/ Language: Русский / Genre:prose_history

От Крыма до Рима(Во славу земли русской)

Иван Фирсов

Новый роман современного писателя-историка И. Фирсова посвящен становлению русского флота на Черном море в XVIII веке. Центральное место занимает описание знаме­нитого Керченского сражения 1790 года, успех в котором положил начало блистательным победам контр-адмирала Ф. Ф. Ушакова.

ВО СЛАВУ ЗЕМЛИ РУССКОЙ

КЕРЧЕНСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Иван ФИРСОВ

ОТ КРЫМА ДО РИМА

Исторический роман

ИЗДАТЕЛЬСТВО

Астрель

МОСКВА

2008

БСЭ.М.,1974,т.17

КЕРЧЕНСКОЕ МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ 1790,между рус­ской и турецкой эскадрами в 20- 25 милях от Керченского про­лива во время русско-турецкой войны 1787-1791.Утром 8 ию­ля русская эскадра (10линейных кораблей, 6 фрегатов, 20 вспомогательных судов) под командой контр-адмирала Ф. Ф. Ушакова находилась у м. Такиль, имея задание не допу­стить турецкий флот в Азовское море и высадку его десанта в Крыму. Обнаружив эскадру противника (10линейных ко­раблей, 8 фрегатов, 36 вспомогательных судов) под командой капудан-паши Хусейна, русская эскадра пошла навстречу. Турки, используя наветренное положение, пытались охватить и уничтожить ее авангард. Разгадав замысел противника, Ушаков направил к авангарду главные силы и резерв (6 фрега­тов) и сорвал атаку турок. Русская эскадра сблизилась с про­тивником на картечный выстрел. Турецкие суда, желая за­нять выгодную позицию, повернули на обратный курс, но ко­рабли нарушили строй и скучились, что увеличило эффектив­ность огня русских кораблей. Особенно сильному огню подверглись флагманские корабли противника, которые вскоре вы­шли из строя. Остальные турецкие корабли тоже стали ухо­дить. Только быстроходность турецких кораблей и наступив­шая темнота спасли их от разгрома. Высадка турецкого десан­та в Крыму была сорвана. В Керченском морском сражении Ушаков применил новые тактические приемы: создание резер­ва из фрегатов, сближение с противником на короткую дистан­цию, сосредоточение огня на флагманских кораблях против­ника.

Памяти друга юности военной по­ры, ветерана войны, Владимира Пав­ловича Ситова посвящаю.

Автор

«Неприятель бежал, и г. Уша­ков, дав сигнал погони, гнал бегу­щих на всех парусах».

Из донесения генерал фельд­маршала Г. Потемкина императ­рице о Керченском сражении

Предисловие

Так уж повелось издавна, что Европа всегда стреми­лась оттеснить Россию на обочину истории. Не было ис­ключением и славное прошлое нашего Военно-морско­го флота.

Небезызвестный американский историк А. Мэхэн в солидном издании «Влияние морской силы на исто­рию» не нашел места хотя бы упомянуть о Чесменском сражении, в котором с обеих сторон участвовало 25 ли­нейных кораблей, десяток фрегатов. Между тем автор не раз исследует сражения флотов европейских держав того периода, примерно в таком же составе. А ведь раз­гром турок при Чесме существенно повлиял на ход и исход войны в пользу России, так как позволил уста­новить блокаду Османской Порты в Восточном Среди­земноморье. Не однажды А. Мэхэн отмечает заслуги Г. Нельсона при Абукире и Трафальгаре. Но ни разу не упоминает даже имя Ф. Ф. Ушакова, по сути предвос­хитившем тактику и приемы Г. Нельсона. Следует вспомнить, что оба флотоводца были «союзники» в схватке с Наполеоном на море и не раз встречались в Средиземном море…

В Керченском сражении Ф. Ушаков на деле отка­зался, впервые в мире, от шаблонов линейной тактики эскадренного строя, а в сражении при Калиакре приме­нил маневр, аналогичный действиям Г. Нельсона при Абукире, через десяток лет.

Быть может, новаторство Ушакова подвергалось та­кому забвению еще и потому, что и на родине, в России, его имя долгое время находилось в тени истории. При­чиной тому было легкомыслие царствующих особ по от­ношению к флоту. В конечном итоге это привело к позо­рищу Крымской войны и поражению при Цусиме.

Остается надеяться, что Россия извлечет уроки из трагедий прошлого.

Не следует забывать, что морские рубежи нашей державы протянулись на 50 тысяч километров и, быть может, настанет время, их придется отстаивать. Не опоздать бы. Ведь мощь флота создается десятиле­тиями, а боевые традиции и подвиги наших моряков нельзя предавать забвению.

В ряду славных побед на море в прошлом Керчен­ское сражение - первая проба морской силы России в схватке с турецким флотом на Черном море.

Но прежде России предстоял долгий, тернистый путь к берегам Русского моря, как в древности прозы­вали море Черное…

Глава I

НА ПУТИ К МОРЮ

Вековой спор историков не стихает и поныне — кто мы, русские, европейцы или евразийцы? Бесспорно од­но, наши древние корни в центре Европы. Первые сла­вянские племена сложились на обширных пространст­вах в одну и ту же эпоху, в междуречье Днепра и Юж­ного Буга, на Дунайских равнинах, в предгорьях Кар­пат, в верховьях Тисы, Днестра и Сана, в долинах Верх­ней и Средней Вислы. Так или иначе, прародина славян находилась в верховьях и среднем течении полновод­ных рек Европы, несущих свои воды в моря Балтики, Черноморья и Средиземноморья.

Само положение славянских племен, состоявших в основной своей массе из жизнелюбивых трудяг, по­нуждало их селиться по течению рек в плодородных до­линах. Постепенно славяне добирались до устья много­численных рек, и перед их взором открывались бес­крайние морские просторы, которые притягивали и манили загадочностью и неизведанностью пытливых пришельцев…

Уже в VII веке нашей эры славяне на неприхотли­вых челнах, лодках-однодеревках, ловко действуя вес­лами и умело управляясь с парусом, шли и пенили мор­скую гладь у италийских берегов, побережья Древней Палестины, заводили торговлю в гаванях Тавриды, до­стигали Босфора…

Не дремали русичи и на Севере. Через Западную Двину, Волхов, Неву они спускались к Варяжскому морю, как прозывали тогда Балтику…

Русских мореходов знавали еще в древние века в стране эллинов. Направляясь к Дарданеллам, по пути к Персии, великий Александр Македонский обращал­ся к «храбосердному народу, славнейшему колену рус­скому», обитающему «от моря Варяжского до моря Хвал ынского »…

Нелишне вспомнить утверждение видного историка Британии, «владычицы морей», Фреда Джейна: «Су­ществует распространенное мнение, что русский флот основан сравнительно недавно Петром Великим, одна­ко в действительности он по праву может считаться бо­лее древним, чем британский флот. За сто лет до того, как Альфред построил первые английские военные ко­рабли, русские участвовали в ожесточенных морских сражениях, и тысячу лет тому назад именно русские были наиболее передовыми моряками своего времени».

На парусниках русичи бороздили моря ближние и дальние, прокладывая торговые пути в неведомые страны. Как водится, торговля испокон веков идет бок о бок с соперничеством за рынки, выгоду, наживу. Кон­куренты вступали в стычки, бились дружинами, начи­нались войны. Русичи не плошали, когда требовалось, показывали свою силу и непременно давали сдачу не­званым пришельцам… «В год 6145 (907). Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве; взял с собой множе­ство варягов, и славян, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев… И с этими всеми пошел Олег на конях и в кораблях, и было кораблей чис­лом 2000. И пришел к Царьграду, — повествовал лето­писец. — И вышел Олег на берег, и начал воевать… И повесил щит свой в знак победы на вратах и пошли от Царьграда. И подняла Русь паруса…»

Все бы ладно, но два столетия спустя накрыла Русь сатанинская туча татаро-монгольского ига, надолго от­секла русские земли от Южных морей. А тут, пользуясь, случаем, позарились на исконные русские земли северные соседи, шведы. Король этой «полуночной» страны, как поведала древняя летопись, задумал: «Пойду завоюю землю Александрову».

Князь же Александр, когда услышал слова эти, рас­палился сердцем, вошел в церковь Святой Софии, пал на колено перед алтарем и стал молиться со слезами Бо­гу. И вспомнил песнь псаломскую и сказал: «Суди Гос­поди и рассуди распрю мою с обидящими меня, побори борющихся со мною; возьми оружие и щит и восстань на помощь мне…» И начал он крепить дружину свою и сказал: «Не в силе Бог, но в правде…» И встретился он с врагами в воскресенье… И побил он бесчисленное множество врагов и самого короля ранил в лицо ост­рым копьем своим…» Так, 15 июля 1240 года новгород­ский князь Александр Ярославич отстоял выход к мо­рю от незваных пришельцев и получил прозвание Нев­ского.

Шли годы, но борьба за обладание устьем Невы не стихала, попеременно успех и удача сопутствовали то русским, то шведам. В 1323 году новгородцы основали у истока Невы, на острове Ореховом, крепость Орешек, дабы оградить Ладожское озеро от набегов шведов. Имея превосходство на море, шведский флот спустя два десятилетия штурмовал Орешек и взял крепость. Но минул год, и новгородцы, собравшись с силами, приступом отбили Орешек. Еще не раз устраивали шве­ды набеги на владения новгородцев в устье Невы и на Ладожском озере, стремясь отсечь русских от моря.

На южном берегу Финского залива объявился новый грозный соперник у русских мореходов, Ливонский ор­ден меченосцев. Последыши Тевтонского ордена, раз­громленного на льду Чудского озера Александром Нев­ским, немецкие рыцари не раз пытались оттеснить ру­сичей от моря. И шведов, и немцев-рыцарей летописцы прозвали «римлянами», поскольку их действия благо­словлял и направлял папа римский. Издавна лелеял мечту верховод католиков подчинить себе иноверцев, православных славян, овладеть их душами. Обратив их в свою веру, черпать созданные их трудом богатства…

Но напрасны были его потуги. В 1492 году великий князь московский, Иван III Васильевич, основал на правом берегу реки Наровы, напротив крепости Ли­вонского ордена, Нарвы, русскую крепость-форпост Ивангород. Вскоре Иван III заключил союз с Данией о взаимной помощи в борьбе с Ливонским орденом и шведами…

Предприимчивые новгородцы еще в начале второго тысячелетия обратили свои взоры на Север, в землю Печорскую. В Поморье, в Двинский край пробирались люди именитые, народ купеческий. Беломорье привле­кало и манило своей неизведанностью, лесным богатст­вом, промыслом зверья пушного, рыбными морскими угодьями. Ватаги из Новгорода оседали в устье Двины Северной, привычно ладили суда, выходили на промы­сел к Мурману, далее к Гурманту, как тогда прозывал­ся Шпицберген.

В Студеном море, океане Ледовитом, новгородцы не только промышляли рыбу и китов, но и торговали с норвегами, а потом и с датчанами. В Двинском устье мало-помалу из поселений образовался посад Новые Холмогоры. Посадские поморы устремились на промы­сел в Карское море, к берегам Новой Земли. Самые от­чаянные мореходы добрались до устья Оби, на карте появилась фактория Мангазея. Прослышали о торго­вых путях на Севере в краях южных. Разведали и проторили купцы водные пути-дороги из Каспийского мо­ря по Волге, Каме, через Вишеру, Колву, Вишерку, во­локом до Вычегды в Северную Двину, на просторы Бе­лого моря, в страны Скандинавии и другие европей­ские страны.

Так исподволь русские земли соединялись водными артериями между собой, устремлялись русичи к мор­ским побережьям, налаживая торговые связи с ближ­ними соседями, дальними державами. Тверской купец Афанасий Никитин отважился на «хождение за три моря». По Волге-матушке добрался до моря Хвалынского, так называлось Каспийское море, до океана Ин­дийского.

Афанасий Никитин первым из русских людей про­торил дорожку в неведомый дотоле Индостан. Благо он путешествовал один, под опекой мусульманского по­сла, который возвращался с грамотами от Ивана III до­мой по Волге. Русским купцам для торговли этот путь был заказан, а ведь по Каспию тянулись торговые свя­зи на Кавказ, в Закавказье, в Бухарские и Хивинские ханства, в Персию, Индию…

Значимость водного пути по Волге первым оценил русский царь, Иван IV Васильевич, по прозванию Гроз­ный. Едва венчавшись на царство, семнадцатилетний царь устремился с войском покорять Казанское ханст­во. Летом 1552 года русские войска переправились че­рез Волгу, осадили Казань и спустя месяц штурмом взяли столицу ханства, которое прекратило свое суще­ствование. Земли по праву отошли к Москве, и купцы начали торговать на Средней Волге.

Однако выход в Каспий оставался закрытым, устье Волги находилось под пятой хана астраханского. Спус­тя два года Астраханская крепость сдалась русским войскам. Отныне водный путь по Волге и ее многочис­ленным притокам напрямую соединился с Каспийским морем. По указу царя на острове Заячьем, в дельте Вол­ги, заложили новую Астраханскую крепость.

Весной 1557 года своим повелением царь начал под­готовку к осуществлению заветного желания, — всту­пить в схватку с Ливонским орденом за выход России на берега Балтики. К тому времени Ливонский орден утратил былое могущество и не обладал прежней воен­ной силой. Всей морской торговлей ордена ведал Ган­зейский союз. Вместе со Швецией и Речью Посполитой Ганза старалась не допустить русских к торговле через Балтийское море.

Окольничий князь Шастунов действовал растороп­но и быстро исполнил царскую волю. «Того году, — по­ведал летописец Нестор, — июля поставлен град от Не­мец усть Неворы реки на Розене у моря, для пристани­ща корабельного морского, а ставил его Петр Петров да Иван Выродков».

Получив опору, русские полки начали разведку у Дерпта, где разбили ливонцев. Летом 1558 года, нару­шив перемирие, ливонцы из Нарвы открыли огонь по Ивангороду. Русские пушкари не остались в долгу, уго­стили неприятеля зажигательными бомбами, и вскоре в Нарве заполыхали пожары. Русские полки ворвались в крепость, и ливонцы, не выдержав натиска, сдались в плен. Поднявшись вверх по течению Наровы, русские войска через две недели взяли с ходу крепость Нейш-лос у истоков реки. Отныне русские впервые получили полный доступ для свободной торговли через Балтий­ское море. Ливонский орден прислал в Москву послов. Впервые ливонцы запросили у русских перемирия, уп­рашивали царя вернуть хоть часть завоеванного рус­скими.

Иван Грозный ответил без колебаний:

— Я завоевал Нарву и буду пользоваться вдосталь сим Божеским счастьем.

Ганзейские купцы на своих судах первыми пожало­вали со своими товарами в Нарву. Завязалась оживлен­ная торговля с Голландией, Францией, Англией, Шот­ландией.

Без малого два десятилетия торговала Россия через Нарву с Европой. «Нарвское плавание», как окрестили русичи эти кампании, приносили доход не только мос­ковским купцам, но и жителям Нарвы. Царь разрешил торговать им самостоятельно с европейскими страна­ми. Но соперники России на море не дремали. Из их рук ускользала прежняя выгода. Швеция, Литва и Ли­вонский орден заключили военный союз против Рос­сии. Два десятилетия война на суше шла с переменным успехом. В 1560 году германский император издал указ о запрещении «нарвского плавания» в Балтийском мо­ре. В Штеттине немцы арестовали караван английских судов с товарами для Московии, пушками и оружием. На «Нарвском торговом пути» начали действовать ка­перские суда, с целью пресечь прямые торговые связи Европы с Московией.

Каперские суда, нанятые за деньги Прибалтийски­ми странами, по сути, были теми же корсарами — мор­скими разбойниками. Особенно нагло действовали ка­перы из Данцига и Польши. В разгар летней кампании 1570 года флотилия этих каперов напала на англий­ский конвой, сопровождавший купеческие суда. Завя­зался бой, в котором немецкие каперы потерпели пора­жение, а часть их англичане пленили и привели в Нар­ву. Экипажи четырех каперских судов предстали перед нарвским воеводой.

— Пошто чинили разбой над любыми нами купца­ми? — гневно вопрошал воевода.

Каперы нагловато ухмылялись, помалкивали. Ду­мали отделаться каталажкой. Но не тут-то было. При­говор воеводы был краток.

— Повесить сих мерзопакостных тварей! Пущай их братия призадумается!

Получив вести из Нарвы, царь досадливо хмурил брови. «Воевода-то молодцом. Да мне што поделать? Воев морских у меня и в помине нет, а судов на море кот наплакал — бы, а то ведь ни зги».

Помог случай. На Балтике царь общался по-при­ятельски лишь с дальней державой, Данией, которая славилась мореходами и довольно солидным флотом. Вместе с купцами заглядывали в Московию и моряки, но там наниматься на службу никто не предлагал. В Нарве среди десятков торговых судов не маячило ни одного под русским флагом. Дошел до царя слух, что среди моряков есть лихой капитан Карстен Роде. При­звал его царь пред очи свои:

— Баишь, охоту имеешь проучить недругов наших в «нарвском плавании»?

Лицо бедового капитана засияло улыбкой, сверкну­ли задорно глаза:

—   На то, государь, есть великое желание, купцов наших, датских, оградить от разбоя. Но то дело стоит немалых денег.

—   Што для начала потребно? — Царь не скупился в важных делах.

—   Для того потребно, государь, свидетельство ка­перское от вашего величества, закупить и снарядить судно, нанять экипаж.

—   Добро. Будет тебе жалована грамота наша на те добрые дела. Казна денег сполна выдаст. Бог тебе в по­мощь. Накажи супротивников наших. Ступай.

Рьяно взялся за дело Карстен Роде. Купил доброт­ное судно, оснастил и вооружил, нанял под стать себе удалых моряков. Базу устроил на острове Борнгольм. В кампанию 1570 года начал охоту на торговых путях Балтики. После захвата первых призов у каперского капитана разгорелся аппетит. Закупил еще пять судов, образовалась флотилия. Польша и Швеция всполоши­лись, создали специальные отряды для борьбы с флоти­лией Карстена Роде. Однако датчанин всегда действо­вал внезапно и быстро, ловко уходил от погони. За лето флотилия пленила 22 судна. На Балтике поднялась тревога. Чего доброго, русский царь заимеет собствен­ный военный флот. Давненько такие замыслы уже бывали у московского царя на уме. Захваченные суда с то­варами Карстен приводил в датские порты и там рас­продавал, как обычно, по праву каперов и суда, и това­ры. Польша и Швеция не раз посылали ноты датскому королю Фридриху II с протестом и требованием обуз­дать своего подданного. Поздней осенью Карстен при­вел в Копенгаген последние призы на распродажу с це­лью там и зазимовать. В это время Фридрих II получил ноты от своих соседей, германского императора и Сою­за германских городов наказать строптивого К. Роде и прекратить каперство из Датских проливов. В этот раз король Дании пошел на попятную, конфисковал все каперские суда, а предводителя флотилии заклю­чил под арест в замок. На том закончилась первая по­пытка русских создать военную силу на Балтийском море… Но Иван IV не терял надежды иметь свой флот…

А на суше продолжалась война. Царь решил обзаве­стись еще одним портом и в 1575 году после успешной осады овладел важной крепостью и портом на западном берегу Балтийского моря, Пернов. Спустя два года цар­ское войско подошло к Ревелю и начало осаду крепос­ти. Царь лелеял надежду заиметь прекрасную гавань на выходе из Фикусова, то бишь Финского, залива и начать здесь строительство кораблей. Вскоре русские полки овладели всей Прибалтикой, кроме Риги и Реве­ля. Но осада этих приморских крепостей оказалась бе­зуспешной. Мощные крепостные стены надежно защи­щали Ревель и Ригу. Добротная артиллерия имела все время запасы пороха и припасов, войска и горожане не испытывали недостатка в провизии. Обе крепости по­стоянно и беспрепятственно снабжались морским пу­тем. Против русских полков выступили объединенные силы Речи Посполитой, Швеции в союзе с Турцией, при поддержке Саксонии и Бранденбурга. В результате трех походов их войска взяли Нарву, Ивангород, Копо-рье, Ям, отрезали русские земли от моря. Ливонская война, несмотря на неудачу, показала возможность вы­хода России к морю. Иван IV был первым, кто наяву показал осуществимость этой задачи. Его усилия заме­тили и высоко оценили в Европе. «Он был настойчив в своих попытках против Ливонии, — верно подметил К. Маркс, — их сознательной целью было дать выход России к Балтийскому морю и открыть пути сообще­ния с Европой. Вот причина, почему Петр так им вос­хищался!»

Но не только правители «всея Руси», а и незнатные русские люди, с присущей им страстью быть первопро­ходцами, устремлялись к морю. На утлых, кое-как по­строенных судах они промышляли морского зверя, ры­бу, постепенно продвигаясь на восток вдоль побережья Ледовитого океана, обустраиваясь в устьях Печоры, Оби, Енисея.

На Руси тем временем близилась Смутная пора. Ивана IV сменил болезненный Феодор Иоаннович, по­следний царь из династии Рюриковичей.

После Федора престол занял Борис Годунов, его сменил Василий Шуйский, и началось междуцарствие на Руси. Воспользовавшись безначалием, соседи на Се­вере захватили все прибалтийские земли и напрочь от­резали Россию от Балтийского моря.

Глава II

МОРСКИЕ ВОРОТА НА СЕВЕРЕ И ЮГЕ

С избранием на царство Михаила Романова поутих­ли распри в русских землях. А через Русь тянулись торговые пути на Восток. В 1634 году в Москву пожало­вало посольство из далекой Голштинии. Герцог Фрид­рих испрашивал позволения построить в России кораб­ли для налаживания торгового пути по Волге и Каспию в Персию, славившуюся шелковыми товарами. Дело для Руси было новое, но следовало извлечь выгоду для себя, позаимствовать у иноземцев навыки в корабель­ном строении.

Грамота царская нижегородскому воеводе Шереме­теву гласила: «А по нашему указу договорилися бояре наши с голштинскими послы, что ходити им в Перейду из Ярославля Волгою на десяти кораблех, а корабли им делати в нашей земле, где такие леса, которые к тому делу годные найдут, а тот лес покупати у наших людей вольною торговлею, а плотников к тому корабельному делу, к их корабельным мастерам в прибавку, наймать наших подданных охочих людей и наем им платити, по договору с ними, вольною торговлею, а от тех плот­ников корабельного мастерства не скрывать. И били нам челом голштинские послы, чтобы нам пожаловати велети им те корабли делати в Нижнем Новгороде…» В конце июля 1636 года трехмачтовый, плоскодонный корабль, названный «Фридериком», тронулся в путь вниз по Волге. Худо-бедно, то и дело натыкаясь на ме­ли, судно доплыло до Астрахани. С попутным ветром, подняв паруса, отправились по незнакомому Каспию на юг. Поначалу погода благоприятствовала новоиспе­ченным мореходам. Спустя три недели, в середине ноя­бря, море начало штормить, обшивка «Фридерика» да­ла течь, судно повернуло к берегу и стало на якорь. Ве­тер крепчал с каждым часом, крутые волны неистово колотили плохо закрепленные доски обшивки, течь увеличивалась. Пришлось просить помощи с берега, спасать товары и людей. В конце концов обрубили якорный канат, подтащили плоскодонное судно на от­мель и, пока стихия доламывала «Фридерика», успели перенести на сушу ценную поклажу и обойтись без по­терь людей. Дальнейший путь в «Перепаду» купцы продолжили по суше. Так закончилась первая попытка наладить морской путь в страны через Каспий.

Узнав о погибели «Фридерика», и без того болезнен­ный царь Михаил загрустил, но ненадолго. Приобод­рился он с появлением в царских покоях думного дья­ка Посольского приказа.

— Добрые вести, государь великий, от атамана Войска Донского, — с глубоким поклоном, коснувшись рукой ковра, произнес дьяк и протянул царю свиток.

Приподнялись царские веки, притомленные после­обеденным отдыхом.

—   Зачти, пожалуй.

—   Государю нашему и великому князю всея Ру­си, — монотонно начал думный дьяк, читая донесение с дальних южных рубежей. Атаман сообщал, что ту­рецкий султан задумал со своим яя псалом, крымским ханом, совершить очередной набег на донские земли. О злых умыслах турецких проведали донцы. На каза­чьем Кругу, общем сходе казаков, порешили едино­душно в этот раз спуску туркам не давать. Не мешкая, казаки собрались и выступили в поход с твердым наме­рением изгнать янычар с донского устья.

Летом 1637 года казаки осадили главную крепость турок, Азов. Турки не ожидали нападения, но бились насмерть. Казаки одолели и штурмом взяли турецкую твердыню. Отныне войскам султана и крымским тата­рам отрезан путь для набегов на донские земли, а Русь впервые вышла к южным морским рубежам…

—    Што желают атаманы? — вяло спросил царь.

—    Холопы твои, государь великий, просят принять новые земли у моря Азовского под свою руку. Царь скосил глаза на стоявшего справа боярина.

—    Азов-то далече, государь, нам он ни к чему, одначе ежели просят, то можно. Токмо забот бы не бы­ло, — рассудил боярин, — пущай пользуют.

—    Отпиши о том атаманам, — отпуская дьяка, рас­порядился царь.

Три года казаки сторожили крепость, выходили на челнах в море, промышляли рыбу, отгоняли крымских татар. Но султан за морем и не помышлял оставлять Азов в руках «неверных». Сначала послал к царю свое­го посла, хотел вернуть крепость. Казаки перехватили турецкого гонца, лишили жизни самого посланца сул­тана и всю его свиту.

Ранней весной 1641 года в бухте Золотой Рог, на ту­рецкой эскадре, флагман, капудан-паша, собрал капи­танов. Держал перед ними речь:

— Моря Черное и Азовское испокон веков были вотчиной высокочтимого султана нашего. Неверные, звери лютые, казаки донские да волжские, третий год, как отняли разбоем у высокочтимого султана Ибраги­ма Азов-город. Напали на нас гяуры подобно волкам го­лодным.

Капудан-паша вошел в раж. Глаза его сверкали. Раздув ноздри, он тяжело дышал, изрыгая проклятия, обращенные к невидимым врагам. Потом он вдруг за­молчал и преобразился. Положив руку на эфес болтав­шейся сбоку сабли, капудан-паша успокоился, голос его чеканил угрозы.

— Солнце теперь согревает войну неверным. Скоро наш могучий флот двинется с войсками к славному и красному Азов-городу. Мы покараем этих шакалов и вернем исконные моря и земли нашему царству. Да покарает Аллах гяуров!

По своей необразованности капудан-паша не ведал, что всего два-три столетия тому назад на берегах морей Азовского и Русского, как тогда называлось Черное мо­ре, властвовали русичи. Так же как и в Крыму, на бере­гах Корсуни у Херсонеса. Да и на берегах бухты Золо­той Рог стоял славный город Константинополь, кото­рый русичи окрестили Царьградом. А царствовали в нем византийские императоры-христиане, пока не­сметные полчища янычар, подобно саранче, не заду­шили его черной тучей…

Отпраздновав Рамадан, в первую неделю июня 1641 года из Босфора показалась армада турецких кораблей. На их борту, согласно «Повести об азов­ском осадном сидении донских казаков», турецкий султан направил для взятия Азова «…четырех пашей своих с двумя полковниками, Капитоном да Мустафой, да из ближайших советников своих при дворе слугу своего Ибрагима-евнуха над теми пашами вме­сто него, царя, надсматривать за делами их и дейст­виями, как они, паши его и полковники, станут дей­ствовать под Азовом-городом. А с теми пашами-пол­ковниками прислал он обильную рать басурманскую, им собранную, совокупив против нас из подданных своих от 12 земель воинских людей из своих постоян­ных войск. По переписи боевых людей — 200 тысяч, кроме поморян и кафинцев, черных мужиков, которые по сю сторону моря собраны повсюду из Ногай­ской и Крымской Орды на наше погребение. Чтоб им живыми нас погрести, чтоб засыпать им нас горою высокую, как погребают они людей персидских. И чтобы им всем через ту погибель нашу получить славу вечную, и нам от того была бы укоризна веч­ная. А тех мужиков черных горских пришлых собра­ны против нас многия тысячи, и нет им ни числа ни счета. Да к ним же пришел после крымский царь, да брат его народым царевич Крым-Гирей со всею сво­ей ордою крымской да ногайскою. Крымских и но­гайских князей и мурз, и татар, кроме охочих людей было по переписи 40 тысяч. Да еще с тем царем при­шло горских князей и черкесов из Кабарды 10 тысяч. Да были еще у тех пашей наемные люди, два немец­ких полковника, а с ними 6000 солдат. И еще были с теми же пашами для всяческого против нас измыш­ления многие немецкие люди, ведающие взятие горо­дов и всякие воинские хитрости по подкопам и при­ступам и снаряжению ядер, огнем начиняемых, — из многих государств, из греческих земель, из Венеции великой, шведские и французские петардщики. Тя­желых орудий было с пашами под Азовом 120 пушек. Ядра у них были великие — в пуд и полтора, и в два пуда. Да из малых орудий было у них всего 674 пу­шек и тюфяка с картечью, кроме пушек огнеметных, а этих было 32. А все орудия у них были прикованы от страха цепями, как бы мы, вылазку совершив, их не взяли… А всего были с пашами люди из разных зе­мель… — 256 тысяч человек.

И вот эта несметная сила подошла в 24 день июня месяца к Азову, окружила крепость плотным кольцом со стороны суши, а с моря ощетинились сотнями ору­дий десятки турецких кораблей. Загремели в вражес­ком стане громадные медные барабаны, набаты, затру­били трубы. «И подошли они совсем близко к городу. И, сойдясь, стали они кругом города по восемь рядов от Дона до самого моря, взявшись за руки. Фитили при всех мушкетах у янычар блестят, что свечи горят».

Однако лихих донцов не смутили несметные враже­ские-полчища. Всего-то крепость обороняли 7590 от­борных казаков, но порешили они биться до последне­го, не посрамить «казачьего прозвища».

Не скрывая своего превосходства, расположившись в шатрах вокруг крепости, турки для начала устроили в своем лагере устрашающий шабаш. «Началась тогда у них в полках игра долгая, в трубы многия, великия, поднялся вой великий, диковинный, звуки страшные, басурманские. После того началась в полках их стрель­ба из мушкетов и пушек великая. Как есть страшная гроза небесная — и молнии, и гром страшный, будто с небес от Господа. От стрельбы той огненной до небес поднялся огонь и дым. Все укрепления наши в городе потряслись от той огненной стрельбы, и солнце в тот день померкло и в кровь окрасилось. Как есть наступи­ла тьма кромешная! Страшно, страшно нам стало от них в ту пору, — описывал очевидец светопреставление в стане неприятеля, — с трепетом, с удивлением неска­занным смотрели мы на тот их стройный подступ басур­манский. Непостижимо было уму человеческому в на­шем возрасте и слышать о столь великом и страшном со­брании войска, а не то чтобы видеть своими глазами!»

Под вечер постепенно затихло войско пришельцев, и под стенами крепости появился янычарский полков­ник с толмачом. Знали-таки недруги стойкость дон­ских казаков, не хотелось им рисковать своими людь­ми, авось согласятся донцы отдать крепость без. боя. Полковник янычарский начал речь с похвалы в адрес казаков.

— О люди Божий, слуги царя небесного… как орлы парящие, без страха вы по воздуху летаете, как львы свирепые, по пустыням блуждая, рыкаете!

Длинную речь держал посланец султана, уговари­вая казаков покинуть Азов без боя, обещая за это много денег, платье с золотым шитьем, золото с клеимом самого султана и другие несчетные богатства.

Достойно отвечали янычару донские казаки, долго перечисляли всю подноготную историю Войска Дон­ского, перипетии взятия Азова у турок. «…Не воров­скою хитростью — взяли приступом, храбростью своей и разумом… А мы взяли Азов-город по своей казачьей воле, а не по государеву велению… Не почитают нас там на Руси и за пса смердящего. Бежали мы из того го­сударства Московского, от рабства вечного, от холоп­ства полного, от бояр и дворян государевых, да и посе­лились здесь в пустынях дальних, живем, взирая на Бога, а запасов хлебных к нам из Руси никогда не быва­ло… Кормит нас, молодцов, царь небесный в степи сво­ею милостью, зверем диким да морскою рыбою… Так питаемся подле моря Синего. А серебро и золото у вас за морем находим».

Свой ответ казаки закончили полной уверенностью в своей победе. «Потерять вам под Азовом своих турец­ких голов многие тысячи, а не взять вам его из рук на­ших казачьих до веку!» Но, чувствуя безысходность своего положения в грядущем, завершали пророчески: «Разве уж, отняв у нас, холопей своих, государь наш царь и великий князь Михайло Феодорович, всея Руси самодержец, вас, собак, им пожалует. Тогда уж по-прежнему ваш будет. На то его воля государева!»

Первыми на приступ крепости двинулись немецкие полки, 6000 солдат. За ними вплотную шли 150 тысяч янычар. Они стали рубить топорами башни и укрепле­ния, приставлять лестницы, карабкаться на стены. Ка­заки метким огнем орудий и ружейными залпами ус­пешно отбили первый приступ, но штурм продолжался до темноты. В первый день под стенами Азова полегло 23 тысячи янычар и почти все немецкие полки. Едва рассвело, турки прислали толмача, просили выдать те­ла погибших янычар, обещая за каждую голову по зо­лотому червонцу.

Донцы засмеялись, ответили янычарским пашам:

— Не продаем мы никогда трупов вражеских, но дорога нам слава вечная. Это вам от нас, из Азова-го-рода, игрушка первая. Пока мы, молодцы, ружья свои только прочистили. Всем вам, басурманам, от нас так будет! Иным вас потчевать нечем!

Турки начали вести подкопы, возводить вокруг кре­постных стен земляной вал. На вершине вала установи­ли сотни осадных орудий, прямой наводкой 130 осад­ных орудий открыли бешеную пальбу по городу. Запо­лыхали склады и укрытия, жилища казаков и церкви. Все до единой церкви разрушили турки. Осталась целе­хонькой только одна лишь церковь Николина, да и то наполовину, потому что стояла под горой на склоне к Донцу. И второй приступ отбили казаки. На своих по­дворьях вырыли ямы для укрытия, соорудили простор­ные подземные палаты. Каждый день посылал Ибра­гим-паша на штурм крепости по 10 тысяч янычар и в помощь им несметные полки татар, ногайцев, ка­бардинцев. Все атаки отбили казаки. Мало того, сами сделали внезапную ночную вылазку, перебили не одну тысячу врагов, захватили орудия. Изловчившись, тур­ки решили сделать подкопы под крепость, взорвать ка­зацкие укрепления, задавить их своей несметной си­лой, ворвавшись в крепость. Но казаки перехитрили янычар, еще раньше провели свои подкопы во вражес­кий стан. В прорытые 28 потайных ходов заложили донцы бочки с порохом и взорвали «…и разорвало тут их порохом многие тысячи». С того дня поостыли, пе­рестали мудрить турки и делать подкопы, поняли, что казаков им не перехитрить.

Испробовали неприятели огненные ядра и «всякие немецкие хитрости». Немало от того полегло казаков, а янычары стали штурмовать крепость и днем и ночью, без роздыху. В это самое время подоспела помощь. С Дона прорвались 1000 братьев-казаков с провизией и боевыми припасами на юрких казацких челнах. Спустя месяц из Черкасска прорвался еще один отряд в 2000 казаков. Тогда турки перегородили Дон часто­колом свай, а казачья ватага не сдавалась.

Вскоре наступила осень, похолодало, татарские ко­ни остались без корма, и крымский хан увел свою кон­ницу. Вслед за ним, не добившись успеха, погрузились на суда и отправились восвояси турецкие войска. На поле брани оставили они 50 тысяч соплеменников. 93 дня и 93 ночи сдерживали натиск врага донские ка­заки, но и у них полегло 6000 храбрецов. Остальные были сплошь раненые да калеки.

Привели в порядок казаки крепостные укрепления, отстроили кое-как свои дома, перевязали раны, стали размышлять, как дальше жить.

Атаман Осип Петров собрал на Дону большой сход, Круг казачий. Дымили трубками старые казаки, чеса­ли затылки, кто помоложе.

—    Спровадили султана турецкого честь по чести!

—    Небось нынче сечет головы своим пашам за по­зорные действа!

— Не скоро соберутся к нам гости пожаловать! Старики качали головами, раскуривая трубки.

—    У басурман сила несметная, у каждого гарем, по десятку женок, плодовиты турки!

—    Мало того, сколь стран под владычеством осман­ским!

—    Султану тьму войск собрать раз плюнуть!

Долго судачили донцы и пришли к одному мне­нию — без подмоги из Москвы следующую осаду им не выдержать. А по слухам, султан грозится прислать еще большее войско. Порешили послать гонцов в Белока­менную, просить царя о подмоге.

В конце октября 1642 года в Москву прибыла депу­тация от донских казаков — атаман Наум Васильев, есаул Федор Иванов, а с ними 24 человека.

Принял царь атамана, и тот передал ему просьбу Круга донских казаков. «Просим мы его, сидевшие в Азове, и те, кто по Дону живет в городках, чтоб велел он принять из рук наших свою государеву вотчи­ну — Азов-город, ради образов светлых Предтечи и Ни-колина, ради всего, что им, светам нашим, угодно тут. Тем Азовом-городом защитит он, государь, всю Украи­ну свою, не будет войны от татар вовек, как сядут наши в Азове-городе». А надобно казакам «для сидения осад­ного 10 тысяч людей, 50 тысяч пудов всяких припасов, 20 тысяч пудов пороха, 10 тысяч мушкетов, а денег на все то надобно 221 тысячу рублей». Созвал царь Зем­ский собор. Недолго судили-рядили земцы и решили, что не стоит затевать войну с султаном, царь «велел донским атаманам и казакам Азов-город покинуть».

Удрученные казаки разрушили крепость, срыли го­род до основания и ушли на Дон. Спустя два года цар­ский престол занял Алексей Михайлович.

Новый царь оказался смышленей своего отца, к морскому делу неравнодушен. И здесь вскоре сыс­кался ему в этом новом для династии деле добрый по­мощник.

Псковский городовой дворянин из захудалых поме­щиков Афанасий Ордин-Нащокин приглянулся царю Алексею Михайловичу в первые же годы его правле­ния. Второй по счету царь из рода Романовых правил не только «заведенным порядком и государевой во­лей», как было прежде. Алексей Михайлович сразу стал присматривать среди окружения людей умных, прозорливых. Однако промеж родовитого московского боярства таких лиц в то время было не сыскать днем с огнем.

Наделенный недюжинным умом, псковитянин с детства штудировал математику, знал латинский, не­мецкий, польский. Поневоле с юных лет сталкивался он с иноземцами-купцами, дельцами, польскими людьми. Проявил себя еще при Михаиле Романове, улаживая пограничные ссоры со Швецией, ездил в Молдавию. Скоро призвал его на службу и новый царь.

Первый и довольно долгий военный раздор Алексей Михайлович по воцарении затеял с поляками из-за Правобережной Малороссии.

Не прерывая войны с Польшей, он сделал попытку вернуть захваченные Швецией земли на берегах Балти­ки. Но за двумя зайцами не угонишься…

Летом 1656 года из Полоцка отправилось царское войско на стругах вниз по Западной Двине. Крепость Двинск сдалась после первого приступа. Через две не­дели отряд боярина Стрешнева без особого сопротивле­ния занял Кукейнос. Войска вскоре начали осаду Риги, главной цитадели на пути к морю.

В Кукейносе же царь посадил воеводой Ордин-На-щокина:

— Осмотрись помаленьку и начинай сторожевые суда ладить, к морю пойдем, к Варяжскому. Нам бы только Ригу полонить.

Прежде всего Нащокину пришлось наводить поря­док в Кукейносе. Горожане присягнули безропотно на верность московскому царю, а вошедшие в город каза­ки по привычке начали грабить мирное население. Трудно приходилось воеводе, но справедливость для него была превыше всего. «Лучше бы я на себе раны ви­дел, — писал он царю, — только бы невинные люди та­кой крови не терпели; лучше бы согласился я быть в за­точении необратном, только бы не жить здесь и не ви­дать над людьми таких злых бед».

Жизнь в городе налаживалась, и Нащокин спешно начал строить флотилию судов. Десятки морских галер покачивались через полгода на волнах Западной Дви­ны. Воевода между тем управлял вскоре всей Ливони­ей, не забывая и своей заветной цели — Балтийского моря. Для этого надо было победить шведов. И галеры стояли наготове, ожидая приказа. Но царь осенью, не добившись успеха, снял осаду Риги, а потом решил просить замирения со шведами.

— Ни к чему это, государь, — смело возражал ему Нащокин, — надобно мириться с поляками. Вместе с Речью Посполитой, Данией и Бранденбургом одолеть бы шведов и завладеть бы морем.

Царь не соглашался, поляки, мол, Малороссию не признают за нами.

Для Нащокина намного важнее казалось устано­вить общение и торговлю с Европой.

— Покуда Бог с ней, с Малороссией, — увещевал он царя Алексея, — ихние казаки то и дело изменяют нам, как тот же Богдан Хмельницкий. Так стоят ли они того, чтобы стоять за них, поменяв на Балтийский берег?

Царь понимал, что море нужно, и писал Нащокину грамоту на переговоры: «Промышляй всякими мера­ми, чтобы выговорить у шведов в нашу сторону в Ниештанце и под Нарвой корабельные пристани, на реке Неве город Орешек да на реке Двине город Кукейнос». Но в союз с Польшей вступать наотрез отказался.

А среди шведов простаков не оказалось. Видели они, что русский царь повязан войной с Речью Поспо­литой, да и силы у него понемногу тают… В конце концов пришлось покинуть русским войскам отвое­ванные отчие места. Кровью обливалось сердце при виде полыхающих у берегов Западной Двины десят­ков судов сторожевой флотилии. Поневоле выпало уничтожить сотворенное своими руками. И на этот раз ворота к морю, а значит, в Европу, оказались на­глухо закрытыми…

Царь продолжал воевать с Речью Посполитой, и конца войны не было видно, хотя оба соперника едва дышали. Тринадцать лет бились русские и поляки за право опекать Правобережную Украину и Белоруссию. «Москва и Польша, казалось, готовы были выпить у друг друга последние капли крови». Грозный общий враг — турецкий султан — наконец-то их отрезвил.

Почетному миру с Польшей зимой 1667 года Москва обязана дипломатическому искусству Ордин-Нащо-кина, у которого «о государевом деле сердце болело». Алексей Михайлович пожаловал его в бояре и опреде­лил начальником Посольского приказа. Московские бояре, околопрестольная братия, приняли в штыки ху­дородного дворянина из провинции. Превосходил он умных бояр умом, образованностью и широтой взгля­дов на жизнь. С молодых лет Афанасий приглядывался к иноземным заведениям, сравнивал с московскими и давно решил многое делать «с примеру сторонних чу­жих земель».

В новой должности довелось Афанасию опять взять­ся за морское дело.

Одной из важных функций Посольского приказа считал он развитие торговых связей с ближними и дальними странами. Имея в виду будущую торговлю, снарядил посольства в Испанию, Францию, Венецию, Голландию, Бухару, Хиву и даже в далекую неведомую Индию.

— Русские люди, великий государь, в торговле сла­бы, — докладывал Нащокин царю, — друг дружки не держатся, иноземцам во всем уступают. Царь невесело согласился:

—   Что поделаешь, Афанасий, такие мы уродились.

—   Исправлять сие потребно, государь. Сочинил я, к примеру, устав новоторговый, всяк купец должен быть добрым хозяином. На пользу государства купец­кие дела направлять надобно.

Алексей Михайлович добродушно поглядывал на собеседника: «Многие бояре косятся на Афанасия, а он-то печется о деле».

—   Што еще у тебя?

—   Нынче, государь, по твоему повелению завели мы торговлю с Персидскою компанией, и жалована то­бою им грамота, по которой призваны мы оберегать торговый путь по Волге и морю Хвалынскому. На то по­требно суда ладить.

—   Помню, Афанасий, ты на Двине споро суда ла­дил. Издавна у нас в Дединове доброе строение велось, тебе и ведать сим делом.

—   Слушаюсь, государь, и повинуюсь.

—   Да расспроси умельцев дединовских, нет ли сре­ди них оных мастеров, которые в Нижнем ладили ко­рабль «Фредерик». А других мастеров голанских вы­писать через Сведена, ты ведаешь оного.

—   Сие, государь, мудро тобой сказано. В Кукейносе у меня морские суда ладили плотники дединовские, они сгодятся. Ныне же корабль поболее сооружать ста­нем. Мастеровых умельцев голанских да матросов со шкипером призывать на службу неминуемо…

Не прошло и недели, 19 июня 1667 года состоялся царский указ:

«Великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России са­модержец, указал для посылки из Астрахани на Хвалынское море делать корабли в Коломенском уезде в се­ле Дединове, и то корабельное дело ведать в приказе Новгороцкие Чети боярину Офонасью Ловрентьевичу Ордину-Нащокину, да думным диякам Герасиму Дохтурову, да Лукьяну Голосову, да дияку Ефимову Юрьеву».

Сельцо Дединово, в четыре сотни дворов, неподале­ку от Коломны, вниз по Оке, по левому ее берегу протя­нулось верст на пять. Издавна промышляли здесь ры­бой, извозом хлеба, соли, пеньки. С верховья и с низу Волги переваливали грузы на пути в Москву. Отсюда и пошло то неизменное на века строение лодок, стругов, что прозывались иногда «коломенками». Облюбовал это насиженное судодельцами место и Ордин-Нащокин. По душе пришлась ему и незатейливая верфь в Дедино­ве, и умельцы корабельные — плотники. По прежнему опыту на Двине Афанасий ведал, с чего начинать.

Летнее время было дорого, уходили дни быстро, без­возвратно, как вода утекала в Оке.

— Наперво, государь, определиться надобно с корабелыциками мастеровыми для строения судов. Ты указывал полковника Буковена, то сделано, а Сведена в посылку отправляем в Голландию, других мастеро­вых да корабельных людей нанимать.

Алексей Михайлович согласно кивнул головой: «Молодец Афанасий, в долгий ящик не откладывает дело ».

— Другое, государь, — без спешки, но напористо продолжал Нащокин, — без промедления посылать людей надобно для сыска корабельного леса, оный ко­рень всего дела.

Царь уважал в молодом боярине хватку и делови­тость.

—   Заготовь указ, Афанасий.

—   Указ сподобен, государь великий.

Из указа царя Алексея Михайловича: «Лета 1667 г., июля в 15 день, по государеву цареву и велико­го князя Алексея Михайловича, всея Великой и Малой и Белой России самодержца, указу подьячему Савину Яковлеву. Ехати ему в Вяземский уезд на Угру-реку, а из Вязьмы ехать ему в Коломенский уезд в Дединово и в иные места для того: в нынешнем во 1667 году, ука­зал великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович, послал в те места иноземцев полковника Корнилиуса фон Буковена да мастеровых людей Лам­берта Гелта с товарищи, 4 чел., для досмотру всякого лесу на судовое дело, те леса переписать и тутошних во­лостных жителей расспросить, в котором месте тот лес от Угры и от Оки-реки? и сколько верст будет Угрою и Окою реками до Волги-реки? и в стругах ли или пло­тами гнать, и не будет ли где тому лесу водою на мелях До Волги какого задержания и государеву судовому де­лу мотчанья? и взять ему у тех людей сказки за рука­ми. А переписав все подлинно, ехать ему с теми ино­земцами к Москве и, приехав, явитца, и роспись и сказки подать в приказе Новгородские четверти, боя­рину Афанасию Лаврентьевичу Ордину-Нащокину».

Закипела работа в древнем сельце Дединове. Впер­вые на русских стапелях заложили военный трехмач­товый корабль по европейскому стандарту, вооружили 22 пушками и нарекли гордым именем «Орел». Спус­тили «Орла» на воду, и летом 1669 года отправился этот корабль вниз по Волге, в Астрахань. Однако море так и не испытало на пригодность к водной стихии пер­венца русских судостроителей. В те времена атаман Стенька Разин с ватагой казаков захватил «Орла», эки­паж разбежался кто куда, а корабль закончил свой век у причала.

К Южным морям россияне прокладывали стезю по царскому велению. А в ту же пору на далеком Севере, по Ледовитому океану, на свой страх, ежечасно рис­куя жизнью, отважный казацкий сотник Семен Деж­нев с 25-ю товарищами-казаками отыскивал водные пути вокруг Азиатского материка в Китай. Нехотя раскрывал свои тайны пришельцам Ледовитый океан. Шесть кочей, парусных мореходных судов, со спутни­ками Дежнева сгинули в штормовых волнах океана. Раздвигая плавающие льдины, двигаясь вдоль берега, коч под командой Дежнева летом 1648 года обогнул Чукотку, вышел в Тихий океан и тем отделил Азию от Америки. Отважные первопроходцы зазимовали в ус­тье реки Анадырь. Почти столетие пылилось донесе­ние Дежнева в Иркутском архиве, пока увидело свет…

* * *

Не все задуманное успел претворить в жизнь царь Алексей Михайлович. И все же «намеренное и нача­тое корабельное строение от царя Алексея, — возгла­сил архипастырь Феофан Прокопович1 , — не допус­тил к совершению неведомый Божий совет, но сыну его величества Петру Первому судил быти автором де­ла сего».

В юные годы, пообщавшись с ботиком на Просяном пруду. в Москве, молодой царь ощутил всю романтику морского дела и пристрастился к нему на всю жизнь. Уже в те годы, осознав значимость морских рубежей для державы, переступая со ступеньки на ступеньку, начал созидать морскую мощь России.

Первым шагом построил флотилию на Плещеевом озере в Переяславле-Залесском, потом направился в Архангельск, впервые под парусами вышел в Барен­цево море, выстоял в схватке с океанской волной. Лето кончилось, Белое море укрылось льдом, как быть? На Юг обратился взор Петра. Там, в теплых морях, бороз­дят пути-дороги суда круглый год. В 1695 году Петр I двинул войска к Азову. Оказалось, что взять примор­скую крепость без флота немыслимо — туркам безраз­дельно принадлежали морские подступы к Азову, все припасы и войска неприятель доставлял беспрепятст­венно.

«Морским судам быть!» — провозгласил Петр I, и началась титаническая работа русских людей, со­здавших морскую мощь России. Минуло десятилетие, и над Азовским морем запестрели Андреевские стяги первенцев русского Военно-морского флота. Затем, по­сле многолетней схватки со шведами, российский флот вышел на просторы Балтики.

Благое дело задумал Петр I, штурмовать Констан­тинополь, чтобы полностью овладеть свободой выхода в Средиземноморье.

Двинувшись с войсками к Пруту, послал генерал-адмирала Федора Апраксина командовать Азовской флотилией, наказал ему:

— Заедешь в Воронеж и Тавров, спускай на воду все, что сможешь, плыви к Азову. Будешь там верхово­дом на флоте и во всем крае.

Указ об этом вышел давно: «1710 год, февраля 6 дня В. Г. указал город Азов с принадлежащими городами, всякими делами ведать адмиралу, генералу и губернатору азовскому и тайному советнику и президенту Ад­миралтейства графу Федору Матвеевичу Апраксину с товарищи, и те дела из разряду отослать в приказ ад­миралтейских дел, а в Азов к Ивану Толстому о том по­слать его В. Г. грамоту…»

Апраксин покачал головой: «Опять морока, разве поспеешь? »

— Возьмешь Крюйса, капитанов Беринга, Шельтинга, других сноровистых. Весной почнешь действо­вать против турок водою и сухим путем, как говорено и как Бог велит…

Перед отъездом Апраксина в Адмиралтействе по­явился Федор Салтыков2 . Один адмирал знал, что царь направляет его инкогнито за границу закупать корабли для флота…

За плотно прикрытой дверью Апраксин по-отечески вразумлял:

— Мотри, тезка, великое дело тебе государь вру­чил. Остерегайся мошенников, деньгой казенной не швыряйся. Ежели худо станет, отпиши. — Положил руку на плечо: — Поезжай с Богом.

Расставаясь, ни тот ни другой не предполагали, что судьба больше не сведет их вместе…

Прибыв в Тавров, Апраксин ужаснулся. Наступила пора половодья, а блоки стапелей на верфях Воронежа и ниже с построенными кораблями сиротливо торчали на берегу в десятках метров от уреза воды.

— Нынче Дон-батюшка осерчал, не хочет пускать кораблики в море, — разводил руками адмиралтей­ский мастер.

Апраксин чесал затылок: «Чем воевать с турками? Прошлым годом старые кораблики сожгли, а новых не станется».

Как гигантские истуканы, замерзли на берегу вось-мидесятипушечные корабли. Жаль было угробленного времени, денег и сил.

— Что поделаешь, — насупившись, отводил душу Апраксин в разговоре с Крюйсом, — не все в нашей во­ле. Хотя государь и гневается на меня, но совесть моя чиста…

Неторопливо прохаживались они вдоль пристани, где ошвартовались две новые шнявы3 , шесть скампа-вей Поодаль, на стремнине, покачивались на якорях два недостроенных линейных корабля.

— Отъеду я в Таганрог, — продолжал Апрак­син, — там кораблики настропалю, к Азову подамся. Кубанские татары, не дай Бог, нахлынут. Впрочем, там комендант надежный, полтавский генерал Келин. Комплектуй кораблики и спускайся к морю. Не ровен час, турки объявятся.

Две недели Крюйс с капитанами собирали экипажи из рекрутов. Разводили испуганных новобранцев по палубам, боцмана линьками загоняли их на ванты, за­ставляли карабкаться на салинги и марсы, разбегаться по реям. Тряслись руки, дрожали колени. Кто-то па­дал, зашибался. На якорях, в тихой заводи кое-что по­лучалось.

Пока держалась вешняя вода, Крюйс повел неболь­шой отряд к Азову. В июне на рейде Таганрога Апрак­син с тоской осматривал суда.

—   Срам какой-то, — бурчал он, — с дюжиной та­ких корабликов токмо и обороняться от турок, отсто­ять завоеванное.

—   Не плошай, господин адмирал, — успокаивал Крюйс, — у нас в резерве лихие казаки на лодках. Дай мне побольше мушкетов.

Апраксин уехал в Азов, а Крюйс выслал в дозор две бригантины и десяток казацких лодок…

После полудня 2 июля разомлевшего от жары Крюйса поднял с койки раскат пушечных сигналов с корабля. На его палубе стоял прибывший накануне Апраксин.

В гавань неслись казацкие гички, поодаль, не спе-ша. под веслами с обвисшими парусами, втягивались бригантины. Вдали на взморье, лениво шевеля паруса­ми, один за другим, медленно выплывали турецкие ко­рабли.

— Тридцать два вымпела. — Апраксин протянул подзорную трубу Крюйсу. — Собрались-таки, окаян­ные, супротив нас. Полторы дюжины линейных кораб­лей и дюжина галер. — Апраксин окинул взглядом не­босвод: голубая лазурь без единого облачка. — Авось Господь Бог поможет. Ветра покуда не предвидится.

Две недели безветрия пропали относительно спокой­но. Турки явно не спешили, выжидали, но казаки не выдержали. Заметив как-то утром отбившуюся фелю­гу5 турок, бесшумно выскочили из засады в камышах и захватили первую добычу.

Турецкий капудан-паша все же решился проверить русскую оборону. На рассвете его галеры подкрались к внешнему рейду Таганрога. Продвигались ощупью, фарватера турки не знали.

Но Апраксин давно наблюдал за каждым движени­ем неприятеля. Утром посвежело, наконец-то потянуло с верховьев Дона.

— Вызвать командиров, — распорядился Апраксин. Прямо на палубе, у трапа, начался короткий совет. Спустя полчаса навстречу туркам, набирая ход, двинулся пятидесятипушечный корабль под командой Кргойса и с ним три шнявы. Турецкие галеры не стали испытывать судьбу. Развернулись на обратный курс, удрали в море. Отошли к горизонту. Капудан-паша продолжал выжидать, осторожничал. Еще неизвестно, сколько вымпелов в Азове. Вдруг ударят с тыла. Пока же у него одна цель — задержать русских у Таганрога. Турецкая эскадра подошла ближе к берегу, с кораблей спустили шлюпки, готовили десант. Цепко следили за малейшими движениями противника сигнальные мат­росы, вахтенные офицеры на русских кораблях. Ап­раксин предупреждал каждый маневр неприятеля, за­маскировал на берегу войска, батареи.

Не успели турки ступить на берег, шквал картечи обрушился на них из укрытых кустарником пушек. Выскочила пехота с примкнутыми штыками, ударили лихие казаки.

Поспешили янычары на корабли, оставляя убитых. Эскадра турок отошла в море.

Апраксин, наблюдая за их маневром, кивнул Крюйсу:

— Бери пять вымпелов и припугни турок. Токмо да­леко не суйся, но дай им знать нашу прежнюю хватку.

Турецкая эскадра, не ввязываясь в бой, ушла дале­ко за горизонт, и неделю турки не приближались к бе­регам.

Неожиданно рано утром Апраксина разбудила пу­шечная стрельба. Выскочив на палубу, он нахмурился. Издали, распустив паруса, приближалась турецкая эс­кадра. Пушки палили беспрерывно, но ядра не вспени­вали воду.

— Холостыми палят, — хмуро проговорил Апрак­син, — не к добру это.

Отделившись от эскадры, в гавань медленно, вы­двинув белый флаг, входила турецкая галера под вым­пелом капудан-паши.

Подобрав полы халата, ловко поднялся по трапу ко­рабля Апраксина капудан-паша. Лоснившееся от зага­ра лицо турецкого флагмана сияло открытой улыбкой. Казалось, он спешит кинуться в объятья своего недав­него врага… «С чего бы это?» — недобро захолодело вдруг внутри у Апраксина.

— Мой достопочтенный адмирал, — после взаим­ных приветствий без обиняков начал разговор гость че­рез толмача. Он вынул сверток бумаги и протянул Ап­раксину. — Только что я получил фирман. Наш султан и ваш царь заключили мир. Война закончена без про­лития крови. — С лица турка не сходила улыбка, но в глазах таилось затаенное торжество. Он вдруг под­нял обе руки и обвел ими вокруг, кивнул на побережье, повернулся в сторону далекого Азова. — Теперь и на­всегда все это принадлежит высокочтимому султану.

Недоумевающий Апраксин развернул лист. Как в тумане вчитывался он в полученное известие. «Воз­вратить туркам Азов, уничтожить крепости в Таганро­ге, Каменном затоне, Самаре, уничтожить все корабли флота…»

Подняв голову, смотрел пустым взором мимо улы­бающегося капудан-паши. «Што стряслось-то? Одним махом все труды насмарку? Ножом по живому телу! Кровушки-то сколько пролито, живота положено!» Протянул фирман турку.

— Мне не ведомо сие. Покуда от государя приказ не поступит, действий никаких предпринимать не ста­ну. — Кивнул головой, разговор, мол, окончен.

Согнав улыбку, так же ловко подхватив полы хала­та, капудан-паша быстро спустился по трапу, явно не­довольный приемом.

Глядя вслед удаляющейся шлюпке, Апраксин вдруг подумал о Петре: «Воевал бы у моря, как Доси-фей завещал. А то ринулся очертя голову в омут. — За­першило в горле, закашлялся. — А ежели сие все правда?..»

На этот раз обыкновенно осторожный царь промах­нулся, забыв поговорку: «Не ставь неприятеля овцою, ставь его волком».

Битва с турками в излучине Прута могла бы приве­сти и к успеху русских войск. Но, не зная всех сил не­приятеля и опасаясь разгрома, Петр боялся рисковать. К тому же он больше прислушивался к Шафирову и Екатерине Алексеевне, чем к генералам.

По мирному договору царское войско покинуло мес­то битвы с оружием, развернутыми знаменами. Под гро­хот барабанов… Как и водится у азиатов, турки взяли за­ложников: Шафирова и сына фельдмаршала, генерала Шереметева, чтобы заставить царя до конца выполнить обязательства. Царь, покинув армию, отправился с женой в Варшаву, а Апраксину послал весточку, где изли­вал душу: «Хотя я николи б хотел к вам писать о такой материи, а которой принужден ныне есмь, однако ж, по­неже так воля Божия благословила и грехи христиан­ские не допустили… и тако тот смертный пир сим окон­чился, которое хотя и не без печали есть, лишиться сих мест, где столько труда и убытков положено, но однако ж чаю сим лишением другой стороне великое подкреп­ление, которое несравнительною прибылью нам есть».

Письмо несколько успокоило душу: Петр, сглажи­вая свои промашки, старался приглушить их конкрет­ным делом, вселить надежду в Апраксина.

— Мудро государь рассуждает, — сказал тот Крюй-су, — теперича у нас единая забота, шведа побить до конца, флот Балтийский крепить. Давай-ка, вице-ад­мирал, поторапливайся, уводи кораблики, которые можно, да поезжай на эскадру в Петербург.

С болью в сердце уничтожали они корабли — разби­рали, сжигали, некоторые ценные, как «Предистина-ция», «Ласточка», продавали туркам за десятки тысяч червонцев.

Добротные галеры Крюйс повел по Дону в Черкассы.

После нового года Апраксин передал туркам Азов, спустя месяц взорвал крепость Таганрог.

Так прискорбно для России завершилось второе взятие Азова, ключевой крепости к южным морям…

Не в пример этому невезению на Севере молодой флот России одержал верх над шведским флотом, имевшим вековые традиции. Победы Балтийского фло­та при Гангуте и у Гренгама были решающим вкладом в успешный исход многолетней войны с заморским противником.

Адмирал Петр Романов не почивал на лаврах, пред­принял Персидский поход. Россия стала господствую­щей державой на Каспии. В ту же пору готовил Петр I экспедицию на Мадагаскар, снаряжал вояж на Тихий океан «обыскивать берегов американских».

И все эти годы единственного в истории русского императора-флотоводца не покидала дума о возвраще­нии Азова и выходе на берега Черного моря…

* * *

Менялись владельцы российского трона, но никого из них и в мыслях не заботили интересы державы.

Десять лет спустя, в царствование Анны Иоаннов-ны, первый кабинет-министр, протеже Петра Велико­го, обрусевший вестфалец Андрей Остерман как-ни­как, а не позабыл прошлые обиды на турок. Еще во вре­мена короткого царствования малолетнего Петра II, по­сле кончины Федора Апраксина, он стал заведовать морскими делами. Помогало прежнее его состояние при особе вице-адмирала Крюйса, который, собствен­но, и вызвал Остермана из далекой Вестфалии в Рос­сию. Остерман председательствовал в «Воинской ко­миссии для рассмотрения и приведения в добрый и над­лежащий порядок флота, адмиралтейств и всего, что к тому принадлежит».

Утихомирив польскую шляхту на севере, Остерман решил испытать фортуну на южных берегах. Благо, он получил обнадеживающее донесение из Константино­поля от посланника Алексея Вешнякова. «Страх перед турками держится одним преданием. Теперь турки со­вершенно другие, чем были прежде. Все как будто предчувствуют конец своей беззаконной власти, и да сподобит всевышний Ваше Величество ее искоренить». Зачитав вести от Вешнякова, Остерману не стоило больших усилий, чтобы склонить императрицу Анну Иоанновну на свою сторону.

Остерман пригласил генерал-фельдмаршала Бур-харда фон Миниха и адмирала Головина. Первый вер­ховодил Военной коллегией, второй председательство­вал в Адмиралтейств-коллегий.

— Ныне обстоятельства располагают к возврату державы нашей на берега Черного моря, — испытующе глядя на Миниха и Головина, степенно начал, как обычно, не спеша, с расстановкой Остерман.

«Видимо, войну султану объявим», — обрадовался в душе Миних, которому давно грезился жезл генера­лиссимуса.

Но первый кабинет-министр разочаровал его:

— Первым делом, полагаю, надобно двинуть полки генерала Леонтьева в Крым. Войну Порте объявлять покуда не станем, отговоримся, мол, хана крымского проучить надобно.

Миних самодовольно ухмыльнулся:

— Туркам все одно войну объявим. Мы теперь в си­ле. Глядишь, Константинополь отхватим.

Остерман перевел взгляд на Головина.

— Тебе ведомо, Змаевич на Дону изготовил пушеч­ных прамов6 полсотни и галер столько же. В Брянске для подмоги на Днепре и у моря на верфях замешка­лись. Надобно там теребить Дмитриева.

Остерман, как всегда, непроницаемо хранил безраз­личие на лице, но все же едва заметно улыбнулся кра­ешком губ.

— Начнем штурм Азова, тогда и войну объявим Порте. А там, с Божьей помощью, и Черное море у ба­сурман отвоюем.

* * *

Понт Эвксинский, как звали Черное море древние римляне, издавна служил связующей акваторией для торговых связей и ареной борьбы народов.

Во времена Рюрика киевский князь Олег воевал на судах Царьград, Константинополь, столицу Византии. Нашествие османских турок навсегда отрезало этот благодатный край от европейских стран. Но поскольку Стамбул, так турки назвали Константинополь, лежал на важнейших торговых путях, между Европой и Азией и здесь пребывал турецкий султан, все европейские державы посылали сюда своих лучших дипломатов.

Отправляя к султану Ивана Неплюева, Петр I со­хранил за ним все привилегии морского офицера.

Вначале за успехи пожаловал чином капитана пер­вого ранга. Апраксин чтил заветы Великого Петра, Неплюев стал при нем капитаном-командором, а затем и шаутбенахтом, то есть контр-адмиралом. Того ни прежде, ни после Неплюева не случалось в дипломати­ческих апартаментах Коллегии иностранных дел.

В прошлом, 1735 году Неплюев стал прибаливать и запросил отзыв для лечения. Вместо него резидентом назначили Алексея Вешнякова.

Передавая ему дела, Неплюев вводил Вешнякова в курс дела:

— Послы Швеции да Франции испокон, сколь по­мню, ужами вьются перед турками, дабы нас, россиян, отсель выжить. Более того, ночью спят и во сне видят, как бы подлость нам какую свершить. Натравливают султанских чинов, визиря да рейс-эфенди супротив нас, дабы те всякие подлости в уши султану нашепты­вали.

Неплюев долго, не один день терпеливо объяснял тонкости интриг, заводимых недругами России.

— Им што, втравить султана супротив нас в войну, а самим, хоть бы тем же шведам, позариться на наши Северные земли. Когда в Польше свара заварилась с Лещинским, шведы да французы каждодневно наусь­кивали турок супротив нас.

Вешняков хорошо помнил и знал всю подоплеку этих интриг по переписке с Коллегией иностранных дел, где он тогда служил.

— Особо, Алексей Андреевич, опасайся происков Вильнева, француза. Он воду мутит каждый год. Сам ведаешь, крымский хан за Кабарду вступился, калмы­ков возбуждает против нас, а Вильнев все прошлые ле­та подстрекал рейс-эфенди7 . Покуда Лещинский из Данцига не сбежал, Вильнев только и мечтал, как бы турки войной на нас пошли.

Прощаясь, Неплюев кивнул в сторону южной окра­ины. Где-то там, среди минаретов, высились крепост­ные стены Едикуле, мрачного Семибашенного замка.

— Меня-то беда миновала, в Едикуле не привелось отсиживаться, как графу Толстому, Шафирову да Ше­реметеву, генералу. Гляди, остерегайся, но и не падай духом, ежели беда какая приключится. Россия о тебе помнить будет, завсегда вызволит.

На исходе осени обширная бухта Золотого Рога осо­бенно живописна. Над зеркальной гладью носятся не­угомонные чайки, чиркая крыльями по воде. Вдоль длинных причалов торгового порта Галаты выстраива­ются сотни больших и малых судов из дальних морей и океанов. Венецианцы, испанцы, французы и генуэз­цы — кого только не встретишь на пристанях и в торго­вых рядах! Изредка, словно диковинки, мелькают и русские купцы, потеющие в засаленных кафтанах.

Прохаживаясь вдоль бесконечно длинных торговых рядов, резидент Вешняков воочию убеждался, как на­живаются на торговле и султанские таможенники, и ле­вантийские, греческие, генуэзские и прочие купцы.

Такие прогулки Вешняков совершал обычно с утра, а, отдохнув в послеобеденное время, ближе к вечеру от­правлялся коротать время в гости к австрийскому по­сланнику.

В последнее время его все чаще вызывают в Порту, и встревоженный рейс-эфенди в очередной раз выска­зывает тревогу о походе русских войск в Крым. Прихо­дится каждый раз ловчить, изворачиваться, ссылать­ся, что крымский хан нарушает границы России, и к тому же он не является подданным султана, а лишь его союзник.

Каждый такой визит Вешняков вынужден обстав­лять для ублажения турок подарками. Для рейс-эфенди обязательно пару-другую соболей, для чиновников рангом пониже и подарки поскромнее.

Быстро промелькнули для Вешнякова первые ме­сяцы в Стамбуле. Ранней весной нагрянула беда, ко­торую предвидел Неплюев. В первых числах апреля во дворе русского посланника появился турецкий чи­новник. Без обычных церемонных поклонов он сухо передал секретарю посольства приглашение для рези­дента.

— Великий визирь ожидать будет его в Диване8 . Когда чиновник скрылся, встревоженный секре­тарь направился к Вешнякову.

— Сие неспроста, Алексей Андреич, — за многие годы старый служака до тонкостей знал обычаи и нра­вы турецкого этикета. — Положено вас в Порте прини­мать, а Диван означает принижение.

Слушая секретаря, Вешняков думал о другом. Вче­ра прискакал запыленный гайдук из Киева, привез срочный пакет. В последнее время, каждый раз распе­чатывая почту из Петербурга, Вешняков ловил себя на мысли, что наконец-то все определится. Это ожидае­мая резидентом нота с объявлением войны. Вчера это волнение улеглось разом и как-то полегчало на душе. В конверте оказалась та самая бумага.

Теперь Вешняков мог лишь гадать, известно ли о ноте великому визирю. Так или иначе — семь бед, один ответ. Присланную бумагу вручать надо сегодня.

— Мне ведома причина, — просто ответил Вешня­ков секретарю, — ты наряди-ка со мной переводчика и канцеляриста. Сам оставайся здесь. Вскрой все архи­вы, все, что тайное и не должно туркам попасть в руки, предай огню. Нынче я передам визирю весточку о вой­не с турками.

Соблюдая все церемонии, в сопровождении гофмей­стера, чауш-паши, переступил Вешняков порог боль­шого зада Дивана. Вдоль стен сидели на шелковых по­душках министры, щеголяя друг перед другом богатством тюрбанов и сверкающими алмазами и сапфирами на кольцах, унизывающими пальцы.

Как обычно, великий визирь сидел в углу на расши­той золотом софе.

Не успел Вешняков развернуть ноту и с поклоном передать ее визирю, как тот движением руки остано­вил его и что-то резко произнес по-турецки.

— Он говорит, что вы все время его обманывали, русские лживы, и сейчас, когда вы опять будете его одурачивать, русские полки штурмуют Азов и вступа­ют на земли Крыма.

Выслушав переводчика, побледневший Вешняков молча, с поклоном протянул визирю ноту.

Тот небрежно вырвал ее из рук резидента и, не гля­дя, передал толмачу. Когда тот зачитал главное, о чем шла речь, о войне, визирь вскочил и, гневно раздувая ноздри, гортанно закричал, указывая рукой на дверь.

Вешняков правильно истолковал красноречивый жест визиря и, пятясь, вышел из зала. Вслед ему не­слись крики, которые он понимал без перевода:

— Аллах да покарает неверных!

В приемной зале чауш-паша загородил дорогу и бес­церемонно протянул руку в сторону:

— Вам придется подождать здесь указания высоко­ чтимого султана о вашей дальнейшей судьбе.

Решение султана объявили вечером, перед заходом солнца.

С этой ночи потянулись долгие месяцы томительно­го пребывания Вешнякова в сырых подземельях Семи-башенного замка.

* * *

Гнев великого визиря объяснялся просто. В эту кампанию 1736 года русские полки безусловно брали верх над турками.

Корпус фельдмаршала Петра Ласси наглухо обложил гарнизон Азова, с моря доступ к крепости прегра­дили суда Донской флотилии контр-адмирала Петра Бредаля. Турецкие линейные корабли, фрегаты и гале­ры с помощью и припасами маячили на горизонте. Мелководье мешало войти им в устье Дона. Перегру­жать подмогу на мелкие гребные суда турецкий адми­рал не решался. Разведка донесла, что на подходе к ус­тью ощетинились на судах три сотни орудий русской флотилии. Вступать с ними в схватку мелким судам было бессмысленно.

Целый месяц ожидал в раздумье капудан-паша в роли безучастного зрителя и в конце концов, несоло­но хлебавши, увел турецкую эскадру.

Потери оказались мизерными.

В середине июня Азов капитулировал. Войска поте­ряли менее двухсот человек убитыми, флотилия Бреде-ля — два десятка.

На противоположном фланге успешно развивали-наступление корпуса Миниха. Днепровская армия в мае подошла к Перекопу. Отряд генерала Леонтьева отправился занимать важную крепость Кинбурн на подходе с моря, а основная сила успешно штурмовала и овладела укреплениями Перекопа. Пехота и казаки вступили в Крым, татарская конница отчаянно сопро­тивлялась, пытаясь контратаковать русских, но все ее попытки были отбиты. Вскоре на западе, у Евпаторий­ского залива, пала крепость Гизлев, а спустя десять дней войска без сопротивления вошли в столицу ханст­ва Бахчисарай. Все, казалось, содействует успеху, но подвела непривычная жара и засуха. Казачьи лоша­ди остались без корма, люди изнывали от жажды, на­чались повальные болезни. Миних ожидал подкрепле­ния и содействия от Донской армии Ласси, но там толь­ко в конце лета овладели восточным берегом до Таган­рога, и продвижение на запад приостановилось из-за недостатка провизии, фуража и десантных судов Дон­ской флотилии.

Миних решил не рисковать войсками, приказал по­дорвать укрепления Перекопа и отойти на зимние квартиры в Украину.

* * *

Кампания 1737 года началась необычно рано. Поло­жение России в ту пору было не совсем завидным. Пер­сия, нарушив обязательства, заключила договор с Тур­цией. Австрия, на первый взгляд союзница, всячески затягивала вступление в борьбу с Турцией. Слишком прыткими казались ей продвижения русских полков к берегам Черного моря.

Боевые стычки начали татары. Озлобясь за летние неудачи, крымская конница по зимнему льду перешла Днепр, опустошила украинское междуречье между Ворсклой и Псёлом.

Миних собрал генералитет, ставил задачи, пригла­сил и Головина.

— Армия на Днепре пойдет к морю, штурмовать Очаков, а после двинется к Бендерам.

Генералы поглядывали на карты, а Миних подмиг­нул Ласси, хотя втайне и завидовал его славе и автори­тету среди солдат и офицеров.

— Ты, фельдмаршал, будешь воевать Крым. Прой­дешь по-над берегом к Перекопу и двинешься в Крым. Фельдмаршал Миних строго посмотрел на Головина:

—   Твоих морячков, адмирал, что-то не видно на Днепре. Не знаю, как под Азовом, а мне прошлым ле­том подмоги на Днепре не было видно. Накрути хвосты Дмитриеву-Мамонову.

—   Хвосты лошадям крутят, фельдмаршал, — ог­рызнулся президент Адмиралтейств-коллегий. — От Брянска суда летят не на крыльях, а кругом пороги на Днепре.

—   То дело не мое, а без судов мне виктории не со­творить, — пробурчал недовольный Миних.

Среди молчания раздался успокоительный смешок Ласси.

—   Не могу нахвалиться на тезку Бредаля, всюду поспевает, и мне подспорье от него весомое…

—   Верно говоришь, Петр Петрович, моряки нас на суше никогда не подводили, — поддержал старого при­ятеля генерал Румянцев. С морем его не раз сводила служба в прошлом, при Петре I.

Год назад Остерман настоял, чтобы Миних взял се­бе в помощники Александра Румянцева. Два года на­зад по его же, Остермана, ходатайству Анна назначила опального генерала сначала Казанским губернатором, а потом в Астрахань. Остерман знал, что Румянцевы в своей деревне жили очень скудно, жена его, Мария, продала все свои драгоценные украшения, чтобы как-то продержаться. В успехах же незадачливого Миниха в прошлую кампанию больше повинен был Румянцев.

Создавал верфи в Брянске еще Петр I, когда заду­мывал после Персидского похода отвоевать у турок Причерноморье. Да не успел свершить задуманное, и верфи забросили. Потом Остерман велел начать стро­ить суда, но бумаги дело мертвое. А суда строили мас­тера неопытные, на скорую руку, иногда на глазок, не зная броду.

Весной Дмитриев повел отряд из 350 судов вниз по Дунаю на помощь войскам Миниха, для переправы че­рез реку. И тут-то только прояснилось, что поперек Днепра скалистые пороги не пропускают глубокосидя-щие дубель-шлюпки и кончебасы9 .

Мастерили суда вслепую, не было ни твердой руки, ни светлого ума сверху, а только в канцеляриях писали циркуляры, на место никто не выезжал, да и не болели за морскую мощь державы, как прежде.

Большая часть судов разбилась на порогах, но ар­мию Миниха, семьдесят тысяч, все-таки переправили у Переволочны через Днепр. Войска через месяц подо­шли к Очакову. Оказалось, до сих пор Днепровская флотилия не доставила осадную артиллерию и прови­зию. Миних разбушевался на моряков, но решил взять Очаков с ходу. Отбив вылазки турецкого гарнизона, русские штыковой атакой, штурмом овладели крепос­тью. Как обычно, Миних в донесении втрое увеличил потери неприятеля и настолько же сократил собствен­ную убыль в войсках.

В донесении он высказал то, о чем мыслил Петр I, собственно, и наступали войска по следам петровского фельдмаршала Шереметева. «Я считаю Очаков, — до­носил Миних, — наиважнейшим местом, какое Россия когда-либо завоевать могла и которое водою защищать можно. Очаков пресекает всякое сухопутное сообще­ние между турками и татарами, крымскими и буджак-скими, и притом держит в узде диких запорожцев, из Очакова можно в два дня добрым ветром попасть в Дунай, а в три и четыре в Константинополь поспеть, а из Азова нельзя. Поэтому слава и интерес Ее Величе­ства требуют не медлить ни часу, чтоб такое место ут­вердить за собою… В Брянске суда надобно достраи­вать и послать туда искусного и прилежного флагмана и мастеров, взять в службу старых морских офицеров из греков, которым Черное море известно; на порогах при низкой воде осенью большие каменья подорвать, чему я велю сделать пробу. От состояния флотилии и от указа Ее Величества только будет зависеть, и я в буду­щем году пойду прямо в устье Днепра, Дуная и далее в Константинополь».

Все верно излагал Миних и замах сделал завлека­тельный, аж до Царьграда, но только «смотрел на флот, как на перевозочное средство, а не как на само­стоятельную боевую силу». Не хватало широкого кру­гозора, понимания коренных интересов России на Чер­ном море.

Императрица Анна его донесение и в глаза не виде­ла, попало оно первым делом к Остерману. Канцлер с Делал выговор Головину:

—   Прав Миних в одном, ему без помощи на воде не обойтись. Перемени-ка ты Дмитриева-Мамонова.

—   Некем, никого не осталось, — пожал плечами Головин, — один Сенявин при мне, самому потребен.

—   Ну, ну, и пошли Наума, он совладает.

Приехав в Брянск, Наум Сенявин снарядил шлюп­ку и двинулся вниз по Днепру. За ним двинулись во­семьдесят дубель-шлюпок. Через месяц они опоясали другой лиман у крепостных стен Очакова. Поспели как раз вовремя. От Гаджибея показалась турецкая эскад­ра галер. Завидев русскую флотилию, турки останови­лись, а затем скрылись за горизонтом.

Наум Сенявин взялся за перестройку. Верфь в Брянске прикрыл, и суда начали строить ниже поро­гов у Хортицы.

— Не зря здесь запорожцы ладили свои чайки и ха­живали аж до Босфора, — посмеивался Наум Сенявин, посматривая иногда на карте в сторону Азова. «Как-то там у Бредаля?»

* * *

Ласси не напрасно хвалил моряков. Он даже гор­дился, что они с Бредалем понимают друг друга с полу­слова. При Петре I, в прошлом, в то время, когда Ми-них покрикивал на работных людей с лопатами у ла­дожского канала, генерал Ласси с десантом не раз пере­правлялся в Швецию, бил шведов, обращал их в бегст­во и гнал чуть ли не до Стокгольма. В те времена у Грен-гама зародилась у Ласси дружба с Апраксиным, Миха­илом Голицыным, не раз взаимодействовал он и с Бре­далем.

Потому-то и в нынешней кампании армия Ласси без раскачки двинулась на запад. Недавно произведенный в вице-адмиралы, Петр Бредаль, приняв на 320 лодок 14 пехотных полков, направился к реке Кальмиус. Ка­раван из нескольких отрядов растянулся от Азова до устья реки на десятки миль. Всюду не поспеешь, но под рукой у Бредаля появился добрый помощник, капитан 3-го ранга Петр Дефремери. Он сам напросился с Бал­тики в гущу вооруженных схваток на юге России, и Бредаль без раздумий взял его к себе.

Еще одна немаловажная перемена произошла в ок­ружении у командующего Донской флотилией. Бреда-лю положен был по штату адъютант.

В понятии штатских, да и некоторых военных лю­дей такая должность ассоциируется обычно с образом какого-то лица, исполняющего лакейские действия. На самом деле, латинское происхождение этого слова объясняет его основную функцию как помощь.

Действительно, в придворных кругах, где должнос­ти адъютантов весьма часто занимали даже генералы, их обязанности сводились в основном к оказанию раз­личных услуг царственным особам.

Боевым командирам адъютант прежде всего слу­жил не только помощником, но и заместителем. Он должен был знать назубок не только все предстоящие действия в подчиненных его начальнику войсках, но и быть сведущим в замыслах своего командира. В свою очередь, незаурядный начальник всегда посвя­щал адъютанта в свои планы, особенно перед боевыми схватками с неприятелем. В бою всякое может слу­читься, и адъютант в каждый миг должен был быть го­тов заступить на какое-то время на место своего коман­дира.

Далеко не каждому офицеру приходилась по плечу такая должность, да и начальник выбирал себе помощ­ника по нутру.

Прошлую кампанию у Бредаля состоял флигель-адъютантом мичман Спешнев, офицер исправный, но нерасторопный, не всегда и все схватывал налету и не мог быстро и грамотно воплотить в циркуляры и донесения мысли адмирала. А от этого иногда зависе­ли и успехи дела, а зачастую и жизнь людей.

Да и сам Спешнев просился отпустить его на строе­вую должность, на корабли, поближе к матросам.

И тут Бредаль вспомнил своего юного питомца. Встречал как-то мельком зимой в Кронштадте смека­листого мичмана Григория Спиридова. Спросил о нем у Мишукова.

—   Из молодых, да ранний, — усмехнулся Мишуков, — море любит, дело знает, порядок уважает.

—   А как эпистолы маракует?

—   Читывал я его цирульки, слог понятный и крат­кий…

Так совпало, что Григорий Спиридов покидал Крон­штадт вместе с Алексеем Сенявиным. Вместе с братом они получили назначение на Днепровскую флотилию, к Науму Сенявину, своему отцу.

— Батюшка нам холку натрет, — чесал затылок Алексей, прощаясь со Спиридовым, — он родственных уз не признает, а спрашивает по строгости, вдвойне.

Вице-адмирал Бредаль не ошибся в выборе. Ни на один шаг теперь в походе он не отпускал от себя Спи­ридова. Да и тот и сам нутром быстро уловил и общий настрой своего начальника и настырно вникал в спо­собы и методы решения им разнообразных задач в морском деле, успех которого теперь в какой-то ме­ре зависел и от него, Спиридова, способности и добро­совестности.

Почти все приходилось делать на ходу. Флот неот­ступно двигался к Геническу, прикрывая левый фланг армии Ласси со стороны моря.

А турки в этом году подготовились не в пример про­шлой кампании.

Сопровождая флотилию, вдали постоянно маячили один или несколько линкоров в окружении фрегатов и других судов для действий на мелководье. Турки! только и ждали удобного момента, чтобы напасть на от­бившиеся русские суда. Вскоре случай подвернулся.

Флотилию Бредаля на пути к Геническу захватил жестокий шторм. Один из ботов под командой матроса первой статьи Афанасия Патрушева ночью отстал от флотилии и был занесен к неприятельскому Крымско­му берегу.

Когда рассвело, стоявший на носу наблюдателем матрос первым заметил неприятеля.

— По носу, никак, басурманский каюк, — крик­нул он немедля Патрушеву.

В несколько томительных мгновений Афанасий ог­лядел берег:

— Правый борт, все пушки товсь!

Матросы встревоженно смотрели на команди­ра — у турецкого фрегата втрое больше орудий, да и ка­либр в два-три раза превосходит.

Через несколько минут, едва бот развернулся, во­круг него поднялись всплески от ядер первых залпов турецкого корабля; в утренней тишине послышались гортанные голоса возбужденных турок, предвкушав­ших легкую добычу.

— Затаись, залп не давать, пушки все на правый борт. — Патрушев пристально смотрел на приближаю­щийся корабль.

Турки, считая, что дело сделано, прекратили огонь, приближаясь к борту, спустили паруса…

Внезапно вся лодка сверкнула пламенем, окуталась дымом. На палубу фрегата посыпались ядра, там на­чался пожар. Раздались проклятия раненых турок. Тем временем бот Патрушева, сделав еще два метких залпа, быстро на веслах уходил от фрегата.

— Навались, братцы, навались, — Афанасий весе­ло посматривал за корму на удаляющийся фрегат, где кричали турки, поглядывая на обмякшие от безветрия паруса.

Выслушав доклад Патрушева, Бредаль расцеловал его и, подмигнув Спиридову, произнес:

— Сочиняй, мичман, сей же час приказ, надобно

молодцов отблагодарить.

В тот же день вечером на флотских ботах и других судах огласили приказ Бредаля:

«Матроса 1 статьи Патрушева за верныя и ревност-ныя к службе Ея И. В. перед неприятелем, добрые по­ступки и для их и прочих смотря на то приохочиванье пожаловал его Патрушева в комплект в квартирмей­стеры и к награждению Ея И. В. милости не в зачет по окладу против матроса 1 статьи, без вычету за 4 месяца выдать денежного жалованья, а бывшим с ним на лод­ке матросам 2 статьи, каждому за два месяца».

В конце июня пятьсот судов Бредаля вышли в про­лив у Гнилого моря Сиваша. Ласси с Бредалем осмотре­ли на лодке окрестности. Ласси хитро щурился на солнцепеке.

—   Хан ждет меня у Перекопа, а мы его прове­дем, — фельдмаршал вскинул руку вдоль уходящей ко­сы, Арабатской стрелки.

—   Наводи-ка, Петруша, наплавной мост из твоих посудин, — продолжал он, — мои солдатики споро пе­ретащат пушки, и двинемся мы в Крым.

Сказано — сделано. Спустя десять дней армия Лас­си двинулась в Крым, а горизонт закрыло распущенны­ми парусами. Запоздало объявилась турецкая эскадра, линкоры, фрегаты, галеры. Открыли пальбу по судам Бредаля, а те отошли на мелководье, и ядра шлепались в воду, не причиняя вреда. К вечеру разыгрался силь­ный шторм, половину лодок Бредаля выбросило на бе­рег. Адмирал приказал снять пушки, соорудить бата­рею на мысу.

Турки бросились было высаживать десант, но кин­жальный огонь отогнал их от берега, и вскоре турецкая эскадра, убедившись в бесплодности своих усилий, уш­ла в море, турки решили отыграться у Азова.

Ласси, отправляясь на встречу спешившему от Пе­рекопа войску хана Фетка-Гирея, посетовал Бредалю:

— Азов без прикрытия должного остался, надобно оборону тамошнюю подкрепить. Доносят мне, турок на море объявился. Заодно и болезных солдатиков у меня прихватить десятка три-четыре, амуницию лишнюю заберешь.

— Добро, — согласился Бредаль и подозвал Спиридова: — Изготовь сей же час приказ. Мичману Рыкунову на первом мортирном боте следовать к Азову, сопро­вождать дюжину лодок. — Бредаль на минуту замолк, размышляя. Путь дальний, плыть в одиночку. — Стар­шим, укажи, пойдет каптри Дефремери.

Оповестив Дефремери и Рыкунова, Спиридов при­нес приказ на подпись Бредалю.

— Молодцом, ловко ты прописал Дефремери на все случаи. Позови его ко мне, а потом пускай на приказе подпись учинит, от нее не отвертишься.

Выйдя от Бредаля, повеселевший каптри читал приказ в канцелярии:

«Неприятелю, каков бы он силен ни был, отнюдь не отдаваться и в корысть ему ничего не оставлять. Впро­чем, имеете поступать по регламенту и по прилежной своей должности, как честному и неусыпному капита­ну надлежит».

Дефремери лихо расписался и пошел, посвистывая, к пристани. Вечером мортирный бот отошел от прича­ла, на выходе его ожидала дюжина лодок.

— Паруса поднять! — кивнул Дефремери боцман­ мату Рудневу и повернулся к недовольному мичману Рыкунову: — Не горюй, мичман, принимай команду, а на лодки передай — весла на воду, пускай в кильватер пристраиваются.

До Федотовой косы отряд добрался благополучно. Вечерело, ветер стих, оглядывая горизонт, Дефремери заметил на юге одинокий парус.

— Не по душе мне эта холстина, — передавая зри­тельную трубу Рыкунову, промолвил каптри. — Пере­дай на все лодки, уходить по-над камышами на вест и пробираться к Азову по способности. Коротка летняя ночь, к рассвету ветер посвежел, только бы и сниматься с якоря, но не спавший всю ночь Дефремери помрачнел.

— Вишь, обложил нас, как медведя в берлоге.

В предрассветной мгле вдали грозно ощетинился пушками линейный корабль, а в обе стороны от него дугой, веером рассыпались парусники и галеры.

—   Не осилить нам такую громаду, — протяжно вздохнул Рыкунов, но его перебил каптри:

—   Значит, так, шлюпки немедля за борт, на них всех раненых, остальным в воду и на берег, в камыши, уходить подалее. — Дефремери говорил громко, вся ко­манда на верхней палубе замерла. — Кто по доброй во­ле, пускай остается. А сей же час канонирам снарядить мортиры и порох на палубу до крюйт-камеры насыпать.

Не прошло и получаса на воде зашлепали веслами шлюпки, держа над водой ружья, уходили к берегу ма­тросы, оглядываясь на осиротевший первый мортир­ный бот. На его борту замерли на мгновение, как бы прощаясь с товарищами, каптри Дефремери, боцман­мат Руднев и безымянный матрос. А турки тем време­нем подошли к боту на пистолетный выстрел и, увидев, что судно опустело, не стреляли.

И вдруг борт русского судна опоясался огневым зал­пом мортир.

— Алла!!! — завопили турки на всех галерах и с яростью бросились к боту на абордаж.

Замерли на берегу матросы, сдернув мокрые шля­пы. Вначале взметнулось над ботом белое облачко по­рохового дыма, следом сверкнуло яркое пламя, и все враз загрохотало…

«И тогда загорелся весь бот, и видели-де, что он, ка­питан Дефремери, упал на том боту в огне, и конча на том боту он, капитан Дефремери, и боцманмат и матрос сгорели, а бот начало рвать».

Так, не сдаваясь врагу, уходили из этой жизни рус­ские моряки, так смыл своей кровью некогда позорное пятно своего прошлого офицер русского флота, француз от рождения, капитан 3-го ранга Петр Петрович Дефремери.

Помянув погибших, продолжали исполнять свой долг моряки. Для Спиридова боевые будни начинались каждодневным напряжением, неделями без сна и от­дыха. К тому же Бредаль, повидав в деле Спиридова, обрадовался, что не ошибся. Распознав в нем истинно­го моряка, опытный адмирал умело направлял молодо­го мичмана не только выверенными галсами, но и стре­мился, чтобы Спиридов почаще следовал нехожеными фарватерами. Спиридов, в свою очередь, внимательно присматривался к опытному командиру. Бредаль имел в распоряжении только малые суда с небольшой артил­лерией, приспособленные для действий у побережья. Однако против большого корабельного флота ту­рок — линейных кораблей, фрегатов, галер — он ис­кусно использовал маневр и постоянно держал непри­ятеля в напряжении.

* * *

Турция, казалось, уже сожалела, что ввязалась в войну с Россией. На Днепре русские овладели крепо­стями Очаков и Кинбурн. Их суда вышли в Лиман, в Крыму терпел поражение хан Фетки-Гирей. А тут еще по договору с Россией вступила в войну с Турцией и Австрия.

В разгар лета у Миниха появились турецкие парла­ментеры, запросили перемирия. Миних вызвал своего расторопного адъютанта, майора Манштейна:

— Снаряжай нарочных в Петербург и в Крым к Ласси. Мы теперь на коне, турки у нас в ногах.

Смолкли на время пушки, заговорили дипломаты. Остерман отряжал на переговоры с турками Петра Ша-фирова и Ивана Неплюева.

Пятнадцать лет назад вице-президент Коллегии иностранных дел Шафиров тянул из «грязи» Остермана, подталкивал по служебной лестнице. Теперь роли переменились, но Остерман выдерживал почтитель­ный тон.

— Османы тебе, Петр Павлович, ведомы не пона­слышке, — начал степенно Остерман, — но нынче они к нам на поклон пожаловали, в Немирове их депутация ждет тебя.

Остерман протянул Шафирову полномочную гра­моту.

— Надлежит нам спросить у них сполна, тут все указано, и на том тебе стоять твердо.

Остерман не столько излагал теперешние нужды России, сколько заботился о грядущем.

— Надлежит нам переделать все прежние договоры с турками, для спокойствия земли Кубани и Крыма, от Дона до Дуная должны к нам отойти, отныне по Чер­ному морю суда наши свободно плавать будут.

Были и другие претензии, но Остерман, упоенный военными успехами, проглядел коварство турок и их подстрекателей французов и англичан.

Протянув канитель два месяца, турки, собравшись с силами, отогнали австрийцев, прервали переговоры и возобновили военные действия.

Следующая кампания на Днепре началась печаль­но. Разразилась чума, и одной из первых ее жертв ока­зался Наум Сенявин. Моровая язва косила людей на ходу. Из ста тысяч от чумы погибло не менее трети.

Ввиду явного, двойного превосходства турок, Ми-них не форсировал Днепр и отошел к Киеву, флотилию по Днепру повел Мамонов, которого в пути тоже срази­ла чума.

В Азовском море турки намертво блокировали мощ­ной эскадрой и отрезали от моря флотилию Бредаля у Федотовой косы. После долгих раздумий Бредаль приказал снять и перевезти на берег все пушки и при­пасы, а суда в конце концов пришлось взорвать, чтобы они не достались врагу.

Армия Ласси, оставшись без поддержки и питания с моря, покинула Крым и ушла на Украину.

Одержать верх над турками без флота оказалось не­возможным. К тому же Австрия, втайне от союзной России, пошла на мировую с турками, а воевать в оди­ночку было бессмысленно.

Так уж получилось, что полномочным представите­лем России на мировых переговорах с турками в Бел­граде оказался ярый недоброжелатель русских, лов­кий француз маркиз де Вильнев. Он сделал все, чтобы Россия осталась «на бобах», несмотря на жертвы, 100 тысяч россиян, потерянных за время войны.

Посол Франции в Стамбуле Вильнев сверх ожида­ния в Париже добился того, чтобы Россия опять лиша­лась возможности содержать в Черном и Азовском мо­рях военный и торговый флот. Жалкие крохи — Азов со срытыми укреплениями — вот и все, что получила Россия. Мечты Остермана развеялись по ветру…

Смолкли пушки, в Азов степями, по суше тянулись обозы с орудиями, амуницией, больными матросами.

Заканчивая свое пребывание в Азове, захворавший Петр Бредаль диктовал донесение императрице, опи­сывая последние будни Азовской флотилии: «Того же числа в ночь работу нашу окончили, мы в степи обры­лись и сделали кругом себя ретраншемент, а лодки притащили к самому берегу, на мель, так что какое б от их неприятельского флота сильное нападение не было, опасности не признавается.

Июня 19-го числа по ордеру генерал-фельдмаршала Ласси отправился сухим путем в Азов, понеже в здоро­вье весьма слаб нахожусь, тако ж и для исправления В.И.В. дел, а тамо более для меня дел не касалось, ибо лодки притащены к самому берегу и сколько возмож­ности моей было, как В.И.В. всенижайший верный слуга, со усердием, не жалея жизни моей, исполнил и диверсию противу неприятеля учинил, и оный непри­ятель со всем своим противу наших лодок великим флотом, атакировав, стоит и милостью Божию и счас­тием В.И.В., хотя они и сильные нападения чинили, однако никакого вреда они нам сделать не могли. А во отбытие мое команду над всеми морскими служителя­ми и над лодками поручил от флота капитану Толбухи­ну, а над прочими бригадиру Лукину и ему, капитану Толбухину, велел быть под главною командою у него бригадира Лукина.

А сего июля 3-го дня прибыл в Азов и ныне здесь об­ретаюсь».

По условиям Белградского мира к России переходи­ли города Азов и Таганрог, без права иметь здесь укреп­ления. Эта территория «имеет остаться пустая, и меж­ду двумя империями бариером будет». Договор запре­щал России иметь не только военный, но даже торго­вый флот на Азовском и Черном морях: «И чтоб Рос­сийская держава ни на Азовском море, ни на Черном море никакой корабельный флот ниже иных кораблей иметь и построить не могла».

И снова Россия на деле осталась «у разбитого ко­рыта».

* * *

В конце ноября 1741 года гвардия возвела на трон «дщерь Петрову», Елизавету.

Первые распоряжения Елизаветы вроде бы указы­вали на возврат к порядкам, установленным ее родите­лем. Сенату возвращались прежнее значение и власть и повелевалось петровские «все указы и регламенты наикрепчайше содержать и по ним неотложно посту­пать».

Как кратко и верно заметил историк Ф. Веселаго: «Елизавета Петровна не вполне удовлетворила надеж­ды моряков, ожидавших, что при ней флот вновь при­обретет то высокое звание, которое и имел он при своем великом основателе». В самом деле, первые шаги Елизаветы действительно как будто клонились к осуществ­лению подобных ожиданий и указывали на возвраще­ние к порядкам, установленным Петром Великим, но это возвращение, собственно, флоту не принесло пользы. Больше того, на флоте приостановили произ­водить в чины офицеров, казна, по сути, прекратила отпускать деньги на постройку флота. Все доклады Ад-миралтейств-коллегии императрице пять лет остава­лись без ответа. На шестой год адмиралы отправили до­клад канцлеру Бестужеву-Рюмину и просили доло­жить императрице, «что весь флот и Адмиралтейство в такое разорение и упадок приходят, что уже со мно­гим временем поправить оное трудно будет» и что «те­перь уже весьма близкая опасность все те несказанные императора Петра I труды потерянными видеть». При этом указывалось, что по случаю возвращения к старым порядкам производство морских офицеров в чины с 1743 года приостановлено и в настоящее вре­мя осталось на флоте офицеров едва половина против числа требуемого штатами. Что при таком состоянии флота вовсе прекратилось поступление в него иност­ранцев, а также и русских «знатных» фамилий. В за­ключение прибавлялось, что о затруднительном поло­жении флота коллегия с 1744 года делала уже девять представлений, но докладывались ли они императри­це, ей неизвестно».

Ответ морское ведомство получило спустя четыре года…

При таком правлении не могло быть и речи об отста­ивании интересов России на южных морских рубежах. На флот казна не раскошеливалась. Корабли не строи­лись.

Одну страсть безмерно унаследовала Елизаве­та — любовь к увеселительным празднествам — балам, маскарадам, которые сменяли банкеты и куртаги. Князь Михаил Щербатов без прикрас описал нравы дво-ра при Елизавете: «Двор подражал или, лучше сказать, угождал императрице, в златотканые одежды облачал­ся; вельможи изыскивали в одежде все, что есть богатое, в столе — все, что есть драгоценное, в питье — все, что есть реже, в услуге — возобнови древнюю многочислен­ность служителей, приложили к оной пышность в одея­нии их. Экипажи возблистали златом, дорогие лошади, не столь для нужды удобные, как единственно для виду, учинялись нужды для вожения позлащенных карет. До­ма стали украшать позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогими мебелями, зеркалами и други­ми. Все сие составляло удовольствие самим хозяевам; вкус умножался, подражание роскошнейшим нарядам возрастали безмерно и безвкусно, человек делался поч­тителен, по мере великолепности его житья и уборов».

Вступившая на престол Елизавета с юных лет пере­брала немало любовников, но до сих пор была бездет­ной. Потому первым ее делом было позаботиться о сво­ем преемнике. Выписала из Голштинии сына своей се­стры Анны, Карла Петра. Вскоре он принял крещение и был наречен Петром Федоровичем. Спустя год он был обручен с Софьей Ангальт-Цербстской, нареченной Екатериной Алексеевной, будущей императрицей. Венчали их в Казанском соборе. Здесь-то и понадобил­ся Балтийский флот. Корабли ввели в Неву, расстави­ли особым порядком, и пушечные залпы сопровождали свадебный кортеж от Зимнего дворца до собора, где двумя шпалерами построили войска.

Чтила Елизавета и сподвижников своего отца. Осо­бым уважением пользовался генерал Григорий Черны­шев, бывший когда-то денщиком Петра I. Его сыновья, Захар и Петр, верно служили престолу. Первый — на военной стезе, Петр — дипломатом. К нему-то в 1742 году Елизавета определила и третьего младшего брата, Ивана.

Иван Чернышев оказался способным учеником, не праздным юношей. Все свободное время использо­вал для познания разных наук, иноземных языков.

Брат Петр шагал по дипломатической лестнице. Не отставал от него и Иван Григорьевич. Дания, Бер­лин, Лондон. Всюду учится Иван у старшего брата «дипломатическому служению».

В Великобритании увлекается он морским делом.

На Британские острова Иван Чернышев прибыл в то время, когда разгорелось соперничество Англии и Франции на просторах Атлантики. У берегов Север­ной Америки англичане владели широкой полосой вос­точного побережья до Гудзонова пролива. Французы оказались скромнее — Канада, Луизиана, залив Свято­го Лаврентия. Начались схватки за рынки и источники сырья. Борьба шла на суше и на море. С интересом вчи­тывался юный Иван в газетные сообщения о начинаю­щейся борьбе соперников на море и географических от­крытиях британцев. Всерьез занялся наукой о корабле­строении, вникал в английскую систему подготовки моряков, присматривался к деятельности лордов и ад­миралов Адмиралтейства. Романтика моря понемногу завлекает русского вельможу.

Елизавета благоволила вернувшемуся на Родину молодому графу. Почтила в Москве своим присутстви­ем свадьбу Ивана Чернышева, пригласила на обед мо­лодоженов. Вскоре Чернышева пожаловали чином ка­мер-юнкера, а затем камергера.

Между тем не ладились отношения с любвеобиль­ной супругой принцессой Ангальт-Цербстской у на­следника. Только через пять лет, после романа Екате­рины с камер-юнкером, князем Сергеем Салтыковым, появился на свет сын Павел. Елизавета назначила к не­му «приходящим воспитателем» камергера Ивана Чер­нышева.

Младший брат неплохо начал карьеру при дворе, а старший, генерал Захар Чернышев, проявил неза­урядные способности в начавшейся Семилетней войне.

К тому времени война за новые земли для короля Пруссии Фридриха II, авантюрного, смелого и талантливого полководца, стала необходимостью. Пруссия имела 200 тысяч хорошо обученного войска, склады ломились от запасов оружия. Россию король Пруссии считал слабым противником, и для успеха в войне, кроме прочего, он имел скрытые козыри. Наследник русского престола голштинец Петр Федорович прекло­нялся перед ним, с его женой король имел тайную пере­писку, в русской армии у него был платный агент, гене­рал Тотлебен, а одним из полков Фридриха II командо­вал перебежчик Манштейн… Все они сообщали о подо­рванном здоровье Елизаветы, ярой противницы Фрид­риха. И не только сообщали, но и строили планы. Же­на наследника тоже не дремала.

Екатерина Алексеевна знала, как действовать, и от­кровенничала со своим любовником, английским по­слом Чарлзом Вильямсом. «Когда я получу известие о агонии, через верного человека извещу преданных офицеров, и они должны привести 250 солдат. Они бу­дут принимать повеления только от великого князя и от меня, я направлюсь в комнату умирающей и велю присягнуть мне». Сэр Вильяме незамедлил передать Екатерине 10 тысяч фунтов стерлингов, английские купцы выгодно торговали с Россией…

Но и на этот раз в августе 1756 года Елизавета опра­вилась, и вскоре она собрала высших сановников. А Екатерина вылила свою досаду в письме к тому же Вильямсу: «Ох, эта колода! Она просто выводит нас из терпения! Умерла бы она скорее!»

В только что отстроенном левом крыле Зимнего дворца состоялось совещание «Конференции высочай­шего двора». Далекая от дел большой политики, Ели-завета, обладая врожденной интуицией, видимо, унас­ледовала толику недюжинного отцовского таланта. По крайней мере, это помогало ей в делах государствен­ных не совершать больших оплошностей. И в то же вре­мя, следуя традициям отца, для решения важнейших проблем Российской империи она созвала в прошлом году «Конференцию», куда вошли оба канцлера, на­следник престола, братья Шуваловы, брат канцлера Михаил Бестужев, фельдмаршал Апраксин, Трубец­кой и Бутурлин.

Заседание «Конференции» открыл первый канцлер Алексей Бестужев:

— Доносят друзья наши из иных стран: король Фридерик, завладев Польшей и Австрией, намерен вы­ступить и наступать в земли российские. Для того в со­юзники взялся с Англией. Однако и наши привержен­цы не слабы, известно нам. Неразумно более ждать, по­ка огонь избы соседней и нашу избу спалит.

Бестужев остановился, глядя на императрицу, та кивнула согласно.

— Высокой конференции предлагается именем го­сударыни нашей повелеть фельдмаршалу Апраксину вступить в Пруссию.

Петр Федорович вскочил с искаженным лицом, но, увидев, как покрасневшая Елизавета властно махнула ему рукой, обмяк и опустился в кресло.

Императрица, обмахнувшись веером, отпила воды из стоявшего перед ней стакана, голубым батистовым платком вытерла полные губы.

—   Дополнительно речи держать, господа конфе­ренция, — Елизавета, глядя на разомлевших от жары сановников, кивнула Петру Шувалову.

—   Немало земель, ваше величество, исконных рус­ских, кои под властью иноземной стоят. Слава Богу, отец наш благодетель не дал Россиюшке забветь. А ны­не лее Пруссия на земли те наши покушается, а сама-то? Немчуры проклятой, — великий князь, смертельно бледный, совершенно сник, но чувствовалось, внутри у него все клокочет, — на тех землях в помине не было, славяне обитали там и далее на запад…

Довольная Елизавета повеселела, остановилась, по­смотрев в упор на Петра Федоровича, обвела всех взглядом и подытожила:

— Стало быть, господа конференция, согласие пол­ное. Ну, а твоя, племянничек, приохотность к Фридерику нам и без того ведома, потому не в зачет.

Одобренный царский манифест гласил:

«…Король прусский приписывал миролюбивые на­ши склонности недостатку у нас в матросах и рекрутах. Вдруг захватил наследные его величества короля поль­ского земли и со всей суровостью войны напал на земли Римской императрицы-королевы.

При таком состоянии дел не токмо целость верных наших союзников, свято от нашего слова, и сопряжен­ные с тем честь и достоинство, но и безопасность собст­венной нашей империи требовала не отлагать действи­тельную нашу против сего нападателя помощь».

Кампания 1757 года началась с неудачи.

У деревни Гросс-Егерсдорф пруссаки неожиданно атаковали армию Апраксина, и, потеряв половину лю­дей, русские полки дрогнули и начали отступать.

Положение спасли резервные полки генерала Петра Румянцева. Румянцев без приказа стремительной штыковой атакой напал на пруссаков из леса, обратил неприятеля в бегство, и русские одержали победу.

Но далее Апраксин повел себя странно: не преследо­вал отступающих немцев, а приказал армии отходить. Как выяснилось, он получил письмо от Бестужева и Ека­терины о том, что императрица вновь слегла и, видимо, не встанет. «На смену ей придет голштинец, жди бе­ды», — размышлял трусливый от природы Апраксин. Но Елизавета оправилась, Апраксина вызвали в столицу, арестовали и предали суду. Его место занял генерал Фер-мор, англичанин, весьма недолюбливающий Румянцева. Фермор так же действовал в духе Апраксина, и после сра­жения у Цорндорфа его заменил энергичный генерал Петр Салтыков. В кампанию 1759 года в сражении у Ку-несдорфа русская армия наголову разгромила пруссаков. И в этой схватке решающую роль сыграл генерал-майор Петр Румянцев, его полки, его личная отвага в бою.

Балтийский флот в первых двух кампаниях войны успешно подпирал фланги русской армии при продви­жении ее в глубь Пруссии, а затем и Померании. Снаб­жение армии шло морским путем, и малейшая задерж­ка приводила к неудаче. В жестокие осенние штормы 1758 года погибло 11 транспортов с вооружением и про­довольствием, и наши войска потому сняли осаду силь­ной крепости Кольберг. В том же году русская эскадра заняла позиции вблизи Копенгагена, чтобы воспрепят­ствовать прорыву в Балтийское море флота Англии, со­юзников Пруссии.

В 1760 году был предпринят дерзкий рейд русской армии под командованием генерала Захара Черныше­ва, который закончился успешным штурмом Берлина.

Взятие Берлина деморализовало Пруссию. В Петер­бурге были бы вполне довольны исходом событий, если бы не странные действия командира одного из штурмо­вых отрядов, генерала Тотлебена. Вначале он, вопреки плану командующего генерала Чернышева, первым во­шел в Берлин, покинутый неприятелем, самовольно принял капитуляцию от магистрата, получив с города мизерную контрибуцию.

А вот в стане Фридриха II, оказывается, этим были не очень огорчены. Король только что дочитал переслан­ное со шпионом очередное донесение Тотлебена и вызвал полковника разведывательной полиции Шица.

— Сегодня же, полковник, отправьте почту наше­му другу Тотлебену. Выскажите ему признательность на действия в Берлине, разумеется, подкрепив ее сум­мой в тысячу талеров, они стоят трех миллионов Уменьшенной контрибуции за Берлин. Шиц внимательно слушал короля.

— Добавьте в конце письма, что я прошу далее про­должить оказывать нам добрые услуги еще одну кампа­нию. А сейчас вызовите ко мне генерала Веделя.

Генералу Веделю король сообщил, что он получил Достоверное известие об осаде Кольберга, и добавил:

— Я не могу терять эту крепость, это будет для ме­ня величайшим несчастьем. Напишите полковнику Гейделю, крепость не сдавать ни при каких обстоятель­ствах. Мы постараемся оказать ему всяческую помощь.

Два года тому назад, после сражения при Цорндор-фе, русские пытались овладеть Кольбергом, но безус­пешно. После двух месяцев пассивных боев русская ар­мия, испытывая недостаток в оружии и продовольст­вии, сняла осаду и ушла на зимние квартиры. Теперь, одновременно с наступлением на Берлин, русские вой­ска предприняли новую попытку взять Кольберг. Су­щественная роль на этот раз отводилась флоту. В сере­дине августа к Кольбергу подошел Балтийский флот — 21 линейный корабль, 3 фрегата, 3 бомбардир­ских корабля: на транспортах находилось 3 тысячи де­сантных войск. Но время было упущено, флот слиш­ком поздно включился в осаду. Флагман, опасливый престарелый адмирал Мишуков, невзирая на предпи­сание Адмиралтейств-коллегий, в море не выходил, уповая, что войска у Кольберга создадут перелом, а флот лишь довершит осаду крепости. Пока начали бомбардировать крепость, с кораблей неспешно выса­живали десант, неспешно вели осаду, на помощь Коль­бергу подошел отряд пруссаков, более 5 тысяч человек. Десантные войска, не зная, сколько в точности прусса­ков, в панике бросились к шлюпкам, забыв о пушках. Мишуков приказал уничтожить артиллерию и припа­сы, но было уже поздно. В плен попало около 600 чело­век, 22 орудия, припасы. Флот вернулся в Кронштадт, не выполнив задачу. Мишукову выразили высочайшее неудовольствие и отстранили от командования, ряд офицеров, руководивших осадой, были отданы под суд.

За минувшую кампанию 1760 года русская армия все туже стягивала узел вокруг прусских войск, проникая все глубже в Восточную Пруссию. Однако Фридрих II еще не терял надежды вывернуться и взять реванш. На деле Австрия и Франция, союзники России, не вступали в сражения с войсками Фридриха II, опасаясь раз­грома. Союзные генералы в то же время с тревогой вос­принимали вести об успехах русских войск. Как бы Россия не возвысилась и, укрепившись в центре Евро­пы, не превратилась в их соперника.

Франция скрытно начала переговоры с Англией, партнером Фридрихом II, о прекращении военных дей­ствий.

В Петербурге неожиданно получили послание коро­ля Франции. Людовик XV обращался к Елизавете с предложением начать мирные переговоры с Фридри­хом П. Мол, Пруссия достаточно ослаблена и не пред­ставляет угрозы.

Весной 1761 года канцлер Михаил Воронцов вызвал Ивана Чернышева:

— Ее величество остановило на тебе свой выбор. Поедешь в Аугсбург. Там собирается конгресс. Авст­рия, Франция, наши друзья ныне и супротивники, Пруссия с Англией. Желают замирение произвести. Ты наш интерес блюсти должен, ни в чем не уступать. Инструкции от меня получишь.

Слушая канцлера, Чернышев невольно перебирал в памяти недавние события. Прежнего канцлера, уму­дренного дипломата Алексея Бестужева, неожиданно отстранили и арестовали, подозревали в сговоре с Ека­териной Алексеевной против императрицы. Судили его к смертной казни, но Елизавета отправила в ссылку. Знал Чернышев, что Бестужев довольно искушен в по­литике, четверть века рулил внешними делами России. Правда, нечист был на руку, брал «пенсион» у всех ев­ропейских держав без стеснения.

Воронцов когда-то был приятелем Бестужева, но с началом войны стал соперником…

В Аугсбурге Чернышев неожиданно оказался в оп­позиции. Ладно, Пруссия и Англия, неприятели, но и посланцы Австрии и Франции, «союзники», встре­чали Каждое предложение Чернышева в штыки. Прусский посланник, почувствовав поддержку, нагло тре­бовал уступок, претендовал на всю Саксонию и другие земли. Споры затянулись. Чернышев перечислил все поражения пруссаков, отвергая с ходу их притязания.

Прошло несколько бесплодных месяцев, и все пере­менилось. Накануне Нового, 1762 года поступило изве­стие, что взят Кольберг. Эту крепость Фридрих II счи­тал ключом к сопротивлению русским. «Это было бы для меня величайшим несчастьем, — говорил король приближенным. — Нельзя терять Кольберг!»

Брат Захар сообщил Чернышеву, что при взятии Кольберга отличились войска Петра Румянцева, кото­рым оказали добрую поддержку моряки Кронштадт­ской эскадры.

Казалось, новые козыри в руках Чернышева. Но прошла неделя-другая, и в Аугсбурге вдруг повесе­лели пруссаки. Пришло известие о кончине императ­рицы Елизаветы Петровны и вступлении на русский престол Петра III, старого поклонника и приятеля ко­роля Фридриха II.

Война сразу прекратилась, русская армия перепод­чинялась прусскому королю. В Аугсбурге еще долго торговались бывшие соперники, но Россия, оставаясь при своих интересах, значительно повысила свой авто­ритет в Европе и упрочила влияние морской державы на Балтике. Как-никак, а британские эскадры не пыта­лись оказать поддержку Пруссии со стороны моря.

Чернышев вернулся в Петербург летом 1762 года. На престоле восседала императрица Екатерина II.

* * *

Новоявленная правительница всея Руси понимала, что ее, пока верная, гвардия, где верховодили братья Орловы, опора надежная. Не зря братья Алексей и Гри­горий Орловы из поручиков в одночасье стали генера­лами. Однако не гвардейцы сражались на поле брани за интересы страны. Гвардия хороша для дворцовых ка­раулов и парадов.

Армейские полки по долгу службы бились на полях сражений с неприятелем насмерть, отстаивая интересы державы. Но не все генералы в армии благоволили пе­ремене владельцев российского трона. Генерал-аншеф Петр Румянцев несколько недель не приводил войска к присяге Екатерине Алексеевне и получил отставку. Генерал Захар Чернышев в политику не вмешивался, вскоре стал вице-президентом Военной коллегии.

Давно присматривалась новая императрица к его младшему брату Ивану. Почти однолеток с ней, он вы­делялся среди придворных изысканностью манер, зна­нием многих языков, обладал незаурядными способно­стями в дипломатии. Слышала Екатерина II и о влече­нии Ивана Григорьевича к морскому делу. Но главное, оба брата Чернышевых были наставниками ее сына, цесаревича Павла, и симпатизировали ему.

Со своим восьмилетним сыном, наследником престо­ла, мать-императрица давно находилась в неприязнен­ных отношениях. Елизавета Петровна опекала Павла, забрав его от матери. Ходили слухи, что она завещала ему престол, а матери отводилась роль регентши. Но Екатерину Алексеевну такая позиция не устраивала. Она знала, что воспитатель сына, граф Никита Панин, внушал ему мысль о праве на российский престол. Оба Чернышевых были в приятельских отношениях с воспи­тателем сына. Следовало каким-то образом направить интересы сына в нужном направлении, воспользовав­шись и его близостью с братьями Чернышевыми…

В день коронации Екатерины II Ивана Чернышева пожаловали в генерал-поручики, а спустя два месяца его брат Павел был произведен в высший флотский чин, генерал-адмирала, и назначен президентом Адми-ралтейств-коллегии. Видимо, Екатерина II, прежде не раз бывавшая в прогулках по морю на царской яхте, Уловила неравнодушие своего сына к морю.

После новогодних праздников в Адмиралтейств-коллегий читали Указ императрицы: «Ревностное и неутомленное попечение императорского величест­ва о пользе государственной и о принадлежащей к ней, между иным, цветущем состоянии флота, ее императорское величество, желая купно, с достойным в том подражанием блаженной и бессмертной памяти деду ее императорского величества, государю-импера­тору Петру Великому, вперить еще при нежных мла­денческих летах во вселюбезнейшего сына и наслед­ника ее императорского величества цесаревича и ве­ликого князя Павла Петровича, всемилостивейше оп­ределяет его императорское величество в генерал-ад­миралы…»

Члены коллегии и флагманы чесали затылки:

— Каким образом восьмилетнему генерал-адмира­лу докладывать о флотских нуждах?

И посмеивались про себя: «С каких пор немецкая принцесса объявилась вдруг внучкой Великого Петра?»

Видимо, Екатерина И, как и все правители, полага­ла, что «ложью свет пройдешь», авось со временем под­данные пообвыкнут. Для присмотра и помощи сыну выбрала Ивана Чернышева. Членом Адмиралтейств-коллегий стал генерал-поручик Иван Чернышев. С той поры и обозначилась его карьера на флоте…

Укрепившись на троне, Екатерина II начала испод­воль поворачиваться к флоту, памятуя завет Петра Ве­ликого о другой руке военной мощи государства.

Осенью 1763 года Ивана Чернышева назначили в учрежденную «Морскую российских флотов комис­сию для приведения оной знатной части флота к оборо­не государства в добрый порядок…»

Очевидно, Екатерина начала понимать суть нелег­кой службы на море и сделала приписку на полях ука­за: «Что флотская служба знатна и хороша, то всем из­вестно, но насупротив того столь же трудна и опасна, почему более монаршию нашу милость и попечение заслуживает». Вскоре моряки представили в Адмирал-тейств-коллегию свои соображения: «Памятовать над­лежит, что сила и знатность флота не в одном великом числе кораблей, матросов и корабельных пушек состо­ит, но что, во-первых, главнейшее потребны к тому ис­кусные флагманы и офицеры…»

Ознакомившись с выводами комиссии, императри­ца стала проникаться заботами моряков, мысленно окидывая взором моря ближние и дальние. Как раз по­доспел доклад Сибирского губернатора Чичерина. Его предшественник, опытный гидрограф, ныне сенатор и генерал Федор Саймонов, знатный в прошлом моряк, не раз толковал ему о мореходах Великого океана.

На Пасху перед императрицей склонился престаре­лый адмирал Талызин, старший в Адмиралтейств-кол­легий…

В начале мая поступил Высочайший указ коллегии, а на следующий день она заседала. Адмирал Иван Та­лызин, откашлявшись, приподнялся и хриплым стар­ческим голосом объявил:

— Состоялся указ ее величества. Монотонным голосом он зачитал указ Екатерины:

сообщая «О преполезном открытии доныне неизвест­ных разных островов», императрица повелела «нашей Адмиралтейств-коллегий, по представлении губерна­тора Чичерина, исполнить, отправя немедленно туда по своему рассуждению, сколько надобно афицеров и штурманов, поруча над оными команду старшему, которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было».

Вице-адмирал Нагаев тут же предложил:

— Могу рекомендовать капитан-лейтенанта Креницына, как весьма знающего в науках. Был под моим начальством при описи Балтийского моря… Вице-адмирал Спиридов сразу поддержал:

— Искусный и храбрый офицер, отличился под Кольбергом, а ныне в моей эскадре на виду…

Остальным членам коллегии оставалось только ут­вердить предложенную кандидатуру и Протоколом оп­ределить «производить сие предприятие секретным об­разом, не объявляя до времени его указу и Сенату, вве­ряя для производства токмо обер-секретарю и одному из людей, который бы переписывать мог.

Адмиралтейская коллегия, прочтя оной высочайшей ее и. в. указ, объявила его обер-секретарю с таким креп­ким подтверждением, дабы как сей высочайшей указ, так и последуемое во исполнение ево производство, ка­кого бы оное содержания ни было, имел в наивящем се­крете и для переписки выбрал бы достойного человека и, объявя ему такое же подтверждение и взяв прежде оное под присягою на письме, к делу ево употребить.

Потом разсматривали довольно морским афицерам список и за способного изобрели в помянутую экспеди­цию старшим послать капитан-лейтенанта Петра Кре-ницына, да к нему еще одного афицера, которые имеют быть каждой на особом судне».

Екатерина II, вспомнив недавний визит Талызина, задумалась и неожиданно назначила вместо него гене­рал-поручика Ивана Чернышева «докладчиком при особе императрицы по морским делам». Отныне все флотские вопросы Адмиралтейств-коллегия представ­ляла на рассмотрение Екатерине II только через Чер­нышева.

Поневоле он становился верховодом над адмира­лом Мордвиновым, вице-адмиралами Нагаевым и Спиридовым…

В свой первый же день Чернышев предложил импе­ратрице давно задуманное…

В прошлом, во время пребывания в Англии, увлека­ясь морской стезей, Чернышев с волнением следил по газетным сообщениям о дальних кругосветных плава­ниях Джорджа Ансона и Джона Байрона. Недавно он вместе с цесаревичем Павлом вчитывался в строки до­клада Михаила Ломоносова.

Начальник Географического департамента академик Ломоносов представил малолетнему генерал-адмиралу Павлу обширную записку о «Возможном походе Сибир­ским океаном в Восточную Индию». Подробно, в 120 па­раграфах, учитывая мировой опыт мореплавания, на строго научной основе, академик подробно обосновал необходимость обследования морского пути на Восток, значимость его для державы. «Когда по щедрому Божес­кому Промыслу и по счастию всемилостивейшей само­держицы нашей, — предсказывал корифей науки, — же­лаемы пути по Северному океану на Восток откроются, тогда свободно будет укрепить и распространить россий­ское могущество на востоке, совокупляя с морским хо­дом сухой путь по Сибири на берега Тихого океана».

Вместе с наследником тщательно штудировал Чер­нышев записку Ломоносова и восхищался обширнос­тью знаний русского самородка в области мореплава­ния, высокой оценкой нелегкого труда русских моря­ков. Ломоносов обосновал свой проект исходя из пред­положения, что летом между Новой Землей и Шпиц­бергеном океан очищается ото льда и в широте 80 оке­ан открыт для плавания на восток. Замыслами Ломо­носова проникся и Чернышев, решив доложить свое мнение императрице.

— Ваше величество, дозвольте купно с экспедициею на океан Тихий направить вояж в Ледовитый океан по замыслам академика Михаила Ломоносова?

Чернышев обстоятельно изложил Екатерине запис­ки Ломоносова.

Внимательно выслушав, императрица одобрила предложение Чернышева.

—   Читала я эту записку Михаила Ломоносова. Она мне по душе пришлась. Кого надумал послать?

—   Наилучше капитана Василья Чичагова, по хода­тайству флагмана эскадры Спиридова. Задумку имеем. Ежели проход водой вкруг Сибири откроется, соеди­нить обе экспедиции у Великого океана.

Екатерина имела смутное представление о геогра­фии, но уловила значимость затеваемого предприятия,

— Пусть будет по-твоему, но для пользы сих экспе­диций инструкции строгие, по всей науке, сочините Для исполнения.

«Вверя вам, флота капитану 2-го ранга столь знат­ную, сколь важную для славы ея величества и полез­ную для отечества комиссию, — гласила инструкция Креницыну, — Адмиралтейская коллегия ожидает, что вы уже известную вашу ревность и усердие к служ­бе и в сем случае оказать не преминете, к поощрению которой (буде бы чем-нибудь оное возбудить было на­добно), коллегия имеет высочайшее ея и.в. повеление вас и всю команду вашу обнадежить высочайшею ея ве­личества милостью, чему первым знаком служить должно всемилостивейшее пожалование вас, капита­на-поручика Креницына, капитаном 2-го ранга и всех команды вашей по одному чину…»

Составление инструкций для обеих экспедиций по­ручили Алексею Нагаеву. Содержание их несколько раз обсуждали адмиралтейцы.

На полудюжине страниц детально излагались зада­чи и цели вояжа к берегам Америки. «В протчем, — на­ставляли мореходов, — во всем следует поступать как верному, доброму и искусному морскому офицеру». Кроме инструкции составили и «секретное прибавле­ние». В нем определили действия и сигналы при воз­можной встрече с кораблями В. Чичагова в северной части Тихого океана.

Инструкцию и «секретное прибавление» Креницын получил в запечатанных пакетах, которые должен был вскрыть в Тобольске и Охотске.

Меры предосторожности были нелишними. После Великой Северной экспедиции и открытия берегов Америки в Европе начали проявлять повышенный ин­терес к успехам русских мореходов. Петру Креницыну вменялось по возможности следить, не объявится ли в Великом океане экспедиция Василия Чичагова из Се­верного океана.

Вскоре по представлении Адмиралтейств-колле­гий, полностью одобрившей идею Ломоносова, Екате­рина подписала секретный указ: «Для пользы морепла­вания и купечества на восток наших верных поддан­ных за благо избрали мы учинить поиск морскому про­ходу Северным океаном и далее…»

Вызванному в Петербург Чичагову Чернышев объя­вил высочайший указ о присвоении звания капитан-бригадирского ранга, или, по-флотски, капитан-ко­мандора.

— Екатерина жалует тебя в кредит, — пошутил граф, поздравляя Чичагова, — садись читай покуда се­кретную инструкцию.

Непривычно чувствовал себя Чичагов. Вокруг сиде­ли умудренные адмиралы — Толызин, Спиридов, На­гаев, граф Чернышев, но не привык Василий к подобо­страстию, вида не подавал. Он понял, что согласно ин­струкции в Архангельске уже строились три судна для похода на Север. Оттуда же отправлены на Шпицберген материалы и припасы для базирования отряда. Следу­ющей весной надлежало выйти на поиски прохода на восток Ледовитым океаном.

— Ежели не все уловил, копию тебе вручим, сбере­гай ее надежно, — предупредил Чернышев. — Без про­медления отъезжай в Архангельск. Там ждут тебя кумандиры Бабаев да Панов. Ежели какая заминка, сно­ситься будешь только со мной.

В Архангельске на стапелях Соломбальской верфи уже высились корпуса трех судов, построенных для плавания во льдах.

Обе экспедиции выполнили поставленные задачи. Креницын и Левашов в конце августа 1768 года первы­ми из европейцев достигли берегов Аляски. Увы, в кон-Це вояжа, при переправе в челне через реку Камчатку погиб Креницын.

Василий Чичагов дважды покушался пробиться че­рез арктические льды, но вынужден был отступить пе­ред непроходимыми торосами.

Получив донесение Чичагова о первом плавании, адмиралтейцы остались недовольными. «Коллегия не согласна с мнением начальника экспедиции о невоз­можности открытий у полюса новых земель… все пору­чается благоразсуждению капитана Чичагова, и не только опыт, но одно намерение и плавание экспеди­ции близь полюса доставляет уже славу России и целой Европе и безсмертит его имя, так как до сих пор уве­рить свет, что достигнуть желаемой цели положитель­но и совершенно невозможно».

Однако и второй поход на Север показал непреодо­лимость сплошного полярного льда на деревянных па­русных кораблях. Во время экспедиции часть экипа­жей зимовала на Шпицбергене. От болезней, холода и голода скончались более 10 матросов.

Чичагов доносил графу Чернышеву: «Имею честь вашему сиятельству донести об обстоятельствах моего плавания, а из приложенных при сем примерных карт усмотреть соизволите, каким опасностям мы были под­вержены, особенно при туманах, будучи всегда во льдах… прошли на виду льда до самой невозможности, но не оставляя ни одной бухты или залива, которые бы ни были нами осмотрены. Напоследок убедились, что положение льда простирается с севера на восток и, обойдя северо-западный конец Шпицбергена, соединя­ется с землею. С вероятностью заключить можно, что северный проход невозможен».

Все же Екатерина II воздала должное мужеству и стойкости полярных моряков, поощрила их, но в ду­ше, как и Чернышев, «слишком уверованная в возмож­ности прославления ея царствования новыми открыти­ями, была поражена безрезультатностью плавания…»

Новый докладчик по морским вопросам особенно расположил к себе императрицу. В то же время у нее появилось осознание необходимости дальних морских вояжей в интересах становления и укрепления держа­вы. Устные доклады Чернышева, различные докумен­ты по морскому ведомству все больше убеждали Екате­рину II, что морское дело — особая статья бытия чело­веческого. Прежние впечатления от кратковременных прогулок на императорских яхтах не оставляли каких-либо существенных следов в ее сознании о морской службе.

Неожиданно к императрице осмелился обратиться тульский купец Владимиров. Прослышал предприим­чивый делец, что выгода есть продавать свои товары в заморские страны. Но как в те земли отвезти свой то­вар? Нужно судно, а стоит оно дорого. Вот и просил ку­пец снарядить военное судно, казенное. Для торговли с иноземцами создал акционерную компанию с капита­лом 90 тысяч рублей, задумал везти российские изде­лия в Средиземное море.

— Надобно сему купцу помочь, дельное предприя­тие он задумал, — высказалась императрица Черны­шеву. — Снаряди-ка добротный фрегат для начала, на­добно поощрить такое дело. Я сама приобрела в той компании облигаций на десять тыщ. Командира и офи­церов подбери знатных, в Ливорну отправим сей ко­рабль.

В указе Екатерина II предписала: «Наиусерднейше постараться, дабы сие дело не остановилось какой-либо невозможностью, но все бы способы придуманы были к отвращению затруднений».

Осенью 34-пушечный фрегат «Надежда благополу­чия» под купеческим флагом, нагруженный железом, полотном, канатами, юфтью и прочими изделиями, по­кинул устье Невы.

…В разгар лета императрица вызвала Чернышева.

— Ныне предстоит мне поездка в Ревель, Иван Гри­горьевич, решилась я совершить ее по морю. Снаряди­ ка корабль, какой получше, и дай мне знать.

Первым походом императрица осталась довольна. Умеренно южный ветер разводил небольшую волну, корабль шел ходко, без особой качки; экипаж показал добрую сноровку при работе с парусами. Вероятно, в этом походе надумала она определить Чернышеву ка­кую-либо солидную должность на флоте.

Вскоре состоялся указ о назначении Чернышева ко­мандиром Галерного флота на Балтике. Отныне он становился одним из флагманов, и его верховенство среди членов Адмиралтейств-коллегий получило прочную основу.

Весной 1765 года Екатерина II, выслушав доклад Чернышева о предстоящей кампании, решила посмот­реть, чему обучены военные моряки.

— Нынче летом, Иван Григорьевич, поглядим эс­кадру Кронштадтскую, на что она способна. Распоря­дись адмиралам о сем.

Едва Финский залив очистился ото льда, как обыч­но, готовил вице-адмирал Спиридов эскадру к выходу на рейд. Как и в прошлую кампанию на кораблях не хватало матросов, треть командиров «списалась» на бе­рег, многие из них ушли в армейские полки, кому-то посчастливилось определиться чинами поменьше в гвардию. Корабли кое-как снаряжали из цейхгаузов пушечными припасами, рассчитывали, авось только салютовать придется, латали изношенные паруса, гру­зили недостающие якоря. Частенько приходилось в штормовую погоду срочно рубить якорные канаты и оставлять на дне якоря. А без них в море идти нельзя.

В мае месяце корабли начали буксировать на рейд, а к Спиридову внезапно наведался адмирал Мордвинов.

— Позавчера граф Чернышев объявил коллегии, что государыня соизволила пожелать полюбоваться на­шим искусством, — огорошил он неожиданно Спиридова. — Летом наведается на эскадру. Надобно пока­зать ей маневры и выучку наших пушкарей. Видимо, граф Чернышев ее сопровождать будет.

Спиридов грустно усмехнулся, покачал головой:

— Доношу вам, Семен Иванович, на корабликах офицеров пятьдесят восемь, матросов три сотни с поло­виной нехватка. Половина канониров, почитай, ни од­ного разу ядрами не стреляло, только холосты­ми, — Спиридов приложил руку к шляпе. — А так, ва­ше превосходительство, долг свой исполним, как требу­ет устав, а что получится на деле, одному Богу известно. Мордвинов недовольно поморщился:

—   Палить будем по берегу, где-нибудь у Красной Горки и потешную крепость соорудим. Я сам буду пред­ставлять сию экзерцицию.

—   Поднатужимся, ваше превосходительство, чаю, не позабыли пушкари, как у Кольберга пруссаков от­читали.

На поверку вышло несколько иначе.

В разгар кампании под Красной Горкой у Гаривал-дая маневрировали и стреляли корабли эскадры по фальшивому городку на берегу под командой Мордви­нова. Стрельба получилась неудачная — почти все бом­бы летели мимо цели, ложились то направо, то налево от нее. Это было и немудрено. Мордвинов рассчитывал ограничиться показной стороной, а Екатерина упрямо желала увидеть попадание в цель прямо на берегу. От­куда было ей знать, что для правильной стрельбы ко­раблям необходимо занять устойчивое положение, стать на шпринг, то бишь на два якорных каната, с но­са и кормы, а для этого требуются большие усилия и многочасовая работа экипажа и гребных судов. А так корабли стояли просто на якорях, их то и дело под дей­ствием ветра и волн крутило из стороны в сторону, где Уж здесь попасть в цель.

Как на грех, прямо по курсу императорской яхты Два фрегата из-за резкой перемены ветра сцепились бу­шпритами и долго не могли разойтись.

Раздраженно помахав веером, Екатерина поверну­лась к Чернышеву:

— Однако, граф, похоже, у вас в излишестве кораб­лей и людей, но нет ни флота, ни моряков…

Сказано это было по-русски и довольно громко. Ека­терина явно хотела, чтобы ее услышали Мордвинов, Спиридов и другие моряки.

— Ваше величество, вы, как всегда, верно оценива­ете ситуацию, — ответил Чернышев, по привычке склонившись в поклоне.

В последнее время императрица проявляла к покла­дистому наставнику Павла все большее уважение, но не могла добиться от него сокровенных сведений о настрое сына…

Сейчас Екатерина явно расположилась продолжать начатый разговор с моряками.

— Все же господа адмиралы прояснят, быть может, для несведущей дамы сии экзерциции. — И она повела веером в сторону фрегатов, которые в трех кабельтовых от яхты никак не могли разойтись.

Мордвинов, покраснев, беспомощно улыбнулся. Спиридов с подзорной трубой в руках повернулся к им­ператрице, почтительно проговорил:

— Ваше величество… Екатерина разрешающе кивнула.

— Сии экзерциции не диковинка нынче на флоте. Не потрудитесь ли взглянуть на корабли, ваше величе­ство? — Спиридов протянул Екатерине зрительную трубу. — На верхней палубе служители управляются со снастями, их вчетверо меньше положенного, а резво­сти не видать от худого их корма. Канониры не обуче­ны, накануне из солдат взяты, своих нехватка…

Екатерина внимательно рассматривала фрегаты.

…Командир фрегата «Ульрика», стоя на палубе, чертыхался, да еще каким слогом! Надо же оконфу­зиться, перед самым носом императорской яхты сце­пился бушпритами с «Натальей»! Оттуда тоже неслись непечатные громкие излияния его друга, командира Василия Лупандина. А все нехватка служителей. Добро, в помощь он недавно принял команду гардемарин, но это еще зелень. И ветер, как назло, враз переменил­ся… Правда, вон на утлегаре10 ловко орудуют двое с то­порами, особенно сноровист тот белобрысый, рослый капрал, Ушаков, кажется… Командир не выдержал, поднял рупор:

— Ушаков, штаги руби! Бом-штаги! — крикнул он белобрысому.

Тот, не оборачиваясь, кивнул головой. Затрещал сломанный бом-утлегарь. Белобрысый капрал встрево-женно обернулся, стоя на нижнем штаге, обхватив од­ной рукой утлегарь, его друг и однокашник Пустош-кин рубил отломленный брус.

— Пашка, держись! — успел крикнуть Ушаков.

Трехметровый утлегарь, освобожденный от снас­тей, полетел в воду. «Ульрика» нехотя отошла от «На­тальи», уваливаясь под ветер.

—   Молодцом Ушаков, — проговорил Лупандин стоявшему рядом мичману.

—   Добрый моряк, — отозвался, ухмыльнувшись, мичман, — матросы у него стараются не подкачать. По­мню Федора по корпусу. Одно не возьму в толк, с при­чудами он. На берег, что в корпусе, что нынче, не схо­дит. Девок чурается. А на баке, после ужина, вечерами тешит матросов, играючи на флейте. Он в корпусе в ор­кестре к сему пристрастился.

Лупандин, подняв брови, развел руками.

— Каждому свое…

Спиридов облегченно вздохнул: «Слава Богу, обо­шлось одним бревнышком».

«Однако этот Спиридов храбрец не только в атаке. Он в самом деле не робок», — тем временем размышля­ла Екатерина. Помнила его отвагу при взятии Кольберга. Тогда же она одним из первых своих указов в заслу­ги отца произвела малолетних сыновей Спиридова в мичманы. Императрица перевела взгляд и вопроси­тельно посмотрела на Мордвинова.

—    Ежели вашему величеству угодно, вице-адми­рал Спиридов повторяет наши мысли, изложенные Адмиралтейств-коллегией тому два года…

—    И какие же те мысли?

—    Имея о высших и нижних офицерах попечение, ваше величество, справедливо распространить оное и на матросов.

Екатерина сдвинула брови, но Мордвинов, будто не замечая, продолжал:

— Не теряются ли люди от излишнего изнурения или по другим причинам? Принять бы противу того на­ дежные меры, чтобы матросы, да и все нижние служи­тели, каждый в своем деле сведущи были…

Екатерина резко выпрямилась, сложив веер, повер­нулась к Чернышеву:

— Надобно, граф, то перепроверить. Не лишнее ли наговорили моряки. На том закончим, пора возвра­щаться…

В сопровождении Чернышева и Григория Орлова она прошла мимо склонившихся в поклоне адмиралов.

—    Ну, заварили мы кашу, — поежился Мордви­нов, вытирая пот с лица. — Разгневается государыня. Так и в немилость попасть недолго.

—    Семь бед, один ответ, Семен Иванович. Пришла пора кончать с лиходейством, — твердо ответил Спири­дов. — Не для потехи придворных эти зрелища учиня­ем. Отечество не простит, ежели смолчим.

Екатерина все же осталась недовольна увиденным и излила свою досаду Чернышеву, когда император­ская яхта отошла от борта флагмана.

— Все выставленное на смотре, Иван Григорьевич, из рук вон плохо. Надобно сознаться, что корабли похо­дят на флот, выходящий каждый год из Голландии для ловли сельдей, а не на военный…

Не боясь гнева и немилости императрицы, Григо­рий Спиридов высказал то, что десятилетиями копи­лось в сознании моряков-патриотов. И Екатерина нутром поняла правоту моряков, стоявших грудью за честь флота. Перемены к лучшему, хотя и медленно, но верно стали входить в жизнь флота.

Спиридов вскоре получил повышение, был награж­ден орденом «Святой Анны», а в следующую кампанию 1767 года держал флаг на «Святом Евстафии», коман­дуя флотом на Балтийском море.

Спиридов, направляясь к новому месту службы, сдавал свою прежнюю должность давнему приятелю и сослуживцу, капитану 1-го ранга Алексею Сенявину. Сын прославленного адмирала петровских времен, На­ума Сенявина, после контузии под Кольбергом долго хворал, а нынче не выдержал, опять запросился на флот, на корабли.

— Гляди, Алексей Наумыч, держи ухо вос­тро, — шутил Спиридов, прощаясь, — ныне государы­ня вникает в наши дела не в пример прочим своим предшественникам.

Отвечая приятелю, Сенявин улыбнулся:

— Мы с тобой, Григорий Андреич, воробьи стре­лянные, нас на мякине не проведешь.

Соскучившись по морю, как всякий истинный мо­ряк, Сенявин с огоньком окунулся в работу. Но импе­ратрица в эту кампанию на эскадре так и не появилась. Отправилась путешествовать по матушке-Волге. В этой прогулке она присматривалась к речным судам, соот­нося их с морскими. Наблюдая под Нижним Новгоро­дом постройку речных парусных стругов, сравнивала их ходкость с галерами на Неве, делилась своими мне­ниями с Чернышевым…

Следующая, 1768 года кампания на Балтике нача­лась издавна заведенным порядком, вооружением ко­раблей и фрегатов Кронштадтской и Ревельской эс­кадр, снаряжением Галерного флота в Петербурге. Лед в Финском заливе еще не сошел, а в Кронштадтских га­ванях кипела работа. Наращивали мачты, поднимая стеньги, тянули через блоки реи и крепили их к мачтам, все это обтягивали бегучим такелажем, вантами, брассами и прочим вервьем… Из береговых хранилищ извлекали паруса, проветривали их и сушили на весен­нем солнцепеке, растянув на палубах.

Каждый день обхаживал подопечные корабли и фрегаты недавно произведенный в контр-адмиралы Алексей Сенявин. Наметанным взглядом подмечал ма­лейшие недочеты на кораблях, то ли в парусах и таке­лаже, то ли в крюйт-камерах, куда загружали порохо­вые припасы для пушек, то ли в орудийных станках.

В первое плавание эскадра отправилась к Готланду, а когда возвратилась на Кронштадтский рейд, прошел слух, что запахло порохом на юге, у Черного моря. Из Стамбула в сторону Петербурга раздавались угрозы.

* * *

Давно сгустились тучи над югом России. Три года тому назад Турция, явно и тайно подстрекаемая фран-, цузским двором, недовольная политикой Екатерины в отношении Крыма, исподволь начала готовиться к войне. Правда, Франция интриговала против Екате­рины не только в Стамбуле, где сидел ее агент «секрет­ной политики» граф де Верженн. Еще в 1762 году в Вар­шаву назначили резидентом ловкача и проныру Энен-на, который в конце концов инспирировал выступление против России польских конфедератов и ворошил эту зловонную кучу. В Швецию был отправлен граф де Бре­тель. .. Все они согласованно дирижировались из Пари­жа: снабжали деньгами и оружием поляков, подкупали турецких сановников, натравливали против России ко­роля Швеции. Уж очень не хотелось терять Франции выгоднейший турецкий рынок и допускать Россию в Средиземное море к странам Леванта11 .

А прямой угрозой к этому было стремление России выйти к берегам Черного моря, так и не осуществлен­ное еще со времен Петра Великого…

Еще в те времена в Париже ясно понимали: кто вла­деет Крымом, тот хозяин Черного моря.

В 1762 году герцог Шуазель встал у кормила иност­ранных дел Франции. Одним из первых он вызвал к се­бе венгра от роду, французского дипломата Тотта, спо­собности которого Шуазель знал давно и ценил.

— Вы поедете резидентом к крымскому хану в Бах­чисарай.

Барон обиделся, хотел отказаться, место в Бахчиса­рае было не в почете у дипломатов.

Но Шуазель был непреклонен, кроме Тотта никто не исполнит его замыслов.

— Ваша цель в Крыму, — уговаривал он баро­на, — помочь крымцам в союзе с турками и конфедера­тами Польши выступить дружно и навсегда отбросить Россию от Черного моря.

Глаза барона заискрились. За долгие годы пребы­вания в Константинополе он мастерски стряпал, под руководством посла Верженна, дипломатические интриги.

— Франция не может допустить выхода России на берега Черного моря, — мерно роняя слова, говорил ему Шуазель на прощание. — Это нанесет неисправи­мый ущерб нашим торговым интересам в Леванте.

В Бахчисарае барон Тотт чувствовал себя вольготно, тогда здесь не было русского консула. Стараниями по­сланника Обрескова в Стамбуле вскоре Россия заимела здесь консула, но на беду на этом месте оказался при­сланный из Киева туповатый и тщеславный капитан Никофоров. Он-то и завербовал на службу России пере­водчика хана Якуба, ставил это себе в заслугу и полу­чил повышение в Киеве. Знать бы ему, что Якуб слу­жит барону Тотту, который не скупился на подачки. Именно фальсификации Якуба в донесениях Порте сы­грали главную роль в объявлении Турцией войны Рос­сии. Об этом успели узнать и в Киеве, перехватив хва­лебные депеши Тотта в Париж.

Перевод этих донесений и лежал в сумке Алексея Обрескова — посланника III класса в Константинопо­ле. Он хотел огласить их на последнем докладе в Дива­не. Но он не успел раскрыть визирю тайные замыслы французов, о чем сожалел, размышляя в подземельях Семибашенного замка…

В конце сентября 1768 года Обрескову неожиданно назначил аудиенцию великий визирь, Хамза-паша. На душе у посланника было неспокойно. « Почему в Ди­ване, а не в Порте? Посланника обычно всегда прини­мали в Порте, дворце султана».

Два дня назад из Петербурга прислали перевод под­стрекательных писем французов при крымском хане, где говорилось о необходимости провоцировать беспо­рядки на границах Турции с Россией…

Тревога посланника оказалась не напрасной. Пре­рвав приветственную речь Обрескова на полуслове, ве­ликий визирь взмахнул руками. Крыльями вспорхну­ли широкие обшлага халата.

— Довольно, достаточно мы слышали от тебя лжи­вых речей. — Великий визирь предъявил ультима­тум; — Россия немедленно отводит свои войска из Польши. — Это был только предлог.

Обресков наизусть помнил последний рескрипт Коллегии иностранных дел: «В польских делах ни мысли, ни слова, ни имя Ея Императорского Величест­ва не могут сносить ни малейшей уступки». Так и отве­тил визирю.

Хамза-паша произнес слово «война».

— Россия не хочет войны, — с достоинством отве­тил Обресков, — но она всеми силами ответит на войну, которую ей только что объявили.

Из Дивана Обрескова повезли под конвоем в Едику-ле, Семибашенный замок, турецкую Бастилию…

Глава III

К ЧЕРНОМУ МОРЮ С ДВУХ СТОРОН

В начале ноября Панин доложил о заключении 06-рескова в Семибашенный замок. Первоприсутствую­щий Коллегии иностранных дел Никита Иванович Па­нин пользовался особым доверием Екатерины с первых дней занятия ею престола. Еще тогда он предложил им­ператрице для поправки дел в стране созвать Государ­ственный совет. Екатерина вначале согласилась и даже подписала манифест, но тут же и порвала — «Уж луч­ше самолично все решать, чтобы никто не мешал»…

Нынче началась война, первая в ее царствование, дело серьезное, не дворцовая интрига. Самой всего не одолеть, недаром говорят «короток ум женский», Да и какой из нее полководец.

Обо всем этом она размышляла, читая докладную за­писку Панина. Лицо ее несколько раз меняло выраже­ние. Сначала сползла обычная маска величественного Добродушия, черты обрюзгли, опустились уголки рта.

— Но это же война, — несколько минут она сосре­доточенно молчала. Потом, плотно подобрав губы, чуть нахмурив брови, преобразилась, холодным блеском сверкнули голубые глаза.

— Первое, надобно позаботиться о положении 06рескова, он нас обо всем предупреждал. — Голос ее ок­реп, исчез промелькнувший, как бывало в минуты вол­нения, немецкий акцент. — Другое, я делала бы со­брать наших доверенных лиц статских и военных, да­бы обсудить, как вести войну. Подобно той «Конферен­ции», что созывала Елизавета Петровна.

Спустя два дня, утром 4 ноября, в Зимнем дворце в приемном зале собрались приближенные сановники. Ожидали только Григория Орлова, много лет обитав­шего здесь же во дворце и имевшего привычку опазды­вать. Когда он стремительно вошел, сверкая золотым шитьем генеральского мундира, камер-лакеи распах­нули резные двери в покои императрицы. Не успели са­новники войти, как с противоположной стороны по­явилась Екатерина. Присутствующие склонились в по­клоне, провожая взглядом еще стройную фигуру импе­ратрицы, которая, как обычно, несколько рисуясь, в свободного покроя сером однотонном платье без укра­шений прошелестела к простенку и устроилась в крес­ле с высокой спинкой.

Поправив голубую Андреевскую ленту, она, без пре­дисловий, кивнула Панину:

— Граф Никита Иванович изъяснит причины, по­чему я принуждена иметь войну с Портой. Ныне собра­ла я вас для рассуждений о плане войны.

Совет заседал долго, почти шесть часов. Сначала Па­нин несколько нудно объявил манифест о начале вой­ны, потом зачитывал переписку с Константинополем. Президент Военной коллегии граф Захар Чернышев до­кладывал о состоянии войск Порты и нашей армии.

Спорили, рассуждали в основном только военные, Чернышев, Петр Панин, брат Никиты, и Орлов.

Больше басил Григорий Орлов, стараясь задавать тон:

— Коли война, то надобно беспременно иметь цель, а ежели ее не достичь, нечего и ввязываться. По моему разумению, султана пора проучить, вконец изгнать из

Константинополя.

Чернышев и противники Орлова, Панины, сдержанно возражали, Екатерина их примиряла. Едино­душно высказывались, что без овладения Азовом и Та­ганрогом не быть флоту на Азовском и Черном морях. А без морской силы турок не одолеть, надобно созда­вать флот заново.

Неожиданно Орлов заговорил о необходимости по­сылки в Средиземное море российских судов, учинять диверсию туркам со стороны Греческого архипелага. Императрица слушала его внимательно, не перебивая, казалось, это импонировало ее взглядам и открывало новые горизонты в замыслах, которые она лелеяла, от­правляя Алексея Орлова в Адриатику.

Минувшим летом из Петербурга выехали в Европу братья Орловы, Алексей и Федор. Алексей прошлой зи­мой чуть было не отдал Богу душу и теперь решил под­править здоровье в Карлсбаде и других курортных мес­тах, а Федор его сопровождал. Русским послам в Евро­пе была направлена официальная нота, что граф Алек­сей Орлов «для поправки здоровья, по совету врачей, отправляется в чужие края к минеральным водам и уже выехал на пути в Германию». Братья путешест­вовали инкогнито под фамилией Острововых. Послам предписывалось тщательно оберегать инкогнито Орло­вых, «чтобы не подать повода бесполезным замечани­ям о их путешествии».

Перед отъездом по приказу Екатерины пожаловали Алексею Орлову орден Андрея Первозванного и 200 тысяч рублей «на дорожные расходы»… После Карл-сбада братья заехали в Вену и узнали от русского посла об аресте Обрескова.

— Стало быть, война, — хмыкнул сразу Алексей и поспешил с братом не обратно в Россию, а на берега Адриатики, в Пизу. Так было заранее обговорено в Пе­тербурге.

Двери его дома в Пизе, столице государства Тоскан­ского, всегда оставались открытыми для гостей из гре­ческих колоний в Венеции и Триеста, с островов Архи­пелага и Черногории.

Вскоре он делился замыслами с братом Григорием: «Я здесь нашел много людей единоверных, которые желают быть под командой нашей и служить в тепе­решнем деле против турок. Надобно внутри их зажечь сильный огонь и замешательство делать, как в привозе провианта, так и армию разделить».

Письмо было длинное, Алексей размахнулся: «И ес­ли ехать, так уж ехать до Константинополя и освобо­дить всех православных и благочестивых… Выступай­те с одного конца, а я бы с другого зачал».

Читая письмо брата, Григорий одобрительно ухмы­лялся: «Братец-то мыслит по-моему».

Однако задумки графа Григория явно не одобрял Никита Панин. «Какая-такая экспедиция морская, су­дов-то нет порядочных, до Ревеля доплыть, авантюра сплошная».

Первое заседание Совета приняло вполне определен­ные рекомендации по части ведения войны на суше…

Порешили наконец: военные действия вести толь­ко наступательные. Для этого образовали три армии. Первую поручили генерал-аншефу Голицыну, вторую, вспомогательную, генерал-аншефу Румянцеву. Вско­ре после Кольберга Румянцев подал в отставку «по бо­лезни», но через три года его назначили генерал-губер­натором Украины. Теперь его опять призывали в строй.

Окончательный план войны в кампании 1769 года Совет утвердил через два дня. Предусматривалось ата­ковать турок на суше двумя фронтами при поддержке флота, который еще предстояло создавать заново на Азовском и Черном морях.

Наступление сухопутных войск с севера должны поддержать морские силы из Средиземного моря.

Об этом на Совете опять напомнил Григорий Орлов, с воодушевлением читавший свою записку.

Довольно спокойная прежде Екатерина оживилась, видимо, идея фаворита увлекла ее не на шутку. Она по­далась вперед, вслушиваясь в звучный голос Григория, лицо ее прониклось явной симпатией, в глазах искри­лось нескрываемое любопытство.

Предложение Григория она полностью одобрила и «соблаговолила объявить свое соизволение об учреж­дении морской экспедиции, которая должна, сочинив план, его в действо производить».

Затевалось необычное прежде событие для держа­вы, дремавшей на огромном континенте, омываемом двумя океанами, отправить свои морские армады нехо­жеными фарватерами на Запад, вокруг Европы.

Конечно, люди, принимавшие такие решения, ви­дели раньше белеющие в дымке паруса на Кронштадт­ском рейде; читали «всеподданнейшие» донесения Ад-миралтейств-коллегии, где утаивались многие больные места флота; слушали иногда доклады адмиралов, за­частую трепетавших перед императрицей; изредка, в ясную погоду, ступали на палубы прогулочных яхт, но никто из них не испытывал на корабле ощущения опасности при схватке один на один с бушующим мо­рем, когда риск смертельного исхода становится обы­денным явлением и о нем попросту не думают труже­ники моря за все время плавания.

Поэтому-то ни императрица, ни ее фаворит не пред­ставляли и толику того непомерного ратного и человече­ского труда, который предстояло выполнить морякам, чтобы воплотить в жизнь задуманное мероприятие.

Мордвинов действовал расторопно. Не прошло и не­дели, коллегия приняла к исполнению план войны для флота. Первым делом предстояло создать флот на юге России. В Тавров, село на берегу Дона, где еще Петр I строил корабли, выехал главный строитель кораблей генерал-кригс-комиссар Селиванов для заготовки нуж­ного леса и других материалов.

Накануне, направляясь на заседание Адмирал­тейств-коллегий, Спиридов повстречал Сенявина.

— Алексей Наумыч, как раз, сколь вре­мен… — Они дружески обнялись. Сенявин сообщил, что решено возрождать флот, вначале на Азовском, а далее на Черном море. Для того образуется экспеди­ция Донская, и государыня соизволила предложить ему возглавить это предприятие. Надо было опреде­лить — где строить и что строить… На заседании коллегии докладывал Мордвинов:

— …Во исполнение воли ее величества и Совета надлежит немедля отправить для приготовления всего потребного к строению судов… Примыслить надобно род сих вооруженных судов, коими бы против тамош­них турецких судов с пользою действовать могли.

Он объявил указ императрицы, который гласил, что новоизобретенные суда строить возложено на вице-адмирала Спиридова и контр-адмирала Сенявина, «ибо первый в нужных местах сам был, а второму действо­вать».

День и ночь над проектом судов сидели два друга, адмирала. Спустя месяц Адмиралтейств-коллегия ут­вердила к постройке на Дону четыре проекта кораблей для будущей Азовской флотилии.

После рождественских праздников Сенявин отпра­вился на Дон. Тепло попрощались старые друзья, не ве­дая о том, что судьба не скоро сведет их вместе…

Накануне отъезда Сенявина пригласила императ­рица и долго с ним беседовала. Спрашивала о здоровье, интересовалась его прошлой службой, вспоминала об отце. Хотела знать, какие суда будут строить для созда­ваемой Азовской флотилии.

— Мы вкупе с вице-адмиралом Спиридовым, ваше величество, раскумекали «новоманерные» суда. Во-первых, о шестнадцати пушках, осадкой девять футов, наподобие наших фрегатов морских. Затем о четырнад­цати пушках. А для мелководья с осадкой четыре фута, с плоским дном, прамы восьмипушечные, с двумя гау­бицами. — Не скупился на подробности Сенявин.

В Адмиралтейств-коллегий он выбрал флагмана, капитана 1-го ранга Пущина, не задерживаясь, по зим­нему тракту тут же поспешил в Москву.

Надлежало обговорить с губернатором многое, а главное, о мастеровых людях для верфи на Дону. Там их кот наплакал. Верфи стояли в запустении с петров­ских времен. Из Москвы путь лежал к Воронежу. Здесь при Петре I сооружали даже 56-пушечные корабли, знаменитую «Предистинацию». С появлением в Воро­неже Алексея Сенявина со всех сторон потянулись куп­цы, торговые люди, целовальники. Раз будет работа, потребны станут люди, которых поить, кормить надоб­но, хмельного сразу запросят.

Верфи и корабли без леса, железа, гвоздей, канатов, пеньки, полотна не сподобишь. На всем товаре и навар будет. Кроме Воронежа, вниз по Дону, на притоке Хоп-ре, на старых верфях в Таврове, Павловске, Новом Хо-пре готовились места на стапелях, сооружать малые су­да, прамы…

Уезжая из Петербурга, Сенявин настырно просил Чернышева определить на все строящиеся суда офице­ров и матросов — служителей.

Граф Чернышев собирался отъехать в Лондон.

Екатерина II вдруг назначила его в Англию, чрез­вычайным и полномочным послом, но от прежних должностей по морской части не освободила.

Перед убытием в Лондон главный командир Галер­ного флота представил рапорт в Адмиралтейств-колле-гию: «По присланному ко мне из оной коллегии сего месяца 3 числа под № 89 указу из Галерного флота по-веленное число служителей в команду господина контр-адмирала Сенявина, командированы, которые все сего же месяца 11 дня в команду его господина контр-адмирала явились, а кто именно, при сем пред­ставляю формулярный список».

В формулярном списке перечислялись поименно офицеры и матросы. Среди офицеров — капитан-лейте­нант Иван Апраксин, лейтенанты Мальцов, Развозов, Ханыков, Кузьмищев, мичман Федор Ушаков.

Все они ехали по зимней дороге в Ново-Хоперск, где давно началось строительство судов, которыми им предстояло командовать.

В пути скучать не приходилось, сопровождали 1300 нижних чинов. У каждого офицера была в подчи­нении команда матросов. Нижние чины, дорвавшись до некоторого приволья, при удобном случае, на при­валах, норовили наведаться к целовальнику, напива­лись, лезли к скучающим по придорожным деревням девкам и бабам…

Утихомирив матросню, офицеры обычно квартиро­вали в одной избе, не без «зеленного змия». За столом развязывались языки, вспоминали прежнюю службу, кто-то вместе проходил «классы» в Морском корпусе.

Среди офицеров Ушаков выделялся степенностью, здравым умом, хмельное в рот почти не брал. Одну рюмку «губил» за вечер. Вскоре попутчики знали, что Федор еще гардемарином плавал на Балтике на кораб­ле «Евстафий», потом капралом на «Наталье», фрегате «Ульрике», мичманом довелось на пинке12 «Наргин» сходить вокруг Скандинавии в Архангельск и возвра­титься в Кронштадт. Последнюю кампанию провел на «Трех Иерархах» под началом англичанина капитана Грейга.

- Знающий моряк, — не торопясь рассказывал Ушаков, — однако русскому языку покуда не обучен. Линьками матросню тешит вволю… Его поддержал капитан-лейтенант Иван Апраксин:

— Знамо мы сих иноземцев. Не раз матросом сам спытал на своей шкуре. Гавкают не по-нашему, поди разбери, што скомандовал, а тебе же еще и линька до­бавят с матерным словом. Браниться-то они выучива­ются споро.

Офицеры уже знали, что Апраксин начинал службу матросом, после окончания Морской академии служил на Балтике, хаживал в Архангельск не раз.

В Воронеже Сенявин долго не задерживал. Офице­ры в тот же день получили назначение. Все они пере­глядывались, названия судов были непривычны для слуха.

—   Назначаются на новоманерные суда флоти­лии, — хрипловатым голосом перечислял адмирал должности и фамилии.

—   Командиром прама нумер пять — капитан-лей­тенанта Апраксина, ему помощником мичмана Федора Ушакова.

Зачитав приказ, Сенявин пояснил:

— Река не море. Кораблики наши на стапелях да­лече от уреза воды. Весной каждый час дорог. Покуда половодье, надобно суда на воду споро сталкивать и без задержки плыть до крепости Дмитрия Ростовского. Там пушки примите на борт, и айда к устью.

Лица офицеров восторга не выражали, Сенявин от­кашлялся:

— Носы не вешайте, я и сам сюда без большой охо­ты назначен. Однако для державы сие первый шаг к морю Черному. Покуда подступаемся к Азовскому морю, а надобно в Крыму базы заиметь. Апраксин по праву старшего спросил:

— Коль скоро суда изготовят к спуску? Сенявин преобразился:

— Сие дело. Прамы ваши к весне будут готовы. Так что не мешкайте, поезжайте, Бог в помощь.

В тот же день к вечеру на санях разъехались офице­ры кто куда.

Апраксин с офицерами, назначенными на прам, от­правился на верфи Ново-Хоперской пристани. «У Хопер-реки, — записал в дневнике Ханыков, — по кото­рой и названа Ново-Хоперская крепость, строения ста­ринного и земляной вал невысок сделан, и пушек ни одной в исправности нет, тут комендант Иван Петрович Подлецкой, родом поляк и чин имеет полковничий. Есть небольшое дело у купечества, полк казаков, рот­мистр Капустин. Гарнизону один батальон или мень­ше. На месте стоит хорошем и привольном. Народ весе­лый и доброхотный, и достаточный. Кругом него, так как и кругом Святого Дмитрия, Таганрога и поблизос­ти Азова населены малороссияне слободами и хутора­ми…»

Сразу после приезда офицеры первым делом отпра­вились на берег Хопра, к стапелям, где строили прамы. Будучи в Воронеже, они уже знали, что этим словом голландцы прозывали речные баржи. На деле так оно и оказалось. Издали эти суда выглядели неуклюже, на корабли не походили.

Обходя и осматривая свои будущие плавучие соору­жения, офицеры, на виду у плотников, помалкивали, кривили губы, недовольно морщились. Разместившись в мазанках, дали волю своим эмоциям от увиденного.

—    Ну и ну! Рази сие судно! Корыто, да и только!

—    На нем токмо сено да корову держать!

—    Сенявин сказывал, пушек четыре десятка, а где оные?

Апраксин, примирительно ухмыляясь, заметил:

— Зря хорохоритесь, братцы, однако. На посудины еще мачты да такелаж вооружат, уключины да весла приладят. Какой-никакой руль приспособят. Пушки и зелье к ним у Дмитрия Ростовского загрузим. Гля­дишь, и воинский вид обретут.

Во второй половине марта лед на реке посинел, мес­тами вздулся, появились разводья, начался ледоход. Вода прибывала с каждым днем, на глазах подступала к стапелям. 4 апреля прибыл на бричке, заляпанной грязью, контр-адмирал Сенявин. В тот же день сталкивали на воду два прама. Матросы, солдаты, мастеро­вые, казаки дружно, по команде боцманов тянули ка­наты. Когда днище первого прама коснулось воды, за­играли трубы, нестройное «Ура!» понеслось по речной глади. На флагштоках взвились, расправляясь на вет­ру, Андреевские стяги. Первые военные суда в послепе­тровское время вступали в строй на южных морских рубежах России…

Два пушечных выстрела на крепостной стене сопро­вождали первые движения прамов, которые отдали якоря, развернувшись по течению реки.

На берегу словно заждались, мастеровые гурьбой направились к стоявшим неподалеку на лавках ведрам с водкой и разложенной на столах под навесом нехит­рой снедью.

Матросов потчевали на палубах, офицеры чокались стаканами в каютах. Сенявин не дал сильно разгов­ляться, торопил.

Рано поутру следующего дня спустили на воду ос­тальные три прама, и уже без «разговения» отряд дви­нулся вниз по течению, благо ветер был попутный. Го­ловным шел прам Апраксина. Ушаков то и дело, стоя на носу, покрикивал:

— Бросай лот! Глубину замеряй штоком!

Федор неотрывно всматривался в речную гладь, не взлохматится ли где поверхность, не закрутится ли воронка. Явные признаки отмелей или перекатов…

Загрузив пушки, припасы в крепости Святого Дми­трия, отряд прамов перешел к Азову. На временном причале маячила фигура адмирала. Рядом стоял незна­комый капитан 1-го ранга.

Выслушав доклад Апраксина, Сенявин представил нового офицера:

— Ваш нынешний кумандир отряда, первого ранга капитан, Пущин Петр Иванович. Прошу любить и жа­ловать.

Сенявин повернулся к Пущину:

— Так што действуй, Петр Иванович, принимай команду. Готовь прамы. Завтра поутру начнем провод­ку через бар. — Сенявин кивнул на устье. — Водица ныне на убыль пошла. Торопит нас Дон-батюшка.

В эту весну половодье оказалось малым. Через бар удалось провести лишь два прама.

— Оба прама изготовить к обороне от турок на ближнем взморье, — распорядился, огорченно взды­хая, Сенявин, — остальным занять позицию в устье. Офицерам без промедления начать промеры всех рука­вов. Я нынче отъеду в Таганий Рог. Там наша першпек-

тива для флотилии.

По-летнему жаркое солнце припекало. Щурясь, ад­мирал всматривался на видневшуюся на горизонте по­лоску моря.

— Нынче донесу государыне-матушке, что стяг Андреевский на взморье Азовском. Однако большие кораблики на подмогу надо ладить в Павловске.

Началось лето, закрутились дела на Донских вер­фях. Из Петербурга пришла радостная весть. Сенявина произвели в вице-адмиралы, пожаловали и офицеров очередными званиями. Федора Ушакова поздравили с производством в лейтенанты.

Императрица прислала Сенявину весточку: «Алек­сей Наумович! Посылаю вам гостинцы,'— которые до тамошних мест принадлежат: 1) разные виды берегов Черного моря, даже до Цареграда, 2) Азовское море, 3) корабль, на Воронеже деланный и на воду там же спу­щенный. Оные, я думаю, будут вам приятны и, может быть, сверх того, и полезны. Пожалуй, дайте мне знать, ловко ли по реке Миюс плыть лесу в Троицкое, что на Таганроге, и ваше о том рассуждение, также есть ли по Миюсу годные леса к корабельному строению? Я чаще с вами в мыслях, нежели пишу к вам. Пожалуй, дайте мне знать, как нововыдуманные суда по вашему мнению могут быть на воде и сколько надобно времени, чтоб на море выходить могли».

Рассматривая присланные из Петербурга чертежи корабля, Сенявин сказал Селиванову с сожалением в голосе:

— Великое б мое было счастье, если б я не только таковой величины корабли, как в этом чертеже озна­чены, но хотя бы до три десятка с большим калибром пушек, судов десяток иметь мог, коими не только до­казал мою службу, но и не помрачил бы славы русско­го оружия.

Внимание Екатерины II не оставило равнодушным Сенявина. Он принялся разрабатывать свои давние за­мыслы о судьбе будущей флотилии, помощи морской силой сухопутным операциям войск в Крыму. Кроме строительства фрегатов пора начать сооружение галер для действий в прибрежных, мелководных акватори­ях. «А без того, — доносил он в Адмиралтейств-колле-гию, — в одних тех судах пользы никакой не вижу; хо­тя и будет судов одно в16,а7по14 — двенадцатифун­тового калибра пушек, но могут ли против шестидесят-ных пятидесятных кораблей и большего калибра име­ющих пушек стоять, не будучи подкрепляемы от галер, когда же будет и при этом роде галеры, то не только без всякой опасности и помешательства от неприятеля мо­гут в своем месте быть вооружены и не одна восточная часть, но и весь Крым долженствует содрогнуться и пе­редать себя в монаршее покровительство, где извест­ные три места: Еникаль, Керчь и Кафа будут служить к строению больших кораблей».

Вскоре выяснилось, что не зря Сенявин предусмот­рел оборону Азовского приморья, подле устья Донско­го, 44-пушечными драмами. Летом, в разгар кампании 1769 года, в проливе, у входа в Азовское море, из моря Черного, на рейде подле бухты Еникале, небесную ла-3 Урь заслонили паруса турецкой эскадры. Четыре ли­нейных корабля, галеры, десятки шебек и других более мелких транспортных судов взмутили илистое дно яко-Рями, нарушив изумрудную чистоту бухты.

Лазутчики из крымских татар известили султана о затеянном русскими сооружении военных судов на Дону и Хопре.

Турецкий флагман, вероятно, был не храброго де­сятка, осторожничал. Поначалу решил разведать, что к чему. Послал к Таганьему Рогу галеры и малые суда, парусные шебеки. Прежде турецкие моряки в этих ак­ваториях не бывали, за что и поплатились. По пути, не­вдалеке от Таганьего Рога, у Долгой косы, две галеры прочно засели на мели. Не на пользу турок море за­штормило. Одну галеру волнами расколотило вдребез­ги, другую турки с большим трудом сумели стащить с мели и отбуксировать на рейд Еникале. Флагман ту­рецкой эскадры, капудан-паша две недели размыш­лял, но потом надумал, что не стоит рисковать своими судами, за потерю которых можно поплатиться и голо­вой. В конце июля турецкая эскадра снялась с якорей и отбыла к Босфору несолоно хлебавши… Первое про­тивостояние соперников на южных рубежах, хотя и вне пределов видимости, закончилось ретирадой ту­рок, несмотря на их явное превосходство в силах. Та­кой исход кампании поднял настроение среди русских моряков.

Первыми впечатлениями от минувшей кампании и неожиданного отхода неприятеля делились между собой офицеры:

—   Знамо, турки не схотели лезть на рожон.

—   Видимо, капудан-паша не особливо надеется на своих подопечных.

—   А может, у них какой Рамадан наступил?

Все эти пересуды затевались обычно в небольшой избушке коменданта Азова, где, по обыкновению, при­сутствовал и Сенявин. Офицеры знали, что ихний флагман когда-то сражался с турками.

Сам Сенявин, простодушный по натуре, поощрял свободные дискуссии среди офицеров для пользы дела. Такой обмен мнениями служил развитию у подчиненных тактического мышления, вырабатывал постепен­но единое мнение о приемах ведения боя в предстоя­щих схватках с неприятелем.

Правда, часто вице-адмирал гасил пылкие реплики подчиненных по поводу слабости своих соперников на море… Вспоминая о схватках с турками под Очаковом три десятилетия тому назад, он выговаривал:

— Не чти неприятеля слабее себя, чти сильнее. Турки веками на море воюют. У них кораблики фран­цузские умельцы ладят. Они же пушки медные султа­ну отливают, а наши чугунные с раковинными… И, помолчав, добавил однажды:

— Наших-то судов военных еще кампанию-другую на море не предвидится. Покуда их изладим да прота­щим по Дону. Видимо, на камелях придется переправ­лять, через перекаты. Задумку имею обосновать верфь в Таганроге, там сподручнее.

Близилась осень, из Петербурга пришли известия об отправке в Средиземное море эскадры Спиридова.

— Слава Богу, — обрадовался Сенявин, еще с вес­ны, все лето ожидавший этого сообщения. — Авось Григорий Андреевич нам подмогу сподобит с другой стороны Черного моря.

* * *

Даже не получив императорского указа о назначе­нии начальником эскадры, отправляющейся в Среди­земное море, Спиридов начал готовить корабли к похо­ду в Архипелаг. Все линейные корабли требовали ре­монта. Текли днища, такелаж обветшал, паруса напо­ловину были латаны-перелатаны. На самом мощном, 80-пушечном «Святославе», сквозь щели на верхней палубе проглядывали облака, плывущие по синим не­бесам… Экипажи на некоторых кораблях едва состав­ляли половину штата, прибывающие на пополнение солдаты и молодые рекруты испуганно отшатывались от борта, прижимались к надстройкам, боязливо по­глядывали вверх, на 40-, 50-метровые мачты…

Неделями Спиридов не покидал вытянувшуюся на рейде эскадру, днюя и ночуя то на одном, то на другом корабле. Месяц промелькнул незаметно, и на рейд в ко­торый раз прибыл Мордвинов. Привез он радостную для флагмана весть, но вид у него был грустный. Импе­ратрица пожаловала Спиридова в полные адмиралы вместе с Алексеем Ногаевым. Этим же указом вице-президентом Адмиралтейств-коллегий Екатерина оп­ределила графа Чернышева. Спиридов знал, что Морд­винов давно и заслуженно ожидал назначения на эту должность.

— Подумываю об отставке, Григорий Андреевич. Я против графа ничего не таю, нынче-то он в Лондоне. Но и тянуть лямку за всех мало охоты имею. Тем паче, сами знаете, их высочество в обиде на матушку госуда­рыню от дел отстранился.

Спиридов сочувственно слушал товарища, пони­мая его обиду, и вспомнил последнее заседание Адми­ралтейств-коллегий, на котором неожиданно появи­лась императрица. Она чуть ли не каждый день присы­лала гонцов, торопила с отправкой эскадры. Доложив о затруднениях, Спиридов посетовал, что в Кронштад­те нет ни одной карты и лоции Средиземного моря. Екатерина ужаснулась и пообещала немедленно напи­сать в Лондон Чернышеву, раздобыть необходимые по­собия.

В разговор неожиданно вмешался цесаревич Павел Петрович:

— Ваше величество, дозвольте и мне отправиться с морской экспедицией в Архипелаг.

Видимо, это намерение у него созрело не сразу. Он присутствовал на многих заседаниях коллегии, инте­ресовался всем ходом подготовки к плаванию в Среди­земное море. В небольшом зале все стихли, на лбу им­ператрицы появилась недовольная складка.

— Что еще ты вздумал? — резко отчитала она сы­на. — Мне-то известно, что ты непригоден к долгому плаванию на море. Сиди на месте.

Пятнадцатилетний генерал-адмирал густо покрас­нел, опустил глаза, вероятно, в который раз невеселые думы одолевали его…

Вспомнив эту историю, Спиридов попросил Морд­винова задержаться в гавани, чтобы погрузить на борт тяжелые осадные орудия.

Мордвинов согласно кивнул и разрешил задержать выход.

Спиридов повеселел и на шканцах, провожая Морд­винова к трапу,сказал:

— Просьбу единую имею, Семен Иванович. Наду­мал окончательно обоих отроков своих в эскадру опре­делить, покорно прошу командировать на неделе…

Как ни торопила Екатерина, но лишь к Петрову дню эскадра пополнила почти все припасы. Осталось доставить заряды к пушкам и принять сухопутный де­сант.

Всю ночь грузили орудия на корабли, стоявшие в средней гавани у стенки, перевозили и размещали де­сант согласно расписанию.

В середине июня наконец эскадра вышла на рейд, и флагману доставили последнее распоряжение: «По удостоверению нашему о вашей к нам верности и усер­дию, к отечеству любви и отличном искусстве в службе звания вашего, восхотели Мы поручить вам главную команду над сею в Кронштадте собранною эскадрою, которой сила и все к ней впредь для высажения на бе­рег назначенное вам и без того уже известно.

Вы имеете по тому се получения сего нашего рес­крипта, принять команду выступить немедленно с эс­кадрою вашею в Балтику…

Мы довольно воображаем себе все трудности оного, ибо плавание ваше пойдет такими водами, где по сею пору не видан еще российский военный флаг, следовательно же и не может быть на оныя практическаго ис-куства, но ни находим мы однако ж на нужно по пунк­ту навигации делать вам какия либо предписания, без-конечно полагаясь на отменное ваше в оной искуство и персональное предусмотрена…»

В жаркий день на ют, где вместе с командиром Спи-ридов наблюдал за посадкой десанта, бегом направился вахтенный мичман. Нарушая субординацию, обратил­ся прямо к командиру:

— Ваше высокоблагородие, с правого борта от Раненбаума яхта под императорским штандартом!

Командир «Евстафия» капитан 1-го ранга Круз вы­хватил из рук мичмана подзорную трубу:

— Убрать немедля с правого борта всю шваль и ре­крутов. Всех на нижние палубы. Господ офицеров пре­дупредить. Оркестр наверх!

После обмена салютами с крепостью яхта стала на якорь. От нее отвалила шлюпка. Спиридов узнал среди сидевших Мордвинова, Григория Орлова, но кто это на корме в форме полковника лейб-гвардии Измайловско­го полка? Темные локоны свободно ниспадали из-под треуголки на покатые плечи. «Пожалуй, эта взбалмош­ная баба», — подумал адмирал.

— Господин капитан первого ранга, времени у нас в обрез, продолжайте авральные работы, как положе­но. Корабль готовится к походу. Матушку государыню я встречу сам, — спокойно сказал Спиридов.

В самом деле, то была императрица, решившая ин­когнито проведать эскадру перед походом. Шлюпка медленно подошла к трапу. Первым на трап вскочил Григорий Орлов и помог войти Екатерине. Танцующей походкой императрица поднялась по трапу. Мундир ладно сидел на ее полнеющей фигуре. «Надо же так вы­рядиться», — усмехнулся про себя Спиридов. Проходя мимо откинутых крышек световых люков, она помор­щилась, поднесла к лицу надушенный платок, чуть по­вернула к Спиридову. Тот склонился:

— Ваше величество, множество съестных припасов погружено на батарейные и жилые палубы, стеснено до предела, и погода к тому ж, — Спиридов кивнул на па­лящее в зените солнце.

Екатерина поспешно прошла вперед. Свита едва по­спевала за императрицей. Немного отдышавшись, по­дала знак секретарю, и тот достал из портфеля сафья­новую коробку. Императрица вынула из нее алую лен­ту, золотой крест и сверкающую звезду ордена Святого Александра Невского. Надела ленту на Спиридова.

—    В вашем лице, господин адмирал, мы питаем на­дежду нашу на доблесть всего войска и успех предпри­ятия нашего. Надеюсь, ваши корабли наконец-то за­вершили приготовления к сему вояжу?

—    Ваше величество не изволит сомневать­ся. — Спиридов не обращал внимания на удивленно поднятые брови Мордвинова. — Три тыщи служителей с припасами, да, того кроме, сверх меры восемь рот Кексгольмского полка, две роты канониров, а все­го, — Спиридов на мгновение поднял глаза, — пять тыщ с половиною.

По мере того как докладывал Спиридов, лицо импе­ратрицы все более светлело.

— Вашей эскадре в подмогу вскорости снарядим другую, — Екатерина перевела взгляд на Мордвино­ва, — под началом опытного контр-адмирала Эльфинстона…

Спиридов вопросительно посмотрел, а Екатерина продолжала:

— Сей доблестный капитан британского флота бла­госклонно принят на службу по настоятельному хода­тайству за него нашего графа Чернышева из Лондона. Он хвалит его, как отменного моряка…

Прищурившись — солнце било в глаза, — она кив­нула Мордвинову и добавила:

— Радение ваше для нас отрадно. Граф, распоряди­тесь — всем служителям и господам офицерам, назначенным в вояж, выдать жалованье за четыре месяца не в зачет. — Повернулась к Спиридову: — Мы убеждены, господин адмирал, что не позднее утра Кронштадтский рейд пожелает вам доброго пути.

Спиридов утвердительно склонил голову.

Проводив императрицу, Мордвинов подошел к Спи­ридову:

—   Господин адмирал, извольте объяснить, полови­на десанта еще в порту, я сам наблюдал, сверху того бо­ты не пребыли..,

—   Совершенно верно. — Спиридов отступил на ют, увлекая за собой Мордвинова.

—   Я ведь дал слово покинуть Кронштадтский рейд, но не следовать в экспедицию. А рейдов, кроме Крон­штадтского, — Спиридов обвел рукой чуть видневшую­ся местами кромку берега, — немало.

Мордвинов облегченно вздохнул и улыбнулся.

На следующий день эскадра ушла с Кронштадтско­го рейда и, когда с формарса стали еле видны крон­штадтские форты, отдала якоря у Красной Горки.

Девять дней на рейде Красной Горки корабли окон­чательно приводили себя в порядок, принимали де­сант, наконец 26 июля в 4 часа дня эскадра, насчитыва­ющая 21 вымпел, по сигналу флагмана снялась с якоря и легла на курс вест. Эскадра по своему составу была весьма разношерстной. В авангарде шли семь линей­ных кораблей, во главе со «Святославом», с самым мощным по вооружению — 80 пушек, бомбардирский корабль, четыре пинка, два пакетбота, два галиота и четыре бота. По морскому регламенту надлежало всей эскадре держать скорость не выше самого тихо­ходного судна. Но при различном парусном вооруже­нии и столь большой разнотипности кораблей по ход­кости это практически было невозможно. Ко всему в довершение Балтика, еще до выхода из Финского за­лива, встретила эскадру жестоким штормом.

Из Ревеля доставили первый высочайший рескрипт, впервые как к ближнему обращалась Екатери­на: «Григорий Андреевич, 28 числа сего месяца полу­чила я курьера от графа Алексея Григорьевича Орлова с уведомлением, что вся Греция почти в готовности к принятию оружия и что весьма опасается, чтоб сей огонь не загорелся прежде времени, и просит, чтоб флот как возможно поспешил своим к нему приездом и тем поставил его в возможности употребить с пользою жар тамошних нам единоверных народов и не допус­тить их до вящей погибели. Впрочем, поручая вас все­могущему Богу и надеясь на его всесильную помощь в справедливом нашем деле, остаюсь к вам доброжела­тельна».

Открылась сильная течь на двух кораблях, и при­шлось отправить их на ремонт в Ревель. На пятые сут­ки шторма отпели первого служителя, и, скользнув по доске за борт, скрылся в морской пучине белый саван с каменным балластом в ногах. Большая скученность людей, многомесячный запас провизии в бочках на жи­лых палубах при задраенных люках во время шторма, испарения от мокрой одежды сменившихся с вах­ты — все это способствовало возникновению среди мат­росов, особенно первогодков, болезней. По всей эскадре заболело более трехсот человек. Спиридов приказал жечь на кораблях жаровни, одежду при всякой воз­можности сушить, драить ежедневно жилые палубы. Но ничто не могло остановить недуг. К тому же против­ные ветры в Южной Балтике вынудили эскадру лави­ровать и отстаиваться на якорях у острова Борнхольм в условиях непогоды. Пятьдесят с лишним раз кора­бельные священники совершали печальный обряд по­гребения, прежде чем в конце августа эскадра втяну­лась в Копенгагенскую гавань.

Не успели стать на якорь, как от пристани отвалила Шлюпка. На борт флагманского корабля поднялся воз­бужденный русский посланник в Дании Философов. Едва войдя со Спиридовым в каюту, он распалился:

— Господин адмирал, потрудитесь дать распоря­жение немедля на ваших кораблях удалить зловоние, кое достигло королевских покоев даже…

Лицо Спиридова постепенно багровело, а посол про­должал:

— Кроме того, вторую неделю вас ждет послание ее величества, извольте принять.

Он вынул из баула письмо и передал Спиридову. Тот развернул его. По мере чтения краска то сходила с его лица, то вновь выступала малиновыми пятнами.

«Когда вы в пути съедите всю провизию и половина людей помрет, тогда вся экспедиция ваша обратится в стыд и бесславие ваше и мое…»

Спиридов отрешенно смотрел мимо посланника в открытую дверь и на кормовой балкон, где в двух ка­бельтовых над чистенькими, будто на картинке, улоч­ками и домиками плыл монотонный вечерний перезвон кирх…

«Прошу вас для самого Бога, соберите силы душев­ные и не допускайте до посрамления перед целым све­том. Вся Европа на вас и на вашу экспедицию смот­рит…»

Горькая усмешка показалась на лице старого моря­ка. «Начинается… Вся Европа на нас смотрит, а пе­чешься ты больше всего о своей особе».

Спиридов встал, медленно приближаясь к послан­нику, глядел на него в упор немигающим взглядом. Фи­лософов, все время зажимавший нос надушенным плат­ком, уже испуганно смотрел на начальника эскадры.

— Отпишите, ваше сиятельство, ее величеству, что, презирая невзгоды, русские матросы не посрамят Отечество. Пятьдесят четыре из них уже отдали души Богу на переходе, — Спиридов перекрестился. — Упо­ваю на Бога, что и далее мужество россиян не угаснет.

Но море готовило еще немало испытаний. В Северном море продолжался жестокий шторм. Разламывало корабли. На совете командиров решили укрыть суда на рейде порта Гулль. На берег свезли бо­лее двухсот больных матросов. Заболел и Андрей Спи-ридов, состоявший адъютантом при отце.

Из Лондона, загоняя лошадей, примчался русский посол Чернышев, вручил рескрипт Екатерины — не­медля следовать в море. И передал раздобытые карты.

Недавно он получил депешу от императрицы: «Во что бы то ни стало, если Спиридов вздумает зимовать или долго оставаться в Английских портах, изволь вы­толкать его…»

Волей-неволей приходилось дробить силы, идти в Средиземноморье куцым отрядом в четыре корабля, два из них вернулись на ремонт.

К сборному месту эскадры — порт Магон на острове Минорка — пришел в середине ноября лишь флагман на «Евстафии».

Печальными и нерадостными были первые дни отды­ха после полуторамесячного перехода. Через неделю на берегу скончался старший сын Спиридова — Андрей.

* * *

При первых известиях на Дону о снаряжении на Балтике эскадры в Средиземное море многие офицеры приуныли.

— Везет же нашим однокашникам, в настоящем деле потрутся, глядишь, и в Черное море прежде нас нагрянут…

Сенявин по долгу службы должен бы одернуть та­ких подчиненных, но адмирал и сам был такого же мнения. Во время зимних застолий нет-нет да и прого­варивался сослуживцам.

— О вступающих в истинно морскую службу и от­ бывающих ныне в Средиземноморье весьма радуюсь, братцы. Однако, признаться могу вам, что от природы я не завистлив, а нынче, под старость, черт сподобил завидовать нашим балтийским сотоварищам…

Помолчав, обычно добавлял:

— Нам же потребно поспешать, першпектива наша не менее почетна. Камни фундамента закладываем флота Черноморского.

В письме графу Чернышеву, кроме сказанного, с грустью изливал душу. «Они все ведут службу прямо по своему званию, по морю, да и на кораблях, а я как гусар пешком».

Но покуда приходилось мириться и показывать пример рвения по службе. Хотя иногда и в самом деле адмиралу доводилось шествовать по берегу, отыскивая удобные места для будущих стоянок кораблей.

В зиму на Дону ледостав определялся в верховьях к концу осени, на нижнем же течении и в устье уста­навливался в первую неделю зимы.

Сенявин задолго до ледостава шуровал офицеров от­ряда Пущина, обязал их закончить промеры глубин по всем рукавам дельты реки. К началу ледостава на столе у флагмана будущей флотилии лежало полсотни доброт­ных карт с результатами кропотливой работы, тщатель­ных промеров глубин устья Дона. Цифры на ватмане не радовали. Самые глубокие фарватеры не превышали глу­бины 3,5 фута, считай полтора метра. На верфях же со­оружали корабли с расчетной осадкой 4 фута. Прежние опасения Сенявина подтвердились. Не зря же он не одну неделю проторчал в бухте Таганьего Рога. Не откладывая в долгий ящик, изложил свое мнение императрице.

«Будущим в кампании 1770 года на Азовском море судам к зимованию лучшего убежища я ныне не нахо­жу, как в Таганроге, где хоть и видимо есть заведенная отцом отечества вечно бессмертные памяти государем императором Петром Великом гавань, но оная, как ра­зоренная и засоренная, требует возобновления и углуб­ления».

Екатерина II всегда внимательно прислушивалась к мнению опытного моряка и, не откладывая, распоря­дилась Адмиралтейств-коллегий.

«Мое мнение есть, чтоб Таганрогскую гавань отдать в ведомство Сенявину, с тем чтоб ее поставил в такое со­стояние, чтоб она могла служить как к убежищу судам, так и для построения судов, а наипаче галер и других по тому месту судов способных. Я ему дам на первый раз на то и другое 200 000 рублей, а с ним условиться надобно о заведении там адмиралтейского департамента и слу­жителей, по мере тамошней морской силы. В реке Доне же нету никакой способности по ее мелям к построе­нию, или, лучше сказать, к плаванию вниз судов. Глав­ный предмет будущий год на Азовском море, кажется, быть должен для закрытия новозаведенных крепостей, чтоб сделать нападение на Керчь и Тамань и завладеть сими крепостцами, дабы Зунд Черного моря через то по­лучить в свои руки, и тогда нашим судам свободно будет крейсировать до самого Цареградского канала и до ус­тья Дуная… Итак прошу, если совет с вышеописанным согласен, прилежно входить в представления Сенявина и сего ревностного начальника снабдевать всем, в чем только он может иметь нужду и надобность, чем и меня весьма одолжите, ибо Донская экспедиция есть дитя, кое у матери своей крепко на сердце лежит».

Сенявину не довелось ознакомиться с откровения­ми императрицы о дальнейших ее планах, но явно им­ператрица проявила и мудрость, и знание дел на Юж­ных приморских рубежах России, и заинтересован­ность в будущем, чтобы дать возможность без помех крейсировать у Босфора русским кораблям. И явно взяла под свою опеку Донскую экспедицию.

Все эти оттенки внимания императрицы сразу заме­тили в Адмиралтейств-коллегий. С недавним вступле­нием Чернышева в должность вице-президента оживи­лась деятельность Морского ведомства, что не преми­нул засвидетельствовать и Сенявин. «Я как много раду­юсь тому, что все, как мне кажется, по Адмиралтейст-ву преобратилось из дремлющего в бодрственное, из упадающего в восставшее».

На первых порах Чернышеву приходилось туго. Ад­мирал Мордвинов, обидевшись, устранился от дел. К чести Чернышева, оставшись без помощника, он пер­вым делом ссудил на нужды флота из личных средств 75 тысяч рублей «по случаю недостатка денег…»

А на Дону с большим напряжением трудились мас­теровые и моряки, воплощая в жизнь замыслы своего флагмана. Сенявин без устали следил за работами на верфях. На две верфи в Икорце и Павловске приходил­ся один мастер. Близилась весна, и он радовался пер­вым удачам. С Икорецкой верфи, неподалеку от Воро­нежа, рапортовал в Петербург: «Успех в строении су­дов по состоянию времени и людей идет так, что боль­ше требовать кажется мне от них не можно, в чем могут свидетельствовать спущенные на воду суда… всего спу­щенных судов на воду, кроме нынешнего и машины с понтонами, 5, сверх того, уже на воде состроенных шлюпок 10, палубных 2, 8-весельных — 8, ялботов 12, прочие же суда в Павловске обшивкою внутри и снару­жи одеты, выконопачены и к спуску приготовлены… а на будущей, если… вода помешательства не сделает, уповаю спустить все».

Прошел лед, и вниз по Дону, пользуясь половодьем, двинулись полтора десятка судов. Все они были без пу­шек, рангоута и тяжестей, чтобы миновать мелковод­ное устье. До Азова дошли благополучно, начали пре­одолевать мелководную дельту, чтобы следовать в Та­ганрог. Перед отходом Сенявин собрал командиров. Как и заведено на всех верфях, судно, пока находится на стапелях, именуется под номером. После спуска на воду приходит время дать судну имя и надписать его на борту.

Приказ о наименовании Сенявин зачитывал сам:

—   Прам нумер первый, командир лейтенант Ушаков.

—   Есть, ваше превосходительство, — неторопливо вышел вперед Федор Ушаков.

—   Отныне ваш прам именуется «Гектором», — с некоторым пафосом произнес вице-адмирал, и скупая улыбка озарила его истомленное заботами и болезнью лицо.

—   Следовать в Новопавловск!

—   Есть, будет исполнено! — так же неторопливо, но твердо ответил Ушаков.

—   Прам нумер второй! Командир капитан-лейте­нант Шаховской.

Нил Шаховской вразвалочку сделал шаг вперед.

—   Отныне ваш прам именуется «Парисом»!

—   Есть!..

Приказом определялись названия для прамов — «Лефеб», «Елень», «Троил».

Затем объявил имена «новородных» — так называл их, построенные суда — Сенявин: «Хотин», «Азов», «Новопавловск», «Таганрог»… Екатерине II наименования судов понравились.

— Троянской истории имена, кои дал Сенявин ко­раблям, им построенным, показывает, что у него в го­лове твердо есть намерение повидаться с теми местами, где оная производилась…

У первых причалов Таганрога ошвартовались «но­воманерные» корабли. Пользуясь наступившим летом и погожими днями, на них грузили и устанавливали пушки, орудийные станки, водружали мачты, якор­ные устройства. Все это снаряжение везли берегом из Икорца, Павловска, Таврова, Новохоперска.

Но жара действовала угнетающе на моряков, при­выкших к умеренному теплу в северных краях. Еще прошлым летом многие офицеры и матросы занедужи­ли, подхватили малярию. В камышах дельты Дона ту­чами носились комары. Приболел и Сенявин. Зимой кое-как справлялся, а теперь «лихоманка», как он вы­ражался, трясла его почти каждый день, порой укла­дывала в постель.

Превозмогая недуг, адмирал кутался в шинель, вы­зывал шлюпку и отправлялся то на корабли в бухте, то в Азов, а оттуда на верфи, где звенели топоры, стуча­ли молотобойцы на стапелях. Обрадовался весточке из Петербурга. Эскадра Спиридова вошла в Средиземное море. Поделился своим настроением с Чернышевым: «Не могу не утерпеть, не изъяснить совершенную мою радость о прибытии адмирала Спиридова с флотом в желаемое место, и что Эльфинстон не мог в Средизем­ное море войти прежде его, о чем мне стоило много тру­да уверять прошлую зиму господ придворных».

На душе полегчало. Турецкие эскадры в эту кампа­нию не появлялись в Азовском море. Флот султана гото­вился к схваткам с русской эскадрой в Средиземном море.

* * *

А Эльфинстон вскоре объявился. Самовольно выса­див десант в Морее, он, вместо того чтобы присоеди­ниться к Спиридову, самовольно, сам захотел сразить­ся с турками. Потерпев поражение, он запросил помо­щи у Спиридова, который сразу же пришел на помощь. При встрече англичанин вел себя высокомерно и вызы­вающе, не признавая старшинства адмирала Спиридо- . ва. 11 июня обе эскадры соединились у острова Милос с отрядом графа Орлова. Спиридов доложил Орлову о неправомерных действиях и поведении Эльфинстона, но граф и ухом не повел. Главное, чтобы они ему пови­новались, а уж этих моряков он как-нибудь сам поми­рит… Он тут же приказал поднять на своем корабле, «Три Иерарха», кайзер-флаг. Отныне обе эскадры вхо­дили в его полное подчинение.

Ранним утром на «Трех Иерархах» взвился сигнал: «Эскадрам идти к Паросу».

Три дня спустя эскадра прибыла к острову, но турок как ветром сдуло. Местные греки сообщили — турец­кие корабли запаслись водой, но три дня назад, завидев на горизонте русские паруса — это были разведчи­ки, — спешно снялись и ушли.

— Туда, — старый рыбак показал рукой на восток.

«Вдвойне странно, — размышлял Спиридов, глядя на карту Архипелага, — ищут удобства для диспози­ции, к Анатолии завлекают… стало быть, искать их у Хиоса или Тенедоса».

Пополнив запасы воды, эскадра 19 июня легла кур­сом к острову Хиос. Приближались события, которые должны были определить — быть ли России полно­правной черноморской державой, способной завязы­вать торговые связи со всеми странами Средиземномо­рья и далее… Для Спиридова наступали дни — явить Европе морскую мощь российскую, свершить все то, к чему он стремился, показать — чего достиг…

К рассвету 23 июня при слабом норд-осте эскадры огибали остров Хиос с севера, но турки не просматрива­лись. На разведку послали линейный корабль «Рости­слав». За ним, на видимости, шла эскадра. Солнце кло­нилось к закату, Спиридов стоял на шканцах «Евста-фия», следовавшего головным, и внимательно огляды­вал горизонт, не упуская из виду «Ростислава».

По стеньгам «Ростислава» вдруг проворно побежа­ли стайки сигнальных флагов, лениво расправляемых слабым ветерком.

—   «Ростислав» показывает: «Вижу неприятель­ские корабли», — крикнул сверху с форс-марса моло­денький капрал.

—   Вижу, вижу, — не опуская трубы, Спиридов ос­мотрел горизонт по корме, скалы Хиоса, видневшийся малоазиатский берег с левого борта. Опустил трубу. Прищурил глаза на заходящее солнце.

—   На флагмане сигнал «Ростиславу»: «Возвра­титься к эскадре», — доложили с марса.

—   Отрепетовать сигнал, — командир «Евстафия» Капитан 1-го ранга Круз закинул голову к стеньгам. Спиридов, заложив руки с подзорной трубой за спину и чуть наклонив голову, задумавшись, ходил по шканцам. Остановился против Круза.

— Передайте на флагман: «Изыскиваю место якор­ной стоянки».

На следующее утро, едва рассвело, Орлов прислал за Спиридовым шлюпку. На юте «Трех Иерархов» еще издали угадывалась грузная фигура Алексея Орлова, сновавшая от борта к борту. Встревоженный, он сооб­щил Спиридову, что одних кораблей линейных у турок не менее шестнадцати против наших девяти, фрегатов больше раза в два, бригантин да галер и прочих шесть десятков…

На столе около разложенных карт склонились ко- мандир отряда кораблей Грейг и Эльфинстон, прибыв­шие раньше на своих шлюпках. Спиридов, поздоро­вавшись, несколько минут смотрел на примерную дис­позицию турецких кораблей и лежавший рядом их список.

— М-да… — Спиридов подвинул список. — Похо­же, будто Гассан-паша собрал весь флот Туретчины… Кораблей, пушек, служителей поболее наших вдвое, не менее… Стало быть, — Спиридов, улыбаясь уголка­ми губ, смотрел на Орлова, — другого случая краше этого нам не сыскать…

Орлов, Грейг и Эльфинстон недоверчиво смотрели на Спиридова, и лишь один Ганнибал внимательно вслушивался в его речь.

—   Атаковать неприятеля дерзко и токмо, — Спи­ридов поднял голову, — с ходу, поперек его батальных линий. Нынче турок намертво на якорях сидит, Гос­подь пошлет, ветер тож в нашу дуду задует. Отсель весь замысел. — Спиридов взял со стола гусиное перо, хвос­том провел по карте. — Наперво кильватером спустить­ся правым галсом; здесь, — перо мягко закругли­ло, — поворот последовательно фордевинд.

—   Как можно? — англичане враз недоуменно вски­нули головы. — Поворот «все вдруг» положен…

Спиридов провел по карте ладонью и продолжал твердо:

— Поворот последовательно фордевинд и далее разделиться. Авангардней атаковать на малой дистан­ции продольным огнем первого флагмана, — перо ткнуло в голову первой линии турок, — пересечь строй и изничтожить. Кораблям же кордебаталии навалить­ся огнем на другой флагман и оный сжечь…

Все это время Эльфинстон пытался что-то сказать, но тут его словно прорвало.

— Но, сэр. — Спиридов насмешливо посмотрел на него, а Эльфинстон повернулся к Орлову: — ваше сия­тельство, это есть неразумно, противу всех морских на­ук, линейных тактик… — Голос Эльфинстона стал над­менно угрожающим. — Британский вице-адмирал Джон Бинг недавно получил смертный казнь, — Эль­финстон скептически кивнул на карту, — за такой пе­реступать закон.

Орлов вопросительно повернулся к прищурившему­ся Спиридову, который во время тирады англичанина согласно качал головой.

— Ваше сиятельство, то все истинно, — ответил Спиридов, кивнув на вытиравшего пот Эльфинсто­на, — токмо наш создатель сказывал: «Порядки писа­ны, а времен и случаев нет». Посему, — Спиридов про­вел острым концом пера поперек строя турецкой эскад­ры, — корабли наши оберегать надобно, мало их… Так следуя, авангардия весь огонь на себя примет, осталь­ным легче будет. Ну один на один, — Спиридов улыб­нулся, глядя на Орлова. — Российского детинушку вряд ли кто свалит, тем паче турок… Авангардию, ва­ше сиятельство, прошу нарядить моей эскадре первого удара для…

Орлов невольно проникался все большей симпатией к этому неказистому Спиридову, который брал на себя самую почетную, но опасную и довольно рискованную Роль. План его был настолько прост и, главное, поня­тен ему, что он безоговорочно одобрил его, проговорив: Быть по сему. Спиридов закончил озабоченно:

— Надобно, ваше сиятельство, орудия зарядить двойным зарядом, да и бригадир наш силушкой помо­жет. — Спиридов дружелюбно подмигнул Ганнибалу. Орлов вызвал адъютанта:

— Передать на все корабли: «Командирам прибыть немедля на совет».

Мельком взглянув на довольного отца, Алексей Спиридов стремглав выскочил из каюты исполнять приказание.

На совете командиров кипели страсти, но план Спи-ридова одобрили почти все. Горячо поддержал его ка­питан 1-го ранга Степан Хметевский, командир «Трех Святителей». Отряд Эльфинстона назначили в арьер­гард.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Эс­кадра вступила под паруса.

—   На «Трех Иерархах» сигнал: «Гнать неприяте­ля», — доложил Круз Спиридову.

—   С Богом, Александр Иванович, держитесь в кильватер «Европе». Проверьте готовность абордаж­ных партий, музыкантов — наверх. Отрепетовать сиг­нал «Гнать неприятеля!».

Соединенная русская эскадра под свежим норд-норд-остом спускалась в пролив. Спустя два часа ко­рабли выстроились в боевой порядок и, поворачивая один за другим на зюйд-ост, устремились к турецкой эскадре.

В отличие от неприятеля, назубок знавшего аквато­рию, русские моряки шли на ощупь.

За ночь турки успели перестроиться и усилить свой позиции.

Накануне вечером, втайне от капитанов кораблей, сошел на берег Хиоса турецкий главнокомандующий. Сейчас на юте «Реал-Мустафы» напряженно следил за русскими кораблями флагман Гассан-паша. Настрое­ние у него поднималось. «Эти русские неучи идут, не перестраиваясь, кильватерной колонной в самое пекло». Он передал приказ: «Капитанам открыть огонь самостоятельно…»

Но что это? Русские подошли на пушечный выстрел и молчат? Вот уже ясно видны фигуры русских офице­ров. Гассан-паша приказал открыть огонь. Беспорядоч­ная пальба турок, а артиллеристы они были неважные, не остановила противника, и корабли продолжали уст­рашающе надвигаться. Стали слышны команды, пода­ваемые на них русскими офицерами… Гассан-паше становилось не по себе. «Аллах возьми их, не думают же они проломиться сквозь две линии моих кораблей?»

Но вот на шканцах русского флагмана прозвучала новая команда, на солнце сверкнула сталь клинка. Спиридов выхватил из ножен шпагу и скомандовал:

— Музыкантам играть до последнего. Сигнальным поднять сигнал: «Начать бой с неприятелем».

С обнаженной шпагой переходил он от борта к бор­ту. С первыми звуками марша прогремел одновремен­ный залп двухсот с лишним пушек авангарда. «Евро­па» вплотную приблизилась к первой линии турецких кораблей и дала залп по младшему турецкому флагма­ну «Реал-Мустафе».

— «Европа» ворочает влево! — со шканцев, пере­крывая грохот пушек, донесся встревоженный голос мичмана.

Спиридов перегнулся через перила. «Европа», рез­ко накренившись, быстро уваливалась влево. Через минуту Спиридов разглядел на шканцах не отличавше­гося прежде трусостью побледневшего капитана 1-го Ранга Клокачева. Что было сил, сквозь шум и лязг, Спиридов крикнул в рупор:

Поздравляю вас с матросом!

Клокачев, услышав, затряс пистолетом перед лицом местного лоцмана. Тот клятвенно вопил, что «Европа» якобы идет прямо на мель… А на «Европе» происходило следующее.

Все прошедшие месяцы Спиридов водил эскадру по «слепым» картам, на которых не были обозначены ме­ли и глубины. Каждый раз, направляясь в незнакомый район плавания, приходилось прибегать к помощи ме­стных лоцманов-греков, которые добросовестно помо­гали русским морякам. И в этот раз на головной ко­рабль, «Европу», определил лоцманом православного грека Афанасия Марко. Он-то и кричал: «Кляпы! Кля­пы!», показывая на скрытые под водой каменные ри­фы, а потом не выдержал и схватился за штурвал.

Спиридов лихорадочно соображал: «Если по уставу ждать «Европу», уйдет время, турок опомнится…»

— Александр Иванович, — приказал он Крузу, — занимайте немедля место корабля господина Клокачева.

«Евстафий» вышел в голову авангарда, принимая на себя всю мощь огня турок. Вскоре вражеские ядра перебили почти все снасти и такелаж «Евстафия», па­руса обмякли, корабль по течению медленно дрейфо­вал прямо к борту «Реал-Мустафы», который был объ­ят пламенем.

— Приготовиться к абордажному бою! — Сверкнув клинком шпаги, Спиридов повернулся к музыкан­там: — Играть громче, играть до победы!

И вот уже русские моряки открыли огонь из писто­летов и ружей по туркам. Четверть часа спустя буш­прит «Евстафия» ткнулся в левый борт «Реал-Муста­фы». Громкое «ура!» заглушило все. Матросы и армей­ский батальон бросились на абордаж. Будто смерч во­рвался на верхнюю палубу турецкого флагмана. Реи и ванты «Евстафия» были сплошь усеяны стрелками, которые расчищали дорогу абордажной команде. Здо­ровенный детина, спрыгнув с фор-марса-реи прямо в гущу турок, размахивая абордажным топором, про­рвался к грот-мачте, ловко взобрался на нее и протянул руку к зеленому флагу с полумесяцем. Сбоку по руке полоснули ятаганом, и она повисла плетью. Сквозь пороховой дым было видно, как он, держась ногами за стеньгу, схватил флаг здоровой левой рукой. Через ми­нуту, вся в крови, простреленная, и она безжизненно упала. Тогда нечеловеческим усилием матрос оттолк­нулся от мачты ногами, вцепился в флаг зубами и рух­нул вместе с ним на палубу. Могучее «ура!» прокати­лось над обоими кораблями. Бой разгорался на всей верхней палубе, на юте наши матросы одолели турец­ких янычар. К ногам Спиридова опаленный и почер­невший от пороховой копоти лейтенант положил, изо­дранный в клочья, кормовой флаг «Реал-Мустафы». Все это время беспрерывно вели огонь русские единоро­ги, почти в упор расстреливая «Реал-Мустафу». Вдоль шканцев вслед за дымом появились языки пламени. Паника незримо овладела командой турецкого флагма­на. С правого борта «Реал-Мустафы», не замеченная в пороховом дыму, отвалила шлюпка с Гассан-пашой, который понял, что его корабль уже захвачен против­ником, а бой идет к бесславному концу.

На фок-мачте «Евстафия» начали тлеть паруса, яр­ко-красные огоньки медленно поползли по вантам.

— Абордаж прекратить! — приказал Спиридов. — Капитан Круз, пилите бушприт, отцепляйтесь!

Прикажите спустить шлюпки, тяните корабль!

Спустя минуту-другую, распрощавшись, Круз доло­жил:

— Граф Орлов требует вас и генерала Орлова к себе. Шлюпка у трапа, поручик Миллер и шкипер Склизков будут сопровождать вас.

Спиридов окинул взглядом «Реал-Мустафу». Огонь Факелом вздыбился на грот-мачте. «Евстафий» пока намертво прикован к турку, а ведь ему командовать авангардом.

— Разыщите, братцы, графа. Прикажите залить крюйт-камеру!

Круз еле разыскал в каюте побледневшего Федора Орлова и обратился к нему без церемоний:

— Граф, немедля покиньте корабль со Спиридовым, иначе будет поздно, с минуты на минуту он взле­тит на воздух.

Орлов как ужаленный выскочил из каюты и побе­жал на шканцы…

— Ваше превосходительство, — Круз не отставал от Спиридова. — Морской устав требует от флагма­на… — Спиридов резко махнул рукой, обрывая Круза.

В это время на «Реал-Мустафе», совсем рядом, ру­кой подать, трещала грот-мачта.

— Сам ведаю. — Спиридов вложил шпагу в ножны, оглядел шкафут. — Прикажите залить крюйт-камеру. Сам Бог видит, виктория наша полная, но чем черт не шутит, бой продолжается.

Адмирал, не торопясь, широким шагом направился к трапу, вслед за ним трусцой семенил, отдуваясь и еле поспевая, Орлов…

Шлюпка успела отойти не более кабельтова, как за кормой раздался грохот. Спиридов обернулся. Горя­щая мачта «Реал-Мустафы» упала на «Евстафий».

«Теперь конец, крюйт-камера…» — успел подумать Спиридов, и в тот же миг на том месте, где только что стоял «Евстафий», взметнулся в небо гигантский ог­ненный столб, окутанный черным дымом. Не успели раскаты взрыва докатиться до шлюпки, как еще боль­ший взрыв разнес в куски «Реал-Мустафу». Спиридов, Орлов и замершие матросы-гребцы перекрестились.

Адмирал сел на корму, взялся за румпель.

— Навались, братцы, мигом на «Три Святителя»! Спиридову было хорошо видно, как со всех русских кораблей быстро спускаются шлюпки — спасать моря­ков, оставшихся в живых после взрыва «Евстафия» и «Реал-Мустафы». На турецких кораблях и не думали о погибающих моряках, там спешно рубили якорные канаты и торопились побыстрее уйти от пожара в сто­рону Чесменской бухты.

У трапа «Трех Святителей» Спиридова встретил капитан 1-го ранга Степан Хметевский. Мундир на нем был черным от копоти, рукава изодраны, голова забин­тована. Потное лицо, измазанное смесью пороховой са­жи и крови, сияло радостью.

— Молодец, Степан Петрович, — коротко ответил Спиридов и обнял Хметевского. — Что с головой-то?

В ходе боя Спиридов пристально следил за дерзки­ми маневрами подчиненного и восхищался его отвагой.

…«Три Святителя» шел в авангарде, следом за «Ев-стафием». Не успел он поравняться со своим противни­ком — вторым в неприятельском авангарде кораб­лем, — как ядро сбило бизань, корабль потерял управле­ние и врезался в середину первой линии турок. Хметев­ский мгновенно скомандовал открыть огонь с обоих бор­тов и продольными залпами в упор с десяти саженей рас­стрелял один за другим четыре корабля турок. Сотни вы­стрелов сделали канониры и сбили десятки вражеских орудий. Тем временем боцман с матросами поставили на место бизань, и «Три Святителя», не прекращая огня, по­шел между первой и второй линиями турецких кораб­лей, лег на правый галс и занял место в строю. Многие па­руса, снасти и рангоут на корабле были перебиты, изо­драны, всюду валялись куски дерева и щепы. На палу­бах, тут и там, виднелись лужи крови, стонали раненые.

Хметевского ранило осколком ядра в голову. Не сходя с мостика, наскоро замотав рану куском про­стыни, он продолжал командовать.

Степан Петрович, отвечая Спиридову, с досадой проговорил:

— Грейг меня с «Трех Иерархов» трижды залпами поцеловал. Констапели ихние меня с турком спутали.

На гафеле «Трех Святителей» затрепетал вымпел ко­мандира авангарда. Бой продолжался, но гибель флаг­мана надломила боевой дух турецкой эскадры, и сейчас Русским кораблям кордебаталии противостояли в ар­тиллерийской дуэли, по существу, один 100-пушечный «Капудан-паша» да две каравеллы. Они прикрывали остальные турецкие суда, сумбурно покидавшие строй и стремившиеся, кто как мог, поскорее укрыться под за­щитой береговых батарей в Чесменской бухте. Арьер­гард Эльфинстона странным образом замешкался и по­дошел к месту боя, когда противник уже ретировался.

Вскоре последние корабли Гассан-паши прекрати­ли сопротивление и поспешили в бухту. Орудийная пальба затихла. Победа новым маневром над сильней­шим вдвое неприятелем, когда, сблизившись с турка­ми кильватером поперек их боевой линии, Спиридов нанес удар с короткой дистанции несколькими кораб­лями по турецкому флагману, была несомненна.

Орлов вызвал к себе Спиридова. «Виктория очевид­на, однако корабли турецкие почти целехонь­ки», — размышлял Спиридов, поднимаясь на борт «Трех Иерархов». Вокруг болтались клочьями рваные паруса, перебиты брасы и ванты свисали за борт, реи пе­рекосились. Там и тут зияли пробоины в фальшбортах и на палубе, виднелись обгорелые части рангоута. Взгляд Спиридова невольно остановился на последних трех турецких кораблях, которые последними втягива­лись в узкий вход Чесменской бухты. Какое-то смутное, ликующее чувство овладело им. «А ведь турки-то сами в западню лезут», — подумал он. Нет-нет да и вспоми­нались слышанные от кого-то угрозы Гассан-паши: «Сцепиться и взлететь на воздух». Ведь взлетел же на небеса «Реал-Мустафа» после взрыва «Евстафия».

…Спиридов с Федором Орловым поднялся на шкан­цы. Возбужденный Алексей Орлов бросился к ним поз­дравлять.

—   Виктория, виктория ныне славная!

—   Ваше сиятельство, виктория там. — Спиридов протянул руку ко входу в бухту, куда под лучами захо­дящего солнца, буксируемый галерами, входил послед­ний линейный корабль турок.

—   Ныне турок спасло безветрие, а завтра… — он обвел рукой вокруг, — надобно немедля корабли отбуксировать по диспозициям. Закупорить сей штоф, — он кивнул в сторону выхода из бухты, — предвижу, что сие их убежище будет и гроб их.

Они прошли в каюту и через полчаса передали на корабли сигнал о блокировании входа в бухту.

Орлов несколько пришел в себя. В первую линию поставили неповрежденные корабли Эльфинстона, ко­торого он наконец-то выругал. Надо было решать, что делать дальше.

Орлов повернулся к Спиридову:

—   Ваше превосходительство верно подмети­ли — виктория неполная. Будем блокировать, пока сил хватит. Турок-то сильней нас, — тут Орлов поморщил­ся, — и как бы подмога к нему не подошла.

—   Ваше сиятельство должно уловили — подмо­га. — Спиридов с хитрецой посмотрел на графа: «А ведь ты, братец, дрейфишь». — Потому корабли, — Спири­дов кивнул на мачты, надстройки, — беспременно в бо­евой порядок привести надобно, для того потребны сут­ки, не менее… — Спиридов отыскал глазами «Три Свя­тителя». — С вашего позволения, ваше сиятельство, поднимаю флаг на «Трех Святителях», он более других пострадал. — Адмирал невольно улыбнулся, увидев поднимающегося по трапу Алексея.

Генерал-аншеф утвердительно кивнул головой, во всем соглашаясь с первым флагманом…

Следующим утром, едва рассвело, два линейных ко­рабля и пакетбот открыли заградительный огонь, бло­кируя выход из бухты.

* * *

Военный совет Орлов собрал на следующий день по­сле полудня в пять часов.

Минувший бой на многое открыл глаза графу. В от­личие от своего старшего брата, Григория, он прежде, как говорят, не нюхал пороху и в баталиях не участвовал. Умный, но дерзостный и храбрый забияка, Алек­сей частенько рисковал в схватках гуляк-гвардейцев, но посвиста пуль не слыхал. Вчерашняя битва с турка­ми придала ему уверенности, он впервые увидел свои­ми глазами, на что способны русские моряки — и мат­росы, и адмиралы.

В салоне флагмана и командиры линейных кораблей живо обсуждали перипетии минувшего боя. Один Эль-финстон напыщенно молчал, постукивая пальцами по краю стола. Собственно, и говорить ему было не о чем. То ли ветер ослаб, то ли другое помешало, но в бою он так и не участвовал. Тем паче верх одержал Спиридов своей неординарной тактикой, и это его коробило.

Главнокомандующий, начиная совет, довольно ту­манно представлял себе, что же делать дальше.

—   Господа совет, турки нашими доблестными ко­раблями ныне крепко заперты в Чесме. Насчитано семь десятков вымпелов ихних, диверсией нашей, берего­вые батарейные орудия, того кроме, выявлены. — Ор­лов озабоченно поднял голову. — Турок в сих местах может отсидеть в спокойствии не один месяц, наших припасов надолго ли хватит? Определить надоб­но, — Орлов, опершись о стол, медленно обвел взгля­дом сидевших, — ближайшую диспозицию и действо наше. — Продолжая стоять, он кивком пригласил си­девшего справа от него Спиридова. Тот неторопливо поднялся.

—   Полагаю, ваше сиятельство, атаковать турок на­добно без промедления, — твердый голос Спиридова подчеркивал его решимость.

Орлов махнул рукой, прервал легкий шумок одоб­рения среди сидевших за столом и проговорил озада­ченно:

—   Какова атака, коли у них превосходство вдвое и кругом батарейные орудия на берегу?

—   Справедливо, ваше сиятельство, токмо знать на­добно, сколько их и где. — Спиридов посмотрел на Ганнибала13 . — Видимо, «Грому» крепостные батареи на­добно заставить замолчать. Орлов согласился сразу:

— Господин бригадир, — повернулся он к сидевше­му слева Ганнибалу, — передайте немедля с нарочным на «Гром» — занять место по вашей диспозиции, на­чать пальбу по береговым батареям, особливо у входа в бухту.

Спиридов неторопливо продолжал:

— Атаковать огнем, ваше сиятельство, и ток­мо. — Орлов удивленно поднял брови. — Окромя бомб и брандскугелей диверсию учинить потребно брандера­ми14 . — Сидевшие одобрительно загомонили. — Гассан-паша нам грозился, ан мы его упредим. — Спиридов сел.

Орлов недоуменно поглядывал на сидевших, силясь понять до конца замысел моряков. Он даже не знал, что такое брандера. По его знаку встал и первым высказал­ся Ганнибал.

— Господа совет, адмирал Спиридов, мыслю, наше общее согласие выразил — флот турок порезвее надоб­но спалить. И не далее, как нынче в ночь.

Только теперь до сознания Орлова дошел смысл сказанного: «спалить, сжечь флот», но что для того на­добно? Брандера? Что сие? Словно читая его мысли, бригадир закончил:

— Под брандера сподобно употребить транспорты числом три-четыре. Начинить их, как положено, поро­хом, нефтью напитать. Особливо для них отобрать охо­чих офицеров и служителей.

Весь совет явно сходился на мнении Спиридова. Ор­лов нутром почуял — дело не без риска, но верное. И он согласился. По предложению Спиридова Ганнибалу по-ручили образовать отряд из четырех брандеров проры-ва, а для поддержки нарядить корабли под командой Грейга — четыре линейных корабля, два фрегата и «Гром».Вначале им надлежало прорваться в бухту, губительным огнем по неприятелю отвлечь его и от­крыть путь для прохода брандерам. Спиридов отвел Ганнибала в угол каюты.

— Иван Абрамович, командиров брандеров само­лично наставьте — атаковать и сцепиться токмо с наи­крупнейшими линейными кораблями турок.

Через час перед Ганнибалом стояли четыре офице­ра-добровольца, вызвавшиеся идти на брандерах. Они тотчас были назначены командирами зажигательных судов, и вместе с ними Ганнибал отобрал из доброволь­цев лучших матросов.

Итак, вся подготовка к решающему сражению шла полным ходом. Генерал-аншефу осталось подписать приказ, который гласил: «…Наше же дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разо­рить, не продолжая времени, без чего здесь, в Архипе­лаге, не можем мы к дальнейшим победам иметь сво­бодные руки, а для того по общему совету положено и определяется к наступающей ныне ночи пригото­виться, а около полуночи и приступить к точному ис­полнению…»

Время бежало стремительно. Только-только успе­ли снарядить брандера. До атаки оставалось менее часа. Короткие сумерки сменились темнотой непро­глядной южной ночи. Легкий ветерок с моря наго­нял мелкую рябь вокруг кораблей. Из-за невысоких гор, окаймлявших бухту, медленно выплыла яркая луна и осветила зеркальную гладь бухты, затенен­ную черными контурами затаившихся турецких ко­раблей.

За час до полуночи 25 июня 1770 года к ноку гафе­ля флагманского «Ростислава» медленно полз зажжен­ный фонарь. Не прошло и минуты, как на всех назна­ченных к атаке кораблях на флагштоках зажглись от­ветные огни.

Спиридов сосчитал — все десять. Грейг вполголоса скомандовал:

— Сигнал поднять.

Вслед за фалом на гафеле поднялась гирлянда из трех фонарей, что означало — «Кораблям следовать в бухту и атаковать неприятеля».

Потянулись томительные минуты ожидания. Пер­вым по ордеру должен был идти фрегат «Надежда бла­гополучия», но минуло полчаса, а фрегат не снимался с якоря. Грейг, смотря в сторону «Надежды», молча жевал губами. Спиридов взял рупор у вахтенного.

— Командир «Европы»! — В ночной тишине стало слышно движение на шканцах «Европы», стоявшей рядом. — Вам начинать не мешкая. Выручайте Перепечина, станьте первым и палите! — Спиридов сделал па­узу и закончил: — С Богом!..

Заминки неприятны везде, а в морской службе, да еще в боевой обстановке, недопустимы. Это прекрас­но понимал Спиридов и сразу выправил дело. Клокачев враз исполнил команду, и, как донес Спиридов Адми­ралтейств-коллегий, «в 12 часов оный корабль пришел в повеленное место, в ближайшей дистанции лег на шпринг и начал по турецкому флоту лалить беспрерыв­ным огнем из пушек, ядрами, камнями, и брандскуге-лями, и бомбами…»

«Европа» одновременно с «Громом» прошла в уз­кий, в три четверти километра, пролив. Загрохотали береговые батареи турок — 44 орудия. Корабли откры­ли ответный огонь, прорвались в бухту и, став на шпринг, приступили к обстрелу турецкой эскадры.

Чесменское сражение началось…

«Европа» приняла на себя первый удар, но вскоре подошли остальные корабли отряда, и завязалась ар­тиллерийская дуэль. Брандскугель, пущенный с «Гро­ма», попал в середину грот-марселя линейного корабля турок; парус мгновенно вспыхнул, загорелась мачта, и вскоре вся верхняя палуба и корма были в пламени. Не прошло и получаса, как в первой линии неприятеля полыхали три корабля. Турки еще продолжали отстреливаться, но внимание их было уже отвлечено, они бро­сились тушить пожары. Настал час брандеров.

— Пускайте с Богом. — Спиридов перекрестился, перешел на правый борт, перегнулся через перила, ру­кой прикрыл глаза, заслоняясь от света сигнальных фонарей на гафеле, и стал пристально всматриваться в ночную темень за кормой. Вот-вот должны показать­ся брандера. Непростую задачу поставил им флагман. «В самое пекло косой смертушки пойдут», — Спиридов

глубоко вздохнул.

По лунной дорожке проскользнула тень первого брандера. Весь он начинен смолой в бочках, серой, се­литрой в длинных парусиновых мешках, а палуба, ран­гоут и борта пропитаны скипидаром. За кормой он бук­сировал катер, в него должна была, если успеет, пере­браться команда после того, как подожжет брандер…

На первый брандер Спиридов не питал особых на­дежд… Так оно и случилось. Эльфинстон настырно предложил посадить на него почти всю команду из анг­личан во главе с капитан-лейтенантом Дугделем. Не пройдя и половины пути, посреди бухты брандер ата­ковали две турецкие галеры. Англичане, видимо, стру­сили и попрыгали за борт. В последний момент Дугдель поджег брандер и покинул его… Посреди бухты взвился столб пламени; пылающие обломки полетели во все сто­роны, но не достигли турецких кораблей… Второй бран­дер лейтенанта Мекензи, не дойдя до турецких кораб­лей, сел на мель и был подожжен. Третий — мичмана князя Гагарина тоже не достиг цели, его зажгли раньше времени… Четвертый брандер стоял под бортом «Гро­ма», ожидая командира. Лейтенант Ильин с размаху прыгнул на корму — только что он отошел от раскален­ных стволов единорогов своей батареи на «Громе».

— Отдать носовой и кормовой! — Брандер нехотя отвалил нос. — Оттолкнись! Грот на правую! Весла ра­зобрать!

Медленно набирал ход брандер, уходя от «Грома», справа длинной тенью мелькал флагман.

— Пока не сцепитесь, ни в коем случае не зажигай­те, — прогремело оттуда в рупор.

«Грейг, что ли, паникует?» — Ильин внимательно всматривался вперед, по носу…

Благополучно миновали невысокий мыс справа.

Турки, до того примолкшие, будто наверстывая упущенное, открыли бешеную стрельбу из пушек. Рус­ский флагман поднял сигнал — «Возобновить огонь по турецкой эскадре». Брандер оказался меж двух огней, в обе стороны проносились над ним раскаленные ядра.

«Оно так и веселей, пожалуй, — подумал Ильин, присматриваясь к первой линии турецких кораб­лей, — погибать, так с музыкой». Прямо перед ним чернела надвигающаяся громада линейного корабля.

— Братцы, товсь, подходим под выстрел, с крючь­ями стоять по носу и корме, — негромко скомандовал Ильин в наступившей вдруг тишине.

Турки на кораблях непонятно почему не стреляли, словно выжидали — может быть, это корабль-перебеж­чик сдается в плен?

Матросы действовали молча, сноровисто, ловко, а главное, без суеты.

«Молодцы, ай молодцы», — Ильин закинул голову на темнеющую громаду борта линейного корабли. Да­леко наверху из открытого порта высунулся турок. Ильин помахал ему рукой, турок скрылся; крючья на­мертво сцепили брандер, посланный на корму, матрос подтянул катер.

— Братцы, мигом все в катер. — Ильин пробежал на нос, осматривая по пути надежность креплений, поджег первый фитиль…

Спустя несколько мгновений катер, двигаясь вдоль турецкого корабля, скользнул в его тени к корме…

— Навалились, братцы, — шепотом скомандовал Ильин.

Через несколько гребков катер вышел на середину бухты.

—   Суши весла! — Ильин привстал и обернулся. Ма­тросы весело переглядывались. Загребной, рослый бе­лобрысый детина, снявши рубаху, не таясь, улыбнулся:

—   Без отваги нет и браги.

Матросы дружно захохотали. У борта турецкого ко­рабля гигантским костром полыхал брандер; огонь уже успел перекинуться на палубу, по которой в панике ме­тались фигуры турок. Когда катер ошвартовался у «Грома», в самой середине турецкой эскадры взмет­нулся, намного выше мачт, огненный столб, громовой раскат потряс все вокруг. Турецкий корабль на мгнове­ние приподнялся вверх и, развалившись, разлетелся на тысячи обломков пылающими факелами фантастичес­кого фейерверка…

В четыре часа утра Спиридов отдал приказ прекра­тить обстрел турецких кораблей, спустить шлюпки и спасать тонущих турецких матросов.

Стоя на юте у перил, адмирал молча смотрел на дого­рающие остатки боевой славы турок. Он не замечал пер­вых лучей солнца, еще прятавшегося за складками гор, потому что они смешались с заревом гигантского костра.

«Вот он, венец моей службы, а большего желать грешно». Спиридов оглядел рейд, корабли эскадры. Ос­вещенные пламенем и лучами восходящего солнца, вы­строились они, будто былинные ратники.

«Да, — Спиридов задумчиво глядел вдаль, — лишь русские богатыри на подобное способны. Чем не герой Дмитрий Ильин, отважный командир «Европы» Федот Клокачев, не уступающие ему в отваге и выучке коман­диры: «Трех Святителей» — Хметевский, «Ростисла­ва» — Лупандин, «Не тронь меня» — Бешенцов, а ли­хой командир «Грома» Перепечин…» Все они прошли многотрудную школу, в нелегкие времена были рядом с ним, лишь на разных ступенях. В суровых походах на Балтике, при штурме Кольберга, в ротах Морского корпуса и, наконец, в последнем многомесячном плавании вокруг Европы и кампании в Средиземноморье. Везде взращивал он у подчиненных инициативу и стойкость, отвагу и способность побеждать не числом, а умени­ем… Ему было чем гордиться. «А те безвестные тысячи матросов на парусах и батарейных палубах… Когда же поймут там, — Спиридов непроизвольно посмотрел вверх, — что без оных все пресно и мертво…»

Быстрые шаги адъютанта вернули адмирала к дей­ствительности .

— Ваше превосходительство, наши трофеи… — ли­цо Спиридова озарилось улыбкой, — линейный ко­рабль «Родос», пять галер, предположительные потери турок шестьдесят кораблей, тыщ около десяти людь­ми… — Адъютант взглянул на листок бумаги. — Наши потери — одиннадцать служителей, — улыбнулся, раз­вел руками. Спиридов радостно-удивленно посмотрел на него.

— Идите в мою каюту, надобно реляцию сочинять в Адмиралтейств-коллегию…

Стоя за спиной к ловившему каждое слово адъютан­ту, флагман размеренно диктовал:

«Слава Господу Богу и честь Российскому флоту!

В ночь с 25-го на 26-е флот турецкий атаковали, раз­били, разгромили, подожгли, в небо пустили и в пепел обратили. Ныне на Архипелаге в сем пребываем силой господствующей…»

Адмирал смотрел на распахнутую на балкон дверь. «Наконец-то заветы Петра становятся… к славе Отече­ства…»

* * *

Разгром турецкого флота при Чесме несказанно об­радовал вице-адмирала Сенявина, и он сразу же запро­сил у Чернышева подробности сражения. «Принеся по­здравления мои B.C. с славными победами покорно прошу удостоить присылкою, как получите от адмира­ла Спиридова, обстоятельную реляцию; …Благодар­ность приношу, что в зависти простить меня изволили, теперь уж я не завидую, а только кляну судьбу, что от­вела меня от таких славных дел и вояжа, в которой бы и теперь еще с радостью полетел… — И здесь же добав­ляет с огорчением: — Сколь ни стараюсь о приуготов-лении к походу моих судов, но знать судьбе то не угод­но, чтоб я нынешним летом хотя малое участие имел в прославлении оружия великой нашей монархини, о чем обстоятельно от меня B.C. представлено и теперь то ж повторяю, что никакой не имею надежды нынеш­нею осень быть в походе; сие меня в такую скорбь и до­саду приводит, что и изобразить не в силах».

Покуда, размышляя о Чесменской виктории, Сенявин не упускает и главную цель своего предназначе­ния — создать флотилию, выйти в Черное море, поло­жить начало Черноморскому флоту.

Хорошо сказать выйти, а попробуй. Выход в Черное море заперт. Пролив сторожат две крепости Керчь и Еникале. Овладеть ими должна армия, но она в Крым еще не переправилась, ждет помощи моряков. А у них, как на грех, малярия косит людей.

«Не завладев крепостью Еникале, идти в Черное мо­ре не можно, — сообщил в разгар лета Сенявин вице-президенту Адмиралтейств-коллегий графу Черныше­ву и здесь же посетовал с горечью: — Я же о себе доно­шу, что 5 числа прошлого июля занемог лихорадкой, мучает через день, да так сильно, что все мои крепости перед ней не в силах ». Спустя неделю еще одно тревож­ное донесение: в вверенной мне флотилии все эскадрен­ные командиры больны лихорадкой, так что Пущин от команды отказался, Сухотин хотя еще и не отказался, но очень болен».

«Лихоманка» не разбирала чинов и званий. Особен­но тяжко приходилось солдатам и матросам. К осени они переселились в землянки, окружившие полумесяцем Таганрогскую бухту, готовились к зиме, а малярия косила их десятками. Каждую неделю на кладбище пе­чальной белизной выделялись свежевыструганные бе­резовые кресты над могилами…

А на рейде трепетали на ветру паруса десяти воен­ных, «новоманерных» судов. На флагманском, трех­мачтовом, 16-пушечном корабле «Хотин» Сенявин со­брал офицеров.

В каюте флагмана, на переборках, развешаны схе­мы сражения эскадры Спиридова при Хиосе и в Чесме.

Обстоятельно изложив ход битвы, Сенявин прого­ворил:

— Сия виктория славу принесла флоту нашему впервые на море Средиземном. Прошу господ офицеров о том помнить, урок для себя сделать. Каково натиск и бесстрашие русских моряков крушит превосходного неприятеля.

Хрипловатый голос вице-адмирала иногда преры­вался кашлем. Сенявин опять подошел к схеме Хиос­ского сражения и, опершись на указку, кивнул на пе­реборку, где висела схема.

— Со времени великого Петра подобного триумфа флот не испытывал. В прошлом, по молодости, довелось мне целоваться с турками возле Лимана под Очаковом. В ту пору сила была на море у султана. — Сенявин отка­шлялся и продолжал: — Ныне приятель мой адмирал Григорья Спиридов не устрашился превосходства турок и храбро авангардней ошеломил неприятеля и прину­дил бежать в Чесму, где противник и нашел свой гроб.

Окинув взглядом притихшую в полудреме аудито­рию, Сенявин ткнул указкой в схему:

— Одно в толк не возьму, пошто он, как флагман авангардии, покинул линию в бою и напролом полез на турецкого капудан-пашу?

Вопрос адмирала встрепенул собравшихся, они за­шушукались, переговариваясь между собой, а Сенявин продолжал:

— К тому же как главный кумандир находился в по­зиции, как положено, не центре линии, а на фланге?

Переглядываясь, офицеры, видимо, тоже задума­лись над разгадкой действий Спиридова, а капитан 1-го ранга Яков Сухотин о чем-то спросил сидевшего рядом капитана 2-го ранга Скрыплева и, окинув взгля­дом товарищей, как бы подытожил мнение:

— Сие действо противуречит принятой всюду ли­нейной тактике, ваше превосходительство.

Сенявин ухмыльнулся, довольный ответом.

— Мое такое же мнение, Яков Филиппович, к тому же флагман своим кораблем пожертвовал.

В салоне все одобрительно зашумели, видимо под­держивая такое суждение. Сквозь шум неожиданно прозвучала звонкая и вместе с тем задорная реплика:

— Дозвольте, ваше превосходительство?

Присутствующие смолкли и с интересом огляну­лись на поднявшегося, рослого, голубоглазого, с ниспа­дающими на лоб светлыми кудрями Федора Ушакова. Вторую кампанию они приглядываются к этому кре­пышу-лейтенанту. По-прежнему по службе он строг с матросами, не чурается товарищей, не прячется за спины сослуживцев, прямодушен, но как-то не вписы­вается в компанейство во время застолий по части по­требления хмельного.

Продолжая улыбаться, Сенявин одобрительно кив­нул.

— По моему суждению, их превосходительство ад­мирал Спиридов поступил здраво, — твердо сказал Ушаков, — исходя из обстоятельств. Наиглавное дей­ство его, как я разумею, имело целью ошеломить силь­ного неприятеля атакой флагмана турок, чего он и до­бился.

В салоне зашумели, а Ушаков продолжал как ни в чем не бывало:

— Касаемо погибели «Евстафия», тут, как видно, ветра недостало для доброго маневра уклониться от «Реал-Мустафы», а быть может, и течением навалило на турка.

Не сгоняя с лица улыбки, Сенявин почесал подборо­док, как бы размышляя, а Ушаков не садился, подыто­жил свою тираду:

— И все же « Евстафий » уволок на дно флагмана не­ приятеля!

Офицеры задвигали стульями, перебрасывались репликами, стараясь как-то высказать свое несогласие с Федором Ушаковым, а Сенявин помахал указкой и, когда стихло, проговорил:

— Пожалуй, в твоих речах, Федор Федорович, есть кой-какой резон, хотя немудрено с тобой и поспорить. Одначе ты проворен. Свою линию творишь здраво. Вице-адмирал оглядел затомившихся офицеров.

— Ныне, господа, перервемся и прошу у меня ото­бедать, авось за столом и покумекаем о сказанном…

Зимние месяцы промелькнули незаметно, впере­межку с морозцем, мокрым снегопадом, штормовым ветром с Таманского берега.

Ранней весной Сенявин вызвал Ушакова:

— Нынче в кампанию эскадра в море пойдет. Пора нам помочь в Крыму армейцам. Ты же отправляйся к Воронежу. Примешь под команду транспорта, загру­зишь лесом и приведешь в Таганрог. Ушаков молча недовольно морщился.

— Знаю, в море просишься. А кроме тебя Дон ни­кто лучше не знает, лес-то надобен для постройки на­шего первенца фрегата. Ушаков козырнул:

— Есть, будя исполнено! Собрался уходить, но Сенявин его остановил:

— То не все. Разгрузишь транспорта, с капитаном Кузьмищевым тот фрегат поведешь от Новохоперска в Таганрог. Здесь его достраивать станем и вооружать. Пора нам заиметь на флотилии фрегат о тридцати двух пушках…

Когда Ушаков подошел к двери, Сенявин окликнул его:

— Ты, никак, на тактику линейную Госта покуша­ешься? Своим ли умом сие докумекал?

Ушаков обернулся, краска медленно залила без то­го румяные щеки.

— Гостова тактика, ваше превосходительство, на свет явилась, когда нашего флота российского в по­мине не было. Эскадры корабельные не пары танце­вальные, где все чинно расписано. Море да ветер свою музыку творят. Смекалка кумандира, выучка и отвага экипажа должны викторию принести, по моему разу­мению. Сии достоинства в одну линию не выстроишь.

Слушая Ушакова, адмирал удивленно поднял бро­ви, глаза его округлились.

— Витиевато для слуха моего, одначе зерно разум­ное есть. Как — не то, на досуге покалякаем. Ступай с Богом.

Вечером Сенявин, по привычке проверив береговые склады-магазины, сооружения, обошел причалы, под­нялся на дальний холм. Солнце клонилось к горизон­ту, косые лучи золотили зеркальную гладь бухты. Как вкопанные замерли на якорях красавцы корабли, па­лубные боты, бомбардиры. Между ними и берегом сно­вали шлюпки, доставляли снаряжение, боевые припа­сы. Эскадра готовилась к первому боевому походу.

Поздней ночью Сенявин сочинял очередное донесе­ние Чернышеву и делился впечатлениями: «При всей моей скуке и досадах, что еще не готов, вообразите мое и удовольствие: видеть с 87-футовой высоты стоящие пе­ред гаванью (да где же? в Таганроге) суда под военным российским императорским флагом, чего со времен Пет­ра Великого, то есть с 1699 года, здесь не видели».

Утром флагман определил цели кампании, подо­печным капитанам Сухотину и Скрыплеву:

— Нынче армия князя Щербатова вступит в Крым. Мы должны войска переправить в Сиваш.

Сенявин водил указкой по карте.

— Тебе, Скрыплев, выделено в подчинение четыре десятка канонерок да, сверх того, казачьи лодки. Наве­дешь переправу у стрелки Арабатской для марша войск на крымскую землю. С князем Щербатовым держи связь.

Сенявин перевел взгляд на Сухотина:

— Ты же с эскадрой станешь прикрывать сию пере­праву. Наверняка турки вознамерятся оную пору­шить…

В середине мая 1771 года Сенявин поднял свой флаг на «Хотине» и вышел с эскадрой в Азовское море.

Узнав об этом, императрица возрадовалась, о чем поведала Чернышеву:

— С большим удовольствием узнала я, что семьнадцатого числа мая российский флаг веял на Азов­ском море после семидесятилетней перемешки, дай Бо­же вице-адмиралу Сенявину счастливый путь и добрый успех…

На переходе к Петровской крепости15 корабли дер­жали строй исправно, быстро исполняли сигналы флагмана. Все бы ничего, но первое испытание мор­ской стихией окончилось бедой. Поначалу корабли от­дали якоря неподалеку от Бердской косы, расположив­шись полукругом, на Петровском мелководном рейде. К вечеру задул ветер с Тамани, развел волну. Ночью шквалистый ветер водил суда из стороны в сторону, крутые волны перехлестывали через борта плоскодон­ных судов. На бомбардирских судах борта были невы­сокие. На рассвете дежурный мичман на «Хотине» по­тревожил флагмана.

— Ваше превосходительство, одного бомбардир­ского судна не видать.

Сенявин накинул на плечи сюртук, поспешил на шканцы. Ветер за ночь усилился, с высоких крутых волн пена захлестывала и без того мокрую палубу, брызги обдавали чуть сутуловатую фигуру адмирала с головы до ног. Сенявин, не замечая всего этого, силь­но крякнул и махнул рукой. Подозвал стоявшего ря­дом Сухотина.

— Распорядись, Яков Филиппыч, спустить шлюп­ки с кораблей. Быть может, кто и спасся из служите­лей. По эскадре сигнал: «Приспустить флаги до поло­вины».

Сенявин повернулся в ту сторону, где вечером стоя­ло на якоре бомбардирское судно, со вздохом перекрес­тился и зашагал в каюту…

Вечером на всех кораблях отслужили панихиду по усопшему экипажу. Ни один человек не спасся, а судно бесследно исчезло… Собрав командиров, флагман приказал:

— Отныне якоря отдавать на глубине от сорока фу­тов и более, там волна не так крута. Видать, для наших плоскодонных судов мелководье второй неприятель.

Про себя Сенявин зарекся выпускать в проливы ма­лые суда в штормовую погоду, а на Новохоперской вер­фи распорядился ускорить спуск на воду двух фрегатов.

Корпус генерала Щербатова между тем успешно пе­реправился в Крым и начал наступление в южном на­правлении по Арабатской косе, имея целью овладеть крепостями Еникале и Керчью.

Азовская флотилия легла на курс по направлению к Еникальскому проливу, обороняя от турок морские подступы к побережью, где наступали войска генерала Щербатова.

В середине июня эскадра подошла к внешнему рей­ду Еникале, корабли стали на якоря. Со стороны Чер­ного моря потянуло ветерком, развело волну. Сенявин долго стоял на шканцах раздувая ноздри, втягивал воздух.

— Вроде бы вода как вода, а дух-то черномор­ский…

Неделю тому назад на Петровский рейд наведался казачий атаман.

— Так что, ваше превосходительство, гостей ожи­дайте. Мои донцы под Керчью заприметили паруса ту­рецкие во множестве.

На рассвете 21 июня дозорный палубный бот обна­ружил неприятеля.

— По-над берегом тянутся кильватером десятка че­тыре вымпелов турецких, — доложил Сухотин.

Сенявин по вантам забрался на площадку фор-мар­са, вскинул подзорную трубу.

Под напором ветра, ударов волн, корабль раскачи­вало с борта на борт, но адмирал поймал в окуляр не­приятельские паруса. Спустившись на палубу, подо­звал Сухотина.

—   Погода штормовая, покуда ветер не в нашу поль­зу, атаковать турка не станем. — Сенявин повел трубой в сторону дальнего мыса.

—   Перемести пяток корабликов к тому мыску, пе­регороди пролив. Запри путь туркам. Ежели попрут, отражай картечным огнем.

…На турецком флагмане вторые сутки капудан-паша не находил себе покоя. Перед уходом из Стамбула султан приказал отогнать лодки от переправы, выса­дить десант в тыл русским войскам. Вдруг теперь, от­куда ни возьмись, у Еникале, словно по мановению волшебной палочки, появилась русская эскадра. «От-куда у гяуров взялось столько кораблей! На них долж­но быть не меньше сотни пушек, — терялся в догадках капудан-паша. — Не допусти Аллах, русские еще уто­пят мои корабли».

Капудан-паша хлопнул в ладоши, вызвал капитана.

—   Послать за капитанами, быть немедля у меня.

—   Шайтан, видимо, послал на нашу голову гяуров, — чертыхался капудан-паша, размахивая руками в сторону кораблей русской эскадры, перегородившей пролив.

—   Отстоимся на якорях. Выждем, что ниспошлют нам небеса, — облегченно вздохнув, закончил турецкий флагман, видимо, довольный мудрым решением, кивнув на тучи у горизонта.

К утру ветер постепенно затих, исчезли барашки на гребнях волн. Наскоро позавтракав, Сенявин распоря­дился поднять сигнал: «С якорей сниматься. Занять места в кильватере по диспозиции».

На кораблях, заливаясь трелью, засвистели боц­манские дудки. На палубах затопали сапогами матро­сы. Одни бежали на бак, хватали деревянные вымбов­ки, вставляли их в шпили, крутили барабаны, на кото­рые накручивались якорные канаты. Другие разбега­лись вдоль борта, карабкались по вантам, растекались проворно по реям, изготавливая к постановке паруса.

Турки заметили приготовления на русской эскадре и начали спешно перетягивать суда якорными каната­ми ближе к берегу.

«Хотин» первым снялся с якоря. За ним, соблюдая интервалы, выстраивались кильватерной колонной де­сяток «новоманерных» кораблей.

«Пускай супостаты перетягиваются, мы развернем­ся на обратный курс, прижмем их к берегу и почнем крушить артиллерией», — размышляя, Сенявин ско­мандовал:

— Сигнал по линии: «Изготовиться к повороту по­следовательно, курс норд-ост».

Пока «Хотин» ворочал, небо в южной половине как-то сразу потемнело, заволокло тучами, то и дело набегали один за другим шквалы. Сверкнула молния, с раскатами грома упали первые капли дождя, кото­рый в считанные минуты скрыл все вокруг сплошной водяной завесой.

Мокрые паруса враз обмякли. Исполняя сигнал флагмана, корабли, теряя ход, медленно ворочали один за другим, опасаясь столкновения.

Спустя пару часов шквал и тучи унесло к северу» небо очистилось. Турецкая эскадра, видимо, не теря­ла время понапрасну. Поставив все паруса, она медленно двигалась на юг, под защиту крепостных бата­рей Керчи.

Сенявин явно огорчился упущенной возможностью схватиться с неприятелем.

— Так лелеял я испытать наши кораблики в пу­шечном бою, ан сорвалось.

Капитан Сухотин растянул губы в улыбке:

— Мы турка нынче пугнули, ваше превосходитель­ство, да так славно, что капудан-паша показал нам кор­му без единого выстрела. Сенявин поневоле рассмеялся.

— Верно сказываешь. Отныне мы без особых уси­лий оседлали пролив в море Азовское. У султана, сколь я понял, полтора десятка многопушечных линейных кораблей, супротив нашего десятка малых фрегатов. А турка-то мы изгнали, отпишу-ка я о сем графу. «По сейчас могу уверить вашу светлость, что милостью божиею на Азовском море владычествует флаг всероссий­ской императрицы, с чем и имею в.с. поздравить».

Минуло десять дней, и турецкая эскадра покинула крымские берега, взяв курс на Босфор.

Первая встреча соперников на Черном море закон­чилась бескровно, ретирадой турок, которые явно не ожидали встретить русскую морскую силу на подходах к Азовскому морю. Об этом, не без сарказма, своими размышлениями Сенявин поделился с вице-президен­том Адмиралтейств-коллегий. «Я думаю, что турки та­ких судов в Азовском море видеть не уповали; удивле­ние их тем более больше быть может, что по известнос­ти им азовской и таганрогской глубины так великим судам быть нельзя и по справедливости сказать туркам можно, что флот сей пришел к ним не с моря, а с азов­ских высоких гор, удивятся они и больше, как увидят в Черном море фрегаты, почувствуют их силу».

Корпус Щербатова в первых числах июля без осо­бых усилий занял обе крепости, Керчь и Еникале. Эс­кадра капудан-паши так и не отважилась высадить полки янычар в Крыму, для помощи крымскому хану. На следующий день эскадра Сенявина беспрепятствен­но вошла в Керченскую бухту на правах победителя, и корабли отдали якоря.

Сенявин сразу же съехал на берег и тщательно осмо­трел крепостные сооружения. Отступая, татары разру­шили все, что могли, заклепали и сбросили в ров все пушки.

Потому первой заботой адмирала стало восстанов­ление боевой мощи крепости.

— Снять с наших корабликов дюжину пушек и по­ставить их взамен турецких.

Встретившись с генералом Щербатовым, адмирал пояснил:

— Отныне у крепости иные задачи: отстоять про­ливы от нападения турок с моря. Нашим корабликам сие одним не под силу. Надобна добрая подмога крепо­стной артиллерии. Пушки мне надобны дальнобойные. Щербатов развел руками.

— У меня, Алексей Наумыч, таковых пушек нет. Токмо легкие, полевые.

Сенявин огорченно хмыкнул.

— В таком разе немедля отпишу фельдмаршалу Долгорукому о нашей нужде.

Командующий второй армией Долгорукий без про­волочек прислал семь тяжелых орудий. Сенявин сам выбрал место для установки новой батареи, а инженер, полковник Елгозин, оборудовал для нее добротную площадку. Керченская бухта стала важным местом ба­зирования флотилии. Сенявин направил в Таганрог все транспорта и корабли для перевозки всех припасов. Пе­ред флотилией, после свободного выхода в Черное мо­ре, открывались новые направления для операций на море.

— Акромя охраны пролива Керченского, ныне флотилия наша в ответе и у южного побережья крым­ского и Тамани. Подле Цемесса, я проведал, у турок пристанище в Казылташе. Аккурат в том месте Кубан­ское устье, — обговаривал вице-адмирал Сенявин с ка­питанами предстоящую кампанию. — Для тех целей потребны нам и новые кораблики. Нынче запрошу о том нашу Адмиралтейств-коллегию.

В Петербурге с пониманием отнеслись к доводам флагмана Азовской флотилии, и вскоре последовал указ. «Для усиления находящейся ныне в Крымском полуострове флотилии под командою вице-адмирала Сенявина и утверждения тем на Черном море нашей власти заблагорассудили мы повелеть, что там два ли­нейных корабля построены были».

Прочитав указ, Сенявин усмехнулся:

— Гладко было на бумаге, где сии кораблики ли­нейные сооружать? Верфей-то на море Азовском до сих пор нет?

Решено было по-прежнему строить новые корабли на Дону, вместо линкоров два 58-пушечных фрегата. Кроме того, Сенявин задумал переоборудовать «ново­манерные» корабли, приспособив, насколько возмож­но, для плавания в Черном море.

С выходом в Черное море прибавилось забот у ко­мандиров кораблей. А между тем малярия не оставля­ла в покое экипажи и флагмана.

Хворали матросы и солдаты, лихоманка не щадила и офицеров. Весной уволился в отставку «за болезнею» бывший командир и сослуживец Федора Ушакова, ка­питан-лейтенант Иван Апраксин. Не повезло и послед­нему начальнику Федора, командиру фрегата, капи­тан-лейтенанту Иосифу Кузьмищеву. Почти месяц ли­хорадка трепала, пришлось отлеживаться на койке. Кораблем управлял лейтенант Федор Ушаков. Флаг­ман эскадры, капитан 1-го ранга Сухотин, не раз ста­вил его, молодого офицера, в пример более опытным Командирам. Вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Чернышев, зная о недомоганиях Сенявина, Подбадривал флагмана Азовской флотилии.

«Я приватно, ваше превосходительство, имею честь сообщить, чтоб приложить всевозможное старание к скорейшей постройке оных, — напоминал граф Чер­нышев о заложенных на Донских верфях двух новых фрегатах, — и уверен, что ваше превосходительство ревностным своим распоряжением совершенно в том успеть соизволите…»

Выход русской эскадры в Черное море совпал с ус­пешными действиями армии на суше. Еще в прошлую кампанию, наряду с разгромом турецкого флота при Чесме, русская армия под командованием генерала Ру­мянцева наголову разбила 150-тысячную армию султа­на при Ларге и Кагуле.

В нынешнюю кампанию, 1771 года, войска второй армии успешно атаковали полчища крымских татар хана Селим-Гирея, прорвали укрепления у Перекопа и ворвались на крымские просторы. Одна за другой сдались крепости — Ак-Мечеть, Гезлев-Евпатория, и наконец после штурма капитулировала столица хан­ства Бахчисарай.

Стремясь не допустить высадки турецкого десанта на побережье, генерал Долгорукий направил войска на занятие приморских крепостей.

В летние месяцы русские полки овладели Балакла­вой, Ялтой, Судаком, преодолевая незначительное со­противление разрозненных татарских отрядов. На под­ступах к крепости Кафа — Феодосия войска Долгору­кова встретили отчаянное сопротивление турецких янычар. Кафа был последним опорным пунктом султа­на на крымском побережье. После ожесточенных боев турки бежали, и Кафа перешла в руки русской армии. Одна из удобнейших бухт на южном побережье сразу стала местом базирования кораблей Азовской флоти­лии. Но после овладения приморскими крепостями на моряков возложили и оборону со стороны моря этих портов.

Как-то в разгар кампании Сенявин вызвал Сухотина:

— От генерала Долгорукова пришла депеша: у Ял­ты объявился турецкий отряд парусных кораблей. Возьми четыре корабля и крейсируй вдоль берега от Кафы до Балаклавы. Не ровен час, турки десант за­мыслят.

Сенявин тревожился не понапрасну. На траверзе Ялты, далеко, у самого горизонта, маячили парусами турецкие суда.

…В начале кампании султан приказал послать, по­сле неудачи в Керченском проливе, десант на Южный берег Крыма. Сосредоточив войска и корабли в Синопе, отряд кораблей с десантом, под командой капудана Абаз-паши, двинулся на север. Абаз-паша намеревался высадить войска в знакомых ему местах, в порту Ялта. На подходе к берегам, едва показалась вершина Ай-Пе-три, разыгрался шторм, отряд разбросало темной но­чью в разные стороны. Два дня собирал капудан своих подопечных. Ночью послал на разведку к Алуште кон-чебас, небольшой одномачтовый парусник. Разведчик вернулся следующей ночью.

— В Ялте и Алуште войска русских, кругом дозо­ры. Так сказывали верные лазутчики из местных та­тар, — доложил пожилой усатый капитан.

Абаз-паша все-таки попытался выполнить волю султана. Ночью приблизился к знакомой бухточке, У подножья Аю-Дага, послал вперед трехмачтовую ше­беку, остальные суда легли в дрейф. Прошел час-дру­гой, и на лунной дорожке показалась тень от возвра­щавшейся шебеки.

— Возле мыса стоит на якоре большой русский Фрегат. Думается, он не одинок. У Ялты тоже маячат подозрительные огни…

Абаз-паша выругался, и утром паруса турецких су­дов скрылись за горизонтом. В эту кампанию турки уже не пытались оказывать помощь крымским татарам в Крыму. Ставленник султана, крымский хан Селим-Гирей, бежал в Константинополь. Ощутимые потери на суше, в сражениях с армией Румянцева, и на море, при Чесме, появление в водах Черного моря Азовской флотилии вынудили турок пойти осенью 1771 года на перемирие.

Воспользовавшись передышкой, Сенявин все вни­мание сосредоточил на строительстве новых кораблей и подготовке экипажей.

Весной, в половодье, нерадивый командир посадил на мель в верховьях Дона четыре транспорта с разными припасами и вооружением. Кто поправит дело, сомне­ний у Сенявина не вызывало.

— Собирайся без промедления, бери мою бричку, поезжай к Черкасску, — наставлял флагман Федора Ушакова, — наиглавное, спасай припасы, сколь воз­можно. Нерасторопный командир и без того скудные наши довольствия на дно отправил. Нынче вода на спад пошла, глядишь, в подмогу тебе, авось выдюжишь. От­правляйся с Богом.

Ушаков действовал не на авось, а по своей природ­ной сметке и трезвому расчету капитана бывалого, мор­ского «волка», как теперь о нем отзывались сослужив­цы. Мало того что ему удалось поднять и выгрузить на берег почти все припасы, высушить их и отправить в Таганрог. Так он сумел организовать работу, чтобы стянуть полузатонувшие суда с мели, залатать пробои­ны, откачать воду и отправить их к Азову. Правда, на эту канитель потратил Ушаков около двух месяцев, но был вознагражден похвалой Сенявина при возвра­щении. Прилюдно в собрании офицеров флагман отме­тил весьма умелые действия Ушакова, способность сплотить матросов и мастеровых для успеха дела. Объ­явив благодарность, Сенявин неожиданно закончил:

— Определяю тебя командиром бота палубного «Курьер», о четырнадцати пушках. Принимай судно военное по всей строгости. Пойдешь через неделю в Кафу, станешь сопровождать знакомый тебе фрегат «Первый».

«Наконец-то», — ликовал в душе Ушаков, слушая адмирала. Теперь он капитан военного судна. Пускай экипаж небольшой, четыре-пять десятков матросов. Но теперь он, командир, в ответе и за дело, ему пору­ченное, и за людей, ему подвластных.

— До Еникале путь-дорожка тебе знакома, а далее осматривайся, — продолжал Сенявин, — мели да кам­ни кругом. В Кафе отлаживай экипаж, турки-то нынче в замирении с нами, а татары колобродят, всюду рыс­кают, не без подмоги турецкой. Держи ухо востро.

Из Таганрогской бухты «Курьер» снялся с якоря и вышел из залива головным. Капитан-лейтенант Ио­сиф Кузьмищев только что оправился после болезни, едва держался на ногах.

— Ты, Федор, покрепче меня да и службу правишь не хуже моего. Прошу тебя по дружбе, следуй головным, твой глаз зорче моего зрит. Чуть что не так, сигналь, пушкой дай знать на крутой случай. Я за тобой в киль­ватер последую. Видать, мне сию кампанию плавать в последний раз.

За Бердянской косой задул свежий ветер с юга, со стороны Тамани, к вечеру развело волну.

— Держать на румбе вест-зюйд-вест! — скомандо­вал Ушаков рулевому у штурвала и кивнул сигнально­му матросу поднять сигнал: «Ворочаю на румб вест-зюйд-вест!»

Оглянувшись по корме, Ушаков вскинул на всякий случай подзорную трубу: слава Богу, на «Первом» за­метили сигнал, забегали матросы, репетуя команду с «Курьера».

Ушаков перевел взгляд направо. В вечерней дымке на горизонте высилась макушка горы у мыса Казан-тип.

Когда совсем смеркалось, подошли к Еникальскому рейду. Ушаков решил не испытывать в первый раз судьбу.

— Лево на борт! Якорь к отдаче изготовить!

Кивнул сигнальщику:

— Передать на «Первый»! «Становлюсь на якорь!»

С рассветом, когда экипаж позавтракал, снялись с якоря и направились на запад, к Керченскому проли­ву. На траверзе Керчи подвернули вправо, благо ров­ный бриз с остывших за ночь крымских берегов втугую растянул паруса.

К полудню ветер стих, заштилело. Ушаков досадо­вал: «Эдак мы и к ночи не доберемся до Кафы». Он при­кинул по карте. Еще не менее полсотни миль до залива.

После обеда жгучее пекло отвесных солнечных лу­чей прогрело сушу, и бриз, переменив направление, не­хотя расправил паруса.

Белесые скалистые берега близ Кафы постепенно меняли окраску. На склонах и в лощинах зеленели ку­старники, небольшие рощицы, вдали проступали очер­тания гор. В сумерках стали на якоря на виду Алушты, где размещался небольшой гарнизон русских войск для отражения возможного десанта турок. Рейд был от­крытый, незащищенный от ветра и волн, идущих от восточных и южных румбов.

Коротки сумерки на Черноморье в летнюю пору. Ночная темь подкрадывается внезапно. На корме пове­сили фонарь, зажгли якорный, гакабортный огонь, вы­ставили вооруженную вахту. Экипаж успел поужи­нать. Командир, осмотрев верхнюю палубу, убедился, что все на месте, в порядке. Только расположился в кормовой каюте перекусить, как над головой, по па­лубе, затопали, послышались тревожные голоса. Спус­тя минуту Ушаков выскочил на ют, и вахтенный мат­рос, с мушкетом, указал за корму.

— Там, вашбродь, лодка с людьми. Сказывают на­шенские, пехотные с берегу. Ахвицер с ними.

Ушаков, повернувшись спиной к фонарю, увидел в десяти саженях лодку с острыми обводами, подобно турецкой кайке. На носу стоял офицер и приветливо помахивал рукой.

— Выкинуть шторм-трап, принять лодку на бак­штов, — распорядился Ушаков.

Шлепая веслами, лодка подошла к урезу кормы, и на палубу ловко взобрался молодцеватый подполковник.

— Начальник здешнего отряда, Ситов Владимир Павлович. Мы вас еще засветло приметили. Покуда у татар лодку выпросили, туда-сюда, — подполковник повернулся к лодке и прикрикнул: — Братцы, живей поклажу выгружайте.

Двое солдат едва осилили тяжелую ношу, втащили на палубу завернутую в тмешковину баранью тушу.

— Примите от нас свеженького мясца в подарок, небось на солонине сидите, — мы у татар прикупили. Токмо куда снести прикажите, дабы палубу не зама­рать.

Ушаков поначалу нахмурился, потом отошел, но был щепетилен:

—   Сколько с нас причитается?

—   Помилуйте, Федор Федорович, — несколько фа­мильярно, с обидой, возразил подполковник, — сие по-товарищески, за счет наших экономии, ни в коем разе не в ущерб моим солдатикам.

Он опять подал команду, и на палубе оказался не­большой бурдюк, в котором булькало вино.

Ушаков только покачал головой, позвал шкипера.

— Распорядись малый анкерок налить водкой, пе­редашь на лодку.

На этот раз гость не жеманился.

— Спасибо, благодарствуем. У нас давно кончи­лась, а кислятину, — он кивнул на бурдюк, — у меня лично нутро не воспринимает.

Пригласив гостя в каюту, Ушаков отпробовал вино и, наоборот, похвалил «кислятину».

— Сие нектар, напрасно не жалуете, не токмо для Души, но и для физики тела пользительно.

Разговорились, и подполковник рассказал, что по всему южному побережью в крупных татарских поселениях генерал Долгорукий назначил небольшие гар­низоны.

— На случай, ежели турки высадку произвести по­смеют, хотя нынче и замирение. А потом, для остраст­ки татар. Среди ихнего брата немало возмутителей. Нынче-то нам поспокойнее, ваши суда охранять нас с моря взялись.

Поднявшись на палубу, Ушаков провел гостя по судну, поясняя, что к чему. На корме задержались, подполковник кивнул в сторону берега. Там едва мер­цали редкие огоньки, несколько в стороне, левее, яр­ким пламенем взметнулись костры.

— Правее татарская деревенька Алушта, пристань в один мосток. Влево наш лагерь, в палатках обитаем. Окопались, караул выставляем ночью, костры палим для тепла и татарве на страх.

Посредине бухты неподвижно зависла в безоблач­ном небе яркая луна. По зеркальной глади воды протя­нулась, ширясь к береговой черте, ослепительно зеле­новатая дорожка. Слева, казалось совсем рядом, в лун­ном сиянии виднелась массивная продолговатая гора, распластавшаяся далеко в море пологим скатом. Лишь в самом конце ее, будто откололся огромный бугристый ломоть, оканчивающийся мысом. Возвышаясь на бере­гу горбом, она походила на дремавшего зверя, уткнув­шего морду в морскую бездну.

— Сия гора прозвана татарами Аю-Дагом, что озна­чает спящий медведь, — пояснил Ситов и перевел взгляд на видневшуюся вдали горную вершину, похо­дившую на гигантский шатер. — Согласно местному поверью, та вершина самой высокой горы, Чатыр-Даг…

Когда лодка с гостями скрылась в темноте, Ушаков не спеша, размеренной поступью прошел по правому борту на бак. На поверхности воды зарябило, с моря по­тянуло ветерком, разворачивая «Курьер» носом на вы­ход с рейда. Ветер заметно покрепчал, натягивая втугую якорный канат. Ушаков поманил не отстававшего от него помощника, молодого мичмана.

— Будите боцмана, парусную команду, марсовых. Канониров не тревожьте. Снимаемся с якоря и пойдем в Балаклаву. Нынче света достаточно. Луна полная и ветер способный нам. Дай Бог, к ночи у Балаклавы на якорь станем.

Ушаков не только экономил время. С выходом из Таганрога он не упускал часа, обучал экипаж по своим заведованиям. Меняя галсы, проверял парусников. До­брая половина из них впервые уходила в море, была на­брана из рекрутов-солдат. Под надзором боцмана ста­рослужащие матросы терпеливо, начиная с азов, обу­чали новичков. Ушаков требовал с первых шагов на «Курьере» весьма жестко с нерадивых, поощрял усер­дие в службе. На боте, как и на других судах флотилии, не хватало матросов до полного штата. Вместо двух ми­чманов, был один, да и того прислали накануне выхо­да, прямо из Морского корпуса, после экзаменов. Пото­му многим служителям, как прозвали матросов, при­ходилось управляться за двоих. Наладив паруса, одни бежали на подмену канониров, другие заступали на вахту рулевыми, третьи разжигали огонь на камбузе… Пристально следил командир за выучкой канониров. Помнил, что в сражении при Чесме сокрушительный картечный огонь по флагману турок принес победу рус­ской эскадре. Добрая половина канониров на «Курье­ре» была расписана при аврале и перемене галсов на мачте или бушприте для работы с парусами.

На полпути к Балаклаве Ушаков вызвал перед обе­дом барабанщика и неожиданно приказал бить тревогу.

—   Играть дробь!

—   По местам!

—   Орудия к бою товсь!

Едва заслышав дробь, бывалый боцман подбежал к откинутому люку и гаркнул в кубрик. Подвахтенные матросы и четыре старослужащих канонира бросились к орудиям, расснастили крепления станков, вытащили заглушки, квартирмейстер стоял наготове у крюйт-ка­меры для подачи пороховых зарядов. Но треть экипа­жа, из рекрутов, растерянно озиралась по сторонам. На баке и юте так и остались нерасчехленными две га­убицы.

Ушаков, хмурясь, взглянул на часы и скомандовал отбой. Командир понимал, что сказывается в какой-то мере нехватка экипажа, но в случае встречи с непри­ятелем оплошности обернутся бедой. После обеда со­брал на юте в кружок мичмана, квартирмейстера, боц­мана, капрала.

— Скверно! Половина пушек зачехлена. Матросы из новеньких не обучены. А ежели турок завтра объя­вится? Он церемонию разводить не станет!

Глядя на понуривших головы подчиненных, про­должал:

— Неча головы вешать. Без оглядки, сего же дня, навести порядок. Наперво каждого служителя опреде­лить на место у пушек ли, на подносе припасов ли. Кто кого подменять должон, ежели на вахте. Каждому мат­росу поначалу все растолковать, сноровистому действу обучить. Затем спрос чинить по всей строгости…

На подходе к Балаклаве, на траверзе мыса Айя, прямо по курсу, показался двухмачтовый парусник. Ушаков сразу признал в нем «новоманерный» 16-пу-шечный корабль «Корон». Когда сблизились до полу­кабельтова, раздернули паруса, легли в дрейф. На «Ко­роне» обрадовались, прибыла подмога. До сих пор вдоль побережья патрулировали только два корабля, «Таганрог» и «Корон», сменяя друг друга. Ушаков в рупор поделился новостями из Кафы, командир «Ко­рона» пожелал счастливого плавания…

Солнце клонилось к горизонту, когда впереди четко обозначились скалы утесистого мыса Фиолент, а пра­вее, едва заметно проступали очертания входа в Балак­лавскую бухту.

«Курьер», подобрав паруса, замедлил ход, не оста­навливаясь направился к довольно узкому и извилис­тому входу в бухту.

На стоявшем на якоре в глубине бухты «Таганроге» на палубу высыпал весь экипаж. Посматривая на мане­вры «новичка», оценивали и сноровку команды, и мор­скую выучку командира.

Когда «Курьер» отдал якорь и убрал паруса, Уша­ков, как положено, отправился на «Таганрог» доложить о прибытии старшему на рейде, командиру «Таганро­га», капитану 2-го ранга Шмакову.

Слушая доклад, Шмаков, давно знавший Ушакова, молча хитровато щурился, довольно ухмылялся. Он-то знал, что этот поход был первым самостоятельным пла­ванием Федора.

— С прибытием тебя. А ты оказывается умелец, Федор Федорович. Молодцом лавировал на входе, без задоринки. Покуда сегодня-завтра осмотрись. По­сле завтрего пойдешь крейсировать, на подмену «Коро­на». Гляди в оба. Армейцы сказывают, султан переми­рие нарушил…

Пехотные начальники оказались правы. Затягивая переговоры, султан готовился, вероломно напав на русскую эскадру в Архипелаге, хотя бы частично смыть позорное поражение при Чесме. Не имея доста­точных сил в Средиземном море, Турция вознамери­лась собрать в единый кулак все морские суда своих вассалов в Средиземноморье, в том числе и пиратские корабли. В Албанском порту Дульцинея находилось 47 фрегатов и шебек, которые имели на вооружении каждое судно от 30 до 16 пушек. На их борт и транс­порта погружено было 8 тысяч солдат. Из Туниса гото­вилась к выходу «барбарейская», пиратская эскадра из 6- и 30-пушечных фрегатов с тремя тысячами сол­дат. Кроме того, в Босфоре и Дарданеллах сосредото­чивались остатки турецкого флота, уцелевшие после Разгрома у Чесмы.

Тревожась за положение дел на Средиземном море, главнокомандующий граф Алексей Орлов послал в раз­ведку в Ионическое море отряд фрегатов и делился сво­им беспокойством с императрицей. «Такие коварные со стороны неприятельской предприятия, производимые уже в действие, принудили меня принять оборонитель­ное оружие, захватить нужные проходы и отправить в разные места эскадры, а особливо против дульцинио-тов, морских разбойников, дабы не допустить оных к соединению с тунисцами».

Для пресечения замыслов неприятеля Орлов напра­вил в Ионическое море отряд кораблей, прибывший не­давно с Балтики.

— Твоя цель, — наставлял граф командира отря­да капитана 1-го ранга Коняева, — преградить дорогу к Архипелагу дульцинейской эскадре. Соединишься с отрядом Войновича и действуй. Опасайся также ту­нисских злодеев, они спешат на подмогу дульциниотам.

Начав патрулировать в проливах, Коняев вскоре проведал от купцов, что в Патрасском заливе стоит ту­рецкая эскадра.

— Там шестнадцать шебек и в придачу десяток фрегатов. Капудан ихний, Мустафа-паша, поджидает большую подмогу с десантом и тунисских пиратов.

Прикинув силы, Коняев, несмотря на большое не­равенство в неприятельскую пользу, решил атаковать турецкую эскадру.

Неприятель не ожидал дерзкого нападения русских моряков. В первый же день смелой атакой отсекли от турецкой эскадры две шебеки и фрегат и сожгли их. Но у турок все равно оставалось преимущество, 8 фре­гатов и 14 шебек. Капудан-паша отвел эскадру под за­щиту пушек двух крепостей. Коняев собрал военный совет. Мнение флагмана и всех капитанов было едино­душным: «Атаковать неприятеля. Идти на сближение и завязать генеральный бой».

Схватка продолжалась с перерывами трое суток, а итог для турок оказался плачевным — русская эскад­ра сожгла семь фрегатов и восемь шебек, один фрегат затонул, а шесть шебек сумели улизнуть ночью…

Подробности Патрасского боя Сенявин пояснял в конце кампании, когда в Кафу возвратились из крей­серства отряды с Южного берега Крыма и побережья Северного Кавказа. На собрании офицеров он объявил и главную новость.

— Помнится, еще прошлой весной государыня на­ша, императрица Екатерина Алексеевна, желала нам наискорейше твердую и непоколебимую ногу поста­вить и соучастие принять для того в море Азовском и Крыму. Прежде Россия для того жертвы принесла не­малые. — Сенявин торжествующе обвел взглядом при­сутствующих. — Сего дня извещены мы, что хан крым­ский, Сахиб-Гирей, с державой нашей договор учинило неподчинении султану и принял покровительство го­сударыни нашей. Стало быть, и наша с вами толика есть немалая и заслуга, как и наших морских собрать­ев по другую сторону Черного моря, из Архипелага, в сем деле.

Сенявин перевел дыхание, передернул плечами, за­кашлялся и, через силу улыбаясь, закончил:

— Одначе неприятель наш по ту сторону Черного моря, хотя и в замирение с нами опять вошел, коварен и изменчив. Сердце мое чует, сие увертки султанские, и выигрыша ищут турки. А потому нам оборону дер­жать надобно неослабно и к грядущей кампании приго­товляться как следует.

Прошло несколько дней, и «Курьер» получил на­значение занять брандвахтенный пост на Керченском рейде. В таких случаях вице-адмирал Сенявин считал своим долгом самолично поучать и наставлять коман­дира.

— Слыхивал про службу такую, брандвахтен­ную? — начал он разговор с Ушаковым.

—    Слыхать-то слышал, а исполнять не доводилось.

—    Ну так поимей в виду и запоминай. Брандвахта есть судно как бы сторожевое, у входа-выхода из гава­ни ли, бухты или рейда. Генеральная цель командира брандвахты, чтобы ни один корабль, ни одна посудина не проскользнула без его внимания. Каждое судно при­мечай, ежели есть подозрение, опрашивай, подзывай к борту, бди службу. И все события помечай в шханеч-ном журнале, днем ли, ночью ли.

Сенявин запахнул шинель, потирая ладони, подо­шел к печке.

— Сызнова лихоманка трясет, — привычно, без стеснения произнес он, — сам знаешь, поветрие у нас сие гадкое.

Улыбка неожиданно осветила физиономию адми­рала.

— Един ты у нас, слава Богу, твердокаменный. Ми­нует тебя хворь, словно заговоренного. Потому и посы­лаю тебя. Остатние кораблики все на якорях отстаи­ваться будут. Снежок посыплет, зимовье ледком про­лив схватит, закроем брандвахту, тебя на рейд поста­вим. О всем сказанном инструкцию получишь. Ступай с Богом. Провиант не позабудь, на недели две запасись,

водой налейся. Не мне тебя сему учить.

Спустя два дня «Курьер» отдал якорь посредине вхо­да на Керченский рейд. Для экипажа потянулись сутка­ми беспрерывные вахты, а в бухте, на кораблях, маля­рия косила людей. Осенью похоронили командира «но­воманерного» корабля «Журжу» капитан-лейтенанта Якова Развозова. Еще весной уволился со службы «за болезнью» дружок Федора Ушакова, его бывший ко­мандир, капитан-лейтенант Иван Апраксин. Когда «Курьер» сменился с брандвахты, Ушаков проводил в запас «за болезнью» своего недавнего командира Ио­сифа Кузьмищева. Правда, его перед увольнением по­жаловали в капитаны 2-го ранга. Следом такая же участь постигла командира корабля Илью Ханыкова…

События в начале кампании 1773 года подтвердили опасения вице-адмирала Сенявина. После разгрома ту­рецкой эскадры в Патрасском заливе Турция возобно­вила перемирие и начала мирные переговоры с Россией в Бухаресте. К этому времени отношения Англии с Рос­сией явно охладели. Британские политики были опре­деленно озабочены усилением русского флота в Среди­земноморье и появлением военных кораблей в водах Черного моря. «Английская дипломатия своими уси­лиями и двусмысленным поведением преследовала оп­ределенную цель — уменьшить русские требования к Турции». Не отставала от «подзуживания» турок и Франция, издавна имевшая большие торговые связи в Восточном Средиземноморье.

На первом же заседании послов в Бухаресте высту­пил опытный дипломат Алексей Обресков.

—   Отныне правительство ее величества, государы­ни нашей Екатерины Алексеевны, отвергает и призна­ет отмененными все прежние, несправедливые догово­ры с Портою. — Вспоминая о прошлом, Обресков, ко­нечно, в первую очередь подразумевал унизительный для России Прутский договор 1711 года, вынужденно заключенный Петром I.

—   Кроме того, мы требуем, дабы Порта возместила России все убытки, причиненные настоящей войною, без всякой законной причины объявленной.

Закончив выступление, Обресков вручил турецко­му послу Абдул-Резаку ноту недвусмысленного содер­жания, в которой, в частности, говорилось. «Чтоб ком­мерция и кораблеплавание на морях были освобожде­ны от порабощения, в коем они до сего времени были, беспосредственным соединением между подданных обеих империй для вящей их пользы и взаимного бла­годенствия и через сие сделать сохранение мира тем бо­лее важным и необходимым для народов и, следова­тельно, еще более драгоценным для тех, кто ими управ­ляют».

На словах Абдул-Резак не возражал против свобод­ного мореплавания торговых судов по Черному морю, но Россия должна возвратить султану Еникале и дру­гие порты на Черном море.

— Помилуй Бог! — сразу же возразил Обресков. — Как же так? Свобода плавания по морю, где нет ни одного порта для приставания купеческих судов? Турецкий посол взмахнул руками, засмеялся:

— Мы дружить станем, пусть ваши купцы в любом нашем порту пристают на здоровье, хоть в Константи­нополе.

«Хитрый, стервец», — размышлял, покачивая го­ловой, Обресков, а турок не унимался:

— Зачем русским купцам порты на Черном море? У вас есть много портов на море Балтийском, пускай там и разгружаются. Тут уж Обресков не выдержал:

— Возьмите, достопочтенный Абдул-Резак, карту и взгляните, какой путь от моря Черного до Балтийско­го. — А про себя подумал: «Проговорился, голубчик. Стало быть, через Босфор и Дарданеллы для наших су­дов будем оговаривать свободное плавание».

На очередной встрече Алексей Обресков напомнил Абдул-Резаку о свободном пути русских купцов через проливы.

Турецкий посол понял свой промах и начал выкру­чиваться:

— Мы возражать особенно не намерены, но каждый раз купцы должны платить высокочтимой Порте деньги. Обресков тут же нашелся:

—   Мореплавание и торговля должны быть утверж­даемы ни на каком воздаянии. Море всем должно быть свободное, а коммерция полезная. — Эти аргументы русский посол отложил в своем сознании давно, но не было случая выговориться.

—   По всякому праву, — продолжал Алексей Обре­сков, — на одних только реках можно делать такие запрещения, а море по естеству и есть всем свобод­ное. — Абдула-Резак терпеливо слушал не перебивая, опустив веки. Видимо, русский посол переходил в на­ступление с давно обдуманных позиций. — И самый Константинопольский канал, не будучи делом рук че­ловеческих, равно должен быть свободен и служить, к чему натура его произвела, для сообщения из моря Средиземного в Черное.

Обресков сделал паузу, мимолетно взглянув на ер­завшего в кресле Абдул-Резака, который давно тара­щил глаза на соперника по переговорам.

— А к доводу, уважаемый Абдул-Резак, — Обрес­ков слегка поклонился в сторону турка, — позвольте напомнить вам пример европейский, на море Балтий­ском. Тамошние проливы Зундские в Северный океан во владениях датских находятся и потруднее канала

Константинопольского, однако всякого рода и каждой нации суда свободным пользуются через него сообще­нием из одного моря в другое.

Абдул-Резак, видимо, не был готов к диалогу и от­ветил односложно:

— У короля датского одни порядки, а Порта живет по законам высокочтимого султана…

Переговоры в Бухаресте затягивались. Османская империя имела еще достаточно сил для сопротивления, особенно на Черном море. Абдул-Резак настойчиво воз­ражал и протестовал о соглашении с крымским ханом, отказывался признать право России на покровительст­во православным в Османской империи и слышать не хотел о свободе русского судоходства через проливы.

В конце января 1773 года Обресков получил из Пе­тербурга рескрипт, которым ему предписывалось кате­горически настаивать на свободе мореплавания всяких судов через проливы.

Спустя неделю турецкому послу был вручен ульти­матум. Во-первых, Турция признает независимость Крыма, оставляет за Россией города Керчь, Еникале, Азов, Кинбурн. Разрушает крепость Очаков. Земля между Днепром, Южным Бугом и Днестром объявляет­ся ничейной, «бартерной».

Во-вторых, признается Турцией свобода мореплава­ния «всякого рода российских судов без малейшего при­теснения по всем морям без изъятия, смещающимся между областями или омывающим берега Блистатель­ной Порты, со свободным проездом из Черного в Мрамор­ное море, так и обратно, как и в реку Дунай. Русские куп­цы обладают той же свободой торговли, с теми же приви­легиями и выгодой, кои дозволены другим европейским народам, наиболее с Блистательной Портою дружествен­ными, как-то: французам, англичанам и прочим».

Если турки принимают указанные условия, то Рос­сия готова уступить один из островов у берегов Крыма, возвратить все острова в Архипелаге, а также Молда­вию и Валахию.

Долго, больше месяца раздумывали в Стамбуле над предложениями Петербурга, прежде чем пришел ответ султанского Дивана. Порта требовала вернуть все заво­еванные земли, за что заплатит России 40 мешков де­нег — 12 миллионов рублей. Россия получает право ог­раниченного плавания по Черному морю. К России пе­реходят города Керчь, Еникале, за что Россия заплатит 30 мешков денег — 9 миллионов рублей.

Русский посол Обресков с ходу отверг предложения турецкой стороны. Мирные переговоры на этом закон­чились, время перемирия истекло. Слово для разреше­ния спора между соседями в дальнейшем предоставля­лось пушкам…

* * *

Обычный ледовый покров у берегов Азовского моря и в Керченском проливе сходит на нет к середине мар­та. Но еще задолго до этого Сенявин приказал начать вооружать суда флотилии. Теперь нет-нет да называл он подопечные морские силы флотом. И в самом деле, к весне 1773 года на Керченском рейде собралась вну­шительная сила. Шесть фрегатов, десяток переделан­ных для плавания по морю и подновленных «новома­нерных» кораблей, палубные боты, полтора десятка разведывательных и транспортных судов.

Как и прежде, перед началом кампании Сенявин со­брал офицеров. Такое собрание, где пояснялись цели и задачи предстоящих действий на море, знакомило всех офицеров с намерениями флагмана, проясняло, чем будут заниматься соседи ближние и дальние, нако­нец на нем флагман, пользуясь случаем, представлял офицеров, вновь прибывших на флотилию для прохож­дения службы. Чаще всего офицеры, как правило, уже знали, кто и откуда перевелся, но добрая половина зна­ла о них понаслышке.

Первым Сенявин назвал прибывшего с Балтики, не по годам тучного, контр-адмирала Баранова, челове­ка средних лет. Некоторые офицеры знали его по со­вместной службе на эскадре и отзывались о нем с по­хвалой. Вторым Сенявин назвал никому прежде незна­комого офицера, иностранца, принятого на русскую службу.

— С Дунайской флотилии определен к нам Адмиралтейств-коллегией флота капитан второго ранга Кинсберген Иван Генрихович, прошу любить и жало­вать.

Из первого ряда приподнялся молодцеватый, тоже средних лет, но стройный, с щегольскими усиками офицер, слегка поклонился и сел.

— Для сведения в виду имейте, што службу нашу Иван Генрихович знает, четверть века с лишком в изве­стном вам флоте голландском обретался, а как будет на деле, кампания выявит.

Сразу же Сенявин изложил цели предстоящей кам­пании, пояснил, кто, где и как будет противостоять не­приятелю.

— Наши супротивники на дальней стороне Черно­го моря все еще мнят себя хозяевами всей акватории. Предстоит нам и собратьям в море Средиземном дока­зать, что оное суждение ложно, и показать султану, что права наши издревле остаются незыблемыми. Сенявин подошел к развешанной на стене карте:

— Генеральная задача флотилии нашей — не допу­стить неприятеля к берегам крымским и, упаси Бог, допустить прохода турецкой эскадры Керченским про­ливом в Азовское море.

Сенявин ткнул указкой в карту:

— Контр-адмиралу Баранову с одним фрегатом, че­тырьмя «новоманерными» кораблями и в придачу па­лубным ботом надлежит крейсировать от Кафы до Це­месской бухты. Там турки устроили базу свою для эс­кадры. Капитану первого ранга Сухотину с четырьмя же «новоманерными» кораблями закрыть наглухо про­лив Керченский подле мыса Тузла. Капитану второго ранга Кинсбергену надлежит с фрегатом о тридцати двух пушек, двумя «новоманерными» кораблями и в придачу ботом «Куриер» крейсировать от Кафы вдоль крымского берега до Балаклавы, дабы обезопа­сить сии места от десанта турецкого. Соответственно вышесказанному все командиры получат надлежащие приказы мои и инструкции. Сенявин оперся об указку:

— На сем, господа офицеры, закончим, и памятуй­те, што лучшая оборона от неприятеля есть нападение на него и лихая атака…

В середине мая все три отряда заняли исходные по­зиции и приступили к крейсированию в заданных ак­ваториях. Но не прошло и недели, как случилось несча­стье. Во время похода на шканцах фрегата «Первый» флагмана отряда, контр-адмирала Баранова, сразил намертво сердечный приступ. Сенявин без промедле­ния назначил вместо него Сухотина, а сам принял ко­мандование отрядом в Керченском проливе.

Отправляя Сухотина в плавание, Сенявин преду­предил:

— Поимей в виду, ежели в Цемессе обнаружишь эскадру турок, немедля дай мне знать. Тебе одному не под силу совладать с линейными кораблями. Блокируй выход из бухты, а там я с Кинсбергеном подоспею на помощь.

Отправляясь в крейсерство из Кафы, Сухотин начал с обследования Тамани, то ли острова, то ли полуостро­ва, лежащего к югу от Керченского пролива, на берегу, занятом турками и ногайскими татарами.

Весной, в половодье, когда вешние кубанские воды переполняют все лиманы в дельте Кубани, южный, Ки-зилташский лиман превращается в самый настоящий залив с выходом в Черное море. Правда, он весьма мел­ководный и практически недоступен для морских судов.

К нему-то и подошел в предрассветной дымке 26 мая младший флагман, капитан 1-го ранга Сухотин со своей эскадрой. Как развивались дальнейшие события, на основании рапорта Сухотина, красочно описал в до­несении Адмиралтейств-коллегий старший флагман, вице-адмирал Сенявин из Таганрогского порта две не дели спустя.

«…В то его крейсерство г. капитан 1 ранга Яков Су­хотин 26 мая усмотрел в казылташской пристани, что при реке Кубань, в дальнем от них расстоянии суда под парусами, коих для дествительного досмотра посылал он бот «Темерник» и через оный как получил рапорт, что при той пристани имеется 6 больших судов и нема­лое число малых, то ко оным он с эскадрою хотя после­довал еще 27-го числа, но за переменными и противны­ми ветрами пред ту пристань пришел 29-го числа, где по уменьшающейся глубине, будучи в незнаемом ему месте, принужден был с фрегатом за глубоким его хо­дом, остановиться, и для остановки тех неприятель­ских судов, послал он корабли «Новопавловск» и «Азов», да бот «Темерник», препоруча их под команду из тех корабельных командиров старшему капитан-лейтенанту Ивану Баскакову, который с теми двумя кораблями и ботом палубным, с моря заперши ту при­стань, начал действие кораблей из гаубиц и вскоре за­жег одно из неприятельских судов, брошенною от него, Баскакова, с корабля «Новопавловска» бомбою, от кое­го зажжения, как он предусмотрел что неприятель пришел в замешательство и люди с больших судов по­средством бывших при них тумбасов и шлюпок побе­жали на берег, а малые суда рекою вверх, то он, Баска­ков, послал за бегущими в реку вслед им шлюпку с во­оруженными матросами лейтенанта Александра Мака­рова, который и силился бегущие неприятельские суда догонять, в чем и преуспел более навесть им страха, от которого они, поставив паруса, и употребя всю силу своих весел и бежали по реке Кубани, за коими он не оставил бы своей погони, но случай ночной темноты и неизвестность ему реки, далее оных преследовать не допустила; и возвращаясь от погони из реки осмотрел, что горевшее судно имело 8 пушек, а прочие 5 имели по 2 пушки, снабженные ядрами и порохом на которых он уже, кроме одного спрятавшегося в интрюме от турок, грека, никого других людей не нашел, и наперве он хо­тя и старался те суда вывести из бухты, но крепость противного ветра, темнота ночная и течение в том ему воспрепятствовали, почему он и принужден был их брошенными на оные гранатами с огнем зажечь, после чего сам со шлюпками возвратился на эскадру благопо­лучно. И по тому сожжению 6-ти неприятельских су­дов, 30-го мая корабли «Новопавловск», «Азов» и бот «Темерник» возвратились в эскадру и того ж 30-го чис­ла по приказу помянутого г. Сухотина за усмотренны­ми им идущими с противного берега к Тамани двумя неприятельскими судами делал корабль «Морея» пого­ню и по возвращении того корабля командир оного лей­тенант Францис Денисон рапортовал, что он одно одно­мачтовое судно нашел на якоре без людей и отправил его к эскадре со своими людьми, а другое двухмачтовое и с людьми, взяв в плен, привел в эскадру, из коей те оба судна отправлены в Керчь, куда я писал дабы весь экипаж переписали и взяли в магазины, а те суда от­правили бы в таганрогский порт, взятых же на втором судне людей 81 человек, из коих турок приказал ото­слать к г. таганрогскому коменданту в работу, а татар крымских переправить в Крым и отпустить».

Одержав первую победу в кампании, Сухотин крей­сировал с эскадрой к пристани Суджук-Калев в Цемес­ской бухте. Неприятеля там не оказалось, и эскадра легла на обратный курс. 8 июня на подходе к Кызыл-ташскому лиману марсовый матрос закричал:

— К осту на видимости два десять парусов под бе­регом!

Сухотин перешел на правый борт, вскинул подзор­ную трубу. «Так и есть, видимо, турки ночью опять пробрались до Кызылташа».

— Поднять сигнал «Модону!» Атаковать непри­ятеля!

Шестнадцатипушечный «новоманерный» «Модон» не заставил себя ждать. Спустя четверть часа раздался первый, пристрелочный выстрел. Ядро подняло всплеск воды, показав недолет. Осторожно лавируя на мелководье, «Модон» приближался к пристани. На ту­рецких судах, еще не спустивших паруса, забегали лю­ди, лихорадочно рубили якорные канаты, транспорта разворачивались в сторону Кубани. Второй залп сразу накрыл крайние два судна, и на их палубах заполыхало пламя, обдавая огнем паруса. Было видно, как с бортов в панике бросались в воду люди и плыли к берегу. «Все бы ладно, — сожалел командир «Модона», — жаль, ос­тальные утекли, за отмелью к ним не пробраться».

Выслушав рапорт командира «Модона», Сухотин похвалил его за сноровку экипажа.

— Касаемо трофеев не горюй, кампания токмо на­чалась. Успеем наверстать…

Узнав силу русской эскадры у берегов Тамани, не­приятель отправил эскадру с десантом к южному побе­режью Крыма.

Три недели патрулировала эскадра Кинсбергена от Кафы до Балаклавы, отходила от брега мористее, но не­приятель не показывался. За эти дни экипаж «Таган­рога» , где держал свой флаг Кинсберген, понемногу по-обвыкся с новым флагманом. Главное, что командир лейтенант Колычев, офицеры и матросы почувствова­ли, во-первых, твердую руку, а потом и безошибоч­ность команд своего флагмана. Голландец каким-то ма­нером, не глядя на паруса, оценивал малейшие измене­ния силы и направления ветра, делал замечания ко­мандиру, передавал выговор на идущий следом «Ко­рон», не стесняясь давал затрещины зазевавшемуся матросу, и все это у него выходило беззаботно, как само собой разумеющееся.

В половине июня отряд зашел в Балаклавскую бух­ту налиться водой и пополнить запасы провизии.

В полдень 20 июня в Балаклаву прискакал верхом на коне казачий урядник, посланец старшего начальни­ка на Южном берегу Крыма генерал-майора Крохиуса.

— Велено передать вашему благородию, — доло­жил он Кинсбергену, — на море поодаль виднеется па­рус. Их высокородие, генерал, полагают, что сие вра­жеское судно.

По тревоге «Таганрог» под флагом Кинсбергена и «Корон» вышли из бухты. Выходили через узкий, из­вилистый проход с большим трудом. Второй день с мо­ря дул встречный ветер. Пришлось, как говорят моря­ки, верповаться. Завозить якорь, шпилем выбирать якорный канат, завозить другой якорь на шлюпке, от­давать его. Выбрав первый якорь, подтягиваться на втором и повторять операцию сначала.

Когда корабли оказались на чистой воде, уже смер­калось. Встречный ветер заставил все время лавиро­вать, медленно продвигаясь в сторону Анатолии. Наблюдатели, матросы на салингах, специальных пло­щадках, установленных высоко на мачтах для работы со снастями и парусами, всю ночь не смыкали глаз. Вглядывались в темь, надеясь заметить огоньки непри­ятельского судна. Первым на рассвете крикнул матрос на брам-салинге, самой высокой грот-мачты корабля «Корон»:

— Вижу парус на зюйде!

«Корон» в ту же минуту репетовал флагману: «Ви­жу неприятеля». Кинсберген на правых шканцах уже наводил подзорную трубу прямо по носу «Таганрога».

— На румб зюйд-ост! — отрывисто, не отрываясь от окуляра, скомандовал флагман.

Турецкий парусник, тоже не отворачивая, устре­мился навстречу русским. Но что это? Из утренней дымки один за другим выплыли три линейных турец­ких корабля, а следом виднелся еще один парусник, поменьше. Стоявший рядом с Кинсбергеном коман­дир «Таганрога» поежился. «На трех передних турец­ких кораблях не менее ста пятидесяти пушек. У нас же с «Короном», который, кстати, отстает, всего трид­цать две».

Все три турецких корабля, с вице-адмиральским флагом на головном, неотвратимо сближались с одино­ким русским судном.

Кинсберген опустил трубу. На Лице его играла за­дорная усмешка.

— Капитан! Держать два румба правее! Барабаны, тревога! Атакуем левым бортом капудан-пашу!

Противники медленно сближались, турецкий флаг­ман, видимо, заволновался, не выдержал и первым от­крыл огонь. Сражение далеко неравных по силам не­приятелей началось.

Первые ядра турецкого флагмана подняли всплески с большим недолетом, правее «Таганрога».

— Носовые гаубицы! Заряжай брандскугель! Па­ли! — скомандовал Кинсберген. Первый залп русских был меток, загорелся парус под бушпритом турецкого флагмана.

Турки все больше приходили в ярость. Они открыли беспорядочный огонь, стремясь поскорее разделаться с противником, но тот все время ускользал от прямых попаданий. К тому же в помощь ему пришел еще один подобный корабль. Турецкая эскадра пыталась с само­го начала окружить русский корабль, взять его в коль­цо и попросту расстрелять. Но, видимо, капитан там был не из простаков. Он умело использовал малейший промах неприятеля, не только выходил из смертель­ных клещей, но и весьма ощутимо наносил удары по сильному противнику…

На исходе третьего часа боя Кинсберген и не думал отступать. С одной стороны, его мастерство маневра в управлении кораблем и огнем были безукоризненны, но его поражала стойкость и отвага экипажей обеих ко­раблей. Есть уже и убитые, немало раненых, но никто не покинул свое место, наоборот, каждый старался заме­нить выбывших из строя товарищей. Главное, чего опа­сался флагман, — абордажа турок. На борту неприятеля не одна тысяча войск, поэтому все маневры Кинсберген производил с расчетом уклониться от непосредственного соприкосновения с неприятелем, борт о борт…

Солнце уже опускалось к горизонту, когда турки не выдержали и поворотили вспять к берегам Анатолии. Несмотря на потери в людях, перебитые ванты, изо­рванные паруса, отряд русских кораблей маневриро­вал до утра и, только убедившись, что неприятель по­кинул место боя, отправился в Балаклаву приводить себя в порядок.

Подводя итоги боя, Сенявин доносил в Адмирал-тейств-коллегию: «Неприятельского урону число в лю­дях точно знать хотя и неможно, но только видно было во время бою, что с их судов мертвых тел бросаемо бы­ло в воду много; наш же урон состоит на корабле «Тага­нрог», убитых мичман Рейниен и 2 матроса, раненых тяжело 8, легко 12, разбито пушек 1, в мелкие части, да две отбитием винградов; на корабле «Корон» убит из нижних чинов 1, ранено тяжело 3, легко 5. И он же Кинсберген свидетельствует о командующих корабля­ми «Корон» капитан-лейтенанте Басове, «Таганрога» лейтенанте Колычеве и о всех их офицерах, что они долг службы исправляли, как надлежит храбрым лю­дям и примером своего мужества возбуждали в подчи­ненных тож усердием и ревность, несмотря на превос­ходную неприятельскую силу».

Кинсберген, кроме донесения старшему флагману Сенявину, в письме графу Чернышеву с восторгом ото­звался о поведении своих подчиненных. «И так честь этого боя следует приписать храбрости войск; с такими молодцами, B.C. я выгнал бы черта из ада… Я весьма доволен обоими кораблями и на коленях умоляю B.C. всем офицерам и нижним чинам объявить, что вы до­вольны их поведением и храбростью, это воодушевит их еще более к исполнению долга и возбудит в других честолюбие стремление превзойти их».

Получив должный отпор у крымских берегов, ту­рецкий флот на время притаился, но султан теребил капудан-пашу, обвиняя его в трусости.

В конце августа в Керчь на взмыленной лошади прискакал из Бахчисарая гонец от хана Шан-Гирея, благоволившего к России.

— Высокочтимый хан тревожится, в бухте Суд-нсук-Кале больше сотни султанских судов. Они готовят высадить войска на крымскую землю.

Сенявин несколько встревожился. Неделю тому на­зад он выслал к Цемессу сильный отряд кораблей под командой Кинсбергена. Но от него нет никаких вестей. Вице-адмирал, будучи старшим начальником над Керчь-Еникальским гарнизоном, вызвал генерал-май-ора Дельвига.

— Принимайте под команду гарнизон, а я нынче же с наличными судами отправляюсь к Суджук-Кале.

Не ровен час, сызнова Кинсбергену выпадет сразиться с превосходным неприятелем.

На другой день, подняв флаг на фрегате «Первый», с кораблями «Корон», «Хотин», бомбардой, тремя па­лубными ботами Сенявин вышел в море. Однако силь­ный встречный ветер южных румбов на выходе из про­лива заставил отряд отстаиваться на якорях.

В эти дни Кинсбергену вновь предстояло вступить в схватку с сильным противником. Из Цемесской бух­ты к берегам Крыма с крупным десантом на борту дви­нулась турецкая эскадра. В авангарде шли 3 линейных корабля, четыре фрегата и три 16-пушечные шебеки. Чуть поотстав, следовали 18 транспортов с 6-тысячным десантом.

Кинсберген, несмотря на тройное превосходство не­приятеля в пушках, сразу, обнаружив слабое место в строю турецкой эскадры, ринулся в атаку, отрезая авангард от остальных судов. Сблизившись на дистан­цию картечного огня, фрегат «Второй» под флагом Кинсбергена и три «новоманерных» корабля «Жур-жа», «Модон» и «Азов» открыли беглый огонь на оба борта. На этот раз бой длился менее двух часов. Не вы­держав натиска, турецкая эскадра спешно, поставив все паруса, укрылась в бухте под защитой крепостных батарей Суджук-Кале.

Спустя неделю отряд Кинсбергена соединился с отря­дом Сенявина. Впервые основной состав Азовской фло­тилии отправился в крейсерство под флагом вице-адми­рала Сенявина. 5 сентября на подходе к Суджук-Кале об­наружилась турецкая эскадра, состоящая из 5 линей­ных кораблей, 2 фрегатов, нескольких шебек и галер.

— Держать на неприятеля! — приказал Сеня­вин. — Изготовиться к бою!

Но, видимо, еще свежи в памяти турецкого адмира­ла яростные атаки на прошлой неделе Кинсбергена-Не принимая боя, турецкая эскадра отвернула и взяла курс к берегам Анатолии…

Кампания 1773 года завершилась. Азовская флоти­лия, несмотря на многократное превосходство турецко­го флота, не допустила высадки десантов на Крымский полуостров и этим обезопасила 2-ю армию генерала Долгорукого от воздействия как турецких войск, так и бунта татар.

Поздней осенью Сенявин отправился в Балаклав­скую бухту. Флагман впервые навещал самую удален­ную базу флотилии. Бухта произвела на него благопри­ятное впечатление своей добротностью, удобностью рас­положения для стоянки кораблей. Однако настроение командиров, расположившихся в бухте, было неодно­значно. «Таганрог» и «Корон», только что вернувшиеся из крейсерства, стояли на якорях. В северном углу бух­ты, у самой кромки, стояли, приткнувшись к берегу, накренившись, два «новоманерных» корабля. Сенявин знал от Кинсбергена, что некоторые суда имеют силь­ную течь и в море не выходят. Первым, приложив руку к шляпе, отрапортовал недавно назначенный командир 16-пушечной «Морей» лейтенант Федор Ушаков. Глу­ховатым голосом он доложил, что корабль имеет силь­ную течь и стоит второй месяц на приколе. По трапу, пе­рекинутому на берег, мимо них то и дело сновали матро­сы с парусиновыми ведрами, наполненными водой.

— Ну показывай, что у тебя стряслось, — хмурясь, сказал Сенявин.

Спустившись на нижнюю палубу, Ушаков стал на колени перед зияющей чернотой снятого с петель лю­ка. Скинув кафтан, Ушаков закатал до плеча рукав ру­бахи и привычным движением опустил руку в булька­ющую внизу воду. Повертев рукой из стороны в сторо­ну, он вынул руку из воды и с улыбкой протянул указа­тельный палец адмиралу. Глядя на измазанную гни­лью ладонь, Сенявин покачал головой.

— Ну и ну-у, — протяжно произнес он, — здорово Червяки жрут древесину. Такого я на Дону не видывал. И много ли сожрали, черти?

— Почитай, ваше превосходительство, треть дни­ща заменять надобно. Кренговал помаленьку «Морею» с борта на борт.

Вытерев руку о лежавшую рядом парусину, Уша­ков, согнав улыбку, вытянулся перед адмиралом.

— Куда денешься, — произнес Сенявин, — пойдем со мной, отобедаем на «Таганроге». Там и потолкуем.

За обедом Сенявин нахваливал Балаклавскую бухту, которую перед тем обошел вокруг. Взбирался на крутую гору, слева, перед входом, на ее макушке белели камня­ми какие-то древние развалины.

—   Сие, сказывают, остатки башни Генуэзской, — по­яснил Ушаков, — древние греки ее сооружали.

—   Вишь ты, — удивился Сенявин. — Стало быть, наши православные сородичи прежде татарвы здесь обитали?

—   Справедливо заметили, ваше превосходительст­во, — ответил Ушаков, — подобно и Константинопо­лю — Цареграду, который ныне басурмане Стамбулом прозывают на свой лад.

Выпив за столом по чарке, от которой Ушакову бы­ло неудобно отказываться, Сенявин, вникавший в жизнь своих подчиненных не только на палубах ко­раблей, бесхитростно произнес:

— А сказывают, ты хмельным не балуешься. Ушаков не смутился, наоборот, ответил шуткой:

—   Пить — пей, да дело разумей, наставлял меня в свое время тятенька.

—   И то верно, — согласился Сенявин, мешая ложкойдымящиеся щи, — одначе в Балаклаве, видимо, не токмо гавань добрая, но и похлебку есть из чего на­варистую спроворить.

—   Служители нахваливают, а мы с татарами по этой части общие интересы соблюдаем, — степенно, по-хозяйски объяснил Ушаков.

Когда Сенявин в очередной раз с похвалой отозвал­ся об удобной стоянке в Балаклаве, Ушаков, вспомнив о чем-то, проговорил:

— Сказывают, ваше превосходительство, верст де­сяток отсюда, подле деревеньки Ахтияр, намного луч­шая и просторная гавань расположена.

Сенявина эта новость заинтересовала. Перед убыти­ем он приказал отрядить грамотного штурмана, прове­рить и положить на карту бухту у Ахтияра.

—   Возьмет пускай палубный бот да все промеры ис­полнит как следует. Крым-то покуда татарский, а гля­дишь, и под нашу руку отойдет. Все сие и сгодится.

—   Есть у меня штурман исправный, Батурин Иван, его и отошлю, — не долго раздумывая, ответил коман­дир «Таганрога». Обрадовал Сенявин и Федора Ушакова.

— Сдавай должность мичману. Принимай «Модон» под свою руку. Готовься к весне, пойдешь в крей­серство с Кинсбергеном.

По зимнему тракту, перед Рождеством, в Таганрог прибыл с Балтики контр-адмирал Василий Чичагов. Сенявин знал его и раньше, когда готовилась экспеди­ция в Северный Ледовитый океан.

Василию Чичагову и довелось начинать кампанию 1774 года встречей с турецкой эскадрой.

За минувшую зиму произошла смена верховной власти в Константинополе.

Скончавшегося султана Мустафу сменил хилый старец Абдул-Хамид. Не желал он начинать свое сул­танское правление неудачными действиями против Русских. В этом его горячо поддерживал новый визирь Мухсан-заде. Не надеясь на успех в схватке на Дунай­ском театре, он рассчитывал ударить русские войска в Крыму. Для этого был единственный путь: высадить Десант и поднять против русских крымских татар.

— Сколько можно бегать, подобно зайцам, нашим кораблям от неверных? — вопрошал визирь первого флагмана флота султана. — Соберитесь в единый кулак к Самсуна, изловчитесь подобно лисам, перехитрите гяуров. В Крыму ждут не дождутся наших янычар, чтобы изгнать Шагин-Гирея…

В конце мая турецкий флот в составе 5 линейных кораблей, 9 фрегатов, 26 шебек16 и галер и транспорт­ных судов незаметно сосредоточился в Суджук-Кале и начал готовиться к прорыву в Азовское море.

Ранней весной, согласно предписанию, отряд Кин-сбергена приступил к крейсированию вдоль Южного берега Крыма. Отправляя в море отряд Чичагова, вице-адмирал Сенявин не посчитал лишним напомнить ему:

— Поимей в виду, Василий Иванович, турки после прошлогодних неудач остервенели, будут на рожон лезть. К тому же у них до сих пор намного более наших корабликов. Потому особливо в стычку не ввязывайся. Твоя цель генеральная — не пропустить супостата че­рез Керченский пролив в Азовское море.

Три недели патрулировал Василий Чичагов от Кы-зыл-Таша в направлении к Абрау-Дюрсо. Присматри­вался к новому для него району плавания, посматривал на верхушки мачт, где на весеннем ветру трепетал вым­пел младшего флагмана, то и дело вскидывал подзор­ную трубу, всматривался в горизонт. С непривычки яр­кое солнце слепило глаза контр-адмирала, привыкше­го к хмурым небесам на Балтике.

В полдень 9 июня часовой матрос-наблюдатель, как называли их, марсовый, перегнувшись с площадки фор-марса, прокричал:

— Неприятельские паруса на зюйде!

Чичагов перевел подзорную трубу влево. Один за другим из далекого марева выплывали паруса трехмач­товых кораблей. Быстро прикинув, Чичагов понял, что перед ним эскадра более двух десятков вымпелов. Не­приятель шел строем двух кильватерных колонн. На головных линейных кораблях турок развевались адмиральский и вице-адмиральский флаги.

Чичагов оглянулся за корму. В кильватер ему ровно держали строй три фрегата и два «новоманерных» ко­рабля. Далеко, у горизонта, маячила гора Митридат, подле Керчи.

«Принимать бой смысла нет, — сразу смекнул Чи­чагов, — но и показывать корму не к лицу».

— Поднять сигнал, курс пять румбов вправо. Изго­товиться к бою!

Контр-адмирал решил разойтись с турками на предельной дистанции. Когда головные корабли по­равнялись, турецкий флагман первым открыл беспо­рядочный огонь. Ядра пенили воду далеко от бортов русских кораблей. Чичагов медлил, ответный огонь не открывал.

— Неча боевые припасы впустую тратить!

Когда строй достиг середины колонны турецкой эс­кадры, Чичагов распорядился произвести для остраст­ки неприятеля несколько залпов. В это же время он за­метил, что часть турецкой эскадры под адмиральским флагом устремилась к проливу.

Чичагов сразу разгадал замысел неприятеля — от­резать русский отряд от пролива.

— Поднять сигнал: «Поворот на обратный галс! По­ставить все паруса!»

И на этот раз турки просчитались. Отряд Чичагова первым, уже в сумерках, подоспел к проливу и строем фронта, перегородив пролив, отдал якоря. Турецкий флагман не отважился лезть под огонь русских пушек в ночную темь и отвернул в море…

Чичагов ночью отправил нарочного с ботом в Таган­рог, доложить Сенявину обстановку.

С рассветом турецкая эскадра сделала попытку про­рваться в Азовское море. Но тактический прием рус­ского адмирала оказался превосходным. Поперек про­лива стояло на якорях пять русских кораблей, в про­лив мог войти лишь один корабль турок, который встречал залп носовых бомбард русской эскадры. Дол­го маневрировал турецкий флагман перед входом в пролив у мыса Тузла, но в конце концов ретировался.

Спустя два дня подоспел из Таганрога Сенявин. Он похвалил сметку Чичагова, поднял свой флаг на фрегате «Первый», ожидая новой атаки неприятеля. Одно­временно он послал на берег артиллериста.

— Поезжай к генералу Дельвигу и передай мое рас­поряжение передвинуть крепостные орудия ближе к нашей диспозиции, дабы своим огнем содействовать корабельным пушкам. Больно велико у турок орудий на эскадре супротив нашенских. Превосходят, почи­тай, многократно.

В утренней дымке 28 июня показалась вражеская эскадра. Медленно приближаясь, с дальней дистан­ции открыли первыми огонь турецкие корабли. Как и прежде, завеса всплесков поднялась за добрый де­сяток кабельтов до линии русской эскадры. Сенявин невозмутимо рассматривал в подзорную трубу при­ближающегося противника. Орудия русских кораб­лей не отвечали. Как и Чичагов, командующий Азов­ской флотилии бережно относился к расходу пороха и ядер. Знал, каких трудов стоило доставить их из России.

— Передать на бомбардиры, выдвинуться в первую линию. Остальным кораблям изготовиться к пальбе бомбами.

Прошло немного времени, передовые турецкие ко­рабли сблизились на дистанцию действенного огня и, внезапно замедлив ход, приостановились.

Сенявин, не сдерживая улыбки, хлопнул подзорной трубой по ладони.

— Ну вот, басурмане, и попались! — вице-адмирал кивнул на топ-мачты, где едва шевелился вым­пел. — Поднять сигнал: «Открыть огонь!»

Спустя минуту-другую на передние турецкие ко­рабли обрушился шквал картечи, посыпались бомбы на обмякшие от безветрия паруса кораблей противни­ка. Было видно, что там началась паника, спешно спу­скали шлюпки, заводили буксирные концы, развора­чивали дымящиеся от пожаров корабли на курс рети­рады…

Так бесславно закончилась последняя попытка ту­рецкого флота в этой войне взять реванш на море у рус­ских моряков.

Но пушечная канонада в Керченском проливе ото­звалась эхом на побережье Крыма, у селения Судак. Пользуясь скованностью флотилии, еще одна турецкая эскадра высадила десант янычар неподалеку от Суда­ка. Появление турок во главе с Хаджи-пашой всколых­нуло татарские деревни, где давно шныряли подстре­катели из Стамбула. Соединившись с янычарами, это войско двинулось вдоль побережья. Малочисленные, измотанные схватками с татарами гарнизоны отступа­ли, почти не оказывая сопротивления. Хаджа-паша имел целью овладеть самой удобной бухтой на Южном берегу Крыма, Балаклавской. Там базировались рус­ские корабли, надежно охраняя подступы к Крыму со стороны моря.

Собственно, на моряков только и надеялись окопав­шиеся вокруг Балаклавы армейцы из корпуса генерала Долгорукого.

Отрядив часть экипажей на помощь малочисленно­му гарнизону, командиры кораблей, стоявших в бухте, привели в действие свою главную силу — мощь кора­бельной артиллерии. Огненная завеса опоясала подсту­пы к траншеям оборонявшихся войск. Не ожидавшие отпора янычары надолго замешкались. Теперь каждая их атака захлебывалась под огнем корабельных пушек.

Среди корабельных артиллеристов выделялись ка­нониры «Модона». Не зря школил своих пушкарей Фе-дор Ушаков прежде, а теперь денно и нощно управлял стрельбой своих подопечных. В эти дни получил бое-вую закалку в очередной схватке с неприятелем коман­дир «Модона». И прежде он вступал в перестрелку с одиночными турецкими шебеками у побережья. Но то были дуэли на пределах досягаемости огня, тур­ки, как правило, не вступали в единоборство. Здесь же До неприятеля было рукой подать, ядра их легких пушек залетали иногда в бухту, вспенивая зеркальную гладь воды.

Неожиданно неприятельские атаки прекратились. На сопках, окружавших Балаклавскую бухту, воцари­лась непривычная тишина.

Минул день-другой, в Балаклаву пришло судно из Керчи, и командир сообщил неожиданную весть — меж­ду Россией и Портой подписан мирный договор. Война закончилась…

Оказалось, что в Стамбуле наконец поняли: война проиграна, пора кончать дело миром.

К этому склонили и султана Абдул-Хамида и глав­ного визиря Мухсан-заде в первую очередь неудачи флота в Черном море, у берегов Крыма, и победа Алек­сандра Суворова под Козлуджей.

Императрица назначила для ведения переговоров с турками генерал-фельдмаршала Петра Румянцева. Полководец готовился взять хорошо укрепленную кре­пость Шумлу, в которой засел сам великий визирь Мухсан. Понимая обреченность своего положения, ви­зирь послал к Румянцеву гонца с предложением о пере­мирии. Для переговоров он просил «прислать верную и знатную особу, дабы договариваться о мире». Как и бывало прежде, турецкий сановник питал надежду протянуть время, чтобы собраться с силами, а там, гля­дишь, «Аллах поможет».

Румянцев не блистал дипломатическими способнос­тями, но замыслы визиря разгадал сразу. Благо давно испытал на себе хитростные уловки турецких сановни­ков. Ответ его был краток и вошел в историю.

«О конгрессе, а еще менее о перемирии я не могу и не хочу слышать. Ваше сиятельство знает нашу по­следнюю волю: если хотите мириться, пришлите пол­номочных, чтобы заключить, а не трактовать главней­шие артикулы, о коих уж столь много толковано было. Доколе сии главнейшие артикулы не утверждены бу­дут, действия оружия никак не престанут».

Румянцев был прекрасно осведомлен, что его дав­ний приятель молодых лет, Алексей Обресков, не один месяц ведет переговоры с турецкими дипломатами и им уже подготовлен вчерне текст мирного договора.

5 июля в ставку Румянцева, размещавшуюся подле деревни Кючук-Кайнарджи, прибыли послы великого визиря. Встретили их с подобающим почетом. Сопро­вождал турецких послов полковник Христофор Петер-сон, эскадрон карабинеров под командованием князя Кекуалова.

После церемонии представления Румянцев недву­смысленно предупредил:

— На сии переговоры я согласен с одним беспере­менным условием, дабы закончить все процедуры под­писанием мирного трактата к десятому числу.

Румянцев действовал напористо неспроста. Глав­ный козырь — готовность к немедленному взятию Шумлы. Но не менее важным полководец считал под­писание акта именно в этот день, смыть позор Прутского договора, заключенного Петром столетие с лишком тому назад, 10 июля 1712 года.

Все получилось, как и задумал Румянцев. Договор подписали 10 июля, и здесь же трактат ратифицировал великий визирь. Салютом в 101 залп приветствовали в русском лагере окончание переговоров.

На следующий день Румянцев рапортовал Екатери­не II: «От самого войны начала, предводя оружие мне вверенное против неприятеля, имел счастие силою оно­го одержать и мир ныне».

Весть о подписании мирного договора доставил в столицу сын фельдмаршала Михаил, и он же отвез ре­ляцию о виктории в Ораниенбаум, где находилась им­ператрица. Своеобразно описала получение известий о мире Екатерина II в письме Григорию Орлову: «Вче­рашний день здесь у меня ужинал весь дипломатичес­кий корпус. Любо было смотреть, какие были рожи У друзей и не друзей».

По-иному откликнулись в Стамбуле. Удрученный султан несколько дней скрывал от подданных и ино­земных послов весть и содержание подписанного дого­вора. Подписантов ждала участь по неписаным обыча­ям Востока. Великий визирь Мухсан-заде * скоропос­тижно» скончался через несколько дней, министр ино­странных дел, рейс-эфенди, опасаясь за жизнь, предпо­чел не возвращаться в столицу, муфтий, одобривший своей фитой подписание мира в Кючук-Кайнарджи, по­платился своим постом…

Почему же так неоднозначно восприняли весть о мире в Петербурге и Стамбуле? Россия выиграла по всем пунктам, Османская Порта нехотя пригнулась…

Россия окончательно и навсегда утвердилась на бе­регах Черноморья. Керчь, Еникале, Кинбурн, побере­жье от Перекопа до устья Южного Буга отныне возвра­тились к России. Крым совершенно отпал от Осман­ской Порты. Теперь на деле Россия вольна была опе­кать крымского хана, а правители в Бахчисарае, хо­чешь не хочешь, вынуждены были оглядываться на Петербург. Трактат предоставил России совершенно новые права в акватории Черного моря, по крайней ме­ре для мирных целей.

«Для выгодности и пользы обеих империй, — гла­сила статья II Трактата, — имеет быть вольное и бес­препятственное плавание купеческим кораблям, при­надлежащим двум контрактующим державам, во всех морях, их земли омывающих, и Блистательная Порта позволяет таковым точно купеческим российским ко­раблям, каковы другие государства в торгах в ее гава­нях и везде употребляют проход из Черного моря в Бе­лое — Средиземное, а из Белого в Черное, так и приста­вать ко всем гаваням и пристаням на берегах морей и проездах или каналах, оные моря соединяющих, на­ходящимся». Русские купцы получили те же права, что и купцы Англии и Франции, в «наибольшей друж­бе с нею пребывающие: привозить и отвозить всякие товары и приставать ко всем пристаням и гаваням, как на Черном, так и на других морях лежащим, включи­тельно и Константинопольские».

Отныне Россия наделялась правами Франции и Ан­глии, «сих двух наций и прочих, якобы слово до слова здесь внесены были должны служить во всем и для все­го правило, как для коммерции, так и для купцов рос­сийских…» Купеческие суда теперь могли иметь, по­добно Англии и Франции, 4-6 легких пушек для защи­ты от пиратов, а также конвой военных кораблей.

* * *

Внимательно вчитывалась в текст Договора с Пор-той императрица. Наступали сроки его ратификации. Теперь к России прирастало немало новых земель в Причерноморье, Азовском краю. Почва там должна быть плодородная, но незаселенные, безлюдные места, пустоши одни. Десяток лет тому назад, едва воцарив­шись на троне российском, она первым делом позаботи­лась о своих соплеменниках. Не хватало там крестья­нам, свободным от кабалы, землицы. Едва сводили концы с концами. За пятнадцать лет постигла Екатери­на Алексеевна, бывшая захудалая немецкая принцес­са, как просто, без натуги, черпают из российской каз­ны деньги власть имущие. В декабре 1762 года вышел манифест, позволявший всем иноземцам, «кроме жидов, выходить и селиться в России». Следом появился указ, которым всем переселяющимся в Россию разре­шалось «строить и содержать по их законам церкви в тех местах, где они селиться пожелают». Иноземцам, которые «переселялись на постоянное житье и вступа­ли в подданство Российской державы», положены «вспоможение и денежная ссуда». Более того, выбира­ли себе внутреннее самоуправление, освобождались от налогов, рекрутской повинности, получали кредиты на обзаведение, наделялись большими земельными угодьями. На это дело пошло из казны девять миллионов рублей, треть бюджета державы. Позаботилась импе­ратрица, добродетельность проявила о своих земляках-немцах, хотя и бывших, но единоверцах. А русский му­жик еще не дорос до европейца. Покуда пускай в кре­пости у своего помещика помыкается, терпелив рус­ский характер. Но для острастки издала указ — запре­тить холопам подавать жалобы на своего господина… За минувшие годы немцы-переселенцы осели в Сара­товской губернии, создали там более ста колоний,.жи­вут припеваючи, боготворят императрицу, сама сие по­чувствовала, путешествуя по Волге. Просили помочь с вывозом пшеницы на продажу…

Пришел с докладом граф Чернышев:

— Ваше величество, Алексей Наумыч доносит, три корабля «новоманерных» в Балаклаве изъедены сплошь червями, в море не выйдут, утонут. Распоря­дился снять с них все пушки, годное к употреблению снаряжение, рангоут, переправить все сие в Таганрог. Просит дозволения изломать те корабли. Годную дре­весину употребить в дело и на дрова. Не оставлять же татарам сей подарок.

— Отпиши Алексею Наумычу мое согласие. Императрица позвонила в колокольчик. В дверях появился статс-секретарь Козьмин.

— Подай-ка мне, Сергей Матвеич, последние депе­ши графа Алексея Орлова.

Козьмин взял с ломберного столика, не глядя, зеле­ную сафьяновую папку, раскрыл ее и, положив перед императрицей, поклонился и вышел.

Перебрав бумаги, Екатерина взяла одну из них.

— Граф Алексей Орлов в который раз мне пишет, что на островах Архипелага немало греков православ­ных просятся к нам, в Россию. Нынче по договору на Азовском берегу, подле Керчи и Еникале, да и в Киев­ской губернии появились пустоши. Надобно их засе­лять людьми. Как раз греки и подойдут, они к жаре привычные. Отпиши Елманову мое повеление снаря­дить два фрегата, доброхотов греческих подобрать да и отправить с семьями в Керчь. А там пускай Алексей Наумыч распорядится с губернатором азовским, где их лучше обустроить.

— Ваше величество, в Трактате с турками прописа­но, что военным судам из Средиземного моря входить в Дарданеллы запрещено.

Императрица лукаво прищурила карие глаза, улы­баясь краешками губ.

— Ведаю о том, Иван Григорьевич. Вели на тех фрегатах купеческие флаги поднять. Испытаем даль­нейшие помыслы султанские…

* * *

После Чесменской виктории адмирал Григорий Спи-ридов был озабочен мыслью, где и как обустроить подчи­ненную ему эскадру. Продолжалась война с Турцией. Корабли должны иметь удобную для стоянки и обороны бухту. Обошел все подходящие острова Архипелага и ос­тановил свой выбор на гавани порта Ауза, на острове Па­рос. Свое мнение он изложил графу Алексею Орлову. «Сие место порт Ауза с островом своим Паросом столь важно и нужно, что я признаваю лучше всех в Архипе­лаге островов, где есть порты, и всех лучший залив, где есть рейды, потому нигде так укрепиться и малою силою обороняться нельзя, как в порте Аузе».

Спиридов уже не командовал Средиземноморской эскадрой. Размолвки с графом Орловым порядком на­доели, и он подал в отставку, когда ему перевалило за шестьдесят. Перед заключением мира адмирал сдал Должность вице-адмиралу Елманову. Он-то и получил распоряжение графа Орлова отобрать из жителей Ар­хипелага желающих навсегда переселиться в Россию. Для перевозки Елманов назначил два фрегата, «Архи­пелаг» под командой капитан-лейтенанта Мельникова и «Почтальон» во главе с командиром, капитан-лейте­нантом Бухариным. В марте 1775 года они отправи­лись к Дарданеллам, подняв на кормовом флагштоке купеческие, трехцветные, российские флаги.

Так совпало, что в эти дни турки, долго тянувшие волокиту, наконец-то ратифицировали Кючук-Кай-нарджийский договор. Временный поверенный в де­лах России полковник Христофор Петерсон и великий визирь Дервиш Мухаммед-паша произвели в Констан­тинополе размен ратификационными грамотами. Приход в бухту Золотой Рог двух российских фрегатов не вызвал особых возражений со стороны рейс-эфенди и визиря Мухаммед-паши. Сказалось, видимо, их не­давнее вступление в должности, а также неурядицы Порты с Австрией и недовольство в народе проигран­ной войной.

В середине мая «Архипелаг» и «Почтальон» отдали якоря на Керченском рейде. Сенявин рапортовал в Адмиралтейств-коллегию кратко — «Архипелаг» и «Поч­тальон» прибыли в Керчь благополучно мая 18-го сего года». Только что флагман Азовской флотилии полу­чил радостную весть из Петербурга, его произвели в полные адмиралы.

Появление в Черном море двух фрегатов, построен­ных на верфях Петербурга, еще больше подбодрило ад­мирала. Наконец-то под его командой стали в строй полноценные морские боевые корабли, а не приспособ­ленные, сооруженные на реках суда.

И теперь в мирные будни у флагмана хватало забот. Приводили в порядок пообветшавший за время войны корабельный состав. Меняли обшивку днищ, обновля­ли такелаж и рангоут, принимали рекрутов на послед­ние корабли, поступившие с донских верфей. На рей­дах Керчи, Еникале, Таганрога реяли вымпела 32 бое­вых кораблей, в постройке которых была и его немалая заслуга. По распоряжению Адмиралтейств-коллегий он отправился к устью Днепра. Наступали новые времена, Россия обосновывалась на Черном море. Для обо­роны морских рубежей державе необходим флот, по крайней мере равный противостоящему сопернику. Флот состоит из кораблей, для постройки которых на Черном море не было ни одной верфи. Сенявину и пред­стояло подыскать место, где возможно сооружение ко­раблей. В молодые годы адмирал сражался в этих мес­тах с турками в составе Днепровской флотилии. Непо­далеку от урочища Глубокая пристань он и рекомендо­вал создать верфи. Минуют годы, и здесь появится го­род корабелов, Херсон…

В Керчи адмирала ждало указание отправить часть офицеров на Балтику. Адмирал считал своим долгом напутствовать каждого из них.

Федору Ушакову перед отъездом сказал:

— Откровенно, доволен тобой, распознал, что в те­бе истинно морская жилка трепещет. Рад, что ты за­калку здесь получил по всем статьям. Мыслишь не­ординарно. Сие к добру. Не цепляешься за букву, яко слепец за стену, как говаривал наш создатель, Великий Петр.

Ушаков смущенно переступал с ноги на ногу, но по лицу было видно его радужное настроение.

— Не забывай сии места, где отплавал пяток кам­паний, авось тебе сызнова в этих краях служить Отече­ству выпадет…

В Санкт-Петербургской корабельной команде, куда по предписанию прибыли азовцы, царила непривыч­ная для их слуха сонная тишина. В канцелярии разо­млевший от летнего зноя унтер-офицер полистал в пап­ке бумаги и объявил:

— По высочайшему повелению вам предоставлен домовой отпуск. Жалованье велено вам выдать вперед, затри месяца…

Кто-то из офицеров оставался в столице, не каждо­му по карману дальняя дорога, большие путевые расхо­ды. Другим, из разорившихся однодворцев, и ехать было некуда, они лишь номинально принадлежали к дво­рянскому сословию. Ушаковы жили скромно, но до­стойно. В трех деревеньках за ними значилось два де­сятка душ, помогали родственники из Рыбинска. Ехал Федор на перекладных, экономил в дороге, дома ждал встречи с отцом и матерью, сестрой и братом.

Первые дни отсыпался вдосталь на сеновале, пер­вых петухов не слышал, спал крепко, не будил его и со­бачий лай. В полдень отправлялся к Волге, купался. Лето хоть и было на исходе, но стояла несносная жара.

Дома его всегда ожидали, обедать не садились. Ждали новых рассказов о далеких, незнакомых краях.

— Дон-то, каков он? — не один раз переспрашивал отец.

Приходилось начинать сызнова, повторяясь.

— Не чета Волге, тятенька. Тишком переливается. Заводи да запруды по всему руслу. Мелководен, берега камышом проросли, а в устье сплошь. Хопер-то, при­ток Дона, побойчее.

Каждый раз Федор припоминал новые случаи из своей службы. Четыре навигации сновал по Дону, вверх-вниз от Воронежа до устья. Хватало событий и о перипетиях морской службы вспомнить.

— Плаванье-то по речке не чета морскому, — заме­тил отец.

Федор довольно ухмылялся. Отец начинал прони­каться его жизненной потребностью.

— Сие верно, тятенька. Земная твердь на речке-то под рукой, хотя и там водица шутковать не дозволяет, держи ухо востро, особливо на поворотах да на перека­тах.

В этом месте сын обычно держал паузу, поглядывая на притихших домовых.

— На море-то не то каждый день, каждый час все вновь. То и дело леди перемен, поглядывай на все че­тыре стороны. То ли ветер переменится, то ли шквал с бурей налетит. Особливо в Северных морях. А то волна, не чета домовине нашей, подхватит и в бездну швырнет. Иногда Федор подтрунивал над пехотой.

— Што у них забот? Шагистика каждодневно да чучело штыком колоть. Другое дело на море. Непри­ятель каждый час объявиться может. Жди каверзы ка­кой, разгадай его замыслы, перехитри. А погода-то те­бя не спрашивает, крутит судно туда-сюда. Отец обижался.

— Сие ты оставь. Куда вы, морские, без пехоты де­нетесь? Без того же штыка да без пушки полковой? Прибиться вам все одно к бережку рано или поздно по­надобится. А оного прежде у супротивника штурмом пехоте отвоевать надобно. Как-то отец спросил:

—   Погляжу, ты службой доволен? Не ровен час, возмечтаешь в полковники пробиться?

—   Каждому смертному в жизни место Бог опреде­ляет. Сие начертание познать надобно. Дабы под силу было, к намеченной цели следовать. Отец удивленно слушал, топырил губы.

— Не твои мысли-то. Чужие, больно мудреные. Сын не отрицал.

— Сие верно подметил. Оные мудрости Персии сказывал, муж древний. О том нам корпусной учи­тель Курганов Николай Гаврилович частенько пере­сказывал.

Нет-нет да в мужской разговор вмешивалась мать:

—   Ты-то, Феденька, подумываешь семейством об­заводиться?

—   Мне, маменька, все недосуг, — отшучивался Федор. — Экипаж на судне мне вверенном моя обитель. Там отраду нахожу для души.

—   Ох, не то молвишь, сыночек, — сокрушалась мать. — Не все тебе с мужиками знаться. Душу-то от­крыть да заботы служебные, где не позабыть, как с пригожей девицей. Да и без деток-то скука на свете.

— Не вижу проку, маменька, от девок. Насмотрел­ся на них в столице, да в Кронштадте, да в иноземных местах. Одна канитель с морокой, а толку мало. К тому же и сослуживцы мои не всяк на бережок бегом бежит. А который с кислым видом возвертается.

В такие пересуды обычно вмешивался отец, косо по­глядывая на жену:

— А ты, матушка, не понукай сынка. Сам опреде­лит со временем, што к чему. Наиглавное для не­го — Отечеству долг сполна отдать. Примером тому дед наш преславный, — отец крестился, повернув голову к иконе, висевшей под подволоком, в красном уг­лу, — Игнатий, верно служил анпиратору нашему Ве­ликому Петру в лейб-гвардии. Да и мы, преображенцы, лицом в грязь николе не ударяли, за веру нашу и Оте­чество кровушки пролили немало…

Погожими вечерами Федор брал в руки флейту, уса­живался на высоком откосе у Волги.

Неподалеку обычно паслось стадо овец. Заслышав знакомые звуки, вожак, баран, переставал щипать тра­ву, медленно переступая передними копытами, повора­чивал увитую рогами морду в сторону доносившихся звуков. Помедлив, будто размышляя, нехотя двигался к берегу. Пастушку не приходилось подгонять отстав­ших овец, они покорно тянулись вслед за бараном. За­сунув рожок за пазуху, пастушок мостился рядом с Фе­дором, слушал незнакомые мелодии, пока солнце не касалось горизонта…

* * *

Возвратившись в столицу, Ушаков перезимовал в казарме Корабельной команды, неподалеку от Галер­ной гавани. Там обычно ожидали своего назначения на корабли офицеры, находившиеся за штатом.

В долгие зимние вечера, кутаясь в шинель, недавно произведенный в капитан-лейтенанты Федор Ушаков в который раз перечитывал переведенный с француз­ского директором Морского корпуса, вице-адмиралом Иваном Голенищевым-Кутузовым, трактат Поля Гос­та. Книжица, с которой Федор был знаком еще будучи гардемарином, называлась длинно: «Искусство воен­ных флотов, или Сочинение о морских еволюциях, со­держащее в себе полезные правила для флагманов, ка­питанов и офицеров».

Не раз вчитываясь в рассуждения маститого фран­цузского моряка, Ушаков мысленно старался воспро­извести манеры противостоящих друг другу флотов. Некоторые постулаты Госта вызывали раньше сомне­ния, а после подробных известий о разгроме Спиридо-вым турок в Хиосском бою, его решительной атаке флагмана превосходящего по силам противника вызы­вали несогласие с французским морским авторитетом. Один из основных тезисов Госта провозглашал: «Два равных флота могут принудить один другого к бою». Сразу возникало немало вопросов. «А ежели силы ма­лые? Значит, ретирада? А как же Кинсберген, Сенявин в последней схватке с турками? Малым числом одер­живали верх над неприятелем». Более того, Гост ут­верждал: «Не вижу я опасности от неприятеля, кото­рый хотел бы линию нашу прорезать; да я и не думаю, чтобы сие действие когда-нибудь учинено было». Полу­чалось, что линейная тактика боя Госта является не­зыблемым каноном для флагманов. Невольно приходи­ли на ум действия адмирала Спиридова при Хиосе. Стремительность атаки и неординарные решения флаг­мана авангарда принесли победу…

Коротки зимние деньки в Петербурге, мелькают будто столбы верстовые, не уследишь за счетом. Чем ближе весна, тем чаще теснили грудь, согревали душу приятным теплом воспоминания о минувших пяти кампаниях на Дону, в Таганроге, у берегов Крыма. На­яву ощущал соучастие и прямую сопричастность к спешному исходу борьбы с турками на море. «Не будь Азовской флотилии, — размышлял Ушаков, — неизве­стно, каков бы был исход схватки». Отражать же атаки русских моряков с двух сторон, из Средиземноморья и Керчь-Еникале, оказалось туркам не под силу. Те­перь пушки смолкли. Какими нехожеными фарватера­ми поплывет новоиспеченный капитан-лейтенат Федор Ушаков?

Глава IV

В МОРЕ МЕДИТЕРАНСКОЕ — СРЕДИЗЕМНОЕ

За день до весеннего солнцестояния Екатерина II подписала манифест в связи с разменом ратификаци­онными грамотами Кючук-Кайнарджийского мира. Манифест возвестил «для всерадостного торжествования мира с Оттоманской Портой по всей Российской империи был назначен десятый день июля месяца 1775 года».

Празднование должно было состояться в первопре­стольной белокаменной Москве. К торжеству готови­лись долго и тщательно, предусматривая пышность и помпезность каждого события. Они должны были стереть из памяти московского люда недавние зрели­ща, когда 10 января на Лобном месте покатилась с пла­хи голова мужицкого царя Емельки Пугачева и его че­тырех товарищей…

Лейб-гвардия готовилась маршировать в древнюю столицу на праздники, а пехотные, заурядные полки, отдохнув и оправившись после битвы с турками, ожи­дали тепла. Когда весеннее солнышко подсушит землю, приступят армейцы к обычным рутинным заняти­ям в мирное время. Минувшая война еще более возвы­сила авторитет генерал-фельдмаршала Петра Румянце­ва. На армейском поприще засветилась звезда Алек­сандра Суворова.

Праздничные торжества в Москве тянулись две не­дели и устроены были с невиданным размахом. Мос­ковский люд, падкий на дармовое, поили, кормили и увеселяли, будто задумали утопить в хмельном, загульном угаре воспоминания о шести тяжких военных годинах. На площади и улицы выкатывали бочонки с вином и водкой, на вертелах, над кострами перевора­чивались дымящиеся туши быков, кричали на каждом углу сбитенщики, зазывали торговцы разнообразной снедью.

Граф Петр Шереметев удостоился чести принимать императрицу в своем загородном имении Кусково. На устроенный им с баснословной роскошью маскарад съехалась вся именитая Москва. От Таганского холма до Кусково Старая рязанская дорога освещалась иллю­минацией, повсюду горели масляные фонари.

Каждый вечер по улицам, среди пьющего и вопяще­го народа, в дворцовой карете разъезжал наконец-то основательно «вошедший в случай с императрицей» ге­нерал-адъютант Григорий Потемкин. Развалясь на си­денье, он горстями бросал в толпу серебряные и медные монеты.

Вечерами же небо расцвечивалось фейерверками. На Ходынке Михаил Казаков соорудил огромную яр­марку, где нескончаемо гудели толпы обывателей. Впе­чатляли москвичей и грандиозные представления на Москве-реке. Сражались военные корабли, палили пушки, по речной глади раскатывалось громкое «ура!», ниспадали алые турецкие флаги с белым полу­месяцем. Над ними на флагштоках взвивался Андреев­ский стяг…

В декабре в Пречистенском дворце состоялась церемония «отпуска» на родину турецкого посла Абдул-Керима. Теперь Григорий Потемкин, уже вице-президент Военной коллегии, в единственном числе стоял рядом с троном императрицы…

Речь посла была многословной.

— Нынешний глава престола султанской столицы, освятитель короны великолепного престола, государь двух земель и морей, хранитель двух священных хра­мов, светлейший и величайший государь, достоинст­вом царь царей, прибежище света, султан Абдул-Хамид, сын султана Ахмеда, просит позволения его послу удалиться из пределов Российской империи.

В ответном слове императрицы, которое зачитал ви­це-канцлер Остерман, она обязывалась «утверждать счастливо восстановленное между империями тесное согласие на основании священных обязательств бла­женного мира».

Возвратившись в Петербург, на Масленицу, Екате­рина одним из первых принимала в своих апартамен­тах графа Чернышева.

— В ваше отсутствие, ваше величество, депеша по­лучена от Сенявина. Три фрегата прибыли в Керчь из Аузы с колонистами. Успели-таки до заморозков про­скочить. Видимо, в Константинополе их не задержива­ли. Не стоит ли испробовать проливами фрегаты воен­ные отправить?

Екатерина приподняла брови, с легкой улыбкой бросила взгляд на Чернышева:

— Весть ты, Иван Григорьевич, принес добрую от Алексей Наумыча. А по части фрегатов не думаю, что турки настолько глупы. Для них каждый военный ко­рабль в Черном море ножик острый. Сама удивляюсь, коим образом они пустили через проливы фрегаты с по­селенцами.

Чернышев, с присущей ему изысканностью, согла­сился:

— Ваше величество сие верно заметили.

— Тут, Иван Григорьевич, другое дело я надума­ла, — продолжала Екатерина, вспомнив о чем-то. — Давеча мне Никита Иванович поведал новости из Константинополя и, между прочим, сообщил, что там купецкие люди наши объявились. Желают основать у турок товарищество для торговли с Левантом и далее с Италианскими местами.

Императрица на минуту остановилась, словно соби­раясь с мыслями.

— На моей памяти, как-то от азовского губернато­ра были сведения о тех же прошениях купца Сиднева. Торговля, сам ведаешь, для державы дело прибыльное, одначе у тех купцов товар не на чем возить. Помочь им надобно судами морскими.

Чернышев виновато улыбнулся:

— У нас, ваше величество, на Черном море ни еди­ного судна не числится купецкого. Военных фрегатов, кроме пришлых из Архипелага, и в помине нет, соору­женных по конструкции корабельного морского строе­ния, кроме «новоманерных», азовских. Те к морю не­

пригодны.

Излагая свое мнение, Чернышев с досадой подумал: «Вновь канцлер государыне новости объявляет, а мне о том ни слова».

Маска добродушия постепенно исчезала с лица Ека­терины. Не любила она прерывать задуманное на пол­пути. Пухлые губы ее сомкнулись жесткой полоской, теряя обычную привлекательность.

—    Как же нам быть, что предложишь?

—    Возможно, ваше величество, сподобить на сии цели военные фрегаты.

—    Коим образом?

—    Пушки убрать, станки для оных тоже. Порты орудийные закрыть и досками обшить. Флаги россий­ские, купецкие поднять, и вся недолга.

Краешки губ императрицы приподнялись в улыбке.

— В самом деле ты недурно придумал.

— Токмо, ваше величество, фрегаты у нас старче­ские…

Екатерина поморщилась. Видимо, это слово ей при­шлось не по вкусу.

Заметив недовольную мину, Чернышев поправился:

—    Имею в виду обветшали, ваше величество. По­следние годы все, что со стапелей спускалось, в Архи­пелаг отсылали. А там штормы да всякая морская тварь корпуса точит. Но сколь потребно, четыре-пяток сыщем исправных. Дорога-то дальняя.

—    Ну ты поразмысли, Иван Григорьевич, на колле­гии когда решите, указ мне доложишь. Сие безотлага­тельно предпринять надобно.

В Адмиралтейств-коллегий перебирали все суда в Кронштадте и Ревеле, потом посылали инженеров с верфей определить их состояние, посылая депеши ко­мандирам портов. Остановились на фрегатах «Север­ный Орел», «Павел», «Наталия», «Григорий». Потом вспомнили, что в Ливорно остались на зимовку два фрегата, «Святой Павел» и «Констанция». Решили включить в отряд дополнительно эти два фрегата. Ко­мандиром отряда определили капитана 2-го ранга Ти­мофея Козлянинова. Он же назначался и командиром «Северного Орла». Командиров фрегатов в Ливорно на­до было менять.

Генерал-казначей Адмиралтейств-коллегий Алек­сей Сенявин предложил назначить командиром на «Святой Павел» капитан-лейтенанта Ушакова.

— Офицер исправный, дело знает основательно, не лежебока. За штатом в Корабельном экипаже состо­ит. Командующим «Констанции» рекомендую лейте­нанта Ржевского. Тож офицер бывалый, ныне при мне генеральс-адъютантом состоит. Томится, в плаванье просится…

Возражений не было. Никто из адмиралтейцев, кроме Сенявина, последние четыре-пять кампаний в море не бывал и корабельный состав не знал.

После пасхальных праздников Чернышев доклады­вал императрице указ о снаряжении и отправке экспе­диции.

Прежде чем подписать указ, Екатерина поинтересо­валась:

— Козлянинову-то сие по плечу? Не он ли при Чесме отличился?

Чернышев иногда удивлялся памяти императрицы.

— Он самый, ваше величество. Места те знает от­менно. Три кампании в Архипелаге отплавал.

Подписав указ, Екатерина спросила:

—   Когда отправятся в плаванье?

—   Не прежде чем середины июня, ваше величест­во. Ледоход нынче запаздывает. Переделок множество предстоит, других забот немало.

Чернышев собрался уходить, но Екатерина его оста­новила и кивком пригласила сесть в кресло. Взяв с со­седнего ломберного столика сложенный серенький ли­сток, с осьмушку величиной, помахала им, лукаво ус­мехаясь.

— Небось читывал, Иван Григорьевич, какие про­казницы аглицкие? Ты-то должен знать о тех замор­ских шалостях более моего.

Не разжимая губ, граф растянул рот в улыбке.

Все последние дни петербургская публика на всех званных и случайных вечеринках только и занималась пересудами сообщения из Англии, помещенного в «Санкт-Петербургских Ведомостях» 23 апреля. Граф знал об этом событии еще раньше, так как выписывал газеты из Лондона. Он помнил его слово в слово. «Вче­ра кончился суд над герцогинею Кингстон. Она говори­ла в защищение себя речь, продолжавшуюся целый час, и по окончании оной была поражена обмороком. После того судьи разсуждали, следует ли освобождать ее от наложения клейма, так как от такого наказания освобождены духовные и благородные. Напоследок она удостоена сего преимущества, однако ж с тою оговоркою, что ежели она впредь то же самое преступление сделает, то право сие не послужит ей в защиту. После того лорд-канцлер объявил ей, что ей не будет учинено никакого телесного наказания, но что, как он думает, изобличение собственной совести заменит жестокость того наказания, и что она отныне будет называться гра­финею Бристольскою. В заключение лорд-канцлер пе­реломил свой белый жезл в знак уничтожения брачно­го союза между мисс Елизаветою Чедлей17 и герцогом Кингстон».

Мысленно перебирая в памяти содержание замет­ки, граф незаметно переводил взгляд на императрицу. Ей давно уже за сорок, но она сохраняет прежнюю бод­рость и привлекательность. Как всегда, зачесанные кверху каштановые, с темным отливом волосы откры­вают широкий и высокий лоб. Темные брови, венчав­шие живые карие глаза, смотревшие в этот раз благо­желательно на графа, украшали необычайно свежее лицо Екатерины.

«То-то тебя до сих пор влекут амурные страс­ти, — подумал Чернышев, — но надо же поразвлечь го­сударыню».

— История Елизаветы Чедлей мне знакома доско­нально, хотя мне оная нисколько не симпатична.

Екатерина, не переставая улыбаться, взяла с лом­берного столика вязанье. Не любила попусту сидеть без дела.

—    Сделай милость, Иван Григорьевич, поведай, что знаешь, кроме тебя меня некому потешить сими из­вестиями.

—    В молодости сия девица, дочь полковника, со­стояла фрейлиною принцессы Валлийской. Весьма красивой и привлекательной наружности, флиртовала, ею увлекся герцог Гамильтон, якобы обещал женить­ся, но естественно сие не случилось.

Императрица, не прерывая занятия, то и дело вски­дывала глаза на графа. Продолжая рассказ, зная характер императрицы, граф излагал события без дета­лей, по подробно, то, что он почерпнул из публикаций, дотошных до сенсаций, английских газет.

Очередной жертвой Елизаветы Чедлей оказался капитан Гарвей, младший брат графа Бристольского. Чары Елизаветы настолько завлекли, что он предло­жил ей свою руку и сердце. Родственники капитана категорически возражали, и капитан обвенчался с Чедлей тайным образом. Как часто бывает, вскоре выявилась противоположность характеров. Они часто ссорились, и жена укатила в путешествие по Европе. Всюду за молодой, красивой женщиной волочились мужчины. Даже король Фридрих II был очарован ею настолько, что впоследствии несколько лет переписы­вался с ней. Возвратившись в Англию, жена Гарвея продолжала увлекать мужчин, и вскоре ее прелести обольстили престарелого герцога Кингстона. Он сде­лал ей предложение. Герцог был несметно богат, но так как капитан Гарвей развода не давал, жена ре­шилась на обман.

Вместе с приятельницей она наведалась в церковь, где венчалась с Гарвеем. Она попросила у нового, моло­дого пастора книгу регистрации, а ее подруга начала занимать пастора пустой болтовней. В это время Чед­лей выдрала из книги лист с записью о регистрации ее брака с Гарвеем, и была такова… Вскоре герцог скон­чался, а Гарвей сделался графом Бристольским.

— Герцог завещал свое богатство супруге, — закан­чивал свой рассказ Чернышев, — а родственники гер­цога судились с ней, но суд признал законное право дюкесы. Насколько мне известно, оная нынче слывет бо­гатейшей женщиной в Англии.

При последних словах граф приподнялся, а Екате­рина, протянув ему руку для поцелуя, отложила в сто­рону вязанье.

— Ну и потешил ты меня, Иван Григорьевич, раз­веял скуку.

Вставая, императрица, стараясь незаметно потя­нуться, спрятала улыбку.

— Не позабудь уведомить Никиту Ивановича о за­теваемом вояже.

* * *

Обычно кто-нибудь из офицеров, проживавших в казарме Петербургской Корабельной команды, при­носил в комнату свежие «Санкт-Петербургские Ведо­мости». Там тоже судачили о похождениях английской дюкесы.

—   Аи да проныра!

—   Водила за нос мужское сословие!

—   В России подобную красотку быстро раскуси­ли бы!

—   Не скажи, и у нас простофилей меж нашего бра­та вдоволь!

Старшие возрастом и более рассудительные выска­зывались по-иному:

— Нашенские девицы к таким непристойностям не приучены!

Ушаков поначалу в споры не вступал, отмалчивал­ся, но потом ответил.

Сослуживцы подшучивали, зная непростой харак­тер своего товарища.

— От бабы обществу вред один. От них все беды, а то и зло. Касаемо дюкесы, в Библии сказано, сладост­растная заживо умерла.

Офицеры смеялись:

—    Не будь баб, и ты бы на свет не появился.

Ушаков не смутился:

—    Сие иная стать. На то воля Божия…

— Погоди, тебя припрет, петухом закукарека­ешь…

Все пересуды забывались на следующий день. Ве­сеннее солнышко припекало все сильней. Капитан 2-го ранга Козлянинов подгонял командиров фрегатов, от­правляющихся в поход.

— Орудья поживей со станков снимайте. В интрюм прячьте, замест балласта. Станки разбирайте. Пушки по три штуки на борт оставьте. Трюма чистите, драйте с песком. Товар принимать по описи.

С Ушаковым и Ржевским разговоо у Козлянинова был отдельный.

— Фрегаты вас в Ливорно дожидаются. Команды заменять будете полностью, всех служителей, матро­сов. Посему надлежит в Корабельной команде отобрать полный штат. Известно, здесь самые худые матросы. Отменных на эскадру в Кронштадт давно забрали.

Но и здесь посреди рекрутов отыскать надобно, кто по­здоровей. Путь долгий, успеете вышколить.

Козлянинов ткнул пальцем в Ушакова:

— Ты, Федор Федорович, пойдешь со мной, на «Се­верном Орле». А ты, — он перевел взгляд на Ржевско­го, — на «Павле», у Скуратова. Экипажи свои настро­палите. Служителям вахту нести исправно, для выуч­ки. Адмиралтейств-коллегия предписала вояж сей пользовать для практики офицеров. Баклуши не бить. Море Средиземное познать наиполно. Глядишь, выпа­дет вновь с кем схватиться. Мы-то к Чесме добирались ощупью.

15 июня 1776 года отряд Козлянинова снялся с яко­рей и покинул Кронштадтский рейд. Следующее ранде­ву было назначено на первой стоянке в Копенгагене.

* * *

После замирения Порта не спешила очистить Крым от своих янычар. Под видом всякого торгового люда ос­тавляла их в татарских селениях, надеясь там удер­жаться надолго.

Русский посол в Константинополе, князь Николай Репнин, каждую неделю навещал рейс-эфенди, настоятельно требовал «немедленно и без изъятия выехать из всей Крымской области всем оставшимся там турец­ким военным людям». Репнин не хотел оставлять эту обузу своему преемнику. Канцлер, Никита Иванович Панин, тоже не оставлял посла в покое. «По приближа­ющемуся Вашему скорому из Царьграда, — сообщал он, — обратному в отечество отъезду мы за нужно при­знали, что по постановлению 5-го артикула последнего вечно мирного трактата министр наш второго ранга, при Вас еще при Порте Оттоманской себя аккредито­вав, прямо в дела вступить мог, к чему мы назначили бывшего доныне в Швеции резидентом нашего статско­го советника Александра Стахиева, в характере чрез­вычайного посланника и полномочного министра. Ко­торый для наибольшего в пути поспешания в переезд свой чрез турецкие владения сказывать будет принад­лежащим к Вашему посольству».

Стахиев появился в турецкой столице в те дни, ког­да из далекого Петербурга прибыл кабинет-курьер. Со­бытия такого рода случались нечасто. И тогда разме­ренная прежде жизнь посольства нарушалась. Все его обитатели, от посла до последнего служащего, задер­живались на службе дольше обычного. В довольно жар­кий августовский день, в Буюкдере, престижном при­городе турецкой столицы, где располагался загород­ный посольский дом, царило необычное оживление. Срочно снимали копии с отправляемых в коллегию до­кументов, шифровали секретные депеши, наводили различные справки. Посланник Александр Стахиев долго совещался с советником, греком-фанариотом, Александром Пинием. Пиний лучше всех в посольстве знал обстановку в Константинополе. Выходец из Фана-ры, квартала, где располагался греческий патриарх, Пиний три десятка лет верно служил интересам Рос­сии. Вместе с ним Стахиев обсуждал, как лучше испол­нить только что полученный из Петербурга высочай­ший рескрипт, который гласил: «Для учинения на деле начала и опыта беспосредственной торговли вИталию и турецкие области, признали мы за нужно отправить туда несколько судов с товарами, из коих четыре уже пошли в путь оный из Кронштадта, а два приказано от нас снарядить и нагрузить в Ливорне из оставшихся там судов нашего флота. В числе сих фрегатов пять сна­ряжены в образе и виде прямо купеческих судов, а ше­стой оставлен один в настоящей своей военной форме для прикрытия оных на походе от африканских мор­ских разбойников».

— Для успешного исполнения надобно отрядить под видом консула служителя нашего, — посоветовал Пиний. — А самое подходящее послать драгомана на­шего, Лошкарева Сергея Лазаревича, к Дарданеллам. Там он встретит сии суда и к нам сноситься будет.

Зачитав Лошкареву высочайший рескрипт, Стахиев объявил драгоману-переводчику, что он будет ис­полнять обязанности консула у входа в Дарданеллы.

Слушая Стахиева, Лошкарев в глубине души возму­щался. «Сколь долго тяну здесь лямку драгомана, а всепо службе не удосуживаются повысить чином».

—   Ваше превосходительство, дело сие вновь для меня и не столь простое…

—   Да, весьма, но надобно постараться. Вы, Сергей Лазаревич, не раз бывали в Дарданеллах, насколько я успел узнать. Кроме вас, никто не справится.

—   Быть может, и так, но турецкие начальники привыкли трактовать с людьми рангом повыше моего.

—   Сергей Лазаревич, — понимающе произнес по­сланник, — вы же разумеете, что не в моей власти чи­ны присваивать. Что я могу сделать, так это предста­вить к очередному чину в коллегию. Но я вас вполне понимаю. Потому поедете к Дарданеллам в качестве вице-консула. Получите тысячу левков, на первые расходы, заведете книгу шнуровую для всех записей, в помощь возьмите нашего студента Ивана Равича для разных посылок. Надеюсь получить от вас доказательства вашей преданности и усердия. Поезжайте с Богом.

Перед отъездом посланник передал Лошкареву письмо для Козлянинова.

«Милостивый государь мой, Тимофей Гаврилович! Податель сего, находящийся при мне переводчик Сер­гей Лазаревич Лошкарев, посылается в Дарданеллы навстречу к вашему высокоблагородию и для провожа­ния Вашего с всея Вашею свитою оттуда сюда, почему прошу удостоить его по своей полной доверенности. Опасаюсь, чтобы в Дарданеллах не воспоследствовало затруднений в пропуске сюда Вашего собственного во­енного фрегата, я с достаточным наставлением пору­чил ему об отвращении того всячески стараться».

Прибыв на место, исполнительный драгоман — ви­це-консул уведомляет посланника. «12 сентября благо­получно прибыли в Дарданеллы. А на другой день был я на визите у здешних начальников, которые приняли меня весьма дружески. А здешний диздарь, т.е. комен­дант крепости, не очень уверился, что я прибыл на ме­сто консула, и говорит, что я конечно имею какую-ли­бо другую комиссию, однако он как зная меня и в неко­торых комиссиях уже опробовал меня, то и теперь уве­рен, что сей мой приезд ему ничем не подозрителен; тогда я ему отвечал, что окромя сего приезжал сюда два раза и по отъезде моего от двора их никакого нарека­ния не имели. А приехал только для единого порядку в проезде судов и купцов, за неимением здесь нашего консула».

Прочитав донесение Лошкарева, посланник не­сколько успокоился, но тут же пришла новая депеша от графа Панина, с пометой: «Апробавано ее импера­торским величеством 12 сентября 1766 года». Панин сообщал, отправленные суда находятся, по-видимому, на подходе к Средиземному морю. Но подчеркивал главную мысль, что необходимо принять все меры для пропуска судов через проливы. «Сие мое примечание, — излагал главное Панин, — имеет служить един­ственно к показанию Вам, что не в нашей уже воле ос­тановить явление сих судов в Константинополе… Но в теперешнем вопросе весьма удалены мы от того, чтоб потворствовать прихотливым затеям министерст­ва турецкого… Другим пособием представляется здесь ясное и откровенное изъяснение самого дела министер­ству турецкому, которое и поручает Вам государыня императрица учинить в дружелюбных, но тем не мень­ших твердых и точных выражениях».

Заканчивался первый осенний месяц, а Козлянинов и его подопечные не появлялись. Лошкарев нанял бар­ку у местных рыбаков, отправил Ивана Равича к остро­ву Тенедос.

— Сие место самое удобное для стоянки судов пе­ред входом в Дарданеллы. Дожидайся там наших фре­гатов. Передашь мое письмо их старшему, флота рос­сийского капитану Козлянинову.

Отправив Равича, Лошкарев разослал в ближайшие бухты и гавани своих людей, узнать у капитанов при­бывающих туда иностранных судов, не встречали ли они на своем пути русские фрегаты. Нет, не попада­лись, отвечали все капитаны…

* * *

Наступила пора затяжных осенних штормов, в Ли­ворно уже готовились к переходу в Дарданеллы два первых фрегата, «Григорий» и «Наталия». Козляни­нов решил отправить их, не дожидаясь остальных трех. На «Павле» обнаружилась течь. «Констанция» и «Святой Павел» только-только заканчивали пере­оборудование. Предстояла погрузка товаров, дело ка­нительное. Козлянинов собрал всех командиров фре­гатов, объявил регламент плавания, для всех обяза­тельный:

« — Следуя из Ливорно быть всем неразлучно;

—   ни в какие порты без крайней нужды не захо­дить;

—   при разлучении за туманами, штормами и про­чая быть в местах рандеву, мною указанным;

—   для салютаций и почестей морских поступать по правилам купецких кораблей;

—   купецких кораблей всех народов ни под каким видом не останавливать;

—   с морскими разбойниками в стычки не ввязы­ваться;

—   в случае нужды в порты Средиземного моря хри­стианских держав вы можете заходить без опаски, кро­ме французских, гишпанских и неаполитанских…

—   намерение сей экспедиции сверх перевоза товаров состоит в практике молодых офицеров, также и нижних служителей…

—   настоящая потребность в штурманах требует, чтоб за ними прилежнее наблюдали — брать обсерва­ции, амплитуду и высоту солнца, исправление и высо­ту глаза, мест ширину и склонение компаса;

—   будучи в иностранных портах, служителей содер­жать во всяком порядке, чистоте и совершенной воин­ской дисциплине и крепко смотреть за ними, чтоб ни ма­лейших непристойных поступков и побегов не чинили».

Зачитав скороговоркой основные пункты наставле­ния, Козлянинов еще раз напомнил командирам:

— Сие все блюсти неукоснительно. Подробную ин­струкцию получите в свои канцелярии.

Первыми покинули рейд Ливорно фрегаты «Григо­рий» и «Наталия». Почти два месяца трепали их штор­мы, встречный ветер неделями заставлял лавировать. Иногда за сутки продвигались по курсу на две-три мили.

В первых числах декабря оба фрегата начали раз­грузку товаров у причалов Константинополя.

29 декабря отдал якорь у острова Тенедос «Север­ный Орел». Из Ливорно Козлянинов повел остальные три фрегата к Мессинскому проливу. Пока не обогнули Апеннины, фрегаты держали строй. На траверзе Иони­ческих островов ночью заштормило, поднялся ураган­ный встречный ветер, корабли раскидало в разные сто­роны. На первом рандеву, в Архипелаге, выяснилось, что все фрегаты потекли. Особенно пострадал «Павел». Козлянинов распорядился идти каждому по готовнос­ти, самостоятельно.

Спустя три недели после прихода «Северного орла» подоспели один за другим «Святой Павел» и «Констан­ция». Последним в Константинополе в начале февраля ошвартовался у причалов «Павел».

С появлением в Константинополе первых фрегатов Стахиев начал зондировать настроение турецких влас­тей. Министр иностранных дел султана, рейс-эфенди, вначале уклонялся от прямого ответа, ссылался на не­обходимость согласования с капудан-пашой и тамо­женниками.

Пока «Григорий» и «Наталия» разгружались, из Петербурга пришла депеша: «Отдать отправленные на оных товары находящимся там комиссионерам и корреспондентам нашего придворного банкира ба­рона Фредерикса, а по сдаче оных и по приемке в об­ратный путь грузов своих… отправить их обратно че­рез Константинопольский пролив, яко суда нагру­женные таможенными товарами прямо в Керченскую гавань. А за важную услугу от вас сочтем мы, когда предуспеете вы и прикрывающему военному фрегату исходатайствовать от Порты свободу пройти Констан­тинопольским каналом в Черное море под равным предлогом конвоирования пришедших с ним торго­вых судов».

Читая депешу, посланник тяжко вздыхал: «Дай-то Бог суда с товарами пропустили бы нечестивцы».

Как раз в эти дни в Стамбуле сменилась власть, но­вым верховным визирем стал Мехмед-паша. Стахиев задумал произвести впечатление на склонных к пыш­ным церемониям турок. Он попросил командиров фрегатов облачиться в парадные мундиры и сопровождать его к визирю.

— И прикажите вывести свои фрегаты в гавань при построении всех экипажей, дабы явить визирю оше­ломление, — попросил Стахиев офицеров.

Получилось довольно неожиданно для турок, о чем сообщалось в записке, посланной в Петербург: «…с ка­кою церемониею ее императорского величества чрезвы­чайный и полномочный министр Стахиев сделал свое первое посещение новому Верховному визирю — Послан­ник как из Перы в Царьград, так и обратно в Перу пере­правлялся в своей четырнадцативесельной барке, пред­варяем восемью шлюпками находящихся здесь четырех фрегатов российских, по четыре в ряд, а за ними следова­ли пять наемных турецких лодок. При мимошествии фрегатов матросы стоя там на реях кричали «Ура!».

Однако хотя картина получилась и впечатляющая, турки упорствовали и не соглашались пропускать фре­гаты под купеческими флагами.

Рейс-эфенди ссылался на возражения капудан-паши.

—    Ваши фрегаты некоторые состояли в войне с на­шим флотом в Архипелаге. Да и не только корабли, но и офицеры многие, на сих кораблях находящиеся.

—    Что было, то прошло, — ответил Стахиев, — не вечно же нам с вами враждовать.

Рейс-эфенди замотал головой, нахмурился:

—    Если ваши корабли покажутся у берегов Крыма, что подумают о высокочтимом султане наши крымские собратья?

—    Пусть ваш капудан-паша посмотрит наши фре­гаты, что на них есть устрашающего, — настаивал по­сланник.

Спустя некоторое время на фрегаты наведались присланные капудан-пашой таможенники. Осмотрели все палубы, заглянули в крюйт-каморы. Везде пусто, никаких боевых припасов нет. По все равно визирь не давал разрешения судам идти в Черное море.

Стахиев слал депеши в Петербург, оттуда отвечали, настаивали на разрешении. Курьеры скакали две-три недели туда и столько же обратно. Экипажи томились на фрегатах, турки не разрешали сходить русским мо­рякам на берег. Лошкарев донес из Дарданелл: «Здесь турки опять начали говорить о войне…»

Ушакову приелось монотонное, в жару, томление экипажа.

— Распорядитесь спустить шлюпки, — приказал он лейтенанту, — устроим гонки, пускай служители разомнутся.

Вместе с офицерами он спустился в одну из шлю­пок, кивнул в сторону султанского дворца.

— Держать на ту лощину зеленую. Надобно на Бо­сфор хотя бы издали взглянуть, там и наше родное мо­ре Черное…

Прогулка закончилась не совсем ладно. Пришлось объясняться с посланником.

«Покорнейший рапорт командующего фрегатом «Святой Павел» от 27 июня. В долговременную здесь в Константинополе с фрегатом бытность при нынешнем жарком времени летнем, находясь служители всегда на фрегате, не имея довольного моциона сего числа проезжая на шлюпке проливом в сторону Черного моря и подходя к месту, называемому Далма Бакчи, вблизи оного, против лощины, где нет никакого строения, я с бывшими на шлюпке офицерами сошли на берег, а шлюпка с семью человеками матроз при одном квар­тирмейстере осталась для обжидания нас близь берегу под парусами и, по несильному прохаживании возвра-тясь к тому месту, оной не нашли… Свидетели, мест­ные жители сказали, что оная с гребцами взята под ка­раул за то, якобы матрозы на оной песни пели…»

Видимо, в Петербурге в конце концов поняли, что упорство турок не сломить. Пробный камень не попал в цель. В последних числах сентября очередной каби­нет-курьер доставил рескрипт императрицы.

«Усматривая из последних Ваших депешей от 24 июля, что министерство турецкое остается непреклон­но в отношении пропуска наших фрегатов чрез Кон­стантинопольский пролив, признаем мы за нужное воз­вратить их сюда тем же путем, которым дошли они до места ныняшнего их пребывания».

22 октября «Святой Павел» с «Констанцией» вы­брали якоря и последними покинули негостеприим­ный Стамбул. Еще месяц с лишним готовились к пере­ходу в Ливорно фрегаты на рейде острова Тенедос.

Ураганные ветры крутили фрегаты на открытом рейде, якоря не держали. Ушаков получил предписа­ние Козлянинова: «По худости здешнего рейда, как стоя на оном, ныне в зимнее время всегдашними креп­кими ветрами суда с якорей, а особливо знаю поручен­ный вашему высокоблагородию фрегат дрейфует, от че­го и стояние здесь на якоре подвергается опасности. Со­благоволите ваше высокоблагородие, при первом спо­собном ветре отправится отсель вместе с фрегатом «Григорий» в остров Зею… До моего прихода по способ­ности тамошнего порта исправить фрегат сей следует, чтоб готов был к продолжению дальнего похода для надлежащей военной осторожности от барбарейских судов и от дульцениотов соблаговолите поставить, чтоб было у вас на фрегате по 10 пушек на стороне».

Прочитав предписание, Ушаков расправил плечи, вызвал лейтенанта, мичмана, констапеля.

— Порты расколотить! Пушки из трюма вызво­лить! Станки оборудовать!

Западные ветры задерживали выход эскадры. С якорей снялись за неделю до нового года.

Из шканечного журнала эскадры Козлянинова, в кампанию 1778 года.

« — 1 января. Эскадра лавирует у мыса Спартивенто.

—    11 января. Вошли в Мессинский пролив.

—    13 января. Стали на якорь в Мессинском заливе.

—    16 января. Снялись с якоря и пошли к N.

—    17 января. Стали на якорь на Ливорнском рейде.

—    29 января. С фрегата «Павел» выпалено 85 пу­шек.

—    5 февраля. Фрегаты «Святой Павел» и «Кон­станция» вошли в гавань.

—    9 апреля. Фрегаты «Павел» и «Констанция» вы­шли из гавани». Оба фрегата направились в африкан­ский порт Танжер для отвозу посланника и производст­ва описи города, порта и гавани.

«— 7 августа. Эскадра, фрегаты «Северный Орел», «Святой Павел», «Григорий», «Наталия», сня­лась с якоря и вышла в море под командой капитана 1 ранга Козлянинова. Новое звание ему присвоили еще в январе».

Эскадра направилась к Гибралтару, где было назна­чено рандеву с двумя фрегатами, которые прибыли спустя две недели. Эскадра была в полном сборе, но вы­яснилось, что на «Григории» и «Павле» открылась сильная течь. Козлянинов собрал на совет командиров. На «Григории» течь оказалась под самым днищем. В таком случае устранить неисправность можно было только на специальном оборудовании, на берегу, куда судно вытаскивали и наклоняли путем так называемо­го килевания. «…к продолжению похода к российским портам, — как доносил Козлянинов, — оказалось опас­ным, а особенно по столь позднему осеннему времени пуститься через океан, и как в Медитерании время для килевания еще позволяло, то с общего командующих согласия, положили: возвратиться для исправления фрегатов в тамошние порты, где и зимнее время пре­проводить. И отправясь из Гибралтара 13 сентября прибыл со своею эскадрою 29 числа на ливорнский рейд благополучно, где получил от вице-президента графа Чернышева ордер с прописанием высочайшего повеления, что зимовать ему эскадрою в италианских портах Ливорне или Ферао».

* * *

Не понапрасну Козлянинов предупреждал своих подчиненных о необходимости быть в готовности отра­зить возможные козни берберебийских пиратов из Ал-ясира и дульциниотов из Адриатики. Отправляя Уша­кова из Константинополя в Ливорно, он предписывал: «По несогласию между Англией и американскими ко­лониями, которые для поисков одних над другими име­ют великое число арматорских судов на тех морях, ко­торые мы проходить должны, то и должно иметь от них великую осторожность от внезапного нападения и как в числе последних бывают и французские корабли, тем более оная осторожность предписывается». Знал Коз­лянинов по прежней своей службе в английском флоте, что еще сотню лет назад, используя свое превосходство на море, «Владычица морей», на время войны, узако­нила грабеж своими каперами-арматорами торговых судов нейтральных стран.

В теплом Медитеранском море готовилась пере­ждать океанские штормы эскадра Козлянинова, а в ту же пору, на другом, противоположном конце Европы, у мыса Норд-Кап, американские и английские каперы потрошили торговые суда Голландии, Дании, Ганзы и россиян.

Об этом докладывал Екатерине первоприсутствую­щий Коллегии иностранных дел Никита Панин, которо­го за глаза величали «канцлером». По сути, он давно за­служил это звание, но императрица не удостаивала его своим вниманием за тесную связь с ее сыном, Павлом…

—    Ваше величество, посланники наши доносят из Европы, купцы терпят убытки великие на северных путях к Белому морю от разбоя каперов американских Да английских.

—    Сие прискорбно, не почитают державу нашу, — поморщилась императрица. — Приструнить их надобно. Обговори сие с графом Чернышевым.

При первом же появлении Чернышева в ее апарта­ментах она вспомнила доклад Панина и начала разго­вор без околичностей:

— Англичане с американцами не помирятся ни­ как, а нам в убыток их распря. Торговлю рушат нашу с европейцами.

«Не позабыла, — досадовал граф, — опять хлопот не оберешься. Послать-то в те края некого, флагманов достойных, раз-два, и обчелся».

— Англичане, ваше величество, по своим законам поступают. Прошлым столетием «Навигацкий акт»18 сочинили на свою пользу, прибыль немалую собирают с купцов. Нынче и нам следует свои интересы блюсти. О том мы с Никитой Иванычем соображение имеем.

Императрица впервые слышала о «Навигационном акте» англичан. Ее обычно раздражала неосведомлен­ность, но сейчас она вида не подавала. Чернышев мно­го лет провел в Англии и тамошние порядки знал луч­ше всех приближенных.

—   Теперь-то что предпримем, Иван Григорьевич?

—   Снарядим эскадру, ваше величество, пошлем по весне к Норд-Капу крейсировать. Урезоним арматоров.

—   Так-то по делу, — согласилась императрица, но графа не отпустила.

—   Помнится, Иван Григорьевич, ты мне запрош­лым годом поведал о проделках герцогини Кингстон.

«Еще что», — не показывая виду, неприязненно по­думал граф. На днях он получил письмо от англичанки. Она вдруг расщедрилась ни с того ни с сего и довольно назойливо просила его, графа Чернышева, принять от нее в дар полотна каких-то живописцев. Граф до сих пор был в недоумении, что ответить досужей дюкесе.

—   Как же, помню, ваше величество, — через силу улыбнулся граф, — довольно настырная особа.

—   Вот и я о том же толкую, — словно обрадовав­шись, в тон Чернышеву ответила императрица. — По­сол наш Симолин надоел мне письмами. Напрашивается сия персона в гости к нам. Якобы в Англии ее оскор­бительно обижают. На днях посол переслал мне ее пись­мецо. Неизвестно по какой причине, вдруг предлагает принять от нее в дар несколько живописных картин.

Екатерина смолкла на мгновение. Список картин дюкеса сообщила, и императрица уже пометила жела­тельные ей картины из галереи, доставшейся дюкесе по завещанию от мужа. Теперь Екатерине не терпелось не столько, чтобы поскорее познакомиться с герцоги­ней, сколько полюбоваться ее подношениями.

Как понял Чернышев, дело оставалось за малым, коим образом, без особой огласки, переправить подар­ки в Петербург.

—   У нас в Ливорно, ваше величество, эскадра Козлянинова зимует по вашему повелению. По весне оная прибудет в Кронштадт. Им как раз с руки, пойдут Анг­лийским каналом. Мыслю, для них сие не составит осо­бых забот.

—   Вот и славно, Иван Григорьевич, распорядись об этом.

Гарновского императрица отправляла в Лондон с двумя поручениями.

— Явишься к послу, он сведет тебя с Чарлзом Фок­сом. Оный наш дружок. Передашь ему мое пись­мо, — Екатерина протянула Гарновскому кон­верт. — Сей вельможа вхож в парламент. Пояснишь ему, что мы вскоре затеваем дело, дабы оградить нашу морскую торговлю от арматоров. В Лондоне наверняка об этом уже прознали. Посланник их Харрис, ты его знаешь, прохвоста, вне сомнения, повестил своего ми­нистра. Так ты обяжи Фокса, дабы он парламентариев своих от меня успокоил, что мы с Англией впредь Дружбу терять не станем.

Гарновский спрятал конверт, хотел встать, но Ека­терина его остановила:

— Другое дело. Посол познакомит тебя с герцоги­ней Кингстон. Ты небось о ней наслышан. — Гарновский засмеялся. — Так вот тебе задача. Сию особу в Ан­глии недолюбливают, житья не дают. Видимо, она ку­да перебраться желает. Поможешь ей во всем. Фоксу передашь, я его отблагодарю…

Гарновский в точности исполнил поручение импера­трицы. Фокс утихомирил разгоревшиеся было страсти парламентариев после сообщения министра иностран­ных дел. Герцогиня Кингстон в его сопровождении по­кинула Лондон и благополучно обосновалась на фран­цузском берегу в порту Кале, заодно, несмотря на пре­клонный возраст, страстно влюбилась в Гарновского.

* * *

Герцогство Тосканское по климату мало чем отли­чалось от своего южного соседа, Королевства Обеих Си­цилии. И здесь и там времена года плавно, незаметно для глаза переходили из одного состояния в другое. По­тому-то в первый весенний день на водной глади Ли-ворнской гавани яркие солнечные блики переливались точно так же, как и в предыдущий, последний февраль­ский день. Русские моряки давно облюбовали эту уют­ную гавань в Тоскане, герцогстве, дружественном с Ав­стрией, союзником России.

* * *

По бухте последние дни заметно оживилось движе­ние шлюпок между берегом и кораблями русской эска­дры. Корабли пополняли запасы провизии свежими овощами, наливались водой перед дальним переходом на Балтику. Предстоящая стоянка в Гибралтаре не бра­лась в расчет. Там предполагалось пробыть день-два.

Накануне выхода на борт «Северного Орла» поднял­ся курьер из Петербурга, доставил срочную депешу из Адмиралтейств-коллегий. Прочитав депешу, Козляни-нов долго вертел ее в руках, покашливая, поглаживал в недоумении бритый подбородок. Было от чего опе­шить. В этой бумаге ему предписывалось исполнить высочайшее повеление, и при том самым лучшим обра­зом. Глядишь, и шею себе сломаешь, карьеру испор­тишь. Кого отрядить? Перебирал в уме всех команди­ров. Вроде бы, как на подбор, дело знают, служат ис­правно. Но задание-то было необычное, деликатное, связанное с женщиной. Как и всякий кронштадтский офицер помнил он, в свое время только и толковали промеж себя моряки об этой весьма авантюрной англи­чанке. А ну-ка шашни заведут по пути? Чем черт не шутит. Остановил свой выбор на Ушакове. Собой моло­дец, но един среди нас не падок до баб.

Вызвав Ушакова, досконально пояснил ему задачу, возможные нюансы.

— До Английского канала пойдем все вместе. Там по моему сигналу разделимся. Ты с «Констанцией» от­правишься на рейд Кале. Отыщешь сию особу, переве­зешь ее со всем скарбом на свой фрегат и присоеди­нишься ко мне. На Доверском рейде буду вас поджи­дать. Там разберемся, что к чему. Подробную инструк­цию получишь от меня на Гибралтарском рейде.

На следующий день эскадра Козлянинова снялась с якоря. На пристани толпились ливорнцы, махали ру­ками, шляпами с лентами. Больше среди провожав­ших явно просматривалось женское сословие, дамы и девицы…

* * *

В Петербурге снег еще не сошел, Нева местами нача­ла вздуваться. В Адмиралтейств-коллегий вице-прези­дент и генерал по флоту Чернышев принимал контр-ад­мирала Хметевского. Опытный, пятидесятилетний мо­ряк, герой Чесмы, бывший в том бою командиром Коз­лянинова, просился в отставку. У вице-президента на­мерения были совсем иные. Кроме Хметевского некому было возглавить экспедицию в предполагаемом даль­нем вояже. Екатерина одобрила выбор Чернышева.

—   Болезни одолели, ваше сиятельство, поясницу часто ломит. Ногами слаб стал, ноют к непогоде, — ви­новато объяснял Хметевский, смущенно улыба­ясь, — откровенно потянуло меня в последнее время к отчим местам в деревеньку на Переславщине…

—   Будет, Степан Петрович, — укоризненно отве­тил Чернышев, прохаживаясь по кабинету. — Дере­венька потерпит годик-другой. Бери пример с началь­ника своего прежнего, Спиридова Григорья Андреича. Он тебя на полтора десятка годков старше, на палубах

кораблей, почитай, полсотни кампаний протопал, хво­рал частенько, ан в отставку запросился токмо три го­дика тому назад.

Хметевский смущенно опустил глаза, а Чернышев, меняя тон, продолжал:

— Ее императорское величество вручает тебе эска­дру в пять вымпелов для пресечения каперских напа­дений на суда наши купецкие. В Северном море крей­сировать предписывается от Норд-Капа до Кильдина и далее к осту. Эскадра твоя нынче в Ревеле зиму­ет. — Чернышев добродушно ухмыльнулся. — Возвернешься, тогда и о деревеньке потолкуем, а быть может, и сам передумаешь.

* * *

Эскадра Козлянинова стала на якоря на рейде Гиб­ралтара в день весеннего равноденствия. Вечером шлюпка доставила Ушакову ордер от капитана 1-го ранга Козлянинова. «21 марта 1779 года на Гибралтар­ском рейде, на якоре, — сообщал Козлянинов по всей форме. — Я, имея высочайшее повеление чрез его высо­кографское сиятельство графа Ивана Григорьевича Чернышева, чтобы обретающуюся в Кале госпожу дю-кес Кингстон, как оная оттуда изволит ехать в Россию морем, принять на врученную мне эскадру, того ради соблаговолите ваше высокоблагородие, с порученным вам фрегатом и с фрегатом «Констанциею» в продолже­нии нашего отсель путеплавания до Довера следовать вместе с эскадрою, а от Довера, или когда будет у меня на фрегате сигнал, на фор-брам-стеньге синий с крас­ным в девяти штуках шахматный флаг, тогда следо­вать вам в Кале, а буде противные ветры идти вам к французским берегам не дозволяет, то имея вы лоц­манов можете зайти в Доунс и там, проводя дурные по­годы, следовать в Кале. Подходя к тому месту будут от­туда высланы к вам лоцманы, по прибытии ж вашем в Кале, явясь к госпоже дюкес с пристойною учтивос­тью донести, что вы приехали для нее, изъявив при том, что по неспособности тамошнего рейда, стоять весьма опасно и не должны вы пробыть там не более, как три дня, так как возвращение ваше к эскадре весь­ма нужно; ежели оная госпожа дюкес на ваши фрегаты изволит сесть, то принять ее со всяким почтением и уч­тивостью, а если на ваших фрегатах ехать не пожелае­те, то испрося повеление, не мешкая следовать оттуда за мною; имеющихся у вас аглинских лоцманов сса­дить по способности на аглинский берег с заплатою, сколько им следовать будет, я ж с эскадрою, пройдя Аг­линский канал, буду вас поджидать, а ежели вы прохо­дя Аглинский канал, меня около сих мест не найдете, то соблаговолите следовать в Ельсинор, где назначен генеральный рандеву всей эскадре, а ежели во время следования вашего до Довера в пути разлучимся, то со­благоволите для соединения со мной в прежде назна­ченный рандеву в Доуне, откуда вы имеете отправить­ся в Кале, о чем от меня господину командующему фре­гата «Констанция» предписано».

Английский канал, как тогда именовали Ла-Манш, встретил эскадру Козлянинова неприветливо, встреч­ным ветром и штормом. В середине апреля фрегаты отдали якоря у английских берегов, на рейде Дувра.

На «Северном Орле» затрепетал на ветру синий флаг с красными, в шахматном порядке, квадратами.

— Отрепетовать сигнал, — распорядился Ушаков и скомандовал тут же: — По местам стоять, с якоря сниматься! Паруса ставить!

Закрутился шпиль на баке, наматывая на барабан якорный канат. Забегали матросы, карабкаясь по ван­там, расходясь проворно по реям, начали распускаться паруса.

—   Якорь встал! — донесся с бака зычный бас боц­мана. Это означало, что якорь оторвался от грунта и те­перь судно свободно держится на воде.

—   Лево на борт! — раздался голос команди­ра. — На румб зюйд держать!

С правого, подветренного, борта выходила на ветер и заходила на корму «Святого Павла» «Констанция».

Пока переходили к Кале, море несколько успокои­лось, шторм поутих. Отдав якорь, на «Святом Павле» спустили шлюпку. Принарядившись в парадный мун­дир, Ушаков отправился на берег. Затруднений в розы­ске дюкесы испытать не довелось. Знатную по роскоши и богатству англичанку знало полгорода. Да и сама дю-кеса, получив уведомление от графа Чернышева, не первый день прогуливалась неподалеку от приста­ни. Представившись, Ушаков доложил о прибытии, вежливо спросил о здоровье, и когда дюкеса пригласи­ла к себе, галантно предложил руку.

По пути и беседуя в своем шикарном особняке, гер­цогиня без какого-либо стеснения, во все глаза, чуть ли не в упор разглядывала русского моряка. Любуясь его довольно привлекательной внешностью, дюкеса с разо­чарованием для себя отметила холодность командира фрегата и явное нежелание принимать какие-нибудь от нее знаки внимания и расположения. Казалось, что он пропускает мимо ушей все ее комплименты и с полным безразличием относится к ее персоне. Такое невнима­ние к себе дюкеса испытывала впервые.

Ушаков же только и расспрашивал герцогиню о ее планах, какой багаж предстоит принять на борт фрега­та, какие есть просьбы.

Когда дюкеса сообщила, что не намерена отправ­ляться в Петербург на фрегате, а только отошлет ба­гаж, Ушаков обрадовался: «Слава тебе Господи! Баба с возу, кобыле легче».

Тут же она показала свою поклажу, несколько доб­ротных ящиков, заколоченных наглухо. Дюкеса пояс­нила, что в них весьма ценное содержимое.

На следующий день не один рейс совершила шлюп­ка к пристани, пока не перевезли и не погрузили на фрегат несколько ящиков.

Из рапорта Козлянинова графу Чернышеву от 9 апре­ля 1779 года: «По отправлениям моем из Гибралтара про­шедшего марта 22 числа со всею эскадрою прибыл я бла­гополучно в Англию сего апреля 9 числа, и будучи близ Довера и в виду Кале, два малые фрегата «Св. Павел» и «Констанция» отправил для принятия дюкесы Кинг­стон, я ж с прочими фрегатами остановлюся у Довера для взятия лоцмана к прохождению банок в выходе канала и для обождания фрегатов «Павла» и «Констанции» по исполнении чего немедленно отправляюсь в путь».

Козлянинов внимательно просматривал в подзор­ную трубу дальний горизонт под французским берегом. На море вновь штормило, и Козлянинов снялся с якоря и перешел на видимость рейда Кале. Дальнейшие собы­тия он изложил в очередном рапорте Чернышеву: «По отправлении моем от Диля 21 числа апреля, подошед к Кале на вид онаго, я остановился на якоре для приня­тия дюкесы Кингстон, которая за продолжавшимися крепкими ветрами непрестанно, приехать на мой фре­гат не могла. По утешении ж несколько сих ветров, она переехала на фрегат «Св. Павел» и с оным подошед к нам на близость, со всеми находящимися при нем грузами перешла на мой фрегат и ныне находится на оном. Имевшиеся некоторые вещи ее погрузив, как на мой фрегат, так и на фрегат «Св. Павел», немедленно в путь отправился, а сего мая 3 числа пришли в Копен­гаген, на рейд, где соединилися с фрегатами «Григо­рий», «Наталия» и «Констанция», которые пришли сюда прошлого месяца 27 числа».

По пути в Кронштадт, на подходе «острова Борн­хольма встретились с идущею для крейсерства нашею эскадрою под командою контр-адмирала Хметевско-го», — делился своими новостями Козлянинов в оче­редном донесении в Петербург. Обе эскадры подобрали паруса, легли в дрейф.

Нечасто выпадают такие встречи в безлюдном море. Пересеклись курсы боевых товарищей, сослуживцев. Десяток лет тому назад испытали огнем и водой, а по­том и медными трубами братское единение Хметевскии и Козлянинов на одном корабле в Чесменском бою. Как не сойтись, не пропустить чарку-другую? Доведется ли свидеться еще раз? Море, стихия своенравная, санти­менты для нее пустой звук…

13 мая эскадра Козлянинова завершила последний переход, и флагман рапортовал вице-президенту Адми­ралтейств-коллегий: «Ныне же имею счастие донести B.C., что по окончании кампании нашей со всей вру­ченной мне эскадрою пришел благополучно в Крон­штадт; команда служителей на всех эскадры моей фре­гатах, обстоит благополучно».

Зная, с каким нетерпением императрица ожидает прибытия фрегатов, Чернышев буквально на следую­щий день доложил об успешном окончании плавания и положил на стол «Всеподданнейший рапорт мая 15. Находившиеся в иностранных местах, отправленные в прошлом, 1776 году с товарами 3 фрегата и один для эскорту сего мая 13 числа под командою флота капита­на 1 ранга Козлянинова прибыли к Кронштадтскому порту. С ними также прибыли оставшиеся после быв­шей турецкой войны в Ливорне 2 малых фрегата «Па­вел» и «Констанция».

Взяв перо, Екатерина заученно наложила высочай­шую резолюцию: «Разоружить». И тут же вопроси­тельно подняла глаза на Чернышева.

— Все в полной сохранности, ваше величество. Весь присланный багаж доставлен в Зимний дворец…

* * *

А что же дюкеса? Едва фрегаты скрылись из виду, она поднялась на борт стоявшей здесь, у пристани, рос­кошной собственной яхты. На кормовом флагштоке яхты развевался французский флаг. Для поездки в Пе­тербург герцогиня Кингстон за баснословную цену ку­пила яхту. Зная, что между Англией и Северной Аме­рикой война и американские каперы не тронут судно под флагом дружественной им Франции, она упросила морского министра Франции разрешить поднять на ях­те французский флаг.

Солнечным майским днем яхта герцогини отдала якорь на Неве, неподалеку от Зимнего дворца. Не успе­ла она сойти на берег, как ей любезно сообщили, что все посылки доставлены в полной сохранности и вручены согласно сопроводительным письмам императрице…

Первым делом дюкеса занялась своим обустройст­вом и сняла один из роскошных особняков на Невском проспекте. Не жалея денег, она, не стесняясь, всюду старалась блеснуть своим богатством. Удостоенная вы­сочайшего внимания, герцогиня Кингстон стала поль­зоваться среди знати и придворных особым внимани­ем, то и дело получая приглашения на званные вечера и встречи, посещая придворные балы. Одному из пер­вых дюкеса отослала письмо графу Чернышеву и от­правила с письмом в подарок несколько картин. Во всех салонах она блистала драгоценностями, брил­лиантами были отделаны все ее нарядные платья.

На одном из вечеров она была представлена графу Чернышеву.

— Вы безмерно порадовали меня своим подар­ком, — признался граф, который был большим знато­ком живописи. — Такие полотна Рафаэля, Клодта, Ло-реиля, поверьте мне, ценятся не менее десяти тысяч фунтов стерлингов.

Герцогиня была несколько обескуражена. Она до сих пор не знала истинной цены картин в галерее, ос­тавленной ей мужем. Она пыталась исправить свою оп­лошность и стала распространять слухи, что якобы пе­редала картины графу на сбережение, пока приводят в порядок ее особняк. Узнав об этом, граф показал дар­ственное письмо герцогини, и она прикусила язык. Вскоре выяснились и истинные намерения дюкесы в Петербурге. Она воспылала желанием обязательно получить звание статс-дамы при императрице. При­дворные особы пояснили дюкесе, что для такого поло­жения необходимо, по крайней мере, владеть какой-либо собственностью, недвижимостью в России. За чем дело стало? Прошло немного времени, и на имя герцо­гини Кингстон приобрели имение в Эстляндии с водоч­ным заводом.

Надо сказать, что за время пребывания дюкесы в Петербурге лишь один человек сторонился ее и за гла­за называл не иначе как графиня Бристольская, по зва­нию, соответствующему ее первому законному браку. Джеймс Харрис, английский посол, строго соблюдал решение суда. По-видимому, императрица была осве­домлена об этом, и когда узнала о замыслах дюкесы, ве­лела объявить ей, что звание статс-дамы никогда не присваиваются иностранкам…

С тех пор дюкеса потеряла интерес к пребыванию в Петербурге, тем более что ее возлюбленный полков­ник Гарновский вдруг женился на балерине… Близи­лась осень, и яхта дюкесы без прежнего внимания по­кинула Неву. Дюкеса отбыла несолоно хлебавши. Как она предполагала и рассчитывала, в России простаков не оказалось.

В Кронштадтскую гавань один за другим втягива­лись корабли, располагаясь на бочках, разоружались. Отвязывали паруса, спускали реи и стеньги, выгружа­ли пороховые заряды, готовились к зимней стоянке. Втянулся в гавань и «Георгий Победоносец» под коман­дой нового командира, капитан-лейтенанта Федора Ушакова. Когда гавань сковало льдом, поступило пред­писание Адмиралтейств-коллегий откомандировать его в Петербургскую корабельную команду.

С Волги поступило тревожное сообщение: между Тверью и Рыбинском затерло льдами большую партию корабельного леса. Весной верфи станут. И опять вице-адмирал Сенявин указал на Ушакова, только он выру­чит…

* * *

Две недели шел снег. Его мягкие хлопья сплошь по­крыли леса, холмы, перелески. Накануне Рождества ударил мороз, и на Московском тракте, где бойко сно­вали ямщики и шли частые обозы с товарами, уже на третий день установилась дорога. Ясным морозным ут­ром из Ярославля в сторону Москвы выехали крестьян­ские розвальни, с пристяжной. В них, на охапке сена, укрытый тулупом, полулежа дремал офицер. После то­го как проехали Карабиху, дорогу обступили припоро­шенные снегом стройные, величавые ели, гуськом вы­строившиеся у самой обочины.

Полной грудью втягивал обжигающий морозный воздух капитан-лейтенант Федор Ушаков, пребывая в прекрасном настроении. Вчера в такое же время он выехал из родной Бурнаковки в уездный городок Рома-ново, а ныне резвые кони уже мчали его к местам столь дорогим в далекие детские годы. Невольно перенесся он в Бурнаковку. Она осталась прежнею: тихой, с поко­сившимися черными избушками, занесенными по за­валинку снегом, одной собакой на все семь дворов и неказистым, бревенчатым особняком, называемым усадьбой, где он вдруг объявился.

Нежданному гостю обрадовались, затопили баньку. Потчевали чем Бог послал. Брат, Степан, то и дело оп­рокидывал стакан, отец пил в меру. Федор с аппетитом уплетал щи, хрустел квашеной капустой, хвалил раз-носолье грибное. Отдохнув, к вечеру загрустил. Скука. На дворе морозно, не разгуляешься… Внезапно на па­мять пришло то, о чем не раз вспоминал в море.

— Тятенька, надумал я в Переславль скатать, на Трубеж, где ты меня, несмышленыша, корабликами заманывал.

Отец задумался, почесал затылок.

— Далече, день пути. Одначе поезжай. Провет­ришься, когда еще случай выпадет. Бери розвальни, сенца постелем, пару тулупов. Возницу доброго сы­щем.

…Вспомнилось ему босоногое детство в кругу таких же, как он, крестьянских малолеток. Летом пропадали они на песчаном берегу Волги. Разогнавшись, сигали с крутого яра, там, где было поглубже. Изредка на про­тивоположном низменном берегу появлялась медленно бредущая вереница бурлаков. Снизу реки тянули бар­жи с разными товарами под монотонные звуки груст­ных песен. Еще реже видели они, как с верховьев спус­кался купеческий струг. Тогда долго бежали мальцы вслед за ним по берегу, чтобы подольше полюбоваться сказочными, трепетавшими, будто крылья, на ветру белыми парусами… Розвальни на поворотах крени­лись, слегка встряхивало…

Судьба неожиданно улыбнулась ему. Адмирал-тейств-коллегия срочно отослала его в Рыбинск нала­дить перевозку и отправку строевого корабельного ле­са. Вначале загрустил было. Несколько месяцев лишь минуло, как возвратился на «Святом Павле» из Среди­земного моря, три года не видел Петербурга… А сейчас доволен страшно. Увидел наконец-то Россию-матуш-ку. С Кронштадтской стенки многое не обозришь… На прошлой неделе договорился с подрядчиком, оста­вил за себя толкового капрала и решил в рождествен­ские праздники навестить отчие места. Благо мастеро­вых по лесному делу все равно на Рождество по домам распустили…

Теперь-то он несказанно радовался тому, что време­ни у него еще три дня и несется он навстречу детству, где еще мальцом впервые увидел он чудное диво — пе­тровские корабли.

Как-то летом отец отправился на богомолье в Трои-це-Сергиеву лавру и взял с собой семилетнего Федо-рушку. В Переславль-Залесский приехали в полдень, остановились у сослуживца отца, капрала-преобра-женца. Тот и повел их на Трубеж. До позднего вечера ходили по берегу, лазили по кораблям. Матрос-инва­лид рад был посетителям, с рвением растолковывал, что к чему. И был явно доволен, когда отец с товари­щем распили с ним шкалик и дали ему двугривенный. В ту пору и разгорелась у маленького Федора затаенная охота…

Ушаков незаметно задремал. Разбудил его звон бла­говеста: въехали в Ростов. Он и возница одновременно перекрестились.

— Ваше благородие, дозвольте лошадей погля­деть? Да и вам размяться надобно.

Федор согласно кивнул.

Прохаживаясь по Сенной площади, разглядывал колокольни, крестьянские розвальни, заваленные сне­гом, приглядывался к народу. Подумал: «А ведь здесь и Батый был, и Сигизмундово войско…»

Пришли на ум недавно читанные стихи Хераскова:

Пою от варваров Россию

освобожденну,

Попрану власть татар и

гордость низложенну,

Движенье древних сил, труды,

кроваву брань,

России торжество, разрушенну

Казань.

Из круга сих времен спокойных

лет начало,

Как светлая заря в России

воссияла.

Отдохнувшие кони понеслись попроворнее. Высо­кое солнце, отражаясь от свежевыпавшего снега, боль­но слепило глаза.

—   А что, брат, долго ли до места?

—   Два часа пополудни доедем, ваше благородие.

Так и оказалось. Только лишь въехали в Переславль-Залесский и миновали Троицкий монас­тырь — солнце зависло над Гремячим.

— Езжай, брат, к бургомистру.

На соборной площади у дома бургомистра стояла кибитка. Едва Ушаков направился к дому, как дверь отворилась, и на пороге показалась фигура пожилого, с бакенбардами, человека в длинной черной шинели и — удивительно — флотской фуражке служителя. Он изумленно смотрел на Ушакова.

—    Вы, ваше благородие… — Фигура смущенно ото­двинулась в сторону.

—    Ну, благородие, благородие, — шутливо ответил Ушаков. — Ты-то кто таков?

Мы их высокопревосходительства адмирала Спиридова Григория Андреевича, — начал было слу­житель, но Ушаков уже не слышал; быстро вошел в дом и поднялся к бургомистру. В небольшой комнате капитан-исправника сидели двое. При появлении офи­цера исправник поднялся, а Ушаков вытянулся перед Спиридовым.

— Ваше высокопревосходительство, честь имею, флота ее величества капитан-лейтенант Ушаков!

Спиридов приподнялся, радостно улыбаясь, встал, поклонился:

—    Каким ветром, господин капитан-лейтенант?

—    В недельном отпуске из Рыбинска…

Спиридов, узнав, в чем дело, вспомнил вдруг, как ему в молодости выпадала такая работа. Оказалось, что он здесь проездом из Москвы в свое имение в Нагорье, отсюда верст тридцать…

— Святое дело надумал — церквушку для право­славных сподобить. — Спиридов развел руками. — Хо­дят на службу за пять верст. Вот договорился с архи­ереем на Рождество закладной камень положить.

Вспомнив цель приезда Ушакова, проговорил:

— Да, да, как же, Плещееве озеро. — И, посмотрев на капитан-исправника, проговорил: — Ну, коли так, через два часа темень будет, не откажите сопроводить нас, господин капитан.

Втроем они поехали вдоль левого берега Трубежа к церкви. Сразу же за церковной оградой на полсотни сажен протянулся высокий, с истлевшей крышей на­вес. Седой матрос-инвалид вышел из крохотной избуш­ки, которая служила ему и домом, и сторожкой. За­скрипел ржавый замок на воротах. Несмотря на мороз, пахнуло плесенью. Ближе к озеру стояла галера и две яхты, за ними карбасы, боты.

— Всего на хранении здесь и в Бескове осьмдесят с лишним судов, — пояснил Спиридов, бывший здесь не раз. — Крупные корабли — фрегаты и яхты хранят­ся в Бескове, как видите. — Спиридов подошел к яхте, провел по борту палкой, с досок посыпалась мелкая крошка.

Лучше всех сохранились «Фортуна» и «Марс». Они шли вдоль длинного ряда больших и малых судов. Из открытых портов выглядывали жерла маленьких пушек. Казалось, что годы их не коснулись и они гото­вы к пальбе немедля…

— Железо есть железо. Я слышал, что в Петербурге начинают строить корабли, обшитые медью? — Спиридов замедлил шаг.

— Еще не строят, ваше превосходительство, — удивился Ушаков его осведомленности, — но таковы предложения известны в Адмиралтейств-коллегий. Не токмо медью, но и белым металлом предполагается обшивать.

Они остановились у конца навеса у карбаса. Отсю­да, с небольшого бугра, хорошо просматривались вы­строившиеся изломанной линией суда. Чуть сутулясь, Спиридов положил руку на планширь, погладил ладо­нью его шероховатую поверхность, прищурился.

— А ведомы ли будут потомкам дела отцов наших, как почин флоту учинили в сих местах? — Грустная озабоченность звучала в его словах. В наступающих су­мерках резко проступали морщинистые складки на его лице.

Идя к выходу, Ушаков с волнением всматривался в почерневшие, рассохшиеся корпуса судов. Столетие им без малого. Они безмолвные свидетели жарких ба­талий, сберегали живую память былых времен… У вы­хода исправник о чем-то упрашивал Спиридова.

— Господин бургомистр жалует нас, Федор Федо­рович, приютом на ночь.

Ушаков смутился от такого неожиданного обраще­ния к нему, в улыбке согласно склонил голову. Дейст­вительно, на дворе уже смеркалось, путь был не близ­кий, а время у него терпело.

Жена бургомистра с дочерью были в отъезде. Спи­ридов же обрадовался нежданно встреченному, редко­му, приятному собеседнику и возможности подробнее узнать о флотской службе за минувшие пять лет. Тут же попросил на правах старого знакомства обращаться к нему по имени-отчеству.

— А го, не ровен час, скомандую во фрунт, — улыб­нулся он Ушакову.

В уютной гостиной за чашкой крепкого чая у весело пылавшей кафельной печки неторопливо струился раз­говор. Вначале больше спрашивал Спиридов. И Уша­ков сообщал все подряд: о Кронштадте, об Азовской флотилии, где воевал Ушаков. Упомянул Сенявина, и старый адмирал встрепенулся. Вспомнилось неволь­но былое… С особым вниманием вслушивался он в рас­сказы о последних четырех кампаниях Ушакова на Средиземноморье.

В 1776 году, следующем после приезда Ушакова на Азовскую флотилию, решила Адмиралтейств-колле-гия провести в Черное море четыре фрегата под торго­выми флагами. Кючук-Кайнарджийский договор от­крыл наконец для России ворота в Черное море, но только для торговых судов. Спиридов невольно по­думал: используй Орлов в свое время немедля Чесмен­скую победу, могло быть иначе…

На фрегате «Северный Орел» совершил Ушаков пе­реход из Кронштадта в Ливорно. Здесь состоялось назна­чение его командиром корабля 16-пушечного фрегата «Святой Павел». Григорий Андреевич помнил этот фре­гат, он был в его эскадре в Архипелаге. Долго ожидали разрешения пройти в Черное море, но турки не пустили русские корабли дальше Константинополя. На обратном пути Ушаков проходил мимо Хиоса, внимательно всма­тривался в места недавних сражений эскадры Спиридова. Рассказывая об этом, Ушаков спросил:

— Никак в толк не возьму, Григорий Андреевич, как множество великое кораблей турок сумело втис­нуться в столь малую бухту?

Спиридов улыбнулся:

—   Впрямь, до сей поры и сам того до конца не ура­зумел…

—   А как у Хиоса случилось с капудан-пашой неча­янно свалиться?

Спрашивая, Ушаков пытливо смотрел на адмирала, а тот щурился на огонь, словно вспоминая Чесменский пожар…

— Свалились-то не нарочно, так вышло, поневоле. Весь такелаж, да и рангоут был разбит на «Евстафии», якорем сцепился с вантами. — Адмирал перевел взгляд на Ушакова. — Касаемо атаки капудан-паши, то было преднамеренно учинено. Ветер был у нас, турки на яко­рях стояли, а главный выигрыш — время. Мы-то ата­ковали без перестроения из похода… впоперек строя.

Ушаков в душе радовался, но спросил:

—    Но то против тактики линейной господина Госта.

—    И то так. Токмо господин Гост не вечен, как и все мы, — перекрестился, — пора своим умом жить… Турки-то французами учены, по Госту, ждали огня на­шего не менее трех кабельтов. Ан мы не по Госту, на пи­столет подошли и враз двойным ударом смели спесь ба­сурманскую…

Спиридов откинулся в кресле. Ушаков, захвачен­ный его рассказом, невольно подумал: «Вот где акаде­мия, рассуждения-то наши согласные».

— Не притомились? — Адмирал постукивал паль­цами по ручке кресла. — В каждом деле человек творец всяк сам себе. — Он опять прищурился. — Нас тогда нужда к тому враз приневолила, а турки-то силы более нас раза в два имели. Потому на совете англичане да

князь сиятельный супротивники были. — Он усмех­нулся. — Тут я притчу им, быль о великом создателе нашем высказал. В бытность мою в Астрахани адмирал Мишуков мне поведал ее.

Спиридов посмотрел на Ушакова и, видя, что тот го­тов с охотой слушать, начал рассказывать:

— …Летом тысяча семьсот двадцать второго года Петр отрядил флотилию с войсками в персидский го­род Решт. Начальником экспедиции назначил своего любимца капитан-лейтенанта Соймонова, а двумя ба­тальонами командовал полковник Шипов. Он-то и вы­сказал, что войска у него-де мало для такой кампании, а Петр ему в ответ: «Донской казак Разин с пятьюста­ми казаков персов не боялся, а у тебя два батальона регулярного войска…» Тут Шипов и согласился. — Спиридов улыбнулся: — Я к тому сей пересказ вспомнил, что нам, русским, на море с неприятелем биться сужде­но без союзников. На Балтике что шведы, что датчане с англичанами — все супротив нас. Ихние мореходы и корабли многие века в океанах шастают, а нам-то все впервой.

Спиридов отпил оставшийся чай, видимо, за годы отставки некому было излить душу. Ушаков забыл про чай и ужин, подавшись вперед, сидел не шелохнув­шись.

— Потому смекалка должна нас выручать, — ожи­вился старый адмирал, — да лихость в бою. С турками нам тягаться вполне сподручно на море, мы их все одно одолеем, ежели не ввяжутся какие французы. А юж­ные моря теплые, России позарез надобны обороны для и торговли.

Далеко за полночь закончилась их живая беседа.

Поутру в одночасье подали лошадей, и, тепло по­прощавшись, они разъехались в разные стороны. Ки­битка со Спиридовым понеслась по Калязинскому тракту к Нагорью, а Ушаков возвращался в Рыбинск. На прощание Спиридов посоветовал:

— Проситесь, Федор Федорович, на Черное море. В Петербурге одни машкерады. Нынче на юге суждено российскому флоту Отечеству дороги отворять…

* * *

Без малого три месяца после половодья возился Ушаков с корабельным лесом на Волге, пока первые партии начали поступать на Адмиралтейские верфи в Петербурге.

За это время в столице произошли события, о кото­рых вскоре заговорила вся Европа. Россия начала уста­навливать свои порядки на морях, на пользу мирной торговле.

…Испокон веков на морях свирепствовал разбой. Пираты занимались грабежом, как правило, на ожив­ленных торговых путях. Потом появилось каперство — узаконенное морскими державами, и в первую очередь Англией, пиратство. Оно приносило немалые доходы, так называемые «призы» — захваченные суда, а глав­ное, товары, которые эти суда перевозили. В трюмах судов всегда находился ценный груз, зачастую серебро и золото. На собственных каперов правители смотрели сквозь пальцы, особенно в Англии, Франции, Испа­нии. И даже пособляли арматорам, как называли пира­тов гласно и негласно. Потому что часть награбленного оседала в королевской казне. Зачастую такие морские пираты становились национальными героями и полу­чали награды от королей. Английский пират Дрейк до­служился на этом поприще до чина адмирала. Для ох­раны своих купцов державы выделяли военные кораб­ли, иногда целые эскадры.

Со времен Петра I год от года расширялись торговые связи России. Теперь суда под трехцветным флагом бо­роздили северные моря, Атлантику, Средиземноморье. Торговать было чем. Лес, пшеница, меха и пенька, мас­ло, патока, мед, полосовое железо… На русский флаг все чаще начали зариться каперы. В последнее время несколько купеческих российских судов перехватили арматоры у берегов Испании.

В феврале 1780 года Россия «для покровительства чести российского флага и безопасности торговли» приняла Декларацию «О морском вооруженном нейт­ралитете». Воюющим державам — Англии, Франции, Испании — объявлялись российские правила «для под­держания ее подданных противу кого бы то ни было». Правила гласили кратко, но внятно.

«1. Чтобы нейтральные корабли могли свободно плавать от одной пристани к другой и у берегов воюю­щих наций.

2. Чтобы товары, принадлежащие подданным воюющих держав, были свободны на нейтральных кораб­лях, исключая заповедные [т.е. военные] товары.

3.           Что в определении таковых императрица при­держивается того, что означено в артикулах X и XI коммерческого ее трактата с Великобританией, распро­страняя их на все воюющие державы.

4.     Что для определения того, что может ознамено­вать блокированный порт, должен таковым считаться только тот, ко входу в который стоит очевидная опас­ность по сделанным распоряжениям от атакующей его державы, расставленными вблизи оного кораблями.

5.           Чтобы сии правила служили основанием в судо­производстве законности судов».

К Декларации присоединились все нейтральные державы, одобрили ее и в Конгрессе Соединенных Шта­тов за океаном, как основанную на «принципах спра­ведливости, беспристрастности и умеренности». Фран­ция и Испания согласились соблюдать ее положения. Особняком осталась одна Англия. Острие Декларации и было, собственно, направлено против высокомерной «Владычицы морей». Рушилось ее безраздельное гос­подство на море. Потому Англия официально не одоб­рила этот документ. Английский посол в Петербурге Д. Харрис не раз наведывался к графу Чернышеву, убеждал его не принимать Декларацию, но получил от ворот поворот. Харрис заполучил в союзники своего земляка адмирала Самуэля Грейга, однако и это не по­могло. О своих потугах посол то и дело строчил донесе­ния в Лондон, то лорду Мольбюро, то лорду Стормонту. Добился Харрис и личной аудиенции у императрицы, но Екатерина сразу озадачила его первым вопросом:

— Какой же вред вам причиняет вооруженный нейтралитет, или, лучше сказать, вооруженный нулитет?

Харрис замешкался, глядя на лукаво улыбающую­ся императрицу, и беседа пошла совсем по иному фар­ватеру, чем предполагал посол…

Адмирал Грейг отличился при Чесме, пользовался особым доверием императрицы, участвовал в похище­нии из Ливорно соперницы Екатерины, княжны Тара­кановой. Как-то вступился за соплеменников.

— Матушка, в прошлой войне корсар Каччиони поступал в море так же, как нынче английские крейсе­ры обходятся с кораблями чужими. Однако ты Каччи­они благоволила, чин дала. Противоречие в твоих дей­ствиях.

Екатерина нахмурилась:

— А ты, адмирал, не путай грека с королем англий­ским.

Декларация была хороша, но пока только на бума­ге. Требовалось подкрепить ее силой.

Один из авторов Декларации, вице-президент Ад-миралтейств-коллегии Чернышев, докладывал импе­ратрице свои соображения:

— Нынче, ваше величество, на Севере, у Норд-Ка­па, Хметевский крейсирует. Вскоре направим в Атлан­тику к Лиссабону эскадру контр-адмирала Сухотина, видимо, по весне, надобно корабли в порядок привести, рангоут погнил, такелаж пообветшал. Казна скупится.

Не переносила Екатерина «худые» вести, нахохли­лась, поджала губы.

— На такое дело сыщем. Кстати, Иван Григорье­вич, яхты наши на Неве тоже не ахти выглядят, без хо­зяйского присмотра.

Чернышев давно не заглядывал на «царскую» фло­тилию, виновато улыбнулся, слегка поклонился:

— Поправим сие, ваше величество, без промедле­ния.

На следующий день об этом граф заговорил первым делом в Адмиралтейств-коллегий.

Обычно офицеров на придворные яхты, «Екатери­на» и «Штандарт», подбирали тщательно. Ценились не столько морская выучка и знание дела, сколько внеш­ний вид, покладистость и умение угождать прихотям не только особ императорской семьи, но и их многочис­ленной свиты: капризным фрейлинам, высокомерным камергерам. В обращении с офицерами они вели себя довольно развязно и чванливо.

Правда, сейчас командиру отряда яхт надлежало быстро навести на яхтах флотский порядок и лоск, под­тянуть выучку экипажей до совершенства. А времени было в обрез, хотя вероятность морских прогулок уменьшалась с каждым днем. Летняя пора подходила к концу.

И вновь нашелся вице-адмирал Алексей Сенявин:

— Лучше чем капитан-лейтенант Федор Ушаков несыщем. Оный только что возвернулся с перевалки ко­рабельного леса. По сию пору не определен на долж­ность.

Адмиралам уже была знакома эта фамилия, и сам Чернышев помнил его исполнительность по рапортам Козлянинова.

— Добро. Пускай наведет порядок на яхтах, а по осени возвратим его на эскадру.

Ушаков воспринял новое назначение с плохо скры­ваемой неприязнью. «Суют туда-сюда, будто я токмо для латания их прорех и способен».

Чувствуя недовольство Ушакова, Сенявин его обна­дежил:

— Ступай, Федор Федорович, без обиды. Наведешь на яхтах правильную службу и шхиперское хозяйство приведешь в божеское состояние, а там по осени и в Кронштадт возвернешься.

Раньше Ушаков изредка, когда бывал в Адмирал­тействе, бегло примечал императорские яхты, торчав­шие у причалов Зимнего дворца. Лакированные мач­ты, реи, фальшборта сверкали на солнце. Раззолочен­ные кормовые надстройки отливали позолотой. В авгу­сте небо закрыло тучами, то и дело моросило. Но Уша­ков, как обычно, по своей методе споро навел порядок, заставил бегать не только матросов, а и офицеров, равных себе по чину. Те шушукались: «Не к масти ко­зырь». Спустя месяц Чернышев наведался на яхты и остался доволен.

В середине сентября сбылась давняя мечта: Ушаков был назначен командиром 64-пушечного линейного ко­рабля «Виктор» в эскадре контр-адмирала Сухотина, знакомца по Азовской флотилии.

* * *

После Масленицы контр-адмирала Якова Сухотина спешно вызвали из Кронштадта в Адмиралтейств-кол-легию. Затребовал вице-президент коллегии Иван Чер­нышев.

«Стало быть, что-либо безотлагательное, — размы­шлял в пути Сухотин. — Эскадра в Кронштадте льдом скованная. Их светлость граф надумал что-то. Опять же два десятка лет состоит наставником наследника престола, имеет доступ к императрице…»

— Ведомо тебе, Яков Филиппович, — начал разго­вор Чернышев, — о Декларации нашей по нейтралите­ту. — Сухотин молча кивнул головой. — Знаешь ты и о наших экспедициях прошлыми годами Хметевского к Норд-Капу, Палибина в Атлантику. — Чернышев по­дозвал Сухотина к развешанной на стене карте: — Пове­лением ея величества нынче весной поведешь эскадру из Кронштадта в Ливорно. Состав кораблей и фрегатов получишь в секретной инструкции. Среди прочих включен и «Виктор» под началом Ушакова. Смышле­ный, расторопный, самостоятельный капитан. Да ты не хуже меня знаешь, подмогой тебе будет… Кстати, в Ли­ворно возможно к вам пожалует инкогнито царствен­ная особа. Ежели сбудется, дадут знать своевременно…

Чернышев не договаривал, а Сухотин не смел до­мысливать. Иван Григорьевич нет-нет да и общался по старой дружбе с Никитой Паниным, самым близким человеком цесаревича Павла.

В последние годы Екатерина исподволь начала отст­ранять Панина от наследника. Она и раньше недолюб­ливала Панина, а Безбородко давно мечтал свалить его. Последнее время Павел начал впадать в мистику. С тех пор как в Петербург наведался Фридрих Вильгельм, наследник прусского трона, в поведении цесаревича окружающие стали замечать странности. Только близ­кие знали, что прусский принц заронил в слабую душу Павла смятение. Кроме земной жизни, оказалось, су­ществует иная, доступная лишь духам избранным… Постепенно погружался он во мрак масонских тайн…

Как-то митрополит Платон правил службу в Петро­павловском соборе, в день поминовения павших на мо­рях. По ритуалу присутствовали все адмиралы, во гла­ве с генерал-адмиралом Павлом. Неподалеку стоял и Чернышев. Гремели барабаны, над гробницей Петра Великого склонились знамена турецкие, шведские…

«Восстань же и насладися плодами трудов сво­их! — При этих словах гардемарины забросали гроб­ницу Петра I знаменами вражеских кораблей. — Флот российский уже на море Медитеранском, он во стра­нах Востока, Ближнего и Дальнего, он плывет у бере­гов Америки… Услышь ты нас! — воззвал Пла­тон. — Слышишь ли? — спросил и, склоняясь, при­слушался: нет ли ответа? — Мы тебе возвещаем о по­двигах наших…»

Проповедь Платона магически подействовала. Ад­миралы закрыли лица ладонями, а Павел схватил за руку своего ближайшего друга, князя Куракина, и про­хрипел:

— Мне страшно, князь! Будто и впря