/ Language: Русский / Genre:det_crime,

Не Стреляйте В Рекламиста

Иосиф Гольман

Когда семье грозит опасность, даже дилетант может совершить невозможное. Простой бухгалтер рекламного агентства, защищая жену и детей, расправляется с напавшими на них бандитами, но сам попадает в тюрьму. Спасти его может только чудо. И оно происходит — друг обвиняемого, гений рекламы, специалист по масс-медиа технологиям, — организует кампанию в его защиту и выходит на след заказчика преступления…

ru ru Black Jack FB Tools 2004-10-28 DAC7F009-0E3B-437B-AEFF-A5877827AF29 1.0 Гольман И. Не стреляйте в рекламиста АСТ, Транзиткнига М. 2003 5-17-019051-4, 5-9578-0275-1

Иосиф ГОЛЬМАН

НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В РЕКЛАМИСТА

Настоящим автор официально заявляет, что все изложенное в этой книге есть плод разнузданной писательской фантазии и не имеет ничего общего с реально проистекающей действительностью. Абсолютно все персонажи, деяния и факты беззастенчиво выдуманы, взяты с потолка, высосаны из пальца. А если какой-нибудь впечатлительный читатель усмотрит в описываемых событиях реальную подоплеку или, не дай бог, реальных прототипов — то автор за это ответственности не несет.

ГЛАВА 1

Моему «Панасонику» пять лет, но показывает он еще неплохо. На экране гангстеры вовсю палили друг в друга из всех видов оружия.

Валентина, как человек ответственный, делала в своей комнате уроки. Правда, помогал ей в этом магнитофон, включенный на полную катушку. Даже отсюда было слышно, как Ю. Шевчук с чувством выдавал свой старинный хит про осень. А вот Валек пытался любыми средствами зацепиться за боевик и остаться в нашей комнате…

Впрочем, здесь ему не светило. Лена уже почти отложила свое вязанье, и Валек тщательно взвеши-вал шансы: и по заду получить неохота, и понять, кто кого одолел в телевойнушке, тоже очень желательно.

Ну, а я, Александр Петрович Орлов, уютно разместил свое, прямо скажем, немаленькое тело, в старом продавленном кресле. За двадцать лет службы оно в точности приняло формы моего тела. Мои женщины давно порывались его выкинуть, но каждый раз я грудью вставал на защиту ветерана. Лишь в нем я чувствовал себя так, как когда-то в далеком детстве: спокойно и защищенно.

Короче, ситуация полностью отвечала избитому, но абсолютно точному определению: простое человеческое счастье. Жаль, что мы понимаем это, лишь когда оно позади…

Потому что через минуту в дверь позвонили.

Само по себе это было не удивительно. Мы достаточно гостеприимные люди, а мой бизнес (я работаю бухгалтером в небольшом рекламном агентстве) не приносит тех дивидендов, при которых начинают летать пули. Поэтому никаких новомодных видеокамер наружного наблюдения и прочей детективщины мы не имели.

Я, кстати, даже и не шевельнулся, чтобы открыть дверь. Во-первых, при росте 164 см и весе 96 кг лишний раз нерадостно. Да и к тому же в первый день заслуженного отпуска.

Во-вторых, зря, что ли, я рожал двух детей? Девочка тринадцати лет и семилетний мальчик вполне могут открыть дверь самостоятельно. Тем более что — девять из десяти — это пришли их товарищи.

И наконец, в-третьих, я был занят: шилом проделывал в брючном ремне очередную дырочку. Это занятие раздражало меня по определению. В 45 лет неприятно наблюдать в зеркале отражение, которое подошло бы кому угодно, но только не твоему, по-прежнему молодому, внутреннему "я". К тому же шило было слишком большим и длинным для такой работы, но почему-то с тонкой, очень неудобной деревянной ручкой. Короче, пусть бегут к двери молодые и стройные.

Дети тоже не поторопились: Ленке пришлось еще раз оторваться от вязанья и сделать угрожающее лицо. Валек притворился испуганным и пошел-таки встречать гостей.

Но, бог мой, кто к нам пришел…

Услышав вскрик Валька, я пружиной выскочил с кресла, влетел в коридор и увидел… Гнуснейшие глаза — вот что я увидел в первый момент. Они принадлежали долговязому мужчине неопределенного возраста, державшему полуоглушенного Валька за лицо и шею. Глаза не были злыми или страшными. Они просто были безразличными, и жизнь моего сына в понимании этого скота не стоила ни копейки. Хотя сравнивать таких со скотом — здорово обижать последних.

Но тогда такие гуманистические соображения не пришли мне в голову. Мне просто стало страшно. Страшно так, как никогда не было до этого, и, надеюсь, после этого тоже не будет. У меня все внутри обмякло. Я ведь бухгалтер, а не Рэмбо.

Кроме того, второй из троих вошедших направил мне в лицо маленький пистолет. Несмотря на скромные размеры, ствол имел явно не игрушечный вид. И, судя по сноровке его хозяина, тот умел им пользоваться. Странное дело, но человек, державший меня под прицелом, из всех пришедших был мне ближе, и чуть ли не роднее. Он ведь целил в меня, а не душил моего семилетнего сына.

К нему я и обратился:

— Ребята, берите, что хотите, только не надо глупостей.

В квартиру, аккуратно затворив за собой дверь, вошел четвертый, обычного, совершенно небандитского вида. Встретишь на улице — примешь за интеллигента. Командир.

— Я — простой бухгалтер, — говорю ему. — Из маленькой фирмы. У нас мало что есть, но отдам все. Только отпустите сына.

Второй, с пистолетом, схватил вылезшую на шум из детской комнаты Валюшку. Однако ствол по-прежнему смотрел на меня. Профессионал, ети его мать.

Из нашей комнаты послышался слабый шум. Ленке даже крикнуть не дали. Да и дали бы, что бы изменилось? Приедет милиция, минут через сорок. Нет, теперь все зависит от меня. Держись, Сашка!

— Ребята, скажите, что нужно, все сделаем, — взмолился я.

— Ты, бухгалтер, соображаешь, — похвалил меня старший. — Отдай портфель, или что там у тебя, и мы уходим.

— Какой портфель? — лихорадочно соображал я. Отдам что угодно, лишь бы кончился этот кошмар! — Скажите, какой портфель?

— О-оо, — поскучнел старший. — А я-то поверил, что у нас все будет по-хорошему. Слушай, сука, сначала мы трахнем твою супругу, потом свернем головы детям. Живо документы на стол! И не вздумай вилять!

У меня ноги и так были ватными, а теперь совсем перестали слушаться. Больше всего хотелось расплакаться. Нет, больше всего мне хотелось проснуться в своем кресле и в ярости выключить телевизор с их вонючим боевиком, от которого снятся ТАКИЕ сны.

А что еще прикажете делать? Орлом наброситься на врагов, посмевших покуситься на самое сокровенное? После этого мне жить две секунды. А моей семье — ненамного больше: вряд ли они захотят оставлять свидетелей обвинения.

— Послушайте, ребята! Спокойно объясните, какой портфель вам нужен! Если это возможно, все сделаю, чтоб он был у вас. — Воевать было бесполезно. Кроме шила, которое я, расцарапав ногу, машинально сунул в карман, у меня ничего не было. Секретами единоборств я тоже не владел. Да и не помогли бы они. Это же не кино. В лицо мне смотрели уже два ствола, причем второй был здоровенным наганом. Старший у них — консерватор и пользовался револьвером. Но от этого мне не легче.

Надо постараться сбить накал, пусть завяжется разговор. У меня появилось подозрение, что меня просто с кем-то перепутали. Наконец голова заработала четче. Парализующий страх рассеивался. Я обязан спасти детей и Ленку. Любой ценой. Их старший, по-видимому, тоже успокаивался.

— Не знаешь, говоришь, какой портфель? — улыбнулся он. Я тоже улыбнулся в ответ. И тут родные стены дернулись, а я оказался на полу. Разбитая губа саднила. Сзади вскрикнула Лена, ей сразу зажали рот. Мне вежливо помогли подняться.

— Удалось вспомнить? — участливо осведомился старший. Его умные глаза внимательно изучали состояние моего духа. — Федор, займись пока его супругой.

Третий, «быковатого» вида бандит молча и равнодушно потащил Ленку в маленькую комнату. Она бросила на меня взгляд, и этот взгляд я запомню навсегда. Она говорила, чтобы я держался, что она все перенесет и чтобы я берег себя. Она еще не понимала, что нас всех убьют в любом случае.

— Подумай, бухгалтер, хорошо, — без злости посоветовал старший. — Чем быстрее надумаешь, тем меньше ей достанется. Да и до детей очередь не дойдет. Ну, зачем тебе приключения, толстяк? Ты же не Рэмбо.

Он, похоже, и мысли читает. Хорошо, сволочь. Твоя взяла. Я испуган. Я очень испуган. До того испуган, что мне совсем не сложно притвориться тряпкой. Я и трупом готов притвориться или даже стать им, лишь бы отпустили детей и жену. Я почти заплакал:

— Зачем вы так? Я сделаю, что скажете. Я вспомню, если что забыл.

Я всхлипнул и вытер кровь с губы и носа. Расклад ясен, и он отвратителен. Меня перепутали. Если бы речь шла обо мне, то есть о нашей с Ефимом фирме, я бы выдал все (уж, прости меня, Ефим!). Но их не интересуют наши маленькие секреты. Их интересуют большие секреты, которых я просто не знаю. И в этом весь ужас. Я не смогу выдать секрет, которого не знаю.

В коридоре мы были втроем. Страшный, напугавший меня вначале, увел детей в большую комнату и закрыл за собой дверь. Другой бандит был в маленькой, с Леной, и звуки, доносившиеся оттуда, разрывали мне сердце. Напротив меня стоял профессионал, ловко управлявшийся с пистолетом, и добрый старший. Он снова участливо улыбался. Сейчас ударит.

Но он не ударил. А мягко напомнил:

— Вспомни, где портфель. А может — дискета. Или лазерный диск. Тебе виднее. Меня интересует не носитель, а содержимое. Поверь мне, толстяк: тебе действительно лучше все вспомнить…

И я «вспомнил».

— Если отдам, какие гарантии, что мы останемся живы?

— Мое слово, — улыбнулся старший. И посмотрел на меня безо всякого зла. Он и в самом деле не питал ко мне ничего. Просто у него такая работа.

— Остановите его! — Я показал на дверь комнаты.

— Нет, — мягко, даже сожалея, заметил старший. — Еще не время. И вы его теряете.

— Хорошо, — в отчаянии сказал я. — Вы меня пощадите, но те не пощадят. Зайдемте, я покажу. — Я показал рукой на пустую закрытую комнату. — Помогите мне, пожалуйста, и я отдам портфель. Он в секретере.

— Это другой разговор, — сказал старший. Профессионал двинулся было с ним, но старший его остановил.

Мы зашли в комнату. Я — впереди, он — сзади. Он сделал это не думая, совершенно естественно. Ведь меня он не боялся вовсе. Чего бояться сломленного толстяка-бухгалтера?

И он был по-своему прав.

Мы зашли в комнату, а я очень слабо представлял, что буду делать дальше. Я думаю, что и трижды упомянутый Рэмбо ничего бы не сделал, имея нацеленный в спину револьвер. Но тонкая стенка не глушила происходящего в соседней комнате. А еще в пяти метрах, под прицелом страшного, были Валек и Валентина.

В секретере должен лежать мой старый портфель. Когда-то он был кожаным и модным, и я гордился его приобретением. Теперь — валялся там под кипой бумаг. Очень жалко выкидывать вещи, которые тебе нелегко достались. Проще забросить в дальний угол.

Я подошел к секретеру и показал на исцарапанную Вальком дверцу:

— Там.

— Открывай, — усмехнулся старший. Он совсем не боялся меня. Просто его так учили.

Я еще раз всхлипнул, утер левой рукой вновь выступившую на губе кровь и вытер ее о брюки, а правой открыл секретер. Ручка и край портфеля выглядывали из-под бумаг.

Тишину в комнате прервал громкий голос Шевчука. Это кассета перемоталась и пошла по второму кругу. Старший вздрогнул, потом нахмурился, потом засмеялся и шагнул вперед. Теперь я стоял у него за спиной.

— Все, толстяк, будешь жить, — пообещал он.

Сказанное было неправдой, но ни его, ни меня это уже не волновало. Он совсем перестал принимать меня во внимание. Я был жалким раздавленным червяком, чью жену насилуют в соседней комнате. Вот это было правдой.

Но правдой было и шило, которое я изо всех сил воткнул ему в левый бок. И это было совсем не трудно. Потому что я — левша. И у меня с детства сильные пальцы. А что касается моральных мук, то я не испытал ничего на них похожего. Я боялся только одного: попасть в ребро. Тогда бы я его не убил.

Я ударил его раз, выдернул шило и ударил еще и еще. Револьвер выпал из его руки. Рот удивленно открылся. Длинное шило заходило в тело целиком, до рукоятки. Крови не было. Он смотрел на меня и шевелил губами, ничего не выговаривая. А я бил его шилом, короткими резкими ударами, так, как будто всю жизнь этим занимался.

Он запрокинул голову вверх, и я ударил его в горло.

Вот теперь кровь пошла.

Я отскочил, с ужасом подумав, что все это как будто уже происходило со мной. Во всяком случае, я все делал со знанием дела. И, честное слово, абсолютно спокойно.

Мне надо было убить гада, и, похоже, я его убил. Он медленно завалился на ковер.

Я подобрал револьвер. Очень тяжелый, с длинным дулом. Музейный, что ли? И я не знаю, как из него стрелять. Самовзвод или не самовзвод? Где предохранитель?

Я взял револьвер за дуло и приоткрыл дверь. И крикнул: «Зайди!». Добрый милый Шевчук теперь пел про белую реку, хороший сборник, потому бандит в коридоре не узнал голос. Хотя, скорее, они просто не ожидали от меня такой прыти. А я ожидал ее двадцать минут назад? Господи, какие сволочи! Вас надо убивать по десять раз каждого!

Он появился, подставив мне свой правый висок. Рукоятка вошла именно туда, куда я за две секунды до этого представлял. Она дошла до виска и с хрустом вошла внутрь. Довольно глубоко.

Вот здесь было грязно. Я не смог взяться за грязную рукоятку и бросил револьвер на диван, потому что мне надо было подхватить тело. Потом только сообразил, что и то и другое сделал осознанно: звук падения трупа или оружия мог бы донестись до соседней комнаты. А что я опустил на пол труп, я не сомневался. Не сомневался, и все.

Потом взял в правую руку маленький пистолет убитого. С ним я обращаться умел, уже был опыт. А в левую, «рабочую», подхватил здоровую скалку. Ее использовали мои дети, прикатывая склеенные листы для своих поделок.

Дверь в нашу комнату, где сейчас их держали, была по-прежнему закрыта, и там на всю громкость работал телевизор. Я очень надеялся, что без приказа страшный ничего с ними не сделает. А приказа быть не могло, иначе бы им нечем было на меня давить. Я очень на это рассчитывал.

И поэтому сначала пошел в маленькую комнату. К жене.

Я не буду описывать, что там увидел. Когда бандит обернулся, он обнаружил в моей правой руке пистолет. И теперь смотрел только на срез ствола. Поэтому скалка оказалась для него полной неожиданностью.

Я не говорил Ленке, чтобы она держалась, или еще какую-нибудь дребедень. У меня настоящая жена, и через пятнадцать без малого лет после свадьбы мы довольны нашим выбором. Она надежна во всем. Поэтому я дал ей скалку и попросил, чтобы гад не оказался у меня в тылу. Она кивнула. Теперь я не боялся врага сзади.

В нашей комнате были страшный с Валюшкой и Вальком. Я стоял перед закрытой дверью, не решаясь войти. У меня в руке была «беретта» 22-го калибра. Оружие, кстати, я сразу узнал. Во время турпоездки в Израиль стрелял из точно такого же в тире нашего отеля. У пистолетика почти нет отдачи, а пули похожи на наши, от «мелкашки». Я тогда стрелял из пистолета первый раз в жизни, но вторую серию положил так, что инструктор осклабился (улыбкой это не назовешь, у него через всю щеку тек шрам) и сказал, что если будут проблемы с террористами, то меня вызовут. На самом деле, ничего удивительного: я очень хороший бухгалтер. Мне объясни, как и что надо делать, и я делаю все точно и аккуратно.

Я помолился всем богам и ногой распахнул дверь. Предварительно поднял пистолет на уровень глаз, держа его двумя руками — я совсем не хотел рисковать.

На открываемую дверь бандит среагировал очень спокойно, только голову повернул. Валюшка сидела в метре от него со связанными руками и заклеенным скотчем ртом. Я невольно поморщился: больно будет отрывать. Валек был в моем кресле в том же состоянии. Личико бледное и напуганное.

Страшный же расположился между ними на диване, без оружия, по крайней мере сверху, и смотрел футбол. От него до детей было около метра, если не больше.

Страшный совершенно не испугался. Ну не боялись они бухгалтера, и все тут! Он, даже увидев ствол, не изменил выражения лица. Правда теперь, когда я смотрел на него сквозь мушку, он не казался мне столь уж страшным. И я мог действовать спокойнее, скажем, подранить его и сдать милиции. Если бы это произошло полчаса назад, я бы так и поступил.

Но сейчас решала уже не голова. Я затаил дыхание, мягко, как учили, нажал на спуск, и пуля влетела ему в глаз. С двух с половиной метров это не так уж и трудно. «Беретта» так устроена, что пуля летает, как будто она — продолжение вашего взгляда. Да она и слишком мелкая, чтобы палить куда попало.

Страшный медленно завалился на диван, а дети умудрились закричать сквозь скотч. Но теперь я за них уже не боялся. И не развязывал их, пока Лена не привела себя в порядок.

Потом мы велели детям остаться в комнате с футболом, предварительно вынеся оттуда в коридор труп. Они умницы, они знают, когда нужно молчать и ждать указаний. Кроме того, они очень верят своему папе, отнюдь не считая его никчемным старпером. В моей семье вообще знают, кто старший.

А потом мы с Леной заперлись с пришедшим в себя после скалки бандитом. Лена пару раз добавляла ему «наркоз», поэтому в полной форме он, конечно, не был.

Но в сознание пришел и отдавал отчет в происходящих событиях. Жизнь ему теперь нравилась гораздо меньше, чем двадцать пять минут назад. И здесь я был полностью с ним солидарен. С той только разницей, что это не я ворвался к нему в дом.

Итак, я смотрел в глаза человеку лет тридцати, накачанному, подготовленному, явно умеющему собираться. И готовому в любой момент на любое паскудство.

Он лежал на полу, ноги в дорогих джинсах спеленуты скотчем (совсем недавно я купил четыре катушки), по лбу течет кровь.

— Поговорим? — Я присел перед ним на корточки с «береттой» в руке.

— Ты покойник, урод, — спокойно ответил бандюк.

— А звать тебя как?

— Федор.

— П…ец тебе, Федор, — неожиданно вырвалось у меня. Я, вообще-то, не матерюсь. Но его спокойствие раздражало. Он, похоже, не понял, что наделал. И что мне терять уже нечего. Его вводило в заблуждение несоответствие моих действий с его представлениями обо мне. Поэтому я прицелился ему в колено и выстрелил.

«Беретта» — негромкое оружие. Кость треснула также негромко. Он раскрыл рот и взвыл. Я воткнул ему в пасть заранее приготовленный носок. На попорченной брючине быстро расплывалось темное пятно.

Когда он затих, я передал «беретту» Лене и вытащил носок.

— Поговорим?

— Сука, — прошелестел Федор.

Я снова взял у Лены пистолет и прицелился во второе колено.

— Стой, — всхлипнул бандит. (Теперь его очередь плакать!). — Что тебе надо?

— Кто тебя послал?

— Тебе лучше не знать. Сматывайся, пока можешь.

— Не могу, Федор. Пока не выясню, в чем дело, — не могу. Да и к тебе у меня личный должок.

— Ты что, дурак? — искренне удивился раненый. — Нужна мне твоя баба! Да если б я отказался, меня бы уже замочили!

— Это, Федор, твои проблемы. Я тебя на работу не устраивал. Повторяю вопрос: кто тебя послал?

Федор молчал. Тогда я встал и водрузил свои килограммы на его разбитое колено. Лена судорожно закрыла глаза.

— Иван Андреич! — взвизгнул бандит.

— Адрес.

— Тополевая, 23. Охранное агентство «Сапсан». Они нас ждут.

— Это, видимо, исполнители. Твое место работы. А кто заказчик?

— Понятия не имею. Я честно говорю!

— Сколько вас приехало?

— Пятый в машине, за домом твоим, БМВ-"трешка".

Я задумался. Три трупа в квартире. Два живых бандита и их фирма в придачу. Звонить в милицию? А чем она поможет? Что я, газет не читаю?

Меня «заказали», это ясно. Что по ошибке, тоже ясно. И даже знаю, вместо кого. Над нами пару месяцев назад въехал один. Его евроремонт отравил всем жизнь. А его джип постоянно перекрывал мне выезд из «ракушки». И мы уже шутили с Ленкой насчет будущих перестрелок. Но не ожидали, что шутки окажутся столь пророческими.

Так. Еще раз. От меня теперь не отстанут. Значит, надо делать дело до конца. Я очень осторожный человек. И нерешительный. Но только пока решение не принято. А дальше, как говорит мой друг и партнер Ефим, я уже — упертый дурак. Он употребляет другое слово, но смысл от этого лишь усиливается.

— Федор, а сколько народу на Тополевой?

— Ты что, мужик, совсем охренел? — По-моему, он начинает меня уважать. — Из тебя там кашу сделают.

— Одни уже пытались, — не выдерживаю я. Решение принято, и теперь ничего не страшно. Лена знает меня хорошо, и смотрит с ужасом. Но не вмешивается. Она чувствует, когда вмешиваться нельзя.

— Как туда пройти или въехать?

— Пройти — никак. Охрана.

— А въехать?

— На наших машинах электронная «открывалка» для ворот. Нас не проверяют.

— Иван Андреич — директор?

— Да.

— Кабинет отдельный?

— Да.

— Кто в приемной?

— Секретарша.

— Больше никого?

— Обычно так.

— Секретарша с оружием?

— Это его девка. — Федор презрительно сожмурился.

— Ладно, Федор. Заканчиваем. Если будешь себя хорошо вести — доживешь до ментов. — Я снова передал пистолет Ленке. — Последний вопрос: какого цвета ваша машина и как зовут водителя?

— Черная. Гном.

Я вышел в коридор и набрал номер Ефима. Длинные гудки. Опять где-то шляется, творец чертов. Вернулся в комнату с радиотрубкой.

— Лена, каждые двадцать минут ищи Ефима. Все ему расскажешь, пусть думает. У него голова большая.

— Хорошо.

— Этого гада держи на мушке. Чуть мяукнет — стреляй.

— Саша, что ты затеял? Не надо, ты погибнешь!

Это что-то новенькое. Обычно все серьезные вопросы решал я.

— Леночка, я все обдумал. В случае чего, Ефим поможет.

В Ефиме я уверен, как в самом себе. Он не всегда серьезен и ответственен. Но никогда не продаст.

И тут Федор снова подал голос:

— Делаю тебе предложение, урод. Ты сматываешься, а я звоню своим и объясняю, что наскочили на засаду.

Ага, понял-таки, придурок, что рассказал мне больше, чем ему простят.

— Нет, Федор, — объясняю ему. — Мне еще нужно пообщаться с твоим шефом.

— Сдохнешь, козел! А так бы оба выплыли. Могу и денег дать на бега.

Но Федор меня уже не интересовал. Я, в отличие от «киношных» героев, не схожу с ума от желания отомстить укусившей собаке. Но был бы не прочь разобраться с дрессировщиком.

Однако бандюк сделал еще попытку остановить мои планы. Решил перевести стрелку на себя, справедливо считая, что я раздумал его убивать.

— Слышь, урод! — По-другому он ко мне не обращался. Грубый. — А твоей супруге — понравилось. Ей-богу, понравилось! — Ему нужно было протянуть время. Когда-нибудь пятый в машине все равно забеспокоится.

Я понимал, что нельзя терять ни минуты, но инстинктивно развернулся. И увидел, что по его невысокому лбу потекла еще одна тоненькая красная струйка. И на этот раз — не от скалки, хотя дырочка от пульки «беретты» была еле видна. Странно, что выстрела я не слышал. Хороши все-таки голоса у наших рок-звезд!

Ленка бросила пистолет и заплакала. А у меня, странное дело, никаких новых чувств. Одним больше, одним меньше.

— Стрелял я, — на всякий случай уточнил Ленке версию. Она покорно кивнула. Нет никакого смысла сидеть вдвоем, оставив детей без присмотра.

Установив по карте Москвы местонахождение Тополевой улицы, пошел к выходу. Жена вызовет милицию через десять минут после моего ухода.

Я захлопнул дверь, оставив жену и детей с четырьмя трупами. Все бандитское оружие осталось в квартире. Кроме АКС-74У со складным прикладом, уютно устроившимся под моей курткой. По обрывочным сведениям, сохранившимся со времен институтских военных сборов, этот «зверь» стрелял пульками чуть меньшего, чем у старых «калашей», калибра и был длиной 49 сантиметров. Он лежал в сумке страшного, упокой Господь его душу. У него же я позаимствовал гранату РГД, которую не видел лет двадцать, после все тех же институтских сборов.

Странное дело, я многое бы дал, чтобы все происшедшее оказалось дурным сном. Но уж коли ситуация случилась, действовал так, как считал единственно правильным.

Посмотрел бы на меня наш суперменистый Ефим! Хотя вот его-то мне и не хватает! А еще больше он понадобится через пару часов. А может, и не понадобится, если бандюки все же отнесутся серьезнее к немолодому и толстому бухгалтеру.

На лестничной клетке позвонил в соседскую квартиру. Там жил прапор Петя, мой хороший сосед. Он был дома.

Очень кратко и не пугая, я ввел его в курс дела. Его задача — принять от меня водителя «БМВ» и додержать того до приезда милиции.

Впрочем, Петюню и трезвого не напугаешь, а когда выпьет, то вообще орел. Сейчас он выпил.

Когда я подошел к «БМВ», водитель, толстый детина с опухшими глазами, даже разговаривать со мной не захотел. «Отойди от машины, урод!» — вот и все, что он мне сообщил. Словарный запас у них, как у Эллочки-людоедки.

Тогда я плюнул ему на стекло. Нетривиальное решение подействовало: детина выскочил из машины, но, наткнувшись на ствол АКаэСа, сразу утратил прытъ. Я был готов к стрельбе, и он это четко понял. По команде быстро и, похоже, привычно лег на землю, заложив руки за голову. На всякий случай я крепко приложил ему автоматом по голове.

Петя умело скрутил его. Оружия при парне не оказалось. Я нашел пульт дистанционного управления, и бандит не стал строить из себя героя. Преданно смотря на меня одним глазом — второй залило кровью, — тут же показал, на что нажимать, и даже повторил, чтобы я чего не перепутал…

— Петь, милицию вызывать не надо. Ленка вызвала. А номер и цвет «БМВ» ты забыл.

— Забыл, Петрович, забыл напрочь, езжай спокойно. — Петя смотрел на меня с уважением, не так как раньше. Смешно, но это мне понравилось.

Зевак вокруг не было, все прошло очень мирно и буднично. Я нажал на газ и поехал к Тополевой.

Машина прекрасно слушалась руля и педалей. Несмотря на ситуацию, я испытывал удовольствие от обладания таким аппаратом. И еще, кажется, от ощущения, что этот аппарат завоеван в бою.

Доехал без приключений, не считая того, что зазвонил радиотелефон. Я нажал на «Йес», потом — на «Ноу». Пусть лучше думают, что звонок сорвался, чем заподозрят отсутствие хозяина. Никто не перезвонил, и хитрость не пришлось повторять.

Ворота дома 23 по улице Тополевой при внимательном рассмотрении могли многое сказать о хозяине. Солидный — это раз. И осторожный: две видеокамеры разглядывали площадку перед воротами и калиткой.

Я поманипулировал с пультом. Ворота открылись. «БМВ» въехала в маленький дворик, с левого края которого была дверь. О ней мне тоже сообщил Федор.

Теперь страха не было. Было огромное желание покончить с этой историей. Месть поможет забыться мне. А я помогу забыть Ленке. И мы вдвоем должны помочь забыть детям. Если, конечно, я выйду из этого симпатичного серенького домика живым. Кстати, войти в него может быть непросто.

Оказалось — проще простого. Охранялись, по всей видимости, калитка и вход в дом с улицы. Со двора — для своих. Да и вид мой не вызывал у бандюков ничего, кроме желания назвать уродом.

Вот и второй этаж. Приемная. За столом — молодая девчонка, крашеная блондинка.

— Вам куда, папаша?

Вот так меня еще не называли.

— К Ивану Андреевичу.

— Договаривались?

— Мы старые друзья. Он меня всегда примет.

— Хорошо, раздевайтесь, а я доложу.

Ни то, ни другое не входило в мои планы. Под курткой — АКСУ, а предупрежденный Иван Андреевич может не захотеть общаться со мной на моих условиях.

Поэтому я показал девушке автомат, и она, умница, по моей просьбе сразу легла на пол. Аккуратно так, даже юбочку одернула. Я честно выдернул трубки из трех телефонных аппаратов, стоявших на столе, и захлопнул входную дверь.

— Закричишь или выйдешь — найду и убью, — объяснил я девице. Видимо, она все-таки догадывалась о специализации работодателя, потому что напасти восприняла стойко и, я бы сказал, без удивления.

А я шагнул к кабинету. В нем оказалось две двери. Обе — дорогие, из какого-то дерева красноватого цвета. И мебель в кабинете тоже была красного цвета, явно непростая. Мы с Ефимом за пять лет напряженной работы такую не потянули бы.

За столом сидел Иван Андреевич. Он был очень доволен собой и, несмотря на возраст, — постарше моего, — смотрелся, как из импортного кинофильма.

— Вы ко мне? — удивился он, но, разглядев автомат, замолчал. Впрочем, не похоже было, что испугался. Меня даже с автоматом не боятся. Сначала.

— Что вас к нам привело? — дружески спросил он. Манеры старого джентльмена напомнили мне покойного старшего. Он тоже был очень мил перед тем как мне врезали, а жену изнасиловали.

— Есть проблемы, — честно признался я.

— Выкладывайте, — предложил Иван Андреич.

Нет, с таким точно не пропадешь. Теперь он вновь был похож на киногероя, но уже другой эпохи, как секретарь обкома из доперестроечных фильмов. Простой, добрый и с неограниченными возможностями.

— Беда у меня, — говорю, — Иван Андреевич! Я жену свою люблю, а ее изнасиловали. Детей люблю, а их перепугали и собирались убить.

— Кто? — закаменел лицом Иван Андреевич. Ну, не любит он, когда жен насилуют и детей пугают.

— Опричники ваши. Вы послали их какие-то документы искать, а ублюдки эти зашли не в ту квартиру и таких дел натворили!

Прыгнуло-таки лицо Ивана Андреевича! Давно не практиковался, старый! Начал все отрицать, но мне уже было ясно. И ему уже было ясно, что мне ясно. А потому оба мы выжить не могли.

— Давайте договоримся спокойно, — убеждал меня Иван Андреевич, — все, кто неправильно понял приказ и воевал с детьми, будут сурово наказаны.

— Они уже сурово наказаны, Иван Андреич! — пояснил я ситуацию. — Теперь очередь за вами.

Я не уловил момент, когда у него сдали нервы. Он вдруг оказался с пистолетом. Я этого и ждал, не мог выстрелить в пожилого безоружного убийцу. АКС был поставлен на очередь, и эта очередь разбросала старого волка по роскошным обоям его кабинета. Это вам не какая-нибудь «беретта»!

Услышав стрельбу, народ в домике забегал. В дверь, предусмотрительно мною запертую, рвались. Но все было сделано добротно. А кроме того, я пальнул тремя патронами по верху двери. Рваться перестали.

По телефону Ивана Андреевича позвонил по «02» и сообщил о большой стрельбе на Тополевой, 23. ОМОН прибыл необычайно быстро, и еще через час я уже был в СИЗО, в небольшой одиночной камере.

Два часа назад я сидел в своем любимом кресле и смотрел боевик. Час назад я в боевике участвовал. Зато теперь пора моей активности закончилась и, похоже, что надолго.

Ефим, я очень надеюсь на тебя!

ГЛАВА 2

…Черная вода была почти неподвижна. Крошечная рябь шла лишь от выступающего над водой края коряги.

Это — в правом нижнем углу кадра. Левее и выше вода была такой же темной, но уже совсем без морщинок, как антрацитовое зеркало. В ней отражались небо, низкие серые облака и — ближе к краю — низкорослые почти облетевшие березки, с трудом выросшие на болотине.

Все вместе это называлось — осень.

Ефим Береславский удовлетворенно хмыкнул и нажал на спуск. Вряд ли этот сюжет принесет ему славу, но он успел прочувствовать настроение момента и очень похоже зафиксировать его. А коллекционирование моментов и было основной целью Ефима. Если копнуть глубже — с помощью «Лейки» и трех «Кэнонов» он, как умел, боролся с быстротечностью жизни.

В машине, оставленной на шоссе, зазвонил мобильный телефон. Ефим быстро, несмотря на свой 56-й размер, выбрался по склону на дорогу, открыл дверцу и схватил аппарат. Но не успел. «Мобильник» отключился на мгновение раньше.

— Кому надо — еще наберут, — проворчал Ефим. Отрываться от камеры было обидно. Он подождал пару минут и, не дождавшись повторного звонка, пошел обратно. Спускаться было тяжелее. Девяносто пять килограммов нетто не способствовали аккуратности сползания по глинистой влажной земле.

Чертыхнувшись, Береславский стряхнул приставшие к ногам веточки и вновь приник к окуляру. Но настроения уже не было. Сделав пару дежурных щелчков, Ефим отвинтил камеру от штатива, аккуратно упаковал ее в фотосумку. Потом сложил штатив и окинул последним взором «поле боя». Болотина опять неуловимо изменилась. Солнце за облаками чуть набрало силу и, даже еще не пробившись, добавило в картинку желтого и красного, смягчило и утеплило ее. Это был совсем другой момент жизни, чем три минуты назад.

За что, собственно, Береславский и любил жизнь.

Он прибавил новую картинку в свою личную память и, улыбнувшись, полез наверх.

Проезжавшие мимо машины чуть притормаживали, а их обитатели с интересом рассматривали грузного лысоватого мужчину в более чем цивильном прикиде, торжественно вылезавшего из кювета. Впрочем, его это никак не волновало.

«Ауди» завелась с пол-оборота. Ефим включил поворотник и, выждав момент, в один заход развернулся на нешироком загородном шоссе. Несмотря на внушительные размеры, «птичка» была весьма верткой. Теперь массивный «нос» его любимой игрушки был направлен в сторону столицы.

Ефим поддал газу, почти мгновенно взяв скорость в сто километров в час, и вновь довольно улыбнулся.

Машина не переставала радовать. Внешне — обычная «Ауди-100», пятилетней давности. Автомобиль, вполне соответствующий статусу его фирмы. Подержанная, такая тачка стоит, как два с половиной «Жигуля», но комфортна, надежна, добротна. Короче, авто для бизнесмена того уровня, на котором еще не летают пули, но уже вкушаются некие прелести западной цивилизации.

В принципе, все сказанное точно отображает уровень Ефимова бизнеса. Хотя и никак не определяет Ефимову суть. Даже те, кто хорошо его знает, — а таких очень мало, может, десяток на всю Москву, — не рискнули бы точно определить Ефима. Слишком уж разный. Не сложный, а разный. Не такой, как все. Неопределяемый. Вот его главное отличие. Если уж он сам не знает, чего ему в этой жизни надо, — то как его определишь?

А в машине — действительно многое необычно. Например, двигатель. Четырехлитровый монстр с турбиной тесно занимает все подкапотное пространство и позволяет ездить со скоростью 300 км/час. Понятно, если бы было, где так ездить.

Самое смешное, что Береславский быстро водит редко, хотя и умеет. Но 406 лошадиных сил под педалью греют его необычайно. И, обнаружив эту тачку в немецких каталогах, он искал ее три года.

Зачем? А кто ж его знает? И сам он не знает. Хочется — и все. Это и есть его главный жизненный принцип.

ГЛАВА 3

Лена кинула трубку на рычаг так, как будто та была во всем виновата. Она звонила Ефиму раз десять. Сначала равнодушный голос объяснял, что абонент находится вне зоны обслуживания. Потом, когда наконец пошли длинные гудки, трубку никто не снял. Обычно Ефим хватает телефон сразу, он жутко охоч до новостей. Раз не взял, значит, отсутствует. И это тогда, когда он так необходим! — Лена с досады стукнула ладонью по столу.

Валька, прикорнувший прямо в кресле, вздрогнул и проснулся. Ошарашенно покрутил головой, видимо, вспомнив случившееся. Губы дрогнули, но Валька не заплакал. Зато не выдержала Лена. Подлетела к сыну, обняла его, прижала к груди:

— Все, все, все, сынок. Все прошло. Папа всех врагов убил. Теперь все будет хорошо.

Валька не выдержал, заревел.

Но Лена была почти спокойна. Она верила в сына. А то, что произошло с ней самой, не казалось ей столь страшным, потому что она понимала: дети, ее дети остались в живых лишь благодаря Саше. И еще — благодаря невероятному везению. Радость от того, что дети живы, перевешивала все остальное.

Лена содрогнулась, вспомнив себя под этой скотиной. Она минут сорок простояла под нестерпимо горячим душем, чтобы смыть с себя — не грязь — ощущение!

И еще одно, что помогло перетерпеть: враг, оскорбивший ее, был убит ею. Умом она понимала, что лишний труп на Сашке никому не нужен. Но ни на секунду не пожалела о том миге. И указательный палец до сих пор хранил ощущение от курка. И это ощущение не было неприятным!

Валька успокоился, затих. Потом, прямо в ее руках, как когда-то, заснул. Она опустила его в кресло, прошла в другую комнату. Там спала Валентина. Две таблетки феназепама — не лучший метод послестрессового лечения, но Лена верила в своих детей. Все будет в порядке.

Она прошла по комнатам. Основные следы дневного кошмара уже были уничтожены. Кто только ни наехал сюда: из отделения, из МУРа, из ЦРУБОПа. Еще какие-то непонятные хмурые люди в штатском. Криминалисты поковырялись и посверкали фотовспышками, трупы вынесли. Лена рассказала все так, как велел Сашка. Дети тоже рассказали, что знали, а остальное время просидели у соседей.

Лена всхлипнула. Обвела взглядом комнату. Почти все прибрано. Лишь между паркетин кое-где темнели полосы, там, куда натекла кровь.

Что делать дальше, она пока не представляла. Будет ждать Ефима. Но когда он даст указания, Лена выполнит их сполна. Сашка может не беспокоиться.

ГЛАВА 4

Сразу было видно, кто в доме хозяин. Один, плечистый, здоровенный, явно бывший здесь не впервые (охранники называли его между собой генералом), все время раздавал указания свите и сотрудникам. Другой — невысокий, с бородкой и в очечках. Если бы дело было за границей — ни дать ни взять переводчик.

Но Андрей Беланов в этих делах — дока. И, докладывая о проблеме, намеренно выкатывал глаза, вперив взор в посверкивающие очечки. Андрей по опыту знал, что штатским это нравилось. А Беланову очень нужно было понравиться главному. Из-за оперативной неудачи, хоть и нерядовой, таких ночных сборов не бывает. А значит, вполне вероятно, что речь идет не о карьере — о жизни. Уж Андрей-то в этом разбирался!

В сущности, он не так уж и виноват: перепоручил мелкое дело — отнять портфель у мозгляка! Никто не мог предположить, что из-за придурка, перепутавшего этаж, будет столько шума и крови! Но дело в том, что нынче не в моде разбираться в сущности. А жить Андрею хотелось очень!

Они сидели в небольшой комнатушке с одной дверью. Здесь все было фальшивым: портьера занавешивала несуществующее окно, сверху был зеркальный фальшпотолок, по сторонам — отделанные модными обоями фальшстены. («Туда микрофонов сотню можно натыкать», — не к месту подумал Беланов. Но вряд ли среди своих нашелся бы чудак, решившийся за мзду оставить здесь «жучка». А чужие сюда второй раз не попадали.) Вот пол был настоящий, каменный, холодный.

Жить здесь было бы неуютно. Но эту комнату и строили не для того, чтобы в ней жить.

— Виктор Петрович, — обратился здоровенный к штатскому. — Это, к сожалению, возможная в нашем деле случайность. Дело только в сроке ее устранения. Но это уже наш вопрос.

— Да, да, — горячо поддержал Андрей. — Два-три дня, и документы будут у нас. Ему просто повезло, далеко он не уйдет. Дважды такое не повторяется.

Встреча длилась уже минут семь. За все время штатский не произнес ни слова. Даже не поздоровался. «Генерал» по-своему понял причину его молчания.

— Виктор Петрович, в этой комнате безопасность — сто процентов. Строили еще при Союзе, специалисты. За это — не бойтесь. — Сказал и сразу понял, что неудачно. Тонкие губы штатского, в отличие от глаз, улыбались.

— С вами я ничего не боюсь. — Он говорил тихо. Наверное, потому, что его всегда слушали внимательно. — Вы же — орлы. Вам никакой бухгалтер не страшен. Если вас — взвод. А если отделение — то это как сказать.

Андрей облегченно выдохнул. Раз язвит, значит, заставит исправлять. А поскольку мертвые ничего исправить не в состоянии, значит, Андрею дадут шанс.

«Генерал», наоборот, сразу вспотел. Он был удручен результатом операции, но лично за себя не боялся. А вот обижать человека, чья злопамятность стала притчей во языцех, не следовало бы.

— Извините, — попытался он исправить положение. — Я не предупредил вас заранее о степени защищенности объекта и вот теперь сделал это не совсем удачно.

— Сделали и сделали, — сразу став безразличным, сказал штатский. — Но хоть объясните, как обычный бухгалтер мелкой фирмы — мы это уже проверили! — уложил стольких профессионалов?

— Это бывает, — вступил Андрей. — Просто повезло. Но такое бывает только один раз. Вот увидите.

— Ваши люди лишнего не скажут?

— Трое погибли на квартире. Один тяжело ранен, он под нашей охраной, в госпитале. Надежный, проверенный человек.

— Вы все понимаете важность операции? — сверкнули стекла.

Если б здесь могла летать муха, ее бы услышали.

Пауза.

— Что прикажете делать? — «Генерал» задал явно неудачный вопрос. Пауза продолжилась, но стала определенно угрожающей.

«Генерал» сглотнул и попытался снять напряжение:

— Состояние раненого критическое. Он вряд ли выживет.

Теперь кивнул штатский.

Возмущению Беланова не было предела. «Замочить» своего, который и знать ничего не знает! Лучше бы оставаться в «конторе» и получать гроши. Хоть и много слухов ходило про их службу, но такого там не было. А здесь раз — и бойца в расход. Капитализм, дери его в душу! Правда, пенсион вдова получит такой, какой государство выделяет на полсотню «двухсотых»*. Ладно, сам выбрал свою долю.

— И еще. Бухгалтер в РУОПе всем объясняет, что его перепутали. Нужно, чтобы ему не поверили.

— Что надо сделать?

Теперь штатский разозлился всерьез:

— Если не можете сами принять решение, попросите у меня отпуск. Я подпишу.

На этот раз похолодел и «генерал». Не такой уж он был великой шишкой, чтоб быть застрахованным от подобного отпуска.

— Мы все понимаем. Бухгалтер исчезнет. Его семья тоже.

Штатский молчал. «Генерал» лихорадочно соображал. Говоря про семью, он предлагал с запасом. Выручил Андрей.

— Семья не исчезнет, — скучно сказал он. — Если она исчезнет, то это будет непонятно. А вот если их всех убьют, то, значит, довели дело до конца. И бухгалтер был не прав, утверждая, что кто-то просто обознался. — Андрей ощущал себя наевшимся дерьма. Но сейчас ему даже как будто нравилось раздвигать барьеры, которые еще три года назад казались незыблемыми.

Молчание штатского теперь было явно благожелательным. Беланов решил закрепить успех:

— А что за фирма у этого ловкача?

— Рекламное агентство. — Штатский впервые посмотрел на Андрея с любопытством.

— Большое?

— Никакое. Ездят на подержанных тачках и отдыхают в Испании.

— Можно им подбросить заказ? Большой. С тендером. Ненадолго, но след собьет. По серийному… — слово «убийство» Беланов не смог выговорить, — происшествию будет работать «уголовка». Они начнут отрабатывать бизнес. На это уйдет время.

Штатский вновь кивнул, и по неприязненному взгляду «генерала» Андрей понял, что мяч попал в корзину. Настроение сразу поднялось. В конце концов, ни Наполеону, ни Суворову, ни Жукову никто не припоминает, какой ценой они стали великими полководцами. А здесь всего-то несколько человек. К тому же все бухгалтеры — жулики. Это они разграбили Россию.

— Я сделаю сам, — уже уверенно заговорил Беланов. — Мне нужны еще двое по моему выбору. — И всё. Никаких лобовых атак. Проблем от того филиала не будет?

— Бухгалтер решил все проблемы из автомата, — улыбнулся штатский. На этот раз не только губами.

Андрей пришел к выводу, что не одному ему нравится этот неведомый ловкач-бухгалтер.

— О'кей. Он мой. — Теперь он был уверен, что штатский определенно им доволен. И что «генерал» определенно его ненавидит. Ну и хрен с ним. Здесь играют серьезные мужчины. В случае чего молодая жена «генерала» получит отличное наследство. А его старая жена уже и так все имеет…

ГЛАВА 5

Уже под вечер Ефим добрался до окружной. В связи с чеченскими событиями и терактами в столице милицейское начальство демонстрировало свое усердие. А именно: широкое шоссе на въезде в город было перегорожено до размеров проселка, и в это бутылочное горлышко с трудом протискивались автомобили. Гаишники, или как теперь какой-то умник придумал — гибэдэдэшники, стояли сбоку от потока, время от времени выдергивая непонравившееся авто на обочину. Но до места неестественного отбора еще нужно было добраться.

Береславский потерял полчаса, пробираясь сквозь кучу автомобилей и матеря борцов с терроризмом.

Вообще его отношение к милиции было непростым. С одной стороны, он еще с журналистских времен собственной шкурой прочувствовал их труд — не раз выезжал на задания и с пэпээсниками*, и с гаишниками, и с «уголовкой». И он прекрасно понимал, что если бы не милиция, то страну захлестнул бы беспредел. Береславский имел богатый опыт общения с криминалом — и журналистский, и личный, — как-никак вырос на 101-м километре. А потому иллюзии насчет честных и благородных рыцарей ночи его никогда не туманили. Однако, с другой стороны, любое ограничение свободы раздражало, особенно когда эти ограничения были вызваны желанием не решить проблему, а продемонстрировать усилия в этом направлении.

Но вот наконец и его «сотка», не вызвав никаких подозрений, проползла сквозь дорожное игольное ушко и вырвалась на оперативный простор. Ефим поддал газа, приоткрыл окошко, выдувая из салона накопившиеся в «пробке» выхлопы (режим фильтрования в кондиционере не работал, а за починку просили много денег), и стал наслаждаться быстрой ездой.

Как оказалось, недолгой.

Уже через пять минут вольного полета показалось новое столпотворение. Это было слишком: время — «непробочное». Но что было, то было. Железные ряды авто, перистальтически подергиваясь, подтягивались к светофору, а вдоль машин прохаживались и прокатывались на колясках инвалиды — новая примета столичных пробок. Все они были в камуфляже, выставляя на обозрение обрубки ног и рук.

Кто поскромнее, просто двигались вдоль машин. Кто поактивнее — стучали в окна и требовали жалости.

Ефим никогда не подавал на перекрестках. Во-первых, он имел информацию о структуре этого бизнеса. А во-вторых, в пробках поддатые инвалиды легко могли оказаться под колесом, и Береславский не хотел даже косвенно способствовать этому.

Он демонстративно отвернулся от очередного, идущего обходом, страдальца. Тот прошел мимо «сотки» и остановился у впереди стоящего «Лэндкрузера». Владельцы джипов, по наблюдениям Ефима, в среднем были более сентиментальны. Вот и здесь окно открылось, и рука, щедро украшенная татуировкой, протянула инвалиду несколько бумажек. Тот торопливо их принял, и, не благодаря, неловко развернулся в сторону Ефима.

На мгновение их глаза встретились. Узнавание и реакция случились одновременно. Поток двинулся, Береславский «протянул» машину к инвалиду.

Центральный замок щелчком открыл заднюю дверь, стекло на своей двери Ефим опустил чуть раньше.

— Садись, Атаман!

— Спасибо, не надо, — угрюмо ответил инвалид.

— Садись, засранец! — рявкнул Ефим.

Инвалид вздрогнул и, неловко подгибая протезную ногу, полез в салон. Сзади гудели вынужденно остановившиеся машины, но Ефим никогда не обращал внимания на подобные мелочи. Через мгновение «Ауди» тронулась, и заторможенный Ефимом железный поток вновь пришел в движение.

25 лет назад

Береславский попал в этот лагерь по старым горкомовским завязкам. В 17 лет работать вожатым было еще не положено, тем более с таким контингентом. Однако, как говорит известная поговорка, если нельзя, но очень хочется, то можно. Ефим эту поговорку модернизировал, изменив слово «можно» на «нужно».

Вот и сейчас, поулыбавшись Лене, старой, лет двадцати семи, мымре, знакомой ему по пионервожатским походам (опять же Ефим пионервожатым никогда не был, но ему нравилась девочка Алла из этой команды, и уже давно никто не задавался вопросом, почему он участвует во всех пионервожатских тусовках), пошептавшись с Игорем, выдвинувшемся в горком из комитета комсомола их школы, и посоветовавшись со Львом Борисовичем, замдекана института, куда его только-только приняли, Ефим оказался на пункте сбора спецпионерлагеря «Радуга».

Пионервожатый 1-го отряда Ефим Береславский слабо представлял себе свои будущие обязанности, но кое-что знал точно. Ему должны были заплатить 37 руб. 50 коп. за отработанный месяц плюс бесплатное питание. Он получал трудовую книжку, и с этого момента ему шел трудовой стаж. И наконец, он избавлялся от институтской сельхозповинности: Лев Борисович без радости, но с уважением прочитал горкомовское предписание о направлении Ефима на работу в лагерь по воспитанию трудных подростков.

— Ты там поаккуратнее, — сказал Лев Борисович и пожал ему на прощание руку.

А еще Ефим жаждал романтики. Для своих лет он хорошо знал уголовный мир и откровенно его боялся. Но подлость его характера как раз в том и заключалась, что если Ефим чего боялся, то туда и лез.

В более зрелом возрасте Береславский увлекся психологией и узнал о существовании людей, психологически «запрограммированных» на самоуничтожение. Но и это все-таки было не о нем, потому что, попав в проблему, Ефим проявлял чудеса изворотливости, чтобы из нее без потерь выйти. И чтобы через некоторое время снова найти себе «приключения»…

36 лет назад

Мама категорически запрещала Ефиму заходить за сараи.

«Двор у нас большой», — говорила она, и это было правдой. Домики по улице Чапаева были двухэтажные, но маленькими они тогда не казались. Во дворе было даже место для линейки: летом по утрам местный энтузиаст поднимал флаг на самодельном флагштоке и делал с детьми зарядку. Здесь же пацаны гоняли в футбол, а девчонки, в теньке, на скамеечках, установленных под большими, разросшимися тополями, нянчили кукол, большей частью тряпичных, самодельных.

Двор с трех сторон ограничивался тремя двухподъездными домами, а с четвертой стороны — вышеупомянутыми сараями. В них жильцы хранили дрова: горячую воду получали после дровяной колонки в ванной. У некоторых в сараях была живность: утром там орали петухи, у многих были кролики, а у Калмычихи даже жила настоящая свинья.

Отец Витьки Светлова держал в сарае мотоцикл, поэтому около него на мальчишечий вкус всегда пахло особенно хорошо. Но дело не в том, что хранилось в сараях. А в том, что сараи были чертой, отделявшей мир Ефима от неведомого. И в том, чужом мире творились непонятные, а иногда страшные вещи. Именно оттуда пришел дворовой силач Шура со страшным, окровавленным лицом и с большой дырой вместо двух передних зубов. И именно в ту сторону кивали местные бабки, если утром у какого-нибудь сарая оказывался сбитым замок, а кроликов становилось намного меньше (кстати, кролики никогда не исчезали поголовно: беспредел в том мире не поощрялся). «Тюремщики чертовы», — щерили бабки беззубые рты. «Что ж поделать, сто первый километр…» — печально вздыхала мама.

Правда, когда Ефим подрос, он понял, что особой разницы между жильцами общаги для отбывших заключение и жильцами их собственного дома не было. Просто первые, если вновь не попадали «на зону» и не умирали от водки или поножовщины, женились, растили детей, оканчивали вечерние школы. Или даже как дядя Володя Казак — институт. («Это после „пятнашки“-то, от звонка до звонка!» — восторгались бабки.) И переселялись в другие дома, например — в Ефимов.

«Сынок, никогда не ходи за сараи», — постоянно твердила мама. И, как минимум, половину запланированной цели достигла. Маленький Береславский боялся «засарайного» мира.

Вторая половина достигнутого никак не соответствовала маминым целям. Ефим твердо знал, что, как ни страшно, а за сараи придется идти.

Как правило, Ефимов героизм был связан с девчонками. Он всегда любил приврать и прихвастнуть, а, сказавши "а", приходилось говорить "б". Зато и авторитет у него среди сверстников (и даже гораздо более старших!) был немалым.

Вот и в тот раз все было классно. Он что-то рассказывал, пацаны слушали во весь рот. Девчонки делали вид, что им без разницы, но слушали тоже. И в этот момент во двор въехал мотоцикл Светловых. На весь двор мотоцикл был один, но не это было важно. За рулем сидел Витька! Без бати!

Ефим мгновенно был забыт напрочь, а он еще не привык к такому людскому коварству. Он даже испытал некоторое злорадство, когда во двор вбежал Витькин отец с очень красным лицом и горящими глазами. Витька бежать не пытался, только сильно орал, пока его волокли на второй этаж. А взрослые, смеясь, обсуждали, как подлец Витька угнал мотоцикл у собственного батяни, пока тот разговлялся с получки пивком «с прицепом».

Пацаны упивались Витькиным подвигом, полностью забыв про Ефима. А ему было совсем погано: и слава оказалась летучей, и беде дружка порадовался. Ефим думал другими словами, но смысл передан верно.

Вот тогда Ефим и сказал:

— Пацаны, айда за сараи!

Сразу установилась тишина. Те, кто потише, отошли от греха подальше. Кто посмелее, популярно объяснили Ефиму, в чем он не прав. И даже здоровенный третьеклассник Тимка, далеко не самый трусливый во дворе, покрутил пальцем у виска.

— Тогда я пойду один, — сказал Ефим.

Безусловно, это был успех. Все смотрели только на него: мальчики — с восхищением, девочки — с печальной нежностью. В груди сладко защемило. И он пошел за сараи.

Толпа проводила его до роковой черты. Он переступил ее… и ничего не испытал. За сараями была еще одна линия сараев. А за ними — третья.

За третьими сараями был ИХ двор. Ефим прошел туда. Пейзаж действительно отличался от привычного. Намного больше мата, намного меньше женщин. Обнаженные по пояс мужики играли в «секу». Ефим знал эту игру, он вообще мог играть в карты с трех лет. Как и читать. Многому можно научиться быстро, если родители весь день на работе, а у пацана — любознательный и беспокойный нрав.

По спинам, рукам и животам игравших можно было проследить весь их жизненный путь. Кстати, маленький Береславский и этим искусством владел сносно.

Прямо на песке спал побитый и полураздетый парень. В их дворе такого бы не допустили: сердобольные соседки уже позвали бы родных.

К Ефиму подвалили два пацана, один — его возраста, другой, большой, уже давно школьник, если, конечно, он ходил в школу. Матроска Ефима на фоне их обносков выглядела вызывающе. В руке старшего была горящая самокрутка.

— Чего к нам пришел, придурок? — спросил он.

Ефим не считал себя придурком, но спорить не хотелось. Он испытал состояние, которое в более зрелом возрасте описывал как «ватные колени».

Взрослые прекратили игру и с интересом уставились на происходящее.

— Щас ты у нас землю будешь есть, — сказал Ефиму маленький. И взял с земли горсть песка.

Ефиму еще никогда не было так страшно. Он почувствовал себя совсем одиноким и покинутым. И поступил так, как потом всегда делал в подобных ситуациях. Он изо всей силы врезал большому и отскочил назад. Большой неожиданно заревел: не был готов к такому повороту. А взрослые одобрительно заржали.

Ефим почувствовал, что набирает очки. Но ненадолго. Маленький кинул ему в глаза песком (что запрещалось в их дворе полностью!) и больно ударил кулаком в живот.

Пока Ефим продирал глаза, он получил уже десяток ударов. Маленький под одобрительный хохот окружающих старательно обрабатывал Ефима.

Ефим ощутил на губах соленый привкус: из разбитого носа текла кровь. Ныли ушибленные места на груди и лице. Зато вдруг исчез страх. Он зарычал и бросился на врага. Они покатились по земле, как два разъяренных зверька. Но Ефим лучше питался, и ярость его была больше. Когда хватка пацана ослабла, Ефим встал и спросил:

— Еще хочешь? — И добавил: — Сука!

Так всегда говорил их сосед дядя Миша, когда лупил жену.

Маленький враг молча плакал. Один его глаз, подбитый, полуприкрылся, зато во втором сверкала ненависть. И боль.

К Ефиму тем временем подошел следующий персонаж, парень лет аж четырнадцати:

— Может, со мной попробуешь?

Лучше бы он этого не говорил. Ефим сейчас был готов попробовать с кем угодно. Он изо всех сил врезал парню рукой. Из-за огромной разницы в росте удар оказался весьма эффективным. Парень скорчился, а мужики грохнули хохотом. Один, не вставая, сказал:

— Чей пацан?

— Сын начальника цеха с шестого завода, — ответил кто-то.

— Умойте и отведите домой.

Ефим вернулся во двор полным героем.

А потом, уже ночью, настала его очередь плакать. Нет, его не ругала мама. Папа так даже буркнул что-то одобрительное. Его грязную матроску заботливо постирали и выгладили.

Но Ефим, оставшись в спальне один, полночи тихо проплакал. Злость на маленького врага давно прошла. И перед глазами мелькали то грязное окровавленное лицо, то порванные его, Ефима, руками обноски. И Ефим точно знал, что тому пацану, в отличие от него, никто чинить одежду не станет. Несмотря на возраст, он уже достаточно разбирался в жизни.

На следующий день Ефим снова пошел за сараи. Он надеялся помириться. Но вчерашний противник, хоть в драку и не полез, смотрел с ненавистью. Ефим, вздохнув, повернул к дому.

…Вскоре родители переехали в Москву, и в следующий раз на улице Чапаева Береславский появился только через 20 лет. Двухэтажные дома, как и следовало ожидать, оказались совсем маленькими, сараи — приземистыми, а до пугающей «общаги», которая попросту развалилась, было полторы минуты быстрого ходу.

Ефим легко нашел людей, которые его помнили. На вопросы о том пацане тоже ответили удивительно быстро: он не дожил и до семнадцати лет, зарезали в драке. В груди Ефима что-то екнуло…

25 лет назад

…Дети, если их так можно назвать, группками распределились по площадке. Парни сидели на корточках кружком и, не таясь, курили сигареты. Девочки шумно обменивались новостями, обильно приправляя речь матерком.

Вдоль группок носился сухощавый человек лет тридцати пяти, командуя и организуя. Это был учитель французского языка, кличка, соответственно, Француз. И главный воспитатель спецлагеря «Радуга». Для многих собравшихся немаловажными были и иные отличия Француза, например, честно заработанное звание камээса по боксу.

Что-то быстро обсудив с водителями двух автобусов, Француз подлетел к Ефиму.

— Ну, получилось, едешь? — с ходу начал он.

— У нас всегда получается, — ухмыльнулся Береславский.

— Не хвались, едучи на рать, — хмыкнул Француз. — У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. Откуда начать?

— С хорошей.

— Васильеву посадили, Корягина беременна.

Ефим разочарованно кивнул. Он столько ужасов про них слышал на инструктаже, что отсутствие этих персонажей сильно убавляло романтики.

— А теперь — о грустном, — продолжил главный воспитатель. — К нам едет Атаман.

— Какой атаман? — не понял Ефим. Он решил, что речь идет о каких-то проверках.

— Самый неприятный из всех, которые бывают, — объяснил Француз. — Сейчас он в детприемнике, но его подвезут.

— Уже подвезли, Француз! — Голос за спиной преподавателя был совсем детский, а когда Береславский увидел его обладателя, то окончательно поразился. Пацану было от силы лет десять, у него отсутствовали один передний зуб сверху и один снизу. Не нужно было быть дантистом, чтобы понять, что это не имеет отношения к смене молочных зубов. Курносый нос и оттопыренные большие уши выглядели бы умилительно. Но вот глаза все портили.

Этим глазам было лет сто двадцать. И кроме лукавства и неподдельного оптимизма в них читались опыт и жестокость. Ефим вздрогнул, почему-то вспомнив мальчишку из запретного двора.

— Вот и он, — со вздохом констатировал педагог.

— Вы хотите его в первый отряд? — удивился Береславский. — Он же маленький!

— Это у тебя маленький! — заявил Атаман. Окружающие заржали, оценив шутку.

— Не такой уж он маленький, — безрадостно сказал Француз. — Тринадцать лет. Еще бы годок — и сейчас бы он не досаждал обществу. А так — мы должны перевоспитывать.

— Понял, студент? — строго спросил Атаман. Он был неплохо информирован: Ефим прежде появлялся здесь лишь дважды, когда договаривался с Французом о работе и проходил инструктаж.

— Понял, — Ефим принял вызов и внимательно осмотрел парня. — Будешь в моем отряде.

— А ты в моем, — хохотнул Атаман.

На том и порешили.

Вообще спецлагерь «Радуга» имел забавное устройство. Как объяснил Француз: «Мы здесь работаем с теми, кого пока нельзя посадить». Поэтому стен и «колючки» по периметру не было. Но курить — разрешалось, свежие наколки наказывались, мат рассматривался как малое зло.

Атаман в то лето попортил Береславскому немало крови. В первый же вечер он заговорщицки предложил вожатому «трахнуть Маню», то есть, Марию Бочкину, унылую девицу лет пятнадцати, у которой приводов было больше, чем пальцев на руках и ногах. Разговор состоялся в спальне 1-го отряда.

Ефим в первую секунду не нашелся с ответом. Атаман счел это согласием и крикнул:

— Маня, заходи!

Маня вошла. И, тупо глядя под ноги, остановилась у двери. Ефим не придумал ничего лучше, как с досады метнуть в нее подушкой. Маня вышла.

Атаман ничуть не смутился. Но жизнь у Береславского настала сложная. Отрядом явно рулил не он. И уж точно не воспитательница предпенсионного возраста. И даже не Француз, сильно загруженный общелагерными делами. Ефим понял, что «погоняло»* у пацана появилось не случайно.

В отряде, кстати, был единственный мальчик, который каждое утро здоровался со взрослыми, не сквернословил и даже не курил. Ефим еще подумал, что не все они такие конченные. Но через пару дней подъехал к воротам милицейский ярко-желтый «луноход» и вежливого мальчика забрали. Оказалось, он был под следствием, и теперь ему светило от трех лет и выше по 117-й статье*.

Атмосферка сгущалась. Ефим не любил проигрывать, и Атаман любил побеждать. Причем все делал так, что не придерешься. Скажем, утром исчезли туфли Береславского (он спал тут же, в спальне воспитанников). Дурацкая ситуация — полдня ходить по лагерю босиком.

Потом туфли нашлись. На крыше. Когда Ефим лез за ними, детишки разве что не улюлюкали.

Но уже через неделю ситуация изменилась. Она менялась постепенно, но радикально. Береславский не совершил никаких педагогических открытий. Он не подлаживался под ребят. Не жаловался Французу. Не искал компромиссов. Просто во всех случаях поступал так, как считал нужным. Но самым страшным оружием в борьбе за сердца пацанов оказалась… его собственная любовь к чтению!

Интуитивно Береславский понял, что подавляющее большинство ребят были страшно обделены не только любовью близких, но и нормальной жизненной информацией. Они ничего не читали, мало у кого был телевизор. Разговоры друг с другом тоже не прибавляли много нового. «Информационный вакуум» — так нетривиально определил Ефим причину подросткового неблагополучия. И постарался этот вакуум заполнить.

Его рот буквально не закрывался. Он говорил по двенадцать часов в сутки, аж горло пересыхало. Он постоянно кому-то чего-то рассказывал, пересказывал и досказывал. В ход пошло все прочитанное: от «Библиотеки приключений» до научных трактатов. Ребята просто поглощали информацию, ведь она не была школьно-занудной. Все, что говорилось, было привязано к конкретным ситуациям и примеривалось на себя.

Например, Береславский полностью вывел моду на наколки. Причем самым иезуитским образом. Мама, врач-хирург, по его просьбе подвезла ему медицинский атлас с цветными фотографиями некрозных поражений конечностей. Ефим давал разглядывать это всем желающим, бессовестно манипулируя фактами и связывая в одну цепочку иголку-наколку-микробов-сепсис-гангрену-ампутацию.

Абсолютным властелином душ Береславский становился после отбоя, в 10.00. По правилам лагеря, вожатый мужского пола ночевал в спальне мальчиков, чтобы бдить круглосуточно. И как только выключался свет, кто-то из ребят просил Ефима что-нибудь рассказать. Старик Буссенар удерживал воображение две ночи, Джек Лондон — следующие три. Чаще же Ефим варганил невообразимую кашу из множества произведений разных авторов, стараясь приводить (или придумывать) ситуации, отдаленно похожие на реально прожитое днем.

Ребята слушали, затаив дыхание, обещая жуткие кары тем, кто чихал или не мог сдержать кашель. В начале второй недели Ефим рискнул пустить в бой «Преступление и наказание». Тема была родной, и действие сопровождалось искренними комментариями. Эффект был не вполне тот, на который рассчитывал вожатый, но ему казалось, что он все же сумел заронить сомнение в праве насилия одного человека над другим.

Когда же речь пошла о Сонечке Мармеладовой, то по внезапной ассоциации один из отрядных авторитетов объявил, что «Бочкину больше не трогаем». Береславский не ожидал столь прямого воздействия искусства. Но и не обольщался его долговечностью. Он просто делал все, что мог.

Вторым страшным орудием Ефима были ночные походы. Француз пуще всего пугал его половыми отношениями воспитанников.

— Лагерь живет два месяца, — объяснял он молодому вожатому. — Если они быстро спроворятся — проблем будет выше крыши.

— А если спроворятся перед отъездом, проблем не будет?

— Будут, но не наши, — отрезал ветеран.

Ефим решил половой вопрос просто и жестко. Он пудрил мозги бедным детям до двух часов ночи, после чего поднимал их встречать рассвет. Первые несколько ночей все шло «на ура»: гитара, костер, печеная картошка, страшные истории. Днем Береславский сдавал их физкультурнику и педагогам, а сам бессовестно дрых в комнате Француза. Дети же и после обеда не спали: считалось «западло».

И очень скоро трудновоспитуемый народ стал сдавать. Честно говоря, даже железное здоровье Ефима слегка покачивалось. Что уж тут говорить про слабые подростковые организмы!

Но Ефиму-то было легче. Француз весьма одобрил его антисексуальную политику, и в последующем они чередовались на ночных вылазках.

Короче, где-то на исходе первой половины смены, дети, с трудом дослушав очередную повесть (но не прервав ее!), сказали, что гулять сегодня уже как-то неохота…

Авторитет Береславского рос стремительно. Что было справедливо: он не жалел сирых. Он им сочувствовал и пытался восполнить дефицит того, чего они все были лишены: внимания. И они ценили это. Кстати, Ефим вынес из лагерной жизни еще одно наблюдение. Подростки, которых общество почти «списало», были в среднем более смелыми (что не удивительно) и более законопослушными (что очень удивило вожатого), чем домашние дети. Конечно, если называть законом ту дикую смесь «понятий» и суеверий, которые они свято чтили.

Но в природе закон сохранения — главный. Поэтому если у кого-то (Береславского) прибывало, то у кого-то (Атамана) — наоборот. Ведь пацан не силой подчинял окружающих, в том числе — гораздо более старших и мощных. Он был умнее большинства и несравненно целеустремленнее. А Ефим своей дьявольской политикой «опустил» его.

Для кого-то — это смешно, для кого-то — несерьезно. Но только не для мальчика, у которого из жизни забирали самое дорогое, потому что другого у него просто не было.

И начались шекспировские страсти.

Береславский увидел Атамана плачущим. У него душа перевернулась. Снова всплыл пацан-зверек в порванной им, Ефимом, одежде. Кто он такой, чтобы вершить справедливость?

Ефим подошел к мальчишке, положил руку на плечо. И содрогнулся от холодной ненависти, шедшей из глаз ребенка.

— Уезжай, или убью, — прохрипел Атаман.

Береславский поверил. И устроил тайную вахту троих преданных пацанов. Тайную от всех, кроме Ефима. Они должны были подать знак, если кто-то (вожатый не выдал — кто) встанет ночью по каким-нибудь своим делам.

Конечно, вахтенный заснул. И Ефим перехватил финку буквально у самой своей шеи. Игрушки кончились. Песталоцци мог отдыхать.

Ефим не удержался и, легко выкрутив тонкую руку, врезал пару раз по морде. Атаман молчал. Вахтенные спали, как сволочи. Вожатый отобрал финку и отпустил пацана.

— Все равно убью, — сквозь слезы прошептал Атаман. Но вот теперь Ефим был спокоен. Вряд ли.

…А за неделю до конца смены пришли убивать Атамана. Чем щенок столь серьезно рассердил взрослых, двадцатилетних, уже отсидевших парней, никто так и не узнал. Они пришли ночью, протяжно свистнули. Атаман, видимо, был в курсе, потому что сразу встал и через окно бесшумно покинул комнату.

На этот раз вахтенные не подвели, и Ефим вышел тем же маршрутом. Он знал, где искать Атамана, хотя агентурная разведка в отряде не оплачивалась: работала из энтузиазма.

В укромном месте у озера (пятачок три на пять метров, закрытый высокими ивовыми кустами) шла разборка.

Ефим издали услышал феню* и глухие удары. Тонким голоском Атаман то в чем-то клялся, то молил, то угрожал. Когда вожатый выскочил на пятачок, Атамана всерьез собрались «мочить». В свете луны, как в приключенческом фильме, сверкнул тесак. Все было неестественно и фальшиво, только страх настоящий. Ефим набрал в грудь воздуха и атаковал подонков.

Потом, пока ждали «скорую», Атаман рассказал ему, как круто Ефим расправился с бандитами. Береславский не верил: суперменом он точно не был. А зря: все так и было. Страх за себя и мальчишку сотворил чудо: первый парень, с ножом, с одного удара был отправлен в глубокий нокаут. К сожалению, у второго тоже был нож, в результате чего Ефим поимел проникающее ранение правого легкого.

Атаман получил полную возможность смыться, но не воспользовался ею. И даже наоборот: вытащил из петли в брючине припасенный обрезок арматурины-"двадцатки" и очень сильно опустил его на голову второго бандита.

Интересная деталь: когда на крики мальчишки подоспел военный патруль, выискивавший самовольщиков с девицами, бандиты еще не очухались. У патруля — лейтенант да два курсантика со штык-ножами, — не было рации, поэтому Атаман совершил второй подвиг: избитый и окровавленный, он с безумной скоростью пробежал километр до лагеря, откуда по телефону вызвал «скорую». После чего опять-таки не остался в медпункте зализывать раны, а вновь вернулся своим ходом к озеру.

…Ефима на носилках несли в машину: она не смогла подъехать к воде. Атаман шел рядом, держа вожатого за руку.

— Не умрешь? — почему-то шепотом спросил он.

— Не должен, — подумав, ответил Ефим.

Носилки запихнули в длинную «Волгу».

— Атаман! — позвал Береславский из глубины.

Атаман просунул голову внутрь. Он плакал. Второй раз за месяц. А может, за жизнь.

— Не будь злым, Атаман, — попросил Ефим.

— Не буду, — пообещал Атаман.

Больше они не встречались.

«Ауди» степенно ползла в потоке машин, не пытаясь лавировать и обгонять. Ефим не спешил. Это был его стиль: сначала — сделать, потом — обдумать. В зеркальце заднего обзора он разглядывал Атамана. Сколько ж ему? Лет тридцать семь-тридцать восемь. Такой же тщедушный и злющий, как прежде. Только лицо морщинистое, да редкие короткие волосы в седине.

Все в нем не удалось. Даже седина не благородная, а какая-то сивая. Чего с ним теперь делать? Если б не мгновенно пронзившая сердце жалость — не к этому опустившемуся урке, а к тому одинокому пацану, — их сложно было бы представить вместе.

— Нагляделся? — зло спросил Атаман.

Тон ничего хорошего не предвещал, но Ефиму вдруг стало легче. Атаман никогда не был подарком. И тогда, и сейчас. Значит, судьба.

— Ты откуда такой красавец?

Атамана передернуло:

— Останови, я вылезу.

— Бедный, но гордый…

— Останови, сука!

Ефим ударил по тормозам, прижал машину к бордюру. Резко развернул, насколько позволяло спортивное сиденье, свое грузное тело.

— Меня нельзя так называть! Ты забыл?

— Ударишь инвалида?

— Легко! Ты такая же дрянь, как и в детстве.

— А что ты обо мне знаешь? — зашелся Атаман. — Ты вылечился и пошел в институт. А я — в зону. С четырнадцати лет!

— Ты тоже мог в институт.

— Не мог! Там другие институты!

— В лагерь случайно не попадают.

— Вы суки! Все суки! Суки! — С ним случилась истерика. Он забился в судороге. Слезы потекли, почему-то из одного глаза. Сведенный рот полуоткрылся, оттуда исходило то ли шипение, то ли стон.

Ефим изловчился и с левой врезал старому другу по морде. Голова дернулась, глаза остекленели, но через несколько секунд приступ прошел, и он начал приходить в себя.

— Успокоился? Я тебя в зону не загонял. Свинья грязь ищет сама.

— У нас на поселке подломили ларек. И порезали ларечника, — неожиданно спокойно сказал Атаман.

— Ну и что?

— Участковый пришел, спросил, когда у меня день рожденья. Я еще удивился. Ты за меня на нож полез. Этот днем рожденья интересуется. У меня мать и то не помнила.

— Ну и что?

— Исполнилось четырнадцать, и загребли. Надо же было по ларьку палку ставить*. Ларечник меня опознал. Я, когда первый раз откинулся**, пришел к нему. Он испугался, говорит, нажали.

— А ты что, не при делах был?

— Нет. Не был я у ларька. Меня вообще в поселке не было. Не веришь?

Возраст и жизненный опыт Ефима не позволяли верить уголовникам. Он внимательно посмотрел Атаману в лицо.

У Атамана от напряжения свело челюсти.

— Ты веришь? — Он облизал пересохшие губы.

— Не знаю. Похоже, верю… — задумчиво произнес Ефим. — А где ж ты был, когда ломали ларек?

— У тебя, — осипшим голосом сказал Атаман. — В больнице. Тебя выписывали…

Некоторое время они сидели молча.

— Тебя встречали родители. На белых «Жигулях». А до этого приезжала девчонка, совсем рыжая.

— Анька, — машинально подтвердил Ефим.

— А с самого утра приходил твой друг длинный, который к тебе в лагерь приезжал. А до того вечером — Француз…

— Ты что, всю ночь там околачивался?

— А куда ж мне было деться? Три часа до дома. Я в подвале спал.

— Что ж не подошел, почему потом не написал? Хоть кто-то тебя там видел, могли подтвердить.

— Я — волк, Ефим. Волкам адвокаты не нужны.

— Дурак ты, а не волк. — Береславский включил левый поворотник и въехал в поток. — Где ногу оставил?

— Там же, где и руку. На Северном Урале. Там и так холодно, а в горах особенно.

— Побег?

— Третий. Четыре «ходки». Сейчас вышел. Справка есть. Что еще интересует?

— Почему наколок нет?

— На той руке были, — усмехнулся Атаман. — Мне «партаки» ни к чему. Я и так в авторитете.

— А почему тогда на перекрестке стоишь?

— Слишком много спрашиваешь, — помрачнел Атаман.

— Ладно, отложим. Чем дальше займешься?

— Есть план, Ефим.

— Какой же?

Атаман молчал.

— Так какой же?

— Умирать собираюсь. Рак у меня. Потому и отпустили.

ГЛАВА 6

Вот я и в тюрьме. Лежу на нарах, как король на именинах. Кроме меня тут таких королей трое. Воздух спертый, а запах — тюремный. Я в тюрьме в первый раз, но запах понял сразу — тюремный.

Плохо помню все, что было после стрельбы на Тополевой.

Омоновцы сначала меня крепко прижали. Потом разобрались, втихую снимали наручники, носили сигареты и еду. Потом привезли сюда.

Будущие соседи встретили индифферентно. Один поначалу гонорился. Но весть о моих подвигах разнеслась очень быстро, так что никаких притеснений я не почувствовал. Больше всего я сейчас себе напоминаю Леонова из «Джентльменов удачи». Пасть порву, моргала выколю!

Господи, попал в тюрьму, а такой веселый! У меня действительно отличное настроение. Мои дети и жена живы. Благодаря мне. Что ж мне, плакать, что ли?

Конечно, завтра мне будет хуже. А послезавтра — еще хуже. А уж как плохо мне будет через десять лет…

Что я леплю? Я не собираюсь сидеть десять лет! И Ефим не собирается работать без меня десять лет.

Давай, Ефим, давай! Ты — моя главная надежда!

ГЛАВА 7

— Не похож ты на умирающего, — задумчиво произнес Ефим, когда прошел первый шок.

— Справку показать? — снова вызверился Ата-ман.

— Я все равно не разберусь. Но на умирающего ты точно не похож. Я умирающих видел. Знаешь что, поедем к Сашке, моему бухгалтеру. У него жена — врач. И как раз по твоей части.

— Мне в больничке сказали, что полгода от силы.

— Где полгода, там и год. А где год, там и десять. — Ефим ни в грош не ставил лагерную медицину. Да, впрочем, и нелагерную тоже. Кроме того, он был фаталистом. С одной только добавочкой: прежде чем погибнуть по определению судьбы, предпочитал помахаться до упора. Жизненный опыт показал, что такая тактика иногда способна менять определения судьбы. — А даже если полгода, их все равно надо прожить. Перекресток — не дело.

— У меня своя голова есть.

— Я невысокого мнения о твоей голове, Атаман.

На этот раз Атаман стерпел молча. Его, конечно, бесило высокомерие и отстраненность Ефима. Еще с тех, «пионерских» времен. За такой ответ другой и «перо» в живот мог схлопотать. Это случалось в богатой Атамановой биографии — своего рода плата за сохранность авторитета. Но Ефим — другой. Он всегда говорит, что хочет. И делает, как считает нужным. Он всегда адекватен, определил бы Атаман, если бы знал это слово. И место Атамана по сравнению с Ефимом — всегда второе.

А самое удивительное, что Атамана это никак не угнетало. После неудачного ночного визита с финкой он принимал все как должное. Вот и сейчас, неожиданно для себя, он смирился с тем, что его судьбой, может, впервые в жизни, руководят другие.

* * *

Автомобиль свернул с шоссе во дворы и подъехал к отдельно стоящему старому девятиэтажному дому. Ефим намерился парковаться, как Атаман дернулся:

— Там менты!

— Где?

У подъезда стоял высокий парень в штатском. Метрах в двадцати, у угла дома облокотился на стену второй. Оба внимательно осматривали приехавших.

Ефим вынужден был согласиться с Атаманом. На бандюков не похожи. А по деловитости и цепкости взгляда их сразу можно было отличить от праздношатающихся. Да они и не маскировались.

— У тебя справка настоящая? — уточнил Береславский.

— Да.

— А чего дергаешься? Мы ж не убивать приехали.

— По привычке, — смутился Атаман. — Мне хоть с десятью настоящими лучше к ним не попадать.

Они вышли из машины и направились к подъезду. Плечистый преградил им дорогу:

— Вы к кому, граждане?

— А почему вас это интересует? — удивился Ефим.

Парень вынул удостоверение и, не выпуская из рук, показал: «Сергей Терентьев, младший лейтенант СОБР».

— Товарищ младший лейтенант! — выпрямляясь, отрапортовал Ефим. — Мы намерены посетить квартиру № 24 с целью нанесения дружеского визита супружеской чете Орловых.

На номере квартиры собровец дернулся. Это насторожило Ефима, отбив всякую охоту развлекаться. Еще больше ему не понравилось, что прислушивавшийся к разговору второй мент сунул руку под куртку.

— Там что-то случилось?

Собровец, не отвечая, достал рацию.

— Товарищ капитан, здесь к Орловым. Двое. Один… — он раскрыл протянутый Ефимом паспорт. — Береславский Ефим Аркадьевич, прописан в Москве, Сивцев Вражек, 38, квартира 20. — Вы Орлову кто? — спросил он у Ефима, получив инструкции.

— Я ему директор, — начиная злиться, ответил Ефим. — Он что, банк ограбил?

Лейтенант, не отвечая, проверил справку Атамана. Продиктовал в рацию установочные данные. Потом проверил служебное удостоверение Ефима.

— Что вас связывает с гражданином Митрофановым?

— Мы вместе сидели в детской колонии, — не удержался Береславский. — Сегодня у нас вечер воспоминаний.

— Орлов тоже с вами сидел?

— Нет. Он сторожил. — Ефим некстати вспомнил, что Сашка отслужил срочную в конвойных войсках. — В чем дело, можете объяснить?

Лейтенант, не удостоив ответом, бросил одно слово:

— Ждать.

Минут через пять, показавшихся Ефиму весьма долгими, рация снова пискнула, и лейтенант приложил ее к уху.

— Можете идти, — получив инструкции, сказал он.

«Что к чему?» — размышлял Ефим, поднимаясь на третий этаж. Все это не нравилось ему. Еще больше ему не понравились капли крови, то и дело попадавшиеся на лестнице. Последние ступеньки он пробежал бегом.

Атаман не проронил ни слова.

ГЛАВА 8

Когда в дверь позвонили, у Лены душа ушла в пятки. Она из окна видела охрану у подъезда. И умом понимала, что, промахнувшись раз, убийцы не придут по второму заходу. Но быть такой же беспечной, как сутки назад, уже не могла.

Она осторожно подошла к двери, не забыв прихватить длинный тонкий нож, которым обычно разделывала мясо. Осторожно заглянула в глазок. Все обозреваемое пространство занимала круглая рожа Ефима, и он был необычно серьезен.

Лена открыла дверь и — не успел Береславский войти — кинулась к нему.

— Ефимчик, милый, — плакала она. — Что здесь было!

Лену прорвало. Все, что она весь день старательно запрятывала в дальние уголки, сейчас вышло наружу. Ефим обнял теплые мягкие плечи, прижал ее к себе. Когда-то он обнимал ее по-другому. Но сейчас еще красивая женщина не вызывала никаких чувств, кроме острой жалости.

Вот так, уткнувшись ему в грудь, Лена сквозь всхлипы рассказала о происшедшем. Они так и стояли в коридоре. Лена — уместившаяся в кольце его рук, Ефим — размышляющий о природе столь странного катаклизма.

— Где дети? — вдруг озарило его.

— У бабушки. Володя отвез на своей машине.

Володя — их водитель. А также друг и доверенное лицо. Вообще фирма наполовину состояла из родственников и друзей. Что, с одной стороны, облегчало администрирование, а с другой — перечеркивало все надежды на быстрое обогащение.

— Если это ошибка — второй раз не придут. Блатные пустышку по два раза не тянут.

— Это не блатные, — скрипуче произнес из-за Ефимовой спины Атаман.

Лена испуганно вскинула голову.

— Мой друг, — успокоил ее Ефим.

— Откуда вы? — Она подозрительно смотрела на Атамана.

— Из тюрьмы, — объяснил Береславский.

Лена вздрогнула и с тоской посмотрела на Ефима. В ее взоре прямо читалось: «Нам это надо?». После всего-то происшедшего!

— Это не твои проблемы, — интонацией он попытался сгладить жесткость фразы. Но Лена, наоборот, успокоилась. Она часто слышала эту формулу и от Саши. Пусть грубоватую, но снимающую с нее какие-то, как правило, неприятные, хлопоты. — Он нам поможет. И Сашке тоже.

Они сели пить чай. Атаман, ловко управляясь одной рукой, поглощал бутерброды с домашним вареньем. Лена предложила спиртное. Ефим поспешно отказался: он не знал, каков Атаман пьяный, и судьбу искушать не хотел. Атаман понимающе улыбнулся.

Береславский и это отметил. Его бывший воспитанник, скитаясь по тюрьмам, мозги не прочифирил. Но насколько можно ему доверять? Теоретически — ни на сколько. Но что-то мешало Ефиму считать его простым подонком.

Когда чашки опустели, Ефим затронул новую тему:

— Лена, ты можешь посмотреть… — (и запнулся, вспоминая человеческое имя Атамана. Он видел документы пацана два раза, но о памяти Береславского недаром ходили легенды), — Владимира Федоровича?

Атаман даже ухо приподнял: нечасто его так называли. Да и не ожидал, что вожатый помнит такие подробности. От того, что не ожидал — еще приятнее.

— А что беспокоит? — мгновенно перешла на профессиональный тон Лена.

— У него рак. Говорят, жить полгода. Но я не верю.

Лена аж вспыхнула от возмущения. За двадцать лет знакомства, иногда — близкого, она так и не смогла привыкнуть к манере общения Береславского.

— Ты — идиот! Ни один диагноз не является окончательным!

— Я и говорю — не верю, — невозмутимо парировал Ефим. — А… Владимира Федоровича, проведшего в тюрьме… — Сколько лет?.. — обратился он к Атаману.

— Семнадцать, — отрывисто ответил Атаман. Ему тоже не нравился механизм его представления. Хотя он и понимал, зачем это делается: чтоб женщина быстрее адаптировалась к присутствию страшного уголовника…

— Так вот, Владимира Федоровича, проведшего в тюрьме семнадцать лет, чем-либо сильно напугать — сложно.

— Все равно так нельзя. — Внимание Лены уже было профессионально направлено на пациента.

Они вышли в другую комнату, прикрыв дверь на кухню. Ефим поймал себя на мысли, что не прислушивается к звукам из-за двери. Теперь он почему-то был уверен в благонадежности Атамана. Как тогда, после ночного визита с финкой. До него был уверен, что придет. После — что опасность миновала. Но все-таки молодец Ленка! Если доверяет, то полностью. Без вопросов и сантиментов.

Через полчаса они вернулись. Вид у Атамана был растерянный и смущенный. Да и Лена была в растерянности.

— Похоже, ты был прав, — выдавила из себя доктор.

— Да ну, — не удивился Ефим. — Опухоли пропали?

— Нет, не пропали. Но в выписке про метастазы внутренних органов вообще ничего не сказано. Судя по анамнезу и локализации это либо лимфосаркома, либо вообще доброкачественные новообразования. Первое — опаснее, но тоже, как правило, не фатально.

— То есть жить ему не шесть месяцев, а побольше?

— Безусловно, — улыбнулась Лена. — Хотя, конечно, точный диагноз будет только после исследования пунктата. Но это — в стационаре. Вам делали гистологические исследования после первой операции? — обратилась она к пациенту.

— Ничего мне не делали. Вырезали в больничке лагпункта первую шишку. Потом вторую. А потом их сразу четыре выскочило. Тут подоспела комиссия по освобождению — зоны чистили. Мне сказали, что долго не протяну, да еще инвалид первой группы — и за колючку. А рентгена там не было.

— Вот проходимец! — захохотал Ефим. — Даже смерть на тебя работает! — Он был уверен в чем-то подобном с самого начала.

Ефим вообще смерть чуял. Он тщательно скрывал некоторые свои способности, но близкие знали его умение снимать головные и радикулитные боли, успокаивать без психотропных средств. И все равно утвердиться в том, что вновь найденный Атаман завтра не превратится в надпись на кресте, было чертовски приятно.

— Ну, ладно, ребята. Живы будем — не помрем, — подытожил Ефим. — Пора и нашим сидельцем заняться. — И, обращаясь к Лене, добавил: — Атаман остается с тобой.

Лена открыла рот возразить, но, встретив взгляд Ефима, осеклась. В отсутствие Саши — он главный. Не может быть, чтобы Ефим не знал, что делает.

Зато Атаман был в ярости. Зачем ему это? И почему кто-то снова решает за него? Тем более теперь, когда ему надо обдумать новую жизнь?!

Они стояли с Атаманом у подъезда и курили. Точнее, только Ефим стоял, а Атаман, невзирая на протез, сидел на корточках, в экономной зековской позе. Собровцы, правда, уже новые, с изумлением за ними наблюдали.

— Чего ты там вякнул про блатных? — спросил Ефим.

— Что? — не въехал Атаман.

— Ты сказал, что налет произвели не блатные.

— Конечно, не блатные. Ничего не взяли, разбрелись по комнатам футбол смотреть. Женщину изнасиловали.

— А уголовник и птички не обидит?

— Ты меня достал уже!

— А как ты меня достал… С детства. Ты думаешь, я забыл, как полдня босиком лагерь смешил?

Теперь улыбнулся Атаман. Как давно это было…

— Но если не блатные, то кто? — Ефима Атаманова реплика сильно волновала.

— А мало, что ли, их? Менты бывшие. Кагэбэшники. А может, и не бывшие.

— С серийными убийствами?

— Кто из нас на воле был? — усмехнулся Атаман. — Ты или я? Газет совсем не читаешь? То одни мочат других, то наоборот. Но приходили спецы.

— Крутые спецы. Мой бухгалтер Сашка всех уложил.

— На безрыбье и раком встанешь. Все бывает, Ефим.

— Ладно. Ты меня расстраиваешь. Не хотелось бы связываться с государевыми людьми.

— Да у вас сейчас все государевы. И государей до черта.

— Ты стал стратегом. Вот что. Будешь работать на меня, — объявил Ефим.

— С какого рожна?

— Потому что так я сказал.

— Не много на себя берешь?

— Нормально.

— А если откажусь?

— Не откажешься.

— С чего ты такой уверенный? — взвился Атаман. Он даже на ноги очень ловко поднялся. Собровцы не могли слышать разговор, но напряглись.

— С того, дружочек, — он всегда его в лагере так называл: одновременно и с издевкой, и с симпатией, что злило и притягивало пацана безмерно, — что в этом подлунном мире ты, кроме меня, похоже, абсолютно никому не нужен.

Крыть было нечем.

ГЛАВА 9

Андрей Беланов сидел на стуле за обшарпанным столом и ждал, пока закипит на старой двухконфорочной плите чайник. Однокомнатная квартирка была неважнецкая. Андрей сюда даже случайных подруг не водил.

И правильно. Работа — это работа. А для работы такая квартира в хрущевской пятиэтажке — в самый раз. Никаких тебе консьержек на входе, ни шансов случайно столкнуться с охраной какой-нибудь новоявленной шишки. Или с наружным наблюдением за этой шишкой, что часто бывает. Современная история Российского государства изобилует примерами как стремительного возвеличивания, так и еще более крутого падения.

Нет, Андрей полностью согласен с мнением, что надо быть скромнее. Особенно при его профессии.

Кстати, на вопрос, кто он по профессии, Беланов не смог бы честно ответить, даже если бы захотел. В трудовой книжке записано, что он — заместитель директора банка по общим вопросам. Однако в банке Андрей был всего лишь раз, когда оформлял контракт.

Все остальное время он проводил либо в офисе фонда с хитрым названием (так и не запомнил его, хотя мимо латунной вывески ходил чуть ли не каждый день), либо в одной из двух квартир, которые снимал у людей, надолго покидавших Москву.

Квартиры раз в два или три месяца менялись, но у них было общее свойство: расположены в непрестижных домах и недалеко от метро. Многие визитеры приезжали на общественном транспорте, и это было актуально. Для тех же, кто прибывал на встречу в личном авто, было другое правило. Они оставляли «тачку» на заранее указанном месте, не ближе, чем в пяти-семи минутах быстрого хода от конспиративной квартиры.

Разумеется, никогда и ни при каких обстоятельствах гости Беланова не пересекались. А адрес никогда не назывался по телефону. Только при личном контакте.

Задачи Андрею ставились различные. От рутинного сбора компромата до острых операций. Первое было более безопасным, хотя и здесь можно было сорваться. Чаще он не знал людей, которым готовил ловушки. Но иногда вырисовывались знакомые по газетам и телевидению лица.

За прошедшие три года Андрей в совершенстве изучил устройство полусотни московских саун. И, даже бывая там со своими подругами, мысленно расставлял видеокамеры и микрофоны. Одна точка — к бассейну. Одна или две — в обязательный атрибут таких заведений — комнату отдыха. И никогда — в собственно горячее помещение.

В начале карьеры он не понимал столь очевидных вещей, и однажды, с большим трудом установив аппаратуру, получил десять минут совершенно рекламной записи. Причем рекламы социальной: о правильном и здоровом образе жизни. Как оказалось, в «печку» даже отъявленные любители «клубнички» ходили исключительно прогреваться. Зато аппаратура вышла из строя как раз через десять минут. А она, хоть фирма средств и не жалеет, ощутимо дорогая. Оборудование каждой точки стоит дороже, чем снять квартиру на год.

Забрать же ее после операции удается не всегда.

Однажды Андрея за этим занятием поймали. И не где-нибудь, а в сауне подмосковного «авторитета». И спецподготовка не помогла: дали по голове дубинкой, скрутили и отволокли к боссу, в отдельный кабинет кабака, расположенного неподалеку.

Беланова выручила цепь случайностей. Счастливых совпадений, которым он, впрочем, не полагаясь на провидение, отчасти способствовал сам.

Документы при нем были без фотографии. Удостоверение на чужое имя: электрик в автосервисе, участок установки сигнализаций. Без фотографии — если заметут официальные органы, можно сказать, что нашел.

Не слишком дорогая видеокамера была потертая, с царапинами на корпусе. Андрей сам поцарапал новый корпус. Пусть другие думают, что пользованная. Правду должен во всех случаях знать только он.

— Что хотел узнать? Спрашивай — отвечу, — широко улыбался «авторитет». Остальные тоже разулыбались, предчувствуя зрелище.

— Заснять хотел, — виноватился Андрей. Никогда не надо врать, если правда уже вскрылась.

— Меня?

— Нет. Других. Девок. — Это тоже была почти правда. Хозяев Беланова интересовали и гости «авторитета» (а не он сам), и обслуживающие их девушки, которые в нужный момент могли стать самым ценным вещдоком.

— Кто тебя нанял? — перестал улыбаться «авторитет».

И тут Андрея осенило. Не зря он перед каждой операцией изучал досье от корки до корки. Информации лишней не бывает!

— Супруга ваша, Софья!

Софья не была женой «авторитета», но информация о безмерной ревности бандитской подружки в досье имелась.

«Авторитет» всплеснул руками и заразительно захохотал.

— Ну, Сонька! Ну, дает! А еще она тебе чего поручила?

— Ничего больше, — изображал из себя Ваньку Жукова Андрей. — Она грустная была. Говорила, шубу-то купил, а сам, может, с девками парится. Говорила, хочет убедиться, что там не бывает Верка.

Все пригодилось Беланову. Даже информация о покупке шубы сожительнице (сообщение от наружного наблюдения). Даже имя бывшей пассии бандита. Лишней информации не бывает!

«Авторитет» наконец отсмеялся.

— Где она тебя нашла, недоумка?

— На автосервисе. — Опять в цвет, было в досье, ремонтировала дама сигнализацию на «Шевроле». — Я разбираюсь немного в этом. Я ж не знал, куда иду.

— А надо знать, — уже серьезно сказал бандит. — Сколько Сонька тебе заплатила?

— Двести долларов. И за камеру компенсацию, если пропадет. Я отдам деньги!

— Состоятельная, стерва! — «Авторитет» не слышал его причитаний. — Частных сыщиков нанимает!

И, уже обращаясь к своим громилам, приказал:

— Выдайте ему на двести долларов без сдачи!

Его в четыре руки выволокли на улицу и прямо перед входом в кафе крепко отлупили. Андрей сгруппировался, чтобы не получить серьезных травм, имитируя боль и полное раскаяние. Краем глаза отметил, что милицейский патруль, заметив и классифицировав избиение, поспешил отойти в сторону.

Если бы Беланов захотел, он уделал бы обоих «быков». Но это было бы непрофессионально и несвойственно тихому электрику с автосервиса. Потому дотерпел и, поднявшись после последнего пинка, под хохот уставших парней быстро улепетнул в темноту.

Чайник наконец вскипел. Андрей налил почти до краев щербатую хозяйскую чашку, положил в нее пакетик «Дилмы». Про себя усмехнулся: действует-таки реклама! В киоске было около десяти сортов. Неосознанно выбрал этот. И сразу вспомнил соответствующую рекламную телеисторию. Все-таки давят они, гады, на мозги!

От этой мысли неприятность предстоящей операции чуть скрасилась. Одно гнездо захватчиков подсознания будет им обезглавлено.

Хотя по большому счету Беланову без разницы, кого обезглавливать. Ему по душе две вещи. Хорошие деньги: а две с половиной тысячи «зеленых» в месяц — очень хорошие деньги! Смешно сравнивать с прежней, «конторской» зарплатой, хоть как оперативник он и там был на хорошем счету. И — почти неограниченная, пусть и тайная, власть! За тем и в «контору» пошел. Но там был только привкус власти, его имидж. И то — в глазах непосвященных окружающих. А так — сделаешь что-нибудь реальное — потом век не отпишешься! Даже если жизнь спасал.

Беланов работал в отделе, надзирающим за коллегами из МВД. И очень хорошо видел, что ничего из поставленных задач по борьбе с оргпреступностью выполнить обычными средствами нельзя. Ведь не только из-за денег уходили годами проверенные кадры. Прежде всего из-за этого ощущения. Ничего сделать нельзя. Жизнь потерять — можно. Вылететь с потерей и без того мизерной пенсии — можно. А победить — нельзя. Но что же это за спорт, в котором исключена победа?

Андрею более импонировали методы противника. «Авторитеты» делали что хотели. Задумывали и за неделю проводили операции, на согласование которых у Беланова жизни бы не хватило. А если бы и хватило — планы операции давно бы лежали в сейфах противника. А острые акции? Бандит знает, кто ему опасен, — и устраняет его. Здесь ты знаешь, кто зверски убил твоего сотрудника, он смеется тебе в лицо на допросе и предлагает доказать. И адвокат его понимающе улыбается. А доказать нельзя, потому что оба свидетеля тоже убиты. И тоже без каких-либо, кстати говоря, согласований.

Собственно, с того и началось. Гришку убили в марте 97-го. Он по заданию Беланова интересовался связями одного из «авторитетов» с довольно важным лицом из МВД. Гриша — не просто подчиненный. На два года младше Андрея, он учился на том же факультете университета. Три года они делили комнату в общаге. Потом, после ухода в «контору», Беланов вытащил Гришку к себе. И ни разу за десять лет службы об этом не пожалел.

Андрей и сейчас уверен, что Гришку вычислили по сообщению бандитского «крота». И убили не просто так, а «показательно»: в присутствии еще двух бандитов, которые потом разнесли убедительные подробности по криминальным массам. Разнесли — и умерли, выполнив свое предназначение. Все продумано.

И вот Беланов, зная, кто убийца друга, на допросе слышал только радостный смех. Не пойман — не вор. И лично подписал бумагу на освобождение.

«Понял наконец», — читалось во взгляде освобождаемого. Действительно, понял.

«Авторитет» доехал на джипе с охраной до дома. Там немного расслабился, отпустил охрану. Принял на грудь, отметил возвращение любовью с женой. Расслабленный, вышел на лоджию покурить. И… не вернулся!

Его хватились часа через три, когда жена, проснувшись, не обнаружила супруга рядом.

Примерно в это же время Андрей выкладывал дерном яму, в которую закопал «авторитета». На начальной стадии ему помогали двое, но заканчивал он лично. Уже около ямы, оставшись наедине, зачитал приговор. С удовлетворением заглянул в обезумевшие от страха глаза. Следа не осталось от прежнего хозяина жизни! Потом — все как с Гришкой: не вынимая кляпа и не развязывая рук — три удара ножом в живот. И еще живого — в яму.

И никаких угрызений.

Воспоминания и сейчас доставили Беланову удовольствие. Гришка отмщен. А он, послужив еще около полугода, принял одно из предложений, которых всегда хватало. Работодателя знал давно: из одного гнезда. Только тот раньше занимался идеологией и, похоже, профиль не менял.

Теперь Андрей был в своей стихии. Никаких длинных согласований. Никаких проблем с финансированием. Задания конкретны и четки. Семьи у Андрея нет, но, в случае чего, его старенькой маме не придется побираться: фирма строго блюла свое лицо.

Единственно, что не нравилось: как и раньше приходилось работать на кого-то. А Андрей хотел — на себя. И это время — Беланов уверен — еще настанет.

В дверь постучали. Соседей стуком не удивишь: звонок вырван с корнем. Андрей взглянул на включенный микромонитор. Камера, замаскированная под дверной «глазок», показала дурацкую рожу Петруччо. Босс пригородной «бригады». Из двух или трех таких же придурков. Он вздохнул: с каким дерьмом приходится работать! Издержки профессии.

— Садись, Петруччо! — Андрей, открыв дверь, хозяйским жестом пригласил гостя к столу. — Чайку будешь?

— Нет, спасибо, — запинаясь, ответил вассал.

— Вот адресок, — передал Андрей отпечатанный на компьютере листок. Стандартная бумага, стандартный принтер. Его хозяин и не знает, что и кто на нем печатал. — Там жил небедный человек. Все, что найдете, — ваше.

— А где он сейчас?

— Сидит, — сказал Андрей и прикусил язык. Каждый должен знать то, что должен. — Там немало осталось.

Свинячьи глазки Петруччо загорелись.

— Квартира пустая?

— А бог его знает. Может, баба его. И дети.

Немой вопрос застыл в глазах Петруччо.

— Это не мои дети, — раздраженно сказал Андрей. Он не любил прямых указаний, даже в таком месте. — Это твои свидетели.

— Может, когда их нет? — размышлял Петруччо.

— Ты представляешь, как тот фрайер заховал лавэ? Сам найдешь?

Петруччо в затруднении почесал затылок. Не найдет. А мать при детях всегда покажет. А там посмотрим.

— Понял, командир.

Беланова передернуло. Он бы застрелился, если б у него был такой подчиненный. А с другой стороны, кто же ему Петруччо? Но это были неприятные мысли, и Андрей задвинул их в самую глубь сознания.

— Пойдете туда послезавтра.

— Чего тянуть?

— Сказал — выполняй.

Не объяснять же пригородному придурку, что там сейчас дежурит СОБР!

Больше говорить было не о чем. Рожа Петруччо выражала рабскую покорность. Он страшно боялся Андрея. Это делало его удобным и опасным одновременно. Ведь когда кто-то напугает его сильнее, он продаст прежнего хозяина с потрохами. Но Беланов и не думал дружить с ним вечно. Придет срок, и какой-нибудь работник фирмы, еще не покинувший соответствующий орган правопорядка, раскроет пару преступлений Петруччо, а сам он погибнет при задержании. Нечего было, дураку, отстреливаться. И народ, прочитав об этом в газете, вздохнет спокойнее.

После ухода Петруччо настроение Андрея упало. Он не признавался в этом даже себе, но ему не хотелось быть на одном поле с этими ягодами. Он сделал свой выбор, но не все, кого он уважал, пошли по похожему пути. Далеко не все.

Большая часть офицеров остались со своими нищенскими зарплатами и делали свое дело. Им мешали, дела рассыпались, в них стреляли, а они делали свое дело.

И если до конца честно, то тринадцать лет назад он пришел в «контору» не только за властью и деньгами. Эти «параметры» были особенно упоительны именно потому, что они доставались за… сейчас бы сказали — богоугодное дело. Тогда говорилось про Родину и коммунизм, но смысл не меняется. Сегодня богатые и сильные спасают только в американских боевиках. В нашей жизни богатые и сильные предпочитают убивать.

Эти размышления мешали Беланову. Он гнал их, но они возвращались. Андрей вздохнул и усилием воли выбросил глупости из головы. Тем более что пришел новый посетитель, и с ним, в отличие от Петруччо, надо быть настороже. По полной форме.

А пришел Михаил Федорович Федотов. Кличка — Псих. Он и есть псих. Дел с ним стараются не иметь, но задевать его или отказать в просьбе мало кто рискнет.

Псих — старая связь Андрея. Кличку получил за историю, случившуюся еще в 80-х. Сам — из ближнего Подмосковья. Работал проводником вагона-рефрижератора. А его супруга делила постель с начальником местного РОВД. Псих, тогда еще — Михаил Федорович, узнав об этом, пришел к нему на прием. С пустяковой, в общем-то, просьбой: никогда больше к его супруге не лезть. Ни парткомом не грозил, ни чем еще. А начальник повел себя неверно: начал пугать, угрожал засадить.

— Сейчас я покажу тебе фокус, — спокойно сказал Псих (фразу потом долго обсасывали на зонах). И показал. Достал гранату-лимонку, тогда очень большую редкость. Снял чеку и крутанул ее по полированному столу начальника. Оба тупо наблюдали за ее вращением. Один — с усмешкой, другой — оцепенев от ужаса. Граната все-таки взорвалась не на столе, а на полпути к полу. Оба пострадали, оба — не насмерть.

На зоне надлом, случившийся в его психике, лишь усилился. Отсутствие нормального инстинкта самосо-хранения делало невозможным деловые отношения с этим человеком. Он не понимал и не признавал никаких понятий. В заключении совершил еще убийство (а по неофициальным данным Андрея — три). Выйдя на свободу, оказался не у дел.

Андрей вцепился в него, как стервятник. Это был готовый ликвидатор. И стреноженный по полной форме. Первое — Андрей щедро платил. Второе — Псих его смертельно боялся. Не лично за себя, понятно. Андрей сумел найти «окно уязвимости» человека, патологически не испытывавшего страха. Оно оказалось примитивно обычным. У его грешной супруги родилась после всех событий дочка. Псих знал: не его. Что не мешало ему любить маленького человечка всем тем нормальным, что еще оставалось в его искалеченной душе.

Он любил девчонку, будучи за «колючкой», любил ее, выйдя на волю. Мамаша не препятствовала денежным переводам и встречам. Девочка тоже распознала за странной внешностью любящую душу.

Теперь Ларисе было лет десять, и, несмотря на маму-алкоголичку, девочка выглядела отлично: денег Психа (Андрея? фирмы?) хватало и на частный лицей-пансион, и на одежду, и на будущее маленько откладывалось.

Вот такой нестандартный человек открывал сейчас дверь квартирки Андрея.

— Здравствуйте, Николай Петрович! — радостно приветствовал гостя Андрей. Психа звали Михаил Федорович, но даже в надежной квартире, не говоря уж о телефоне, Андрей называл его иначе. Неважно как, оба прекрасно знали голоса друг друга.

Псих скривился и не ответил. Он ненавидел Андрея. Если бы не дочь, давно бы его убил. Но он всем своим нутром чувствовал сталь крючка, на котором сидел.

— Во-первых, ваша зарплата за прошлый и будущий месяцы. — Андрей передал рублевый эквивалент пятисот баксов.

Псих взял пакет.

— Во-вторых, гонорар за прошлую услугу.

Во втором пакете были настоящие «зеленые», причем, в двадцать раз больше. Псих убил мелкого чиновника, который своей жадностью мешал прохождению оперативной комбинации фирмы.

— У меня еще одна просьба, — продолжил Андрей. — В Матросской Тишине сидит очень неприятный тип. Он уже убил пятерых. У вас ведь хорошие связи. Хотелось бы его нейтрализовать.

— Мне сесть в тюрьму? — улыбнулся Псих. Первые слова за время встречи. Нормальная речь, нормальная мимика. Но любой психиатр со стажем, лишь раз заглянув ему в глаза, рекомендовал бы изолировать этого человека.

Андрей в жизни разбирался. И в душах тоже. «Со смертью играю, — подумал он. — Хоть и жалко расставаться с таким инструментом, а все же надо. Отработает еще разок — и до свиданья. Кстати, сэкономлю на гонораре».

Его новая фирма, надо отдать должное, никогда не мелочилась. С Андрея не требовали ни кассовых книг, ни расписок — только конечный результат. Хороший принцип организации хорошей работы.

А Психа Андрей не боялся. В его профессии всегда так: или ты его, или он тебя. Просто надо быть уверенным в себе.

— Нет, конечно. Нельзя вам, Николай Петрович, в тюрьму. Вы для меня слишком ценны. Вы уж подумайте сами. Может, Орлов Александр Петрович в чем-то виноват перед обществом? Вот, посмотрите на его прошлое. — Он передал Психу папку. — А может, уже там кого-то обидит. Даже по незнанию, скажем. Вы меня понимаете?

Псих кивнул.

— Ну и отлично. Вот аванс. — Еще три тысячи перекочевали в наплечную сумку Психа. — Если понадобится что-то на помощников, вы знаете, как меня найти. Можете платить из своих, мы восполним. Кстати, он сейчас в маленькой камере, а будет в общей, в которой вы сидели. Сейчас там есть и ваши знакомые. — Номер Андрей не произнес вслух по привычке. Если можно не произносить, лучше не произносить. К встрече он, как всегда, подготовился с избытком.

— Кто?

— Варан. Записку передадите через его жену. Она через пару часов поедет с передачей. Ее не обыщут.

Псих повернулся к выходу. Но Андрей остановил его.

— Одну секунду, Николай Петрович! Ваша девочка (Псих вздрогнул), — просто чудо. Но растеряха. Передайте ей при встрече, пожалуйста. — Он протянул крохотный сверточек. В нем лежали девчоночий носовой платочек и трусики, странным образом исчезнувшие день назад из шкафчика девочки.

Псих скрипнул зубами, схватил сверток и вышел, хлопнув дверью.

Андрей расслабился. Пока что он в безопасности. Хотя держать охрану в пансионе накладно, но жизнь Андрея того стоит. Опять же — накладно для фирмы, а не для него лично. Кстати, охрана охраняет не только дочь Психа, но и полдесятка детей сотрудников фирмы. «А может, с той же целью?» — вдруг пришла свежая мысль. Пришла и ушла. У Андрея семьи нет.

Он подошел к окну. Утро еще не кончилось. Кто рано встает, тому Бог дает, говорила бабушка. Многое нужно еще успеть.

ГЛАВА 10

Береславский ушел от Лены, еще четко не представляя, что будет делать дальше. Определился уже в машине.

Перво-наперво — безопасность Сашки. Его служба в конвойных войсках могла принести в камере крупные неприятности. Остальное — потом. Первое из остального — обдумать, почему это все с ними приключилось (Ефим не разделял Сашкины и свои проблемы). Но пока — вопросы безопасности Орлова в СИЗО.

Ефим считал себя обстоятельным человеком и поэтому решил подстелить соломки со всех сторон.

Первый звонок — официальному лицу. Для всех генерал Иванов был важной шишкой из МВД. Но не для Ефима, который запускал с Юркой Ивановым змея, пек на кострах картошку и играл в школьном вокально-инструментальном ансамбле «Дети эпохи». Очень удачно для Сашки.

Юра уже был дома и звонку Ефима искренне обрадовался. Ефим не стал мять телефон подобными проблемами, и еще через полчаса они сидели в кофейне, в пяти минутах ходьбы от Юриного дома. В квартиру идти не захотели: Юрина супруга, Ирина, не без оснований полагала, что от общения с Ефимом ее мужу легче жить не станет.

— Что стряслось, старик? — спросил Юрик. Он совсем не был похож на генерала: толстенький, круглые щечки, курносый нос.

— Сашка Орлов в тюрьме.

— За что? — нахмурился Иванов. Он знал Сашу по Ефиминым дням рожденья.

— На его квартиру был налет. Сашка убил пятерых.

— Четверых, — уточнил генерал. — Я видел сводку. Но и в голову не пришло, что это тот Орлов.

— Почему — четверых? Лена сказала, что пятерых. Четверых дома и главаря по месту работы.

— Потому что четверых. Один в больнице. Давай конкретно: чего ты хочешь?

— Чтоб его выпустили и дали Героя России.

— Смешно, но не ко времени.

— А чего ты спрашиваешь? Я, что ли, мент?

— Фим, я милиционер, а не Генеральный прокурор.

— Понимаю. Иначе б ты меня в сауне принимал.

— Фим, шутки дурацкие. Его не отмазать. То, что он дома натворил, — куда ни шло. Но что на выезде войну устроил — просто так не пройдет. У него, кстати, еще гранату изъяли.

— Меня сейчас больше волнует, как он переживет СИЗО.

— А почему такие опасения?

— Он срочную отслужил в конвойных войсках.

— Это хуже. — Юрий достал мобильный телефон и начал набирать номер. Ефим деликатно вышел на улицу покурить.

— Все, за это можешь не волноваться, — успокоил его по возвращении генерал. — Но боюсь, что до суда больше ничем помочь не смогу. Здесь адвокат хороший нужен. После суда — отдельный разговор. Все сидят по-разному.

— С тобой приятно иметь дело, — повеселел Ефим. — А уж если меня посадят, то могу себе представить…

— Только приговор на руки получи, — заржал Юрий. — Будет тебе и телевизор, и мобильник.

— Мне бы лучше компьютер и девочек, — вздохнул Ефим.

На том и расстались. Генерал пошел домой, а Ефим помчался за город. Стелить солому с другой стороны.

30 лет назад

Ефим давно мечтал об авиамодельном кружке. У него была целая авиационная библиотека: воспоминания летчиков и конструкторов, научно-популярная литература. Он просто бредил небом. Хотя и отдавал себе отчет в неисполнимости мечтаний. С его-то зрением и за автомобильные права еще придется побороться. Так что, какое уж тут небо!

Но ведь мечта — на то и мечта, чтобы подниматься выше жизненных ограничений.

И сегодня день был особый. Ефим первый раз шел в авиамодельный кружок. Уже два года он отстаивал свое право на мечту. Пусть даже на ее первый этап. Сначала он долго болел, и приходилось напрягаться в обычной школе. Потом мама отказалась его водить, мотивируя нехваткой времени. Но Ефим знал истинную причину.

Дурная компания — вот был основной аргумент, употребляемый мамой в ссорах с папой, который сына поддерживал. И в самом деле, основной контингент моделистов составляли воспитанники 56-го, печально известного в их городе (один из городов-спутников столицы, куда переехали родители Ефима) профессионально-технического училища. Парни из «шараги», как оно называлось в народе, не зря пользовались авторитетом. Заслуженным, хотя и сомнительным. Без них в городе не обходилась ни одна мало-мальски приличная драка.

— Он должен уметь жить в любых компаниях, — убеждал папа.

— Он слишком тяжело мне достался, — оправдывалась мама.

Оба были правы.

Дискуссия завершилась сама собой, когда Ефиму исполнилось двенадцать лет. То есть сегодня. Он оставил на столе записку (где находится и когда вернется — обязательный атрибут внутрисемейных отношений) и пошел к автобусной остановке. Отныне он достаточно самостоятелен, чтобы между ним и его мечтой не становился никто, пусть даже из самых близких людей.

Кружок встретил его гомоном полутора десятков мальчишеских глоток. Это были завсегдатаи. Они приходили раньше и уходили позже всех. Основной возраст — тринадцать-семнадцать лет. Еще крутилась стайка более мелких пацанов, которые начинали с клейки бумажных ракет и, как правило, не выдерживали больше двух-трех месяцев кропотливого и внимательного труда.

Структурировал этот бедлам Володя, человек неопределенного возраста с нездоровым цветом лица. («Сжег себе желудок», — объясняли новичкам аборигены. Подразумевалось, что произошло это трагическое событие на секретном космодроме.)

Володю отличала искренняя любовь к пацанам и всему, что летает.

— Будешь клеить ракету, — сказал он Ефиму, записав его в свой кондуит.

— Не буду. — Привычный рабочий шум сразу стих. Володе здесь возражать было не принято.

— Почему? — На удивление пацанов, Володя не раскричался, как это с ним частенько бывало. («Нер-вы», — оправдывали шефа в таких случаях пацаны.)

— Я хочу строить самолет, — объяснил Ефим.

— Какой? — На полках лежала масса журналов с подробными чертежами.

— Вот. — Ефим развернул чертеж. Сердце замерло. Первый эскиз он создавал в больнице, где очень тяжело перенес менингит. Потом более подробные чертежи сделал после изучения книги «Учимся летать», которую сочувствующий отец выписал ему по почте.

Володя внимательнейшим образом изучил неумелые линии.

— Значит, если я предложу тебе что-то другое, ты откажешься?

— Не знаю. — Ефим опустил глаза. Он и в самом деле не знал. Но его самолет прямо просился в небо. Летящий, он часто снился мальчишке. Единственно, чего не вытанцовывалось, так это название.

«Ту» — Туполев, «Як» — Яковлев, «Ил» — Ильюшин. А вот «Бе» — вовсе не Береславский, а Бериев, талантливейший конструктор гидросамолетов. Аббревиатура от «Ефим Береславский» получалась вообще неудобопроизносимая. Да, было от чего задуматься…

Володя поразмышлял еще немного и, отодвинув чертеж к Ефиму, подытожил:

— Действуй.

Легко сказать! Дерево есть, бумага и ткань есть, инструменты стоят. Но непонятно, с чего начать.

К нему подошел строгий черноволосый парень, Максим Флеров, всего лишь года на два старше:

— Ты умеешь строгать, паять, точить?

— Не знаю, не пробовал, — высказался за Ефима из угла толстый Сережка Чеботарь. Все заржали. Ефим тоже. И в самом деле, смешно. Только в анекдоте спрашивали, умеешь ли ты играть на скрипке.

Флеров, не обращая внимания на шутки, помог сделать Ефиму эскизы деталировки и разбить работу на технологические этапы.

— Теперь сам, — сказал он. И посоветовал: — Лучше начать с нервюр*.

Четыре рабочих часа пролетели незаметно. Многие подходили, подсказывали. Ефим сам спрашивал у Флерова и Володи. К концу занятия пакет фанерных нервюр, обточенных (пусть и не идеально) в соответствии с выданным Володей профилем, уже лежал на верстаке. Все шло хорошо. Похоже, новенького приняли. Лишь один эпизод был… не то чтобы неприятный, но…

Семенов подошел к нему и своеобразно указал на неправильную заточку скальпеля:

— Ты делаешь как-то по-еврейски!

— Я по-другому не могу, — признался Ефим. — У меня и папа — еврей, и мама — еврейка.

Тут надо сказать, что антисемитизм не шибко отравлял молодую Ефимову жизнь. Он довольно поздно узнал о своем отличии от других, и это его особо не трогало, так же как и его товарищей. Но время от времени происходили шокирующие события. Однажды он слегка подрался с Колькой Архиповым, пацаном из их класса. Подрался во дворе дома. Событие не было исключительным: они с Колькой дрались и мирились по три раза на дню. Но вдруг из окна четвертого этажа вылез по пояс Колькин отец и — на всю улицу! — начал учить Кольку никогда больше не связываться с этим подлым жиденышем!

С Колькой они помирились через двадцать минут. Но осталось большое недоумение: что же он такого сделал Колькиному отцу?

Позже это печальное — не только для евреев! — явление еще не раз коснется Ефима. Но, пожалуй, уже не будет задевать так больно и обидно…

Ефим второй раз за вечер заставил застыть кружковскую жизнь. Авиамодельное сообщество задумалось. И пришло к единственно разумному выводу: парень не виноват. Один — хромой. Другой — рыжий. Третий — еврей. Судьба!

Тут в комнату зашел Володя, и колесо снова закрутилось. Потом он ушел совсем, оставив старостой Флерова, кстати, далеко не самого старшего по возрасту.

А потом начался собственно «прием».

Когда младшие ушли, Ефиму дали в руки веник и велели подмести пол. Это справедливо, рассудил Ефим и принялся за дело. Он аккуратнейшим образом подмел опилки и обрезки. Но Чеботарь взял щетку-сметку и еще раз прошелся по поверхности стола.

Ефим снова подмел.

Но Чеботарь взял щетку-сметку… А поскольку крошек и опилок почти не осталось, он еще порвал ненужную бумажку. И тоже — на пол.

Все выжидающе смотрели на Ефима. Он нахмурился. Похоже, мама права насчет дурной компании. Но где наша ни пропадала! (Эта сентенция постоянно возникала в его голове перед совершением поступков, которых можно было бы и не совершать.) И он, одновременно со страхом и с удовольствием, сам шалея от собственной смелости, крепко заехал веником по щекастой физиономии Чеботаря!

Под громкий хохот ребят Чеботарь бросился в атаку. И, чего скрывать, через три минуты Ефим был повергнут гораздо более сильным противником. Чеботарь, схватив Ефима за волосы, тыкал его лицом в уже использовавшийся на арене веник. Из глаз мальчишки текли слезы. Но — молчал.

— Хорош, — спокойно сказал Флеров. Чеботарь с сожалением оторвался от Ефима. — Собираемся, пошли домой, — скомандовал Флеров.

Ефим понял: принят.

Мама, конечно, попричитала по поводу компании, рваной рубашки и фингала. Папа поинтересовался, не пришлось ли Ефиму убегать. Услышав, что нет, он успокоенно вернулся к газете. День рожденья не отметили, как наказание за самоволие. Но настроение у мужской половины семьи было хорошим.

Дальше было еще лучше. Ефим быстро стал не последним в кружке. А это было непросто.

Там были и умелые мастера (13-летний Шмагин под руководством Володи изваял метровую точную копию французского истребителя «Мираж». (Даже деревянный, он вызывал восхищение стремительностью форм.)

Там были и дерзкие нарушители спокойствия. Тот же Чеботарь притащил со стрельбища замечательную игрушку — настоящую мину от 82-миллиметрового миномета. Зеленую и грязную. Предохранитель с вертушечками-крылышками висел на честном слове, скрывая под собой жало ударника.

Флерова не было. Чеботарь наслаждался эффектом, держа двумя руками мину за хвост и раскачивая ее. Ефим закрыл глаза, ошибочно полагая, что с закрытыми глазами не так страшно. Напрасно. Страх не прошел, зато самое интересное оказалось пропущенным.

А именно: в комнату вошел Володя. Увидел мину и, медленно-медленно приближаясь, нежно приговаривал:

— Сереженька, не волнуйся, дай мне ее, пожалуйста, тихонечко…

Серега, как завороженный, передал мину Володе. Тот одной рукой крепко взял ее за хвост, а второй отвесил изрядную затрещину Чеботарю.

У Володи везде имелись друзья, через двадцать минут приехали военные и увезли мину. История была замята.

Но юный Береславский не затерялся даже в таком нестандартном обществе. Его свежие идеи нередко принимались к действию. Это он первым в их городе применил в личных целях массированую ракетную стрельбу.

Дело в том, что ребятам не дали полетать. Кордовые авиамодели* полагалось запускать на кордодроме — специально приспособленном асфальтовом пятачке, огражденном по окружности высоченной проволочной сеткой. Но не возбранялось и на втором, не основном футбольном поле местного стадиона. Такие полеты и были назначены. В том числе — первый запуск первого Ефимового самолета.

И на тебе! Секция футболистов самовольно захватила поле! Нечего и думать было отбивать его силой. Там такие здоровые лбы!

Однако Береславский и не думал силой. Под его идейным руководством к длинным (в метр!) палочкам-стрингерам из специальных, так называемых «ДОСААФовских», авиапосылок умелые детские руки прикрепили двадцатиньютоновые пороховые «движки»-патроны от моделей ракет. Затем, в ста метрах от занятого противником футбольного поля, была установлена коробка из-под холодильника с прорезанным боком. В нее под разными углами наклона зарядили палочки с привязанными патронами. Осталось лишь снабдить их «стопинами» — аналогами бикфордового шнура, выполненными из хлопковых шнурков, пропитанных горючей смесью, и поджечь.

Самодельный «Град» не подвел. В наступающих сумерках огневой налет (абсолютно безобидный по сути — до футбольного поля долетали только обгорелые «спички») был весьма эффектен. Огненные хвосты потрясли крепких, но морально неподготовленных футболистов. Они просто разбежались. Авиамоделисты были отомщены.

Одна из громких Ефимовых акций — запуск летающего батона. Купленный в булочной, он стал причиной потери Шмагиным зуба — такой оказался черствый. Возмущенный Шмагин, человек традиционного менталитета, предложил написать жалобу. Но прошло предложение Береславского. Золотые руки Шмагина (у Ефима здесь был прокол: он мало чему научился в рукоделье, разве что приобрел пожизненную любовь к хорошим инструментам) плюс надежный моторчик МК-12В позволили выставить летающий батон на городские соревнования, где тот был отмечен призом за оригинальность. А присутствующий на празднике секретарь горкома партии, узнав о предыстории феномена, говорят, прилюдно обругал директора хлебного треста. Так что шмагинский зуб также не остался неотмщенным.

Максим Флеров в подобных акциях, как правило, не участвовал, но одобрял. Вообще они с Ефимом чувствовали взаимную симпатию. Хотя что-то мешало Береславскому искать с ним дружбы.

Была, например, такая ситуация. В кружок ввалилась драка. Один — приятель кружковского деятеля. Собственно, поэтому он и искал спасения в авиамодельном. Двое других, соответственно, его лупили.

Флеров сидел у входа, паял бензобак к своей модели. Делал он это мастерски. Когда клубок ввалился в дверь, Макс вытер жало паяльника, — большого, стопятидесятиваттного, — и повернулся к дерущимся. Прямо перед ним маячила задница одного из преследователей. Вот к ней-то и приложил Флеров свой здоровенный паяльник! Даже не приложил, а ткнул им несчастного. Через мгновение раздался пронзительный вопль, и пацан, не переставая орать, покинул помещение. Максим чуть передвинулся и повторил экзекуцию со вторым. Все это время с его губ не сходила спокойная улыбка.

Остальные ребята откровенно хохотали. Это и в самом деле было смешно. Кроме того, паяльник Флерова наказал злодеев, вдвоем избивавших одного.

Не смеялся, наверное, один Ефим. Он хорошо представлял себе ожог под синтетическими спортивными штанами пэтэушника, и смешным ему это не казалось.

Как ни странно, Флеров заметил реакцию Ефима. Еще более странно, что это его задело.

— А если тебя будут убивать, ты тоже будешь их жалеть? — спросил он.

— Тебя же не убивали.

— Но они первые начали, — уже злился Максим. Береславский отмалчивался.

Флеров действительно был справедливым парнем. Не было случая, когда он первым кого-то задевал. Но, на взгляд Ефима, его ответ далеко не всегда соответствовал причине.

И все же именно Флеров положил руку на плечо Ефиму, когда его выстраданный самолет на первом же витке превратился в груду обломков. Береславский изо всех сил старался не зареветь. Но Флеров подошел и поздравил. С первым полетом. Ведь полет-то был! И подарил солдатский ремень. Весьма ценный для любого пацана подарок.

Потом Володя объяснил причину неуправляемости модели.

— Значит, ты все заранее знал? — расстроился Ефим.

Володя кивнул.

— Почему же не сказал?

— Ты не спрашивал.

Позже Береславский оценил преподанный урок. Он, безусловно, стоил дороже разбитой авиамодели.

Вообще, кружок сильно сказался на Ефимовом развитии, несмотря на то что во взрослой жизни он отношения к авиации не имел. И хоть после десятилетки он почти не общался с кружковскими, но воспоминания остались теплыми.

С Флеровым же контакты были. Пересекались то в секции карате (Береславский — любитель, больше сражался с растущим собственным весом, чем со спарринг-партнерами; Максим — почти профессионал, уже имевший собственных учеников), то на стоянке, где ставили на ночь свои «Запорожцы». С удовольствием перебрасывались фразами: взаимная симпатия осталась.

И лишь пару лет назад Ефим узнал о новой ипостаси Флерова, или Флера, как величали его криминалитет и правоохранительные органы. Он стал известным «авторитетом», своего рода объединителем славянского криминального сообщества против засилья кавказских преступников.

Короче, парень сделал недюжинную карьеру. Это известие расстроило Ефима. Он всегда резко отрицательно относился к преступному миру, не веря ни в какие романтические представления о нем. Бандит есть бандит, и этим все сказано.

Но Флер — особый случай. Ефим помнил его руку на своем плече. И еще одна неприятная мысль не уходила: если в стране, хоть и временно (Береславский не сомневался, что временно) перестали работать законы, если их почти полностью подменили «понятия», то пусть уж в неидеальном мире за соблюдением «понятий» присматривает действительно справедливый (или хотя бы старающийся быть таковым) Флер, чем кто-нибудь другой.

Для себя Ефим никогда ни о чем бы его не попросил, равно как и генерала Юрку. Но Саша — случай особый. Нельзя быть щепетильным, рискуя жизнью другого человека.

Вот почему сейчас Ефим несся по ночному шоссе, спеша на встречу с Флером. Договорился о встрече он через секретаря (бандиты теперь обязательно имеют секретарей). А номер телефона узнал от одноклассника, который тоже кашеварил на этой кухне. Флер, поняв, кто звонит, моментально взял трубку и после обмена приветствиями назначил место и время встречи.

Место оказалось приятным. Старый подмосковный ресторан, около которого много лет назад молодой репортер Береславский с ребятами из угрозыска дежурили, пытаясь отследить валютных проституток. Кстати, статью тогда опубликовать не дали, тема считалась закрытой.

Теперь валютных проституток, в связи с конвертируемостью рубля, не стало. Наверное, это должно вызывать гордость…

Флер и Ефим сидели за столиком на двоих, в дальнем углу зала.

— Хорошо выглядишь! — одобрил Флер.

— Ты вроде тоже не жалуешься, — усмехнулся Береславский. Тренер по карате явно продолжал поддерживать боевую форму.

— Не боишься со мной общаться? Всех, кто ко мне приезжает, пишут на видеокамеру.

— Значит, войду в историю.

— Ты никогда особо не боялся. Только в тебе струны нет.

— Какой еще струны? — не понял Ефим.

— Мало иметь храбрость и кураж. Нужна еще струна. Чтобы в других резонанс вызывать. Если ты не влия-ешь на других, то зачем тебе твои достоинства?

— Макс, мои достоинства нужны мне. И моим детям. Я не хочу никого завоевывать.

— Я тоже не хочу. Ты же помнишь, я никогда не лез первым. Ну, ладно. А то я как перед тобой оправдываюсь. Чего ты хотел?

— Мой друг попал в СИЗО. В Матросскую Тишину. Он защищал свой дом и убил четверых.

— И чего ты хочешь?

— Он служил срочную в конвойных войсках.

— Сейчас с этим помягче. Кто из нас не был в комсомоле, а то и в партии.

— Но в конвойных были не все. Хотя он себе службу не выбирал.

— Понятно. Ладно, есть у меня некоторые возможности. Как зовут твоего друга?

— Орлов Александр Петрович.

— Не тронут твоего Александра Петровича, — подытожил Флер и сменил тему разговора. — А ты тоже бизнесом занимаешься?

— Что значит — тоже? — усмехнулся Ефим.

— Ты — говнюк! — вскочил Макс. — Ты же презираешь меня!

В дальнем конце зала синхронно вскочила на ноги охрана. Флер взмахом руки усадил ее обратно.

— Что, не так? — не унимался Флер. Его лицо исказила злобная гримаса.

— Такой ты мне не нравишься, — согласно кивнул Береславский.

— Ты говнюк и засранец, — с горечью сказал Флер. — Ты приехал ко мне за помощью и презираешь меня.

— За помощью своему другу, — уточнил Ефим. — Свои дела я решаю сам.

— Во-первых, не всегда сам. Я тут случайно узнал про твои игры с Ахметом. И немножко изменил ход событий. А во-вторых, какая разница, для себя или для друга? Можешь сам — сделай сам! Пойди в Матросскую Тишину и попроси граждан не опускать своего товарища за его грехи. Настоящие или мнимые — какая разница, если тот, кто решает, обладает силой?

…Замечание про Ахмета было для Ефима неожиданным. Это один из немногих случаев, когда Береславский повел себя как абсолютный кретин. Года три назад, — Ефим еще ездил на «Жигуле», — он парковался около крупной московской гостиницы. Приехал по делам. Долго не мог найти места, наконец встал на только что освободившееся.

Не успел выйти из машины, как подъехала белая «Волга». Из нее шустро вышли двое: среднего роста славянин и кавказец. Второй, маленький хмырь, роста с метр шестьдесят, назвался Ахметом и велел Ефиму освободить место. На недоумение того ответил, что Ефим найдет себе другое, а его, Ахмета, машине надо много места, потому что машина большая.

Береславский не придумал ничего умнее, как посоветовать купить Ахмету ишака, потому что ишак занимает много меньше места, чем «Волга». Славянин улыбнулся, а Ефим сразу понял, что ответ был опрометчивым. Во-первых, потому что он поддался антикавказским настроениям. То есть сделал то, что презирал в других. Во-вторых, потому что Ахмету явно хотелось уничтожить Ефима немедленно, не откладывая на завтра. С трудом сдерживался.

Береславский, найдя приключение, срочно продумывал, как из него выходить.

Однако, несмотря на тревожные ощущения, дело, не дав бурных всходов, так и заглохло. Теперь понятно — почему.

В общем, как ни крути, Флер прав во всем. Ефим так и сказал:

— Ладно, ты прав. Нет разницы, за кого просишь. И ты меня серьезно выручил с Ахметом.

— Но…

— Что — но?

— После такого ответа, судя по твоей роже, должно последовать «но»…

Теперь уже разозлился Ефим:

— А ты кем себя считаешь? Робин Гудом? И с Ахметом — тоже как Монте-Кристо. Предупредил бы меня — и все. Сам бы разрулил. Я что — с другой планеты, что ли?

— Да, ты прав. Я пришел за помощью. Но я тебя что, не выручил бы, если б мог? И еще: ты хочешь, чтоб твой сын жил так же, как ты?

Флер вздохнул, налил по полбокала сухого и положил руку на Ефимово плечо. Как когда-то. Во вторую взял бокал.

— Ты чертовски умный, Ефим. Я тебе иногда завидую. И смелый. Моя смелость дешевле. У меня оружие, охрана. Да я и без оружия кирпичи колю. Ты же толстый, очкастый и неуклюжий. Значит, твоя смелость дороже.

— Макс, ты за что предлагаешь пить? За мою смелость, за твою охрану? Я уже запутался что-то.

— Ты говнюк, Ефим. Ты даже дослушать не можешь старшего. Я предлагаю выпить за то, чтобы мои дети жили иначе.

— Принимаю, — согласился Ефим и выпил вино.

ГЛАВА 11

Страшный шел на меня со своей скотской улыбкой и здоровущим ножом. Я стрелял из «беретты», видел, как пули пробивали его рубашку, толкая назад. А ему хоть бы хны!

Я проснулся в тот момент, когда ужас достиг апогея.

Вот уж действительно, старик Эйнштейн прав! Проснулся в тюрьме. В вонючей камере. На жесткой шконке. А по лицу — я чувствовал это — растеклась идиотская счастливая улыбка. Слава богу, сокамерники не видели. А то бы подумали — спятил, сиделец.

Но старик Эйнштейн был прав по-крупному. Справив свои утренние дела на камерных удобствах и ощутив не головным, а, наверное, костным мозгом толщину стен, я потерял большую часть первоначального оптимизма.

Ну да ладно. Бог не выдаст, курица не съест.

Соседи мои оказались людьми спокойными. Никто и не думал отнимать у меня пайку или делать из меня женщину. Владимир Павлович, средней руки чиновник. Наверное, взяточник. На воле такие вызывают у меня отвращение. Здесь же он показался мне вполне милым человеком.

Инженер Николай убил свою жену. И похоже, не раскаивался. Опять-таки, я ему не судья. Я свою бы точно не убил. После того, как столько за ней пробегал.

Даже случайное воспоминание о Ленке вызвало теплую волну в душе. И — конкретное желание. От второго пора отвыкать. Кто знает, когда мы теперь свидимся?

Третий сосед — Витя. Молодой парень. Ему инкриминируют квартирную кражу. И, как он говорит, пытаются навесить на него все нераскрытые преступления.

Но в основном он не говорит, а молча лежит лицом к стене. (Саша сильно бы удивился, узнав, что именно Витя по приказу «кума»-оперативника внимательно вслушивается в каждое произнесенное им слово…)

Первый день моего заключения обещал быть спокойным. У ребят имелись домино и шахматы. Так что, если бы не запах и печальные, а главное, длительные перспективы, я бы только приветствовал такой перерыв. Чего-то в последнее время уработался.

Честно говоря, Ефим все меньше уделяет внимания работе, и все больше — своим увлечениям. Ничего не скажу, серьезные заказы по-прежнему идут через него. И, посидев часок за компьютером, он может на креативе* принести денег больше, чем наша типография за неделю. Но все зависит от его царственного желания. Не захочет — будет заниматься какой-нибудь ерундой. Раскручивать никому не нужного гениального художника, который к тому же забудет заплатить. Или писать стихи, которые нужны в этом мире десятку человек (среди них, к сожалению, моя Ленка). Или, что меня окончательно убило, — изучать японский язык. Он положил на это дело месяц! Месяц!!! Чтоб потом так же внезапно бросить это занятие.

А уж вникать в такие мелочи, как бухгалтерия и уменьшение налогового бремени, он не станет никогда. Не царское это дело! Подмахнет документы — и привет. Доверяет, паразит.

В налоговой наш красавец ни разу не появился. Цветы ношу я, конфеты — тоже. Конечно, у нас не та фирма, которой сильно интересуются, но все равно злит.

Кстати, если бы Ефим занимался бизнесом серьезно, мы бы были среди первых. Ведь нас, несмотря на финансовую немощь, все знают. Мы выполняли десятки заказов, которые не смогли сделать другие. Ефиму за час консультации платят столько, сколько второму бухгалтеру за месяц. Он честно отдает заработанное в кассу, которую веду я (не он же!). И продолжает заниматься идиотскими делами.

Я пытался с ним серьезно поговорить. Он только отсмеивается. Курево не рекламирует, хотя предложения были. Политику не обслуживает. Говорит, чтоб перед детьми потом не стесняться.

Взяток не дает. «Откатные» схемы у нас не в ходу. По крайней мере, по его контрактам. Как в таких условиях конкурировать?

Но самое паскудное — вот подумал о нем, обругал даже, а на душе лучше стало. Теплее.

Я, похоже, понял. Береславский — опиум для народа. С ним весело и хорошо. Но к нему привыкаешь. А его передозировка ведет к большим проблемам.

Надо это все не забыть и при встрече ему изложить. Не все же Ефиму насмехаться над людьми.

25 лет назад

Я родился в деревне Каменке, под Астраханью, в устье Волги. Почему Каменка — не знает никто. Кругом вода: бесчисленные протоки ерики рассекают равнину. По берегам — кусты. Можно заснуть в пяти метрах от протоки и не знать об этом. Многие ерики очень глубокие, несмотря на узость.

Капитанам «ракет» можно ходить только по обозначенным фарватерам, но которые местные, не сильно слушаются наставлений, и один чуть не сделал меня сумасшедшим.

Мы с Анютой отлично провели время в небольшом стожке, на который набрели уже ночью, и в нем же заснули. Проснулся я рано-рано утром. Анька еще спала.

Я вылез из стожка, сладко потянулся, возвращаясь к жизни, в полном смысле слова прекрасной и удивительной. Я так любил это время! Утренняя дымка рассеивалась, воздух — свежайший! Дышать — само по себе становится удовольствием!

И вдруг — прямо по полю, чернея на фоне встающего солнца, на меня двинулась «ракета»! Я, конечно, не боюсь судов на подводных крыльях — они у нас вместо автобусов. Но чтобы утром, по полю — и на меня!

Я похолодел, не в силах двинуться. В голове — мысли идиотские. Про летучих голландцев. Даже лицо рулевого в рубке вижу. С сигаретой в зубах.

Я чуть не спятил, ей-богу! Но метрах в десяти от меня «ракета» довольно резко повернула направо, подставив под обзор свой бок. Пассажиров на палубе не было. Капитан, видно, решал личные проблемы, гуляя по ерику лишь чуть шире судна.

Я расхохотался, спустился к воде и умылся. Потом вернулся к Анюте. Она спала на боку, подложив под голову руку. Юбка здорово задралась, обнажив красивые и крепкие Анькины ноги. И не только ноги: я же сам ночью и отшвырнул, что мешало.

Я встал на колени, приблизился к ее лицу и поцеловал в губы. От нее смешно, как от ребенка, пахло молоком. Мне в ней нравилось все! Я обнял ее, теплую, доверчивую, перевернул на спину. Она капризно поворчала, но сама помогла мне, и через минуту мы с ней уже летали в облаках.

Мы не успели пожениться по чистой случайности. Никто не верит, но мой паспорт сжевала корова. Было невтерпеж, и мы с ней устроились ночью в стоге прямо за моим домом. Все было здорово, но из кармана рубашки выпал паспорт. Утром я побежал искать, однако сено, умятое нашими разгоряченными телами, дед уже скормил корове. Дед у меня полуслепой, что с него взять! Еще меньше претензий к Милке. Короче, я нашел только обрывок красной обложки. И ушел в армию холостым.

После «учебки» в вагонзаках сопровождал заключенных. Вот почему, едва попав за ворота тюрьмы, узнал запах. Он един для всех тюрем, хоть каменных, хоть на колесах. Приехав из очередного рейса, получил письмо из Каменки. Не от мамы. И не от Аньки. От Анькиной мамы, Юлии Александровны, нашей учительницы. В нем она с нескрываемым удовлетворением сообщала, что Аня вышла замуж за городского парня и вместе с ним учится в педагогическом в Волгограде. Перевелась с зачного на очный.

Я даже похудел с горя. Однако Ромео из меня не получился. Я твердо помнил, что любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Короче, мысль о том, чтоб повеситься, была изгнана уже секунд через тридцать. Правда, потом я долго опасался женщин. И — нет худа без добра — из-за Анькиного финта я получил высшее образование. Раньше у меня были другие планы: на судоводительский, в речной техникум. Чтоб потом — по волжским просторам…

Но домой не хотелось, не желал лицезреть счастливую Анюту. Поэтому воспользовался льготой для поступления в московский вуз.

Вот там я впервые встретил Ефима. Эта встреча, мне порой кажется, определила все остальное.

Мы только приехали с «картошки», на которой Ефима не было. Он, как нам объяснили, где-то в пионерлагере груши околачивал. Стояли втроем: я, еще один Саша и Витя Дударев. Ефим появился внезапно и заполонил собой все. Он что-то рассказывал, с кем-то договаривался, чего-то требовал.

Я не любил таких, сам-то — негромкий. Потом он подошел к нам, поздоровался с ребятами по имени. А моего имени не знал. И не придумал ничего лучше, как хлопнуть меня по животу и сказать:

— Привет, толстый! Тебя как звать?

Я здорово разозлился. Несмотря на мой рост и «шарообразность», я — серьезный мужчина. Единственно, что смутило, — неподдельное дружелюбие в голосе. Только поэтому он тогда не схлопотал. Я что-то пробурчал в ответ, вот и все общение. Но он особо-то в моем обществе и не нуждался. Летал по этажам, воздействуя на окружающих, как объемный взрыв.

Я ему понадобился только через четыре часа. Но — сильно.

Он лежал на полу в раздевалке, забившись в дальний угол. Я его случайно заметил, внимания у меня всегда хватало. Сразу понял, что там кто-то есть. Подбежал — Ефим. Он уже приходил в сознание, видно, обморок кончался. Я еще подумал — припадочный. Но потом увидел кровь на свитере и в уголке губ. И испугался всерьез. Хотел звать на помощь, но эта сволочь… показала мне кулак! И еще — неприличный жест.

Я присел около. Пятно было небольшое, но растекалось довольно быстро. Я видел такое, когда у нас в вагоне проткнули зека.

— Тебе надо в больницу!

— Толстый, тебя Бог прислал!

— Я не толстый!

— Ладно, черт с тобой! Ты — пухлый. Найди машину, мне надо в 36-ю на Измайловском парке. Тут рядом.

— Тебе «скорая» нужна!

— Я лучше знаю, что мне нужно. Если меня на «скорой» привезут, человека с работы выгонят.

Это для него характерно, я потом понял. На него работают все. И, как правило, — не за деньги. Особенно девицы. Но, надо отдать ему должное, он никогда никого не подставит. Выпустила его сестра из палаты, вернула одежду, провела по подземному ходу (мне Ефим его потом показал) — теперь он не мог приехать на «скорой», чтоб ее не репрессировали.

Никогда бы не подумал, что кто-то так легко может меня использовать. Но вместо лекции я побежал ловить машину. Благо это не было сложно: рядом полно министерств, и черные «Волги» в отсутствие начальства вовсю халтурили по улицам.

Я почти на себе допер Береславского до машины, предварительно перевязав: этому нас обучили добротно, а бинты продавались здесь же, в аптечном киоске.

Ефим явно повеселел, у него вообще от грусти до восторга один шаг.

— Вези меня, извозчик! — хрипло воскликнул он.

— Куда? — подозрительно покосился водитель.

— В юдоль скорби…

— В 36-ю, я же сказал, — уточнил я.

Въехав на территорию (у водителя на стекле висел какой-то важный пропуск), мы направились к «травме», где, как выяснилось, в настоящее время лежал Ефим. Но тот опять взбодрился и приказал остановиться у челюстно-лицевого отделения. Вышел своими ногами, и мы двинулись по длинному коридору.

У отвилка, плавно, без ступенек ведущего вниз, Береславский остановился и сказал мне:

— Бери!

— Что? — не понял я.

— Тележку. Пойдешь обратно — поставишь на место.

Действительно, здесь стояло тележек десять. Ефим достал из сумки слегка мятый, но все же белый халат. И даже белый колпак на голову.

— А мне? — спросил я.

— Ты грузчик. Не положено, — высокомерно ответил Береславский.

Вообще, он меня уже достал! Убил бы! Хорошо хоть толстым не зовет. Забыл, наверное. Вряд ли из деликатности. Самое обидное, что я, как идиот, выполняю все его требования. Но не бросить же его с дырой в легком!

(Причину ранения он так и не назвал. Наплел какую-то чушь про падение на металлический штырь.)

Мы без приключений добрались по длинному подземелью до «травмы». Нас никто не заподозрил. По дороге попадались и врачи в халатах, и разномастно одетые люди с тележками. Ефим, как всегда, все просчитал точно.

У отвилка, ведущего вверх, в «травму», нас уже ждала сестра.

— Ефимчик, ты опоздал на полчаса!

— У нас вся жизнь впереди, дорогая!

Крашеная кукла с восторгом смотрела на своего героя. Видно, ей не часто встречались болтуны.

Мы поднялись в процедурную и закрылись изнутри.

— Спирта хочешь? — спросила сестра, оценивающе меня осматривая.

— Не откажусь.

Она разлила в три мензурки, и в этот момент Береславский, облачавшийся в пижаму, потерял сознание. А красное пятно на бинтах начало расширяться толчками.

— Зови врачей! — крикнул я.

Но сестра сначала позаботилась о своих интересах, доодев Ефима и спрятав его сумку, а уж потом позвала хирурга.

Я просидел там три часа, пока Береславского не вывезли из перевязочной. Врач объяснил, что ничего особо страшного, но ране нужен покой.

Я сел у его кровати.

— Устал, толстый? — заботливо спросил Ефим.

— Собака ты очкастая, — ответил я. — Так себя ведут только идиоты.

— Действительно, это была не лучшая идея, — неожиданно легко согласился он. — Зато я нашел своего Санчо Пансу.

— Я тебе не Санчо Панса! Если б ты был здоров, я б тебе так врезал!

— Не горячись, толстый! Может, и я когда-нибудь вынесу тебя с поля боя…

Как всегда, Береславский попал в точку. Теперь его очередь.

Давай, Ефим, выноси меня с поля боя.

«Кормушка» со стуком откинулась. Я подумал, что принесли еду. Но ошибся.

— Орлов, на выход! С вещами.

Это что-то новенькое. «Уж не освобождают ли?» — мелькнула безумная мысль. Оказалось, переводят в другую камеру. После дотошного обыска конвоир повел меня к новому месту жительства.

Оно мне сразу не понравилось. В камере было человек сорок. Дышать нечем. Гомон, трудно сосредоточиться. Правда, пока и сосредотачиваться особо не на чем. На допрос еще ни разу не дернули. А об адвокате Ефим позаботится.

Я стоял у входа, ища глазами свободное место, когда ко мне подошел парень лет тридцати, весь в наколках. Одна была необычной. Что-то, прятавшееся под футболкой, — может, осьминог, может, еще какое чудо-юдо, — тянуло свои щупальца к могучей шее, подбородку и даже низу щек.

— Пошли к нам, брат, — приветливо показал он на угол камеры.

Но свободных мест там не было. Варан, так его кликали, согнал бедолагу-мужика и указал освободившуюся шконку. Я не стал изображать благородство, но все это мне не понравилось. Мне не нравится, когда мне симпатизирует первый встречный уголовник. Я не Софи Лорен. Меня больше бы устроило, если бы мое появление осталось незамеченным.

Я поблагодарил и приземлился. Варан явно был настроен поболтать.

— Как звать тебя?

— Александр Петрович.

— За что повязали?

— Пустяки, — улыбнулся я. — Пятерых замочил.

Вокруг замолчали.

— Ну да? — охнул Варан. — Не болтаешь?

Вот теперь мне не понравилось всерьез! Не удивился Варан, даю руку на отсечение! Перевод в другую камеру стал понятен. Меня решили добить? А зачем? Они же ошиблись квартирой! Ничего не понимаю. А может, у меня уже мания преследования?

— Зачем мне болтать?

— А работал кем?

— Бухгалтером.

— Бухгалтер — и замочил пятерых? — Варан говорил громко, чтобы все слышали. Ошибки быть не могло, он готовит пакость.

— Разные бывают бухгалтеры.

— Наверное, ты в армии в спецназе был?

Зря он так быстро. Предупрежден — значит вооружен.

— А ты, Варан, похоже, и сейчас на службе.

Это и называется «мертвая тишина». Зал замер. Варан изменился в лице:

— Что ты, падла, сказал?

— А что мне еще сказать? Человек пришел в дом, отдохнуть хочет. А ему допрос с пристрастием. Что можно подумать? Что ты на службе, уж извини.

Я ждал броска и был к нему готов. Главное, что удалось не сделать меня общей мишенью. А в драке один на один достаточно шансов. Если на шум придут надзиратели — еще лучше, выломаюсь из камеры. Еще раз скажу про конвойные войска. Хотя я уже говорил, они не должны были сажать меня с блатными.

Варан встал, я приготовился к его броску. Но Варан сел. Потому что на его плечо легла крепкая рука.

— Бухгалтер прав, — негромко произнес хорошо, не по-тюремному одетый, парень. — Больно ты быстро напираешь.

Варан явно струхнул. Речь теперь шла о его собственной безопасности.

— Вы что, разве можно такое? Просто мне «маляву» прислали, что мент придет на хату. Маленький, толстый, зовут Сашей. Вот я и прикинул.

Общественное мнение опять переменилось. Ментов по камерам не любят. Не зря они сидят отдельно.

— Если бы я был мент, я бы сидел в ментовской камере, а не в общей.

— Логично, Бухгалтер. Подсадным ты быть тоже не можешь. Слишком жирно для ментов дать пятерых завалить, чтобы подсадить слухача. В общем, перевели Бухгалтера менты, и предупредить тебя, Варан, могли тоже только менты.

— Да ты что, Антон? — буквально взмолился Варан. — Псих «маляву» прислал, говорит, человек в ВВ служил, нашего брата охранял.

— Мент и солдат-срочник — разные вещи, — сказал я. — Меня не спрашивали, когда в армию призывали. Тогда за отказ сажали.

— Псих — человек авторитетный, — задумчиво сказал Антон. — Но срочная служба двадцать лет назад — и из-за этого «малявы» писать? А ты общество обманываешь, солдата ментом представляешь. А этому человеку еще лет двадцать париться. Нехорошо все это, Варан.

Я понял, что раунд закончился вничью. Что уже неплохо.

Антон, потеряв ко мне всякий интерес, пошел на свое место. Варан сидел молча. А я задумался.

Схлестнулись непонятные мне силы. И если предположить, что Антон — следствие усилий Ефима (это не напрягало мою логику: у него везде кореша; а чего бы иначе «авторитет» вступался за незнакомого мужика — из чувства справедливости, что ли?), то почему от меня не отстанут нападавшие? Неужели мстят за убитых?

Тут меня вызвали на допрос.

Я ожидал вопросов, уже обдумывал ответы. Но майор улыбнулся зеку, посадил его за стол и… выложил хорошей еды. Опять пакость?

Приду, они спросят, кто тебя сервелатом пахучим кормил?

Майор понял проблему.

— Не волнуйтесь, Александр Петрович. Ешьте спокойно. В этом пакете, — он потряс увесистым свертком, — ваша передача. Там все это есть. Просто хочу, чтоб пожевали в человеческих условиях. Силы вам еще понадобятся.

С ума сойти можно! Даже в американских тюрьмах офицеры так не переживают за своих подопечных.

— Да, и еще, — педалируя, произнес он. — По имеющимся данным, вы любите ананасы. Так что в посылке — банка с ананасами.

Ну, этот ребус я быстро разгадал. К Ефиму на день рожденья всегда приходит генерал милиции, Юрий. Мужичок моей комплекции, страшно смешливый. Он очень радостно хохотал, когда Береславский, как всегда наполовину привирая, рассказывал о моей любви к ананасам: как я, съев на собственной свадьбе испорченный ананас (не выкидывать же в эпоху тотального дефицита), первую брачную ночь провел наполовину в ванной, где новобрачная через трубку промывала мне желудок, наполовину в сортире.

Значит, Ефим привлек Юрия, а тот не отказал в помощи и даже, хоть и косвенно, сообщил об этом. А моральная поддержка в моем положении дороже самого лучшего ананаса.

На прощание я рассказал майору о «маляве» Психа и попросил передать об этом «всем заинтересованным лицам». Он озаботился, предложил меня еще раз перевести, но я побоялся, что в новой камере не окажется своего Антона, и отказался.

Через десять минут после возвращения в камеру меня опять вызвали на допрос. Приветливого майора и в помине не было, а по ряду признаков я понял, что передо мной не милиционер и не следователь прокураторы. Более всего он интересовался не стрельбой, а моим исчезнувшим соседом. Хотя он был суров и неприветлив, я остался очень доволен беседой. Товарищ в штатском явно не принадлежал к клану любителей доставать документы, отстреливая детей. Пусть он хоть сто раз меня не любит, но объективно — он мой союзник. Или, по крайней мере, не враг.

Похоже, мы еще поборемся. А главное, я не чувствую себя узником замка Иф. Конечно, ему не приходилось оправдываться перед зеками за невольные ошибки юности, но он был один. И всеми предан.

Я же — не один. И никто меня не предавал. Вот такая большая разница!

Начальник оперчасти СИЗО матерился всеми известными матерными словами. Как это все понимать? Сначала перевели бывшего «почти мента» в воровскую камеру. Потом приказали во что бы то ни стало уберечь его от всех неприятностей.

Что за дебильное время?

Подполковник вздохнул и сгреб бумаги. Решение принято: зек будет в безопасности. Как минимум по двум причинам. Первая: если его убьют, то приказ о «сбережении» выполнить будет невозможно. В то время как официального приказа о ликвидации не было и быть не могло. И вторая: подполковник был нормальным человеком. А нормальному человеку приятнее сберечь, чем ликвидировать.

ГЛАВА 12

Утром Ефим поехал на работу. Из-за ночных «бегов» он не выспался и в обычный день наверняка пришел бы на пару часов позже.

Но день был необычный.

Поставив «Ауди» на законное место, Ефим пошел к административному корпусу, где они уже много лет снимали офис. Он поймал себя на том, что пару раз оглянулся по сторонам. Скрытая пружина, раскрутившая эту историю, беспокоила его всерьез. Он не верил в «наезд» на фирму — не те деньги. Никакими тайнами они с Сашкой тоже не владели. Непонятно! А разбираться надо срочно, иначе Сашка сгниет в тюрьме. Или чего похуже произойдет. В смысле — побыстрее.

Референт, Марина Ивановна, встретила его немым вопросом. Ефим всегда поражался ее умению определить присутствие проблемы.

— Зайди ко мне, — сказал он.

— Срочно?

— Не горит, но и не тяни.

— Хорошо.

Через десять минут она сидела напротив. Ровно столько времени, по ее мнению, понадобилось, чтобы хмурый вид шефа и ее срочный вызов не вызвал тревожных умозаключений персонала.

«Умница», — оценил маневр Ефим. Она и была умницей. И отличницей. Хотя в свое время попортила ему немало крови.

Береславский никогда не считал своей обязанностью посещать лекции, а Марина, бессменный староста их группы и курса одновременно, считала именно так. Как же нудно она пилила прогульщика! Как же тоскливо было ее слушать!

Ефим бы и не слушал, но именно Маринка давала ему перед экзаменами свои подробнейшие конспекты, написанные к тому же самым разборчивым на курсе почерком! Все политэкономии, марксистско-ленинские философии, а главное — страшные в своей толщине «первоисточники» он постиг посредством Маринкиных, в зеленой клеенчатой обложке, «общих» тетрадок по 44 коп. Десять таких он однажды подарил ей на день рожденья, вызвав полное понимание у собравшихся.

И именно Маринка, долбавшая его на каждом собрании, — а уж в ее-то группе они проводились регулярно! — отстояла Ефима, когда у того случились проблемы с КГБ. Нет, он никогда не был диссидентом — слишком отстранен был от происходящих в обществе событий. Просто не смог выкинуть случайно попавшую к нему книжку стихов. «Поэзия в лагерях», нью-йоркское издание 1973 года. Ну не смог — и все!

Сейчас уже непонятно, почему прежняя власть так боролась с поэзией. Да и авторы того сборника — теперь не лишенцы и изгнанники, а добропорядочные граждане со славным прошлым. Некоторые нынче даже проклинают демократию, оказавшуюся не совсем той, о которой мечталось на кухнях и в лагерях.

Но в то время за такую любовь к поэзии легко можно было схлопотать семь лет. Тем более что Береславский не просто хранил эту «ужасную» литературу, а еще и давал ее почитать. Как оказалось, не тому…

Все могло кончиться сильно плохо, если бы не Маринкина бешеная активность. Имея по своей общественной деятельности во всех сферах, как она говорила, «дружочков», староста сумела замять скандал, объяснив все чудаковатостью (она применяла другое слово) персонажа. Все кончилось комсомольским выговором с занесением в учетную карточку, что было просто смешно по сравнению с величиной проступка.

Ефим же, сволочь, даже не оценил подвига. В то время он уже сам активно писал стихи. И, считая себя великим поэтом, не слишком вникал в происходящую вокруг себя суету. Это качество в значительной степени осталось в нем навсегда.

После института их дороги надолго разошлись, но Береславский старался не терять ее из виду. И, как только затеял свою фирму, сделал все, чтобы утащить даму из разваливавшегося оборонного НИИ. Маринка долго отбивалась: не хотела бывшая «краснодипломница» на, как ей казалось, неквалифицированную работу. Однако, не выдержав натиска, пришла на фирму. Да и безденежье подталкивало.

Время не изменило ее абсолютно. Такая же четкая и бескомпромиссная, она делала все так, как считала нужным.

Например, когда Ефим болел, она кормила его в кабинете таблетками. С иезуитской улыбкой Марина Ивановна наблюдала, как он, с детства ненавидевший лекарства, глотал мерзкие пилюли. Сначала ему удавалось, подержав их во рту, выбрасывать в стоявшую под столом корзину. Но уборщица «стукнула» Марине (у которой опять было полно «дружочков»: электрики, охранники, пожарники, уборщицы, продавщицы расположенного напротив магазинчика и т. д.), и та теперь дожидалась полного заглатывания.

Только Марина Ивановна могла, войдя в кабинет, заявить: «Какого хрена на столе бардак?» (Слишком вежливой она никогда не была.)

Или не позвать шефа к телефону во время звонка весьма влиятельного лица. Потому что шеф — кушает! А, принимая пищу, отвлекаться вредно.

Всем своим поведением Марина Ивановна заявляла: «Взял — терпи!» И Ефим терпел.

Зато в делопроизводстве царил порядок. Все взаимоотношения в коллективе, мягко, но настойчиво (и целеустремленно!) контролировались. Без какого-либо вмешательства начальника, который обычно узнавал о новостях последним.

А здоровье босса от планомерного применения пилюль не только не ухудшалось, но даже становилось лучше. (Марина Ивановна сама подбирала врачей, не доверяя случаю такой важный процесс.)

Ради этого стоило потерпеть. Да и не только ради этого. За довольно жесткой манерой поведения Береславский, как и другие сотрудники, легко читал доброту и абсолютную надежность этого человека.

В ее обществе — комфортно. А Ефим Аркадьевич, сам себя считавший законченным эгоистом, превыше всего ценил личный комфорт, как жизненный, так и душевный.

— Что случилось? — Марина устроилась поудобнее и закурила сигарету. Сам Ефим не курил, но только поморщился:

— Ты меня то таблетками кормишь, то дымом травишь. Капля никотина, между прочим, убивает лошадь!

— Тебя мой никотин не убьет, — парировала Маринка, — тебя скорее твоя лошадь убьет!

— Какая из? — поинтересовался Береславский.

— Обе, — сурово ответила референт. Маринка не любила обеих, называемых ею «лошадьми». Одна — новая Ефимова пассия, девушка ростом без малого два метра, умная в беседе и ненасытная в любви. И там, и там она уже здорово утомила Ефима.

Вторая — действительно лошадь. Береславский купил ее за двести долларов во Владимирской области и содержал на конюшне в Измайловском парке. Лошадь была беспородной и, как оказалось, малопригодной к верховой езде. Ее месячное содержание стоило не дешевле приобретения.

Марина Ивановна хорошо относилась к животным. Однако она не любила бесполезных деяний. Ефим даже и не пытался объяснять ей мотивы поступка. Да, лошадь престарелая. Да, ее должны были убить. Но не спасает же он десятки тысяч других животных, идущих на бойню! И главное, не мучается от этого. А наоборот, с удовольствием поедает хорошо приготовленную говяжью отбивную. И даже когда друг-татарин (вышеупомянутый Петя-прапорщик) угощает конской колбасой — не отказывается, а уплетает за обе щеки!

Ну, как объяснишь здравомыслящей Маринке, что случайно встретился глазами с ранее абсолютно незнакомой лошадью? (Ее везли в высоком фургоне на бойню.) Что, проехав уже 30 километров, вдруг развернул «Ауди» и вернулся! Что потратил еще полдня на организацию транспорта. И что ни капли обо всем этом не жалеет…

Потому как во сколько оценить удовольствие погладить спасенную тобой лошадь по длинному и мягкому — теплый живой бархат! — носу? Сколько стоит возможность поговорить с вряд ли понимающим тебя животным? Или ощутить мягкое осторожное прикосновение лошадиных губ, бережно снимающих крошки хлеба с ладони?

Да, после покупки лошади Марина Ивановна хорошо понимала свою необходимость этой фирме (ранее ее иногда посещали сомнения на этот счет). Усилий только Орлова для обуздания частых всплесков Ефимовых идей могло и не хватить. Она могла спокойно получать свою зарплату.

— Ладно, давай к делу, — взяла быка за рога Марина. — Что с Сашкой?

Здесь ее проницательность не впечатляла. Орлов всегда приходил первым, а если хотя бы на десять минут задерживался, то обязательно звонил.

— А что тебе Лена сказала? — поинтересовался Береславский.

— Ничего не сказала. Помолчала в трубку и все. А второй раз вообще не сняла.

«Это не Лена. Это Атаман», — подумал Ефим.

— Он в тюрьме.

— За что?

— На квартиру напали. Он убил троих в квартире и четвертого — на выезде.

— Это похоже на самозащиту? — Казалось, Марина не удивилась, узнав, что их увалень-бухгалтер «замочил» целую банду. Так оно и было: она отлично разбиралась в людях.

— Боюсь, что нет. Особенно тот, что на выезде.

— Ты собираешься что-то предпринимать?

— Я собираюсь устроить такой гам, что им проще будет его выпустить.

— А наших денег хватит?

— Не хватит — продам «Ауди», — с неподдельной печалью сказал Ефим. Марина подумала, что расстаться с квартирой ее шефу было бы куда проще. Тем более что с его любвеобильностью он всегда найдет где переночевать.

— А почему на Сашку был налет? Ошибка наводчика?

— Сам не пойму! Все странно, понимаешь? Но я разберусь. Я уж точно в этом разберусь!

Вот за это Марина и любила своего шефа. Когда дело касалось его друзей, Ефим быстро терял парнасскую отстраненность и превращался в человека, с которым не слишком приятно, — а иногда — опасно! — воевать. Войне, как и всему, что он делал, Ефим отдавался целиком, со всей страстью своей натуры.

Еще, как ни странно, она ценила шефа за… стихи. Ей сложно было определить профессионально, насколько они хороши, но она невольно верила заявлениям Ефима о его собственной гениальности: не так уж часто он ее обманывал.

Впрочем, сейчас явно было не до стихов. Надвигалось что-то серьезное. А Марина Ивановна никогда не избегала бурь.

— Действуй, Ефим Аркадьевич. Тебе виднее. В любом случае на меня можешь положиться.

— Не сомневался, — буркнул Береславский, уже набирая номер из заготовленного еще дома списка. — Алло, Льва Огонькова будьте добры.

— Что ему передать? — Голос секретаря был сухо вежлив. Ефим терпеть не мог такую формулировку. Сейчас там начнут выяснять, насколько Береславский нужен Огонькову. И если окажется, что кто-то другой — нужнее, то Ефиму ответят, будто Льва нет на месте. Все эти хитрости понятны, но у Ефима на них нет времени.

— Передайте ему, чтобы поскорее взял трубку.

— Алло, — пролился из микрофона густой бас Льва. Он вел популярную ежевечернюю передачу на 8-м канале. Теперь это был холеный мужчина лет за пятьдесят, непременный ингредиент всех светских тусовок. Бомонд, короче.

21 год назад

Ефим знал его давно, еще с тех времен, когда тот ведал отделом юмора в популярной молодежной газете. Береславский принес туда свой первый рассказик и дрожащими руками передал его редактору. Над обшарпанным столом Льва висела в рамке им лично украденная в бане (золотом по синему) вывеска: «Работает мозолист».

Лев взял листок с напечатанным на раздолбанной машинке рассказиком. Медленно побежал по строчкам глазами. Он вообще все делал медленно. Часто при этом успевая.

— Смешно, — печально сказал он, ткнув пальцем в строчку. — И здесь смешно… И вот тут.

Закончив читать, он положил листок на стол и, не обращая на Ефима внимания, занялся своими делами.

— А… как с рассказом? — растерялся молодой автор.

Лев поднял от стола свои черные грустные глаза.

— Старик, тебе это надо? — От него веяло выстраданной веками печальной мудростью.

— Что — это?

— Ну, литература, искусство, проблемы…

— Я бы не против… — робко сказал Ефим.

— Да ты не волнуйся. Рассказ хороший. Намного хуже печатаем.

— А… когда?

— Читай газету, — закончил аудиенцию властитель душ. И не обманул.

На следующий же день (!) газета вышла с рассказиком Ефима. Видно, все-таки неплохим. И смешным. Про таксиста, который возвращался домой на такси. Пожарника — на пожарной машине. И машиниста метро — соответственно. Уже после перестройки Ефим услышал свой сюжет в виде анекдота про нового русского.

Береславского потряс и гонорар, полученный им в кассе газеты. Ему заплатили за его первый литературный труд 3 р. 62 коп. Для тех, кто молод, нужно пояснить, что ровно столько тогда стоила бутылка водки. И когда Ефим принес «Столичную» в студенческую общагу, ее распили с гораздо большим уважением, чем обычные «банки». А литературные поиски Ефима перестали вызывать улыбку у самых закоренелых скептиков. Раз за рассказик, размером с гулькин нос, можно получить настоящую бутылку водки, значит, это кому-то нужно?

— Алло, — требовательно повторил Огоньков.

— Лева, это я, Ефим.

— Давненько не слышал.

— Лев, у меня для вас сюжет сумасшедший.

— Что такое?

— Мой бухгалтер отбил бандитский налет на свой дом. Спасая семью, убил троих бандитов, а потом психанул и застрелил их босса. Плюс еще одного ранил.

— Когда это было?

— Вчера днем.

— Странно.

— Что — странно?

— У нас свои люди в пресс-службе МВД. И ничего не сообщили.

— Лев, здесь многое странно. Здесь вообще нет ничего обычного.

— Ефим, это мне не нравится. А по другим каналам в криминале что-нибудь было?

— Пока нет.

— Очень странно. Не каждый день в столице мочат по пять бандитов. Чую носом, ты меня во что-то нехорошее тянешь.

— Лев, мужик в тюрьме. Давай, я вечерком позвоню и в прямой эфир выскажусь. Вы — ни при чем. Тема рейтинговая, ответственность — моя. Только сделай так, чтоб я дозвонился.

— Это как?

— Позвони сам. Сделаешь?

Минутная пауза. Потом на выдохе:

— Черт с тобой. Но мне все это не нравится.

— Спасибо, Лев. Я буду ждать в 22.30 по мобильному. Номер у тебя есть.

— Ладно.

В трубке зазвучали гудки.

Интересная вещь: человек, однажды сделав доброе дело другому, становится как будто его должником. Не наоборот, что было бы естественно, а именно так. Дальше он должен все время соответствовать имиджу, который для него привычен. И — делать новые и новые добрые дела.

Лева не хотел ввязываться. Но он уже помогал Ефиму и таким захотел в его сознании остаться. Хотя, может, все и проще: Огоньков никогда не искал особых приключений, но всегда считался порядочным человеком. Во всяком случае, Береславскому в этом смысле придраться не к чему.

А Ефим уже нажимал кнопки своего «Панасоника».

— Шалихина Ивана будьте добры! Скажите, Ефим хочет поговорить.

Ванькина секретарша была не столь строга. Едва прикрыв мембрану ладонью, она заорала куда-то вдаль:

— Ва-ань! Тут тебя мужики домогаются!

Иван взял трубку:

— Да-а!

Даже по голосу чувствовалось, что этот человек молод и с куражом.

Ефим рассказал о случившемся, чем необычайно воодушевил Ивана. Его газета боролась за право стать самой тиражной в России, а такие истории, безусловно, тираж поднимали.

— Нет проблем, Ефим. Сам напишешь или подошлем?

— Сам сделаю. К пяти часам курьер подвезет. Сколько знаков?

— Примерно пять тысяч. Ну, давай, старик. Жду материал.

Береславский понял, что пару секунд назад он перестал быть интересен для Ивана — человека новой формации. Отработал — отойди. А работа идет дальше. Процесс не должен останавливаться. Эта манера, может быть, чуть обидна, но, в Ивановом исполнении, надо признаться, чертовски эффективна!

2 года назад

С Иваном Ефим познакомился на семинаре в городе Нижне-Никольске. Береславский приехал туда в составе небольшой столичной делегации, чтобы провести рекламный семинар. И у него сразу возникло ощущение, что из ста семидесяти тысяч жителей этого славного старинного города рекламисты составляют минимум половину.

В городе выпускалось три бесплатные рекламные газеты, существовало полсотни рекламных агентств различного калибра и даже две жестоко конкурировавшие рекламные ассоциации.

Одна из них, в лице ее молодого руководителя Ивана Шалихина, и пригласила Ефима. Так сказать, для поднятия уровня местных профессионалов.

Ефиму в той командировке понравилось абсолютно все. Начиная с аэроплана, на котором летел. Ан-24 — маленький трогательный самолетик с двумя винтовыми двигателями на крыльях, которые так грохотали, что разговаривать в салоне приходилось, не щадя голосовых связок. Береславский почувствовал себя авиатором героических 30-х, когда летательный аппарат затрясло на грозовых «ухабах» возле самого Нижне-Никольска.

После на удивление мягкой посадки всех приглашенных подхватила теплая волна Иванова гостеприимства. Как положено, их поселили в бывшей обкомовской гостинице, а кормили в самом пристойном ресторане города, обильно и часто.

С обкомовской гостиницей у Ефима сразу не задалось. Сел не в свои сани, наверное. По приезде он немедленно приступил к тезисам завтрашнего доклада. Тут же зазвонил телефон.

— Чем занимаетесь? — поинтересовался приветливый женский голос.

Ефим попытался отождествить его с образами встречавших делегацию оргкомитетовских дам, но не смог.

— Тезисы пишу. На завтра, — ответил он.

— Так поздно?

— Что поделать? Надо.

— Могу ли чем-то помочь? — игриво спросила «оргкомитетовская» дама.

— Вряд ли, — ответил Ефим. Однако тут же подумал, что местные данные ему бы не помешали. — А вы в чем специализируетесь?

На том конце трубке произошло некоторое замешательство. После раздумья девушка твердо ответила:

— Я могу все.

Но Береславский уже за секунду до ее заявления определил девушкину специальность. Он засмеялся и положил трубку, чтоб вновь приступить к своим многотрудным изысканиям.

Не успел сосредоточиться, как телефон опять зазвонил.

Следующая девица не церемонилась:

— Мужчина, не желаете хорошо провести вечерок? — И, неверно оценив заминку, добавила: — Совсем недорого.

Ефим бросил трубку на рычаг. Потом было еще два звонка с аналогичными предложениями. Береславский был в бешенстве: больше всего на свете он не любил, когда его отвлекали от работы, которую все равно необходимо выполнить. Поэтому, когда постучались прямо в дверь номера, он встал и пошел убивать. Распахнув вандаммовским жестом дверь, Ефим, как и ожидал, обнаружил за ней даму. Единственно, что поломало заложенную программу, — вид девушки. Она, конечно, неплохо выглядела для своих пятидесяти пяти, но все же необычно для работниц этого направления. Кроме того, секс-ветеранша держала в обеих руках по авоське с продуктами.

Женщина не поняла, чем навлекла гнев столичного гостя, однако на всякий случай выпалила заранее заготовленную фразу:

— Я из оргкомитета.

Береславский расхохотался, не объясняя и без того напуганной даме причину своего веселья. Кстати, до того как он заснул, нимфы звонили еще трижды, но накал ситуации был уже пережит.

Еще раз посмеялся Ефим на следующий день. Корреспондентка местного радио вознамерилась взять у него интервью. Ан не тут-то было! Суровые стражи прохода не пустили девушку к Береславскому. Ефим возмущенно поведал им о ночных атаках проституток. Охранники оскорбленно закатывали глаза: в обкомовской гостинице это невозможно! В воздухе ощутимо запахло Кафкой. Наконец более умная (по сравнению с Ефимом) корреспондентка отослала его в номер, а через пять минут пришла туда и сама. Береславский понял, что есть области, в которых он безмерно усложняет проблемы, вместо того чтобы их односекундно закрывать.

Но речь не о девушках легкого поведения, а об Иване, человеке новой формации. Он прошел все этапы рекламной профессии: агент, социолог-интервьюер, менеджер, полиграфист. И еще чертову уйму. Все это — за пять лет. А самое главное — профессия радовала его чрезвычайно.

Ефима поражало не только то, что, казалось, Иван раздваивался и растраивался одновременно. Самое главное, он все время улыбался. Конечно, и потому, что это — вежливо. Но прежде всего — потому, что рабочая кутерьма ему была в кайф. Береславский был абсолютно уверен, что именно с таких людей — умеющих работать, любящих работать, и, что не менее важно, веселых! — начнется то самое возрождение страны, о котором так долго говорят все без исключения российские политики. Поэтому Ефим относился к Ивану не только как к человеку, но и как к явлению.

Каждый вечер после занятий, благодаря хлебосольству устроителей, гости изрядно «набирались». Ефим, не большой любитель алкоголя, тем не менее в предпоследний день тоже прилично выпил. И на заключительную сессию дошел с трудом.

Там и случился веселый казус. Местный начальник, желая сделать гостю приятное, с трибуны назвал Береславского «живым классиком». На что какой-то ехидный и озорной нижне-никольский рекламист откликнулся немедленной поправкой: «чуть живой классик». Этот веселый шепот услышали все, и, сопоставив с бледным (в прямом смысле слова) видом Ефима, долго и радостно смеялись.

В общем, веселый выдался семинар. Уже в аэропорту, запивая предстоящую разлуку пивом с водкой, Береславский предрек Ивану:

— Быть тебе в больших людях. Масштабы Мухосранска не для тебя.

— Легко, — секунду подумав, согласился Иван. — Я еще дам жару.

«Ну, что ж. Чем больше таких будет наверху, тем приятнее будет жить нашим детям», — думал Ефим, заедая последнюю стопку вкуснейшим маринованным огурчиком.

А Иван, как и обещал, дал жару многим, став за два года заместителем директора огромного предприятия, названного по имени одной из крупнейших центральных газет, но владеющего далеко не только ею.

Приятно, что при этом он не разлюбил улыбаться.

После Ивана Ефим побеспокоил еще четырнадцать человек: радийщики, газетчики, три телеканала (два центральных, один — кабельный), свободные журналисты. За исключением троих, все согласились помочь в его просьбе. Большинство — бесплатно. Общие расходы Ефима на первый медиа*-удар составили… 800 долларов — мизерную по пиаровским** понятиям сумму. «Не имей сто рублей, а имей сто друзей…» — говорит пословица, довольно точно выражающая суть российского пиара. Хотя сто рублей в медийной пропаганде тоже еще никому не мешали.

По привычке Ефим прикинул охват***. По мониторинговым**** данным получалось, что его реципиентами (рекламополучателями) станут более четырех миллионов человек, из которых более двух с половиной миллионов приходится на московский регион.

Реклама давно перестала быть уделом людей свободных профессий. Здесь навсегда обосновались социологи, психологи и математики.

Теперь, имея рейтинги* предыдущих периодов (различными методами устанавливаются количество и «качество» читателей тех или иных газет и журналов, зрителей и слушателей конкретных теле— и радиопередач (или временных интервалов вещания), «созерцателей» объектов наружной рекламы), можно с высокой степенью точности предсказывать эффективность рекламы будущей. Точнее, все-таки не прямую эффективность, а вероятность попадания рекламных обращений в поле зрения реципиентов из целевой группы**. Потому что эффективность связана и с творческой составляющей рекламы, которая пока, к счастью, математикой не определяется.

Для полноты ощущений Ефим оценил стоимость своего общения с массами. Получилось менее 0,02 цента на контакт, или 0,2 доллара за тысячу контактов (рекламисты используют термин CPT, Cost per thousand, — стоимость тысячи контактов). Очень довольный собой, он всласть потянулся и пошел в столовку обедать.

ГЛАВА 13

Петруччо уже около двух часов крутился у дома Бухгалтера. Он внимательно вглядывался в окна «заказанной» квартиры. Детей там явно не было, иначе кто-нибудь да выглянул бы. А вот жена точно была. Ее силуэт пару раз мелькнул в окне кухни. Фотографии детей и жены, полученные от заказчика, лежали в кармане.

Дело было, без сомнения, плевым и выгодным. Петруччо с ним и один бы справился, но если «бабок» будет мало, придется брать вещи. Да и надежнее втроем. Два его подельника терпеливо ждали команды в старом «Форде-Мондео» с тонированными по позапрошлогодней моде стеклами.

На улице становилось прохладно. Петруччо запахнул куртку, потер нос. Бабье лето прошло слишком быстро.

Можно было бы уже и идти. Но он решил не торопиться. И так дело началось без предварительной проработки. А «зону» Петруччо уже знал. И хотя там тоже можно жить, но лучше туда не проситься. Время придет — отвезут.

Что касается отсутствия детей, то Петруччо сам не знал, радоваться ему или огорчаться. С ними мамаша быстрее бы сдала лавэ. Это точно. Но кончать их, как неприятных свидетелей, совсем не хотелось. Все под Богом ходим, мало ли как фишка ляжет. Отвечать за разбой или за тройное убийство — очень разные ответы получаются. Петруччо слышал про остров Огненный, где сидели те, кому смертную казнь заменили пожизненным. Говорят, многие после пары лет сидения просили отменить помилование.

Петруччо, конечно, не был чистоплюем. И двоих он уже отправил на тот свет. Первого — в драке: тот с дубинкой, Петруччо — с ножом. Нож аккуратненько так вошел в живот. Жалости — никакой. Голова после дубинки болела месяц. Второго удара он просто бы не выдержал.

Тяжелая статья сослужила добрую службу на «малолетке». Петруччо понравилось верховодить. На «взросляке» по первости было разочарование, но потом привык, втянулся и к концу срока «чалился» уже в «середке».

Выйдя на свободу, Петруччо сначала растерялся. Мыслей о заводе, куда собирался после ПТУ, уже и в помине не было. Компания тоже развалилась. Его дружки, с которыми Петруччо в свое время вдоволь повеселился, сейчас забесплатно и пукнуть не пожелают. Ездят, кто на «девятках», а кто и на иномарках. Правда, некоторые уже отъездились: на местном кладбище — целая аллейка одинаковых дорогих надгробий. Здесь все перемешались: и друзья, и враги. Тем более что и в жизни они постоянно перетекали из одной категории в другую и обратно.

Но те, кто жили, — жили хорошо. Особо жгучая зависть брала по поводу девок. Хороших «телок» уже не надо было ломать по подъездам или в роще после танцев. Они сами приезжают к везунчикам. И какие девки! Это вам не пэтэушницы!

Петруччо прямо лопался от зависти. Нет в жизни справедливости. Он отмахал восемь лет, таких долгих, от звонка до звонка! А эти суки, «зоны» не понюхав, стали здесь королями!

Петруччо гордо отклонил все предложения старых дружбанов. И начал охотиться самостоятельно. Здесь его ждало большое разочарование. Уличные разбои давали мало, несмотря на высокий риск. Спалиться можно в семь секунд. По квартирам он особым специалистом никогда не был. А попытка «наехать» на какую-то занюханную фирмочку вызвала самые неприятные последствия.

Фраерок-директор вежливо сообщил, что «крыша» у него уже имеется. Платит он честно и по всем вопросам — вот телефончик.

Петруччо позвонил. Оказалось, детско-юношеская спортивная школа. Маменькины сынки. Он поехал к ним, чтобы показать, что с парнями его калибра шутить не надо.

Его жестоко избили. И кто! Пацаны лет восемнадцати, которых он раньше, по их молодости, просто не замечал. На собственной шкуре Петруччо понял силу организации. И поскольку идиотом никогда не был, крепко задумался.

Залечив переломы в травматологии, он начал сколачивать шайку. Из таких же, как сам. Но с манерами новых. Здесь-то его и застал… даже непонятно, как назвать. Всегда представляется разными именами. В телефоне Петруччо узнает его по голосу. А номер пейджера знает только Заказчик (пусть зовется так). Он убедительно предупредил его никогда и никому этот номер не давать. Сам купил, сам передал Петруччо.

Заказчик никогда ничем не угрожал, но Петруччо ни за что не согласился бы нарушить даже пустяковый его запрет. Он хорошо понимал, с кем имеет дело. Петруччо сколотил шайку. У сопляков, избивших его, была «бригада». У этого — Организация, причем, с большой буквы.

Когда Заказчик попросил «убрать» одного гражданина, то вручил Петруччо целый пакет материалов. И план действий. Грохнуть фраера надо было на даче, которую охраняли милиционеры. Но милицию снимут и уведут с объекта. Сигнализация окажется неисправной. Клиент приедет от 20 до 21 часа. И приедет один.

Фраер будет агрессивен и, скорее всего, кинется на нападающих с оружием. Но не огнестрельным.

Заставил Петруччо все повторить и пакет забрал.

Конечно, гладко бывает только на бумаге. В первый вечер клиент просто не приехал. О чем, правда, Петруччо был добросовестно предупрежден по пейджеру. Но на второй день все получилось как по писаному.

Фраер, здоровенный дядя под два метра, прибыл точно по графику. Он, видно, был консерватор: приехал на «Волге», хоть и навороченной. Милиция снялась через полчаса. Дядя не встревожился, так как стационарный пост был неподалеку, а про неработающую сигнализацию он ничего не знал. Кроме того, в доме у него была такая бесполезная в быстром деле штука, как охотничье ружье. Бесполезная, но успокаивающая фрае-ров.

Что дядя не вполне фраер, Петруччо понял, ворвавшись с подельниками в дом. Тот не стал хвататься за ружье. Его еще надо зарядить, а это долго. Дядя схватил со стенки топорик и очень ловко метнул в Косого, не по делу выскочившего вперед.

Был Косой, стал Хромой. Месяца три ему тайком от официальной медицины залечивали бедро. Если бы этот горный козел, помешанный на карате, в тот момент не прыгнул — топорик торчал бы не в кости бедра, а гораздо выше. И медицина бы не помогла.

И ведь все просчитал Заказчик! Не было у дяди пистолета! Не хотел, видно, по каким-то своим соображениям. Может, наездов от ментов боялся. Хотя те, если надо, и пулемет в карман подложат.

А вытащил дядя складной нож. С пупочкой для выпрыгивания лезвия. Петруччо выстрелил даже с каким-то удовольствием. Опять все просчитал дьявол Заказчик! Не получится у граждан судей умышленного убийства, даже если на месте поймают. Потерпевший одного чуть не приколол, второй стрелял почти что из самообороны. Дядя применил — и очень эффективно! — оружие первым.

Петруччо остался доволен результатом. С дачи они унесли 12 тысяч долларов. Еще пять дал Заказчик. Правда, забрал «ствол». Но с такими деньгами Петруччо и себе прикупил, и подельникам.

Фото прыткого дяди Петруччо потом видел в газете. Банкир оказался. Чего-то с кем-то не поделили. У богатых свои причуды. Если бы у Петруччо была десятая часть банкирских богатств, он бы так красиво жил, что ничего больше не надо.

В общем, после знакомства с Заказчиком жить Петруччо стало гораздо веселее. Когда не работает — полштуки баксов в месяц. Ни за что. За то, что пейджер никогда не снимает. Даже в сортире. Даже в ванной. Когда работа — лавэ отдельно плюс честная добыча. Правда, предупредил жестко: если спалится — никаких Заказчиков.

Мог бы и не предупреждать. Если б захотел, ничего бы не рассказал. Потому что ничего не знает. Даже имени, не говоря про адреса, которые все время меняются. А потом Петруччо отлично понимает, что он у Организации не один. И, ляпнув лишнего, просто вызовешь по свою душу работника номер два. А может, номер тридцать два — Организация внушала уважение.

А так — все ништяк. С юношами спортивными, кстати, рассчитался. Пришли в их ДЮСШ, достали «стволы» и культурно отмудохали. Не все ему по больницам лежать.

А деньги теперь есть. Когда Заказчик молчит, Петруччо свои дела крутит. Когда просыпается — «бабки» идут оттуда. Все хорошо, прекрасная маркиза. Все сегодня хорошо. А про завтра будем думать завтра.

Петруччо выплюнул окурок и решил начинать. Он направился к подельникам, которые ждали его в машине на дороге. Один из них, Челнок, мастерски управлялся с дверными замками. Но до машины не дошел. Прямо у стены дома приостановился закурить, а потом и вовсе задержался.

Сеня Митрошкин ростом не вышел. И комплекцией. Маленький, худенький. Да еще носом шмыгает. Хронический ринит называется. Шапочка у него смешная: типа тюбетейки, черная. И быстрый говорок.

А работает Сеня в районном отделении внутренних дел. В должности оперуполномоченного уголовного розыска. И работает здорово.

Почти всех своих говнюков Сеня знает лично. Целыми днями шныряет он по району. Когда — по подвалам, когда — по кабинетам, когда — по ночным клубам. Взяток не берет, это знают все, кому положено.

Сумку продуктов в магазине — можно. Велосипед на день рожденья — пожалуйста. В трех местах по сотне долларов и в одном — сто пятьдесят. Но это не взятки, а довески к смешной зарплате, которые берутся отнюдь не от уголовников и совсем не от случайных людей. Сто пятьдесят платит Игорек, хозяин небольшой частной стоматологии, старый знакомый Митрошкина. Два раза по сто — с двух магазинчиков, но от одного хозяина. Тот еще с Сениным отцом дружил. И последние сто — от хозяина маленькой сауны. Единственной, может быть, коммерческой сауны, не контролируемой бандитами. Сеня охраняет ее даже не за 100 долларов, а больше из принципа.

Названные суммы обеспечивают Сене безбедную жизнь. Больше ему не надо, хотя бандиты предлагали в десятки, а изредка и в сотни раз круче. Лишь бы некоторые из результатов Сениной работы не появились у следователя в деле. Сеня не поддался ни разу. Он очень любил свою работу и не хотел даже за большие деньги разрушать то, что далось большим трудом.

Если бы ему пятьсот долларов платила страна, он вообще бы отказался от посторонних дотаций. По крайней мере, пока холостой.

Митрошкин сегодня уже третий раз прошел мимо дома с неприятностями. Вчера здесь было много трупов. Сеня прибегал, все обнюхал. Это не Сенина епархия, серийные убийства сразу уходят в прокуратуру и МУР. Но это его «земля», и он не может не обращать внимания на странные вещи.

Вчера вечером здесь стояли парни из милицейского спецназа. Одного Митрошкин даже знал по училищу. Утром тоже были. В обед ушли. Зато появился парень, в котором Сеня сразу почуял «своего».

Он стоял у подъезда, в котором произошли убийства, и смолил сигаретку. Рука и нога — протезные, хотя ампутация не слишком высока. Держится уверенно, вышел в одной рубашке, значит — здесь же живет. Докурил — пошел в подъезд.

Сеня забежал за ним, по хлопку попытался определить, из какой квартиры. По всему выходило — из нехорошей. Это озадачило Сеню. Он на всякий случай выяснил, кто там живет. Или жил. Инвалида не значилось. На цыпочках подкрался к двери. Звукоизоляция в панельных домах поганая, и Митрошкин услышал спокойную беседу хозяйки с инвалидом. Слова были непонятны, но за мирность тона Сеня мог бы поручиться. Пустышку вытянули, получается. Но все равно что-то здесь Митрошкину не нравилось. И, возвращаясь со своего обычного «прохода», он вновь прошел мимо дома.

Чутье не обмануло профессионала. За домом из глубины двора наблюдал новый персонаж, тоже «свояк». Ни цивильный прикид, ни дорогие сигареты не спрятали от Сениного внимательного взгляда его прошлое. Более всего Митрошкину не понравилась деловая настороженность, сквозившая в этом парне.

Будь у него побольше времени, сыщик позвал бы подмогу. Но парень, видно, принял решение, выплюнул окурок и направился к дому, правда, похоже, не к тому подъезду.

Сеня прикинул варианты. Если урка на что-то решится, справиться с ним будет непросто. Метр восемьдесят пять, а то и девяносто. Телосложение крупное. Тяжелый подбородок и здоровенные ручищи как бы говорили: меня «на дурочку» не взять.

Но Сеня «на дурочку» и не собирался. А что придется брать, он уже понял: с левого бока щегольской куртки, из-под плеча «бабая» явно вытарчивала «волына». «Дьявол!» — выругался Митрошкин. Буза могла выйти обоюдоострой. Но и уйти Сеня уже не мог! И дело отнюдь не в надуманной романтике. Просто это его «земля». Он на ней живет, он с нее кормится. Он вполне понимал чувства землепашца и свою землю предать не мог.

Наконец Сеня решился. Вдоль стены дома на высоте примерно полутора метров тянулась газопроводная труба. Дом был старый, и после ремонта сделали внешнюю разводку. Бандит стоял прямо у нее, закуривал. На этом и решил сыграть сыскарь.

Сеня блатной походочкой подошел к Петруччо. Восемь лет «академии» не помогли бандиту. Он не распознал опасности в шмыгающем носом приблатненном недомерке. А больше во дворе никого не было. Но руку Петруччо на всякий случай в куртку сунул.

— Слышь, мужик, дай закурить! — развязно попросил Сеня.

— Вали отсюда! — выругался Петруччо. Еще не хватало, чтобы сопляк испортил ему дело.

— Чего сердишься? — миролюбиво заканючил Сеня. — Остался без курева, понимаешь?

Больше всего Петруччо хотел разбить недомерку башку. Но в сложившихся обстоятельствах это было невозможно. Петруччо нехотя смирился и достал из внутреннего кармана не «вальтер», а пачку «Мальборо». Сеня протянул за сигаретой правую руку, что еще более успокоило бандита. Откуда ему знать, что Сеня — левша. Левой рукой Сеня сжимал раздвинутый браслет наручников.

Успокоенный Петруччо тряхнул пачку, чтоб сигареты немного вылезли, и протянул ее правой рукой к просителю. Дальше все было так быстро, что дольше описывать. Один браслет наручников мгновенно оказался на правом запястье, после чего в ход пошли обе Сенины руки, прижавшие одну правую руку Петруччо к железной трубе и захлестнувшие на ней второй браслет. Бандит ошарашенно моргал, уставившись переносицей в ствол «Макарова».

Справедливости ради надо отметить, что не только Петруччо был введен в заблуждение Сениной внешно-стью. На это попадались даже серьезные спортсмены. Хотя уж они-то должны были знать, что наилегчайшие категории существуют и в борьбе, и в силовых видах спорта. Сеня же со школы коллекционировал разряды и награды.

Очумелый Петруччо с тоской смотрел на прикованную руку.

— Ты как Прометей, — подытожил Сеня и изо всех сил врезал Петруччо по печени. Бандит обмяк, а Митрошкин аккуратно извлек из его наплечной кобуры девятимиллиметровый «вальтер». Полюбовался на редкую модель, достал из кармана пластиковый пакет и опустил «ствол» туда.

В пустынном еще две минуты назад дворе уже толпились зрители. Сеня, увидев знакомых жильцов, попросил вызвать милицию и начал документировать выемку оружия. Кроме пистолета, у бандита оказались нож с выкидным лезвием и удавка. Но что более всего задело Сеню — фотографии жильцов «нехорошей» квартиры, включая детей.

— Ладно, паскуда, — весело сказал он пришедшему в себя бандиту, — будем с тобой разбираться. Я лично буду с тобой разбираться.

Петруччо в ужасе смотрел на Митрошкина. Маленький Митрошкин уделал его один раз, уделает и второй. Петруччо проиграл вчистую.

Атаман разглядывал прикованного Петруччо из-за шторы. Подмога пришла неожиданно, и можно было расслабиться. Потому что еще десять минут назад Атаман был уверен, что с этим великаном воевать придется ему. Расчет был только на внешнюю слабость, чтоб поближе подойти и всадить нож. Маленький мент сработал примерно по той же схеме.

Атаман почувствовал большое уважение к сыскарю. Пожалуй, впервые в жизни они воевали на одной стороне.

Он подошел к телефону и позвонил Ефиму. Береславский ничего не смог посоветовать, кроме как утроить бдительность.

Лена тоже подошла к окну. Во двор уже въехал милицейский уазик. Петруччо загружали в «клетку».

— Что еще там такое? — ужаснулась Лена.

— Это не по нашу душу, — соврал Атаман. И сам себе удивился. Утешителем чужих женщин он тоже еще ни разу не выступал.

ГЛАВА 14

— Ну что, начнем, товарищи?

Генерал, опираясь руками на стол, оглядел помещение. Посторонних не было, и быть не могло. Но привычка была выработана тридцатью годами службы, а это много. За Т-образным столом сидели четыре человека: сам генерал — во главе, и по бокам приставного столика — трое. Два офицера были в форме, один — в штатском.

— Начинайте, майор.

— История началась вчера, примерно в 14.30. Вооруженный налет на квартиру бухгалтера рекламного агентства. В результате бухгалтер уничтожил четверых нападавших, в том числе главаря бандгруппы. Причем последнего — на их территории.

— Мирный советский трактор…

— Не понял, товарищ генерал.

— Ты и не мог понять. Молодой еще. Анекдот такой был, когда с Китаем чуть не воевали. Сообщение ТАСС. «Мирный советский трактор производил вспашку зяби у границы и подвергся обстрелу китайских провокаторов. Ответным огнем тракторист полковник Иванов уничтожил все 12 батарей. А председатель колхоза маршал Петров заявил, что при повторении пустит в ход сеялки и веялки». Ваш бухгалтер напомнил мне этот анекдот. Может, он не тот, за кого себя выдает?

— Проверили, товарищ генерал. Тот. Просто оказался в ситуации, когда пан или пропал. Там дети его были. Некоторые цепенеют, некоторые становятся Бэтмэнами. Обычный бухгалтер маленького рекламного агентства.

— Название?

— «Беор», по именам учредителей: Береславский — Орлов. Бухгалтер как раз Орлов. Ничего за ними нет, уже посмотрели. Более того, агентство сознательно уклоняется от политики.

— Что-нибудь необычное в агентстве есть?

— Вряд ли. Там, кстати, трудится наш подполковник, Ивлиев, вы его знаете, товарищ генерал. Как на пенсию вышел, уже пять лет работает.

— Достойный мужик. Значит, это Василий Федорович нас теперь прокладками потчует. Когда-то он учил меня стрелять… Вы с ним связались?

— Конечно. Он говорит, все чисто. Небольшой творческий бизнес. Единственно — агентство, хоть и мелкое, но в профессиональной среде на слуху.

— Причина?

— Многие в рекламной тусовке знают их директора, Береславского. Он — копирайтер…

— Кто? — не понял генерал.

— Ну, тексты рекламные пишет, идеи придумывает. В том числе для крупных заказчиков. Но для медиаразмещения сил не хватает, и они продают идеи большим. Еще его знают по учебникам рекламы. Он, кстати, профессор, преподает в Государственной академии рекламы.

— Уже и такая есть? — усмехнулся генерал.

— Это огромная индустрия, товарищ генерал. Огромный экономический и политический потенциал.

— Но если вы говорите, агентство маленькое и аполитичное, то как объяснить налет?

— Две версии, товарищ генерал. Либо у «Беора» все-таки есть второе дно, либо налетчики ошиблись.

— И к чему вы склоняетесь?

— Мы сутки «качали» «Беор» по полной программе. Плюс — Ивлиев. Обычные мелкие грешки. Или они чисты, или уж очень глубокого залегания. Я склоняюсь к тому, что — чисты. Ивлиев за пять лет что-нибудь да заметил бы. Старик, уходя в отставку, нюх не сдал.

— И «Стечкина» тоже, — улыбнулся генерал. — Я сам помогал оформлять. У него именной «Стечкин». Кстати, Василий Федорович не в отставке, а в запасе. Давайте обсудим вторую версию.

— Мы перевернули дом, особо просвечивая соседей над этой квартирой и рядом с ней.

— И что?

— Очень интересен сосед сверху. Проходил по четырем нашим разработкам, связанным с несанкционированным вывозом капитала.

— Арестовывался?

— Нет. Мы работали в режиме сбора информации. Там были высшие должностные лица и депутаты. Канал прикрыли, но для суда было бесперспективно.

— Ничего. Придет время — разберемся. В чем была его роль?

— В общем, не главная. Но знал много и предпочел в страну не возвращаться. Его последний въезд погранцы прозевали. Он обнаружился случайно, при работе с бухгалтером. Кстати, Орлов с первой минуты говорил, что его с кем-то перепутали. И в беседе со мной описал соседа сверху. Я его вспомнил.

— По устному описанию?

— Товарищ генерал, тут моих заслуг немного. Не часто у человека один глаз коричневый, другой — серый.

— А как же он границу пересекал? В контактных линзах?

— Наверное. Но к бухгалтеру по-соседски заходил и в неурочное время. И тот разглядел. Потом опознал наши фото.

— Это уже тепло, ребята. Глядишь, перейдем от наблюдения к задержаниям. Кто организовал налет?

— Частное охранное предприятие «Сапсан».

— Чье?

— Это структура Благовидова.

— Да, — помрачнел генерал. — Его сейчас не взять.

— Скоро выборы, — напомнил майор. — Старые связи могут порваться.

— А вы уверены, что Благовидов санкционировал налет? Он всегда избегал острых ситуаций.

— Этого сейчас никто не скажет. Может, подчиненные перестарались. И потом, кровь получилась случайно. Если принять версию об ошибке как рабочую. Георгий Семенов, разноглазый, живет вдвоем с женщиной, детей у них нет. Может, и вообще без крови обошлись бы.

— Это вряд ли, — поморщился генерал. — Тут что-то очень горячее. Тем более что даже бухгалтера, нечаянную жертву, пытаются добить в тюрьме. Он им не нужен. Значит, отвлекают нас. Не знают, что мы уже вышли на Семенова.

Майор про себя ухмыльнулся: он, конечно, не надеялся, что является для генерала единственным источником информации, но уж больно много генерал знает. Нас много на каждом километре, как говорил герой одного кинофильма.

— Кстати, — обратился генерал к офицеру в штатском, — как скромный «Беор» сумел выстроить защиту бухгалтера в СИЗО?

— Пока не знаем. Охраняют бухгалтера по указанию Флера, это точно.

— Могу внести ясность, — вступил в беседу третий офицер. — На видеозаписи вчерашних контактеров Флера обнаружен Береславский, директор «Беора».

— Вот тебе и копирайтер, — улыбнулся генерал. По тому, как легко он произнес это слово, майор понял, что генерал, конечно, знал его и раньше. Генерал вообще много чего знал. Окруженный сотнями информационных каналов, он, как никто другой, умел свести разрозненные сведения воедино и, как в модной нынче игрушке «паззл», из рассыпанных кусочков собрать четкую общую картинку. — Ладно, ребята. Ставлю задачу. Во что бы то ни стало разобраться с разноглазым. Что он такого сделал? Или, может быть, что он такого из-за границы привез? И где это прячет? Берите всех свободных. Докладывать ежедневно. Старший — майор Коровин. И прикройте бухгалтера. Должны же быть в нашей стране закон и порядок! Он свой подвиг уже совершил. Заодно посмотрим, что еще есть в рукаве у товарища Благовидова. Бывшего нашего товарища, — уточнил генерал.

Когда все вышли, генерал положил голову на руки и задумался. Скоро выборы. Что они принесут стране?

Генерал, хотя и принадлежал (душой и телом!) ко многих пугающей организации, отнюдь не был бездумным ретроградом. В последние доперестроечные годы он лучше многих видел край коммунистического тупика. Страна хирела и разворовывалась. Ложь была тотальной: от заверений на съездах партии и славословий в адрес безнадежно больного генсека до приписок на автобазах и в Госснабе. Все прогнило насквозь, — информации у генерала хватало, — и он не склонен был плакать по поводу уничтожения этой гнили.

Но то, что выросло взамен, тоже радовать не могло. Многие считали, что юные демократы, дорвавшись до власти, объелись ею, а тошнить начало всю страну. Генерал был мудрее. Он понимал, что юным демократам дали только то, что дали. А страной по-прежнему руководили старые силы. Единственно — сломав руками (или языками?) демократов наиболее замшелые идеологические догмы. Они уже сто лет не были никому нужны, сдерживая как экономику, так и личные коммерческие интересы властей предержащих.

Ну, что это такое, когда уровень жизни секретаря обкома, хозяина (хоть и временного) целого края, на котором уместится пяток средних европейских стран, был ниже уровня жизни обычного программиста из той же европейской страны? Да еще вечный страх, что скинут! Нет, бизнес куда надежнее. Особенно бизнес постсоветский, то есть для имеющих власть — суперприбыльный и безопасный.

Самые глупые и нетерпеливые кинулись красть и обналичивать бюджетные деньги. В условиях неразберихи и беззакония это было почти безопасно, но совершенно бесперспективно. Воры — они и есть воры.

Более дальновидные делали деньги легально. Тоже используя властные каналы и полномочия, но — не прямо, не в лоб. Прибегая к перекрестным услугам таких же умных. Они нанимали толковых и грамотных управляющих, а те, не забывая себя, делали их в сотни раз богаче. Причем совершенно законными путями.

Если рассмотреть модель поведения этих двух категорий на примере «украдания» какой-нибудь фабрики, то вырисовывается следующее.

Жулики первого типа, украв право хозяйничать, пытаются по дешевке распродать то, что хапнули. Потому что преумножать они не умеют по определению. Распродав и переведя деньги «за бугор» (не забыв, конечно, прикупить себе «мерс» и жене — новой, молодой — шубу), они кидались пожирать новую фабрику.

Вторая категория тоже не розовые зайчики. Властью, обманом, подкупом, а иногда и кровью (все, как у первых) они завоевывали аналогичную добычу. Но потом ею всерьез занимались. Искали деньги (теми же путями) на новое оборудование. Договаривались о выгодном сбыте. Нанимали и даже обучали за границей новые кадры. И, что принципиально важно, были заинтересованы в благополучии работников отвоеванной ими собственности. Ибо они не могли эффективно использовать голодных и обозленных людей. И не хотели долгие годы жить рядом с голодными и обозленными людьми.

Конечно, бессмысленно здесь говорить о справедливости. Ваучеры Чубайса — глупость несусветная. Хотя сам Чубайс, по мнению генерала, совершенно необходимое для страны того периода средство. Если бы можно было, то Чубайса надо бы громко посадить, а потом тихо-тихо выпустить, тайно наградив при этом звездой «Героя России». Потому что стране необходимы хозяева. И рыжий «громоотвод» помог создать условия, при которых хозяева появились. Не временщики, как это было на протяжении семидесяти лет, а хозяева, потому что вторая из названных категорий и есть настоящие хозяева страны. Даже если они пока в меньшинстве по сравнению с первой категорией. Но те все равно все пропьют и сбегут. А эти преумножат и останутся. А значит, волей-неволей станут думать и о судьбах сограждан и державы.

Так что генерал, при личном неприятии их методов и подходов, стратегически был на их стороне. Это сторона Демидовых и Третьяковых, а не Лениных и Распутиных.

ГЛАВА 15

Обед в местной столовке, как всегда, был малопривлекательным. В принципе, по деньгам Ефим вполне мог себе позволить обеды в одном из ближних ресторанчиков. Но советское воспитание не давало возможности комфортно тратить большие деньги там, где можно было ограничиться малыми. Проще говоря, жаба душила, и поэтому роскошь не доставляла ожидаемого удовольствия.

Кроме того, комплексный обед всегда радовал математически образованного Ефима фактом названия. «Комплексный» можно перевести как «мнимый». Так чего же обижаться?

Береславский прочитал меню. «Бульон, мясо с рисом, чай». Больше всего угнетал чай на десерт. С сахаром. Это служило прекрасной кульминацией комплексного (мнимого!) чревоугодничества!

Ефим мысленно плюнул на меню и пошел в ресторан «Папа Карло». «Нужно по капле выдавливать из себя жмота!» — решил он. Тем более что в «Папе Карло» это было несложно: там имели место так называемые бизнес-ленчи по три у. е. за персону. И еще там был трехцветный кот Адидас, которого, с молчаливого согласия директора Ашота, Ефим, к обоюдному удовольствию (Ефима и Адидаса), прямо со стола подкармливал.

Ашот приветствовал Ефима радостной улыбкой. Может, радовался участившимся визитам постоянного клиента, а может, просто радовался. Береславский тоже не всегда мог отличить нюансы этого чувства при приходе симпатичных Ашоту заказчиков.

Адидас был уже тут как тут. Его морда изображала широкую кошачью улыбку, предвкушая обильную совместную трапезу.

Ресторанчик был пуст. Из восьми маленьких столиков были заняты только два: Ефимов и соседний, за которым, потягивая пиво и заедая солеными сушками, расположился местный пожилой музыкант армянин с непонятным национальным инструментом наподобие скрипки.

Ашот быстро принес закуску: вареный язык с хреном и зелень. Адидас запрыгнул на высокий стул (он бы и на стол запрыгнул, но Ефим в таких случаях бывал груб) и совершенно недвусмысленно облизывался. На тарелке лежали четыре кусочка. Береславский разрезал один кусочек пополам, три с половиной подвинул к себе, а половинку положил на салфеточке на край стола. Такое деление, с учетом весовых пропорций участников трапезы и одностороннего финансирования проекта, было более чем справедливым.

Адидас встал на задние лапы, передними оперся на край стола и неторопливо (он уже знал, что счастье, пока Ефим рядом, внезапно не прекратится), с врожденной кошачьей деликатностью начал поглощать еду.

К зелени и овощам кот был равнодушен, за исключением огурцов. И когда Ефим положил ему три огуречных кружочка, Адидас, не сумевши сдержать чувств, бросил язык и чуть ли не с рычанием принялся за огурцы.

— Приятного аппетита, — пожелал Береславский коту и соседу и углубился в еду.

— Ты — хороший человек, — вдруг заключил музыкант. Ефим чуть не подавился. — Кота кормишь, девушек, — продолжил сентенцию сосед. Это было забавно, но так оно и было. Ефим частенько приводил сюда и заказчиков, и своих пассий. Характерно, что когда он был не один, то становился щедрым человеком, причем естественным, ненатужным образом. Видно, желание прихвастнуть, всегда его по жизни сопровождавшее, было сильнее желания сэкономить.

— Вот уж ты пожилой, а огонек в себе не погасил. Значит, хороший человек, — закончил доказательство музыкант.

Эта его мысль понравилась Ефиму лишь наполовину, но не все же в жизни должно нравиться стопроцентно!

— Буду играть для тебя, — объявил печальный маэстро. И чтоб не осталось сомнений в движущей силе его искусства, добавил: — Бесплатно.

— И для кота, — вставил жаждавший справедливости Береславский.

— И для него, — согласился музыкант.

Ашот принес второе блюдо (ни кот, ни Ефим не любили суп) и десерт, а старик заиграл на своем странном инструменте что-то негромкое.

В пустом зале в центре Москвы звучала тихая, непривычная для европейского уха музыка. Под нее не станцуешь на дискотеке. Ей даже не подпоешь. Но она чудесным образом ложилась Ефиму на душу.

Береславский совсем не был знаком с армянской музыкальной культурой. О чем думал создатель мелодии? Может, автор сидит напротив? А может, это был Комитас, сошедший с ума после страшной резни в Турции? Или ее написали на десять веков раньше? И по какому поводу? Оплакивали павших? Провожали на войну? Вряд ли. Мелодия, несмотря на печаль, не была трагической. Она была, как жизнь тех, кто ее написал, воспроизводил и слушал.

Ефиму вспомнилось древнее хранилище книг под Ереваном: Матенадаран. На одной из страниц, написанной чуть ли не в третьем веке, он тогда разглядел явно чужеродную надпись.

— Что это? — спросил Береславский у экскурсовода, тихой женщины с печальными, как и у большинства армян, глазами.

— Это хулиганы, — сверкая очками, неожиданно вскипела хранительница. — Только хулиганы могли осквернять книги!

— А… когда произошло это осквернение? — пошел до конца Ефим.

— Точно неизвестно. От десятого до двенадцатого века.

Она не простила средневековую шпану. И прощать не собиралась. Береславский улыбнулся, но хранительницу зауважал.

…Ефим и Адидас покончили с обедом. Музыкант закончил игру.

Ефим вытер рот салфеткой. Адидас — предварительно облизанными лапками. Береславский встал, рассчитался и поблагодарил вышедшего Ашота, потом отдельно музыканта (ему денег не предлагал: порушилась бы та, столь приятная обоим атмосфера). И, попрощавшись со всеми, включая кота, пошел трудиться.

Береславский кропал свои нетленные произведения очень быстро. За два часа были подготовлены заметка в дневную хронику популярной столичной «молодежки» и большая статья для издания Ивана Шалихина.

Заметка и впрямь не занимала много места. Название было непритязательным, но останавливающим внимание: «Киллеры ошиблись адресом и скончались». Далее тоже все просто.

"По точным данным, полученным от очевидцев, вчера был совершен налет на квартиру бухгалтера рекламного агентства «Беор» г-на Орлова. На столичном рекламном рынке «Беор» пользуется определенным творческим авторитетом, но в финансово серьезном бизнесе замечен не был. Это позволяет предположить, что налетчики просто ошиблись квартирой. Интересующий их объект, весьма преуспевающий бизнесмен, по словам перепуганных жильцов, проживал этажом выше.

Невнимательность дорого стоила четверым бандитам. Не выдержав издевательств над женой и опасаясь за судьбу детей, бухгалтер взялся за холодное оружие и ликвидировал банду. После чего, выяснив у одного из налетчиков адрес, заехал к их главарю и отправил того прямиком за подчиненными. В ад.

Теперь бизнесменам есть на кого равняться. Так держать, бухгалтеры!"

Статья для Шалихина получилась гораздо более оговоренного размера, потянув на 9000 знаков. Ефим не стал ее сокращать, решив оставить эту заботу редакторам Ивана. Содержание было примерно тем же, что и в заметке. Акцентировались ошибка бандитов, издевательства над женой, угроза убийства детей и тема, что не надо загонять простого человека в угол. Потому что загнанный в угол простой человек либо гибнет, либо перестает быть простым. Вариантов названия было несколько. Береславский остановился на самом первом: «Не стреляйте в бухгалтеров и рекламистов!»

Марина отправила тексты электронной почтой в обе редакции. Все дошло без сбоев. Ефим еще раз получил подтверждение, что завтра с утра материалы встанут в номер.

Следующим делом была беседа с только что подъехавшим Юрием Васильевичем Климашиным. Это был видный адвокат, с опытом работы в следствии и прокуратуре и, соответственно, с многочисленными и широкими связями. Идеальный вариант для защиты Орлова.

Береславскому не по чину были столь дорогостоящие юридические услуги, но с Климашиным его связывало старое знакомство. Лет пятнадцать назад Ефим много писал на уголовные темы. Юрий Васильевич, в ту пору — следователь по особо важным делам, дважды был героем его очерков.

В последний раз они случайно встретились в круизе по Волге, на теплоходе. Много проговорили, пристроив с разрешения команды свои шезлонги на технической палубе. Пожалуй, беседы эти были едва ли не самым интересным воспоминанием десятидневного отпуска.

Климашин, по стариковской привычке, много и в подробностях вспоминал. А Береславский мечтал о том времени, когда его бизнес будет проистекать без него, а он сможет перевести тексты Юрия Васильевича в хорошую книгу. Ефиму явно не хватало в его нынешнем бизнесе славы. Ему казалось, что, имея свободное время, он писал бы книги лучше самых популярных современных беллетристов. Расстались они весьма довольные обществом друг друга.

На прощание Климашин предложил, если что, свою помощь. А Ефим — услуги их типографии или рекламу. Все как всегда.

Теперь, когда жареный петух клюнул, Ефим, не слишком надеясь на поддержку, все же позвонил Юрию Васильевичу. Просто это был наилучший вариант, и грех его было не попробовать. А Климашин, не раздумывая, согласился.

Сейчас он сидел за столом, напротив, удобно расположившись в кожаном кресле (гордость Ефима!) и попивая горячий чаек. Молчание затягивалось.

Ефим не выдержал первый.

— Выдернем мы его, Юрий Васильевич?

Климашин удовлетворенно хмыкнул:

— Не знаю, дорогой.

— А какие шансы?

— Достаточно высокие. Я вытащу его на суд присяжных. Присяжные легко представят, что чувствовал Орлов, когда насиловали его жену. И когда угрожали детям.

— А почему же не уверены в результате?

— Уж больно ловко он всех уделал. Да еще и в гости заехал, начальника убить. К тому же — бизнесмен. Присяжные — люди из народа. А народ бизнесменов не любит.

— Мелкий бизнесмен, — вставил Береславский.

— Не учи ученого.

— А из тюрьмы его можно выдернуть? Изменить меру пресечения? Под залог. Он ведь бандитов на улицах не убивает. Только когда в дом приходят.

В этот момент зазвонил телефон внутренней связи.

— Марин, я же сказал, ни с кем не соединять! — в сердцах бросил Ефим в трубку.

Референт была как всегда спокойна:

— Думаю, с этим можно.

В трубке запела веселенькая музычка, после чего Атаман слегка взволнованно, но без испуга, рассказал Ефиму о задержании бандита около их дома.

Береславский посоветовал ему быть осторожнее и положил трубку.

Вот это уже было неожиданно. Ну, ошиблись. Ну, не туда заскочили. С кем не бывает? Зачем же добивать? Может, как раз Сашка и был их целью? Но какое «двойное дно» может быть у Саньки? Бразильский шпион?

А может, кого-то не устраивает версия ошибки? Это уже теплее. Хорошо, что Ефимовы тексты ошибку педалировали.

Юрий Васильевич принял новость спокойно. Он и не такое видел.

— Тебе нужна охрана, Ефим.

— Мне-то зачем?

— Если Орлов — отвлекающая цель, то ты тоже в стороне не останешься.

— Сомневаюсь. Особенно после завтрашнего ТВ и утренних статей. — Береславский рассказал о своей медийной «войнушке».

Это заметно прибавило Климашину настроения. Много денег на деле он и не собирался зарабатывать: сам предупредил Ефима. Хотел помочь по старой дружбе. Но, похоже, дело могло дать отличную рекламную «раскрутку». А это уже бизнес. Впрочем, дружба и бизнес часто ходят рука об руку. Так же как бизнес и вражда.

Климашин допил чай и ушел. А его место занял другой человек, причем столь настойчивый, что прорвал даже Маринкины кордоны.

— Добрый день, Ефим Аркадьевич!

— Здравствуйте. — Береславский протянул гостю свою визитку.

Тот в ответ достал свою: «Марк Григорьевич Рейзман, коммерческий директор государственного унитарного предприятия „РОСПРОМ продвижение“».

— Мы занимаемся раскруткой лучших образцов отечественной бытовой техники, — начал гость. — При соответствующей поддержке в верхах. Самых верхних. — Марк Григорьевич возвел глаза к небу.

«Уж не Всевышний ли у них — „крыша“?» — кощунственно ухмыльнулся Ефим. Но сказанное его сразу заинтересовало. Здесь пахло большими бюджетами, которыми «Беор» отнюдь не был избалован. А в свете предстоящих трат такая работенка и вовсе представлялась многообещающей.

— Вы среди профессионалов — человек известный, — продолжил Марк Григорьевич. — Кто ж лучше вас сделает рекламу сложной техники? Тем более понадобится написать множество статей, только прямой рекламой мы не ограничимся.

Береславский слушал с удовольствием. Если уж и кошке доброе слово приятно, то что говорить про творческого работника? Но пора было переходить к делу.

— А какие бюджеты предполагается запустить?

— Ну, мы в долларах не считаем, — застенчиво улыбнулся Рейзман. — А в рублях ежеквартальное финансирование порядка пяти миллионов.

«Двести тысяч баксов в квартал», — перевел в уме Ефим, непатриотично считавший в маломеняющейся заокеанской валюте. Эти суммы для «Беора» были фантастическими. С учетом того, что часть денег шла на творчество и большая часть — на полиграфию, прибыль «Беора» до налогов могла составить десятки тысяч долларов! Обалдеть!

Очень скоро он убедился, что предложение не было голословным. Марк Григорьевич, если и не был в рекламе профессионалом, то уж точно в ней разбирался. И понимал, что делает. Ему требовалось совсем мало рекламы в электронных СМИ (там у «Беора» были минимальные возможности), чуть больше — в печатных, и максимум — в рекламном креативе, полиграфии, выставках, мобильных экспозиционных системах для мерчендайзинга*, то есть в том, в чем «Беор» был либо очень силен, либо, по крайней мере, не слаб.

Береславский никогда не считал себя алчным человеком, но здесь аж руки зачесались! Однако где-то в глубине мозга уже точилась крайне неприятная мыслишка: а за что ему такая радость? И что за это с него потребуют?

Ответ он получил очень скоро.

— Мы ведь понимаем друг друга, — вкрадчиво сказал Рейзман. — Каждому хочется что-нибудь принести детям.

Ефим молчал, не желая помогать собеседнику. Тот деликатно кашлянул и продолжил:

— Я бы хотел знать, что смогу на этом проекте заработать.

Сразу многое прояснилось. Нет, он не на Луне родился и, безусловно, знал про схемы «с откатом». Говоря по-русски, сотрудник фирмы-заказчика предложил дать ему завуалированную взятку за помощь при получении заказа.

Живя в России, Береславский не считал такую схему невероятной, — он собирался честно отработать договор, а не перекачивать бюджетные средства под мифические контракты! — хотя г-н Рейзман, конечно, был конкретным жуликом. Он-то собирался урвать от собственной конторы.

Глазки-маслины Марка Григорьевича радостно смотрели на будущего партнера. Он не сомневался в согласии Ефима. И был прав. Это было предложение, от которого трудно отказаться.

Единственно, что огорчало Ефима, так это то, что перед ним сидел не просто жулик, а жулик-еврей. Будь на его месте японец или англичанин, его это никак бы не задело. А так — неприятно. Именно этим объяснялось его минутное промедление. Хотя с точки зрения чистой теории такие рассуждения Береславского, по сути, тоже были проявлением национализма.

Рейзман неправильно понял молчание Ефима и бросился в атаку.

— Риска — никакого, — горячо заговорил он. — Гарантия — сто процентов. «Откат» — не после поступления на счет, а после сдачи заказа.

А вот это уже насторожило. Господин Рейзман по своей роли просто обязан быть жадным. Даже не жадным, а алчным. Только такие люди продают собственные конторы. И вдруг — такое благородство. Черненький очажок в радостно гудящем мозге Ефима вновь привлек к себе внимание. Теперь он решил согласиться и выслушать дальнейшие условия. Если где-то есть зарытая собака, то сейчас она проявится.

Рейзман сильно обрадовался консенсусу.

— Вы не думайте, Ефим Аркадьевич, все чисто. Договор будет железно. Все обсуждено. Ваши прайсы уже изучены, и сейчас нужно рамочное соглашение, а прайс подложим как приложение. Мы переведем на ваш счет пять миллионов и будем их понемногу опроцентовывать уже по конкретным счетам. А закрывать — конкретными актами сдачи-приемки и накладными. Если хотите, мы переведем деньги на указанную вами фирму. Это не проблема.

— Хорошо, хорошо, — соглашался Ефим. Где же здесь подлянка? Или он, дуя на воду, откажется от сделки века?

— Единственный момент, — вкрадчиво начал гость («Вот оно», — подумал Береславский), — но очень важный. Нам по ряду причин нужно, чтобы договор был заключен июлем, то есть двумя месяцами назад.

— Почему?

— А вам какая разница? Это ж наши внутренние проблемы.

— Это так. Но уж больно велик договор. Вот и интересуюсь.

— Тут тайны-то нет. Мы планировали работу с вами еще в июле. Тогда же подготовили договор. Ваши прайсы нас полностью устроили. — Он тряханул зелеными листами, которые достал из портфеля. — Потом собирали справки. Проверяли вас, — улыбнулся Марк Григорьевич.

Все. Дальше не надо. Летний прайс был в желтых тонах. А этот напечатан три дня назад. Буквально за день до нападения на Сашку. Ефим вдруг почувствовал себя немножечко антисемитом.

Г-н Рейзман не понял причины изменения настроения. А объяснять что-либо Ефим не собирался.

— Извините, Марк Григорьевич. Мы не сможем работать с вашей фирмой.

— Почему же?

— Из чисто антисемитских соображений, — нахально и отчасти честно ответил Береславский.

— Вы что, с ума сошли? — Тот, казалось, не собирался уходить. Никак не мог взять в толк, что человек может отказаться от такого предложения. («Может, его втемную используют? Хотелось бы на это надеяться…»)

— Все, Марк Григорьевич. Аудиенция закончена, мне надо работать.

— Вы очень пожалеете об этом, Ефим Аркадьевич, — процедил, выходя, гость. — Вы не знаете, кому отказываете. — Рейзман пытался пугать, но Ефиму было понятно, что Марк Григорьевич просто обескуражен и, похоже, сам напуган результатом беседы.

В кабинет зашла Марина Ивановна.

— Ты чего с мужиком сделал?

— Угадай с трех раз.

— Он прямо ошалелый.

— Ошалеешь тут. Маринка, ты знаешь, только что я отказался от двухсот штук зеленых.

— Он тебе предлагал?

— Точно.

— Правильно сделал, что отказался. Гнилой мужик.

— Спасибо, утешила.

Марина Ивановна принесла Ефиму чайку с медом, чтоб чуток успокоился. Не успел он допить чашку, как дверь снова открылась. В дверях появилась крепкая круглая физиономия Василия Федоровича Ивлиева.

— Здорово, буржуй!

— Здавствуйте, Василий Федорович! — У Ефима гора с плеч упала. Господи, как классно, что старик приехал так вовремя!

— Не смог я в санатории. За….ли режимом. — Подполковник запаса Ивлиев никогда не утруждал себя соблюдением нормативной лексики. — А чего ты такой задроченный? Ужель на твою фирмешку кто-то наехал? Не верю. Ведь чтоб наехать, нужно заметить…

— Еще как заметили, — пробурчал Береславский. «Смейся, смейся, старый черт! Как ты вовремя появился!»

Отношения у них были своеобразные. Старый друг и ровесник отца Ефима, Ивлиев всю жизнь прослужил в КГБ, причем в оперативном подразделении, которое реально воевало в самых разных необъявленных войнах. Ефим помнил, как еще совсем маленьким, с отцом навещал Ивлиева в санатории, где тот отлеживался после ранения. Старик не очень любил делиться воспоминаниями, но Ефим знал, что тот участвовал во взятии Дворца Амина в Афганистане, воевал в Анголе и Латинской Америке.

Распад СССР подполковник пережил на удивление легко, так как его, повидавшего самую разную жизнь, коммунистическая болтовня никогда не привлекала. Воров и олигархов он не любил, но считал первый, воровской период становления новой экономики неизбежным.

Что его ужасно задевало — так это потеря Россией территорий. Здесь он был чуть не монархист, что служило причиной страшных словесных баталий между ним и Ефимом. Все кончалось страшным матом и хлопаньем дверью. Чтоб через два-три дня потихоньку вернуться на круги своя.

Дело в том, что старик очень любил Ефима. Его собственный сын все детство прожил с матерью, не пожелавшей жить с человеком, регулярно исчезающим неизвестно куда. И возвращающимся иногда с малярией, а иногда с пулей в животе. Сын так и вырос вдали от отца. А потом укатил в Южную Африку, откуда не писал и не звонил.

Так что Береславский был для Ивлиева в некотором роде сыном. Ивлиев никогда не был для Ефима в некотором роде отцом, но был, безусловно, одним из самых близких людей. Хотя сейчас, когда родного отца не стало, подполковник стал еще нужнее. И дело не только в его работе по защите фирмы (что тоже в ряде случаев весьма пригодилось). Дело в том, что каждый человек хочет иметь рядом с собой старшего. Отца, брата, друга. И если тебе за сорок, и у тебя жены и дети — это ничего не меняет. Даже самому сильному нужна опора.

— Так что случилось? — стер с лица улыбку Ивлиев.

— На Сашкину квартиру был налет. Он убил троих у себя на дому и одного — на выезде, — даже с некоторым злорадством рассказывал Ефим. Пусть подполковник не думает, что его ничем не удивишь.

Но он действительно не удивился!

— Сам-то цел?

— Да, в тюрьме. А тебя не поразил наш Рэмбо?

— Нет. Он — мужик. Не то, что ты.

— А я кто? — обиделся Береславский.

— Ты — сопливый романтик предпенсионного возраста, — отрезал старик. — …Но иногда и ты пригождаешься, — смилостивился он, выслушав, что успел сделать Ефим для помощи узнику.

В их беседу вмешалась Марина.

— Ефим, это срочно, — сказала она и соединила линию. Береславский узнал голос Юры Иванова.

— Слушай меня внимательно, — сказал генерал. — Задержали парня, который опять лез в ту квартиру. Запиши номер. — Он продиктовал телефон. — Это начальник ОВД полковник Кунгуренко. Он предупрежден. Езжай туда и попробуй что-нибудь выяснить. Если смогу, я тоже подъеду.

И, не прощаясь, повесил трубку.

— Кто? — спросил подполковник.

— Юрка Иванов. Говорит, еще одного взяли. Сегодня к Ленке лез в квартиру. Я тебе рассказывал, Атаман сообщил.

Ивлиев недовольно поморщился при упоминании и генерала милиции, и уголовника. К первым он всегда относился с корпоративным недоверием, второго считал порождением сопливого Ефимового романтизма.

— Ладно, Фимыч. Не ссы раньше времени. Старые кадры не подведут.

Они в момент собрались и двинулись в ОВД к Кунгуренко.

Марина Ивановна проводила их до лифта и тайком перекрестила ушедшую кабину. Ох, как ей все это не нравилось!

ГЛАВА 16

Сеня буквально дрожал от возбуждения, «раскалывая» Петруччо. Редкостный факт, но Митрошкин был почти уверен, что деморализованный Петруччо вот-вот СДАСТ ЗАКАЗЧИКА! Такого не было не только в Сениной практике, но и в подавляющем большинстве расследований заказных убийств! Даже когда их проводили лучшие следователи и огромные сыскные бригады.

Сеня приковал Петруччо к батарее в своем кабинете, не давая тому забыть обстановку его первого за сегодняшний день краха. И теперь было ясно, что назревал второй.

Петруччо, прошедший восьмилетний котел «зоны», откровенно боялся маленького и сопливого Митрошкина. Он так и не понял, как все произошло. Одно мгновение — и прощай, свобода! В самом худшем варианте: с фотографиями предполагаемых жертв в кармане и «дурой» в кобуре.

— О, господи, — чуть не вслух застонал Петруччо. Пистолет ему продал «чурка» на рынке. Уверял, что чистый. Но кто знает, в кого из него шмаляли? Еще два часа назад это никак не беспокоило бандита. Но теперь весь мир был против него.

— Ну, что, дозрел? — поинтересовался Митрошкин и шмыгнул носом. Ринит к осени всегда усиливался.

— Ничего не знаю, — безнадежно прошептал Петруччо. И получил почти незаметный, но ужасно болезненный удар в живот.

Избиения были привычны Петруччо. Уж сколько и как его били! Но здесь пугала даже эта обычная при задержании процедура. Откуда в недомерке столько силы? Почему он бьет туда, куда меньше всего ожидаешь? Может, мысли читает? И тут же получил еще один мгновенный, но сильный удар.

Дверь в кабинет со скрипом открылась. Вошел старший лейтенант в форме.

— Проводится воспитательная работа? — весело спросил он. — Могу помочь.

— Сами справимся, — улыбнулся Сеня. — Правда, чучело? — обратился он к поверженному злодею. Сеня ни с кем не хотел делиться полупобедой. Чем меньше рост, тем больше самолюбие. А Сеня хотел славы. Сегодня он ее честно заслужил.

— Покажи свои успехи, Митрошкин! — Это в кабинет вошел полковник Кунгуренко, начальник ОВД. — Вот, значит, какие они, наемные убийцы!

Кунгуренко был плотен и высок. Несмотря на свои пятьдесят, бегал кросс не хуже многих. А уж стрелял точно лучше большинства. Народ его уважал. Но сейчас Сеня не хотел делиться даже с ним.

— Идет работа, товарищ полковник. Думаю, к вечеру многое узнаем.

— Давай, орел. Я улетаю на совещание, часа через два буду.

Вот и временные рамки определились. Петруччо должен «сдуться» быстрее. Полковник получит готовый результат. А Митрошкин — явно задерживающиеся капитанские погоны.

Они опять остались одни.

— У меня на тебя полчаса есть, — со скукой в голосе предупредил сыщик. — Либо ты рассказываешь, либо…

— Что? — не притворяясь, испуганно спросил Петруччо.

— Придумай сам, — вежливо разрешил Сеня. — Все равно в натуре будет хуже.

Он снял часы и положил на стол. И вышел из кабинета.

Петруччо сидел на корточках (стула не дали) и потел от страха. «Что задумал этот ублюдок?» Никогда еще он не был так беспомощен.

Дверь открылась. Петруччо вздрогнул всем телом. Вошел маленький мучитель.

— Рассказываю программу, — спокойно сообщил он. — Ты сел навсегда. Самого в камеру, а ключи в озеро.

— Какое озеро? — чуть не закричал затравленный Петруччо. Про остров Огненный он не мог забыть. — Я же ничего не сделал!

— А вот это ты зря, дурачок, — даже пожалел парня сыщик. — Твой пистолетик столько рассказал…

— Ох, б..ь, — застонал Петруччо.

— Это ты мне? — расстроился Сеня. — А я-то к тебе всей душой…

— Нет, что вы! — «Сломался, сучонок, — радостно подумал Митрошкин. Еще немного…» — Это не моя пушка!

— Конечно, — успокоил его Сеня. — Мы знаем. Тебе менты подложили.

— Нет! Я купил его!

— Орехи колоть? Да не переживай ты так. Сейчас даже за три трупа, — один из них, кстати, мент, — не расстреливают. Не переживай.

Сеня импровизировал. Никакую экспертизу еще не проводили. Просто он видел, что клиент «поплыл», и ковал железо, не отходя от кассы.

Петруччо верил всему, что вещал Митрошкин. А как не поверить? Разве поверил бы он, что эта блоха подкует такого Мамая? А в тридцати метрах от них сидели кенты. С пушками. И ведь не шевельнулись! Суки, все суки. Каждый спасается в одиночку. (Если бы Петруччо поразмышлял, он бы сообразил, что кенты задержания не видели. И «подорвали когти», лишь завидев милицейскую машину. Однако Петруччо размышлять не хотелось. Он неосознанно, но верно шел к капитуляции, раздавленный происшедшим.)

— Но и это не самое неприятное, юноша. — Митрошкин присел на корточки, оказавшись лицом к лицу с задержанным.

— Что еще? — откровенно испугался парень.

«Вот», — удовлетворенно подумал Сеня. Краткая такая мысль. Но приятная.

— Тебя подсадят в камеру к их папаше. Въехал?

— К кому? — не понял Петруччо.

— К папе детей, которых ты хотел убить. Тебе сказали, кто он такой?

— Не-ет…

— Он сейчас в СИЗО. Порешил пятерых. За то же самое.

— Какое «то же самое»? — Петруччо, когда дежурил у дома, слышал некоторые насторожившие его разговоры жильцов, но не придал им значения.

— Ну, те тоже пришли убивать его детей.

— Я не хотел их убивать!

— Ему и расскажешь. Он доверчивый, — улыбнулся Сеня. — Правда, спать тебе в его камере будет трудно. Мало кто любит убийц детей. Да еще тех, чей папа сидит рядом. Не повезло тебе…

Петруччо заплакал. Уж он-то представлял себе свою будущую жизнь.

Сеня оглядел диспозицию, как полководец — поле выигранной битвы. Или как художник, нанесший на гениальный холст последний мазок. Осталось только подпись поставить.

— Последнего можно избежать, — заботливым шепотом, как добрая мамочка, зачастил он. — Легко. Да и со «стволом» тоже. Можно ведь и прежнего владельца поискать. А я найду, если надо. Ты мне веришь? Ну, зачем тебе за чужие грехи на остров? Тебе ж еще двадцати семи нет!

— Двадцать шесть, — прошептал Петруччо.

— Вот видишь, двадцать шесть. Жить да жить. Сейчас жить-то можно. Ну, зачем тебе чужие грехи?

— Что я должен сделать? — облизнул губы Петруччо.

— Отдай мне заказчика. Он тебя на смерть послал. Теперь других будет посылать, — Митрошкин не был психологом. Но точно знал, что и последнему стукачу лучше преподнести его профессию в красивой обертке.

— Я был у него два раза на новой квартире.

— Адресок?

— Щелковское шоссе, 104, корпус 3, квартира 17. Пятый этаж «хрущевки».

Митрошкин аж подпрыгнул. Черт! Прямо у дома с приключениями! Не дай бог, Заказчик видел сегодняшнее! Уйдет!

Опасение потерять такую редкостную удачу затуманило Сенины обычно разумные мозги.

— Кто он такой?

— Не знаю.

— Бизнес?

— Наверное. — Петруччо отнюдь не считал Заказчика бизнесменом, но опасался перечить внушавшему ужас человеку.

— Отлично. — Сеня не скрывал радости. Сейчас он пойдет и возьмет за толстую задницу этого деятеля. Заказчик и Исполнитель — оба рядом. А там, глядишь, ниточка и к первой банде покатится. Таких совпадений не бывает.

Сеня позвал веселого старшего лейтенанта, попросил дооформить Петруччо. А сам маленьким колобком скатился по лестнице на первый этаж.

— Ты куда? — крикнул из окошка дежурного Юра Аксенов. — К девчонкам небось, — с завистью сказал он напарнику, записывавшему в журнал очередное телефонное сообщение.

— Он свое отбегал, — мрачно сказал усатый капитан. — Ты что, не в курсе? Они с Зойкой из паспортного стола женятся в субботу. У той уж пузо выпирает.

Но Сеня этого не слышал. Митрошкин запрыгнул в личный транспорт, — битую бежевую «копейку» 1984 года выпуска, — но двигатель не завелся: аккумулятор сдох окончательно и бесповоротно, а денег на новый перед свадьбой не было. Сеня попросил курящих у входа милиционеров дать «толкача» и помчался «колоть» новорусского злодея.

Беланов, конечно, не видел задержания Петруччо. Как и не слышал стрельбу в соседнем доме. Имея к происходящему самое непосредственное отношение — лично распределял работу, — он решил больше не посещать квартиру, так близко расположенную к «грязному» месту. Но напоследок зашел демонтировать камеру внешнего наблюдения. Она денег стоит. Фирма, конечно, на новую даст. Однако Беланов — не транжира: использует старую. А деньги честно оставит себе.

Беланов уже понял, что денег никогда не бывает много.

Перед работой Андрей решил последний раз на старом месте попить чайку. Частенько он меняет пристанища. Даже не успевает привыкнуть. Но на прощание всегда устраивает чаепитие. Типа ритуала. Чтоб на новом месте жилось хорошо.

Он заварил «Дилму» — никак не кончается, проклятая, придется остатки с собой забирать. Отрезал себе хлеба от принесенного батона.

И в этот момент в дверь постучали.

Беланов никого не ждал. Включив монитор, он увидел за дверью маленького, но очень целеустремленного человека. Несмотря на свои размеры, человек явно ничего не боялся. И пришел он по Андрееву душу, Беланов мог в этом поклясться.

Андрей вскочил, бесшумно на цыпочках пробежал к двери, на ходу вынимая «Глок-17».

Он сам распределял их среди наиболее способных подчиненных: пришло всего три «ствола». Пистолет был замечательный, не сравнить с «ПМ». Во-первых, в полтора раза легче: многие детали из пластика. Удлиненные девятнадцатимиллиметровые гильзы от «Парабеллума» обладали увеличенной мощностью. Правда, не автомат. Да и не надо: профессионалы не стреляют из пистолетов очередями. Зато магазин, как у пулемета: семнадцать девятимиллиметровых патронов плюс восемнадцатый в патроннике.

Сене Митрошкину хватило и одного. Восемнадцатого. Пуля пробила камеру-"глазок", Сенину бедовую голову и, прошив дерматин да вату на двери расположенной напротив квартиры, застряла в деревянном массиве.

Сеня не успел что-либо почувствовать. Он так и умер в состоянии радости и эйфории. Еще немножко, и он станет капитаном. Подлых заказчиков и убийц осудят и отправят куда подальше. А Зойка, которую столько добивался, родит.

Светлая ему память…

ГЛАВА 17

Ефим и Василий Федорович подошли к машине.

— Ну, ты буржуй! — восхитился Ивлиев. Он еще не видел «Ауди» Береславского. Машина стояла перед подъездом, поблескивая выверенными мускулистыми формами. — Когда отхватил?

— Месяца три уже. Я ж вам рассказывал.

— Мать честная. — Василий Федорович ощупывал кнопки и рычажки роскошного салона. Он, конечно, не первый раз ехал в хорошем автомобиле, просто любил немного повыступать. — Вот куда деньги-то народные уходят!

— Ладно трепаться, коммунист нашелся! — с пол-оборота завелся Ефим. — Ты посмотри, на чем твои лидеры ездят, защитники трудового народа! — Когда Береславский злился на старика, то переходил на «ты». В отличие от Ивлиева, который в хорошем расположении духа «тыкал», а в плохом — был принципиально вежлив.

Ивлиев еще немного позлил Ефима, а потом неожиданно спросил:

— А куда мог деться разноглазый?

— Кто? — сразу не врубился Ефим.

— Сосед Сашки Орлова. У него глаза разные. Из-за которого весь сыр-бор.

— А ты откуда про соседа знаешь? Я тебе не рассказывал. — И тут Береславского озарило. — Так вот почему ты из отпуска сорвался! Партийное поручение? За нас что, твоя КГБ взялась?

— Не КГБ, а ФСБ, дурень. И не за вас, а за убийц.

— Один черт, не хочу с КГБ иметь дел.

— Тебя не спросят, Ефим Аркадьевич. Хочешь, не хочешь — какая разница?

— Есть разница. Если и узнаю чего, ни с кем делиться не стану. Они там, уж прости, такие же продажные, как и везде.

— Это ты зря, пацан. — Старик насупился. — Ты, между прочим, против них ничего не имел, когда я твою фирму от чеченов прикрывал. Ты же знал, откуда ветер.

— Ладно, Василий Федорович, — решил мириться Ефим. — Я не лезу в твои дела, ты — в мои. И мы с тобой хорошо ладим, ладно? Для тебя КГБ — твои друзья боевые, а для меня — очко играющее, когда я от них стихи прятал. Не могу любить тех, кого боялся.

— А сейчас не боишься?

— Сейчас я об этом не думаю.

— Значит, что-то изменилось. А ты все дудишь свое.

Они некоторое время ехали молча. Потом старик опять задал вопрос:

— А ты этого Кенгуренко знаешь, что ли?

— Кунгуренко, — поправил Ефим. — Знаю.

— Я смотрю, ты чегой-то больно многих знаешь. Коррупционер, что ли?

— Опять заводишь? Не выйдет.

— Нет, ну, смотри сам. Генерал милиции тебе звонит, справки дает. К полковнику милиции посылает.

— Причем не одного, а в обществе подполковника КГБ. Они вам хоть платят за внештатную работу?

— А мне моей зарплаты в фирме хватает. — «Это точно», — подумал Ефим. Больше старика в «Беоре» получали только они с Сашкой. — На родину я бесплатно работаю. — Василий Федорович достал расческу и начал старательно причесываться.

Это зрелище всегда радовало Береславского необычайно. Аккуратное небыстрое причесывание пяти раздельно растущих волосинок — и все без тени иронии.

— Что ты ржешь, как конь? — недовольно заметил Ивлиев. — Никакого уважения к старшим. Мало тебя отец порол!

Оба они знали, что отец никогда ни при каких обстоятельствах не порол Ефима. Но если Береславский считал такой подход педагогически единственно верным, то Василий Федорович объяснял большинство неприятных ему Ефиминых свойств характера именно этим досадным упущением.

А Ефим уже рассказывал Ивлиеву про полковника Кунгуренко. Правда, тогда он был старлеем.

17 лет назад

— Вот это — один из лучших наших оперов. — Майор представил Ефиму крепкого парня в модном по тем временам прикиде: рубашка-батник, расклешенные брюки. — Старший лейтенант Кунгуренко.

— А это, — теперь он обращался к оперу, — один из лучших репортеров «молодежки» Ефим Береславский. Его, — он печально вздохнул, — прислали к нам по разнарядке горкома. Освещать и популяризировать. — Мог бы — обоих бы убил, — читалось в интонациях. Журналиста — за то, что везде сует свой обширный нос. А за что опера — Ефиму еще предстояло выяснить.

Уже уходя, майор опять повернулся к оперу:

— Только без глупостей, Кунгуренко.

— О чем это он? — поинтересовался Береславский.

— А бог его знает, — задумчиво ответил опер, ковыряя в зубах стильной, явно импортной зубочисткой, извлеченной им из специального чехольчика. — Что-то, видно, его тревожит. Геморрой, наверное.

Оперу геморрой явно не грозил. Высокий, подтянутый, спортивный, с щегольскими тонкими усиками на крупном скуластом лице, он совсем не походил на милиционера в привычном представлении Ефима.

— Меня, кстати, Володей зовут.

— Ефим. — Володино рукопожатие, на взгляд Береславского, было излишне крепким. — Пошли смотреть жизнь?

— А не обоссышься? — придирчиво оглядел журналиста Кунгуренко.

— Не должен, — подумав, ответил Ефим. Ответ, а главное, пауза перед ответом Кунгуренко понравились.

— Ладно, сработаемся.

И они пошли смотреть жизнь.

Береславский действительно увидел много необычного. Например, позвонив в квартиру, где жил недавно освобожденный малый, Кунгуренко повел себя не совсем так, как его коллеги из мосфильмовских детективов.

Заяц (так звали парня), увидев, кто к нему пришел, попытался сразу закрыть дверь. Но нет тут-то было! Опер врезал по ней ногой! А потом очень эффектно, с правой, заехал Зайцу по морде. Тот грохнулся прямо в узеньком квартирном коридорчике.

Ефим почувствовал себя крайне неловко. То, что он наблюдал, называлось предельно просто: полное беззаконие.

— Что ж так гостей встречаешь? — улыбаясь, спросил Кунгуренко у поверженного. — Или ты мне не рад?

— Рад, Владимир Степаныч. Очень рад, — выпучив глаза и приподнявшись на локте, ответил Заяц.

— Видишь, какая сволочь? — обратился Кунгуренко к Ефиму. — Ему по морде, а он очень рад. Разве с такими можно ходить в разведку?

Из комнаты на шум выбежала заспанная и непричесанная, но все равно очень красивая девчонка. Если Зайцу было лет двадцать пять, то ей вряд ли больше двадцати.

— Ой, что ж вы делаете, Владимир Степаныч? — запричитала она. — Лешик, Лешенька, — присев около Зайца, девушка обхватила его голову, закрывая от любых возможных превратностей судьбы.

— Так нельзя, — наконец решился Ефим. — Его не за что бить. Ты же власть.

Глаза Кунгуренко стали бешеными.

— Выйдем, поговорим. — Он дернул журналиста за рукав и потащил на лестничную клетку. — Двери не закрывать! — бросил на ходу обитателям. — Мы с тобой одна команда? — свистящим шепотом спросил он у Береславского.

— Нет, — тихо ответил Ефим, мысленно представляя, как и ему сейчас врежут.

Кунгуренко неожиданно успокоился и расхохотался:

— Ты, наверное, диссидент. Борец за права человека. — Потом, помолчав, неожиданно для Береславского, продолжил: — Это, кстати, не худший случай. А Зайца ненавижу. Как взгляну на эту заячью морду, хочу задавить.

— Что он тебе такого сделал?

— Мне — ничего. К сожалению. Если бы мне сделал — больше бы никому не сделал.

— Так чего ты взъелся?

— Он шел по групповому изнасилованию. Он единственный совершеннолетний. С ним — три малолетки. Девчонку совсем измордовали. Сплошные разрывы. После танцев, прямо за Дворцом культуры, на снегу. Пацана ее избили сильно. А как суд — все твердят, что Заяц ее не трогал. Все трогали, а Заяц — нет. Даже пытался других отговорить. Но не послушали. Прямо орден надо давать.

— А девушка?

— Подтвердила.

— Так может…

— Не может! — Опер с силой шарахнул кулаком по перилам. — Он все устроил. Хитрая падаль! И девчонку запугал. А дядька его отмазывал.

— Крупная шишка?

— Не очень. Но из капитанов в старлеи перевел.

— За что?

— За зубы Заячьи. Я тогда прямо на суде сказал, что он у меня сядет. И подловил через полгода.

— На чем?

— Неинтересно. Интересно то, что эта сволочь по полсроку вышла. Так что я обязан контролировать условно-досрочников. По должности.

— Все равно, Володь, так далеко зайти можно. Ты за справедливость, а кто-то может ее по-другому понимать. Все равно закон нужен.

— Скучный ты, Ефим, — вздохнул опер. — Ладно, пойдем с Зайцем пообщаемся.

Они вошли в прикрытую, незапертую дверь, застав на кухне трогательную картину. Заяц сидел на табуретке, прижав к губе мокрое полотенце (Ефим отметил, что губа даже не разбита: удар Кунгуренко рассчитал точно). А девушка обняла его, прижавшись губами к нерасчесанным зайцевым волосам.

— Заяц, поговорим? — предложил опер.

— А у меня есть выбор? — огрызнулся тот.

— Конечно. Ты же свободный гражданин. Можешь написать на меня жалобу. Или рассказать товарищу журналисту историю своей паскудной жизни.

— Зачем вы так, Владимир Степанович? — заступилась за любимого девушка.

— Молчи, Ксюшка, — неожиданно беззлобно оборвал ее Кунгуренко. — Пусть твой ублюдок сам вещает.

— А что говорить? Сижу дома, никого не трогаю. Вы через день заглядываете.

— Правильно, сука. Не могу чаще. Дел много. А то б каждый день заходил. Так мне твоя рожа интересна. Расскажи журналисту, откуда деньги на жизнь черпаешь?

— Я ничего незаконного не делаю.

— Опять верно. Он, Ефим, свою Ксюшку под любого подкладывает, у кого 25 рублей есть. Так, Заяц?

Заяц молчал.

— Я сама! — вступилась девчонка. — Он меня никогда не заставляет!

— Не дергайся, Ксюш, — остановил ее опер. — За сутенерство этого урода не притянуть. Но я его все равно посажу. Нужно только выждать, пока он свою подлую натуру проявит. Слушай. — Он с неожиданным интересом развернулся к Ксюше. — А ты-то что в нем нашла? Ведь падаль! Всегда был падаль и будет падаль! Ни деловой, ни мужик, ни мент. Никто. Что ты в нем видишь, Ксюшка? Ты же не дура! И красивая такая.

— Я его люблю, — тихо ответила девушка.

Опер вздохнул и встал.

— Ладно, девочка. Ты его, конечно, еще разлюбишь. Но как бы поздно не было. И не ходи больше к «Березке». Увижу — привлеку.

Ефим бродил с Кунгуренко по подвалам, ресторанам и блатхатам еще недели две. Береславский увидел много интересного, но ничего — сверхъестественного. Кое о чем догадывался, кое-что видел раньше. Когда опер попытался попугать его предстоящим визитом к «крутым», он рассказал ему об одном из первых своих детских воспоминаний. Никому не рассказывал, а тут вот захотелось.

Главным визуальным центром у них была здоровенная «заточка»: напильник, обработанный до почти полного исчезновения насечки, и острый, как бритва. А длинный, как обычный напильник.

Вот такая заточка торчала из спины Олежки, его старшего товарища, если так можно сказать про друзей четырех и двадцати лет. Но они и в самом деле дружили.

Олежка катал пацана на раме «взрослого» велосипеда и сделал ему автомат из доски. А Ефим хвастался своим другом в дитячьей компании, и все ему по-черному завидовали.

Олежка был веселый и смешливый.

Теперь он лежал на траве, лицом вниз, а из спины у него торчала «заточка».

Когда во дворе крикнули «Убили!», все ломанулись к месту события. Ефим, понятно, среди первых. На пути был узкий прогон между двумя заборами. Вот здесь Ефим впервые понял, что взрослые умеют не только улыбаться детям. Но еще и придавливать их с такой силой, что маленький Береславский аж взвыл от боли. Его прижали к серым некрашенным штакетинам, и он буквально всем нутром ощутил свою ничтожность. Он ясно понимал, что если толпа еще раз качнется в его сторону, то курячьи косточки треснут, и его не станет. Это было так страшно, что он совершенно дико заорал. Давление сразу ослабло: детей в России убивают только по недомыслию, ненарочно. Еще через пару секунд, пробивая дорогу, как ледокол «Ленин» во льдах (только не атомной энергией, а отборным матом и кулаками: научилась за семь лет отсидки), к нему пролезла няня — баба Дуня. С ней предпочитали не связываться даже те, кто и в «зоне» мало кого боялся.

— Б…и ср…е, чуть детку не задавили! — вскричала она, прижимая к могучей груди перепуганного Ефима. Он облегченно уткнулся в родное тепло, куда частенько выплакивал свои мелкие обиды (надо признаться, мальчиком он был рефлексивным). Баба Дуня, ощутив рядом ребенка, мгновенно сменила лексику:

— Что, зайчик, напугали тебя? Зайчик мой черненький.

Но унять теперь уже своего любопытства не смогла и подалась к месту происшествия. Вот там и увидел Ефим Олежку. Хоть и ребенком был, но сразу понял: это насовсем. Слишком странной виделась торчащая из спины железина. Взрослый Ефим подумал бы «несовместимо с жизнью». Маленький таких слов не знал. Но от этого вовсе не было легче.

Рядом суетился Ефимин папа, командуя своим рабочим (Олежка тоже работал в его цехе, или, как все говорили — цеху), как ловчее положить Олежку в папину машину — «Москвич-407» (в городе их было три). Но Ефим уже все понял. Олега больше не будет никогда.

Баба Дуня весь вечер успокаивала мальца и, исчерпав запас песен и приговорок, полезла за бутылочкой красного.

— Господь простит, а Ольга не узнает, — пробормотала она. Ольга, Ефимина мама, как, впрочем, и папа, в это время пребывала на заводе. Береславский-старший командовал цехом, а она работала врачом в заводской санчасти: нормальная итээровская семья с неудачным распределением.

Нянька налила себе стакан, а пацану — полрюмочки, долив до краев чаем.

— Прости меня, грешную, — сказала она и выпила содержимое. Ефим тоже не заставил себя упрашивать. Ночь проспал хорошо, и наутро жизнь уже не казалась ему столь отвратительной.

Вспоминая этот случай, Береславский понимал, почему он ни разу в жизни так и не смог извлечь из своего сердца гневных филиппик по поводу отечественного пьянства. Жуткая жизнь и сладостный сон — притягательная сила алкоголя была прочувствована Ефимом с раннего детства.

Кунгуренко внимательно выслушал Ефима. Ничего не сказал, не выдал в ответ никаких своих страшных душевных тайн. Но понимать друг друга они стали лучше.

Он даже привел Ефима в секцию карате, что было доступно не всем. Береславский, откровенно говоря, так ничему и не научился. Лениво было бегать, прыгать. Но поучительный случай видел, причем опять при помощи неугомонного опера.

Сенсэй у них был тоненький, худенький. Как говорил Кунгуренко — струей перешибу! На спарринги аккуратно надевал щитки. Нелишняя предосторожность: тот же опер никак не мог поверить, что перед ним не враг, а спарринг-партнер. И махал своими кувалдами по-настоящему.

В тот день сенсэй щитки забыл. А Володя был не в духе и сражался особенно рьяно.

Если считать очки, то Кунгуренко не набрал ни одного. Все его удары купировались блоками сенсэя. Но уж больно мощны были удары! Один из них причинил сэнсэю нешуточную боль, и обычно терпеливый наставник на этот раз сорвался.

Щелчок кимоно хлопнул, как выстрел из «мелкашки». Кимоно щелкает — удар хороший. Маленький кулачок легонько коснулся могучей Володиной груди и… у колосса оказались глиняные ноги! Кунгуренко покачался и рухнул.

Сенсэй подошел, пощупал пульс, заглянул под веко, и, объявив, что ничего страшного не случилось, попросил оттащить тело на скамейку. Группа восхищенно молчала. Состояла она наполовину из ментов, на треть — из комсомольцев-активистов (для приема необходима была рекомендация из горкома ВЛКСМ) и на остаток — из людей, по жизни увлеченных рукопашным боем. Там, в частности, занимался Флер и многие его будущие бойцы. Удар никто не видел, тем он был и прекрасен.

Занятие продолжилось, а Ефим присел на скамейку рядом с оживающим опером. Это было, с одной стороны, гуманно, с другой — оправдывало высокими соображениями его нечеловеческую лень.

— Что это было? — спросил Кунгуренко.

— Тебя отымели, — по-доброму объяснил Береславский.

— Умеешь, сволочь, утешить, — усмехнулся опер. До конца занятий он так и не вышел в зал.

А воображение Ефима навечно запечатлело этот римейк истории про Давида и Голиафа. В мечтах Береславский не раз ловко расправлялся с врагами примерно таким же образом. Но в жизни просачковал большую часть даже тех занятий, на которых присутствовал.

Кстати, из репортажа, написанного тогда после двух недель работы, в печать не пошло ничего. Куцую заметку об активном опере Ефим даже подписывать не стал. Да он и не надеялся. О чем писать? О менте, ногой открывающем двери частной квартиры? О сволочи, ушедшей от суда с помощью дяди? О том, как они бесплатно обедали в ресторане «Березка»? Ефим очень переживал, но деньги у него отказались брать просто категорически! Или о том, что печень Кунгуренко прострелили потому, что после работы положено сдавать оружие? Причем, только ментам. Блатные после работы «ствол» в оружейную не сдают. Это, конечно, не остановило отчаянного опера, но сколько можно с саблями на танки?

С Кунгуренко же Ефим общался довольно долго. И до, и после ранения. Пока не потерял интерес к тематике. Но и потом встречались, перезванивались.

Кстати, опер оказался на восемь лет старше Ефима, что сильно удивило Береславского. Значит, сейчас ему, — Ефим наморщил лоб, подсчитывая, — либо под пятьдесят, либо даже чуть за.

«Ауди» мягко подъехала к недавно построенному зданию ОВД.

— Смотри, какая ментовка шикарная! — восторгался Василий Федорович.

— А в КГБ хуже, что ли?

— В ФСБ, — поправил Ивлиев.

— Один хрен, — сделал вывод Ефим.

Старик махнул на бестолкового рукой, и они прошли к начальнику.

Располневший, но все еще крепкий Кунгуренко встретил Ефима с распростертыми объятиями.

— Сколько лет, сколько зим! Все пописываешь?

— Пописывают при простатите, — поправил Ефим. — А я пишу.

Ивлиев за спиной возмущенно крякнул: он-то знал, как мучительно полночи простоять над унитазом, так и не сумев опорожнить мочевой пузырь. И никак не мог привыкнуть к манере Ефима смеяться над всем, даже самым несмешным.

С другой стороны, именно неуважительный Ефим отвел его к «импортным» врачам, которые за полтора месяца почти вернули утраченное в этом плане. Даже желания молодые появились.

— Я б хотел поговорить со злодеем, — приступил к делу Береславский. — Тебе Иванов должен был позвонить.

Кунгуренко вопросительно посмотрел на Ивлиева.

— Мой заместитель по безопасности, Василий Федорович, — отрекомендовал Ефим. Ивлиев протянул Кунгуренко удостоверение. Если даже начальнику ОВД и не понравилось присутствие «соседа», хоть и бывшего, он этого ничем не выказал.

— Подождет ваш злодей. Сначала отметим встречу, — и широким жестом пригласил к столу.

«Действительно, куда торопиться?» — подумал Ефим. Если работа мешает выпивке, надо, как известно, бросать работу. Тем более на столе стояли: бутылка коньяка «Дербент», бутылка водки «Гжелка», половина роскошной дыни, порезанные сыр и колбаса. Ивлиев потер руки. Он любил нечаянные радости жизни, хотя никогда выпивохой не слыл.

Они уселись. Кунгуренко приказал дежурному по мелким проблемам не беспокоить.

— Ну, за успехи? — с вопросительной интонацией провозгласил бывший опер.

— Точно. И за здоровье. — Ефим поднял рюмку. Вообще-то он за рулем не пил. Но рюмка — не много, а до дома 10 минут. Опять же, если права отберут, Ивлиев принесет обратно. У нас же не Америка. Все по уму.

После первой погрузились в воспоминания. Даже Ивлиев рассказал, как в Анголе впервые оказался в небоеспособном состоянии: и враги, и друзья, на европейский взгляд Василия Федоровича, были абсолютно на одно лицо.

Потом старик отошел в туалет, и Ефим задал полковнику почему-то занимавший его вопрос:

— А помнишь, мы с тобой Зайца навещали? Там еще Ксюша была.

— Помню, — неохотно ответил Кунгуренко. Но в Ефиме уже проснулся журналистский зуд.

— Что с ними стало?

— Ксюша умерла.

— Как? — Тут только Ефим сообразил, что эта девушка, может быть, вызывала у опера не просто симпатию.

— Так. Сдал ее этот подонок компании кавказцев. Они «дурь»* возили в Москву.

Ефим вспомнил, что в те годы, когда столицу не сотрясали выстрелы, а наличие в деле автомата было сенсацией, самыми опасными при задержании считались наркодельцы.

— Их поймали?

— Да. МУР. Я отношение не имел.

— А Заяц?

— Исчез. — Глаза бывшего опера злобно сверкнули.

— Куда?

— Просто исчез.

— Искали?

— Ефим, ты все такой же. Пристал, как клещ к жопе.

— Как банный лист.

— Что?

— Если — к жопе, то как банный лист. А если как клещ, то часть тела без разницы. Это я тебе как литератор говорю.

Ефим не стал больше расспрашивать полковника. Полковник Кунгуренко не знает, куда делся Заяц. Но Береславский готов поставить свою «Ауди» против «Запорожца», что старший лейтенант Кунгуренко — знает.

Тем временем вернулся Ивлиев.

— В наше время менты так не жили. Даже рукосушки в сортире. Спонсоры, что ли, поставили?

— В наше время много чего не было, — не отвечая, согласился Кунгуренко. — Чтоб такой раздолбай, как Ефим, имел заместителя по безопасности! И кого: подполковника ГБ!

— Что вам далась эта ГБ? Что она вас так дергает? — Ивлиев после водочки подобрел и смотрел на собеседников, как на расшалившихся пацанов. — Единственная неразложившаяся сила.

— К борьбе с мировой закулисой и космополитизмом всегда готовы! — подхватил Ефим.

— Я знаю, что сделаю, — сказал Василий Федорович. — Ты ж, паразит, срочную не служил? Мы тебя на сборы оформим. А там ты сам выберешь: в минометную роту или журналистом в газету «На страже». Чтоб язык не пропадал.

Ефиму пришлось признать поражение. Он бы выбрал газету. Миномет больно тяжелый. Он часто хвастался тем, что в его материалах за двадцать лет ни разу не было прямого вранья. Но разве умолчание лучше? Или раздувание мелкой радости на фоне утаивания крупных гадостей? Не стоит кидаться камнями в стеклянном доме…

— Пошли к злодею, — закончил вечер воспоминаний Ефим.

Но все вышло иначе. На столе Кунгуренко требовательно зазвонил телефон.

— Да! — резко сказал он в трубку. — Что? Мертвый? Где нашли? Скоро буду. — И, обращаясь к гостям: — Убили Митрошкина Семена.

— Кто это?

— Мой опер. — Выражение лица Кунгуренко очень напомнило Ефиму, как тот смотрел на исчезнувшего впоследствии Зайца. — Это он поймал вашего киллера.

— Как убили?

— Пулей. Через дверной глазок. Ах, Семен! — Полковник в ярости стукнул кулаком по столу. Аж бутылки звякнули. — Азартные все больно! Пошли к ублюдку. Я уверен, Семена он вывел на убийцу.

В комнате следователей они подождали Петруччо, которого привели из помещения для задержанных. Он сел на стул, напротив — трое вошедших и конвоир. Кунгуренко отпустил сержанта.

— Куда ты послал опера? — спокойно спросил полковник.

— Какого опера? — не понял или сделал вид, что не понял, Петруччо.

— Митрошкина. Который тебя задержал.

— Я его никуда не посылал.

— Ты его на пулю послал, сука. И если сейчас до дна все не вывалишь, пеняй на себя.

Человек, способствовавший гибели милиционера, не должен ожидать ничего хорошего от их общества. И Кунгуренко давил так, как делал всегда в похожих случаях. Не может быть, чтобы убийца мента (или его пособник), попав в руки к друзьям убитого, не дрогнул.

А вот с Петруччо этого как раз и не происходило. Поняв, что сломавший его опер мертв, он буквально воспрянул духом. Мало того что исчез недомерок, внушавший ему такой страх. Ставился под сомнение сам факт страха и процесса «ломания». Ведь еще три часа назад Сеня казался ему его личным злым роком, непобедимым и неумолимым. А сейчас его тело лежит в каком-нибудь больничном морге с биркой на большом пальце. Ну, какой же он после этого злой рок? Просто на Петруччо нашло затмение, вот и все.

Кроме того, Митрошкин — фактически единственный свидетель, который реально мог дать показания на Петруччо. Нет свидетеля — нет дела.

Петруччо даже заулыбался. Сейчас его, конечно, начнут бить. Или делать «слоника». Или «вытяжку». Но, господи, сколько раз в его жизни ему делали «слоника»? Ни разу не умер. Попрессуют и отпустят. Не он же убил маленькую сволочь, хотя очень бы того хотел.

Кунгуренко тоже почувствовал перемену в настроении задержанного. Не понимал ее сути, но видел, что добиться чего-либо от Петрова Петра Николаевича будет сложно. И все же он, безусловно, применил бы все силы, поскольку других выходов не видел.

А вот Ефим видел. Не будучи большим сыщиком, но имея профессиональную наблюдательность и два года занятий психологией в МГУ, он отметил реакцию Петруччо на косвенно сообщенное известие о смерти Митрошкина. Если его смерть сделала уголовника неприступным, значит, опера нужно оживить. Хотя бы на время. Этических переживаний Береславский в этом плане вообще не ощущал: Семен шел на смертельный риск, задерживая бандита. И уж тем более бы не обиделся, узнав, что его смерть «отсрочили» в интересах следствия.

— Может, я и ошибаюсь, но, по-моему, вы рано радуетесь, — мягко заметил Ефим.

Петруччо с интересом воззрился на полного очкарика с редкой прической. Его вид был нетипичен в милицейских коридорах. И речь была нетипичной. Он, скорее, напоминал адвоката. Может, это и есть адвокат? Все-таки Петруччо работал на солидную фирму!

— Семен Митрошкин, как бы это сказать, — готовил бомбу Ефим. — Он, вообще-то, не совсем умер.

Лицо Петруччо вытянулось. Особенно тяжело возвращаться на фронт из санатория.

— Точнее, он даже совсем не умер, — продолжил пытку Ефим. — В него стрелял ваш друг. И ранение очень неприятное. — Петруччо опять почувствовал надежду. — Очень неприятное, хотя и неопасное для жизни. — Ефим не торопился, кидая Петруччо из надежды в ужас, «раскачивая» его не слишком устойчивую психику. — Вообще неопасное. Короче, жить будет долго, но безрадостно. Завтра вы его увидите здесь. И он будет очень не в духе, потому что его свадьбу придется теперь надолго отложить («Прости, Сеня!»). А может, навсегда.

Петруччо был раздавлен. Похоже, его Заказчик отстрелил недомерку яйца, и завтра весь гнев страшного сыскаря будет обрушен на его голову. Ведь это он, Петруччо, обозвал Заказчика бизнесменом. О, господи!

— Сейчас он в 57-й больнице, но уже к ночи будет тут, — включился в игру Кунгуренко. — Просил тебя в СИЗО не отправлять.

— Я же не знал, что тот будет стрелять. (Знал! И подсознательно на это надеялся! Но вон как все получилось…)

— Я не хочу, чтобы опер сводил с тобой счеты, — сказал полковник. — Мне это не надо. Мне нужна информация.

— Я его не знаю. Он каждый раз менял имя. Последний раз — Николай Петрович, по-моему. Адреса другого я тоже не знаю.

— Ладно, — поскучнел полковник. — Не хочешь по-хорошему. Давай пиши все, что знаешь. И побыстрее. Через час-полтора приедет Митрошкин. Потом поедешь фоторобот делать. Если сможешь…

— Я могу без фоторобота, — хватаясь за соломинку, вдруг сказал Петруччо.

— Как это?

— Я все сделаю без Митрошкина.

— А при чем здесь фоторобот?

— Я его нарисую. Мне только нужен очень мягкий карандаш: 3М или художественный. И гарантии.

— А ты умеешь? — недоверчиво спросил Ефим.

Петруччо посмотрел на Ефима, но ответом не удостоил:

— Вы кто? — Он уже понял, что заинтриговал собравшихся.

— Генерал Береславский, — спокойно ответил Ефим. — Что ты хочешь за рисунок? Только реальное.

Петруччо лихорадочно соображал. На генерала мужик не очень походил. Но сейчас все шиворот-навыворот. И полковником он точно командует, иначе бы сюда не вошел. А полковнику Петруччо не доверял.

— Я думаю, тебе не хочется встречаться с Митрошкиным, — спокойно, как бы размышляя вслух, продолжил Ефим.

Петруччо согласно кивнул.

— Я не могу полностью отстранить опера от дела, — доброжелательно начал Береславский. — Кроме того, надо будет выверить ваши показания по задержанию. Но я могу сделать так, чтобы он тебя больше не допрашивал.

— Согласен, — выдавил Петруччо. — И он обещал, что на меня не повесят трупы с «грязного» ствола. Это не мои.

«Молодец, Митрошкин», — подумал Кунгуренко.

— Это уже моя забота, — сказал полковник. — Раз обещали — сделаем. Если трупы и в самом деле не твои.

Петруччо получил пачку карандашей и принялся за работу под присмотром двух сержантов (ему сняли наручники). А Ефим, полковник и Ивлиев вернулись в кабинет.

Говорить не хотелось.

На лице Кунгуренко явственно проступил возраст. Смерть подчиненного еще долго будет его мучить.

Наконец сержант принес рисунок. Собравшиеся ахнули. Петруччо, безусловно, Репиным не был. Однако портрет был выполнен так, что сыщик, встретив изображенного, узнал бы его моментально. Это вам не туманный фоторобот. И еще из портрета было видно, что художник портретируемого не любит.

— Такие таланты пропали, — с сожалением констатировал полковник.

— Почему же пропали? — сказал все время молчавший Ивлиев. — Очень даже пригодились. Мне тоже нужна копия.

— Сделайте несколько ксероксов, — приказал Кунгуренко сержанту.

Через несколько минут, получив копии, Ефим и Ивлиев покинули здание ОВД.

Береславский подвез Ивлиева до прямой ветки метро.

— Пока, генерал! — хохотнул старик. Он был в хорошем настроении. Смерть незнакомого человека не слишком затронула подполковника. Он повидал много и относился к подобным происшествиям без лишних волнений. И еще Ефиму показалось, что Ивлиев был сильно рад рисунку Петруччо. Гэбэшникам он, наверное, тоже понравится, что для Сашки Орлова хорошо. Если это коснулось ФСБ, то можно надеяться, что его семью больше не тронут.

Ефим включил левый поворотник, но от бордюра не отъезжал. Домой, в пустую квартиру, не хотелось. К Ленке с Атаманом — лишний раз светиться. В ресторан или ночной клуб — не успевал: должен был позвонить Огоньков, чтобы пустить Ефима в прямой эфир.

Решение пришло неожиданно и естественно. Уже через секунду он не мог понять, почему размышлял так долго.

Он хотел к Наташе. Береславский не видел ее месяца три и, как оказалось, соскучился неимоверно.

Ефим вставил шнур питания «мобильника» в прикуриватель, аккуратно вырулил на дорогу и поехал в Чертаново.

21 год назад

Наташку Ефим заметил сразу. Еще бы не заметить! Немного ходило по их институту стройных тонкобровых таджичек! Или киргизок: с антропологическими знаниями у Ефима было негусто.

А эта шла, как Гюльчетай из любимого фильма Береславского. Гордо несла свое тело. Не слишком высокая, она тем не менее маленькой не казалась. А идеальные пропорции фигуры подчеркивались облегающим черным платьем.

Чтобы привлечь к себе внимание, этой девчонке не надо было укорачивать юбку.

И вот она подошла прямо к курящему недалеко от деканата Ефиму. Почему выбрала его? Кто ж это знает? Тем более что не руку и сердце предложила, а спросила, как найти деканат факультета кибернетики.

Найти было элементарно: двадцать метров по коридору направо. Непонятно почему, — может, из-за общей шкодности характера, а может, чтоб доказать самому себе, что красотка его не взволновала, — Ефим показал налево.

Так тоже было можно: старый и новый корпуса института были закольцованы коридорами. Просто раз в двадцать дальше.

Послал и забыл. Докурил, пошел на лабораторную. В перерыве вновь вышел с ребятами на то же место.

И снова увидел восточную красавицу. И снова она подошла к Ефиму.

— Спасибо, — мягким волнующим голосом сказала она. — Я нашла.

Даже наглый Ефим почувствовал неловкость. Посмеяться над шуткой, пусть и глупой — еще куда ни шло. Но благодарить…

— Вообще-то в другую сторону — чуть ближе, — сознался он.

— Ничего, главное — результат, — весело ответила девушка.

— А вы сегодня вечером что делаете? — не придумал захода интереснее Береславский.

— Ничего, — рассмеялась она. — У меня первый вечер в Москве. А зовут меня Наташа.

— Меня — Ефим, — смутился Береславский. Хоть и говорят, что вместе проведенная ночь еще не повод для знакомства, но все же по жизни перед приглашением лучше назвать свое имя. — Встретимся в четыре на «сачкодроме»?

— Где это? — не поняла Наташа.

— Внизу у главного входа, место для курения.

— Хорошо, — улыбнулась она.

— Ну, ты даешь! — восхищенно сказал Орлов, когда девушка отошла. У него такое общение с прекрасным полом не получалось.

— Учись, Толстый, — удовлетворенно сказал Ефим. Хотя ему чуть ли не в первый раз в жизни показалось, что в данном случае выбирал не он. Кстати, за последующие двадцать лет знакомства Наташа так и не созналась Ефиму по двум волнующим его вопросам: а) поняла ли она тогда, что он послал ее в другую сторону, и б) случайно ли она подошла к Ефиму! Единственно, в чем «раскололась» Наташка, — и то не сразу, — что это был не первый ее день в Москве, а девятый, и что она уже видела Ефима на поэтическом вечере, где он выступал со своими нетленными произведениями.

Береславский пришел к «сачкодрому» в пять минут пятого. Наташа уже ждала. Ее пунктуальность вообще была уникальной и порой выводила разгильдяя Ефима из равновесия.

Они гуляли по Басманной, ели мороженое в саду Баумана, бродили по дворикам, в одном из которых родился Пушкин.

Ефиму вдруг показалось, что он знает эту девчонку лет двадцать. Как сестру. Хотя, искоса поглядывая на ее ноги, испытывал совершенно небратские чувства.

Говорили без умолку.

Наташа из Ташкента. Папа — узбек (а не киргиз. Хотя Ефиму — без разницы. Хоть японец.). Мама — полячка, осталась в Узбекистане со времен эвакуации. Говорит по-узбекски, по-русски, по-польски, а сейчас учит хинди. Зачем? Просто так. Нравится. Сейчас она переводилась со второго курса ташкентского вуза на их первый курс. На специальность, по которой Ефим через полгода выпускался.

Потеря года ее расстраивала, и она советовалась с Ефимом, как ее избежать. Жить собиралась у тетки, в знаменитом доме на Набережной, увековеченном пером Трифонова.

Похоже, Наташкина семья была не из простых. Снедаемый гордыней Ефим инстинктивно сторонился девочек из «крутых» семей, не желая хоть в чем-то оказаться слабее. Здесь же и это обстоятельство никак его не останавливало.

А она явно принадлежала к людям, ни в чем себе не отказывающим. Ефим сам был таким, поэтому с опаской относился к аналогам. Но она просто обволокла, отуманила его. Ему хотелось смотреть и смотреть на нее, слушать ее голос. На самом деле ему много еще чего хотелось, но он даже и помыслить об этом не смел!

К вечеру ноги у них просто гудели. И Ефим пригласил даму в ресторан «Яхта». Предварительно он долго ощупывал в кармане брюк деньги, пытаясь тактильно определить имеющуюся сумму, чтобы не опозориться при расчете.

В «Яхте» было два этажа. Первый — собственно ресторан. На него нащупанных денег явно не хватало. На втором — бар, с приятным полумраком. Там кроме алкоголя подавали чай и пирожные.

— Там лучше, — сказал Ефим и потянул девушку наверх. Она послушно пошла за ним.

Свободный столик нашли на удивление быстро. Ефим принес несколько пирожных и чай — здесь было самообслуживание. А сам пристроился поближе к Наташе. Она не возражала.

Он осторожно взял ее за руку. Она не оттолкнула!

В голову пришла свежая мысль о том, что можно и жениться. «Гюльчетай, я ведь не просто так! Я и жениться могу!» — вспомнилась бессмертная сцена. Обычно уже сама мысль о браке пугала Ефима безмерно. Но в данном случае страха не почувствовал.

«Вот так гибнут самые великие», — с привычной скромностью подумал он и положил ладонь на Наташино колено. Она нежно провела своей ладонью по его руке и… мягко столкнула зарвавшуюся Ефимову длань.

Тут любовно одурманенный Береславский наконец обратил внимание на соседний столик. За ним сидели три парня. Один, в середине, постарше, и двое, по краям — примерно ровесники Ефима.

Средний и правый что-то обсуждали. А левый курил, вольготно облокотившись на спинку стула и сбрасывая пепел в блюдечко с Ефимовым пирожным.

По быстрому взгляду Наташи Береславский понял, что девушка заметила происходящее раньше.

— Мне тут надоело. Пойдем погуляем, — предложила она, берясь за сумочку. Ей вовсе не улыбалась драка в баре, и она давала своему парню возможность уйти без моральных, а может, и физических потерь.

— Нет, — отрезал Ефим. — Мы еще тут посидим. Мне еще не надоело.

Его голова лихорадочно соображала. Каратистские спарринги разве что позволили Ефиму не набрать слишком много килограммов. Он бы и с одним вряд ли справился. А тут трое!

Но ведь и уйти невозможно! Его же попросту обосрали! Причем перед той, на которой в мыслях уже чуть не женился.

Береславский сидел, абсолютно не представляя, что сделает. Одно он понимал твердо: просто так, неотмщенным, не уйдет. Пусть это как угодно глупо.

Ситуация разрешилась сама собой. Троица встала и пошла вниз. Ефим ринулся за ними, не забыв сунуть в карман тяжелую, под хрусталь, пепельницу. Участь героического «Варяга» никогда его не вдохновляла, но бывают в жизни моменты, когда мозги отключаются.

Ефим, спустившись, повертел головой, и увидел их за ресторанным столиком. Парни несколько странно начали трапезу: с десерта. Но это было не главной их ошибкой.

Дальше Береславский действовал по наитию. Он подошел к их столику, вежливо представился:

— Андрей Белогорский. — И добавил: — Я вами недоволен. — Добавил строго, но без вызова.

Наглый, сыпавший ему пепел в блюдце, аж рот раскрыл от удивления. Старший с ухмылкой разглядывал Ефима.

— Тебе чего, Андрей? Жить надоело?

— Не горячитесь, ребята, — очень тихо и очень спокойно сказал «Андрей». — Давайте обсудим. Я сижу с девушкой. Она мне нравится. Я привел ее в хорошее место, куда ходят хорошие люди. И вдруг мне сыплют пепел в пирожное. Это ведь обидно, правда?

Старший слегка смутился. Действие ему начинало не нравиться. Уж больно уверен в себе фраер. Но не хотелось терять лица.

— Тебя ведь не тронули? Ну и иди себе спокойно, пока не передумали.

Береславский еще понизил голос. Теперь, чтобы его услышать, шпане приходилось напрягаться.

— А меня нельзя трогать. Разве вы не знаете, что в нашей стране не всех можно трогать?

— Ты мент, что ли? — не выдержал главный Ефимов обидчик.

Ефим даже глазом в его сторону не повел. Он разговаривал только со старшим. С «мелочью» не общаемся. Правой рукой он сжимал в кармане пепельницу. Это, кстати, старшего сильно напрягало: вряд ли он ожидал пистолета, — в те годы редкость, — но рука противника в кармане — всегда неприятно. Однако главное, что напрягало старшего, — полная непонятность врага. На том и строился весь расчет.

— Вы похожи на разумного человека, — сомнительно польстил Ефим старшему. — Я думаю, вы справедливо разберетесь в ситуации.

— А если не разберемся?

— Это будет ваше решение, — загадочно улыбнулся Ефим. Он уже не боялся парней. Артист боится только до выхода на сцену. На сцене же артист живет. Береславский уже и сам отчасти верил в свою принадлежность, может, к КГБ, может, к еще какой-то тайной, но могущественной структуре. Но хороший артист всегда должен уметь вовремя кончить. — В общем, так, уважаемые. Я сейчас поднимаюсь наверх и жду, пока этот… — Ефим презрительно показал пальцем, — извинится. И не передо мной, а перед девушкой. Жду пять минут.

— А если нет? — вылез молодой. Его остановил старший, но Ефим успел ответить. Теперь уже — с откровенной угрозой:

— А вы попробуйте, — и с печальной улыбкой добавил: — Почему-то никто не учится на чужих ошибках. Все делают собственные.

Он с достоинством направился к лестнице — и увидел Наташку. Она смотрела на него, а в ее левой руке была зажата точно такая же увесистая пепельница, что и у Ефима — в правой.

— Ты левша? — не к месту спросил Ефим. Оба расхохотались.

Они вернулись за свой столик.

— Чего ты им сказал?

— Попросил, чтобы извинились.

— А они?

— Думают. — Ефим очень бы хотел узнать результаты их раздумий, но ему ничего не оставалось, как ждать. Вероятность того, что ему все-таки набьют морду, еще была, но небольшая. Более вероятно, что они смоются. А это уже полпобеды.

Наглый пришел минуты через две. Что-то мямлил про дембель, про то, что девицы к солдатам плохо относились, и прочую муть. Ефим его благосклонно простил. Он крепко опасался, что старший передумает.

А потом Наташа пригласила его в гости к тетке.

— Я опоздаю на автобус.

Ефим жил под Москвой.

— Там можно остаться. Квартира большая.

— А тетка?

— Нет проблем.

Ефим согласился. Он окончательно потерял голову. Позвонил только маме, предупредил, что останется у друга в общаге.

Квартира оказалась роскошной. Комнаты три, а может, и четыре. Потолки высоченные! Очень удивительно после Ефимовой «хрущобы». Поверху — у самого потолка — лепнина.

Все поражало Ефима. Но больше всего — известие, что тетки нет, и сегодня уже не будет: уехала к сестре в Подольск, с ночевкой.

Береславский ничего не понимал. Поэтому с удовольствием отключил голову, предоставив все судьбе.

Наташа напоила его чаем с домашним вареньем. Потом включила стереомагнитофон с огромными катушками и здоровенными, подвешенными к потолку, колонками. Живут же люди!

И пригласила Ефима на танец.

«Битлы» пели что-то нежное, Ефим обнимал свою Гюльчетай. Она мягко, но четко очертила круг, доступный для его рук. Он не был слишком широк.

— Ты что, влюбился в меня? — наконец спросила она.

Береславский терпеть не мог литературных штампов, но, заглянув в ее глаза, не вспомнил ни одного эпитета, кроме «бездонные».

— Похоже, — внезапно охрипнув, ответил он.

— А раньше не влюблялся?

— Много раз, — честно ответил он. И честно же поправился: — Так — ни разу.

— Подожди меня, — прошептала Наташка, даже не дождавшись конца танца. Вернулась минут через пять, в желтом махровом халатике, под которым не было ничего.

…Ефиму весь день суждено было удивляться. Он просто-таки уже привычно удивился, поняв, что он — первый Наташкин мужчина. Видно, судьба.

На следующий день они объявили о предстоящей свадьбе. Два месяца из трех положенных они буквально не расставались. И, что поражало Ефима, ему ни капли не надоедало. Всю юность он боялся свадьбы, и вообще — моногамных отношений. Ведь надоест же рано или поздно. А здесь не только не надоедало, а становилось своего рода наркоманией. Уже и два часа учебной пары было трудно высидеть, чтобы не увидеть ее.

Береславский прекрасно понимал, что всем верховодит Наташка. Она все решала за обоих, несмотря на всю его «крутость». Но почему-то и это обстоятельство его никак не расстраивало.

Значит, судьба. Эту фразу с идиотской улыбкой на челе он повторял теперь часто.

Родители и того и другой не были в восторге от их матримониальных планов. Но, зная своих деток, понимали, что сопротивление бесполезно. А потом — уж слишком много счастья было в глазах ребят.

А еще через несколько дней Береславский уехал на сборы. Безумно скучал, понятно. И Наташка безумно скучала. Еще месяц — и была бы другая история. Но Наташка пошла на вечеринку к двоюродной сестре. И там познакомилась с Никитой.

Так себе Никита. Не Ефим. Но в упрямую Наташкину голову вдруг заползла идея, что до свадьбы нужно что-то попробовать еще. Убедиться, что ли? А тут подвернулся Никита.

Наташка попробовала. Убедилась. Тут же впала в истерику, до полусмерти перепугав ни в чем неповинного Никиту. Проревела два дня. Подумывала, не отравиться ли?

Но здоровое начало взяло верх, она пошла в институт, а там втянулась.

Когда Береславский вернулся, она, чтобы все было по-честному, рассказала ему о случившемся. Он выслушал молча. Потом повернулся и вышел. На четыре года.

За это время он многое успел. Например, жениться и развестись. Написать повесть и кандидатскую диссертацию. Сделать кучу глупостей, которые и перечислять-то неохота.

Она окончила вуз, распределилась в Москву. При встречах (были общие знакомые) не подходила, но он часто ловил на себе ее взгляды. Замуж не выходила, детей не рожала. Зато быстро делала карьеру, что при ее характере и теткиных связях было логично.

Через четыре года они снова встретились в пансионате. Ефим думал, что случайно. Наташка знала, что нет. Все закрутилось снова, но уже без семейных ожиданий.

С тех пор так и тянется. Иногда Береславский и год не заезжает. А иногда — по два раза в неделю. Последний раз — месяца три назад.

Странный роман.

* * *

Дом у Натальи хороший. С консьержкой. Она Ефима знает. Здоровается.

И лифт неисписанный. Ни в каком смысле. Звонок с мелодией.

— Привет, Наташка.

— Заходи.

Ни удивления, ни смятения в раскосых восточных глазах. Она и сейчас безумно красива. В руке — дорогая шариковая ручка.

— Я тебе не помешал? — на всякий случай спросил Ефим.

— Ты мне никогда не мешаешь. Раздевайся, я тебя накормлю.

— А чего с ручкой встречаешь?

— Завтра мой доклад у министра.

— Может, все же потом заехать?

— К черту министра! — жестко сказала Наташка и обняла Ефима.

«Опять меня, кажется, изнасиловали», — смущенно подумал Береславский. Максимум, что он мог сделать самостоятельно — это расстаться с Натальей. А вот сблизиться — тут инициатива ему не принадлежала.

Потом Наташа писала свой доклад, а Ефим смотрел телевизор, держа наготове «мобильник».

Огоньков, точнее его ассистент, позвонил вовремя. Береславский проговорил текст сначала ему, потом в прямой эфир. Сашка в его речи был почти былинный герой, а ошибка гангстеров была расписана в деталях: как весь дом маялся во время евроремонта настоящей мишени, как тот вовремя смотался и как подставились, как всегда, простые скромные труженики. Заканчивался взволнованный спич тирадой о том, что если б все были, как Сашка, проблема бандитизма решалась бы на корню.

Ефим был профессионал, и, хотя говорил подозрительно связно, вряд ли кто-то из слушателей заметил сговор между позвонившим и ведущим. А слушателей было ни много ни мало — под два миллиона.

Наташа с большой тревогой выслушала Ефима с телеэкрана. Ее глаза теперь не были решительными, а сама она не походила на целеустремленную деловую женщину.

— Давай тебя в Ташкенте спрячем, — тихо попросила она. — Мои друзья там теперь в больших чинах.

— Обойдется. Не переживай.

Но Наталья переживала. Тихо поплакала в ванной. Бросила возню с докладом. Ефим с огорчением заметил, что его мучительница-соблазнительница сильно постарела. Менее заметно, чем он сам, но все равно заметно. И к его обычным чувствам к Наташке добавилось еще одно: жалость. И пронзительное понимание: она — часть его жизни.

А другой жизни уже не будет.

ГЛАВА 18

Пейджер Беланова запиликал, когда за окном еще была ночь. Ему передали приглашение на день рожденья, звали к 6.30 по известному адресу. Для постороннего уха — нормально. Но Андрей понимал, что речь идет о шести утра, иначе бы звали на 18.30.

Настроение было хуже некуда. Да и вызов был неожиданным и очень неприятным. Из всего, что Андрей с легкостью обещал важному очкарику, не было сделано ничего. Беланову уже сообщили, что бухгалтер жив-здоров, и в тюрьме его вряд ли достать. А организовывать перевод довольно опасно. И силами самого Андрея неосуществимо.

Семью бухгалтера тоже убрать не смогли. Андрей выяснил, что Петруччо взяли менты, и, судя по визиту маленького сыщика, не только взяли, но и раскололи. Беланов аж вздрогнул, вспомнив события вчерашнего вечера.

Но надо смотреть правде в глаза. Он, Андрей, бывший офицер, вчера убил действующего офицера.

Что ж, черта подведена. И не надо никакой достоевщины. Теперь, как на войне: или — ты, или — тебя.

Реально его никогда за это не возьмут. Петруччо вряд ли даст связный словесный портрет: уж больно глуп. А ни имени, ни адреса он не знает. По криминальным картотекам Андрей, разумеется, не проходит. Короче, все это отвратительно, но не опасно.

Гораздо хуже, что он не выполнил задания. Это опаснее всех сыщиков, вместе взятых. Здесь все шло наперекосяк. Бухгалтер жив. Его семья жива. Поиски настоящего бухгалтера тоже пока ни к чему не привели. Хотя здесь как раз следы появились.

Вот что важно! Работодатели не должны узнать о вчерашнем эпизоде! Они могут не захотеть работать с убийцей милиционера. Не из моральных соображений, конечно, усмехнулся Андрей. А из соображений безопасности при случайном «проколе». Узнают — уберут.

Нет, нужно заканчивать с этой историей и менять место жительства. В принципе, у Андрея есть серьезные предложения из Приднестровья, с Северного Кавказа и даже из дальнего зарубежья. Его бывшие соратники, покинув «контору», обрели широкий ареал рассеяния и нигде не были на последних ролях. А Беланов у профессионалов всегда будет в почете. Так что — трудоустроится как-нибудь. Года на три. А там, глядишь, все заглохнет.

Он побрился, привел себя в порядок и поехал на встречу.

Прямого начальника Беланова, Благовидова Павла Анатольевича, подчиненные за глаза звали «генералом». За осанистость, басистый голос и начальственные привычки. Хотя генералом он не был никогда. Уволился со службы в звании полковника. Уволился сам, потому что над головой сгущались тучи: бывший руководитель подразделения, ведавшего борьбой с инакомыслием, полностью нашел себя в постперестроечном пространстве. Он, не снимая формы и прикрываясь для многих еще магическим удостоверением, попросту выбивал из новых бизнесменов долги. Настоящие или мнимые — его не интересовало. Важно было, что заказчик, в случае успеха, отдавал от 30 до 50 процентов возвращенной суммы.

А тучи собрались потому, что Павел Анатольевич ошибся с очередным должником. То ли не боязливый попался, то ли платить было нечем, но после его жалоб, хотя доказать ничего не смогли, управление собственной безопасности положило на полковника глаз.

Павел Анатольевич никогда не страдал недостатком ума (причина неосторожности была в другом: после стремительной смены строя у многих «поехала крыша»), поэтому он почел за лучшее написать рапорт, тем более что и дома, и даже в более надежных и удаленных местах он успел заложить определенные суммы. На чей-то взгляд — мизерные, но вполне достаточные, чтобы обеспечить добротное зарубежное образование его единственному внуку.

А главное — Павел Анатольевич вовсе не собирался останавливаться на достигнутом. Единственная корректива — он больше ничего не будет делать своими руками. Ведь вокруг так много дураков!

Сейчас настроение Благовидова было не самым лучшим. Своего большого Шефа он видел нечасто, и сегодняшний вызов, — второй за три дня, да еще в такую рань! — говорил о том, что дело серьезно. Была здесь, конечно, и радостная деталь. Молодой и прыткий Беланов конкретно обгадился, слишком широко раскрыв рот. Он прямо очаровал Шефа в прошлый приезд, заставив Благовидова здорово поволноваться. Но все, что ни делается, — к лучшему. Теперь с «генерала» взятки гладки, а Беланов полностью «в пролете».

Павел Анатольевич достал из внутреннего кармана фоторобот, который на самом деле был сильно похож на добротный портрет. Волевой подборок, чуть шире обычного расставленные глаза, почти классический нос — Беланов был бы вполне доволен своим портретом, если бы художник не придал его лицу выражение силы и злобы одновременно.

Все, пропал Беланов. Убил мента, попал со своей практически фотографией в федеральный розыск. Сгорел, как свеча. А то давеча почти напугал Павла Анатольевича. Да жилка оказалась слабой. Опыта не хватило, знания жизни.

Благовидов удовлетворенно потянулся в необыкновенно комфортном кожаном кресле. Умеют люди жить! Павел Анатольевич даже позавидовал: его жена никогда не сумела бы выбрать столь удобное «сидалище». Она бы взяла что-нибудь эдакое, с позолотой и рюшечками. Надо быть богатыми в третьем поколении, чтобы научиться покупать такие безумно дорогие и неброские вещи, как те, что его сейчас окружали. Да и Милочка, радость его нечаянная, тоже не обладала воспитанным поколениями вкусом.

Ничего. Им не дано — его внук научится. Ему уже 10 лет, и старой жизни он практически не застал.

В приемную стремительно вошел Шеф. Имея фамилию Дурашев, и из гордости ее не меняя, начальник Благовидова был умнейшим человеком. Смешно, но его папа в свое время проходил по отделу Благовидова как умеренный либерал. Так, ничего особенного. Книжки, анекдоты, кухонное вольнодумство. Даже не вызывали на беседу — времена уже поменялись. А сынок вон как скакнул. На самый верх выход имеет.

Благовидов очень уважительно относился к Шефу, отнюдь не испытывая традиционного для военных пренебрежения к штафирке-штатскому. Бородка, очечки, лысина — традиционный интеллигентский набор скрывал острый и быстрый ум, жесткость и решительность. Недаром он четвертый год на своей должности. Его предшественники и года не выдерживали, уходили мемуары писать.

— Докладывайте, Павел Анатольевич. — Он опустился в соседнее кресло. В 7 утра Шеф уже вовсю работал. Может, вообще не ложился?

— К сожалению, мало что могу доложить, Виктор Петрович. Отвлекающую операцию проводил Беланов, я им с того времени не командовал. Знаю, что там все неудачно. По главной цели установлено направление, где разыскиваемый скрывается. Во время ошибочной акции у бухгалтера он с женой покинули квартиру, в чем были, и уехали на поезде Москва-Феодосия. Сейчас мы прокачиваем все Крымское побережье.

— Почему — побережье? Он не мог сойти раньше?

— Его видели на вокзале в Феодосии. Но уже в линзах. Билеты в Москве они покупали буквально бегом, поезд уже отходил. Там он сильно засветился.

— Значит, если отвлечение не удалось, наши конкуренты тоже могут знать направление.

— Смотря кого вы имеете в виду. Если его бывших хозяев, то вряд ли. Им не до него. А если моих бывших коллег — боюсь, что да. Здесь важна скорость. У них, конечно, больше ресурсов. Но мы ведь их информацию тоже используем.

— Да, слава богу, эта возможность не потеряна. Но противодействие ощущается. Как скоро вы найдете документы?

— Как повезет. Врать не буду. Работа идет очень напряженная. Теперь еще один вопрос: что делать с бухгалтером? Считаю, что его трогать уже не надо.

— Конечно. Мы же не людоеды. Сейчас его смерть только проблем добавит. А вот директор их нам очень мешает.

— Да, я смотрел вчера телевизор.

— Не только телевизор. Возьмите, почитайте. — Он бросил «генералу» утреннюю столичную «молодежку». Она еще пачкалась краской. Тираж — полтора миллиона. На первой странице, в самом читаемом углу, заголовочек: «Киллеры ошиблись адресом и скончались».

Благовидов скривился. Столько шума точно не нужно никому. Ни им самим, ни их противникам. Документы нужно только найти. Их не нужно обнародовать. Никому не нужно. Это как ядерная бомба: хорошо ее иметь и плохо — использовать. Даже с противником можно всегда договориться. Но если бомба попадает в третьи руки, — скажем, мелким политическим террористам, — то опасность грозит уже всем.

— Ладно. С директором разберемся.

— Его надо только придержать. Больше ничего.

«Гуманист какой, а?» — незаметно ухмыльнулся «генерал». А вслух сказал:

— Нет проблем. Но у меня еще новость, и, к сожалению, тоже неприятная.

— Не многовато ли неприятных новостей? — сверкнул очками Шеф.

— Простите, но я не мог этого предвидеть. Беланов выведен из-под моего руководства.

Павел Анатольевич не произнес, но оба поняли подоплеку: «Вами выведен, Виктор Петрович».

Сейчас Благовидов чувствовал себя гораздо более уверенно, чем два дня назад. Беланов, обещавший быстрые решения, провалился, да еще и проблем наделал. Новых людей посвящать Шеф, разумеется, не желал. Ресурс сужался, и роль Благовидова, соответственно, росла. Он постарается больше не подводить Шефа.

— Значит, речь не о «Сапсане»? — успокоился Шеф.

— Да бог с ним, с «Сапсаном». ЧОП управлялся втемную. Одна нить оборвана бухгалтером, а других нет.

— Так в чем же дело?

— Беланов, похоже, вчера убил офицера милиции. По крайней мере, ищут этого человека. — Он положил перед Дурашевым фоторобот.

— Зачем он это сделал? — скривился Шеф. Он не любил узнавать о таких неприятных делах.

— Окружил себя уголовниками. Вот и попал в проблему.

— Где он сейчас?

— Должен ехать сюда.

— Зачем?

— Я не могу разбираться с ним без вашего разрешения.

— Хватит шума по этим вопросам. Делайте что хотите. Я с ним встречаться не намерен. Даже близко к приемной чтоб не подходил.

— Я и не собирался его сюда приводить. Хорошо. С этого момента проблема закрыта.

— Ладно бы так, — проворчал Дурашев. — Итак, подводим итоги. Вы ищите этого…

— Семенова, — подсказал Благовидов.

— Да. Забираете то, что у него. Привозите мне. Лично отвечаете, чтобы ни копий, ни утечек.

— Не маленький. — Теперь Благовидов мог себе позволить обидеться. Шеф пропустил колкость мимо ушей.

— Директора этого агентства…

— «Беор», — снова выручил «генерал».

— …притормозить. Ситуация разрядится, поговорю с ним. Парень способный. — Дурашев вздохнул. — Я навел справки — мы нашли в работе семь пиар-единиц. И я не уверен, что обнаружили все. Это за один день и без материальных ресурсов.

— Купировали?

— Только три. Свобода печати, чтоб ее… — вдруг улыбнулся Дурашев. — Кстати, с директором на дурачка не получится. Он с лету отверг наживку, а по его телефону звонят самые разные люди. Например, адвокат Климашин, генерал милиции Иванов. И ваш бывший сослуживец подполковник Ивлиев. Тот — вообще «крыша» «Беора». Вам такие известны?

— О первом читал. Второго не знаю. А с Ивлиевым немного знаком. Он работал в оперативных службах, в собственной безопасности. Авторитетный товарищ, несмотря на невысокое звание, — Благовидов постарался не показать, что его ущемило сообщение. Значит, по этому делу у Шефа работают не только он и Беланов. Хитрый, черт! Тройная страховка. «Ничего. Мы тоже не лыком шиты. Три года без проколов. Придержим его. Без проблем».

— Все, — закончил аудиенцию Дурашев. — Теперь ваша игра. Чтоб эта страница была перевернута.

— Есть, — ответил Благовидов и покинул кабинет.

Дурашев на минуту прикрыл глаза. Сейчас бы лечь и заснуть! Но неотложных дел было еще слишком много.

Он считал себя государственным человеком. Да, наверное, и был таковым. В отличие от многих других чиновников, не строил себе дач за казенный счет и не брал взяток за удобный дележ госсобственности.

Он строил не дачу. Он строил будущее страны. И, как это характерно для государственных деятелей (не только в России), искренне считал, что цель оправдывает средства.

Если необходимо избежать скандала, который может привести к смене правительства и повороту колеса истории назад, значит, можно все. Можно убить случайно попавшего в эту историю человека. Можно уничтожить его семью. Что ж поделать, цена ставки слишком велика. В конце концов, разве он не уничтожает этой убийственной круглосуточной работой свою собственную жизнь? Почему же он не вправе требовать того же от других?

А вообще человек он нормальный. Изменилась ситуация, нет необходимости в ненужных смертях, и их не будет.

Если же для блага социума потребуются новые — ну что с этим поделать! Для России права отдельно взятого человека — химера еще на многие века. Здесь важнее благо общества. А оно не есть простое арифметическое суммирование. Великая цель оправдывает самые грязные средства. А иначе — нельзя. Невозможно выиграть войну, не посылая на смерть. Если бы Петр не угробил миллион человек на гиблых берегах Невы, не было бы великого Петербурга. И не было бы великого Петра.

Нет, совесть никогда не мучает Дурашева. И то, что он при любой свободной минуте стремится в свою любимую маленькую церковь на Пятницкой — не имеет отношения к работе. Просто его душе не хватает покоя.

Метрах в двухстах от здания на условленном месте стоял «Мереседес» с тонированными стеклами. Если хочешь в Москве выглядеть незаметно — купи себе «Мерседес-320». Очень неброская модель. Даже ранним утром похожие автомобили то и дело проскакивали мимо. То ли развозили трудоголиков на работу, то ли алкоголиков — из ночных клубов.

Вышколенный водитель вышел из салона, а Благовидов сел, мягко захлопнув дверь.

Беланов сидел напряженный и злой. Ему не понравилось, что его никто не ждал по назначенному месту встречи. Кроме водителя. Ему не понравилось, куда его привезли. Это Благовидов считал, что Беланов не знает Шефа. Беланов много чего знает, но не все знания демонстрирует. Еще больше ему не понравилось, что, будучи без предупреждения привезенным на встречу с Шефом, он перед его четырьмя глазами так и не предстал. Может, его судьбу уже решили?

— Чего напрягся? — улыбнулся Павел Анатольевич. — Расслабься. Нас простили. Но ты опять переводишься под мое крыло. Бухгалтер тоже прощен. — Он дал ему взглянуть на прихваченную со стола «молодежку».

Андрей немного успокоился.

— Ты успеешь отозвать своих собак?

Беланов кивнул.

— Не тяни. Сбрось им по сотовому на пейджеры. Да, кстати. Про мой день рождения помнишь?

— А как же, — улыбнулся Андрей.

— Ты приглашен. Возьмешь у секретаря билет. Прокатимся по Москве-реке на пароходе.

— Спасибо. Не ожидал, — честно признался Беланов.

— Да ладно тебе! Свои люди. — Благовидов закряхтел, вылезая из машины. — Сегодня к вечеру сброшу тебе новое задание. — Он пошел к своей машине, а вернувшийся водитель повез Беланова к его «Форду». Точнее — к месту работы Благовидова.

Беланов никогда не подъезжал близко к реальной цели визита.

Андрей, подходя к машине, привычно осмотрелся. Все чисто. Для себя он уже решил, что работает на Благовидова последние дни. Не то чтобы подозрения появились, но практика показывает, что перестраховка никогда не бывает лишней. Надо по максимуму взять «бабок» и уехать.

Неплохо бы все же «замочить» этого бухгалтера. Нельзя давать неудачам закрепляться. Практика прецедента казалась Беланову совершенно справедливой, а живой бухгалтер, безусловно, был прецедентом. И пренеприятнейшим. Он ставил под сомнение весь профессионализм Беланова.

Другое дело — бухгалтерская семья. Ей просто повезло. Там — ошибка Петруччо. И то, с опером, повязавшим Петруччо, Беланов рассчитался самым радикальным образом. Так что пусть живут.

На директора «Беора» он вывел серьезного парня, в некотором роде — крестника, который ведет того жестко. Машина директора честно таскала на днище магнитный радиомаяк, так что требовалось только выбрать момент. Но теперь и это отменим. Директор тоже прощен Белановым. В конце концов, этот ловкий малый больше всего нагадил в суп Благовидову, которому все расхлебывать. Вот пусть и хлебает полными ложками.

Он достал ключи и оглядел машину. Все как всегда. Если не считать того, что крошечная полоска бумаги, лично наклеенная Андреем так, чтобы она касалась и капота, и крыла, была порвана посередине. Очень маленькая полоска. Даже Беланову приходилось вглядываться, чтоб разобраться. Так что тот, кто в рассветном сумраке копался в машине, никак не мог ее разглядеть.

Беланов повернулся и быстрым шагом пошел к метро.

Один день вперед

(Заметка из молодежной газеты)

Угонщик потерпел неудачу и растроился.

Вчера в середине дня в тихом дворе неподалеку от Мясницкой прогремел взрыв. Прибывшие специалисты обнаружили еще дымящийся обгоревший остов «Форда-Сиерры». По счастливой случайности никто из жильцов не пострадал.

Чего не скажешь про водителя автомобиля. Взрыв, происшедший при включении зажигания, разнес несчастного на три основные и множество мелких частей. По сохранившейся справке установлено, что погиб недавно освобожденный Мелков Сергей Сергеевич, отбывший наказание за многочисленные угоны автотранспорта. Есть основания предполагать, что и в роковой момент своей биографии он был занят тем же.

Не повезло!

Выйдя на Кропоткинской, Беланов пешком направился к Тане. Таню он нашел на Тверской, когда там еще были шикарные девчонки. В какой-то мере она заменяла ему отсутствующую жену. Он звонил ей заранее, требовал, чтобы оставалась дома. Иногда давал ей денег, иногда — по морде. Таня не протестовала по самой простой причине: она до смерти его боялась.

Сейчас ему надо было отлежаться, успокоиться и обдумать свои дальнейшие дела. Жизнь не кончилась. Сейчас он примет ванну, Таня сделает массаж и все, что только Андрей захочет. Беланову она тем и нравилась, что была абсолютно его вещью. Если б он запретил ей «работать», она бы перестала. Но тогда на нем повисла бы лишняя забота. А зачем? Его и так все устраивает: не брезгливый.

Он подошел к подъезду старого кирпичного дома. Там, на третьем этаже, Таня снимает комнату в коммуналке. В это время она почти наверняка дома. Открыл тяжелую наружную дверь. Затем — дверь попроще. Поднялся на первую площадку с двумя квартирами и лифтом. Второй лестничный марш вел на «полуторный» этаж, куда выходили еще две двери. Около них, на площадке, лицом к Андрею стоял полный мужчина лет пятидесяти. Видно, только вышел из квартиры. Или спускался сверху и остановился, услышав шаги?

Они встретились глазами. Беланов не сомневался, что опознан: такая ярость вспыхнула в глазах незнакомого человека! А в руке мгновенно, как у фокусника, появился пистолет. Кто это? Андрей не стал выяснять. Крутнулся на месте и одним прыжком очутился у внутренней выходной двери. Может, он и выскочил бы без потерь, но, рванув дверь на себя, столкнулся с бабкой, тащившей от цистерны только что купленное свежее молоко. На столкновении Андрей потерял секунду. Ее оказалось достаточно, чтобы Кунгуренко пробежал полмарша и, развернувшись на середине лестничного пролета, через узкую застекленную раму над внутренней дверью выстрелил сверху в уже выбегавшего в наружную дверь Беланова.

Метил в голову, попал в руку.

Когда выскочил на улицу, никого не было. Прибежали ребята из засады, устроенной в квартире Татьяны. Бросились по сторонам, опрашивая прохожих. Все напрасно. Беланов как сквозь землю провалился.

Кунгуренко был вне себя. Отработав, как бешеный, всю ночь, он был на локоть от цели. И все сам испортил. Ошибкой, за которую можно простить только стажера, но уж никак не ветерана-оперативника.

«Выдоив» вечером, после ухода Ивлиева и Береславского, Петруччо, он был почти уверен, что Заказчик — профессионал. Причем, с оперативной работы. Либо от «соседей», либо из какой-нибудь другой спецслужбы. За годы службы Кунгуренко имел там множество знакомых ребят: МВД испытало не одну волну укрепления милиции «конторскими» кадрами. Как правило, позже укреплявшие утекали обратно, не выдержав милицейских будней. С некоторыми из них и проконсультировался Кунгуренко.

Полночи они с одним из таких старых знакомых искали концы, пока Беланова не опознал его бывший сослуживец. Он же вспомнил, что Андрей чуть не через ночь ездил снимать проституток на Тверской, а потом пристроился к одной на постоянной основе. Любовь, правда, была странноватой: например, он предлагал этому сослуживцу отведать ее прелестей.

Когда офицеру объяснили проблему, он отбросил ненужную застенчивость и сознался, что прелестей испробовал и что может вспомнить квартиру, которую та снимала. Надо только поездить по району, повспоминать.

Дальше было много труда и еще больше — везения. Татьяна квартиру не сменила и уже была дома. Быстро устроили засаду. А потом Кунгуренко все испортил. Когда мент мстит за мента, голова должна оставаться ясной. Иначе потом придется мстить и за него.

«Ладно, сволочь, — мысленно сообщил он Беланову, — все равно скоро сдохнешь». Но полковник отдавал себе отчет, что вряд ли теперь ему удастся отловить убийцу раньше его бывших коллег, для которых это стало делом чести.

Беланов шел очень быстро. Он был в бешенстве. За утро его пытались убить дважды. Первый раз — соратники. Обдуманно и преднамеренно. И все заявления Благовидова о новом задании — бесстыжая ложь.

Второй раз — неясно кто. Но из официальной структуры. Уж очень уверенно мужик держался. Хозяин жизни. Киллеры — не такие.

Подведем итоги. Его ищут менты или чекисты. А может, и те и другие. Но если «официалы» ищут его, чтобы «выпотрошить» и посадить, то у его вчерашних (или даже еще сегодняшних?) сослуживцев только одна задача: ликвидировать. С первого захода не удалось — будет вторая, третья попытка. Их достаточно много. Значит, надо исчезать.

Но пусть Благовидов, эта старая грымза, не торжествует победу! Беланов не собирается быть бессловесной жертвой. Теперь он будет вести войну против всех. И, успокоенный и отмщенный, исчезнет навсегда. Пластика изменит лицо, а современная полиграфия — документы.

А план войны таков. Нужно выполнить все первоначально задуманное. Иначе и потом удачи не будет. До бухгалтера, конечно, не добраться. Но пусть он переживет смерть семьи. А вот директора пусть крестник грохнет. Директор же должен отвечать за подчиненных? И вряд ли это понравится Благовидову. Не зря он требовал аж по сотовому предупредить исполнителя об отбое.

Но первым в плане стояло подлечить руку. Пуля прошла вдоль руки, сверху вниз. Она не задела кость, но перемолола на своем пути все мягкие ткани. Просто чудо, что рядом оказался вход в подземный коллектор, известный Беланову еще по старой работе: тогда ему поручили проконтролировать диггеров.

Голова кружилась от потери крови, хотя повязка была наложена добротно. Но это не помешает ему добраться до собственной квартиры, купленной, правда, на чужое имя, и не известной ни одной сволочи.

ГЛАВА 19

Я проснулся рано утром от ощущения счастья. Это чувство не покинуло меня даже после того, как, еще не открыв глаза, почувствовал тяжелый запах. А как же должно пахнуть в камере, где обитают 40 мужиков и есть параша?

Сколько здесь проведу, не знаю. Но на душе спокойно и ясно.

Я здесь на заслуженном отдыхе. Выполнив, может быть, самую главную работу своей жизни. Выиграл войну против армии убийц. И еще — меня не бросили друзья.

Вчера вечером я стал знаменитым. Когда по телевизору (у нас в камере есть, хоть и черно-белый) Ефимов голос рассказывал о моих подвигах, я чуть не заплакал.

Его план понятен. Как он уговорил телевизионщиков — не знаю. Я, честно говоря, надеялся на реакцию в первый же день. Не часто ведь в столице жертва убивает пятерых киллеров. Но по полной тишине понял, что на варианты «самотечного» пиара мне рассчитывать не приходится. Если успешно заминали такой информационный повод, значит, у «заминающих» были огромные ресурсы.

Я, конечно, не Ефим, и не так уж разбираюсь в рекламе. Но чтобы ни один канал, ни одна газета «не заметили» суперрейтинговое событие — это было не просто так. Без связей с верхом правоохранительных структур этого не сделать. Дальше в голову приходили самые печальные мысли. Для забвения истории кукловоды должны были сделать так, чтобы забыли и меня. Самое простое — отправить на кладбище. Покойных у нас вспоминают недолго. Или запереть в тюрьму. На неопределенный срок.

Ефиму удалось быстро прорвать блокаду. Теперь в прорыв должны ринуться многие: одно дело — когда молчат все, другое — когда кто-то из СМИ набирает проценты рейтинга (а значит, и стоимость рекламной площади!), а остальные должны с завистью наблюдать за поеданием информационного пирога.

Ефимов телевизионный посыл изменил и мое общественное положение. Если раньше Антон защищал меня по чьей-то просьбе (наверняка инспирированной тем же Ефимом), то теперь он подошел ко мне и, назвав братом, уважительно расспросил о бое. К разговору жадно прислушивались окружающие. Даже Варан сделал неуклюжую попытку извиниться.

Уважение, особенно когда оно искреннее, приятно в любом обществе. Но в тюрьме оно даже приятнее, чем на воле: это и безопасность гарантирует, и определенные жизненные блага (кстати, чем их меньше, тем больше ценишь). А главное, отвергнутые обществом люди, находясь на воле, могут найти себе эрзац уважительного общения: много незнакомых людей — есть выбор, да и за деньги легко получить дозу респекта. Здесь же никакого маневра нет. Либо тебя уважают, и ты сидишь хорошо (так тоже можно). Либо наоборот.

Со вчерашнего вечера я сидел хорошо.

Я окончательно проснулся и сел на шконку. То, что она у меня есть, — тоже свидетельство уважения. Многие в камере спали по очереди.

Тут же подошел Антон:

— Про тебя снова говорили.

— Кто?

— По радио и в обзоре сегодняшней «молодежки». Часа через два почитаем. Ты похавать не хочешь?

— С удовольствием. — Черт возьми, я не капризная кинозвезда, и мне моя нежданно пришедшая популярность нравится чрезвычайно. Конечно, если б мог обменять ее на то, чтобы бандиты не ошибались адресом — обменял бы. Но что есть, то есть. Уж моя слава наверняка не менее заслужена, чем у того же Сталлоне. Ведь он только играет подвиги, а я их совершаю.

Стоп-машина!!! Такое ощущение, что я стал немножко Ефимом. Это он себя постоянно хвалит и постоянно собой восторгается. Похоже, слава кружит мою непривычную к ней голову.

В этот момент меня вызвали из камеры. Оказывается, пришел адвокат.

— Юрий Васильевич Климашин, — представился немолодой, очень аккуратно одетый мужчина.

— Я о вас слышал, — обрадовался я. Береславский мне в свое время все уши прожужжал рассказами об адвокатских подвигах Климашина.

— Надеюсь, хорошее? — улыбнулся Юрий Васильевич.

— Да уж, неплохое.

— Ну и отлично.

Потом он перешел к делу. Шансов на выход под залог, по его мнению, было немного, но они были. И возрастали пропорционально объему поднятой в СМИ шумихи. Если даже не получится этот, наиболее мягкий вариант, то суд вряд ли затянут, а присяжные вряд ли осудят человека, сумевшего спасти от смерти свою семью. Тонкости защиты Климашин обещал еще не раз со мной обсудить.

На мои расспросы о Ленке и детях коротко ответил, что все нормально. Но на свидание они пока не придут. В подробности вдаваться отказался, сказал лишь, что это рекомендация Ефима. И чтоб я не беспокоился, потому что Лену охраняет какой-то Ефимов человек.

Вот тут я уже забеспокоился. Мне не понравилось, что ее почему-то нужно охранять. Мне не понравился незнакомый мужик в доме. Да и Ефима я бы не хотел оставлять на ночь в одной квартире с моей женой.

— У вас хорошие друзья, — на прощание заметил Климашин.

Я вяло согласился.

Я шел в камеру с сумкой продуктов в руках, терзаемый одновременно двумя взаимоисключающими чувствами. Я был очень благодарен Ефиму за помощь, но мне не очень нравилась возможность его общения с моей женой без меня.

20 лет назад

Разомлевшая под августовским солнцем волжская вода быстро проносилась мимо: больно низко сидели борта нашей лодки. Я и еще один парень, Тимофей, были на веслах. Ефим, как всегда, рулил. У него просто талант ускользать от монотонной физической работы. Никого не уговаривал, ничего не требовал. Все получилось само собой: я гребу, а он рулит.

Нет, он не только рулил, он еще и рыбу ловил на ходу. На толстой леске был привязан здоровенный тройной крючок, а роль грузила выполнял ключ от моей московской комнаты. Вчера в реке болтался его ключ, но, после отлова очередной коряги, Ефим выцыганил у меня замену. Конечно, ни черта он не поймает, уж я-то в этом толк знаю. Но человек как бы при деле, подставил пузо солнцу и якобы работает. Кстати, пузо у него вряд ли меньше, чем у меня. Но меня с его легкой руки многие кличут Толстым, а его — никто.

Вот такой у меня лучший друг. Как он меня ни подставлял все эти годы, я прилип к нему прочно. Надеюсь, что и он ко мне.

В лодке две девушки. Таня из сибирского городка, название которого я все время забываю, и Лена. За Леной я активно ухаживаю два с половиной года. Пока безрезультатно. Она очень хорошо ко мне относится, улыбается, когда видит, — улыбка у нее замечательная. (И вся она замечательная, спокойная и надежная.) Вот, поехала со мной на лодках кататься. На две недели. На этом наши отношения пока кончаются.

Лена — почти готовый врач, мы с Ефимом — готовые инженеры. Тимофей — геодезист из геологической партии, Таня — мастер-строитель. У нее очень громкий голос и мощные жилистые руки. Со стороны незаметно, но на остановках она в одиночку с легкостью втягивает нашу лодку на отмель. Ефим в первый же день намертво приклеил к ней кликуху — Боцман.

Лодки у нас — дерьмо: из стеклопластика, широкие и неуклюжие, называются «Пелла». Уж не знаю, в переводе с какого. Сделаны они для полудурков туристов, возомнивших себя первооткрывателями волжской дельты. Их почти невозможно перевернуть.

На этом достоинства кончаются, и я с завистью смотрю на вытянутые и узкие моторные лодки местных рыбаков, чьи хищные силуэты то и дело проносятся мимо нас. Во многих из них — точно знаю — на дне лежат длинные веретенообразные осетры. Каждый вечер мы жарим осетрину и мажем бутерброды черной слабосоленой икрой, которую покупаем здесь же, у берега, в одной из рыбацких лодок.

Теоретически — это браконьерство. Но я вырос в одной из деревенек, прислонившихся к боку великой реки. У каждого дома — сарайчик, из которого лодка спускается прямо в реку. Во многих домах и ворота открываются в сторону воды. И местные жители просто не могут взять в толк, почему им нельзя поймать и съесть то, то плещется прямо под окнами.

Господи, как же здесь хорошо! Ленивец Ефим никогда не поймет, какой это кайф — устать, орудуя двумя здоровенными веслами и продвигая вперед такое неуклюжее чудище, как наша зелененькая «Пелла». И чтоб было жарко, и чтоб вспотевший торс обвевал легкий волжский ветерок! Береславский — изнеженная жертва города — явно принижал роль плотских, физических удовольствий.

Здесь, правда, нужна поправка. Что касается девушек, то Ефим никогда себе ни в чем не отказывал. Точнее, редко отказывали ему. Ну, как же: крутой мачо, стихи на студвечерах читает, на гитаре бацает, а тут не так давно его вирши начали печатать в настоящих газетах. Он тогда чуть не лопнул от гордости.

А девчонки что, они же глупенькие. Им в уши налил, они твои. В общем, можно сказать, что Ефим все пять курсов прожил вполне весело, ничем себя особо не напрягая. Лабораторные обычно делал я, конспекты ему давала вся группа (даже наша неумолимая староста Маринка), на экзаменах он закатывал спектакли одного актера и — что поразительно — учился на четыре с половиной. Мозги, конечно, у него есть, этого не отнимешь. Но, как говорится, его бы энергию — да в мирных целях.

Совсем другим Ефим был три недели назад. Он приперся ко мне в общагу вообще без лица. Ничего не говоря, сел на койку и стал тупо смотреть в одну точку. Сначала было забавно, но, вернувшись через полчаса — сгонял на кухню пожарить хека, — я застал ту же картину. Вот теперь мне стало страшно.

— Ефим, ты чего, охренел? — деликатно поинтересовался я.

— Порядок, Толстый, — буркнул он.

Тут до меня доперло. Не иначе, как любовь. Весь курс обсуждал пленение Ефима «надменной чукчей», как назвала Ефимову новую девушку девушка предыдущая. Хотя ее даже не назовешь «новой девушкой Ефима». Потому что с внешнего ракурса дело представляется так, что Ефим в этом процессе мало что решает. Он был типа бычка на веревочке. Как он сам любит говорить: «Так и гибнут самые великие!»

Ну, с этим уже проще. Видно, Наташка чем-то обидела гордого юношу.

На свете нет бабы такой,
Чтоб нас опечалить сумела.
Важнее душевный покой,
А бабы — последнее дело!

— продекламировал я его любимый тост. Лицо Ефима затряслось, и я понял, что мужик совсем поломатый.

— Ладно, — сказал я ему. — Сейчас развеем скорбь. — И достал из тайника (наши комнаты частенько шмонал комендант) бутылку «Столичной».

Береславский, обычно слабо пьющий, залпом выкушал стакан. Мы заели хеком. Допили остатки.

На запах заглянули соседи: две комнаты выходили в один коридочик с туалетом и раковиной. У них тоже с собой было. Они принесли две бутылки и ружье для подводной охоты. Пили и стреляли гарпуном во входную дверь, предварительно нарисовав мишень.

— Проблемы с Наташкой? — улучив момент, тихо спросил я.

— О ком ты? — надменно поинтересовался Ефим. — Не знаю такой.

Ого, значит, все серьезно. Я думаю, это к лучшему. Мне надоело смотреть, как моего друга буквально на ходу стреножат. И дело не в разрезе глаз, по мне — хоть чукча, хоть негра. Да и сам Ефим — не совсем чистый ариец. Но уж больно лихо его эта девочка скрутила.

А Ефим тем временем неспешно налил себе еще стакан и, как зомби, спокойно опрокинул его в глотку.

Дальше — страшно вспомнить. То он заряжал ружье, убивать Наташку. То запирался в туалете и там тихо стонал. То желал немедленно найти какого-то мужика с четвертого курса, с которым что-то ранее не поделил.

А потом он просто лег на пол и перестал шевелиться. К тому времени все разошлись, и я до смерти испугался. Перевернув бездыханное тело на живот, чтоб в случае чего не захлебнулся, я рванул за Маринкой. Она жила через комнату от нас.

На счастье там оказалась и Лена, давняя Маринкина подружка, мы через нее познакомились. Я даже обиделся: пришла в соседнюю комнату, а мне, почти официально по ней вздыхавшему, даже не объявилась! Но надо было спасать Ефима.

Я объяснил ситуацию. Лена поморщилась. Она относилась к Ефиму сугубо отрицательно, презирая его за излишнюю половую активность и считая пустым двуногим. Я не возражал против такой версии, так как мне очень бы не хотелось конкурировать на этом фронте с Береславским. Я свои шансы всегда оцениваю трезво. Но Ленка, как оказалось, была не падкой на внешние эффекты, а я как раз человек спокойный и терпеливый.

Увидев тело, Лена нисколько не растерялась. И хотя далее процесс был грязный, я в тот момент просто гордился ею. Девчонки заперли дверь, сняли, несмотря на мое присутствие, платья, чтобы не испачкать их о то, что они общими усилиями с помощью тонкого шланга извлекали из Ефима. То есть шлангом только заливали, а вытекало само.

На пятой или шестой процедуре — я устал считать — Ефим открыл глаза и тупо посмотрел на присутствующих. Лена пощелкала пальцами перед его лицом, посветила в зрачки моим фонариком. Потом скормила ему таблеток двадцать активированного угля. Ефим покорно ел. Постепенно он приобретал осмысленное выражение.

— Все, — облегченно сказала моя любовь. — Жить будет.

И в этот момент Береславский рванул к выходу. Правда, перепутал дверь, приняв балконную за выходную. Думаю, что если б я в прыжке не схватил его за ноги, он так бы напрямик и вышел с одиннадцатого этажа!

Ефим грохнулся на пол, я железной хваткой его держал, а девчонки сноровисто и умело связали буяна простынями и полотенцами. Где только научились?

Теперь Ефим был абсолютно недвижим. Девочки убрали в комнате и пошли в душ мыться. Потом нагрели электрический чайник, втроем стали пить чай. Береславский лежал, спеленутый, на полу и печально смотрел на нас.

— Может, развяжем? — не выдержала Маринка. Она почему-то всегда жалела Ефима, видимо считая его слабоватым на голову.

— Нет, подождем еще часок, — спокойно ответила Ленка. — Скоро он будет в норме. Непонятно, чего это с ним? Он же вроде раньше не пил.

— Любовь, — с веселенькой интонацией объяснил я.

И тут Ленка, моя Ленка, с неприязнью посмотрела на меня! Я сник, поняв, что шутку не одобрили.

К ночи мы распаковали Ефима. Он был, как всегда. Не скажешь, что два часа назад так бесновался. Девчонки ушли к себе, а я заложил Ефима на койку своего соседа, который уже отбыл на каникулы.

Утром Ефим тихо смылся, явно смущенный всем происшедшим. Я думал, что он быстро забудет Наташку, но оказалось — не так. Он бродил какой-то потерянный, и именно Ленка предложила забрать его с нами в поход по дельте Волги, практически на мою родину, которую я хотел показать своей девушке.

Эта идея меня абсолютно не привлекала, но сопротивляться — значило показать свои страхи. Мы съездили в турбюро на Петроверигский, и, к сожалению, путевки оказались недефицитными.

Вот почему я сейчас гребу, овеваемый волжскими ветрами, а мой друг Ефим нагло рулит и одновременно ловит рыбу.

К счастью, мои опасения оказались напрасными. Лена, правда, относилась к Ефиму намного лучше, чем раньше. (Черт, может, и мне впасть в какое-нибудь буйство? Бабы любят убогих…) Но я не сомневался, что в родной стихии смогу продемонстрировать свои лучшие качества.

Мы тем временем вошли в ерики, узкие извилистые рукава. После очередного поворота увидели, что первые три лодки, ведомые инструктором, причалили к берегу.

Ефим тут же стал руководить:

— Боцман, привяжи лодку. Толстый и Тимоха, на разгрузку. Ленка, ты держи фотоаппарат. — Он передал ей «Зенит», перелез через борт, вылез на берег. Потом забрал у Лены камеру и, забыв подать ей руку, потопал к кострищу. Вот поджигать все, что горит, он обожал!

Мы перекусили сухпаем, запили чайком с разожженного Ефимом костра, после чего народ стал развлекаться, как умел. Береславский, например, подбил Тимоху и еще двух «безбашенных» на ловлю лягушек для вечернего ужина. Сам, понятно, не пошел. Думаю, и лягушек пробовать не станет. Но идею подал.

Потом крикнул желающих пойти ловить с ним рыбу. Надо сказать, что ловить красноперых в этих ериках было неромантично. Больше времени уходило насадить червяка и стащить рыбу с крючка, чем ждать поклевку. Поэтому Ефим в первый же день объявил, что боится червей. И ходил на рыбалку только за тем, чтоб побалаболить с девчонками, его непременно сопровождавшими. Ну, что они в нем находят? Не понимаю!

На этот раз меня ждало большое разочарование. Пожалуй, разочарование — слишком слабое слово для описания того, что я испытывал. Пойти ловить рыбу с Ефимом изъявила желание… Лена!

Я стоял в полной растерянности. Не знал, что делать. Конечно, они пошли на берег рыбу ловить, а не в стог развлекаться, но у меня было тяжелое ощущение, что теперь все возможно.

Это не могло быть случайностью. Лена заинтересовалась Ефимом после его дебоша. Уже здесь, в походе, я пару раз ловил ее изучающий взгляд, направленный, к сожалению, не на меня. А вчера я обнаружил, что она читает его стихи, напечатанные на поганенькой синей бумаге, наверняка уворованной из нашего деканата: у него там работала старая подружка. Ленка даже смутилась.

— Мне Марина дала почитать, — объяснила она.

— А чего ты оправдываешься?

— Я не оправдываюсь, — вспыхнула она, и я же опять начал заглаживать неловкость.

Короче, Ефим ее интересовал, вот и все. Надеюсь, не сердечно. Но поручиться ни за что нельзя.

Тем более что за спиной неприятное для меня воспоминание.

На третий день путешествия мы заплыли в залив лотосов. Я сто раз или больше видел, как цветут лотосы, но остаться равнодушным все равно не мог. Огромные красно-желтые бутоны больше наших голов, они лежали среди гигантских зеленых листьев и буквально притягивали взгляд. Хотелось смотреть и смотреть. Рядом цвели небольшие, но тоже очень красивые лилии.

Ефим вовсю щелкал «Зенитом», фиксируя и водные растения, и наших девчонок. Судя по тому, что парней он почти не фотографировал, я сделал вывод, что «Зенит» у него в основном для «отмазки». Просто такой клевый метод безнаказанного разглядывания девичьих прелестей. Причем его объектив частенько останавливался на Ленке. Меня аж трясти начало! Там было на что смотреть: синий Ленкин купальник отнюдь не скрывал ее крепкие и стройные формы.

Я предложил плыть обратно. Меня не поддержали: им хотелось еще ощущений. Потом мы набрели на поляну (если так можно сказать про часть залива), густо поросшую чилимом — водным орехом. По вкусу он напоминает фундук, но в отличие от него имеет очень колючую шкурку. Ефим надрал до черта орехов и сложил на носу лодки.

Когда наконец угомонились, я предложил ему сесть на весла. Но не таков наш герой! Он тормознул проплывавшую мимо моторку и в момент договорился о буксировке. Быстро закрепили трос, моторка рванула нашу «Пеллу», девчонки покрепче схватились за борта, и, подгоняемая их визгом, лодчонка буквально поскакала вперед.

Вот тут душа моя запела! Ефим, как самый умный, сидел на носу, и когда на скорости «Пелла» задрала нос, то колючий чилим аккуратно ссыпался ему под рубашку! Он аж заорал от возмущения! Мы хохотали, как безумные.

А потом я «прокололся». Мы уже подплыли к стоянке и отцепились от моторки. Я предложил понырять с борта. Ленка сверкающей рыбкой ввинтилась в воду. За ней, менее ловко, но без промедления, занырнула Боцман. Тимоха плавать отказался.

После них продемонстрировал класс я. Для меня что дышать, что ходить, что плавать одинаково естественно. Я в воде чувствую себя лучше, чем на суше. Несмотря на глубину, я достал дно, поторчал там, пугая девчонок, и поднялся на поверхность с красивой речной раковиной-"жемчужницей". Девчонки зааплодировали. Лена посмотрела на меня с уважением.

— А ты чего не прыгаешь, Ефим? Боишься? — крикнул я. Хоть в чем-то он уступал мне полностью. Я ж знал, что плавать он не умеет вообще. И воды боится с детства: сам рассказывал. — Давай, Ефим! На тебя девушки смотрят!

— Давай, Ефим! Не бойся! — заорали девчонки.

Ефим встал, снял очки, аккуратно положил их на лодочную скамейку и с отрешенным видом шагнул в воду. Он утонул так быстро, что даже трудно представить. Действительно, как топор. Я мгновенно нырнул за ним, но не рассчитал скорость течения, а видимость в мутной воде была нулевая. Меня охватила сначала паника, потом ужас! Ведь это я его утопил!

Лишь с третьего захода мне удалось нащупать его на илистом дне. Я ухватил его за длинную хипповую прическу (куда что девается?..) и выволок на поверхность. Мы вытащили дурака на берег, и среди притихшего народа Лена быстро привела Береславского в чувство. Придя в себя, этот шут гороховый поднял вверх руки и сказал:

— Але — оп!

Все с облегчением заржали. Раз выделывается, значит, не умер. Я отошел за палатку и сел прямо на землю. Колени тряслись. Там меня и нашла Лена. Она присела около меня, посмотрела мне в глаза и спросила:

— Ты знал, что он не умеет плавать?

Я молчал.

— Знал или нет? — переспросила Лена.

— Знал, — выдохнул я. Она встала и, ничего не говоря, ушла.

Позже мы с Ленкой помирились. Я объяснил, что и подумать не мог о таком Ефимовом кульбите. Это было полной правдой, и Ленка мне поверила. Тем не менее факт остается фактом: именно она пошла с Береславским за красноперками. И именно ее звонкий смех доносился сейчас от берега, где Ефим что-то вешал ей на уши. Плохо…

А вечером у нас был пир. «Безбашенные» притащили кучу убиенных ими лягушек. Береславский объяснил, что едят в лягушках лапки, а девчонки эти самые лапки потушили с томатной пастой. Разложенные по бутербродам, они выглядели устрашающе. Уже после мы узнали, что во французских ресторанах пальчики с лягушачьих лапок все-таки отрезают…

Ефим, как я и думал, есть земноводных не стал, объяснив, что уже сыт. «Безбашенные», боясь показаться идиотами (зря, что ли, весь вечер ползали по болоту?), показали пример. Остальные их поддержали, уговаривая друг друга, что все это сильно смахивает на курятину. Береславский, по-моему, просто давился от смеха. И предложил назавтра сварить суп из полоза. Змеиный супчик. И его опять поддержали!

Затем последовала самая романтичная часть вечера. Пошла по кругу гитара, глаза наших девочек заблестели. И ясно, кто был центром всеобщего внимания.

А дальше и вспоминать не хочется. Народ разбредался по округе с самыми конкретными намерениями. Лена не разбредалась. Она просто залезла с Ефимом в палатку, и, судя по ее смеху и его довольному бубнению, им было хорошо.

Мне в голову пришла мысль, что я ведь мог и не найти его на дне. И сам ужаснулся своим мыслям. Было так горько, как никогда раньше. Какая-то вселенская обида.

Я пошел на берег и сел на перевернутую вверх днищем «Пеллу». На западе догорала последняя полосочка заката. Первые звезды проявились. Вдруг прорезались птицы. Все у всех было хорошо. Кроме меня. Мне было плохо. Я впервые всерьез подумал о самоубийстве. Нет, не то чтоб у меня появились суицидальные планы. Просто волей-неволей размышляешь о состояниях, в которых тебе было бы не так больно, как сейчас.

* * *

Как он подошел, я не заметил.

— Не злись, Толстый, — прозвучало над ухом. Я обернулся. Вид у него был виноватый.

— Я не злюсь, — честно ответил я. Мои ощущения действительно нельзя было назвать злостью.

— У нас с Ленкой ничего не было. Ты не думай.

— Я и не думаю.

— Она очень хорошая, — вдруг сказал Ефим. — Но тебе придется сильно потрудиться.

— Я ничего никому не собираюсь доказывать.

— Тогда сиди остаток жизни на перевернутой лодке, — внезапно разозлился он. И ушел с Боцманом в темноту.

Я не стал остаток жизни сидеть на днище «Пеллы». И, чтобы убедить Лену в том, что я стою ее любви, мне хватило всего-навсего семи лет. И я все равно слегка ревную ее к этому фраеру.

Придя в «хату», я раздал приближенным жратву и сигареты. Антон тоже был на выходе, а я бы с удовольствием с ним поболтал. Наконец он вернулся. И, ничего не объясняя, но, дождавшись, пока мы останемся одни (если такое можно сказать про помещение с четырьмя десятками человек), передал мне две «малявы».

Одну, от Лены, я буквально втянул глазами.

Милый мой герой! У нас все хорошо. Ефим за тебя сражается. Ко мне заскочил буквально на минуту, но я точно знаю, что он делает все, что можно.

Нас охраняет его парень, очень своеобразный. Потом расскажу.

Береги себя. Мы с тобой.

Твоя жена.

Я раз десять прочитал текст. Прижал его к губам. И хотя по всем нашим (я уже говорю про зеков — наши!) правилам «маляву» надо было уничтожить, сил на это у меня не хватило. Я положил ее в карман и открыл вторую записку.

Привет, Толстый!

Ставлю три против одного, что ты и в тюрьме не похудеешь! (Сволочь! Он же сейчас толще меня!) Заходил к твоим, все в порядке. Ленка у тебя красавица. Отбил бы, но, к сожалению, совсем нет времени: готовлю налет на твою темницу. Смотри, веди себя хорошо, никого там не обижай. Мы тебя выдернем, не боись!

Лохматый.

Видно, я старею. Слеза навернулась. Я еще раз перечитал послание этой сволочи, и, мелко-мелко порвав, спустил в парашу. Еще не хватало, чтобы про налет на темницу прочитал кто-нибудь, не понимающий Ефимова юмора…

ГЛАВА 20

Ефим проснулся рано, светящиеся цифры на электронном будильнике показывали «06.12.». Наташа спала, уткнувшись лицом ему в руку. Ефим погладил ее по голове и чуть отодвинулся, чтобы удобнее было встать. Наташа инстинктивно подвинулась к ускользающему теплу и сразу проснулась:

— Ты уходишь?

— Да, Натуль.

— Почему так рано?

— Надо, Наташенька.

— Я так тебя не выпущу. — Она отбросила одеяло. — Надо завтракать. У тебя же язва.

— Нет, Натуль. Я двинулся. Извини.

Наташа сидела на краю кровати, прикрыв голые колени краем одеяла. В тридцать девять она стала более стеснительной, чем была в девятнадцать.

— Ты вернешься, Ефим? — спросила она.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Мне сон плохой приснился.

— Какой?

— Что у меня зуб выпал. С кровью.

— Ну и что?

— Это к смерти. Родственника. А кроме тебя, у меня никого нет.

Она заплакала. Тихо, без всхлипов. Как маленькая обиженная девочка.

Ефим присел на край кровати, обнял ее за плечи. Прижал Наташкину голову к груди.

— Ну, перестань. Такая большая, а в сказки веришь.

— Это не сказки. Мне этот сон снился перед тем, как родители разбились.

— Перестань, Наташка. — Ефим гладил ее по спине, волосам, груди, совершенно не испытывая никаких взрослых влечений. Перед ним был маленький слабый человек, и его было мучительно жалко.

Ефим задумался. А чего он ее мучает? Что, у него есть кто-нибудь родней? И не достаточно ли она себя наказала? Даже не за предательство — за глупость. За какую-то дурацкую ошибку.

Он медленно снял с нее рубашку. Грудь у Наташки по-прежнему молодая, упругая и очень красивой формы. Это видно даже в слабом отсвете уличного фонаря. Жаль, что она стесняется фотографироваться. Лет через двадцать было бы приятно посмотреть.

Ефим, не торопясь, положил ее на кровать. Она послушно легла так, как он любил. Обняла его. Теперь желания были традиционные. Но все получилось нежно. Без страсти и трепета, но нежно.

Пока он умывался, Наталья приготовила завтрак. Ефим сжевал бутерброд, запил чаем с молоком и пошел к выходу.

— Обещай мне, что вернешься.

— Обещаю. — И уже из коридора добавил: — Освободи в шкафу местечко.

— Зачем?

— Для моих вещей.

В дверях снова обернулся. Она сидела на кровати, смотрела ему вслед и плакала.

Ефим в приметы не очень верил. Но все равно неприятно. Дело в том, что он тоже видел странный сон. Ему снился папа, умерший пять лет назад. Такие сны оставляли в нем двойственное чувство. С одной стороны, увидеть отца живым было счастьем. С другой — он уже во сне понимал, что за такой сон придется расплачиваться. Пробуждения были тяжелыми, особенно раньше, когда с его ухода прошло меньше времени.

Папа что-то хотел сказать. Или о чем-то предупредить. Но то ли тихо говорил, то ли окружающие звуки были слишком громкими, только Ефим ничего не понял. И сейчас бессознательно пытался разобраться в том, что же хотел сообщить ему отец.

Береславский сел в машину, завел двигатель. Утреннюю прохладу уменьшил кондиционером.

Решение пришло, как всегда, неожиданно. И вместо работы, где хотел с утра пораньше понаписать рекламных статей (деньги-то нужны!), поехал на кладбище. К отцу.

…Когда подъехал к кольцевой, рассвело окончательно. Горьковское шоссе было почти пустым. Ефим думал о Наташке. «Правильное решение», — одобрил он сам себя. Только запоздалое. Если бы раньше, Наташка могла бы еще стать матерью. Хотя, может, и сейчас не поздно. Она сразу перестала бы чувствовать себя одинокой. Даже во время отъездов или загулов Ефима. Он все же сомневался в своей абсолютной моногамности. Тяжело отвыкать от полной свободы, прожив в ней половину жизни. «Лучшую половину», — добавил про себя Береславский.

Задумавшись, Ефим проскочил Салтыковский поворот — самую короткую дорогу к маленькому еврейскому кладбищу. Возвращаться он терпеть не мог, поэтому поехал к следующему, решив проехать через Южный квартал Балашихи.

Дорога была отменной. Даже на нешироком извилистом шоссе, петлявшем по осеннему лесу, Ефим держал на спидометре 80, а то и 100. В местах, где утренний туманец был гуще, сбавлял до 60.

Но и на 60 километрах в час взлетел, как птица, наскочив на «лежачего полицейского». Береславский витиевато выругался. Длинные многосложные сочетания он знал с детства, но употреблял исключительно редко. Здесь как раз был нужный случай: аж зубы клацнули!

Препятствие поставили жители элитного поселочка, прилепившегося к краю леса. Поставили, надо сказать, очень подло: между двух озорных поворотов и не обозначив никакими знаками. Ефим еще раз высказал все, что думает по поводу новых русских, и, успокоившись, двинулся дальше.

Береславский уже ехал по Носовихинскому шоссе. Дорога по-прежнему была пустынной. Лишь на съезде с Носовихи, ведущему через край Салтыковки к еврейскому кладбищу, Ефим в зеркальце заднего вида обратил внимание на мчащийся в его сторону мотоцикл. Аппарат был явно импортного происхождения. К удивлению Ефима, мотоцикл тоже свернул с шоссе.

Подъехав к забору кладбища, Береславский еще раз оглянулся. Мотоцикла не было. Значит, остановился где-то на поселковых улицах.

Ефим осторожно «сполз» с асфальта на грунтовую дорожку, ведущую к домику кладбищенских рабочих и калитке. К его удивлению, и Володя, и Миша, и еще один незнакомый парень уже были на месте. Первые двое радостно приветствовали Ефима. Он ответил тем же.

Ребята не только честно выполняли свою работу (а у Ефима здесь лежит отец, бабушка, бабушкины сестры и еще несколько родственников), но и умели не радоваться чужому горю, дающему им заработок. Или, по крайней мере, не показывать этого.

Все они были слегка философами (антураж обязывал), и Береславский, когда бывало свободное время, с удовольствием с ними болтал. Но сейчас свободного времени не было. Ефим сразу прошел к папиной могиле.

В большом огороженном пространстве отцов памятник занимал не много места. Памятник был такой, какой наверняка бы понравился отцу: необработанная глыба гранита, с небольшим отполированным куском, на котором выбиты фамилия и даты. Таким отец и был. Цельным, монолитным. А что необработанным — так некому было особо обрабатывать. Детство в эвакуации, дед всегда на службе. И институт, и жизненные университеты проходил самостоятельно. Зато Ефиму попытался дать все, что мог.

Правда, Ефим не все принимал. Тяжело было отцу вдруг — и очень рано! — понять, что у сыночка характер тоже не сахар, и все решения он принимает самостоятельно! Это даже мешало отношениям. До определенного времени. Когда они вдруг одновременно поняли абсолютную необходимость друг другу.

А потом отец умер. Ефим был потрясен, хотя к тридцати семи годам люди уже понимают, что никто не вечен. Но все равно, кроме боли была еще и обида: как же так, все так сложно, а меня бросили!

Это настолько задело его, что он невольно перекинул ситуацию на себя и своих близких. И стал гораздо менее бесшабашен. Даже пошел сделал гастроэндоскопию, которую откладывал четыре года. И истратил денег на пневмоподушку в машине, что тоже для Ефима было нетипично. А куда деваться: ведь за ним — дети, жены (отчасти), сотрудники, Наташка. И мама, конечно, для которой Ефим был всем.

А вообще смерти Береславский не боялся. Справа от папиной могилы была его. Он заранее купил землю под собственную могилу, что полностью соответствовало еврейским религиозным традициям.

Правда, Ефим никогда не был религиозным. Что там говорить про религию и историю, если он даже двух слов на родном языке сказать не мог. Где ж было учиться в советское время? Но что-то такое пробивало, когда в годовщину смерти служитель читал над могилой заупокойную молитву — «кадиш». Незнакомые слова не раскрывали своего таинственного смысла. И вместе с тем было чувство, что ты все это знаешь, понимая «нутром».

Память веков. Память поколений.

Береславский не раз спрашивал сам себя: кто же он на самом деле? Еврей? Безусловно. Этого ему никогда не давали забыть, даже если б захотел. Но почему тогда после двух недель пребывания в любимом (действительно любимом!) Израиле, так нестерпимо тянет в Москву?

Русский менталитет? Безусловно! Как и все вокруг, Ефим выбирает сердцем. Даже тогда, когда надо бы мозгами. Он вскормлен на русской культуре. Он не владеет никакими языками, кроме русского. А его живущего в Израиле ребенка, сына еврея и еврейки, когда хотят обидеть, дразнят «русской свиньей». Тогда почему его так волнуют звуки еврейской музыки? И так притягательна странная, гортанная, абсолютно непонятная речь?

Короче, для себя Ефим национальность определил следующим образом: русский еврей. Или еврейский русский. И еще одно установил точно: никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в какой компании не отказываться ни от того, ни от другого.

18 лет назад

Восемнадцать лет назад это ему дорого обошлось. Конечно, Ефим сталкивался с антисемитизмом и раньше. Кстати, в школе и на улице — редко. Одно из воспоминаний — очередь на автобус. Мама с маленьким Ефимом и его совсем крошечной сестрой. Влезли, посадили сестренку, сами стоят. Полной, нестарой еще женщине сидячих мест не хватило. Она ощерилась и злобно бросила: «Сколько ж в России жидов? Все места заняли!»

Было не просто обидно. Было ужасно обидно. Ефим тогда заплакал. Первый и последний раз. Потому что отец, узнав, не пожалел, а, наоборот, отругал так, что надолго запомнилось. Суть его рассуждений была проста. Кем родился — тем и живи. Не смей стесняться того, что получил от родителей. Никого не трогай, но если задевают — отвечай сполна.

И — неожиданное: не гордись национальностью. Она дана тебе ни за что. Гордись поступками.

Ефим запомнил. Стойко перенес поступление в институт. Куда хотел — не попал. На «пристрелочных» экзаменах (год занимался на телекурсах и сдавал репетиционные экзамены) сердобольный преподаватель, посмотрев ответы и взяв экзаменационный лист, покачал головой:

— Все плохо.

— Что, ошибки?

— Нет, ошибок нет, — печально улыбнулся преподаватель. — Все верно.

— А что же плохо?

— Все плохо, — рассердился преподаватель.

— Куда же мне поступать? — сообразил Ефим.

— МИХМ, МЭИ, МАДИ, МХТИ, полно вузов. Сюда не надо.

Береславский ушел с репетиционного экзамена с «пятеркой» в экзаменационном листе и с обширной душевной раной.

Отец, как всегда, утешил своеобразно:

— Ты будешь последним засранцем, если свою немощь станешь списывать на «пятый пункт». Или если начнешь себя жалеть.

Ефим принял сказанное к сведению и легко поступил в МИХМ. В их потоке, кроме Ефима, было четыре «инвалида пятой группы». Все они закончили знаменитую московскую 444-ю школу и сдали письменные экзамены в Физтех. Сдали на пятерки. Но потом не прошли собеседования. Был такой страшный «предмет». И без экзаменов, с зачетом полученных оценок, поступили в МИХМ.

После института у всей четверки были проблемы с аспирантурой. И теперь трое двигают вперед прикладную математику в калифорнийской Силиконовой долине, а четвертый трудится в институте Вейцмана в израильском Реховоте.

На немой Ефимов вопрос: «А кому от этого хорошо?» — ответа так никто и не дал. Ребятам (в отличие от их детей) — плохо. Они — российские. России — тоже. Талантливые математики на дороге не валяются. Конечно, страна от их отъезда не загнется (этот довод Береславский часто слышал). Но разве кто-то, получив в получку сто рублей, выкинет хоть рубль в помойку? Пусть даже оставшихся тоже хватит на проживание…

Но все же это были «семечки» по сравнению с проблемами того злосчастного лета. Весь советский антисемитизм навалился тогда на Ефима сразу. Причем бил по самым больным местам. А именно: у Ефима приняли повесть. В журнал «Пионер». Приняли без блата, из обычного уличного «самотека». Это вообще нетрадиционно, а в то время — вдвойне.

Сегодня автор, которого не печатают, может, в принципе, издать свою книгу сам. На собственные средства. И доказать читателям, что он не зря просит их внимания.

В советское время даже визитки нельзя было напечатать без визы спецслужб. Великая страна откровенно боялась своих граждан. Доходило до анекдотов: в день больших политических праздников все пишущие машинки предприятия относились в одну комнату, и та опечатывалась. Чтобы враг не смог напечатать подрывных листовок и испортить праздник…

Самое смешное, что в Москве на Пушкинской уже работал магазин, в котором пишущие машинки продавались свободно. Правда, знающие люди утверждали, что это делалось специально: с каждой машинки снималась контрольная копия, чтобы потом легче было выявлять «самиздатчиков».

С пишушей машинкой был связан и еще один важный для Ефима эпизод. Когда он впервые буквально шкурой ощутил «тупиковость» отечественного социализма. Он никогда не был антисоветчиком. Более того, лет до десяти искренне считал, что ему дико повезло с рождением в единственно свободной стране. Но далее его точка зрения плавно менялась. От «был бы жив Ленин…» до «в счастье силой не водят». А в коммунизм пытались вести не только силой, но и строем.

Но близкий крах социализма он увидел ясно после казалось бы пустякового по масштабам страны случая.

В их отделе списывали пишушие машинки «Ятрань» — здоровенные цельнометаллические «гробы» с электродвигателем. С их помощью киношники легко бы озвучили пулеметную стрельбу.

А Ефим всю жизнь писал стихи. И перепечатывать их было сложно: машинистки брали по 20 копеек за страницу. Ефим отлично печатал сам, но машинка стоила 250 рублей, что равнялось двум его месячным зарплатам.

И вот к ним в отдел пришли списывать «Ятрань». Береславский тайно лелеял мечту выкупить или попросту спереть списанную технику. Стихи, полные любовных мук и неутоленных страстей, так и сочились из него, а рукописные варианты редакции даже не рассматривали.

Наконец акт был составлен и подписан. Обычно после этого аппаратуру отдавали на разграбление масс или везли на свалку. Ефим с вожделением профессионального мародера смотрел на железную бандуру. Но не тут-то было!

Из-за спины бухгалтерши, ведавшей списанием основных средств, вышел представитель 1-го отдела (выполнявшего борьбу со шпионами, а за неимением последних сильно мешавшего работать остальным) и облеченный особым доверием слесарь.

Береславский с ужасом понял, почему списываемую машинку осматривали на железном стапеле. Слесарь взмахнул огромной металлической кувалдой, и… мечта Ефима превратилась в бесформенный кусок металла.

— Энтропия в природе имеет тенденцию к возрастанию, — философски прокомментировал присутствовавший при аутодафе начальник отдела.

Позже Ефим к этому привыкнет. Ложь проникла во все поры общества, и государство больше всего боялось, что кто-то поможет обществу это осознать. Иногда вранье принимало фантастически причудливые формы.

Речь идет не о генсеке, внезапно для историков ставшем одним из основных героев Отечественной войны. И не о сдаваемых к празднику объектах, которые потом через год тихо пересдавали. И даже не о «слизнутом» из Библии Кодексе строителя коммунизма.

Все бывало еще необычнее.

Уже работая для научно-популярного журнала, Ефим писал репортаж с «полигона захоронения твердых отходов». Или, выражаясь яснее, с вонючей подмосковной свалки. О бомжах, там обитающих, ранее слышал и не удивился. Об окрестных деревнях, дома которых были сплошь собраны из «подручных» материалов, тоже уже знал.

Потрясли его три вещи.

Первое — чайки. Гордые морские птицы, когда их пугал трактор, укатывающий мусор, взлетая, закрывали крыльями небо! (Отдельно о тракторе. Монстр с бочкообразными железными колесами-катками, сплошь утыканными железными же шипами! Фильмы ужасов могли отдыхать.)

Второе — газовая плита «бомжей». На ней они готовили еду, которую большей частью находили здесь же. (В том числе и дефицитнейшие индийские чаи и растворимый кофе: их они «натрясали» из выбрасываемых на свалку почти пустых крафт-мешков.) Так вот, газовая магистраль к бомжовым хижинам, понятное дело, не вела. И баллонов газовых тоже не было.

Ефим, доселе считавший себя материалистом, долго рассматривал конструкцию. Пока не сообразил, что еда жарится на биогазе: вглубь уходила труба, достигавшая слоев, где отходы бродили, выделяя метан.

А третье чудо происходило ежеминутно. Вот подошел грузовик с АЗЛК, выпускающего «Москвичи». (Приличные машины, пока не сравнили с иномарками.) Из него плюх — пластиковые детали. Облой оказался не по стандарту, вручную обрабатывать неохота. Местные обитатели, специализирующиеся на автодеталях, уже бегут, выхватывая свой заработок из-под железных колес катка.

На очереди — машина с овощебазы. Кто вони не боится, вполне наскребет себе центнер-другой съедобных помидоров. Дальше — «зилок» с удлиненной базой: привез доски-сороковки, мечту дачника, скорей всего, тару с какого-нибудь мощного станка. Доставили на завод, отодрали доски, а директор поленился забрать себе и струсил продать народу. Нехай на свалку!

А за ним… У Ефима аж колени задрожали. Самосвал выплюнул в грязь рулоны самоклеющейся обложечной пленки! Береславский за рулончиком такой же недавно отстоял двухчасовую очередь в хозяйственном! Решил отремонтировать ветхие прабабушкины книги. Три рубля рулон, между прочим. На его нынешнюю немалую зарплату можно купить 60 штук. А здесь под трактор скинули тысячи!

Бомжи не проявили никакого интереса к товару. Объяснили, что это здесь не дефицит.

Ефим не выдержал, уехал. Запомнив номер машины, он потратил двое суток, но выяснил, почему пленки выкинули. Намоточный агрегат намотал рулоны разной длины. Маленькие рулоны рабочие не захотели ставить в брошюровочные автоматы: часто менять, падает зарплата. Большие — просто не влезали в отведенные размеры приемника. А значит — в помойку. Чего думать — страна большая. Тем более списать гораздо проще, чем продать. Да и вообще, бизнес в стране победившего социализма был словом ругательным.

Поездив по стране, Береславский понял, что он еще не все видел.

Огромные площадки консервации, забитые десятками тысяч никому не нужных танков.

Желтые, оранжевые и зеленые лужи в городе Северном. В зависимости от направления ветра выбросы в город несло с одного из трех близлежащих химкомбинатов. И лужи одновременно меняли цвет.

А еще в Забайкалье горели кюветы. Они вспыхивали сразу на десятки метров, порой становясь крематорием не только сусликам и полевкам. Этот катаклизм природным не был. Просто какой-то умник придумал большегрузные «Уралы» спроектировать на 92-м бензине.

Шоферы должны получать хорошие деньги, не то — уйдут: страна гордилась полным отсутствием безработицы. А для хороших денег нужны большие приписки. А тонно-километры должны сжигать бензин. И вот тут — вся закавыка! Водители других машин сливали не сожженное на мифическом прогоне топливо и продавали частникам. Многие советские автолюбители годами вообще игнорировали государственные заправки. И всем было хорошо. А с 92-м — полная незадача: «Жигулей» на этом виде топлива было еще слишком мало. Поэтому якобы израсходованный бензин просто сливали в кюветы. А дальше — достаточно окурка, брошенного из окна…

Ефим видел все эти маразмы. Ощущал бесперспективность этой жизни. Чуть ли не еженедельно провожал друзей и знакомых. Кого в Израиль, кого в Америку, кого в Канаду. Уезжали, как правило, не худшие, не сумевшие реализовать себя и не видевшие здесь будущего.

Получил вызов и Береславский. Хотя не просил. Просто были организации, собиравшие адреса евреев и помогавшие уехать желающим.

К тому времени полки магазинов совсем опустели. Но зато появилась надежда на будущее: вранья стало поменьше. Он отказался. Друзья сказали — идиот. Америка — страна не из худших.

Что на это ответить? Разве только то, что его страна — здесь. Но уж больно это пафосно, то есть совсем несвойственно для еврейско-русского менталитета…

18 лет назад

Итак, Ефим счастлив и весел. Для этого налицо все основания. Его любят девушки (прощание с Наташей не забылось, но успешно затушевывалось десятками Лен, Тань, Маш и Галочек). Кстати, понесенные душевные травмы вылились в энное количество стихов о любви. Добавить к этому гитару, которой Ефим сносно владел, и умение складно и быстро говорить — успех у девушек был гарантирован. А что еще нужно холостому мужчине двадцати четырех лет?

Да тут еще внезапно «полезла» проза. Береславский все-таки купил себе машинку: немецкий «Роботрон». Новенькую, в магазине на Пушкинской. Для этого пришлось продать магнитофон «Маяк-202», катушечную Ефимову гордость, и первые в его жизни фирменные джинсы «Супер Райфл», подаренные ему родителями на окончание института. Но это — мелочи. Главное — «Роботрон» стоял на письменном столе и буквально провоцировал литературные изыски Ефима.

Он очень быстро, буквально за месяц, написал две небольшие повести. Одна — детектив, на основе его смутных представлений о работе милиции и совершенно реальных — о жизни криминалитета вне «зоны»: насмотрелся достаточно. Вторая — лирическая повестушка про плаксивого мальчика, которого никто не понимает, а он — глубокий и хороший.

(Еще одна — про любовь — не в счет. Береславский, прочитав, сам ужаснулся выспренности и фальшивости написанного. Это было для него откровением, хотя писал не первый год: переживаешь во время написания — искренне, а на бумаге получается — фальшиво.)

Обе повести Ефим послал в солидные издательства. Послал — и забыл: завязывался новый роман с женщиной старше и опытней его. Но после ответов редакций женщина на некоторое время была отставлена.

На детектив пришло обещание поставить в план следующего года и копии внутренних рецензий. Первая — от известного молодежного писателя Куликова, чуть позже, уже на заре перестройки, прославившегося своими романами о нравах комсомольской верхушки. Он обстоятельно проанализировал труд Береславского и предложил его публиковать, сделав вывод, что тот ничуть не хуже тысяч других публикуемых. Береславский прекрасно уловил сарказм доброго рецензента, но главное — результат был достигнут. Вторая рецензия пришла от генерал-майора милиции Следовских. Он писал о прекрасном знании Ефимом традиций уголовного мира и необходимости внесения некоторых важных поправок. Но рецензия тоже была положительной.

Еще хлеще было с печальным мальчиком. Его взяли в журнал «Пионер», тоже на следующий год.

Это был триумф! Надо быть литератором и жить в СССР, чтобы понять, что такое публикация двух повестей в 25 лет! Прямая дорога в Союз писателей! Деньги, слава! А также почет и уважение.

…А потом был облом. Полный. Стопроцентный. В книжном издательстве сказали, что планы изменились: «Ну, ты ж сам понимаешь…». Ефим никак не мог понять, почему прорыв израильских танков в Ливан помешал его публикации, но согласно кивал головой.

В «Пионере» было еще обиднее. «Мы вас отстояли», — гордо сказала Ефиму редактор, интеллигентная, средних лет, женщина. Ей было явно приятно, что они сумели оценить рукопись по литературным, а не по паспортным данным.

Береславский с бьющимся сердцем взял гранки. Исполненная типографским образом, повесть выглядела чужой, незнакомой. Она как бы отстранилась от автора, начав самостоятельную жизнь. Наверное, это похоже на рождение ребенка.

Только через некоторое время он заметил, что фамилия автора другая, не его. Редакторша печально улыбнулась: «Это мы поставили. Ну, вы же понимаете… Если не нравится этот псевдоним, возьмите любой другой».

Береславский минутку подумал — и отказался. Ему не за что было стесняться своих предков.

Редакторша сильно погрустнела. «Наверное, вы правы, юноша, — сказала она. — Мы попробуем. Но шансов мало». Ей было неловко, как любому нормальному человеку, вынужденному выполнять какое-то изначально глупое дело. Ефим ее понимал. Ему было ее жалко.

Последней каплей стал эпизод в «Литературной жизни». Там приняли к печати его юмористический рассказ и тоже предложили взять псевдоним.

— Почему? — задал провокационный вопрос Береславский.

— Потому что половина советских юмористов — евреи, — заржал веселый редактор отдела.

— А вторая половина? — попался Ефим.

— Еврейки! — еще веселее захохотал редактор. Береславский тоже засмеялся.

— Ладно, согласен!

— Вот и молодец, — обрадовался редактор. — Образумился наконец. Какую фамилию писать?

— Ра-би-но-вич, — отчетливо продиктовал Ефим.

— Дурак ты! — Крик редактора донесся, когда Береславский уже закрывал дверь. Редактор не страдал от недостатка рассказиков. Просто когда кто-то не гнулся, ему было не по себе. Сам он был советским юмористом из первой половины.

После этого Ефим больше года не писал. Машинка пылилась на столе, пока мама не сшила для нее чехол. Душу жгла обида.

Но прошло время, и слова опять начали сами по себе собираться в стаи, толкаться в Ефимовой голове и проситься наружу. К двадцати семи годам он понял, что нещадно битый Лениным старик Бернштейн был не так уж и не прав. Даже не имея возможности достичь цели, можно получать удовольствие от самого процесса.

Ефим стоял у могилы. Когда рядом никого не было, с отцом можно было поговорить вслух.

— Так что, пап, по-крупному все вроде недурно. У сестры все в порядке. Мама работает, тоскует. Вспоминает, как вы ругались, и думает, что это было не так уж плохо. Денег хватает. Ну, я пошел? А то у нас неприятности, ты, наверное, знаешь. Закончатся — подъеду снова. Пока.

Он бросил за ограду заранее припасенный по еврейской традиции нагревшийся в руке камушек, повернулся и пошел к выходу. Вымыл руки у колонки с ручным насосом. Так положено. Не нами придумано, не нам отменять.

И тут подошел Миша.

У Ефима сегодня времени на беседы не было.

— Миш, я тороплюсь.

— Подожди, Ефим. Тут мотоциклист подъезжал.

— На импортном мотоцикле?

— Да. Большая «Хонда». Он мне не понравился. Сразу к твоей машине подскочил. Увидел нас — уехал.

— У вас телефон есть? — поинтересовался Береславский.

— Вот это самое неприятное. Десять минут назад он работал. А теперь нет.

— У вас «воздушка» или кабель?

— Какой кабель из-за одного аппарата? Линия, конечно. Перерезать — в два счета.

Это было неожиданно для Ефима. Что сеть раскинут так широко, он не ожидал. Но вместо страха подступил гнев.

— Еще выезд от вас есть?

— На шоссе только один. Теоретически можно прямо по просеке.

— Куда она выходит?

— Тоже на Носовиху. Прямо за постом ГАИ. Но ты смотри, какие лужи. Я думаю, лучше мы тебя спрячем, и Володя через лес сбегает за милицией.

— И что милиция? — улыбнулся Ефим. — Скажем, что мотоциклист подъехал и уехал? А может, он время хотел узнать? Ты лучше мне скажи, есть на просеке пни и глубокие ямы?

— Вроде нет. Я по ней каждый день хожу и на велосипеде езжу. Но кто может гарантировать? А главное, ты в грязи утонешь.

— Может, и не утону. У меня «кватро».

— Что?

— Все колеса ведущие. А дождь прошел вчера. До него — неделю ни капли.

Ефим посмотрел в сторону выезда. Мотоцикла видно не было. Значит, спрятался. Береславский был уверен, что «Хонда» приезжала по его душу.

Он попрощался с ребятами, сел в машину и плавно, «внатяг», пошел по просеке. «Трасса» далась удивительно легко. Раз или два слегка подбуксовал — и все. Уже вылезая по крутому съезду на шоссе, вытер вспотевший лоб. И направился не в сторону Москвы, а в сторону Балашихи. На всякий случай.

«Хонду» встретил буквально через три минуты. На бешеной скорости она неслась к Москве, но, увидев Ефима, резко затормозила и ловко развернулась.

«Дисковые вентилируемые тормоза, — определил Ефим, — и хороший опыт гонок». Стоимость такого аппарата и такого водителя — немалая. Значит, ставки растут.

Береславский вздохнул. Он никогда не искал приключений. Но если жизнь заставляла, принимал их как должное. И поддал газу.

Это вряд ли обрадовало мотоциклиста. Он никак не ожидал от тяжелой машины такого разгона. План добраться сразу на дистанцию выстрела лопнул.

Но «Хонда» не отставала. Они неслись по пустому шоссе со скоростью более 150 километров в час. Даже просто достать оружие было бы трудно.

Но мотоциклист сделал это.

«Бах!» — пуля с визгом процарапала крышу. Береславский машинально пригнул голову. «Пригнись — и пуля пролетит…» — сама собой возникла строчка. «Самое время для написания стихов!» — непонятно на кого разозлился автор.

«Бах, бах!» — следующие две пули ушли «в молоко». Ефим вцепился в руль: «Ауди» летела уже под двести. Вот теперь мотоциклисту стало не до стрельбы.

Береславский вырвался вперед, резко затормозив, свернул на «красный» (встречных не было) налево, в узкий тоннель под железнодорожным мостом. Проехал городской квартал, невольно сбавив скорость. «Хонда» из-за плохого дорожного покрытия не смогла догнать «Ауди», но изрядно сократила образовавшийся на шоссе разрыв.

Ефим вновь выскочил на шоссе и, преодолев последнюю узость, «даванул» на 250! Так он еще ни разу в жизни не ездил. Максимально разгонял машину до 220, и то на сухой трассе за Харьковом. Сейчас на дороге было пусто, но уж больно она была узкой! У Ефима сердце уходило в пятки от вида бешено несущихся на него деревьев.

Утешало только то, что мотоциклисту вряд ли было легче.

Береславский кинул взгляд в зеркальце заднего обзора. Что за черт! «Хонда» вновь приближалась. Мотоциклист в черном шлеме был похож на Терминатора из фантастического фильма.

— Сейчас ты сдохнешь, — сказал Ефим. Приближался озорной поворот, за которым притаились «лежачие полицейские». Ефим вдавил педаль до упора, положив-таки стрелку спидометра на отметку «300»! Мотоциклист начал отставать, но не сильно. Ефим чуть сбавил, чтоб тот не терял надежды. Убедившись, что «Хонда» буквально на хвосте, а поворот — рядом, Береславский отключил кнопкой автомат АБС*, жестко отработал экстренное торможение и вход в вираж. Прямо перед ним было препятствие.

— Мама родная! — проорал Ефим, и «Ауди» взвилась в воздух. Страшный удар об землю, и еще один взлет — на втором, очень близко установленном «лежаке». И еще одно падение. Береславский затормозил, прижался к обочине и развернулся назад.

Мотоциклист, как циркач, буквально перепрыгнул внезапно возникшее перед ним первое препятствие. И приземлился передним колесом прямо перед вторым «надолбом». Если бы не остатки тумана, может, ему бы и удалось преодолеть и эту преграду.

Наездник вылетел из седла, а за ним, кувыркаясь как мячик, поскакал тяжелый мотоцикл. Удары были слышны даже через поднятые стекла.

Береславский продвинул машину еще на несколько метров, но это была уже рефлексия. Мотоциклист был мертв. Он лежал в неудобной позе, без шлема, а то, что было под шлемом, уже нельзя было назвать головой. Мотоцикл пролетел дальше и валялся с задранным передним колесом, которое еще вращалось.

На улице начался дождик. На дороге не было никого. Ефим заставил себя вылезти из машины и подойти к трупу. Он осмотрел человека. Лицо — вернее, то, что от него осталось, — было обезображено и залито кровью.

Береславский так и не смог понять, видел ли где-нибудь этого человека раньше. Черная куртка разорвалась на груди. Видна была наплечная кобура и торчащая из нее рукоятка.

Ефим нагнулся и двумя пальцами вытащил пистолет. Он был большим, но на удивление легким — грамм 600-700. Из бокового кармана убитого достал вторую обойму с патронами. Может быть, на нем было еще оружие, но Береславский уже не в силах был находиться рядом с трупом. Он сунул пистолет к себе под куртку и пошел к машине.

Не успел отъехать, как со встречного направления подкатили «Жигули» дорожно-патрульной службы. Высунув из открытого окна жезл, менты остановили Ефима. Тот решил не рисковать: вторая погоня была уже не под силу.

Из машины вылез молодой лейтенант, а толстый, чем-то неуловимо знакомый Береславскому капитан неторопливо пошел к трупу.

Молодой подозрительно осмотрел Ефима:

— Ваши документы!

Ефим отдал права, техталон, временное разрешение.

— Машина зарегистрирована на вас?

— Да, лейтенант. — Береславский, конечно, не был абсолютно спокоен — пистолет буквально жег ему грудь, — но после того что произошло, это была бы не самая страшная неприятность.

— Вы видели аварию?

— Слышал, — честно сказал Ефим. — Удар был сильный, даже сквозь стекла слышно.

— Раньше вы его видели?

— Пару раз, в зеркальце.

— Он вас преследовал?

— Нет, что вы, — улыбнулся Береславский. — Меня преследовать некому. Не тот уровень. — Он протянул милиционеру свое профессорское удостоверение. Молодой смягчился, но, как показалось Ефиму, до конца в случайность происшедшего так и не поверил.

Ситуацию разрядил капитан. Он подошел и хлопнул Ефима по плечу:

— Узнаешь?

Теперь и Береславский узнал.

— Младший лейтенант Кравцов! — озвучил он услужливо выплывшее из подсознания.

— Капитан, — гордо поправил офицер. Они вместе с Ефимом провели не одно дежурство на патрульной машине пятого спецдивизиона ГАИ. Правда, было это лет двенадцать назад. — Как сам?

— Тоже ничего, — косвенно польстил капитану Ефим. — Профессор, студентов учу. — Он намеренно не стал говорить про бизнес. — Но с такими мотоциклистами можно и инфаркт получить. Хорошо, что я подальше стоял, а то б он на меня свалился!

Они еще поболтали о том, о сем, и Береславский, провожаемый подозрительным взглядом молодого, уехал. Он бы с удовольствием постоял еще, а лучше — посидел бы, выпив валерьяночки, но через некоторое время менты обнаружат на трупе пустую кобуру. Возникнут ненужные осложнения.

Да и дождь разошелся всерьез. Впрочем, это даже к лучшему. Ефим ведь не подходил к трупу. И теперь уже никто никогда не докажет обратное.

ГЛАВА 21

Совещание вновь проходило в кабинете генерала. И почти в том же составе. Правда, вместо третьего, молодого офицера, за приставным столиком сидел Ивлиев.

— Мы установили прослушивание телефонов и помещений Береславского, — докладывал Коровин. — Ничего подозрительного, но круг знакомых обширный. От криминальных «авторитетов» до маститых журналистов. Плюс — высшие офицеры МВД.

— Все как в жизни, — улыбнулся генерал.

— Криминальный «авторитет» — в единственном числе. Это Флер, его сосед по двору, — уточнил Ивлиев. — Ефим мне про их детские отношения рассказывал.

— Друзья детства?

— Нет, не друзья. Просто старый знакомый. Береславский не мог знать, кто кем станет через двадцать лет.

— Вы словно защищаете своего нынешнего начальника, Василий Федорович, — заметил генерал. — А между тем на него никто не нападает. У нас одна задача: разобраться со всеми этими шарадами и заполучить то, что хотели отнять у разноглазого. Косвенным результатом станет безопасность вашего подопечного. И мы хотим понять мотив действий всех участников игры.

— Это не Береславский играет. Они с Орловым попали под пресс случайно. И отбиваются, как умеют. Если б они не отбивались, семья бухгалтера была бы уже в раю. А его самого убили бы в тюрьме.

— Вы уверены, что Береславский тот, за кого себя выдает?

— Сто процентов. Очень умный, очень неосторожный. Слегка с приветом. С творческим. Я знаю почти всю его жизнь. Можно откровенно, товарищ генерал?

— Сколько я вас знаю, — улыбнулся тот, — вы всегда высказывались откровенно.

— За то и на пенсию вылетел, — согласился Ивлиев. Присутствующие улыбнулись.

— Мы слушаем вас.

— Ефим мне не начальник и не подопечный. Он — сын моего покойного друга, и я не могу относиться к нему отстраненно. Но я знаю его насквозь и готов поручиться за него. Если мое поручительство сегодня чего-то стоит.

— Ваше поручительство дорогого стоит, — мягко заметил генерал. — Вы для многих из нас — пример честной службы. Но мы хотели бы исключить вероятность и вашей добросовестной ошибки. Уж не обижайтесь, но на моем месте вы вели бы себя так же.

— Наверное, да, — вздохнул подполковник.

— К тому же «прослушка» и… — он повернулся к Коровину, — с сегодняшнего дня — круглосуточное наблюдение, — тот кивнул и сделал пометку в блокноте, — помогут сохранить ему жизнь, если его включат в круг отстреливаемых.

— Вы думаете, волна дойдет и до него? — встревожился Ивлиев. — После того, как поднялся такой вой в СМИ? Никому уже нет смысла цеплять их к делу.

— Здесь не все ясно, Василий Федорович. Вон товарищ майор обнаружил, что наша «прослушка» в кабинете Береславского — вторая. И радиомаяк на его машине стоял до нас. Тот, что повесили вы, — второй. Первый мы не снимали, рассчитывая выйти на интересующихся. Так что все очень не просто.

«Они обсудили до моего прихода, — подумал Ивлиев. — Ну, да чего обижаться? Я — пенсионер. Помогаю на общественных началах. И то из-за Ефима».

— Так что не обижайтесь, товарищ подполковник, — улыбнулся генерал.

— Запаса… — поправил Ивлиев.

— У нас в запас не уходят.

«Тоже верно», — подумал старик и приготовился слушать дальше.

Коровин продолжил:

— Господин Береславский оказался очень шустрым. Мы отследили уже восемь публикаций, из них две — по центральным каналам.

— Его позиция ясна, — спокойно заметил генерал. — Чем больше шума про ошибку, тем меньше вероятность того, что кто-то продолжит работу по отвлекающей версии. Все делается правильно.

— Еще у него была беседа с адвокатом Климашиным. Тот согласился вести дело бухгалтера.

— Сам Климашин?

— Они тоже дружат.

— Клуб друзей… — ухмыльнулся генерал. — Генерал милиции Иванов тоже с ним приятельствует?

(«Опять другой источник», — отметил Коровин.)

Тут вступил Ивлиев:

— Он из того же двора, товарищ генерал.

— Удобно, — откровенно засмеялся шеф. — «Красная» и «черная» «крыши» в одном флаконе. Кто у него еще был в соседях?

— Остальные — приобретения на жизненном пути. И, насколько я знаю, в качестве прикрытия он ни Флера, ни Иванова не использовал.

— Достаточно подполковника Ивлиева? — уже не улыбаясь, спросил генерал.

— Вполне, — тоже серьезно ответил Ивлиев. — При масштабах «Беора» — более чем.

— Иванов звонил предупредить о задержании киллера. У задержанного нашли фото детей и жены бухгалтера.

— Товарищ генерал милиции совершил должностной проступок, — произнес генерал.

— Это мелочи, — теперь уже улыбнулся Коровин. — Главное, что генерал не делится информацией с другом детства Флеровым. У него вообще неплохая репутация. По крайней мере, ничего грязного. Задержал киллера сыщик с «земли» Митрошкин. В этот же день он погиб. Есть предположение, что наткнулся на руководителя задержанного. С задержанным работает милиция, но результатов пока нет.

— Василий Федорович, вы мне говорили, что у вас по этой проблеме что-то есть? — спросил генерал.

Ивлиев, как фокусник, извлек листок бумаги, заботливо наклеенный на картон:

— Портрет предполагаемого убийцы опера. Сдается мне, что я где-то его видел.

Собравшиеся затаили дыхание. На них смотрел человек, хорошо знакомый, по крайней мере, двоим.

— Беланов, сволочь! — вырвалось у генерала.

Все может быть в жизни. Подполковник Ивлиев «забивает стрелки» вымогателям. Опера с «земли» столуются в опекаемых ресторанах и бесплатно ремонтируют свои машины. Бывает и хуже, когда кто-то за взятки создает или разваливает дела. Но нет у честных ментов страшнее греха, чем покрывать убийц. А уж самому убить, да еще — своего! МВД, ФСБ — в данном случае значения не имеет. Бывший офицер организует убийства детей и убивает офицера. Сволочь Беланов!

— Вот, значит, куда он скатился, — уже спокойнее сказал генерал. — У кого еще есть это? — Он показал пальцем на листок с портретом.

— У всей милиции Москвы. А скоро будет у всей милиции России. Это не шутка — убить опера.

— Мы должны найти его раньше. Вызовите ко мне полковника Нефедова! — нажав кнопку селектора, приказал он помощнику. И, обращаясь к Коровину, продолжил: Выясните, на кого работал Беланов.

— Это не тайна, — сказал Коровин. — На Благовидова.

— Опять Благовидов… А откуда информация?

— Беланов, когда уходил, говорил. Потом звонил, звал меня. Рассказывал об условиях.

— Хорошие условия?

— Мне предлагалось полторы тысячи «зеленых».

— А характер работы?

— Оперативный сбор информации. Частным образом.

— Чего ж не согласился?

— Интуиция, наверное, товарищ генерал. Зря таких денег не платят.

— Вот именно, зря не платят таких денег. Платили бы, Беланов не подался бы в бандиты.

— Не все, кому не платят, подаются в бандиты, — буркнул Ивлиев. Он Беланова лично не знал, и его дальнейшая судьба не сильно волновала подполковника.

В кабинет вошел пожилой полковник — вызванный генералом Нефедов:

— Разрешите?

— Да, Евгений Миронович, заходите. Этого товарища знаете? — Генерал протянул ему портрет.

— Виноват, товарищ генерал! — Нефедов на секунду отвлекся, радостно приветствуя Ивлиева: они вместе прослужили не один десяток лет.

Он взял из рук генерала листок с изображением Беланова, внимательно в него вгляделся. — Наш, что ли? Лицо знакомое. Как будто видел в коридорах.

— Видели, наверное. Беланов Андрей. Уже не наш. Даже наоборот. Убил милицейского опера. Его надо найти как можно быстрее. Желательно — до милиции.

— Есть, товарищ генерал. Сейчас подниму досье, и растрясем всех. — Нефедов вышел.

Но дверь даже не успела закрыться. На пороге появился Волков, молодой молчаливый офицер, участвовавший в прошлом совещании:

— Разрешите, товарищ генерал? Новая информация по делу бухгалтера.

— Давайте.

— В ОВД полковника милиции Кунгуренко местный опер задержал человека, покушавшегося на семью бухгалтера. («Третий источник», — машинально подумал Коровин. Сила его ведомства — в многочисленности информационных ручейков, истекающих изо всех областей жизни и подпитывающих могучую реку фактов. Главное, чтобы эти факты грамотно анализировались. Тогда для тайн практически не остается пространства.)

— И у вас есть рисованный портрет убийцы этого опера? — предположил генерал.

Молодой офицер от удивления смешно вскинул брови. Старшие, не выдержав, заулыбались.

Он извлек из портфеля листок-близнец ивлиевского. Разве что на картон не подклеенный. С портрета угрюмо и зло смотрел Беланов.

— Еще новости есть? — спросил генерал.

— Не знаю, — чистосердечно признался вошедший, снова вызвав улыбки. — Вы в курсе, что Кунгуренко утром стрелял в убийцу?

Генерал решил не обращать внимания на неподобающий стиль беседы:

— Давайте подробнее.

Волков ободрился. Значит, не все его результаты заранее известны.

— Сегодня утром Кунгуренко вычислил укрытие этого, — он показал на портрет, — и при попытке задержания ранил подозреваемого.

— Тот что — ушел? — спросил генерал.

— Да. Но следы крови остались. Ранение точно есть и, видимо, серьезное.

— Может, это и к лучшему, что ушел, — задумчиво сказал генерал. — Его должны взять мы. Наша грязь, мы и смоем. Еще что-то есть?

— Нет пока. Жду сообщений.

— Хорошо. Коровин, продолжайте.

— Теперь самое главное. Мы нашли следы разноглазого. Он примерно через час после боя в квартире бухгалтера покупал билет до Феодосии на Курском вокзале. И тут же уехал. Его опознали и кассирша из железнодорожных касс, и проводница поезда.

— Один?

— Нет, с сожительницей. Она тоже проходила по его прошлым делам.

— Где вышли?

— Брали билет до Феодосии, в Феодосии и сошли. Явно неопытные ребята. И что интересно: и кассирша, и проводница, узнавшая разноглазого, — обе сказали, что мы не единственные, кто про него расспрашивал. Есть еще как минимум две команды.

— Значит, начались гонки в командном зачете, — подытожил генерал.

В этот момент зазвонил сотовый телефон Коровина.

— Разрешите ответить, товарищ генерал? Я просил срочно сообщать все, относящееся к этому делу.

— Отвечайте.

Минуту стояла тишина, прерываемая лишь односложными репликами, по которым никак нельзя было понять суть дела. Но и так было ясно, что если майор прерывает совещание у генерала, значит, информация не только важна, но и прямо относится к обсуждаемой проблеме.

— Не выпускайте Береславского из поля зрения. Ни на миг, — закончил он и нажал отбой. — Докладываю. Постоянного наблюдения за Береславским вчера вечером мы, к сожалению, не вели. Убедились только, что маяк работает. Сегодня собирались его от работы «подхватить».

— Ближе к делу, пожалуйста.

— В районе города Железнодорожный разбился насмерть мотоциклист, некто Свистунов. Фамилия вымышленная. Ему катнули «пальцы» — он в федеральном розыске. Бывший спецназовец, высокооплачиваемый киллер. Исчез два года назад. Напрочь исчез, хотя искали и правоохранительные органы, и друзья жертв. А около трупа, когда подъехала ДПС, находился Ефим Береславский со своей «Ауди».

— Живой? — Ивлиев вздрогнул.

— Абсолютно, Василий Федорович. Ни царапины. Он в аварии не участвовал.

— Везде поспевает рекламист, — философски заметил генерал. — Может, это он киллера грохнул? У них с бухгалтером что-то типа хобби вырисовывается: киллеров мочить.

— Нет. Похоже, тот в тумане на большой скорости влетел на «лежачий полицейский». Гаишники подтверждают высокую вероятность этой версии. Кстати, напарник нашего информатора Береславского знает лично.

— Черт те что, — не выдержал генерал. — Может, он и наш приятель?

— Это еще не все, товарищ генерал. У киллера обнаружили наплечную кобуру из-под какого-то большого пистолета. Потому и «пальцы» сняли. Так вот, она была пустая. А на крыше машины Береславского, — его уже нашли: он сейчас обедает в ресторанчике по дороге в Обнинск, — обнаружена глубокая борозда. Краска до металла продрана. Как пуля прошла.

— Думаю, это и есть пуля, — сказал генерал. — Киллера послали его убить, а вышло по-другому. Может, он своей машиной ему и помог.

— На машине Береславского повреждений нет.

— Не знаю. Но с этой сладкой парочкой я уже ничему не удивлюсь. Один налетчиков шилом мочит. Второй киллера-спецназовца убивает «лежачим полицейским». Уверен, что пистолет у него.

— Может, задержать? — предложил Коровин. — Будет, чем надавить.

— Не надо. Не трогайте его. Следить за каждым шагом. Глаз не спускать. Думаю, он выведет нас на цель гораздо быстрее, чем мы предполагаем. Если от него не отступились, значит, не так он прост. Боюсь, что вы, Василий Федорович, чего-то в своем воспитаннике не разглядели.

Ивлиев сердито засопел:

— Мой воспитанник, как вы говорите, если и грохнул кого — то убийцу, которого мы достать не сумели. Бухгалтер убил бешеных псов Благовидова, которого тоже мы не можем достать. Я открыто говорю: если работа будет направлена против Береславского — работайте без меня. Я на пенсии.

— Лишних эмоций не нужно, Василий Федорович, — нахмурился генерал. — Если бы мы в вас не нуждались, мы бы вас не позвали. Но не надо глаза жмурить. Почему от вашего Ефима не отстают? — По интонации Ивлиев вдруг понял, что генерал вовсе не питает к его питомцу недобрых чувств. — Либо Береславский что-то опасное про них знает, либо может узнать.

— Либо они просто не успели отменить старые планы, — вставил Коровин.

— Может, и так, — подумав, сказал генерал. — Но сейчас речь не о стратегии, а о тактике. Вы, Василий Федорович, сядете «на хвост» Ефиму, — благо вы теперь просто обязаны это сделать, раз его оберегаете, — и постараетесь засечь всех фигурантов. Я думаю, вам не составит труда на недельку стать его тенью. А еще я думаю, ваш Ефим за это время сам выкинет что-нибудь интересное. Теперь он понимает, что медийное отвлечение не сработало. Значит, попытается выяснить причину проблем и устранить ее. Это опять-таки в наших общих интересах.

— Не можем справиться сами, просим помочь случайных прохожих?

— Согласитесь, Василий Федорович, этих людей уже нельзя назвать случайными прохожими. Жизнь поставила их в сложное положение, и они приняли вызов.

— Если я соглашусь, можно будет не замечать некоторых поступков Береславского?

— Если он не откроет стрельбу на Красной площади, то, наверное, можно. По крайней мере, за ношение огнестрельного оружия и самозащиту ему ничего не будет. Обещаю.

Генерал потянулся, размял усталые косточки. Конечно, большую часть сказанного он уже знал. Но хотел, чтобы уровень информированности подравнялся, а главное — хотел как следует запрячь старика. Похоже, через рекламиста можно будет подобраться туда, куда раньше генерала категорически не пускали.

Распечатка всех разговоров Береславского была у каждого офицера. Но только генерал обратил внимание на беседу директора «Беора» с неким Рейзманом. Странная была предложена сделка. Неожиданная и очень выгодная. Странно, что Ефим отказался. Даже как отказался — и то было необычным. Что-то остановило его буквально в последнюю секунду. Что-то, чего микрофон не показал.

Генерал навел справки о компании, приславшей Рейзмана. Мелкая, ничем не примечательная. Кроме разве что слабо скрываемой связи с ФПГ «Процветание России». Финансово-промышленная группа со столь красивым названием выросла за последние два года как на дрожжах. Прибыльна она была чрезвычайно. Но деньги, сшибаемые на «блатных» заказах, не пересылались на западные счета, как можно было бы предположить. А аккумулировались здесь, в России, направляясь на вполне патриотические проекты возрождения отечественной промышленности. Собственно, для чего она и была создана. Второе ее назначение было менее заметным для наблюдателей, но, видимо, не менее важным для создателей. Она подпитывала политиков, явно или скрыто представлявших интере