ждал Карл своего верного Левенгаупта с войском. Спустя неделю на переправе через Буг рус­ские драгуны настигли короля. Половину охраны взяли в плен, остальные разбежались.

Карл с Мазепой и двумя десятками запорожцев чу­дом спаслись и бежали к туркам в Бендеры.

Отдышавшись в Бендерах, Карл только теперь осо­знал, что после гибели армии и бегства с поля боя не­чего и думать о возвращении с позором на родину. Что Делать? Задумал уговорить султана дать ему войско, иначе, убеждал он турок, царь Петр теперь, осмелев, наверняка будет угрожать Османской империи. Лю­бым способом надо задарить визиря, ублажить турец­кий Диван, авось клюнет…

А пока он, быть может, с целью выиграть время, впервые запросил мира у своего противника и напра­вил к царю парламентера.

— Передайте царю Петру, — сдерживая горечь досады, инструктировал он генерала Майерфельта, — что мы снизошли и согласны заключить мир на тех условиях, что предлагал царь прошлым годом.

Не учел одного тщеславный и самонадеянный ко­роль: нынче роли переменились.

Выслушав королевского парламентера, Петр ус­мехнулся: «Шалишь, братец, нынче ветер переменил­ся и дует в мои паруса».

— Брат Карл будто образумился. Так передайте ему, что все отвоеванное нами, всю Лифляндию и вдо­бавок Выборг, должно нам уступить.

Разгневанный король отверг предложение царя. Привык Карл диктовать свои условия противникам…

Пришло время сообщить в родное королевство о происшедшем. Не в привычке кичливого Карла при­знаваться в поражении.

Разные слухи долетали летом 1709 года до столицы Швеции. Поговаривали об успешном продвижении войск в России, чуть ли не о разгроме русских и вступ­лении короля в Москву. Шведские солдаты, как все­гда, бодры и веселы, и неприятель всюду отступает…

Но вот, после долгого молчания короля, в Сток­гольм долетели вести из далеких Бендер. Как оказа­лось, ничего страшного не произошло. «Прошло зна­чительное время, как мы не имели сведений из Шве­ции и мы не имели случая послать письма отсюда. В это время обстоятельства здесь были хороши, и все хорошо происходило, так что предполагали в скором времени получить такой большой перевес над врагом, что он будет вынужден согласиться на заключение такого мира, какой от него потребуют, — непринуж­денно начал король, — но вышло благодаря странному и несчастному случаю так, что шведские войска 28 числа прошлого месяца потерпели потери в поле­вом сражении. Это произошло не вследствие храброс­ти или большей численности неприятеля, потому что сначала их постоянно отбрасывали, но место и обстоятельства были настолько выгодны для вра­га, а также место было так укреплено, что шведы вследствие этого понесли большие потери. С большим боевым пылом они, несмотря на все преимущества врага, постоянно на него нападали и преследовали его. При этом так случилось, что большая часть пехоты, погибла и что конница тоже понесла потери. Во вся­ком случае, эти потери велики. Однако теперь заня­ты приисканием средств, чтобы неприятель от это­го не приобрел никакого перевеса и даже не получил бы ни малейшей выгоды». Так благодушно повествует о своем поражении король и просит у Государственно­го совета подкрепления и приказывает ужесточить от­ношение к русским пленным в Швеции.

Получила весточку от брата и принцесса Ульрика. Теперь она единственная наследница престола, сестра Софья скончалась…

Письмо Карла изобилует, как всегда, любезностя­ми и нежным отношением к сестренке.

Поставив подпись, тут же приписал как бы невзна­чай: «Здесь все хорошо идет. Только к концу годавследствие одного особенного случая армия имела не­счастье понести потери, которые, как я надеюсь,в короткий срок будут поправлены».

Приписка в конце письма брата вызвала улыбку на лице Ульрики. Она вспомнила, как три недели на­зад в Стокгольме разом всполошились послы Англии, Франции, Голландии. После кончины сестры Софьи иностранные посланцы в королевстве при каждом Удобном случае старались общаться с Ульрикой. Ее старая бабка, Гедвига, которой перевалило за семьдесят, давно не посещала королевский Совет и редко по­казывалась на людях.

Первым навестил Ульрику английский посол:

— Я искренне сожалею о печальных событиях на Украине и выражаю Вам и его королевскому величе­ству свое сочувствие, — с поклоном начал разговор посол. Узнав, что принцесса еще ничего не знает о раз­громе королевских войск под Полтавой, посол кратко сообщил Ульрике неприятные известия.

Вскоре о том же поведали ей и послы морских дер­жав Франции и Голландии. Затем неожиданно появи­лась, вся в слезах, супруга генерала Левенгаупта и растерянно просила совета, как помочь мужу, кото­рый оказался пленником у царя Петра…

И вот теперь милый братец лишь мимолетно упо­минает о неприятных делах…

Сколько раз Ульрика просила его возвратиться в Швецию, но все напрасно. За минувшие годы она на­училась многое понимать в делах управления стра­ной, и к ее голосу иногда прислушивается и глава Со­вета Арвед Горн. Вот и теперь, получив королевское письмо из Бендер, принцессу Ульрику известили о за­седании Совета.

Слухи о поражении под Полтавой все же привели в смятение столицу, как и королевский Совет, но пра­вители решили не подавать виду, а продолжать войну до победы. Благо русские пока далеко за морем.

Граф Вреде задавал тон, подбадривая советников:

— Главное, что наш несравненный король жив, должно ждать его распоряжений и без промедления оказать помощь войскам. Хотя Господь и допустил несчастный исход битвы, но надо всемерно благода­рить Бога, что не все потеряно, и остаться вернопод­данными его величества.

Советники Аксель Делагарде, Карл Гилленшерн, Кнут Поссе дружно поддержали графа.

Да, действительно, потери в войне немалые: по­гибло почти все офицерство, генералитет. Сейчас во всех дворянских семьях поминают погибших. Да и в деревнях горюют о тысячах сгинувших своих сыновей. Но именно провинция и не должна знать всю ужасную новость.

Арвед Горн был настроен решительно:

— При всей нашей неудаче, мы не должны помы­шлять о мире с царем. Мало того, что мы потеряли Ингрию, Лифляндию, Эстляндию, русские могут до­тянуться к берегам Ботники и угрожать метрополии.

Ульрике пришелся по душе твердый голос первого советника. Она сама начинала верить.в неизбежность продолжения войны. Надобно покорить этих русских за горечь понесенных потерь.

— В наших руках, — чеканил фразы Горн, — Вы­борг, Кексгольм и Ревель, вся Финляндия. Будем строить новые суда. Наш флот владычествует на Бал­тике. Мы укажем генерал-адмиралу Вахтмейстеру накрепко запереть русских в устье Невы.

Словно угадывая замыслы королевских советни­ков в Стокгольме, Петр I опережал их своими дейст­виями.

Еще не смолкли праздничные салюты Полтавской виктории, а он делился замыслами с генерал-адмира­лом Апраксиным:

—    На суше, Федор, почитай, с Карлом покончи­ли. Нынче готовь войска и флот, по весне штурмовать Выборг станем, а следом и Кексгольм. Надобно шведа отвадить помалу из всей Финляндии. А там, гляди, ежели с нами не замирится, воевать станем морем Швецию…

—    Государь, дозволь, а пехоту-то с пушками до­ставлять к Выборгу бригантинами будем?

Петр загадочно сощурился:

— Войска поведешь ты сам, по льду, загодя, на­легке. Как лед сойдет, мы с флотом пойдем с осадной артиллерией, провиантом. Покуда исподволь готовь полки.

Шаутбенахт датского флота Юст Юль оказался первым иноземным посланником в Москве в ранге морского офицера. Почему король Фредерик IV вы­брал для этой роли моряка, можно было только дога­дываться. Так или иначе, но это поднимало престиж России как нарождающейся морской державы. Рань­ше в Белокаменной бывали посланниками только су­хопутные генералы.

Видимо, задумывался об этом и царь.

После рождественских праздников он, не без юмо­ра, говорил канцлеру Головкину:

— От Юста мне прохода нет, днем и ночью тенью меня сторожит, невмочь ему, секреты Фредерика мне хочет поведать. Да я и без него их знаю. А раз он мо­ряк, пущай флотом нашим на Балтике полюбуется. Европе поведает. Пригласи его в Петербург, пусть по­глядит, и как мы Выборг воевать станем. Чтобы ему не скучно было, за компанию саксонца, графа Фитцума, с ним отправь…

У Петра еще не было сильного флота, значит, и сражений на море надо было опасаться. Но без взя­тия Выборга нечего было и думать об успешной войне со шведами на море…

Из Очакова Карл XII бежал к туркам, войну с Рос­сией на суше он проиграл. Но о мире он и не думал, еще надеялся на свой флот — полсотни мощных ли­нейных кораблей… Карл полагал, что царь не решит­ся на войну на море. Силы у него на Балтике один к десяти. Швеция надежно укрыта за морем, до нее сотни миль по воде.

Понимал это и царь. Воевать со Швецией придет­ся, избегая пока схваток на море. Надо выдавливать шведов из Финского залива, взять Финляндию, вый­ти на Балтику. За Балтикой была Швеция, Сток­гольм, а там, на шведской земле, и решать исход войны.

А сейчас торчала заноза под боком новой столицы. Путь вперед преграждали мощные бастионы, каза­лось, неприступного Выборга. Однажды, три года на­зад, здесь на суше Петр потерпел неудачу. Теперь со стороны моря сторожила выходы шведская эскадра. Правда, зимовать она уходила к берегам Швеции.

Приморские европейские крепости можно было взять, только имея сильный флот. По военной страте­гии корабли запирали крепость с моря, флот перево­зил десант, который осаждал крепость, брал ее измо­ром или штурмом. Накануне Крещения царь собрал в Петербурге военный совет: Апраксина, адмиралов Крюйса и Боциса, генералов Брюса и Берхгольца, бригадира Чернышева. Его план был прост и неорди­нарен. Весь корпус собрать по частям на Котлине к се­редине марта. Брать с собой только сухари и фузеи — основное оружие солдат. Пушчонок с дюжину, лег­ких, двухфунтовых.

Петр сначала поманил к карте сухопутных, обра­тился к Чернышеву:

— Ты, бригадир, пойдешь авангардом, за тобой генералы. Смотри сюда, Федор, обложишь крепость враз со всех сторон. Чтобы мышь не проскочила. Ты в ответе за все.

Настала очередь адмиралов.

— Ты, Боцис, погрузишь остальные войска, про­визию, боевой припас, осадную артиллерию. Дви­нешься разом за кромкой льда. — Петр кинул взгляд на Крюйса: — Следом с эскадрой ты двинешься, заго­родишь галерный флот со стороны моря. Я пойду с то­бой на «Лизетте», поведу арьергард. Возьмем бранде­ры. Ежели шведская эскадра встренет, азардировать станем, брать на абордаж, подрывать брандерами. К Выборгу ни один швед пройти не должен.

Адмиралы и инженеры переглядывались, перего­варивались, изучали карты, подсчитывали, прики­дывали. Пока что на бумаге.

Двадцать первого марта, морозным утром, первым ступил на лед Апраксин. Скинул шапку, перекрес­тился, взмахнул рукой:

— С Богом!

Один за другим выходили на заснеженную и за­мерзшую морскую равнину батальоны, полки. На хо­ду строились в колонны, грузили на подводы пушки. По протоптанной дороге потянулся обоз, кавалерия…

На берегу, кутаясь в овчинный тулуп, с подзорной трубой в руках переходил с места на место Юст Юль. «Черти эти русские», — кряхтел он про себя и вече­ром при лучине записал в свой дневник: «Войска вы­ступили в самый ужасный мороз, какие бывают только в России; перешли они прямо через лед с оруди­ями и со всем обозом. Всякая другая европейская ар­мия, наверное, погибла бы при подобных переходах. Но где предводителем является само счастье, там все удается. Впрочем, русские выносливы, что для солдат другой нации невыполнимо».

Впереди тринадцатитысячного корпуса шла ро­та, протаптывая дорогу, нащупывая полыньи и торо­сы. Первым впереди, наклонив голову, ступал адми­рал и генерал Апраксин. Рядом с ним, то и дело огля­дываясь, бодро шагал бригадир Чернышев. Генера­лы шли следом, во главе полков. Как положено, де­лали привалы, солдаты жгли костры, грелись, вари­ли кашу, отдыхали в полудреме, привалившись друг к другу.

Через три дня добрались до суши на западном бе­регу залива. Хоть и скалы вокруг, а все веселей ша­гать солдату, когда под ногами земная твердь.

Средневековый выборгский замок — цитадель с каменной башней Лангерман — виднелся за десяток верст. На пятьдесят саженей вверх уходили непри­ступные стены, пятьдесят саженей в поперечнике. Во­круг каменной крепости располагался новый город, обнесенный еще одной стеной, построенной при преж­нем короле Густаве-Адольфе. Летом Выборг был не­приступен, со всех сторон его окружала вода — Вы­боргский залив и огромное озеро Суомен-веден-селка.

Комендант крепости полковник Магнус Стиенст-роле за долгие годы привык к размеренной жизни. Крепость надежно укрыта, ее защищают почти пять тысяч войск, полторы сотни орудий. Припасов хвата­ет, каждую весну приходит контр-адмирал Нумере, привозит пополнение для войск, провизию и все необ­ходимое.

В крепости много жителей, но мало жилья. Для двух полков выстроили дома и казармы в предме­стье Хиетала.

Рассвет дня весеннего равноденствия застал шве­дов врасплох. В Хиеталу с трех сторон внезапно во­рвались русские войска. Схватка была короткой, шве­ды бежали и укрылись в крепости.

В числе первых трофеев русские солдаты в замерз­шем заливе пленили три военных судна. Апраксин смеялся:

— Вот нам и первый морской трофей, токмо взят по суше морскими солдатами.

Русские войска брали крепость в блокаду, обжива­лись. В тот же день Апраксин с генералами обошел всю крепость, провел рекогносцировку, четко опреде­лил роли:

— Тебе, Берхгольц, отрезать крепость с востока, не допускать сюда Либекера. Ты, Брюс, оседлаешь крепость с залива. Чернышев, начнешь осаду с пуш­ками по фронту главной стены.

Апраксин развернул карту, показал Брюсу на са­мое узкое место залива — пролив Тронзунд.

Карту нашли на захваченных шведских судах. Один из пленных, словоохотливый подшкипер-финн, среди многочисленных шхер и островков, усеявших Выборгский залив, показал судоходный фарватер.

— Так ты в сем городе, — адмирал очертил на ли­сте кружок, — соорудишь батарейку из пушчонок. Покуда парочку трехфунтовых поставь. Подойдет подмога — поставим корабельные.

Брюс удивленно поднял брови:

—    Чего для в таком дальнем месте от крепости?

—    А того для, генерал, ледок-то сойдет, шведы с эскадрой, не миновать, посунутся. А здесь-то мы их и прихватим.

Ушло первое донесение царю: «…с караулом пехо­ты и кавалерии, через лед, морем с Котлина острова марш свой воспринял мимо Березовых островов». С этой же почтой Апраксин переслал царю захвачен­ную у шведов карту.

Солдаты долбили промерзшую землю, с трудом выковыривали валуны и камни, строили шанцы. Ук­репления сооружали не так, как хотелось. С высочай­ших бастионов шведы держали под обстрелом все бли­жайшие подступы. Ядра легких осадных орудий до крепостных стен не долетали.

То и дело ржали изголодавшиеся кони. Пехота ежилась от холода, солдаты жгли костры, грелись, хмуро посматривая на высокие мрачные стены крепо­сти, и с тоской переводили взгляд на почерневший ме­стами лед в заливе. «Когда-то кораблики приплывут!»

Сытые шведы в крепости посмеивались. Запасов у них хватит на целый год, пороху вдоволь. Полторы сотни пушек то и дело посылали смертельные гостинцы.

«Шанцы к неприятельским крепостям приближа­лись ближе фузейной стрельбы, — доносил Апраксин в Петербург, — и трудим бомбами, сколько можем, а пушки наши нам мало помогают, понеже зело малы и легки: когда мы начинаем стрелять, то неприятель противу одной из десяти стреляет».

Пехота доедала последние сухари, драгуны уныло отворачивались от выпученных голодных глаз лоша­дей, щурились на солнце, озирались на кромку талой воды у берега.

С крепостных стен временами доносился дружный хохот неприятеля. Комендант каждое утро подбадри­вал солдат, посматривая на залив:

— Скоро придет адмирал Ватранг с эскадрой. Рус­ским будет конец.

…Над городом и Невой простиралось прозрачное, нежно-бирюзовое весеннее, без единого облачка, небо.

Река полностью очистилась ото льда. Из каналов и проток корабельный и галерный флот потянулся к морю. Галеры тащили на буксирах десять фрегатов и пять шняв. Суда выглядели нарядно, свежепокра-шенные борта сверкали на солнце, трепетали флаги и вымпелы. Тускло отсвечивали медью жерла орудий в открытых портах.

Следом за боевыми кораблями выстроились две сотни транспортов с провиантом, осадными пушками, порохом. Флот двинулся на помощь армии, но приро­да уготовила ему тяжкие испытания, грозившие смертельной опасностью.

Все было заранее просчитано и оговорено, Петр сам проверил готовность каждого корабля, наставляя флагманов и капитанов на случай встречи с превосхо­дящим по силе неприятелем:

— Транспорты с припасами защитят галеры, ухо­дить им борзо, без мешкоты. Фрегаты прикроют ог­нем атаку бригантин. Неприятеля брать только на абордаж и подрывать брандерами.

Авангардом и всей эскадрой командовал Крюйс, замыкал колонну и командовал арьергардом Петр. Свой флаг он держал на «Лизетте».

Командиров для всех кораблей в этот поход не хва­тило, пришлось отозвать Скляева с постройки «Пол­тавы». Петр объявил ему сам:

— Капитанов нынче наперечет. Принимай «Мункер», пойдем к Выборгу. На борт возьмешь посланни­ков, адмирала Юста и графа Фитцума. Покажи им сноровку флотскую.

До Котлина колонна добралась за четверо суток разводьями. Впереди на несколько миль вода была чистой, дальше все тонуло в тумане. Крюйс послал для «проведывания неприятеля» шнявы «Дегас» и «Феникс».

— Дожидасть их не станем, — решил Петр, — по­ка море чистое, пойдем к Выборгу.

Утром вперед ушел отряд бригантин Наума Сеня-вина с транспортами на буксире, следом такой же ка­раван повел друг Наума, поручик Ипат Муханов.

Погода вроде бы установилась, но после полудня ветер сначала затих, потом потянул с запада. Медлен­но разворачивались громадные ледяные поля, надви­гаясь на корабли.

Возвратились из разведки шнявы, доложили: «Шведов в море нет».

Петр на «Лизетте» ушел к Березовым островам ис­кать проход.

Оказалось, путь к Выборгу пока начисто закрыт льдами. Флот стал на якоря, но льды днем и ночью до­кучали, затирали суда. Небольшие галеры, транспор­ты, карбасы плотно захватило в ледовый плен, якоря не держали, рвало якорные канаты. Ветер то и дело менял направление.

Петр дал знать Апраксину, чтобы он держался, а сам на «Лизетте» сходил в Петербург. Начал на вся­кий случай готовить помощь по сухопутью.

Через два дня ветер наконец-то переменился, но опять не к добру — задул с востока, ледяные поля погнало на запад, в открытое море. Вместе с ними по­тащило сотни затертых льдами галер, транспортов, карбасов. Всю ночь оттуда палили из ружей, пускали ракеты. Просили о помощи.

На рассвете Петр пришел на шлюпке к вице-адми­ралу. Крюйс степенно допивал утренний чай.

— Кончай гонять чаи! — прикрикнул он на флаг­мана, забыв о субординации. — Командуй «Думкрату» и галиоту бомбардирскому поднимать паруса. Вы­ручать суда и людишек надобно. Карбасы на живую нитку слажены, да и галеры, чаю, тоже не железные.

Пущай крушат льды с разбегу, якорями разбивают, пушки малые бросают на канатах.

Поначалу пришлось туго и фрегату, и галиоту. На­брав ход с попутным ветром, врезались в ледяные по­ля, трещали борта, крошился лед перед форштевня­ми. Бросали на канатах трехфунтовые пушки. Кое-как пробились к галерам, подали буксиры, зацепи­лись якорями; и галеры между собой перекинули ка­наты, подали их на транспорты, карбасы. Понемногу льды расходились, ветер отгонял их далеко на запад. Четыре транспорта-таки раздавило льдами и унесло в море. Стихия способствовала неприятелю.

Поступила депеша от Апраксина. Петр вызвал Крюйса:

—    Читай.

—    «Провианту, государь, у нас остается, почитай, занет, от девятого числа разве с нуждою будет дня на четыре», — с заминками прочитал вице-адмирал.

—    Остаешься главным с фрегатами, я иду к Вы­боргу.

На «Мункер» неожиданно прибыл Петр. Как поло­жено, Скляев поднял флаг контр-адмирала.

— Снимайся с якоря, идем к Выборгу. Апраксин вешки набросал по фарватеру. Крюйс останется прикрывать нас с моря от шведов. Разбуди датского адми­рала, пущай знает наших.

…На самой высокой башне радовались шведы в Выборге:

— Ура! Идет наша эскадра!

Действительно, вдали показалась колонна кораб­лей со шведскими флагами. Корабли салютовали из пушек, но оказалось, они салютовали русским вой­скам. Предусмотрительный шаутбенахт Петр Михай­лов решил схитрить, поднять шведские флаги: «А вдруг на берегу шведы с пушками?»

Апраксин не выдержал, по-родственному обнял Петра:

—    Хлеба у нас, господин шаутбенахт, на один день, а пороху на два дня осталось.

—    Все за кормой, генерал-адмирал, принимай пять тыщ войску, мортиры, припасы. Да поживей, нам уйти надобно без мешкоты, пока Ватранг не на­грянул.

Постепенно в залив втянулись все корабли, транс­порты, карбасы. Петр в тот же день на «Мункере» вместе с Апраксиным и Боцисом осмотрели аквато­рию залива. Петр похвалил адмирала за батарею.

— В шхерах Ватранг с кораблями не пройдет, а вот Тронзунд для него подходит. — Петр прикинул расстояние до ближайших островов. — Залив перего­родим транспортами. У нас их много. Ты, Иван, — обернулся он к Боцису, — отбери полдюжины самых худых и притопи их поперек залива. Шведам запрем морские ворота наглухо. Останешься здесь с галерами и бригантинами. Стереги море.

На следующий день установили против крепости тяжелые мортиры. По старой бомбардирской привыч­ке Петр сам навел одну из них на крепостные стены, пробанил ствол, зарядил пушку, перекрестился.

— С Богом, — запалил фитиль.

Ухнула пушка, с тяжелым гулом двухпудовое яд­ро ударило в саженную стену цитадели. Полетели ос­колки, обнажая вековой пласт каменной кладки.

Флот только-только успел выйти из Выборгского залива, а на горизонте замаячили паруса. Спешила на выручку крепости шведская эскадра. Восемь линей­ных кораблей, пять фрегатов, еще шесть судов под флагом вице-адмирала Ватранга, шестьсот с лишним орудийных стволов готовы были помочь Выборгу, но шведы опоздали. Не удалось даже ударить «по хво­стам» неприятеля, русские на этот раз опередили уму­дренных моряков. Путь на север, к Выборгу, для Ват­ранга оказался заказан. В единственном проходе тор­чали из воды мачты и корпуса затопленных транспор­тов, а с обоих берегов чернели негостеприимно гроз­ные жерла орудий.

На борту кораблей шведского адмирала тысячи солдат, боевые припасы, провиант. Наконец, сотни тяжелых корабельных орудий, а он бессилен помочь осажденному Выборгу.

В крепости довольно скоро поняли свою обречен­ность, да и слыхали и знали по Ниеншанцу, Нотебур-гу, Нарве, что русские своего добьются. Всего месяц сопротивлялись шведы и выкинули белое полотнище, и на грозной башне Лангерман навечно водрузился флаг российский.

Накануне под Выборг пожаловал царь. Сам при­нял капитуляцию у храброго шведского полковника Стиенстроле, достались немалые трофеи. Одних пу­шек полторы сотни.

На мундире Апраксина засверкала звезда Святого Апостола Андрея Первозванного. Жаловали и дру­гих. Храброго бригадира Григория Чернышева назна­чили комендантом Выборга.

Торжественный обед в честь победителей открыл Петр:

— Отныне, после взятия Выборга, окончательная безопасность Санкт-Петербургу обеспечена.

Апраксин после первых тостов, пока не захмелел, спросил:

— Теперича, Петр Лексеич, Финляндию воевать станем?

Петр на миг задумался.

— Погоди, Федя. Надобно поначалу Кексгольм прибрать к рукам, Эстляндию да Ревель…

Не преминул высказаться о завершившейся кам­пании и датский контр-адмирал: «По воле Провиде­ния, морской поход, предпринятый царем, увенчалсядвойным успехом, окончившись счастливо как дляфлота, так и для армии. Если принять во внимание:

1.        Что царский флот приступил в плавание в такоевремя года, когда все море покрыто плавучим льдом;

2.   Что во всем флоте не было человека, знакомогос фарватером, который представляет большие опас­ности для плавания и изобилует камнями;

3.   3. Чтобольшая часть судов построена из ели, а иные и безединого гвоздя и вообще не пригодны для морскогоплавания; 4. Что управление этими карбасами былопоручено простым крестьянам и солдатам, едваумевшим грести, то остается изумляться смелостирусских.

Можно весьма кстати привести слова Курция:«Отвага переходит в славу». Царю можно повто­рить то, что Цицерон сказал Юлию Цезарю: «Мно­гим ты обязан доблести, но еще больше счастью».

Будто все верно подметил «выпуклый морской глаз» Юста Юля, но не знал он только генеральной за­думки царя, ради чего все было совершено.

— Ныне уже крепкая подушка Санкт-Питербурху устроена. Новый стольный город почивать может спокойно.

Глава III.МОРСКАЯ ПОЛТАВА

Громовой раскат победных пушечных залпов на берегах Днепра заставил Европу поежиться. Впервые за многие века дал о себе знать Великий Росс.

Едкий пороховой дым этих залпов заставил проте­реть глаза две морские державы, главенствующие в Европе. И Англия, и Франция никак не желали по­явления еще одной соперницы на морских просторах.

Первыми забеспокоились британцы на берегах Альбиона. «Мы не имеем дальнейших подтвержде­ний о битве между шведами и московитами, — писал небезызвестный герцог Мальборо министру Годольфину, — но если только верно, что шведы так реши­тельно разбиты, как о том говорят, то как печально думать, что после постоянных успехов в течение де­сяти лет он в два часа неправильных распоряжений и неудач погубил себя и свою страну».

Вскоре Джон Черчилл потерял былое значение при дворе, но не скрывал своей неприязни к русским.

— Гляди-ка, что отписывает Матвеев из Гааги, — посмеивался Петр, — усмотрел я, что сей дук при сво­ем падении еще скорпионовым хвостом не минул нас язвить…

Опечаленным покидал в дни штурма Выборга Москву другой англичанин, посол Чарльз Витворт. Он уезжал с беспокойством, что Полтава не только ко­нец шведского могущества, а и появление в Европе новой морской державы на Востоке…

Ему откровенно вторил соперник Англии, француз­ский король Людовик XIV: «Царь совершил завоева­ния, которые делают его хозяином Балтийского мо­ря. Оборона завоеванных земель, вследствие их мес­тоположения, настолько легка для Московского го­сударства, что все соседние державы не могли бы принудить возвратить эти земли Швеции. Этот го­сударь обнаруживает свои стремления заботамио подготовке к военному делу и о дисциплине своихвойск, об обучении и просвещении своего народа, о при­влечении иностранных офицеров и всякого рода спо­собных людей. Этот образ действий и увеличение мо­гущества, которое является самым большим в Евро­пе, делают его грозным для его соседей и возбуждаюточень основательную зависть в морских державах.Его земли в изобилии доставляют все, что необходи­мо для мореплавания, его гавани могут вмещатьбольшое количество судов».

Отправляя в Москву своего нового посла де Балю-за, король на словах, как бы сочувственно, понимал устремление Петра I против соперников Франции:

— Мы всячески должны поддерживать царя в его желании, чтобы торговать во всей Европе. Мы знаем, что это против интересов Англии и Голландии, кото­рые желают быть перевозчиком для всех наций и од­ни желают производить мировую торговлю.

Теперь к Петру явился с «повинной» и саксонский правитель Август II. С необычайным почетом встретил он русского царя в конце сентября 1709 года. «В 26 день, не доезжая Торуня за милю, король поль­ский встретил государя на двух маленьких прамах,которые обиты были красным сукном, и как приехалкороль Август к судну государеву, тогда государь его,короля, встретил, и между собою имели поздравле­ния и любительские разговоры о состоянии своегоздравия и случившихся дел».

Царю все же нужны были союзники, и он «про­стил» саксонцу прежнюю измену тайного сговора с Карлом XII. При этом Петр знал истинную цену это­му «союзнику» и припас на конец встречи сюрприз.

— Где же сабля, наш подарок тебе, брат мой? — не без ехидства спросил царь.

Пять лет назад, вступая с ним в союз, в знак особо­го расположения Петр подарил Августу необычную саблю, с рукояткой, усыпанной драгоценными кам­нями.

Услышав вопрос, саксонец в первую минуту сму­тился, покраснел слегка, но быстро нашелся:

— Ваше величество, я позабыл ее в Дрездене…

Петр захохотал, хлопнул в ладоши. На пороге по­явился камердинер и с поклоном передал царю саблю, ту самую, о которой шла речь.

— Ну так вот, — продолжая смеяться, Петр про­тянул саблю Августу, — я дарю тебе новую саблю!

Лицо Августа стало пунцовым. Еще бы! Он-то допод­линно знал, что эту самую саблю он подарил Карлу XII три года назад в знак дружбы, когда заключил с ним, втайне от царя, позорный мир… Не ведал саксонец од­ного, что этот клинок нашли русские гренадеры в бага­же бежавшего из-под Полтавы шведского короля…

Лукавил не только Август. Двойную игру по отно­шению к России вели Англия и Франция.

Отправляя к царю нового английского посла, Джорджа Мекензи, статс-секретарь Генри Сент-Джон внушал ему, что у Швеции уже нет сил на равных противостоять России и поддерживать равновесие на Севере Европы, так необходимое Британии.

По давней традиции, англичане привыкли «тас­кать каштаны из огня» чужими руками.

— Помощь королю Карлу могут оказать лишь его гостеприимные хозяева в Стамбуле, — развивал свои замыслы статс-секретарь, — в наших интересах раз­жигать пожар в тех местах, направляя действия осма­нов против царя Петра.

В том же духе из Версаля часто пичкали депешами французского посла у султана, маркиза Дизальера, который публично хвастал своими интригами, раз­жигая страсти турок против России. Вручая султану послание Людовика XIV, маркиз увещевал за «коро­ля шведского, дабы ему Порта помогала». Действова­ли морские державы осторожно, окольными путями.

Вскоре англичане вручили крупные займы Карлу XII для подкупа турецких сановников, натравливая их против России. В унисон с англичанами «труди­лись» и французы.

Получив письмо из Порты от посла в Турции, царь бранился:

— Слышь-ка, сызнова лукавит Людовик, на сло­вах одно, а по делу другое, — поведал он Апракси­ну, — из Царьграда Толстой доносит, посол француз­ский, будучи в Бендерах, в гостях у Карла, привез ему немалую сумму денег. Мало того, по указу Людовика внушал ему, а потом и Порту убеждал к разрыву с Россией.

Апраксин слушал царя, незаметно вздыхая. В ду­ше холодило, понимал, что дело идет к войне.

—    Чаю, Петр Лексеич, султан заново к нам вло­мится, да не один, а хана крымского пристегнет.

—    Того не миновать, Федя. Азов бельмом у него в глазу сидит. Одначе сие нам не диковинка…

Возвращаясь в Петербург, Апраксин обычно, по заведенной привычке, не заходя домой, заглянул в Военный морской приказ. С тех пор как принял де­ла по новому ведомству, он завел строгий порядок. Все бумаги, от которых частенько зависело своевре­менное исполнение важных дел, в чем он не раз убеж­дался, докладывал ему секретарь канцелярии Андрей Паренаго. Письма подавались в двух папках, казен­ные и личные.

В этот раз, подавая папки, Паренаго, как всегда в таких случаях, сказал доверительно:

— Весточка из Голландии от племянничка.

Своих детей Апраксину Бог не дал, так генерал-ад­мирал нерастраченное душевное тепло питал к своим племянникам. Александра, сына старшего брата Пет­ра, отправил с недорослями за границу, обучаться му­дреному морскому делу. Ревностно следил за его успе­хами, но пока они не радовали.

Недавно Андрей Матвеев, посол в Голландии, по старой дружбе сообщил ему, что волонтеры в Ам­стердаме загуливают, мотают деньги, вскользь упо­мянул про Александра. Сейчас, сообщая, что отправ­ляется в Англию, племянник намекнул на нехватку денег. «Так оно и есть, — вздохнул адмирал, — не иначе промотался». И взялся за перо.

«Как там в Библии сказано? наставь юношу в нача­ле пути, и он не свернет с него до конца дней своих».

Отцу все некогда, а взыскивать надобно.

«Исполни волю монаршую, приложи труд и прак­тикуйся дальше, от Гогланда до Англии практика невелика. Непрестанно ц. в. изволит упоминать,ежели кто из вас не обучится морскому плаванию накораблях, хотя и с пасом приедет, почтен не будет,лучше не ездить. Для Бога прошу, — взывал дядя, — неленостно обучайся, чтобы мы возмогли тебя ви­деть в добром порядке, а не в бесчестии».

После обеда ноги сами собой направились в Адми­ралтейство. У пристани англичанин Ричард Броун прихорашивал линейный корабль.

—    Добрая конструкция, — похвалил корабль Скляев, — не зазорно кое-что перенять.

—    Ты-то его в глаза не захваливай, — посоветовал Апраксин, — он и без похвалы себя превозносит.

—    Есть малость, — усмехнулся Скляев, — но дело он, из прочих иноземцев, знает превосходно.

Вдвоем они прошли вдоль пристани к шняве «Лизетта».

Строил ее Скляев по чертежам Петра и гордился совершенством формы корабля.

— Пожалуй, «Лизетта» обгонит «Мункер». Неде­лю назад пробовали ее вдоль реки, лихо идет на вол­ну, лавирует складно. — Скляев вдруг захохотал. — Надо же такую красавицу чучелом обозвать.

Апраксин тоже от души посмеялся, вспомнив, что царь назвал шняву по имени своей любимой со­бачки, из которой по ее кончине приказал изгото­вить чучело…

Из Адмиралтейства Апраксин на небольшом одно­мачтовом паруснике — верее сходил на верфь в Новую Ладогу, а оттуда в Олонец.

С покрасневшими от бессонницы глазами Гаври­ла Меншиков обустраивал линейный корабль. Помо­гал ему и присматривал управитель верфи Федор Салтыков.

—    Государь уже окрестил его «Пярнов», — сооб­щил он Апраксину.

—    Ведомо мне, не только твой детинец, еще два крестника таких же, на пятьдесят пушек, в Адмиралтействе стоят, «Выборг» и «Рига».

Царь распорядился назвать первые линейные ко­рабли именем крепостей, взятых у шведов в эту кам­панию.

Осенью адмирал крейсировал на новом флагмане «Рига». Эскадра ходила к Выборгу, на меридиане Гогланда шведов не обнаружили.

—    Видать, Ватранг удила закусил, — посмеивал­ся Апраксин, обращаясь к Крюйсу, — на будущее ле­то небось злее станет. Нынче у него последнюю базу в Ревеле отняли.

—    Как ни крути, а ему теперь к нам незаметно не подобраться, — согласился Крюйс, — на Котлине можно присматривать стоянку.

—    Погоди, чай, объявится, о том государь уже хлопочет.

Как обычно, флот ушел на зиму в устье Невы, в ее многочисленные протоки и рукава.

Накануне Рождества у генерал-адмирала Апрак­сина собралась компания: Крюйс, Боцис, брат Петр, Шереметев, приехавший из армии Брюс. Веселье за­теял Федор Матвеевич. Во-первых, праздновали «графское звание» братьев Апраксиных. В этом же го­ду царь пожаловал в графы и старшего Петра. Потом нашелся повод обмыть царские подарки за взятие Вы­борга: шпагу, усыпанную алмазами, и золотой ста­кан. Трижды заставили владельца опорожнить ста­кан с водкой…

Балагурили о разном, но часто заговаривали о предстоящей войне с турками.

—    Слышь-ка, из Стамбула Толстой пишет, Нуман-пашу Карла подкупает, а Карле деньгу французы выдали, — не спеша рассказывал умудренный Шере­метев. — Султан хорохорится, с крымским ханом вместе грозятся напасть в одночасье.

—    Государь-то их не боится, а Карла, видать, по­забыл, кто Полтаву воевал, — мурлыкал запьянев­ший Брюс.

—    Так-то оно так, — согласился Апраксин, — токмо ежели воевать, по-умному надобно.

—    Как же? — заинтересовался Шереметев.

—    А как присоветовал в свое время патриарх Досифей, Борис Петрович. Я-то помню. Воевать турка надобно через Крым. Один рог в наших руках, Таганий. Другой в Очакове, там ты крепостцы недалече воевал, тоже рядом. Рога обломаем, пойдем на хана. Возьмем Крым, кораблики помогут с Азова, — счи­тай, Черное море у нас под пятой.

Шереметев встрепенулся:

—    И то дело говоришь, ан государь по-другому толкует.

—    Как же?

—    Шафирка да Рагузинский, твой приятель, все уши прожужжали ему, надобно, мол, иттить прямо к Царьграду. Там и валашские князья, и Кантемир, славяне под турком, ждут царя не дождутся.

—    Опасно сие, места незнакомые, чем войска кор­мить, далече от баз-то в чужой стороне, — озабоченно потирал подбородок Апраксин.

—    И я к тому же ему молвил. Слухать не желает, ты ево знаешь. Порешил — отрубил.

Крепкий лед сковал Неву и Финский залив в ка­нун нового, 1711 года. Наконец-то бояре и вельможи облегченно вздохнули. По ледяному насту помчались легкие санки и возки на Васильев остров. Прекрати­лась наконец-то маята, установленная царем, пере­правляться через Неву только на лодках.

Сумрачным вечером вернулся Петр из Адмирал­тейства в свой домик на берегу Невы. В небольшой прихожей его ожидал гонец от русского посла в Ос­манской Порте.

Раздеваясь, царь подумал: «Никак, поди, турки мир порушили».

«Наскоро доношу, — видимо, в спешке писал Тол­стой, судя по каракулям, — что турки по многим советам утвердили короля шведского ныне отпус­тить вскоре со многими татары через Польшу…и войну с нами начать нынче через татар, а весноювсеми турецкими силами, понеже во все свое государ­ство указы разослали вчерасъ, чтобы рати все кон­ные и пешие сбирались в Бендеръ как азиатские, такирумелъские, в апреле».

Дочитав письмо, царь вскинул взгляд на гонца, а тот проговорил:

— Их сиятельство, графа Петра Андреевича сул­тан в темницу бросил, в Семибашенный замок, я едва успел ноги унести…

Отпустив гонца, Петр велел послать за Апракси­ным. Полученная «ведомость» его не удивила, он ожидал давно «турское нападение».

Вскоре после Полтавы в подтверждение мира пи­сал дважды султану, но все без ответа. Пришлось тай­но договариваться о союзе с валашским господарем Бранковичем. Обязался перейти под его руку и мол­давский господарь Кантемир. Нынче на южных рубе­жах войска настороже, Шереметеву надобно туда дви­нуть полки из Лифляндии. Карл теперь не в зачет, с ним генерально покончено на материке.

Все эти и другие мысли Петр накоротке изложил Апраксину.

— Не сумлевайся, султана мы одолеем вскорости, гренадеры наши да пушкари поднаторели со шведом. Янычары им не чета.

Настрой царя не передался Апраксину:

— С ханом-то, Петр Лексеич, не так-то просто.

Но Петр не убавил оптимизма:

— Верно говоришь. Ты и станешь супротив хана в Азовском крае и на подступах Крыма. Тебе в прида­чу калмыцкие полки конные примкнут. Наиглав­ное — отвадить турка на море. После Рождества поез­жай в Воронеж, Тавров, спускай по весне на воду все посудины до единой — и к Азову. Выходи в море. Тур­ки наверняка эскадру пришлют к Таганьему Рогу. Надежа на тебя, выдюжишь.

Петр, шагавший из угла в угол комнаты, остано­вился у конторки, набил трубку, раскурил:

— Другая забота меня одолевает, Федя. На Балти­ке нынче против шведа мы не бойцы. Флота у нас нет. — Петр запыхтел трубкой. — Сам видишь, токмо три корабля в линию спустим на воду — «Выборг», «Рига», «Пярнов», вполовину без пушек, матросов более половины нехватка. По сути, сие пустые кузова на воде. А у шведа четыре десятка таковых грозных супротивников. Нам с ними тягаться на море не подсилу, а придет время, сего не миновать. Стокгольм-то за морем, быть может, сей град воевать станем.

Апраксин и сам нет-нет да подумывал, что не век же отсиживаться в устье Невы.

— Так-то оно так, государь, токмо догонять шведа на море споро не получится, каждому кораблю в ли­нию не менее двух-трех годков для строения потреб­но. Бона, «Полтава» второй год на стапеле, а конца-края работам не видать. А экипажи сплотить на воде?

Кампания уйдет.

Петр, слушая Апраксина, почему-то улыбнулся:

— И я о том же толкую, Федя. Надобно, штоб за шведом угнаться, готовые корабли иметь. Того для надумал послать в Европу Салтыкова, торговать у ан­гличан или голландцев суда воинские. Как мыслишь, одолеет он такую ношу?

Лицо генерал-адмирала как бы выразило согла­сие, но брови поднялись, на лбу собрались морщинки.

— У нас, Петр Лексеич, подобных Салтыкову умельцев по пальцам перечесть, Скляев да еще Вере­щагин. Семь годов он в Олонце правит верфью. Под его началом англичане да голландцы. Поди, сот­ню судов в строй поставил. Жаль отпускать. — Апраксин перевел дух. — Да что поделаешь, лучше него для такого дела не сыскать. Умен, дело знает доско­нально да и языками европейскими владеет. Петр положил руку на плечо Апраксину:

— Сам ведаю, первейший он корабельный мастер. Одначе и то время не терпит. Да и верный он делу на­шему, не всякому доверишь. Вели-ка послать кого на Олонец за ним.

Олонецкую верфь на речке Свири меж собой плот­ники величали Лодейным Полем. Такое прозвище по­лучило и небольшое городище, где жили мастера, подмастера, плотники, кузнецы и прочие промыш­ленные люди. За восемь лет уклад жизни здесь усто­ялся. Стапеля не пустовали; спустив судно на воду, следом закладывали то ли фрегат, то ли шняву, а бо­лее всего галеру. Эти легкие на подъем весельные су­да являли грозную силу в финских шхерах. В про­шлом году со стапелей сошел первый на Балтике ли­нейный 50-пушечный корабль. Мастеровые люди тру­дились на верфи с огоньком, благо их управитель, Фе­дор Салтыков, относился к ним заботливо. Жили они в добротных избах, жалованье получали исправно. Особняком поселились иноземцы, но и они не кичи­лись, уважали управителя за знание дела и сметку.

После Рождества ранними сумерками из Петер­бурга примчался на санях посланец от генерал-адми­рала:

— Их сиятельство требуют вас без промедления к себе. Велено без вас не отъезжать.

По дороге Федор размышлял, с чего бы это он сроч­но понадобился в зимнюю пору. Вроде бы на верфи все исправно, все ранее срока вершится. Неужто навет какой? Не Кикина ли, давнего завистника?

Таким же туманным, морозным утром сани оста­новились у дома генерал-адмирала.

Апраксин встретил приветливо, но загадочно улы­бался. Угостив Федора чаем, повез его к царю.

Еще раз расспросив о прошлой поездке Федора за границу, о делах на верфи, Петр без околичностей объявил:

— Поедешь тем же путем по верфям, в Гамбург, Амстердам, Лондон, куда еще сподобишь. Осмот­ришься, суда отберешь исправные, ладной пропор­ции, одначе величиной не менее полсотни пушек или того же порядка. Приторгуйся по цене, отпишешь мне и жди указу. Деньгу получать будешь у Куракина в Гааге. О всем том обустраивай тайно, через подстав­ных лиц, дабы англичане, тем паче шведы прежде

времени не учуяли.

Петр подошел к Салтыкову, прочитал в глазах его некоторую грусть, переменил тон:

— Ведаю, прикипел ты к корабельному строению, да сия порука тебе наиважнейшая для державы. Флот российский становить надобно без промедления, силу на море поднимать.

Федор как-то собрался, перевел дыхание, а царь закончил:

— Дела покуда сдашь Пальчикову. Ступай.

От царя Апраксин повез Салтыкова к себе домой отобедать. Оставшись вдовцом, Апраксин старался в зимнюю пору всегда заполучить к себе гостя, а если можно — не одного. В Петербурге он уже слыл за большого хлебосола и добродушного, гостеприимного вельможу. Частенько у него бывал князь Меншиков, отводил душу за хмельным, не знал удержу.

Во время беседы царя с Салтыковым генерал-ад­мирал вспомнил об отце Федора. Из старинного бояр­ского рода, его отец долго сидел Сибирским воеводой в Тобольске, потом правил Судным и Пушкарским приказом, был на виду у царя. Когда взяли Азов, по сути, Степан Иванович сидел там первым воеводой

и зачинателем судостроительных верфей. В Азове я сошелся Апраксин близко с Салтыковыми, присмо­трелся к смышленому сыну Федору…

За обильной едой, неспешно, Апраксин расспра­шивал своего тезку о делах на верфи в Олонце, особо выпытывал про иноземных мастеров.

— Англицкие мастера все знающие, трудятся на совесть, обжились, с нашими подмастерьями ладят. Токмо Броун заносится порой не по делу.

Апраксин прислушивался, прикидывал, скоро ко­го-то из них будет переводить на главную Адмирал­тейскую верфь в Петербург…

— Нынче весть пришла из Царьграда, султан на нас войной идет, — проговорил разомлевший Апрак­син, — потому вскоре отъеду я к Азову, в места тебе знакомые.

Слегка опешив, Салтыков отложил вилку. В Олонец скупо доходили вести из Петербурга. Все новости он узнавал из «Ведомостей».

Апраксин отпил вина из высокого бокала и про­должал как ни в чем не бывало:

— Ты-то государю, чаю, будешь по делу отписы­вать, а мне не смущайся, выкладывай все начистоту. Еще, будешь в Голландии, присмотри за нашими шко­лярами, средь них и мой племяш Лександра — балует, по слухам… — Апраксин налил бокалы вином: — Ну, тезка, давай на посошок, когда еще свидимся.

Ни генерал-адмирал, ни Салтыков не ведали, что это была их последняя встреча в жизни земной…

Весна шла к концу, Федор уже передал верфь по описи своему напарнику и товарищу Филиппу Паль-чикову, но продолжал каждый день обходить стапе­ля, готовил суда к спуску на воду. В начале июня, по еще не просохшим дорогам верховой привез долго-Жданный указ генерал-губернатора Меншикова явиться в Петербург.

С князем Салтыков не один год общался на вер­фях, иногда с топором тесали дерева бок о бок с царем. После отъезда Петра к армии, на Украину, Александр Данилыч правил в Петербурге всеми делами.

— Нынче получен указ государя, — объявил он Федору, — сбирайся в дорогу. Ехать тебе в Данию, явиться к князю Долгорукову, он все пояснит. Король дацкий сулит суда за полцены у французов. Все выве­дай, отпиши государю. Поедешь для тайности через Ригу, пасс тебе Головкин изготовил на дворянина. Деньгу получи в казначействе на прогон.

Меншиков замолчал, испытующе глядя на Салты­кова, а тот без тени смущения ответил:

— Будя исполнено, ваша светлость. Меншиков кашлянул, улыбнулся. Уважал сведу­щих людей.

— Ты в иноземных делах наторел, но держи там ухо востро, интерес державы блюди.

Перед отъездом Салтыков прощался с Федосеем Скляевым, Наумом Сенявиным:

— Когда теперь судьба сведет.

Наум рассмеялся:

— Не горюй, Федор, мы с Захарием Мишуковым тоже завтра отъезжаем к армии. Государь затребовал. Переправы там многие учинять через реки великие надобно, струги ладить для войск.

Прибыв на верфи в Тавров, Апраксин ужаснулся. Наступила пора половодья, а блоки стапелей с постро­енными кораблями сиротливо торчали на берегу в де­сятках метрах от уреза воды.

— Нынче Дон-батюшка осерчал, не хочет пускать кораблики в море, — разводил руками адмиралтей­ский мастер.

Апраксин чесал затылок: «Чем воевать с турком? Прошлым годом старые кораблики сожгли, а новых не станется».

Как гигантские истуканы, замерли на берегу вось-мидесятипушечные корабли. Жаль было угробленно­го времени, денег и сил.

— Что поделаешь, — насупившись, отводил душу Апраксин в разговоре с Крюйсом, — не все в нашей воле. Хотя государь и гневается на меня, но совесть моя чиста.

Неторопливо прохаживались они вдоль пристани, где ошвартовались две новые шнявы, шесть скампавей. Поодаль, на стремнине, покачивались на якорях два недостроенных линейных корабля.

— Отъеду я в Таганрог, — продолжал Апрак­син, — там кораблики настропалю, к Азову подамся. Кубанские татары, не дай Бог, нахлынут. Впрочем, там комендант надежный, полтавский генерал Келин. Комплектуй кораблики и спускайся к морю.

Не ровен час, турки объявятся.

Две недели Крюйс с капитанами собирал экипажи из рекрутов. Разводили испуганных новобранцев по палубам, боцмана линьками загоняли их на ванты, заставляли карабкаться на салинги и марсы, разбе­гаться по реям. Тряслись руки, дрожали колени. Кто-то падал, зашибался. На якорях, в тихой заводи, кое-что получалось…

Пока держалась вешняя вода, Крюйс повел не­большой отряд к Азову. В июне на рейде Таганрога Апраксин с тоской осматривал суда.

—    Срам какой-то, — бурчал он, — с дюжиной та­ких корабликов только и обороняться от турок, отсто­ять завоеванное.

—    Не плошай, господин адмирал, — успокаивал Крюйс, — у нас в резерве лихие казаки на лодках. Дай мне побольше мушкетов.

Апраксин уехал в Азов, а Крюйс выслал в дозор две бригантины и десяток казацких лодок…

После полудня 2 июля разомлевшего от жары

Крюйса поднял с койки раскат пушечных сигналов с дозорной бригантины. На его палубе стоял прибыв­ший накануне Апраксин.

В гавань неслись казацкие гички, поодаль, не спе­ша, под веслами, с обвисшими парусами, втягивались бригантины. Вдали на взморье, лениво шевеля пару­сами, медленно, один за другим, выплывали турец­кие корабли.

— Тридцать два вымпела. — Апраксин протянул подзорную трубу Крюйсу. — Собрались-таки, окаян­ные, супротив нас. Полторы дюжины линейных ко­раблей и дюжина галер. — Апраксин окинул взгля­дом небосвод: голубая лазурь без единого облачка. — Авось Господь Бог поможет. Ветра покуда не предви­дится.

Две недели безветрия прошли относительно спо­койно. Турки явно не спешили, выжидали, но казаки не выдержали. Заметив как-то утром отбившуюся ту­рецкую фелюгу, бесшумно выскочили из засады в ка­мышах, захватили первую добычу.

Турецкий капудан-паша все же решил проверить русскую оборону. На рассвете его галеры подкрались к внешнему рейду Таганрога. Передвигались ощу­пью, фарватера турки не знали.

Но Апраксин давно наблюдал за каждым шагом неприятеля. Утром посвежело, наконец-то потянуло с верховьев Дона.

— Вызвать командиров, — распорядился Апрак­син.

Прямо на палубе, у трапа, начался короткий совет.

Спустя полчаса навстречу туркам, набирая ход, двинулся пятидесятипушечный корабль под коман­дой Крюйса и с ним три шнявы. Турецкие галеры не стали испытывать судьбу. Развернулись на обратный курс, удрали в море. Отошли к горизонту. Капудан-паша продолжал выжидать, осторожничал. Еще не известно, сколько вымпелов в Азове, — вдруг ударят с тыла. Пока же у него одна цель — попытаться задер­жать русских у Таганрога. Турецкая эскадра подошла ближе к берегу, с кораблей спускали шлюпки, готови­ли десант. Цепко следили за малейшими движениями противника сигнальные матросы, вахтенные офице­ры на русских кораблях. Апраксин предупреждал каждый маневр неприятеля, замаскировал на берегу войска,батареи.

Не успели турки ступить на берег, шквал картечи обрушился на них из укрытых кустарником пушек. Выскочила пехота с примкнутыми штыками, удари­ли лихие казаки.

Поспешили янычары на корабли, оставляя уби­тых. Эскадра турок ушла в море.

Апраксин наблюдал за их маневром, кивнул Крюйсу:

— Бери пять вымпелов и припугни турок. Токмо да­леко не суйся, но дай им знать нашу прежнюю хватку.

Турецкая эскадра, не ввязываясь в бой, ушла дале­ко за горизонт, и неделю турки не приближались к бе­регам.

Неожиданно ранним утром Апраксина разбудила пушечная стрельба. Выскочив на палубу, он нахму­рился. Издали, распустив паруса, приближалась ту­рецкая эскадра. Пушки палили беспрерывно, но ядра не вспенивали воду.

— Холостыми палят, — хмуро проговорил Апрак­син, — не к добру это.

Отделившись от эскадры, в гавань медленно, вы­кинув белый флаг, входила турецкая галера под вым­пелом капудан-паши.

Подобрав полы халата, ловко поднялся по трапу капудан-паша. Лоснившееся от загара лицо турецко­го флагмана сияло открытой улыбкой. Казалось, он спешит кинуться в объятия своего недавнего врага…

«С чего бы это?» — тревожно захолодело вдруг внутри у Апраксина.

— Мой достопочтенный адмирал, — после взаим­ных приветствий начал торопливо гость разговор через толмача. Он вынул сверток бумаги и протянул Апрак­сину. — Только что я получил фирман. Наш султан и ваш царь заключили мир. Война закончена без проли­тия крови. — С лица турка не сходила улыбка, но в гла­зах светилось затаенное торжество. Он вдруг поднял обе руки и обвел ими вокруг, кивнул на побережье, повер­нулся в сторону далекого Азова. — Теперь и навсегда все это принадлежит высокочтимому султану.

Недоумевающий Апраксин развернул лист. Как в тумане вчитывался он в полученное известие: «Воз­вратить туркам Азов, уничтожить крепости в Таган­роге, Каменном затоне, Самаре, уничтожить все ко­рабли флота…»

Подняв голову, смотрел пустым взором мимо улы­бающегося капудан-паши. «Што стряслось-то? Од­ним махом все труды насмарку? Ножом по живому те­лу! Кровушки-то сколько пролито, живота положе­но!» Протянул фирман турку.

— Мне не ведомо сие. Покуда от государя указ не поступит, действий никаких предпринимать не ста-ану. — Кивнул головой, мол, разговор окончен.

Согнав улыбку, так же ловко подхватив полы ха­лата, капудан-паша быстро спустился по трапу, явно недовольный приемом.

Глядя вслед удаляющейся шлюпке, Апраксин вдруг подумал о Петре: «Воевал бы у моря, как Доси-фей завещал, а то ринулся очертя голову в омут. — За­першило в горле, закашлялся. — А ежели сие все правда?..»

На этот раз, обыкновенно осторожный, царь про­махнулся, забыв поговорку «Не ставь неприятеля ов­цою, ставь его волком ».

Битва с турками в излучине Прута могла бы приве­сти и к успеху русских войск. Но, не зная всех сил не­приятеля и опасаясь разгрома, Петр не стал риско­вать, быть может, и сдрейфил. К тому же он больше прислушивался к Шафирову и Екатерине Алексеев­не, чем к генералам…

По мирному договору царское войско покинуло место битвы с оружием, развернутыми знаменами. Под грохот барабанов… Как и водится у азиатов, турки взяли заложников: Шафирова и сына фельд­маршала, генерала Шереметева, чтобы заставить ца­ря до конца выполнить обязательства. Царь, поки­нув армию, отправился с женой в Варшаву, а Апрак­сину послал весточку, где изливал душу: «Хотя яниколи б хотел и вам писать о такой материи, о ко­торой принужден ныне есмь, однако ж, понеже такволя Божия благословила и грехи христианские не допустили… и тако тот смертный пир сам окон­чился, которое хотя и не без печали есть, лишитьсясих мест, где столько труда и убытков положено,но однако ж чаю сим лишением другой стороны ве­ликое подкрепление, которое несравнительною при­былью нам есть».

Письмо несколько успокоило душу: Петр сглажи­вал свои промашки, старался приглушить их делом, вселить надежду в Апраксина.

— Мудро государь рассуждает, — сказал он Крюйсу, — теперича у нас единая забота — шведа по­бить до конца, флот Балтийский крепить. Давай-ка, вице-адмирал, поторапливайся, уводи кораблики, ко­торые можно, да поезжай на эскадру в Петербург.

С болью в сердце уничтожали они корабли — раз­бирали, сжигали, некоторые добротные, как «Преди-стинация», «Ласточка», продавали туркам за десятки тысяч червонцев.

Добротные галеры Крюйс повел по Дону в Черкассы.

После Нового года Апраксин передал туркам Азов, спустя месяц взорвал крепость Таганрог.

На Азовском море прощались с флотом, а на Бал­тике распоряжался шаутбенахт Боцис: отгонял шве­дов от Котлина, прорывал блокаду, снабжал Выборг боевыми припасами и провизией.

Понемногу осваивали новые базы. В Ревеле появи­лись новые купцы из Голландии и Англии. В разгар .лета у входа в Ревельскую бухту показалась странная шхуна. Без флага, осторожно лавируя, приблизилась к берегу, бросила якорь. От борта отвалила шлюпка. Комендант крепости с недоумением рассматривал гребцов: «Какие-то бродяги, в рвани, бородатые». На корме шлюпки, приподнявшись во весь рост, сухо­щавый бородатый старик в полусгнившем кафтане размахивал шапкой, что-то кричал.

Как было коменданту угадать в нем Якова Федорови­ча Долгорукого, одиннадцать лет назад сгинувшего под Нарвой, обманом плененного с другими офицерами?..

Петр следил, чтобы с пленными офицерами обра­щались человечно. Кормили их наравне с солдатами. Использовали на строительных верфях Петербурга. Не раз обращался Петр к королю, предлагал разме­нять пленных. Карл отмалчивался.

Русских пленных поначалу отправили в Швецию. Так было под Нарвой, где Карл обманом пленил семь­сот русских генералов и офицеров. В последующие го­ды Карл приказывал пленных русских убивать сразу, после сражения. Слишком стало накладно отправ­лять их в Швецию. Расправлялись с ними просто: свя­зывали веревками, клали пластами по трое и кололи штыками или палашами. Лично Карл, в свободное от богослужения время, не однажды развлекался таким способом в походах… Благословлял такое изуверство пастор Нордберг…

Пленников, попавших в Швецию, использовали на самых тяжелых работах: на рудниках, шахтах, ле­сосеках, кормили как скотину. Большая часть их по­гибла, выживали немногие. Среди выживших оказал­ся семидесятилетний князь Долгорукий. Когда-то он привез Петру астролябию из Франции, служил верой и правдой царю. Генералом попал в плен. Десять лет томился в неволе, но надежды не терял. Зимой 1711 года сорок четыре таких же пленных работали в лесу на финском берегу около Якобштадта. Еще когда вез­ли морем из Швеции, зародилась мысль о побеге. По­нимал, что сушей не доберешься. А тут прослышали, что русские уже в Ревеле. Зимой уговорил своих това­рищей по несчастью бежать, сам стал вожаком. В ию­не за ними пришла шхуна, чтобы переправить сорока четырех пленников обратно в порт Умео на шведском берегу. На шхуне, как всегда, пленных держали в трюме, не выпуская, но было одно исключение. На­божные шведы разрешили иногда совершать молитву на палубе. Этим и воспользовались пленники.

Князь Долгорукий хоть и стар был годами, но бое­вой дух не поубавился. Распределив всех сорока четы­рех сотоварищей — кому сбить шведов на баке, кому на юте, сам с дюжиной пленников взялся сбить капи­тана.

— Како услышите на молитве «Аминь», тако враз все по местам — шведов крушить, — шептал он чет­верке подручных накануне вечером.

По условному сигналу сбили с ног караульных солдат, кого-то бросили за борт, завладев их оружием, остальных загнали в трюм. Стали к снастям, к пару­сам, к штурвалу. Шкиперу сказали коротко:

— Хочешь жить — веди шхуну в Ревель.

Так море сослужило добрую службу русским моря­кам в лихолетье. А без моря не видать бы им родной земли.

Петр при первой же встрече расцеловал старого верного служаку:

— Знать, силен бойцовский дух у русичей, сколь­ко лет веру не теряли на избавление от неволи…

Последовал указ назначить Долгорукого началь­ником нового военного комиссариата, генерал-кригс-комиссаром и сенатором.

Так уж совпало нечаянно по времени возвращение князя Юрия Долгорукого на родную землю с другим событием, на другом конце моря Балтийского.

Племянник князя Юрия, опять же князь, Василий Лукич Долгоруков, посол российский при короле Да­нии, принимал царского посланца Федора Салтыкова.

Не первый раз вступал на землю островной держа­вы корабельный мастер Салтыков. В прежние вояжи по Европе верфи Дании не привлекали особого его внимания. Первоначально, отправившись с Великим посольством за рубеж, он с другими стольниками тру­дился и осваивал «азы» строения кораблей на верфях Голландии. В Саардаме, Роттердаме, Амстердаме со­оружали тысячи купеческих и военных судов. Они-то и составляли могущество и гордость богатой Голлан­дии. Во вторую поездку он отправился уже заправ­ским корабельным мастером. Да и цели у него были иные. Небольшие верфи Копенгагена, по сравнению с Голландией, выглядели худосочно, не привлекали его внимания ни новизной дела, ни оригинальностью корабельной архитектуры.

Теперь же он вынужденно прибыл в датскую сто­лицу. Так повелел государь — начать свою миссию в Копенгагене.

Однако в столице посла не оказалось. Князь Васи­лий следовал в армии за свитой короля Фредерика IV. Датские полки вступили только что в Померанию и двинулись к шведской крепости Штральзунд.

Нагнав королевскую свиту, Салтыков разыскал посла. Долгоруков хорошо запомнил делового масте­ра еще во время первого визита в Копенгаген. О его приезде он уже знал.

— Прислал мне весточку Александра Данилыч о тебе, — добродушно пояснил он гостю, — выклады­вай, в чем суть да дело государево.

Слушая Салтыкова, он недовольно причмокивал губами:

— Писал-то я государю о судах малых, фрегатах, да поменьше, и все же наведаемся к министру Вебе, что он скажет.

По дороге Долгоруков предупредил Федора:

— Сей министр Вебе, лис хитрый, на словах к нам благоволит, а по делу сторону шведов держит.

В самом деле, словоохотливый, юркий министр с улыбкой выслушал молодого русского гостя, до­вольно бегло говорившего на его родном языке. Зака­тив глаза, он минуту-другую как бы размышлял, а по­том неторопливо пояснил:

— Да-да, я прекрасно помню совет царю его вели­чества нашего короля, но, насколько я знаю, в Дюн­керке вы не сыщите больших, многопушечных кораб­лей, разве что один-два фрегата, я рекомендую вам лучше всего побывать в Голландии.

«Ну, это-то я и без тебя знаю», — с досадой поду­мал Салтыков.

— Я завтра же доложу его величеству о вашем приезде, — щебетал Вебе, — надеюсь, что мы сумеем оказать вам содействие…

Долгоруков был рад приезду редкого гостя из Рос­сии и вечером, за ужином, расспрашивая его о ново­стях в Петербурге, неожиданно проговорил:

— Слушок здесь прошел, будто государь с вой­ском в конфузию попал с турками, на Дунае, хотя все миром кончилось, а цена оному великая. Будто султану вернули все завоеванное в Причерноморье — Азов, Таганий Рог.

Салтыков даже вспотел. «Как так? А флот, «Пре-дистинация», «Ласточка»?»

—    Суда-то воинские, что с ними? — с дрожью в го­лосе спросил он Долгорукова. Перед глазами встали десятки судов, которые он сам облазил, когда десять лет назад гостил у отца, Азовского воеводы.

—    Вроде бы обещание дано султану пожечь все до единого.

Салтыков перевел дух и отпил вина. Долго сидели молча, но Долгоруков вдруг пове­селел:

— Одначе, полагаю, все, што ни делается, к луч­шему. Ныне у государя руки высвободились. Всей си­лой на Карла навалимся. Бона и Фредерик осмелел, про сию конфузию ни слова. Вместе с Августом про­тив шведа выступили наконец. Знать, ведают, наше войско им на подмогу выступит.

Доводы посла подняли настроение Федора. «И в самом деле, замирение с турком против непри­ятеля здесь, на Балтике».

— И твоя польза ныне ко времени, — продолжал князь, — ноша на тебе великая, не знаю, выдюжишь ли? А ты ежели с Фредериком будешь якшаться, имей в виду, он свой интерес имеет. Желал с государя три мильона рехсталеров заполучить за свою подмо­гу. Ан сорвалось, кукиш получит, наш государь ныне в силе.

Фредерик в самом деле принял вскоре Салтыкова, довольно ласково обходился с ним. Свои впечатления Федор изложил в первом донесении царю: «…а коро­левское величество датское велел свой указ послать в Гаагу к министру своему, чтобы он во всем моем де­ле чинил мне всегда крайнее вспоможение».

Распрощавшись с Долгоруковым, он направился в знакомую ему прежде Гаагу, к послу князю Борису Куракину. Следовало определиться с денежными де­лами. Еще в Копенгагене Федор прикинул, что каж­дый корабль обойдется дороговато, около ста тысяч рублей…

В кампанию 1712 года царь впервые не поехал в Воронеж. Теперь делать там ему было нечего. Всех рабочих и мастеровых переводили на северные верфи, в Архангельский. Заводы, мастерские, кузни, весь де-ланный лес перевозили туда же. Разбирали суда на стапелях…

Каждое утро Апраксин затемно приходил на Ад­миралтейскую верфь и редко успевал опередить ца­ря. На стапеле сверкала свежевыкрашенными борта­ми «Полтава», и царь, забываясь в работе, готовил корабль к спуску. В этот год летние месяцы Петр про­водил у моря и на кораблях. Видимо, хотел заглу­шить неприятные воспоминания прошлого года на сухопутье.

Вечером делился планами с Апраксиным, подо­звал его к карте:

— Нынче у нас одна дорога к морю, ее будем мос­тить. Шведа нам не одолеть, покуда наше войско на его землю не ступит. Без флота сие немыслимо… Швед покуда нас мощнее, в эту кампанию соберем си­лы, корабли спустим со стапелей. Салтыков обещал

прислать купленные. Для шхер построим сотни две скампавей. — Петр провел рукой по карте. — Попы­таешь осенью оттеснить шведа от Выборга. На буду­щий год двинем берегом к Аландам, а там до Карла Рукой подать.

Морщинки на лбу царя разгладились:

— Финляндия нынче что титька для Швеции — не токмо мясом, а и лесом питается. Ежели летом выйдем до Або, шведская шея легче гнуться станет.

Апраксин слушал, удивленно покачивал головой: «Ну и Петр Лексеич, будто рукой сняло печаль с души».

—   Сие ладно, господин шаутбенахт.

—   То не все, генерал-адмирал. Принимай под свою руку Эстляндию, Ингерманландию и Карелию. Командовать будешь всем флотом Балтики и вой­ском…

Едва сошел лед, не дожидаясь готовности эскадры Крюйса, Петр с Апраксиным ушел на «Лизетте» к Выборгу, проверил состояние крепости, вернулся к Котлину. Ошвартовались на шлюпке к новой при­стани, вокруг торчали сваи, строили гавань.

—   Из губерний в этом году три тыщи человек сю­да придут, фортеции и жилье строить, — сказал Петр.

—   Кому жилье-то? — спросил Апраксин.

—   Для жителей города, — усмехнулся Петр. — Будя, Федор, сюда, окромя работных людей, селить шляхту, людей купеческих да ремесленных. Флоту базы надобны, гавань, верфи.

—   Крюйсу время в море отправляться, — докла­дывал планы Апраксин. — Нынче думаю ему с эска­дрой определить крейсирование на меридиане Вы­борга и далее к Ревелю. Пора обезопасить наши ком­муникации.

—   Добро, — согласился Петр, — командуй, распо­ряжайся самостоятельно, но дозоры выставляй бес­прерывно. Из Стамбула доносят, опять Карл науськи­вает на нас султана. Не исключено, диверсию морем учинят. Я в Адмиралтействе, на «Полтаве», буду, — ежели что, дай знать немедля…

Только-только турки подписали мирное соглаше­ние с русскими, в их лагере появился взбешенный шведский король.

Узнав в Бендерах о тяжелом положении армии ца­ря, он вскочил на коня и гнал его почти сутки, но, увы, опоздал.

— Немедля порви договор с царем, — наступал он на Мехмет-пашу, — дай мне войско, я приведу его к тебе с веревкой на шее.

Ироническая улыбка блуждала на лице визиря. Он слушал, прищурив глаза, — уже привык к безу­держным выходкам своего невольного гостя, нахлеб­ника без войска…

— Ты уже отведал русской каши и ежели хочешь, то атакуй их своими людьми, а мира мы не нарушим.

С тех пор Карл не прекращал усилий вновь напра­вить турок на Россию. В этом году его поддержала Франция. И не словами, а субсидией в один миллион ливров.

Деньги… деньги… деньги. Только с их магической силой связывал теперь свои надежды на будущее ког­да-то грозный полководец. Подкупить падких на под­ношения турецких министров и вновь натравить яны­чар на царя… А пока король верит в стойкость своих генералов Стенбока и Крассау. У них в Померании 15 тысяч войск, скоро флот перебросит подмогу в 10 тысяч рекрутов из Швеции. Они надежно прикры­вают метрополию от датчан на юге, со стороны проли­вов. Все генералы и адмиралы выполняют только приказы короля. Он не теряет надежды свести счеты с Августом, а там с Божьей помощью и поквитаться с царем. Важно не упустить время и оградить коро­левство от русских на востоке, в Финляндии. Срочные депеши направлены генералу Либекеру и генерал-ад­миралу Вахтмейстеру.

Как обычно, королевская Адмиралтейств-колле-гия собралась в полном состраве, когда поступили ко­ролевские приказы. За последние годы, после отъезда короля, меж адмиралами все чаще возникали распри. В основном флагманы не могли поделить между собой верховенство.

Вот и сейчас, собравшись вместе, адмиралы Ан-керштерн и Ватранг искоса поглядывают друг на дру­га, пыжутся вице-адмиралы Лилье и Шеблад, вытя­гивают шеи шаутбенахты Таубе и Эреншильд, не от­стает от них и его наследник, старший сынок, недавно произведенный в контр-адмиралы.

Генерал-адмиралу уже за семьдесят. Он давно не выходит в море, но тянет лямку и не желает уступать свое кресло кому-либо, хотя ни для кого не секрет: и Анкерштерн, и Ватранг давно примеряют на свои плечи эполеты генерал-адмирала.

— Его величество, наш славный король, — трес­кучим голосом начал заседание Ганс Вахтмейстер, — предписывает нам исполнить на предстоящую кампа­нию две важные позиции. Первая из них — не допус­тить датский флот к нашим берегам и пробиться

с подкреплением к генералу Крассау.

Генерал-адмирал взял небольшую паузу. Давно скрупулезно собирает он сведения от шкиперов купе­ческих судов, иноземцев, побывавших в России, о своем сопернике, появившемся на востоке. Делает выводы из докладов Анкерштерна и Шеблада, капи­танов.

Никогда прежде не служивший моряком, русский генерал-адмирал Апраксин год от года теснит швед­ские эскадры на море и полки на суше. Неплохой воя­ка у русских голландец Корнелий Крюйс, да и венеци­анец Боцис не дает покоя в шхерах. Всем верховодит у московитов царь, и Апраксину втайне завидует Вахтмейстер. В отличие от короля, русский царь, по слухам, знает истинную цену морской силе…

— Все вы помните наши неудачи на востоке… — В горле запершило, и Вахтмейстер отпил глоток теп­лого глинтвейна, который адъютант всегда держал наготове. — Выборг, Нарва, Ревель, Рига — потерян­ные для нас базы, но остается еще Гельсингфорс. Мы должны стоять там до конца. Иначе московиты, не дай Бог, вырвутся из залива и овладеют Аландами. А там рукой подать до Стокгольма.

Флагман шведского флота не ошибался. Русский царь давно твердо уяснил значение для державы во­енной силы не только на суше, но и на морских ру­бежах.

Последние редкие льдинки плыли вниз по Неве, а царь вызвал Наума Сенявина:

— Готовь «Самсона», сходим за Котлин, пошукаем шведа.

На взморье эскадра Крюйса ушла далеко на запад, на горизонте паруса сливались с грядой курчавых об­лаков.

—    Нынче шведа не видать, — доложил Апрак­син, — ежели так пойдет, к осени пустим Боциса, пу­скай их пошпыняет, каперов разгонит.

—    Через неделю приходи к Питербурху, «Полта­ву» будем сталкивать на воду.

Разомлевший от весеннего солнца адмирал рас­плылся в улыбке, — жди опять Бахусовых забав.

В день спуска «Полтавы» работы в Адмиралтейст­ве приостановились.

На «Полтаве» обычно трудились две-три сотни плот­ников. Сегодня они пришли одетые по-праздничному, привели жен и детей. Как-никак, и для них это торже­ство, каждый внес свою лепту в сооружение судна.

На всех эллингах пестрели флажки, «Полтава» украсилась сигнальными флагами по всему фальш­борту.

Еще раз прошелся по всем эллингам слегка блед­ный Скляев с приказчиками и десятниками, цепким взглядом ощупывая весь стапель. Проверил готов­ность салазок, убраны ли все лишние бортовые подпо­ры, на месте ли топоры, кувалды, деревянный муш-

кель с длинной рукояткой — огромный молот для вы­бивания клина из-под кормового среза киля. Окинул еще раз смазанный салом слип, наклонный дощатый настил под килем, уходящий далеко в воду.

В солнечный полдень 15 июня Петр с Апракси­ным, Меншиковым, офицерами, корабелами поднял­ся на верхний дек «Полтавы», прикрепил к фалам на корме Андреевский флаг. Заглянул в кают-компа­нию. Вокруг длинного, от борта к борту, стола с белой скатертью сновали вестовые матросы, денщики, рас­ставляли приборы, штофы с вином и водкой, закус­ками.

Все направились вниз, а Петр похлопал Скляева по плечу:

— Все обойдется, Федосейка, не впервой. Штур­вал одерживай, чтобы руль не забросило, вовремя якоря отдай.

На верхней палубе остался Скляев с палубной ко­мандой такелажников, боцманом и матросами. Все произошло быстро, четко. Осмотревшись, Апраксин перекрестился и крикнул в рупор:

— С Богом! Руби канаты! Бей подпоры!

Почти враз раздался характерный треск, упали разрубленные канаты. В тот же миг полетели подпо­ры, а Петр взмахнул мушкелем и выбил основной клин из-под киля.

Махина на стапелях заметно вздрогнула, чуть кач­нувшись, нехотя, дюйм за дюймом, двинулась к урезу воды, задымился слип…

Загрохотали пушки, загремели барабаны, заигра­ла музыка, матросы закричали «ура!».

Разрезая килем невскую воду, плюхнулась грома­дина разрисованной кормой. Запенились волны, за­крутились водяные вихри. Нева нахлынула на берег. С бака полетели в воду два огромных якоря, натяну­лись, будто вожжи, два огромных каната, удерживающие вздыбившуюся махину. На кормовом флагшто­ке затрепетал на ветру Андреевский стяг. А на берегу перекатывался по праздничной толпе радостный крик.

К борту подошла верейка — большая прогулочная лодка Петра. На палубу поднялась с Петром вся сви­та, начались торжества на корабле и на берегу…

Первый тост держал Петр:

— Первенцу нашему линейного флота Балтийско­го семь футов под килем и ветра полного парусы!

На другой день пришло письмо из Лондона. Сал­тыков купил первые три пятидесятипушечные кораб­ля и повел их в Копенгаген.

—    Ко времени. Молодец, Федор, даром хлеб неест, — обрадовался царь: весомая прибавка для нача­ла. — Бона Головкину повестили послы наши, Лон­дон да Голландия собираются послать эскадры на по­мощь шведам, дабы датчан принудить.

—    Пошто им неймется? — спросил Апраксин.

—    Каждый государь свой интерес имеет, — ус­мехнулся Петр. — Англичане не хотят пускать нико­го на Балтийское море, акромя шведов. Сие понятно. Так вона король Фридрих и тот голос поднимает, же­лает нам худа. Князь Куракин ведомости прислал, мол, прусский двор паче всех противным был нашему интересу.

—    Все они косятся на Москву.

Петр задумался, но Апраксин осторожно напомнил:

—    Так кого же за кораблями салтыковскими от­рядим?

—    Вестимо, Наума, самый лихой и знающий ка­питан. Боциса пора бы отправлять в море, да и Крюйсу проветрить паруса не мешает.

—    На неделе Боцис пойдет в шхеры, вдоль фин­ского берега розыск устроит шведам. Крюйса пошлю в дозор нынче.

— Добро. Нынче я отъеду с Меншиковым к вой­скам в Померанию. Не позабудь готовить припасы на тот год.

Петр окинул взглядом стапеля, — везде торчали ребра шпангоутов. На крайнем свободном стапеле, где стояла «Полтава», расчищали место для закладки но­вого корабля.

— Чуть не позабыл, передай Науму, пущай сбира­ется в путь. Со мной поедет в Померанию, а оттуда прямиком к Салтыкову.

В далекую Померанию царь спешил на выручку к своим союзникам — датчанам и саксонцам. Фреде­рик и Август сговорились дать бой шведскому корпу­су генерала Стенбока, не дожидаясь русских полков, «ибо хотели одни славу одержать». И жестоко про­махнулись. Стенбок разбил их в пух и прах.

— Сколь курьеров посылал к Фредерику — обо­ждать наше войско, не ввязываться со Стенбоком, — возмущался Петр, — ан спесь заела, вот и намяли им бока. Слава Богу, што не всех побили.

Дело затянулось к зиме, кампания не удалась. Царь отослал Сенявина:

— Поезжай-ка в Копенгаген к Салтыкову, он тебя небось заждался. Накажи ему поспешать. В будущую кампанию шведа потесним на море.

Совсем недалеко, четыре сотни верст напрямую, в Копенгагене, встретились давние приятели Федор Салтыков и Наум Сенявин.

На рейде Копенгагена покачивались на легкой волне три первенца, купленных Салтыковым в Ан­глии.

Федор на правах хозяина повел Наума сначала на 50-пушечный, двухпалубный «Святой Антоний». Се­нявин едва поспевал за Федором, быстро семенившим по верхней палубе.

—    Не ведаешь, сколь мороки с купцами испытать довелось, — на ходу рассказывал Салтыков, — каж­дый денежный интерес имеет, обмануть норовит ток­мо. А мне-то мало, что весь кузов обшарить от киля до верхней палубы надобно, все высмотреть, крепость проверить, нет ли где гнилости и течи. — Федор мах­нул рукой. — Ты сам же понимаешь, корабль три го­да сооружают сотни людей, а мне несподручно враз все обозреть. А еще государь велит, дабы пропорции соблюдать ему погожие да штоб кораблики резвы бы­ли на ходу. А рази сие усмотришь, ежели деньги про­плачены. — Федор досадно поморщился.

—    В самом деле, ты, Федор, мастак, а одному-то такое невмочь.

—    Вот-вот, — засмеялся видимо польщенный Салтыков, — теперь ты доглядывай, што я недосмот­рел. С экипажем столкуйся, особливо с капитанами. Тебе с ними в схватку на море вступать.

—    Верно сказываешь, — проведя рукой по шер­шавой, с облупившейся краской мачте, согласился Сенявин, — тута работ на месяц.

—    Правильно, — в тон ему ответил Федор, — но токмо на одно судно, а их еще два, — кивнул он в сто­рону стоявших рядом на якорях «Рандольфа» и «Эсперанса» и показал на открытые орудийные порты. — Не позабудь пушки оглядеть, а мне, брат, днями в Лондон отъезжать. Там еще пяток корабликрв при­смотрел. Кто за ними-то притопает?

—    Слыхал от Апраксина, будто братца моего, Ивана, снарядят.

—    Ежели никого не пришлют, с англичанами от­правлю…

По пути в Лондон Салтыков заехал в Гаагу к по­слу, князю Борису Куракину. Почти одногодки, они пока не расходились во взглядах на затеянное царем Дело по покупке кораблей.

Вместе они «волонтерами» отправились за грани­цу с Великим посольством царя в 1697 году. Там пути их разошлись. Куракин поехал в Венецию, Салты­ков — в Голландию.

Оба они выделялись из среды близких «дружков» царя, Меншикова, Скляева, Кикина и прочих «подло­го» звания, своей боярской родословной.

— Покуда, Федор Степанович, государь исправно переводит деньги для оплаты моих векселей.

Куракин знал, что, выполняя царские наказы, Салтыков мечется туда-сюда, покупает суда во фран­цузском Дюнкерке, Гамбурге, Амстердаме. В послед­нее время он обосновался в Англии, убедился, что на лондонских верфях строят добротно и расчетливо по « пропорциям ».

Об этом же напомнил ему и Куракин перед отъездом:

— Днями получил от государя письмецо, — посол достал из шкатулки вчетверо сложенный лист, — для вас, пишет государь, купить корабли пять или боль­ше, а по конечной нужде три от шестидесяти до соро­ка осьми пушек, чтоб были доброй пропорции. Верев­ки и паруса каковы есть и запасных не надобно, ибо дома дешевле оное найдем. — Куракин отложил пись­мо и поднял глаза: — Государь, как всегда, о копейке печется…

В Лондоне Салтыков еще раньше сговорился о по­купке пяти кораблей. Теперь следовало проверить все тщательно и лишь потом оформлять купчую. С утра до вечера досматривал — как всегда, на совесть — один корабль за другим. Поздним вечером возвращаясь в свою скромную каморку, Федор при свече принимал­ся за другую, по его мнению, весьма важную работу.

Пятнадцать лет назад, впервые очутившись в Ев­ропе, Федор с изумлением взирал на жизнь и быт в Голландии. Все там отличалось от устоев жизни на его родине. Присматриваясь, он с горечью подмечал добротность и аккуратность в работе на верфях, поря­док и уютность в домиках простых плотников и куз­нецов, отлаженное времяпрепровождение, меру в пи­тие, обходительность горожан друг с другом. Но кое в чем уже тогда Федор оказался на высоте.

Как-то царь познакомил его с бургомистром Ам­стердама Николаем Витсеном. Тот занимался геогра­фией. Заметив пристрастие Салтыкова к наукам, по­казал Федору свое сочинение «Северная и Восточная Татария», как называли тогда в Европе Сибирь. Уви­дев карту, Салтыков заспорил с Витсеном:

— Сия карта не есть истинная, у вас не можно до­браться морем по северу от Енисея и Лены до Амура и Епона с Китаем. А сие совсем не так.

Витсен в недоумении посмотрел на Салтыкова:

— Позвольте, но я составил карту по документам из России. Откуда вам известно другое?

Салтыков сразу же ответил:

— Много лет проживал я в Тобольске с батюшкой. Зрил там немало доношений казаков наших Дежнева да Атласова, которые хаживали морем вокруг Свято­го Носа на Чукотке из Колымы к Анадырю.

Салтыков уверенно провел пальцем по карте, где Витсен изобразил сплошной материк, соединенный с Америкой.

— В том месте нет перешейка, а есть море-океан, но льды великие…

Еще в то время Салтыкова мучила обида за неуст­ройство жизни на родине. Насмотрелся сын воеводы и в Москве, и в Тобольске, и в других местах на лихо­имство и казнокрадство разных чинов, беспробудное пьянство и забитость «подлого» звания людей, произ­вол и беззаконие правителей больших и малых.

Теперь, в Лондоне, долгими вечерами и ночами просиживал он, собираясь с мыслями, излагал свое видение для обновления жизни в России.

Накануне нового, 1713 года решился поделиться своими замыслами с царем:

«При сем доношу вашему величеству, — писал он, сообщая о покупке кораблей, — между повелитель­ными вашими указы, в свободное время, будучи здесь, прилежно потщился выбрать из правления уставов здешнего английского государства и прочих европей­ских, которое приличествует токмо самодержавию, а не так, как республикам или парламенту, по кото­рому учинить в ваших государствованиях в прибы­лях, как внутренних, так и внешних, вновь доходы великие, которые еще у нас неведомые, а людям ни малой тягости не будет; такожде всенародное обу­чение во всяких свободных науках и во всяких худо­жествах может исправиться и сравнятися в крат­кое время со всеми лучшими европейскими государст-вы, по образу, как и здесь сочиняется ныне, и ежели в. в-во изволите ко мне премилостивый свой указ при­слать при подписании вашей властной монаршей ру­ки, чтоб оное прислать, я немедленно сие учиню пунктами со всякою аккуратностью и демонстраци-ею и пришлю с нарочным курьером».

Канцелярией у Салтыкова с недавних пор заведы-вал секретарь Василий Шапкин. Его рекомендовал Федору сам Алексей Макаров, кабинет-секретарь царя Петра, которому Василий приходился племянником. Весьма прилежный и аккуратный, окончивший в свое время Навигацкую школу, он вел переписку с много­численными коммерсантами, предлагавшими на про­дажу военные суда. Салтыков доверял ему оформлять и денежные документы. Кроме всего прочего, Василий обладал убористым каллиграфическим почерком. Все взгляды и размышления пропозиций, как называл их Федор, секретарь заносил в особую тетрадь.

День за днем трудился Салтыков, кратко излагая свое видение издалека многих сторон жизни в России, которые знал не понаслышке, а главное, предлагал верные, на его взгляд, меры по переустройству.

Были здесь и рассуждения о духовных, воинских, гражданских чинах, о мастеровых людях, боярских сынах и крестьянах, о школах и обучении простого народа.

Частенько Шапкин не понимал суть рассуждений Федора, все же допытывался, для чего все это.

— А того для, Василий, — обычно пояснял Сал­тыков, — што народ наш российский такие же чувст­ва и рассуждения имеет, как и прочие европейские народы, токмо его потребно обучать и к верному пути направить.

Особо Салтыков выделял давнюю задумку об осво­ении сибирских земель, где он прожил почти десять лет. Так он и озаглавил свои позиции «О Сибири», в которых предлагал царю:

«Первое.

Велеть построить корабли на Енисейском устьеи на иных реках, понеже оной реки устье позади Ледови­того моря, и в Сибири от Енисейского устья до Китая все надлежит вашему владению оной морской берег.

Второе.

И теми кораблями, где возможно, кругом сибир­ского берега велеть проведать, не возможно ли найти каких островов, которыми бы мочно овладеть под ва­ше владение.

Третье.

А ежели таких островов и не сыщется, мочно натаких кораблях купечествовать в Китай и в другиеостровы, такожде и в Европу мочно отпускать от­туда леса, машты и доски, смолу и тар, понеже там изобилство великое лесов, а здесь, в Европе, зело в том великая нужда и дороговизна, и в том будет в государстве прибыль великая; а лесов там, в Сиби­ри, великое множество…»

Минул всего месяц с небольшим, как, на диво, царь прислал ответ на высказанные Салтыковым рас­суждения.

Воскресным утром Шапкин сходил на почту и вер­нулся с сияющей физиономией:

— Из Петербурга весточка, сударь, никак из кан­целярии государя.

Салтыков вскочил с постели, распечатал конверт.

— Верный у тебя глаз, — засмеялся он, пробежав первые строчки. — Послушай, письмо-то без шифра. «Права, о которых вы писали, что вы выбрали из ус­тавов аглицких и прочих европских, которые йадлежит, кроме республик, пришлите к нам».

Улыбка не сходила с лица Федора. Закончив чи­тать, он положил письмо на стол:

— Ну, Василий, точи перья. Его величество, госу­дарь наш, благоволит к нам. Медлить не станем, все усердно исполним на пользу державе нашей.

Пятнадцать лет прошло, как приехал в Россию Корнелий Крюйс. Немалые деньги и чин вице-адми­рала пожаловал ему государь. Видимо, и то и другое прельстило голландца.

За минувшие годы он исправно правил службу, выполнял добросовестно поручения царя. Выделялся из среды иноземцев крутым нравом, горячностью, считал себя самым большим знатоком морского дела. На этой почве спорил со своим земляком шаутбенах-том Яном Резом, даже пришлось разрешать спор на шпагах. Слава Богу, тогда оказался рядом Федор Ап­раксин, разнял их… С появлением в России шаутбе-нахта Ивана Боциса, флагмана галерной эскадры, Крюйс частенько вступал с ним в перепалку. За время войны со шведами Крюйс умело противостоял непри­ятелю на подступах к Котлину, но до сей поры Крюйс не вступал в боевое соприкосновение с неприятелем под парусами один на один. Только в таком поединке и есть возможность проявить себя и определить ис­тинную степень мастерства и стойкость характера. Теперь это время для Крюйса приспело…

Проводив царя в Померанию, Апраксин распоря­дился Крюйсу выходить в крейсерство.

— Пора нашей эскадроне отсиживаться у Котлина. Чаю, у тебя нынче на ходу три корабля линейных, три фрегата да две шнявы. Возьмешь в придачу себе отряд скампавей Боциса.

Слушая генерал-адмирала, Крюйс недовольно со­пел. Не питал он приязни к Боцису. Больно заносчив и всегда свое особое мнение имеет…

— Я-то нынче в Выборг отправлюсь, пойдем с пол­ками берегом на вест. Попытаем шведа теснить, как получится, — пояснил Апраксин.

К вечеру 23 июля эскадра маневрировала к западу от Котлина, на флагмане с салинга закричали сиг­нальные матросы:

— На весте три паруса!

У Толбухиной косы в кильватерном строю шли три шведских корабля. Вице-адмирал Лилье послал их в дозор.

Не долго думая, Крюйс прибавил парусов и по­шел навстречу шведам. Сумерки сгущались, темнота заволокла горизонт. Крюйс приказал эскадре стать на якоря: точных карт нет, недолго и на мель напо­роться.

На рассвете оказалось, что и шведы отстаивались на якорях и начали ставить паруса. Видимо, и непри­ятель опасался сесть на камни.

Крюйс отрядил в погоню за ними два корабля и шняву, но скоро заштилело и пришлось буксиро­вать эскадру скампавеями отряда Боциса. Неболь­шие, два-три десятка метров длины, с дюжиной-пол-торы пары весел, эти юркие, быстроходные суда были гордостью царя. По его задумке лучший корабельный мастер Федосей Скляев сподобил эти необычные ма­лые галеры для действий в шхерах.

«Уразумей, — пояснил царь Скляеву, — ты-то в Венеции бригантины великие строил. Нам же по­требно в шхерах, меж камней, маневр иметь, потому скумекай по чертежам малую бригантину на новый манер».

Новоманерные бригантины, кроме гребцов, прини­мали полторы сотни солдат для абордажа или действий на берегу. В носу ощетинились одна-две небольшие пушки. С легкой руки далматинца Боциса, их прозва­ли на итальянский лад скампавеями — быстро исчезающими. При попутном ветре они поднимали паруса.

Стоя на корме флагманской скампавеи, цепким взглядом следил Иван Боцис за равнением буксируе­мых кораблей. Вскидывал подзорную трубу, огляды­вал горизонт, не появились ли шведы. Переводил взгляд на старшего флагмана Крюйса. Вице-адмирал Крюйс во время буксировки пригласил к себе капита­нов. «Небось рассиживают сейчас с Крюйсом, из бока­лов вино попивают», — сердито подумал Боцис.

И в самом деле, в эти самые минуты «адмирал, обе­дая у себя с некоторыми из капитанов, пил уже на «доброе счастье» рейнвейн». Но мореходы штофы опорожнить не успели, ветер засвежел, и наши суда, бросив буксиры, начали ставить паруса и отстали от шведов.

Волна развелась, забелели барашки, в откинутые пушечные порты залетали брызги.

Крюйс, лениво оглядывая нестройную колонну эс­кадры, подумал, что шведов не догнать.

— Поднять белый флаг! — бодро скомандовал ка­питану.

Тот недоумевал: «Сие значит прекратить погоню». Эскадра легла в дрейф, а шведы, заметив оплошность русских, нагло приблизились на два пушечных выст­рела.